Татьяна Воронцова

Не проси моей любви

1

С порывом ветра над мощными крепостными стенами и кряжистыми башнями Соловецкого кремля ослепительно сверкнула молния, пухнущую в небе с утра перламутрово-черную тучу прорвало, как бурдюк под лезвием ножа, и оттуда на землю хлынули нескончаемые потоки холодной дождевой воды. В мгновение ока грунтовые дороги покрылись тонким слоем раскисшей грязи, красно-бурые воды Святого озера забурлили, пошли пузырями, купола Спасо-Преображенского собора и крыши жилых домов заблестели, точно лакированные, а когда поблизости от того места, куда загнал их природный катаклизм, послышались грозные и низкие громовые раскаты, Нора торопливо осенила себя крестным знамением и прошептала:

— Пресвятая Дева, моли сына своего за нас…

Губы стоящего рядом Германа растянула скептическая улыбка.

— Атеисты не боятся грозы? — искоса глянув на него, поинтересовалась Нора.

— Боятся. Но уповают не на Пресвятую Деву, а на громоотводы.

Сквозь залитое струями дождя оконное стекло Герман бросил взгляд в сторону кремля, и Нора догадалась, что он имеет в виду главный купол монастырского собора, увенчанный крестом. Сконфуженно фыркнув, она ткнула его локтем в бок и тут же оказалась в его объятиях. Наклонившись, Герман поцеловал ее в висок.

— Не заняться ли нам чем-нибудь предосудительным, чтобы скоротать время?

— Здесь? — ужаснулась Нора.

Они пережидали грозу в одном из пустующих бараков периода СЛОН неподалеку от лагерного кладбища — длинном одноэтажном бревенчатом здании с двускатной черепичной кровлей, растрескавшимися оконными рамами и скрипучими полами. Все здесь дышало болью, страданием, смертью. Вязкий, липнущий к коже, воздух… ядовитые испарения от стен… брр.

Неисправимый Герман обвел глазами помещение.

— Место не лучше и не хуже других.

И запустил руки ей под кофту.

В эту минуту к шуму дождя за окном добавились звуки, больше всего напоминающие скрип старых половиц, присыпанных песком, под подошвами армейских сапог. Нора открыла рот, собираясь переключить внимание Германа со своего бюстгалтера на тайны Пустого Дома — в голову пришла сумасшедшая мысль, что это призрак лагерного надзирателя совершает обход своих владений в сумеречный час, — но ей помешал чудовищный раскат грома, заставивший ее рефлекторно зажмуриться, а когда все стихло, она, открыв глаза, увидела в дверном проеме высокую широкоплечую фигуру мужчины в дождевике, с которого стекала вода.

Вода, стекающая на щербатые доски пола. Не призрак, нет.

— Герман, — промолвила Нора чуть слышно.

Он обернулся. По тому, как мгновенно изменилось его лицо — побледнело и застыло маской жреца древних языческих мистерий, — Нора догадалась, что личность гостя ему известна.

— А! — заговорил мужчина, делая шаг вперед. — Художник. Ну, здорово, художник. Как поживаешь?

— Стой где стоишь, — тихим, неестественно ровным голосом произнес Герман.

Он уже мягко отодвинул от себя Нору, подтолкнул, вынудив попятиться, и теперь стоял в той позе, в какой она уже видела его однажды: ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, корпус наклонен вперед. Пальцы левой руки, отведенной назад и прижатой к туловищу, сжимают рукоятку ножа, правая рука вытянута для удара.

Взгляд незнакомца медленно скользил по фигуре Германа, оценивая степень готовности. Ненадолго задержался на руке с ножом. Дрогнувшие губы, приподнявшиеся брови… Удивлен? Не ожидал, что этот парень богемной наружности окажется вооруженным? Или что он окажется не только вооруженным, но и способным пустить свое оружие в ход, судя по правильной стойке и общему хладнокровию?

— Здорово же тебя Геннадий напугал. — Человек в дождевике усмехнулся, но оставил попытки приблизиться. — Ладно, перейдем к делу. Где наследный принц?

Герман не шелохнулся, не вымолвил ни слова. Казалось, стоять так он может до завтрашнего утра.

— Не сейчас, так потом, но я доберусь до тебя, художник, и ты у меня запоешь.

— Вот когда доберешься, тогда и поглядим, — разжал губы Герман. — Проваливай, шестерка. — Молниеносным движением перехватив нож, он перешел в стойку для метания. — Иначе останешься без глаза.

С бьющимся сердцем Нора следила за развитием событий. Мыслей у нее в голове не было совершенно, только фоновое ощущение приближения Больших Проблем.

В общем и целом она представляла о чем идет речь. Несколько месяцев тому назад архитектор-дизайнер Герман Вербицкий сдал заказчику объект, над которым работал около года — интерьеры нового двухэтажного особняка в поселке Николино, принадлежащего крупному российскому предпринимателю Андрею Кольцову, — и по этому случаю там же состоялась вечеринка, плавно переходящая в оргию. На участие в оргии дизайнер не подписывался, но быстро обнаружил, что его согласие или несогласие мало кого интересует. Хозяин дома имел совершенно определенные намерения и озвучил их в присущей ему бесцеремонной манере. Герман ответил отказом. Тогда господин Кольцов, привыкший получать все что заблагорассудится по первому требованию, призвал своего личного телохранителя Геннадия Болотова и поручил ему упрямца вразумить. Процедура вразумления была не очень долгой, но очень болезненной. В память о ней Герман до сих пор носил отметины на теле. Однако решения своего не изменил и, будучи спрошен повторно, опять сказал решительное «нет». Неизвестно, чем закончилась бы для него эта строительно-сексуальная эпопея, если бы не вмешательство Кольцова-младшего. Воспользовавшись тем, что родитель дал строптивому пленнику — к этому времени уже стало ясно, что Герман пленник, а не гость, — время передохнуть и подумать о своем поведении, Леонид организовал его бегство и сам смылся из дома вместе с ним. Из отчего дома и вообще из столицы.

Подробностей Нора не знала. Эта картина складывалась постепенно из осколков, фрагментов, которые перепадали ей при различных обстоятельствах от разных людей. Здесь, на Большом Соловецком острове. Герман приехал сюда с другом, который нуждался в помощи нарколога и получил эту помощь от доктора Аркадия Петровича Шадрина, владельца и управляющего реабилитационного центра, расположенного неподалеку от заброшенного рыболовецкого поселка Новая Сосновка на одноименном мысу. Там же проживала гражданская жена доктора, Валерия, попросту Лера, младшая сестра Норы — по ее приглашению Нора и оказалась здесь.

Между тем незнакомец в дождевике сменил тактику.

— Твоя подружка? — Он мельком глянул на Нору. — А ей известно, почему ты прячешься здесь? И прячешь Леонида Кольцова.

Герман безмолвствовал. Видя, что он не намерен вступать в диалог, Нора тоже решила воздержаться.

— Ваш приятель, мадам, — произнес после паузы незнакомец, — подозревается в убийстве. Поскольку тела нет, с точки зрения закона, нет и преступления. Так что полиция его не разыскивает. Но лучше бы его разыскивала полиция…

Едва уловимое движение Германа подсказало ему, что нож таки будет брошен, причем немедленно. Решив не искушать судьбу, он выскочил в коридор и уже оттуда прокричал:

— До встречи, художник! До неизбежной скорой встречи!

Смуглый плечистый мужчина лет сорока. Узкие злые глаза, маленький круглый подбородок, азиатские скулы. Крайне неприятный тип.

Хмурясь, Герман смотрел на мокрые пятна, темнеющие там, где он стоял. Натекло с плаща. И ливень за окном продолжался. После исчезновения незнакомца к Норе вернулась способность принимать сигналы из внешнего мира, она услышала ворчание грома и клекот врезающихся в землю водяных струй.

— Что будем делать? — тихо спросила она. — Останемся здесь или…

Герман повернулся к окну. За стеклом не было видно ничего, кроме стены дождя.

— Почему бы не остаться? Ведь мы забрались сюда, чтобы укрыться от дождя, так? А дождь еще не закончился.

— Но что если этот человек не один? И скоро вернется с подкреплением.

— Если бы он был не один, то сразу привел бы остальных. И они сообща взяли бы меня за жабры. — Герман чуть усмехнулся. — Целую компанию мне не остановить. Даже с ножом.

Он посмотрел на свой нож — настоящий боевой метательный нож длиной сантиметров двадцать пять. Посмотрел, но не убрал в ножны.

— К тому же, — закончил он, немного подумав, — Аркадий говорил Леониду, что его старый товарищ, сотрудник УМВД России, недели три назад выдворил из Архангельска подозрительного типа, который таскался по Приморскому району и задавал вопросы про Германа Вербицкого и Леонида Кольцова.

— Думаешь, этого типа мы сейчас и видели?

— Такое предположение напрашивается само собой. Хотя, конечно, нельзя исключать вариант с разными ищейками. Мы же не знаем, сколько их старый ублюдок пустил по нашему следу. Может, они поддерживают друг с другом связь, может, нет.

— Ясно одно: вы обнаружены.

— Да. — Герман вздохнул. — Я знал, что рано или поздно это случится, но все равно чувствую себя так, будто меня застали врасплох.

Протянув руку, Нора ласково перебрала его темные волосы. Густые, блестящие, чуть повлажневшие у корней. Когда она впервые увидела своего эльфа, эти чудесные волосы буйными прядями обрамляли лицо, доставая почти до плеч, и эффектно контрастировали с алебастровой белизной кожи и хризолитовой зеленью глаз. Сейчас же Герман был пострижен коротко, почти по-военному. С одной стороны, Нора сожалела об утраченной возможности, обнимаясь с ним, без предупреждения запустить пальцы в густую шелковистую гриву и хорошенько дернуть, любуясь невольной гримасой на худом выразительном лице, но с другой, радовалась этому изменению в его внешности. Открытая шея, аккуратный затылок, потрясающий овал лица… Эльф преобразился в молодого жреца-воина.

