Николай Александрович Лейкин

Где зреют апельсины. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых по Ривьере и Италии

Апельсины и бороды

Было около одиннадцати часов вечера. В Марселе, в ожидании ниццского поезда, отправляющегося в полночь, сидели на станции в буфете трое русских: петербургский купец Николай Иванович Иванов, средних лет мужчина, плотный и с округлившимся брюшком, его супруга Глафира Семеновна, молодая полная женщина, и их спутник, тоже петербургский купец Иван Кондратьевич Конурин. Путешественники были одеты по последней парижской моде, даже бороды у мужчин были подстрижены на французский манер, но русская купеческая складка так и сквозила у них во всем. Сидели они за столиком с остатками ужина и не убранной еще посудой и попивали красное вино. Около них на полу лежал их ручной багаж, между которым выделялся сверток в ремнях с большой подушкой в красной кумачовой наволочке. Мужчины не были веселы, хотя перед ними и стояли три опорожненные бутылки из-под красного вина и наполовину отпитый графинчик коньяку. Они были слишком утомлены длинным переездом из Парижа в Марсель и разговаривали, позевывая. Позевывала и их дама. Она очищала от кожи апельсин и говорила:

– Как только приедем в Италию – сейчас же куплю себе где-нибудь во фруктовом саду большую ветку с апельсинами, запакую ее в корзинку и повезу в Петербург всем на показ, чтоб знали, что мы в апельсинном государстве были.

– Да апельсины-то нешто в Италии растут? – спросил Иван Кондратьевич, прихлебнул из стакана красного вина и отдулся.

– А то как же… – усмехнулся Николай Иванович. – Сам фруктовщик, фруктовую и колониальную лавку в Петербурге имеешь, а где апельсины растут, не знаешь. Ах ты, деревня!

– Да откуда ж нам знать-то? Ведь мы апельсины для своей лавки покупаем ящиками у немца Карла Богданыча. Я думал, что апельсины так в Апельсинии и растут.

– Так ведь Апельсиния-то в Италии и есть. Тут губерния какая-то есть Апельсинская или Апельсинский уезд, что ли, – сказал Николай Иванович.

– Ври, ври больше! – воскликнула Глафира Семеновна. – Никакой даже и губернии Апельсинской нет и никакого Апельсинского уезда не бывало. Апельсины только в Италии растут.

– Позвольте, Глафира Семеновна… А как же мы иерусалимские-то апельсины продаем? – возразил Иван Кондратьевич.

– Ну, это какие-нибудь жидовские, от иерусалимских дворян.

– Напротив, самые лучшие считаются.

– Ну, уж этого я не знаю, а только главным образом апельсины в Италии, и называется Италия – страна апельсинов.

– Вот, вот… Апельсиния стало быть и есть, Апельсинский уезд, – подхватил Николай Иванович.

– Что ты со мной споришь! Никакой Апельсинии нет, решительно никакой. Я географию учила в пансионе и знаю, что нет.

– Ну, тебе и книги в руки. Ведь нам, в сущности, все равно. Я хоть в коммерческом училище тоже два года проучился, и географию мы учили, но до южных стран не дошел, и отец взял меня оттуда к нашему торговому делу приучаться.

– Ну, вот видишь. А сам споришь.

Водворилась легкая пауза. Иван Кондратьевич Конурин аппетитно зевнул.

– Что-то теперь моя жена делает? Поди, тоже похлебала щец и уж спать ложится, – сказал он.

– Что такое? Спать ложится? – усмехнулась Глафира Семеновна. – Совсем даже, можно сказать, напротив.

– То есть как это напротив? Что ж ей дома одной- то об эту пору делать? Уложила ребят спать, да и сама на боковую, – отвечал Конурин.

– А вы думаете, в Петербурге теперь какая пора?

– Как какая пора? Да знамо дело, ночь, двенадцатый час ночи.

– В том-то и дело, что совсем напротив. Ведь мы теперь на юге. А когда на юге бывает ночь, в Петербурге день, стало быть, не может ваша жена теперь и спать ложиться.

Конурин открыл даже рот от удивления.

– Да что вы, матушка Глафира Семеновна… – проговорил он.

– Верно, верно… Не спорь с ней… Это так… – подхватил Николай Иванович. – Она знает… Их учили в пансионе. Да я и сам про это в газетах читал. Ежели теперича мы на юге, то все наоборот в Петербурге, потому Петербург на севере.

– Вот так штука! – дивился Конурин. – А я и не знал, что такая механика выходит. Ну, заграница! Так который же теперь, по-вашему, Глафира Семеновна, час в Петербурге?

Глафира Семеновна задумалась.

– Час? Наверное не знаю, потому это надо в календаре справиться, но думаю, что так час третий дня, – сказала она наобум.

– Третий час дня… Тс… Скажи на милость… – покачал головой Конурин. – Ну, коли третий час дня, то, значит, жена пообедала и чайничать собирается. Она после обеда всегда чай пьет в три часа дня. Грехи! – вздохнул он. – Скажи на милость, куда мы заехали! Даже и время-то наоборот – вот в какие державы заехали. То есть скажи мне месяц тому назад: Иван Кондратьич, ты будешь по немецкой и французской землям кататься – ни в жизнь бы не поверил, даже плюнул бы.

– А мы так вот во второй раз по заграницам шляемся, – сказал Николай Иванович. – В первый раз поехали на Парижскую выставку и было боязно, никаких заграничных порядков не знавши, ну а во второй- то раз, сам видишь, путаемся, но все-таки свободно едем. Слова дома кое-какие подучили, опять же и разговорные книжки при нас есть, а в первый раз мы ехали по загранице, так я только хмельные слова знал, а она комнатные, а железнодорожных-то или что насчет путешествия – ни в зуб. Глаша! Помнишь, как мы в первый раз, едучи в Берлин, совсем в другое место попали и пришлось обратно ехать да еще штраф заплатить?

– Еще бы не помнить! Да ведь и нынче, из Берлина едучи в Кельн, чуть-чуть в Гамбург не попали. А все ты… Потому никаких ты слов не знаешь, а берешься с немцами и французами разговаривать.

– Ну нет, нынче-то я уж подучился. Суди сама, как же бы я мог один, без тебя, вот только с Иваном Кондратьичем ходить по Парижу, пальто и шляпу себе и ему купить, пиджак, брюки и жилет, галстухи и даже в парикмахерскую зайти, постричься и бороды нам на французский манер постричь! И везде меня свободно понимали.

– Хорошо свободное понимание, коли из Ивана Кондратьича Наполеона сделали, вместо того чтобы самым обыкновенным манером подстричь бороду.

– А уж это ошибка… Тут ничего не поделаешь. Я говорю французу: «Эн пе, но только а ля франсэ по- французистее». А он глух, что ли, был этот самый парикмахер – цап, цап ножницами да и обкарнал ему наголо обе щеки. А ведь этот сидит перед зеркалом и молчит. Хоть бы он слово одно, что, мол, стой, мусье.

– Какое молчу! – воскликнул Конурин. – Я даже за ножницы руками ухватился, так что он мне вон палец порезал ножницами, но ничего поделать было невозможно, потому, бороду мою большую увидавши, рассвирепел он очень, что ли, или уж так рвение, да в один момент и обкарнал. Гляжусь в зеркало – нет русского человека, а вместо него француз. Да, брат, ужасно жалко бороду. Забыть не могу! – вздохнул он.

– Наполеон! Совсем Наполеон! – захохотала Глафира Семеновна.

– Уж хоть вы-то не смейтесь, Глафира Семеновна, а то, верите, подчас хоть заплакать, вот до чего обидно, – сказал Конурин. – А все ты, Николай Иваныч. Век тебе не прощу этого. Ты меня затащил в парикмахерскую: «Неприлична твоя борода лопатой для заграницы». А чем она была неприлична? Борода как борода… Да была вовсе и не лопатой…

– Ну что тут! Брось! Стоит ли о бороде разговаривать! Во имя французско-русского единства можно и с наполеоновской бородой походить, – заявил Николай Иванович.

– Единство… Наполеоновская… Да она и не наполеоновская, а козлиная.

– Кто патриот своего отечества и французскую дружбу чувствует, тот и на козлиную не будет жаловаться.

– Тебе хорошо говорить, коли ты здесь с женой, а ведь у меня жена-то в Питере. Как я ей покажусь в эдаком козлином виде, когда домой явлюсь? Она может не поверить, что меня по ошибке остригли. Скажет: «Загулял, а мамзели тебя на смех в пьяном виде и обкарнали». Чего ты смеешься? Дело заглазное. Ей все может в голову прийти. Она дама сумнительная.

– Не бойся, отрастет твоя борода к тому времени. По Италии поедем, так живо отрастет. В Италии, говорят, волос скорее травы растет, – продолжал смеяться Николай Иванович.

В это время показался железнодорожный сторож и зазвонил в колокольчик, объявляя, что поезд готов и можно садиться в вагоны. Все засуетились и начали хватать свой ручной багаж.

– Гарсон! Пене! Комбьян с нас? – кричал Николай Иванович слугу, приготовляясь платить за съеденное и выпитое.

Хочу домой!

– Toulon, Cannes, Nice, Monaco, Menton-Ventimille! – кричал заунывным голосом железнодорожный сторож, выкрикивая главные станции, куда идет поезд, и продолжая звонить в ручной колокольчик.

Гарсон медленно записывал перед Николаем Ивановичем на бумажке франки за съеденное и выпитое. Николай Иванович нетерпеливо потрясал перед ним кредитным билетом в пятьдесят франков и говорил жене и спутнику:

– Ах, опоздаем! Ах, уйдет поезд! Бегите хоть вы-то скорей занимать места.

– А что хорошего будет, если мы займем места без тебя и уедем! – отвечала Глафира Семеновна и торопила гарсона: – Плю вит, гарсон, плю вит.

Тот успокаивал ее, что до отхода поезда еще много времени осталось.

– Нон, нон, ну савон, что это значит! В Лионе из-за этого проклятого расчета за еду мы еле успели вскочить в вагон и я впопыхах тальму себе разорвала, – говорила Глафира Семеновна гарсону по-русски. – Хорошо еще тогда, что услужливый кондуктор за талию меня схватил и в купе пропихнул, а то так бы на станции и осталась.

– Ah, madame! – улыбнулся гарсон.

– Что мадам! Плю вит, плю вит. И ты тоже, Николай Иваныч: сидишь и бобы разводишь, а нет, чтобы заранее рассчитаться! – журила она мужа.

Расчет кончен. Гарсону заплачено и дано на чай. Носильщик в синей блузе давно уже стоял перед путешественниками с их багажом в руках и ждал, чтобы отправиться к вагонам. Все побежали за ним. Иван Кондратьевич тащил свою громадную подушку и бутылку красного вина, взятую про запас в дорогу.

– Les russes… – сказал им кто-то вдогонку.

– Слышишь, Николай Иваныч? Вот и французские у нас бороды, а все равно узнают, что мы русские, – проговорил Иван Кондратьевич.

– Это, брат, по твоей подушке. Еще бы ты с собой перину захватил! Здесь, кроме русских, никто с подушками по железным дорогам не ездит. В первую нашу поездку за границу мы тоже захватили с собой подушки, а уж когда нацивилизовались, то теперь шабаш.

Сели в купе вагона, но торопиться, оказалось, было вовсе незачем: до отхода поезда оставалось еще полчаса, о чем объявил кондуктор спрашивавшей его на ломаном французском языке Глафире Семеновне и в пояснение своих слов поднял указательный палец и пальцем другой руки отделил от него половину.

– Господа! Гарсон-то не соврал. Нам до поезда еще полчаса осталось, – заявила она своим спутникам.

– Да что ты! – воскликнул Николай Иванович. – Вот это я люблю, когда без горячки и с прохладцей. Это по-русски. Тогда я побегу в буфет и захвачу с собой в дорогу полбутылки коньяку. А то впопыхах-то мы давеча забыли захватить.

– Не надо. Сиди, когда уж сел. Ведь есть с собой бутылка красного вина.

Мимо окон вагонов носили газеты, возили на особо устроенной тележке продающиеся по франку маленькие подушки с надписью «les oreillers».

– Вот с какими подушками французы путешествуют, – указал Николай Иванович Ивану Кондратьевичу. – Купят за франк, переночуют ночь, а потом и бросят в вагоне. А ты ведь таскаешь с собой по всей Европе в полпуда перину.

– Да что ж ты поделаешь, коли жена навязала такую большую подушку, – отвечал тот. – «Бери, – говорит, – бери. Сам потом рад будешь. Приляжешь в вагоне и вспомнишь о жене».

Глафира Семеновна прочла надпись на тележке с подушками и сказала:

– Вот поди же ты: нас в пансионе учили, что подушки по-французски «кусен» называются, а здесь их зовут «орелье». Вон надпись «орелье».

– Цивилизация здесь совсем другая – вот отчего, – отвечал Николай Иванович. – Здесь слова отполированные, новомодные, ну а у нас все еще на старый манер. Ведь и у нас по-русски есть разница. Да вот хоть бы взять фуражку. В Петербурге по цивилизации она фуражкой зовется, а поезжай в Углич или в Любим – картуз.

Сказав это, он снял с себя шляпу котелком и, достав из кармана мягкую дорожную шапочку, надел ее на голову.

– И не понимаю я, Иван Кондратьич, зачем ты себе такой шапки дорожной не купил! И дешево, и сердито, и укладисто.

– Да ведь это жидовская ермолка. С какой же стати я – русский православный купец…

– Да и я русский православный купец, однако купил и ношу.

– Мало ли что ты. Ты вон в Париже улиток из раковин жрал, суп из черепахи хлебал, а я этого вовсе не желаю.

– Чудак! Выехал за границу, так должен цивилизации заграничной подражать. Зачем же ты выехал за границу?

– А черт знает зачем. Я теперь и ума не приложу, зачем я поехал за границу. Ты тогда сбил меня у себя на блинах на Масленой: «Поедем да поедем, все заграничные трактиры осмотрим, посмотрим, как сардинки делают». Я тогда с пьяных глаз согласился, по рукам ударили, руки люди разняли, а уж потом не хотел пятиться, я не пяченый купец. Да кроме того, и перед отъездом-то все на каменку поддавал. Просто, будем так говорить, в пьяном виде поехал.

– Так неужто тебе заграница не нравится? Вот уж ты видел Берлин, видел Париж…

Иван Кондратьевич подумал и отвечал:

– То есть как тебе сказать… хорошо-то оно хорошо, только уж очень шумно и беспокойно. Торопимся мы словно на пожар. Покою никакого нет. У нас дома на этот счет лучше.

– Ах, серое невежество!

– Постой… зачем серое? Здесь совсем порядки не те. Вот теперь пост Великий, а мы скоромное жрем. Ни бани здесь, ни черного хлеба, ни баранок, ни грибов, ни пирогов. Чаю даже уж две недели настоящим манером не пили, потому какой это чай, коли ежели без самовара!

– Да, чай здесь плох и не умеют его заваривать, – согласился Николай Иванович. – Или не кипятком зальют, или вскипятят его.

– Ну, вот видишь. Какой же это чай! Пьешь его и словно пареный веник во рту держишь.

– Зато кофей хорош, – заметила Глафира Семеновна.

– А я кофей-то дома только в Христов день пью. Нет, брат, заскучал я по дому, крепко заскучал. Да и о жене думается, о ребятишках, о деле. Конечно, над лавками старший приказчик оставлен, но ведь старший приказчик тоже не без греха. Из чего-то же он себе двухэтажный дом в своей деревне построил, когда ездил домой на побывку. Двухэтажный деревянный дом. Это уж при мне-то на деревянный дом капитал сколотил, ну а без меня-то, пожалуй, и на каменный сколотит, охулки на руку не положит[1]. Знаю, сам в приказчиках живал.

– Плюнь. У хлеба не без крох.

– Расплюешься, брат, так. Нет, я о доме крепко заскучал. Веришь ты, во сне только жена, дом да лавки и снятся.

– Так неужто бы теперь согласился, не видавши Ниццы и Италии, ехать домой?

– А ну их! На все бы наплевал и полетел прямо домой, но как я один поеду, коли ни слова ни по-французски, ни по-немецки?.. Не знаю через какие города мне ехать, не знаю даже, где я теперь нахожусь.

– В Марселе, в Марселе ты теперь.

– В Марселе… Ты вот сказал, а я все равно сейчас забуду. Да и дальше ли это от Петербурга, чем Париж, ближе ли – ничего не знаю. Эх, завезли вы меня, черти!

– Зачем же это вы, Иван Кондратьич, ругаетесь? При даме это даже очень неприлично, – обиделась Глафира Семеновна. – Никто вас не завозил, вы сами с нами поехали.

– Да-с… Поехал сам. А только не в своем виде поехал. Загулявши поехал. А вы знали и не сказали мне, что это такая даль. Я, человек непонимающий, думал, что эта самая Италия близко, а вы ничего не сказали. Да-с… Это нехорошо.

– Врете вы. Мы вам прямо сказали, что путь очень далекий и что проездим больше месяца, – возразила Глафира Семеновна.

– Э-эх! – вздохнул Иван Кондратьевич. – То есть перенеси меня сейчас из этой самой заграницы хоть на воздушном шаре ко мне домой, в Петербург, на Клинский проспект, – без разговору бы тысячу рублей дал! Полторы бы дал – вот до чего здесь мне все надоело и домой захотелось.

Часовая стрелка приблизилась к полуночи.

– En voitures! – скомандовал начальник станции.

– En voitures! – подхватили кондукторы, захлопывая двери вагонных купе.

Поезд тронулся в путь.

А далеко ли до Италии?

Поезд летел. В купе вагона, кроме супругов Ивановых и Конурина, никого не было.

– Ну-ка, Николай Иваныч, вместо чайку разопьем- ка бутылку красненького на сон грядущий, а то что ей зря-то лежать… – сказал Конурин, доставая из сетки бутылку и стакан. – Грехи! – вздохнул он. – То есть скажи мне в Питере, что на заграничных железных дорогах стакана чаю на станциях достать нельзя – ни в жизнь бы не поверил.

Бутылка была выпита. Конурин тотчас же освободил из ремней свою объемистую подушку и начал устраиваться на ночлег.

– Да погодите вы заваливаться-то! Может быть, еще пересадка из вагона в вагон будет, – остановила его Глафира Семеновна.

– А разве будет?

– Ничего не известно. Вот придет кондуктор осматривать билеты, тогда спрошу.

На следующем полустанке кондуктор вскочил в купе.

– Vos billets, messieurs… – сказал он.

Глафира Семеновна тотчас же обратилась к нему и на своем своеобразном французском языке стала его спрашивать:

– Нис… шанже вагон у нон шанже?

– Oh, non, madame. On on change pas les voitures. Vous partirez tout directement.

– Без перемены.

– Слава тебе Господи! – перекрестился Конурин, взявшись за подушку, и прибавил: – Вив ля Франс, – почти единственную фразу, которую он знал по-французски и употреблял при французах, когда желал выразить чему-нибудь радость или одобрение.

Кондуктор улыбнулся и ответил:

– Vive la Russie.

Он уже хотел уходить, как вдруг Николай Иванович закричал ему:

– Постой… Постой… Глаша! Скажи господину кондуктору по-французски, чтобы он запер нас на ключ и никого больше не пускал в наше купе, – обратился он к жене, – а мы ему за это пару франков подкинем.

– Да, да… Действительно, надо попросить, – отвечала супруга. – Экуте… Не впускайте… Не пусе… Или нет… что я! Не лесе дан ли вагон анкор пассажир… Ну вулон дормир… И вот вам… Пур ву… Пур буар… Ву компрене?

Она сунула кондуктору два франка. Тот понял, о чем его просят, и заговорил:

– Oui, oui, madame. Je comprends. Soyez tranquille…

– А вот и от меня монетка. Выпей на здоровье… – прибавил полфранка Конурин.

Кондуктор захлопнул дверцу вагона, и поезд полетел снова.

– Удивительно, как ты наторела в нынешнюю поездку по-французски… – похвалил Николай Иванович жену. – Ведь почти все говоришь…

– Еще бы… Практика… Я теперь стала припоминать все слова, которые учила в пансионе. Ты видел в Париже? Все приказчики Magasin de Louvre и Magasin au Bon Marché меня понимали. Во Франции-то что! А вот как мы по Италии будем путешествовать, решительно не понимаю. По-итальянски я столько же знаю, сколько и Иван Кондратьич… – отвечала Глафира Семеновна.

– Руками будем объясняться. Выпить – по галстуку себя хлопнем пальцами, съесть – в рот пальцем покажем, – говорил Николай Иванович. – Я читал в одной книжке, что суворовские солдаты во время похода отлично руками в Италии объяснялись и все их понимали.

– Земляки! Послушайте! – начал Иван Кондратьевич. – Ведь в Италию надо в сторону сворачивать?

– В сторону.

– Так не ехать ли нам уж прямо домой? Ну, что нам Италия? Черт с ней! Берлин видели, Париж видели, – ну и будет.

– Нет, нет! – воскликнула Глафира Семеновна. – Помилуйте, мы только для Италии и за границу поехали.

– Да что в ней, в Италии-то, хорошего? Я так слышал, что только шарманки да апельсины.

– Как что в Италии хорошего? Рим… В Риме папа… Неаполь… В Неаполе огнедышащая гора Везувий. Я даже всем нашим знакомым в Петербурге сказала, что буду на огнедышащей горе. А Bенеция, где по всем улицам на лодках ездят? Нет, нет… Пока я на Везувии не побываю, я домой не поеду.

– Ни то же самое… – прибавил Николай Иванович. – Я до тех пор не буду спокоен, пока на самой верхушке горы об Везувий папироску не закурю…

– Везувий… Папа… Да что мы католики, что ли? Ведь только католики папе празднуют, а мы, слава богу, православные христиане. Даже грех, я думаю, нам на папу смотреть.

– Не хнычь и молчи, – хлопнул Конурина по плечу Николай Иваныч. – И чего ты в самом деле!.. Сам согласился ехать с нами всюду, куда мы поедем, а теперь на попятный. Назвался груздем, так уж полезай в кузов.

– Подъехать к самой Италии и вдруг домой! – бормотала Глафира Семеновна. – Это уж даже и ни на что не похоже.

– А разве мы уже подъехали? – спросил Иван Кондратьевич.

– Да конечно же подъехали. Вот только теперь проехать немножко в сторону…

– А много ли в сторону? Сколько верст отсюда, к примеру, до Италии?

– Да почем же я-то знаю! Здесь верст нет. Здесь иначе считается. К тому же в этой местности я и сама с мужем в первый раз. Вот приедем в Ниццу, так справимся, сколько верст до Италии.

– А мы теперь разве в Ниццу едем? – допытывался Конурин.

– Сколько раз я вам, Иван Кондратьич, говорила, что в Ниццу.

– Да ведь где ж все упомнить! Мало ли вы мне про какие города говорили. Ну а что такое эта самая Ницца?

– Самое новомодное заграничное место, куда все наши аристократки лечиться ездят. Моднее даже Парижа. Юг такой, что даже зимой на улицах жарко.

– А… Вот что… Стало быть, воды?

– И воды… и все… Там и в море купаются, и воды пьют. Там вот ежели у кого нервы – первое дело… Сейчас никаких нервов не будет. Потом мигрень… Ницца и от мигреня… Там дамский пол от всех болезней при всей публике в море купается.

– Неужели при всей публике? Ах, срамницы!

– Да ведь в купальных костюмах.

– В костюмах? Ну, то-то… А я думал… Только какое же удовольствие в костюмах! Так, в Ниццу мы теперь едем. Так, так… Ну а за Ниццей-то уже Италия пойдет?

– Италия.

– А далеко ли она все-таки оттуда будет?

Ницца

Кондуктор, взяв два с половиной франка «пур буар», хоть и дал слово не впускать никого в купе, где сидели Ивановы и Конурин, но слова своего не сдержал. На одной из следующих же станций спавший на диване Конурин почувствовал, что его кто-то трогает за ногу. Он открыл глаза, Перед ним стоял мрачного вида господин с двумя ручными чемоданами и говорил:

– Je vous prie, monsieur…

Он поднимал чемоданы, чтобы положить их в сетку.

– Послушайте… Тут нельзя… Тут занято… Тут откуплено!.. – закричал Конурин. – Кондуктор! Где кондуктор?

Пассажир продолжал говорить что-то по-французски и, положив чемоданы в сетку, садился Конурину на ноги. Конурину поневоле пришлось отдернуть ноги.

– Глафира Семеновна! Да что же это такое с нами делают! Скажите вы этому олуху по-французски, что здесь занято! – будил он Глафиру Семеновну, а между тем схватил пассажира за плечо и говорил: – Мусью… Так не делается. На ноги садиться не велено. Выходи.

Тот упрямился и даже оттолкнул руку Конурина. Глафира Семеновна проснулась и не сразу поняла, в чем дело.

– Позовите же кондуктора. Пусть он его выпроводит, – сказала она Конурину.

– Матушка. Я без языка… Как я могу позвать, ежели ни слова по-французски!

– Кондуктер! Мосье кондуктер! – выглянула она в окошко.

Но в это время раздалась команда «en voitures», и поезд тронулся.

– Вот тебе и франко-русское единство! – бормотал Конурин. – Помилуйте, какое же это единство! «Вив ли Франс, вив Рюсси», взять полтора франка, обещать никого не пускать в вагон и вдруг, извольте видеть, эфиопа какого-то посадил! Это не единство, а свинство. А еще «вив Рюсси» сказал.

– Да уж это вив Рюсси-то я еще в Париже в ресторане «Бребан» испытал, – сказал тоже проснувшийся Николай Иванович. – И там гарсон сначала «вив Рюсси», а потом на шесть франков обсчитал.

Пассажир угрюмо сидел в купе и расправлял вынутую из кармана дорожную шапочку, чтобы надеть ее на голову вместо шляпы. Ехали по туннелю. Стук колес раздавался каким-то особенным гулом под сводами.

– Все туннели и туннели… – сказала Глафира Семеновна. – Выедем из туннеля, так надо будет открыть окно, а то душно здесь, – прибавила она и стала поднимать занавеску, которой было завешано окно.

– Из Ниццы Италия уж совсем недалеко.

– Ну а все-таки дальше, чем от Петербурга до Новгорода?

– Ах, как вы пристаете, Иван Кондратьич! Ей-ей, не знаю.

– И ты, Николай Иванович, тоже не знаешь? – обратился Конурин к спутнику.

– Жена не знает, так уж почем же мне-то знать! Я человек темный. Я по географии-то только моря да реки учил, а до городов не дошел, – отвечал Николай Иванович.

Конурин покачал головой.

– Скажи на милость, никто из нас ничего не знает, а едем, – сказал он и, подождав немного, опять спросил: – Простите, голубушка… Я опять забыл… Как город-то, куда мы едем?..

– Ах, боже мой! В Ниццу, в Ниццу, – раздраженно произнесла, Глафира Семеновна.

– В Ниццу, в Ниццу… Ну, теперь авось не забуду. Не знаете, когда мы в нее приедем?

– Да на станции в Марселе говорили, что завтра рано утром.

– Утром… так… так… Вот тоже, чтобы и Марсель не забыть. Марсель, Марсель… А то ездил по городу, осматривал его и вдруг забыл, как он называется. Марсель, Марсель… Жена спросит дома, в каких городах побывал, а я не знаю, как их и назвать. Надо будет записать завтра себе на память. Марсель, Ницца… В Ниццу, стало быть, завтра утром… И наконец едем без пересадки. Так… Коли завтра утром, то теперь можно и основательно на покой залечь, – бормотал Конурин, поправил свою подушку и, зевая, стал укладываться спать.

Вынули из саквояжей свои небольшие дорожные шелковые подушечки и Николай Иванович, и Глафира Семеновна и тоже стали устраиваться на ночлег.

Конурин продолжал зевать.

– А что-то теперь у меня дома жена делает? – вспомнил он опять. – Поди, уж третий сон спит. Или нет… Что я… Вы говорите, Глафира Семеновна, что когда здесь на юге ночь, то у нас день?

– Да… вроде этого… – отвечала Глафира Семеновна.

– Второй час ночи, – посмотрел Конурин на часы. – Здесь второй час ночи, стало быть, в Петербурге…

– А там два часа дня… – подсказала Глафира Семеновна.

– Да ведь еще давеча вы мне говорили, часа два назад, что три часа дня было.

– Ну, стало быть, теперь в Петербурге пять часов вечера. Нельзя же так точно…

– А пять часов вечера, так она, пожалуй, после чаю в баню пошла. Сегодня день субботний, банный. Охо- хо-хо! А мы-то, грешники, здесь без бани сидим! – зевнул он еще раз и стал сопеть носом.

Засыпали и Николай Иванович с Глафирой Семеновной.

Но вот туннель кончился, мелькнул утренний рассвет, и глазам присутствующих представилась роскошная картина. Поезд шел по берегу моря. С неба глядела совсем уже побледневшая луна. На лазурной воде беловатыми точками мелькали парусные суда. По берегу то тут, то там росли пальмы, близ самой дороги по окраинам мелькали громадные агавы, разветвляя свои причудливые, рогатые, толстые листья, то одноцветно-зеленые, то с желтой каймой. Вот показалась красивая двухэтажная каменная вилла затейливой архитектуры и окруженная садиком, а в садике апельсинные деревья с золотистыми плодами, гигантские кактусы.

– Николай Иванович! Иван Кондратьич! Смотрите, вид-то какой! Да что же это мы? Да где же это мы? – воскликнула в восторге Глафира Семеновна. – Уж не попали ли мы прямо в Италию? Апельсины ведь это, апельсины растут.

– Да, настоящие апельсины, – отвечал Николай Иванович.

– И пальмы, пальмы. Даже латании. Такие латании, как в оранжереях или в зимнем саду в «Аркадии». Вот так штука! Господи Иисусе! Я не слышала, чтобы в Ницце могли быть такие растения. Право, уж не ошиблись ли мы как-нибудь поездом и не попали ли в Италию?

– Почем же я-то знаю, матушка! Ведь ты у нас француженка, ведь ты разговаривала.

– Да ведь кто ж их знает! Разговариваешь, разговариваешь с ними, а в конце концов все равно настоящим манером ничего не понимаешь. Смотри, смотри, целый лес пальм! Вот оказия, если мы ошиблись!

– Да не проспали ли мы эту самую Ниццу-то – вот что? – вмешался в разговор Иван Кондратьевич. – Ведь вы сказывали, что Италия-то за Ниццей. Ниццу проспали, а теперь в Италии.

– И ума приложить не могу! – разводила руками Глафира Семеновна, восторгаясь видами. – Смотрите, смотрите, скала-то какая и на ней домик. Да это декорация какая-то из балета.

– Совсем декорация… – согласился Иван Кондратьевич. – Театр – одно слово.

– Батюшки! Забор из кактусов. Целый забор из кактусов… – кричала Глафира Семеновна. – И лимонная роща. Целая лимонная роща. Нет, мы, наверное, в Италии.

– Проспали, стало быть, Ниццу! – сказал Иван Кондратьевич. – Ну, плевать на нее. В Италию приехали так в Италию, тем лучше, все-таки к дому ближе. А только что же я шарманщиков не вижу? Ведь в Италии, говорят, весь народ шарманщики. А тут вон уж идет народ, а без шарманок.

– Боже мой! И шляпы на мужиках итальянские, разбойничьи. Нет, мы положительно приехали в Италию, – продолжала Глафира Семеновна.

– Так спроси вон этого эфиопа-то, что к нам в купе давеча влез, чем сомневаться, – сказал Николай Иванович. – Он туточный, он, уж наверное, знает, куда мы приехали.

Глафира Семеновна откашлялась и начала:

– Монсье… се Итали? – кивнула она в окошко. – У сон ну апрезан?

– Tout de suite nous serons à Cannes, madame… – отвечал пассажир, осклабившись в легкую улыбку и приподнимая свою дорожную шапочку.

– Ну что? Проспали Ниццу? – спрашивает Николай Иванович жену.

– Постой… Ничего не понимаю. Надо еще спросить. Ну а Ницца, монсье? Нис? Ну завон дорми и не савон рьян… Нис… Ну закон пассе Нис?

– О, non, madame. А Nice nous serons à six heures du matin.

– Слава богу, не проехали! – произнесла Глафира Семеновна. – Фу, как я давеча испугалась.

– Да ты спроси, Глаша, хорошенько.

– Мэ се не па Итали? – снова обратилась Глафира Семеновна к пассажиру.

– Non, non, madame. Soyez tranquille. L’Italie c’est encore loin.

– Мерси, монсье. Нет, нет, не проехали. В Ницце мы будем в шесть часов утра. А только скажите на милость, какой здесь климат! Совсем Италия. Пальмы, апельсины, лимоны, кактусы. Да и лица-то итальянские. Вон мужик идет. Совсем итальянец…

– Без шарманки, так, значит, не итальянец, – заметил Конурин.

– Молчите, Иван Кондратьич! Ну что вы понимаете! Дальше своего Пошехонья из Петербурга никуда не выезжали, никакой книжки о загранице не читали, откуда же вам знать об Италии! – огрызнулась Глафира Семеновна и продолжила восторгаться природой и видами: – Водопад! Водопад! Николай Иваныч, смотри, какой водопад бьет из скалы!

А с моря между тем поднималось красное зарево восходящего солнца и отражалось пурпуром в синеве спокойных величественных вод. Начиналось ясное, светлое, безоблачное утро. Из открытого окна вагона веяло свежим, живительным воздухом.

– Ах, как здесь хорошо! Вот хорошо-то! – невольно восклицала Глафира Семеновна.

– Да, недаром сюда наши баре русские денежки возят, – отвечал Николай Иванович.

– Cannes! – возгласил кондуктор, когда остановились на станции.

Поезд опять тронулся, и дальше пошли виды еще красивее, еще декоративнее. Солнце уже взошло и золотило своими лучами все окружающее. Справа синело море с вылезающими из него по берегу громадными скалами, слева чередовались виллы, виллы без конца, самой прихотливой архитектуры и окруженные богатейшей растительностью. Повсюду розовыми цветками цвел миндаль, как бы покрытый белым пухом, стояли цветущие вишневые деревья.

– Господи боже мой! И это в половине-то марта! – воскликнул Николай Иванович. – А у нас под Питеромто что теперь! Снег на полтора аршина и еще великолепный, поди, санный путь.

Проехали Грасс. Опять справа море и слева виллы без конца, прилепленные почти к отвесным скалам. Наконец поезд опять въехал в туннель, пробежал по нем несколько минут и выскочил на широкую поляну. Виднелся город. Еще минут пять, и паровоз стал убавлять пары. Въезжали в обширный крытый вокзал и наконец остановились.

– Nice! – закричали кондукторы.

– Ницца… – повторила Глафира Семеновна и стала собирать свой багаж.

Какой такой пансион?

На подъезде к станции толпились представители гостиниц в фуражках с позументами и выкрикивали названия своих гостиниц, предлагая омнибусы. Супруги Ивановы и Конурин остановились в недоумении.

– Куда же, в какую гостиницу ехать? – спрашивала Глафира Семеновна мужа.

– Ах, матушка, да почем же я-то знаю!

– Однако надо же…

– Модное слово теперь, «вив ля Франс» – ну и вали в «Готель де Франс». «Готель де Франс» есть? – спросил Николай Иванович по-русски.

Представители молчали. Очевидно, под таким названием в Ницце гостиницы не было, или омнибус ее не выехал на станцию.

– «Готель де Франс»… – повторил Николай Иванович.

– Постой, постой… Спроси лучше, в какой гостинице есть русский самовар – туда и поедем, а то нигде за границей чаю настоящим манером не пили, – остановил его Конурин и в свою очередь спросил: – Ребята! У кого из вас в заведении русский самовар имеется?

Представители, разумеется, русского языка не понимали.

– Русский самовар, пур те… – опять повторил Николай Иванович и старался пояснить слова жестами, но тщетно. – Не понимают! – развел он руками. – Глаша! Да что же ты! Переведи им по-французски.

– Самовар рюсс, самовар рюсс… Пур лобульянт, пур те… Эске ву аве дан ли готель? – заговорила она.

– Ah! Madame désire une bouilloire!.. – догадался какой-то представитель.

– Нет, не булюар, а самовар рюсс, с угольями.

– Самовар! – крикнул Конурин.

– Mais oui, monsieur… Samovar russe c’est une bouilloire.

– Что ты все бульвар да бульвар! Не бульвар нам нужно, давай комнату хоть в переулке. Что нам бульвар! А ты дай комнату, чтобы была с самоваром.

– Иван Кондратьевич, вы не то толкуете. Оставьте… Ни вы, ни они вас все равно не понимают, – остановила Конурина Глафира Семеновна.

– Обязаны понимать, коли русские деньги брать любят.

– Да что тут разговаривать! – воскликнул Николай Иванович. – Дикие они насчет самоваров. Брось, Иван Кондратьич, и залезай на счастье в какой попало омнибус. В какую привезут гостиницу, та и будет хороша. Ведь мы все равно не знаем, какая хуже. Вон омнибусы стоят. Вали!

Иван Кондратьич подбежал к первому попавшемуся омнибусу и, сказав: «Вот этот как будто омнибусик поновее», сел в него. Полезли за ним и супруги Ивановы.

Живо взвалили на крышу омнибуса их сундуки, взятые из багажного вагона, и омнибус поехал, минуя роскошный сквер, разбитый перед железнодорожной станцией. В сквере росли апельсинные деревья с золотящимися плодами, пальмы, латании, агавы, олеандры и яркими красными цветами цвели громадные камелии.

– Боже мой, в какие места мы приехали! – восторгалась Глафира Семеновна. – Оранжереи под открытым небом. Смотрите, смотрите, лимоны! Целое дерево с лимонами!

Иван Кондратьевич мрачно покосился и сказал:

– Лимоны у подлецов есть, а самоваров к чаю завести не могут.

– Оглянитесь, оглянитесь, господа, назад! Ах, какая гора! – продолжала Глафира Семеновна. – А вон и осел везет в тележке цветную капусту. Цветная капуста уж здесь поспела. А у нас-то! Я у себя перед отъездом лук на окошке посадила, и тот к Масленице еле-еле перья дал. Еще осел. Два осла… Дамы-то здешние, дамы- то в марте в одних бумажных зефировых платьях по улицам ходят – вот до чего тепло.

Проезжали по Avenue de la Gare – длинному проспекту, обсаженному гигантскими деревьями. Было еще рано, уличная жизнь только начиналась: отворяли магазины, кафе; кухарки в соломенных шляпках и с корзинками в руках шли за провизией. Показался англичанин, мерно шагающий по бульвару, длинный, худой, весь в белом и с зеленой вуалью на шляпе. Иван Кондратьич тотчас же обратил на него внимание и сказал:

– Эво, какой страшный! Это, должно быть, поп здешний итальянский.

– Нет, нет, это англичанин, – отвечала Глафира Семеновна. – Мы таких в прошлую поездку много видели в Париже на выставке.

Наконец омнибус въехал на двор гостиницы и остановился. На дворе опять апельсинные и лимонные деревья с плодами, мирты в цвету, у подъезда два толстых, как бревно, кактуса лезут своими верхушками к окнам третьего этажа. Швейцар зазвонил в большой колокол. Выбежал пожилой мужчина с эспаньолкой и с карандашом за ухом.

– Комнату об одной кровати и комнату о двух кроватях… – сказал Николай Иванович. – Глаша, переведи по-французски.

– Уговаривайтесь уж, голубушка, заодно, чтоб нам апельсины и лимоны из сада даром есть, – сказал Иван Кондратьевич.

Мужчина с эспаньолкой повел показывать комнаты, сказал цену и стал предлагать взять комнаты с пансионом, то есть со столом.

– Nous avons deux déjeuners, diner à sept heures… – рассказывал он.

Глафира Семеновна поняла слово «пансион» совсем в другом смысле.

– Как пансион? Коман пансион? Николай Иваныч, вообрази, он нам какой-то пансион предлагает! Почему он вообразил, что у нас дети? Нон, нон, монсье. Пуркуа пур ну пансион? – сказала она. – Ну навон па анфан. Пансион!

– Si vous prendrez la pension, madame, ça vous sera à meilleur marché.

– Опять пансион! Да что он пристал с пансионом!

– Учитель должно быть, что ли… – отвечал Николай Иванович.

– Да ведь он видит, что при нас нет детей.

– А может быть, у него пансион для взрослых, для обучения русских французскому языку? Ты спроси, какой у него пансион. Ведь можешь спросить. На столько- то теперь уже по-французски насобачилась?

– Все равно нам не надо никакого пансиона. Так берем эти комнаты? За одну восемь франков, за другую двенадцать в день хочет, – пояснила Глафира Семеновна.

– Двенадцать четвертаков по сорока копеек – четыре восемь гривен на наши деньги, – сосчитал Николай Иванович. – Дорогонько, ну да уж нечего делать.

– Ницца… Ничего не поделаешь. Сюда шалая публика только за тем и едет, чтобы деньги бросать. Самое модное место из всех заграниц. Хочешь видеть, как апельсины растут – ну и плати. Берем, что ли, эти комнаты? – продолжала она.

– Постойте, постойте. Нельзя ли ему «вив ли Франс» подпустить, так, может быть, он из-за французско-русского единства и спустит цену, – сказал Конурин.

– Какое! Это только у нас единство-то ценится, а здесь никакого внимания на него не обращают. Ты видел сегодня ночью кондуктора-то? Взял полтора франка, чтоб никого к нам в купе не пускать, – и сейчас же к тебе пассажира на ноги посадил. Нет, уж где наша не пропадала! Надо взять. Берем, мусье, эти комнаты! – решил Николай Иванович и хлопнул француза с эспаньолкой по плечу.

– Avec pension, monsieur? – снова спросил тот.

– Вот пристал-то! Нон, нон. У нас нон анфан. Мы без анфанов приехали. Вуаля: же, ма фам и купец фруктовщик с Клинского проспекта – вот и все.

Николай Иванович ткнул себя в грудь, указал на жену, а потом на Конурина.

Ресторан на воде

Переодевшись и умывшись, супруги Ивановы и Конурин вышли из гостиницы, чтобы идти осматривать город. Глафира Семеновна облеклась в обновки, купленные ею в Париже, и надела такую причудливую шляпу с райской птицей, что обратила на себя внимание даже француза с эспаньолкой, который часа два тому назад сдавал им комнаты. Он сидел за столом в бюро гостиницы, помещавшемся внизу у входа, и сводил какие-то счеты. Увидав сошедших вниз постояльцев, он тотчас же заткнул карандаш за ухо, подошел к ним и, не сводя глаз со шляпки Глафиры Семеновны, заговорил что-то по-французски.

– Глаша, что он говорит? – спросил Николай Иванович.

– Да говорит, что у них хороший табльдот в гостинице и что завтрак бывает в двенадцать часов дня, а обед в семь.

– А ну его! А я думал, что-нибудь другое, что он так пристально на тебя смотрит.

– Шляпка моя понравилась – вот и смотрит пристально.

– Да уж и шляпка же! – заговорил Конурин, прищелкнув языком. – Не то пирог, не то корабль какой- то. В Петербурге в такой шляпке пойдете, то за вами собаки будут сзади бежать и лаять.

– Пожалуйста, пожалуйста, не говорите вздору. Конечно, ежели вашей жене эту шляпку надеть, которая сырая женщина и с большим животом, то конечно…

– Да моя жена и не наденет. Хоть ты озолоти ее – не наденет.

– Зачем ты бриллиантовую-то браслетку на руку напялила? Ведь не в театр идем, – сказал жене Николай Иванович.

– А то как же без браслетки-то? Ведь здесь Ницца, здесь самая высшая аристократия живет.

Супруги и их спутник вышли на улицу, прошли с сотню шагов и вдруг в открывшийся проулок увидели море.

– Море, море… – заговорила Глафира Семеновна. – Вот тут-то на морском берегу все и собираются. Я читала в одном романе про Ниццу. Высшая публика, самые модные наряды…

Они ускорили шаг и вскоре очутились на набережной, на Jetté Promenade. Берег был обсажен пальмами, виднелась бесконечная голубая даль моря, сливающаяся с такими же голубыми небесами. На горизонте белели своими парусами одинокие суда. Погода была прелестная. Ослепительно-яркое солнце делало почти невозможным смотреть на белые плиты набережной. Легкий ветерок прибивал на песчано-каменистый берег небольшие волны, и они с шумом пенились, ударяясь о крупный песок. Около воды копошились прачки, полоскавшие белье и тут же, на камнях, расстилавшие его для просушки.

Компания остановилась и стала любоваться картиной.

– Почище нашего Ораниенбаума-то будет! – сказал Конурин.

– Господи! Да разве есть какое-нибудь сравнение! – воскликнула Глафира Семеновна. – Уж и скажете вы тоже, Иван Кондратьич! А посмотрите, какое здание стоит на сваях, на море выстроено! Непременно это городская дума или казначейство какое!

– Не хватило им земли-то, так давай на море на сваях строить, – проговорил Николай Иванович.

Они направились по набережной к зданию на сваях. Это было поистине прелестное здание самого причудливого смешанного стиля. Тут виднелись и мавританский купол, и прилепленная к нему китайская башня. Навстречу Ивановым и Конурину попадались гуляющие. Мужчины были почти все с открытыми зонтиками серых, гороховых и даже красных цветов.

– Скажи на милость, какая здесь мода! – пробормотал Конурин. – Даже мужчины зонтиками от солнца укрываются, словно дамы.

– Что ж, и мы купим себе по зонтику, чтоб моде подражать, – отвечал Николай Иванович.

– Уж ежели покупать, так покупать надо красные. Приеду домой в Петербург, так тогда свой зонтик жене подарить можно. «Вот, мол, под какими красными зонтиками мы из себя дам в Ницце изображали». А что-то моя жена теперь, голубушка, дома делает! – вспомнил Конурин опять про жену, посмотрел на часы и прибавил: – Коли считать по здешнему времени наоборот, то, стало быть, теперь ужинает. Долбанула, поди, рюмочку рябиновой и щи хлебать принимается. Ведь вот поди ж ты: мы здесь только что кофею напились утречком, а она уж ужинает. Дела-то какие!

Разговаривая таким манером, они добрались до здания на сваях, которое теперь оказалось гигантским зданием, окруженным террасами, заполненными маленькими столиками. С набережной вел в здание широкий мост, загороженный решеткой, в которой виднелось несколько ворот. У одних ворот стоял привратник, была кассовая будочка и на ней надпись: Entrée 1 fr.

– Нет, это не дума, – проговорила Глафира Семеновна. – Вот и за вход берут.

– Да может быть, здесь и в думу за вход берут, кто желает ихних прениев послушать, – возразил Конурин. – Ведь здесь все наоборот: у нас в Питере теперь ужинают, а здесь еще за завтрак не принимались, у нас в Питере мороз носы щиплет, а здесь, эво, как солнце припекает!

Он снял шляпу, достал носовой платок и стал отирать от пота лоб и шею.

– Кескесе са? – спросила Глафира Семеновна сторожа, кивая на здание.

– Théâtre et restaurant de Jetté Promenade, madame, – отвечал тот.

– Театр и ресторан, – перевела она.

– Слышу, слышу… – откликнулся Николай Иванович. – А ты-то: дума, казначейство. Мне с первого раза казалось, что это не может быть думой. С какой стати думу на воде строить!

– А с какой стати театр на воде строить?

– Да ведь ты слышишь, что тут, кроме театра, и ресторан, а рестораны и у нас в Петербурге на воде есть.

– Где же это?

– А ресторан на пароходной пристани у Летнего сада, так называемый поплавок. Конечно, у нас он плавучий, а здесь на сваях, но все-таки… Потом, есть ресторан-поплавок на Васильевском острове. А то вдруг: дума. Ведь придумает тоже… Зачем думе на воде быть?

– А ресторану зачем?

– Как, Глафира Семеновна, матушка, зачем? – заговорил Конурин. – Для разнообразия. Иной на земле-то в трактире пил-пил, и ему уж больше в глотку не лезет, а придет в ресторан на воду – опять пьется. Перемена – великая вещь. Иной раз в Питере загуляешь и из рюмок пьешь-пьешь – не пьется, а попробовали мы раз в компании вместо рюмок из самоварной крышки пить, из простой медной самоварной крышки, – ну и опять питье стало проходить как по маслу. Непременно нужно будет сегодня в этот ресторан сходить позавтракать. Помилуйте, ни в одном городе за границей не удавалось еще на воде пить и есть.

– Да это с вами спорит, Иван Кондратьич, что вы так жарко доказываете, чтоб на воде завтракать? Ну на воде так на воде, – отвечала Глафира Семеновна, остановилась, взглянула с набережной вниз к воде и быстро прибавила: – Смотрите, там что-то случилось. Вон публика внизу на песке на берегу стоит и что-то смотрит. Целая толпа стоит. Да, да… И что-то лежит на песке. Не вытащили ли утопленника?

– Пожалуй, что утопленник, – сказал Николай Иванович.

– Утопленник и есть, – поддакнул Конурин. – Сойдемте вниз и посмотримте. Уж не бросился ли, грехом, кто-нибудь в воду из этого самого ресторана, что на сваях стоит? С пьяных-то глаз долго ли! В голову вступило, товарищи разобидели – ну и… Со мной, молодым, раз тоже было, что я на Черной речке выбежал из трактира да бултых в воду… Хорошо еще, что воды-то только по пояс было. Тоже вот из-за того, что товарищи мне пьяному что-то перечить начали. Пойдем, Николай Иванович, посмотрим.

– Да, пойдем. Отчего не посмотреть? У нас делов-то здесь не завалило! На то и приехали, чтоб на всякую штуку смотреть. Идешь, Глафира Семеновна?

– Иду, иду. Где здесь можно спуститься вниз? – обозревала она местность. – Вон где можно спуститься. Вон лестница.

Они бросились к лестнице и стали спускаться на берег к воде. Иван Кондратьевич говорил:

– То есть оно хорошо это самое море для выпивки, приятно на берегу, но ежели уж до того допьешься, что белые слоны в голову вступят, то ой-ой-ой! Беда… Чистая беда! – повторял он.

Знакомство с бакенбардистом

В крупном песке, вроде гравия, состоящем из мелких красивых разноцветных камушков, действительно что- то лежало, но не утопленник. Глафира Семеновна первая протискалась сквозь толпу, взглянула и с криком:

– Ай, крокодил! – бросилась обратно. – Пойдемте прочь! Пойдемте! Николай Иваныч, не подходи! Иван Кондратьич! Идите сюда! Как же вы бросаете одну даму! – звала она мужчин, уже стоя на каменной лестнице.

– Да это вовсе и не крокодил, а большая белуга! – откликнулся Конурин снизу.

– Какая белуга! Скорей же громадный сом. Видишь, тупое рыло. А белуга с вострым носом, – возражал Николай Иванович. – Глаша! Спускайся сюда. Это сом. Сом громадной величины.

– Нет, нет! Ни за что на свете! Я зубы видела… Страшные зубы… – слышалось с лестницы. – Брр…

– Да ведь он мертвый, убит…

– Нет, нет! Все равно не пойду.

А около вытащенного морского чудовища между тем два рыбака в тиковых куртках, загорелые, как корка черного хлеба, пели какую-то нескладную песню, а третий такой же рыбак подсовывал каждому зрителю в толпе глиняную чашку и просил денег, говоря:

– Deux sous pour la représentation! Doux sous…

Подошел он и к Ивану Кондратьевичу и протянул ему чашку, подмигивая глазом.

– Чего тебе, арапская морда? – спросил тот.

– За посмотрение зверя просит. Дай ему медяшку, – отвечал Николай Иванович.

– За что? Вот еще! Стану я платить! Тут не театр, а берег.

– Да дай. Ну что тебе? Ну, вот я и за тебя дам.

Николай Иванович кинул в чашку два медяка по десять сантимов.

– Иван Кондратьич! Вы говорите, что этот крокодил мертвый? – слышался с лестницы голос Глафиры Семеновны, которая, услышав пение, несколько приободрилась.

– Мертвый, мертвый… Иди сюда… – сказал Николай Иванович.

– Да мертвый ли?

Глафира Семеновна стала опять подходить к толпе и робко взглянула на морского зверя.

– Ну, конечно же это крокодил. Брр… Какой страшный! – бормотала она. – Неужели его эти люди здесь из моря вытащили? Зубы-то какие, зубы…

Рядом с ней стоял высокий, стройный, средних лет, элегантный бакенбардист с подобранными волосок к волоску черными бакенбардами, в светло-сером, ловко сшитом пальто и в такого же цвета мягкой шляпе. Он улыбнулся и, обратясь к Глафире Семеновне, сказал по- русски:

– Это вовсе не крокодил-с… Это акула, дикий зверь, который покойниками питается, коли ежели какое кораблекрушение. Здешние рыбаки их часто ловят, а потом публике показывают.

Услышав русскую речь от незнакомого человека, Глафира Семеновна даже вспыхнула.

– Вы русский? – воскликнула она.

– Самый первый сорт русский-с. Даже можно сказать, на отличку русский, – отвечал незнакомец.

– Ах, как это приятно! Мы так давно путешествуем за границей и совсем почти не встречали русских. Позвольте познакомиться… Иванова Глафира Семеновна… А это вот мой муж Николай Иваныч, коммерсант. А это вот…

– Иван Кондратьев Конурин, петербургский второй гильдии… – подхватил Конурин.

Последовали рукопожатия. Незнакомец отрекомендовался Капитоном Васильевичем и пробормотал и какую- то фамилию, которую никто не расслышал.

– Путешествуете для своего удовольствия? – спрашивала его Глафира Семеновна, кокетливо стреляя своими несколько заплывшими от жира глазками.

– Нет-с, отдыхать приехали. Мы еще с декабря здесь.

– Ах, даже с декабря! Скажите… Я читала, что здесь совсем не бывает зимы.

– Ни боже мой… Вот все в такой же плепорции, как сегодня. То есть по ночам бывало холодно, но и по ночам, случалось, в пиджаке выбегал, коли ежели куда недалеко пошлют.

– То есть как это – пошлют? – задала вопрос Глафира Семеновна. – Вы здесь служите?

Элегантный бакенбардист несколько смешался.

– То есть как это? Нет-с… Я для своего удовольствия… Пур… Как бы это сказать?.. Пур плезир – и больше ничего… Мы сами по себе… – отвечал он наконец. – А ведь иногда по вечерам мало ли куда случится сбегать! Так я даже и в декабре в пиджаке, ежели на спешку…

– Неужто здесь зимой и на санях не ездили? – спросил в свою очередь Конурин.

– Да как же ездить-то, ежели и снегу не было.

– Скажи на милость какая держава! И зимой снегу не бывает.

– Иван Кондратьич, да ведь и у нас в Крыму никогда на санях не ездят.

– Ну а эти пальмы, апельсинные деревья даже и в декабре были зеленые и с листьями? – допытывался Николай Иванович у бакенбардиста.

– Точь-в-точь в том же направлении. Так же вот выйдешь в полдень на берег, так солнце так спину и припекает. Точь-в-точь…

– Господи, какой благодатный климат! Даже и не верится… – вздохнула Глафира Семеновна.

– По пятаку розы на бульваре продавали в декабре, так чего же вам еще! Купишь за медный пятак розу на бульваре – и поднесешь барышне. Помилуйте, мы уж здесь не в первый раз по зимам… Мы третий год по зимам здесь существуем, – рассказывал бакенбардист. – Зиму здесь, а на лето в Петербург.

– Ах, вы тоже из Петербурга?

– Из Петербурга-с.

– А вы чем же там занимаетесь? – начал Николай Иванович. – Служите? Чиновник?

– Нет-с, я сам по себе.

– Стало быть, торгуете? Может быть, купец, наш брат Исакий?

– Да разное-с… Всякие у меня дела, – уклончиво отвечал бакенбардист.

Ивановы и Конурин стали подниматься по лестнице на набережную. Бакенбардист следовал за ними.

– Очень приятно, очень приятно встретиться с русским человеком за границей, – повторяла Глафира Семеновна. – А то вот мы прожили в Берлине, в Париже – и ни одного русского.

– Ну а в здешних палестинах много русских проживает, – сказал бакенбардист.

– Да что вы! А мы вот вас первого… Впрочем, мы только сегодня приехали. Вы где здесь в Ницце остановившись? В какой гостинице?

– Я не в Ницце-с… Я в Монте-Карло. Это верст двадцать пять отсюда по железной дороге. На манер как бы из Петербурга в Павловск съездить. А сюда я приехал по одному делу.

– Как город-то, где вы живете? – допытывался Николай Иванович.

– Монте-Карло.

– Монте-Карло… Не слыхал, не слыхал про такой город.

– Что вы! Помилуйте! Да разве можно не слышать! Из-за Монте-Карло-то все господа в здешние места и стремятся. Это самый-то вертеп здешнего круга и есть… Жупел, даже можно сказать. Там в рулетку господа играют.

– В рулетку? Слышал, слышал! А только я не знал, что это так называется! – воскликнул Николай Иванович. – Помилуйте, из-за этой самой рулетки жены моей двоюродный брат, весь оборвавшись, в Петербург приехал, а три тысячи рублей с собой взял, да пять тысяч ему потом выслали. Так вот она рулетка-то! Надо съездить и посмотреть.

– Непременно надо-с, – поддакнул бакенбардист. – Это самое, что здесь есть по части первого сорта…

– Так как же город-то называется?

– Монте-Карло, – подсказала мужу Глафира Семеновна. – Удивляюсь я, как ты этого не знаешь! Я так сколько раз в книгах читала и про Монте-Карло, и про рулетку и все это отлично знаю.

– Отчего же ты мне ничего не сказала, когда мы сюда ехали?

– Да просто забыла. Кто с образованием и читает, тот не может не знать рулетки и Монте-Карло.

– Съездите, съездите, побывайте там разок… Любопытно… – говорил бакенбардист и тотчас же прибавил: – Да уж кто один раз съездит и попытает счастье в эту самую вертушку, того потянет и во второй, и в третий, и в четвертый раз туда. Так и будете сновать по знакомой дорожке.

Шаг за шагом они прошли всю часть бульвара, называемую Jette Promenade, и уже шли по Promenade des Anglais, где сосредоточена вся гуляющая публика.

Цветочная драка

– Здесь в Ницце и в окрестных городах по берегу страсть что русских живет! – рассказывал Капитон Васильевич, важно расправляя свои бакенбарды. – Некоторые из аристократов или из богатого купечества и банкирства даже свои собственные виллы имеют. Кто всю зиму живет, кто в январе после Рождества приезжает.

– Вилы? – удивленно выпучил глаза Конурин. – А зачем им вилы эти самые?..

– Иван Кондратьич, не конфузьте себя, – дернула его за рукав Глафира Семеновна. – Ведь вилла – это дом, дача!

– Дача? Тьфу! А я-то слушаю… Думаю: на что им вилы? Я думал, железные вилы, вот что для навоза и для соломы…

– Ха-ха-ха! – рассмеялся Капитон Васильевич. – Этот анекдот надо будет нашему гувернеру рассказать, как вы дачу за железные вилы приняли, а он пусть графу расскажет. Вилла по здешнему – дача.

Конурин обиделся.

– Как же я могу по-здешнему понимать, коли я по- французски ни в зуб… Я думал, что уж вила так вила.

– Да и я, братец ты мой, по-французски не ахти как… больше хмельные и съестные слова… Однако что такое вилла, отлично понял, – вставил свое слово Николай Иванович.

– Ну а я не понял и не обязан понимать. А вы уж сейчас и графу какому-то докладывать! Что мне такое ваш граф? Графа-то, может статься, десять учителей на разные манеры образовывали, а я в деревне, в Пошехонском уезде, на медные деньги у девки-вековухи грамоте учился. Да говорите… Чхать мне на вашего графа!

– Иван Кондратьич, бросьте… Ведь это же шутка. С вами образованный человек шутит, а вы борзеете, – останавливала Конурина Глафира Семеновна.

– Пардон, коли я вас обидел, но, ей-богу же, смешно! – похлопал Конурина по плечу Капитон Васильевич. – Вила! Ха-ха-ха…

– А у вас какой знакомый граф? Как его фамилия? – поинтересовалась Глафира Семеновна.

– Есть тут один. Здесь графов много. Да вот тоже русский граф ждет. Он офицер. Он к нам ходит.

– Как офицер? Отчего же он в статском платье?

– Даже полковник. А в статском платье оттого, что им здесь в военной форме гулять не велено. Как за границу выехал – сейчас препона. Переодевайся в пиджак.

– Скажите, а я и не знала.

– Не велено, не велено. До границы едет в форме, а как на границе – сейчас и переоблачайся. А как им трудно к статскому-то платью привыкать! Вот и наш тоже. Одевается и говорит: «Словно мне это самое статское платье – корове седло». Подашь ему пиджак, шляпу, перчатки, палку, а он забудется да и ищет шашку, чтобы прицепить.

– Ах, и ваш знакомый граф тоже военный?

– Генерал-с.

– Вы с ним вместе живете, должно быть?

– Да-с, по соседству. Вы это насчет пиджака-то? Из учтивости я иногда… Почтенный генерал, так как ему не помочь одеться! – сказал Капитон Васильевич. – А вот и еще русский идет. А вон русский сидит на скамейке. Здесь ужасти сколько русских, а только они не признаются, что русские, коли кто хорошо по-французски говорит.

– Отчего же?

– Да разное-с… Во-первых, чтобы в гостиницах дорого не брали. Как узнают, что русский, сейчас все втридорога – ну и обдерут. А во-вторых, из-за того не признаются, чтобы свой же земляк денег взаймы не попросил. Вот и еще русский с женой идет.

– Однако у вас здесь много знакомых, – заметила Глафира Семеновна. – Только отчего вы с ними не кланяетесь?

– Из-за этого самого и не кланяемся. Он думает, как бы я у него денег не попросил, а я думаю, как бы он у меня денег не попросил. Так лучше. А что я перед вами- то русским обозначился, то это из-за того, что мне ваши физиономии очень понравились, – рассказывал Капитон Васильевич.

– Мерси, – улыбнулась ему Глафира Семеновна. – А насчет денег будьте покойны, мы у вас их не просим.

На бульваре Promenade des Anglais были построены деревянные места со стульями и ложами, обращенными к конному проезду. На досках на видных местах были расклеены громадные афиши.

– Это что такое? Здесь какое-то представление будет? – спросила Глафира Семеновна.

– То есть оно не представление, а особая забава. Цветочная драка, – отвечал Капитон Васильевич.

– Как драка? – удивленно в один голос спросили все его спутники.

– Точно так-с… Драка… Цветами друг в друга швырять будут. Одни поедут в колясках и будут швырять вот в сидящих здесь на местах, а сидящие на местах будут в едущих запаливать. Так и будут норовить, чтоб посильнее в физиономию личности потрафить. Фет де прентам это по-ихнему называется и всегда бывает в посту на середокрестной неделе. По-нашему середокрестная неделя, а по-ихнему микарем. Советую купить билет и посмотреть. Это происшествие завтра будет.

– Непременно надо взять билеты, – заговорила Глафира Семеновна. – Николай Иваныч, слышишь?

– Возьмем, возьмем. Как же без этого-то! На то ездим, чтоб все смотреть. Цветочная драка – это любопытно.

– Драку я всякую люблю. Даже люблю смотреть, как мальчишки дерутся, – прибавил Конурин. – Где билеты продаются?

– Да вот касса. Я сам нарочно для этого приехал сюда в Ниццу. Меня просили взять четыре первых места, – сказал Капитон Васильевич.

– Ах, и вы будете! Вот и возьмем места рядом… – заговорила Глафира Семеновна.

– Нет, сам я не буду. Самому мне нужно завтра по делам к одному… посланнику. А я для графа. Граф просил взять для него четыре кресла. Человек почтенный, именитый… Отчего не угодить?

– Ах, как это жаль, что вы не будете! Послушайте, приезжайте и вы… Ну, урвитесь как-нибудь… – упрашивала Капитона Васильевича Глафира Семеновна.

– Не могу-с… К посланнику мне зарез… Непременно нужно быть. Да и видел уж я это происшествие в прошлом году. А вы посмотрите. Очень любопытно. Иной так потрафит букетом в физиомордию, что даже в кровь…

– Да что вы!

– Верно-с. Потом ряженые в колясках будут ездить. Этот в масках, этот весь в муке и в белом парике, кто чертом одевшись, а дамы нимфами.

– Стало быть, даже и маскарад? Ах, как это любопытно! И вы не хотите приехать!

– Посланник турецкий будет ждать. Согласитесь сами, такое лицо… Но ежели уже вам такое удовольствие, то я могу с вами послезавтра в настоящем маскараде увидеться. Послезавтра здесь будет маскарад в казино… Уже тот маскарад настоящий, в зале. И все обязаны в белом быть.

– Позвольте, позвольте… Да как же это у них маскарады в пост! – перебил его Конурин. – Ведь в посту маскарадов не полагается.

– У них все наоборот. Как пост – тут-то ихнее пляскобесие и начинается. А карнавал-то здесь был… Господи боже мой! По всем улицам народ в масках бегал. Целые колесницы по улицам с ряжеными ездили. Как кто без маски на улицу покажется – сейчас в него грязью кидают. Не смей показываться.

– А как же граф-то ваш знакомый?

– Сунулся раз на улицу без маски – нос расквасили. Тут уж когда народ маскарадный вопль почувствует, ему все равно: что граф, что пустопорожняя личность.

– Да неужели? Ах, какие порядки! И все в масках?

– Все, все.

– Жена моя ни за что бы маску не надела, – проговорил Конурин, вынул часы и стал смотреть на них. – Однако, господа, уж адмиральский час. Пора бы и червячка заморить, – прибавил он.

– Дежене? Авек плезир, – ответил Капитон Васильевич. – Вот только билеты возьмем, да и пойдемте завтракать.

Билеты на места взяты.

– А куда пойдем завтракать? Где здесь ресторан? – спрашивал Конурин.

– Лучше на сваи идти! Вот в этот ресторан, что на сваях выстроен, и пойдемте. До сих пор все на земле да на земле пили и ели, а теперь для разнообразия на воде попробуем, – отвечал Николай Иванович.

Компания отправилась в ресторан на Jetté Promenade.

Водкопитие

Свайное здание, куда направилась компания завтракать, было и внутри величественно и роскошно. Оно состояло из зала в мавританском стиле, театра с ложами и ресторана, отделанного в китайском вкусе. Везде лепная работа, позолота, живопись. Ивановы и Конурин с большим любопытством рассматривали изображения на стенах и на плафоне.

– А уж и трактиры же здесь за границей! Восторг… – произнес Конурин в удивлении. – Москва славится трактирами, но куда Москве до заграницы!

– Есть ли какое сравнение! – ответил Николай Иванович. – Странно даже и сравнивать. Москва – деревня, а здесь европейская цивилизация. Ты посмотри вот на эту нимфу… Каков портретик! А вот эти самые купидоны как пущены!

– Да уж что говорить! Хорошо.

– Вот видите, а сами все тоскуете, что за границу с нами поехали, – вставила свое слово Глафира Семеновна, обращаясь к Конурину. – Тоскуете да все нас клянете, что мы вас далеко завезли. Уж из-за одних трактиров стоит побывать за границей.

– Помещения везде – уму помраченье, ну а еда в умалении. Помилуйте, ездим, ездим по заведениям, по восьми и десяти французских четвертаков с персоны за обеды платили, а нигде нас ни щами из рассады не попотчевали, ни кулебяки не поднесли. Даже огурца свежепросольного нигде к жаркому не подали. А об ухе я уж и не говорю.

– Французская еда. У них здесь этого не полагается, – отвечала Глафира Семеновна.

– Ну а закуски отчего перед обедом нет?

– Как нет? В «Гранд-отель» в Париже мы завтракали, так была подана на закуску и колбаса, и сардинки, и масло, и редиска…

– Позвольте… Да разве это закуска? Я говорю про закуску, как у нас в хороших ресторанах. Спросишь у нас закуску – и тридцать сортов тебе всякой разности несут. Да еще, помимо холодной-то закуски, форшмак, сосиски и печенку кусочками подадут, и все это с пылу с жару. Нет, насчет еды у нас лучше.

Разговаривая, компания уселась за столиком. Гарсон с расчесанными бакенбардами, с капулем на лбу, в куртке, в белом переднике до полу и с салфеткой на плече давно уже стоял в вопросительной позе и ждал приказаний.

– Катр дежене… – скомандовал ему Капитон Васильевич.

– Oui, monsieur. Quel vin désirez-vous?

Было заказано и вино, причем Капитон Васильевич прибавил:

– Е оде’вы рюс.

– Vodka russe? Oui, monsieur… – поклонился гарсон.

– Да неужели водка здесь есть? – радостно воскликнул Николай Иванович.

– Есть. Держут. «Вдову Попову» сейчас подадут.

– Ну, скажи на милость, а мы в Париже раза три русскую водку спрашивали – и нигде нам не подали. Так потом и бросили спрашивать. Везде коньяком вместо водки пробавлялись.

– То Париж, а это Ницца. Здесь русских ступа непротолченная, а потому для русских все держат. В ресторане «Лондон-Хаус» можете даже черный хлеб получить, икру свежую, семгу. Водка русская здесь почти во всех ресторанах, – рассказывал Капитон Васильевич.

Конурин просиял и даже перекрестился от радости.

– Слава Богу! Наконец-то после долгого поста русской водочки хлебнем, – сказал он. – А я уж думал, что до русской земли с ней не увижусь.

– Есть, есть, сейчас увидитесь, но только за нее дорого берут.

– Да ну ее, дороговизну! Не наживать деньги сюда приехали, а проживать. Только бы дали.

– Вон несут бутылку.

– Несут! Несут! Она, голубушка… По бутылке вижу, что она!

Конурин весело потирал руки. Гарсон поставил рюмки и принялся откупоривать бутылку.

– А чем закусить? – спрашивал собеседников Капитон Васильевич. – Редиской, колбасой?

– Да уж что тут о закуске рассуждать, коли до водки добрались! Первую-то рюмку вот хоть булочкой закусим, – отвечал Конурин, взяв в руку рюмку. – Голубушка, русская водочка, две с половиной недели мы с тобой не виделись. Не разучился ли уж я и пить-то тебя, милую? – продолжал он.

– Что это вы, Иван Кондратьич, словно пьяница приговариваете, – оборвала его Глафира Семеновна.

– Не пьяница я, матушка, а просто у меня привычка к водке… Двадцать лет подряд я без рюмки водки за стол не садился, а тут вдруг выехал за границу и препона. Вот уж теперь за эту водку с удовольствием скажу: вив ля Франс!

Мужчины чокнулись друг с другом и выпили.

– Нет, не разучился пить ее, отлично выпил, – сказал Конурин, запихивая себе в рот кусок белого хлеба на закуску и стал наливать водку в рюмки вторично. – Господа! Теперь за ту акулу выпьемте, что мы видели давеча на берегу. Нужно помянуть покойницу.

Гарсон между тем подал редиску, масло и колбасу, нарезанную кусочками. Водкопитие было повторено. Конурин продолжал бормотать без умолку:

– Вот уж я теперь никогда не забуду, что есть на свете город Ницца. А из-за чего? Из-за того, что мы в ней нашу русскую, православную водку нашли. Господа! По третьей? Я третью рюмку наливаю.

Собеседники не отказывались.

Гарсон подал омлет.

– Неси, неси, господин гарсон, назад! – замахал руками Конурин.

– Отчего? Ведь это же яичница, – сказал Капитон Васильевич.

– Знаем! В Париже нам в эту яичницу улиток зажарили. Да еще хорошо, что яичница-то, кроме того, была и незажаренными улитками в раковинах обложена, так мы догадались.

– Что вы, помилуйте, да это простая яичница с ветчиной. Видите, красная копченая ветчина в ней, – пробовал разубедить Конурина Капитон Васильевич.

– А кто поручится, что это не копченая лягушка? Нет, уж я теперь дал себе слово за границей никакой смеси не есть.

– И я не буду есть, – отрицательно покачала головой Глафира Семеновна, сделав гримасу.

Ели только Николай Иванович и Капитон Васильевич.

– Ведь это ты назло мне ешь, Николай Иваныч, – сказала ему жена.

– Зачем назло? Просто из-за того, чтобы цивилизации подражать. За границей надо все есть.

Вторым блюдом была подана рыба под соусом. Глафира Семеновна опять сделала гримасу и не прикоснулась к рыбе. Не прикоснулся и Конурин, сказав:

– Кусочки и под соусом. Не видать, что ешь. Кто ее ведает, может быть, это акула, такая же акула, как давеча на берегу показывали.

– Да полноте вам… Это тюрбо… Самая хорошая рыба, – уговаривал их Капитон Васильевич, но тщетно.

– Нет, нет, не буду я есть. Водки я с вами выпью, но закушу булкой, – сказал Конурин.

– А хоть бы и на самом деле акула? – проговорил Николай Иванович. – Я из-за заграничной цивилизации готов даже и кусок акулы сесть, коли здесь все ее едят.

И он придвинул к себе блюдо.

Кончилось тем, что Глафира Семеновна и Конурин ели за завтраком только ростбиф, сыр и фрукты. Конурин, раскрасневшийся от выпитой водки, говорил:

– Только аппетит себе разбередил, а сытости никакой. А уж с каким бы я удовольствием теперь порцию московской селянки на сковородке съел, так просто на удивление! Хороша Ницца, да не совсем. Вот ежели бы к водке и селянка была – дело другое. Нет, пожалуй, не стоит и запоминать, что есть такой город – Ницца.

– Забудь ее, забудь, – говорил ему Николай Иванович.

Компания смеялась.

Восьмой выиграл

Выпив рюмок по пяти русской водки и по бутылке вина, мужчины раскраснелись, развеселились и, шумно разговаривая, начали уходить из ресторана.

– Почем за водку взяли? – спросила Глафира Семеновна.

– По французскому четвертаку за рюмку, – отвечал Конурин. – Вот оно, как нашу родную, российскую водочку здесь ценят.

– Стоит пить! Ведь это ежели на наши русские деньги, то по сорок копеек. А между тем здесь хороший коньяк по двадцати пяти сантимов за рюмку продается.

– Коньяк или простая русская водка, барынька! Перед едой ежели, то лучше нашей очищенной никакого хмельного товара не сыщешь.

– Да ведь вы рубля на два каждый, стало быть, водки- то выпили! Вот тоже охота!

– Эх, где наша не пропадала! – махнул рукой Конурин. – Зато нашу матушку-Русь вспомянули. Да и что тут считать! Считать нехорошо. Через это, говорят, люди сохнут.

Проходя по залу, они заметили расставленные столы и группировавшуюся около них публику.

– Это что такое смотрят? Уж опять какого-нибудь зверя не показывают ли? – спросил Николай Иванович Капитона Васильевича.

– А вот тут для вас может быть интересно, ежели хотите попытать счастья. Тут игра в лошадки и в железную дорогу.

– Как игра в лошадки? – воскликнул Конурин.

– Очень просто. По-здешнему это называется «рень», скачки, ну а наши русские зовут игрой в лошадки. Да вот посмотрите. Два франка поставишь – четырнадцать можешь взять.

– Рулетка? – спросили хором Конурин и супруги Ивановы.

– Нет, не рулетка, настоящая рулетка в Монте-Карло, а здесь на манер этого. Тоже для того устроено, чтобы с публики деньги выгребать. На лошадках приезжие обыкновенно приучаются к настоящей рулетке, ну а потом на ней же и кончают, когда в рулетку профершпилятся. В рулетке меньше пяти франков ставки нет, а здесь в игре в лошадки два франка ставка, а в железную дорогу так даже и последний франк принимают. Клади – и будь счастлив, кроме осетра и стерляди, – рассказывал Капитон Васильевич, подводя к столу.

На круглом зеленом столе, огороженном перилами, вертелись восемь металлических лошадок с такими же жокеями, прикрепленными к стержню посредине, они приводились в движение особым механизмом. Механизм каждый раз заводил находившийся при столе крупье с закрученными усами. Другой крупье, гладкобритый и с красным носом, обходил с чашечкой стоящую вокруг публику и продавал билеты с номерами лошадей и взимал по два франка с каждого взявшего билет.

– Вот так штука! – произнес Конурин. – Как же тут играют-то?

– А вот берите сейчас билет за два франка, тогда узнаете, – отвечал Капитон Васильевич.

– Что же, можно попробовать. Будто бы на два франка две рюмки очищенной проглотил. Эй, мусью! Сюда билет. Вот два четвертака!

Крупье с красным носом принял от Конурина в чашечку два франка и дал ему билет.

– Четвертый номер, – сказал Конурин, развертывая билет. – Это что же, земляк, обозначает?

– А вот сейчас завертят машину, побегут лошадки, и ежели лошадка под номером четвертым остановится, опередивши всех остальных, то вы четырнадцать франков выиграете, – отвечал Капитон Васильевич.

Механизм заведен. Лошадки побежали, обгоняя одна другую. Конурин и супруги Ивановы внимательно следили за бегом. Вот лошадки остановились.

– Sept! – воскликнул усатый крупье.

– Это что же обозначает? – задал вопрос Конурин Капитону Васильевичу.

– Седьмой номер выиграл. Лошадь под номером седьмым первая пришла.

– А я?

– А вы проиграли со своим четвертым номером.

Конурин сделал гримасу и привстал.

– Вот тебе и здравствуй! На два французских четвертака уж умыли купца, – проговорил он. – Что же теперь делать?

– Отходить прочь или вынимать еще два франка и отыгрываться.

– Надо попробовать отыграться. Была не была. Будто четыре рюмки водки выпил. Вот еще два франка. Мусью! Как вас? Эй, красный нос! Давай сюда еще билет! – поманил к себе Конурин крупье с красным носом.

Лошадки опять забегали и остановились.

– Quatre! – объявил опять усатый крупье.

– Четвертый номер выиграл, – перевел Капитон Васильевич. – А у вас, земляк, какой номер?

– Фу-ты, чтоб тебе провалиться! А у меня пятый. На четыре четвертака умыл купца. Надо еще попробовать. Не пропадать же моим четырем четвертакам. Красный нос! Комензи… Еще билет.

Конурин проиграл и в этот раз.

– Что ж это такое! Опять проигрыш! – восклицал он. – На шесть четвертаков уж мне полушубок вычистили. Ловко! Нет, так нельзя оставить. Надо отыгрываться. Весь полк переморю, а добьюсь, что за болезнь! Билет, мусью! Поворачивайся. Да нельзя ли разменять золотой?

– А вот та дама с челкой на лбу два раза подряд до четырнадцати франков выиграла, – указала ему Глафира Семеновна. – Вот счастье-то!

– Что мне за дело до дамы с челкой, матушка. Я знаю, что вот меня не пито не едено уж на шесть четвертаков наказали.

Снова забегали лошадки и остановились.

– Ну что? – бросилась Глафира Семеновна к Конурину, стоявшему с развернутым билетом и смотревшему на свой номер.

В ответ тот плюнул:

– Тьфу ты пропасть! У меня третий номер, а выигрывает второй. Восьми четвертаков уж нет. Но нельзя отставать. Не бросать же им зря деньги… Мусью! Гебензи!

– Да что вы по-немецки-то! Здесь ведь французы.

– Поймет. На свинячьем поймет, коли видит, что деньги можно взять.

Опять проигрыш.

– Ну что ж это такое! Маленького золотого уж не досчитываюсь! – воскликнул Конурин. – Неужто до большого золотого добивать?

– Давайте, земляк, пополам ставить. Вы франк, и я франк. Авось на два счастья лучше будет, – предложил ему Капитон Васильевич.

– Ходит. Вот франк. Но все-таки я для себя и отдельный билет возьму.

– А дамам положительно счастье, – сказала Глафира Семеновна. – Вот сейчас и другая дама взяла четырнадцать франков. На два франка четырнадцать франков, что ж, ведь это двенадцать франков барыша. Это совсем хорошо. Я, Николай Иваныч, тоже хочу попробовать сыграть, ежели здесь такое счастье дамам. А трудности в игре ведь тут никакой. Дай-ка мне несколько франков.

– Вот тебе франковый пятак.

И Николай Иванович подал жене серебряную пятифранковую монету.

– Билье! Доне муа ле билье! – кричала крупье Глафира Семеновна.

Билет взят. Лошадки завертелись. Глафира Семеновна проиграла. Поодаль от нее чертыхался Конурин. Он тоже проиграл.