Минут через сорок извержение вод прекратилось. Отдельные капли еще падали, и тучи клубились над крышами домов подобно дыму преисподней, но по улице уже можно было передвигаться без риска затонуть. Нора и Герман с предосторожностями выбрались из барака и, стоя под козырьком, образованным скатом крыши, огляделись по сторонам. На дороге, ведущей к продовольственному и промтоварному магазинам, уже появились первые отважные пешеходы. Глядя на их ноги, обутые в резиновые сапоги, под которыми хлюпала бурая грязь, Нора с грустью размышляла о судьбе своих новеньких кроссовок.

— Постоим? — предложил Герман. — Пусть немного подсохнет.

— Боюсь, до завтра придется стоять.

— Нет. — Он улыбнулся. — Здесь камень и песок. Скоро выглянет солнце…

— Оптимист. — Нора покачала головой. — И что дальше?

— Э-э… в каком смысле?

— Нам придется выехать из отеля?

— Почему?

— Ты же сам сказал, вы не знаете, сколько псов идет по вашему следу. Один уже наверняка выяснил, где ты живешь и чем занимаешься. Если к нему присоединятся двое или трое, и они всей компанией возьмут тебя в оборот… ну… — Она прикусила губу. — Ты здесь, значит, и Леонид поблизости. Это же очевидно.

— Что ты предлагаешь? — помолчав, спросил Герман.

— Можно вернуться на ферму.

Фермой она называла реабилитационный центр в Новой Сосновке. Впрочем, не только она. Так называли его и сами обитатели, и посторонние лица, которым было известно о его существовании. Ферма доктора Шадрина. Нора прожила там четыре недели, Герман — чуть больше. Леонид пользовался докторским гостеприимством до сих пор. В медицинской помощи он уже не нуждался, но нуждался в убежище, и в этом смысле ферма была гораздо лучшим вариантом, чем любой местный отель.

Новая Сосновка по праву считалась одним из самых труднодоступных поселений на Большом Соловецком острове. Все туристические маршруты заканчивались возле Секирной горы, остальные шестнадцать или семнадцать километров к северо-востоку были серьезным испытанием для любого транспортного средства, не говоря о водителе. Ферма, огороженная высоким бетонным забором, снаружи выглядела скорее как исправительная колония, чем как реабилитационный центр, плоды усилий Леры по созданию домашнего уюта становились видны только при входе на территорию. Периметр охраняли три добермана и две бельгийские овчарки, не знающие ошейников и поводков. Каждого гостя сперва представляли им и только после этого разрешали ходить где вздумается.

— Я здесь, значит, и Леонид поблизости, — с улыбкой повторил Герман. — Этот гад выследил меня сегодня, с таким же успехом он выследит меня в любой другой день. Ты хочешь, чтобы я привел его к Леониду?

— Нет. Но также я не хочу, чтобы ты привел его… или их… к Леониду под принуждением. — Нора посмотрела ему в глаза. — Только не говори, что ты не сделаешь этого даже под дулом пистолета.

— Я не говорю.

Нож Герман держал за спиной, таким образом, что он не был виден со стороны и в то же время готов к работе. Опустив голову, Нора некоторое время разглядывала узкое запястье, смуглые от загара полусогнутые пальцы… Она уже знала, что эта эльфийская хрупкость обманчива, что под черными джинсами и рубашкой цвета хаки скрывается гибкое, мускулистое, тренированное тело. Но как далеко способен зайти его обладатель, защищая себя и близких?

— Ты правда метнул бы нож ему в глаз? — спросила она, понизив голос.

— Правда.

— Вы ведь знакомы, так?

— Да. Ну и что?

— Мне всегда казалось, что убить или травмировать знакомого человека гораздо труднее, чем незнакомого.

Герман долго молчал, глядя на ближайшие оборонительные башни Соловецкой крепости. Зубы его были стиснуты так, что на щеках играли желваки.

— Я бы рассказал, при каких обстоятельствах мы познакомились, но боюсь, это не доставит тебе удовольствия, дорогая.

— И ты уверен, что попал бы точно в глаз?

— Уверен. Я занимаюсь метанием ножей много лет.

В молчании они прошли по мокрой траве, выбрались на дорогу и, огибая лужи, двинулись в направлении кремля.

Эти циклопические стены и башни с наклонными стенами Нора видела ежедневно на протяжении последних двух недель, но не уставала ими восхищаться. На первый взгляд все башни казались одинаковыми, но при детальном рассмотрении каждая обретала свой неповторимый облик. Изначально они не имели покрытия и заканчивались боевыми зубцами, так что выглядели, вероятно, еще более грозными, чем сейчас. В начале XVIII века их покрыли высокими коническими шатровыми крышами с дозорными вышками, увенчанными прапорами — медными флажками. Такими же крышами высотой около пятнадцати метров башни были покрыты сейчас, так что общая высота равнялась примерно тридцати метрам.

Сквозь прореху в серой пелене, затянувшей небо, пробились яркие солнечные лучи, позолотили поверхность вод Святого озера. На деревенских улицах появились туристы и аборигены, мопеды и велосипеды. Видя такое дело, Герман убрал нож в кожаные ножны под курткой и достал из кармана смартфон.

— Ты за этот номер спокоен? — спросила Нора, догадавшись, кому он звонит.

— Да. Он записан не на меня и мало кому известен. Мы с Леонидом сменили номера, когда уехали из Москвы.

Леонид ответил почти сразу. Он был единственным пациентом (Аркадий и Лера называли их гостями, но суть от этого не менялась) доктора Шадрина, которому разрешалось пользоваться интернетом и сотовой связью. В общих чертах доктору было известно, почему эта парочка — Герман и Леонид — оказалась на Соловках.

— Слушай внимательно, — заговорил Герман, медленно поворачиваясь вокруг своей оси и сканируя взглядом окрестности. — Борис Шаталов здесь. Да, здесь, в поселке. Видел собственными глазами. И он меня тоже. Да, говорил… — Тяжкий вздох. — Я расскажу тебе все при встрече, не знаю только, когда она состоится. Не исключено, что он приехал не один, и теперь эти люди следят за мной. Нора? Да, и она тоже. Черт побери, ты думаешь, я этого не понимаю?..

Закончив разговор, он коротко фыркнул и сердито уставился на Поклонный крест, торчащий посреди озера. Нора благоразумно помалкивала.

Следующий звонок был Аркадию. Герман вкратце рассказал ему о происшествии в бараке, попросил держать ухо востро, а потом минуты две или три выслушивал, хмуря брови, докторские соображения и рекомендации. Отношения у них были сложные, при регулярном общении конфликты возникали абсолютно на ровном месте, поэтому Нора подсознательно ожидала взрыва. Однако Герман держался молодцом. Поблагодарил. Задал пару вопросов. Еще раз поблагодарил. И пробормотав «я перезвоню», оборвал связь.

Мрачно уставился на Нору.

— Он тоже предлагает вернуться на ферму. Нам обоим. Тебе и мне.

— Ну и?.. — осторожно спросила она.

— Думаю.

— Давай подумаем вместе. Что тебя останавливает? Кроме опасения, что за нами увяжется этот Шаталов или другой тип, нанятый Кольцовым-старшим.

— Ты помнишь, из-за чего мы оттуда уехали?

— Помню.

Они уехали из-за того, что близкое присутствие Германа, похожего как брат-близнец на бывшую возлюбленную Аркадия — женщину, после разрыва с которой он перебрался на Соловки, — вызывало у последнего слишком бурную реакцию.

— Так вот сейчас меня это не останавливает.

Ага. Вопрос серьезный, тут уж не до амуров.

— Значит, основная наша задача — добраться до фермы без «хвоста».

— Да. — Герман быстро просмотрел записную книжку смартфона. — У меня остался номер Григория Касьянова. Помнишь? Капитан Григорий.

— С которым мы ходили на Большой Заяцкий? Конечно, помню.

— Если он прибудет, скажем, часа через два, этого времени нам как раз хватит, чтобы собрать вещи, рассчитаться с отелем и дойти до Тамарина причала.

Представив себе все это — сборы, расчеты, а затем марш-бросок с вещами от гостиницы «Зеленая деревня» (столичные жители по привычке говорили «отель») на берегу Святого озера до Тамарина причала, — Нора робко возразила:

— Может, через три? Пока то да се…

Но Герман покачал головой.

— Надо поторапливаться, дорогая. Аркадий сказал то же самое. Если у Шаталова есть сообщники… здесь, на острове, или на материке… не стоит ждать, пока они соберутся вместе, посоветуются с Большим Боссом, разработают план операции и приступят к выполнению. Мы не знаем ни сколько их, ни где они… — Он прервал свою речь, чтобы договориться с капитаном Григорием, который как раз ответил на звонок, и все прошло на удивление гладко. Григорий обещал быть на месте даже не через два часа, а через полтора. — Уф-ф!.. — Облегченно вздохнув, Герман взял Нору под руку. — Нам повезло, он сегодня свободен. Вряд ли эти люди, сколько бы их ни было, способны организовать преследование на воде. Причем быстро. А вот на земле, скорее всего, способны. Я не рискну пробираться вдвоем с тобой через лес на другой конец острова. Даже на машине, не говоря про мотоцикл. На здешних дорогах тормознуть машину — пара пустяков. И если нападающих будет двое или трое, я не сумею тебя защитить.

Нора тихонько улыбнулась. Ей всегда нравилась его честность.

— И не смогу помешать им тащиться за нами следом, если они захотят именно тащиться, чтобы узнать, куда мы держим путь.