– Нет, здесь положительно подсадка! – говорил он. – Дама выиграла! Дама! А почем я знаю, какая это дама? Может быть, это дама своя, подсаженная. Да подсаженная и есть. Вон она перемигивается с красным носом, который билеты продает.

Игра продолжалась. К выданным ей пяти франкам Глафира Семеновна взяла уже у мужа еще франк на билет.

– Ведь вот что удивительно! Как только я начала играть – сейчас мужчины стали выигрывать. Вот незадача- то! – бормотала она мужу, принимая от крупье третий билет.

– Положительно здесь карманная выгрузка и больше ничего. Просто дураков ищут, – поддакнул ей тот и прибавил: – Погоди, вот на пробу и я возьму себе билет. Мусье! Мусье! Анкор билье!

Лошадки завертелись и остановились.

– Huit! – раздался возглас у стола.

Глафира Семеновна глядела в свой развернутый билет и вдруг вскрикнула:

– Выиграла! Выиграла! Николай Иваныч! Я выиграла! Вит! Восьмой! У меня номер восьмой! Опять счастье к дамам перешло!

И она замахала перед крупье своим билетом. Крупье подошел к ней и стал отсчитывать четырнадцать франков.

Железная дорога

– На два золотых выпотрошили! Довольно. У денег глаз нет. Этак продолжать, так можно и всю свою требуху проиграть, – сказал Конурин, отходя от игры в лошадки.

– И меня на восемь франков намазали, – прибавил Николай Иванович. – Для первого раза довольно.

– Для первого раза! Нет, уж меня больше и калачом к этим лошадкам не заманишь. Два золотых! Ведь это шестнадцать рублей на наши деньги.

– В стуколку же дома больше проигрывал.

– Стуколка или лошадки! Какое сравнение! Там игра основательная, настоящая, а здесь какая-то детская забава. Нет, черт с ней… Пусть ей ни дна ни покрышки. За вами, земляк, двенадцать франков. Вы двенадцать раз со мной в долю шли, – обратился Конурин к Капитону Васильевичу.

– С удовольствием бы сейчас отдал, но, знаете, я сегодня приехал сюда без денег, – отвечал тот. – То есть взял денег только на покупку билетов в места на завтрашний праздник и на проезд по железной дороге. Уж вы извините… Я при первой встрече отдам: и за проигрыш отдам, и за завтрак отдам. Сколько с меня приходится за завтрак? Сколько вы заплатили, Николай Иваныч?

– Завтрак что! Это уж от нас для первого знакомства. Стоит ли о таких пустяках разговаривать, – отвечал тот.

– Но позвольте… Дружба дружбой, а табачок врознь. Нет, я вручу вам при первом свидании или, даже еще лучше, привезу в гостиницу. Вы где остановились?

– Обидите, ежели привезете. Да я и не приму. Помилуйте, я рад-радешенек, что на чужбине с русским человеком встретился, и вы вдруг не хотите моего хлеба-соли откушать! Бросьте и не вспоминайте об этом.

– Ну, мерси.

– Глаша! А ты что сделала в лошадки? – обратился Николай Иванович к жене.

– Вообрази, я два франка выиграла. Нет, мне положительно надо играть. Да и вообще я заметила, что здесь дамам счастье. Ведь вот эта накрашенная с челкой на лбу куда больше пятидесяти франков выиграла. Надо играть, надо. Впрочем, вечером мы сюда еще придем.

– Вечером идите в казино, – дал совет Капитон Васильевич.

– А что такое казино?

– Тоже такое зало, где играют в лошадки и в железную дорогу. Кроме того, там концерт, поют, играют. Это прелестный зимний сад казино… Это недалеко отсюда… Это где гостиный двор, где лавки и вы, наверное, уже проходили мимо, когда сюда шли. Можете кого угодно спросить, и всякий укажет. Запомните: казино.

– Да нечего и запоминать. Я и так знаю. Мы тоже в казино были в Париже на балу и стриженой бумагой бросались. Вот, Капитон Василич, был бал-то интересный! Бал в честь Красного носа. Посредине зала висел красный нос аршина в три, и вся публика была с красными носами. А дамы там во время танцев выше головы ноги задирают… – рассказывала Глафира Семеновна.

– Знаю, знаю, – отвечал Капитон Васильевич. – И здесь такие балы бывают. А танцы эти – канкан называются.

– Вот, вот… Конечно, в Петербурге на эти танцы замужней даме было бы неприлично и стыдно смотреть, потому что сами знаете, какие это женщины так танцуют, но здесь, за границей, кто меня знает? Решительно никто. И кроме того, я не одна, я с мужем.

Компания отошла от стола, где играли в лошадки.

– Ну-с, куда же мы теперь стопы свои направим? – спрашивал Николай Иванович.

– Да ведь вы еще не видали второго стола, где играют в железную дорогу, – отвечал Капитон Васильевич. – Та игра куда занятнее будет. Вон стол стоит.

– Нет, нет! Ну ее к лешему эту игру! – замахал руками Конурин. – Уж и так я просолил два золотых, а подойдешь со второму столу, так и еще три золотых прибавишь.

– Да ведь только посмотреть, как играют.

– Ладно! На эти два золотых, что я здесь сейчас проиграл, у меня жена дома могла бы четыре пуда мороженой судачины себе на заливное купить.

– Однако, Иван Кондратьич, мы ведь затем и за границу приехали, чтобы все смотреть, что есть любопытного, – сказала Глафира Семеновна.

– Знаю я это смотрение-то! А подойдешь – сердце не камень.

– Ну, мы вдвоем с Николаем Иванычем пойдем и посмотрим, а вы не подходите. Пойдем, Николай Иваныч, пойдемте, Капитон Васильевич.

– С удовольствием.

Капитон Васильевич ловко предложил Глафире Семеновне руку, и они почти бегом перебежали на другой конец залы, где за зеленым столом шла игра в железную дорогу.

– Ужасно серый человек этот ваш знакомый купец… – шепнул он ей про Конурина. – Самое необразованное невежество в нем. Игру вдруг с судачиной сравнивает.

– Ужас, ужас… – согласилась с ним та. – Мы его взяли с собой за границу и уж каемся. Никак он не может отполироваться. Самый серый купец.

– Однако вы и сами купеческого звания, как вы мне рассказывали, но, ей-ей, давеча я вас за графиню принял. Так и думал, что какая-нибудь графиня.

– Мерси вам, – улыбнулась Глафира Семеновна, кокетливо закатила глазки и крепко пожала Капитону Васильевичу руку. – Я совсем другого закала, я в пансионе у мадам Затравкиной училась, и у меня даже три подруги были генеральские дочери.

– Вот, вот… Я гляжу и вижу, что у вас совсем другая полировка, барская полировка, дворянская.

Они подошли к столу. Их нагнал Николай Иванович. Иван Кондратьевич хоть и говорил, что не пойдет смотреть, как играют в железную дорогу, но очутился тут же. Стол этот был длиннее и больше. Посредине его был устроен механизм, где по рельсам бегал маленький железнодорожный поезд с локомотивом и несколькими вагонами. Рельсы составляли круг, и от центра этого круга шли радиусы, внутри которых были надписи: «Париж, Петербург, Берлин, Рим, Лиссабон, Лондон, Вена». Кроме того, промежутки радиусов были разделены еще на несколько частей, которые обозначались номерами. По бокам круга зеленое сукно было разграфлено на четырехугольники, а в этих четырехугольниках были написаны те же города, что и на круге. Были и четырехугольники с надписями на французском, разумеется, языке: «чет, нечет, белая, красная». В четырехугольники играющие и ставили свои ставки. У рельсового круга, где бегал поезд, сидели два крупье: один приводил механизм поезда в движение, другой собирал проигранные ставки и выдавал выигравшим деньги. Перед ним длинными колбасками лежали сложенные серебряные франковые, двухфранковые и пятифранковые монеты.

– Это что за Иуда такой сидит со сребрениками?.. – спросил Иван Кондратьевич над самым ухом Капитона Васильевича.

– А это крупье – кассир. Он банк держит.

– Совсем Иуда. Даже и рожа-то рыжая.

– Эта игра много интереснее, – рассказывал Капитон Васильевич. – Во-первых, вы здесь можете ставить, начиная от одного франка.

– Стало быть, всякое даяние благо. Все возьмут, что дураки поставят, – пробормотал Конурин.

– Во-вторых, и ставка разнообразнее. Можете ставить на какой вам угодно город: на Париж, на Петербург, на Лондон, потом можете ставить на пер или энпер, то есть по-нашему на чет или на нечет и, кроме того, на красное или на белое.

– Ах, это очень интересно! – воскликнула Глафира Семеновна. – Николай Иваныч, ты понял? Эта игра много любопытнее, чем игра в лошадки.

– Надо хорошенько посмотреть, матушка, тогда я и дойду до точки, – дал он ответ.

– Faites vos jeux, messieurs et mesdames! – воскликнул крупье мрачным голосом и при этом сделал самое серьезное лицо.

В четырехугольники посыпались франковики, двух- и пятифранковики.

Другой крупье тронул шалнер механизма и пустил поезд в ход. Поезд забегал по рельсам.

– Постойте, я куда-нибудь франк поставлю! – проговорила Глафира Семеновна и протянула к столу руку с монетой.

Крупье заметил ее жест и, протянув лопаточку на длинной палке, чтобы отстранить ставку, закричал:

– Rien ne va plus!

– Отчего он моей ставки не принимает? – удивленно спросила Глафира Семеновна.

– Нельзя теперь. Поезд останавливается. В следующий раз поставите, – отвечал Капитон Васильевич.

Поезд остановился на Лиссабоне.

Ставка на Пошехонский уезд

У игорного стола опять возглас крупье:

– Faites votre jeu!..

– Ставьте, ставьте скорей! – сказал Капитон Васильевич Глафире Семеновне.

– А на какой город мне поставить? – спросила его она.

– Погодите покуда ставить на город. Поставьте сначала на чет или нечет.

– Ну, я на нечет. Я одиннадцатого числа родилась.

Глафира Семеновна бросила франк на impaire. Поезд на столе завертелся и остановился.

– Paris, rouge et impaire! – возглашал крупье.

– Берите, берите… Вы выиграли, – заговорил Капитон Васильевич.

– Да неужели? Ах, как это интересно! Николай Иванович, смотри, я с первого раза выиграла.

– Цыплят, матушка, осенью считают, – отвечал Николай Иванович.

Крупье бросил к франку Глафиры Семеновны еще франк.

– Я хочу поставить два франка, – сказала она Капитону Васильевичу. – Что ж, ведь уж второй франк выигранный. Можно?

– Да конечно же можно.

– Только я теперь на чет, потому что именинница я бываю 26 апреля.

Она передвинула два франка на paire – и опять выиграла. Крупье бросил ей два франка.

– Николай Иваныч, я уж три франка в выигрыше. Можно теперь на город поставить? – обратилась она к Капитону Васильевичу.

– Ставьте. Теперь можно, но только не больше франка ставьте.

– А на какой город?

– А на какой хотите. Поставьте на Петербург. Петербург давно не выходил.

– Отлично. Я в Петербурге родилась. Это моя родина.

– Ну а другой франк поставьте на чет.

Сказано – сделано. Поезд забегал по рельсам и остановился. Глафира Семеновна проиграла на Петербург и выиграла на чет.

– Вничью сыграли. Продолжайте ставить на Петербург по франку, – советовал Капитон Васильевич, – а на чет поставьте два франка.

Опять выигрыш на чет и проигрыш на Петербург.

– Николай Иваныч! Я четыре франка выиграла.

– Ставьте, ставьте на Петербург, не бойтесь. Поставьте даже два франка, – слышался совет, и на этот раз не был напрасным.

– Pétersbourg! – возгласил крупье, управляющий механизмом стола.

Другой крупье набросал Глафире Семеновне изрядную грудку франковиков.

– Николай Иваныч! Смотри, сколько я выиграла!

– Тьфу ты пропасть! Ведь есть же счастье людям! – воскликнул Иван Кондратьевич.

– Ставьте, ставьте скорей. Ставьте на Берлин, – подталкивал Глафиру Семеновну Капитон Васильевич.

– Ну, на Рим. Рим тоже давно не выходил.

Поезд забегал.

– Стой! Стой! – закричал Конурин во все горло, так что обратил на себя всеобщее внимание. – Мусье! Есть тут у вас Пошехонье? На Пошехонский уезд ставлю!

Он протянул два франка.

– Rien ne va plus! – послышался ответ, и крупье отстранил его руку лопаточкой на длинной палке.

– Земляк! Чего он тыкает палкой? Я хочу на Пошехонский уезд, – обратился Конурин к Капитону Васильевичу. – Где Пошехонье?

– Да нет тут такого города, и наконец, уже игра началась.

– Отчего нет? Обязаны иметь. Углича нет ли?

– Понимаешь ты, здесь только европейские города, города Европы, – пояснил ему Николай Иванович.

– Ну, на Европу. Где тут Европа, мусью?

– Да ведь ты не хотел играть, даже к столу упрямился подходить.

– Чудак-человек! За живое взяло. Я говорил, что сердце не камень. И наконец, выигрывают же люди. Где тут Европа?

– Николай Иваныч! Я еще четыре франка на нечет выиграла! – раздался голос Глафиры Семеновны.

– На Европу! – кричал Конурин. – Вот три франка!

– Да нет тут Европы. Есть Петербург, Москва, Лондон, Рим.

– Рим? Это где папа-то римский живет?

– Ну да. Вот Рим.

– Вали на папу римскую! Папа! Выручай, голубушка! На твое счастье пошло! – бормотал Конурин, когда поезд забегал по рельсам.

– Москва! Я выиграла на Москву! – радостно вскрикнула Глафира Семеновна.

Крупье опять придвинул к ней грудку серебра. Конурин чертыхался:

– И папа римская не помог! Вот игра-то, черт ее задави, чтоб ей ни дна ни покрышки!

– Нельзя же, Иван Кондратьич, с первого раза взять. Надо иметь терпение, – сказала ему Глафира Семеновна.

– Вы же с первого раза выиграли. И с первого, и с третьего, и с седьмого…

– Тьфу, тьфу, тьфу! Пожалуйста, не сглазьте. Чего это вы?.. Типун бы вам на язык.

– Земляк! Нет ли здесь какого-нибудь мухоеданского города? Я на счастье мухоеданского мурзы бы поставил, коли на папу римского не выдрало. Или нет. Глафира Семеновна на что поставила… На что она, на то и я.

И Конурин бросил в тот же четырехугольник, где стояла ее ставка, пятифранковую монету.

– Не смейте этого делать! Вы мне мое счастье испортите! Николай Иваныч! Сними! Послушайте, ведь это же безобразие! Вы никакого уважения к даме не имеете! Ну хорошо! Тогда я переставлю на другой город.

Она протянула руку к своей ставке, но поезд уже остановился.

– Londres! – возгласил крупье и стал пригребать к себе лопаточкой и ставку Глафиры Семеновны, и ставку Конурина.

– Ведь это же свинство! Я прямо через него проиграла. Позвольте, разве здесь дозволяется на чужое счастье ставить? – раздраженно бормотала Глафира Семеновна.

Конурин чесал затылок.

– Поставлю в какой-нибудь турецкий город на счастье мухоеданского мурзы, и ежели не выдерет – лицом не стану даже оборачиваться к этим проклятым столам, – говорил он. – Как турецкий-то город называется?

– Константинополь, – подсказал Николай Иванович.

– Ставлю на Константинополь пятерку. Мусье! Где Константинополь?

– Постой. Поставлю и я серебряный пятак. Константинополь!

Николай Иванович кинул на стол пятифранковую монету. Капитон Васильевич пошарил у себя в жилетном кармане, ничего не нашел и сказал Глафире Семеновне:

– Позвольте мне, сударыня, пять франков взаймы. Хочу и я на нечет поставить. При первом свидании отдам. Или нет… Дайте лучше для ровного счета десять франков.

Она дала. Играли все, но выиграла только она одна три франка на чет и, сказав «довольно», отошла от стола.

– Сколько выиграла? – спросил ее муж.

– Можешь ты думать: восемьдесят семь франков! Нет, мне непременно надо играть! Завтра же поедем в Монте-Карло. Я в рулетку хочу пуститься. Иван Кондратьич, вы сколько проиграли?

Вместо ответа, тот сердито махнул рукой.

– Пропади она пропадом, эта проклятая игра! – выбранился он.

Не набережная, а – тьфу!

Супруги Ивановы и Конурин, может быть, еще и дольше играли бы в азартные игры у столов, тем более что, кроме испытанных уже ими лошадок и железной дороги, имелась еще игра в покатый бильярд, но Капитон Васильевич, взглянув на часы, заторопился на поезд, чтобы ехать домой. Он стал прощаться.

– Надеюсь, что еще увидимся… – любезно сказала ему Глафира Семеновна. – Мы в Ницце пробудем несколько дней.

– Непременно, непременно. Я приеду к вам в гостиницу. Ведь я должен вам отдать свой долг. Я даже познакомлю вас с одним графом. О, это веселый, разбитной человек!

– Пожалуйста, пожалуйста… Знаете, за границей вообще так приятно с русскими… Послушайте, Капитон Васильевич, да вы сами не граф? – спросила его Глафира Семеновна.

– То есть как сказать… – улыбнулся он. – Меня многие принимают за графа… Но нет, я не граф, хотя у меня очень много знакомых князей и графов. Итак, мое почтение… Завтра я не могу быть у вас, потому что я должен быть у посланника.

– Да мы завтра и дома не будем… Завтра мы едем в Монте-Карло. Ведь вы говорите, что это так не далеко, все равно что из Петербурга в Павловск съездить, а я положительно должна и там попробовать играть. Вы видите, как мне везет. Ведь я все-таки порядочно выиграла. Что ж, в Монте-Карло я могу еще больше выиграть. Вы говорите, что в Монте-Карло игра гораздо выгоднее и уж ежели повезет счастье, то можно много выиграть?

– Но зато можно и проиграть много.

– А вот те деньги, что сегодня выиграла, я и проиграю. Теперь я с запасом, теперь я, в сущности, ничем не рискую. Так до свидания. Завтра мы в Монте-Карло.

– Как мы, матушка, можем быть завтра в Монте- Карло, если мы взяли на завтра билеты, чтоб эту самую драку на бульваре смотреть, где цветами швыряться будут, – вставил свое слово Николай Иванович.

– Ах да… И в самом деле. Ну, в Монте-Карло послезавтра, – отвечала Глафира Семеновна.

– Зачем послезавтра? Да вы и завтра после цветочного швыряния в Монте-Карло можете съездить, успеете, – сказал Капитон Васильевич. – Цветочное швыряние начнется в два часа дня. Ну, час вы смотрите на него, а в четвертом часу и отправляйтесь на железную дорогу. Поезда ходят чуть не каждый час. Еще раз кланяюсь.

Разговаривая таким манером, они очутились на бульваре. Капитон Васильевич пожал всем руки, как-то особенно томно повел глазами перед Глафирой Семеновной и зашагал от них.

– Ах, какой прекрасный человек! – сказала Глафира Семеновна, смотря ему вслед. – Николай Иваныч, не правда ли?

– Да кто ж его знает, душечка… Ничего… Так себе… А чтобы узнать, прекрасный ли он человек, так с ним прежде всего нужно пуд соли съесть.

– Ну, уж ты скажешь… Ты всегда так… А отчего? Оттого что ты ревнивец. Будто я не заметила, каким ты на него зверем посмотрел после того, когда он взял меня под руку и повел к столу, где играют в поезда.

– И не думал, и не воображал…

– Пожалуйста, пожалуйста… Я очень хорошо заметила. И все время на него косился, Когда он со мной у стола тихо разговаривал. Вот оттого-то он для тебя и не прекрасный человек.

– Да я ничего и не говорю. Чего ты пристала!

– А эти глупые поговорки насчет соли! Без соли он прекрасный человек. И главное, человек аристократического общества. Вы смотрите, какие у него всё знакомства! Князья, графы, генералы, посланники. Да и сам он, наверное, при посольстве служит.

– Ну, будь по-твоему, будь по-твоему… – махнул рукой Николай Иванович.

– Нечего мне рукой-то махать! Словно дуре… дескать, будь по-твоему… Дура ты… как бы то ни было, но аристократ. Вы посмотрите, какие у него бакенбарды, как от него духами пахнет.

– Да просто земляк. Чего тут разговаривать! По-моему, он купец, наш брат Исакий, или по коммиссионерской части. К тому же он и сказал давеча: «Всякие у меня дела есть». Что-нибудь маклерит, что-нибудь купит и перепродает.

– И ничего это не обозначает. Ведь нынче и аристократы в торговые дела полезли. А все-таки он аристократ. Вы, Иван Кондратьич, что скажете? – обратилась Глафира Семеновна к мрачно шедшему около них Конурину.

– Гвоздь ему в затылок… – послышался ответ.

– Господи! Что за выражения! Удержитесь хоть сколько-нибудь. Ведь мы в Ницце, в аристократическом месте. Сами же слышали давеча, что здесь множество русских, а только они не признаются за русских. Вдруг кто услышит!

– И пущай. На свои деньги я сюда приехал, а не на чужие. Конечно же гвоздь ему в затылок.

– Да за что же, помилуйте! Любезный человек, провозился с нами часа три-четыре, все рассказал, объяснил…

– А зачем он меня в эту треклятую игру втравил? Ведь у меня через него около полутораста французских четвертаков из-за голенища утекло, да сам он восемнадцать четвертаков себе у меня выудил.

– Втравил! Да что вы, маленький, что ли!

Конурин не отвечал. Они шли по роскошному скверу, поражающему своей разнообразной флорой. Огромные камелии были усеяны цветами, желтели померанцы и апельсины в темно-зеленой листве, высились пальмы и латании, топырили свои мясистые листья рога агавы, в клумбах цвели фиалки, тюльпаны и распространяли благоухание самых разнообразных расцветок гиацинты.

– Ах, как хорошо здесь! Ах, какая прелесть! – восхищалась Глафира Семеновна. – А вы, Иван Кондратьич, ни на что это и не смотрите. Неужели вас все это не удивляет, не радует? В марте и вдруг под открытым небом такие цветы! – обратилась она к Конурину, чтобы рассеять его мрачность.

– Да чего ж тут радоваться-то! Больше полутораста четвертаков в какой-нибудь час здесь ухнул, да дома приказчики в лавках, может статься, на столько же меня помазали. Торжествуют теперь, поди, там, что хозяин-дурак дело бросил и по заграницам мотается, – отвечал Конурин.

– Скажите, зачем вы поехали с нами?

– А зачем вы сманили и подзудили? Конечно, дурак был.

Они вышли из сквера и очутились на набережной горной реки Пальон. Пальон быстро катил узким потоком свои мутные воды по широкому каменисто-песчаному ложу. Конурин заглянул через перила и сказал:

– Ну уж река! Говорят, аристократический, новомодный город, а на какой реке стоит! Срам, не река. Ведь это уже нашей Карповки и даже, можно сказать, на манер Лиговки. Тьфу!

– Чего же плюетесь? Уж кому какую реку Бог дал, – отвечала Глафира Семеновна.

– А зачем же они ее тогда дорогой каменной набережной огородили? Нечего было и огораживать. Не стоит она этой набережной.

– Ну уж, Иван Кондратьич, вам все сегодня в черных красках кажется.

– В рыжих с крапинками, матушка, даже покажется, коли так я себя чувствую, что вот тело мое здесь, в Ницце, ну а душа-то в Петербурге, на Клинском проспекте. Ох, и вынесла же меня нелегкая сюда за границу!

– Опять.

– Что опять! Я и не переставал. А что-то теперь моя жена, голубушка, дома делает! – вздохнул Конурин и прибавил: – Поди, теперь чай пьет.

– Да что она у вас так часто чай пьет? В какое бы время об ней ни вспомнили – все чай да чай пьет.

– Такая уж до сего напитка охотница. Она много чаю пьет. Как скучно – сейчас и пьет, и пьет до того, пока, как говорится, пар из-за голенища не пойдет. Да и то сказать, куда умнее до пара чай у себя дома пить, нежели чем попусту, зря, по заграницам мотаться, – прибавил Конурин и опять умолк.

Кошон, пети кошон

Ступая шаг за шагом, компания продолжала путь. Показалось здание вроде наших русских гостиных дворов с галереей магазинов. Они вошли на галерею и пошли мимо магазинов с самыми разнообразными товарами по части дамских мод, разных безделушек, сувениров из лакированного дерева в виде баульчиков, бюваров, портсигаров, портмоне с надписями «Nice». Все это чередовалось с кондитерскими, в окнах которых в красивых плетеных корзиночках были выставлены засахаренные фрукты, которыми так славится Ницца. На всех товарах красовались цены. У Глафиры Семеновны глаза и разбежались.

– Боже, как все это дешево! – восклицала она. – Смотри, Николай Иванович, прелестный баульчик из пальмового дерева, и всего только три франка. А портмоне, портмоне… По полтора франка… Ведь это просто даром. Непременно надо купить.

– Да на что тебе, душечка? Ведь уж ты в Париже много всякой дряни накупила, – отвечал тот.

– То в Париже, а это здесь. На что! Странный вопрос… На память… Я хочу из каждого города что-нибудь на память себе купить. Наконец, подарить кому- нибудь из родни или знакомых. А то придут к нам в Петербурге люди, и нечем похвастать. Смотри, какой бювар из дерева, и всего только пять франков. Вот, купи себе.

– Да на кой он мне шут?

– Ну, все равно, я тебе куплю. Ведь у меня деньги выигрышные, даром достались. И засахаренных фруктов надо пару корзиночек купить.

– Тоже на память?

– Пожалуйста, не острите! – вскинулась на мужа Глафира Семеновна. – Вы знаете, что я этого не терплю. Я не дура, чтобы не понимать, что засахаренные фрукты на память не покупают, но я все-таки хочу корзинку привезти домой, чтобы показать, как здесь засахаривают. Ведь целый ананас засахарен, целый апельсин, лимон.

И она стала заходить в магазины покупать всякую ненужную дрянь.

– Больше тридцати двух рублей на наши деньги на сваях выиграла, так смело могу половину истратить, – бормотала она.

– Да ведь в Монте-Карло поедешь в рулетку играть, так поберегла бы деньги-то, – сказал Николай Иванович.

– А в Монте-Карло я еще выиграю. Я уж вижу, что моя счастливая звезда пришла.

– Не хвались, едучи на рать…

– Нет, нет, я уж знаю свою натуру. Мне уж повезет так повезет. Помнишь, на святках в Петербурге? На второй день Рождества у Парфена Михайлыча на вечеринке я четырнадцать рублей в стуколку выиграла, и все святки выигрывала. И в Монте-Карло ежели выиграю – половину выигрыша на покупки, так ты и знай. А то вдруг восемьдесят франков выиграть и жаться!

– И вовсе ты восьмидесяти франков не выиграла, потому что я двадцать четыре франка проиграл.

– А это уж в состав не входит. Вы сами по себе, а я сама по себе. Иван Кондратьич, да купите вы что-нибудь вашей жене на память, – обратилась Глафира Семеновна к Конурину.

– А ну ее! Не стоит она этого! – махнул тот рукой.

– За что же это так? Чем же она это перед вами провинилась? То вдруг все вспоминали с любовью, а теперь вдруг…

– А зачем она не удержала меня в Петербурге? Да наконец, по вашему же наущению купил я ей в Париже кружевную косынку за два золотых.

– То в Париже, а это в Ницце. Вот ей баульчик хорошенький. Всего только четыре франка… Вынимайте деньги.

Вскоре Николай Иванович оказался нагруженным покупками. Вдруг Глафира Семеновна воскликнула, указывая на вывеску:

– Батюшки! Restaurant russe! Русский ресторан!

– Да неужели? – удивленно откликнулся Конурин. – Стало быть, и русских щец можно будет здесь похлебать?

– Этого уж не знаю, но «ресторан рюсс» написано.

– Действительно ресторан рюсс. Это-то уж я прочесть умею по-французски, – подтвердил Николай Иванович. – Коли так, надо зайти и пообедать. Ведь уж теперь самое время.

Они вошли в ресторан, отделанный деревом в готическом стиле, с цветными стеклами в окнах и двери, уставленный маленькими дубовыми столиками с мраморными досками.

Конурин озирался по сторонам и говорил:

– Вид-то не русский, а скорей немецкий, на наш петербургский лейнеровский ресторан смахивает. Вон даже, кажется, и немцы сидят за пивом.

– Не в виде, брат, дело, а в еде, – отвечал Николай Иванович. – Ушки, что ли, спросим похлебать? Здесь место приморское, воды много, стало быть, и рыбное есть.

– Нет, нет, рыб я не стану есть! Бог знает какая здесь рыба! Еще змеей какой-нибудь накормят, – заговорила Глафира Семеновна.

– Закажем нашу русскую рыбу. Ну, стерлядей здесь нет, так сига, окуня, ершей…

– Ведь уж сказали, что будем щи есть, так на щах и остановимся.

Они сели за столик. К ним подошел гарсон с прилизанной физиономией и карандашом за ухом и встал в вопросительную позу.

– Похлебать бы нам, почтенный… – начал Конурин, обратясь к нему.

Гарсон недоумевал. Недоумевал и Конурин.

– Неужто по-русски не говорите? – спросил он гарсона.

– Comprend pas, monsieur…

– Не говорит по-русски… В русском ресторане и не говорит по-русски! Тогда позовите, кто у вас говорит по-русски. Мы русские и нарочно для этого в русский ресторан зашли. Не понимаешь? Ай-ай, брат, мусью, нехорошо! Кличку носите русскую, а научиться по-русски не хотите. Теперь и у нас и у вас «вив ля Франс» в моду вошло, а «вив ля Руси», так обязаны по-русски приучаться. Глафира Семеновна, скажите ему по-французски, чтоб русского человека привел нам. Что ж ему столбом-то стоять!

– Доне ну, ки парль рюсс… – сказала Глафира Семеновна. – Гарсон, ки парль рюсс.

– Personne ne parle russe chez nous ici, madame.

– Что он говорит? – спрашивал Конурин.

– Он говорит, что никто здесь не говорит по-русски.

– Вот тебе и русский ресторан! Ну, штука! Русские- то кушанья все-таки можно получить?

– Манже рюсс есть? – задал вопрос Николай Иванович. – Щи, селянка, уха…

Гарсон улыбнулся и ответил:

– Oh, non, monsieur…

– Здравствуйте! И щей нет, и селянки нет, и ухи нет. Какой же это после этого русский ресторан! Глаша! Да переведи ему по-французски. Может быть, он не понимает, что я говорю. Как селянка по-французски?

– Этому нас в пансионе не учили.

– Ну, щи. Про щи-то уж наверное учили.

– Суп и щи… Ву заве суп о шу?

– À présent non, madame… Pour aujourd'hui nous avons consommé, potage an riz avec des pois.

– Нет у них щей.

– Фу-ты пропасть! Тогда спроси про уху. Ухи нет ли?

– Уха… Про уху мы, кажется, тоже не учили. Ах да… Суп опуасон. Эскеву заве суп опуасон?

Гарсон отрицательно потряс головой и подал карточку обеда, перечисляя блюда:

– Potage, mayonnaise de poisson, poitrine de veau…

– Да не нужно нам твоей карты! – отстранил ее от себя Николай Иванович. – Поросенка под хреном хотя нет ли? Должно же в русском ресторане хоть одно русское блюдо быть. Кошон, пети кошон…

Гарсон улыбался и отрицательно покачивал головой.

– Ничего нет. А заманивают русским рестораном! Черти!

– Неужто и русской водки нет? – спросил Конурин.

– Vodka russe? Oh, oui, monsieur… – встрепенулся гарсон и побежал за водкой…

– Не надо! Не надо! – кричал ему вслед Николай Иванович. – Я полагаю, что за обман, за то, что они нас обманули вывеской, не след здесь даже и оставаться нам, – обратился он к жене и Конурину.

– Да, конечно же не стоит оставаться. Надо учить обманщиков, – отвечал Конурин и первый поднялся из-за стола.

Ивановы сделали то же самое и направились к выходу.

Ницца без городовых

И опять Ивановы и Конурин начали бродить мимо магазинов, останавливаясь у окон и рассматривая товары. Время от времени Глафира Семеновна заходила в магазины и покупала разную ненужную дрянь. Теперь покупками нагружался уж Иван Кондратьевич, так как Николай Иванович был окончательно нагружен. Были куплены фотографии Ниццы, конфеты – имитация тех разноцветных мелких камушков, которыми усеян берег Ниццского залива, несколько каких-то четок из необычайно пахучего дерева, складное дорожное зеркальце, флакон с духами. Николай Иванович морщился.

– Напрасно мы в русском ресторане не пообедали, – сказал он. – Не стоило капризничать из-за того, что в нем нет русских блюд. Ведь все равно никакой русской еды мы здесь не найдем.

– А Капитон Васильич, между прочим, давеча говорил, что есть здесь какой-то ресторан, где можно русские щи, кашу и кулебяку получить, – отвечала Глафира Семеновна. – Он даже название ресторана сказал, но я забыла.

– Тогда спросите у городового. Городовой, наверное, знает, где такой ресторан, – предложил Конурин и прибавил: – Пора поесть, очень пора. Крепкие уж на еду позывы.

– Да где городового-то сыщешь! Этот город, кажется, без городовых. Вот уж сколько времени бродим, а я ни одного городового не видала.

– В самом деле, без городовых, – поддакнул Николай Иванович. – И я не видал.

– Ну, как же это возможно, чтоб город был без городовых! – возразил Конурин. – Просто мы не заметили. Нельзя без городовых… А вдруг драка? А вдруг пьяный?

– Иван Кондратьич, вы забываете, что здесь заграница. Нет здесь пьяных.

– Теперь нет, но по праздникам-то, уж верно, бывают… Городовой… Городового надо на углу искать, на перекрестке… Пойдемте-ка на угол. Вон угол.

Вышли на угол, где перекрещивались улицы, но городового и там не было.

– Странно… – сказал Конурин. – Смотрите, на извозчичьей бирже нет ли городового. Вон извозчики стоят.

Прошли к извозчикам, но и там не было городового.

– Ну, город! – проговорил Конурин. – Как же здесь по ночам-то? Ведь это значит, коли ежели кто- нибудь на тебя ночью нападет, то сколько хочешь «караул» кричи, так к тебе никто и не прибежит. А еще говорят цивилизация!

– Да не нападают здесь по ночам.

– Все равно без караула невозможно. Это не порядок. Ну, вдруг я полезу в такое место, в которое не приказано ходить? Кто меня остановит? Опять же извозчики прохожих задевать начнут или промеж себя ругаться станут.

– А извозчики здесь полированные. Видите, какие стоят? Ведь это извозчики. Здесь на них даже нет извозчичьей одежды, как на парижских извозчиках. Так же одеты, как и вы с Николаем Ивановичем: пиджачная пара, шляпа котелком и при часах и при цепочке.

– Да неужто это извозчики? – дивился Конурин.

– А то кто же? Видите, при лошадях стоят. А то вон один на козлах сидит и в очках даже.

– Фу-ты пропасть! Я думал это так, кто-нибудь. В очках и есть. Что это у него? Газета? Да, газету читает, подлец. Батюшки! Да вон еще извозчик даже в серой клетчатой паре и в синем галстуке.

– И даже в таком галстуке, какого и у вас нет, – поддразнила Глафира Семеновна Конурина.

– Ну, ну, ну… Пожалуйста… Я в Париже полдюжины галстуков себе купил.

– Вот видите, хотя я не обижаюсь, а вы все-таки нукаете на даму, а уж я уверена, что этот извозчик не станет на даму нукать. Стало быть, для таких полированных извозчиков не нужно и городовых.

– Да ведь я, голубушка, любя понукал. Вы не обижайтесь, – отвечал Конурин.

– А он и любя нукать не станет.

– В самом деле, какие здесь извозчики! От барина же отличишь! – дивился Николай Иванович.

– Где отличить! – поддакнул Конурин. – В толпе толкнешь его невзначай, так «пардон» скажешь.

– Однако, господа, как хотите, а обедать надо, – сказала Глафира Семеновна. – Я и сама проголодалась. Смотрите, уж темнеет. Ведь седьмой час.

– Да, да… Надо хоть какой-нибудь ресторан отыскать, – подхватили мужчины.

– Тогда сядем в коляску и велим нас везти в самый лучший ресторан.

– Зачем же в самый лучший? В самом-то лучшем бок нашпарят, – возразил Николай Иванович.

– Ах ты боже мой! Да ведь я на сваях больше восьмидесяти франков выиграла, так чего же сквалыжничать?

– Да что ты все выиграла да выиграла! Ты считай, много ли теперь от этих восьмидесяти франков осталось. Ведь ты целый ворох покупок сделала.

– Ах, жадный, жадный! А ты не считаешь, что я тебе и Ивану Кондратьичу по всей заграницей переводчицей? В Париже жид переводчик предлагал свои услуги – я отказала и везде сама. Жиду-то по пяти франков в день нужно было платить, да поить-кормить его, а через меня мы без жида обошлись. Коше! – обратилась Глафира Семеновна к извозчику. – Ну, шершон бон ресторан. Ву саве? Монтре ну.

– Oh, oui, madame…

Извозчик, учтиво приподняв шляпу, полез на козлы.

– Садитесь, господа, садитесь… – скомандовала Глафира Семеновна мужчинам.

Все сели в коляску и поехали. Ехать пришлось недолго, извозчик сделал два-три поворота, выехал на Place du Jardin Publique и остановился перед известным рестораном London-House.

Tchi, kacha, koulibiaka et ikra russe

Ресторан London-House был самый лучший и самый дорогой в Ницце. Приноровленный исключительно к иностранцам, он щеголял, кроме французской кухни, русскими и английскими блюдами. Русским здесь подавали семгу, балык, свежую икру, щи, борщ, кашу, пироги, делали даже ботвинью, хотя кислые щи, которыми ее разбавляли, походили скорей на лимонад, чем на кислые щи. Англичанам предлагался кровавый ростбиф и всевозможных сортов пудинги.

Когда супруги Ивановы и Конурин уселись за столик и привычная прислуга услыхала их русский говор, к ним сейчас же подошел распорядитель ресторана с карандашом, записной книжкой и во фраке и прямо предложил на обед «tchi, kacha, koulibiaka et ikra russe». Глафира Семеновна не сразу поняла речь француза и недоумевающе посмотрела на него, так что ему пришлось повторить предложение.

– Господа, он сам предлагает нам щи, кашу и кулебяку… Здесь русские блюда есть, – обратилась она к мужу и Конурину.

– Да неужели?! – воскликнул Конурин. – Во французском-то ресторане?

– Во-первых это не французский, а английский ресторан. Вон на карточке написано «Лондон-Гус», а Лондон – город английский. Предлагает… Говорит, что и икра есть на закуску… Хотите?

– Да конечно же! – откликнулся Николай Иванович. – Английский ресторан… Молодцы англичане! Никогда я их не любил, а теперь уважаю.

– Щей, каши и кулебяки можешь подать, мусью? – радостно обратился к распорядителю Конурин и, получив от него утвердительный ответ, похлопал его по плечу и протянул руку, сказав: – Мерси, мусью. Тащи, тащи скорей все, что у тебя есть по русской части! Водка рюсс тоже есть?

– Mais oui, monsieur.

– Ловко! Еще раз руку!

Распорядитель сделал знак гарсону, и тот засуетился, уставляя стол приборами.

Была подана бутылка водки, свежая икра также во льду, семга; затем следовали кислые щи, правда приправленные уксусом, но все-таки щи, каша и добрый кусок разогретой кулебяки, смахивающей, впрочем, на паштет. Иванов и Конурин жадно набросились на еду.

– Вот уж не ждали и не гадали, а на русские блюда попали! – говорил Конурин. – Молодец извозчик, что в такое место привез! И ведь странное дело: заходили в русский ресторан и ничего русского не нашли, а тут попали в английский – и чего хочешь, того просишь.

– Смотрите, даже черный хлеб подали, – указывала Глафира Семеновна.

Николай Иванович попробовал хлеб и сказал:

– Ну, какой это черный! На пряник смахивает.

– Однако нигде за границей мы и такого не видали.

Распорядитель ресторана то и дело подходил к ним и предлагал еще русские блюда. Глафира Семеновна переводила.

– Он говорит, что здесь в ресторане даже блины с икрой можно получить, но надо только заранее заказать, – сказала она.

– Блины с икрой? Ловко! Зайдем, зайдем… Непременно зайдем в следующий раз, – отвечали мужчины.

– Et botvigne russe, monsieur…

– Ботвинья? Завтра же будем на этом месте ботвинью хлебать. Ах, англичане, англичане. Распотешили купцов! Ловко распотешили, лягушка их забодай! – бормотал Конурин. – Не знал я, что англичане такое сословие. И вино красное какое здесь хорошее, с духами…

– А это уж здесь в ресторане сами по своему выбору поставили. Я сказала только бон вэн, чтоб было хорошее вино, – отвечала Глафира Семеновна.

– «Шато-Марго». Ну что ж, я думаю, что мы не зашатаемся и не заморгаем, ежели еще третью бутылочку спросим, – сказал Николай Иванович. – Надо «Лондон-Гус» поддержать.

– Вали! Я рад, что до русской-то еды дорвался, – откликнулся Конурин. – Правда, она все-таки на французский манер, но и за это спасибо.

Николай Иванович и Конурин, попивая красное вино, буквально ликовали; но при расчете вдруг наступило разочарование. Когда Глафира Семеновна спросила счет, то он оказался самым аптекарским счетом по своим страшным ценам. Счет составлял восемьдесят с лишком франков. Даже за черный хлеб было поставлено пять франков.

– Фю, фю, фю! – просвистал Конурин. – Ведь это, стало быть, тридцать пять рублей на наши деньги с нас. За три русских блюда с икоркой на закуску тридцать пять рублей! Дорогонько, однако, русское-то здесь ценят! Да ведь это дороже даже нашего петербургского Кюбы, а тот уж на что шкуродер. Ловко, господа англичане! А я еще английское сословие хвалил, хотел ему «Вив англичан» крикнуть. По двенадцати рублей на нос пообедали, ни жаркого, ни сладкого не евши.

– Я апельсин и порцию мороженого съела, – сказала Глафира Семеновна.

– Да что апельсин! Здесь ведь апельсины-то дешевле пареной репы. Нет, сюда уж меня разве только собаками затравят, так я забегу, нужды нет, что тут блины и ботвинью предлагают. За блины да за ботвинью они, пожалуй, столько слупят, что после этого домой-то в славный город Петербург пешком придется идти.

– За вино по двенадцати франков за бутылку взяли, – заметил Николай Иванович, просматривая счет.

– Да неужели? Ах, муха их забодай! Положим, вино отменное, но цена-то разбойничья. В Париже мы по два франка за бутылку пили – и в лучшем виде…

– Ну а здесь я заказала самого лучшего и сказала, чтоб он, этот самый человек, уж на свою совесть подал, – отвечала Глафира Семеновна.

– А он уж и обрадовался. Короткая же у него совесть, таракан ему во щи.

– Удивляюсь я на вас, право, Иван Кондратьич, – сказала Глафира Семеновна. – Хотите, чтоб за границей ваши прихоти исполняли, и не хотите за них платить. Не требовали бы русских блюд.

– Как не хочу платить? Платить надо. Без этого нельзя. Не заплати-ка – в участок стащут. Так зачем же не поругаться за свои деньги? Если ты с меня семь шкур дерешь, то дай мне и над тобой потешиться и душу отвести.

– Не следовало только вино-то вот на его выбор предоставлять, – сказал Николай Иванович. – Давеча за завтраком на сваях мы в лучшем виде вино за три франка пили.

– Ах, боже мой! И вечно вы с попреками! – воскликнула Глафира Семеновна. – Ну, хорошо, давеча я выиграла и вино на выигрышный счет принимаю.

– Поди ты… Ты прежде посчитай, много ли у тебя от выигрыша-то осталось. Выигрышные-то деньги ты все в магазинах за портмоне да баулы оставила. Гарсон! Прене…

Николай Иванович вынул кошелек и принялся отсчитывать золото за обед.

– Сколько человеку-то на чай дать? – спросил он Конурина. – Хоть и нажгли нам здесь бок, но нельзя же свою русскую славу попортить и какой-нибудь французский четвертак на чай дать. Знают, что мы русские.

– Да дай два четвертака.

– Что ты, что ты! Я думаю, что и пять-то мало. Ведь лакей чуть не колесом вертелся, когда узнал, что русские пришли. Вон он как глядит! Физиономия самая масляная. Один капуль на лбу чего стоит! Тут счет восемьдесят три франка с половиной… Дам я ему четыре золотых больших и один маленький, и пусть он берет себе шесть с половиной франков на чай. Русские ведь мы… Неловко меньше. Русские за границей на особом положении и уж славятся тем, что хорошо дают на чай. Ходит, Иван Кондратьич, что ли?

– Вали! Где наша не пропадала! – махнул рукой Конурин.

Николай Иванович бросил гарсону на тарелку девяносто франков и сказал:

– А сдачу прене пур буар.

А еще аристократический город!

Из ресторана супруги Ивановы и Конурин поехали домой, в гостиницу, оставили там свои покупки, сделанные в магазинах перед обедом, снова вышли и отправились отыскивать концертный зал казино, на который им указывал утром Капитон Васильевич как на место, где можно нескучно провести время. Конурин было отказывался идти с Ивановыми в казино, говоря, что он лучше завалится спать, так как совсем почти не спал ночь, но Глафира Семеновна уговорила его идти.

– Помилуйте, кто же это спит за границей после обеда! Нужно идти и осматривать достопримечательности города, – сказала она ему.

– Знаю я эти достопримечательности-то! Земляк сказывал, что там опять игра в эти самые дурацкие карусели. Неужто опять по-утреннему карман на выгрузку предоставить?

– Странное дело… Можете и не играть.

– Не играть! Человек слаб. Запрятать разве куда- нибудь подальше кошелек?

– Да давайте мне ваш кошелек, – предложила Глафира Семеновна.

– И то возьмите, – согласился Конурин и, передав свой кошелек, отправился вместе с Ивановыми.

Царила тихая звездная ночь, когда они шли по плохо освещенным улицам. В Ницце рано заканчивают магазинную торговлю: магазины были уже заперты, и газ в окнах их, составляющий главное подспорье к городскому уличному освещению, был уже потушен. Прохожих встречалось очень мало. Публика была в это время сосредоточена в театрах и в концертно-игорных залах. На море с балконов здания Jetté Promenade пускали фейерверк. Трещали шлаги, и взвивались ракеты, рассыпаясь разноцветными огнями по темно-синему небу. Оттуда же доносились и звуки оркестра. Ивановы и Конурин остановились и стали любоваться фейерверком.

– Вишь, как дураков-то заманивают на игорную мельницу! Фейерверк пущают для приманки. «Комензи, господа, несите свои потроха, отберем в лучшем виде», – говорил Конурин. – Нет, мусьи, издали посмотрим, а уж к вам не пойдем.

– Надо опять к Гостиному двору направляться. Капитон Васильич говорил, что там этот самый казино помещается, – сказала Глафира Семеновна и повела за собой мужчин.

Вход в казино блистал газом, а потому, приблизясь к Гостиному двору, зал этот уже нетрудно было найти. Около входа толпились продавцы фруктов, тростей, альбомов с видами Ниццы, цветочных бутоньерок и уличные мальчишки. Мальчишки свистали и пели. Один даже довольно удачно выводил голосом арию тореадора из «Кармен». Некоторые, сидя на корточках, играли в камушки на медные деньги.

– Смотри, Иван Кондратьич. Даже маленькие паршивцы и те в деньги играют. Вот она Ницца-то! Совсем игорный дом, – указал Николай Иванович Конурину.

Заплатив за вход по два франка, Ивановы и Конурин вошли в зал казино, освещенный электричеством. Это был громадный зимний сад с роскошными пальмами, латаниями, лезущими к стеклянному потолку. По стенам плющ и другие вьющиеся растения; в газонах пестрели и распространяли благоухание цветы в корзинках. Сад был уставлен маленькими столиками, за которыми сидела публика, пила лимонад, содовую воду с коньяком, марсалу и слушала стройный мужской хор, певший на эстраде, украшенной тропическими растениями. Бросались в глаза разряженные кокотки в шляпках с невозможно выгнутыми и загнутыми широкими полями, с горой цветов и перьев, выделялись англичане во всем белом, начиная от ботинок до шляпы; тощие, длинные, как хлысты, с оскаленными зубами и с расчесанными бакенбардами в виде рыбьих плавательных перьев. В двух-трех местах, где пили коньяк за столиками, Ивановы и Конурин услыхали русскую речь.

– Русские… – улыбалась Глафира Семеновна. – Правду Капитон Васильич сказывал, что здесь в Ницце русских много. И замечательно… – прибавила она. – Как русские, так коньяк пьют, а не что-либо другое.

– Да что ж православному-то человеку на гулянье попусту лимонадиться! От лимонаду ни веселья, ничего… Так и будешь ходить мумией египетской, – отвечал Конурин. – Я думаю даже, уж и мне с вашим супругом садануть по паре коньяковых собачек.

– Ну вот… Дайте хоть сад-то путем обойти и настоящим манером публику осмотреть. Здесь на дамах наряды хорошие есть. Ах, вот где играют-то… – заглянула она в боковую комнату. – И сколько публики!

В залитых газом галереях, разделенных на отделения и прилегающих к саду, действительно шла жаркая игра. Около столов с вертящимися поездами железной дороги и лошадками толпилась масса публики и то и дело слышались возгласы крупье: «Faites votre jeu, messieurs» и «rien ne va plus».

– Николай Иваныч, ты уж там как хочешь, а я рискну на маленький золотой, – сказала Глафира Семеновна. – Надо пользоваться своим счастьем. Утром выиграла, так ведь можно и вечером выиграть.

– Да полно, брось…

– Нет, нет. И пожалуйста, не отговаривай. Ведь, в сущности, ежели я маленький золотой и проиграю, то это будет из утреннего выигрыша, стало быть, особенно жалеть нечего.

– Носится она с утренним выигрышем, как курица с яйцом! Ведь свой утренний выигрыш ты в магазинах на разные бирюльки потратила.

– Нет, нет, у меня еще остались выигрышные деньги. Батюшки! Да сколько здесь игорных столов-то! Здесь куда больше столов, чем там, на сваях, где мы утром играли. Вот уж я больше пяти столов видела. Раз, два, три… пять… шесть… Вы вот что… чтобы вам здесь не мотаться около меня, вы идите с Иваном Кондратьичем и выпейте коньяку. В самом деле, вам скучно, горло не промочивши. А я здесь останусь. Коньяку-то уж вы себе одни сумеете спросить.

– Еще бы… Хмельные слова я отлично знаю по-французски… – похвастался Николай Иванович. – Мне трудно насчет чего-нибудь другого спросить, а что насчет выпивки я в лучшем виде. Только ты, Глаша, смотри не зарвись… Не больше маленького золотого.

– Нет, нет. Как золотой проиграю – довольно.

– Ну, то-то. Пойдем, Иван Кондратьич, хватим по чапорушечке.

Супруги расстались. Глафира Семеновна осталась у игорного стола, а Николай Иванович и Конурин отправились спросить себе коньяку.

Спустя час Николай Иванович пришел к тому игорному столу, где оставил Глафиру Семеновну, и не нашел ее. Он стал ее искать у других столов и увидал бледную, с потным лицом. Она азартно делала ставки. Ее парижская причудливая шляпка сбилась на затылок, и из-под нее выбились на лоб пряди взмокших от пота волос. Завидя мужа, она вздрогнула, обернулась к нему и, кусая запекшиеся губы, слезливо заморгала глазами.

– Вообрази, я больше двухсот франков проиграла… – выговорила она наконец.

– Да что ты!

– Проиграла. Нет, здесь мошенничество, положительно мошенничество! Я два раза выиграла на Лиссабон, должна была получить деньги, а крупье заспорил и не отдал мне денег. Потом опять выиграла на Лондон, но подсунулся какой-то плюгавый старичишка с козлиной бородкой, стал уверять меня, что это он выиграл, а не я, загреб деньги и убежал. Ведь это же свинство, Николай Иваныч… Неужто на них, подлецов, некому пожаловаться? Отнять три выигранные кона! Будь эти выигранные деньги у меня, я никогда бы теперь не была в проигрыше двести франков, я была бы при своих.

– Но откуда же ты взяла, душечка, двести франков? Ведь у тебя и двадцати франков от утреннего выигрыша не осталось, – удивлялся Николай Иванович.

– Да Ивана Кондратьича деньги я проиграла. Черт меня сунул взять давеча у него его кошелек на сохранение!

– Конурина деньги проиграла?

– В том-то и дело. Вот всего только один золотой да большой серебряный пятак от его денег у меня и остались. Надо будет отдать ему. Ты уж отдай, Коля.

– Ах, Глаша, Глаша! – покачал головой Николай Иванович.

– Что Глаша! Пожалуйста, не попрекай. Мне и самой горько. Но нет, каково мошенничество! Отнять три выигранных кона! А еще Ницца! А еще аристократический город! А где же Конурин? – спросила вдруг Глафира Семеновна.

– Вообрази, играет. В покатый бильярд играет, и никак его оттащить от стола не могу. Все ставит на тринадцатый номер, хочет добиться на чертову дюжину выигрыш сорвать и уж тоже проиграл больше двухсот франков.

– Но где же он денег взял? Ведь его кошелек у меня.

– Билет в пятьсот франков разменял. Кошелек-то он тебе свой отдал, а ведь бумажник-то с банковскими билетами у него остался, – отвечал Николай Иванович и прибавил: – Брось игру, наплюй на нее, и пойдем оттащим от стола Конурина, а то он ужас сколько проиграет. Он выпивши, поминутно требует коньяку и все увеличивает ставку.

– Но ведь должна же я, Николай Иваныч, хоть сколько-нибудь отыграться.

– Потом попробуешь отыграться. Мы еще придем сюда. А теперь нужно Конурина-то пьяного от этого проклятого покатого бильярда оттащить. Конурин тебя как-то слушается, ты имеешь на него влияние.

Глафира Семеновна послушалась и, поправив на голове шляпку, отошла от стола, за которым играла. Вместе с мужем она отправилась к Конурину.

Бильярд с коньяком

Оттащить Конурина от игорного стола было, однако, нелегко и с помощью Глафиры Семеновны. Когда Ивановы подошли к нему, он уже не стоял, а сидел около стола. Перед ним лежали целые грудки намененного серебра. Сзади его, опершись одной рукой на его стул, а другой ухарски подбоченясь, стояла разряженная и сильно накрашенная барынька с черненьким пушком на верхней губе и в калабрийской шляпке с таким необычайно громадным плюмажем, что плюмаж этот змеей свешивался ей на спину. Барынька эта распоряжалась деньгами Конурина, учила его делать ставки, и, хотя она говорила по-французски, он понимал и слушался ее.

– Voyons, mon vieu russe… apresent № 3… – говорила она гортанным контральтовым голосом.

– Нумер труа? Ладно… Будь по-вашему, – отвечал Конурин. – Труа так труа.

Шар покатого бильярда летел в гору по зеленому сукну и скатывался вниз. Конурин проиграл.

– C'est domage, ce que nous avons perdu… Mais ne pleurez pas… Mettez encore.

Она взяла у него две серебряные монеты и швырнула их опять в лунку номера третьего. Снова проигрыш.

– Тьфу ты пропасть! – плюнул Конурин. – Не следовало ставить на тот же номер, мадам-мамзель. Вали тринадцать… Вали на чертову дюжину… Ведь на чертову дюжину давеча взяли два раза.

– Oh non, non… Laissez moi tranquille… – ударила она его по плечу и снова бросила ставку на номер третий.

– В таком разе хоть выпьем, мадам-мамзель, грешного коньячишку еще по одной собачке, для счастья… – предлагал ей Конурин, умильно взглядывая на нее.

– Assez… – сделала она отрицательный жест рукой.

– Что такое ace? Ну а я не хочу асе. Я выпью… Прислужающий! Коньяк… Давай коньяку… – поманил он гарсона, стоящего тут же с графинчиком коньяку и рюмками на тарелке.

Гарсон подскочил к нему и налил рюмку. Конурин выпил.

– Perdu… – произнесла барынька.

– Опять пердю! О, чтоб тебе ни дна ни покрышки! – воскликнул Конурин.

В это время к нему подошла Глафира Семеновна и сказала:

– Иван Кондратьич… Бросьте играть… Ведь вы, говорят, ужас сколько проиграли.

– А! Наша питерская мадам теперь подъехала! – проговорил Конурин, обращаясь к ней пьяным раскрасневшимся лицом с воспаленными узенькими глазами. – Постой, постой, матушка… Вот с помощью этой барыньки я уже отыгрываться начинаю. Пятьдесят два франка давеча на чертову дюжину мы сорвали. Ну, мамзель-стриказель, теперь катр… на номер катр… Ставьте своей ручкой, ставьте… – обратился он к накрашенной барыньке.

– Да бросьте, вам говорят, Ивам Кондратьич, – продолжала Глафира Семеновна. – Перемените хоть стол- то… Может быть, другой счастливее будет… А то прилипли к этому проклятому бильярду… Пойдемте к столу с поездами.

– Нет, постой… – упрямился Конурин. – Вот с этой черномазой мамзелью познакомился, и уж у меня дело на поправку пошло. Выиграли на катр? Да неужто выиграли? – воскликнул он вдруг радостно, когда увидел, что крупье отсчитывал ему грудку серебряных денег. – Мерси, мамзель, мерси. Вив ли Франс тебе – вот что… Ручку!

И он схватил француженку за руку и крепко потряс ее. Она улыбнулась.

– Вот что значит, что я коньяку-то выпил. Постой, погоди… Теперь дело на лад пойдет, – бормотал он.

– А выиграл на ставку, так и уходи… Перемени ты хоть стол-то!.. – подступил к нему Николай Иванович. – Сам пьян… Не ведь с какой крашеной бабенкой связался.

– Французинка… Сама подошла. «Рюсс?» – говорит. Я говорю: «Рюсс»… Ну и обласкала. Хорошая барынька, только вот басом говорит.

– А ты думаешь, что даром она тебя обласкала? Выудить хочет твои потроха. Да и выудит, ежели уже не выудила еще…

– Нет, шалишь! Я свою денежную требуху тонко соблюдаю… Труа! На номер труа!

– Пойдемте к другому столу! – воскликнула Глафира Семеновна, схватила Конурина за руку и силой начала поднимать его со стула.

– Стой, погоди… Не балуйтесь… – упрямился тот. – Мамзель, ставь труа.

– Не надо труа. Забирайте ваши деньги и пойдемте к другому столу.

Глафира Семеновна держала Конурина под руку и тащила его от стола. Николай Иванович загребал его деньги. Француженка сверкнула глазами на Глафиру Семеновну и заговорила что-то по-французски, чего Глафира Семеновна не понимала, но по тону речи слышала, что это не были ласковые слова.

Конурин упрямился и не шел.

– Должен же я хоть за коньяк прислужающему заплатить… – говорил он.

– Заплачу… Не беспокойся… – сказал Николай Иванович. – Гарсон комбьен?

Гарсон объявил ужасающее количество рюмок выпитого коньяку. Николай Иванович начал рассчитываться с ним. Глафира Семеновна все еще держала Конурина под руку и уговаривала его отойти от стола.

– Ну ладно, – согласился, наконец, тот и прибавил: – Только пускай и мамзель-стриказель идет с нами. Мамзель! Коммензи! – И он махнул ей рукой.

– Да вы никак с ума сошли, Иван Кондратьич! – возмутилась Глафира Семеновна. – С вами замужняя женщина идет под руку, а вы не ведь какую крашеную даму с собой приглашаете! Это уж из рук вон! Пойдемте, пойдемте…

– Э-эх! В кои-то веки приударил за столом за французской мадамой, а тут… Тьфу! Да она ничего… Она ласковая… Мадам! – обернулся к француженке на ходу Конурин.

– Не подпущу я ее к вам… Идемте…

Француженка шла сзади и говорила что-то язвительное по адресу Глафиры Семеновны. Наконец она подскочила к Конурину и взяла его с другой стороны под руку. Очевидно, ей очень не хотелось расстаться с намеченным кавалером.

– Прочь! – закричала на нее Глафира Семеповна, грозно сверкнув глазами.

Француженка в свою очередь крикнула на Глафиру Семеновну и хотя отняла свою руку из-под руки Конурина, но, сильно жестикулируя, старалась объяснить что-то по-французски.

– Вот видите, какая она ласковая-то. Она требует у вас половину выигрыша. Говорит, что пополам с вами играла, – перевела Конурину Глафира Семеновна речь француженки.

– Какой к черту выигрыш! Я продулся, как грецкая губка. Во весь вечер всего только три ставки взял. Нон, мадам, нон… Я проигрался, мамзель… Я в проигрыше… Понимаешь ты, в проигрыше… Я пердю… Совсем пердю… – обратился Конурин к француженке. Та не отставала и бормотала по-французски.

– Уверяет, что пополам с вами играла… – переводила Глафира Семеновна. – Вот неотвязчивая-то нахалка! Дайте ей что-нибудь, чтобы она отвязалась.

– На чай за ласковость можно что-нибудь дать, а в половинную долю я ни с кем не играл.

Он остановился и стал шарить у себя в карманах, ища денег.

– У Николая Иваныча ваши деньги, а не у вас. Он их сгреб со стола, – говорила Конурину Глафира Семеновна.

– Были и у меня в кармане большие серебряные пятаки.

Он нашел наконец завалившуюся на дне кармана пятифранковую монету и сунул ее француженке.

– На вот… Возьми на чай… Только это на чай… За ласковость на чай… А в половинную долю я ни с кем не играл. Переведите ей, матушка Глафира Семеновна, что это ей на чаи…

– А ну ее! Стану я со всякой крашеной дрянью разговаривать!

Француженка между тем, получив пятифранковую монету, подбросила ее на руке, ядовито улыбнулась и опять заговорила что-то, обращаясь к Конурину. Взор ее на этот раз был уже далеко не ласков.

– Вот нахалка-то! Мало ей… Еще требует… – опять перевела Глафира Семеновна Конурину.

– Достаточно, мамзель… Будет. Не проси… Сами семерых сбирать послали! – махнул Конурин француженке рукой и пошел от нее прочь под руку с Глафирой Семеновной.

Он шатался. Глафире Семеновне стоило больших трудов вести его. Вскоре их нагнал Николай Иванович и взял Конурина под другую руку. Они направились к выходу из зимнего сада. На шествие это удивленно смотрела публика. Вслед компании несколько раз раздавалось слово «les russes».

Мошенники и грабители

На другой день Конурин проснулся с сильной головной болью у себя в номере, припомнил обстоятельства вчерашнего вечера и пробормотал:

– А и здорово же я вчера хватил этого проклятого коньячищи! А все Ницца, чтобы ей ни дна ни покрышки! Такой уж, должно быть, пьяный город. Пьяный и игорный… Сколько я вчера проиграл в эти поганые вертушки! В сущности, ведь детские игрушки, детская забава, а поди ж ты, сколько денег выгребают! Взрослому-то человеку на них по-настоящему и смотреть неинтересно, а не только что играть, а играют. А все корысть. Тьфу!

Он плюнул, встал с постели и принялся считать переданные ему вчера Николаем Ивановичем деньги, оставшиеся от разменянного вчера пятисотфранкового билета. Денег было триста пятьдесят два франка с медной мелочью.

– Сто сорок восемь франков посеял в апельсинной земле, – продолжал он. – Да утром на сваях за такую же плепорцию икры заплатил. Ой-ой-ой, ведь это триста франков почти на апельсинную землю приходится. Триста франков, а на наши деньги по курсу сто двадцать рублей. Вот она, Ницца-то! В один день триста французских четвертаков увела… А что будет дальше-то? Нет, надо забастовать… Довольно.

Он умылся, вылил себе на голову целый кувшин воды, оделся, причесал голову и бороду и пошел стучаться в номер Ивановых, чтобы узнать, спят они или встали.

– Идите, идите. Мы уже чай пьем… – послышалось из-за двери.

– Чай? Да как же это вас угораздило? – удивленно спросил Конурин, входя в номер. – Ведь самовара здесь нет.

– А вот ухитрились, – отвечала Глафира Семеновна, сидевшая за чайным столом. – Видите, нам подали мельхиоровый чайник и спиртовую лампу. В чайнике на лампе мы вскипятили воду, а чай я заварила в стакане и блюдечком прикрыла вместо крышки. Из него и разливаю. Сколько ни говорила я лакею, чтобы он подал мне два чайника – не подал. Чай заварила свой, что мы из Петербурга привезли.

– Отлично, отлично. Так давайте же мне скорей стаканчик, да покрепче. Страсть как башка трещит после вчерашнего, – затараторил Конурин, присаживаясь к столу.

– Да, хороши вы были вчера…

– Ох, уж и не говорите! – вздохнул Конурин. – Трепку мне нужно, старому дураку.

– И даму компаньонку себе нашли. Как это вы ее нашли?

– Вовсе не искал. Сама нашлась, – сконфуженно улыбнулся Конурин.

Начались разговоры о вчерашнем проигрыше.

– Нет, вообразите, я-то, я-то больше двухсот франков проиграла! – говорила Глафира Семеновна. – Взяла у вас ваш кошелек с деньгами на хранение, чтоб уберечь вас от проигрыша, и сама же ваши деньги проиграла из кошелька. Николай Иваныч сейчас вам отдаст за меня деньги.

– Да что говорить, здесь игорный вертеп, – отвечал Конурин.

– И какой еще вертеп! Игорный и грабительский вертеп. Мошенники и грабители.

И Глафира Семеновна рассказала, как какой-то старичишка присвоил себе выигрыш, как крупье два раза заспорил и не отдал ей выигранное.

– Вот видите, а вы говорите, что Ницца – аристократическое место, – сказал Конурин. – А только уж сегодня на эти игральные вертушки я и не взгляну. Довольно. Что из себя дурака строить! Взрослый мужчина во всем своем степенстве и вдруг в детские игрушки играть! Даже срам.

– Нет, нет… Сегодня мы ждем на праздник цветов. Разве вы забыли, что мы взяли билеты, чтобы смотреть, как на бульваре будут цветами швыряться?

– Тоже ведь, в сущности, детская игра, – заметил Николай Иванович.

– Ну что ж, ежели здесь такая мода. С волками жить – по-волчьи выть, – отвечала Глафира Семеновна. – Эта игра, по крайности, хоть неразорительная.

Послышался легкий стук в дверь.

– Антре!.. – крикнул Николай Иванович и самодовольно улыбнулся жене, что выучил это французское слово.

Вошел заведующий гостиницей – француз с наполеоновской бородкой и карандашом за ухом, поклонился и заговорил по-французски. Говорил он долго, Конурин и Николай Иванович, ничего не понимая, слушали и смотрели ему прямо в рот. Слушала и Глафира Семеновна и тоже понимала плохо.

– Глаша! О чем он? – спросил жену Николай Иванович, кивая на без умолку говорящего француза.

– Да опять что-то насчет завтрака и обеда в гостинице. Говорит, что табльдот у них.

– Дался ему этот завтрак и обед! Вуй, вуй, мусье. Знаем… И как понадобится, то придем.

– Жалуется, что мы вчера не завтракали и не обедали в гостинице.

– Странно. Приехали в новый город, так должны же мы прежде всего трактиры обозреть.

– Вот, вот… Я теперь поняла, в чем дело. Вообрази, он говорит, что ежели мы и сегодня не позавтракаем или не пообедаем у них в гостинице, то он должен прибавить цену за номер.

– Это еще что! В кабалу хочет нас взять? Нон, нон, мусье… мы этого не желаем. Скажи ему, Глаша, что мы не желаем в кабалу идти. Вот еще что выдумал! Так и скажи!

– Да как я скажу про кабалу, если я не знаю, как кабала по-французски! Этому слову нас в пансионе не учили.

– Ну, скажи как-нибудь иначе. Готелев, мусью, здесь много и ежели прибавка цен, то мы переедем в другое заведение. Волензи так волензи, а не волензи, так как хотите. Компрене?

– Чего ты бормочешь, ведь он все равно не понимает.

– Да ведь я по-иностранному. Пене анкор – нон. Дежене и дине – тоже нон, – сказал Николай Иванович французу, сделав отрицательный жест рукой, и прибавил: – Поймет, коли захочет. Ну а теперь ты ему по- настоящему объясни.

– Да ну его! Потешим уж его, позавтракаем у него сегодня за табльдотом. К тому же это будет дешевле, чем в ресторане. Завтрак здесь, он говорит, три франка.

– Тешить-то подлецов не хочется. Много ли они нас тешут! Мы им и «вив ля Франс» и все эдакое, а они вон не хотели даже второй чайник к чаю подать. Срам. В стакане чай завариваем. Это что, мусье? Не можете даже для русских по два чайника подавать, – кивнул Николай Иванович на заваренный в стакане чай и прибавил: – А еще французско-русское объединение! Нет, уже ежели объединение, то обязаны и русские самовары для русских заводить, и корниловские фарфоровые чайники для заварки чая.

– Ну, так что ж ему сказать? – спрашивала Глафира Семеновна.

– Да уж черт с ним! Позавтракаем сегодня у него. По крайности, здесь в гостинице ни на какую игорную вертушку не нарвешься. А то начнешь ресторан отыскивать и опять в новый игорный вертеп с вертушками попадешь, – решил Конурин.

Николай Иванович не возражал.

– Вуй, вуй… Ну, деженон ожурдюи ше ву, – кивнула французу Глафира Семеновна.

Француз поклонился и вышел.

Вот тебе букетец!

Позавтракав за табльдотом в своей гостинице, супруги Ивановы и Конурин вышли на берег моря, чтобы отправиться на Весенний праздник цветов. На бульваре Jette Promenade, залитом ослепительным солнцем, были толпы публики. Пестрели разноцветные раскрытые зонтики. Толпы стремились по направлению к Promenade des Anglais, где был назначен праздник и где были выстроены места для публики. Почти каждый из публики имел у себя на груди по бутоньерке с розой, многие несли с собой громадные букеты из роз. Все были с цветами. Даже колясочки, в которых няньки везли детей, и те были убраны цветами. Цветы были на сбруе лошадей у проезжавших экипажей, на шляпах извозчиков, даже на ошейниках комнатных собачонок, сопровождавших своих хозяев. Балконы домов, выходящих на берег моря, убранные гирляндами зелени, были переполнены публикой, пестреющей цветными зонтиками и цветами. Все окна были открыты, и в них виднелись головы публики и цветы. Продавцы и продавщицы цветов встречались на каждом шагу и предлагали свой товар.

– Надо и нам купить себе по розочке в петличку, а то мы словно обсевки в поле, – сказал Конурин и тотчас приобрел за полфранка три бутоньерки с розами, одну из коих поднес Глафире Семеновне.

Но вот и Promenade des Anglais, вот и места для зрителей, убранные гирляндами зелени. Конурин и Ивановы предъявили свои билеты, сели на стулья и стали смотреть на дорогу, приготовленную для катающихся в экипажах и декорированную выстроившимися в ряд солдатами национальной гвардии со старыми пистонными ружьями у ноги, в медных касках с конскими гривами, ниспадающими на спину. По дороге сновали взад и вперед с корзинами цветов сотни смуглых оборванцев – мужчин, женщин и детей, которые громко предлагали свои товары и совали их в места для публики.

– Un franc la corbeille! Cent bouquets pour un franc! – раздавались их гортанные возгласы с сильным итальянским акцентом.

– Господи! Сколько цветов-то! – покачал головой Конурин. – Не будет ли уж и здесь какой-нибудь игры в цветы, вроде лошадок или поездов железной дороги? Наперед говорю – единого франка не поставлю.

– Что вы, Иван Кондратьич… Какая же может быть тут игра! – откликнулась Глафира Семеновна.

– И, матушка, здесь придумают! Здесь специалисты. Скажи мне в Петербурге, что можно проиграть триста французских четвертаков в детскую вертушку с лошадками и поездами – ни в жизнь не поверил бы, а вот они проиграны у меня.

Но вот раздался пушечный выстрел, и послышалась музыка. На дороге началась процессия праздника. Впереди шел оркестр музыки горных стрелков в синих мундирных пиджаках, в синих фуражках с широкими доньями без околышков и козырьков; далее несли разноцветные знамена, развевающиеся хоругви, проехала колесница, нагруженная и убранная цветами от сбруи лошадей до колес, и, наконец, показались экипажи с катающимися, также нагруженные корзинами цветов. Некоторые из катающихся были в белых костюмах Пьеро, некоторые – одетые маркизами начала прошлого столетия, в напудренных париках. Попадались едущие женщины в белых, красных и черных домино и в полумасках. Лишь только показались экипажи, как на них посыпался целый град цветов. Из экипажей отвечали цветами же. Цветы носились в воздухе, падали в экипажи, на медные каски стоявших для парада солдат, на дорогу. Солдаты подхватывали их и в свою очередь швыряли в публику, сидевшую в местах и в катающихся. Цветы, упавшие на дорогу, мальчишки собирали в корзины и тут же снова продавали их желающим. Все оживилось, все закопошилось, все перекидывалось цветами. Происходила битва цветами.

Увлеклись общим оживлением Ивановы и Конурин и стали отбиваться попадающими в них цветами. Но вот в Конурина попал довольно объемистый букет и сшиб с него шляпу.

– Ах, гвоздь вам в глотку! Шляпу сшибать начали! Стой же, погоди! – воскликнул он, поднимая шляпу и нахлобучивая ее. – Погоди! Сам удружу! Надо купить цветов корзиночку, да каких-нибудь поздоровее, вроде метел. Эй, гарсон! Цветочник! Сюда! Или вот ты, чумазая гарсонша! – суетился он, подзывая к себе продавцов цветов. – Сколько за всю корзинку? На полфранка… Сыпь на полфранка… Давай и ты, мадам гарсонша, на полчетвертака. Твои цветы покамелистее будут.

И, купив себе цветов, Конурин с остервенением начал швырять ими в катающихся, стараясь попасть в лицо. Ивановы не отставали от него.

– Запаливай, Николай Иванович! Запаливай! Запаливай да прямо в морду! – кричал Конурин. – Вон англичанин с зеленой вуалью едет. Катай ему в нюхало. Это он, подлец, давеча шляпу с меня сшиб. Стой же… Я тебе теперь, английская образина, невестке на отместку!

И, выбрав увесистый букет из зимних левкоев с твердыми стеблями, Конурин швырнул им прямо в лицо англичанина с такой силой, что тот тотчас же схватился руками за нос.

– Ага! Почувствовал! А вот тебе и еще на закуску! Дошкуривай его, Николай Иванович, дошкуривай хорошенько! – продолжал кричать Конурин.

– Смотрите, Иван Кондратьич, ведь у англичанина- то кровь на лице. Ведь вы ему в кровь нос расшибли, – заметила Глафира Семеновна.

– Ништо ему! Так и следует. Поедет еще раз мимо, так я ему букетец вроде веника приготовил. Так окомелком в дыхало и залеплю, чтоб зубаревых детей во рту недосчитался. Батюшки! Смотрите! Моя вчерашняя мамзель в коляске! Ах, шкура! – воскликнул вдруг Конурин и швырнул в нее увесистым букетом полевых цветов, прибавив: – Получай сайки с квасом! Вчера пять франков на чай вымаклачила, а сегодня вот тебе куриную слепоту в ноздрю! Глафира Семеновна! Видите? Кажется, она?

– Вижу, вижу… Действительно, это ваша вчерашняя дама, которая вас в покатый бильярд ставки ставить учила.

Француженка, получив от Конурина удар букетом в грудь, улыбнулась и в свою очередь пустила в него целую горсть маленьких букетиков. Конурин опять отвечал букетом.

– Англичанин! – крикнул Николай Иванович. – Англичанин обратно едет. Иван Кондратьич, не зевай!

– Где? Где? – откликнулся Конурин. – Надо ему теперь физиономию-то с другой стороны подправить. Ах, вот он где! Швыряй в него, Николай Иванов, швыряй! Вот тебе букетец. Не букет, а, одно слово, метла… Да и я таким же пущу.

– Господа! Господа! Разве можно так швыряться? Надо учтивость соблюдать, а то вы в кровь… – останавливала мужа и Конурина Глафира Семеновна.

– Сапогом бы в него еще пустил, а не токмо что букетом, да боюсь, что сниму сапог, швырну, а мальчишки поднимут и утащат. Эх, не захватили мы с собой пустопорожней бутылки из гостиницы. Вот бы чем швырнуть-то.

– Да как вам не стыдно и говорить-то это. Ведь швыряться бутылками – это уж целое серое невежество. Люди устраивают праздник, чтобы тихо и деликатно цветами швыряться, а вы о бутылке мечтаете.

– Хороша деликатность, коли давеча с меня шляпу сшибли! Вот тебе, зубастый черт!

Конурин швырнул и опять попал окомелком букета в лицо англичанина. Николай Иванович размахнулся и то же залепил англичанину букетом в шляпу. Шляпа слетела с головы англичанина и упала на шоссе у колес экипажа.

– Отмщен санкт-петербургский купец Иван Кондратьев сын Конурин! Вот оно когда невестка-то получила на отместку! – воскликнул Николай Иванович.

– А вот тебе, мусью англичанин, и в рыло на прибавку! Это уж процентами на капитал сочти! – прибавил Конурин, безостановочно запаливая в англичанина букетиками.

Англичанин стоял в коляске во весь рост, стараясь улыбнуться. Нос его был в крови. По побритому подбородку также текла кровь; мальчишка подавал ему поднятую с земли шляпу.

В Монте-Карло!

Экипажи, тянувшиеся вереницей мимо мест с зрителями, мало-помалу начали редеть. Катающаяся публика стала разъезжаться. У продолжавших еще сновать экипажей уже иссяк цветочный материал для кидания. Цветочный дождь затихал. Битва цветами кончалась. Только изредка еще кое-кто швырял остатками букетиков, но уж не без разбора направо и налево, а только в знакомых. Так было в экипажах, так было и в местах среди зрителей. Публика, видимо, устала дурачиться. Шоссе было усеяно цветами, но мальчишки уже не поднимали эти цветы, ибо никто не покупал их. Публика начала зевать и уходить. Окровавленный англичанин больше не показывался. Конурин, прикопивший с пяток букетиков, чтобы швырнуть в него напоследок, долго ждал его и наконец тоже начал зевать. Зевал и Николай Иванович.

– Канитель. Чем зря здесь сидеть, пойдемте-ка лучше в буфет, – сказал он. – Пить что-то хочется. Глаша может выпить лимонаду, а мы саданем бутылочку красненького ординерцу.

– Приятные речи приятно и слушать, – откликнулся Конурин, вставая и отряхиваясь от цветочных лепестков, и спросил: – А где тут буфет?

– Какой буфет? Здесь нет буфета, – проговорила Глафира Семеновна.

– Ну вот… Гулянье, эдакое представление, да чтобы буфета не было! Не может этого быть. Наверное есть.

Где же публика горло-то промачивает? Нельзя без промочки. Ведь у всех першит после такого азарта.

– А вы забываете, что мы на улице, а не в театре!

– Ничего не обозначает. Обязаны и на улице после такого происшествия…

– Да вот сейчас спросим, – сказал Николай Иванович. – Мусье! Где здесь буфет пур буар? – обратился он к заведующему местами старичку с кокардой из цветных ленточек на груди пиджака.

– Тринкен… – пояснил Конурин и хлопнул себя по галстуку.

Старичок с кокардой улыбнулся и заговорил что-то по-французски.

– Глаша! Что он говорит? – спросил Николай Иванович жену.

– Да говорит то же, что и я говорила. Нет здесь буфета.

– Да ты, может быть, врешь. Может быть, он что- нибудь другое говорит?

– Фу, какой недоверчивый! Тогда иди и ищи буфет.

– Однако уж это совсем глупо, что гулянье устраивают, а o буфете не хотят позаботиться. Это уж даже и на заграницу не похоже.

– Да вот пойдем мимо дома на сваях, так там буфет есть, – сказала Глафира Семеновна.

– На сваи? – воскликнул Конурин. – Нет-с, слуга покорный! Это чтобы опять полтораста четвертаков в лошадки просадить? Вяземскими пряниками меня туда не заманишь. И так уж я в этих вертепах, почитай, бочку кенигского рафинаду ухнул.

– То есть как это рафинаду?

– Да так. Аккурат такую сумму оставил, что бочка сахара-рафинада стоит.

– Ах вот что, – проговорила Глафира Семеновна. – Ну, что ж из этого? В один день проигрываешь, в другой день выигрываешь. Вчера несчастье, а сегодня счастье. Этак ежели бастовать при первой неудаче, так всегда в проигрыше будешь. Не знаю, как вы, а мне так очень хочется попробовать отыграться.

– Глаша! Не смей! И думать не смей! – закричал на нее Николай Иванович.

– Пожалуйста, пожалуйста, не возвышай голос. Не испугаюсь! – остановила его Глафира Семеновна.

– Да я не позволю тебе играть! Что это такое в самом деле! Вчера двести франков ухнула, сама говоришь, что здесь все основано на мошенничестве, и вдруг опять играть.

– Вовсе даже и не двести франков, а всего сто двадцать с чем-то. Ты забываешь, что я утром на сваях выиграла. Зато теперь уж будем глядеть в оба. Я буду играть, а ты стой около меня и гляди.

– Да не желаю я совсем, чтобы ты играла! Провались они эти проигранные двести франков!

– Как? Ты хочешь, чтобы я даже и в Монте-Карло не попробовала своего счастья? Зачем же тогда было ехать в Ниццу! Ты слышал, что вчера Капитон Васильич сказал? Он сказал, что из-за Монте-Карло-то сюда в Ниццу все аристократы и ездят, потому там в рулетку, ежели только счастье придет, в полчаса можно даже и всю поездку свою окупить. В лошадки и поезда не выиграла, так, может быть, в рулетку выиграю. Нет, уж ты как хочешь, а я в Монте-Карло хоть на золотой, да рискну.

– Ну, это мы еще посмотрим!

– А мы поглядим. Не позволишь мне испытать своего счастья в рулетку, так после этого нет тебе переводчицы! – погрозилась Глафира Семеновна. – Не стану я тебе ничего и переводить по-русски, что говорят французы, не стану говорить по-французски. Понимай и говори сам, как знаешь. Вот тебе за насилие!

Глафира Семеновна выговорила это и слезливо заморгала глазами. Они шли по бульвару, среди массы гуляющей публики. Проходящие давно уже обращали внимание на их резкий разговор на повышенных тонах, а когда Глафира Семеновна поднесла носовой платок к глазам, то некоторые даже останавливались и смотрели им вслед. Конурин заметил это и подоспел на выручку. Он стал стараться переменить разговор.

– Такой уж город паршивый, что в нем на каждом перекрестке игра в игрушки, – начал он. – Взрослые, пожилые люди играют, как малые дети, в лошадки, в поезда забавляются. Подумать-то об этом срам, а забавляются. Да вот хоть бы взять эту цветочную драку, где мы сейчас были… Ведь это тоже детская игра, самая детская. Ну, что тут такое цветами швыряться? Однако взрослые, старики даже забавлялись, да и мы, глядя на них, разъярились.

– Да и как еще разъярились-то! – подхватил Николай Иванович. – Особенно ты. Хоть бы вот взять этого англичанина… Ведь ты ему нос-то в перечницу превратил. А все-таки эту игру я понимаю. Во-первых, тут полировка крови, а во-вторых, без проигрыша. Нет, эту игру хорошо было бы и у нас в Петербурге завести. И публике интерес, и антрепренеру выгодно. За места антрепренер деньги собирает, дает представление, а за игру актерам ни копейки не платит, потому сама же публика и актеры. Правду я говорю, Иван Кондратьич?

– Еще бы! Огромные барыши можно брать, – отвечал Конурин. – Хотя я и по фруктовой части, при колониальном магазине, но я с удовольствием бы взялся за такое дело в Петербурге…

– И я тоже. Идет пополам? – воскликнул Николай Иванович. – Такую цветочную драку закатим, что даже небу будет жарко. Цветов у нас в Петербурге мало – березовые веники в ход пустим. Прелесть, что за цветочный праздник выйдет.

– Так вам сейчас в Петербурге и дозволили это устроить! – откликнулась Глафира Семеновна.

– Отчего? Ново, прекрасно, благородно, – говорил Николай Иванович.

– Здесь прекрасно и благородно, а у нас выйдет совсем наоборот.

– Да почему же?

– Серости много всякой, вот почему. Здесь цивилизация, образование, а у нас дикая серость и невежество. Да вот возьмите хоть себя. Вы уж и здесь-то жалели, что нельзя было вместо букета бутылкой швырнуть. Хотели даже сапогом…

– Это не я. Это Иван Кондратьич.

– Все равно. Иван Кондратьич такой же русский человек. За что вы бедному англичанину нос расквасили? Нарочно выбирали букет с твердыми корешками, чтобы расквасить.

– А за что он мне шляпу сшиб?

– Вздор. Ничего не известно. Вы не успели и заметить, кто с вас шляпу сшиб. И наконец, ежели и он… Он с вас только шляпу сшиб, а вы ему нос в кровь… У нас, в Петербурге, ежели цветочную драку дозволить, то еще хуже выйдет. Придут пьяные, каменья с собой принесут, каменьями начнут швыряться, палки в ход пустят, вместо цветов стулья в публику полетят. Нельзя у нас этого дозволить! – закончила Глафира Семеновна.

– Ну, раскритиковала! – махнул рукой Николай Иванович и спросил жену: – Однако куда же мы теперь идем?

– На железную дорогу, чтоб ехать в Монте-Карло, – был ответ.

По воздушку

Узнав, что Глафира Семеновна ведет его и Конурина, чтобы сейчас же ехать по железной дороге в Монте- Карло, Николай Иванович опять запротестовал, но запротестовал только из упрямства. Ему и самому хотелось видеть Монте-Карло и знаменитую игру в рулетку. Глафира Семеновна, разумеется, его не послушалась, и он был очень рад этому. Поворчав еще несколько времени, он сказал:

– А только дадимте, господа, друг другу слово, чтоб не играть в эту проклятую рулетку.

– Нельзя, чтобы совсем не играть, – откликнулась Глафира Семеновна. – Иначе зачем же и в Монте-Карло ездить, если не испытать, что такое это рулетка. Ты вот говоришь, что она проклятая, а почем ты знаешь, что она проклятая? Может быть, так-то еще хвалить ее будешь, что в лучшем виде! Лучше мы дадим себе слово не проигрывать много. Ну, хотите, дадим слово, чтобы каждый не больше десяти франков проиграл? Проиграет и отходи от стола.

– Нет, нет! Ну ее, эту рулетку!.. Вы как хотите, а я ни за что… – замахал Конурин руками. – Ехать едем, хоть на край света поеду, а играть – шалишь!

– Ну, тогда мы с тобой по десяти франков ассигнуем, Николай Иваныч. Не бойся, только по десяти франков.

Согласен? Ну, сделай же мне это удовольствие. Ведь я тебе верная переводчица в дороге.

Глафира Семеновна с улыбкой взглянула на мужа. Тот тоже улыбнулся, утвердительно кивнул и проговорил:

– Соблазнила-таки Ева Адама! И вот всегда так.

Глафира Семеновна взглянула на часы и воскликнула:

– Ах, боже мой! Опоздаем на поезд. Надо ехать. Пешком не успеть… Коше! – махнула она проезжавшему извозчику и, когда тот подъехал, заторопила мужа и Конурина. – Садитесь, садитесь скорей. А ля гар… Пур партир а Монте-Карло, – приказала она извозчику.

Тот щелкнул бичом по лошади, но только что они проехали с четверть версты, как обернулся к Глафире Семеновне и заговорил что-то.

– Нон, нон, нон… Алле… Успеете… – махнула та рукой.

– Что такое? В чем дело? – спросил Николай Иванович.

– Говорит, что мы опоздали на поезд, но он врет. Нам еще десять минут до поезда осталось.

Глафира Семеновна смотрела на свои часы, показывал свои часы и извозчик, оборачиваясь к ней, и, когда они проезжали мимо извозчичьей биржи, указал бичом на парную коляску и опять что-то заговорил в увещательном тоне.

– Да ведь уж он лучше знает, опоздали мы или не опоздали, – заметил Конурин.

– Вздор! Просто он хочет сорвать с нас франк, не довезя до железной дороги. Он вон указывает на парную коляску и говорит, чтобы мы ехали в Монте-Карло не по железной дороге, а на лошадях. Алле! Алле! – продолжала она махать извозчику рукой.

Тот между тем уже остановился у извозчичьей биржи и кричал другого извозчика:

– Leon! Voilà messieurs et madame… – раздавался его голос.

– Ведь вот какой неотвязчивый! Непременно хочет навязать нам, чтобы мы на лошадях ехали в Монте-Карло. Предлагает парную коляску… – говорила Глафира Семеновна. – Уверяет, что это будет хороший парти-де-плезир.

– А что ж, отлично… На лошадях отлично… По крайности, по дороге можно в два-три места заехать и горло промочить, – откликнулся Конурин.

– А сколько это будет стоить? – спросил Николай Иванович.

– А вот сейчас надо спросить. Комбьян а Монте- Карло? – обратилась Глафира Семеновна к окружившим их извозчикам парных экипажей и тут же перевела мужу ответ: – Двадцать франков просят. Говорят, что туда три часа езды.

– Пятнадцать! Кенз! Хочешь, мусью, кенз, так бери! – крикнул Николай Иванович бравому извозчику, курившему сигару из отличного пенкового мундштука. – Это туда и обратно? – обратился он к жене.

– Нет, только в один конец. Обратно наш извозчик советует ехать по железной дороге.

– Пятнадцать франков возьмут, так поедемте. По крайности, основательно окрестности посмотрим, а то все железные дороги, так уж даже и надоело. Воздушку по пути понюхаем, – говорил Конурин.

– Да, будете вы нюхать по пути воздушок! Как же! Ваш воздушок в питейных лавках по дороге будет. Ну и налижетесь.

– Да не налижемся. Ну, кенз… Бери кенз… Пятнадцать четвертаков деньги. На наш счет перевести по курсу – шесть рублей, – говорил Николай Иванович извозчику.

– Voyons, messieurs… Dix-huit! – послышался голос из толпы извозчиков.

– За восемнадцать франков один предлагает, – перевела Глафира Семеновна.

– Четвертак один можно еще прибавить. Ну, мусью… Сез… Сез франков. Шестнадцать… Вези за шестнадцать… По дороге заедем выпить и тебе поднесем. Глаша! Переведи ему, что по дороге ему поднесем.

– Выдумали еще! Стану я с извозчиком о пьянстве говорить!

– Да какое же тут пьянство! Ну ладно… Я сам… Сез, мусье… Сез и по дороге вен руж буар дадим. Компрене? Ничего не компрене, черт его дери!

– За семнадцать едет один, – сказала Глафира Семеновна.

– Дать, что ли? – спросил Николай Иванович. – Право, на лошадях приятно… Главное, я насчет воздушку-то… Я дам, Конурин.

– Давай! Где наша не пропадала! Все лучше, чем эти деньги в вертушку проиграть, – махнул рукой тот.

Рассчитались с привезшим их на биржу одноконным извозчиком и стали пересаживаться в двуконный экипаж и, наконец, покатили по гладкой, ровной как полотно дороге в Монте-Карло. Дорога шла в гору. Открывались роскошные виды на море и на горы, везде виллы, окруженные пальмами, миртами, апельсинными деревьями, лаврами. Новый извозчик, пожилой человек с бородкой-клинышком, с проседью и в красном галстуке шарфом, по заведенной традиции с иностранцами счел нужным быть в то же время и чичероне[2]. Он поминутно оборачивался к седокам и, указывая бичом на попадавшиеся по пути здания и открывавшиеся виды, говорил без умолку. Говорил он на плохом французском языке с примесью итальянского. Глафира Семеновна мало понимала его речь, а спутники ее и совсем ничего не понимали. Вдруг Глафира Семеновна стала вглядываться в извозчика; лицо его показалось ей знакомым, и она воскликнула:

– Николай Иваныч! Ты только подумай! Этот извозчик – тот самый старичонка, который у меня вчера вечером в казино выигрыш мой утащил, когда я выиграла на Лиссабон.

– Да что ты!

– Он, он! Я вот вгляделась теперь и вижу. Тот же галстук, та же бороденка плюгавая и то же кольцо с сердоликовой печатью на пальце. Я на Лиссабон поставила два франка, а он на Лондон, вышел Лиссабон, и вдруг он заспорил, что Лиссабон он выиграл, схватил мои деньги и убежал.

– Не может быть, – отвечал Николай Иванович.

Извозчик между тем, услышав с козел слова «Лиссабон» и «Лондон» и тоже в свою очередь узнав Глафиру Семеновну, заговорил с ней о вчерашней игре в казино и стал оправдываться, уверяя, что он выиграл вчера ставку на Лиссабон, а не она.

– Видишь, видишь, он даже и не скрывается, что это был он! Не скрывается, что и утащил мой выигрыш! И посейчас говорит, что на Лиссабон он выиграл, а не я! Ах, нахал! Вот нахал так нахал! – кричала Глафира Семеновна. – Ведь около двадцати франков утащил.

– Ну, уж и извозчики здесь! Даже невероятно… Наравне с господами по игорным домам в вертушки играют и шулерством занимаются, – покачал головой Николай Иванович. – Конурин, слышишь?

– Цивилизация – ничего не поделаешь… – отвечал тот.

Захочешь пить – научишься читать по-французски

Дорога шла в гору. Открывались виды один другого живописнее. Слева шли отвесные скалы, на которых ютились нарядные, как бомбоньерки, домики самой причудливой архитектуры; внизу расстилалось море с бесконечной голубой далью. Белели паруса лодочек, кажущихся с высоты дороги маленькими щепочками, двигались, как бы игрушечные, пароходики, выпуская струйки дыма. Перед глазами резко очерчивалась глубокой выемкой гавань. Извозчик указал вниз бичом и сказал:

– Villefranche… Villafranca…

– Опять вила! – воскликнул Конурин. – И чего они это завилили! На горе – вила, в воде – вила.

– Да ведь я говорила уже вам, что вилла – дача по-ихнему, – заметила Глафира Семеновна.

– Да ведь он в море кнутом-то указывает, а не на дачу.

Внизу под горой, на самом берегу моря, показался бегущий поезд железной дороги и скрылся в туннеле, оставив после себя полоску дыма. Вид на море вдруг загородил сад из апельсинных и лимонных деревьев, золотящихся плодами и обнесенный живой изгородью из агавы.

– Природа-то какая! – восторгалась Глафира Семеновна.

– Да что природа! Природа, природа, а ни разу еще не выпили под апельсинными-то деревьями, – проговорил Конурин. – Вон написано: «таверне»… – указал он на вывеску.

– Как? Ты уже научился читать по-французски? – воскликнул Николай Иванович. – Ай да Конурин!

– Погодите, погодите. Будут еще на пути таверны, – удерживала их Глафира Семеновна.

Кончился сад, и опять показался крутой обрыв к морю, опять бегущий поезд, выскочивший из туннеля.

– Смотрите на поезд, – указывала Глафира Семеновна. – Отсюда с горы кажется, что он движется как черепаха, а ведь на самом деле он мчится на всех парах.

– Мадам! Желаете сыграть на этот поезд? Ставлю четвертак, что он остановится в Берлине… – пошутил Конурин, обращаясь к Глафире Семеновне, намекая на игру в поезда в Ницце.

– Мерси. До монте-карловской рулетки копейки ни на что не поставлю.

Снова пошли роскошные виллы, ютящиеся по откосам гор или идущие в ряд около дороги, утопающие в зелени тропических деревьев.

– Вишь, как застроились! Вроде нашей Новой деревни, – сказал Николай Иванович. – Вон даже что-то вроде «Аркадии» виднеется.

– Вроде Новой деревни! Уж и скажешь ты! – попрекнула мужа Глафира Семеновна. – Здесь мирты, миндаль в цвету, лавровые деревья, как простой лес растут, а он: Новая деревня!

– Лавровые! Да нешто это лавровые? – усомнился Конурин.

– Конечно же лавровые.

– Лавровый лист из них делается?

– Он

– Ну, штука! Скажи на милость, в какие места приехали! Вот бы хорошо нарвать, да жене для щей на память свезти. Ах, жена, жена! Что-то она, голубушка, теперь делает! Поди, сидит дома, пьет чай и думает: «Где-то теперь кости моего дурака-мужа носятся»?

– Что это она у тебя уж очень часто чай пьет? – сказал Николай Иванович.

– Такая баба. Яд до чаю. А ведь и я дурак. На кой шут, спрашивается, меня от торгового дела к заграничным чертям на кулички вынесло!

– Да полно тебе уж клясть-то себя! Зато отполируешься за границей.

– Еще «таверне». Вон вывеска! Стой, извозчик! Стой! – закричал Конурин.

– Увидали? Ах, как вы глазасты насчет этих вывесок, – сказала Глафира Семеновна.

– Матушка-голубушка, в горле пересохло. Ведь мы в Петербурге по пяти раз в день в трактир чай пить ходим, по два десятка стаканов чаю выпиваем иной раз, а тут без китайских трав сидишь.

Извозчик остановился перед серенькой таверной, помещавшейся в маленьком каменном домике, около входа в который стояли деревянные зеленые столы и стулья. К коляске выбежал содержатель таверны, без сюртука, в одном жилете и в полосатом вязаном колпаке на голове.

– Вен руж, мусье! И апельсин на закуску для мадамы!.. – скомандовал Конурин.

– Оранж, оранж… – поправила Глафира Семеновна.

– Oh, oui, madame… – засуетился трактирщик.

– Де бутель! Надо две бутылки! – крикнул Николай Иванович. – Обещались извозчику поднести.

– Это шулеришке-то? Шулеришке, отнявшему у меня вчера в казино шестнадцать франков из-за Лиссабона? Не желаю я, чтобы вы его потчевали, – заговорила Глафира Семеновна.

– Нельзя, Глаша… Мы ему раньше посулили. Тогда не следовало совсем ехать с ним. А уж коли поехала, то чего ж тут!

Мужчины вышли из коляски, чтобы размять ноги. Глафира Семеновна продолжала сидеть. Слез с козел и извозчик и закурил трубку. Трактирщик подал вино. Начали пить.

– Наливай и коше вен руж, – говорил Николай Иванович, кивая трактирщику на извозчика. – Вер пур коше.

Пил и извозчик.

– Votre santé, messieurs et madame… – кланялся он. – Vous êtes les russes… Oh, nous aimons les russes!

Выпив вина, он сделался смелее и фамильярнее, подошел к Глафире Семеновне и, извиняясь за причиненную ей вчера в казино неприятность, стал доказывать, что ставку выиграл он, а не она, стало быть, он совершенно справедливо захватил со стола деньги.

– Алле, алле… же не ве на парле авек ву… – махала та руками и крикнула мужчинам: – Господа! Да уберите от меня извозчика! Ну что он ко мне лезет!

– Мусью! Иди сюда! Пей здесь! – крикнул ему Николай Иванович, поместившийся уже с Конуриным за зеленым столиком.

– Mille pardon, madame… – расшаркался перед Глафирой Семеновной кучер и отошел от нее.

Снова дорога, то поднимающаяся в гору, то спускающаяся под гору, снова налево роскошные виллы, а направо морская синяя даль. Извозчик, подбодренный вином и фамильярным обращением с ним седоков, еще с большим жаром начал рассказывать о достопримечательностях дороги, по которой они проезжали.

– Villa Pardon… – указывал он на возводящуюся каменную постройку. – Villa Crenon, Villa Scholtz…

Он даже рассказывал о профессиях владельцев вилл: кто откуда родом, кто на чем разбогател, кто фабрикант, кто банкир, кто на какую актрису разоряется, но его никто не слушал.

– Бормочи, бормочи, мусье, все равно тебя никто не понимает… – проговорил Николай Иванович.

– Очень даже понимаю, – похвасталась Глафира Семеновна. – Но не желаю от извозчика разговоров слушать.

Показалась роскошнейшая вилла с аллеей, роскошным садом, обнесенным чугунной решеткой. Посреди пестреющей цветами клумбы бил фонтан. Вот и ворота во двор виллы с каменными столбами и резной чугунной перекладиной, обвитыми плющом. У ворот стоял бравый лакей, с непокрытой головой, в синем полуфраке со светлыми пуговицами, в бархатных красных плюшевых коротких штанах и черных чулках и башмаках с пряжками. Он стоял, важно выпятив вперед правую ногу, и курил сигару, пуская в воздух дым колечками. Глафира Семеновна взглянула на лакея и вздрогнула. В лакее она узнала Капитона Васильевича, с которым она, ее муж и Конурин вчера завтракали и играли в зале на сваях. Взглянул на лакея и Конурин, пробормотал:

– Тс… Вот так штука… Земляк-то наш каким пестрым петухом одет. Скажи на милость, в лакеях служит, а мы-то его…

– А мы его чуть не в графы произвели, в секретари посольства… Женушка моя любезная прямо заявила, что он аристократ и даже, в первый раз увидавшись, уж под руку с ним по зале порхала, вся вспыхнув, – заговорил Николай Иванович.

– Молчите вы… Вы сами же меня с ним и познакомили! – огрызнулась Глафира Семеновна, слезливо моргая, и крикнула извозчику: – Алле, коше! Алле плю вит!

Извозчик щелкнул бичом, и лошади помчались. Впереди виднелась высокая гора, и на ней возвышался громадный замок. Подъезжали к Монако. Еще выше, на второй горной террасе, стоял Монте-Карло с его знаменитым игорным домом.

Здесь ищут дураков

Перед самым Монте-Карло извозчик, защелкав бичом, разогнал лошадей. Лошади помчались, и минуты через две-три на всех рысях подкатили экипаж к роскошному подъезду игорного дома. Смеркалось уже, когда Ивановы и Конурин выходили из экипажа. Извозчик тоже слезал с козел и, приподняв свою шляпу котелком, просил «пур буар». Николай Иванович начал рассчитываться с ним. Извозчик оказался доволен расчетом, кивнул и, улыбнувшись, сказал:

– Bonne chance, monsieur…

– Глаша! Что он говорит? Неужто двух франков на чай ему мало? – спросил жену Николай Иванович.

– Желает счастья в игре.

– А почем он знает, что мы будем играть?

– Ах, боже мой! Да ведь сюда только за этим и ездят!

Извозчик пошел далее и, наклонившись к Глафире Семеновне, даже начал подавать ей советы в игре в рулетку, продолжая улыбаться самым добродушным образом.

– Прежде всего не горячитесь… Тихо, спокойно… И первую ставку на красную или черную… – говорил он мягким голосом на ломаном французском языке итальянца.

Глафира Семеновна отшатнулась.

– Да он с ума сошел! Вдруг делает мне наставления в игре… – проговорила она, бросив строгий взгляд на извозчика.

– Осади назад, мусью! Осади. Получил на чай – и будет с тебя! – крикнул на него Николай Иванович и тут же прибавил, обратясь к жене: – Сама, матушка, виновата… Якшаешься около игорных столов черт знает с кем. Партнер твой вчерашний по игре. Он тебя за партнера и считает.

– Да разве я виновата, что здесь извозчики шляются во все места, где бывает чистая публика!

Конурин, задрав голову, осматривал вход в игорный дом.

– Этакий подъездище-то великолепный! У иного дворца подъезд в сто раз хуже, – говорил он.

– На кровные денежки дураков построен. Они их сюда наносили, – отвечал Николай Иванович.

– Дураков… Однако здесь вся Европа играет, – возразила Глафира Семеновна.

– Ничего не обозначает. На средства всех европейских дураков. Умные люди здесь играют, что ли? Умный человек в рулетку играть не станет.

– Поди ты! У тебя все дураки. Отчего же те не дураки, которые в стуколку играют, в винт?

– В стуколку или в проклятую детскую вертушку!.. – воскликнул в свою очередь Конурин. – Помилуйте, матушка Глафира Семеновна, что вы говорите! В стуколку у тебя карты в руках и всю ты эту музыку видишь, а здесь как тебе эти самые… маркеры они, что ли, что вот при вертушках-то?

– Крупье…

– Ну а здесь как тебе крупье машину пустит, так ты и должен верить, что это правильно. А ведь он может пустить и шибче, и тише, с каким-нибудь шулеришкой сговорившись. Знай я, что пойдет вертушка тише или шибче, – сейчас у меня другой расчет.

– Да ведь вы еще не видали, как здесь вертушку пускают, и судите потому, как в Ницце ее пускают. А здесь Монте-Карло… здесь на всю Европу… здесь совсем другие порядки…

– Да ведь и вы еще не видали.

– Не видала, но много читала про эту рулетку. Однако что же мы не входим в нутро, Николай Иваныч? Толпимся на подъезде и без всякого толку… – заговорила Глафира Семеновна.

– Дай, матушка, здание-то осмотреть. Успеешь еще деньги-то свои отдать. Хорош подъезд, но одного в нем не хватает… – произнес с иронией Николай Иванович.

– Ах, какой знаменитый архитектор выискался! Чего же это не хватает-то?

– А вот тут над подъездом должна быть надпись на всех европейских языках: «Здесь дураков ищут».

– Да полно вам! Ну, что это, в самом деле! Все дураки, дураки… Вы очень умны, должно быть?

– Самый первый дурак, иначе бы сюда не приехал.

Разговаривая на эту тему, они обошли кругом весь игорный дворец, посмотрели с откоса вниз, где в стрельбище проигравшиеся игроки, вымещая свою злобу на невинных голубях, бьют их из ружей, и снова подошли к главному входу.

– Бедные голубки! – вздыхала Глафира Семеновна.

– Здесь, душечка, жалости нет, здесь и людей не жалеют – отвечал Николай Иванович.

– Но я удивляюсь, как это не запретят для удовольствия голубей расстреливать.

– Здесь ничего не запрещают. Человека даже до застрела доводят. Нашего же родственника в третьем году чуть не до сапог раздели, ты сама знаешь.

– Ах, вы все про одно и то же. Ну что ж, входите.

Они вошли. Уже совсем стемнело, и везде зажгли электричество. Представляющий собой верх роскоши вестибюль блистал электричеством. В нем толпилась нарядная публика, очень мало разговаривавшая и с удивительно озабоченным деловым выражением на лицах. Ни веселья, ни улыбки Ивановы и Конурин ни у кого не заметили. Ежели кто и разговаривал, то только вполголоса. Только у бюро игорного дома стоял некоторый говор.

– Билеты на вход надо взять, что ли? – спросил Николай Иванович.

– Да конечно же… Видите, люди берут, – отвечала Глафира Семеновна и повела мужа и Конурина в бюро.

– Комбьян пене? – спросил Николай Иванович у юркого конторщика в очках и с пером за ухом. – Комбьян антре?

– Votre carte, monsieur?.. – спросил тот и забормотал целую тираду, пристально разглядывая Николая Ивановича сквозь очки.

Николай Иванович, разумеется, ничего не понял.

– Глаша! Что он за рацею[3] такую передо мной разводит? – задал он вопрос жене.

– Карточку твою для чего-то просит. Спрашивает, откуда мы, где живем.

– Тьфу ты пропасть! Люди деньги принесли им, а он к допросу тянет! – проговорил Николай Иванович, доставая свою визитную карточку и, подавая ее конторщику, тут же прибавил: – Только все равно, мусье, по-русски ничего не поймешь.

Конторщик принял карточку, повертел ее, отложил в сторону и опять заговорил.

– Имя и фамилию твою спрашивает, – перевела Глафира Семеновна и тут же сказала конторщику: – Николя Иванов де Петерсбург, авек мадам ля фам Глафир…

– Батюшки! Да тут целый допрос… Словно у следователя. Передай уж, кстати, ему, что под судом и следствием мы не были, веры православной.

– Брось, Николай Иваныч… Ты мешаешь мне слушать, что он спрашивает. Уй, уй, монсье, нусом вояжер… Коман?.. В Ницце… То бишь… Да, Нис… Ах, ты боже мой! Да неужто и гостиницу вам нужно знать, в которой мы остановились!

Глафира Семеновна назвала гостиницу. Конторщик все это записывал в разграфленную книгу.

– Допрос… Допрос… – бормотал Николай Иванович. – Переведи уж ему, кстати, что петербургский, мол, второй гильдии купец… Кавалер… Сорока трех лет от роду. Свои-то года скажешь ему, что ли?

– Бросите вы шутить или не бросите?.. – огрызнулась на него Глафира Семеновна.

– Какие, матушка, тут шутки! Целый форменный допрос. Да дать ему наш паспорт, что ли? По крайности, не усумнится, что ты у меня законная жена, а не сбоку припека.

– Да допрос и есть, – согласилась наконец Глафира Семеновна. – Спрашивает: один день мы здесь в Монте-Карло пробудем или несколько… Эн жур, монсье, эн жур… И зачем только ему это?! – дивилась она.

Конторщик писал уже что-то на зеленого цвета билете.

– Знаешь что, Глаша? – сказал Николай Ивавювич. – Я боюсь… Ну их к черту! Уйдем мы отсюда. Словно мошенников нас допрашивают.

– Да уж кончено, все кончено.

– Чего кончено! Ведь это срам! Купца и кавалера, домовладельца, известного торговца со старой фирмой и вдруг так допрашивают!

– Ничего не поделаешь, коли здесь порядки такие, – отвечала Глафира Семеновна, принимая от конторщика билет на право входа в игорные залы, и спросила: – Комбьян пене? Рьен? – переспросила она ответ конторщика и прибавила, обратясь к мужу: – Видишь, как хорошо и деликатно, дали билет и ни копейки за него не взяли.

– Да какая уж, душечка, тут деликатность, коли совсем оконфузили допросом. Только разве не спросили о том, в какие бани в Петербурге ходим.

Очередь дошла и до Конурина. Тот тяжело вздохнул и подошел к конторке.

– Полезай, Иван Кондратьев, и ты на расправу, коли сунулся со своими деньгами в Монте-Карлу эту проклятую, – проговорил он и прямо подал конторщику свой заграничный паспорт. – Крестьянин Ярославской губернии Пошехонского уезда и временный Санкт-Петербургский второй гильдии купец, женат, но жену дома оставил. Впрочем, тут из паспорта все видно, – прибавил он, обращаясь к конторщику. – Вот даже и две печати от австрийского консульства и от германского. Будь, брат, покоен: не мазурики и в социвалистах не состоим.

Был выдан и Конурину входный билет.

В вертепе

Запасшись билетами для входа, Ивановы и Конурин направились в игорные залы. Дабы попасть в игорные залы, пришлось пройти через великолепную гостиную залу, предназначенную, очевидно, для отдыха после проигрыша и уставленную по стенам мягкими диванами. В ней бродило и сидело человек пятьдесят— шестьдесят публики. Были мужчины и дамы. Мужчины курили. На лицах всех присутствующих было заметно какое-то уныние. Почти все сидели и бродили поодиночке. Групп совсем было не видать. Кое-где можно еще было заметить стоявших по двое, но они молчали или разговаривали вполголоса. Ни шутки, ни даже улыбки нигде не замечалось. Все были как-то сосредоточены и даже ступали по мозаичному полу осторожно, стараясь не делать шуму. Так бывает обыкновенно, когда в доме есть тяжелобольной или покойник. Сосредоточенность и уныние присутствующих подавляли все. Даже изумительная роскошь отделки залы не производила впечатления на входящих.

– Фу-ты пропасть! Даже жутко делается. Что это все ходят и молчат? – проговорил Конурин, обращаясь к Глафире Семеновне.

– Да почем же я-то знаю! – отвечала она раздраженно. – Нельзя же в хорошем аристократическом обществе кричать.

Уныло-угнетенный тон и на нее произвел впечатление.

– Вон барынька-то с птичкой на шляпке в уголке пригорюнясь сидит и даже плачет. Должно быть, сильно проигралась, – заметил Николай Иванович.

– Уж и плачет! Все ты шиворот-навыворот видишь.

– Да конечно же плачет. Видишь, на глазах слезы. Моргает глазами и слезы… Конечно же проигралась.

– Может быть, муж раздразнил.

– А зачем же тогда держать кошелек в руках и перебирать деньги? Видишь, серебро. И денег-то всего три франка и несколько сантимов. Сейчас видно, что это остатки. Дотла проигралась.

– Удивительно, как это вы любите видеть во всем худое.

Николай Иванович, между прочим, не спускал с дамы глаз. Дама была молоденькая, нарядно и кокетливо одетая. У нее в самом деле на глазах были слезы. Вот она убрала в карман кошелек, тяжело вздохнула и задумалась, в упор смотря на колонну, находящуюся перед ней. Так она просидела несколько секунд и перевела взор на свою правую руку, пощупала на ней браслет и стала его снимать с руки. Через минуту она поднялась с дивана и стала искать кого-то глазами в зале. По залу, заложа руки за спину и закусив в зубах дымящуюся сигару, бродил черный усатый господин в длинной темной визитке английского покроя. Дама направилась прямо к нему. Он остановился, вынул сигару изо рта и, будучи высокого роста, наклонился над дамой, как бы собираясь ее клюнуть своим длинным крючковатым носом восточного типа. Они разговаривали. Дама подала ему браслет. Он взял от нее браслет, холодно-вежливо кивнул ей и отошел от нее, в свою очередь отыскивая кого-то глазами. Искать пришлось недолго. С нему подлетел низенький, толстый, с неряшливой полуседой бородой человек в гороховом пальто. Они отошли в сторону и вдвоем стали шептаться и рассматривать браслет. Пошептавшись, усатый господин поманил к себе даму и, спрятав браслет в один карман, вынул из другого кармана кошелек и начал отсчитывать ей деньги.

– Глаша, Глаша, смотри. Та дама, что плакала, браслет свой ростовщику закладывает. Передала ему браслет и деньги получает, – указал Николай Иванович жене.

– Ну, уж вы скажете.

– Да смотри сама. Вот у колонны… Видишь… Сейчас передала ему браслет и деньги взяла. Вон он ей и расписку пишет.

Усатый господин действительно вынул записную книжку и писал в ней что-то карандашом. Через минуту он вырвал из книжки листик и подал его даме. Дама быстро схватила листик и ускоренным шагом побежала к дверям, ведущим в игорные залы и охраняемым швейцаром и контролером.

– Ну что, убедилась? – спросил жену Николай Иванович и прибавил: – Вот гнездо-то игорное! Даже ростовщики водятся.

– Да мало ли дур всяких есть, – отвечала Глафира Семеновна.

Конурин тоже видел операцию залога браслета и дивился.

– Ловко! Совсем по цивилизации! – прищелкнул он языком и покачал головой. – И ведь как все это въявь делается, без всякого стеснения! При игорном доме и касса ссуд… Удивительно.

– Попали мы в местечко! – вздохнул Николай Иванович и спросил: – А где же играют-то? Где этот самый вертеп? Где рулетка?

– А вот, должно быть, за теми дверями. Все туда идут, – кивнула Глафира Семеновна на двери, за которыми скрылась заложившая свой браслет дама, и направилась к этим дверям, ведя за собой мужа и Конурина.

Швейцар и контролер тотчас же загородили им дорогу и спросили билеты. Контролер довольно внимательно просмотрел билеты, переврал вслух фамилию Конурина и наконец, возвратив билеты, произнес: «Entrez, messieurs». Швейцар распахнул двери.

– Ну, наконец-то в рай впустили! – произнес Конурин. – Люди свои кровные деньги им несут на съедение, а они у каждой двери заставы понаделали.

Глазам Ивановых и Конурина открылся ряд больших и длинных зал, отделенных одна от другой широкими арками. Посреди зал стояли огромные столы, и около них густо толпилась публика. Дамы протискивались сквозь толпу мужчин, протягивали руки со ставками. Мужчины загораживали им дорогу и в свою очередь лезли к столу, стараясь поставить на номер деньги. Наступившие кому-нибудь на ногу или толкнувшие друг друга даже не извинялись. Азарт поборол все. Везде раскрасневшиеся лица, везде тяжелое прерывистое дыхание, растрепанные прически, на которые владельцы их, отдавшись всецело игре, уже не обращали внимания и не приводили в порядок. Как в гостиной зале, так и здесь несложный сдержанный разговор, состоящий из игорных терминов или даже только полушепот, изредка прерываемый известными выкриками крупье: «Faites vos jeux» и «Rien ne va plus».

Ивановы и Конурин обошли все залы, бродя между столами и наблюдая стоявшую и сидевшую около них публику. У одного из столов они услышали и русский полувозглас:

– Бьет игра, бьет и даже просвета не вижу!

– Слышал? Русопета нашего обчищают, – кивнул Конурин по направлению к столу. – Попался, голубчик.

– Не лезь на рогатину. Сам виноват, – откликнулся Николай Иванович.

– Однако ведь есть же такие, что и выигрывают, – заметила Глафира Семеновна. – Я сама читала в газетах, что какой-то кельнер из ресторана здесь целое состояние выиграл.

– Ну, таких, я думаю, не завалило. Иначе, суди сама, на какие им доходы было бы такой дворец для игорного дома построить. Ведь дворец! Вон люстра-то висит с потолка… Ведь она состояние стоит.

От одного из столов отошел уже не раскрасневшийся, а бледный мужчина с черной бородой, взъерошил себе рукой прическу, опустился на круглый диванчик и, упершись руками в коленки, бессмысленно стал смотреть в пол.

– Этого тоже, должно быть, ловко умыли!.. – заметил Конурин.

– Вон и старушка бродит и отдувается, – указал Николай Иванович. – Непременно и ей бок нажми… Шляпка-то совсем съехала у ней набок, а она и не замечает. Грех, бабушка, в вертушку в эти годы играть. Богу бы молилась дома.

Глафира Семеновна сердилась.

– Ах, как вы мне оба надоели своими прибаутками! – проговорила она, обращаясь к мужу и Конурину. – Я собираюсь попробовать счастия, а вы с двух сторон: один – нажгли, а другой – умыли. Ведь так нельзя… Ни в какой игре не следует таких слов под руку говорить. Надо бодрить человека, а не околачивать его разными жалкими словами.

– Как ты будешь играть, ежели ты не знаешь, как здесь и играется, – заметил ей муж.

– Ну вот! Не боги горшки-то обжигают. Подойдем к столу, присмотримся и поймем, в чем дело. Вот стол, около которого немножко попросторнее, к нему и подойдем.

Она двинулась к столу. Муж и Конурин последовали за ней.

Азарт

Быстро бросились им в глаза одутловатая фигура крупье с красным широким лицом, обрамленным жиденькими бакенами и усами, его лысина, черепаховое пенсне на носу и грудки золота и пятифранковых монет. Банковские билеты лежали отдельной стопкой. Другой крупье, молодой, с кисло-сладкой физиономией опереточного тенора, украшенный капулем, приводил в движение рулетку. Игроков пять, шесть, в том числе одна пожилая дама, вся в черном, сидели около стола, остальные стояли. Сидевшие около стола были игроки на большую ставку. Перед ними также лежали стопки серебра и золота. Один был пожилой блондин с бесстрастными оловянными, как бы рыбьими глазами, но, невзирая на их бесстрастность, он особенно горячился, играл на золото и ставил по нескольку ставок сразу, другой, также сильно горячившийся, был очень еще молодой человек, причесанный, прилизанный, как бы соскочивший с модной картинки, в широчайших брюках крупными полосами, засученных у щиколотки, с бриллиантовой булавкой в галстуке и в запонках у рукавчиков сорочки чуть не в блюдечко величиной. Он также играл на золото, сидел у стола как-то боком, выставив в сторону ногу, после каждого проигрыша ударял себя по бедру и шептал что-то себе под нос. Дама играла на золото и на серебро, систематически ставя золотой на номер и пятифранковую монету на черное или красное, поминутно кусая свои бледные губы. Ей несколько раз были даны небольшие куши, она приподнималась со стула и, не дожидаясь, пока крупье подвинет ей деньги лопаточкой, с середины стола сгребала их к себе руками и тотчас же удваивала ставку.

– Удивительное дело: и здесь дамам счастье… – проговорила Глафира Семеновна, наблюдая игру.

Конурин и Николай Иванович молчали и внимательно следили за игрой.

– Теперь я вспоминаю. Точь-в-точь такую же рулетку я видела у Комловых, но та, разумеется, была маленькая, – продолжала Глафира Семеновна. – Самое выгодное здесь на номер ставить, но я все не могу сообразить, сколько выдают здесь за номер при выигрыше. Николай Иваныч, я поставлю на красное… – шепнула она мужу.

– Погоди… не горячись, – был ответ.

– Игра большая. С маленькой-то ставкой тут и не подступайся… – прошептал Конурин.

– Ну вот… Чего тут стесняться! И маленькую ставку в лучшем виде отберут, – отвечал Николай Иванович.

– Руж… – проговорила вдруг Глафира Семеновна и бросила двухфранковую монету на красное.

Играющие обернулись к ней и улыбнулись. Одутловатый крупье-кассир придвинул ей двухфранковую монету обратно и заговорил что-то по-французски.

– Коман? – удивилась Глафира Семеновна. – Николай Иваныч, смотри, от меня даже не принимают ставку, – обратилась она к мужу недоумевающе.

Крупье-кассир, заслыша ее русскую речь, издали показал ей пятифранковик.

– Да, да… Видишь, он показывает тебе, что меньше пяти франков ставить нельзя, – отвечал Николай Иванович.

– Но ежели я поставлю пять франков, то у меня ассигнованного на проигрыш золотого хватит только на четыре ставки.

– Так что ж из этого? По одежке и протягивай ножки.

– Помилуй, какая же это игра на четыре ставки! Дай мне еще золотой.

– Да ты прежде четыре-то ставки проставь.

Конурин стоял и бормотал:

– Вишь, как заигравшись здесь, черти! От двух франков отказываются. Как будто два франка и не деньги. Два франка – ведь это восемь гривен по-нашему. У меня в Питере в магазине на эти деньги можно купить четверку чаю хорошего и два фунта сахару.

– Николай Иваныч, я поставлю пять франков на красное… Уж куда ни шло… – проговорила Глафира Семеновна.

– Да ставь. Мне-то что! Я вот все соображаю, что это значит, когда не на номер ставят, а на полоску между номерами. Вон фертик с капулем на четыре полоски вокруг номера сейчас поставил. Коман, мосье, вот это на полоску?.. Комбьен можно получить? – обратился Николай Иванович к стоявшему рядом с ним бородачу в очках, но тот не понял и, отрицательно покачав головой, полез с пятифранковиком к номеру.

– Rien ne va plus! – воскликнул крупье, отстраняя ставку.

– Глаша! Спроси хоть у дамы по-французски: что это значит на полоску и вокруг номера, – сказал Николай Иванович жене, но Глафира Семеновна схватила его за руку повыше локтя и радостно шептала:

– Выиграла на красное, пять франков выиграла. Я на номер поставлю теперь.

– Да ведь ты еще не знаешь, сколько здесь за угаданный номер дают.

– И не надо знать. По крайности, сюрприз будет. Неужели же здесь при всей публике надуют? Ну, я на семь поставлю. Седьмого ноября была наша свадьба.

– Понял, понял, что значит на полоску ставить, – прошептал Конурин, ударив себя по лбу ладонью. – Это значит, что ставка на два номера, на номер, который направо, и на номер, который налево. Пятак серебряный, стало быть, пополам. Поставлю я им пятак? – обратился он к Николаю Ивановичу. – Пятак – два рубля, стало быть, фунт чаю… Ну, да уж пусть сожрут фунт чаю, гвоздь им в глотку!

Он положил «пятак» между двумя номерами, и, дивное дело, ему придвинули грудку серебра.

– Каково! Ведь выиграл! – воскликнул Конурин среди тишины, так что обратил на себя всеобщее внимание. – Ну, теперь погоди. Теперь можно уж из выигрыша ставить. Сколько же мне это дали?

Он хотел считать.

– Брось… Не считай… Нехорошо… Оставь так для счастья, – остановил его Николай Иванович и сам полез со ставкой, ставя ее на полоску.

Играли уж все трое.

– Николай Иваныч, у меня из золотого последний пятак поставлен, – дергала мужа за рукав Глафира Семеновна. – Дай мне еще золотой… Нельзя здесь на грош играть. Видишь, большая игра. Лучше уж я в Италии буду экономить и не куплю себе соломенных шляпок, о которых говорила. Ты вот что… Ты дай мне два золотых. Даю тебе слово, что в Италии…

– Да на, на… Не мешай только… Видишь, я сам играю.

Николай Иванович сунул жене два золотых.

– Смотри, смотри, ты выиграл, – указывала она мужу.

– Да неужели?!

Крупье и к нему придвинул стопку серебра. Николай Иванович просиял.

– Скажи на милость, как мы с Конуриным удачно… – говорил он. – Конурин с первой же ставки получил, а я со второй… Как это хорошо на полоску-то ставить. Глаша! Ставь на полоску. Что тебе за охота на цветное ставить, – шепнул он жене. – Нет, здесь как возможно… Здесь игра куда лучше, чем в Ницце.

– И благороднее… – прибавил Конурин. – Здесь и харь таких богопротивных нет, как в Ницце. Вон на иудином месте, около денег, господин крупье сидит… Приятное лицо… Основательный мужчина… Сейчас видно, что не ярыга.

– Ты в выигрыше?

– Франков тридцать в выигрыше. Теперь обложить надо номер. Вокруг обложить… На четыре полоски по монетке… Вон давеча этот с помутившимися-то глазами обкладывал – и ему уйму денег подвинули.

– Так обложи.

– Конечно же обложу. При выигрыше можно. Ну, пропадай моя телега! Все четыре колеса!

И Конурин, бросив на стол четыре «пятака», стал ими обкладывать номер.

– Николай Иваныч… Я выиграла… – слышался голос Глафиры Семеновны. – Второй золотой оказался счастливее. Пятак на красное выиграла.

– Погоди… не мешай… Играй сама по себе, а я буду сам по себе… – отвечал Николай Иванович, видимо заинтересованный игрой. – Что, Иван Кондратьич, обкладка-то не выдрала?

– Сожрали, гвоздь им в затылок! Ну да авось поправимся. Еще раз обложу.

– И я обложу. Ведь я в выигрыше.

Сказано – сделано. Рулетка завертелась. Конурин и Ивановы жадными глазами следили за ней.

– Ура! – закричал вдруг Конурин.

– Тише! Что ты! Никак с ума сошел! – дернул его за рукав Николай Иванович. – Ведь на тебя вся публика смотрит.

– Чхать мне на публику!

Крупье пододвигал к Конурину большую стопку серебра. В серебре виднелся и золотой.

– Николай Иваныч! Вообрази, я опять выиграла! – наклонилась к мужу Глафира Семеновна.

Глаза ее радостно блестели.

Вниз на подъемной машине

Игра кончалась. Утомленные крупье зевали. Игроки около столов начали редеть. Как-то медленно, шаг за шагом, отходили они с опорожненными карманами от столов. Некоторые, после небольшого размышления и сосчитав оставшиеся деньги, вновь приближались к столам, делали последнюю ставку, проигрывали и опять отходили. Какой-то элегантный бородач, с длинными волосами почти до плеч, выгрузил из кошелька всю мелочь, набрал ставку в пять франков, где попадались даже полуфранковые монеты, и бросил ее на стол. Очевидно, это были последние деньги, но и они не помогли ему отыграться. Он проиграл. Покусав губы и тихо повернувшись на каблуках, он направился к выходной двери.

Ивановы и Конурин все еще играли. Конурин играл уже молча, без прибауток. Николай Иванович раскраснелся и тоже молчал. Только Глафира Семеновна делала иногда кое-какие замечания шепотом. Наконец, Николай Иванович, поставив ставку и проиграв ее, произнес:

– Баста. На яму не напасешься хламу. Тут можно душу свою проиграть.

Он отдулся и отошел от стола.

– Да уж давно никто не выигрывает, а только эти проклятые черти себе деньги загребают, – откликнулась Глафира Семеновна, кивая на крупье.

– Отходи, Глаша… – сказал ей муж.

– А вот только еще ставочку… Я в выигрыше немножко.

– Как ты можешь говорить о выигрыше, если муж твой более четырехсот франков проиграл! Ведь деньги-то у нас из одного кармана. Бросай, Иван Кондратьич, – тронул он за плечо Конурина.

– Да и то надо бросить, иначе без сапог домой поедешь, – ответил тот и отошел от стола, считая остатки денег.

Глафира Семеновна продолжала еще играть.

– Глаша! – крикнул ей еще раз муж.

– Сейчас, сейчас… Только одну последнюю ставочку…

– Да уж прибереги деньги-то хоть на железную дорогу и на извозчика от станции. У меня в кармане только перевод на банк – и больше ни гроша.

– На железную дорогу у меня хватит.

Глафира Семеновна звякнула стопочкой пятифранковиков на ладони. Муж схватил ее за руку и силой оттащил от стола, строго сказав:

– Запрещаю играть. Довольно.

– Как это хорошо турецкие зверства над женой при цивилизованной публике показывать! – огрызнулась она на него, но от стола все-таки отошла. – Я в выигрыше, все-таки двадцать пять франков в выигрыше.

– Не смей мне об этом выигрыше и говорить.

Они молча шли по игорным комнатам, направляясь к выходу.

– Поспеем ли еще на поезд-то? Не опоздали ли? – говорил Николай Иванович.

– Тебе ведь сказано, что последний поезд после окончания всей игры идет. Я спрашивала… – дала ответ Глафира Семеновна и прибавила: – Ах, какая я дура была, что давеча не прикончила играть! Ведь я была сто семьдесят франков в выигрыше.

– Да уж что тут разбирать, кто дура, кто дурак! – махнул рукой Конурин. – Все дураки. Умные к этим столам не подходят.

Когда они выходили из подъезда, в саду около скамеек, поставленных против подъезда, была толпа. Кто-то кричал и плакал навзрыд. Некоторые из публики суетились. Из находящегося через дорогу кафе, иллюминованного лампионами, бежал гарсон в белом переднике, со стаканом воды в руке, без подноса. Ивановы и Конурин подошли к толпе. Там лежала на песке, в истерике, молодая, нарядно одетая дамочка. Она плакала, кричала и смеялась. Ее приводили в чувство. Это была та самая дамочка, которую Ивановы и Конурин видели в гостиной зале закладывающей свой браслет ростовщику.

– Доигралась, матушка! Вот до чего доигралась! Ну и лежи… Ништо тебе… – сказал Конурин.

Приехав в Монте-Карло на лошадях, они не знали, куда идти на станцию железной дороги, и Глафира Семеновна спрашивала у встречных:

– Ли гар? У е ля гар? Ля стацион?

Им указывали направление.

Некоторые из публики уже бежали, очевидно торопясь попасть на поезд. Побежали и они вслед за публикой. Вот вход куда-то… Но перед ними захлопнулась дверь, и они остановились.

– Николай Иваныч… Да что же это такое?! Не пускают… Ведь мы опоздаем же на последний поезд… – проговорила испуганная Глафира Семеновна.

– А опоздаем, то так нам и надо, барынька. Ночуем вон там, на травке, за все наши глупости, – ответил Конурин со вздохом. – Дураков учить надо, ох как учить!

– Зачем же на травке? Здесь есть гостиницы. Давеча мы видели вывески «готель», – отвечал Николай Иванович.

– Нет, уж вы там как хотите, а я на травке… Не намерен я за два номера платить – и здесь, и в Ницце. Что это в самом деле, и семь шкур с тебя сняли, да и за две квартиры плати! Я на травке или вон на скамейке. Сама себя раба бьет за то, что худо жнет.

У захлопнувшейся двери стояли не одни они, тут была и другая публика. Глафира Семеновна суетилась и ко всем обращалась с бессвязными вопросами вроде:

– Me коман дон?.. Ну, вулон сюр ля гар… Ле дерние трен… Ну, вулон партир а Нис, и вдруг захлопывают двери! У е ли гар?

Ее успокаивали. Какой-то молодой человек, в серой шляпе, красном шарфе и красных перчатках, старался ей втолковать по-французски, что они успеют, что это захлопнули перед ними двери подъемной машины, машина сейчас поднимется наверх и их впустят в дверь, но впопыхах она его не понимала.

Двери подъемной машины наконец распахнулись. Глафира Семеновна схватила мужа за руку и со словами «Скорей, скорей» втащила его в подъемный вагон. Вскочил за ними и Конурин. Вагон быстро наполнился и стал опускаться.

– Боже мой! Это асансер! Это подъемная машина! – воскликнула Глафира Семеновна. – Мы не туда попали.

– Стой! Стой! – кричал Николай Иванович служащему при машине в фуражке с галуном, схватив его за руку. – Нам на поезд. Гар… Гар… Трень…

Но машина не останавливалась.

– Фу-ты пропасть! Куда же это нас опускают! Не надо нам… Никуда не надо. Мы в Нис, в Ниццу… Глаша! Да переведи же ты этому лешему, что нам в Ниццу надо.

– Что уж тут переводить, коли в преисподнюю куда- то спустились! Изволь потом выбираться оттуда.

– А все ты!.. – упрекнула мужа Глафира Семеновна.

– Ну вот еще! Чем же я-то?.. Да ведь ты меня за руку втащила. Не расспросивши хорошенько – куда, и вдруг тащишь! Иван Кондратьич, что тут делать? Нам в Ниццу, на поезд, а нас в преисподнюю спускают.

Конурин сидел потупившись.

– Мало еще по грехам нашим, мало! – отвечал он со вздохом.

Служащий при подъемной машине между тем совал им билеты и требовал по полуфранку за проезд.

– Как? Еще за проезд? Силой не ведь куда спускаете, да еще за проезд вам подай? – воскликнул раздраженно Николай Иванович. – Ни копейки не получишь.

– Mais, monsieur… – начал было служащий при машине.

– Прочь, прочь! Не распространяй руки, а то ведь я по-свойски! Нам в Ниццу, а вы нас к черту на рога тащите. Мерси… ни гроша…

Машина остановилась. Двери распахнулись. Глафира Семеновна выглянула и заговорила.

– Отдай, Николай Иваныч, отдай… Мы правильно попали… Нас к самой железной дороге спустили… Вот рельсы… Вот станция, вот и касса билетная. Отдай!

– Чем я отдам, ежели я до последнего четвертака проигрался? Отдавай уж ты.

Глафира Семеновна сунула служащему при подъемной машине двухфранковую монету и побежала к кассе за билетами на поезд. Поезд уже свистел и подходил к станции. Как огненные глаза, виднелись его буферные фонари.

– Кто ж их знал, что здесь, чтоб попасть на поезд, нужно еще на подъемной машине спуститься! – ворчал Николай Иванович.

Через две-три минуты они сидели в поезде.

Прочь из Ниццы!

Поезд шел медленно, поминутно останавливаясь на всевозможных маленьких станциях и полустанках. В купе вагона, где сидели Ивановы и Конурин, помещался и тот молодой человек с запонками в блюдечко и необычайно широких брюках, которого они видели у игорного стола. Он сидел в уголке и дремал, сняв с головы шляпу. Визитка его была распахнута, и на жилете его виднелась золотая цепь с кучей дорогих брелоков. Тот конец цепи, где прикрепляются на карабине часы, выбился из жилетного кармана и болтался без часов. Это обстоятельство не уклонилось от наблюдения Глафиры Семеновны, и она тотчас же шепнула сидевшему рядом с ней насупившемуся мужу:

– Посмотри, молодой-то человек даже часы проиграл – и то не злится, и не дуется, а ты рвешь и мечешь. Видишь, цепь без часов болтается.

– Мало ли дураков! – отвечал тот. – Неужто ты хотела бы, чтоб и мы перезаложили все свои вещи в игорном вертепе?

– Я не к этому говорю, а к тому, что ведь игра переменчива. Сегодня проиграл, а завтра выиграл. Нельзя же с первого раза выигрыша ждать.

– Так ты хочешь, чтобы я отыгрывался завтра? Нет, матушка, не дождешься. Был дураком, соблазнила ты меня, а уж больше не соблазнишь, довольно. Ведь мы с тобой в два-то дня шестьсот франков проиграли. Достаточно. Плюю я на эту Ниццу, и завтра же едем из нее вон.

– Голубчики, ангельчики мои, увезите меня поскорей куда-нибудь из этого проклятого места! – упрашивал Конурин. – Вы вдвоем шестьсот франков проиграли, а ведь я один ухитрился более восьмисот франков в вертушки и собачки проиграть.

– В какие собачки? – спросила Глафира Семеновна.

– Ну все равно: в лошадки, в поезда, в вертушки. Увезите, братцы, Христа ради. Ведь я семейный человек, у меня дома жена, дети.

– Да ведь дома в стуколку играете же и помногу проигрываете, – заметила Глафира Семеновна.

– То дома, матушка Глафира Семеновна, а ведь здесь, на чужбине, можно до того профершпилиться, что не с чем будет и выехать.

– Насчет этого, пожалуйста, не беспокойтесь. Вместе приехали, вместе и уедем. В крайнем случае я свой большой бриллиантовый браслет продам, а на мой браслет можно всем нам до Китая доехать, а не только что до Петербурга.

– Завтра едем, Иван Кондратьич, завтра… Успокойся… – торжественно сказал Николай Иванович.

– А шестьсот франков так уж и бросишь без отыгрыша? – спросила мужа Глафира Семеновна.

– Пропади они пропадом! Что с воза упало, то уж пропало! И не жалею… Только бы выбраться из игорного гнезда.

– Верно, верно, Николай Иваныч, и я не жалею. Проиграл – вперед наука, – поддакнул Конурин.

– Как вы богаты, посмотрю я на вас! Где так на обухе рожь молотите, а где так вам и больших денег же жаль. Ведь восемьсот франков и шестьсот – тысяча четыреста… – сказала Глафира Семеновна.

– Плевать! Только бы вынес Бог самих-то целыми и невредимыми! – махнул рукой Конурин и прибавил: – Голубчик, Николай Иваныч, не поддавайся соблазну бабы. Едем.

– Едем, едем.

Разговаривая таким манером, они приехали в Ниццу. Вместе с ними ехала в поезде и та дамочка, которая в саду около игорного дома лежала в истерике. Они увидали ее на станции. Ее выводили из вагона под руки двое мужчин: молодой, в шляпе котелком и пожилой, в плюшевом цилиндре. Глафира Семеновна осмотрела ее с ног до головы и сказала:

– Ни браслета, ни часов на груди, ни серег в ушах, однако же вот не унывает.

– Как не унывает, ежели дело даже до истерики дошло! Какого еще уныния надо? – воскликнул Николай Иванович.

– Истерика может и от других причин сделаться.

– Ну, Глафира! Ну, баба! В ступе бабу не утолчешь! И откуда у тебя могла такая ярость к игре взяться – вот чего я понять не могу! Есть у тебя деньги на извозчика? Я проиграл все свое золото, серебро и банковские билеты. Перевод на банк в кармане и больше ничего.

– Есть, есть, не плачь. Четырнадцать франков еще осталось.

У станции они сели в коляску и поехали в гостиницу. Ночь была восхитительная, тихая, луна светила вовсю, пахло бальзамическим запахом померанцев и лимонов, посаженных в сквере близ станции. Молодые побеги лавровых деревьев обдавали своим ароматом.

– Ночь-то какая, ночь! – восхищалась Глафира Семеновна. – Эдакое здесь благоухание, эдакой климат чудесный и вдруг уезжать отсюда, не пробыв и недели! Ведь март в начале, у нас в Петербурге еще лютые морозы, на санях через Неву ездят, а здесь мы без пальто, я вон в одной шелковой накидке…

– Не соблазняй, Ева, не соблазняй, – откликнулся муж.

– Завтра едем? – еще раз спросил Конурин.

– Завтра, завтра… Черта ли нам в благоухании, ежели это благоухание на шильничестве[4] и ярыжничестве[5] основано, чтобы заманить человека в вертеп и обобрать.

– Ну, вот и ладно, ну, вот и спасибо. Ах, что-то теперь моя жена, голубушка, дома делает? – вздохнул Конурин.

– Чай пьет, – улыбнулась Глафира Семеновна.

– Нет, спит, поди, уж третий сон спит. Вот смирные-то жены, которые ежели не бодающиеся, хуже. Дура она была, совсем полосатая дура, что не удержала меня дома, а позволила по заграницам мотаться. Встань она на дыбы, бодни меня хорошенько, и сидел бы я теперь в Петербурге, не посеял бы денег на дорогу, не разбросал бы их по столам с вертушками и собачками. А то вдруг, дура, говорит: «Поезжай, посмотри, как в заграничных землях люди живут, а потом мне расскажешь». Восемьсот франков проиграть в вертушки! Ведь это люди говорят, триста двадцать рублей. Сколько на эти деньги можно было купить судачины, буженины и солонины для семьи и для артели приказчиков!

– Ах, Иван Кондратьич! Ну, чего вы стонете! Все удовольствие своим стоном отравляете! – воскликнула Глафира Семеновна. – Надоели… Ужас как надоели! Скулите, как собака.

– Ругай меня, матушка, ругай, Христа ради! Ругай хорошенько. Стою я всякой руготни за мое безобразие. Не собака я, а еще хуже. Ругай… А то некому меня и поругать здесь.

Конурин опять вздохнул.

– Эх, хоть бы по телеграфу жена моя обругала меня хорошенько, так все мне легче бы было! – проговорил он.

Извозчик подвез их к гостинице.

Николай Иванович сдержал свое слово. Утром Глафира Семеновна еще спала, а он уже съездил в банкирскую контору, получил деньги по переводу, а вернувшись домой, за кофе потребовал счет из гостиницы, чтобы рассчитаться и ехать из Ниццы в Италию.

Чуть не обобрали

За утренним кофе Глафира Семеновна опять сильно запротестовала, что они уезжают из Ниццы, от Монте- Карло, не попробовав даже отыграться, но Николай Иванович был неумолим. Его поддерживал и Конурин, пришедший из своего номера пить кофе вместе с ними.

– Надо, милая барынька, ехать, непременно надо, а то вконец свихнуться можно, – говорил он.

– Но мы ведь и Ниццы еще хорошенько мы видали, – возражала она.

– Бог с ней, с Ниццей. Довольно. Хорошенького тоже надо понемножку… Море синее видели как шумит, как апельсины растут видали, как взрослые дураки в детские игрушки играют и деньги проигрывают видали, так чего ж нам еще? Какого шатуна?

– А не видали еще, как дамы купаются в море при всей публике, – попробовала Глафира Семеновна ударить на чувственную сторону мужчин. – Останемся хоть для дам-то еще денек.

– Ну вот… Стоит ли из-за купающихся дам! – откликнулся Николай Иванович. – Это можно и у нас под Петербургом видеть. Поезжай летом на Охту, и за Охтой в лучшем виде увидишь, как бабы-копорки, полольщицы с огородов в речке купаются.

– Да разве тут есть какое-нибудь сравнение! Там бабы-копорки, а здесь аристократки в костюмах.

– Без костюмов-то, ангел мой, еще интереснее. Прямо онатюрель.

– Однако же ведь это серое невежество, чтоб уезжать из города, ничего путем не видавши. Сегодня, например, маскарад особенный будет, где все должны быть во всем белом: в белых балахонах, в белых дурацких колпаках. Это называется Корсо блян. Неужели же и это не посмотреть?

– Мы и так уж, сударыня-барыня, в дурацких колпаках, проигравши в детские бирюльки заведомым обиралам полторы тысячи франков, – отвечал Конурин.

– Уж и полторы тысячи! Целых ста франков до полторы-то тысячи не хватает. А у меня сегодня ночью, как нарочно, даже и предзнаменование… Всю ночь мне снилась цифра «двадцать два», – продолжала Глафира Семеновна. – То будто этот номер в виде белых уток по морю плывет, то будто бы двадцать два огненными цифрами у Николая Иваныча на лбу… Вот бы на эту цифру и попробовать.

– Не путай, матушка, меня, не путай, сама какие хочешь сны видь, а меня не путай, – откликнулся Николай Иванович. – На-ко вот, рассмотри лучше счет из гостиницы, коли ты французская грамотейка. Что-то уж очень много они с нас содрали, – подал он ей счет.

– А я уверена, что после такого предзнаменования на двадцать два и выиграла бы, наверное выиграла бы. Да и ты выиграл бы, потому ведь и у тебя на лбу. Иван Кондратьич тоже выиграл бы, потому и у него, только не двадцать два, а тридцать три…

– Да неужто тридцать три? Тридцать три – это женина цифра. Ей тридцать три года, – сказал Конурин.

– Ну, вот видите. А на счастье жены вы ни разу, кажется, не ставили.

– Ставить-то ставил, но так, зря… Что же и у меня эта цифра огненными буквами?..

– Нет, так… Стоите будто бы вы в белом балахоне – вот в таком, что мы видели в окнах магазинов для белого маскарада-то приготовленные… Стоите вы будто в белом балахоне, – придумывала Глафира Семеновна, – а у вас на груди тридцать три. А от головы как бы сияние…

– Фу-ты пропасть! Николай Иваныч, слышишь?

– Слушай ее! Она тебе скажет! Ей только бы остаться да поиграть.

– Как это глупо, что вы не верите! Ведь это же сон… Во сне может все присниться.

– Действительно, во сне может всякая чушь присниться, – согласился Конурин, – но я замечал, что эта чушь иногда бывает в руку и сбывается. Да вот я видел во сне, что меня собака бодала, – и тотчас же получил в Париже от жены письмо. Собака – письмо.

– Конечно же. Ну а тут уж не собака, а прямо цифра «тридцать три»… По-моему, даже грех не попробовать, если есть предзнаменование.

– Так-то оно так, да уж много очень проиграно. Нет, едемте в Италию! – махнул рукой Конурин. – Объездить скорее эти итальянские палестины, да и к себе по дворам, на постные щи и кашу. Ведь, люди говорят, у нас теперь Великий пост, а мы в здешних заграничных землях и забыли совсем о нем, грешники великие. Приехать домой, да и покаяться хорошенько.

– Смотри, Глаша, счет-то скорей. Ужас что в нем наворочено… – указывал Николай Иванович жене на счет.

– На комнаты по три франка в день прибавлено, – отвечала та. – Потом сервиз… За прислугу по два франка в день на персону…

– Да как же они смели, подлецы, супротив уговора! Эй, кельнер! Или как там у вас!

Николай Иванович разгорячился и начал тыкать в электрический звонок.

– За кипяток в чайнике и спиртовую лампу, на которой мы чайник для нашего собственного чаю кипятили, взяли четыре франка, – продолжала Глафира Семеновна.

– Рубль шесть гривен? – воскликнул Конурин. – Да ведь это разбой на большой дороге!

– Просила я кувшин теплой воды, чтобы шею себе после железной дороги вымыть, – и за кувшин воды франк поставлен.

– Не отдам, ни за что не отдам, что по уговору не было назначено, – продолжал горячиться Николай Иванович и, когда слуга явился, воскликнул, тыкая пальцем в счет: – Коман это? Кескесе? Пур шамбр было двенадцать франков объявлено, дуз франк, а тут кенз. Ведь это мошенничество, мусье. И пурх ло, и пур самовар… Да какой тут с черту самовар! Просто чайник с грелкой… Это разбой… Глаша! Как разбой по-французски? Да переведи же ему скорей по-французски.

– Я не знаю, как разбой по-французски, – отвечала Глафира Семеновна.

– А! Ты это нарочно? Нарочно мстишь мне, что я не остаюсь в этом игорном вертепе Ницце и уезжаю из нее? Хорошо… Ладно… Я и сам сумею!..

– Уверяю тебя, Николай Иваныч, что я не знаю, как разбой. Нас про разбой не учили, – оправдывалась Глафира Семеновна. – В благородном пансионе с генеральскими дочерьми я обучалась, так зачем нам знать о разбое!

– Довольно! Молчи! Это, брат, разбой! Это, брат, в карман залезать – вот что это. Компрене? Воля, что это… – кричал Николай Иванович и жестами показывал слуге, как залезают в карман. – Как воры по- французски? – обратился он к жене.

– Ле волер…

– Ле волер так делают. Компрене? Ле волер.

Лакей недоумевал и пятился. Когда же слово «ле волер» закричал и Конурин и показал даже слуге кулак, то испуганный слуга выбежал из номера и через минуту явился вновь, но уже с управляющим гостиницей – с французом с седой, козлиной наполеоновской бородкой и с карандашом за ухом. Началось объяснение с управляющим, в котором уже приняла участие Глафира Семеновна. Конурин по-прежнему показывал кулак и бормотал:

– Мы к вам «вив ли Франс», всей душой, а вы грабить? За это вот! Какое же после этого французское сочувствие, коль вы будете грабить!

Управляющий слушал спокойно, он понял, в чем дело, когда ему тыкали пальцем в счет, и наконец заговорил, начав оправдываться.

– Глаша! Что он говорит? – спрашивал Николай Иванович.

– Он говорит, что это оттого на комнаты прибавлена цена, что мы дежене и дине у них не брали, то есть не завтракали и не обедали за табльдотом, а он предупреждал нас.

– Как не обедали и не завтракали? Нарочно вчера остались дома завтракать, чтобы глотку им заткнуть. Врешь ты, мусье! Мы дежене вчера, все труа дежене. Да переводи же ему, Глаша!

– Я перевожу, а он говорит, что один раз завтракать мало.

– Ну, город! Совсем хотят взять в кабалу! В вертепах обыгрывают, в гостиницах обсчитывают. Хоть бы взять английский ресторан, где мы третьего дня обедли… Ограбили. Нон, нон, прибавки за комнаты никакой… Рьян пур шамбр… – размахивал руками Николай Иванович. – Мы кричим «Вив ли Франс», вы кричите «вив ли Руси», а извольте видеть, какое безобразие! Дуз франк пур шамбр и рьян!..

Глафира Семеновна старалась переводить. Управляющий смягчился и обещал по франку в день сбросить за комнату. Николай Иванович продолжал торговаться. Кончили на двух франках, убавили франк за кипяток.

– Ах, ярыги, ярыги! Ах, грабители! – восклицал Николай Иванович, бросая деньги по счету. – Ни копейки за это на чай гарсонам, швейцарам и девушкам!

Через час они ехали в омнибусе с чемоданами на станцию железной дороги. Глафира Семеновна сидела в углу омнибуса и дулась. Ей ни за что не хотелось уезжать, не отыгравшись в рулетку. Конурин, напротив, был весел, шутил, смотрел из окошка и говорил:

– Прощай, славный город Ницца! Чтоб тебе ни дна ни покрышки!

Эх, слаб человек!

Ивановы и Конурин подъезжали к железнодорожной станции.

– Батюшки! Да это та же самая станция, на которую мы и из Марселя и из Монте-Карло приехали, – говорил Николай Иванович. – Сказала ли ты в гостинице, чтобы нас везли на ту дорогу, по которой в Италию можно ехать? – спросил он жену.

– Сказала, сказала. А то как же? Прямо сказала: ля гар пур Ром.

– А разве Рим-то по-французски ромом называется? – удивленно задал вопрос Конурин.

– Да, да. Рим – Ром по-французски, – отвечала Глафира Семеновна.

– Фу-ты пропасть! Такой город и вдруг по-хмельному зовется: ром! А еще папа живет! Стало быть, белый и красный ром-то оттуда к нам и привозится?

– Да почем же я-то знаю, Иван Кондратьич! Нас об винах в пансионе не учили.

– Та же самая дорога, что в Рим, что в Монте-Карло, теперь уж я вижу… – продолжал Николай Иванович, вынимая из кармана карту железных дорог и смотря в нее.

Заглянула в карту и Глафира Семеновна и сказала:

– Действительно, та. Вот Ницца, откуда мы едем, – ткнула она пальцем, – вот за красной чертой Италия. Видишь, написано: Италия. Вот мы так поедем в Италию, потому что другой дороги из Ниццы нет. А вот по пути и Монте-Карло. Вот оно напечатано: Монте- Карло.

– Мимо вертепа, стало быть, поедем? – спросил Конурин Глафиру Семеновну.

– Мимо, мимо.

– Вот с удовольствием-то плюну на станции.

– И я с тобой вместе, – подхватил Николай Иванович.

– А как это глупо будет. Словно дети… – сказала Глафира Семеновна. – На котором месте ушиблись, на то и плюют. Совсем бородатые дети.

Остановились у станции. Носильщики потащили багаж. Сопровождавший омнибус человек из гостиницы стал спрашивать, куда сдавать багаж.

– Ром, Ром, Ром… – твердила Глафира Семеновна.

– В Ром или в Коньяк, но только вон из вашего славного города Ниццы, – прибавил, смеясь, Конурин.

Человек из гостиницы повел их к кассе, сдал багаж, купил им билеты до Рима и заговорил, что-то объясняя.

– На итальянской границе нужно будет пересаживаться в другие вагоны, – перевела Глафира Семеновна. – Но зато эти билеты действительны на четырнадцать дней, и мы по пути если захотим, то можем на каждой станции останавливаться, – весело прибавила она.

В голове ее в это время мелькнула мысль, что во время пути она, может быть, успеет уговорить мужа и Конурина сойти в Монте-Карло и остаться там часа на три до следующего поезда, чтобы отыграться в рулетку.

– Где тут останавливаться! – махнул рукой Николай Иванович. – Прямо в Рим. Из Рима в Неаполь, оттуда в Венецию и домой…

– Да, да… В Рим так и едем. Пусть ромом нас угощают… – подхватил Конурин и опять прибавил: – Скажи на милость, вот уж не думал и не воображал, что Рим – хмельной город.

Человек из гостиницы, исполнив свою миссию по сдаче багажа и покупке билетов, привел Ивановых и Конурина в залу первого класса, поставил около них их саквояжи и пледы с подушками и, сняв фуражку, остановился в ожидающей позе.

– Что? Пур буар теперь? На чай хочешь? – спросил, улыбаясь, Николай Иванович. – А зачем путешественников в гостинице грабите? Мы – рюс, вы – франсе и должны в мире жить, потому что друзья, ами. Какое же тогда «вив ли Руси» с вашей стороны? На вот полчетвертака. А больше не дам. Не стойте вы, черти!

Он дал мелкую серебряную монету. Через несколько минут подошел поезд из Марселя, отправляющийся до итальянской границы, и супруги Ивановы и Конурин засели в купе вагона. Когда поезд тронулся, Конурин перекрестился.

– Ни из одного города не уезжаю с таким удовольствием, как из этого, – проговорил он.

– Есть чем хвалиться! Молчали бы лучше. Ведь это же серое невежество и ничего больше, – отвечала Глафира Семеновна. – Люди со всех сторон сюда на отдых собираются, благодарят Бога, что попали в этот благословенный край, а вы радуетесь, что уезжаете!

– Да как же не радоваться-то, ежели ни пито ни едено, столько денег здесь посеяли!.. А оставайся больше – еще бы посеяли.

– Решительно ничего не известно. Бывали случаи, что люди до последнего рубля проигрывались, потом ставили этот рубль, счастье к ним обертывалось, и они уйму денег выигрывали. Сколько раз я читала об этом в романах.

– Да ведь романы-то враки.

– Ах, боже мой! Да самим-то вам разве не случалось наблюдать, что во время проигрыша счастье вдруг обернется?

– Случалось-то случалось, что говорить!

– Ну а в Монте-Карло вы всего только один вечер и играли. Разве можно судить о своем счастье по одному вечеру?

– Так-то оно так… Это действительно… Это грех говорить… Ну, да уж уезжаем, так и слава богу.

– Ничего не значит, что уезжаем. Поедем мимо Монте-Карло, можно и остановиться в нем. Наши билеты поездные на две недели действительны. Уговорите только моего башибузука остановиться, – кивнула Глафира Семеновна на мужа.

– Глаша! Не соблазняй, – крикнул тот.

Поезд бежал по самому берегу моря, то исчезая в туннелях, то вновь выскакивая из них. Виды по дороге попадались восхитительные, самые разнообразные: справа морская синева, смыкающаяся с синевой неба, слева скалистые горы и ютящиеся богатые виллы на скалах, утопающие в роскошной зелени.

– Фу, сколько туннелей! – говорил Николай Иванович. – Полчаса едем, а уже семь туннелей проехали.

– А где мы, милая барынька, позавтракаем? – спрашивал Конурин Глафиру Семеновну: – Где адмиральский час справим? У меня уж в утробе на контрабасе заиграло.

– Да в Монте-Карло. Чего еще лучше?

– А разве там поезд так долго стоит?

– Да зачем нам знать, сколько поезд стоит? Вы слышали, что билеты действительны на четырнадцать дней. Выйдем из поезда с нашими саквояжами, позавтракаем, а в следующий поезд опять сядем. Здесь поезда чуть ли не каждый час ходят.

– Глаша! Не соблазняй! – крикнул Николай Иванович. – Знаю я, к чему ты клонишь!

– Да ровно ни к чему. Надо позавтракать где-нибудь, а с этими билетами так свободно можно это сделать. Зачем же голодом себя морить? Вышел в Монте- Карло…

– Отчего же непременно в Монте-Карло? Мало ли других станций есть!

– Другие станции маленькие, и неизвестно, есть ли на них буфеты, а уж про Монте-Карло-то мы знаем, что там и великолепные рестораны, и роскошные кафе… Выпьете там коньяку, подзаправитесь хорошенько.

– Нет, нет. Лучше на какой-нибудь другой станции остановимся. Что нам роскошный ресторан! Колбаса да булка найдется – с нас и довольно. Только отчего мы с собой в запас не взяли колбасы? Ни колбасы, ни вина… Всегда с собой возили, а тут вдруг едем без всего.

– Да ведь ты же отъезд в одно утро скрутил. «Едем, едем»… Вот и едем, как на пожар. Монте-Карло-то город, в Монте-Карло-то ежели остановиться, то мы и закусками и вином могли бы запастись. Остановимся в Монте-Карло.

Николай Иванович вспылил.

– Да что ты, с ума сошла, что ли! От этого игорного вертепа мы только уезжаем скорей куда глаза глядят, а ты в нем же хочешь остановиться! – воскликнул он.

– Игорный вертеп… Мы не для игорного вертепа остановимся, а для ресторана.

– Знаем, знаем. А от ресторана десять шагов до вертепа, – сказал Конурин.

– Ах, боже мой! Да что вы, младенцы, что ли, что не будете в состоянии от игры себя удержать?

– Эх, барынька, человек слаб, и сердце у него не камень.

– Тогда я вас удержу…

– Ты? Ха-ха-ха! – захохотал Николай Иванович. – Да ты самый заядлый игрок-то и есть.

Поезд убавлял ход и приближался к станции.

– Monte Carlo! – кричали кондукторы, успевшие уже на ходу соскочить на платформу.

– Вот Монте-Карло! Вытаскивайте, господа, скорей саквояжи и подушки, ежели хотите настоящим манером позавтракать, – засуетилась Глафира Семеновна, схватила саквояж и выскочила на платформу.

– Глаша! Глаша! Лучше подальше… Лучше на следующей станции… – говорил жене Николай Иванович, но она снова вскочила в вагон и вытащила оттуда на платформу дорожный баул и подушку…

Стал за ней вылезать на платформу и Конурин со своей громадной подушкой.

– Иван Кондратьич! Ты-то чего лезешь! Ведь это Монте-Карло! – старался пояснить ему Николай Иванович.

– Ничего. Бог не выдаст – свинья не съест. Ужас как есть хочется. Ведь вчера, до глубокой ночи проигравши в рулетку, так мы нигде и не ужинали, так уж сегодня-то хоть позавтракать надо основательно, – отвечал Конурин.

– Я не выйду здесь… Вы как хотите, а я не выйду. Я дальше поеду… Я не желаю…

– Да полно, Николай Иванович, капризничать! Тебя в ресторан поведут, а не в рулетку играть. Выходи скорей сюда.

– Но ведь это же свинство, Глаша, так поступать. Вы оставайтесь, а я уеду.

– Ну и уезжай без билета. Ведь билеты-то у меня.

– Глаша! Да побойся ты Бога…

– Выходи, выходи скорей из вагона. Поезд трогается.

– Это черт знает что такое! – воскликнул Николай Иванович, выбросил на платформу еще небольшой саквояж и плед и выскочил сам из вагона.

Поезд медленно стал отходить от станции.

Сон сбывается

Ручной багаж сдан на станции на хранение. Николай Иванович ворчит, Глафира Семеновна торжествует, Конурин тяжело вздыхает и делает догадки, что его жена теперь в Петербурге делает, – и вот они подходят наконец к подъемной машине, втаскивающей посетителей Монте-Карло на скалу, к самому игорному дворцу – вертепу.