— Ты все правильно сделал. — Она погладила кисть его руки. — Аркадий мог бы, конечно, приехать за нами на своей машине, но в этом случае люди, разыскивающие Леонида, получили бы ответы сразу на все свои вопросы.

— Рано или поздно они их получат.

— Но к тому времени ты успеешь придумать, что делать дальше.

— Да. — Герман взглянул ей в лицо. — Мне бы дня три или четыре, большего я не прошу.

— Если бы это зависело от меня, я дала бы тебе целую неделю, мой ангел.

Поцеловавшись на ходу, они ускорили шаг.

Ветер еще завывал, море бурлило и волновалось, но несмотря ни на что прогулочный катер «Киприян Оничков» благополучно достиг Сосновой губы и пришвартовался к заброшенному причалу, который жители Беломорья до сих пор почтительно именовали Морским Северным. Подгнивший, частично провалившийся настил то и дело захлестывали волны, оставляя на почерневших досках клочья водорослей и зеленовато-бурую слизь. Окружающие его мокрые валуны напоминали громадные полированные опалы.

Стараясь не поскользнуться, Нора прошла по уцелевшим доскам на берег. Герман поддерживал ее под локоть. Она несла его сумку, он — ее чемодан. Это было не равенство, но справедливость: чемодан весил больше сумки раза в два, если не в три. Нору всегда восхищала способность мужчин обходиться минимумом предметов одежды и личной гигиены, но только прожив две недели под одной крышей с Германом, она поняла, что такое настоящая скромность.

Скромность и чувство меры, да. Ничего лишнего.

Воздух был до предела насыщен влагой. Мельчайшая водяная пыль клубилась вокруг лица, оседала на коже, на одежде, на волосах. Облизывая губы, Нора чувствовала, что они соленые. Ко всему прочему в пути ее укачало, и головокружение не прошло до сих пор. Чтобы немного отвлечься, она спросила, чье имя носит катер, на котором они уже третий раз пускались в плаванье по водам архипелага, и Герман, сочувственно поглядывая на ее зеленоватого оттенка лицо, выдал историческую справку:

— Известно, что в Кемскую волость частенько вторгались «каянские немцы», то есть финны, а также «свейские люди», то есть шведы. Киприян Оничков был воевода, который в декабре 1580 года в спешно выстроенном на финляндской границе Ринозерском остроге с малой дружиной стрельцов, пушкарей, казаков и местных жителей выдержал осаду трехтысячного отряда шведов, продолжавшуюся трое суток. На приступе враг был отбит и деморализован, а во время вылазок «сидельцев» окончательно разгромлен. В числе убитых оказались два вражеских военачальника и множество рядовых воинов, сам Киприян получил ранения. За эту первую «знатную победу» на Севере воевода Оничков получил от Ивана Грозного похвальную грамоту.

В таком духе Герман мог продолжать до второго пришествия. Он знал здесь историю каждого камня.

К воротам фермы они подходили уже в сумерках. Лес выглядел мрачным и зловещим после грозы. Отяжелевшие ветви деревьев нависали над тропинкой и, стоило случайно коснуться их, роняли на головы путников крупные капли холодной дождевой воды. Ноги у обоих промокли чуть ли не до колен. Стуча зубами, Герман тихонько молился, чтобы в баре Аркадия нашелся коньяк.

Вот и четвероногие стражи, тут как тут. Темными тенями беззвучно скользят вдоль решетчатых створок. Еще несколько минут, и можно будет сбросить мокрую обувь, принять горячий душ… ответить на тысячу вопросов Аркадия и Леры… разобрать чемодан… ох.

— Герман, можно нескромный вопрос?

— Давай.

— Ты сказал, что занимаешься метанием ножей.

— Да.

— Зачем?

Он помолчал, наблюдая за внушительной фигурой в кирзовых сапогах и армейском бушлате, которая приближалась из глубины сада, освещая себе путь мощным аккумуляторным фонарем.

— Чтобы не чувствовать себя жертвой при встрече с подонками. — Его красивое лицо исказила гримаса отвращения. — В рукопашном бою я не очень… да и вообще, — он усмехнулся, — в рукопашном бою побеждает тот, у кого патронов больше.

Нора хотела сказать, что и в рукопашном бою он вполне ничего, однажды ей довелось стать свидетелем его схватки с приятелем местного неформального лидера Николая Кондратьева (Леониду достался сам Николай), но подошедший мужчина уже снял замок и настежь распахнул калитку, так что пришлось отложить все личное на потом.

— Добро пожаловать, — прозвучало из сумеречной мглы.

— Спасибо, — отозвался Герман.

И первым пересек границу владений доктора Шадрина, немедленно оказавшись объектом внимания всех пятерых собак. Нора вошла следом.

Радостно поскуливая и неистово виляя хвостами, бельгийские овчарки Грей и Скай кружили рядом с явным намерением облизать пришельцев с головы до ног. Герман добродушно отпихивал их, но они, шумно дыша, продолжали лезть со своими собачьими нежностями. Доберманы Джон, Ринго и Пол вели себя более солидно.

— Здравствуй, Элеонора, — адресовал ей персональное приветствие Аркадий. — Нам тебя очень не хватало.

— Надеюсь, это не сарказм… Здравствуй, Аркадий.

Тот слегка приподнял брови.

— Сарказм? Нет, конечно. Лера скучала. И девчонки — Леся, Даша, Света. Вспоминали тебя каждый день.

— Ну что ж, — слегка растерявшись, произнесла Нора, — теперь я снова с вами.

Навесив замок, Аркадий подхватил ее чемодан, который Герман выпустил из рук, чтобы потискаться с овчарками, и двинулся мимо гаражей в направлении Белого дома.

Дом этот, с кирпичными оштукатуренными стенами, двускатной черепичной кровлей, просторной террасой и отдельно стоящей, соединенной с ним крытым переходом, утепленной оранжереей, был резиденцией Аркадия Петровича Шадрина и его леди. Именно там, в комнате для гостей, проживала Нора, до того как переехала вместе с Германом в отель. И если бы они покинули ферму не вместе, а просто в одно и то же время, и следующие две недели спали не под одним одеялом, а под разными, то поселиться опять в той же самой комнате было бы в порядке вещей. Но теперь…

Интересно, что думает по этому поводу Герман.

— Эй, док! — негромко окликнул Герман, не трогаясь с места.

Тот остановился. Проворчал, не оборачиваясь:

— Ну что еще?

— Выдай нам ключ от двухместного номера «люкс», пожалуйста, а свои вещички мы уж сами как-нибудь дотащим.

Нора с трудом подавила желание кинуться ему на шею.

…выдай нам ключ…

…мы дотащим…

Минуту Аркадий стоял неподвижно, Герман же смотрел исподлобья на его спину. Потом один начал медленно поворачиваться, а другой сделал шаг вперед. Глаза их встретились.

— Нора, — заговорил Аркадий, продолжая в упор смотреть на Германа, — ты хочешь остаться с нами в Белом доме или переехать к нему в Первый корпус?

Первым корпусом он называл длинное двухэтажное здание, где проживали гости — девочки на первом этаже, мальчики на втором, — нечто среднее между студенческим общежитием и отелем категории «С». Множество отдельных комнатушек три с половиной на четыре метра. Линолеумный пол. Простая мебель из сосны: платяной шкаф, кровать, тумбочка, стол, пара стульев, кресло. Никаких электроприборов — ни чайника, ни фена, ни утюга. Санузлы и душевые — в подвальном помещении. Там же прачечная и гладильная.

Нора подавила вздох. За долю секунды перед мысленным взором ее промелькнули керамические кружки, плошечки и вазочки на уютной кухне Леры, вкус и аромат свежезаваренного чая с мятой, вечерние посиделки после забот и хлопот уходящего дня, дружеские перепалки, воспоминания, немножко сплетен… восхитительно расслабляющая ванна с морской солью, большие махровые полотенца… библиотека со стеллажами до потолка, куда можно заглянуть перед сном, чтобы выбрать очередную книгу… мягкая постель в гостевой комнате, золотистый свет ночника, уханье сов за распахнутыми настежь окнами… Впрочем, совы никуда не денутся.

— Я хочу жить вместе с Германом, все равно где, — ответила она, испытывая неловкость от необходимости объяснять взрослому человеку столь очевидные вещи.

Жаль, конечно, что в первом корпусе нет никаких номеров «люкс», но может быть, Аркадий понял намек и выдаст им ключ от какой-нибудь избушки на курьих ножках.

Намек Аркадий понял и выдал ключ от лазарета. Изолятора. Медсанчасти. Иными словами, от флигеля, где проводили первые дни гости, прибывшие в состоянии средней тяжести. Шесть просторных палат, процедурный кабинет, аптечный склад, сияющий чистотой санузел с двумя душевыми кабинами и отдельный вход со стороны небольшого ельника. Красота! Леонид провел здесь почти две недели, прежде чем был переведен в основное здание, где проживал до сих пор.

Сейчас все палаты пустовали.

— Располагайтесь, — предложил радушный хозяин.

Он все же счел нужным проводить Нору и Германа до их нового жилища и даже донес чемодан.

При ярком холодном свете люминесцентных ламп Нора взглянула ему в глаза. Лето у него выдалось непростое. Как и у них, да… у них всех. Однако сейчас Аркадий выглядел собранным и спокойным. Гладко выбритое мужественное лицо шерифа из вестерна, благородная седина на висках — недавно ему исполнилось сорок пять, — несмываемый загар морского волка. О внутреннем смятении, вызванном присутствием Германа, можно было догадаться только по той ненасытности, с которой взгляд его исподтишка пожирал смутьяна.

— Спасибо, — вежливо произнес Герман. Раздвинул занавески, полюбовался через оконное стекло на исполинские ели, верхушки которых тонули в густом тумане, и, обернувшись, добавил: — Мы разберем вещи, переоденемся и придем поздороваться с Лерой. Не возражаешь?