– И ведь на какую высоту подняться-то надо, чтоб свои денежки в этой самой рулетке оставить, за поднятие на машине заплатить, а вот лезут же люди, и еще как лезут-то! – говорил Конурин.

– Можно и пешком идти, половина приехавшей публики кругом пешком пошла, но только трудно в гору подниматься, – отвечала Глафира Семеновна.

– Пешком-то, может быть, лучше, счастливее. На манер как бы по обещанию на богомолье. Не пройтись ли и нам пешком?

Но они уже стояли в подъемном вагоне, и машина медленно поднимала их.

– Надеюсь, однако, Конурин, что мы только позавтракать поднимаемся, – заметил Николай Иванович.

– Позавтракать, позавтракать, – отвечал Конурин.

– Но ты уж вроде того, как будто подговариваешься, чтоб играть.

– Ни-ни… Что ты! Полторы-то тысячи проигравши? У нас деньги не бешеные, а наживные.

– Да что вы все полторы да полторы! Вовсе даже и не полторы, а всего тысяча четыреста, и, наконец, ведь не рублей, а четвертаков, французских четвертаков, – проговорила Глафира Семеновна.

– А это мало разве, мало? – подхватил Николай Иванович. – На эти деньги мы целое путешествие совершили от Петербурга до Парижа, а тут вдруг в одном паршивом Монте-Карло столько же…

– Врешь. В Монте-Карло и в Ницце, все вместе, и на троих мы только тысячу четыреста четвертаков проиграли, не рублей, а четвертаков.

– А ведь за четвертак-то мы по сорока копеек платили.

– Да что об этом говорить! Если так сквалыжничать и рассчитывать, Николай Иваныч, то не надо было и за границу ездить. Сюда мы приехали не наживать, а проживать. Тогда поехать бы уже в какой-нибудь Тихвин… Да ведь в Тихвине тоже за все подай.

Подъемная машина остановилась, и вагон распахнул двери в благоухающий сад. Пахло кипарисами, пригретыми весенним солнцем, шпалерой шли цветущие белыми и красными цветками камелии, блестел лимон в темно-зеленой листве. Ивановы и Конурин шли по аллее сада.

– Природа-то посмотри какая! – восторженно говорила Глафира Семеновна мужу. – А ты упираешься, ворчишь, что мы здесь остановились.

– Я, Глаша, не супротив природы, а чтобы опять дураков не разыграть и деньги свои ярыгам не отдать. Природу я очень люблю.

– И я обожаю. Особливо ежели под апельсинным деревцом да на апельсинных корках водочки выпить, – откликнулся Конурин и прибавил: – А отчего мы ни разу не спросили себе на апельсинных корках настоечки? Ведь уж наверное здесь есть.

– А вот сейчас потешим вас и спросим, – отвечала Глафира Семеновна.

Они вышли к главному подъезду игорного вертепа. Налево от подъезда виднелся ресторан с большой террасой. У подъезда и около ресторана толпилось и шныряло уже много публики, на террасе также сидели и завтракали.

– Так в ресторан? – спросил Николай Иванович.

– Погоди немножко, пройдемся… Мне хочется хорошенько вон на той даме платье рассмотреть, – сказала Глафира Семеновна. – Удивительно оригинальное платье. Она в пальмовую аллею пошла. Кстати, и пальмовую аллею посмотрим. Смотри, клумбы с розами… В марте и розы в цвету. А латании-то какие на открытом воздухе и прямо в грунту! Ведь вот этой латании непременно больше ста лет. И пальме этой тоже больше ста лет. Их года по рубчикам, оставшимся от старых листьев, надо считать.

– Вы платье-то на даме рассматривайте, которое хотели, да поскорей и в ресторан, чтобы на апельсинных корках… – проговорил Конурин.

– Да потерпите немножко. Нельзя же сразу в платье глаза впялить, не учтиво. Мы обойдем вот всю эту аллею и тогда в ресторан. Николай Иваныч, наслаждайся же природой, наслаждайся. Ведь ты сейчас сказал, что любишь природу. Смотри, какая клумба левкоев. Наслаждайся… – лебезила перед мужем жена.

– Да я и наслаждаюсь, – угрюмо отвечал муж.

Аллея обойдена, платье рассмотрено. Они взошли за террасу ресторана и сели за стол.

– На апельсинных корочках-то, на апельсинных корочках-то… – напоминал Конурин.

– Сейчас, – отвечала Глафира Семеновна и, обратясь к гарсону, спросила: – Эске ву заве о-де-ви оранж? Совсем забыла, как корки по-французски, – прибавила она. – На корках… Ву компрене: оранж… желтая корка… жонь…

– Шнапс тринкен… – хлопал себя Конурин перед гарсоном по галстуку.

Гарсон недоумевал.

– Апорте муа оранж, – сказала наконец Глафира Семеновна.

Гарсон улыбнулся и принес вазу с апельсинами.

Глафира Семеновна оторвала кусок апельсинной корки и показала ее гарсону.

– Вуаля… О-де-вы комса…

Гарсон пожимал плечами и что-то бормотал.

– Не понимает! Видите, мужчины, как я для вас стараюсь, а он все-таки не понимает.

– Да чего тут! Не стоит и хлопотать! Пусть принесет белой русской водки! – воскликнул Николай Иванович. – О-де-вы рюсс есть? Ву заве?

– Oui, monsieur…

– И закуски, закуски… Гор-девр… – отдавала приказ Глафира Семеновна. – Аля рюсс… О-де-вы, гор девр… А апре – дежене пур труа персонь.

– Странно, что в апельсинной стране живут и водку на апельсинных корках не несут, – покачивал головой Конурин.

– Кажется, уж я для вас стараюсь, но нет у них этой водки, да и что ты хочешь, – проговорила Глафира Семеновна. – Ну, да вы простой выпейте… Ты уж, Николай Иваныч, выпей сегодня основательно, потому, может быть, водки-то русской в Италии и не найдется. Да и наверное не найдется. Ведь это только в Ницце держат и в Монте-Карло, где русских много, а то ведь она и в Париже не везде имеется; в первую нашу поездку в Париж на выставку ее нигде не было.

– Да что ты это передо мной лебезишь так сегодня? – удивился муж.

– Угодить тебе хочу, – отвечала жена.

Завтрак был на славу и, заказанный не по карте, стоил всего только по четыре франка с персоны. Мужчины осушили бутылку русской смирновской водки и, покрывши ее лаком, то есть запив красным вином, развеселились и раскраснелись.

– Глаша! На радостях, что мы сегодня от сих прекрасных мест уезжаем, я хочу даже выпить бутылку шампанского! Уж куда ни шло! – воскликнул Николай Иванович.

– Да конечно же выпей…

– И я бутылку шампанского ставлю на радостях! – прибавил Конурин.

– Шампань! Де бутель шампань! – отдал приказ Николай Иванович, показывая гарсону два пальца. – Шампань сек и фрапе. Компрене? Каково я хмельные-то слова знаю! Совсем как француз, – похвастался он. – Что другое – ни в зуб… ну а хмельное спросить – просто на славу.

Выпили и шампанское.

– Ну, теперь в вагон – и шляфен: на боковую… – сказал Николай Иванович. – Скоро ли, Глаша, поезд-то отходит? Спроси.

– Спрашивала уж. Через два с половиной часа. Времени у нас много. В дорогу нам гарсон приготовит красного вина и тартинки с сыром и ветчиной. Видите, как я умно распорядилась и как стараюсь для вас.

– Мерси, душка, мерси… Ты у меня бонь фам… Но сколько нам еще времени-то ждать! Тогда вот что… Тогда не выпить ли еще бутылку шампанеи?

– Довольно, Коленька. Ведь уж выпито, и вы развеселились достаточно. Лучше с собой в вагон взять и в дороге выпить.

– А что мы здесь-то будем делать?

– Да пойдем в игорный дом и посмотрим, как там играют.

– Что?! В игорный дом? В рулетку! – воскликнул Николай Иванович.

– Да не играть, а только посмотреть, как другие играют.

– Нет, нет, ни за что на свете! Знаю я, к чему ты подбираешься!

– Уверяю тебя…

– Шалишь… Полторы тысячи франков посеяли, и будет с нас!

– В том-то и дело, что не полторы, а только тысячу четыреста, а ты все полторы да полторы… Ежели уж так, то дай, чтоб в самом деле сделать полторы. Ассигнуй полторы… Ведь только еще сто франков надо прибавить. А почем знать, может быть, эти сто франков отыграют и выиграют и будем мы не полторы тысячи франков в проигрыше, а полторы в выигрыше? – уговаривала мужа Глафира Семеновна.

– Не могу, Глаша, не могу.

– Жене своей жалеешь сделать удовольствие на сто франков! А еще сейчас бонь фам меня называл.

– Не в деньгах дело, а не хочу из себя еще раз дурака сломать.

– Ну, пятьдесят… Пятьдесят франков ты и пятьдесят Конурин даст. Я только на пятьдесят франков рискну… Всего десять ставок. Мне главное-то интересно, что вот сон-то предвещательный я сегодня видела, где эта самая цифра «двадцать два» мне приснилась. Двадцать два… Ведь почему-то она приснилась!

– Фу, неотвязчивая! – вздохнул Николай Иванович, как бы сдаваясь.

– А для меня вы действительно цифру «тридцать три» во сне видели? – спросил Конурин, улыбнувшись.

– Тридцать три, тридцать три…

– Да что, Николай Иваныч, не попробовать ли уж на сто-то франков пополам, чтоб и в самом деде цифру до полутора тысяч округлить? – спросил Конурин. – Сон-то вот… Предзнаменование-то…

– Врет она про сон. Сочинила.

– Ей-ей, не вру, ей-ей, не сочинила. Голубчик, ну, потешь меня, я ведь тебя тешила.

Глафира Семеновна быстро подхватила мужа под руку и потащила его с террасы ресторана. Тот слабо упирался.

– И откуда у тебя такие игрецкие наклонности явились! Вопль какой-то грудной, чтоб играть, словно у самого заядлого игрока, – говорил он.

– Ах, Николя, да ведь должна же я свой сон проверить! Идешь, голубчик? Ну, вот мерси, вот мерси… – радостно бормотала Глафира Семеновна.

Они подходили к игорному дому. Плелся и Конурин за ними.

Коньяк – лучшее лекарство

Был десятый час утра. Ранний, утренний поезд отошел от станции Монте-Карло и помчался к Вентимилье, на французско-итальянскую границу. В поезде, в купе первого класса, сидели Ивановы и Конурин. Вчера они проиграли в Монте-Карло весь остаток дня и весь вечер, вплоть до закрытия рулетки, и не попали ни на один из поездов, отправлявшихся к итальянской границе. Пришлось ночевать в Монте-Карло в гостинице, и вот только с утренним поездом отправились они в Италию. Они сидели в отдалении друг от друга, каждый в своем углу и молчали. Уже по их мрачным лицам можно было заметить, что надежды на отыгрыш не сбылись и они значительно прибавили к своему прежнему проигрышу. Они уже не любовались даже роскошными видами, попадающимися по дороге, и Николай Иванович сидел, отвернувшись от окна. Глафира Семеновна попробовала заговорить с ним.

– Ведь даже ни чаю, ни кофею сегодня не пили – до того торопились на железную дорогу, а и торопиться-то, в сущности, было не для чего. Два часа зря пробродили по станции, – начала она, стараясь говорить как можно нежнее и ласковее. – Хочешь закусить и выпить? Тартинки-то вчерашние, что нам в ресторане приготовили, все остались. Вино тоже осталось. Хочешь?

– Отстань… – отвечал Николай Иванович и даже закрыл глаза.

Глафира Семеновна помедлила и снова обратилась к мужу:

– Выпей красненького-то винца вместо чаю. Все- таки немножко приободришься.

– Брысь!

– Как это хорошо так грубо с женой обращаться!

– Не так еще надо.

– Да чем же я-то виновата, что ты проиграл? Ведь это уж несчастье, полоса такая пришла. Да и не следовало тебе вовсе играть. Стоял бы да стоял около стола с рулеткой и смотрел, как другие играют. Тебе даже и предзнаменования не было на выигрыш…

– Молчать!

– Да конечно же не было. Мне было, мне для меня самой приснилась цифра «двадцать два» в виде белых уток, и я выиграла.

– Будешь ты молчать о своем выигрыше или не будешь?!

Николай Иванович сверкнул глазами и сжал кулаки. Глафира Семеновна даже вздрогнула.

– Фу, какой турецкий башибузук! – проговорила она.

– Хуже будет, ежели не замолчишь, – ответил Николай Иванович и заскрежетал зубами.

– Что ж мне молчать! Конечно же выиграла. Хоть немножко, а выиграла, – продолжала она. – Все-таки семь серебряных пятаков выиграла, а это тридцать пять франков. И не сунься ты в игру и не проиграй четыреста франков… Сколько ты проиграл: четыреста или четыреста пятьдесят?

– Глафира! Я перейду в другое купе, если ты не перестанешь хвастаться своим глупым выигрышем!

– Глупым! Вовсе даже и не глупым. Вчера тридцать пять, третьего дня двадцать пять, восемьдесят франков четвертого дня в Ницце на сваях… Сто сорок франков… Не сунься ты в игру, мы были бы в выигрыше.

Николай Иванович сделал отчаянный жест и спросил:

– Глафира Семеновна, что мне с вами делать?!

– Я не с тобой разговариваю. Я с Иваном Кондратьичем. С ним ты не имеешь права запретить мне разговаривать. Иван Кондратьич, ведь вы вчера вплоть до тех пор, пока электричество зажгли, в выигрыше были. Были в выигрыше – вот и надо было отойти, – обратилась она с Конурину.

– Да ведь предзнаменование-то ваше, матушка… вас же послушал, – отвечал Конурин со вздохом. – Тридцать три проклятые, что вы во сне у меня на лбу видели, меня попутали. Был в выигрыше сто семьдесят франков и думал, что весь третьегодняшний проигрыш отыграю.

– А потом сколько проиграли?

Конурин махнул рукой и закрыл глаза.

– Ох, и не спрашивайте! Епитимью нужно на себя наложить.

Произошла пауза. Глафира Семеновна достала полбутылки коньяку.

– И не понимаю я, чего ты меня клянешь, Николай Иваныч, – начала она опять, несколько помедля. – Тебя я вовсе не соблазняла играть. Я подговаривала только Ивана Кондратьича рискнуть на сто франков, по пятидесяти франков мне и ему – и мы были бы в выигрыше. А ты сунулся – ну и…

– Брысь под лавку! Тебе ведь сказано… Что это я на бабу управы не могу найти! – воскликнул Николай Иванович.

– И не для чего находить, голубчик. Баба у тебя ласковая, заботливая, – отвечала сколь возможно кротко Глафира Семеновна. – Вот даже озаботилась, чтоб коньячку тебе захватить в дорогу. Хочешь коньячку, головку поправить?

Николай Иванович оттолкнул бутылку. Конурин быстро открыл глаза.

– Коньяк? – спросил он. – Давайте. Авось свое горе забудем.

– Да уж давно пора. Вот вам и рюмочка… – совала Глафира Семеновна Конурину рюмку. – И чего, в самом деле, так-то уж очень горевать! Николай Иваныч вон целую ночь не спал и все чертыхался и меня попрекал. Ну, проиграли… Мало ли люди проигрывают, однако не убиваются так. Ведь не последнее проиграли. Запас проиграли – вот и все. Ну, в итальянских городах будем экономнее.

Конурин выпил залпом три рюмки коньяку, одну за другой, крякнул и спросил:

– Вы мне только скажите одно: не будет в тех местах, куда мы едем, этой самой рулетки и лошадок с поездами?

– Это в Италии-то? Нет, нет. Эти игры только в Монте-Карло и в Ницце и нигде больше, – отвечала Глафира Семеновна.

– Ну, тогда я спокоен, – отвечал Конурин. – Где наша не пропадала! Хорошо, что Бог вынес-то уж из этого Монте-Карло! Николай Иванов! Плюнь! Завей горе в веревочку и выпей коньячищу! – хлопнул он по плечу Николая Ивановича. – А уж о Монте-Карле и вспоминать не будем.

– Да ведь вот ее поганый язык все зудит, – кивнул Николай Иванович на жену. – «Тебе не следовало играть», «тебе предзнаменования не было». А уж пуще всего я не могу слышать, когда она о своем выигрыше разговаривает! На мои деньги вместе играли, я уйму денег проиграл, а она как сорока стрекочет о своем выигрыше.

– Ну, я молчу, молчу. Ни слова больше не упомяну ни о выигрыше, ни о Монте-Карло… – заговорила Глафира Семеновна и, обратясь к мужу, прибавила: – Не капризничай, выпей коньячку-то. Это тебя приободрит и нервы успокоит.

– Давай…

Конурин стал пить с Николаем Ивановичем за компанию.

– Mentone! – закричал кондуктор, когда поезд остановился на станции.

– Ах, вот и знаменитая Ментона! – воскликнула Глафира Семеновна. – Это тот самый город, куда всех чахоточных на поправку везут, только не больно-то они здесь поправляются. Ах, какой вид! Ах, какой прелестный вид! Лимоны… Целая роща лимонных деревьев. Посмотри, Николай Иваныч!

– Плевать! Что мне лимоны! Чхать я на них хочу!

– Как тут чахоточному поправиться, коли под боком игорная Монте-Карла эта самая, – заметил Конурин. – Съездит больной порулетить, погладят его хорошенько против шерсти господа крупьи – ну и ложись в гроб. Этой карманной выгрузкой господа крупьи и не на чахоточного-то человека могут чахотку нагнать. Ведь выдумают тоже место для чахоточных!

– А зачем вспоминать, Иван Кондратьич! Зачем вспоминать об игре? – воскликнула Глафира Семеновна. – Ведь уж был уговор, чтобы ни об игре, ни о Монте-Карло не вспоминать.

Поезд засвистел и опять помчался. Начались опять бесчисленные туннели. Воздух в вагонах сделался спертый, сырой, гнилой; местами пахло даже какой-то тухлятиной. Поезд только на несколько минут выскакивал из туннелей, озарялся ярким светом весеннего солнца и снова влетал во мрак и вонь. Вот длинный туннель Ментоны, вот коротенький туннель Роше-Руж, немного побольше его туннель Догана, опять коротенький туннель мыса Муртола, туннель Мари и, наконец, самый длиннейший перед Вентимильей.

– Фу, да будет ли конец этим проклятым подземельям! – проговорил Конурин, теряя терпение. – Что ни едем – все под землей.

– А ты думаешь из игорного-то вертепа легко на свет божий выбиться? Из ада кромешного, кажется, и то легче, – отвечал Николай Иванович.

Но вот опять засияло солнце.

– Vintimille! Changez les voitures! – кричали кондукторы.

– Вентимилья! Нужно пересаживаться в другие вагоны, – перевела Глафира Семеновна. – На итальянскую границу приехали. Здесь таможня… Вещи наши будут досматривать. Николай Иваныч, спрячь, пожалуйста, к себе в карман пачку моих дорогих кружев, что я купила в Париже, а то увидят в саквояже и пошлину возьмут.

– Не желаю. Не стоишь ты этого.

– Да ведь тебе же придется пошлину за них платить.

– Копейки не заплачу. Пускай у тебя кружева отбирают.

– Как это хорошо с твоей стороны! Ведь на твои же деньги они в Париже куплены для меня. Кружева пятьсот франков стоят. Зачем же им пропадать?

– Плевать. Дурак был, что покупал для такой жены.

– Давайте, давайте… Я спрячу в пальто в боковой карман, – предложил свои услуги Конурин, и Глафира Семеновна отдала ему пачку кружев.

В купе вагона лезли носильщики в синих блузах с предложением своих услуг.

Италия без подмеса

Переехали итальянскую границу. Таможенные досмотрщики не придирались при осмотре вещей, а потому переезд произвел на всех приятное впечатление… Приятное впечатление это усилилось хорошим и недорогим буфетом на пограничной станции, где все с удовольствием позавтракали. Италия сказывалась: мясо было уже подано с макаронами. С макаронами был и суп, тарелку которого захотела скушать Глафира Семеновна. Колобки яичницы были тоже с какими-то накрошенными не то макаронами, не то клецками. К супу был подан и белый хлеб в виде сухих макарон палочками, вкусом напоминающий наши баранки. Начиналось царство макарон.

– Четырех сортов макароны. Заметили, господа? Вот она Италия-то! – обратила внимание мужчин Глафира Семеновна. – А какие люди-то при досмотре хорошие! Ни рытья, ни копания в чемоданах. Пуще всего я боялась за кусок шелкового фая, который везу из Парижа. Положила я его в саквояж, под бутерброды и апельсины, а сверху была бутылка вина, так чиновник даже и не заглянул туда. Видит, что откупоренная бутылка и булки. «Манжата?» – говорит. Я говорю: «Манжата». Ну и налепил мне сейчас на саквояж билетик с пропуском. И такой легкий здесь язык, что я сразу поняла. По-французски еда – манже, а по-итальянски – манжата.

– Фу-ты пропасть, как легко! Стало быть, ежели деньги по-французски – аржан, а по-итальянски – аржанто? – спросил Николай Иванович.

– Да, должно быть, что так.

С отъезда из Монте-Карло Николай Иванович еще в первый раз заговорил без раздражения. Снисходительная таможня, хороший и недорогой буфет и неторопливая остановка на станции больше часа на него хорошо подействовали.

– Только франк здесь уж не франк, а лира называется. Помните? – продолжала Глафира Семеновна.

– Да, да… Сейчас при расчете я говорю гарсону: франк, а он мне отвечает: лира, лира. Вот что лира-то значит! Коньяк только здесь дорог. До сих пор по- французскому счету мы все платили по полуфранку за пару рюмок, а здесь уж на франк пары рюмок не дают.

– Стало быть, «вив ля Франс» совсем уж кончилось? – спросил Конурин.

– Кончилось, кончилось. Италия без подмеса началась. Видишь, основательные люди… Уже вокруг не суетятся, никуда не спешат, на станции по часу сидят, – отвечал Николай Иванович, мало-помалу приходя в хорошее расположение духа.

Вот звонок. Прибежал носильщик, схватил багаж и стал звать Ивановых и Конурина садиться в вагон, кивая им на платформу и бормоча что-то по-итальянски.

– Идем, идем… – приветливо закивала ему в свою очередь Глафира Семеновна.

Направились к вагонам. У вагонов, на платформе, два жирных смуглых бородача брюнета играли на мандолине и гитаре и пели.

– Вот она Италия-то! Запели, макаронники… – подмигнул на них Конурин.

– А что ж… Лучше уж пением деньги выпрашивать, чем разными шильническими лошадками да вертушками их у глупых путешественников выгребать, – отвечал Николай Иванович. – Все-таки себе горло дерет, трудится, вон приплясывает даже. На тебе лиру, мусье, выпей за то, что мы выбрались наконец из игорного вертепа, – подал он бородачу монету.

– Здесь уже не мусье, а синьор, – поправила его Глафира Семеновна.

Поезд тронулся. В купе вагона было сидеть удобно. Ивановы и Конурин опять были только втроем. Начались итальянские станции, изукрашенные роскошною растительностью. Вот Бордигера, вот Оспедалетти, Сан-Ремо, Порто-Маурицио, Онелио, Алясио. Туннели попадались реже. Виды на море и на горы были по-прежнему восхитительны. Повсюду виноградники, фруктовые сады, в которых работали смуглые грязные итальянки с целой копной всклокоченных волос. Такие же грязные итальянки появлялись и при остановках на станциях с корзинками апельсинов и горько-кисленьким вином кьянти в красивеньких пузатеньких бутылочках, оплетенных соломой и украшенных кисточками из красной шерсти. Конурин и Ивановы почти на каждой станции покупали эти хорошенькие бутылочки и, морщась, выпивали их. Мандолины бряцали тоже на каждой станции, и в окна вагонов протягивали свои рваные шляпы их владельцы – музыканты с лихими черными усами или бородами и глазищами по ложке и выпрашивали медные монетки. Босые и с непокрытыми головами мальчики и девочки носили свежую воду в глиняных кувшинах и предлагали ее желающим. Некоторые из мальчишек плясали перед окнами вагонов и выпрашивали подаяние. Охотники до развлечений кидали им медные монеты, и начиналась свалка. Девочки кидали в окна букетики цветов и тоже выпрашивали у пассажиров монетки. Железнодорожное начальство снисходительно относилось и к оборванцам музыкантам, и к грязным торговкам, и с полуголым нищим мальчишкам и девчонкам. Это резко бросалось в глаза после немецких и французских железных дорог.

Вечерело. Проехали Савону с узлом железных дорог и приближались к Генуе. Утомленный дорогой и изрядно выпивший кьянти Конурин растянулся на диване купе и спал крепким сном. Дремал и Николай Иванович, клюя носом. Глафира Семеновна читала итальянский разговорник и твердила себе под нос:

– Суп – минестра, телячье жаркое – аросто дивительо, папате – картофель, окорок – прошутто, колбаса – салами, рагу – стуфатино, сладкий пирог – кростата ля фрути, цветная капуста – кароли фиори, апельсин – оранчио или портогальо.

Прочитав столбец до конца, она снова начинала затверживать эти слова. Николай Иванович проснулся, открыл глаза и спросил:

– Запоминаешь ли?

– Понемножку запоминаю. Ведь все для вас хлопочу и учусь, а вы этого не чувствуете!

– Кажется, язык не трудный. Манже – манжато, аржан – аржанто. Как красное-то вино по-итальянски?

– Вино неро.

– Вино неро, вино неро. По-русски вино, а по-ихнему вино. Чего ж тут! Даже с нашим схоже.

– Баня – и по-итальянски бани, – сказала она ему.

– Скажи на милость! Стало быть, мы к итальянцам- то ближе, чем к французам. А как белое виню?

– Вино бьянко.

– Вино бьянко. Фу, как легко! Да это я сразу…

– Яблоки по-французски пом, а по-ихнему поми. Сыр – фромаж, а по-ихнему – формаджо.

– Стало быть, ты по-итальянски-то будешь свободно разговаривать?

– Да, думаю, что могу. Особенно мудреного действительно, кажется, ничего нет. Очень многие слова почти как по-французски. Вот только гостиница не готелио, а альберго называется. Альберго, альберго… Вот это самое главное, чтобы не забыть. Гарсон – ботега.

– Как?

– Ботега…

– Ботега… ботега… Фу-ты пропасть! Ведь вот теперь надо вновь привыкать. Только к гарсону привыкли, а теперь вдруг ботегой зови.

– Еще можно гарсона камерьере звать. Также откликнется. Для гарсона два названия.

Конурин бредил. Ему, очевидно, снилась рулетка.

– Руж… Руж… Пятак на руж… и пятак на эмпер… – бормотал он.

– Рьян не ва плю! – поддразнила его Глафира Семеновна, заучившая выкрик крупье, но Конурин продолжал спать.

Револьвер и ножик

Проехали Геную. Стемнело. Конурин и Николай Иванович спали крепким сном. Сна их не могли потревожить ни мандолинисты, бряцающие на каждой станции, ни нищие мальчишки, лезущие в окна вагонов, ни всевозможные торговки и торговцы, выкрикивающие свой товар. Их не интересовало даже, когда они приедут в Рим. Глафира Семеновна бодрствовала и была в тревоге. Из прочитанных романов ей вспомнилось, что Италия – страна разбойников, бандитов, и в голову ей лезло возможное нападение бандитов ночью. К тому же со станции Специя стали появляться на платформах мрачные итальянцы в шляпах с необычайно широкими полями и в цветных рубахах, без пиджаков и жилетов, очень напоминающие тех бандитов, которых она видела на картинках. Ей казалось даже, что они, разговаривая между собой, сверкали глазами в ее сторону, как бы указывая на нее. Итальянец кондуктор, посмотрев два раза находящиеся у нее и у мужчин билеты и зная, что билеты до Рима, ни разу уже больше не заглядывал в их купе. И это казалось Глафире Семеновне подозрительным. Ей лезло в голову, что кондуктор в сговоре с итальянцами в шляпах с широкими полями и в цветных рубахах.

«Нарочно и не заглядывает к нам в купе, чтоб бандиты могли влезть к нам и ограбить нас», – мелькало у нее в голове.

Как на грех, одного такого итальянца, похожего на бандита, с красной ленточкой на шляпе, с усами в добрую четверть аршина и с давно небритым подбородком, покрытым черной щетиной, ей пришлось уже увидеть три раза около ее окна. Очевидно, он ехал с ними в одном поезде, и Глафире Семеновне казалось уже, что он следит за ней, за ее мужем и Конуриным и выбирает только момент, чтобы напасть на них. Она не вытерпела и разбудила мужа.

– Что такое? Приехали разве в Рим? – спросонья спрашивал Николай Иванович, поднимаясь и протирая глаза.

– Какое приехали! Неизвестно, когда еще приедем- то, – отвечала она плаксиво. – Спрашиваю на каждой станции всех пробегающих мимо окна железнодорожников «Ром матен или суар?» – и ничего не отвечают. Не знаю даже, ночью сегодня приедем, или завтра утром, или днем. Спрашиваю, а они машут руками.

– Да, должно быть, не понимают по-французски-то. Ты бы по-итальянски… Не можешь?

– Не могу. Я только еще съедобные слова успела выучить.

– Стало быть, не знаешь, как утро и вечер по-итальянски?

– Не знаю. Только про кушанье успела…

– Так посмотри в словаре-то.

– Темно. А печать, как назло, мелкая. При этом освещении в фонарях ничего не видать.

На глазах у Глафиры Семеновны навернулись слезы.

– Доедем как-нибудь, – сказал Николай Иванович ей в утешение и снова начал укладывать свои ноги на диван. – Крикнут «Ром» – вот, значит, и приехали.

– Ты опять спать? – спросила раздраженно Глафира Семеновна.

– Да что же мне делать-то? Ужасти как дремлется.

– Полно тебе дрыхнуть-то! Ведь по Италии едем, а не по какому другому государству.

– А что ж такое Италия?

– Дурак! Совсем дурак.

– Чего же ты ругаешься!

– По стране бандитов едем, где на каждом шагу, судя по описаниям, должны быть разбойники, а вы с Конуриным дрыхнете.

– Да что ты! – испуганно проговорил Николай Иванович.

– Не читаете вы ничего, оттого и не знаете. Бандиты-то где? В каком государстве? Ничего разве не слыхал про бандитов? Здесь-то первое разбойничье гнездо и есть.

– Слыхать-то слыхал и даже читал… Но неужели же в поезде?..

– У нас в поездах грабят, а не только что здесь. Вскочит в купе, табаку нюхательного в глаза кинет, за горло схватит, деньги и часы вытащит – вот тебе и удовольствие.

И Глафира Семеновна рассказала мужу о подозрительных личностях, которых она уже видела на станциях, рассказала, как один из них, черномазый с красной ленточкой на шляпе, видимо, уже следит за ними. Николай Иванович встрепенулся и стал будить Конурина:

– Иван Кондратьич! Вставай! Проснись!

Конурин не поднимался и не просыпался.

– Три пятака… Только три пятака поставлю… – бормотал он сквозь сон.

– И во сне-то в рулетку, подлец, играет! Какая тут рулетка! Тут хуже рулетки. Проснись, говорят тебе!

Конурина растолкали и рассказали ему, в чем дело. Понял он не сразу и сидел выпучив глаза.

– Разбойников здесь много. По такой местности мы теперь едем, где разбойников очень много, – старалась втолковать ему Глафира Семеновна.

– Разбойников?

– Да, да, бандитов. Нападают и грабят…

– Фу-у! – протянул Конурин. – Вот так заехали в хорошее местечко! Какой, спрашивается, нас черт носит по таким палестинам? Из хорошей спокойной жизни и вдруг в разбойничье гнездо! Надо будет деньги в сапог убрать, что ли!

Он кряхтел и начал разуваться.

– Не спать надо, бодрствовать и быть настороже – вот самая лучшая охрана, – говорила Глафира Семеновна. – А вы дрыхнете, как сурки.

– Да ведь ты нас не надоумила, а я знал, действительно знал, что в Италии эти самые бандиты существуют, но совсем из ума вон об них, – сказал Николай Иванович и тоже стал стаскивать с себя сапоги, прибавив: – В сапоги-то деньги запрячешь, так действительно будет дело понадежнее! Где твоя бриллиантовая браслетка, Глаша?

– В баульчике.

– Вынь ее оттуда и засунь за корсаж. Да поглубже запихай.

– В самом деле надо спрятать. Я и кольца и серьги туда… – сказала Глафира Семеновна.

– Клади! Клади! Удивительное дело, как нам эти бандиты раньше в голову не пришли! – бормотал Николай Иванович, опорожнивая кошелек от золота и бумажник от банковских билетов и запихивая все это в чулок.

Перекладывала из баула за корсаж и Глафира Семеновна свои драгоценности.

– Ты сверху-то, Глаша, носовым платком заложи. Даже законопать хорошенько, – советовал Николай Иванович жене.

– Да уж знаю, знаю… Не спите только теперь.

– Какой тут сон, коли эдакая опасность! – отвечал Конурин. – Суньте, матушка, и мой бриллиантовый перстень к вам туда же, а то в сапог-то он у меня не укладывается.

– Нет, нет, у меня все полно. Запихивайте себе за голенище.

– Боюсь, как бы не выпал из-за голенища.

– Перевяжите голенище. Вот вам веревочка. А ты, Николай Иванович, вынь револьвер. Все лучше. Люди видят оружие – и сейчас другой разговор.

Николай Иванович досадливо чесал затылок.

– Вынимай же! Чего медлишь? – крикнула на него жена.

– Вообрази, душечка, я револьвер в сундук запрятал, а сундук в багаже, – отвечал он…

– Только этого недоставало! Для чего же тогда его с собой брать было!..

– Да вот поди ж ты! От Берлина до Парижа ехали, так лежал он у меня в ручном саквояже и ни разу не понадобился, а тут я его и сунул в сундук.

– Самое-то теперь проезжаем мы такое место, где нужен револьвер, а у вас револьвер в багаже!

– Да что ж ты поделаешь! Уж и ругаю я себя, да делу не поможешь.

– Хотите, я выну свои дорожный ножик? Он совсем на манер кинжала, – встрял Конурин.

– Да конечно же выньте и положите на видном месте. Но главное, не спать!

– Какой тут сон! С меня как помелом сон теперь смело.

Конурин достал ножик и, открыв его, положил около себя.

Приехали на станцию. На платформе опять показался черномазый итальянец с красной ленточкой на шляпе и с щетиной на подбородке.

– Вот, вот он… Несколько уж станций за нами следит, шляется мимо окна и заглядывает в купе, – указывала Глафира Семеновна. – И у него есть сообщник, такой же страшный.

– Действительно, рожа ужасно богопротивная. Беременной женщине такая рожа приснится, так нехорошо может быть, – отвечал Конурин и выставил итальянцу из окна напоказ свой дорожный ножик, повертывая его.

– Фу, какая досада, что мой револьвер в багаже! – вздыхал Николай Иванович.

Остаток ночи мужчины уже больше не спали.

А где папа?

Начало светать. Взошло солнце. Станции стали попадаться реже. Роскошная растительность исчезла, исчезли и шикарные виллы. Ни пальм, ни апельсинных и лимонных деревьев. Исчезли и горы. Ехали по луговой равнине, залитой еще кое-где весенней водой. Деревца попадались только изредка и то какие-то убогие, чуть начинающие распускаться. Не видать было и народу на полях. Только то там, то тут бродили волы по лугу. Вместо вилл показались развалины каменных строений, груды строительного мусора и щебня. Местность была совсем неприглядная, даже местами убогая, болотистая, поросшая голым северным кустарником.

– Боже мой, уж в Рим ли мы едем? Не завезли ли нас в другое какое-нибудь место вместо Италии? – тревожилась Глафира Семеновна, рассматривая окрестности и обращаясь к своим спутникам.

– Не знаю, матушка, ничего не знаю, – отвечал Николай Иванович. – Ты путеводительница.

– Нет, я к тому, что где же апельсинные деревья?

– Какие тут апельсинные деревья! Вся местность на Новгородскую губернию смахивает. Вон верба по канавам растет.

– Вот штука-то будет, если нас в другое место завезли!

– А в какую местность нас могут, кроме Италии, завезти? – спрашивал Конурин.

– Да уж и ума не приложу… – разводила руками Глафира Семеновна. – Спросить не у кого… Не понимают, не отвечают, махают головами.

– Э, да все равно! После Монте-Карлы этой самой я готов хоть к туркам, – сказал Конурин. – Мухоедане – неверные, а уж наверное, так не ограбят, как ограбили нас в Монте-Карле и в Ницце.

Остановились на полустанке. Опять продажа кьянти в красивеньких бутылочках. Гарсон в куртке и зеленом переднике совал в окна чашки с кофе на подносе, булки. Толпился народ в шляпах с широкими полями и галдел.

– Судя по шляпам, мы в Италии, да и по-итальянски болтают, – проговорила Глафира Семеновна. – Нет, мы в Италии, только уж на апельсинное-то царство все вокруг нисколько не похоже.

Она высунулась из окна и кричала, ни к кому особенно не обращаясь:

– Синьор! Ром… У е Ром?.. Ром е луан анкор?

– Roma? – переспросил гарсон с подносом чашек с кофе на плече и, махнув рукой по направлению, куда стоял паровоз, забормотал что-то по-итальянски.

– Нет, в Рим едем… Слава богу, не спутались, – обратилась Глафира Семеновна к мужу и Конурину. – Но отчего же дорога-то такая неприглядная!

Снова тронулись в путь. Развалины зданий начали попадаться чаще. Виднелись полуразрушенные арки, обсыпавшиеся каменные галереи, обвитые плющом.

– Словно Мамай с войском прошел – вот какое местоположение, – заметил Конурин, смотря в окно.

В купе наконец влез кондуктор и стал отбирать билеты.

– Ром? – спросила Глафира Семеновна.

– Roma, Roma… – закивал он.

– Слава богу, подъезжаем… Ну и местность же!

Вдали виднелся громадный город с множеством куполов церквей. Развалины направо и налево дороги стояли уже шпалерой. Вот и крытый железнодорожный двор, куда они въехали. Как в муравейнике кишел народ, в глаза бросалось множество католических монахов в черных одеждах, в коричневых, в белых, в синих, в шляпах и капюшонах.

– Рим! Рим! По попам вижу! – воскликнул Николай Иванович. – Вон сколько ксендзов!

Поезд остановился. Глафира Семеновна выглянула из окна и стала звать носильщика.

– Факино! Факино! Иси! – кричала она, прочитав в разговорнике, как зовется по-итальянски носильщик. – Теперь вот вопрос, в какую гостиницу мы поедем, – обратилась она к мужчинам.

– А надо так, как в Ницце. Первая гостиничная карета, которая попадется, – в ту и влезем, – отвечал Николай Иванович.

Носильщик не заставил себя долго ждать, схватил ручной багаж и потащил его из вагона. У станции, на улице, стояло множество омнибусов из гостиниц. Сопровождавшие их проводники, в фуражках с позументами, махали руками, выкрикивали названия своих гостиниц и заманивали в кареты путешественников. Первая карета была с надписью Albergo della Minerva, и Николай Иванович вскочил в нее.

– Дуе камера? Вузаве дуе камера? – спрашивала Глафира Семеновна проводника, показывая ему два пальца и тыкая себя в грудь.

– Садись. Чего тут спрашивать! Довезут.

Проводник, однако, оказался говорящим кое-как по-французски.

– Prenez place, madame, – сказал он и подсадил Глафиру Семеновну в карету.

С десяток нищих, в лохмотьях и в кожаных сандалиях, – мужчин и женщин с грудными детьми, завернутыми в грязные тряпки, – тотчас же окружили их, выпрашивая «уна монета».

Но вот багаж взят, и омнибус тронулся. Широкие площади чередовались с узенькими переулками, через которые были перетянуты веревки и на них сушилось тряпье, детские пеленки. Были вывешены даже перины на просушку. Переулки были переполнены съестными лавчонками с вывешенными над дверьми зеленью, помидорами, ветками с апельсинами, колбасами, сыром в телячьих желудках, мясом, битыми голубями. Около некоторых лавчонок дымились жаровни, и на них варились бобы и макароны в котлах. У лавок было грязно, насорено бумагой, объедками, апельсинными корками. Воняло прелью, тухлятиной. Бродили тощие собаки и обнюхивали сваленную у лавок в груды цветную капусту, выставленную в медных тазах и больших глиняных чашках вареную кукурузу, бобы, фасоль. Площади были пыльны и местами поросли травой, дома в переулках давно не крашены, не ремонтированы, с обсыпавшейся штукатуркой, кое-где с выбитыми стеклами.

И монахи, монахи без конца, на каждом шагу монахи!

– Да неужели же это Рим! Господи боже мой, я его совсем другим воображала, – произнесла Глафира Семеновна.

– И я тоже… – отвечал Николай Иванович. – Вот это, должно быть, древности египетские, – указал он на громадную древнюю колонну, поросшую травой.

– Какие же египетские-то! В Риме – так римские. Из-за них сюда многие и едут, чтобы посмотреть.

– Ну, из-за этого не стоит ездить, – сказал Конурин. – Вот папу римскую посмотреть – дело другое.

– А вот и фонтан. Смотрите, фонтан какой прекрасный! – указывала Глафира Семеновна. – Слава богу, на хорошую улицу выезжаем. Вот, вот и приличные магазины. А я уж думала, что весь Рим состоит из грязных переулков.

Проводник при омнибусе, стоя на подножке, говорил названия улиц, зданий и церквей, мимо которых проезжали. Церкви также были серые, неприветливые, с обсыпавшейся всюду штукатуркой, с отбитым мокрым цоколем. Распахнутые двери церквей были завешены полотнищами грязного белого и зеленого сукна, на папертях сидели и стояли нищие в грязных лохмотьях; босые мальчишки с головами, повязанными тряпицами, играли в камушки.

Опять свернули в узкий переулок и покатили по крупной каменной тряской мостовой.

– Синьор! А где папа? Папа ром? Я папы вашего не вижу, – спрашивал Николай Иванович проводника.

Тот улыбнулся, пробормотал что-то смесью итальянского с французским и указал рукой направление, где живет папа.

Выехали из переулка, потянулись опять развалины древних зданий. Развалины, роскошные старинные дворцы, грязные переулки и богатые магазины с дорогими товарами чередовались без конца. Снова переулок. Свернули на Piazza della Minerva с колонной, стоящей на слоне, и остановились около темного неприглядного дома. Вывеска гласила, что это была гостиница «Минерва».

Самый лучший римский ром

Часа через три после приезда Ивановы и Конурин выходили уже из гостиницы.

Они отправлялись осматривать город и его достопримечательности. Гостиница произвела на них приятное впечатление, хотя, как и всюду во время их заграничного путешествия, в ней не оказалось русского самовара, который они требовали, чтоб заварить чаю. За две комнаты, очень приличные, взяли только по пяти франков. Управляющий гостиницы говорил по-французски, нашелся даже коридорный слуга, знающий французские слова, так что Глафире Семеновне не пришлось даже покуда пускать в ход и итальянских слов, которые она с таким усердием изучала по разговорнику во время пути. Выходя из гостиницы на прогулку, она, как и всегда, вырядилась во все лучшее и нацепила даже на себя бриллиантовые брошь, браслетку и серьги. Это не уклонилось от наблюдения Николая Ивановича.

– Зачем ты бриллианты-то на себя надела? – сказал он. – Знаешь, что Италия страна бандитов, сама же нам это рассказывала и вдруг нацепила на себя бриллианты.

– Ну вот… Я про дорогу говорила, а Рим город, обширный город, сам папа римский в нем живет, так какие же могут быть тут бандиты! Да и какая масса народу повсюду на улицах. Ведь мы ехали, видели. Раннее утро давеча было, а и то народу повсюду страсть…

– Нет, а я, барынька, все-таки мои капиталы из сапога не вынул, – сообщил Конурин. – Золотой кругляшок вот на всякий случай у меня в кошельке вместе с парой франков болтается, а остальной истинник[6] в сапоге. Да и лучше оно так-то, спокойнее. Налетишь на какую-нибудь рулетку, игру в лошадки, так только и объегорят тебя на золотой. Ведь сапог при всей публике с ноги стаскивать не будешь, чтобы деньги оттуда на отыгрыш доставать.

– Да нет здесь рулетки, нет здесь лошадок. Рим вовсе не этим славится, – успокаивала его Глафира Семеновна.

– Все-таки спокойнее, когда деньги под пяткой в чулке. Человек слаб.

– Не рулеткой Рим славится, а своими древностями, развалинами, церквами – вот и все.

– А ром-то, ром… Ведь вы говорили, что ром здесь очень хороший, оттого французы Рим Ромом и зовут.

– Вовсе я никогда этого не говорила. Это вы сочинили. Про Рим я читала. Здесь нужно прежде всего развалины смотреть, потом знаменитый собор Петра.

– Прежде всего папу римскую.

– Да папу в соборе за обедней и увидим. А теперь возьмем извозчика, и пусть он нас возит по развалинам. Колизей… Тут есть Колизей… Театр эдакий, цирк, где людей в наказание заставляли с дикими зверями биться. Вот туда мы и поедем.

– Да, да… И мне говорили, что этот самый Колизей нужно посмотреть, когда будем в Риме, – подхватил Николай Иванович.

Разговор этот происходил на дворе гостиницы, где бил фонтан, были расставлены маленькие столики и за ними сидели постояльцы гостиницы.

Они вышли на улицу. Их окружило несколько рослых оборванцев. Оборванцы эти, мешая итальянские, французские и немецкие слова, совали им в руки альбомы видов Рима в красных переплетах, и выкрикивали: «Coliseum… Panthéon… Forum Romanum… Basilica Julia… Palazzi de Cesari»…

– Вот, вот… И здесь предлагают вид Колизея… – сказала Глафира Семеновна, взяв один из альбомов.

– Una lira!.. – кричал один из оборванцев, суя альбомчик и Конурину и уступая книжку за франк.

– Mezza lira! – прибавил другой, уступая книжечку уже за полфранка.

– Брысь! Чего вы пристали! – отбивался от них Конурин.

К Николаю Ивановичу подбежала оборванная девочка- цветочница, подпрыгнула, сунула ему в наружный боковой карман жакетки букетик фиалок и стала просить денег.

– Ну народ итальянцы! Да это хуже жидов по назойливости! – разводил тот руками.

Только что Глафира Семеновна купила себе маленький альбомчик за пол-лиры, как тот же продавец стал ей навязывать большой альбом за две лиры. Приковылял какой-то старик с длинными волосами, в соломенной шляпе и на костыле и совал четки из черных бус. Цветочница и ей успела засунуть букетик фиалок и выпрашивала монетку. Ивановы и Конурин были буквально осаждены со всех сторон.

– Коше! Коше! – замахала руками Глафира Семеновна, подзывая с себе одного из стоявших в отдалении извозчиков.

Несколько извозчиков взмахнули бичами и подкатили к ним свои коляски, направляя лошадей прямо на продавцов. Началась перебранка. Продавцы показывали извозчикам кулаки, извозчики щелкали бичами.

– Садитесь, господа, скорей в коляску. Садитесь! А то нас порвут! – кричала мужу и Конурину Глафира Семеновна.

Все вскочили в коляску.

– Алле, алле, коше! – приказывала Глафира Семеновна впопыхах.

Коляска тронулась, но оборванцы побежали за коляской, суя седокам свои товары, и, только пробежав шагов с полсотни, отстали от нее, произнося вслед угрозы извозчику. Извозчик обернулся и спрашивал что-то у седоков.

– Разбери, что он говорит! – пожимала плечами Глафира Семеновна. – Ву парле франсе? – спросила она его.

– Si, madame, – утвердительно кивнул он ей и опять заговорил на непонятном ей языке.

– Да, должно быть, он спрашивает, куда надо ехать, – заметил Николай Иванович.

– Ах да… И в самом деле… Ведь я не сказала ему, куда ехать. Мы поедем осматривать развалины… Рюин, коше… Вуар рюин… – отдавала она приказ. – Колизеум. Вуар Колизеум…

– Ah, Coliseum! Si, madame…

– Папу римскую вези показывать, мусью извозчик! – кричал в свою очередь Конурин.

– Иван Кондратьич… Бросьте. Не сбивайте его… – останавливала Конурина Глафира Семеновна. – Сначала развалины посмотрим.

– Ну, в развалины так в развалины, мне все равно. Только не в рулетку! Колизеум – это древний театр, цирк… А буфетец там есть, чтоб самого лучшего римского ромцу выпить было можно?

– Ах, боже мой, да почем же я знаю! Ведь и я так же, как и вы, в первый раз в Риме.

Начали попадаться по дороге развалины. Извозчик оборачивался к седокам, указывал на древности бичом и говорил без умолку.

– Глаша! Что он говорит? – спрашивал жену Николай Иванович.

– Решительно ничего не понимаю! – пожимала та плечами. – Сказал, что говорит по-французски, когда я его давеча спрашивала, а теперь бормочет по-итальянски.

– Да и не надо понимать. Пускай его бормочет, что хочет, а мы будем ездить и смотреть, – заявил Конурин.

– Однако должны же мы знать, как эти развалины называются, – заметила Глафира Семеновна.

– А зачем? Ведь уедем отсюда, все равно забудем. Видим, что развалины, видим, что они древние, так что даже травой поросли, – с нас и довольно.

Подъехали к обширному углублению, устланному плитами. На дне его виднелись остатки колонн, лежали каменные карнизы. Извозчик остановился и, указывая на углубление, произнес:

– Forum Romanum.

– Форум Романум, – передала его слова Глафира Семеновна.

– А что это за штука такая была? Для чего это? – спрашивал Конурин.

– Да, судя по колоннам, должно быть храм какой- нибудь идолопоклоннический. Вон и идол лежит, – отвечал Николай Иванович.

– Идол и есть. Куда же только папа-то смотрит и не приберет его? Христиане, а идола держат.

– Для древности держат, – пояснила Глафира Семеновна. – Ведь это-то древности и есть. Вон там на дне публика ходит и колонны рассматривает. Вон и лестница, чтоб сходить. Сойдем и мы вниз, что ли?

– Да чего ж тут сходить-то? И отсюда все видно. Да и смотреть-то, по совести сказать, нечего. Вот если бы там ресторанчик был… – проговорил Конурин.

Вокруг Форума высились также развалины храма Кастора и Поллукса, храма Юлия Цезаря. Извозчик, указывая на них бичом, так и надсаживался, сыпля историческими названиями и делая свои пояснения, но его никто не слушал.

– Колизеум, коше… Монтре ву Колизеум… У е Колизеум? – торопила его Глафира Семеновна.

– Coliseum? Si, madame…

Он щелкнул бичом, и коляска покатила далее.

На макароны

– Coliseum! – указал наконец извозчик и продолжал бормотать по-итальянски, рассказывая, что такое Колизеум. Перед путниками высились две величественных кирпичных стены, оставшиеся от гигантского здания.

– Это-то хваленый вами Колизеум! – протянул Конурин. – Так что ж в нем хорошего? Я думал и невесть что!

– Позвольте, Иван Кондратьич… Ведь это же развалины, остатки старины, – сказала Глафира Семеновна.

– Так что ж за охота смотреть только одни развалины? Едем, едем – вот уж сколько едем и только одни развалины. Надо бы что-нибудь и другое.

– Однако нельзя же быть в Риме и не посмотреть развалин. Ведь сами же вы согласились посмотреть.

– Название-то уж очень фигуристое… Колизеум… Я думал, что-нибудь вроде нашего петербургского Аквариума этот самый Колизеум, а тут развалившиеся стены… и ничего больше.

– Ах, боже мой! Погодите же… Ведь еще не подъехали. Может быть, что-нибудь и интереснее будет.

Позевывал и Николай Иванович, соскучившись смотреть на развалины.

– Ежели в Риме ничего нет лучшего, кроме этих самых развалин, то, я думаю, нам в Риме и одни сутки пробыть довольно, – проговорил он.

– Да конечно же довольно, – подхватил Конурин. – Вот отсюда сейчас поехать посмотреть папу римскую, переночевать да завтра и в другое какое-нибудь место выехать.

– Ах, боже мой! Да неужели вы думаете, что как только вы придете папу смотреть, так сейчас он вам и покажется! – воскликнула Глафира Семеновна. – Ведь на все это свои часы тут, я думаю, назначены.

– И, матушка! Можно так сделать, что и не в часы он покажется. На все это есть особенная отворялка. Вынуть эту отворялку, показать кому следует – сейчас и папу нам покажут.

Конурин подмигнул и хлопнуть себя по карману.

– Само собой… – поддакнул Николай Иванович. – Не пожалеть только пару золотых.

– Ах, как вы странно, господа, об папе думаете! – перебила их Глафира Семеновна. – Ведь папа-то кто здесь? Папа здесь самый главный, самое первое лицо. Его, может быть, не одна сотня людей охраняет. Тут кардиналы около него, тут и служки. Да мало ли сколько разных придворных! Ведь он как царь живет, так что тут ваши пара золотых!

– А ты видала, как он живет? Видала? – пристал к жене Николай Иванович.

– Не видала, а читала и слышала.

– Ну, так нечего и рассказывать с чужих слов. Прислужающим его дать на макароны и на выпивку – вот они его и покажут как-нибудь. Ведь нам что надо? Только взглянуть на него, да и довольно. Не узоры на нем разглядывать!

Разговаривая таким манером, они подъехали к воротам Колизея. К ним тотчас же подскочили два итальянца, в помятых шляпах с широкими полями, – один пожилой, с бородою с проседью, в черном плисовом порыжелом жакете, другой молодой, необычайно загорелый, с черными как смоль усами и в длинном клетчатом пальто. Приподняв шляпы для поклона, они наперерыв торопились высаживать из коляски Ивановых и Конурина. Пожилой, с ловкостью галантного кавалера, предложил было Глафире Семеновне руку, свернутую калачиком, но молодой тотчас же оттолкнул его и предложил ей свою руку. Глафира Семеновна не принимала руки и, стоя на подножке коляски, отмахивалась от них.

– Не надо мне, ничего не надо. Иль не фо па… Лесе муа… – говорила она. – Николай Иваныч! Да что они пристали!

– Брысь! – крикнул на них Николай Иванович, вышел из коляски и протянул руку жене.

Глафира Семеновна вела мужа в ворота Колизея. Конурин плелся сзади. Итальянцы не отставали от них и, забегая вперед, указывали на стены ворот с остатками живописи и бормотали что-то на ломаном французском языке.

– Чего им надо от нас, я не понимаю! – говорил Николай Иванович. – Глаша! Что они бормочут?

– Предлагают показать нам Колизеум. Видишь, рассказывают и указывают. Проводники это.

– Не надо нам! Ничего не надо! Алле! – махнул им рукой Николай Иванович, но итальянцы шли дальше.

Вот обширная арена цирка, вот места для зрителей, вытесанные из камня, вот хорошо сохранившаяся императорская ложа с остатками каменных украшений, полуразвалившиеся мраморные лестницы, коридоры. Ивановы и Конурин бродили по Колизею, но, куда бы они ни заглядывали, итальянцы уж были впереди них и наперерыв бормотали без умолку.

– Что тут делать! Как их отогнать? – пожимал плечами Николай Иванович.

– Да не надо и отгонять. Пусть их идут и бормочут. Они бормочут, а мы не слушаем, – отвечала Глафира Семеновна, но все-таки незаметно поддавалась проводникам и шла, куда они их вели.

Вот в конце одного коридора железная решетка и лестница вниз, в подземелье. Пожилой проводник тотчас же остановился у решетки, достал из кармана стеариновую свечку и спички и начал манить Ивановых и Конурина в подземелье.

– Зовет туда, вниз, – сказала мужу Глафира Семеновна. – Должно быть, там что-нибудь интересное. Может быть, это те самые темницы, где несчастные сидели, которых отдавали на растерзание зверям? Я читала про них. Спуститься разве?

– Да ты никак, Глаша, с ума сошла! Нацепила на себя бриллиантов на несколько тысяч и хочешь идти в какую-то трущобу, куда тебя манит неизвестный, подозрительный человек! А вдруг он заведет нас в такое место, где выскочат на нас несколько человек, ограбят да и запрут там в подземелье? Алле, мосье! Алле! Брысь! Не надо! – крикнул Николай Иванович пожилому итальянцу и быстро потащил жену обратно от входа в подземелье. Глафира Семеновна несколько опешила.

– Вот только разве что бриллианты-то, а то как же не посмотреть подземелья! Может быть, в подземелье-то самое любопытное и есть, – сказала она.

– Ничего тут нет, барынька, интересного. Развалившийся кирпич, обломки каменьев – и ничего больше, – заговорил Конурин, зевая. – Развалившийся-то кирпич и у нас в Питере видеть можно. Поезжайте, как будете дома, посмотреть, как Большой театр ломают для консерватории, – то же самое увидите.

Забежавший между тем вперед пожилой проводник- итальянец звал уже их куда-то по лестнице, идущей вверх, но они не обращали на него внимания. К Глафире Семеновне подскочил усатый проводник-итальянец и совал ей в руки два осколка белого мрамора.

– Souvenir du Coliseum… Prenez, madame, prenez… – говорил он.

– На память от Колизеума дает камушки… Взять, что ли? – спросила Глафира Семеновна мужа.

– Ну, возьми. Похвастаемся перед кем-нибудь в Петербурге, что вот прямо из Рима, из Колизеума, от царской ложи отломили. Конурин! Хочешь камень на память в Питер свезти из Колизеума?

– Поди ты! Рюмку рома римского с порцией их итальянских макарон так вот бы я теперь с удовольствием на память в себя вонзил. А то камень! Что мне в камне? – отвечал Конурин и прибавил: – Развалины разные для приезжающих держат, а нет чтобы в этих развалинах какой-нибудь ресторанчик устроить! Нация тоже! Нет, будь тут французы или немцы, наверное бы, уж продавали здесь и выпивку, и закуску.

– Едем, Конурин, в ресторан, едем завтракать. И я проголодался как собака, – сказал Николай Иванович.

Они направлялись к выходу из Колизеума. Проводники, заискивающе улыбаясь, снимали шляпы и кланялись. Слышалось слово macaroni…

– Что? На макароны просите? – сказал Николай Иванович, посмеиваясь. – Ах вы, неотвязчивые черти! Ну, вот вам франк на макарони. Поделитесь. Пополам… Компрене? Пополам… – доказывал он итальянцам жестами.

Итальянец в усах пожимал плечами и просил еще денег, стараясь пояснить, что он должен получить, кроме того, за камни, которые он вручил Глафире Семеновне.

Та вынула из кармана кошелек и дала усатому итальянцу еще франк.

– Merci, madame, – любезно кивнул он и сунул ей в руку еще осколочек мрамора на прибавку, вынув его из кармана пиджака.

Довольно форумов!

Опять сели в коляску.

– Тратория! Манжата! – крикнула Глафира Семеновна извозчику, стараясь пояснить ему, что они хотят есть и что их нужно везти в ресторан.

– Макарони и рома! – прибавил Конурин, потирая руки. – Ужас как хочется выпить и закусить.

– Si, signor… si, signora… – отвечал извозчик, стегнул лошадь и трусцой повез их хоть и другой дорогой, но тоже мимо развалин, продолжая называть остатки зданий и сооружений, мимо которых они ехали. – Forum Julium… Forum Transitorium… Forum Trajanum… – раздавался его голос.

– Заладил со своими форумами! – пожал плечами Николай Иванович. – Довольно! Довольно с твоими форумами! Хорошенького понемножку. Надоел. Ассе!.. – крикнул он извозчику. – Тебе сказано: траториум, манжата, вино неро, салами на закуску – вот что нам надо. Понял? Компрената?

– Si, signor… – улыбнулся извозчик, оборотившись к седокам вполоборота и погнал лошадь.

– Однако как мы хорошо по-итальянски-то насобачились! Ведь вот извозчик все понимает! – похвастался Николай Иванович.

– Да, нетрудный язык. Совсем легкий… – отвечала Глафира Семеновна. – По книжке я много слов выучила.

Вот и ресторан, ничем не отличающийся от французских ресторанов. Вошли и сели.

– Камерьере… – обратилась Глафира Семеновна к подошедшему слуге. – Деженато… Тре… Пур труа, – показала она на себя, мужа и Конурина. – Минестра… Аристо ли вителио… Вино неро… – заказывала она завтрак.

– Je parle français, madame… – перебил ее слуга.

– Батюшки! Говорит по-французски! Ну, вот и отлично, – обрадовалась Глафира Семеновна.

– Ромцу, ромцу ему закажите настоящего, римского и макарон… – говорил ей Конурин.

Подали завтрак, подали красное вино, макароны сухие и вареные с помидорным соусом, подали ром, но на бутылке оказалась надпись Jamaica. Это не уклонилось от мужчин.

– Смотрите, ром-то ямайский подали, а не римский, – указал Николай Иванович на этикетку.

– Да кто тебе сказал, что ром бывает римский? – отвечала Глафира Семеновна. – Ром всегда ямайский.

– Ты же говорила. Сама сказала, что по-французски оттого и Рим Ромом называется, что здесь в Риме ром делают.

– Ничего я не говорила. Врешь ты все… – рассердилась Глафира Семеновна.

– Говорили, говорили. В вагоне говорили, – подтвердил Конурин. – Нет, римского-то ромцу куда бы лучше выпить.

– Пейте, что подано. Да не наваливайтесь очень на вино-то, ведь папу едем после завтрака смотреть.

– А папу-то увидать, урезавши муху, еще приятнее.

– А урежете муху, так никуда я с вами не поеду. Отправлюсь в гостиницу и буду спать. Я целую ночь из-за бандитов в вагоне не спала.

– Сократим себя, барынька, сократим, – кивнул ей Конурин и взялся за бутылку.

Завтрак был подан на славу и, главное, стоил дешево. Дешевизна римских ресторанов резко сказалась перед ниццкими, что Конурину и Николаю Ивановичу очень понравилось. За франк, данный на чай, слуга низко поклонился и назвал Николая Ивановича даже эчеленцой.

– Смотри, какой благодарный гарсон-то! Даже превосходительством тебя назвал, – заметила мужу Глафира Семеновна.

У того лицо так и просияло.

– Да что ты! – удивился он.

– А то как же… Он сказал «эчеленца», а эчеленца значит, я ведь прочла в книге-то, превосходительство.

– Тогда надо будет выпить шампанского и еще ему дать на чай. Синьор ботега! Иси…

– Ничего не надо. Не позволю я больше пить. Мы идем папу смотреть.

– Ну, тогда я так ему дам еще франковик. Надо поощрять учтивость. А то в Ницце сколько денег просеяли и никто нас даже благородием не назвал. Гарсон! Вот… Вуаля… Анкор…

Николай Иванович бросил франк. Прибавил еще полфранка и Конурин.

– На макароны… Вив итальянцы! – похлопал он по плечу слугу.

За такую подачку слуга до самого выхода проводил их, кланяясь, и раз пять пускал в ход то «эчеленцу», то «экселянс».

Сели опять в коляску. Конурин и Николай Иванович кряхтели. Макаронами, обильно поданными и очень вкусными, они наелись до отвалу.

– Что-то жена моя, голубушка, делает теперь? Чувствует ли, что я папу римскую еду смотреть? – вздыхал Конурин и прибавил: – Поди, тоже только что пообедала и чай пить собирается.

Извозчик обернулся к седокам и спрашивал куда ехать.

– Вуар ле пап… Пап… Папа, – отдавала приказ Глафира Семеновна. – Компрене? Понял? Компрената? Папа…

– Oui! Le Vatican! – протянул извозчик. – Si, madame.

Пришлось ехать долго. Конурин зевал.

– Однако папа-то совсем у черта на куличках живет, – сказал он. – Вишь, куда его занесло!

Вот и мутный Тибр с его серой неприглядной набережной, вот и знаменитый мост Ангела с массой древних изваяний. Переехали мост, миновали несколько зданий и выехали на площадь Святого Петра. Вдали величественно возвышался собор Святого Петра.

– Basilica di Pietro in Vaticano! – торжественно воскликнул извозчик, протягивая бич по направлению к собору.

– Вот он… Вот собор Святого Петра. Я его сейчас же по картинке узнала, – проговорила Глафира Семеновна. – Надо, господа, зайти и посмотреть хорошенько, – обратилась она к мужчинам.

– Еще бы не зайти. Надо зайти, – откликнулся Николай Иванович. – Только после макарон-то маршировать теперь трудновато. В сон так и клонит.

– Пусть он нас прежде к папе-то римской везет, – сказал Конурин. – Синьор извозчик! Ты к папе нас… Прямо к папе. Папа…

– Да ведь к папе же он нас и везет. Папа рядом с собором живет… – отвечала Глафира Семеновна. – Коше! У е ле пале пап?

– Voilà… C’est le Vatican! – указал извозчик направо от собора.

– Вот дворец папы… Направо…

Вид был величественный. Подъезжали к самой паперти собора, раскинутой на огромном пространстве. Паперть, впрочем, была грязна: по ступенькам валялись апельсинные корки, лоскутья газетной бумаги; из расщелин ступеней росла трава. На паперти и вдали между колоннами стояли и шмыгали монахи в черных и коричневых одеждах, в шляпах с широкими полями или в капюшонах. Как около Колизея, так и здесь на Ивановых и на Конурина накинулись проводники. Здесь проводников была уже целая толпа. Они совали им альбомы с видами собора и бормотали, кто на ломаном французском, кто на ломаном немецком языках. Слышалась даже исковерканная английская речь. Услуги предлагались со всех сторон.

– Брысь! Брысь, ничего нам не надо, – отмахивался от них Николай Иванович по-русски, восходя по ступенькам паперти, но проводники все-таки не отставали от них.

Ивановы и Конурин направились в двери собора.

Надул, комическая морда!

Как ни отгоняли Ивановы и Конурин от себя проводников при входе в собор Святого Петра, но один проводник, лысый старик с седой бородкой, им все-таки навязался, когда они вошли в храм. Сделал он это постепенно. Первое время он ходил за ними на некотором расстоянии и молча, но, как только они останавливались в какой-нибудь нише, перед мозаичной картиной или статуей, он тотчас же подскакивал к ним, давал свои объяснения на ломаном французском языке и снова отходил.

– Бормочи, бормочи, все равно тебя не слушаем, – говорил ему Николай Иванович, маша рукой; но проводник не обращал на это внимание и при следующей остановке Ивановых и Конурина опять подскакивал к ним.

Мало-помалу он их приучил к себе. Компания не отгоняла его уже больше, и когда Глафира Семеновна обратилась к нему с каким-то вопросом, он оживился, забормотал без умолку и стал совать им в руки какую- то бумагу.

– Что такое? На бедность просишь? Не надо, не надо нам твоей бумаги. На вот… Получи так пару медяков и отходи прочь, – сказал ему Николай Иванович, подавая две монеты.

Проводник не брал и продолжал совать бумагу.

– Он аттестат подает. Говорит, что это у него аттестат от какого-то русского, – пояснила Глафира Семеновна.

– Аттестат?

Николай Иванович взял протягиваемую ему бумагу, сложенную вчетверо, и прочитал:

«Сим свидетельствуем, что проводник Франческо Корыто презабавный итальянец, скворцом свистит, сорокой прыгает, выпить не дурак, если ему поднести, и комик такой, что животики надорвешь. Познакомил нас в Риме с такими букашками-таракашками по части женского сословия, что можно сказать только мерси. Московский купец… Бо… Во…»

– Подписи не разобрать… – сказал Николай Иванович. – Но тут две подписи. «Самый распродраматический артист»… И второй подписи не разобрать, – улыбнулся он.

– Что это такое? Да ты врешь, Николай Иваныч! – удивилась Глафира Семеновна, вырвав у мужа бумагу.

– Вовсе не вру. Написано, как видишь, по-русски. Кто-нибудь из русских, бывших здесь, на смех дал ему этот аттестат, а он, думая, что тут и не весть какие похвалы ему написаны, хвастается этой бумагой перед русскими.

– C’est moi… c’est moi! – тыкал себя в грудь проводник и кивал.

– Да он презабавный! – засмеялся Конурин. – Действительно комик. Рожа у него преуморительная.

– И в самом деле, кто-то на смех дал ему дурацкий аттестат, – сказала Глафира Семеновна, прочитав бумагу и прибавила: – Ведь есть же такие безобразники!

– Шутники… – проговорил Николай Иванович. – Рим – город скучный: развалины да развалины и ничего больше – вот и захотелось подшутить над итальянцем.

– Само собой… Не надо его отгонять. Пусть потом и нас позабавит на улице, – прибавил Конурин.

– Да вы никак с ума сошли! – сверкнула глазами Глафира Семеновна. – Срамник! Букашек-таракашек вам от него не надо ли!

– Зачем букашек-таракашек? Мы люди женатые и этим не занимаемся.

– Знаю я вас, женатых! Алле, синьор. Не надо, – передала она бумагу проводнику, махнула ему рукой и отвернулась.

Проводник недоумевал.

– C'est moi, madame, c'est moi… – продолжал он тыкать себя пальцем в грудь.

– Да пусть уж нас до папы-то проводит, – вставил свое слово Николай Иванович. – Человек знающий… Все-таки с русскими, оказывается, возился. А что до букашек-таракашек, так чего ты, Глаша, боишься? Ведь ты с нами.

Глафира Семеновна не отвечала и ускорила шаг. Проводник продолжал идти около них и время от времени делал свои объяснения.

Но вот собор осмотрен. Они вышли на паперть. Проводник стоял без шляпы и, сделав прекомическое лицо, просительно улыбался.

– Да дам, дам на макароны, – кивнул ему Николай Иванович. – Покажи нам теперь только папу. Глаша! Да спроси его, где и как нам можно видеть папу.

– Ах, не хочется мне с таким дураком и разговаривать!

– Да дураки-то лучше. Пап… Пап… Понимаешь, мусье, нам надо видеть.

– Ну вулон вуар нам… – сдалась Глафира Семеновна, обратившись наконец к проводнику.

Тот заговорил и зажестикулировал, указывая на левую колоннаду, прилегающую к паперти.

– Что он говорит? – спрашивали мужчины.

– Да говорит, что папа теперь нездоров и его видеть нельзя.

– Вздор. Знаем мы эти уловки-то! Покажи нам папу – и вуаля…

Николай Иванович вынул пятифранковую монету и показал проводнику. Проводник протянул к монете руку. Тот не давал.

– Нет, ты прежде покажи, а потом и дадим, – сказал он. – Две даже дадим. Да… Глаша! Да переведи же ему.

– Что тут переводить! Он говорит, что дворец папы можно видеть только до трех часов дня, а теперь больше трех. А сам папа болен.

Николай Иванович не унимался и вынул маленький десятифранковый золотой.

– Вуаля… Видишь? Твой будет. Где дворец папы? Где пале? – приставал он к проводнику. – Пале де пап?

Проводник повел их под колоннаду, привел к лестнице, ведущей наверх, и указал на нее, продолжая говорить без конца. Вверху на площадке лестницы бродили два жандарма в треуголках.

– Вот вход во дворец папы, – пояснила Глафира Семеновна. – Но все-таки он говорит, что теперь туда не пускают. И в самом деле, видишь… даже солдаты стоят.

– Что такое солдаты! – подхватил Конурин. – Пусть сунет солдатам вот эту отворялку – и живо нас пропустят. Мусье! Комик. Вот тебе… Дай солдатам. Уж только бы в нутро-то впустили!

Он подал проводнику пятифранковую монету.

– Доне о сольда… доне… – посылала проводника Глафира Семеновна на лестницу.

Тот недоумевал.

– Иди, иди… Ах, какой нерасторопный! А еще проводник с аттестатом, – сказал Николай Иванович. – Ну, вот тебе и анкор. Вот еще три франка… Это уж тебе… Тебе за труды. Бери…

Проводник держал на руке восемь франков и что-то соображал. Через минуту он отвел Ивановых и Конурина в колонны, таинственно подмигнул им, сам побежал к лестнице, ведущей в Ватикан, и там скрылся.

– Боялся, должно быть, на наших-то глазах солдатам сунуть, – заметил Конурин.

– Само собой… – поддакнул Николай Иванович. – Ну что ж, подождем.

И они ждали, стоя в колоннах. К ним один за другим робко подходили нищие и просили милостыню. Нищие были самых разнообразных типов. Тут были старики, дети, оборванные, босые или в кожаных потрепанных сандалиях, на манер наших лаптей, были женщины с грудными ребятами. Все как-то внезапно появлялись из-за колонн, как из земли вырастали, и, получив подаяние, быстро исчезали за теми же колоннами. Прошло пять минут, прошло десять, а проводник обратно не шел.

– Уж не надул ли, подлец? – сказал Николай Иванович. – Не взял ли деньги да не убежал ли?

– Очень просто. От такого проходимца, который букашек-таракашек путешественникам сватает, все станется, – отвечала Глафира Семеновна.

– Дались тебе эти букашки.

Прождав еще минут десять, они вышли из-за колонн и пошли к лестнице. Жандармы в трехуголках по-прежнему стояли на площадке, но проводника не было видно.

– Надул, комическая морда! – воскликнул Конурин. – Ах, чтоб ему… Постой-ка, я попробую один войти на лестницу. Может быть, и пропустят.

Он поднялся по лестнице до площадки, но там жандарм загородил ему дорогу. Он совал жандарму что-то в руку, но тот не брал и сторонился.

– Вуар ле пале! – крикнула Глафира Семеновна жандармам.

Те отвечали что-то по-итальянски. Конурин спустился с лестницы вниз.

– Не берут и не пускают, – сказал он. – А комик надул, подлец, нас, дураков.

– И ништо вам, ништо… Не связывайтесь с такой дрянью, который букашек на двух ногах путешественникам сватает, – поддразнивала Глафира Семеновна.

Ругая проводника, они вышли на площадь и сели в коляску, которая их поджидала.

– Куда же теперь ехать? – спрашивала Глафира Семеновна.

– Только не на развалины! – воскликнули в один голос муж и Конурин.

– Так домой. Дома и пообедаем.

Она отдала извозчику приказ ехать в гостиницу.

Пикантная закуска

Ивановы и Конурин приехали к себе в гостиницу в то время, когда на дворе и по коридорам всех этажей звонили в колокола. Обер-кельнер во фраке надсаживался, раскачивая довольно объемистый колокол, привешенный при главном входе, коридорные слуги трезвонили в маленькие ручные колокольчики, пробегая по коридорам мимо дверей номеров. Звонили к обеденному табльдоту. Столовая, где был накрыт стол, помещалась в нижнем этаже. Жильцы гостиницы, как муравьи, сходили вниз по лестнице, спускались в подъемной машине. Около столовой образовалась целая толпа. Слышались французский, немецкий, итальянский, английский говор. Англичане были во фраках и белых галстуках.

Две чопорные молодые англичанки, некрасивые, с длинными тонкими шеями, с длинными зубами, не покрывающимися верхней губой, вели под руки полную старуху с седыми букольками на висках. Немцы были в сюртуках, французы и итальянцы в летних пиджачных светлых парах. Итальянцы, кроме того, отличались яркими цветными галстуками, а французы розами в петличках. Какой-то старик немец нес с собой к столу собственную пивную граненую хрустальную кружку с мельхиоровой крышкой и фарфоровую большую трубку с эластичным чубуком в бисерном чехле.

– К табльдоту попали? Ну, вот и отлично, – сказал Николай Иванович. – Хоть и плотно давеча за завтраком натрамбовали в себя макарон, а есть все-таки хочется.

– Водочки бы теперь в себя вонзить православной да чего-нибудь итальянистого на закуску… – прибавил Конурин.

– Какая тут в Италии водка! Ведь давеча за завтраком у лакея спрашивали, так тот даже глаза выпучил от удивления, – отвечала Глафира Семеновна. – Пейте итальянское вино. Такое здесь в Италии прекрасное и недорогое вино кьянти – вот его и пейте.

Обер-кельнер, заметив их идущими в столовую, как новых постояльцев, тотчас же принял под свое особое покровительство. Он отвел им место на уголке стола, поставленного покоем, принес холодильник для шампанского, поставил вазу с живыми цветами перед прибором Глафиры Семеновны и, наконец, подал карту вин.

– Вино неро, кьянти… – сказала Глафира Семеновна.

– А мадеры, хересу или портвейну после супу? – предложил обер-кельнер по-французски.

– Нон, нон, нон.

– Постойте… Да нет ли водки-то здесь? Может быть, и есть, – сказал Конурин. – О де ви русь? – спросил он обер-кельнера, но тот дал отрицательный ответ. – Ах, подлецы, подлецы! Хоть бы апельсины свои на нашу русскую водку меняли.

– Тогда давай коньяк и келькшоз эдакого забористого на закуску… – проговорил Николай Иванович. – Глаша переведи.

– Коньяк е кельшоз пикант пур гор-девр. Доне тудесюит.

– Avant la soupe? – удивился обер-кельнер, что коньяк требуют перед супом.

– Вуй, вуй… Се а ля рюсс… Удивляется, что коньяк спрашиваем перед супом.

– По-русски, брат, всегда перед супом… тужур… – подмигнул ему Николай Иванович.

Явились коньяк и тарелочка каких-то пикулей в уксусе. Мужчины с жадностью хватили по рюмке коньяку, Конурин запихал себе в рот какой-то бурый плод с тарелки, жевнул его и разинул рот – до того ему зажгло во рту и горле.

– Что это он, подлец, нам преподнес! – еле выговорил он, выплевывая закуску в салфетку. – Яд какой-то, а не закуска… Дайте воды скорей! Фу!

Он всполоснул водой рот и сделал глоток, но рот и горло еще пуще зажгло. Обер-кельнер стоял поодаль и улыбался.

– Чего смеешься-то, дурак! – крикнул на него Николай Иванович, тоже попробовавший закуски и тотчас же ее выплюнувший. – Кескесе ты нам подал? – спрашивал он его, тыкая в тарелку.

Спрашивала и Глафира Семеновна, испугавшаяся за Конурина, все еще сидящего с открытым ртом.

Обер-кельнер стал объяснять.

– Перец… Маринованный перец… Стручковый перец… Видите, красный перец… – перевела она мужчинам.

– Мерзавец! Да разве стручковый перец едят со стручком?

– Он оправдывается тем, что я у него спросила какой-нибудь попикантнее закуски, – вот он и подал, стараясь угодить русским.

– Угодить русским? Угодил – нечего сказать! – все еще плевался Конурин. – Дьяволам это жрать, в пекле, прости, Господи, мое прегрешение, что я неумытых за столом поминаю, а не русским! Неси назад свою закуску, неси! – махал он рукой. – Перцем стручковым вздумал русских кормить! Я думал, он икорки подаст, балычка или рака вареного.

Обер-кельнер извинился и стал убирать закуску и коньяк.

– Нет, ты коньяк-то, мусье, оставь… Пусть он тут стоит, – схватился за бутылку Николай Иванович. – А вот этот яд бери обратно. Должно быть, на самоварной кислоте он у них настоян, что ли, – отирал он салфеткой язык. – Ведь вот чуточку только откусил, а весь рот зудит.

– А у меня даже язык пухнет… Чужой язык во рту делается, – сказал Конурин. – Надо будет вторую рюмку коньяку выпить, так авось будет легче. Наливай, Николай Иванов, а то ужас как дерет во рту.

– Да неужели уж такая сильная крепость? – спросила Глафира Семеновна. – Кажется, вы притворяетесь, чтоб придраться и выпить еще коньяку.

– Купорос, матушка, совсем купорос – вот до чего.

– А обер-кельнер говорит, что это у англичан самый любимый салат к жаркому.

– Провались он со своими англичанами! Да и врет он. Где англичанам такую еду выдержать, которую уж русский человек не может выдержать.

Конурин продолжал откашливаться и отплевываться в платок. Сидевшие за столом, узнав от обер-кельнера, в чем дело, с любопытством посматривали на Конурина, посмеивались и перешептывались. Подали суп. Одно место перед Ивановыми и Конуриным было не занято за столом, но перед прибором стояла початая бутылка вина, перевязанная красной ленточкой по горлышку. Очевидно, на это место дожидали кого-то, и вот когда суп был съеден сидящими за столом, явилась красивая, стройная молодая женщина, лет двадцати пяти, в черном шелковом платье, с розой в роскошных волосах и маленьким стальным кинжалом с золотой ручкой вместо брошки на груди. Она вошла в столовую, поспешно села за стол, приветливо улыбнулась своему соседу, который отодвинул ей стул, причем выказала два ряда прелестнейших белых зубов, и, посматривая по сторонам, поспешно начала снимать с рук длинные перчатки до локтей. Войдя в столовую, она сразу обратила на себя внимание всех.