— Приходите, да. Надо поговорить. И захватите Кольцова-младшего.

Герман кивнул.

— Обязательно.

— Надеюсь, вы успели проголодаться. Лера планирует накормить вас до отвала. Уговорила Зинаиду испечь пирог с рыбой, а сама сейчас готовит свинину по-царски.

— Молчи, — застонала Нора.

И решив, что немного фамильярности не помешает, с обезоруживающей улыбкой вытолкала доктора в коридор.

2

И вот оно, счастье. В сухой и чистой одежде, с вымытыми и безупречно уложенными волосами, она сидит за круглым обеденным столом в обставленной добротной дубовой мебелью гостиной Белого дома и уплетает свинину по-царски, запивая чилийским мерло. Слева от нее расположился Аркадий, справа — Леонид, напротив — Лера и Герман.

Лера не смогла отказать себе в удовольствии обласкать любимчика и, начав ворковать еще в дверях, к моменту посадки за стол завладела им полностью, игнорируя сердитое фырканье сестры. Слишком усталый и голодный, чтобы сопротивляться, он отдал себя, точно котенка, в добрые руки, тем более что требовалось от него не так уж много: есть то, что она накладывала ему на тарелку щедрой рукой, слушать, кивать, изредка одаривать ее благодарной улыбкой… Вот шельма! Пожив с ним вне стен этого сумасшедшего дома, Нора уже и забыла, какой обаятельной бестией он умеет быть.

Свинина по-царски представляет собой отбивную, сверху которой слоями уложены нарезанный кольцами репчатый лук, натертый на крупной терке картофель, смешанный с аджикой майонез, помидоры, сыр — и вся эта благодать запечена в духовке. Вкуснота необыкновенная! Тут же, на столе, теснятся разнокалиберные керамические миски и салатницы с маринованными огурчиками, черными маслинами, лососевой икрой, свеклой с грецкими орехами в сметане… Глядя на бутылку мерло в руках Аркадия — третью по счету, — Нора пытается вспомнить, когда они последний раз собирались за этим столом, чтобы поужинать в непринужденной обстановке, и не может. Причиной их с Германом отъезда с фермы послужили не слишком радостные события. Впрочем, и события, ставшие причиной возвращения, радостными назвать было нельзя. Ладно, сейчас самое время расслабиться. Мягкий свет пятирожковой люстры с фантазийными плафонами, тяжелые гобеленовые портьеры, фигурный паркет…

— Итак, — бодрым голосом прервал затянувшуюся паузу Аркадий. — Надо думать, наши отважные путешественники заморили червячка и готовы поведать миру о своих сегодняшних подвигах. — Твердой рукой, как будто был трезв как стекло, он разлил вино по бокалам. Покосился на Германа. — Готовы или нет?

— Да. — Тот положил вилку на край тарелки, вытер губы бумажной салфеткой, вздохнул и сделал маленький глоток из только что наполненного бокала. Вздохнул еще раз. — Мы пережидали грозу в одном из пустующих лагерных бараков…

Пока он рассказывал, в гостиной стояла мертвая тишина. Все взоры были обращены на него, сам же он смотрел преимущественно на свой бокал, время от времени начиная вращать его за высокую тонкую ножку. Нахмуренные темные брови, четкая отрывистая речь и прямая спина выдавали тщательно скрываемое напряжение.

Упоминание о ноже заставило Аркадия выпрямиться на стуле, копируя позу Германа. Лера прижала пальцы к губам, стараясь подавить возглас не то ужаса, не то восторга. Нора покосилась на Леонида. На бледном лице его — застывшем, изумительно правильном, как у мраморной статуи греческого бога, — блестел пот.

— Холодное оружие, — пробормотал Аркадий, когда Герман умолк. — Этого только не хватало. Ты умеешь работать с ножом?

— Да.

— И ты готов был совершить убийство?

О том же спрашивала Нора несколько часов назад в заброшенном бараке. И сейчас, в уютной гостиной Белого дома, под прицелом четырех пар глаз, Герман повторил свой ответ:

— Да, был готов.

Аркадий молчал.

— Слава богу, человек Андрея Кольцова не стал это проверять, — с нервным смешком произнесла Лера, вероятно, чтобы разрядить обстановку.

— Ты был готов убить любого человека, разыскивающего Леонида по приказу Кольцова-старшего? — после паузы решил уточнить Аркадий. — Или именно этого человека, Бориса Шаталова?

— Любого, — ответил Герман. — Но этого с особенным удовольствием.

— Личные счеты?

— Можно и так сказать.

Еще одна пауза. Взгляды серых глаз и зеленых скрестились, как фехтовальные шпаги. Пользуясь случаем, Лера подложила на тарелку Германа ломтик сыра и несколько маслин.

— Что же произошло на той знаменитой вечеринке? — задумчиво произнес Аркадий. — Если за это ты готов убить. Я знаю, тебя принуждали вступить в сексуальный контакт с Андреем Кольцовым. Но как именно принуждали? И почему Кольцов так и не получил желаемого? Почему не приказал двум крепким парням из своей свиты поставить тебя в позу и держать, пока он не наиграется?

Леонид кашлянул. Лицо его перекосилось от злобы. Но доктор Шадрин был неумолим. Он хотел знать правду и смотрел на Германа взглядом мирового судьи.

— Меня не принуждали вступить в сексуальный контакт, — ответил тот. — Меня принуждали об этом попросить. Для начала.

— Не понял, — медленно произнес Аркадий.

Герман глотнул еще вина.

— Видишь ли, господин Кольцов — не насильник. «Нагните мне мальчика, чтобы я ему вставил» — не его стиль. Он человек творческий, если можно так выразиться. И когда я отверг его ухаживания, решил меня… м-м… переубедить.

— Заставить захотеть? — улыбнулся одними губами Аркадий.

— Точно. — Посмотрев на маслины, но так и не притронувшись к ним, Герман продолжил свой рассказ. Теперь капли пота поблескивали на его лице тоже. — Он сказал, что строптивый щенок вроде меня заслуживает только одного — хорошей порки. Но чтобы я знал его доброту, он предоставляет мне выбор: подставить задницу под его член или спину под плеть.

— И ты выбрал второе.

— Да.

Аркадий кивнул с видом человека, получившего тот самый ответ, который ожидал получить.

— Как же это было?

— Меня приковали за руки к решетке садовой ограды и подвергли процедуре, старой как мир.

— У тебя была возможность передумать? По ходу дела.

Герман поморщился. Аркадий терпеливо ждал ответа. Серо-стальные глаза смотрели в упор, не мигая. Леонид тоже ждал.

Наблюдая за всеми троими, Нора чувствовала, что тело под бирюзового цвета блузкой взмокло от пота, хлопчатобумажная ткань прилипла к спине. Не в меру богатое воображение уже нарисовало ей сцену расправы над сидящим напротив молодым мужчиной — мастером метания ножей, — которого она называла то эльфом, то друидом, и теперь спрашивала себя, как уснуть и не увидеть во сне стройное худощавое тело, выгибающееся под плетью, крепко прикушенные губы… И кровь. Священную кровь жреца, вопиющую о мести.

— Я не рассматривал эту возможность, — наконец прозвучал ответ.

— Даже мысли не допускал?

И тут Леонида прорвало.

— Слушай, док, отвали! Что тебе от него нужно? Устроил какой-то гребаный сеанс психоанализа…

Хрясь!

Аркадий с такой силой треснул кулаком по столу, что Нора подпрыгнула. Хорошо, что бокалы были наполнены не доверху, а по правилам — на одну треть.

— Под моей крышей нашли убежище два человека, способные на убийство. — Грозный рык его, вероятно, должен был заставить единственного законного наследника династии Кольцовых испуганно втянуть голову в плечи, но тот даже не моргнул. — Про тебя, блондин, я знаю давно. Мы с тобой говорили на эту тему. Теперь вот узнал про твоего приятеля. И хочу понять, что застряло в нем занозой…

— Еще раз назовешь меня так, — процедил Леонид, — и будешь свои зубы с паркета собирать.

— О-ля-ля! А не охренел ли ты, блон…

— Эй, мужики, — вмешался Герман, — кончайте базар. Я на все отвечу.

Сказано это было самым обыденным тоном, без малейших признаков недовольства или раздражения, и, возможно, поэтому произвело требуемый эффект. В гостиной воцарилась тишина.

— Ты читал «Мертвые без погребения»[1]? — обратился Герман к Аркадию. — Помнишь слова о том, что пытки наносят ужасную рану гордости?

— Но ты устоял, — подумав, возразил тот. — Люди Кольцова не добились от тебя того, чего хотели. Кто с тобой работал, кстати? Болотов и Шаталов?

— Болотов, Шаталов и сам Кольцов. — Герман говорил ровным голосом, не опуская глаз. По вискам его по-прежнему ползли струйки пота. Придвинув свой стул вплотную к его стулу, Лера ласково поглаживала его по руке. — Не добились согласия на секс, но добились всего остального, чего хотели добиться.

С тяжким вздохом Леонид потер пальцами переносицу. Отвернулся, стараясь не встречаться взглядом ни с кем из присутствующих. Он там был, — догадалась Нора. Был и все видел.

— Не стоит казнить себя за некоторые свидетельства… гм… слабости плоти, — с неожиданной мягкостью проговорил Аркадий. В глазах его впервые за весь вечер промелькнуло нечто похожее на симпатию. — Плеть — серьезный девайс. Удары ее гораздо более травматичны по сравнению с ударами ремня, например. А уж если их наносит специально обученный человек… — Он пожал плечами. — Впрочем, я тебя понимаю.

— Спасибо, — кивнул Герман.

— Вопрос в другом. Заслуживают ли смерти люди, которым удалось выбить из тебя те самые свидетельства, допустим, крики и стоны, но кроме криков и стонов — ничего. Которые, несмотря на твой решительный отказ выполнить основное требование, не нарушили правила игры, не подвергли тебя сексуальному насилию.

— Не подвергли, — перебил Леонид, — потому что я помешал. Андрей свет Яковлевич дал возможность объекту своего желания передохнуть пару часов, после чего велел Генке тащить его задницу в господскую опочивальню. И тогда…

Он перевел дыхание, глядя на доктора Шадрина пристально и мрачно.

— …ты прикончил его, — тихо договорил тот. — Геннадия Болотова. А твой папаша позаботился о том, чтобы он попал в списки без вести пропавших. По моим сведениям, полиция практически не занималась его поисками, тем более что, помимо работодателя, никто не проявил интереса к его судьбе.

— Почему ты считаешь, что это сделал Ленька? — лениво усмехнулся Герман, выкладывая на стол узкий, длинный, матово поблескивающий нож, целиком сделанный из высокоуглеродистой стали. — Почему не я? Ведь я не все время простоял прикованный за руки к решетке ограды.

— Даже если ты явился на вечеринку со своими ножами… сколько их у тебя?..

— Четыре.

— Даже если ты явился на вечеринку со своими ножами, я ни за что не поверю, что охрана не разоружила тебя, прежде чем впустить на территорию. Нет. Ликвидировать Болотова мог только человек, пользующийся относительным доверием хозяина дома или считающийся безвредным. Сын хозяина полностью отвечает этому требованию. Все знали, что он сидит на игле и потенциально опасным становится только в ломке. Своевременно выдавая дозу, поддерживая в нем привычное состояние блаженного пофигизма, Кольцов-старший не опасался никаких агрессивных действий с его стороны. Но этот ангельского вида джентльмен, — Аркадий покосился на Леонида, — является обладателем отнюдь не ангельского характера, в чем мы давно уже убедились, и железной воли. Да-да, я это признаю! Он терпеливо играл дурачка, чтобы усыпить бдительность деспотичного родителя и сохранить необходимую степень свободы, но когда настал поворотный момент, без колебаний сбросил маску и показал свое истинное лицо. Лик чудовища, извиняюсь за пафос. — Слушая эту речь, Леонид щурил свои холодные серые глаза, но не пытался возразить. — Не думаю, что он пустил в дело нож. Работа ножом на длинной и средней дистанции требует специальной подготовки. У тебя такая подготовка есть, у него — нет. А на сверхкороткой дистанции профессионал Болотов легко обезоружил бы его. Версию с ядом кураре тоже оставим сочинителям детективных романов.

— Удар тяжелым предметом по голове? — предположила Лера. — Если удачно бросить, например, утюг…

Представив гордого красавца Леонида, вооруженного утюгом, Нора затряслась от смеха, прикрывая ладонью рот. Леонид осуждающе посмотрел на нее… и тоже рассмеялся.

— Полагаю, не обошлось без огнестрельного оружия, — закончил Аркадий. — Да, это вероятнее всего.

Если он ждал какой-то реакции от участников событий, то напрасно. Оба вдруг вспомнили о содержимом своих тарелок и принялись с увлечением его поглощать. Обрадованная Лера только успевала накладывать им салаты и делать бутерброды с икрой.

Аркадий взглянул на нож. Протянул руку.

— Можно?

— Угу, — отозвался Герман, жуя.

И Нора тоже получила возможность рассмотреть его нож вблизи.

— Серьезная вещь. Если не ошибаюсь, эта модель была создана компанией Смит-и-Вессон по заказу армии США — Взвесив нож на ладони, Аркадий сжал пальцами рукоять. Повернулся к Норе. — Видела такие раньше?

— Только на картинках. А зачем отверстие в рукояти?

— Для крепления веревки. Чтобы в случае промаха подтянуть к себе нож, а в случае попадания — нож вместе с жертвой.

— Он может так глубоко войти?

— Вполне. Поражающая сила при метании ножа почти в два раза больше, чем при работе рукой. К тому же все метательные ножи имеют симметричное расширение клинка к острию, заканчивающееся симметричной же ромбовидной или мечеобразной заточкой, и стрелоподобное окончание острия, благодаря которому клинок застревает в теле. Представив эту картину, Нора невольно передернулась.

— Жуть!

Герман сухо усмехнулся.

— Как ты метаешь нож? — поинтересовался Аркадий.

— Как угодно. В зависимости от ситуации и стоящих передо мной задач. Но предпочитаю безоборотным способом острием вперед. Кстати, ты не совсем правильно держишь. Давай покажу как надо.

— Из рук в руки не передавайте! — всполошилась Лера. — А то поругаетесь, будете друг с другом на ножах.

Это была лучшая шутка за весь вечер. Аркадий и Герман, неизменно ругающиеся большую часть времени, которое проводили вместе, хохотали минут пять. Наконец Герман вытер глаза и взял в левую руку нож.

— Смотри. Указательный палец лежит на ребре ножа. Средний палец, безымянный и мизинец обхватывают рукоять, которая своим основанием касается основания ладони. Большой палец придерживает нож сбоку. Таким образом пальцы образуют как бы ствол, канал, по которому движется нож. Если выпрямить руку с ножом, — он встал, сделал шаг назад и направил острие на картину в узкой раме из мореного дуба, — то получится прямая линия. Понятно? Нож является продолжением руки и смотрит в ту сторону, куда нацелен указательный палец.

Вот так же стоял он в бараке непосредственно перед броском: правая нога впереди, нож в левой руке, согнутой перед грудью. Тогда Нора пряталась за его спиной и не имела возможности разглядеть все детали, да и вообще было не до того, теперь же опасная грация его движений буквально заворожила ее.

— Можно использовать более короткий хват, где только указательный палец лежит на ребре ножа, а большой и средний его придерживают, но скорость броска в таком случае становится гораздо меньше, и нож утрачивает свою поражающую способность. Чем длиннее хват, тем большую скорость получает нож при броске.

Замахнувшись, Герман оттолкнулся левой ногой и, поворачивая корпус вправо, точно расчитанным движением послал оружие в цель, выпустив его лишь тогда, когда рука оказалась полностью выпрямленной. Целью была верхняя горизонтальная планка дубовой рамы, обрамляющей картину. Заточенное стальное лезвие глубоко вошло в древесину и застряло там, разделив планку ровно пополам.

Лера тихонько вскрикнула.

— Черт тебя подери! — Нахмурилась и добавила негодующе: — Гангстер!

— Способ называется безоборотным, но при правильном метании нож в полете делает четверть оборота и поражает цель на дистанции до десяти метров. Идеальной считается дистанция от трех с половиной до пяти метров… приблизительно пять-шесть шагов… метать нож более чем на десять метров вообще бесполезно.

— Точность попадания зависит от хвата? — Подойдя к покосившейся на своем гвозде картине, Аркадий внимательно осмотрел место входа клинка.

— Ну, в общем, да. Чем ближе большой палец к рукояти, тем больше должно быть расстояние до цели, и наоборот.

— Я слышал, профессионалы называют нож этой модели самонаводящимся. За отменные метательные качества.

— Да, — с улыбкой подтвердил Герман. — Ножичек что надо. Отличное соотношение веса и длины, удачный баланс.

И тут хитроумный доктор как бы вскользь проронил:

— А что за оружие отправило на тот свет Геннадия Болотова?

Должно быть, ему показалось, что Герман так разогнался, исполняя хвалебные оды своим ножам, что ответит уже на любой вопрос — просто потому, что не успеет затормозить.

Герман успел. Стоя по другую сторону стола, прямой и стройный, он улыбался плотно сжатыми губами, глядя Аркадию прямо в глаза. Тот сокрушенно покачал головой, и тогда голос подал молчавший последние десять минут Леонид:

— Думаю, можно сказать ему, Герман. Как ни крути, он нам помогает. Он имеет право знать.

— Дело твое.

Леонид кинул в рот маслину, прожевал, выплюнул косточку и, сделав добрый глоток вина, равнодушно проронил:

— «Глок-36».[2]

— Вы были вместе…

— …курили траву в моей комнате…

— …Болотов пришел за Германом, начал распускать руки, и ты застрелил его из пистолета.

— Только не спрашивай, док, откуда у меня пистолет.

— Меня гораздо больше интересует, где он сейчас.

— Я выбросил его в море, — ответил без запинки Леонид.

— Здесь, на Соловках?

— Да.

Ни вид его, ни тон при этом не изменились, но у Норы возникла необъяснимая уверенность, что он врет. Выбросил пистолет? Это он-то? Невозможно.

Аркадий, если и усомнился, то не подал виду. Выдернул из рамы нож, взялся за рукоять, как показывал Герман, медленно и тщательно скопировал его стойку.

— Правильно?

— Да. Запомни, движение идет от корпуса к руке. От центра тяжести тела. Мы говорим «я бросил нож», но на самом деле нож не бросают. Нож сходит с ладони в направлении цели.

— Эй! Эй! — переполошилась Лера. Ей был знаком этот жесткий прищур серых глаз. — Может, продолжите завтра во дворе? Вы мне всю мебель попортите, ковбои.

— Для придания ножу большей скорости можно использовать волновое движение или противоход, — не обращая внимания на ее протесты, добавил Герман. — Или все вместе.

— Как при работе хлыстом?

— Точно. Хлыст в работе — пример волнового движения. Пример противохода — лук и тетива.

Неизвестно, была ли целью Аркадия одна из стоек открытого стеллажа или что другое, в любом случае он промахнулся. Брошенный им нож закувыркался в полете, ударился об стеллаж и с глухим стуком брякнулся на пол. Чертыхнувшись, Аркадий подошел и, подобрав нож, осмотрел со всех сторон, словно надеялся обнаружить в нем скрытый изъян, объясняющий неудачу.