Глафира Семеновна так и врезалась в нее глазами.

– Это что за птица такая! – пробормотала Глафира Семеновна.

На новопришедшую смотрели в упор и Конурин с Николаем Ивановичем и любовались ею. В ней было все красиво, все изящно, все гармонично, но в особенности выделялись большие черные глаза с длинными густыми ресницами. Конурин забыл даже о своем обожженном рте и прошептал:

– Бабец не вредный… Вот так итальяночка!

Николай Иванович тоже хотел произнести какое-то одобрение, но только крякнул и слегка покосился на жену. Покосилась на него ревниво и Глафира Семеновна.

Красавица кушала суп, поднося его с себе в полуоткрытый ротик не по полной ложке, и осторожно откусывала маленькие кусочки от сухих макарон, поданных к супу.

Шампанское облегчает понимание

Заслыша русский говор Ивановых и Конурина, красавица тотчас же обратилась к ним и с улыбкой спросила Конурина:

– Vous êtes des russes, monsieur?

– Русь, русь… – поспешно за него ответил Николай Иванович, радуясь, что красавица обратилась к ним.

– Oh, j’aime les russes! – произнесла она, играя глазами, и продолжала говорить по-французски с сильным итальянским акцентом и вставляя даже время от времени итальянские слова.

Мужчины улыбались во всю ширину лица и хоть ничего не понимали, но кивали и поддакивали: «Вуй, вуй». Услыхав слово Pétersbourg, Конурин воскликнул:

– Вуй, вуй, из Петербург! Я с Клинского проспекта, а он с Песков, – показал он на Николая Ивановича. – Голубушка, Глафира Семеновна, переведите, бога ради, что она говорит.

Глафира Семеновна сидела насупившись.

– И не нужно знать вам, – отвечала она сердито. – Слушайте и молчите. Я не понимаю, чего эта женщина навязывается с разговором! Нахалка какая-то. Чего глаза- то выпучил! Ешь! – крикнула она на мужа. – Даже впился глазами.

– Ах, боже мой! Да на то мне глаза во лбу врезаны.

– Чтоб впиваться ими? Врешь! Не впиваешься ты, однако, вон в того толстого немца, который разложился за столом со своей кружкой и трубкой, а впиваешься в бабенку-вертячку.

– Да ежели она как раз против меня сидит.

– Пожалуйста, молчи.

А красавица продолжала бормотать без умолку на ломаном французском языке и обращалась уже к Глафире Семеновне, щеголяя даже русскими словами вроде «Невский, извозчик, закуска, человек, кулебяка» и произнося их с особенным ударением на французско-итальянский лад.

– В Петербурге бывала, русские слова знает! – воскликнул Николай Иванович. – Наверное, артистка какая-нибудь. Итальянка? – спросил он красавицу.

– Oui, monsieur…

– Артист? Артистка?

Красавица кивнула.

– Глаша! Полно тебе дуться-то! Неловко. Видишь, она какая любезная… Спроси-ка ты лучше ее насчет папы и папского дворца. Может быть, нам наврали, что папу нельзя видеть, – обратился Николай Иванович к жене.

– Отстань, – послышался ответ.

Красавица между тем уже прямо спросила Глафиру Семеновну, говорит ли та по-французски.

– Нон, – угрюмо отрезала Глафира Семеновна, отрицательно покачав головой.

Красавица выразила сожаление и продолжала бормотать, относясь уж к мужчинам.

– Переведи хоть немножко, что она такое говорит, – упрашивал жену Николай Иванович.

– Ах, какой несносный! – воскликнула Глафира Семеновна и отвечала: – В душу влезает, хвалит русских, говорит, что очень любит их.

– Ну, вот видите. Нас хвалят, а мы без всякого сочувствия, – сказал Конурин. – Вив итальянка! – воскликнул он вдруг и полез к красавице через стол чокаться стаканом красного вина.

Та в свою очередь протянула свой стакан.

– Шампанского бутылочку спросить, что ли? – прибавил Конурин, обращаясь к Николаю Ивановичу: – А то неловко с дамой красным вином чокаться. Разопьем бутылку. Куда ни шло! Гарсон! Шампань! – крикнул он вдруг слуге, не дождавшись ответа.

– Иван Кондратьич, я положительно обо всем этом вашей жене отпишу, – сказала Конурину Глафира Семеновна.

– О чем? Что я шампанское-то спрашиваю? Ах, боже мой! Да отписывайте! Что тут такого? Не сквалыжничать поехали, а мамон набивать, и жена это знает.

Лакей совал Конурину карту вин и спрашивал, какого шампанского подать. Конурин передал карту Николаю Ивановичу и просил его выбрать. Тот, косясь на жену, отпихивал от себя карту.

– Да чего ты жены-то боишься! – упрекнул его Конурин. – Мы из-за ее наущения пять-шесть ящиков шампанского в рулетку проиграли, а тут уж без ее разрешения не смей и бутылки одной выпить по своему желанию! Шампань… шампань… – тыкал он перед слугой пальцем в карту.

Тот пожимал плечами и тоже тыкал в карту, перечисляя названия шампанского.

– Асти… асти… – подсказала красавица.

– Ну, давай, гарсон, асти, давай вон, что барыня требует.

Лакей побежал исполнять требуемое. Глафира Семеновна с шумом отодвинула от себя стул и поднялась из-за стола.

– Я не хочу больше обедать. Я в номер к себе пойду… – сказала она раздраженно. – Можете пьянствовать одни с вертячкой.

– Матушка, голубушка, да какое же это пьянство! – старался убедить ее муж.

– Ну ладно. Я тебе покажу потом!

Николай Иванович сидел молча, уткнувшись в тарелку.

– Ты не пойдешь наверх в номер? – обратилась она к нему.

– Глафира Семеновна, пойми ты, я есть хочу.

Глафира Семеновна, закусив губы, вышла из столовой.

– Чего это она? Ревнует тебя, что ли? – спросил Конурин Николая Ивановича.

– Не понимаю… – пожал тот плечами. – Нервы у ней, что ли? Не может видеть хорошеньких женщин. Как заговорит со мной какая-нибудь хорошенькая бабенка – сейчас скандал. А между тем сама кокетничает с мужчинами! Вот хоть бы тогда в Ницце, при игре в лошадки, с этим лакеем, которого ей почему-то вздумалось принять за графа. Нервы…

– Много воли даешь – оттого и нервы. Вот как я своей бабе в Петербурге потачки не даю, так у нее и нервов нет, – наставительно заметил Конурин.

Красавица между тем, видя отсутствие Глафиры Семеновны, спрашивала их с хитрой улыбкой:

– Madame est malade?

– Маляд, маляд… – разводил руками Николай Иванович. – Захворала… Мигрень… Ля тет… – указывал он на голову. – Нервы эти самые… Компренэ? Ля фам всегда нерв…

– Oui, oui, monsieur… Je sais… – кивнула ему красавица, насмешливо подмигнув. – Il n’y а rien à faire… – пожала она плечами.

– Ничего не поделаешь, мадам, коли баба закапризничает, – говорил Конурин. – Закусила удила и убежала. Вот и лекарства не дождалась от нервов, – хлопнул он по бутылке шипучего итальянского асти, поданного ему слугой. – Ну, да мы и без нее выпьем… Пожалуйте-ка ваш стакашек… – показывал он жестами.

Красавица протянула ему свой стакан. Конурин налил ей, налил себе и проговорил:

– За вашу распрекрасную красоту и ловкость. Кушайте…

Протянул и Николай Иванович свой стакан к красавице. Выпили.

– Вот так, Николаша, вот так… Что тут обращать на жену такое особенное внимание. Пей, да и делу конец. Будешь очень-то уж баловать, так она сядет тебе на шею да и ноги свесит, – ободрял Николай Ивановича Конурин.

Тот махнул рукой и как бы преобразился.

– Анкор, мадам… – предложил он красавице вина.

Красавица не отказывалась. Завязался разговор. Она говорила по-французски, мужчины говорили по-русски, и она и они сопровождали свои слова мимикой, и удивительно – как-то понимали друг друга. Первая бутылка была выпита. Николай Иванович потребовал вторую.

– Важная штучка! – похваливал Конурину собеседницу Николай Иванович. – И какая неспесивая!

– Отдай все серебро и все медные – вот какая аппетитная кралечка, – прищелкивал языком Конурин. – В здешней гостинице она живет, что ли? Спроси.

– В готель? Иси? – спрашивал собеседницу Николай Иванович, показывая пальцем в потолок, и, получив утвердительный ответ, сказал: – Здесь, здесь. Вместе с нами, в одной гостинице живет.

– Ах, черт возьми! – воскликнул Конурин.

– Мадам! Анкор! – предлагал красавице вина Николай Иванович, и отказа не получилось.

– Гарсон! Еще такую же сулеечку! – кричал Конурин и показывал лакею пустую бутылку.

Обед кончился. Все вышли из-за стола, а Николай Иванович, Конурин и их собеседница продолжали сидеть и пить асти. Лица мужчин раскраснелись. Маслеными глазами смотрели они на красавицу, а та так и кокетничала перед ними, стреляя глазами.

Шампанское мирит

Николай Иванович потребовал еще бутылку асти, но красивая собеседница наотрез отказалась пить, замахала руками, быстро поднялась из-за стола и, весело улыбаясь, почти побежала из столовой. Конурин и Николай Иванович последовали за ней. Выйдя из столовой, она направилась к подъемной машине и вскочила в нее, сказав машинисту «troisième». Мужчины тоже забрались за ней в подъемную карету и сели рядом с ней, один по одну сторону, другой по другую. Щелкнул шалнер, и машина начала поднимать их. В карете было темновато. Николай Иванович не утерпел, схватил собеседницу за руку и поцеловал ее. Она отдернула руку и кокетливо погрозила ему пальцем, что-то пробормотав по-французски. Конурин только вздыхал, крутил головой и говорил:

– А и кралечка же! Только из-за этой кралечки стоит побывать в Риме. Право слово.

Подъемная машина остановилась. Они вышли в коридор третьего этажа. Собеседница схватила Конурина под руку и побежала с ним по коридору, подошла к двери своей комнаты, бросила его руку и, блеснув белыми зубами, быстро сказала:

– Assez. Au revoir, messieurs. Merci…

Щелкнул замок, и дверь отворилась. Конурин стоял обомлевший от удовольствия. Николай Иванович ринулся было за собеседницей в ее комнату, но она тотчас же загородила ему дорогу, шаловливо присела, сделав реверанс, и захлопнула дверь.

– Ах, шельма! – только выговорил Николай Иванович. – Чертенок какой-то, а не баба!

– Совсем миндалина! – опять вздохнул Конурин, почесал затылок и сказал товарищу: – Ну, теперь пойдем скорей ублажать твою жену.

Комнаты их находились этажом ниже, и им пришлось спускаться по лестнице. Когда они очутились в коридоре своего этажа, то увидели Глафиру Семеновну, выходившую из своей комнаты. Она была в шляпке и ватерпруфе. Глаза ее были припухши, видно было, что она плакала, но потом умылась и припудрилась. Увидав мужа и Конурина, она отвернулась от них. Николай Иванович весь съежился и сделал жалобное лицо.

– Ах, Глаша! И не стыдно это тебе было ни с того ни с сего раскапризничаться! – заговорил он. – Хоть бы Ивана-то Кондратьича посовестилась. Он все-таки посторонний человек.

– Отстань…

Глафира Семеновна зашагала по коридору по направлению к лестнице. Мужчины последовали за ней.

– Послушай. Куда это ты?

– В театр… Компанию себе искать, – отвечала она, стараясь быть как можно более равнодушной, между тем в говоре ее, в походке и в жестах так и сквозил гнев. – Ты нашел себе за столом компанию, должна и я себе искать. Не беспокойся, не рохля я, сумею себе тоже какого-нибудь актера найти!

– Да ты в уме, Глафира Семеновна? Что ты говоришь!

– А ты в уме, Николай Иваныч? Что ты до сих пор делал в столовой с этой вертячкой? Уж обед-то давным- давно кончился, все по своим номерам разошлись, а ты бражничал и лебезил перед ней, как кот в марте месяце. Ты не в уме, и я не желаю быть в уме. Невестке на отместку. Пожалуйста, пожалуйста, не идите за мной хвостом. Я одна в театр поеду.

– Не пущу я тебя одну, – решительно сказал Николай Иванович.

– Посмотрим.

Они спустились по лестнице вниз и очутились во дворе гостиницы.

– Не подобает так, барынька, перед своим мужем козыриться, эй, не подобает… – начал Конурин уговаривать Глафиру Семеновну. – Ну, что он такое сделал? Стакан-другой шампанского с соседкой по обеденному столу выпил – вот и все. Да и не он это затеял, а я… Бросьте-ка вы это все да опять ладком…

– Позвольте… Какое вы имеете право меня учить! – воскликнула Глафира Семеновна. – Вот еще какой второй муж выискался!

Глафира Семеновна села во дворе гостиницы за столиком и спросила себе мороженого. Сели и Николай Иванович с Конуриным и потребовали сифон сельтерской воды. Все молчали. Наконец Николай Иванович начал:

– Я не препятствую насчет какого-нибудь театра, но зачем же тебе одной-то ехать? И мы с тобой вместе поедем.

Глафира Семеновна не отвечала. Наскоро съев свое мороженое, она быстро сама рассчиталась с гарсоном и вышла на улицу. Муж и Конурин не отставали от нее. У ворот она вскочила в извозчичью коляску и стала говорить извозчику:

– Театр у консерт… Алле…

Извозчик спрашивал, в какой театр.

– Сет егаль. Алле… Алле плю вит.

Вскочили в коляску и Николай Иванович с Конуриным.

– Напрасно едете со мной. Все равно ведь в театре мы будем – вы сами по себе, а я сама по себе, – сказала она им. – Буду гулять по коридорам одна, и авось тоже найдется какой-нибудь кавалер, с которым можно знакомство завести.

– Да уймитесь, барынька, переложите гнев на милость… – сказал Конурин.

– Ага! Вам неприятно теперь. А каково было мне, когда вы за столом так и вонзились глазами в вертячку и начали с ней бражничать! – воскликнула Глафира Семеновна.

Путь был длинный. Извозчик долго вез их то по темным переулкам, то по плохо освещенным улицам, выезжал на мрачные площади, снова въезжал в узенькие переулки и, наконец, остановился около блещущего двумя электрическими фонарями небольшого здания. Большая вывеска гласила: Orfeo di Roma.

Все еще не угомонившаяся Глафира Семеновна выскочила из коляски и, подбежав к кассе, взяла себе билет на место. Муж и Конурин взяли также билеты. Муж предложил ей было руку, чтобы войти с ней вместе, но она хлопнула его по руке, одна прошла по коридору и вошла в зрительную залу.

Orfeo di Roma, куда извозчик привез Ивановых и Конурина, был не театр, а просто кафе-концерт. Публика сидела за столиками, расставленными по зале, пила кофе, ликеры, вино, прохладительные напитки, закусывала и смотрела на сцену, на которой кривлялись комики, куплетисты, пели шансонетки донельзя декольтированные певицы, облаченные в трико, украшенные только поясом или пародией на юбку. Певцов и комиков сменяли клоуны и акробаты.

– Да это вовсе не театр, – сказал Николай Иванович, следуя за женой. – Какой же это театр! Это кафешантан.

– Тем лучше… – отвечала Глафира Семеновна, отыскала порожний столик и подсела к нему.

– Так-то оно так, – продолжал Николай Иванович, усаживаясь против жены, – но сидеть здесь замужней- то женщине, пожалуй, даже и неловко. Смотри, какого сорта дамы вокруг.

– Да я вовсе и не желаю, чтобы меня считали теперь за замужнюю.

– Ах, Глаша, что ты говоришь!

– Пожалуйста, не отравляй мне сегодняшний вечер. А что насчет вон этих накрашенных дам, то можешь к ним даже подойти и бражничать, я вовсе препятствовать не буду, только уж не смей и мне препятствовать.

– Да что ты, Глаша, опомнись!

– Давно опомнилась, – отвечала Глафира Семеновна, отвернулась от мужа и стала смотреть на сцену, на которой красивый, смуглый акробат в трико телесного цвета выделывал разные замысловатые штуки на трапеции.

К Ивановым и Конурину подошел слуга в черной куртке и белом переднике до щиколоток и спросил, не желают ли они чего.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – робко спросил Николай Иванович жену.

– Даже непременно… – отвечала она, не оборачиваясь к мужу, и отдала приказ слуге: – Апорте шампань…

– Асти, асти… – заговорил Конурин слуге.

– Это еще что за асти такое?

– А вот что мы давеча за обедом пили. Отличное шампанское.

– Не следовало бы вас по-настоящему тешить, не стоите вы этого, ну, да уж заказывайте, – сдалась Глафира Семеновна.

– Асти, асти, де бутель! – крикнул радостно Николай Иванович слуге, показывая ему два пальца, и, обратясь к жене, заискивающим тоном шепнул: – Ну, вот и спасибо, спасибо, что переложила гнев на милость.

Жена по-прежнему сидела отвернувшись от него.

Скандал в кафешантане

Посетители кафешантана вели себя сначала чинно и сдержанно, накрашенные кокотки в донельзя вычурных шляпках с перьями, птицами и целыми клумбами цветов, только постреливали глазами на мужчин, сидели за столиками в одиночку или попарно с подругами, потягивая лимонад из высоких и узеньких стаканов, но, когда мужская публика разгорячила себя абсентом и другими ликерами, они стали уже подсаживаться к мужчинам. Становилось шумно. Мужчины начали подпевать исполнителям и исполнительницам шансонеток, похлопывать в такт в ладоши, стучать в пол палками и зонтиками. Не отставали от них и кокотки, поминутно взвизгивая от чересчур осязательных любезностей. Кто- то из публики вертел свою шляпу на палке, подражая жонглеру на сцене. Кто-то подыгрывал оркестру на губной гармонии, где-то перекидывались кусочками пробок от бутылок и апельсинными корками. Конурин и Николай Иванович с любопытством посматривали по сторонам и улыбались.

– Ах, бык их забодай! Да не начнется ли и здесь такое же швыряние друг в друга, какое было в Ницце на бульваре? – сказал Конурин. – Тогда ведь надо и нам апельсинными корками запастись, чтобы отбрасываться. Эй, как тебя, гарсон! Ботега! Пяток апельсинов!

– Не надо. Ничего не надо! – строго крикнула на него раскрасневшаяся от шипучего асти Глафира Семеновна и взялась за бутылку, чтоб подлить себе еще в стакан.

– Глаша! Ты уж, кажется, много пьешь, – заметил ей Николай Иванович. – Головка может заболеть.

– Наплевать. Это назло вам, – отрезала та и выпила свой стакан до дна. – А что, довольны вы, в какое вас заведение завезла я? – со злорадством спрашивала она мужа.

– Да вовсе и не ты завезла, а извозчик. Только не пей, пожалуйста, много.

– Ничего. Пусть пьет. Нас двое. Справимся и с хмельной, довезем как-нибудь, – сказал Конурин. – Дай ей развеселиться-то хорошенько. Видишь, бабеночка от здешних римских развалин сомлела. Да и сомлеешь. Целый день развалины да развалины…

– Вовсе я не от развалин сомлела, а от вашего поведения. Ну и я так же вести себя буду. Вон рядом, за столиком, интересный итальянчик сидит. Сейчас протяну ему свой бокал и чокнусь с ним.

– Только посмей! – строго сказал Николай Иванович.

– Отчего же не посметь? Вы же давеча за обедом чокались с вертячкой. Здесь, в загранице, равноправность женщин и никто не смеет мне препятствовать, – блажила Глафира Семеновна. – Чего вы около меня-то торчите? Идите, подсаживайтесь к какой-нибудь накрашенной.

– Ой, не то, Глаша, запоешь, ежели подсядем!

– А вы думаете, заплачу? Вовсе не заплачу.

На стол их упал кусок апельсинной корки, брошенной кем-то. Она взяла его и в свою очередь бросила в публику. Прилетел и второй кусок. Глафиру Семеновну, по ее эксцентричной парижской шляпке, очевидно, кто-то уже принимал за кокотку.

– Не пора ли домой? – с беспокойством осведомился Николай Иванович у жены.

– Если для вас пора, то можете уезжать, а для меня еще рано.

А на сцене между тем непрерывно шло представление. Пение чередовалось с гимнастическими упражнениями акробатов. Вот натянули тоненький проволочный канат на сцене. Появилась акробатка в пунцовом трико. Публика неистово зааплодировала. Глафира Семеновна взглянула на акробатку, вся вспыхнула и прошептала:

– Ах, дрянь… Так вот она кто!

Взглянули и Николай Иванович с Конуриным на акробатку и узнали в ней ту самую черноокую красавицу, с которой они так приятно провели время за обеденным столом и после обеда. Лицо Конурина подернулось масленой улыбкой, и он толкнул Николая Ивановича под столом ногой.

– Не узнаете разве свою приятельницу? – спросила их со злорадством Глафира Семеновна. – Аплодируйте же ей, аплодируйте… Вот какая она артистка… Канатная плясунья.

– Оказия! – крутил головой Конурин, улыбаясь. – В первый раз в жизни пришлось с акробаткой бражничать. В трико-то какая она из себя… Совсем не такая, как давеча за столом. Ах, муха ее заклюй! Акробатка…

Акробатка между тем исполняла различные замысловатые эволюции: ходила по канату с шестом, потом без шеста, ложилась на канат, вставала на голову. Николай Иванович, не смея при жене прямо смотреть на акробатку, косился только на нее и млел. Глафира Семеновна фыркала и говорила:

– Вот какую хорошую компанию вы себе давеча нашли. Любуйтесь. Впрочем, вам, мужчинам, чем хуже, тем лучше.

– Да кто ж ее знал-то, что акробатка? Я думал, что из какого другого сословия, – отвечал Николай Иванович. – Сидит с нами за одним столом, живет с нами в одной гостинице…

– Как? Она даже и в одной гостинице с нами живет? – воскликнула Глафира Семеновна. – Ну, батюшка, тогда за тобой нужно и дома следить, а то она как раз тебя и к себе заманит.

– Да ведь ты же сказала, что равноправность…

– Молчать!

Акробатка кончила свой номер при громких рукоплесканиях и, послав публике воздушный поцелуй, убежала за кулисы. Начался другой номер, затем следовал антракт между вторым и третьим отделениями представления, а супруги Ивановы все еще пикировались, Глафира Семеновна все еще донимала мужа. Вино еще сильнее разгорячило ее, она раскраснелась, шляпка съехала у нее на затылок, пряди волос выбились на лоб. Окружающая их публика бросала на Глафиру Семеновну совсем уже нескромные взгляды. Вдруг в публике среди столиков появилась сама акробатка, из-за которой шла пикировка. Она уже успела переодеться из трико, была в роскошном палевом платье и шикарной соломенной шляпке с длинным белым страусовым пером. Пройдя по рядам между столиками, пожираемая глазами мужчин, она было присела за один из столиков и стала что-то заказывать для себя лакею, но, увидав сидящих Николая Ивановича и Конурина, быстро поднялась со своего стула и подошла к ним.

– Voyons, c'est vous, messieurs… – сказала она мужчинам, как старым знакомым, фамильярно хлопнула Николая Ивановича по плечу и искала глазами стул, чтобы сесть рядом.

Глафира Семеновна заскрежетала зубами.

– Прочь, мерзавка! Как ты смеешь подсаживаться к семейному человеку, сидящему со своей законной женой! – воскликнула она и даже замахнулась на акробатку стаканом.

Та в недоумении отшатнулась. Николай Иванович вскочил с места и схватил жену за руку.

– Глаша! Глаша! Опомнись! Можно ли делать такой скандал в публичном месте! – испуганно заговорил он. – Смотри, вся публика смотрит. Швыряться стаканом вздумала! Ведь из-за этого можно в полицию попасть.

– В полицию так в полицию. Замужнюю женщину всякий защитит. Какое такое имеет право эта акробатка врываться в семейный круг?

– Голубушка, да какой же тут в кафешантане семейный круг? Ну, полно, сядь, успокойся… Сократи себя…

Акробатка, пробормотав какие-то ругательства, отошла от стола, но Глафира Семеновна не унималась и, вырывая свою руку из рук мужа, кричала:

– До тех пор не успокоюсь, пока не наплюю в глаза этой мерзкой твари! Пусти меня!

Конурин загородил Глафире Семеновне путь и тоже упрашивал ее успокоиться:

– Бросьте, матушка! Угомонитесь! Ну что! Стоит ли с ней связываться! Нехорошо, ей-ей, нехорошо.

Глафира Семеновна взглянула ему через плечо и, не видя уже больше акробатки, сказала:

– Ага! Испугалась, подлая тварь! Ну, теперь домой! – скомандовала она мужу.

– Да, с радостью, матушка… Бога ради, поедем домой… – засуетился Николай Иванович.

– И не только что домой, а даже чтобы завтра же утром вон из Рима. Вон, вон! В Неаполь! Не желаю я с этой тварью жить в одной гостинице.

– Да куда хочешь, матушка… Хоть к черту на кулички.

Николай Иванович взял супругу под руку и потащил к выходу. Та вырвала у него руку и пошла одна. Видевшая скандал публика смеялась и кричала им вдогонку какие-то остроты.

Конурин шел сзади Ивановых и говорил:

– Позвольте… Но ежели завтра утром ехать, то когда же мы папу-то римскую увидим?..

Глафира Семеновна обернулась, подбоченилась и отвечала:

– Насмотрелись всласть на маму римскую, так можете и не видевши папы уехать. Достаточно.

– Оказия! Выпьет баба на грош, а на рубль веревок требуется, чтобы обуздать ее… – пробормотал Конурин и плюнул.

Разъяренная гневом Глафира Семеновна не слыхала его слов и выскочила из зрительного зала в коридор кафешантана.

Были в Риме и не видели папы…

Глафира Семеновна как сказала, так и сделала: назначила отъезд из Рима на следующее же утро. Как ни упрашивал ее Конурин остаться еще денек в Риме, чтоб попытаться увидать папу, – она была непреклонна и твердила одно:

– Маму видели – с вас и довольно. Не знала я, Иван Кондратьич, что вы такой алчный до женщин старичонка, – прибавила она. – Вы думаете, что я не понимаю, почему вам так хочется для папы остаться? Очень хорошо понимаю. Акробатка вам нужна, которая над нами живет, а вовсе не папа.

– Позвольте, что же вы меня-то ревнуете! Ведь я вам не муж, – возмутился Конурин.

– Вовсе я не ревную, а хочу, чтоб вы, если уж с семейными людьми едете, и держали себя по-семейному. Плевался человек на все эти римские развалины, просил поскорей увезти его из Рима, а как увидал нахалку акробатку, просится остаться опять среди этих развалин.

– Поймите вы, я жене еще из Ниццы написал, что еду в Рим смотреть папу. Ведь она потом дома будет расспрашивать меня, какой он из себя.

– Ну и расскажете ей, какой он такой. В красном, мол, трико, по канату ходит, кувыркается, – донимала она Конурина. – Можете даже написать, что асти с ним пили. И еще можете ей что-нибудь рассказать поподробнее, чего я не знаю.

– Моя душа чиста. Вы все знаете.

– Вздор. Ничего я не знаю, что было ночью после кафешантана. Может быть, вы и в номере-то своем не ночевали, а отправились наверх к акробатке, да и прображничали с ней до утра. Вон у вас физиономия-то сегодня какая! Чертей с нее писать можно, извините за выражение.

– Однако, барынька, это уж слишком.

– Ничего не слишком. Вот вы и о ваших ночных похождениях напишите жене. Пожалуйста, не оправдывайтесь. Я по мужу знаю, каковы мужчины. Он сегодня раз пять вскакивал с постели под видом того, чтобы воду пить, а сам присматривался и прислушивался ко мне – сплю я или не сплю, чтобы ему можно было к акробатке убежать, ежели я крепко сплю. Но я ведь тоже себе на уме, и как только он вскакивал – сейчас же окликала его.

– Глаша! И не стыдно тебе это говорить! – воскликнул до сих пор молча сидевший Николай Иванович.

– А ты будешь утверждать, что не вскакивал? Не вскакивал? – обратилась к нему жена.

– Понятное дело, что после вина всегда жажда, а потому и пьется. Много ведь вчера вина пили.

– А отчего у меня ночью к воде жажды не было, отчего я не вскакивала? Я также вчера вино пила. Знаю я вас, мужчин! Дура я была только, что не притворилась крепко спящей. Выпустить бы тебя в коридор, да и накрыть тут на месте преступления.

Николай Иванович только махнул рукой и уже более не возражал.

Весь этот разговор происходил в номере Ивановых, за утренним кофе. Глафира Семеновна тотчас же потребовала счет из бюро гостиницы, заставила мужа расплатиться, справилась, когда идет утренний поезд в Неаполь, и, узнав, что в полдень, тотчас же велела выносить свои, заранее уже приготовленные чемоданы, чтобы ехать на станцию.

– Да ведь теперь еще только десять часов, барынька, – попробовал возразить ей Конурин.

– На станции, в буфете, посидим. Там и позавтракаем.

На ловца и зверь бежит, говорит пословица. Когда они выходили из гостиницы и проходили по двору, чтоб сесть в извозчичий экипаж, акробатка сидела на дворе за столиком и пила свой утренний кофе. Голова и плечи ее были кокетливо задрапированы белым кружевным шарфом. Черные большие глаза ее, казавшиеся от белого кружева еще чернее и больше, насмешливо смотрели на Глафиру Семеновну. Видя вынесенные на двор чемоданы, акробатка догадалась, что компания уезжает, и на прощание кивнула мужчинам.

– Не смей ей кланяться! – воскликнула Глафира Семеновна, сверкнув глазами и дернув мужа за рукав, обернулась в сторону акробатки и показала ей язык.

Часа через два поезд увозил их в Неаполь. По правую и по левую стороны железнодорожного пути тянулись без конца развалины древних зданий.

– Прощайте, прощайте, римские кирпичики! Прощай, щебенка! Прощай, римский мусор! – говорил Конурин, кивая на развалины, и прибавил: – Ведь вот здесь в Риме позволяют развалившимся постройкам рядом с хорошими домами стоять, не боятся, что кого-нибудь они задавят, а будь это у нас в Питере – сейчас бы эти самые развалины приказали обнести забором – ломай и свози кирпич и мусор куда хочешь.

– Ах, Иван Кондратьич, что вы говорите! Да здесь нарочно эти развалины держат, чтоб было на что приезжей публике смотреть, – заметила Глафира Семеновна.

– Не понимаю, какой тут есть интерес приезжей публике на груды кирпичей и строительный мусор смотреть!

– Однако вчера мы все-таки кое-какие развалины осматривали.

– Да ведь вы же потащили нас их осматривать, словно невидаль какую, а сам я ни за что бы не поехал смотреть.

– Здесь древние развалины.

– Да бог с ними, что они древние. Древние, так и сноси их или приводи в порядок, ремонтируй. Ну здесь, где вот мы теперь едем, это за городом, это ничего, а ведь что мы вчера осматривали, так то в самом центре города, даже на хороших улицах. Какой-нибудь дворец хороший, только бы полюбоваться на него, а смотришь, рядом с ним кирпичный остов, словно после пожара, стоит. Ну, дворец-то и теряет свой вид, если у него такая вещь под боком. Ни крыши, ни окон. Нужен все-таки порядок. Или снеси его, или отремонтируй. Да вот хоть бы взять тот собор, в котором мы вчера были и у которого крыши нет. Как он? Как его?

– Пантеон? – подсказала Глафира Семеновна.

– Да, да… Пантеон. Эдакий хороший собор, внутри всякая отделка в порядке и даже все роскошно, а крыши нет, и вода льет на мраморный пол. А снаружи-то какое безобразие! Голые, обитые кирпичи, штукатурки даже нет. Ведь это срам. Древний собор, вы говорите, а стоит без крыши, и не могут собрать ему на наружную штукатурку. Или уж бедные они очень, что ли, эти самые итальянские музыканты-шарманщики?

Глафира Семеновна больше не возражала.

Вскоре развалины, тянувшиеся от Рима, прекратились. Дорога пошла по засеянным полям. Начали попадаться направо и налево фруктовые сады, виноградники, веселенькие деревушки с белыми каменными домиками, покрытыми черепичными крышами. В виноградниках работали босые мужчины и женщины. Мужчины были в соломенных шляпах с широкими полями, женщины имели на головах обернутые белыми полотенцами дощечки, причем концы полотенец спускались по затылку на плечи. Исчезли лошади, и появились ослы или мулы. Местность делалась все холмистее, и поляны переходили в горы всех цветов и оттенков. Открывались великолепные живописные виды.

Конурин мало интересовался ими и вздыхал.

– Ай, ай, ай! Были в Риме и папы не видали… – говорил он. – Срам. Скажите кому-нибудь про Рим в Петербурге, что вот, мол, были в Риме, – и похвастаться нечем: не видали папы.

– А кто вам помешает рассказывать, что видели его? – заметила Глафира Семеновна.

– Ну ладно… – согласился Конурин и успокоился.

Не боюсь Везувия

Часов в шесть вечера по правую сторону железнодорожного полотна показалась синяя полоса воды и синяя даль. Подъезжали к Неаполю.

– Море! – воскликнула Глафира Семеновна, протягивая руки по направлению к синеве.

Дремавшие Николай Иванович и Конурин встрепенулись.

– Где, где море? – спрашивал Конурин, зевая и потягиваясь.

– Да вот.

– Фу, какое синее! Про это-то море, должно быть, и поется в песне: «Разыгралось сине море»?

– Почем я знаю, про какое море в песне поется!

– А Неаполь этот самый скоро?

– Подъехали к морю, так уж, значит, скоро. Я сейчас по карте смотрела. Неаполь на самом берегу моря стоит.

– Как на берегу моря? А раньше вы говорили, что там огненная гора, из которой горящие головешки выскакивают.

– Да разве не может быть огнедышащая гора на берегу моря?

– Так-то оно так… – продолжал зевать Конурин. – Скажи на милость, так Неаполь-то на берегу моря, а я думал, что там горы, горы и больше ничего. Как огненная-то гора называется?

– Везувий.

– Везувий, Везувий. Как бы не забыть. А то начнешь жене рассказывать, что огненную гору видел, и не знаешь, как ее назвать. И каждый день эта гора горит и головешки из нее вылетают?

– Спокон веку горит, – отвечал Николай Иванович. – По истории известно, что эта огнедышащая гора еще тогда была, когда ничего не было. Я читал. Яйцо, говорят, туда кинешь – и сейчас же вынимай – испеклось вкрутую, есть можно.

– Фу-ты пропасть! – дивился Конурин. – Пожалуй, и бифштекс даже изжарить можно?

– Какой тут бифштекс! – подхватила Глафира Семеновна. – Когда сильное извержение начинается, то землетрясение бывает, дома разрушаются. Целые облака огня, дыма, пепла и углей из горы летят. И называется это – лава.

– А будет вылетать, так нас не заденет?

– Надо быть осторожным, ежели большое извержение, то близко не подходить. Вы говорите про яйцо и про бифштекс… Целый город раз около Везувия сожгло, засыпало все улицы и дома углями, головешками и пеплом. Давно это было. Город называется Помпея. Теперь вот его отрыли и показывают. Это близ Неаполя. Мы поедем его смотреть.

– Бог с ним! – махнул рукой Конурин.

– Как же, бог с ним! Для этого только в Неаполь ездят, чтобы отрытый город Помпею смотреть. Везувий и Помпея – вот для чего ездят сюда.

– А вдруг опять начнется извержение и опять этот город засыплет, да вместе с нами?

– Да уж, должно быть, теперь большого извержения не бывает, коли все путешественники ходят и смотрят. Это в древности было.

– А вы говорите, что и теперь горящие головешки и уголья летят.

– Летят, в этом-то и интерес, что летят, но не надо близко подходить туда, где летят, когда пойдем на Везувий.

– Нет, Глаша, я непременно хочу от везувного уголька закурить папироску. Папироску закурю и яйцо спеку и привезу это яйцо в Петербург в доказательство, что вот были на Везувии, – сказал Николай Иванович. – И угольков захвачу. Там, говорят, целые горы углей.

– Вот где самовары-то ставить, – подхватил Конурин. – А у них, наверное, там, на Везувии, и самоваров нет и, как везде за границей, даже не знают, что такое самовары.

– Да ведь это каменный уголь, а он для самоваров не годится. Везувий каменным углем отопляется.

– Отопляется! – иронически улыбнулась Глафира Семеновна. – Кто же его отопляет! Он сам горит, спокон веку горит, то и дело страшные разрушения делает. Все боятся его в Неаполе, когда он уж очень сильно гореть начинает.

– Боятся, а потушить никак не хотят? – спросил Конурин. – Ведь вы говорите, что этот самый Везувий на берегу моря. Ну, взял, созвал всю пожарную команду, протянул из моря кишки да накачивай туда в нутро.

– Иван Кондратьич, что вы говорите! Да разве это можно!

– Отчего нельзя? На целые версты туннели для железных дорог под землей здесь за границей в горах проводят, по скалам мосты перекидывают, а Везувий залить не могут? Ну, накачивай туда воду день, два, неделю, месяц – вот и зальешь. Наконец, водопровод из моря проведи, чтоб заливал. Иностранец да чтоб не ухитрился гору огнедышащую залить! Ни в жизнь не поверю. А просто они не хотят. Вы вот говорите, что только на этот Везувий и ездят сюда смотреть. Вот из-за этого-то и не хотят его залить. Зальешь, так на что поедут смотреть? И смотреть не на что. А тут публика-дура все-таки ездит смотреть, и итальянцы о них трутся, наживаются.

– Полноте, полноте… Что вы говорите! – махнула рукой Глафира Семеновна.

– Верно. Как в аптеке, верно… – стоял на своем Конурин. – Итальянцы народ бедный, все больше шарманщики, акробаты, музыканты, кто на дудке, кто на гитаре, – вот они и боятся свою гору потушить. Опасность… Что им опасность! Хоть и опасность, а все-таки потерся от иностранного ротозея – и сыт.

Конурин еще раз зевнул, прищурил глаза и стал усаживаться поудобнее.

– Опять спать! Вы уж не спите больше. Сейчас приедем в Неаполь, – остановила его Глафира Семеновна.

– Да неужто сейчас? А я хотел сон свой доспать. Можете вы думать, какой я давеча сон видел, когда вы меня разбудили, крикнувши про море! И разбудили-то на самом интересном месте. Вижу я, что будто мы еще все в Риме и пью я чай у папы римской.

– Сочиняйте, сочиняйте!

– Ей-ей, не вру! Гостиная комнатка будто эдакая чистенькая, где мы сидим, канарейка на окне, столик красной салфеткой покрыт, самовар… Точь-в-точь как вот я у одного игумена в Новгородской губернии чай пил.

– Как ты можешь папу видеть во сне, когда ты наяву его не видел! – усомнился Николай Иванович.

– А вот поди ж ты, во сне видел. На менялу Никиту Платоныча будто он похож, и разговорчивый такой же… Спрашивает будто он меня: «А едят ли у вас в Питере наши итальянские макароны?»

– Вздор! Как ты мог с ним разговаривать, ежели папа только по-итальянски говорит.

– Чудак-человек! Да ведь это во сне. Мало ли что может привидеться во сне. Отлично будто говорит по- русски. Потом наклонился он будто бы ко мне…

– Пустяки. И слушать про глупости не хочу, – сказала Глафира Семеновна и отвернулась к окну.

– Наклонился он будто бы ко мне, улыбается и шепчет: «Хотя, говорит, Иван Кондратьич, нам, по нашей итальянской вере, вашей русской водки и не полагается пить, а не долбанем ли мы с вами по баночке?»

– Врешь! Врешь! Сочиняешь! Чтоб папа водку с тобою пил! Ни в жизнь не поверю! – воскликнул Николай Иванович.

– Да ведь это же во сне. Пойми ты, что во сне. И только он мне это сказал – вдруг Глафира Семеновна кричит – «море», и я проснулся. Такая досада! Не проснись – выпил бы с папой по собачке нашей православной водчишки.

– Дурака из себя ломаешь, дурака. Брось!

– Даю тебе слово. Побожиться готов. И ведь как все это явственно!

– Смотрите, смотрите! Везувий показался! – крикнула Глафира Семеновна, указывая рукой в окно. – Вот это получше вашего папы с водкой. Ах, какая прелесть!

– Где? Где? – заговорили мужчины, встрепенувшись, и тоже стали смотреть в окно.

Перед ними на голубом горизонте, при закате солнца виднелся буро-фиолетовый, несколько раздвоенный вверху конус Везувия. Тонкой струйкой, постепенно расплываясь в маленькое облачко, из его кратера выходил дым.

– Это-то Везувий? – спрашивал Конурин, ожидавший совсем чего-то другого.

– Ну да. Видите, дымится, – отвечала Глафира Семеновна.

– А где же пламя-то? Где же огненные головешки?

– Боже мой, да разве можно при дневном свете и на таком далеком расстоянии видеть огонь и головешки! Это надо вблизи и ночью смотреть.

– Признаюсь, и я воображал себе Везувий иначе, – сказал Николай Иванович.

– Да неужели ты его не видал на картинах! На картинах он точь-в-точь такой.

– На картинах-то я и видел, что он пышет и даже зарево…

– Да ведь это ночью, это ночной вид.

– Не боюсь я такого Везувия, не боюсь. Ежели он и вблизи будет такой же, то куда угодно с вами пойду. Ничего тут опасного. Дымящаяся труба на крыше – вот и все… – решил Конурин.

Разбойничья гостиница

Поезд остановился. На платформе неаполитанской станции толпился народ. Преобладали грязные, донельзя запятнанные черные шляпы с широкими полями. Из-под шляп выглядывали коричневые загорелые лица в черных как уголь бородах, в усах, с давно небритыми подбородками. То там, то тут мелькали затянутые в рюмочку офицеры в узких голубовато-серых штанах, в донельзя миниатюрных кепи, едва приткнутых на голову.

– Ботега! Ботега! Или нет, не ботега… Фачино! Фачино! – кричала высунувшаяся из окна вагона Глафира Семеновна, узнав из книжки итальянских разговоров, что носильщика зовут «фачино», и подзывая его к себе.

Носильщик в синей блузе и с бляхой на груди вскочил в купе вагона.

– Вот… Тре саквояж… Дуо подушки… Алле… Вентурино нам и пусть везет в альберго, – отдавала она приказ, вставляя итальянские слова.

Носильщик потащил ручной багаж на подъезд станции. Там Ивановы и Конурин сели наугад в первый попавшийся омнибус, оказавшийся принадлежащим гостинице «Бристоль», и поехали.

От станции сначала шла широкая улица, но потом потянулись узенькие переулки, переулки без конца, грязные, вонючие, как и в Риме, со старыми домами в несколько этажей, с лавчонками съестных припасов, цирюльнями, где грязные цирюльники в одних жилетах, с засученными по локоть рукавами серых от пыли рубах брили сидящим на самых порогах посетителям щетинистые подбородки. Тут же варились на жаровнях бобы и макароны, тут же народ ел их, запихивая себе в рот прямо руками, тут же доили коз прямо в бутылки, тут же просушивали грязное тряпье, детски тюфяки, переобувались. Около лавчонок бродили тощие собаки, ожидающие подачки.

– Боже мой, грязь-то какая! – восклицала Глафира Семеновна. – Вот бы нашей кухарке Афимье здесь пожить. Она каталась бы здесь как сыр в масле. Она только и говорит, что при стряпне чистоты не напасешься, что на то и кухня, чтобы в ней таракан жил.

Дорога шла в гору. Запряженные в омнибус мулы еле тащили экипаж по переулкам. Наконец переулки кончились, кончился и подъем в гору, выехали на Корсо Виктора Эммануила – широкую улицу с проходящей по ней конно-железной дорогой и обстроенной домами новейшей постройки. Улица шла по высокой горе и представляла собой террасу, дома находились только на одной стороне, поднимающейся в гору, сторона же к скату имела как бы набережную, была обнесена каменным барьером, и через него открывался великолепный вид на Неаполь, на море. Дома спускались к морю террасами. Надвигались сумерки. Видневшийся вдали Везувий уже начинал багроветь заревом.

– Иван Кондратьич, видите, как горит Везувий? – указывала Глафира Семеновна Конурину.

– Вижу, вижу, но я все-таки воображал его иначе. Это что за топка! У нас по Николаевской железной дороге мимо Колпина проезжаешь, так из трубы железопрокатного завода куда больше пламя выбивает.

Омнибус остановился около гостиницы. Послышались звонки. Зазвонили в большой колокол, подхватили в маленькие колокольчики. Выбежали швейцар и помощник швейцара в фуражках с золотым галуном, выбежала коридорная прислуга в зеленых передниках, выскочил мальчик в венгерке с позументами и в кепи, выбежал управляющий гостиницей, элегантный молодой человек в пенсне и с двумя карандашами за правым и левым ухом. Все наперерыв старались вытаскивать багаж из омнибуса и высаживать приезжих.

– Дуе камера… – начала было Глафира Семеновна ломать итальянский язык, но прислуга заговорила с ней по-французски, по-немецки и по-английски.

– Madame parle français? – спросил ее элегантный управляющий и, получив утвердительный ответ, повел садиться в карету подъемной машины.

Николай Иванович и Конурин шли сзади.

Скрипнули блоки подъемной машины – и вот путешественники в коридоре третьего этажа. Вдруг в коридоре раздалась русская речь:

– Иди и скажи им, подлецам, что ежели у них сегодня опять к обеду будет баранье седло с макаронами и черный пудинг, то я, черт их дери, обедать не намерен.

На площадке стоял молодой человек в клетчатой пиджачной паре, с капулем на лбу, в пестрой сорочке с упирающимися в подбородок воротничками, в желтых ботинках, с кучей брелоков на массивной золотой цепочке, с запонками размером с блюдце в рукавчиках сорочки. Перед ним помещался довольно потертый, средних лет мужчина, с длинными волосами и с бородкой клинышком. Он был маленький, худенький, тщедушный, и платье висело на нем как на вешалке.

– Разве только узнать, какое меню сегодня к обеду, а ведь переменять блюда они для нас не станут, – отвечал маленький и худенький человечек.

– Ты не рассуждай, а иди.

– Русские! – невольно вырвалось у Глафиры Семеновны восклицание, и она толкнула Николая Ивановича в бок.

– Точно так-с, мадам, русские, – отвечал молодой человек. – Позвольте представиться. Из Петербурга… Продажа пера, пуху, полупуху, щетины и волоса наследников Аверьяна Граблина. Григорий Аверьяныч Граблин, – отрекомендовался молодой человек. – А это господин художник-марало из Петербурга Василий Дмитрич Перехватов. Взял его с собой в заграницу в переводчики. Нахвастал он мне, что по-итальянски лучше самого певца Мазини говорит, а оказалось, что сам ни в зуб и только по-французски малость бормочет, да и то на жидовский манер.

– Очень приятно… – проговорила Глафира Семеновна, кланяясь, и подала Граблину и Перехватову руку. – И мы из Петербурга. Вот муж мой, а вот наш приятель.

Назвали себя и Николай Иванович с Конуриным и протянули руки новым знакомым.

– Так иди и объяви насчет бараньего седла и пудинга, – еще раз отдал приказ Граблин Перехватову. – И чтоб этой самой бобковой мази из помидоров к рыбе больше не было.

Перехватов почесал затылок и нехотя медленно стал спускаться с лестницы. Управляющий гостиницей повел Ивановых и Конурина показывать комнаты. Граблин, заложа руки в карманы брюк, шел сзади.

– Самая разбойничья гостиница эта, куда вы попали, – говорил он Ивановым и Конурину.

– Да ведь они все за границей разбойничьи, – отвечал Конурин.

– Нет, уж эта на отличку. Я пол-Европы проехал, а такого разбойничьего притона не видал… За маленький сифон содовой воды полтора франка лупят. Вина меньше пяти франков за бутылку не подают. Кроме того, здесь английское гнездо. Вся гостиница занята англичанами. Англичанин на англичанине ездит и англичанином погоняет, и потому в гостинице только и душат всех английской едой. К завтраку баранина с макаронами и бобами и к обеду баранина, к завтраку черный пудинг и к обеду черный пудинг, а меня угораздило здесь взять пансион на неделю. Три дня уж живу и хочу сбежать от мерзавцев. Решил, ежели сегодня опять баранье седло и бобковая мазь к обеду, плюну на пансион и поеду в другой ресторан обедать.

– Нет… нет… Мы с пансионом ни за что комнат не возьмем, – отвечал Николай Иванович. – Зачем себя стеснять!

– Ну, то-то. Послушайте… Вы еще не обедали? Умойтесь, переоденьтесь и поедемте вместе обедать в ресторан против театра Сан-Карло, – предложил Граблин. – Я вчера там ужинал после театра. Отличный ресторан, и дешевую шипучку подают. Черт с ней, с здешней гостиницей! Глаза бы мои не глядели на этих паршивых англичан. Англичанки – рожи, у мужчин красные хари. Право, не могу я жрать здешней бобковой мази из помидоров, а они ею рыбу поливают. И кроме того, вся еда на таком перце, что весь рот тебе обдерет. Так поедем? Уж очень я рад, что со своими русопетами-то повстречался.

– Да погодите, погодите. Дайте нам прежде привести себя в порядок, – сказала Глафира Семеновна.

Ивановы и Конурин выбрали себе комнаты и начали умываться после дороги.

Поломанные статуи и опять асти

Глафира Семеновна только что успела переодеться из своего дорожного костюма и завивала нагретыми на свечке щипчиками кудерьки на лбу, как уж Граблин стучал в дверь. С ним был и его спутник – художник Перехватов.

– Не стоит здесь в гостинице обедать, положительно не стоит. Вот мой Рафаэль узнал, что и сегодня к обеду баранина и пудинг, и хотя бобковой мази из помидоров к рыбе нет, но зато суп из черепахи… – начал Граблин, кивая на Перехватова.

– Суп из черепахи? Фи! Николай Иваныч, слышишь? – воскликнула Глафира Семеновна.

– Положим, что я, как человек полированный, всякую гадость могу есть и даже жареные устрицы с яичницей ел, чтоб доказать цивилизацию, но зачем же я себя буду неволить? – продолжал Граблин. – Едем лучше в тот ресторан, против театра, про который я говорил вам. Вчера там лакей говорил вот моему Рафаэлю, что там все нам приготовят, чего бы ни пожелали: селянку рыбную – и то, говорит, даже можно приготовить. Рафаэль! Ты не наврал мне?

– Да. Буябес по-ихнему. Густой суп такой из рыбы.

– Селяночки-то бы действительно любопытно было поесть, – сказал Николай Иванович. – Около месяца мы шатаемся по заграничным палестинам, а селянки и в глаза не видали.

– Так вот едем. С сегодня я уж плюю на мой пансион.

– А вообразите, какое нам здесь в гостинице предъявили условие, – начала Глафира Семеновна. – За комнаты с нас взяли по шести франков с кровати, но как только мы не явимся за табльдот к завтраку или обеду – сейчас на каждого из нас прибавляется по два франка в день.

– Вот-с, вот-с… Они мерзавцы, они вымогают, чтоб постояльцы у них пили и ели, а придешь за стол – баранина и бобковая мазь. После супу обносят хересом и мадерой. Хочешь – пей, хочешь – не пей, а уж франк за вино в счет поставят. Скоты. А для меня мадера или херес все равно что микстура. Что вам два франка в день! Пусть прибавляют. Плюньте и поедемте в ресторан против театра Сан-Карло.

Ивановы согласились, Конурин тоже, и все отправились. Наступила уже темная, южная ночь. Везувий горел багровым заревом.

– Были вы уже на Везувии? – спросила Глафира Семеновна Граблина, поместившегося с ней и с ее мужем в одной коляске, тогда как Перехватов и Конурин ехали в другой.

– Вообразите, не был. Нигде не был. Третий день живу и ни в одном путном месте не был. Марало Рафаэлич мой таскает меня все по каким-то музеям и говорит – вот где цивилизация. А какая тут цивилизация, старые, потрескавшиеся картины? На иной картине и облика-то настоящего нет. Тоже и поломанные статуи. Вот, говорит, Венера. А какая это Венера, коли у ней даже живота нет! Ни живота, ни руки. Потом какой-то старый позеленевший хлам смотрели. Это, говорит, бронза, найденная под землей… Ночники какие-то, куколки. Плевать мне на ночники! А то скелеты. Найденные, говорит, на глубине в семьсот тридцать два фута. Смертный скелет женщины! Очень мне нужно смертный скелет женщины! Ты подавай мне живую, а не мертвую. В музеях этих облинявшие картины и поломанные статуи, а в гостинице баранье седло с макаронами и бобковая мазь из помидоров. Взял подлеца в переводчики, и уж каюсь. Тоже ведь он мне немалого стоит, этот самый Рафаэль, – одного коньячищу выхлещет за день, не говоря уж о жратве. За эти три дня мы только и путного сделали, что три кафешантана осмотрели. Но мамзели здешние дрянь и против Парижа… Пардон! Забыл, что с дамой разговариваю, – спохватился Граблин. – Завтра собираемся мы ехать провалившийся город смотреть.

– Помпею? – подхватила Глафира Семеновна.

– Вот-вот… Помпею. Древние, говорит, бани увидим, допотопные трактиры и дома, где эти самые древния кокотки жили. Пардон. Я все забываю, что вы дама. Три недели по заграницам мотаемся, и вы первая замужняя дама.

– Помпея вовсе не провалившийся город. Я читала про него, – поправила Граблина Глафира Семеновна. – Помпея была засыпана лавой и пеплом при извержении Везувия, и вот теперь ее отрыли и показывают.

– Ну, все один черт. Вы думаете, интересно это будет посмотреть?

– Да как же! Сюда для этого только и ездят. Быть в Неаполе и не видеть откопанной Помпеи, тогда не стоит и приезжать сюда.

– Коли так, поедемте завтра. У моего Рафаэля Маралыча и книжка такая есть с описанием.

– Поедемте, поедемте.

Ресторан, куда они приехали, сиял электричеством и был переполнен публикой. Публика также сидела около ресторана, на улице, за поставленными столиками. Звенели две мандолины и гитара, услаждая слух публики. Приятного тембра баритон и тенор распевали «Маргариту». Между столиками шныряли цветочницы с розами, мальчишки предлагали сигары, папиросы и спички на лотках, бродили продавцы статуэток из терракоты, навязывая их публике, маленькие босые девочки лезли с нитками кораллов, четками из мелких раковин или так выпрашивали себе подаяние.

Компания вошла в ресторан. Ресторан был роскошный. Потолок и стены были покрыты живописными панно вперемешку с громадными зеркалами. Ресторан был до того переполнен, что компания еле могла найти себе стол, чтобы поместиться, и то благодаря лакею, который, узнав Граблина и Перехватова, очевидно хорошо давших ему вчера на чай, любезно закивал им и усадил всех на стулья.

– Рафаэль! Заказывай скорей рыбную селянку! – командовал Граблин Перехватову.

– Водочки, водочки нашей русской, православной пусть подадут, – попросил Конурин.

– Нигде нет. Три дня уже спрашиваем по ресторанам и кофейням – и нет. Даже не слыхивали и названия, – отвечал Перехватов.

– Тогда коньячку хорошенького.

– И коньяк прескверный. Так селянку заказать? Буябес… – отдал Перехватов приказ лакею, рассматривая при этом карту. – Что прикажете, господа, еще?

– Бифштекс мне попрожаристее, – просила Глафира Семеновна.

– Смотрите, здесь бифштексы делают на прованском масле. Это по всей Южной Италии.

– Ничего, я прованское масло люблю.

– И мне бифштекс на постном масле! – крикнул Конурин. – Приеду домой, так есть, по крайности, чем похвастать жене. Бифштекс, мол, из постной говядины на постном масле в Неаполе ел.

– Вот в карте, господа, есть олеапатрида. Не хотите ли местного блюда попробовать?

– А что это за олеапатрида такая? Может быть, лягушка жареная? – спросил Конурин.

– Винегрет такой из разного мяса. Все тут есть, и рыба, и мясо, все это перемешано с вареными овощами, с каперсами, с оливками, пересыпано перцем и полито прованским маслом и уксусом. После коньяку прелестная закуска.

– Разное мясо… Да, может быть, там и лягушиное и черепашье мясо?

– Нет, нет. Лягушек в Италии не едят.

– После селянки всем по порции бифштекса, а этого винегрету закажи только на пробу две порции. Понравится – будем есть, нет – велим убирать, – решил Граблин.

– Все будете есть, потому что это вкусно.

– Только уж не я, – вставила свое слово Глафира Семеновна. – К рыбе за границей я не касаюсь.

– Для дамы мы спросим желято – мороженое. Неаполь славится мороженым, и приготовляют его на десятки разных манеров.

Перехватов стал заказывать лакею еду.

– Асти, асти… Три бутылочки асти закажите, – предлагал Николай Иванович.

– Ага! Знаете уже, что такое асти!

– Еще бы, наитальянились в лучшем виде.

Марало Рафаэль

Все заказанное в ресторане подано было отлично. Провизия была свежая, вкусно приготовленная, порции были большие. Ресторан произвел на всех самое приятное впечатление, хотя Глафира Семеновна до буябеса и олеапатриды и не дотрагивалась, как вообще она за границей не дотрагивалась ни до одного рыбного блюда из опасения, что ей подадут «что-нибудь вроде змеи», и довольствовалась только бифштексом и мороженым. Мужчинам же буябес, приготовленный с пряностями и сильно наперченный, вполне заменил русскую рыбную селянку. Они ели его, покрякивая от удовольствия, и то и дело пропускали в себя мизерные рюмочки коньяку. Олеапатрида тоже оказалась недурной закуской к коньяку, хотя Конурин, выбирая из нее разные кусочки и подозрительно их рассматривая, сказал:

– Немцу есть, а не русскому. Немец форшмак свой любит за то, что ест его и не знает, что в нем намешано.

Так же и тут. Разбери, из чего все это, – ни в жизнь не разберешь. Может быть, есть зайчина, а может быть, и крокодилина.

– Уж и крокодилина! Скажешь тоже! – улыбнулся Николай Иванович.

– А что же? Здесь все едят всякую тварь.

– Послушайте… Уж хоть бы другим-то не портили аппетит своими словами, – брезгливо заметила Конурину Глафира Семеновна.

– Да не едят здесь крокодилов, не едят, да и нет их в Италии, можете быть спокойным, – сказал художник Перехватов. – Зайцев тоже здесь нет. Это северная еда. Разве кролик.

– Тьфу! Тьфу! Еще того лучше! – плюнул Конурин.

– Да уж ешь, ешь, что тут разбирать! – кивнул ему Николай Иванович. – Приедешь в Питер, все равно после заграничной еды рот святить придется.

– Я не понимаю, господа, зачем вы такое кушанье требуете? – проговорила Глафира Семеновна.

– А чтобы наитальяниться. Да ведь, в сущности, очень вкусно приготовлено и к коньяку на закуску как нельзя лучше идет. Ну-ка, господа, еще по одной коньяковой собачке… – предложил Николай Иванович.

Поданная на стол бутылка коньяку была выпита до дна, и компания развеселилась. Три бутылки шипучего асти еще более поддали веселости.

– Господа! Отсюда в театр Сан-Карло… – предложил художник Перехватов. – Вот он против нас стоит. Только площадь перейти. Ведь нельзя быть в Неаполе и не посетить знаменитого театра Сан-Карло. Самый большой театр в мире считается.

– А какое там представление? – спросил Граблин.

– Опера, опера… О, невежество! Молодые певцы и певички всего мира, ежели бывают в Италии, считают за особенное счастье, если их допустят к дебюту в театре Сан-Карло. На этой сцене карьеры певцов и певиц составляются.

– Так что ж?… Зачем же дело-то? Вот мы через площадь и перекочуем, – отвечал Николай Иванович. – Оперу всегда приятно послушать.

– Ну, что опера! Очень нужно! – скорчил гримасу Граблин. – Может быть, еще панихидную какую-нибудь оперу преподнесут. После коньяку и асти разве оперу надо? А поедемте-ка мы лучше здешние капернаумы осматривать. В трех кафешантанах мы с Рафаэлем уже были, а говорят, еще четвертый вертеп здесь есть. Хоть и дрянь здешние бабенки, выеденного яйца перед парижскими не стоят, а чем черт не шутит, может быть, в этом-то четвертом вертепе на нашу долю какие-нибудь особенные свиристельки и наклюнутся.

Глафира Семеновна вспыхнула.

– Послушайте, Григорий Аверьяныч, да вы забываете, должно быть, что с семейными людьми здесь сидите! – строго сказала она Граблину.

Тот спохватился и хлопнул себя ладонью по рту.

– Пардон, мадам! Вот уж пардон так пардон! – воскликнул он. – Пожалуйста, простите. Совсем забыл, что вы настоящая дама. Ей-ей, с самого отъезда из Петербурга настоящей дамы еще не видал и уж отвык от них. Три недели по заграницам шляемся, и вы первая замужняя дама. Еще раз пардон. Чтоб загладить мою проруху – для вас в театр Сан-Карло готов отправиться и какую угодно панихидную оперу буду слушать.

– Да конечно же перейдемте в театр Сан-Карло, – подхватил Перехватов. – Ведь это срам – быть в Неаполе и в Сан-Карло оперу не послушать. Оперу послушаем, пораньше домой спать, завтра пораньше встанем и в Помпею поедем, откопанные древности смотреть.

– Молчи, мазилка! Замажь свой рот. Иду в Сан- Карло, но не для тебя иду, а вот для дамы, для Глафиры Семеновны, – перебил его Граблин. – Желаете, мадам?

– Непременно… – кивнула Глафира Семеновна. – Плати, Николай Иваныч, и пойдем, – сказала она мужу.

– Розу за мою проруху… – продолжал Граблин и крикнул: – Эй, букетчица! Востроглазая шельма!.. Сюда.

Он поманил к себе цветочницу, купил у нее букетик из роз и поднес его Глафире Семеновне.

Через пять минут компания рассчиталась в ресторане и переходила площадь, направляясь в театр. Целая толпа всевозможных продавцов отделилась от ресторана и бежала за компанией, суя в руки мужчин и Глафиры Семеновны цветы, вазочки, статуэтки, альбомы с видами Неаполя, кораллы, раковины, вещички из мозаики, фотографии певиц и певцов, либретто опер и т. п.

– Брысь! – кричал Конурин, отмахиваясь от продавцов, но они не отставали и, продолжая бежать сзади, нахваливали свой товар.

В театре в этот вечер давались какая-то двухактная опера и небольшой балет. Театр Сан-Карло поразил всех своей громадностью.

– Батюшки! Да тут в театральный зал весь наш петербургский Мариинский театр с крышкой встанет! – дивился Николай Иванович. – Ну, залище!

Также поразили всех и низкие цены на места. Билеты, купленные по четыре франка, оказались креслами шестого ряда.

– Создатель! А у нас-то в Питере за оперу как дерут! – говорил Конурин. – Ведь вот мы здесь за рубль шесть гривен, на наши деньги ежели считать, сидим в шестом ряду кресел, а у нас в Питере за три рубля загонят тебя в Мариинском театре в самый дальний ряд, да еще и за эти-то деньги пороги обей у театральной кассы и покланяйся кассирше.

Поразили и необычайно коротенькие антракты. Занавес опускался не больше как на пять минут и тотчас же поднимался. Балет состоял из шести картин, и декорации переменялись мгновенно, по звонку. Скорость перемены декораций и перемены костюмов исполнителями и исполнительницами была изумительная. В десять часов вечера спектакль был уж кончен.

– Послушайте, мадам… За границей, ей-ей, нисколько не конфузно замужней даме быть в кафешантанах, – говорил Граблин на подъезде театра Глафире Семеновне. – Едемте всей компанией в кафешантанный капернаум.

– Нет, нет, мы домой. У нас свой чай есть. Попробуем как-нибудь с грехом пополам изготовить себе чаю, напьемся и спать. А завтра пораньше встанем и в Помпею. Ведь уж так и давеча решили, – отвечала Глафира Семеновна.

– Да что Помпея! Отчего в Помпею надо непременно рано ехать? Можно и позднее. Поедемте, мадам, в капернаумчик.

– В капернаум вы можете и одни ехать… с вашим переводчиком.

– Да что одни! Компания моего Рафаэльки мне уж надоела. Тогда мы вот как сделаем: все мы проводим вас до гостиницы, вы там останетесь, а вашего супруга отпустите с нами вместе в капернаум.

– Да вы никак с ума сошли!

Глафира Семеновна гневно сверкнула глазами.

Граблину пришлось покориться. Все поехали в гостиницу. Но, доехав до гостиницы, Граблин все-таки не утерпел. Он уже вышел из экипажа, чтобы идти домой, но остановился, подумал и снова вскочил в экипаж, крикнув художнику Перехватову:

– Рафаэль! Марало! Садись в экипаж и едем вдвоем кафешантанные монастыри обозревать! Рано еще домой! Нечего нам дома делать. Дома наши дети по нас не плачут!

Перехватов пожал плечами и повиновался.

Кара миа

Как было предположено, так и сделано. Утром Ивановы проснулись рано: еще семи часов не было. Глафира Семеновна поднялась с постели первая, отворила окно, подняла штору и ахнула от восторга. Перед ней открылся великолепный вид на Неаполь с высоты птичьего полета. Гостиница помещалась на крутой горе, и из окон был виден весь город, как на ладони. Вдали виднелись море и голубая даль. По морю двигались черными точками пароходики с булавочную головку, белели паруса лодок, слева вырастал Везувий и дымил своим конусом. Вниз к морю террасами сползал длинный ряд улиц. Крыши, купола, шпили зданий вперемежку с зеленью садиков и скверов пестрели всеми цветами радуги на утреннем солнце. Теплый живительный воздух врывался в открытое окно и невольно заставлял делать глубокие вдохи.

– Боже мой, какая прелесть! И это в марте такое прекрасное утро! – воскликнула она. – Николай Иваныч, вставай! Чего ты валяешься! Посмотри, какой вид обворожительный!

Встал и Николай Иванович, и вдвоем, еще не одеваясь, они долго любовались красивой картиной.

Через полчаса, когда уже супруги Ивановы сидели за кофе, пришел Конурин.

– Письмо жене сейчас написал, – сказал он. – Написал, что в Риме был в гостях у папы римской и чай у него пил. Вы уж по приезде в Петербург, ежели увидитесь с женой, не выдавайте меня, пожалуйста, насчет папы-то. Я уж и всем знакомым в Петербурге буду рассказывать, что был у него в Киновеи в гостях.

– А про маму римскую ничего жене не написали? – спросила Глафира Семеновна.

– Это про акробатку-то? Да что ж про нее писать? Мало ли мы по дороге сколько пронзительного женского сословия встречали! Прямо скажу, бабец очень любопытный, но ведь об этом женам не пишут.

– А вот я напишу вашей жене про этого бабца. Напишу, как вы у ней были в гостях после представления в Орфеуме. Ведь вы были. Будто я не знаю, что вы к ней потихоньку от нас бегали.

Конурин вспыхнул:

– Зачем же про то писать, чего не было, помилуйте! Ведь это мораль.

– Были, были.

– Да что ж, пишите. У моей жены нервов этих самых нет. Битвенного происшествия из-за мигрени не выйдет. Разве только кислоту физиономии личности сделает при встрече, а я кружевным шарфом и шелковой материей подслащу, что в Париже ей на платье купил. Жена у меня баба смирная.

– Ну, уж Бог вас простит. Ничего не напишу. Садитесь и пейте кофей, да надо ехать Помпею смотреть. А где же кутилишка Граблин и его товарищ?

– Дрыхнут-с. Сейчас я стучался к ним в дверь – мычание и больше ничего.

– Подите, еще раз побудите их и скажите, что ежели не встанут, то мы одни уедем в Помпею.

– А вот только чашечку кофейку слизну.

Разбудить Граблина и Перехватова стоило, однако, Конурину большого труда, и только через добрый час, когда уже Глафира Семеновна рассердилась на долгое ожидание, Конурин привел их. Лица у них были опухшие, голоса хриплые, глаза красные.

– Пардон, пардон, мадам, – извинялся Граблин. – Ужасти. Как вчера на каком-то сладком вине ошибся. Рафаэль! Как вино-то?

– «Лакрима Кристи».

– Вот-вот… Так ошиблись, что уж сегодня два сифона воды в себя вкачал и все никакого толку. Видите, голос-то какой… Только октаву в архиерейском хоре подпускать и пригоден. Но зато с какой испаночкой в капернауме я познакомился, так разлюли малина! «Кара миа, миа кара» – вот Рафаэль научил меня, как и разговаривать с ней. Рафаэль! Испанка она, что ли, или какого-нибудь другого сословия?

– Оставьте… Пожалуйста, не рассказывайте мне о ваших ночных похождениях с женщинами! – перебила его Глафира Семеновна.

– Пардон. Совсем пардон. Действительно, я совсем забыл, что вы замужняя дама, – спохватился Граблин. – Ну, так едем в отрытый-то город, что ли? На воздухе хоть ветерком меня малость пообдует после вчерашнего угара.

– Готовы мы. Вас только ждем. Пейте скорей кофе и поедем.

– Не могу-с… Наутро после угара я никогда ничего не могу в рот взять, кроме зельтерской. Разве уж потом. Рафаэль! Чего ты, подлец, на чужие-то булки с маслом набросился! – крикнул Граблин на Перехватова. – Вишь, дорвался!

– Дай ты мне чашку-то кофе выпить. Не могу я натощак ехать, я не в тебя.

– Решительно не понимаю, как человек после такой вчерашней урезки мухи жрать может! – хлопнул себя по бедрам Граблин.

– Да ведь урезывал-то муху ты, а не я… – отвечал Перехватов.

– Да ведь и ты не на пище святого Антония сидел.

– Я пил в меру и тебя охранял. Нехорошо рассказывать-то… Но вообразите, влез вчера в оркестр и вздумал с музыкантами на турецком барабане играть. Ну, разумеется, пробил у барабана шкуру. Я начал торговаться… Двадцать лир взяли.

– Что двадцать лир в сравнении с такой шальной испаночкой, которая вчера…

Глафира Семеновна вспыхнула:

– Господа! Если вы не перестанете…

– Пардон, пардон… Ах, как трудно после трехнедельного шатанья среди купоросных барышень привыкать к замужней женщине!

– Едемте, едемте, господа, в Помпею… – торопила Глафира Семеновна компанию.

Через пять минут они выходили из гостиницы.

– Рафаэль! Нанимай извозчиков и будь путеводителем! – кричал Граблин Перехватову. – Ведь из-за чего я его взял в Италию? Набахвалил он мне, что всю Италию как свои пять пальцев знает.

– Да я и знаю Италию, но только по книгам. По книгам досконально изучил. Садитесь, господа, в коляски, садитесь. На железную дорогу надо ехать. До Помпеи от Неаполя полчаса езды. Торопитесь, торопитесь, а то к утреннему поезду опоздаем и придется три часа следующего поезда ждать.

– А велика важность, ежели и опоздаем! – отвечал Граблин. – Сейчас закажем себе на станции завтрак… Чего-нибудь эдакого кисленького, солененького, опохмелимся коньячишкой, все это красным вином, как лаком, покроем, а потом со следующим поездом, подзаправившись, и в Помпею. Рафаэль! Как эта пронзительная-то закуска по-итальянски называется, что я скуловоротом назвал?

– Да торопитесь же, Григорий Аверьяныч! Не желаю я до следующего поезда оставаться на станции! – кричала Глафира Семеновна Граблину.

– Сейчас, кара миа, миа кара… Ах, еще два-три вечера, и вчерашняя испанка в лучшем виде выучит меня говорить по-своему! – бормотал Граблин, усаживаясь в экипаже перед Ивановыми.

– Не смейте меня так называть! Какая я вам кара миа! – огрызнулась Глафира Семеновна.

– Позвольте… Да разве это ругательное слово! Ведь это…

– Еще бы вы меня ругательными словами!..

– Кара миа значит – милая моя, иначе как бы испаночка-то?..

– И об испанке вашей не смейте упоминать. Что это, в самом деле, какой саврас без узды!

Экипажи спускались под гору, извозчики тормозили колеса, ехали по вонючим переулкам. В съестных лавчонках по этим переулкам грязные итальянцы завтракали макаронами и вареной фасолью, запихивая их себе в рот прямо руками; еще более грязные, босые итальянки стоя пили кофе из глиняных и жестяных кружек. Экипажи спускались к морю. Пыль была невообразимая. Она лезла в нос, рот, в глаза. То там, то тут виднелись жерди, и на этих жердях среди пыли сушились, как белье, только что сейчас выделанные макароны.

Наконец подъехали к железнодорожной станции.

– Я все соображаю… – сказал Граблин. – Неужто мы в этом отрытом городе Помпее никакого отрытого заведения не найдем, где бы можно было выпить и закусить?

Ивановы не отвечали. Подбежал Перехватов.

– Торопитесь, торопитесь, господа! Пять минут только до отхода поезда осталось! – закричал он.

Компания бросилась бегом к железнодорожной кассе.

Помпеи

До Помпеи компания доехала без приключений. На станции их встретили проводники и загалдели, предлагая свои услуги. Слышалась ломаная французская, немецкая, английская речь. Некоторые говорили вперемешку сразу на трех языках. Дабы завладеть компанией, они старались выхватить у мужчин палки, зонтики.

– Не надо! Не надо! Брысь! Знаем мы вас! – кричал Конурин, отмахиваясь от проводников.

Какой-то черномазый, в полинявшем до желтизны черном бархатном пиджаке, тащил уже ватерпруф Глафиры Семеновны, который раньше был у нее перекинут через руку, и кричал, маня за собой спутников:

– Passez avec moi… Premièrement déjeuner… restaurant Cook…

– Господа! Да отнимите же у него мой ватерпруф… Ведь это же нахальство! – вопила она.

Граблин бросился за ним вдогонку, отнял у него платье и сильно пихнул проводника в грудь. Удар был настолько неожидан, что проводник сверкнул глазами и в свою очередь замахнулся на Граблина.

– Что? Драться хочешь? А ну-ка, выходи на кулачки, арапская образина! Попробуй русского кулака!

Граблин стал уже засучивать рукава, вышел бы, наверное, скандал, но подскочил Перехватов и оттащил Граблина.

– Ах, какое наказание! Или хочешь, чтобы тебя и здесь поколотили, как в Париже! – сказал Перехватов. – Господа! Как хотите, но проводника для хождения по Помпее нужно нам взять, иначе мы запутаемся в раскопках, – обратился он к компании. – Только, разумеется, следует поторговаться с ним.

– Какой тут еще проводник, ежели прежде нужно выпить и закусить, – отвечал Граблин.

– Нет, нет, Григорий Аверьяныч, оставьте вы пока выпивку и закуску, – сказала Глафира Семеновна. – Прежде Помпея, а уж потом выпивка. Посмотрим Помпею и отправимся завтракать. Нанимайте проводника, мосье Перехватов, но только, пожалуйста, не черномазого нахала.

– Позвольте-с… У меня башка трещит после вчерашнего! Должен же я поправиться после вчерашнего! – протестовал Граблин. – А то чхать мне и на вашу Помпею.

– Ну, оставайтесь одни и поправляйтесь.

Перехватов начал торговаться с проводниками.

Один ломил десять лир (франков) за свои услуги, другой тотчас же спустил на восемь, третий семь и выговаривал себе даровой завтрак после осмотра. Перехватов сулил три лиры и меца-лира (полфранка) на макароны. Проводники на такое предложение как бы обиделись и отошли в сторону. Вдруг подскочил один из них, маленький, юркий, с чернымя усиками, и произнес на ломаном немецком языке:

– Пять лир, но только дайте потом хорошенько на макароны.

Перехватов покончил на пяти лирах, но уже без всяких макарон.

– О, я уверен, что эчеленца добрый и даст мне на стакан вина… – подмигнул юркий проводник и, крикнув: – Kommen Sie bitte, meine Herrn! – торжественно повел за собой компанию.

Проводники-товарищи посылали ему вдогонку сочные итальянские ругательства.

– Рафаэль Маралыч! Зачем ты немчуру в проводники взял? – протестовал Граблин. – Лучше бы с французским языком…

– Да ведь ты все равно ни по-французски, ни по- немецки ни бельмеса не знаешь. Ты слушай, что я тебе буду переводить.

– Все-таки он будет немчурить над моим ухом, а я этого терпеть не могу.

Все следовали за проводником. Проходили мимо ресторана. Проводник остановился.

– Самый лучший ресторан… – произнес он по-немецки. – Здесь можете получить отличный завтрак. Hier können Sie gut essen und trinken…

– Что? Тринкен? – встрепенулся Граблин. – Вот, брат, за это спасибо, хоть ты и немец. Из немецкого языка я только и уважаю одно слово «тринкен». Господа! Как вы хотите, а я уж мимо этих раскопок пройти не могу. Пару коньяковых собачек на поправку вонзить в себя надо.

– Ах, боже мой! И зачем этот паршивый проводник к ресторану нас привел! – негодовала Глафира Семеновна. – После, после Помпеи, Григорий Аверьяныч, вы выпьете.

– Нет, мадам, не могу. Аминь… У меня после вчерашнего задние ноги трясутся. Есть мы ничего не будем, но коньячишкой помазаться следует. Господа мужчины! Коммензи… На скорую руку…

Мужчины улыбнулись и направились за Граблиным.

– Ах, какое наказание! – вздыхала Глафира Семеновна, оставшись у ресторана. – Пожалуйста, господа, не засиживайтесь там, – упрашивала она мужчин.

– В один момент! – крикнул ей Граблин и кивнул проводнику: – Эй, немчура! Иди и ты выпей за то, что сразу понял, какие нам раскопки нужно.

В ресторане, однако, мужчины не засиделись и вскоре из него вышли, покрякивая после выпитого коньяку. Граблин сосал целый лимон, закусывая им. Их сопровождал к подъезду лакей ресторана, кланялся и просил зайти после осмотра раскопок завтракать, сунув карточки меню ресторана.

Вход в помпейские раскопки был рядом с рестораном. У каменных ворот была касса. Кассир в военном сюртуке и в кепи с красным кантом продавал входные билеты и путеводители. За вход взяли по два франка с персоны и пропустили сквозь контрольную решетку с щелкающим крестом на дорогу, ведущую в раскопки. Дорога была направо и налево обложена каменным барьером, и на нем росли шпалерой кактусы и агавы. Впечатление было такое, как будто бы входили на кладбище. Публики было совсем не видать. Тишина была мертвая. Все молчали, и только один проводник, размахивая руками, вертелся на жиденьких ногах и бормотал без умолка, ломая немецкий язык. Показалось небольшое здание новой постройки.

– Museo Pompeano… – указал проводник, продолжая трещать без умолку.

– Что он говорит? – спросил Перехватова Николай Иванович.

– А вот это Помпейский музей. Проводник говорит, что его осмотрим потом на обратном пути.

– Еще музей? – воскликнул Граблин. – Нет, брат мазилка, в музей я и потом не пойду. Достаточно уж ты меня намузеил в этом Неаполе. До того намузеил, что даже претит. Пять музеев с безрукими и безголовыми статуями и облупившимися картинами в три дня осмотрели. Нет, шалишь! Аминь.

– Каково невежество-то! – отнесся Перехватов к Глафире Семеновне, кивая на Граблина. – И вот все так. Вчера на статуи лучших мастеров плевал.

– Я не понимаю, Григорий Аверьяныч, зачем вы тогда в Италию поехали? – заметила Глафира Семеновна.