Взглянул исподлобья на Германа.

— Ты понял, что произошло?

— Заваливание кисти.

— Что?

— Распространенная ошибка новичков. Кувыркание ножа происходит в том случае, если кисть руки по инерции заваливается вперед до того, как нож сходит с руки. Причиной может быть либо общая скованность, либо слишком короткая амплитуда движения предплечья, из-за чего кисть начинает его обгонять.

Потом было чаепитие, не омрачаемое никакими разборками. Видимо, доктор почувствовал, что надо сделать паузу хотя бы на час. Стараясь разрядить обстановку, Лера увлеченно рассказывала о том, что происходило на ферме в течение последних двух недель: какие картины написала местная художница Леся по прозвищу Мышка Молли, сколько новых гибридов бегоний и азалий зацвели в оранжерее, где в окрестных лесах совершенно случайно обнаружились новые грибницы, кто в кого влюбился, кто с кем разругался и прочее-прочее. Неторопливое журчание ее речи и впрямь действовало успокаивающе.

Аркадий открыл бутылку сухого белого вина. Герман, как послушный мальчик, сходил на кухню, нарезал дольками заранее приготовленные Лерой персики и груши, аккуратно разложил на блюде и подал к столу. Смущенно помаргивая длинными ресницами, позволил Лере пощекотать ему спину под рубашкой, сел на свое место и воззрился на торт.

— Что такое? — забеспокоилась Лера. — Тебе не нравится тортик? Свежий! Зина утром испекла.

На лице Германа появилось страдальческое выражение.

— Я больше не могу, — жалобно произнес он и протянул свою тарелку Норе, которая как раз проглотила последний кусочек восхитительно вкусного бисквитного торта с начинкой из тертой лимонной цедры и взбитых сливок. — Хочешь добавки, дорогая?

— Хочу, — честно ответила Нора. — Но если ты будешь поощрять чревоугодие, скармливая мне Зиночкины кулинарные шедевры, то очень скоро я стану такого же размера, как сама Зиночка. Что ты на это скажешь?

В бледно-зеленых глазах Германа засветился ужас. Наверное, перед мысленным взором его предстала повариха Зинаида — крепкая, здоровая, румяная деревенская девка с пышным бюстом и необъятной задницей. Мальчишеская стройность Норы и Леры вызывала у нее сочувственную улыбку.

— Так и быть, я спасу вас обоих, — добродушно сказал Леонид. — Давайте сюда ваш торт.

Когда опустела еще одна бутылка, и сотрапезники, лениво обозревая остатки роскошного ужина, расслабленно откинулись на спинки стульев, прозвучал новый вопрос:

— Почему же ты застрелил его, блондин? Геннадия Болотова. Он был личным телохранителем твоего отца, а этот… — кивок в сторону Германа, — всего лишь случайным знакомцем, на которого у Андрея Яковлевича встал член.

Леонид не шелохнулся, только вскинул глаза. Губы его растянула недобрая улыбка.

— Я не хотел, чтобы Генка пристроил моего случайного знакомца на Андрюшин восставший член. Потому и застрелил.

— Вы с Германом впервые увидели друг друга на этой вечеринке. С какой стати ты вдруг начал проявлять заботу о его целомудрии?

— Решил приберечь для себя, — осклабился Леонид. — Еще вопросы есть?

— Есть. — Аркадий посмотрел на Германа, потом опять на Леонида. — Что этим людям от вас нужно? С какой целью они преследуют вас?

Молчание длилось так долго, что Нора, с волнением ожидающая ответа, уж было подумала, что он не прозвучит никогда. Герман сидел, отвернувшись к окну. Его худое лицо с четкими чертами сейчас казалось усталым. Нахлынули воспоминания? Видимо, да. Причем воспоминания не из приятных.

Норе хотелось обнять его, почувствовать здоровый жар сильного молодого тела, насладиться игрой мускулов под тонкой тканью рубашки, вдохнуть особенный, неповторимый запах кожи и волос.

Ладно, ладно. Это никуда не уйдет. Пока мы еще вместе…

Как всегда, на долю секунды она утратила ощущение почвы под ногами, натолкнувшись на это «пока».

«Ему двадцать семь, а мне тридцать семь, Лера. Я еще не выжила из ума», — так сказала она сестре полтора месяца назад. А потом выжила из ума.

Наконец Леонид ответил с кислой миной:

— Семейные распри, док. Семейные распри.

— Это я понимаю, — терпеливо сказал Аркадий. — Но чего конкретно добивается твой отец? Чтобы ты вернулся назад? Зачем? Я слабо верю в то, что он до сих пор мечтает о романтической ночи с Германом. Полагаю, он хочет добраться именно до тебя.

— Какая разница зачем? — пожал плечами Леонид.

— От того, насколько важна ему цель, зависит степень упорства, которое он будет проявлять для ее достижения, а также разборчивость или неразборчивость в средствах. Меня это напрямую касается, Леня. И не только меня.

Нора поймала на себе его взгляд и невольно поежилась. Он был прав, черт возьми. Все они — и Герман, и Аркадий, и Лера, и она сама, — являлись потенциальными мишенями для людей, идущих по следу Кольцова-младшего. И если Лера и Нора могли на протяжении достаточно длительного времени не покидать территорию, то для Германа и Аркадия это было нереально. Герман работал в составе команды реставраторов Соловецкого музея-заповедника, а доктор Шадрин, как владелец и управляющий фермы, чаще разъезжал по делам, чем сидел в конторе, расположенной здесь же, в Белом доме, по соседству с гостиной.

— Она ему важна, — вздохнул Леонид.

Аркадий коротко кивнул.

— Что ж… значит, работаем с тем, что имеем. — Вновь повернулся к Норе. — Как вам на новом месте? Удобно?

— Да, вполне, — ответила она, надевая на лицо одну из самых своих сердечных улыбок. — Спасибо, Аркадий.

Час спустя, сидя рядом на невысоком крылечке флигеля, примыкающего к основному зданию, они обсуждают «удобства» этого нового места.

Герман курит и ворчит:

— Жить в больничной палате — как это символично! Но даже с этим можно было бы смириться, если бы в наличии имелась хоть одна приличная двуспальная кровать. А скакать из палаты в палату всякий раз, как захочется любви и ласки…

— Можно притащить в мою или твою комнату вторую кровать и сдвинуть их вместе, — подумав, предлагает Нора.

Слово «палата» ей не нравится.

— В таком случае ровно посередине окажется неудобный стык.

— Стык накрыть матрасами, предварительно сшив их суровой ниткой через край. Чтобы не расползались.

Герман трясется от беззвучного смеха. Он довольно много выпил и, кажется, наконец расслабился. При тусклом свете фонаря, укрепленного над входной дверью, Нора любуется его профилем — прямым ровным носом, чистой линией лба, — и сожалеет лишь о том, что подобные счастливые минуты пролетают слишком быстро.

После ужина, пока мужчины курили на террасе, а женщины убирали со стола и мыли посуду, Лера успела задать ей тысячу вопросов: «Ну и как он в быту?.. Аккуратный?.. Чистоплотный?.. Носки сам стирает?.. А бритвенный станок промывает после бритья?.. Мне кажется, он такой взбалмошный, такой непредсказуемый. Тебе это как? Нормально?.. А он сова или жаворонок? Кто из вас просыпается первым, ты или он?..» И так далее и тому подобное. Лера дружила с Германом уже давно, но получилось так, что за последние две недели старшая сестра узнала о нем гораздо больше, чем младшая за три года. Нора отвечала охотно, ей нравилось говорить о Германе, тем более с человеком, который относился к нему с нежностью и симпатией, несмотря на его мерзкий характер. Носки-то он стирал, и станок промывал, но если что-то делать не хотел, заставить или уговорить его было невозможно, а если, наоборот, хотел, невозможно было ему воспрепятствовать, он превращался в летящую стрелу. В этом смысле Леониду крупно повезло. Он имел все основания доверять Герману безоглядно.

— Вы впервые увидели друг друга на этой вечеринке, — задумчиво повторяет она слова Аркадия. — И Ленька убил человека, который подверг тебя насилию, а ты помог ему бежать из-под домашнего ареста и избавиться от наркозависимости.

— Ну да, — улыбается Герман. — И что?

— Как вам удалось поверить друг другу? Вот так, сразу.

— Это либо происходит, либо нет. Время тут ни при чем.

— А как же народная мудрость? Ну, там… съесть пуд соли и все такое.

— Наверное, мы не из мудрецов.

Теперь он уже не улыбается, а смеется во весь рот. В мерцающей серебристой дымке, которая в это время года означает ночь, сверкают белые зубы. Тучи разошлись, над верхушками елей даже появилось что-то вроде звезд… что-то вроде, потому что звездного неба над Соловками не бывает никогда. Прохладный воздух, насыщенный хвойными ароматами, щекочет ноздри, наполняет легкие, освежает кожу лица. Нора чувствует себя моложе на десять лет в этом месте и с этим мужчиной.

«Что ты решила с работой?» — среди прочего спросила Лера, когда они хлопотали на кухне.

«Пока ничего», — сконфуженно ответила Нора.

Ее преподавательский отпуск заканчивался через неделю, а она все еще сидела здесь, на острове, и не могла заставить себя сдвинуться с места.

«Так решай, — улыбнулась младшая сестра. — Мне как раз требуется помощница. Надя-то уехала. Ты знаешь?»

«Нет. Куда?»

«В Архангельск. Работает в сервисном центре Соломбальского машиностроительного завода. Отзываются там о ней очень хорошо».

«А живет где?»

«Они предоставляют общежитие».

Нора немного подумала.

«Ты предлагаешь мне перебраться сюда насовсем?»

«Ну да».

«Уехать из Москвы, хм…»

«А что у тебя в Москве? Нелюбимая работа? Или бывший муж, который появляется только затем, чтобы попортить тебе нервы? — Лера раздраженно фыркнула. — Есть за что держаться!»

«А что у меня здесь? — спросила Нора. И сама себе ответила: — Ты, Герман, загадки Соловецкого архипелага… — Улыбнулась. — Не так уж мало, да».

Поддавшись внезапному порыву, она пересказывает этот диалог Герману.

— Так что ты решила? — задает он тот же вопрос.

— Я не могу понять, действительно ли нужна Лере. И хочет ли Аркадий видеть меня здесь.

— За Леру и Аркадия говорить не могу… — начинает Герман и умолкает, словно застеснявшись.

— Говори за себя, — предлагает Нора.

И он говорит, устремив на нее пристальный взгляд зеленых глаз:

— Ты нужна мне.

Минуту длится молчание.

— Почему, Герман? — спрашивает она чуть слышно.

Он слегка усмехается. Демонстративно зевает, небрежно прикрыв ладонью рот.

— Хотел бы я посмотреть на человека, способного ответить на этот вопрос.

— Попробуй.

— Ну… с тобой можно говорить о чем угодно, не боясь ни осмеяния, ни осуждения. Можно не притворяться. Быть иногда слабым, иногда усталым.

Нора смотрит на него, не отрываясь. В упор. Он отвечает ей тем же.

— Еще, — шепотом просит она.

— У нас обалденный секс. Ты согласна?

— Да. Но мне трудно поверить, что у какой-нибудь женщины мог появиться повод для недовольства тобой. В этом смысле.

— Между тем недовольные были.

— Что же их не устраивало?

— То я слишком груб, то слишком тороплив. — Герман пожимает плечами. — Обычное дело.

— Ни разу ты не показался мне грубым или торопливым.

— О чем и речь. Наша с тобой сексуальная совместимость на грани фантастики.

— Еще, — повторяет она, на этот раз совершенно беззвучно.

— Ох, да оставайся и дело с концом!

— Ты бы так и поступил на моем месте?

— Я так и поступил. На своем месте.

— Приехал и остался.

— Точно.

Потом они гуляли по территории фермы в сопровождении Грея и Ская, Герман развлекал Нору историями о своей студенческой жизни, она улыбалась, сжимая его горячую мускулистую руку, и казалось, во всем мире нет места безопаснее этого. Собаки трусили вдоль забора, опустив головы и свесив хвосты. Пару раз чуткий Грей замирал, навострив уши, глядя неотрывно в сторону леса, потом глубоко вздыхал и продолжал обход владений.

— Герман, ты никогда не рассказывал мне про свой первый раз.

— Про что?

— Про свой первый секс, — уточнила Нора.

— А тебе зачем?

— Ну, интересно же, как это происходит у таких, как ты.

— У таких, как я, — повторил он с усмешкой.

— Только не спрашивай, у каких. Я все равно не смогу объяснить.

— Ладно, не буду спрашивать.

— А я спрошу кое о чем… Можно? Это не дает мне покоя.

— Что именно?

— Зачем ты поехал туда? На эту чертову вечеринку. Зачем или почему?

— Почему бы нет? — Он слегка передернул плечами. — Большинство бизнесменов не имеет привычки насиловать и истязать гостей на вечеринках.

— Ты знал, что он к тебе неровно дышит, и все же принял приглашение, потому что не считал его способным на насилие? И у тебя не было хулиганского желания его подразнить? Не какими-то бисексуальными ужимками, а самим фактом своего присутствия. Вот, мол, полюбуйся, большой босс, на то, что ты хочешь, но никогда не получишь… Нет?

— Нет. Меня пригласили, я приехал. Я знал, что там будут люди с деньгами, и рассчитывал на знакомство с новыми потенциальными клиентами, ведь моя работа над интерьерами дома Кольцова-старшего была закончена.

— И все же. Долгое время находиться на территории человека, который, как тебе известно, ни в чем не привык себе отказывать… это представляется мне неразумным. — Она помолчала, подбирая слова. — Можно же было, ну… не искушать.

— Твои рассуждения напоминают высказывание одного мусульманского священнослужителя по следам ареста нескольких мусульман, обвиненных в групповом изнасиловании: «Если взять кусок мяса и бросить его на дорогу, то вскоре придут коты и съедят его. Кто же будет в этом виноват — коты или мясо? Конечно же, мясо».[3]

— Он сравнил изнасилованную женщину с мясом? Потому что на ней было не очень много надето? Фу!

— Да, но подвох не в этом, дорогая. Если мы возлагаем на женщин, как бы ни были они одеты, ответственность за сексуальное поведение мужчин, не значит ли это, что мужчин мы признаем совершенно беспомощными перед лицом того, что кажется им сексуальной провокацией, и приравниваем к котам или другим животным, которые при виде мяса автоматически бросаются на него? Не отказываем ли мы мужчинам в наличии воли и по большому счету разума?

— Ты чертовски неудобный собеседник, — сказала Нора, усмехнувшись.

— Наверное, поэтому ты проводишь все свободное время в беседах со мной.

— Мне просто нравится твой голос, друид, — она ущипнула его за руку, слишком уж он был невозмутим. — Тембр, интонации.

Герман вздохнул.

— И не только голос, — добавила Нора.

— Что же еще?

— Ох, Герман… Ты ведь знаешь, что производишь сильное впечатление.

— Знаю, мне говорили. Но не знаю, как мне это удается. Я не прилагаю для этого никаких специальных усилий. Я даже не очень представляю, какого рода это впечатление. И почему оно такое, а не другое.

— Правда? — Нора внимательно посмотрела на его бледный, полурастворенный в дымке холодной соловецкой ночи, профиль.

Ей вспомнилось, как Аркадий незадолго до их переезда в поселок столкнулся с Германом на террасе Белого дома и прижал его спиной к опорному столбу, не давая пройти. Что он сказал тогда? «Не зли меня, иначе я размажу по стенке твою знаменитую гордость и твое знаменитое достоинство. Я разнесу в пух и прах все твои иллюзии относительно собственной персоны. Имей в виду, я могу это сделать, потому что я сильнее тебя». И минутой позже: «В сущности ты просто умелый провокатор, а весь этот сказочный ореол вокруг тебя — лишь подтверждение того, что задуманное тебе удается. Еще бы! Врожденные достоинства плюс приобретенные навыки делают твое обаяние непреодолимым». Аркадий считал, что Герман провоцирует умышленно, преследуя совершенно конкретную цель.

— И у тебя даже никаких предположений нет?

— Нет. — Он покачал головой. Улыбнулся. — Но, возможно, они есть у Леонида.

— Предлагаешь обратиться к нему с вопросом?

— Не предлагаю, но и не возражаю.

Позже она так и сделает. Отловит красавчика блондина в бильярдной и задаст ему вопрос в лоб. «Интрига, — ответит тот с мечтательной улыбкой. — Он выглядит легкой добычей, но на деле оказывается не добычей вовсе. Это всегда заводит. Согласна? Кажущаяся хрупкость, обманчивая доступность…» — «Так вот почему вы все… и твой отец… и этот Болотов…» — «К этой компании, — возмущенно воскликнет Леонид, сверкая глазами, — меня попрошу не причислять!»

Но это все потом. Сейчас же она задала еще один вопрос, который давно вертелся у нее на языке:

— Как вы сюда добирались? Ты и Ленька. Через Архангельск?

— Через Кемь.

— На поезде?

— На двух попутках.

— Умно.

Герман скромно улыбнулся.

— А потом на теплоходе?

— Нет. Договорились с капитаном небольшого рыболовного катера.

— Очень умно! Как встретил вас Аркадий? Удивился?

— Гм. Пожалуй, «удивился» — не совсем правильное слово.

— Какое же будет правильным?

Он сказал. Фыркнул, покосившись на ее лицо.

— Правильное, но неприличное.

— И что было дальше?

— Дальше он уложил Леньку под капельницу, а мне велел держаться от него подальше.

— Это я знаю, — кивнула Нора.

— Знаешь, но спрашиваешь.

— Да. Потому что знаю не все, что хочу знать.

Герман глубоко вздохнул.

— Ты хочешь знать, выдал ли Аркадий себя, увидев, кто пожаловал к нему после трехлетнего отсутствия… после того скандала, который повлек за собой мое изгнание с фермы… выдал ли он себя, обнаружил ли свои чувства ко мне, ведь только осел может полагать, что их не осталось или что они невинны.

— Да, — призналась Нора.

— К тому моменту мы с Аркадием уже довольно долго играли в игру «я знаю, что ты знаешь, что я знаю», поэтому в демонстрации не было нужды.

— А ты испытываешь чувства к нему?

— Я его уважаю. Разве это не очевидно?

— Уважаешь. И только?

— По-твоему, этого мало?

— А к другим мужчинам… — Она запнулась, но решила продолжить. — Есть мужчины, которых ты не только уважаешь, но и отдаешь должное их сексуальной привлекательности?

— Есть.

— Леонид?

Пауза. Натянутая улыбка.

— Я отдаю должное его сексуальной привлекательности. Но уважение — это главное.

У нее чуть не вырвалось: «Между вами что-то было?» Но она вовремя прикусила язык. Взгляды, которые они изредка кидали друг на друга, нежные и свирепые… скользящие прикосновения, временами переходящие в неловкие объятия или жесткие захваты… шуточки, поддразнивания, улыбки с прищуром, одна сигарета на двоих. Все это не ускользало от ее внимания, более того, она замечала, что и другие обитатели фермы поглядывают на них со стыдливым любопытством.

Это либо происходит, либо нет. Время тут ни при чем.

И что теперь делать?