– Я-с?.. Само собой уж не затем, чтоб эти музеи смотреть. Немецкие и французские рестораны и увеселительные места я видел – захотелось и итальянские посмотреть. Надо же всякой цивилизации поучиться, коли я живу по-полированному. Родители наши были невежественные мужики, а мы хотим новомодной цивилизации. Но одно скажу: лучше парижских полудевиц нигде нет! Ни немки, ни итальянки, ни испанки в подметки им не годятся. Вот, например, танцодрыгальное заведение «Мулен Руж» в Париже… Ежели бы такую штуку завести у нас в Питере…

– Брось, тебе говорят… – дернул Граблина за рукав Перехватов и кивнул на Глафиру Семеновну.

Граблин спохватился:

– Пардон… Пардон… Не буду… То есть решительно я никак не могу привыкнуть, что вы, Глафира Семеновна, настоящая дама!

Начались раскопки. Проводник остановился около каменных стен здания без крыши, зияющего своими окнами без переплетов и входами без дверей, как после пожара. Проводник забормотал и пригласил войти внутрь стен. Расположение комнат было отлично сохранившись. Компания последовала за ним.

– Мосье Перехватов, переводите же, что он рассказывает, – попросила Глафира Семеновна. – Насчет немецкого языка я совсем швах.

– Вот это были спальные комнаты, и назывались они у жителей по-латыни cubicula, вот это гостиная – tablinum… вот столовая – triclinium.

– Постой, постой… Да разве в Помпее-то мертвецы прежде были? – спросил Перехватова Граблин.

– То есть как это мертвецы? Пока Помпея была не засыпана, они были живые.

– А как же они по-латински-то разговаривали? Ведь сам же ты говорил, что латинский язык – мертвый язык.

– Теперь он мертвый, а тогда был такой же живой, как и наш, русский.

– Что-то, брат, ты врешь, Рафаэль.

– Не слушай, коли вру. Вот какие у древних помпейцев постели были. Видите, ложе из камня сделано, – обратился Перехватов к Глафире Семеновне. – Вот и каменное изголовье.

– На манер наших лежанок, стало быть! Так, так… – кивал Конурин.

– Но неужели же они спали на этих камнях без подстилок? – задала вопрос Глафира Семеновна.

– Как возможно без подстилок! – отвечал Николай Иванович. – Наверное, хоть войлок какой-нибудь подстилали и подушку клали. Ведь и у нас на голых изразцовых лежанках не спят. Как столовая-то по-латыни?

– Триклиниум.

– Триклиниум, триклиниум… Хорошее слово.

Проводник вел компанию в стены другого здания.

Довольно этих храмов!

– Сasа di Niobe! – возгласил проводник, вводя компанию в стены большого здания, и стал по-немецки рассказывать про сохранившиеся достопримечательности древней постройки.

Перехватов переводил слова проводника.

– Это, господа, был дом какого-то богача, магната. Вот спальня, вот столовая, вот сад с остатками мраморного фонтана, – говорил он. – В течение восемнадцати столетий даже часть свинцовой трубы водопровода сохранилась. Вот и ложе домохозяина.

– Богач, а тоже спал на лежанке, а не на кровати, – заметил Конурин. – Совсем деревенская печь – вот как у нас в Ярославской губернии.

– В старину-то, брат, люди проще жили, – отвечал Николай Иванович. – Вот я помню своего деда Акинфа Иваныча. При капитале человек был, а по будням всегда щи деревянной ложкой хлебал, да и всему семейству нашему других не выдавал, а cеребряные ложки в горке в гостиной лежали.

– Называется этот дом – домом Ниобы по сохранившемуся изображению Ниобы на доске каменного стола, – продолжал переводить Перехватов. – Ниоба – это из мифологии. Вот стол и изображение Ниобы, оплакивающей своих сыновей. Смотри, Граблин.

– Вижу, вижу. Только я думал, что это какая-нибудь карта географии.

– Bottega del Ristoratore! – обвел рукой вокруг проводник, когда все вошли в третье здание.

– Древний ресторан, трактир помпейцев, – перевел Перехватов.

– Трактир? – воскликнул Граблин. – Вот это любопытно!

– Посмотрим, посмотрим, какой такой трактир был у этих самых древних эфиопов, – заговорил Конурин.

– Не у эфиопов, а у помпейцев.

– Ну, все равно. Где же буфет-то был? Где же у них водочка-то стояла?

– А вот большой зал для помещения гостей. Вот и остатки камина, где приготовлялись горячие напитки. Смотрите, пол-то какой! Из мраморной мозаики. Вот полка для стаканов.

– Ах, бык их забодай! Это из мозаики. Должно быть, полиция заставила, чтоб был из мозаики. И полка-то для посуды каменная. Это полиция чистоту наводила, – бормотал Конурин.

– А вот на стене и изображение бога торговли Меркурия, – рассказывал Перехватов.

– Да нешто у ихних купцов особый бог был?

– Особый, особый. Они почитали Меркурия. Смотрите, как хорошо сохранилось изображение.

– Опять потрескавшиеся и облупившиеся картины! – воскликнул Граблин, зевая. – Ты, Рафаэль… Ты меня на облупившееся мазанье не наводи. Надоело. Шутка ли, три дня по музеям с тобой здесь шлялся. Ну, чего впился?

– Да ведь это остатки древнего художества. Ты невежественный, дикий человек, а мне интересно.

– Довольно, говорят тебе! Веди дальше.

Показались остатки древнего храма с полуразрушенными, но все еще величественными колоннами.

– Базилика! – воскликнул Перехватов. – Смотрите, какие портики, какие колонны. Здесь посредине была трибуна магистрата. Вот ее остатки.

– Была да сплыла – ну и бог с ней… – бормотал Конурин.

Проводник между тем указывал на отверстие в земле, куда шла лестница.

– Это была тюрьма, темница для осужденных. Вот где они томились, в этом подземелье, – переводил Перехватов.

– Послушай, Рафаэль! Да ты скажи немчуре, чтобы он показывал что-нибудь поинтереснее! А то что это за интерес на камни да на кирпич смотреть! – нетерпеливо сказал Граблин.

Перешли Strada della Marina, и открылись остатки храма Венеры.

– Древнейший и роскошнейший из помпейских храмов – храм Венеры! – сказал Перехватов.

– Так, так… А где же она сама, матушка? Венера-то где эта сидела? – спросил Конурин. – Не осталась ли она? Любопытно бы Венеру-то посмотреть?

– Ну, зачем вам Венеру! Ну что вы смыслите! – заметила ему Глафира Семеновна.

– Как не смыслю? Очень чудесно смыслю. Венера – это женское оголение.

– А с какой стати вам оголение? Стыдились бы…

– Древность. А может быть, в древности-то это самое оголение как-нибудь иначе было?

– Вот sanctuarium, здесь была статуя Венеры. И вот алтарь, где ей приносились жертвы, – указал Перехватов.

– Была да сплыла, а вот это-то и плохо.

– Решительно ничего нет в этой Помпее интересного! – восклицал Граблин. – Разве только трактир-то древний… Но ежели показывают этот трактир, то отчего бы не устроить здесь и выпивку с закуской? Странно. Вот олухи-то! Тогда бы мы все-таки здесь выпили, а приехав в Питер, рассказывали, что пили, мол, допотопный коньяк в Помпее, в допотопном трактире. Вели вести нас дальше.

Переходили улицу, свертывали в переулки.

– Заметьте, господа, что мостовая, по которой мы идем, – древняя мостовая, сохранившаяся восемнадцать столетий, – продолжал рассказывать Перехватов.

– Плевать! – отвечал Граблин.

Открылась большая площадь с колоннами.

– Форум!

– Опять форум? Ну, что в нем интересного! Мимо, мимо! Этих форумов-то мы уж и в Риме насмотрелись, надоели они нам хуже горькой редьки, – послышались голоса.

Компания начала уже зевать. Николай Иванович тяжело вздыхал и отирал обильный пот, струившийся у него со лба, а когда Перехватов возгласил: «Храм Меркурия», сказал:

– Да уж, кажись, довольно бы этих храмов-то.

– Нет, нет. Проводник говорит, что тут замечательные остатки мраморного алтаря с прекрасно сохранившимся барельефом.

Начали рассматривать барельеф, изображающий жертвоприношение. Начался разговор, делались догадки.

– Мясники-быкобойцы, что ли, это быка-то за рога ведут? – слышался вопрос.

– Само собой, мясники. Меркурию празднуют, а ведь Меркурий купеческий бог, как говорит господин художник.

– Нет, нет, господа. Это жрецы. Это в жертву, для заклания быка ведут.

– Какие тут жрецы! Или мясники, или пастухи. Вон пастух в рог трубит. А уж и рожи же у всех отъевшиеся! Вон и барышня около… Быка это она испугалась, что ли?

– Где вы видите барышню? Что вы, господа!

– А вот. Шла на рынок, увидела быка…

– Так это жрец, закутанный в покрывало жрец. А справа два ликтора, двое полицейских, двое древних городовых.

– Позвольте, позвольте мне, господа, на древних городовых посмотреть, – протискивался Конурин и воскликнул: – Это-то городовые? По каскам вроде пожарных. Да зачем же они без штанов-то?

– А уж, должно быть, тогда такая форма была по летнему положению, чтобы с голыми ногами, – сказал Николай Иванович. – Древняя форма… Это самая обыкновенная вещь. В древности всегда так ходили.

– Скажите на милость! – дивился Конурин. – Вот жене-то по приезде в Питер сказать, – ни за что не поверит.

И опять пошли стены дворцов, колонны храмов, но уж компания наотрез отказалась осматривать их.

– Pantheon Augusteum! – возглашал проводник, рассыпаясь в рассказах.

– Мимо! – слышалось восклицание.

– Senaculum!

– Надоело!

– Господа! Храм Юпитера! Городское казначейство! Эти здания надо же посмотреть, – тащил Перехватов компанию, но та упиралась и проходила мимо.

– Нет, нет! Довольно уж этих храмов! Ты, Рафаэль, скажи немчуре, чтобы он показал только то, что есть здесь особенного, попронзительнее, да и довольно уж с этой Помпеей! – крикнул на него Граблин. – Говорили: «Помпея, Помпея! Вот что надо посмотреть». А позвольте вас спросить, что тут интересного?

Граблина отчасти поддерживали и Николай Иванович с Конуриным.

– О, невежество, невежество! – вслух тяжело вздохнул Перехватов и вступил с проводником в переговоры о сокращении осмотра помпейских раскопок.

Тот улыбнулся и спросил:

– А господа скучают? Ну, сейчас я им покажу кое- что такое, что их развеселит. Но только одним господам, а даме нельзя.

Он подмигнул и повел их, минуя добрый десяток зданий.

Самое интересное в Помпеях

– Улица двенадцати богов! Вот на углу на стене и остатки изображения их, составляющие ларариум! – восклицал проводник по-немецки.

Перехватов переводил.

– Да что ж тут интересного-то? – завывал Граблин. – Боги как боги… Видали мы этих богов и не на облупившихся картинах. Дальше… Рафаэль! Ты скажи немчуре, чтоб он вел нас дальше и показывал только что-нибудь особенное. Ты говоришь, что он для мужчин хотел что- то особенное показать.

– Фу-ты, какой нетерпеливый! Да погоди же. Ведь надо по порядку… И так уж проходим десятки достопримечательных домов, не заглядывая в них.

– И не требуется. Ну их к черту!

– Fabbrica di sapone!.. – указывал проводник, возгласив по-итальянски, и продолжал рассказ по-немецки.

– Мыловаренный завод… – переводил Перехватов. – Сохранилась даже печь и два свинцовых котла для приготовления мыла. Вот они.

– Ну, пущай их сохранились, – сказал Граблин. – Сами мы мыловаренных заводов не держим, в приказчиках у мыловаренного заводчика Жукова тоже не служим.

– Фу-ты пропасть, да ведь интересно же посмотреть, как и в каких котлах восемнадцать столетий тому назад мыло варили! Проводник говорит, что сохранилась даже куча извести, употреблявшейся при мыловарении.

– А тебе интересно, так вот ты завтра сюда приезжай да один и осматривай.

– Я не понимаю, господа, зачем вы тогда приехали помпейские раскопки смотреть! – разводил руками Перехватов.

– Да ты же натолковал, что тут много интересного.

– Не только много, а все интересно. Для любопытного человека каждый уголок достопримечателен. Не понимаю я, чего вы хотите. Ведь не может же здесь быть кафешантан с акробатами и подергивающими юбками женщинами.

– Ты меня юбками-то не кори. Я знаю, что говорю! – вспыхнул Граблин. – Да… Ежели я взял тебя с собой за границу, то не для твоего удовольствия, а для своего удовольствия – вот ты и обязан моему удовольствию потрафлять. Пою, кормлю тебя, черта… Сколько ты одного винища у меня по дороге вытрескал.

– Однако, брат, уж это слишком! – возмутился Перехватов.

Начался спор. Вступилась Глафира Семеновна.

– Рассказывайте, рассказывайте, мосье Перехватов, не слушайте его, – сказала она. – Ежели ему неинтересно, то мне интересно. Я женщина образованная и все это отлично понимаю.

Перехватов сдержал себя.

– Полагаю, что и не вам одним, а и вашему супругу и господину Конурину, – проговорил он. – А Граблин… Я не понимаю, чего он хочет.

– А вот того, что проводник обещал, на что только одним мужчинам можно смотреть, а дамскому сословию невозможно, – отвечал Граблин.

– Да ведь до этого надо дойти. Вот мы и идем.

– Lederfabrik! – указывал проводник.

– Кожевенный завод, – перевел Перехватов.

– Да будет тебе, с заводами-то!

– Давайте, давайте посмотрим, какой такой завод, – сказала Глафира Семеновна, входя внутрь стен.

За ней последовали Николай Иванович и Конурин. Граблин остался на улице и насвистывал из «Корневильских колоколов».

– Позвольте… Но где же кожи в этом заводе? Любопытно кожи посмотреть, – говорил Конурин.

– Ах, боже мой, да разве кожи могут тысячу лет сохраниться! Ведь это все под пеплом и лавой было, – отвечала Глафира Семеновна.

– Так-с… Ну а как же узнали, что это был кожевенный завод?

– По инструментам. Тут нашли инструменты, такие инструменты, которые и посейчас употребляются на кожевенных заводах, – объяснял Перехватов. – Кроме того, сохранилось пятнадцать бассейнов, где выделывали кожи. Вот эти бассейны. Видите, проводник их указывает.

Двинулись дальше.

– Гостиница, мельница и хлебопекарня, булочная, – переводил Перехватов рассказывающего проводника. – Сохранились каменные ступы, где толкли зерно, сохранились остатки горшков, где замешивали тесто. Это любопытно посмотреть.

– Ну, можно и мимо, – пробормотал Конурин, зевнув во весь рот.

– Кузница и железоделательный завод…

– Опять завод? Тьфу ты пропасть! Да будет ли этому конец! – нетерпеливо воскликнул Граблин.

Повернули за угол.

– Улица скелетов… – перевел проводника Перехватов. – Названа так по найденным здесь человеческим скелетам. Тут находится казарма гладиаторов, тут находится подземелье, где заключали рабов, и вот в этом-то подземелье…

– Скелеты? Человечьи скелеты? – вскрикнула Глафира Семеновна и остановилась. – Ни за что не пойду сюда. Пусть проводник ведет обратно.

– Позвольте, Глафира Семеновна… Скелеты уже перенесены в неаполитанский музей, и только гипсовые снимки с них…

– Нет, нет, нет! Что хотите, но не скелеты! Николай Иваныч! Что ж ты стал! Поворачивай назад. Что хотите, а на змей и на скелеты я не могу смотреть. Иди же… Чего ты глаза-то вылупил!

Пришлось вести переговоры с проводником. Проводник улыбнулся, пожал плечами, повернул назад и ввел в другую улицу.

– Strada del Lupanare! – сказал он и стал рассказывать.

– Улица, где были увеселительные дома и жили… кокотки, – произнес Перехватов, переводя его слова.

– Ну?! – весело воскликнул Граблин и захохотал. – Да неужели кокотки? Вот уха-то!

– Понравилось! Попал человеку в жилу, – покачал головой Перехватов. – Ах, человече, человече! Проводник рассказывает, что вот на этом доме сохранилась надпись имени одной жившей здесь кокотки. Вот, вот… И посейчас еще можно прочитать.

– Да что вы!

Мужчины остановились и начали приподниматься на пальцы, чтобы поближе разглядеть на стене поблекшую от времени красную надпись.

– Не по-нашему написано-то, – заметил Конурин.

– Рафаэль! Ты прочти! Как же ее звали-то, эту самую?.. – говорил Граблин.

– Изволь. Удовлетворю твое любопытство. Ее звали Аттика.

– Аттика, Аттика!.. Ах, шельма! Какое имя себе придумала! Аттика… И все это было, ты говоришь, тысячу восемьсот лет тому назад?

– Да, да…

– Стой… А неизвестно, какой она масти была, эта самая Аттика: брюнетка или блондинка?

– Почем же это может быть известно! Сохранилась только вывеска, что вот в этом доме жила куртизанка Аттика.

Мужчины стояли около стен и не отходили, тщательно осматривая их. Глафира Семеновна уже сердилась.

– Николай Иваныч! Ты чего глаза-то впялил! Обрадовался уж… Рад… Проходи! – кричала она.

Около стен дома, на противоположной стороне улицы, вход в который был загражден железной решеткой, запертой на замке, стоял проводник и, лукаво улыбаясь, манил к себе мужчин. Около него стоял сторож в военной кепи, с ключами.

– Ага! Вот где любопытное-то и особенное! – пробормотал Граблин и со всех ног бросился через улицу с проводнику. – Идите, господа, идите… На замке что- то такое…

Все перешли улицу. Сторож отворил уже дверь. Проводник повествовал о доме. Перехватов перевел:

– Древний увеселительный дом… Сюда, впрочем, дамы не допускаются, и вам придется остаться одной на улице, – обратился он к Глафире Семеновне.

– И останусь… – вспыхнула та. – Очень мне нужно на всякую гадость смотреть! Но только и мужа я туда не пущу.

– Позволь, Глаша… но отчего же?.. – попробовал возразить Николай Иванович.

– Молчать! Оставайтесь здесь! Ни с места! Вспомните, что вы не мальчишка, а женатый, семейный человек.

– Послушай, душечка… Но при историческом ходе вещей… тогда как это помпейская древность…

– Молчать! Не могу же я остаться одна на улице. Видите, никого нет, все пустынно. А вдруг на меня нападут и ограбят?

– Позволь… Кто же может напасть, ежели никого нет?

– Молчать!

И Николай Иванович остался при Глафире Семеновне на улице. Остальные мужчины вошли в дом за решетку.

Через десять минут они уже выходили из дома обратно. Граблин так и гоготал от восторга… Конурин тоже смеялся, крутя головой и держась за живот.

– Ну, штука! Вот это действительно!.. Только из-за одного этого стоит побывать в Помпее! – кричал Граблин. – Ах, мосье Иванов! Как жаль, что ваша супруга не пустила вас с нами! Только это-то и стоит здесь смотреть. А то, помилуйте, какие-то кожевенные заводы, какие-то фабрики, мельницы, хлебопекарни… Да чхать на них, на все эти заводы!

Перехватов, смотря на Граблина и Конурина, пожимал плечами и говорил:

– О, невежество, невежество!

Напомпеились, достаточно!

Проводник повел дальше. Сделали два-три поворота по переулкам, и открылась площадь с каменными скамьями, расположенными амфитеатром.

– Театр трагедий… – перевел со слов проводника Перехватов. – Видите, какая громадина. Места в первых рядах из мрамора. Они занимались почетными лицами. Тут помещались городские власти, жрецы…

– Постой, постой… Да разве жрецам подобало в театр?.. Ведь это ихние попы, – остановил его Конурин.

– Ихним все подобает, – отвечал Николай Иванович. – Ведь они, идольские жрецы, даже богу пьянства Бахусу праздновали, так чего тебе еще!

– А разве у них был бог пьянства?

– Был. В том-то и штука. Вся и служба-то у жрецов заключалась в том, что придут в храм, накроют перед статуей Бахуса закуску, выпьют, солененьким закусят, попоят этих самых вакханок…

– Ах вот как… ну, тогда дело десятое.

– Положим, что не совсем так… – начал было Перехватов. – Ну да уж будь по-вашему, – махнул он рукой.

– А вакханки – те же самые кокотки, только еще попронзительнее, потому что завсегда пьяные, – пояснил в свою очередь Граблин и добавил: – Ну что ж, Рафаэль, веди дальше.

– Дай на величественное-то здание посмотреть. Ведь это театр, а не домишко какой-нибудь.

– Какой тут театр! Просто цирк. На манер цирка и выстроен. Вот тут на площадке, должно быть, акробаты ломались.

– Тогда все театры так строились.

– Поди ты! Ежели бы был театр, то была бы и сцена.

– Да вот сцена… Вот где она была. Разумеется, только этот театр был без крыши.

– Ну а без крыши, так это уже не театр.

– Театр, настоящий театр, с декорациями на сцене. Я же ведь читал описание. Был и занавес перед сценой, с тою только разницей, что этот занавес не наверх поднимался, а опускался вниз под сцену, где было подземелье.

– Ну, довольно, довольно. Мимо. Завел свою шарманку и уж рад. Не желаем мы слушать, – торопил Перехватова Граблин.

Двинулись дальше. Подошли ко второму театру.

– Комический театр… Theatrum tectum… В шестьдесят третьем году он был разрушен землетрясением, и уже извержение Везувия застало его в развалинах. В этом комическом театре замечателен оркестр из цветного мрамора… – рассказывал Перехватов.

– Ну и чудесно, ну и пусть его замечателен, – отвечал Граблин. – Уж замечательнее, брат, того, что мы видели нарисованным на стенах увеселительного дома, ничего не будет. Мимо.

– Вы говорите, комический театр… – начал Конурин. – Стало быть, здесь в старину оперетки эти самые давались?

– Какие оперетки! Опереток тогда не было.

– Ты, Рафаэль, вот что… Ты скажи проводнику, что ежели есть еще на просмотр такое же забавное, как мы давеча за замком видели, то пусть показывает, а нет, так ну ее и Помпею эту самую…

– Уходить? Да что ты! Мы еще и половины не осмотрели. Вообразите, какое невежество! – обратился Перехватов к Глафире Семеновне, но та тоже зевала. – Вам скучно? – спросил он ее.

– Не то чтобы скучно, а все одно, одно и одно.

– Здесь кладбище еще будет. Я знаю по описанию. Сохранились могилы с надписями.

– Ну, его, это самое кладбище! Позавтракать надо. Я до смерти есть хочу… Бродим, бродим… – заговорил Конурин.

– Приятные речи приятно и слушать, – подхватил Граблин. – Рафаэль! Что же ты моей команде не внимаешь! Вели выводить нас вон. Будет уж с нас, достаточно напомпеились.

– Domus Homerica! – возглашал проводник, продолжая рассказывать без умолку.

– Дом трагического поэта, но какого именно, неизвестно, – переводил Перехватов. – У дома сохранилась надпись «Cave canem» – «Берегись собаки». Около этого места были найдены металлический ошейник и скелет собаки.

– Ну, вот еще, очень нам нужно про собаку! Мимо! – слышался ропот.

– Господа! Тут сохранились замечательные изображения на стенах…

– По части клубнички? Такие же, как мы видели давеча в увеселительном доме? – спросил Граблин.

– Нет, но все-таки…

– Тогда ну их к черту! Выводи же нас из твоей Помпеи.

– Да уж и то проводник выводит. Thermopolium – продажа горячих напитков, таверна…

– Где? Где?

– Да вот, вот… Сохранилась вывеска.

– Тьфу ты пропасть! Только одна вывеска сохранилась. Чего ж ты кричишь-то перед нами с такой радостью! Я думал, что настоящая таверна, где можно выпить и закусить, – сказал Граблин.

– Общественные бани!

– Ну их к лешему!

– Ах, господа, господа! Неужели вы древние бани- то не посмотрите? – удивлялся Перехватов.

– Ну, бани-то, пожалуй, можно, а уж после бань и довольно… – сказал Николай Иванович.

Вошли в стены бань. Перехватов рассказывал о назначении отделений и названия их.

– Apodyterium – раздевальная комната, где оставляли свою одежду пришедшие в баню. Сохранились в стенах даже отверстия для шкапов, куда клалась для сохранения одежда.

– С буфетом бани были или без буфета? – поинтересовался Конурин.

– С буфетом, с буфетом. Древние подолгу бывали в бане и любили выпить и закусить.

– Молодцы древние!

– Из раздевальной вход в холодную баню – frigidarium. Вот и бассейн для купания.

– Скажи на милость, какой бассейн-то! Даже больше, чем у нас в Питере в Целибеевских банях.

– Из этой холодной бани вход в горячую – tepidarium… Здесь натирались душистыми маслами и вообще всякими благовониями.

– Ну?! Вот еще какой обычай. А ежели, к примеру, не благовониями хотел натереться, а скипидаром, или дегтем, или бобковой мазью? – спрашивал Конурин.

– Не знаю, не знаю. Насчет дегтю и бобковой мази описания не сохранилось.

– Позвольте, господа… Ну а где же каменка, на которую поддавали? Где полок, на котором вениками хлестались?

– Известно, что древние вениками не хлестались.

– Да что ты! Неужто и простой народ не хлестался? Вздор.

– Четвертое отделение бани для потения – calidarium. Это уж самая жаркая баня.

– Неужто четыре отделения? – удивлялся Конурин. – Ну, уж это, значит, были охотники до бани, царство им небесное, господам помпейцам!

– Даже пять отделений, а не четыре. Вот оно пятое… Laconicum… Тут был умеренный жар и господа посетители окачивались вот под этим фонтаном. Вот остатки фонтана сохранились.

– Скажи на милость… Пять отделений. Молодцы, молодцы помпейцы! Вот за это хвалю. Это уж значит до бани не охотники, а одно слово – яд были. Приеду домой, непременно жене надо будет про помпейские бани рассказать. Она у меня до бани ой-ой-ой как лиха! Ни одной субботы не пропустит. Батюшки! Да сегодня у нас никак суббота? Суббота и есть. Ну, так она, наверное, теперь в бане, и уж наверное, ей икается, что муж ее вспоминает. Каждую субботу об эту пору перед обедом в баню ходит. Икни, матушка, икни. Пожалей своего мужа. Вишь, его нелегкая куда занесла: в помпейские бани!

– Полноте, Иван Кондратьич… Что это вы за возгласы такие делаете! – с неудовольствием сказала Глафира Семеновна.

– А что же такое? Уж будто про жену и вспомнить нельзя? Жена ведь, а не полудевица из французской нации. Ну, вот она и икнула, потому что и мне икнулось… Сердце сердцу весть подает. Ну, бани посмотрели, так и в самом деле можно на уход из этой Помпеи.

– Да ведь уж и уходим. Вот музей, мимо которого мы проходили, вот и выход, – сказал Перехватов. – На кладбище не пойдете?

– Нет, нет! Куда тут! Ну его! Кладбищ у нас и своих в Питере довольно! – послышались голоса.

– Древние могилы и памятники…

– Древних памятников у нас тоже много. Походи-ка в Питере по Волковскому кладбищу – столько древних памятников, что страсть.

Перехватов поговорил с проводником, и все направились к музею, находящемуся при выходе.

– В музей-то помпейский уж все надо зайти, – говорил Перехватов.

– В музей? Коврижками меня в музей не заманишь! – замахал руками Граблин.

– Ну, зайдемте, зайдемте… Только ненадолго… На скорую руку. Только для того, чтобы потом сказать, что были в Помпейском музее, – сказала Глафира Семеновна и повела позевывающих мужчин за собой в музей.

Граблин остался у входа.

Нет водки для русских путешественников

В музее помпейских древностей, однако, компания недолго пробыла. Осмотр испортила Глафира Семеновна. В первой комнате, где находилась отрытая из-под лавы домашняя утварь – вазы, горшки, лампы, замки, компания еще осматривала с некоторым вниманием выставленные предметы, хотя Конурин уверял, что весь этот хлам и в Петербурге, в рынке, на развале можно видеть, но, когда вошли в зал, где в витринах хранились человеческие скелеты и окаменелые трупы людей и животных, Глафира Семеновна вздрогнула от испуга и, закрыв лицо руками, ни за что не хотела смотреть.

– Нет, нет… этого я не могу… Назад… Ни на какие скелеты я не могу смотреть… – заговорила она и повернула обратно. – Николай Иваныч! Пойдем… – звала она мужа.

– Позволь, матушка… Тут вот указывают на окаменелую мать с ребенком на груди, – упирался было тот.

– Назад, назад… знаешь ведь, что все это может мне по ночам сниться, – стояла на своем Глафира Семеновна. – Скелеты… Бр… засохшие люди с оскаленными зубами…

– Да ведь в большинстве это уже гипсовые снимки, – подскочил к ней Перехватов. – Вот, например, труп женщины, на которой сохранились даже драгоценные украшения: серьги, браслеты, ожерелье, кольцо обручальное.

– Да что вы ко мне пристали! Не желаю я на мертвечину смотреть. Николай Иваныч! Что ж ты?

– Да что я? Я ничего… Ты иди, а я немножко останусь. Подождешь меня у входа.

Глафира Семеновна схватила мужа за руку и потащила вон из музея.

– Глаша! Как тебе не стыдно! Словно дикая… Ты хоть сторожей-то постыдись, – говорил тот, упираясь.

– Сам ты дикий, а не я! Скажите на милость, образованную женщину и вдруг смеет в дикости упрекать!

Пришлось удалиться из музея. Вышли вслед за Ивановыми и Конурин с Перехватовым.

– Ну что! – встретил их у входа Граблин. – Не говорил я вам, что все эти музеи одна канитель?

– Да оно ничего бы, но я не знаю, зачем эти мертвые скелеты выставлять! – отвечала Глафира Семеновна. – У меня и так нервы расстроены.

Перехватов разводил руками, пожимал плечами и говорил:

– Ну, господа! Развитому человеку с вами путешествовать решительно невозможно!

Граблин вспыхнул.

– Однако путешествуешь же, на чужой счет в вагонах первого класса ездишь, пьешь и ешь до отвалу и нигде сам за себя не платишь! – крикнул он. – Скажите, какой развитой человек выискался! Подай сюда сейчас двадцать франков, которые я за тебя канканерке вчера в вертепе отдал. Развитой человек…

– Послушай… Это уж слишком…

– Вовсе не слишком. Даже еще мало по твоему зубоскальству дерзкому.

– Дикий, совсем дикий человек!

– Дикий, да вот не дикого по всей Европе за свой счет вожу.

– Да ведь ты без меня погиб бы… Десять раз в полицейской префектуре насиделся бы, если бы я тебя не останавливал от твоих саврасистых безобразий. Я за тобой как нянька…

– Как ты смеешь меня саврасом называть! Ты кто такой? Мазилка, маляр. А я представитель торговой фирмы.

– Господа! Господа! Полноте вам переругиваться! Ну, охота вам спорить! – вступилась Глафира Семеновна и, взяв Граблина под руку, отвела его от Перехватова. – Пойдемте в ресторан завтракать.

– Авек плезир, мадам. Этого уж мы давным-давно дожидаемся, – отвечал Граблин.

Рассчитавшись с проводником, компания вышла из ворот помпейских раскопок и направилась в находящийся рядом ресторан. На подъезде их встретил тот же гарсон, который еще перед отправлением их на раскопки вручил им меню завтрака. Он засуетился, забормотал по-итальянски с примесью французских, немецких и английских слов и усадил их за стол.

– Frutti di mare. Ostriche? – предлагал он.

– Спрашивает, устрицы будете ли кушать, – перевел Перехватов.

– Устрицы? А вот ему за устрицы! – И Граблин показал кулак. – Водка есть? Рюс водка?

Водки не оказалось.

– Черти итальянские, дьяволы! Мы небось их итальянский мараскин получаем, а они не могут водки из России выписать для русских путешественников! – выругался Граблин и потребовал коньяку.

Поданный завтрак был обилен и очень недурен, хотя в состав его и вошли три сорта макарон. Компания потребовала несколько бутылок асти и стала «покрывать лаком» коньяк.

Когда все разгорячились и заговорили вдруг, гарсон принес книгу в толстом шагреневом переплете, перо и чернильницу и, кланяясь, забормотал что-то по-итальянски.

– Это еще что? – воскликнули мужчины.

– Просит господ путешественников написать что- нибудь в альбом ресторана о своих впечатлениях на помпейских раскопках, – перевел Перехватов.

– Вот это штука! – проговорил Конурин. – Да ведь мы по-итальянски, как и по-свинячьи, ни в зуб…

– Можно и по-русски… В крайнем случае он просит просто хоть расписаться. Он говорит, что в этом самом альбоме есть много автографов знаменитых людей.

– Фу-ты пропасть! Стало быть, и мы в знаменитости попадем! Валяй! – сказал Граблин и взялся за перо. – Только что писать? Рафаэль, сочини для меня.

– Да зачем же сочинять? Пиши что хочешь! Пиши, что тебе всего больше понравилось на раскопках.

– Что? Само собой, увеселительный дом.

– Ну, вот и пиши.

Граблин начал писать и говорил:

– «1892 г., марта 8-го, я, нижеподписавшийся, осматривал оный помпейский увеселительный дом и нашел, что оная цивилизация куда чище теперешней, потому что были даже вывески у кокоток, а оное очень хорошо, потому что не ошибешься, стало быть, и не залезешь…» Постой… Как кокотку-то звали, что на вывеске обозначена? – обратился он к Перехватову.

– Аттика… Аттика… Мамзель Аттика… – подхватил Конурин, смеясь. – Неужто забыл? Ах ты! А еще специвалистом по мамзельному сословию считаешься.

Граблин продолжал:

– «Стало быть, и не залезешь взаместо оной Аттики в квартиру какой-нибудь вдовы надворного советника и не попадет тебе по шее. Григорий Аверьянов Граблин из С.-Петербурга». Хорошо?

– Чего еще лучше! Ну, давай теперь я напишу, – сказал Конурин, взял перо и начал: – «Самый антик лучший бани, и ежели одну мою знакомую супругу в них приспустить, то она не токма что по субботам туда ходила, а даже по средам и по понедельникам, а то и во все дни живота своего». Довольно?

– Конечно же довольно, – отвечал Перехватов. – Теперь фамилию свою подпишите.

– Можно. «Санкт-петербургский купец Иван Кондратьев Конурин руку приложил», – прочел он, написав, сделал кляксу и воскликнул: – Ай! Печать по нечаянности приложил. Ну, да так вернее будет.

Взяла перо Глафира Семеновна и написала: «Очень хорошие вещи эти помпейские раскопки для образованных личностей, но я об них иначе воображала. Глафира Иванова, из Петербурга».

– А как же ты воображала? – спросил Николай Иванович, прочитав написанное.

– Молчи. Не твое дело… – был ответ. – Посмотрю я вот, что ты напишешь!

– Да уж не знаю, что и написать. Просто распишусь.

– Нет, нет, ты должен написать, что тебе понравилось.

– Да что понравилось? Храмы понравились. – Николай Иванович написал: «Храмы хотя теперь и не в своем виде, но цивилизация доказывает, что помпейские люди были хоть и языческого вида, но леригиозный народ. Николай Иванов».

– Глупо, – сказала Глафира Семеновна, прочитав.

– Ты умнее, что ли? – огрызнулся Николай Иванович.

Перо взял Перехватов и стал писать. Написав, он прочел:

– «При посещении Помпеи умилялся на памятники древнего искусства на каждом шагу, преклонялся перед зодчеством, ваянием и живописью древних художников, но… Василий Перехватов». Все… – сказал он, вздохнув. – А что «но» обозначает, пусть уж останется в глубине моей души.

– Знаю, знаю я, что это «но» значит! – воскликнул Граблин. – Нас хотел дикими обругать.

– А знаешь, так тебе и книги в руки… – отвечал Перехватов и залпом выпил стакан вина.

Компания еще долго бражничала в ресторане и только под вечер поехала домой, порешив назавтра утром отправиться на Везувий.

На Везувий

Был восьмой час утра, супруги Ивановы еще только поднялись с постели, остальная их компания спала еще у себя в номерах крепким сном, а уж у подъезда гостиницы стоял большой шарабан, на десять мест, запряженный цугом шестеркой мулов и предназначенный везти гостей на Везувий. Кроме русской компании на Везувий в том же шарабане отправлялась и компания англичан, состоявшая из трех мужчин и одной дамы. Шарабан принадлежал гостинице, и за проезд в нем на Везувий и обратно гостиница взяла по пяти франков с персоны. Отъезд был назначен в восемь часов утра. Англичане в белых шляпах с двойными козырьками, с зелеными вуалями на шляпах, в синих шерстяных чулках до колен, в полусапожках с необычайно толстыми подошвами, с альпийскими палками с острыми наконечниками в руках бродили уже около шарабана, перекидывались друг с другом фразами из двух-трех слов и нетерпеливо посматривали на часы. По недовольным минам их было заметно, что они разговаривали о неаккуратности русских спутников, про которых кельнер им доложил, что они еще не вставали с постели. Но вот пробило и восемь часов. Англичане к своим немногосложным фразам прибавили уже пожимания плечами и покачивания головами и послали торопить русских. Первыми вышли супруги Ивановы. Англичане приподняли шляпы и кивком отдали поклоны. Поклонились им и супруги Ивановы, а Николай Иванович даже отрекомендовался:

– Коммерсант Иванов де Петербург.

Англичане поспешили протянуть ему руку и тоже назвали свои фамилии. Англичанин постарше что-то заговорил, обращаясь к Николаю Ивановичу.

– Пардон… Не понимаю, – отвечал тот. – Глаша, переведи.

– Да и я не понимаю. Он, кажется, по-английски говорит. Парле ву франсе, монсье? – спросила Глафира Семеновна англичанина.

Англичанин утвердительно кивнул и опять заговорил.

– Решительно ничего не понимаю! – пожала плечами Глафира Семеновна.

Два других англичанина показали Николаю Ивановичу свои часы.

– Должно быть, про остальную нашу компанию спрашивают, что ли! – пробормотал Николай Иванович и прибавил: – Вуй, вуй… Опоздали, но они сейчас явятся. Тринкен… Кафе тринкен… – пояснил он и хлопнул себя по галстуку. – Глаша! Да говори же что-нибудь!

– Что ж я буду говорить, коли ни они меня не понимают, ни я их не понимаю.

Дама-англичанка в это время сидела уже в шарабане. Она была в соломенной шляпе грибом с необычайно широкими полями, с соломенным жгутом вместо лент и тоже держала в руке альпийскую палку с острым наконечником с одного конца и с крючком с другого. Пожилой англичанин протянул Глафире Семеновне руку и предложил сесть в шарабан.

– Ах нет… Я сама… – уклонилась она и взобралась в шарабан.

Англичанин поднялся на подножку и отрекомендовал даму-англичанку Глафире Семеновне. Англичанка протянула ей руку и что-то заговорила.

– Уй, уй… – кивнула ей в ответ Глафира Семеновна и, обратясь к мужу, сказала – Говорит как будто бы и по-французски, но решительно не понимаю, что говорит.

Англичане все чаще и чаще смотрели на часы и покачивали головами. Наконец молодой, белокурый англичанин в синем полосатом белье возвысил голос и послал швейцара торопить остальных путников. Вскоре на подъезде послышался шум и возглас:

– Плевать мне на англичан! Я за свои деньги еду! Захочу, так куплю, перекуплю и выкуплю всех этих англичан! Кофею даже, черти этакие, не дали выпить.

Показался Граблин и на ходу застегивал жилет. Его тащил под руку Перехватов. Сзади шел Конурин. Он позевывал и бормотал:

– А что-то теперь моя супруга чувствует! Чувствует ли она, что ее муж Иван Кондратьев сын Конурин на огненную гору едет!

Три англичанина опять все враз приподняли свои шляпы и сделали по кивку. В ответ поклонился один только Перехватов и сказал Граблину:

– Кланяются тебе. Чего же ты шапки не ломаешь!

– А ну их! И не понимаю я, вот выдумал, чтоб вместе с англичанами ехать, – отвечал Граблин. – Не поеду я с ними. Бери отдельного извозчика.

– Да не довезет тебя извозчик на Везувий. Разве туда в легком экипаже можно? Влезай в шарабан.

– Влезть влезу, но только вместе с кучером сяду, чтобы не видеть мне этих англичан и сидеть к ним задом. Бутылку зельтерской для меня захватил?

– Да ведь ты сейчас пил зельтерскую.

– Не могу же я одной бутылкой от вчерашнего угара отпиться! Кельнер! Бутылку зельс!

– Взяли, взяли мы с собой зельтерской воды, – отвечала из шарабана Глафира Семеновна. – С нами целая корзина провианту едет: зельтерская вода, бутылка красного вина и бутерброды. Влезайте только скорей.

– Коньяку взяли?

– Взяли, взяли.

– Требьен… Только из-за этого и еду, а то, ей-ей, с этими английскими чертями не поехал бы… Ведь это я знаю, чем пахнет. Как по дороге в какой-нибудь ресторан с ними вместе зайдешь – сейчас хозяева начнут нас кормить бараньим седлом и бобковой мазью из помидоров.

Все влезли в шарабан. Мулы тронулись. Граблин поместился рядом с кучером. Конурин сел около пожилого англичанина, сделал приветственный жест рукой и сказал:

– Бонжур.

Англичанин подал ему руку и назвал свою фамилию.

– Не понимаю, мусью, не понимаю, – покачал головой Конурин. – По-русски не парле?

– Ни на каком языке даже не говорят, кроме своего собственного, – сказал Николай Иванович.

– Ну и отлично. Коли что нужно, будем руками, по-балетному разговаривать. Чего это они акробатами- то вырядились?

– Это не акробатами. Это велосипедный костюм.

– А дреколье-то зачем захватили?

– Да кто же их знает! Должно быть, опасаются, что по дороге бандиты эти самые будут.

– Ну?! А мы-то как же без палок?

– Револьвер захватил с собой, Николай Иванович? – спрашивала Глафира Семеновна.

– Забыл.

– Ах, боже мой! Зачем же мы после этого с собой револьвер возим? Едем в горы, в самое бандитское гнездо, а ты без револьвера! Вернись назад, вернись… Мы подождем.

– Не надо. У него все равно курок сломан. Видишь, англичане только с палками едут. Палка и у меня есть, и даже с кинжалом внутри.

– Да ведь ты говорил, что свернул рукоятку и кинжал не вынимается уж из палки.

– Забух он. Ну да понадобится, так мы как-нибудь камнем отобьем.

Конурин сидел и покачивал головой.

– Тс… Вот уха-то! Что же ты мне раньше не сказал про бандитов? – говорил он Николаю Ивановичу. – Тогда бы я хоть деньги свои из кармана в сапог переложил. Теперь разуваться и перекладывать неловко.

– Конечно же неловко. Ну, да ведь теперь день и нас едет большая компания. Кроме того, кучер, кондуктор.

– Ничего не значит, – заметила Глафира Семеновна. – Я читала в романах, что бандиты-то иногда кучерами и кондукторами переряживаются.

– Вы боитесь разбойников по дороге? – вмешался в разговор Перехватов. – Что вы, помилуйте… Теперь на Везувий такая же проезжая людная дорога, как и у нас на водопад Иматру, например. Разбойники ведь это в старину были. Везувий теперь откуплен английской компанией Кука. Кук провел туда шоссейную дорогу, в конце шоссейной дороги имеется рельсовая дорога, по которой на проволочных канатах и втаскивают на вершину горы путешественников.

– Как втаскивают путешественников на канатах? За шиворот втаскивают? – испуганно спросил Конурин.

– Да нет же, нет. Как можно за шиворот! Такие маленькие вагончики есть. В них и втаскивают путешественников.

Экипаж спускался к морю. Тысячи парусных судов и пароходов стояли у берега. Одни суда разгружались, другие нагружались. На берегу был целый съестной рынок, обдающий запахом копченой рыбы, пригорелого масла, дыма жаровен. Бродили толпы загорелых, грязных матросов. Не менее грязные торговки и торговцы кричали нараспев, предлагая съестной товар и зазывая покупателей.

Завтрак в шарабане

Как только шарабан с путешественниками показался на съестном рынке, от лавок, от котлов с варящимися макаронами и бобами отделились десятки нищих, выпрашивавших себе подаяние, и побежали за шарабаном. Тут были и взрослые, и дети, были здоровые и увечные, старики и полные сил юноши, женщины с трудными ребятами на руках. Лохмотья так и пестрели своим разнообразием, на все лады повторялось слово «монета». Они цеплялись и буквально лезли в шарабан. Некоторые стояли уже на подножках шарабана. Кучер разгонял их бичом, кондуктор спихивал с подножек, но тщетно: согнанные с одной стороны догоняли экипаж и влезали с другой стороны. Некоторые мальчишки, дабы обратить на себя особенное внимание, катались колесом, забегали вперед и становились на голову и на руки и выкрикивали слово «монета». Пожилой англичанин кинул на дорогу несколько медяков. Нищие бросились поднимать их, и началась свалка. Толпа на некоторое время отстала от шарабана, но, подняв монеты, догнала путешественников вновь. Некоторые были уже с поцарапанными лицами. Это показалось путешественникам забавным, и монеты стали кидать все. Кидал и Конурин, кидал и Граблин. Граблин забавлялся тем, что норовил попасть какому-нибудь мальчишке монетой прямо в лицо, что ему и удавалось. Свалки происходили уже поминутно. В них участвовали и женщины с грудными ребятами. Они клали ребят на мостовую и бросались поднимать монеты. Два мальчика с разбитыми в кровь носами уже ревели, но все-таки кидались в толпу бороться из-за медяка. Так длилось версты две, пока не кончился громадный съестной рынок, служащий столовой матросам, судорабочим и носильщикам, шнырявшим по берегу моря около судов. Наконец, нищие стали отставать.

За рынком начались макаронные фабрики. Сырые, только что сделанные макароны тут же и просушивались на улице, повешенные на деревянных жердях. Около них бродили и наблюдали за сушкой рабочие, темные от загара, с головами повязанными тряпицами, босые, с засученными выше колен штанами, с расстегнутыми воротами грязных рубах, с голыми до плеч руками. Двое- трое из них тоже подбежали к шарабану и предлагали сделанные из макаронного теста буквы. Англичане купили у них себе свои инициалы, купила и Глафира Семеновна себе буквы G и I. Дорога пошла в гору. Начался пригород Неаполя. Показались виноградники, фруктовые сады. Цвел миндаль, цвели вишни, цвели люпины и конские бобы, посаженные между деревьями. Везувий сделался уже яснее и темнел на голубом небе темнобурым пятном покрывающей его застывшей лавы. Дым, выходящий из его кратера и казавшийся в Неаполе легкой струйкой, теперь уже превратился в изрядное облако. Пахло серой. На смену оборванным нищим появились по правую и по левую стороны дороги не менее оборванные музыканты с гитарами и мандолинами. Они встречали экипаж с музыкой и пением и провожали его, идя около колес. Они пели неаполитанские народные песни, и пели очень согласно.

– Все ведь это Мазини и Николини разные, – заметил Граблин. – Вон глазища-то какие! По ложке. Дурачье, что не едут к нам в Питер. Сейчас бы наши наитальянившиеся психопатки и туфли бисером шитые им поднесли, и полотенца с шитыми концами. Эво, у бородача голосище-то какой! Патти! Патти! – закричал он, указывая пальцем.

Из-за угла каменного забора выскочила смуглая растрепанная красивая девушка и, пощипывая гитару, запела и заплясала, кружась около колес.

– Какая же это Патти! – улыбнулась Глафира Семеновна. – Скорей Брианца. Танцовщица она, а не певица.

– Однако же поет. Поет и пляшет. Эй, Травиата! Катай Травиату!

Девушка кивнула, перестала плясать и запела из «Травиаты».

– Фу-ты пропасть! Чумазая, совсем чумазая, а «Травиату» знает, – удивился Николай Иванович.

– Чумазая… Это-то и хорошо. Приезжай она к нам в Питер, какой-нибудь хлебник с Калашниковской пристани, не жалея, тысячу кулей муки в нее просадит, нужды нет, что у нас неурожай, – заметил Кокурин. – Ведь в ихней-то сестре чумазость и ценится.

На подножки экипажа стали вскакивать и оборванцы без мандолин и гитар и предлагали свои услуги как чичероне.

– Этим еще что надо? – спросил Николай Иванович.

– Предлагают свои услуги как проводники на Везувии, – отвечал Перехватов.

– Проводники? Не надо! Не надо! Ну их!

Проводникам махали руками, чтобы они отстали, но они не отставали и шли за экипажем. Чем дальше, толпа их все увеличивалась и увеличивалась. Экипаж взбирался по крутым террасам на гору почти шагом. Проводники рвали попадающиеся по дороге цветы люпина, ветки цветущих миндальных деревьев, колокольчики, растущие около каменных заборов, делали из них букеты и, скаля белые зубы, подавали и совали букеты дамам. Кучер и кондуктор пробовали их отгонять, но они затеяли с ними перебранку.

– Николай Иваныч, ты все-таки постарайся отвернуть свой кинжал и вынуть из палки, – заметила мужу Глафира Семеновна.

– Зачем?

– Да кто их знает! Может быть, эти черти бандиты. Видишь, они не отстают от нас, а мы скоро въедем в пустынные места. Вынь кинжал.

– Ну, вот… нас с кучером и кондуктором одиннадцать человек.

– А их больше. Право, я боюсь.

– Господа! Да скоро ли же привал будет! Едем, едем и ни у какого ресторана не остановились! – воскликнул Граблин. – Я есть хочу.

– Да ни одного хорошего ресторана еще не попалось, – отвечал Перехватов. – Говорят, хороший ресторан у станции канатной железной дороги. Вон она чуть-чуть на горе виднеется.

– И до тех пор все ждать? Не желаю я ждать.

– Хотите в шарабане закусить? – предложила Глафира Семеновна. – С нами и коньяк, и красное вино, и бутерброды.

– Само собой, хочу. Эти английские мореплаватели не дали мне давеча выпить даже чашку кофею.

Глафира Семеновна достала корзинку с провиантом, и начался в шарабане легкий завтрак, перед которым, однако, мужчины в один момент до половины выпили бутылку коньяку и окончили бы ее до дна, но Глафира Семеновна сказала:

– Господа, да предложите вы англичанам-то выпить. Неучтиво не предложить… Едем вместе…

– Мусью! Вулеву тринкен? – протянул Конурин пожилому англичанину серебряный стаканчик и бутылку.

Англичане не отказались, выпили и в свою очередь достали корзинку с провизией, где у них был джин и портвейн, и предложили русской компании. Выпили и русские. Англичанка предлагала всем тартинки с мясом, протянула тартинку и Граблину.

– С бараньим седлом, да, пожалуй, еще с бобковой мазью. Нон… мерси… – замахал руками Граблин, отшатнувшись от нее. – Вишь, с чем подъехала! Тринкен – вуй, а баранье седло – ах, оставьте.

Завязался разговор между русской компанией и англичанами. Хотя англичане говорили по-английски, а русские по-русски, но с прибавлением пантомим кое- как понимали друг друга. Пожилой англичанин с любопытством рассматривал серебряный стаканчик с чернью и просил у Николая Ивановича продать ему этот стаканчик или променять на дорожный карманный прибор, состоящий из вилки, ножика, штопора и ложки. Англичанка подносила всем портвейн из хрустальной рюмки. Конурин взял от нее рюмку и, собираясь проглотить ее содержимое, крикнул:

– Вив англичан!

– Зачем? С какой стати? Очень нужно! Ну их к черту! – дернул его за рукав Граблин и пролил портвейн. – Англичане самое пронзительное сословие, а вы за их здоровье…

– Да ведь тут русское радушие… – начал было Конурин, принимая от англичанки другую рюмку.

– Брось, плюнь… Вон она тебя еще черным пудингом дошкуривать хочет. Что такое? Мне предлагает? Нет, мерси, мадам. Мне этот черный пудинг-то и в гостинице за три дня надоел! – опять замахал руками Граблин и прибавил: – Ешь, мадам, сама, коли так вкусно.

Вино разгорячило путешественников. В шарабане делалось все шумнее и шумнее. Пригород Неаполя с фруктовыми садами и виноградниками остался внизу, экипаж взобрался уже на большую крутизну, с которой открывался великолепный вид на Неаполь, на его окрестности, на море и на острова Неаполитанского залива.

– Сорренто… Капри… Иския… – указывал кондуктор на очертания их в море.

Ехали в это время по совершенно бесплодной местности, покрытой бурой застывшей лавой. Ни куста, ни травы, ни птицы, ни даже какого-либо летающего насекомого не было видно вокруг. Воздух, пропитанный серой, сделался удушлив. Толпа проводников, сопровождавших экипаж, исчезла, и только двое из них, особенно назойливых, шли около колес, поднимали с дороги куски лавы и совали их путешественникам.

Прощальные письма

Николай Иванович взглянул на часы. Был двенадцатый час. Поднимались в гору уже около трех часов, а все еще Везувий был далеко. Солнце так и пекло. Мулы, запряженные в экипаж, взмылились, пот с них так и стекал, капая с животов, и кучер просил остановиться и дать мулам отдых. На одной из террас остановились. Англичане тотчас же вынули свои бинокли и начали рассматривать виды на море и на Везувий. Конурин попросил у одного из англичан бинокля и тоже взглянул на Везувий.

– Ничего нет страшного, – сказал он. – Ехал я сюда, так сердце-то у меня дрожало, как овечий хвост, а теперь я вижу, что все это зря. Признаюсь, эту самую огнедышащую гору я себе совсем иначе воображал, думал, что тут и не ведь какое пламя и дым и головешки летят, а это так себе, на манер пожара в каменном доме: дым валит, а огня не видно.

– Погоди храбриться-то, ведь еще не подъехали к самому-то пункту, – отвечал Николай Иванович.

– И я совсем иначе воображал, – прибавил Граблин. – Говорили, что теперь на Везувий проезжая дорога, на каждом шагу рестораны, а тут пустыня какая-то.

– А вон, должно быть, вдали ресторан стоит.

Действительно, на буро-сером грунте виднелось белое каменное здание.

– Так что ж мы на пустынном-то месте остановились! – воскликнул Граблин. – Нам бы уж около него привал сделать. Кучер! Коше! Ресторан… Вали в ресторан… – указывал он на здание. – Выпить смерть как хочется, а мы и свои, и английские запасы все уничтожили.

– Вольно же вам было с одного на каменку поддавать, – сказала Глафира Семеновна. – Сельтерской воды бутылочка, впрочем, есть. Хотите?

– Что же мне водой-то накачиваться! Я уже теперь на хмельную сырость перешел. Коше! Ресторан… Скорей ресторан. На чай получишь. Да переведи же ему, Рафаэль, чтоб он ехал!

– Видишь, животины измучились. Дай им вздохнуть. Хуже будет, как на дороге упадут.

Сделав отдых, стали взбираться выше. Белое здание становилось все ближе и ближе, вот уже экипаж и около него.

– Стой, стой, кучер! – кричал Граблин, хватая кучера за плечо. – Ребята! Выходите. Наконец-то приехали к живительному источнику.

– Погоди, постой радоваться. Это вовсе не ресторан, а обсерватория, – отвечал Перехватов.

– Как обсерватория? Что ты врешь!

– Да вот надпись на доме. Читай.

– Как я могу читать, ежели не по-нашему написано! Впрочем, obser…. Обсерватория и есть. Да, может быть, это так ресторан называется? Выйди из экипажа и спроси, нельзя ли тут выпить коньячишку или хоть красного вина.

– Да нет же, нет, это настоящая обсерватория для наблюдения за небесными планетами и звездами.

– Тьфу ты пропасть! Подъезжал, радовался – и вот какое происшествие! Да ты толкнись на обсерваторию-то… Может быть, и на обсерватории выпить дадут.

– Какая же выпивка на обсерватории!

– Ничего не значит. Какая может быть выпивка в аптеке? Однако помнишь, в Париже раз ночью нам настойку на спирте в лучшем виде приготовили в аптеке, когда мы честь честью попросили и сказали, что для русь, для русских.

– В аптеке спирты есть, а на обсерватории какие же спирты! Господа! Может быть, хотите слезть здесь и посмотреть в телескоп на планеты, то тут даже приглашают. Вот и надпись, что вход свободный, – предложил Перехватов.

– Черт с ними с планетами! Что нам планеты! Нам не планеты нужны, а стеклянный инструмент с хмельной сыростью.

Из дверей обсерватории выбежал сторож в форменном кепи, подбежал к экипажу и забормотал по-итальянски, приглашая жестами выйти путешественников из экипажа.

– Одеви русь есть? Коньяк есть? Вен руж есть? – спрашивал его Граблин.

Сторож выпучил глаза и улыбнулся.

– Чего ты смеешься, итальянская морда? Черти! Обсерваторию выстроили, а нет чтобы при ней ресторанчик завести. Это же тогда на ваши планеты будет смотреть, ежели у вас никакой выпивки получить нельзя, – продолжал Граблин.

– Алле, коше, алле! – кричала Глафира Семеновна кучеру. – Я не понимаю, господа, что тут зря останавливаться! Судите сами: какой может быть коньяк в обсерватории!

– Позвольте… В аптеке же пили.

Экипаж стал взбираться дальше. Показалась застава с караулкой. Вышел опять сторож, остановил экипаж и стал спрашивать билеты на право проезда на Везувий. Англичане, запасшиеся билетами еще в гостинице, предъявили свои билеты, у русских не было билетов. Все они недоумевали: какие билеты? Перехватов вступил в переговоры со сторожем. Пущена была в ход смесь французского, немецкого и итальянского языков с примесью русских слов. Оказалось, что за шлагбаум, на откупленную английской компанией Кука вершину Везувия, можно приехать, только взяв билет, стоящий двадцать франков с персоны. Билет этот дает право на проезд по железной дороге к вершине Везувия и обратно, а также и на право восхождения от вершины к самому кратеру в сопровождении рекомендованного компанией Кука проводника. Перехватов перевел все это своим русским спутникам.

– Двадцать франков с носа! Фю-фю-фю! – просвистал Конурин. – А нас пятеро, стало быть, выкладывай сто франков? Однако… Да ведь на эти деньги можно двадцать бутылок итальянской шипучки асти выпить. Господа! Да уж стоит ли нам и ехать?

– Иван Кондратьич! Да вы никак с ума сошли! – воскликнула Глафира Семеновна. – Нарочно мы для Везувия в Неаполь стремились, взобрались до половины на гору, и, когда Везувий у нас уже под носом, вы хотите обратно?.. Да ведь это срам! Что мы скажем в Петербурге, ежели нас спросят про Везувий наши знакомые?

– А то и скажем, что были, мол, видели его во всем своем составе. Как про папу римскую будем говорить, что видели, так и про Везувий.

– Нет, нет! На это я не согласна. Вы можете оставаться здесь при караулке у шлагбаума, а мы поедем, Николай Иваныч! Плати сейчас деньги. Покупай билеты!

– Изволь, изволь… Непременно вперед ехать надо. И я не согласен ехать обратно. Я уже сказал тебе, что, пока не закурю папироски от этого самого Везувия, до тех пор не буду спокоен, – отвечал Николай Иванович и вынул два золотых. – Покупай, Иван Кондратьич, билет. Полно тебе сквалыжничать.

– Да ведь почти полтора пуда сахару это удовольствие-то стоит, ежели по нашей петербургской торговле сравнить, – отвечал Конурин, почесывая затылок. – Эх, где наше не пропадало! Мусью! Бери золотой… Давай билет.

– А мне, стало быть, два золотых выкладывать, за себя и за Рафаэля? – вздохнул Граблин. – Два золотых… на наши деньги по курсу шестнадцать рублей… Сколько это пуху-то из нашей лавки продать надо, ежели на товар перевести?.. Ежели полупуху, то… Ну, да чего тут! Букашкам-таракашкам из мамзельного сословия по капернаумам разным и больше отдавали. Вот, Рафаэлишка, и за тебя золотой плачу, а ты этого, подлец, не чувствуешь и как что – сейчас про меня: «Дикий да дикий». А дикий-то за недикого платит.

Билеты были взяты, и экипаж продолжал взбираться по террасам к вершине Везувия. Ясно уже обозначилось вверху беловатое здание станции железной дороги, виднелся самый железнодорожный путь, ведущий почти отвесно на самую крутизну, можно было уже видеть и маленький вагончик, который воротом втягивали наверх. Все смотрели в бинокли.

– Неужто и нас также потянут на канате? – спрашивал Конурин.

– А то как же? – отвечал Николай Иванович.

– А вдруг канат сорвется и вагон полетит кверху тормашками?

– Ну, уж тогда пиши письмо к родителям, что, мол, аминь. И костей не соберешь.

– Фу-ты пропасть! И это за свои-то кровные деньги! Оказия… Уж письмо к жене перед поднятием не написать ли, что, мол, так и так… Вексель бы ей переслать. Вексель при мне Петра Мохова на полторы тысячи есть.

– Ах, Иван Кондратьич, как вам не стыдно так бояться! Я женщина, да не боюсь, – сказала Глафира Семеновна.

– Погоди храбриться-то очень, ведь еще не села в вагон, – заметил ей муж.

– И сяду, и в лучшем виде сяду, и все-таки не буду бояться.

– Да ведь в случае чего, можно и на станции остаться, ведь не принудят же меня по этой проклятой железной дороге подниматься, ежели я не желаю? – опять спросил Николая Ивановича Конурин.

– Само собой.

– Ну, так, может быть, я только до железной дороги доеду, а уж насчет вагона-то – бог с ним. Право, при мне денег много и, кроме того, вексель, даже два.

– Да уж сверзишься вниз, так что тебе!

– Чудак-человек, у меня жена дома, дети. Ты с женой вниз полетишь, так вас два сапога пара, так тому и быть, а я вдову дома оставлю. Уф, страшно! Смотри, какая крутизна. Пес с ним и с Везувием-то!

– Трус.

– Мазилкин! Рафаэль! Да что ж ты самого главного- то не узнал, – начал Граблин, обращаясь к Перехватову. – Там на станции буфет есть?

– Есть, есть, и даже можно завтрак по карте получить.

– Ну, так теперь я ничего не боюсь. Дернуть поздоровее горького до слез, так я куда угодно. На всякую отчаянность готов.

– Ну а я, должно быть, в ресторане и останусь. Нельзя мне… Векселей при мне на полторы тысячи рублей да еще деньги… Кабы векселей не было – туда-сюда… – порешил Конурин.

Наконец подъехали к самой станции. На дворе ржали лошади, кричали ослы.

В бесчувствии чувств

Станция канатной железной дороги стояла примкнутой у почти отвесной скалы, покрытой темно-бурой остывшей лавой, местами выветрившейся в мелкий песок. По скале чуть не стоймя были проложены на пространстве приблизительно трех-четырех верст рельсы, и по ним поднимался и спускался на проволочных канатах, путем пара, открытый вагончик на десять— двенадцать мест. Путешественники тотчас же бросились осматривать дорогу. В это время вагон спускался с крутизны. Визжали блоки, кондуктор трубил в рожок. Глафира Семеновна закинула кверху голову и невольно вздрогнула.

– Фу, как страшно! – проговорила она. – И не едучи-то дух захватывает.

Передернуло всего и Николая Ивановича.

– Не поедешь? – спросил он.

– Да как же не ехать-то? Ведь срам. Столько времени поднимались на лошадях, взяли билеты, находимся уже на станции, и вдруг не ехать! Ведь ездят же люди. Вон спускаются.

– Оборвется канат, слетишь – беда. И костей не соберут, – покачал головой Конурин.

– По-моему, по такой дороге только пьяному в лоск и ехать. Пьяному море по колено, – заметил Граблин.

– Только уж ты, Григорий Аверьяныч, пожалуйста, не очень нализывайся. Вывалишься из вагона пьяный, еще хуже будет, – сказал Перехватов.

– А ты держи и не допускай меня вываливаться. На то ты и взят для компании.

– Нет, нет… Боже вас избави. Ежели вы будете пьяны, я с вами не поеду, – заговорила Глафира Семеновна.

– Позвольте… Нельзя же для храбрости не хватить. Ведь это какая-то каторжная дорога.

В это время спустился вагон с семью пассажирами. Среди пассажиров находилась и какая-то дама-немка. Она была бледна как полотно и сидела с полузакрытыми глазами. Помещавшийся рядом с ней довольно толстый немец с щетинистыми усами давал ей нюхать спирт из флакона. Из вагона ее вывели под руки.

– Вот уж охота-то пуще неволи! – покачал головой Николай Иванович. – Уж ехать ли нам, Глаша? – спросил он жену. – Видишь, дама-то как… чуть не в бесчувствии чувств.

– Да, конечно, не поедемте, – подхватил Конурин. – Ну ее к черту, эту дорогу!

– Нет, нет, я поеду! Я зажмурюсь во время езды, но все-таки поеду, – решила Глафира Семеновна. – Помилуй, нахвастали всем в Петербурге, что будем на Везувии, и вдруг не быть!

– Да в Петербурге-то мы станем рассказывать, что были на самой вершине, что я даже папироску от кратера закурил. Ты думаешь, они нас выдадут? – кивнул Николай Иванович на товарищей. – Нисколько не выдадут. Ведь и они же не будут подниматься, ежели мы не поднимемся.

– Я поднимусь, – сказал Перехватов.

– И я, и я с вами, а вы, господа, как хотите, – твердо сказала Глафира Семеновна.

Посмотрев дорогу, все отправились в ресторан при станции. Жутко было всем, но каждый храбрился. Компания англичан спутников сидела уже в ресторане за столом и завтракала. Кроме них завтракали и еще англичане, приехавшие в другой компании, также причудливо одетые. Один был в шотландской шапке, с зелеными и красными клетками по белому фону, и в таком же пиджаке, застегнутом на все пуговицы и увешанном через плечо на ремнях фляжкой, кожаным портсигаром, зрительной трубой, круглым барометром. Завтрак был по карте. Англичанам подавали что-то мясное. Граблин подошел к столу, заглянул в блюдо и воскликнул:

– Ну, так я и знал! Баранье седло с бобковой мазью из помидоров. Фу-ты пропасть! Это ведь для них, это ведь для англичан. В Неаполе только англичанам и потрафляют.

– Да ведь это оттого, что их много путешествует по Италии, – отвечал Перехватов. – А русских-то сколько? Самые пустяки. Ведь вот сколько времени ездим, а только на одну русскую компанию и наткнулись.

– Плевать мне на это!

Завтрак прошел невесело и кончился скандалом. Все остерегались пить, кроме Граблина, который, как говорится, так и поддавал на каменку, в конце концов, окончательно напился пьян и стал придираться к англичанам. Перехватов останавливал его, но тщетно. Граблин передразнивал их говор, показывал им кулаки, ронял их стаканы, проливая вино, англичанку в шляпке грибом, свою спутницу по шарабану, называл «мамзель-стриказель на курьих ножках». Англичане возмутились, загоготали на своем языке и повскакали из-за стола, собираясь пересаживаться за другой стол. Глафира Семеновна бросилась к Граблину, стала его уговаривать не скандалить и с помощью Перехватова увела в другую комнату. Граблин еле стоял на ногах. Его усадили в кресло. Ворча всякий вздор и уверяя Глафиру Семеновну, что только для нее он не подрался с седым англичанином, он спросил себе бутылку асти, выпил залпом стакан и стал дремать и клевать носом. Через несколько минут он спал.

– Пусть спит, а мы поедем на вершину Везувия одни, – сказал Перехватов. – К нашему возвращению он проспится. Нельзя его брать с собой в таком виде. Он из вагона вывалится. Да ведь и от вагона до кратера надо изрядно еще пешком идти. Здесь ему отлично… В комнате он один. Слуге дадим хорошенько на чай, чтобы он его покараулил, – вот и будет все по-хорошему.

– Ужасный скандалист! – покачала головой Глафира Семеновна.

– Совсем саврас без узды. Видите ли, сколько я от него натерпелся в дороге! – вздохнул Перехватов. – Ведь в каждом городе у него скандал, да не один. Ведь только желание образовать себя путешествием, поглядеть в Италии на образцы искусства и заставило меня поехать с ним, а то, кажется, ни за что бы не согласился с ним ездить.

Вошли Конурин и Николай Иванович.

– Успокоился раб божий Григорий? – спросил Конурин.

– Спит. Да оно и лучше. С ним просто несносно было бы в вагоне. Едемте скорей на вершину Везувия, – торопил Перехватов.

Он вынул у спящего Граблина часы, кошелек и бумажник, поручил наблюдать за ним слуге, и все отправились садиться в вагон.

– Глаша, Глаша, я захватил для тебя бутылку содовой воды. В случае чего, так чтоб отпоить тебя, – сказал Николай Иванович.

– Смотри, не пришлось бы тебя самого отпаивать водой, – был ответ.

– Святители! Пронесите благополучно по этой каторжной дороге! – шептал Конурин. – И чего, спрашивается, мы лезем? За свои деньги и прямо на рогатину лезем.

– Так вернись и оставайся вместе с Граблиным, – сказал Николай Иванович.

Конурин колебался.

– Да уж и то лучше, не остаться ли? Ведь на тысячу восемьсот рублей у меня векселей в кармане. Свержусь, так кто получит? – сказал он, но тут же махнул рукой и решительно прибавил: – Впрочем, на людях и смерть красна. Поеду. Погибну, так уж в компании.

– Да полноте вам тоску-то на всех наводить! – заметила ему Глафира Семеновна. – Что это все – погибну да погибну! – где бы бодриться, а вы эдакие слова… Отчего же другие-то не погибают?

– А уж катастрофа один раз была, – сказал Перехватов. – Вагон сорвался с каната, и все, разумеется, вдребезги… Я читал в газетах.

– Не говорите, не говорите, пожалуйста… – замахала руками Глафира Семеновна, бледнея. – Разве можно перед самым отправлением такие речи?.. Как вам не стыдно!

Они уже стояли около вагона. В вагоне сидели их спутники – три англичанина и англичанка и какой-то пожилой, худой и длинный человек неизвестной национальности, облаченный в светлое клетчатое пальто- халат.

– Ежели, Глаша, хочешь, то ведь еще не поздно остаться. Черт с ними, с билетами! – сказал жене Николай Иванович.

– Нет, нет, я поеду.

И Глафира Семеновна вскочила в вагон. Николай Иванович ринулся было за ней, но кондуктор, находившийся в вагоне, отстранил его, захлопнул перекладину и затрубил в рог. Заскрипели блоки, и вагон начал подниматься.

– Стой! Стой, мерзавец! – закричал Николай Иванович кондуктору. – Это моя супруга! Се ма фам! И я должен с ней!..

Но вагон, разумеется, не остановился.

– Что же это такое! – вопил Николай Иванович. – Отчего он нас не пустил? Ведь и места в вагоне свободные были. Неужели их скоты англичане откупили? Господи, да как же так одна Глаша-то там будет! Ах, подлецы, подлецы! Пуркуа? Какое вы имеете право не пускать мужа, ежели взяли его жену! – кинулся он чуть не с кулаками на железнодорожного сторожа, оставшегося на платформе.

Тот забормотал что-то на ломаном французском языке.

– Что он говорит? Что он бормочет, анафема? – спрашивал Николай Иванович Перехватова.

– А он говорит, что хоть в вагоне и есть места, но в настоящее время дозволено поднимать в вагоне только по шести пассажиров и никак не больше. Прежде поднимали по десяти, но канат не выдержал, и произошло крушение, – отвечал Перехватов.

– Боже милостивый, что же это такое! Жена там, а муж здесь! Тьфу ты пропасть!

– Мы поедем со следующим поездом, а она нас там наверху подождет.

Но Николай Иванович был просто в отчаянии. С замиранием сердца смотрел он вверх, махал жене платком и палкой и кричал:

– Глаша! Осторожнее! Бога ради, осторожнее! Зажмурься! Зажмурься! Не гляди вниз! А приедешь наверх, так стой, и ни с места!.. Нас дожидайся! С англичанами не сметь никуда ходить! Понимаешь, не сметь!

Но сверху ни ответа не было слышно, ни ответного знака не было видно.

Глафира пропала

Ждать следующего поезда пришлось около получаса. Николай Иванович нетерпеливо кусал губы, пожимал плечами и был вообще в сильном беспокойстве.

Он вперивал взор наверх, старался разглядеть жену и шептал:

– Ах, дура-баба! Ах, полосатая дура! Не подождать мужа, уехать одной… Ну, храни Бог, что случится? Как там она тогда одна?..

– Да уж ежели чему случиться, то что одна, что вместе – никому не миновать смерти из находящихся в вагоне, – отвечал Перехватов.

– Позвольте… что вы говорите! При ней даже паспорта нет! – горячился Николай Иванович… Паспорт у нас общий и находится при мне.

– А зачем ей паспорт?

– Ну а как я тогда докажу, что она моя жена, ежели она будет убита? Нет, как хотите, это дерзость, это своевольство уехать одной. Вы не видите, поднялись они на вершину или еще не поднялись?

– Кажется, что еще не поднялись! Вагон двигается.

– Ни бинокля, ни трубы… Ведь у нас есть бинокль, но дура-баба возит его только для театра, а вот здесь, когда его надо, она его оставила в гостинице. Бите… Пермете… – обратился Николай Иванович к англичанину в шотландском костюме, тоже ожидающему поезда и смотрящему наверх в большой морской бинокль, и чуть не силой вырвал у него бинокль.

– Кескесе? – пробормотал оторопевший англичанин, выпучивая удивленно глаза.

– Ma фам, ма фам… Дура ма фам, – наскоро отвечал Николай Иванович, направляя бинокль на поезд, и воскликнул: – Ну, слава богу, поднялись благополучно. Вагон стоит уже у станции.

От полноты чувств он даже перекрестился и передал англичанину обратно бинокль.

Не менее Николая Ивановича тревожился и Конурин, тревожился за себя и молчал, но наконец не вытерпел и проговорил:

– Не написать ли мне сейчас хоть карандашом жене письмо, что, мол, так и так… прощай, родная, поднимают? Почтовая карточка с адресом есть, и карандаш есть.

– Да какая польза? – спросил Перехватов.

– Ну, все-таки найдут на трупе письмо и перешлют.

– Будет тебе говорить о трупах! – крикнул на него Николай Иванович. – Чего пугаешь зря. Видишь, люди благополучно поднялись.

Вагон между тем спустился вниз с пассажирами и должен был принять новых пассажиров, чтоб поднять их наверх. Из него выходил тщедушный человек в шляпе котелком, бледный, державший около губ носовой платок и покачивающийся на ногах. У него, очевидно, закружилась голова при спуске с высоты, и с ним происходило нечто вроде морской болезни. Присутствующие посторонились. Конурин участливо взглянул на него и воскликнул:

– Господи боже мой! За свои-то деньги и столько мучений!

Кондуктор трубил в рог и приглашал садиться в вагон. Перехватов, Конурин и Николай Иванович влезли первые. С ними влез и англичанин в шотландском костюме. Больше пассажиров не оказалось. Кондуктор протрубил второй раз в рожок, затем в третий, и вагон начал подниматься. Русские крестились. Англичанин тотчас же положил себе в рот какую-то лепешку, которую вынул из крошечной бонбоньерки, затем посмотрел на висевший через плечо круглый барометр, на часы и, записав что-то в записную книжку, начал смотреть по сторонам в бинокль. Поднимались на страшную крутизну. Вид на Неаполь и на море постепенно скрывался в тумане, заволакивался облаками. Николай Иванович сидел прищурившись.

– Ничего не чувствуете? – спрашивал его тихо Перехватов.

– Что-то чувствую, но и сам не знаю что…

Конурин был ни жив ни мертв.

– Не запихать ли мне векселя-то в сапог, за голенище? Да и деньги тоже… – спрашивал он, ни к кому особенно не обращаясь.

Ответа не последовало… Англичанин достал маленький флакончик, поднес его ко рту, сделал хлебок, опять посмотрел на барометр и опять записал что-то в записную книжку.

– Прощай, жена… Прощай, супруга любезная… Поминай раба божьего Ивана в случае чего… – бормотал Конурин. – Ах, голубушка, голубушка!.. Ты теперь сидишь, умница, у себя в гнездышке и чаек попиваешь, а я-то, дурак, где! По поднебесью болтаюсь. И не диво бы от долгов на такую вышь полез, а то из хорошей жизни, от своих собственных капиталов. Тьфу ты!

Вдруг Николай Иванович вскрикнул и отшатнулся от англичанина.

– Погибаем? – заорал Конурин, хватаясь за перекладину вагона. – Господи! Что же это такое!

Оказалось, что англичанин вынул из кармана ящичек и выпустил оттуда на скамейку большую лягушку, которая и прыгнула по направлению к Николаю Ивановичу, но тотчас остановилась и стала пыжиться.

– Мусью! Так невозможно. С лягушками нешто шутить можно?.. С животной тварью в вагоны не допущают! – закричал на англичанина пришедший в себя Николай Иванович.

– Выбрось ее вон! Выбрось из вагона! – поддержал его Конурин, тоже уже несколько оправившийся. – Это еще что за музыка! С лягушками вздумал ездить.

– Господа, оставьте… Это, должно быть, естествоиспытатель. Он с научною целью… Он опыты делает, – останавливал товарищей Перехватов.

– Испытатель! А хоть бы распроиспытатель! Плевать мне на него!

И Николай Иванович сбросил лягушку со скамейки вагона палкой. Лягушка вылетела из вагона на железнодорожное полотно. Англичанин возмутился и заговорил что-то по-английски, сверкая глазами и размахивая руками перед Николаем Ивановичем.

– Ну, ну, ну! Будешь кричать, так и самого вышвырнем так же, как лягушку! Молчи уж лучше. Нас трое, а ты один.

Началась перебранка. Англичанин ругался по-английски, Конурин и Николай Иванович высыпали на него словарь русских ругательных слов.

– А вот протокол составить, когда приедем наверх, что, мол, такая и такая рыжая английская дубина ездит с мелкопитающейся насекомой тварью и делает нарушение общественного беспокойствия, – проговорил наконец Конурин.

– Господа! Довольно, довольно. Оставьте… Видите, мы уже приехали, – останавливал своих компаньонов Перехватов.

– Чего довольно! Счастлив его Бог, что Глаша вперед уехала, а будь это при ней, так я ему бы уж прописал ижицу, все бока обломал бы, потому Глаша змей и лягушек видеть не может и с ней наверное случились бы нервы, истерика… – не унимался Николай Иванович.

Вагон остановился у станции.

– Ну, слава Богу, пронесли святители! – проговорил Конурин, крестясь. – Каково только потом обратно будет спускаться.

Николай Иванович искал глазами на станции Глафиру Семеновну, но ее не было.

– Ma фам? У ма фам? – испуганно обращался он к железнодорожной прислуге. – Глаша! Глафира Семеновна! Где ты? Что же это, в самом деле!.. Неужто она на самую верхушку Везувия одна удрала? Ах, глупая баба! Ах, мерзкая! Это ее англичане, которые с нами в шарабане ехали, увели! Ну, погодите ж вы, длиннозубые английские черти!

Его окружили проводники в форменных фуражках с номерами на груди и проводники в шляпах и без номеров и предлагали свои услуги. Все они были с альпийскими палками в руках. Проводники не в форменных фуражках имели по две и по три альпийские палки и, кроме того, имели при себе грязные пледы, перекинутые через плечо, и связки толстых веревок у пояса.

– А ну вас к черту! Прочь! У меня жена пропала! – кричал на них Николай Иванович.

– Не пропала, а ушла, должно быть, с рекомендованным проводником, – отвечал Перехватов. – Мы имеем право на рекомендованного горной компанией Кука проводника по нашему билету. У нас это в правилах восхождения на Везувий на билетах напечатано. С номерными бляхами и в форменных фуражках – это рекомендованные проводники и есть.

Один из таких проводников манил уже Перехватова и Николая Ивановича за собой и что-то бормотал на ломаном французском языке.

– Да провались ты, окаянный! Мне жену надо. Ma фам… У меня жена куда-то здесь задевалась! Отыщи мне ее и получишь два франка на чай… – сердился Николай Иванович. – Шерше ма фам и будет де больше франк пур буар.

– Послушайте, Иванов, ваша супруга, наверное, отправилась на кратер с проводником и англичанами. Пойдемте скорее вперед, и мы нагоним ее или найдем наверху у кратера. Видите, здесь уж никого нет из публики.

– Ну, попадет ей от меня на орехи! Ой-ой, как попадет!

Все пошли за проводником в форменной фуражке. Три проводника без форменных фуражек следовали сзади и предлагали альпийские палки.

– Брысь! – крикнул на них Конурин, но они не отставали.

Дух пытливости и желание увидеть чудеса природы

Путь от железнодорожной станции лежал прямо к кратеру. Взбираться пришлось по узенькой не утрамбованной, а только слегка протоптанной тропинке, ведущей зигзагами на страшную крутизну. Ноги утопали в рассыпавшейся в песок лаве. Пропитанный серными испарениями воздух был удушлив. Шли гуськом. Вели проводники, рекомендованные компанией Кука. Впереди шел англичанин в шотландском костюме сзади своего проводника, затем опять проводник и за ним Николай Иванович, опирающийся на свою палку со скрытым внутри кинжалом, а за ним Перехватов и Конурин. Около них, не по проложенной тропинке, а карабкаясь по твердым, в беспорядке нагроможденным глыбам лавы, бежали три вольных проводника в калабрийских рваных шляпах и, размахивая веревками, подскакивали к путешественникам при трудных переходах, подхватывали их под руку, предлагали им свои альпийские палки. Николай Иванович все отмахивался от них и отбивался.

– И чего они лезут, подлецы! – говорил он, обливаясь потом.

– Есть хотят, на макароны заработать стараются, – отвечал Перехватов и взял от одного из проводников палку с острым наконечником и крючком. – Отдайте им ваше пальто понести – вот они и отстанут. Вам жарко в пальто.

– А и то отдать.

Николай Иванович отдал пальто, но вольные проводники не унимались.

Видя, что ему трудно взбираться, они протягивали ему концы своих веревок и показывали жестами, чтобы он взялся за конец веревки, а они потянут его наверх и будут таким манером втаскивать и облегчать восхождение. Опыты втаскивания они для примера показывали друг на друге. Николай Иванович согласился на такой способ восхождения. Проводник быстро обвязал его по поясу одним концом веревки, а за другой конец потащил его наверх. Идти стало легче.

– Эй ты! Черномазый! Тащи и меня! – крикнул Конурин другому проводнику.

Тот бросился к нему со всех ног и тоже обвязал его веревкой.

– Смотри только не затащи меня в какую-нибудь пропасть!.. – продолжал Конурин, взбираясь уже откинувшись корпусом назад, и прибавил: – Взрослые люди, даже с сединой в бородах, а в лошадки играем. Рассказать ежели об этом в Питере родне – плюнут и не поверят, как нас поднимали на веревках, ей-ей, не поверят. А зачем, спрашивается, мучаем себя и поднимаемся? На кой шут этот самый Везувий нам понадобился?

– Дух пытливости, Иван Кондратьич, дух пытливости, желание видеть чудеса природы, – кряхтел Перехватов.

– Да ведь это барину хорошо, тому, кто почище, а купеческому-то сословию на что?

– Ну, насчет этого ты молчи! – перебил его Николай Иванович. – По современным временам у кого деньги есть, тот и барин, тот и почище. Господин Перехватов! Спросите, пожалуйста, у этих эфиопов, скоро ли наконец мы к самой точке-то подойдем. Когда же конец будет этому карабканью?

Перехватов стал спрашивать проводников и отвечал:

– Через десять минут. Через десять минут мы будем у действующего кратера. Теперь мы идем по старому, потухшему уже кратеру.

– Ай! Что это? Дымится! Господи, спаси нас и помилуй! – вдруг воскликнул Конурин, останавливаясь в испуге, и указал в сторону от тропинки.

Шагах в пяти от них из расщелины земли выходил довольно большой струей удушливый серный дым.

– А вот это потухший-то кратер и есть, – сказал Перехватов. – Проводник говорит, что еще в начале пятидесятых годов тут выбрасывался пепел и текла лава.

– Позвольте… Да какой же он потухший, ежели дымится! Николай Иваныч, уж идти ли нам дальше-то? Право ведь, ни за грош пропадешь.

– Да как же не идти-то, ежели там Глаша! Дурак! – раздраженно воскликнул Николай Иванович, боязливо осматриваясь по сторонам. – Я теперь даже на верную смерть готов идти.

– Да не бойтесь, господа, не бойтесь. Как же другие- то люди ходят и ничего с ними не случается! – ободрял их Перехватов.

Трещины с выходящим из них серным дымом попадались все чаще и чаще. Приходилось уж выбирать место, где ступать. Грунт делался горячим, что ощущалось даже сквозь сапоги.

– Господи! Что же это такое! Я чувствую даже, что горячо идти… Снизу подпаливает… Словно по раскаленной плите идем… – испуганно забормотал Конурин. – Вернемтесь, бога ради, назад… Отпустите душу на покаяние. За что же христианской душе без покаяния погибать! Ах, гром! Вернемтесь, ради Христа!

В отдалении действительно слышались глухие раскаты грома. Это давал себя знать действующий кратер. Проводники улыбнулись, забормотали что-то и стали одобрительно кивать по направлению, откуда слышались громовые раскаты.

– Ради самого Господа, вернемтесь! – умолял Конурин, останавливаясь.

– Дубина! Дреколье! Чертова кочерыжка! Как вернуться, ежели жена там!

– Да ведь твоя жена, а не моя, так мне-то что же! Нет, как хотите, а я дальше не пойду. У меня две тысячи денег в кармане и векселей на тысячу восемьсот рублей.

Перехватов стал уговаривать его.

– Господи! Чего вы боитесь, Иван Кондратьич. По сотне человек в день на Везувий поднимается, и ни с кем ничего не случается, а с вами вдруг случится что-то. Ведь уж дорога проторенная, – говорил он, подхватил Конурина под руку и пошел рядом с ним.

А раскаты грома делались все сильнее и сильнее. Везувий действовал. В воздухе носились облака пыли, выбрасываемой им. Шли дальше. Крутизна прекратилась, и расстилалась обширная черно-бурая площадь, с черными как уголь или с желтыми чистой серы прогалинами. Дымящиеся трещины были уже буквально на каждом шагу. Вся почва под ногами дымилась, выпускала из себя серные испарения. Николай Иванович, бледный, облитый потом, шел и скрежетал зубами.

– О, Глашка, Глашка! О, мерзкая тварь! И куда тебя, чертовку, нелегкая запропаститься угораздила! – восклицал он.

Англичанин в шотландском костюме, шедший впереди, остановился и делал наблюдения над барометром, щупал свой пульс, наконец, вынул из кармана коробочку и выбросил оттуда живую красную бабочку, стараясь, чтоб она летела, но бабочка села на землю и сжала крылья. Николай Иванович опередил его и с раздражением плюнул в его сторону.

– Вот, рыжий дурак, нашел место, где глупостями заниматься! – пробормотал он.

– Уне монета… Уне монета… – приставал к Николаю Ивановичу проводник, показывая кусок лавы, в котором была вдавлена медная, покрывшаяся зеленой окисью монета.

– Чего тебе, дьявол? Что ты к моей душе пристаешь?

– Дайте ему медную монету, и он сейчас же запечет ее при вас в горячей лаве. Это на память о Везувии. Вот мой проводник сделал уж мне такую запеканку. Смотрите, как горячо. Еле в руке держать можно, – говорил Перехватов.

– А ну его к черту и ко всем дьяволам с этой запеканкой! У меня жена пропала, а он с запеканкой лезет! О, Глафирушка, Глафирушка! Ну, погоди ж ты у меня!

А раскаты грома делались все сильнее и сильнее. Гул от грома стоял уже безостановочно.

– Прощай, жена! Прощай, матушка! Конец твоему Ивану Кондратьевичу наступает! – шептал Конурин, еле передвигая ноги.

– И чего это ты все про свою жену ноешь! Хуже горькой редьки надоел! – накинулся на него Николай Иванович.

– А ты чего про свою жену ноешь?

– Я дело другое… У меня жена невесть где, на огнедышащей горе пропала, а твоя дома за чаем пузырится.

– Вон ваша супруга! Вон Глафира Семеновна! – указал Перехватов, протягивая руку вперед.

– Где? Где? – воскликнул Николай Иванович, оживляясь.

– А вон она на камне сидит, и около нее стоят англичане. Вон молодой англичанин поит ее чем-то.

Николай Иванович со всех ног ринулся было к жене, но проводник в калабрийской шляпе удержал его на веревке, а проводник в форменной фуражке схватил под руку и, крепко держа его, грозил ему пальцем. Началась борьба. Николай Иванович вырывался. К нему подскочил Перехватов и заговорил:

– Что вы задумали! Здесь нельзя не по проложенной тропинке ходить… Того и гляди, провалитесь. Мой проводник говорит, что еще недавно один какой-то богатый бразильский купец провалился в преисподнюю, вместе с проводником провалился.

Николай Иванович укротился.

– Да ведь я к жене… Ma фам, ма фам… – указывал он на виднеющуюся вдали группу англичан.

Проводник в форменной фуражке взял его под руку и повел по проложенной тропинке. Конурин и Перехватов шли сзади. Конурин шептал:

– Святители! Пронесите! Спущусь вниз благополучно – пудовую свечку дома поставлю.

Кратер – это не для купца

Наконец Николай Иванович, Конурин и Перехватов достигли группы англичан. Николай Иванович рванул от проводников, растолкал англичан и чуть не с кулаками ринулся на Глафиру Семеновну.

– Глашка! Тварь! Ведь это же, наконец, подло, ведь это бессовестно! Какое ты имела право, спрашивается?.. – воскликнул он, но тут голос его осекся.

Глафира Семеновна сидела на камне, бледная, с полузакрытыми глазами, без шляпки, с расстегнутым корсажем. Молодой англичанин поддерживал ее за плечи, около нее суетилась англичанка и давала ей нюхать спирт из флакона, пожилой англичанин совал ей в рот какую- то лепешечку, третий англичанин держал ее шляпку. Глафире Семеновне было дурно.

– Глаша! Голубушка! Что с тобой? – испуганно пробормотал Николай Иванович, переменяя тон.

Глафира Семеновна не отвечала. Англичанин, державший в руке шляпку Глафиры Семеновны, обернулся к Николаю Ивановичу и, жестикулируя, заговорил что- то по-английски.

– Прочь! Ничего не понимаю, что ты бормочешь на своем обезьяньем языке. Глафира Семеновна, матушка, да что с тобой приключилось?

– Ох, домой, домой! Скорей домой… Вниз… – прошептала она наконец.

– Была ты на кратере, что ли? Опалило тебя, что ли? – допытывался Николай Иванович.

– Была, была… Ужас что такое! Скорей вниз…

– Да приди ты сначала в себя… Как же вниз-то в таком виде!.. Ведь донизу-то далеко…

– Я теперь ничего… Я теперь могу… – отвечала Глафира Семеновна, отстраняя от себя флакон англичанки и пробуя застегнуть корсаж.

– Все-таки нужно посидеть еще немного и отдохнуть. Но ты мне все-таки скажи: опалило тебя?

– Нет, нет. Огонь до меня не дошел.

– Но что же с тобой случилось?

– И сама не знаю… Взглянула, увидала полымя и вдруг все помутилось… Страшно…

– Ах, даже полымя? – произнес Конурин и почесал затылок. – Господа, уж идти ли нам дальше?

– Да ведь уж пришли, так чего ж тут?.. Вон кратер, вон где клетчатый англичанин с проводником стоит. В двадцати шагах от нас, – указывал Перехватов.

– А как же жена-то? – спросил Николай Иванович.

– Боже мой, да ведь это минутное дело. Заглянуть и назад. А около супруги вашей господа англичане побудут. А то подошли к самому кратеру и вдруг назад.

– Глаша! Тебе ничего теперь? Можно мне на минутку до кратера добежать?

– Иди, но только, бога ради, скорей назад.

– В момент. Вот тебе бутылка зельтерской воды. Отпейся. Видишь, муж-то у тебя какой заботливый, воды тебе захватил, а ты от него убежала.

– Да никуда я не убегала. Я вскочила в вагон, а кондуктор меня силой увез.

Пожилой англичанин, приняв от Николая Ивановича бутылку зельтерской воды, принялся откупоривать ее карманным штопором.

– Так я сейчас… еще раз, – сказал жене Николай Иванович и крикнул Конурину: – Иван Кондратьич! Бежим…

– Нет, нет. Мне, брат, жизнь-то еще не надоела! – махнул рукой Конурин. – Люди в обмороки падают от этого удовольствия, а я вдруг пойду? Ни за что. Храни Бог, помутится и у меня в глазах. Помутится, полечу в огонь, а при мне векселей и денег почти на четыре тысячи. Я при твоей жене останусь.

– Идете вы, наконец, или не идете? – кричал Перехватов, тронувшийся уже в путь.

– Иду, иду. Нельзя не идти. Я уж дал себе слово во что бы то ни стало папироску от здешнего огня закурить, – отвечал Николай Иванович и ринулся за Перехватовым, но проводник потянул к себе веревку, которой Николай Иванович был обвязан по животу и, удержав его порыв, погрозил ему пальцем и заговорил что-то по-итальянски.

– О, черт тебя возьми! Чего ты меня держишь на привязи-то, итальянская морда!

Но проводник подхватил его уже под руку.

– Будьте осторожнее, господин Иванов! Проводник рассказывает, что в тридцати шагах от этого места какой-то американец в прошлом году оборвался и вместе с землей в кратер провалился! – крикнул Перехватов.

Николай Иванович побледнел.

– Свят, свят, свят… Наше место свято… – прошептал он и покорился проводнику.

Проводник подвел Николая Ивановича к обрыву, указал пальцем вниз в пропасть, опять забормотал что-то по-итальянски, отскочил от него на несколько шагов и натянул веревку, которой был обвязан Николай Иванович. Николай Иванович заглянул в пропасть и остолбенел.

На дне пропасти с глухими раскатами грома вылетал громадный сноп огня с дымом и с чем-то раскаленным докрасна. Удушливый серный запах бил в нос и затруднял дыхание. У Николая Ивановича закружилась голова, и он еле мог закричать проводнику:

– Веди назад! Веди назад!

Тот потянул веревку и, схватив его под руку, снова забормотал что-то.

– Фу-у-у! – протянул Николай Иванович, не слушая проводника. – Вот так штука!

Перед ним стоял Перехватов, бледный и не менее его пораженный.

– Величественное зрелище… – шептал он и, улыбнувшись, спросил: – Что ж вы папироску-то от кратера не закурили? Хвалились ведь.

– Куда тут! Я воображал совсем иначе… – И Николай Иванович махнул рукой. – Да… Тут и мужчина не робкого десятка может обробеть, а не только что женщина, – продолжал он. – Ничего нет удивительного, что с женой сделалось дурно!

– Однако же с англичанкой ничего не сделалось, – заметил Перехватов.

– Что англичанка! Англичанки какие-то двужильные.

Минуты через две они были около Глафиры Семеновны. Она уже оправилась. Конурин накидывал ей на плечи ватерпруф. Пришел в себя от потрясающего зрелища и Николай Иванович.

– Трус! – проговорил он, хлопнув по плечу Конурина. – Был на Везувии и побоялся к кратеру подойти. Ведь это же срам.

– Ну трус так трус. Ну срам так срам. Подальше от него, так лучше. Что мне этот кратер? Чхать я на него хочу. Да вовсе этот кратер и не для нашего брата купца, – отвечал Конурин.

– Видел? – обратилась к мужу Глафира Семеновна. – Ведь это ужас что такое! Я как взглянула, так у меня под коленками все поджилки и задрожали.

– Катастрофа обширная! – отвечал тот. – Не то взрыв гигантского кораблекрушения, не то…

– Ну, довольно, довольно… Давай спускаться теперь вниз. Где мой проводник?

– Как вниз? А на течение лавы не пойдете разве смотреть? – удивился Перехватов. – Наши проводники обязаны нас сводить еще на ручей лавы, вытекающий из кратера Везувия. Это с другой стороны кратера.

– Нет, нет, довольно! Благодарю покорно! Будет с меня и этого! – воскликнула Глафира Семеновна.

– Да ведь это, проводник говорит, всего в получасе ходьбы отсюда.

– Да что вы, мосье Перехватов! Я и от кратера-то еле пришла в себя, а вы еще на лаву какую-то зовете! Не умирать же мне здесь. Вниз, вниз, Николай Иваныч.

– Да, да, матушка. Достаточно нам и этого происшествия. И про здешнее-то место будем рассказывать в Питере, так нам никто не поверит, что мы были.

– Да уж и я скажу, что занесла нас нелегкая к черту на кулички! – подхватил Конурин. – Вот где настоящие-то чертовы кулички. Бежим, Николай Иванов, из поднебесья.

– Ну а я на лаву. Должен же я ручей из лавы видеть, – отвечал Перехватов. – Англичане туда отправляются, и я с ними.

– Скатертью дорога.

– Вам все равно придется ждать англичан внизу на станции, потому шарабан у нас общий, а уж меня извините, что я отстаю от вашей компании. Я приехал сюда для самообразования. Что я в дороге от моего савраса без узды через это нравственных страданий вынес!

– Не извиняйтесь, не извиняйтесь. С богом… Мы вас подождем внизу. Нам еще с вашим саврасом придется повозиться: разбудить его, отпоить и вытрезвить, – отвечал Николай Иванович.

Перехватов примкнул к англичанам. Николай Иванович, Глафира Семеновна и Конурин, сопровождаемые проводниками, отправились в обратный путь.

– А как мы теперь по железной-то дороге спускаться будем? Спускаться-то страшнее, чем подниматься. Брр… – говорила Глафира Семеновна и, вздрогнув, нервно пожала плечами. – Даже и подумать-то, так мороз по коже…

– Пронесите святители до нижней станции! – прошептал Конурин.

Они чуть не бежали. Проводники шли вперед и поминутно сдерживали их, простирая перед ними свои палки.

Опьянинские горы

Вниз по канатной железной дороге Ивановы и Конурин спустились без особенных приключений, хотя спуск вообще хуже действует на нервы, чем подъем. В вагоне Глафира Семеновна сидела зажмурившись и шептала молитвы. Николай Иванович сидел напротив нее и бормотал:

– Закрепи дух, закрепи дух, душечка, и вообрази, что ты на Крестовском с гор катаешься. Ведь точь-в- точь как с ледяной горы…

Он несколько раз порывался взять ее за руку, но она всякий раз вырывала свою руку и ударяла его по рукам.

Когда вагон спустился и все вышли на платформу, Конурин даже подпрыгнул от радости и воскликнул:

– Жив, жив, курилка! Теперь уж в полной безопасности! Ура!

– Чего вы орете-то! – набросилась на него Глафира Семеновна. – Словно полоумный.

– Да как же, матушка, не радоваться-то! Из хорошей жизни, от своих собственных капиталов дурак купец взбирался в поднебесье к огненному жупелу и жив остался, ни одного сустава не поломал. Эх, кабы теперь хорошенько супруге моей икнулось! Мадам Конурина! Чувствуешь ли ты там в городе Санкт-Петербурге, что твой Иван Кондратьич забалканское пространство благополучно миновал!

– Апеннинские тут горы, а не Забалканские. Какой еще такой Забалкан в Италии выдумали!

– Ну, Опьянинские, так Опьянинские, мне все равно.

От радости он бормотал без умолку.

– В память оного происшествия при благополучном спускании с этих самых Опьянинских гор надо будет непременно жене какой-нибудь подарок купить. Чем здешнее место славится? – обратился он к Глафире Семеновне.

– Кораллами, черепаховыми изделиями, камеями. Всего этого и мне себе надо купить.

– Все это дрянь. Ну что такое черепаховая чесалка! У меня по случаю спасения от Везувия на подарок жене сто франков ассигновано с текущего счета из-за голенища.

Конурин хлопнул себя по сапогу.

– Хорошую камею даже и за сто франков в золотой оправе не купите, – отвечала Глафира Семеновна.

– А что это за камея такая?

– Медальон с головкой, вырезанный из перламутра. Их в брошках и в браслетах носят. Марья Дементьевна Палубова… Знаете, хлебники такие на Калашниковской пристани есть? Так вот эта самая Марья Дементьевна была в прошлом году с мужем в Италии и роскошнейшую брошку с камеей за полтораста франков себе купила. Преизящная вещица.

– Полтораста франков с текущего счета жертвую!

И Конурин опять поднял ногу и хлопнул рукой по голенищу.

– Да разве ты деньги-то за голенище перепрятал? – спросил Николай Иванович.

– Перепрятал! – подмигнул Конурин. – Пока ты около жены наверху возился, я сейчас присел на камушек, сапог долой и деньги и векселя туда. Думаю, случится родимчик от серного духа, так все-таки эти самые наши черномазые архаровцы не так скоро доберутся до голенища. Ведь какой дух-то там наверху был! Страсть! Словно кто тысячу коробок серных спичек спалил! У меня уж и то от этого духу мальчики в глазах начали показываться. То мальчики, то травки, то вавилоны. Долго ли до греха! Ну а уж теперь аминь, теперь спасены! Ура, Глафира Семеновна!

И Конурин в восторге даже схватил ее за талию.

– Чего вы хватаетесь-то? – отмахнулась та.

– От радости, родная, от радости. Своей жены нет, так уж я за чужую. Пардон. Сейчас в буфете бутылочку асти спросим, чтобы за общее наше здоровье выпить.

В станционном буфете Ивановы и Конурин застали целый переполох. Пьяный Граблин проснулся, хватился своего бумажника и кошелька, которые от него взял на хранение Перехватов, и кричал, что его обокрали. Он сидел без сапог с вывороченными карманами брюк и пиджака, окруженный слугами ресторана, и неистовствовал, требуя полицию и составления протокола. Слуга, которому Граблин был поручен Перехватовым, раз десять старался объяснить на ломаном французском языке с примесью итальянских слов, что деньги Граблина целы и находятся у русских, но Граблин не понимал и, потрясая перед ним сапогами, орал:

– Полис! Зови сюда квартального или пристава, арабская образина! С места не тронусь, пока протокола не будет составлено! Грабители! Разбойники! Бандиты проклятые! Вишь, какое воровское гнездо у себя в буфете устроили!

Очевидно, Граблин давно уже неистовствовал. Два стекла в окне были вышиблены, на полу около стола и дивана валялись разбитые бутылки и посуда. Сам он был с всклокоченной прической, с перекосившимся лицом.

– Что вы, что с вами? – подскочил к нему в испуге Николай Иванович.

– Ограбили… До нитки ограбили… Ни часов, ни бумажника, ни кошелька – все слимонили, – отвечал Граблин. – Да и вы, черти, дьяволы, оставляете своего компаньона одного на жертву бандитов. Хороши товарищи, хороши земляки, туристы проклятые! Где Рафаэлька? Я из него дров и лучин нащеплю, из физиономии перечницу и уксусницу сделаю!

– Успокойтесь, Григорий Аверьяныч. Что это вы какой скандал затеяли? Ваши деньги у мосье Перехватова. Все цело, все в сохранности! – кричала Граблину Глафира Семеновна.

– У Перехватова? – понизил голос Граблин. – Ах он, мерзавец! Отчего же он записку не оставил у меня в кармане, что взял мои деньги и вещи?

– Да ведь мы поручили вас здешнему слуге и велели вам передать, чтобы вы о вещах не беспокоились, когда проснетесь, что вещи и деньги у вашего товарища. Вот слуга уверяет, что он несколько раз заявлял вам об этом, что вещи ваши у товарища.

– Может быть, и заявлял, но как я могу понимать, ежели я по-ихнему ни в зуб! Он мне показывал что-то на свой карман, хлопал себя по брюху, но разве разберешь!

– Ах ты, скандалист, скандалист! – покачал головой Конурин.

– Скандалист… Сами вы скандалисты! Бросить человека в разбойничьем вертепе!

– Да какой же тут вертеп, позвольте вас спросить? И как вас можно было вести на Везувий, ежели вы были на манер разварного судака, – пробовала вразумить Граблина Глафира Семеновна.

– Ах, оставьте, пожалуйста, мадам… Я и от дам дерзостей не терплю. Какой я судак?

– Конечно же был на манер судака, соус провансаль. В бесчувствии чувств находился, – прибавил Николай Иванович.

– Довольно! Молчать!

– Пожалуйста, и вы не кричите! Что это за скандалист такой!

– Где Рафаэлька?

Граблину объяснили.

– Ну, пусть вернется, чертова кукла! Я с ним расправлюсь, – проговорил он и начал надевать сапоги, бормоча: – По карманам шарю – нет денег, сапоги снял – нет денег.

– Ах ты, скандалист, скандалист! Смотрите, сколько он набуйствовал, – сказал Конурин, оглядывая комнату. – Посуду перебил, стул сломал, окно высадил.

– Плевать… Заплатим… И не такие кораблекрушения делали, да платили.

– Да ты бы уж хоть нас-то подождал, чтобы справиться о деньгах, саврас ты эдакий.

– Не сметь меня называть саврасом! Сам ты серое невежество из купеческого быта.

Перебранка еще долго бы продолжалась, но Конурин, чтобы утишить ее, потребовал бутылку асти и, поднеся стакан вина Граблину, сказал:

– На-ка вот, поправься лучше с похмелья. Иногда, когда клин клином вышибает, хорошо действует.

Граблин улыбнулся и перестал неистовствовать. В ожидании своих спутников по шарабану – Перехватова и англичан – мужчины стали пить вино, но Глафира Семеновна не сидела с ними. Она в другой комнате рассматривала книгу с фамилиями путешественников, побывавших на Везувии и собственноручно расписавшихся в ней.

Весточки с Везувия

Просмотрев книгу посетителей, побывавших на Везувии, и найдя в ней всего только одну русскую фамилию, какого-то Петрова с супругой de Moscou, Глафира Семеновна взяла перо и сама расписалась в книге: «Г. С. Иванова с мужем из Петербурга».

В это самое время к ней подошел слуга из ресторана и стал предлагать почтовые карточки для написания открытых писем с Везувия. На карточке, с той стороны, где пишется адрес, была на уголке виньетка с изображением дымящегося Везувия и надпись по- французски и итальянски «станция Везувий». Это ей понравилось.

– Николай Иваныч, Иван Кондратьич! Полно вам вином-то накачиваться! Идите сюда, – позвала она мужа и Конурина. – Вот тут есть почтовые карточки с Везувием, и можно прямо отсюда написать письма знакомым.

– Да, да… Я давно воображал написать жене чувствительное письмо… – вскочил Конурин.

– Николай Иваныч! Напиши и ты кому-нибудь. Надо же похвастаться в Петербурге, что мы были на самой верхушке Везувия. Это так эффектно. Помнишь, какой переполох произвели мы в Петербурге во время Парижской выставки, когда написали нашим знакомым письма с Эйфелевой башни. Многие наши купеческие дамы даже в кровь расцарапались от зависти, что вот мы были в Париже и взбирались на верхушку Эйфелевой башни, а они в это время сидели у себя дома с курами в коробу. Гликерия Васильевна даже полгода не разговаривала со мной и не кланялась.

– А ну их, эти карточки! Что за бахвальство такое! – отвечал Граблин, который, выпив вина, в самом деле как- то поправился и пришел в себя.

– Ах, оставьте, пожалуйста… Вы не были на Везувии, так вам и неинтересно. А мы поднимались к самому кратеру, рисковали жизнью, стало быть, как хотите, тут храбрость. Со мной вон два раза дурно делалось, – отвечала Глафира Семеновна.

– Надо, надо написать письмо. Непременно надо, – подхватил Николай Иванович. – Где карточки? Давай сюда.

Началось писание писем. Конурин и Николай Иванович заглядывали в карточку Глафиры Семеновны. Та не показывала им и отодвигалась от них.

– Я только хочу узнать, Глаша, кому ты пишешь, – сказал Николай Иванович.

– Да той же Гликерии Васильевне. Пусть еще полгода не кланяется.

– Ну а я перво-наперво напишу нашему старшему приказчику Панкрату Давыдову.

– Ну что, Панкрат Давыдов! Какой это имеет смысл Панкрату Давыдову! Получит письмо и повесит в конторе на шпильку. Надо таким людям писать, чтоб бегали по Петербургу и знакомым показывали и чтоб разговор был.

– Я в особом тоне напишу, в таком тоне, чтоб всех пронзить.

Николай Иванович долго грыз перо, соображая, что писать, и, наконец, начал.

Написал он следующее:

«Панкрат Давыдович!

По получении сего письма прочти оное всем моим служащим в конторе, складах и домах моих, что я вкупе с супругой моей Глафирой Семеновной сего 4—16 марта с опасностью жизни поднимался на огнедышащую гору Везувий, был в самом пекле, среди пламени и дыма на высоте семисот тысяч футов от земли, и благополучно спустился вниз здрав и невредим. Можете отслужить благодарственный молебен о благоденствии. Николай Иванов».

Прочтя вслух это письмо, Николай Иванович торжественно взглянул на жену и спросил:

– Ну что? Хорошо? Прочтет он в складах и такого говора наделает, что страсть!

– Хорошо-то хорошо, но я бы советовала тебе кому- нибудь из знакомых шпильку подставить, что вот, мол, вы у себя на Разъезжей улице в Петербурге коптитесь, а мы в поднебесье около извержения вулкана стояли, – отвечала Глафира Семеновна.

– Это само собой. Я знаю, на кого ты намекаешь, про Разъезжую-то поминая. На Петра Гаврилыча? Тому я еще больше черта в ступе нагорожу сейчас.

– Позволь… – остановил его Конурин. – Да неужто мы были на высоте семисот тысяч футов?.. Ведь это значит сто тысяч саженей, и ежели в версты перевести…

– Плевать. Пускай там проверяют.

И Николай Иванович снова принялся писать, а минут через пять воскликнул:

– Готово! Вот что я Петру Гаврилычу написал: «Многоуважаемый» и там прочее… «Шлю тебе поклон с высоты страшного огнедышащего вулкана Везувия. Вокруг нас смрад, серный дым и огнь палящий. Происходит извержение, но нас Бог милует. Закурил прямо от Везувия папироску и пишу это письмо на горячем камне, который только что вылетел из кратера. Головешки вылетают больше чем в три сажени величины, гремит такой страшный гром, что даже ничего не слышно. До того палит жаром, что жарче, чем в четверг в бане на полке, когда татары парятся. Здесь на вершине никакая живность не живет и даже блоха погибает, ежели на ком-нибудь сюда попадет. Кончаю письмо. Жена тоже не выдерживает жару и просится вниз, ибо с ней дурно. Сам я опалил бороду. Сейчас спускаемся вниз на проволочных канатах. Поклон супруге твоей Мавре Алексеевне от меня и от жены».

– Однако, господа, это уж слишком! Разве можно так врать! – воскликнул Граблин, перенесший сюда бутылку вина и сидевший тут же.

– Как вы можете говорить, что мы врем! Ведь вы не были у кратера, и, пока мы подвергали себя опасности жизни, вы спали на станции. Там наверху ужас что было, с Глафирой Семеновной несколько раз дурно делалось, она в бесчувствии чувств была.

– Однако зачем же говорить, что письмо пишете на камне из Везувия, тогда как вы его пишете на станции, за столом? И наконец, про опаленную бороду…

– А уж это наше дело.

– А ежели я Петру Гавриловичу Бутереву, по приезде в Петербург, скажу, что все это вздор, что письмо было писано не на камне? Я Петра Гавриловича тоже очень чудесно знаю.

– Зачем же это делать? Глупо, неприлично и не по- товарищески. Ведь все, что я пишу Бутереву, действительно было, но нельзя же письмо писать без прикрас!

– Было, было, – подтвердила Глафира Семеновна.

– Я про камень…

– Дался вам этот камень! Ну, что такое камень? Это для красоты слога. Садитесь сами к столу и пишите кому- нибудь из ваших знакомых письмо, что вы тоже были у кратера и сидели на горячем камне.

– Ну хорошо. В том-то и дело, что мне тоже хочется написать письмечишко с Везувия одному приятелю, – сказал Граблин и спросил: – А не выдадите меня, что я не был на Везувии?

– Очень нужно! Мы даже и ваших приятелей-то не знаем.

Граблин взял перо и попробовал писать на карточке, но тотчас же бросил перо и сказал:

– Нет, пьян… Не могу писать. И ля мян дроже и мальчики в глазах.

– Так возьмите с собой карточку домой и завтра в Неаполе напишете, – посоветовала Глафира Семеновна.

– Вот это так. Я даже три возьму. Только, господа, не выдавать!

– Очень нужно!

– Вот что я жене написал! – воскликнул Конурин. – «Милая супруга наша, Татьяна Григорьевна» и так далее. «Ах, если бы ты знала, супруга любезная, на какую огнедышащую гору меня по глупости моей занесло! Называется она Везувий, и земля около нее такая, что снизу внутри топится, из-под ног дым идет и ступать горячо, а из самого пекла огонь пышет и головешки летят. Но что удивительно, поднялся я на эту гору трезвый, а не пьяный, а зачем – и сам не знаю, хотя и ругал себя, что семейный и обстоятельный человек на такое дело пошел. Главная статья, что товарищи затащили. Во время опасности извержения вспоминал о тебе поминутно, но теперь благополучно с оной горы спустился, чего и тебе желаю».

– Зачем же вы на товарищей-то клепаете? Вовсе вас никто не тащил на Везувий силой, – заметила Глафира Семеновна.

– Ну, да уж что тут! – развел руками Конурин. – Один, само собой, я бы и за границу-то не потащился, а не токмо что на Везувий. Ах, женушка, женушка, голубушка! Что-то она теперь дома делает? По часам ежели, то, должно быть, после обеда чай пьет, – вздохнул он.

– Ну а ты, Глаша, что написала? – спросил жену Николай Иванович.

– Ничего. Не ваше дело. Написала уж такую загвоздку, что Гликерия Васильевна от зависти в кровь расцарапается, – улыбнулась Глафира Семеновна. – Вон кружка на стене, опускайте ваши письма в почтовую кружку, – прибавила она и, встав с места, опустила свое письмо.

Вскоре вернулись с верхушки Везувия англичане и Перехватов, ходившие смотреть на поток лавы. Перехватов был в восторге и говорил:

– Ну, господа, что мы видели, превосходит всякие описания! Как жаль, что вы не пошли посмотреть на текущую лаву!

Но Перехватова перебил Граблин. Он набросился на него и с бранью стал осыпать попреками за то, что тот не разбудил его, чтобы подниматься на Везувий.

Что за Капри такой?

Перебранка между Граблиным и Перехватовым продолжалась и во время обратной поездки в шарабане от железнодорожной станции до Неаполя. Граблин не унимался и всю дорогу попрекал Перехватова тем, что Перехватов ездит на его, Граблина, счет. Высчитывались бутылки вина, порции кушаний, стоимость дороги, все издержки, употребленные Граблиным на Перехватова. Наконец, Граблин воскликнул:

– Чье на тебе пальто? Ты даже в моем пальто ходишь.

– Врешь. Теперь в своем, ибо я его заслужил, заслужил своим компаньонством, прямо потом и кровью заслужил. Мало разве я крови себе испортил, возя тебя, дикого человека, по всей Европе, – отвечал Перехватов.

– Ты меня возишь, ты? Ах ты, прощелыга! Да на какие шиши ты можешь меня возить?

– Я не про деньги говорю, а про язык. Ведь без моего языка ты не мог бы и до Берлина доехать. А все затраченное на меня я опять-таки заслужил и пользуюсь им по праву, в силу моего компаньонства и переводчества. Ты нанял меня, это моя заработанная плата.

– Хорош наемник, который бросает своего хозяина на станции, а сам отправляется шляться по Везувиям! Нет, уж ежели ты наемник, то будь около своего хозяина.

Англичане хоть и не понимали языка, но из жестов и тона Граблина и Перехватова видели, что происходила перебранка, и пожимали плечами, перекидываясь друг с другом краткими фразами. Ивановы и Конурин пробовали уговаривать Граблина прекратить этот разговор, но он, поддерживая в себе хмель захваченным в дорогу из ресторана вином, не унимался. Наконец Глафира Семеновна потеряла терпение и сказала:

– Никуда больше с вами в компании не поеду, решительно никуда. Это просто несносно с вами путешествовать.

– Да я и сам не поеду, – отвечал Граблин. – Я завтра же в Париж. Ты, Рафаэлька, собирайся… Нечего здесь делать. Поехали за границу для полировки, а какая тут в Неаполе полировка! То развалины, то горы. Нешто этим отполируешься!

– Ты нигде не отполируешься, потому что ты так сер, что тебя хоть в семи щелоках стирай, так ничего не поделаешь.

– Но, но, но… За эти слова знаешь?..

И Граблин полез на Перехватова с кулаками. Мужчины насилу остановили его.

– Каково положение! – воскликнула Глафира Семеновна. – Даже уйти от безобразника невозможно. Связала нас судьба шарабаном со скандалистом. Ни извозчика, ни другого экипажа, чтобы уехать от вас! И дернуло нас ехать вместе с вами!

– А вот спустимся с горы, попадется извозчик, так и сам уйду.

И в самом деле, когда спустились с горы и выехали в предместье Неаполя, Граблин, не простясь ни с кем, выскочил из экипажа, вскочил в извозчичью коляску, стоявшую около винной лавки, и стал звать с собой Перехватова. Перехватов пожал плечами и, извиняясь перед спутниками, последовал за Граблиным.

– Делать нечего… Надо с ним ехать… Нельзя же его бросить пьяного. Пропадет ни за копейку. По человечеству жалко. И это он считает, что я даром путешествую! – вздохнул он. – О, боже мой, боже мой!

– В «Эльдораду»… – приказывал Граблин извозчику. – Или нет, не в «Эльдораду»… Как его, этот вертеп-то? В казино… Нет, не в казино… Рафаэлька! Да скажи же, пес ты эдакий, извозчику, куда ехать. Туда, где третьего дня были… Где эта самая испанистая итальянка…

– Слышите? В вертеп едет. Нахлещется он сегодня там до зеленого змия и белых слонов, – покрутил головой Конурин и прибавил: – Ну, мальчик!

А вдогонку за их шарабаном во всю прыть несся извозчичий мул, извозчик щелкал бичом и раздавался пьяный голос Граблина:

– Дуй белку в хвост и в гриву!

Стемнело уже, когда шарабан подъезжал к гостинице. Конурин вздыхал и говорил:

– Ну, слава богу, покончили мы с Неаполем. Когда к своим питерским палестинам?

– Как покончили? Мы еще города не видели, мы еще на Капри не были, – проговорила Глафира Семеновна.

– О господи! Еще? А что это за Капри такой?

– Остров… Прелестнейший остров… и там голубой грот… Туда надо на пароходе по морю… В прошлом году с нами по соседству на даче жила полковница Лутягина, так просто чудеса рассказывала об этом гроте. Кроме того, прелестнейшая поездка по морю.

– Это, значит, вы хотите, чтоб и по горам и по морям?..

– Само собой… А там на Капри опять поездка на ослах…

– Фу! И на ослах! Вот путешественница-то!

– Послушай, душечка, – обратился к жене Николай Иванович. – Ведь море не горы… Я боюсь, выдержишь ли ты это путешествие. А вдруг качка?

– Я все выдержу. Пожалуйста, обо мне не сомневайтесь. На Капри мы завтра же поедем.

Конурин сидел и бормотал:

– Горы… море… По блоку нас тащили, на веревках на вершину подтаскивали… Теперь на мулах едем, завтра на ослах поедем. Только козлов да волов не хватает.

– В Париже, в Зоологическом саду, я ездила же на козлах.

– Ах да, да… Оказия, куда простой русский купец Иван Конурин заехал! Сегодня в огне был, а завтра в море попадет. Прямо из огня да в воду… Оказия!

Конурину сильно хотелось поскорей домой в Петербург. Морской поездки на Капри он не ожидал и призадумался. Николай Иванович ободрительно хлопнул его по плечу и сказал:

– Ау, брат… Ничего не поделаешь… Назвался груздем, так уж полезай в кузов.

– Домой пора. Ох, домой пора! Замотался я с вами! – продолжал вздыхать Конурин.

Глафира Семеновна хоть и собиралась наутро ехать на остров Капри, но поездка на Везувий до того утомила ее, что она проспала пароход, и Капри пришлось отложить до следующего дня. Граблин сдержал свое слово и собирался с Перехватовым в Париж.

Часу в двенадцатом дня Ивановы пили у себя в номере утренний кофе, как вдруг услыхали в коридоре голос проснувшегося Граблина. Он рассчитывался с прислугой за гостиницу и ругался самым неистовым образом.

– Грабители! Разбойники! Бандиты проклятые! Шарманщики! Апельсинники! Макаронники! – раздавался его голос. – При найме говорите одну цену, а при расчете пишете другую. Чтобы ни дна ни покрышки вашей паршивой Италии! За что, спрашивается, черти окаянные, за четыре обеда приписали, когда мы ни вчера, ни третьего дня и не обедали! – раздавался его хриплый с перепоя голос. – Рафаэлька! Мерзавец! Да что же ты им не переводишь моих слов! Что такое? Пансион я в гостинице взял? Я десять раз говорил, что не желаю я их анафемского пансиона! Не могу я жрать баранье седло с бобковой мазью! Прочь! Никому на чай, ни одна ракалья ничего не получит. Обругай же их, наконец, по-итальянски или скажи мне несколько итальянских ругательных слов, и я их по-итальянски обругаю, а то они все равно ничего не понимают. Как свиньи по- итальянски? Говори сейчас.

Перед самым отъездом Перехватов забежал к Ивановым проститься.

– Остаетесь в Неаполе! Увидите Капри с его лазуревой водой! – воскликнул он. – Счастливцы! А я-то, несчастный, должен ехать с моим безобразником в Париж. Прощайте, памятники классического искусства! Прощайте, древние развалины! Прощай, итальянская природа! Прощайте, Николай Иванович, прощайте, Глафира Семеновна, и пожалейте обо мне, несчастном, волею судеб находящемся в когтях глупого самодура.

Перехватов расцеловался с Николаем Ивановичем и поцеловал руку у Глафиры Семеновны.

– Пьян? – спросил Николай Иванович про Граблина.

– Опять пьян… – махнул рукой Перехватов. – Проснулся, потребовал коньяку к кофею – и нализался на старые дрожжи. А что уж он вчера в кафешантанах-то пьяный выделывал, так и описанию не поддается. Насилу, насилу в три часа ночи притащил я его домой.

Вошел в номер Ивановых, покачиваясь, и Граблин.

– Прощайте, господа… – пробормотал он. – В Париж от здешних подлецов еду… Фю-ю! – махнул он рукой и чуть удержался на ногах… – Простите раба божьего Григория… Не могу… Характер у меня такой… Не терплю подлости. Прощайте, мадам… и пардон…

Он протянул руку Глафире Семеновне, глупо улыбнулся, повернулся на каблуках, опять чуть не упал, ухватился за Перехватова и со словами «Веди меня» вышел вместе с ним из номера супругов Ивановых.

Русские коньяковые манеры

Пароход, отправляющийся в Сорренто и на Капри, стоял в некотором отдалении от пристани и разводил пары, когда в девятом часу утра Ивановы и Конурин подъехали в извозчичьей коляске к набережной. Утро было прелестнейшее. Голубое море было гладко как стекло, на небе – ни облачка. Вдали на горизонте виднелись скалистые очертания Капри и Искии. Влево легонькой струйкой дымился Везувий. Картина голубого морского вида была восхитительная. Ивановы невольно остановились и любовались видом. Конурин взглянул на Везувий, улыбнулся, лукаво подмигнул и сказал:

– Дымишься, голубчик? Дыми, дыми, а уж нас теперь на тебя и калачом не заманишь.

– Ну, чего ты опасался ехать на Капри? Посмотри, какая тишина на море. Ничто не шелохнет, – обратилась Глафира Семеновна к мужу.

– Я не за себя, а за тебя. Сам я раз ехал из Петербурга в Сермаксы по Ладожскому озеру, так такую бурю выдержал на пароходе, что страсть, – и ничего, ни в одном глазе… А с дамским полом почти с каждой было происшествие. И визжали-то они, и стонали, и капитана ругали.

Лодка с двумя гребцами доставила их от пристани на пароход. Пароход был грязненький, старой конструкции, колесный. Пассажиров в первом классе было немного, и опять резко бросались в глаза англичане и англичанки в своих курьезных костюмах. Подымавшийся вместе с ними на Везувий англичанин в клетчатом шотландском пиджаке и шапочке с лентами на затылке был тут же. Он по- прежнему был увешан баулами, перекинутыми на ремнях через плечо, барометром, биноклем, фляжкой и уже записывал что-то в записную книжку. Англичанки были с путеводителями Бедекера в красных переплетах и внимательно просматривали их. Один из англичан с длинными белокурыми бакенбардами чуть не до пояса ел уже кровавый бифштекс с английскими пикулями в горчичном соусе и запивал все это портвейном. Около него на блюде лежали целая груда опорожненных устричных раковин и выжатые лимоны.

– Вот запасливый-то человек. Нет еще и девяти часов утра, а он уже завтракает, – кивнул на него Конурин.

Прислуживающий в буфете мальчишка-итальянец, черномазый, курчавый и юркий, заслыша русскую речь Ивановых и Конурина, тотчас же подскочил к ним с бутылкой и двумя рюмками и, скаля зубы, предложил:

– Рюсс… Коньяк?

– Ну тя в болото! Рано еще… – махнул ему рукой Конурин и, обратясь к Николаю Ивановичу, прибавил: – Смотри-ка, как узнали, что русские идут, – сейчас и с коньяком лезут. Ведь вон англичанам коньяк не предлагают.

– Очень уж себя прославили русские за границей коньяковыми манерам, – отвечала Глафира Семеновна.

– В морском путешествии это очень хорошо… Даже, можно сказать, необходимо… – начал было Николай Иванович.

– Пожалуйста, пожалуйста, не подговаривайтесь! Что это, в самом деле! От одного пьяницы только что вчера освободились, а уж другой появляется. Где это видано, чтоб спозаранку коньяк пить! Пойдемте лучше наверх, на палубу. Нечего здесь сидеть в каюте. Нужно видами любоваться. Сейчас будет третий звонок, и пароход тронется в путь.

Глафира Семеновна потащила мужчин на палубу. На палубе первого класса шла торговля разными местными безделушками, были устроены целые лавки. Стояли витрины с черепаховыми изделиями в виде гребенок, портсигаров, ножей для разрезания книг, была витрина с коралловыми изделиями и раковинами, витрина с мелкими поделками из пальмового дерева с надписями Sorrento. Около витрин вертелись продавцы и назойливо навязывали пассажирам товар.

– Батюшки! Да тут совсем гостиный двор!… – воскликнула Глафира Семеновна. – И какие все прелестные вещички!

– Mezzo lira… Mezzo lira, madame… – подскочил к ней продавец и протянул нитку мелких рогатых кораллов.

– Полфранка нитка! Боже мой! А мы вчера в магазине такие же кораллы по франку купили. Николай Иваныч, мне всего этого надо. Я куплю. Вот и ящики с резьбой. Сколько? Уна лира? Боже мой! А в магазине с меня три франка просили.

Раздался третий звонок. Пароход зашипел, колеса завертелись, мерно ударяясь об воду. Стали отходить от пристани. Николай Иванович, Глафира Семеновна и Конурин перекрестились. По палубе шнырял контролер и визировал у пассажиров билеты. Увидав, что Ивановы и Конурин крестятся, он подскочил к ним и чистым русским языком сказал:

– Прошу ваши билеты, господа…

– Боже мой! Что я слышу! Вы русский? – воскликнула Глафира Семеновна.

– Русский, сударыня, хотя и родился в Неаполе, – отвечал контролер.

– И служите здесь на пароходе?

– Надо чем-нибудь зарабатывать хлеб.

– Ах, как это приятно, что такая встреча с русским! А мы вот по-итальянски ни в зуб, да и по-французски- то плохо – и никто нас не понимает. Особенно вот трудно с торговцами. Совсем по-французски не говорят.

– А вы хотите купить что-нибудь на память о Неаполе? Черепаховые вещи в Неаполе действительно отличные и очень дешевы. В России вам в десять раз дороже за все это придется заплатить. Но что здесь дешево – это камеи. Вы камею себе приобрели?

– Нет еще, но я очень, очень хочу купить. Вот и наш спутник хочет для своей жены купить, – указала Глафира Семеновна на Конурина.

– Иван Кондратьев Конурин, купец, – отрекомендовался тот, протягивая контролеру руку. – Я русак без подмеса, из Ярославской губернии.

– Николай Иванов Иванов, – назвал себя Николай Иванович. – Очень приятно с русским человеком среди итальянской нации встретиться.

Контролер назвал свою фамилию и прибавил, обратясь к Глафире Семеновне:

– Сейчас я обревизую билеты и буду к вашим услугам. Вы желаете купить камеи, и я могу вам предложить великолепные камеи за баснословно дешевую цену.

– Пожалуйста, пожалуйста… Да помогите купить подешевле вот и этой мелочи… – кивнула Глафира Семеновна на витрины с кораллами.

– Все, все сделаем.

На палубе опять вертелся черномазый мальчишка с бутылкой коньяку и скалил зубы. Он снова подскочил к Конурину и Ивановым и снова произнес:

– Рюсс… Коньяк?

И прищелкнул языком.

– Давай, давай сюда коньяку, чумазый… – хлопнул его по плечу Конурин. – Надо выпить для первого знакомства с русским морским человеком на итальянском море. Господин пароходщик! Долбанем по одной коньяковой собачке… – предложил он контролеру.

– После, после… Дайте мне только всех пассажиров обойти, – отвечал контролер и бросился со своими контрольными щипцами к группе англичан, любующихся в бинокли на морские виды.

Купцы устриц не едят!

Пароход, оставляя за собой в гавани суда разной конструкции и величины, выходил в открытое море. Открылся великолепный вид на Неаполь, расположенный на крутом берегу террасами. К Глафире Семеновне подскочил контролер.

– Осмотрел у всех билеты и теперь к вашим услугам… – сказал он, кланяясь. – Вы желали приобрести камеи. Вот-с… Таких камей вы ни в одном из магазинов не найдете, а ежели и найдете, то заплатите втридорога. В магазинах здесь дерут страшные цены, в особенности с иностранцев и в особенности с русских. Я же получаю эти камеи от мастеров на комиссию, за магазин не плачу и всегда могу услужить моим землякам, продавая дешевле. Эта камея стоит шестьдесят франков, эта семьдесят пять.

Он достал из одного кармана пиджака футляр с камеей, потом из другого и продолжал:

– Каковы вещицы-то! Эти камеи у меня в оправе, в виде брошек, но есть и без оправы. По приезде в Россию можете оправить их в брошку или браслет. Эти уж будут верх художественности. Вот камея в восемьдесят франков, вот в сто, а вот в сто двадцать пять.

Говоря это, он вынимал камеи из жилетных карманов.

– Но за что же так дорого? – говорила Глафира Семеновна.

– За художественность, за чистоту отделки, за мелкую работу. Ведь над этой мелкой работой слеп художник. А что до дороговизны, то это очень недорого. Я беру себе, сударыня, только десять процентов комиссии. Хотите вы черепаховые изделия – есть у меня и черепаховые изделия, – прибавил контролер и вытащил из бокового кармана пиджака пачку гребенок, ножей для разрезания бумаги, гребенок для женских кос. – Выбирайте, выбирайте. Нигде дешевле меня не купите.

– А почем эти вещи? – спросила Глафира Семеновна и начала торговаться.

– Пожалуйста, не торгуйтесь. Моим соотечественникам я даю самые низкие цены, – отвечал контролер и все-таки спустил с запрошенных цен изрядную толику.

– Иван Кондратьич, покупайте же вашей жене камею. Вы ведь хотели купить, – обратилась Глафира Семеновна к Конурину.

– Виду нет. Ну что это за подарок! Я думал, камея совсем другое. А это так себе – фитюлька из раковины. Жена в четвертак оценит. Вот разве гребенку черепаховую высокую ей в косу купить?

– Вот гребенка в пятьдесят франков, – предложил контролер.

– Что? Ах ты! А еще русский человек!

– Но вы посмотрите, какая это тонкая, художественная работа. Все в работе. Я вам такой же величины гребенку могу продать и за пятнадцать франков, но будет не та резьба, не та работа. Вот, например… Даже за четырнадцать франков отдам.

– Десять.

– Не могу. К этой гребенке за четырнадцать франков я, впрочем, могу прибавить гребенку для вас, маленькую карманную гребенку.

– Ну, с карманной гребенкой одиннадцать и коньяку выпьем на мой счет. Гарсон! Или как тебя! Чумазый! Где ты?

– За коньяк мерси, но за одиннадцать уступить не могу. Желаете тринадцать?

– Двенадцать и коньяковое угощение. Коньяковое угощение будет хорошее.

– Давайте деньги. Только уж из-за того, что земляк, – махнул рукой контролер.

Накупила и Глафира Семеновна разных мелочей франков на полтораста, и в том числе две камеи. Контролер хоть и просил не торговаться с ним, но спустил добрую треть против объявленной цены. Были куплены с помощью контролера и кораллы, и деревянные изделия у других торговцев. Начались спрыски покупок коньяком.

– Как приедете на остров Капри, будете завтракать. На берегу вас обступят всевозможные комиссионеры и будут тащить вас в свои рестораны, так никуда не ходите, кроме гостиницы «Голубого грота». Вот карточка гостиницы, – говорил контролер, суя Иванову и Конурину карточку гостиницы. – Там вас накормят и дешево и сытно. До отвала накормят. Там и я буду завтракать.

– Вот и отлично. Стало быть, вместе позавтракаем, и будете вы нам переводчиком.

– Готов служить. Там такие вам отборные устрицы подадут, что язык проглотите.

– Тьфу, тьфу! – плюнул Конурин.

– Что с вами?

– Да я не только их есть, а и смотреть-то на них не могу.

– Неужели? А насколько я успел заметить, все русские с такой жадностью набрасываются здесь на устрицы.

– Да не купцы, не из купеческого быта, а купцы даже за грех считают такую нечисть есть.

– Врешь. Это только неполированные купцы. А ежели поднатужиться, то с горчицей я в лучшем виде могу пару устриц сесть. Дух запру и съем, – сказал Николай Иванович.

– А все-таки не любите их? Ну, рыбы великолепной нам подадут.

– Рыбы у меня жена не ест. Боится, что из какой- нибудь змеиной породы рыбу подадут.

– Позвольте, что же вы будете есть на острове Капри? Остров только устрицами и рыбой славится.

– Поедим что-нибудь такое, чем он не славится.

– Ну, барашка с макаронами.

– Ой! Как только в макаронное царство въехали, только баранину с макаронами и едим, – проговорил Конурин. – До смерти надоела!

– Креветки, крабы…

– Тьфу, тьфу! Это тоже не купеческая еда. А вы вот что: нельзя ли русскую селяночку из ветчины на сковородке приказать изобразить да дутые пироги? Может быть, вам по знакомству и сделают.

– Нет, этих блюд вам во всей Италии не сделают. Глаза вытаращат от удивления, если скажешь про пироги или про селянку.

– Ну, бифштексы. Бифштексы можно?

– Можно. Это англичане едят.

– Что англичане едят, то можно, а что русские, того нельзя. Что за счастье такое англичанам?

– Да ведь русские очень мало посещают Италию, а англичане толпами осаждают Неаполь и остров Капри. Смотрите, сколько их сегодня едет.

– Голубая вода! Голубая вода! – закричала Глафира Семеновна, смотря за борт парохода. – Николай Иваныч, смотри, какая бирюзовая вода!

Николай Иванович и Конурин подскочили к борту. Пароход проходил мимо высокой отвесной скалы, как бы вырастающей прямо из моря.

– Фу-ты пропасть! Действительно, голубая вода и даже в прозелень… – сказал Конурин. – Подсинивают ее чем, что ли? – спросил он контролера.

– Что вы! Да разве это можно? – улыбнулся тот.

– Э, батюшка, иностранец хитер. Это не наш брат русский вахлак. Иностранец и подсинит, чтобы подиковиннее казалось и на эту диковинку из чужих краев ротозеев к себе заманить.

– Да нет же, нет. Никто здешнюю воду не красит. Эта вода уж такого свойства. Тут отсвет скал и голубого неба играет роль. Погодите, через полчаса будет так называемый голубой грот и там вы еще более синюю воду увидите.

– Ах да, да… Непременно надо посмотреть этот голубой грот… – заговорила Глафира Семеновна.

– А вот мы около него остановимся, я вас усажу в лодку с надежным гребцом, и вы отправитесь в него, – сказал контролер. – Это потрясающее зрелище. Нигде в целом мире нет ничего подобного.

– А не опасно? – спросил Конурин.

– Что же тут может быть опасного! – отвечал контролер. – Смотрите, море как паркет. Тишина…

– Впрочем, и то сказать, на огненную гору Везувий третьего дня лазали, так уж чего тут!..

– Надо только поспешить во время морского отлива въехать в этот грот и во время отлива выехать, а то при приливе можно там надолго остаться.

– Ой! Как же это так? Тогда бог с ним, с гротом, – проговорил Николай Иванович.

– Не беспокойтесь, не беспокойтесь. Пароход подойдет к гроту именно во время отлива, и гребец и ввезет и вывезет вас без задержки.

– Послушайте… Поедемте и вы с нами. С вами все- таки не так страшно… – упрашивала контролера Глафира Семеновна.

– С удовольствием бы, сударыня, но я по обязанностям службы должен быть на пароходе.

– Боюсь, право, боюсь ехать. А ежели мы не успеем выехать из грота и наступит прилив?

– Успеете. Времени много. Лодочник опытный. Каждый день на этом деле.

– Ну а ежели бы не успели?

– Тогда придется остаться в гроте до отлива на несколько часов.

– В потемках? Бр… Фу! Страшно!

– А вот увидите, какой в этом гроте особенный фосфорический свет.

– Да ведь задохнуться можно.

– Не бойтесь, пожалуйста. Голубой грот – это все равно что большой зал с куполом. Зрелище потрясающее.

– Николай Иваныч, уж ехать ли нам в грот-то?

– Непременно надо. Чего ты боишься! Ты за меня держись.

Конурин покрутил головой.

– Надо все-таки для храбрости еще коньяку выпить. Господин земляк! Скомандуй-ка! – обратился он к контролеру.

– Нет, нет. С пьяными я ни за что не поеду! – воскликнула Глафира Семеновна.

Пароход убавлял ход и давал свистки.

– Голубой грот… Подъехали. Идите скорей к трапу, и я рекомендую вам опытного лодочника, – проговорил контролер и бросился с верхней палубы вниз.

Ивановы и Конурин тихо последовали за ним. Глафира Семеновна была бледна и крестилась.

Остров с диким сословием

Около пароходного трапа вверху толпились пассажиры всех национальностей и поодиночке сходили по лестнице, чтобы поместиться в цепляющиеся за пароход маленькие лодочки, дабы ехать осматривать Голубой грот. Гребцы, переругиваясь между собой, принимали пассажиров и отчаливали от парохода. На палубе парохода была страшная суматоха. Все старались как можно скорее попасть в лодку, дабы подольше пробыть в гроте до морского прилива. Слышались итальянская, французская, немецкая и больше всего английская речь. Даже всегда медленные в своих движениях и флегматичные англичане – и те суетились, проталкиваясь к лодкам. Англичанин в клетчатом шотландском костюме и шапочке, кроме бинокля, барометра, фляжки и баула, перекинутых через плечо на ремнях, имел при себе еще плетеную корзинку с ручкой. В корзинке лежала масса маленьких коробочек с надписями на них красным карандашом.

– Спускайтесь, спускайтесь скорей и садитесь в лодку вот с этим старым гребцом. У него хоть один глаз, но он опытнее другого двуглазого и маракует немножко по- французски, – сказал Ивановым и Конурину контролер, проталкивая их на лестницу.

Лодка внизу у лестницы так и прыгала по морской зыби. Кривой старый гребец принял Николая Ивановича и Конурина, спрыгнувших в лодку, а Глафиру Семеновну просто схватил в охапку и перетащил на скамейку в лодке.

– Легче, легче! Черепаховые гребенки сломаешь! У меня черепаховые гребенки в кармане! – кричала она, но лодка уже отвалила от парохода.

Кривой гребец взялся за весла. Он был почти полуголый. Штаны и рукава грязной рубахи были засучены донельзя, дальше чего уже их засучивать нельзя. В расстегнутый ворот виднелась волосатая коричневая грудь. Лицо было также коричневое, обрамленное седой вплотную подстриженной бородой, и смотрел только один глаз. Голова была вместо шляпы обвязана какой-то цветной тряпицей. Лодка подъезжала к громадной отвесной скале, на вершине которой карабкались козы, казавшиеся величиной с цыпленка. Внизу под скалой бродили по колено в воде два голых субъекта, нагота которых прикрывалась только короткими штанами. Они размахивали руками, что-то кричали и манили к себе приближающиеся лодки.

– Смотрите, смотрите, в каких костюмах… – указывал на голых Конурин. – Неужто на этом острове все жители в такой одежде щеголяют? Ведь это Адамова одежда-то.

– Не может быть. Это, наверное, купающиеся, – отвечал Николай Иванович. – Глаша, смотри.

– Вот еще… Очень нужно на голых смотреть, – ответила Глафира Семеновна.

– Позвольте… А может быть, этот остров с диким сословием… Дикое сословие здесь живет. Ведь есть же такие острова, где дикие, – опять начал Конурин. – Как же тогда-то?.. За неволю придется на них смотреть, глаза себе не выколешь.

– Полноте врать-то, Иван Кондратьич. Дикие в Африке, а здесь Италия.

– А почем вы знаете, что Италия? Может быть, нас в Африку привезли.

– В Африке арапы, а здесь неужто не видишь – это белый народ, – вставил свое слово Николай Иванович.

– Да ты посмотри. Какой же это белый. Полубелый – вот я согласен. Совсем коричневые морды…

К голым субъектам, однако, подъехали две лодки. Голые субъекты тотчас же бросились в воду, нырнули и по прошествии некоторого времени вынырнули, высоко держа что-то в руках над головами.

– Что-то показывают… – сказал Николай Иванович. – Должно быть, представление какое-то. Глаша! Не подъехать ли нам посмотреть? – спросил он жену.

– Выдумай еще что-нибудь! – огрызнулась Глафира Семеновна и, обратясь к лодочнику, стала спрашивать: – У е грот бле? Далеко грот бле? Луан?

Лодочник обернулся, пробормотал что-то непонятное и указал на небольшое отверстие в скале, приходящееся над самой водой. Передовые лодки, подъезжая к нему, мгновенно исчезали. Около отверстия на камнях стоял шалаш, и у шалаша виднелись два солдата в кепи со светло-зелеными околышками.

– Солдаты какие-то стоят, – указала Глафира Семеновна. – Должно быть, для порядка поставлены.

Лодочник подвез к шалашу. Солдаты протягивали руки с маленькими цветными билетами и кричали что-то, из чего Глафира Семеновна могла понять только слово «антрэ».

– Де лира пер персон, – кивнул лодочник на солдат.

– За вход берут две лиры с персоны. Припасай, Николай Иванович, скорей шесть лир, – сказала Глафира Семеновна. – Батюшки! Какое маленькое отверстие в гроте! Как мы проедем и выедем? Господи пронеси!

Николай Иванович купил въездные билеты. Конурин сидел бледный и говорил:

– За свои деньги и не ведь в какую морскую дыру лезть! Вот не было-то печали!..

– Надо нагнуться. Вон даже ложатся на дно лодки… А то не проедешь… – указывала Глафира Семеновна и первая встала на колени на дно лодки.

Лодка стояла у самого отверстия в грот. Из грота слышался глухой всплеск воды. Лодочник, упираясь веслом в скалу, кричал что-то Николаю Ивановичу и Конурину, но те не понимали, что им говорят. Он подскочил к ним, обхватил их за шею руками и стал пригибать к дну лодки. Конурин начал бороться с лодочником.

– Что ты, арапская морда! С ума сошел, что ли! – закричал он и в свою очередь схватил лодочника за горло.

– Пригнитесь, пригнитесь… Лягте в лодку. Иначе не проедете в грот, – сказала Глафира Семеновна, но сильный лодочник повалился уже вместе с Николаем Ивановичем и Конуриным на дно лодки, и лодка проскочила в грот.

– Анафема треклятая! Да как ты смеешь!.. – заорал на лодочника Конурин, поднимаясь со дна лодки, но тотчас же умолк, будучи поражен величественным зрелищем. Громадный грот, вышиной в несколько саженей, светился весь голубым фосфорическим блеском. Вода, стены, купол – все было голубое и искрилось. Со стен и с купола грота свешивались лазуревые сталактиты. Вода была до того прозрачна, что при нескольких саженях глубины было видно дно.

– Ах, какая прелесть! Да это просто волшебное царство! – вырвалось восклицание у Глафиры Семеновны.

– Ловко размалевано! – пробормотал Конурин.

– Что вы, что вы! Да это все натуральное, это природа.

– Неужто природа? А мне кажется, что немец подсинил.

– Из-за того-то и ездят сюда смотреть, что все это природное.

– Позвольте… Но как сосульки-то с потолка? Сосульки совсем как в зимнем саду «Аркадии».

– И сосульки от природы, – отвечал Николай Иванович и прибавил: – Однако как бы такая сосулька не оборвалась да по башке…

– Где у них тут лампы с голубыми колпаками понавешаны – вот что я разобрать не могу, – разглядывал грот Конурин.

– Да что вы, Иван Кондратьич, это натуральное освещение, – отвечала Глафира Семеновна.

– Не может быть. Вот уж в этом не разуверите. Грот без окошек, тут, должны быть, потемки, коли ежели без освещения, а между тем светло и только синевой отдает.

– Понимаете вы это, электрический свет, электричество…

– Вот это так, вот это пожалуй, но где же эти самые электрические фонари-то?

– Ах, боже мой! Да это натуральное электричество.

– То есть как это? Без фонарей?

– Конечно же без фонарей. От природы…

– Что вы, барынька, невозможно этому быть. Николай Иваныч, слышишь?

– Слышу, слышу, – тревожно откликнулся Николай Иванович, все еще смотрящий на свесившиеся сосульки. – Коли она говорит, то это верно. Она читала… Она по книжке… Электричество всякое есть: есть натуральное, есть и ненатуральное. А то есть магнетизм… А все-таки я думаю, Глаша, что это не электричество, а магнетизм. Животный магнетизм… И магнетизмов два: животный и не животный. Как ты думаешь, Глаша?

– Ну, магнетизм так магнетизм, а только натуральный.

Около них в другой лодке сидел англичанин в клетчатом костюме. Он вынул из корзинки коробочку, из коробочки достал живую бабочку и подбрасывал ее кверху, стараясь, чтобы она летела, но бабочка падала на дно лодки.

– Чудак-то этот и на Везувии и здесь с мелкопитающимися тварями возится, – заметил Конурин про англичанина.

– Блажной, должно быть, – отвечал Николай Иванович и прибавил: – Боюсь я, как бы эти сосульки с потолка не оборвались да не съездили по голове. Глаша, не пора ли на пароход?

– Ах, боже мой! Да дай полюбоваться-то.

– А вдруг прилив морской? Тогда и не выедем из грота. Слышала, что земляк-то на пароходе рассказывал?

– Да ведь никто еще не уезжает.

Англичанин выпустил воробья из другой коробочки. Воробей взвился, полетел и сел на сталактитовый выступ на стене. Англичанин схватился за записную книжку и стал в нее что-то записывать.

– Шалый, совсем шалый… С бабочками да с воробьями ездит, – покачал головой Конурин.

– Ах, боже мой! Да и здесь голые! – воскликнула Глафира Семеновна.

– Где? Где? – завертели головами мужчины.

– Да вот на выступе стоят.

– Положительно мы в диком царстве, на диких островах, с дикими сословиями, – сказал Конурин.

Лодочник, державшийся на середине грота, всплеснул веслами, и лодка поплыла к выступу, где стояли голые люди.

Завтрак в «Голубом гроте»

Голые субъекты, к которым лодочник быстро подвез Ивановых и Конурина, были искусные пловцы из местных жителей и дежурили в гроте в ожидании туристов, дабы показать им свое умение в нырянии. Они выпрашивали у туристов, чтобы те кинули в воду серебряную лиру, ныряли на дно и доставали эту лиру, разумеется уже присваивая ее себе. Два-три туриста кинули по серебряной монете на дно, пловцы достали их, подплыли к лодке Ивановых и Конурина и, стуча от холода зубами, просили и их кинуть в воду «уна монета».

– Отчаливай, отчаливай от нас, ребята. Лучше мы эти деньги пропьем на пароходе, – махал им руками Конурин.

Глафира Семеновна, прикрывая лицо носовым платком, кричала лодочнику:

– Синьор! Алле! Алле вон! Ассе для нас. Довольно, довольно пур ву.

– А ля мезон! – в свою очередь крикнул ему, обрадовавшись, Николай Иванович. – Греби на пароход, кривая камбала.

– Бато а вапер… – прибавила Глафира Семеновна.

Лодочник заработал веслами. Когда лодка подъехала к выходу из грота, морской прилив уже начался, вода прибыла, и отверстие, сквозь которое надо было проезжать, сделалось уже.

– Вались врастяжку! – скомандовал Николай Иванович и первый лег на дно лодки. – Глаша! Ложись мне на спину да береги впотьмах браслетку.

– Ну-ка, и я около вас! Мала куча! – воскликнул Конурин и повалился около Глафиры Семеновны.

– Ай, ай! Я щекотки до смерти боюсь! – визжала та. – Говорят вам, Иван Кондратьич, что боюсь!

– Пардон, матушка, пардон! Должон же я за что- нибудь держаться, – отвечал Конурин.

Но лодка выскочила уже из грота. Сияло голубое небо, на голубой водяной ряби играло золотое солнце. Все поднялись со дна лодки и стали садиться на скамейки.

– Слава богу! Выбрались на свет божий, – выдохнул Николай Иванович. – А я, признаться сказать, ужасно боялся, бы эти голубые сосульки не сорвались с потолка да не сделали бы нам награждение по затылку. Да какое по затылку! Сосульки в две-три сажени. И лодку-то бы перевернуло, да и из нас-то бы отбивные котлеты вышли.

– И тогда прощай, Иван Кондратьич. А мадам Конурина была бы вдова с малолетними сиротами! – вздохнул Конурин и прибавил: – А что-то она, голубушка, теперь в Питере делает?

– Знаем, знаем. Не досказывайте. Чай пьет, – перебила его Глафира Семеновна.

Лодка причалила к пароходу. Контролер уже ждал Ивановых и Конурина и кричал им с палубы:

– Лодочнику два франка и что-нибудь на макароны!

– На, подавись, чумазый, – сказал Конурин, рассчитываясь с лодочником. – Вот тебе на макароны, вот тебе и на баню, чтобы вымыть физиономию личности.

Лодки с пассажирами все прибывали и прибывали к пароходу. Самой последней приплыла лодка с англичанином в клетчатом шотландском пиджаке. Он сидел в лодке и записывал что-то в записную книжку. В плетеной корзинке вместе с коробками лежали привезенные им из грота камушки, несколько мокрых раковин, билась еще живая маленькая рыбка и ползала маленькая черепаха.

– И чего это он с мелкопитающимися животными насекомыми возится? – дивился Конурин, пожимая плечами.

Пароход начал давать свистки, вызывая из грота туристов, подождал еще немного и, захлопав колесами, тронулся дальше, огибая отвесную скалу. Пошли скалы отлогие, на скалах виднелись деревушки с небольшими беленькими домиками, и, наконец, показался город, расположенный на скалах террасами.

– Вон направо на самом берегу голубой домик виднеется. Это-то и есть гостиница «Голубого грота»… – указывал контролер. – Как остановимся, переедете на берег на лодке, в эту гостиницу и идите.

– Капри это? – спрашивала Глафира Семеновна.

– Капри, Капри. В гостинице спрашивайте и вино «Капри». Прелестное вино.

От берега между тем подъезжали уже навстречу пароходу лодки. В лодках опять сидели полуголые гребцы. Кроме гребцов в некоторых лодках были и маленькие мальчишки. Пароход остановился. Гребцы, стараясь наперерыв причалить свои лодки к пароходу, ругались друг с другом самым усердным образом. Мальчишки тоже кричали, поднимая над головами корзинки с устрицами, с цветными раковинами, с копошащимися маленькими черепахами, и предлагали купить их.

– Садитесь, садитесь скорей в лодку, – торопил Ивановых и Конурина контролер.

– А вы приедете туда?

– Вслед за вами. Только всех пассажиров с парохода спущу.

Лодка перевезла Ивановых и Конурина на берег. Здесь опять осадили их босые, грязные мальчишки. Они предлагали им устрицы, кораллы, апельсины на ветках. Одну из таких веток почти с десятком апельсинов на ней Глафира Семеновна купила себе и понесла ее, перекинув через плечо.

– Непременно постараюсь эту ветку целиком до Петербурга довезти в доказательство того, что мы были в самом Апельсинном царстве, – говорила она.

Направляясь к голубому дому, где помещалась гостиница «Голубой грот», они шли мимо других гостиниц. Из гостиниц этих выбегали лакеи с салфетками, перекинутыми через плечо, и зазывали их завтракать. Один из лакеев схватил даже Конурина за руку и, твердя на разные лады слово ostriche, тащил его прямо к входной двери своей гостиницы. Конурин отбился и сказал:

– Вот черти-то! Словно у нас в Александровском рынке приказчики. И зазывают покупателя, и за руки тащат. Подлец чуть рукав у меня с корнем не вырвал.

Вот и гостиница «Голубой грот». Голубой домик стоял в саду, расположенном на скалистой террасе. В саду под апельсинными и лимонными деревьями помещались столики, покрытые белыми скатертями.

– Смотри, смотри, Николай Иваныч, апельсины на деревьях висят! – восхищалась Глафира Семеновна. – Вот где настоящая-то Италия! Ведь до сих пор еще ни разу не приходилось нам сидеть под апельсинами.

Она протянула руку к дереву и спросила лакея:

– Гарсон! Ботега! Можно сорвать уно оранчио, портогало?

– Si, signora… – отвечал тот, поняв, в чем дело, и даже пригнул к ней ветку с апельсинами.

– Первый раз в жизни срываю с дерева апельсин! – торжественно воскликнула Глафира Семеновна.

Конурин сел за стол и хлопнул ладонью по столу.

– Сегодня же напишу супруге письмо, что под апельсинами бражничал. Гарсон! Тащи сюда первым делом «Капри» бутылку, а вторым – коньяк.

– Ostriche, monsieur? – спрашивал лакей, скаля зубы и фамильярно опираясь ладонями на стол.

– Устрицы? И этот с устрицами! Ну тя в болото с этой снедью! Сам жри их. А нам бифштекс. Три бифштекс! Три…

Конурин показал три пальца.

– Si, monsieur. Minestra?.. Zuppa? – спрашивал лакей.

– Вали, вали и супу. Горяченького хлебова поесть не мешает, – отвечал Николай Иванович.

– Macaroni al burro? – продолжал предлагать лакей.

– Только уж разве чтоб вас потешить, макаронники. Ну, си, си. Вали и макарон три порции. Три…

Николай Иванович в свою очередь показал три пальца и прибавил, обратясь с жене:

– Скажи на милость, как мы отлично по-итальянски насобачились! И мы все понимаем, и нас понимают. По- ихнему устрицы – и по-нашему устрицы, по-ихнему баня – и по-нашему баня.

– Да ведь их язык совсем не трудный, – отвечала Глафира Семеновна и крикнула вслед удаляющемуся лакею: – Желято, желято! Мороженого порцию захвати. Уна порция.

– Si, signora… – на бегу откликнулся лакей.

Показался контролер и говорил:

– Не правда ли, какая хорошая гостиница? Сад… На скале… Один вид на море чего стоит!

Начинается буря

В саду гостиницы «Голубой грот» мало-помалу стали скапливаться пассажиры с парохода. Приехал на пароходной шлюпке и капитан парохода, пожилой итальянец в синей двубортной куртке-пиджаке, застегнутой на все пуговицы, и в синей фуражке с золотым позументом. Он присел к столу и тотчас же принялся за устрицы, которых ему подали целую груду на блюде. Контролер завтракал со своими русскими земляками. За завтраком он успел сбыть Глафире Семеновне еще две камеи, черепаховый портсигар и три гребенки. Завтрак отличался обильными возлияниями. Бутылки с густым красным каприйским вином и с шипучим асти не сходили со стола. Погода во время завтрака стояла прелестнейшая. Солнце ярко светило с голубого неба. Завтрак происходил при звуках неумолкаемой музыки. Три рослых, бородатых, плечистых, странствующих мандолиниста наигрывали веселые мотивы из опереток и итальянских песен и пели, составляя из себя трио. Подвыпившие туристы щедро сыпали им в шляпы серебряные и медные монеты. Внизу под обрывом скалы столпились три-четыре извозчика и погонщика ослов, резкими выкриками предлагавшие туристам ехать обозревать остров. Тут же подпрыгивали босые, оборванные ребятишки, крикливыми голосами выпрашивающие у туристов на макароны. Туристы кидали им вниз со скалы деньги на драку и потешались свалкой. Какой-то жирный турист, немец в светлой пиджачной паре и с густым пучком волос над верхней губой, забавлялся тем, что старался попадать мальчишкам десятисантимными медными монетами прямо в лица, и достиг того, что двоих искровенил.

– Надо на ослах-то проехаться, – сказала Глафира Семеновна. – А то уедем с Капри, не покатавшись на ослах.

– Поезжайте, поезжайте, – сказал контролер. – Сейчас я вам рекомендую самого лучшего осла и самого лучшего погонщика. А мы здесь посидим. В полчаса вы объедете весь город.

– Нет, нет. Я одна не поеду. Уж ежели ехать, то всем ехать.

– Не хочется мне, Глаша, ехать. Ну, что такое ослы? Ну их к лешему! – проговорил Николай Иванович.

– А разве лучше к бутылкам прилипнувши сидеть?

– Едемте, барынька. Я с вами вместе поеду, – вызвался Конурин. – А только уж что насчет бутылки, то вы извините, я бутылочку с собой в дорогу возьму, а то без поддержания сил можно на осле и ослабнуть.

– Полноте, полноте… Вы уж и так выпивши.

– Я? Ни в одном глазе. Разве можно в такой природе быть выпимши? Тут насквозь ветром продувает. Едемте, едемте, сударушка.

Конурин встал из-за стола и покачнулся. Глафира Семеновна это заметила.

– Ах, Иван Кондратьич, вы качаетесь, – сказала она.

– Действительно, немножко споткнулся, а ведь на осле-то я сидеть буду. Сидя я тверд. Только бы осел не споткнулся. Коммензи, мадам, – протянул ей Конурин руку.

– Нет, нет. Я одна пойду. А вы уж идите под руку с бутылкой.

Они спустились со скалистой террасы вниз к ослам и погонщикам. Их сопровождал контролер. Николай Иванович остался наверху и смотрел вниз. Выбранный контролером погонщик подставил Глафире Семеновне пригоршни рук и бормотал что-то по-итальянски, скаля зубы. Та недоумевала.

– Ступайте ему ногой на руки, ступайте. Он вас поднимет на осла, – говорил контролер.

– Ах, ступать? Скажите только, чтобы он не хватал меня за ноги. Я щекотки до смерти боюсь.

– Осторожнее, Глаша, осторожнее! – кричал Николай Иванович сверху, из сада.

– Ай, ай, ай! – взвизгнула Глафира Семеновна, но, поднятая погонщиком, была уже на седле.

Конурина поднимали извозчики и погонщики и тоже посадили на осла. Он возился с бутылкой вина, не зная, куда ее деть.

– Да передайте вы вино погонщику. Он понесет его за вами, – говорил ему контролер.

– А вылакает по дороге? Смотри не выпей, итальянская морда. Голову оторву.

Бутылка передана. Погонщик гикнул. Ослы побежали легкой трусцой.

– Тише, тише! – визжала Глафира Семеновна.

Конурин восклицал:

– Чувствует ли в Питере супруга моя, что ее муж Иван Кондратьич на осле едет!

Через четверть часа, однако, они вернулись. Глафира Семеновна вбежала на террасу рассерженная, со вспотевшим, красным лицом.

– Невозможно было кататься. Конурин пьян и три раза с осла свалился, – заговорила она.

Конурин шел сзади. Шея его была вся увешана нитками кораллов, которые он купил по дороге.

– Уж и пьян, уж и три раза свалился! – бормотал он, покачиваясь. – И всего только один раз растянулся да один раз сковырнулся, но это не от меня, а от осла.

Пароход должен был отвалить от острова в три с половиной часа, и до отхода его времени оставалось еще с лишком час. Капитан, сытно позавтракавший, пил кофе с коньяком и подозрительно взглядывал на высящийся вдали Везувий. Над Везувием виднелось изрядное облачко, которое постепенно росло. Он подозвал к себе контролера, указал ему на облако и что-то сказал. Контролер поклонился, приподняв фуражку, подбежал к Ивановым и проговорил:

– Простите, но я должен удалиться на пароход. Капитан опасается, как бы на обратном пути на нас не налетел шквал, и посылает меня сделать кое-какие распоряжения на пароходе.

– Шквал? Что же это значит? – задала вопрос Глафира Семеновна.

– Да не задул бы ветер, и не разыгралась бы качка. Видите это облако над Везувием? Оно очень подозрительно.

Глафира Семеновна слегка побледнела.

– Неужели будет буря? – быстро спросила она.

– Буря не буря, а покачать может. Да вы не пугайтесь. Что вы! Может быть, и так обойдется.

Контролер пожал всем руки и побежал садиться в лодку.

А облако над Везувием все увеличивалось и увеличивалось. Оно уже закрыло солнце. Голубая вода посерела. На тихом до сего времени море показалась зыбь. Капитан быстро исчез от своего стола. Задул ветер.

– Николай Иваныч, уж не остаться ли нам здесь на Капри ночевать в гостинице? – обратилась к мужу Глафира Семеновна.

– Ну вот еще! Да здесь на Капри с тоски помрешь. Кроме того, у нас взяты на сегодняшний вечер билеты в театр Сан-Карло. Нет, нет, поедем в Неаполь.

– А вдруг буря? Я бури боюсь.

– Вот видишь, видишь. Говорил я тебе, что не следовало на этот Капри ездить. Да и ничего на нем нет особенного. Голубой грот – вот и все.

– А мало вам этого? Мало? Эдакая прелесть Голубой грот! Кроме того, на пароходе я себе очень дешево камей накупила, черепаховых гребенок. А ветка с апельсинами?

– На ослах помотались… – проговорил заплетающимся языком Конурин.

– Ну, насчет ослов-то вы уж молчите. Все удовольствие мне испортили, – огрызнулась на него Глафира Семеновна.

– Не я это, милая барынька! Не я, а ослы.

А над островом Капри растянулась уже туча. Накрапывал редкий дождь. Ивановы и Конурин начали рассчитываться за завтрак и спешили на пароход.

– Господи! Пронеси. Ужасно я боюсь бури… – шептала Глафира Семеновна.

Они сошли на пристань. Пароход давал свистки. Столпившиеся пассажиры поспешно садились в лодки и направлялись на пароход. На пристани Конурин купил несколько апельсинных ветвей с плодами и сидел в лодке как бы в апельсинном лесу. Нитки с кораллами, купленные у ребятишек на пристани, висели у него уже не только на шее, а на плечах, на пуговицах пиджака. Кораллами была обмотана и шляпа.

– Чего вы дурака-то из себя ломаете! Чего вы кораллами обвесились! Что это за маскарад такой! Снимите их! – кричала на него Глафира Семеновна.

– Местные продукты. Своим поросятам в Питер в подарок свезу, – отвечал он.

Лодку уже изрядно покачивало. Николай Иванович сидел и кусал губы.

– Не следовало на Капри ездить, не следовало, кто боится воды, – говорил он.

Редкий дождь усиливался и у самого парохода перешел в ливень. Ветер крепчал. На пароход Глафира Семеновна взбиралась совсем бледная, с трясущимися губами и продолжала шептать:

– Господи боже мой! Да что же это будет, ежели вдруг буря начнется!

На пароходе стоял англичанин в шотландском клетчатом пиджаке, показывал всем свой барометр и таинственно покачивал головой.

Спасайся кто может!

Пароход снялся с якоря и направился в Сорренто, куда нужно было высадить несколько пассажиров. Ветер и дождь не унимались. Пароход качало. Пассажиры забрались в каюту и сидели, уныло посматривая друг на друга. Очень немногие бодрились и переходили с места на место, придерживаясь за скамейки, столы и стены. Дамы сидели бледные. Некоторые сосали лимон. Буфетная прислуга бегала с кофейниками и бутылками и предлагала кофе и коньяк. Англичане сосали коньяк через соломинку или макали в него сахар. Черномазый буфетный мальчишка опять подскочил к Николаю Ивановичу и Конурину и воскликнул:

– Рюсс… Коньяк? Вкуснэ…

– Ах, чертенок! По-русски выучился говорить… – проговорил Конурин. – Это кто тебя выучил? Контролер, что ли? Ну, давай сюда нам коньяку две рюмки.

– Не пейте, не пейте. Вы уж и так пьяны, – пробормотала Глафира Семеновна.

Бледная как полотно, она помещалась в уголке каюты и держала у губ очищенный апельсин, высасывая его по капельке.

– Матушка, мы от бури… В бурю, говорят, коньяк отлично помогает, – отвечал ей Конурин. – Вон господа англичане все пьют, а они уж знают, они торговые мореплаватели.

– Англичане трезвые, англичане – другое дело.

– Выпей, Глаша, хоть кофейку-то, – предложил ей Николай Иванович.

– Отстань. Меня и так мутит.

– Да ведь кофей от тошноты помогает.

– Ах, не говори ты со мной, пожалуйста, не раздражай меня! Просила на Капри остаться до завтра, так нет, понесла тебя нелегкая в бурю. Подлец!

– Да какая же это буря, голубушка! Вот когда я ехал по Ладожскому озеру в Сермаксы…

– Молчи. А то я в тебя швырну апельсином.

– При английской-то нации да такая бомбардировка? Мерси…

– Прилягте, матушка, голубушка, прилягте на диванчик. Может быть, легче будет, – подскочил к ней Конурин.

– Прочь! Видеть я вас не могу в этих кораллах. Что это за дурацкий маскарад! Как клоун какой, обвесились нитками кораллов. Посторонних-то постыдились бы…

Она даже замахнулась на Конурина. Конурин отскочил от нее и пробормотал:

– Чего мне стыдиться! Я за свои деньги.

Николай Иванович дернул его за рукав и сказал:

– Оставь… Теперь уж не уймешь… Расходилась и закусила удила. Нервы…

Глафира Семеновна стонала:

– Ох, ох… И капитан-то живодер. Не мог у Капри остаться и переждать бурю.

У Сорренто остановились. Ветер до того окреп, что пассажиров еле могли спустить с парохода на лодки. Лодки так и подбрасывало на волнах.

От Сорренто путь прямо в Неаполь. Начали пересекать залив. Качка усилилась. С двумя дамами сделалась морская болезнь. Пароходная прислуга забегала с чашками и с веревочными швабрами. Глафира Семеновна стонала. Изредка у нее вырывались фразы вроде следующих:

– Погоди, я покажу тебе, как не слушаться жену.

Конурин стоял посреди каюты, обхватив обеими руками колонну, и шептал:

– Однако… Угощают качелями… Ловко угощают! Господи! Да что же это будет! Неужто без покаяния погибать? Где этот арапский мальчишка-то запропастился? Хоть коньяку еще выпить, что ли? Эй, коньяк!

Обвешанный весь красными кораллами и нитками с мелкими раковинами, он был очень комичен, но всем уже было не до смеха. Качка давала себя знать.

– Коньяк! Где ты, арапская образина! – крикнул он опять, отошел от столба, но не устоял на ногах и растянулся на полу.

Николай Иванович бросился его поднимать, но и сам упал на него. Пароход два раза так качнуло, что он даже скрипнул.

У Глафиры Семеновны слышался стон.

– И тот мерзавец, кто эти проклятые пароходы выдумал. Ох, не могу, не могу! – воскликнула она и пластом повалилась на диван.

Поднявшийся с пола Николай Иванович бросился было к ней, но она сбила с него шляпу. В каюте появился контролер.

– Буря-то какая! – обратился к нему Николай Иванович. – Что, не опасно?

– Пустяки… Какая же может быть опасность! Качка и больше ничего.

– А вот за эти-то пустяки я и вам и вашему капитану, живодеру, глаза выцарапаю… Изверг… Не мог остаться у Капри переждать бурю! – стонала Глафира Семеновна.

– Сударыня, у нас срочное пароходство. И наконец, это не буря. Какая же это буря!

– А вы, должно быть, хотите, чтобы пароход кверху дном опрокинуло? Срамник, бесстыдник… Смеет такие слова говорить… А еще русский… Православный христианин. Жид вы, должно быть, беглый жид, оттого и мотаетесь здесь в Италии. Ох, не могу, не могу! Смерть моя…

– Не лежите вы, сударыня… Встаньте… Бодритесь… Лежать хуже… – говорил контролер.

Но с Глафирой Семеновной сделалась уже морская болезнь. Два англичанина, один седой, а другой белокурый, держа у ртов носовые платки, побежали вон из каюты и стали поспешно взбираться по лестнице.

– Мужчин уж пробирать начало, – шептал Конурин. – Что же это будет! Увижу ли уж я свою супругу, доберусь ли до Питера! Слушай, земляк… Есть у вас пузыри? Я пузыри бы себе привязал под мышки на всякий случай, – обратился он к контролеру.

– Зачем?

– А вдруг сковырнемся и пароход кверху тормашками? Я плавать не умею.

– Успокойтесь… Все обойдется благополучно. Ничего не будет.

– Не будет! Чертова кукла… Какое не будет, коли уж теперь есть!.. Тебе хорошо рассуждать, коли на тебе всего капиталу, что три черепаховые гребенки да разные камейские морды из раковин, а при мне, с векселями-то ежели считать, на четыре тысячи капиталу. Дай пузыри!

– Пузырей нет. Буек, спасательный круг есть… Возьмите… Только это ни к чему. Выходите вы на палубу, на свежий воздух. Так будет лучше. Там хоть ветер, дождь, но под навесом приютиться можно.

Николай Иванович попробовал идти, но его так качнуло, что он полетел в сторону, налетел на лежавшую на диване даму и уперся в нее руками. Контролер подхватил его под руку и потащил наверх, на палубу.

– Изверги… Живодеры… Кровопийцы… Разбойники… Не могли переждать бури и поехали в такую погоду на пароходе… – стонала Глафира Семеновна.

Держась за каютную мебель, стены и перила, выкарабкался кое-как на палубу и Конурин. Увидав спасательный круг, висевший на палубе, он тотчас же снял его и привязал себе на живот.

– Ах, жена, жена! Ах, Танюша! Чувствуешь ли ты, голубушка, в Питере, в какой я здесь переплет попал! – вздыхал он и, обратясь к контролеру, спросил: – Телеграмму к жене сейчас я могу послать?

– Да откуда же на пароходе телеграф может взяться!

– Ах, и то… Боже милостивый! Даже жену нельзя уведомить, что погибаем. Ну, телеграфа нет, так давай коньяку.

– Это можно.

Контролер скомандовал, и явился коньяк. Николай Иванович с беспокойством кусал губы и тоже подвязывал себе на живот спасательный круг.

– Послушайте… Зачем вы это? Никакой опасности нет, – удерживал его контролер.

– Ничего… Так вернее будет. Береженого и Бог бережет. Я и жене сейчас спасательный круг снесу.

Появление его в каюте со спасательным кругом на животе и с другим кругом в руках произвело целый переполох. Англичане в беспокойстве взглянули друг на друга и быстро заговорили.

– Что? Погибаем? Господи! Прости нас и помилуй! – завопила Глафира Семеновна, увидав мужа, приподнялась с дивана и рухнулась на пол.

Вопили и другие дамы, страдавшие морской болезнью, пробовали приподняться с диванов, но тут же падали. Кто был в силах, бежали из каюты наверх, задевая за палки, зонтики, баулы. Сделалась паника. Пароходная прислуга, ухаживавшая за больными, недоумевала и не знала, что ей делать. Николай Иванович поднимал жену. Рядом с ней какая-то дама в черном платье нервно билась в истерике, плакала и смеялась.

Вон из Неаполя!

О переполохе в каюте доложили капитану, стоявшему у руля. Сбежав в каюту в своем резиновом пальто весь мокрый, он насилу смог успокоить пассажиров. С Николая Ивановича и Конурина были силой сняты спасательные круги. Капитан что-то долго говорил им по-итальянски, грозил пальцем, указывал на небо, но они, разумеется, ничего не поняли. Глафира Семеновна во время речи капитана кричала ему по- русски:

– Изверг, злодей, душегуб! Вешать надо таких капитанов, которые тащат пассажиров на верную смерть!

Капитан тоже, разумеется, не понял ее, указал еще раз на небо и торжественно удалился из каюты.

Контролер с пароходной прислугой приводили в чувство впавшую в истерику даму в черном платье. Он давал ей нюхать нашатырный спирт, поил ее сельтерской водой с коньяком. Около дамы в черном платье, оказавшейся немкой, суетился и англичанин в шотландском клетчатом пиджаке и на ломаном ужасном немецком языке доказывал ей, что она должна не расстегивать свой корсаж, а, напротив, застегнуться и даже перетянуть ремнем свой желудок, ежели не хочет страдать морской болезнью. Он даже начал демонстрировать, как это сделать, отстегнул от бинокля ремень, сильно перетянул им себя поверх жилета, но вдруг остановился, выпучив глаза, приложил ко рту носовой платок и, шатаясь, поплелся к лестнице, дабы выбраться из каюты. С ним сделалась морская болезнь.

Николай Иванович был около жены. Морская болезнь не брала его. Он все еще крепился и умоляющим голосом упрашивал стонущую жену:

– Глаша, голубушка, потерпи еще немножко. Ведь уж скоро приедем в Неаполь. Земляк! Скоро мы будем в Неаполе? – обратился он к контролеру.

– Судя по времени, должны прийти через три четверти часа в Неаполь, но ветер дует прямо на нас. Час времени во всяком случае пройдет.

– Еще час, еще час мучений! – продолжала стонать Глафира Семеновна. – Ах, живодеры, живодеры! Бандиты! Разбойники!

– Сударыня, да попробуйте вы как-нибудь выйти на палубу. Я уверен, что свежий ветер и брызги воды освежат вас, – подскочил к ней контролер, оставляя даму в черном платье. – Дайте вашу руку, обопритесь на меня, и я проведу вас.

– Не подходи, не подходи, душегуб! – взвизгнула лежавшая на диване Глафира Семеновна и пихнула контролера ногой.

А ветер между тем все крепчал и крепчал. Качка усиливалась.

Через полчаса в каюту спустился Конурин. Голова его была повязана носовым платком.

– Берег! Берег! – радостно восклицал он. – Виден Неаполь!

Но его так шатнуло, что он повалился на пол и встал на колени перед сидящим седым англичанином, сосущим лимон.

– Господи боже мой! Эдакая качка, а он чудит, – пожал плечами Николай Иванович, взглянув на голову Конурина. – Что это ты платок-то надел?

– Шляпу сдунуло ветром. Выглянул за борт, а она – фьють! Теперь акула какая-нибудь в моей шляпе щеголяет. Успокойтесь, матушка, голубушка… Придите в себя… Сейчас берег, сейчас мы остановимся, – обратился Конурин к Глафире Семеновне.

Англичанин в шотландском пиджаке вернулся в каюту бледный, с помертвелыми синими губами, с посоловелыми слезящимися глазами. Он сел и стал щупать пульс у себя на руке, потом расстегнул жилет и сорочку, засунул себе под мышку градусник для измерения температуры тела, через несколько времени вынул этот градусник и, посмотрев на него, стал записывать что-то в записную книжку.

Прошло полчаса, и пароход начал убавлять пары. Колеса хлопали по воде медленнее и наконец совсем остановились, хотя качка и не уменьшалась. Среди завывания ветра и шума волн вверху на палубе слышна была команда капитана и крики пароходной прислуги, бегавшей по палубе. Вскоре раздался лязг железных цепей, что-то стукнуло и потрясло пароход. Кинули якорь. Пароход остановился в гавани, но его продолжало качать.

Конурин, бегавший наверх, снова сбежал в каюту и сообщил:

– Приехали… Остановились… Сейчас на лодки спускать нас будут.

– Ну, слава богу! – простонала Глафира Семеновна и, собрав все свои силы, поднялась с дивана и стала приводить свой костюм в порядок.

Встрепенулись и англичане, развязывая свои пледы, чтобы закутаться ими от лившего дождя. Два-три пассажира бросились наверх, но тотчас же вернулись и, размахивая руками, с жаром рассказывали что-то по- итальянски другим пассажирам. Прислушивавшийся к их разговору англичанин в шотландском пиджаке посмотрел на свой барометр, покачал головой и процедил какие-то английские слова сквозь зубы. Николай Иванович и Конурин, поддерживая с двух сторон Глафиру Семеновну, вели ее к выходу. С лестницы сбежал контролер и остановил их.

– Нельзя, господа, сойти с парохода… Вернитесь… – сказал он.

– Что такое? Почему? Отчего? – засыпали его вопросами Ивановы и Конурин.

– Ветер очень силен, никакая лодка не может пристать к пароходу, чтобы везти вас на берег. Да ежели бы и пристала, то опасно ехать в ней, опрокинуться можно. И в гавани страшные волны.

– Господи! Что же это такое! – взвизгнула Глафира Семеновна. – У берега, совсем у берега, а сойти нельзя.

– Надо подождать, пока ветер утихнет. Небо будто бы разъясняется, на востоке уж показалась синяя полоска. Присядьте, сударыня, придите немного в себя, теперь уж не так качает. Мы стоим на якоре, – обратился он к Глафире Семеновне, балансируя на ногах, чтоб не упасть.

– Что вы врете-то, что вы врете, бесстыдник! Еще хуже качает, – отвечала она, падая на диван.

– Ну, Капри, чтобы тебе ни дна ни покрышки! – разводил руками Конурин и спросил: – Когда же, наконец, черт ты эдакий, мы можем попасть на берег?

– Да что вы сердитесь, господа! Ведь это же не от нас, не мы виноваты, а погода, стихия, ветер, море… Стихнет немножко ветер через четверть часа, и мы вас спустим с парохода через четверть часа. Полчаса, я думаю, во всяком случае еще придется подождать на пароходе.

– Полчаса? Еще полчаса! Изверги! Людоеды! Палачи! – кричала Глафира Семеновна.

Но качка действительно уже была слабее. Завывания ветра становились все тише и тише. Глафира Семеновна могла уже сидеть. Конурин собирал свои ветви с апельсинами. Николай Иванович оторвал один апельсин и подал его жене. Она сорвала с него кусок кожи и принялась сосать его. Наверху пароход давал усиленные свистки. Прошло с час. Стемнело. На пароходе зажгли огни. Качка была уже совсем ничтожная. Наконец в каюту прибежал контролер, выкрикнул что-то по-итальянски и, обратясь к Конурину и Ивановым, сказал:

– Пожалуйте на берег. Капитан вытребовал свистками паровой катер, и на нем можно переехать с парохода на берег в безопасности.

Глафира Семеновна от радости даже перекрестилась.

– Ну, слава Богу! – произнесла она.

Все засуетились и бросились бежать из кают наверх, Николай Иванович вел жену. Конурин шел в платке на голове, с кораллами на шее и держал в объятиях целый лес апельсинных ветвей с плодами.

Когда паровой катер с пассажирами, снятыми им с парохода, пристал к пристани, Глафира Семеновна сказала мужу:

– Довольно с этим противным Неаполем… Завтра же едем в Венецию.

– А ты говорила, Глаша, что здесь есть еще какая-то собачья пещера замечательная, – возразил было Николай Иванович.

– Довольно, вам говорят! Не желаю я здесь больше оставаться! Сегодня отлежусь и завтра вон из Неаполя! – строго повторила она.

– Ах, кабы в Питер к жене поскорее, сударушка! Бог с ней, с Венецией! – вздыхал Конурин.

Город на воде

Уже вторые сутки Ивановы и Конурин сидели в поезде, мчащемся из Неаполя на север и везущем пассажиров в Венецию. Из Неаполя они выехали на следующее же утро после злополучной поездки на остров Капри. Морская болезнь дала себя знать, и Глафира Семеновна села в поезд совсем больная. Николай Иванович предлагал ей остаться еще на денек в Неаполе, дабы прийти в себя после морской качки, но она и слышать не хотела, до того ей опротивел Неаполь с его морем, так недружелюбно поступившим с ней во время путешествия на пароходе. Проснувшись наутро в гостинице «Бристоль», выглянув в окошко из своей комнаты и увидав вдали тихое и голубое море, она даже плюнула по направлению к нему – вот до чего оно солоно ей пришлось после прогулки на Капри. Конурин, разумеется, поддерживал ее в деле немедленного отъезда из Неаполя. Он торжествовал, что его везут наконец обратно в Россию, что по дороге придется теперь посетить только один итальянский город – Венецию, на пребывание в которой Глафира Семеновна клала только двое суток, и высчитывал тот день, когда он после долгих скитаний за границей встретится в Петербурге со своей супругой. При отъезде из гостиницы им предъявили просто грабительский счет и за то, что они только один раз пользовались табльдотом в гостинице, взяли с них за комнаты полуторную против объявленной цены. Николай Иванович было возопил на это, принялся ругаться с заведующими гостиницей, но Конурин стал его останавливать и говорил:

– Плюнь… Брось… Пренебреги… Пусть подавятся… Только бы выбраться поскорей из этой Италии. Немного уж им, шарманщикам, осталось издевательства над нами делать, всего только одна Венеция впереди. Ведь только одна Венеция, барынька, нам осталась, а там уж и домой, в Русь православную? – обратился он к Глафире Семеновне.

– Домой, домой… – отвечала та.

– Слава тебе, Господи!

И Конурин даже перекрестился большим крестом.

Поезд, везший Ивановых и Конурина в Венецию, делал большие остановки в Риме, во Флоренции и других городах, но Конурин почти не выходил даже в станционные буфеты, питался булками с колбасой, сыром, бараниной и запивал все это вином кьянти, покупая его у итальянок-разносчиц на станционных платформах. Даже умыться на другой день пути не могла заставить его Глафира Семеновна. По дороге попадалось много интересного, Ивановы то и дело обращали его внимание на что-нибудь на станциях, но он был ко всему апатичен и отвечал:

– А! Что тут! Ни на что и смотреть не хочется! Только бы поскорей домой.

Он высчитывал не только дни, когда приедет в Петербург, но даже часы. То и дело шевелил он пальцами и говорил:

– Сегодня у нас пятница, завтра суббота… Завтра утром, вы говорите, мы будем в Венеции? – спрашивал он.

– Да, да… – отвечала Глафира Семеновна.

– В котором часу?

– Да, говорят, рано утром, в шесть часов.

– В шесть часов в субботу в Венеции. Субботу и воскресенье на осмотр… В воскресенье вечером, стало быть, из Венеции выедем в Питер?

– Ах, Иван Кондратьич, да разве это можно так наверное сказать… Как понравится Венеция.

– Позвольте… Да что в ней нравиться может? Город как город. Те же макаронники, я думаю, те же шарманщики, те же апельсинники.

– Вот уж это совсем напротив. Венеция совсем особенный город, нисколько не похожий на другие города.

– Да ведь вы, матушка, не видели его.

– Не видела, но знаю по картинкам, знаю по описаниям. Другого подобного Венеции города нет в целом мире. Прежде всего, он весь на воде.

– На воде? Гм… Да нешто мало вам эта самая вода- то надоела? Кажется, уж оттрепала так, когда мы с Капри ехали, что до новых веников не забудете.

– Ах, Венеция – совсем другое дело. Венеция стоит на каналах, и там никакой качки не может быть. На таких каналах вот как наши петербургские Крюков канал, Екатерининский канал, Мойка, только в Венеции их тысячи.

– Тысячи? Ну, уж это вы…

– Да, тысячи. Вы знаете, в Венеции совсем извозчиков нет. Одни лодочники.

– Как извозчиков нет? Ну, уж это не может быть.

– Уверяю вас, что извозчиков нет. Там все на лодках… На гондолах. Выходишь из подъезда дома, и сейчас канал… Даже набережных нет. Прямо с подъезда садишься в лодку и едешь, куда тебе требуется.

– А ежели мне требуется в театр или в трактир… или в церковь…

– В театр и в трактир прямо к подъездам на гондоле и подвезут. В церковь надо – к паперти подвезут. Церковные паперти на воду выходят.

Конурин улыбнулся и сказал:

– Зубы заговариваете, барынька.

– А вот увидите. Там нет земли.

– Позвольте… На чем же дома-то стоят?

– На воде… Так прямо из воды и выходят. Что вы смеетесь? Ведь я же видела на картинках. Удивляюсь, как вы-то не видели. Картин Венеции множество в Петербурге. И масляными красками есть писанные, и так в журналах, в книгах.

– Где же видеть-то? Наше дело торговое. День-деньской в лавках… Книг совсем не читаем.

– А я видел Венецию на картинках, много раз видел, – похвастался Николай Иванович. – Ты, Конурин, с женой не спорь. Она правильно… В Венеции земли совсем нет, а только одна вода.

– Город без земли?.. Ох, трудно поверить! – покрутил головой Конурин. – А где же покойников-то у них хоронят, ежели земли нет?

– Покойников-то? – спросил Николай Иванович и замялся. – Глаша! Где у них, в самом деле, покойников хоронят? – отнесся он к жене.

– Да уж, должно быть, на лодках в какой-нибудь другой город хоронить увозят, – дала ответ Глафира Семеновна и прибавила: – Венеция из-за этих каналов самый интересный город. Вода, вода и вода вместо улиц.

– И травки нет, и садов нет? – допытывался Конурин.

– Нет, нет и нет.

– Тьфу ты пропасть! Надо будет жене письмо написать, что вот приехали в город без земли. Впрочем, что ж писать-то! Ведь уж скоро увижусь с ней. В субботу и в воскресенье в Венеции этой самой… – начал рассчитывать Конурин. – В воскресенье выедем из нее… Во сколько дней из Венеции до Питера можно доехать? – спросил он Глафиру Семеновну.

– Да дня в четыре. Только мы должны хоть день в Вене отдохнуть.

– Матушка, голубушка! Поедемте домой без отдыха? – взмолился Конурин. – Какой тут отдых. В вагонах отдохнем! В вагонах даже лучше… Обсидишься – прелесть…

– Надо, надо тебе Вену показать, – перебил его Николай Иванович. – Мы-то Вену видели в нашу прежнюю поездку за границу, а тебе надо.

– Ничего мне не надо, ничего… Ну ее, эту Вену, к черту! Помилуйте, при мне векселя… Мне на будущей неделе по векселям получать, на будущей неделе сроки… Нет, нет. Слышишь, ежели вы в Вене останетесь, сажай меня в вагон до русской границы, и я один поеду. Перстами буду в дороге разговаривать, ногами, глазами, а уж доеду как-нибудь. Что мне Вена! Да провались она! К жене, к жене! В Питер! Ох, что-то она, голубушка, там делает!

– Да что делает… Чай пьет, – перебила его, улыбаясь, Глафира Семеновна.

– А вы почем знаете? – спросил Конурин и, посмотрев на часы, прибавил: – Да, пожалуй что теперь чай пьет. От Венеции до Питера, вы говорите, четыре дня… Понедельник, вторник, среда, четверг… – рассчитывал он по пальцам и вдруг воскликнул: – В четверг дома с женой за самоваром буду сидеть! Ура! Через шесть дней дома!

– Чего вы кричите-то! Только срамитесь. Ведь вы не одни в купе… – остановила его Глафира Семеновна. – Смотрите, вон итальянку соседку даже шарахнуло от вас в сторону.

– Плевать! Что мне макаронница? Мало они у нас во время скитания по Италиям жил-то вымотали! Матушка, голубушка, шарманщица моя милая! Через шесть дней у жены буду! – подвинулся Конурин к соседке- итальянке и даже перед самым ее носом ударил от радости в ладоши, так что та, в полном недоумении, смотря на него, забилась в самый угол купе.

Ничего живописного нет

Проснувшись на другой день рано утром в вагоне, Глафира Семеновна выглянула из окошка и в удивлении увидала, что поезд идет совсем по воде. Она бросилась к окну на противоположную сторону вагона – и с той стороны перед ней открылась необозримая даль воды. Только узенькой полоской шла по воде земляная насыпь, на ней были положены рельсы, и по рельсам бежал поезд.

– Боже мой! Да ведь уж это Венеция! – воскликнула она и стала будить мужа и Конурина, спавших крепким сном: – Вставайте… Чего спите! В Венецию уж приехали, – говорила она. – По воде едем.

Николай Иванович и Конурин встрепенулись, протерли глаза и тоже бросились к окнам.

– Батюшки! Вода и есть. О, чтоб ее, эту Венецию!.. – дивился Конурин и заговорил нараспев: – Кончен, кончен дальний путь. Вижу край родимый…

– Ну, брат, до родимого-то края еще далеко… – отвечал Николай Иванович.

– Все-таки уж это будет последняя остановка в Италии. Голубушка, Глафира Семеновна, не засиживайтесь вы, бога ради, долго в этой Венеции, – упрашивал Конурин.

– Нет, нет. Только осмотрим город и его достопримечательности – и вон из него. Можете уж быть уверены, что после Капри на пароходе по морю никуда не поеду. Довольно с меня моря. Только по каналам будем ездить.

– Ну, вот и отлично… Ну, вот и прекрасно… Вода направо, вода налево… – дивился Конурин, посматривая в окна, и прибавил: – Тьфу ты пропасть! Да где же люди-то живут?

– А вот сейчас приедем на какой-нибудь остров, так и людей увидим.

– Сторожевых будок даже по дороге нет. Где же железнодорожные-то сторожа?

– А лодочки-то с флагами попадались? На них, должно быть, железнодорожные сторожа и есть. Гондольер! Гондольер! Вон гондольер на гондоле едет! – воскликнула Глафира Семеновна, указывая на воду. – Я его по картинке узнала. Точь-в-точь как на картинке.

Действительно, невдалеке от поезда показалась типическая венецианская черная гондола с железной алебардой на носу и с гондольером, стоящим на корме и управлявшим лодкой одним веслом.

– Как называется? – спросил Конурин.

– Гондольер… Гондола… Вот это венецианские-то извозчики и есть. Они публику по каналам и возят.

– Зачем же он на дыбах стоит и об одном весле?

– Такой уж здесь порядок. Никто на двух веслах не ездит. Гондольер всегда об одном весле и всегда на дыбах.

– Оказия! Что город, то норов, что деревня, то обычай.

Локомотив свистел. Поезд подъезжал к станции. Вот он убавил пары и тихо вошел на широкий, крытый железом и стеклом железнодорожный двор. На платформах толпилась публика, носильщики в синих блузах, виднелись жандармы. Глафира Семеновна высунулась из окна и стала звать носильщика.

– Факино! Факино! Иси! – кричала она.

– Земли-то у них все-таки хоть сколько-нибудь есть, – говорил Николай Иванович. – Ведь станция-то на земле стоит. А я уж думал, что вовсе без земли, что так прямо из вагона на лодки и садятся.

Поезд остановился. В вагон вбежал носильщик.

– В гостиницу. То бишь в альберго… – говорила ему Глафира Семеновна. – Уе гондольер?

– Gasthaus? О, ja, madame. Kommen Sie mit… – отвечал на ломаном немецком языке носильщик и, захватив вещи, повел их за собой…

– Что это? По-немецки уж говорит? Немецким духом запахло? – спросил Николай Иванович жену.

– Да, да… Это, должно быть, оттого, что уж к неметчине подъезжаем. Ведь я вчера смотрела по карте… Тут после Венеции сейчас и Австрия.

Носильщик вывел их к подъезду станции. Сейчас у подъезда плескалась вода, была пристань и стояли гондолы. Были гондолы открытые, были и гондолы-кареты. Гондольеры в башмаках на босу ногу, в узких грязных панталонах, без сюртуков и жилетов, в шляпах с порванными широкими полями кричали и размахивали руками, наперебой приглашая к себе седоков, и даже хватали их за руки и втаскивали в свои гондолы.

Ивановы и Конурин сели в первую попавшуюся гондолу и поплыли по Canal Grande, велев себя везти в гостиницу. Вода в канале была мутная, вонючая, на воде плавали древесные стружки, щепки, солома, сено. Направо и налево возвышались старинной архитектуры дома, с облупившейся штукатуркой, с полуразрушившимся цоколем, с отбитыми ступенями мраморных подъездов, спускающихся прямо в воду. У подъездов стояли покосившиеся столбы с привязанными к ним домашними гондолами. Город еще только просыпался. Кое-где заспанные швейцары мели подъезды, сметая сор и отбросы прямо в воду, в отворенные окна виднелась женская прислуга, стряхивающая за окна юбки, одеяла. Гондола, в которой сидели Ивановы и Конурин, то и дело обгоняла большие гондолы, нагруженные мясом, овощами, молоком в жестяных кувшинах и тянущиеся на рынок. Вот и рынок, расположившийся под железными навесами, поставленными на отмелях с десятками причаливших к нему гондол. Виднелись кухарки с корзинами и красными зонтиками, приехавшие за провизией, виднелись размахивающие руками и галдящие на весь канал грязные торговки. Около рынка плавающих отбросов было еще больше, воняло еще сильнее. Глафира Семеновна невольно зажала себе нос и проговорила:

– Фу, как воняет! Признаюсь, я себе Венецию иначе воображала!

– А мне так и в Петербурге говорили про Венецию: живописный город, но уж очень вонюч, – отвечал Николай Иванович.

– А я так даже живописного ничего не нахожу, – вставил свое слово Конурин, морщась. – Помилуйте, какая тут живопись! Дома – разрушение какое-то… Разве можно в таком виде дома держать? Двадцать пять лет они ремонта не видали. Посмотрите вот на этот балкон… Все перила обвалились. А вон этот карниз… Ведь он чуть-чуть держится и, наверное, не сегодня, так завтра обвалится и кого-нибудь из проходящих по башке съездит.

– Позвольте… Как здесь может карниз кого-нибудь из проходящих по башке съездить, если мимо домов даже никто и не ходит, – перебила Конурина Глафира Семеновна. – Видите, прохода нет. Ни тротуаров, ничего… Вода и вода…

А гондольер, стоя сзади их на корме и мерно всплескивая по воде веслом, указывал на здания, мимо которых проезжала гондола, и рассказывал, чьи они и как называются.

– Maria della Sainte… Palazzo Ginstinian-Lolin… Palazzo Foscari… – раздавался его голос, но Ивановы и Конурин совсем не слушали его.

Лошадей нет, собаки есть

Плыли в гондоле уже добрых полчаса. Canal Grande кончался. Виднелось вдали море. Вдруг Глафира Семеновна встрепенулась и воскликнула:

– Дворец дожей… Дворец дожей… Вот он, знаменитый-то Дворец дожей!..

– А ты почем знаешь? – спросил ее муж.

– Помилуй, я его сейчас же по картинке узнала. Точь-в-точь как на картинке. Разве ты не видал его у дяденьки на картине, что в столовой висит?

– Ах да… Действительно… Теперь я и сам вижу, что это то самое, что у дяденьки в столовой, но я не знал, что это Дворец дожей… Эти дожи-то что же такое?

– Ах, я про них очень много в романах читала… И про дворец читала. Тут недалеко должен быть мост Вздохов, откуда тюремщики узников в воду сбрасывали.

– Вздохов? Это что же обозначает? – задал вопрос Конурин.

– Ах, многое, очень многое! Тут всякие тайны инквизиции происходили. Кто через этот мост переходил, тот делал на нем последний вздох и уж обратно живой не возвращался. Да неужели ты, Николай Иваныч, не упомнишь про это? Я ведь тебе давала читать этот роман. Ах, как он называется? Тут еще Франческа выведена… Дочь гондольера… Потом Катерина Медичи… Или нет, не Катерина Медичи… Еще ей, этой самой Франческе, отравленное яблоко дали.

– Читал, читал, но где же все помнить!

– Тут еще совет трех… И люди в полумасках… Узники… Тюремщик… Ужасно страшно и интересно. Я не понимаю, как можно забыть о мосте Вздохов!

– Да ведь ты знаешь мое чтение… Возьму книжку, прилягу, – ну и сейчас сон… Наше дело торговое…

День-то деньской все на ногах… Но тайны инквизиции я чудесно помню… Там, кажется, жилы из человека вытягивали, потом гвозди в подошвы вбивали?

– Ну да, да… Но как же моста Вздохов-то не помнить? Потом Мария де Роган эта самая… Или нет, не Мария де Роган. Это из другого романа. Ах, сколько я романов про Венецию читала!

– Постой… Венецианский мавр – вот это я помню, – сказал Николай Иванович.

– Ну вот! Мавр! Что ты брешешь! Мавр – это совсем другое. «Отелло, или Венецианский мавр» – это пьеса.

– Ах да, да… Опера… Отелло…

– Да не опера, а трагедия… Еще он ее подушкой душит, эту самую…

– Вот, вот… Про подушку-то я и помню. Венецианский мавр…

– Ах, вот и львы! Знаменитые львы святого Марка на столбах! – воскликнула Глафира Семеновна, указывая на высящиеся на левой стороне канала столбы с крылатыми львами, сияющими на утреннем солнце, когда они поравнялись с поражающим своей красотой зданием Дворца дожей.

Налево начиналась набережная Rіvа degli Schiavоnі. По ней уже сновала публика, пестрели цветные зонтики дам, проходили солдаты с петушьими перьями на кепи, бежали мальчишки с корзинками на головах, брели долгополые каноники в круглых черных шляпах, с гладкими бритыми лицами.

– Ах, как все это похоже на то, что я видела на картинах! – продолжала восклицать в восторге Глафира Семеновна. – То есть точь-в-точь… Вон и корабли с мачтами… Вон и остров с церковью… Две капли воды как на картинке. А Дворец-то дожей как похож! Это просто удивительно. Вот отсюда, по описанию, уж недалеко и до знаменитой площади Святого Марка.

– Ага! Стало быть, здесь и площадь есть, – сказал Конурин. – А раньше вы говорили, что здесь в Венеции только одна вода да небеса.

– Есть, есть. И самая громадная площадь есть. Любовное-то свидание у Франчески с Пьетро и происходило на площади Святого Марка. Тут-то старый доминиканец их и подкараулил, когда она кормила голубей.

– Какой доминиканец? – спросил Конурин.

– Ах, боже мой! Да из романа. Ну, что вы спрашиваете? Вы все равно ничего не поймете!

– Какова у меня жена-то, Иван Кондратьич! И не бывши в Венеции, все знает, – прищелкнул языком Николай Иванович.

– Да еще бы не знать! – похвасталась Глафира Семеновна. – Книги… Картинки… Я не серый человек, я женщина образованная. Я про Венецию-то сколько читала!

– А что, здесь есть лошади? Мы вот едем, едем и ни одной не видим, – опять спросил Конурин.

– Да почему же здесь лошадям-то ездить?

– Ну, вот все-таки набережная широкая, площадь, вы говорите, есть.

– Ле шеваль… Еске ву заве иси шеваль? – обратилась Глафира Семеновна к гондольеру.

– Cheval… Caballo… – пробормотал старичок гондольер и прибавил смесью французского и немецкого языков: – Oh, non, madame… Pferde – nicht… Cheval – nicht…

– Видите – совсем нет лошадей… – перевела Глафира Семеновна.

– Ну, город! – покрутил головой Конурин. – Собаки-то есть ли? Или тоже нет?

– Е шьян? шьян? Ву заве шьян?

Гондольер не понял вопроса и забормотал что-то по- итальянски с примесью немецких слов.

– Да ты спроси его, Глаша, по-немецки. Видишь, здесь неметчут, а не французят, – сказал жене Николай Иванович.

– Постой… Как по-немецки собака? Ах да… Хунд… Хунд хабензи ин Венеция? – переспросила гондольера Глафира Семеновна.

– О, ja, madame, o, ja… Das ist Hund…

И гондольер указал на набережную, по которой бежала маленькая собака.

– Ну вот… есть… Хорошо, что хоть собаки-то есть. А я думал, что совсем без животных тварей живут, – сказал Конурин.

Гондола между тем подплыла к каменной пристани с несколькими ступенями, ведущими на набережную. Грязный оборванный старикашка в конической шляпе с необычайно широкими полями подхватил гондолу багром и протянул Глафире Семеновне коричневую морщинистую руку, чтобы помочь выйти из гондолы. Наверху, на набережной, высился небольшой каменный трехэтажный дом с несколькими балконами и надписью: «Hôtel Beau Rivage».

– В гостиницу приехали? – спрашивал Конурин.

– Да, да… Выходите скорей из лодки, – сказала Глафира Семеновна.

Из подъезда дома между тем бежали им навстречу швейцар в фуражке с позументом и прислуга в передниках.

– Де шамбр… – говорила Глафира Семеновна швейцару.

– Oui, oui, madame… – заговорил швейцар по-французски и тотчас же сбился на немецкий язык: – Zwei Zimmer… Mit drei Bett? Bitte… madame…

– Ну, занеметчили! Гам, гам. Ничего больше… Прощай, французский язык!.. – заговорил Николай Иванович и хотел рассчитаться с гондольером, но швейцар остановил его.

– Lassen Sie, bitte… Das wird bezahlt… – сказал он.

– Заплатят они за гондолу, заплатят, – перевела Глафира Семеновна, направляясь к гостинице.

Старикашка, причаливший багром гондолу с пристани, загородил ей дорогу и, сняв шляпу, делал жалобное лицо и кланялся.

– Macaroni… Moneta… – цедил он сквозь зубы.

– Ах, это нищий! Мелких нет, мелких нет! – закричал Николай Иванович, отстраняя его от жены и идя с ней рядом.

Старикашка не отставал и возвысил голос.

– Прочь! – крикнул на него Конурин. – Чего напираешь!

Старикашка схватил Николая Ивановича за рукав пальто и уже кричал, требуя себе монету на макароны.

– Ах, батюшки! Вот неотвязчивый-то старик… Ну нищие здесь! – сказала Глафира Семеновна. – На, возьми, подавись…

И она, пошарив в кармане, бросила ему в шляпу пару медных монет.

Старикашка быстро переменил тон и начал низкопренизко кланяться, бормоча ей по-итальянски целое благодарственное приветствие.

Мост вздохов

Из гостиницы, отправляясь обозревать город, Ивановы и Конурин вышли в полном восторге.

– Какова дешевизна-то! – восклицала Глафира Семеновна. – За комнату с двумя кроватями, с балконом, выходящим на канал, с нас взяли пять франков, тогда как мы нигде, нигде меньше десяти или восьми франков не платили. И главное, не принуждают непременно у них в гостинице столоваться. Где хочешь, там и ешь.

– Хороший город, совсем хороший. Это сейчас видно, – сказал Николай Иванович.

– А мне уж пуще всего нравится, что англичан этих самых в дурацких зеленых вуалях на шляпах здесь не видать, – прибавил Конурин. – До чертей надоели.

Они шли по набережной Ила degli Schiavoni, направляясь к Дворцу дожей. Дома, мимо которых они проходили, были невзрачные, с облупившейся штукатуркой, но перед каждым домом была пристань со стоявшими около них гондолами. Гондольеры, стоя на набережной, приподнимали шляпы и приглашали седоков. Налево был вид на остров Giorgio Maggiore с церковью того же имени. По каналу быстро шныряли пароходики, лениво бороздили воду гондолы со стоявшими на корме гондольерами об одном весле. Конурин только теперь начал внимательно рассматривать гондолы и говорил:

– Смотрю я, смотрю и надивиться не могу, что за дурацкие эти самые лодки у них. Право слово, дурацкие. Лодочник на дыбах стоит, одно весло у него, на носу лодки какой-то железный топор. Ну, к чему этот топор?

– Такая уж присяга у них, ничего не поделаешь. У наших яличников сзади, на корме, на манер утюга вытянуто, а у них в Венеции спереди, на носу на манер топора, – отвечал Николай Иванович.

Подошли к Дворцу дожей. Глафира Семеновна остановилась и опять начала восторгаться им. Вместе с мужем и Конуриным она обошла его кругом и поминутно восклицала:

– Ну, точь-в-точь как на картинках!

– Да что ж тут удивительного, что дворец точь-в- точь как на картинках? Ведь картинки-то с него же сняты, – заметил Николай Иванович, которому уж надоело осматривание дворца.

– Молчи! Что ты понимаешь! Ты вовсе ничего не понимаешь! – накинулась на него жена и продолжала восторгаться, спрашивая себя: – Но где же тут знаменитый мост Вздохов-то? Ведь он должен выходить из Дворца дожей. Неужели этот мостишка, на котором мы стоим, и есть мост Вздохов?

Они стояли на мостике Ponte della Paglia, перекинутом через маленький канал.

– Мост Вздохов… Спросить разве кого-нибудь? – бормотала Глафира Семеновна. – Как мост Вздохов- то по-французски? Ах да… Мост – пон, вздох – супир…

– Супир – это, кажется, перстень. Перстенек… супирчик… – заметил Николай Иванович.

– Ах, боже мой! Да отстань ты от меня, пожалуйста, со своими невежествами! Я очень хорошо знаю, что вздох – супир. Пон супир… Уе пон супир, монсье?.. – обратилась она к проходившему молоденькому офицерику в узких лилово-серых брюках. Тот остановился.

– Pont des Soupirs… Ponte dei Sospiri. Voilà, madame… – произнес он и указал на видневшийся вдали с моста, на котором они стояли, другой мост в виде крытого перехода, соединяющий Дворец дожей с другим древним зданием – тюрьмой.

– Селя? – удивленно указала Глафира Семеновна на мост.

– Oui, oui madame… C’est le Pont des Soupirs… – кивнул офицер, улыбнулся и пошел далее.

Глафира Семеновна забыла даже поблагодарить офицера за указание, до того она была поражена ничтожным видом знаменитого по старинным романам моста Вздохов.

– И это мост Вздохов?! Тот мост, на котором происходили все эти зверства?! Ну, признаюсь, я его совсем иначе воображала! Да он вовсе и не страшен. Так себе маленький мостишка. Николай Иваныч! Видишь мост Вздохов-то?

– Вижу, вижу, матушка… – зевал муж. – Действительно, на наш Николаевский мост не похож, и на Аничкин мост тоже не смахивает.

– Да вы совсем дурак! – огрызнулась Глафира Семеновна и прибавила: – Ах, как трудно быть в компании образованной женщине с серым мужем!

– Да чем же я сер-то, позволь тебя спросить?

– Молчите…

Они пошли далее. Вот и обширная площадь Святого Марка… Прямо перед ними была знаменитая древняя башня часов с бронзовыми двумя Вулканами, отбивающими часы молотами в большой колокол, направо был собор Святого Марка, поражающий и пестротой своей архитектуры, и пестротой внешней отделки.

– Скажи на милость, какая площадь-то! – дивился Конурин. – Ведь вот и площадь здесь есть, а вы, Глафира Семеновна, говорили, что только одни каналы и каналы, а из воды дома и церкви торчат.

Глафира Семеновна не отвечала.

– Что это, часы? Батюшки! Да что ж у них циферблат- то о двадцати четырех часах! Смотрите, на циферблате не двенадцать, а двадцать четыре цифры… – продолжал Конурин.

– И то двадцать четыре… – подхватил Николай Иванович. – Глаша! Что же это обозначает?

– Ах, боже мой! Да почем же я-то знаю!

– Двадцать четыре… Фу-ты пропасть! Вот город-то! Десять часов, однако, стрелки теперь показывают. Когда же у них бывает восемнадцатый или девятнадцатый час, Глаша?

– Ничего не знаю, ничего не знаю, – дивилась и сама Глафира Семеновна.

– Сама же ты сейчас хвасталась, что ты женщина образованная, стало быть, должна знать.

– Конечно же образованная, но только про часы ничего не знаю.

– Так спроси… Вон сколько праздношатающегося населения шляется.

С ним подскочил босой мальчишка с плетеной корзинкой, наполненной мокрыми еще от тины розовыми и желтыми раковинами.

– Frutti di mare! – предлагал он, протягивая к ним корзинку.

– Брысь! – отмахнулся от него Конурин.

Мальчишка не отставал и, улыбаясь и скаля белые зубы, назойливо продолжал что-то бормотать по-итальянски, наконец взял одну раковину, раскрыл ее, оторвал черепок, сорвал с другого черепка прилипшую к нему устрицу и отправил к себе в рот, причмокивая губами.

– Фу, какую гадость жрет! – поморщилась Глафира Семеновна и тут же обратилась к мальчишке, указывая на часы: – Се горлож… Кескесе са? Вен катр ер?..

– Torre dell’Orologio, madame, – отвечал тот.

– Пуркуа нон дуз ер? – допытывалась Глафира Семеновна, но добиться так-таки ничего и не могла насчет часов.

Мальчишка, не продав ей раковин, запросил себе монету на макароны.

– Возьми и провались!.. – кинула она ему монету.

– Двадцать четыре часа… Ах, чтоб тебе!.. – дивился Николай Иванович и прибавил, обратясь к Конурину: – Ну, Иван Кондратьич, непременно сегодня давай выпьем, когда будет двадцать четыре часа показывать. Выпьем за здоровье твоей жены, и ты ей пошлешь письмо: в двадцать третьем часу сели за стол, ровно в двадцать четыре часа пьем за твое здоровье. Вот-то удивится твоя благоверная, прочитав это! Прямо скажет, что ты с ума спятил.

– Давай, давай напишем, – обрадовался Конурин и поднял голову на часовую башню.

Статуи бронзовых Вулканов начали в это время отбивать молотами в колокол десять часов.

Конечно же дурак, коли за границу поехал

Около Ивановых и Конурина стоял сильно потертый человек, в брюках с бахромой, которую сделало время, и кланялся.

– Cicerone… – говорил он. – Basilique de St. Marc…

С другой стороны подходил такой же человек и тоже приподнимал шляпу и тихо бормотал:

– Cattedrale… Palazzo Ducale… Je suis cicerone, madame…

Глафира Семеновна даже вздрогнула от неожиданного появления около них потертых личностей.

– Что это? И тут проводники? Не надо нам, ничего не надо, сами все осмотрим, – отвечала она и повела мужчин в собор Святого Марка.

В соборе также были проводники, предлагающие свои услуги. Один из них, не дождавшись приглашения для услуг, самым назойливым манером шел рядом с Ивановыми и Конуриным и на ломаном немецком языке рассказывал им достопримечательности собора. Николай Иванович несколько раз отмахивался от него и цедил сквозь зубы слово «брысь», но проводник не отставал.

– Пусть бродит и бормочет. Все равно ему ничего от нас не обломится, – проговорил Конурине.

Компания недолго пробыла в соборе и опять вышла на площадь. Назойливый проводник по-прежнему был около. Он уже перешел на ломаный французский язык и предлагал Глафире Семеновне осмотреть стеклянную фабрику.

– Прочь, говорят тебе! – закричал на него Николай Иванович, но проводник не шевелился и, продолжая бормотать, кланялся.

Глафира Семеновна улыбнулась.

– Даром предлагает свои услуги: говорит, что ему ничего не надо от нас, обещает даже, что я какой-то подарок получу на память от фабрики, – сказала она.

– Даром и подарок? – спросил Конурин. – Что за шут такой! Ну, пусть ведет, коли даром.

– Да, даром. Уверяет, что он агент этой фабрики, – переводила Глафира Семеновна.

– Хорош фабрикант, если такого оборванца агентом держит! – покачал головой Николай Иванович.

Компания, однако, отправилась за проводником. Стеклянная фабрика, о которой говорил проводник, находилась тут же на площади, над галереей лавок. По выеденным временем каменным ступеням забрались они в третий этаж и очутились в небольшой мастерской, где работники и работницы при помощи ламп и паятельных трубок тянули цветные стеклянные нитки и делали из них разные поделки в виде корзиночек, подставки под подсвечники и т. п. Чичероне-агент, передав Ивановых и Конурина элегантно одетому приказчику, тотчас же исчез. Приказчик начал водить их по мастерской. Между прочим, он подвел их к столу, где делалась стеклянная мозаика, довольно долго что-то рассказывал, мешая французские, немецкие и английские слова, и спросил Глафиру Семеновну, как ее зовут.

– Муа? Ах, боже мой! Да зачем вам? Пуркуа? – удивилась та.

– Vous recevrez tout de suite le souvenir de notre fabrique…

– И этот про подарок говорит, – продолжала она удивляться. – Ну хорошо. Бьян. Же сюи Глафир Иванов.

– G et I… – сказал приказчик рабочему.

Рабочий взял шарик из голубого стекла, воткнул в него заостренную шпильку и, приблизив шарик с лампе, путем паятельной трубки начал выделывать на нем из молочно-белого стекла инициалы Глафиры Семеновны. Вышла булавка.

– Voilà, madame… – протянул ее приказчик Глафире Семеновне.

– Ах, как это любезно с их стороны! – воскликнула та. – Комбьян са кут?

– Rien, madame…

– Боже мой! Подарок… Вот он подарок-то! Мерси, монсье. Николай Иванович, смотри, какие любезные люди… Булавку подарили… Проводник не солгал про подарок… Не понимаю только, что им за расчет?.. Право, удивительно.

– Ну а нам-то будет что-нибудь? – спрашивал Конурин.

– Вам-то за что? Вы мужчины, а я дама.

Из мастерской приказчик привел Ивановых и Конурина в склад с произведениями фабрики. Это был роскошнейший магазин пестрой стеклянной посуды и поделок из стекла. Тысячи хорошеньких стаканчиков, вазочек, рюмок и туалетных безделушек. На всех предметах ярлычки с ценами. У Глафиры Семеновны так и разбежались глаза.

– Батюшки! Какие хорошенькие вещички! И дешево! – воскликнула она. – Николай Иваныч! Смотри, какой прелестный стакан. Вот купи себе этот стакан с узорами. Всего только пять франков стоит.

– Да на что он мне, милая? На кой шут? Чай из него дома пить, так он кипятку не выдержит и лопнет.

– Ах, боже мой, да просто на память о Венеции.

– Не надо, милая, не надо!

– Ну, ты как хочешь, а я все-таки себе куплю. Вот эти стаканчики для ликера, например. За них в Петербурге ведь надо втрое, вчетверо заплатить. А посмотри, какие премиленькие флакончики для туалета! И всего только восемь франков за пару… Ведь это почти даром…

И Глафира Семеновна начала отбирать себе вещи. Через час они выходили из магазина, нагруженные покупками. Конурин также купил жене два стакана и флакон для духов.

– Девяносто два франка не пито, не едено, посеяно, – вздыхал Николай Иванович и, обратясь к жене, сказал: – Вот ты говорила давеча, какой им расчет дарить на память булавки. Не замани тебя этот злосчастный проводник подарком на фабрику – не просолили бы мы на фабрике девяносто два четвертака. А ведь четвертак-то здесь сорок копеек стоит.

– Ну, что тут считать! Ведь для того и поехали за границу, чтоб деньги тратить. Зато какие вещицы! Прелесть! Прелесть! – перебила мужа Глафира Семеновна.

– Действительно, ловко действуют здесь. Умеют дураков заманить, – бормотал Конурин. – Из-за этих покупок и оборванец-то с нами по собору мотался и не отставал от нас. Ведь вот теперь за все наши покупки с фабрики процент получит. Ах, пройдохи, пройдохи! А что, не завести ли и мне в Петербурге таких пройдох, чтоб заманивали в мой колониальный магазин? – вдруг обратился он к Николаю Ивановичу. – Пусть бы бегали по Елинскому и Обуховскому проспекту и загоняли в магазин покупателей. Дескать, в сувенир апельсин или голландскую селедку. Пожалуйте обозреть магазин Конурина. На апельсин покупателя заманишь, а он, смотришь, фунт чаю да сига копченого купит и голову сахару.

– Что ты, что ты! Таких дураков у нас в Питере много не найдешь! – отвечал Николай Иванович.

– А и то пожалуй, что дураки-то только по Венециям ездят, а дома все умные остаются.

– Прекрасно, прекрасно! – подхватила Глафира Семеновна. – Стало быть, вы себя к дуракам причисляете? Ведь вы тоже стаканы купили.

– А то как же? Я уж давно об этом говорю. Конечно же дурак, коли за границу поехал. Ну, на что она мне эта самая заграница?

На площади их встретил проводник, приведший их на фабрику. Он почтительно кланялся и нашептывал что-то Глафире Семеновне по-французски.

– На кружевную фабрику предлагает идти, – обратилась та к мужу. – Говорит, что тоже агент…

– Нет, нет! Ни за что на свете! Довольно. Что это, помилуйте! Фабрику кружевную теперь еще выдумал! – возопил Николай Иванович. – Ежели ты на стеклянной фабрике сумела девяносто два четвертака оставить, так на кружевной ты триста оставишь.

– Послушай, а может быть, и на кружевной мне будет какой-нибудь сувенир? Кружевную бабочку подарят.

– Не желаю я сувениров! Понимаешь ты, не желаю! Брысь, господин агент! Прочь! Провались ты к черту на рога!

И Николай Иванович даже замахнулся на проводника палкой. Тот отскочил в сторону и издали еще раз раскланялся.

Разные интересы

Пробродив по площади Святого Марка еще часа два, обойдя все окружающие ее с трех сторон магазины, позавтракав в ресторане на той же площади, компания остановилась в полнейшем недоумении, куда ей теперь идти.

– Кажется, больше и идти некуда, – сказала Глафира Семеновна своим спутникам.

– Матушка, голубушка! – воскликнул в радости Конурин. – Ежели некуда больше идти, то наплюем на эту Венецию и поедем сегодня же вечером в Питер.

– Сегодня вечером? Нет, невозможно, – отвечала Глафира Семеновна. – По вечерам здесь на площади играет музыка и собирается все высшее общество. Это я из описаний знаю.

– Да бог с ней, с этой музыкой! Пропади оно, это высшее общество! Музыку-то мы и в Питере услышать можем.

– Завтра утром – извольте, поедем, а сегодня вечером надо побывать здесь на музыке. По описанию я знаю, что дамы высшего общества подводят здесь на музыке тонкие интрижки под кавалеров, и я хочу это посмотреть.

– Да как ты это увидишь? Нешто интригу можно подсмотреть? – заметил Николай Иванович.

– Нет, нет, я хочу видеть. Будьте покойны, всякую интригу я сейчас подсмотрю, – стояла на своем Глафира Семеновна. – Здешние дамы цветами разговаривают с кавалерами, а я язык цветов отлично знаю. Здесь по вечерам происходят все любовные свидания, и я хочу это видеть.

– Ничего ты не увидишь.

– Все увижу. Это только вы, мужчины, ничего не видите. Вы знаете, чем Венеция славится? Первыми красавицами в мире.

– Ну, уж это ты врешь. Вот мы полдня бродим, а видели только одни рожи.

– Да днем на площади и народу-то никого нет. Видите, пустыня.

– Действительно, хоть шаром покати. Чертям в свайку играть, так и то впору, – сказал Конурин и зевнул.

– А по вечерам, на музыке, здесь бывают толпы. Это я по описаниям в романах знаю. Графиня Фоскари… Или нет, не Фоскари, Фоскари была старуха, ее тетка, а другая, молодая. Ах, как ее? Ну, все равно. Так вот эта-то молодая графиня здесь на музыке с корсаром- то познакомилась.

– Ну, понесла ахинею! – махнул рукой Николай Иванович.

Глафира Семеновна обиделась.

– Отчего я не называю ахинеей ваш коньяк? – сказала она. – Вас коньяк и всякое вино в каждом городе интересует, а меня местоположение и действие личностей. Вы вот сейчас в ресторане спрашивали какого-то венецианского вина, которого никогда и не бывало, потому где здесь винограду расти, если и земли-то всего одна площадь да одна набережная, а остальное все вода.

– Ну, вот поди ж ты! А мне помнится, что венецианское вино есть, – сказал Николай Иванович. – Везде по городам пили местное вино, а приехали в Венецию, так надо и венецианского.

– Стало быть, завтра утром, голубушка, выезжаем? – спросил Конурин.

– Завтра, завтра, – отвечала Глафира Семеновна. – А теперь будем голубей кормить. Вон голубей кормят. Вы знаете, здесь мода кормить голубей, и им даже от полиции на казенный счет каждый день мешок корма отпускается. Это я знаю по описанию. Вот эта самая Франческа, про которую я в романе читала, тоже ходила каждый день на площадь кормить голубей и здесь-то влюбилась в таинственного доминиканца. Вон и голубиный корм мальчики продают. Николай Иваныч, купи мне кулечек.

Николай Иванович купил кулек какого-то семени и передал жене. Та начала разбрасывать голубям корм. Голубей были тысячи. Они бродили около ног бросающих им корм, садились им на руки, на плечи. Кормлением голубей занимались дети в сопровождении нянек, молодые девочки-подросточки с гувернантками, несколько туристов с дорожными сумками и биноклями через плечо. Один голубь сел на руку Глафире Семеновне и клевал с руки. Она умилялась и говорила:

– Вот точно так же и к Франческе сел голубь на руку, а под крылом у него она нашла любовную записку от доминиканца – и с этого любовь их началась.

Николай Иванович стоял и насмешливо улыбался.

– Вот нашла потеху в Венеции! – говорил он. – Голубей кормить… Этой потехой ты можешь и у нас в Питере заниматься, стоит только на Калашниковскую пристань к лабазам отправиться. Там тоже ручные голуби, и каждый день их кормят.

– Странный вы человек! Там простые голуби, а здесь венецианские, знаменитые, происходящие от тех голубей, которые в старину Венецию спасли, – отвечала Глафира Семеновна.

– Ври больше! Как это голуби могут город спасти?

– Как спасли – этого я уже не знаю, а только из описания известно, что спасли, – вот из-за этого-то их через полицию на городской счет и кормят.

– Брось! Пойдем куда-нибудь.

Глафире Семеновне уж и самой надоели голуби, она зевнула и отвечала мужу:

– Идти больше некуда. Что было в Венеции земли – мы, кажись, всю обошли, а ехать на лодке можно. Возьмем лодку и поедем по каналам.

Они отправились к себе в гостиницу, оставили там свои закупки, взяли у пристани своей гостиницы гондолу и велели гондольеру везти их осматривать город.

Мерно ударяя единственным веслом о воду, гондольер повез их сначала в адмиралтейство, показал по дороге жалкий клочок земли, засаженный деревьями и составляющий городской сад, свозил на мост Риальто с устроенными на нем торговыми лавками по сторонам. У моста компания высадилась на пристань, прошла по мосту, обозрела лавки и опять села в гондолу. Гондольер повез их по малым узеньким каналам, в которых с трудом могли разъехаться две гондолы. Здесь смотреть было решительно нечего, кроме обнаженных, начинающих разрушаться фундаментов домов. Зияли отверстия сточных труб, из отверстий лились в каналы все жидкие нечистоты домов, по камням фундаментов то там, то тут нахально бегали рыжие крысы. Смотреть было решительно нечего, воняло нестерпимо. Компания давно уже зажимала свои носы.

– Фу, мерзость! – проговорил Конурин и плюнул.

– Вот тебе и Апельсиния-матушка, – прибавил Николай Иванович. – Совсем уж здесь не апельсинами пахнет.

– Да уж Апельсиния давно кончилась. Здесь хоть и Италия, а апельсины растут разве только в фруктовых лавках, – отвечала Глафира Семеновна и скомандовала гондольеру, чтобы он вез их в гостиницу. – Аля мезон! Плю вит… Гран каналь… Альберго Бо Риваж.

– Oui, madame… – отвечал гондольер и вывез их опять на Canal Grande.

Опять начались облупившиеся палаццо древней венецианской аристократии, ныне наполовину занятые гостиницами.

– Палаццо Пезаро! – восклицал гондольер, указывая на какой-нибудь неприглядный, стоящий уже десятки лет без ремонта дворец, выстроенный в стиле ренессанс, а Глафира Семеновна читала на нем вывеску, гласящую, что здесь помещается гостиница «Лондон». – Палаццо Палержи! – продолжал он свои указания, но и на этом палаццо ютилась вывеска какой-то гостиницы.

– Немного же есть здесь любопытного, – созналась Глафира Семеновна, когда гондола их подъехала к пристани гостиницы. – Признаюсь, Венецию я себе много интереснее воображала! Ну, теперь пообедаем в гостинице, вечером на площадь на музыку сходим, а завтра с утренним поездом и отправимся в ваш любезный Питер, – прибавила она и кивнула Конурину.

Тот весь сиял от удовольствия и радостно потирал руки.

Разочарование

В полном разочаровании уезжала на другой день Глафира Семеновна из Венеции. Проезжая в гондоле по Canal Grande на станцию железной дороги, она говорила:

– Эдакая поэтичная эта самая Венеция на картинках и по описаниям в романах, и такая она скучная и вонючая в натуре.

– Поистине выеденного яйца не стоит, – поддакнул ей Конурин. – Только разве что на воде стоит, а то что это за город, где даже часы двадцать четыре часа показывают!

Николай Иванович, сидя в гондоле, подводил в своей записной книжке карандашом расходы по путешествию.

– За две с половиной тысячи перевалило, а еще надо от Венеции до Вены доехать да от Вены до Петербурга, – ворчал он. – А все покупки и рулетка. Покупок целую лавку с собой везем.

Глафира Семеновна не слушала его и продолжала:

– По описанию Венеция славится красивыми женщинами, а до сих пор мы все видели таких, что, как говорится, ни кожи ни рожи. Вот и вчера на музыке… Я даже хорошенькой ни одной не видала.

– Мурло… Совсем мурло, – согласился Конурин. – Вот я прошлым летом к себе в деревню, на родину, ездил, так наши пошехонские бабы и девки куда казистее.

– Ах, вы все не то, Иван Кондратьич… – сделала гримасу Глафира Семеновна и опять начала: – А на музыке на площади. По описанию в романах на площади Святого Марка должны быть сливки высшего общества, а вчера вы видели, что за народ был? Одни горничные и кокотки-нахалки.

– Предрянной городишко, что говорить! Коньяку даже хорошего нет, ужасную дрянь подавали и в гостинице, и в ресторанах.

– Вы все про коньяк!

– Да не про один коньяк. Возьмите вы ту шипучку, которую мы за пять четвертаков в Неаполе пили, и возьмите то асти, которое нам вчера подавали. А ведь взяли двумя четвертаками дороже. И что это за город, который без лошадей! Срам.

– Я про поэзию, Иван Кондратьич, про поэзию.

– Поэзии я, конечно, Глафира Семеновна, не обучался, а что до города, то конечно же он внимания не стоящий, даром что весь на воде. Эту воду-то и у нас в Галерной гавани во время наводнения видеть можно. Точь-в-точь… Одно только – за номер здесь в гостинице не ограбили, но ведь этого мало.

Николай Иванович захлопнул записную книжку, запихнул ее в карман и сказал:

– Не попади ты, Глаша, в Париже в луврский магазин и не проиграй в Монте-Карло в рулетку – вся поездка бы нам меньше чем в тысячу восемьсот рублей обошлась.

Глафира Семеновна ничего не ответила на слова мужа и опять продолжала:

– А гондольеры? Даже в песне поется «Гондольер, гондольер молодой». Во всех романах про гондольеров говорится, что это бравые красавцы с огненными жгучими глазами. А вот оглянитесь назад, посмотрите, какая у нас на корме каракатица с веслом стоит. Хуже всякой бразильской обезьяны. Да и не видала я ни одного гондольера молодого.

– Да не все ли равно, душечка, тебе, что молодой, что старый… – возразил Николай Иванович.

– Ах, что ты понимаешь! Ты понимаешь только гроши считать, – фыркнула на него жена и опять обратилась к Конурину: – А как грязны-то эти гондольеры! Ведь с них грязь просто сыплется. Чесноком и луком от них разит, гнилью…

– Ох, уж и не говорите! – подхватил Конурин. – Перед тем как нам давеча садиться в гондолу, я вышел на пристань первый. Что эти подлецы гондольеры делают? Черпают черпаком со дна канала грязь, выбирают из грязи розовые раковины, раскрывают и жрут их. Да ведь как жрут-то! Я не утерпел и плюнул, а один подлец взял раковину да и подает мне: дескать, съешь, мусье. Тьфу!

А гондольер, стоя на корне, по привычке указывал на здания, мимо которых проезжали, и рассказывал:

– Palazzo Tiepolo-Zucchello… Palazzo Contarini…

– Да и вообще я здесь в Венеции ни одного красивого мужчины не встретила, – говорила Глафира Семеновна. – Офицеры здешние даже какие-то замухрышки с тараканьими усами, а статности никакой.

Николай Иванович, занятый счетами, развел руками.

– Не понимаю я, зачем тебе, замужней женщине, красивых офицеров разбирать! – сказал он.

Глафира Семеновна только презрительно скосила на мужа глаза и ничего не отвечала.

Подъехали к железнодорожной станции. Нищий с багром подцепил лодку у пристани и кланялся, прося себе за эту услугу на макароны. Николай Иванович рассчитался с гондольером. Сбежались носильщики, стали вынимать из гондолы сундуки и саквояжи и понесли их в железнодорожный зал.

– Как билеты-то нам теперь брать, Глаша? У тебя ведь еще в Петербурге было записано, – суетился около жены Николай Иванович.

– Вьена, виа Понтебо… – отвечала Глафира Семеновна, взбираясь по ступенькам на станцию, обернулась к каналу лицом и сказала: – Прощай, вонючая Венеция! Разочарована я в тебе. Не такой я тебя воображала.

– Стоит ли с ней прощаться, матушка. Плюньте! – перебил ее Конурин.

Через полчаса они сидели в поезде. Глафира Семеновна вынимала из саквояжа маленький сверточек в мягкой бумаге и говорила:

– Очень рада все-таки, что кружевной волан вчера вечером себе купила. Ужасно дешево, а венецианские кружева вещь хорошая. Убрать его куда-нибудь подальше, а то через австрийскую границу будем переезжать, так как бы пошлину за него не потребовали.

И она стала запихивать сверток за корсаж.

Николай Иванович записывал в записную книжку стоимость только что сейчас купленных билетов и тяжело вздыхал.

– Ежели в Вене не остановимся на ночлег, а с поезда на поезд перемахнем, то авось как-нибудь в две тысячи восемьсот рублей вгоним свою заграничную поездку, – произнес он.

– Голубчик! Николай Иваныч! Ради самого Господа не будем в Вене останавливаться! – воскликнул вдруг Конурин. – Ну, что нам эта самая Вена! Пропади она пропадом! Мне к жене пора. Когда я ей еще написал, что через две недели буду дома! А уж теперь четвертая неделя с той поры идет. Поди, с часу на час ждет меня. Ох, икнулось… Должно быть, вспоминает меня. Что-то она, сердечная, теперь делает!

– Да что ей делать? Чай пьет, – отвечал Николай Иванович.

– Пожалуй что по-теперешнему времени чай пьет, – согласился Конурин.

– Ну, проси вон мою жену, чтоб она в Вене не останавливалась.

– Матушка, барынька, мать командирша, явите божескую милость, не заставьте нас останавливаться в Вене, – упрашивал Конурин Глафиру Семеновну.

– Надо бы мне в Вене кое-что себе купить из шелкового басона, ну, да уж хорошо, хорошо.

Конурин торжествовал. Он чуть не подпрыгнул в вагоне.

Поезд тронулся и вышел из железнодорожного двора. Ехали опять по насыпной дамбе. Направо была вода и налево вода.

– По морю, яко посуху… – говорил Конурин, смотря в окно. – В Питер едем! В Питер к женушке любезной! – радостно восклицал он.

Русью пахнет

Дорога из Венеции на Вену через Понтебо – одна из живописнейших железных дорог. Путь лежит через неприступные дикие горы. Из Венеции Ивановы и Конурин выехали в ясное, теплое утро. Было больше двадцати градусов тепла на солнце, но, когда они начали взбираться на горы, быстро похолодело. Глафира Семеновна, сидя в вагоне, начала кутаться в плед. Супруг ее и Конурин хоть и были разогреты коньяком, который они захватили с собой в запас в изрядном количестве, но тоже надели пальто. Под Понтебо на горах показался снег. Снегу становилось все больше и больше. В нетопленых вагонах сделалось совсем холодно.

– Русским духом запахло… – радостно говорил Конурин, смотря в окна на глубокий, белый снег, вытащил из ремней свое байковое красное одеяло и закутал им ноги.

– Нет, до русского духа еще очень далеко… – отвечала Глафира Семеновна.

– Я, матушка, собственно, насчет снега. Совсем как у нас на Руси православной. Смотрите, какие сугробы лежат.

В Понтебо итальянская граница. Через Понтебо проехали без особых приключений. Кружева Глафиры Семеновны были провезены ею и мужчинами на себе и без оплаты пошлины. Глафира Семеновна торжествовала. В Пантафеле, где пересели в другие вагоны, уже заговорили на станции по-немецки и появилось пиво в кружках; стали попадаться тирольцы в своих характерных шляпах с глухариным пером. Зобастые тирольки носили на лотках бутерброды на черном хлебе, тонкие, как писчая бумага. Вагоны уже отапливались, но все- таки в них было холодно. Глафира Семеновна укуталась чем могла и улеглась на диване спать.

– Эх, польты-то наши теплые были бы теперь куда как кстати, а они у нас в багаже! – говорил Конурин, сидя в накинутом на плечи сверх пальто красном одеяле и уничтожая сразу три тирольских бутерброда, сложенные вместе. – Сколько времени, матушка, теперь нам осталось до русской границы ехать? – спрашивал он Глафиру Семеновну.

– Через двое суток, наверное, будем на границе, – был ответ.

– Через двое. Ура! А на границе сейчас мы чувствительную телеграмму жене: «Едем с любовью, живы и невредимы во всем своем составе. Выезжай, супруга наша любезная, встречать твоего мужа на станцию».

– Зачем же такую длинную телеграмму-то? Ведь дорого будет стоить, – заметил Николай Иванович.

– Плевать! В рулетку в Монте-Карле в пятьсот раз больше просеяли красноносым крупьям, так неужто жене на чувствительную телеграмму жалеть! Синюю бумагу на телеграмму даже пожертвую, только бы была чувствительнее.

Утром были в Вене. Глафира Семеновна сдержала свое обещание и не остановилась в Вене в гостинице.

Пообедав на станции, выпив хорошего пива, тронулись снова в путь.

– Уж и напузырюсь же я чаем на первой русской станции! – говорил Конурин. – Даже утроба ноет – вот до чего чайком ей, после долгого говения, пораспариться любопытно…

На станциях, начиная от Вены, среди прислуги начали появляться славяне со знанием нескольких русских слов, в Галиции уже совсем понимали русскую речь.

Конурин торжествовал.

– По-русски понимать начали. Вот когда Русью-то запахло, – говорил он, побывав на станции в буфете и садясь в вагон. – Сейчас жидовин менял мне русскую трешницу на здешние деньги – и в лучшем виде по-русски разговаривает. Близко, близко теперь до Руси православной. Сам чувствую, – прибавил он и замурлыкал себе под нос: – Кончен, кончен дальний путь, вижу край родимый. Сладко будет отдохнуть мне с подружкой милой.

Стали подъезжать к русской границе. Николай Иванович улыбнулся и сказал:

– Через четверть часа прощай австрийские гульдены и здравствуй русские рубли. Начнем сорить пятаки за рюмки водки и гривенники за стаканы чаю.

Конурин радостно улыбался во всю ширину лица.

Вот и русская граница. Показался русский жандарм, потом солдаты пограничной стражи с зелеными воротниками и околышками на фуражках. Поезд шел тихо. За окном вагона слышалась русская речь. Артельщик в белом переднике и с бляхой на груди сочно ругался с кем-то.

– Наши, наши ругаются… Приехали… – шептал Конурин и даже затаил дыхание.

Поезд остановился. Конурин перекрестился. Перекрестились и его спутники.

– Рады? – спросила Глафира Семеновна Конурина.

– Блаженствую… Сейчас жене чувствительную телеграмму…

– Припрячьте подальше кусок шелковой-то материи, что жене везете.

– Под жилетом запихнута.

Осмотр паспортов. Досмотр багажа. Формальности переезда через границу кончены, и вот Ивановы и Конурин в буфете.

– Чаю! Чаю! Три стакана чаю! Одному мне три стакана! – кричал Конурин слуге. – Да бумаги и чернил. Телеграмму буду писать.

С жадностью он накинулся на чай, наливая его из стакана на блюдце, пил, обжигался и писал телеграмму. Телеграмма была самая пространная и начиналась выражением: «Супруге нашей любезной с любовью низко кланяюсь от неба и до земли». Телеграфист улыбнулся, когда прочел ее, и взял за нее четыре с чем-то рубля.

Вот и звонок. Сели в русские вагоны. Поезд тронулся. Конурин опять крестился.

– Через двое суток будем в Питере… – говорил он. – Двое суток, сорок восемь часов. Через сорок восемь часов, стало быть, женушка моя любезная встретит меня в Петербурге.

Но Конурину готовился сюрприз перед Петербургом. Когда поезд остановился в Луге и Конурин вышел вместе с супругами Ивановыми на станцию, он вдруг воскликнул:

– Батюшки! Жена здесь! Приехала, голубушка, встретить меня! Умница! Милая!

И с этими словами, расталкивая столпившихся пассажиров, он бросился в объятия полной пожилой женщины в суконном пальто с куньим воротником, с куньей оторочкой и в ковровом платке на голове.

Произошла трогательная сцена свидания. Супруга лобызала Конурина и говорила:

– Дурак ты, дурак! Зачем ты бороду-то себе обкарнал!

– Француз, подлец, во французской земле, на французский манер мне ее обкарнал, – отвечал Конурин. – И не спрося меня обкарнал. Ну, да что тут! В таких землях, мать моя, были, под такие поднебесья лазали и в такие места спускались, что надо благодарить Бога, что голова-то цела осталась. А борода что! Борода опять на русский манер вырастет.

От Луги до Петербурга Конурин уже ехал в сообществе супруги.

Примечания

1

Не упустит своей выгоды. (Примеч. ред.)

2

Чичероне – здесь: гид.

3

Рацея – назидательная речь, длинное наставление.

4

Шильничество – плутовство, мошенничество.

5

Ярыжничество – безделье и пьянство.

6

Истинник – капитал.

Content

Николай Александрович Лейкин
Где зреют апельсины. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых по Ривьере и Италии

Апельсины и бороды

Хочу домой!

А далеко ли до Италии?

Ницца

Какой такой пансион?

Ресторан на воде

Знакомство с бакенбардистом

Цветочная драка

Водкопитие

Восьмой выиграл

Железная дорога

Ставка на Пошехонский уезд

Не набережная, а – тьфу!

Кошон, пети кошон

Ницца без городовых

Tchi, kacha, koulibiaka et ikra russe

А еще аристократический город!

Бильярд с коньяком

Мошенники и грабители

Вот тебе букетец!

В Монте-Карло!

По воздушку

Захочешь пить – научишься читать по-французски

Здесь ищут дураков

В вертепе

Азарт

Вниз на подъемной машине

Прочь из Ниццы!

Чуть не обобрали

Эх, слаб человек!

Сон сбывается

Коньяк – лучшее лекарство

Италия без подмеса

Револьвер и ножик

А где папа?

Самый лучший римский ром

На макароны

Довольно форумов!

Надул, комическая морда!

Пикантная закуска

Шампанское облегчает понимание

Шампанское мирит

Скандал в кафешантане

Были в Риме и не видели папы…

Не боюсь Везувия

Разбойничья гостиница

Поломанные статуи и опять асти

Марало Рафаэль

Кара миа

Помпеи

Довольно этих храмов!

Самое интересное в Помпеях

Напомпеились, достаточно!

Нет водки для русских путешественников

На Везувий

Завтрак в шарабане

Прощальные письма

В бесчувствии чувств

Глафира пропала

Дух пытливости и желание увидеть чудеса природы

Кратер – это не для купца

Опьянинские горы

Весточки с Везувия

Что за Капри такой?

Русские коньяковые манеры

Купцы устриц не едят!

Остров с диким сословием

Завтрак в «Голубом гроте»

Начинается буря

Спасайся кто может!

Вон из Неаполя!

Город на воде

Ничего живописного нет

Лошадей нет, собаки есть

Мост вздохов

Конечно же дурак, коли за границу поехал

Разные интересы

Разочарование

Русью пахнет

Примечания