— Спрятать его для начала, — ответил Герман, потому что вопрос свой, как выяснилось, она задала вслух.

— Где же ты его спрячешь? — подумав, спросила Нора. — Человек — не чемодан. Ему необходимо есть, пить, дышать, двигаться. А такому реактивному, как Леонид, для всего перечисленного необходимо достаточно большое пространство. Скажем, в гостиничном номере он и трех дней спокойно не просидит.

— Это точно.

— Так где же?

Герман с прищуром глянул в сторону.

— Есть одно место.

По направлению его взгляда Нора догадалась о направлении мыслей.

— Место хорошее. Но я слышала, что оно имеет статус зоны строгой заповедности и попасть туда можно только по специальному разрешению.

— Да, — подтвердил Герман. — Причем не по отдельному разрешению музея-заповедника, как было раньше, а по благословению Соловецкого монастыря.[4]

— И ты надеешься его получить?

— Есть другой путь, Нора.

— Угнать катер, провезти его сиятельство через Анзерскую салму контрабандой, высадить на Колгуевом мысу, построить шалаш и оставить там вместе с лисами, зайцами и оленями? Ну, летом он, допустим, с голоду не помрет…

— Нет! Нет! — Герман, смеясь, замахал руками. — Во-первых: я не умею строить шалаш и не думаю, что Ленька умеет. А ты случайно не умеешь? Ну, вот. Во-вторых: я не пойду на катере через Анзерскую салму. Быть может, я и сумасшедший, но не до такой степени. В-третьих: остров не настолько велик, чтобы можно было всерьез рассчитывать, что появление молодого отшельника, хоть с шалашом, хоть без шалаша, останется незамеченным.

— Ладно, сдаюсь. Говори.

— Можно приехать на остров в качестве трудника. Как в старые добрые времена. Голгофо-Распятскому скиту ежегодно требуются мужчины для летних работ по восстановлению разных построек. Предпочтение отдается верующим и непьющим, но это, я думаю, удастся организовать.

— Обратить язычника в православную веру?

— Обратить язычника всяко легче, чем атеиста.

— Почему ты так думаешь?

— Язычник верит в бога, неважно, как его по имени… В то всевидящее око, от которого невозможно утаить никакое намерение и никакой поступок. — Герман пожал плечами, словно бы дивясь на такое устройство языческого сознания, но по большому счету ничего не имея против. — Атеист же отрицает само измерение, где в основе наблюдаемого, предметного мира присутствует некая всемогущая инстанция.

— То есть, это не шутка? Ты действительно собираешься переделать нашего солнечного мальчика в доброго христианина?

— О нет. Для этого я слишком ленив. Попробую убедить его не афишировать повсеместно свое язычество.

— Ну и задачка! С одной стороны, речь идет о его собственной драгоценной шкурке, а с другой, когда это удерживало его от безрассудных поступков?

— Не забывай, сейчас за ним охотятся те же самые люди, вернее, тот же самый человек, от которого он однажды весьма рассудочно удрал из Москвы. Так что с инстинктом самосохранения у него все в порядке.

— А по какой причине или с какой целью они за ним охотятся?

— Вопрос на миллион долларов, — пробормотал Герман, косясь на нее краем глаза. — Ты уверена, что хочешь это знать?

— Хотя бы в общих чертах.

— Мать Леонида при разводе отсудила у Кольцова-старшего бизнес… неважно какой… и записала на Леонида. Когда она вышла замуж вторично и, отбыв на постоянное место жительства за рубеж, исчезла с их горизонта, Кольцов решил этот жирный кусок приделать обратно к пирогу. Но Леонид, не будь дурак, не поддался ни на угрозы, ни на уговоры. Он уже ощутил вкус свободы, которую дает финансовая независимость, и не собирался отказываться от того, что принадлежало ему по праву.

— И тогда?.. — негромко спросила Нора, видя, что он колеблется.

— Тогда его сделали зависимым в другом смысле.

— Подсадили на тяжелые наркотики?

— Да.

— И он отказался от того самого бизнеса в пользу Андрея Кольцова?

— Если бы он это сделал, его бы сейчас не преследовали.

— Да, точно. — Нора немного подумала. — Но как получилось, что его не дожали? Насколько мне известно, из наркомана в ломке можно веревки вить.

— Он улизнул до того, как за него принялись всерьез.

— И помог ему ты? Улизнуть.

— Мы помогли друг другу. Знаешь, бывают такие моменты, контрольные точки, в которых еще возможно развернуть ситуацию в желаемую для себя сторону. Если их не прохлопать. К счастью, мы с Леонидом встретились именно в такой контрольной точке.

Итак, он все же рискнул довериться ей. Улыбнувшись, Нора благодарно сжала его руку. Теперь завести разговор об их с Леонидом темных делишках можно в любое время, он не сочтет это бестактностью. А сейчас лучше сделать паузу, не перегибать палку.

На обратном пути к флигелю Первого корпуса они болтали обо всем на свете, начиная от истории моды на джинсовую одежду и заканчивая открытием новых спутников Плутона. И только оказавшись в постели, греясь под легким пуховым одеялом и прислушиваясь к покашливанию Германа за стеной — наверняка курит, негодник, — она осознала, что про своей первый раз он ей так и не рассказал.

3

Даже посреди самого лютого невезения случаются моменты везения, поистине сказочного. Всесторонне рассмотрев безумный план Германа, Леонид обратился к человеку, занимающемуся — по благословению настоятеля Голгофо-Распятского скита отца Амвросия — сбором групп для работы на Анзере, через день получил по электронной почте ответ и пошел собирать манатки. Герман ему помогал, Аркадий проводил инструктаж.

Нора мерила шагами спальню сестры, нервно сжимая пальцы, ибо имела все основания полагать, что ее в эту экспедицию не возьмут.

— Ну что ты психуешь? — добродушно спрашивала Лера, сидящая в кресле с чашкой горячего чая и мятным пряником. — Они же только подвезут Леньку к причалу на Долгой губе, дождутся отплытия группы и вернутся назад. Сама знаешь, из-за волнения на море рейс могут задержать на несколько часов, а то и вовсе перенести на завтра. Им нужно убедиться, что катер ушел.

Все это Нора, конечно, знала. Пролив Анзерская салма пользовался дурной славой. Капитаны отказывались выходить в море при ветре и дожде, потому что даже в самые погожие дни вода бурлила и волновалась из-за быстрых течений. Паломники рассматривали переход от Долгой губы до Капорской как одно из испытаний на пути к Богу. Даже летом. Зимой же добраться до Анзера было и вовсе невозможно. По двум причинам. Первая — очень короткий световой день; и вторая — очень мощные течения, взламывающие лед и превращающие пятикилометровый пролив в адскую мясорубку. Навигация открывалась только после таяния льдов, обычно в начале календарного лета, и продолжалась до ноября-декабря. Именно труднодоступность острова делала его сейчас таким привлекательным для Германа и Леонида.

Вертолет? В принципе, да. Кольцов-старший сможет позволить себе этот вид транспорта. Если узнает, где скрывается беглец. Если…

— Я боюсь, что Герман в конце концов не выдержит и рванет на Анзер вслед за Ленькой.

Ну вот она и произнесла эти слова. Озвучила свой главный страх.

— Ты кем его считаешь? — поинтересовалась Лера. — Идиотом, да? Нельзя ему туда, и он это понимает.

— Нельзя? Почему?

— Он слишком заметный. Без него Леньке будет проще смешаться с толпой. Да-да, Ленька тоже не похож на простого работника… когда стоит посреди площади, выпрямив спину, расправив плечи и приподняв подбородок, освещенный лучами восходящего солнца. Но он умеет вести себя тихо, когда ему это нужно. Он не дурак.

— А Герман? Он не умеет вести себя тихо?

— Они не умеют вести себя тихо, когда они вместе, — подумав, сказала Лера. — К тому же у Германа полно работы. Он говорил, что должен закончить все чертежи того проклятого дома у подножья Секирной горы к следующей среде, в крайнем случае — к пятнице.

Закончить к среде. Да, точно.

Всю прошлую неделю, когда они еще проживали в поселке, Герман занимался архитектурными обмерами очередного памятника деревянного зодчества, подлежащего реставрации, а теперь приступил к работе над чертежами. Сразу после завтрака он устраивался в гостиной Белого дома с ноутбуком и сигаретами, запускал AutoCAD и с головой уходил во всевозможные планы, разрезы, узлы, детали. Время от времени Лера приносила ему на подносе чай с лимоном, печенье или кусок пирога. Нора тоже заглядывала в гостиную, чтобы молча полюбоваться своим сокровищем. Не отвлекать, просто посмотреть. Закатанные рукава его белой хлопковой рубашки подчеркивали загар мускулистых предплечий, распахнутый ворот открывал изящную смуглую шею, на которой поблескивала золотая цепочка. Как же она любила целовать эту шею… и впадинки над ключицами, и чуть заметную ямочку на подбородке, и…

Спокойно, спокойно. Не сейчас.

Нора кашлянула.

— А почему ты называешь тот дом проклятым?

Она не впервые слышала от сестры это словечко, но всякий раз что-то удерживало ее от вопроса.

— Дом? Ах, дом… — Лера осторожно поставила чашку на подлокотник кресла. — Он принадлежал довольно зажиточному по здешним меркам семейству, и все у них было хорошо, но однажды младшая дочь завела интрижку с проезжим молодцом, причем никто толком не знал, откуда он взялся, и отец посадил ее под замок. Он запер девицу в мансарде, предварительно заколотив единственное окно. Сестры, старшая и средняя, три раза в день подавали ей пищу и воду. Спустя некоторое время обе сестры признались сначала друг другу, а потом и матери, что, поднимаясь по лестнице с подносом, часто слышат странные звуки, напоминающие голоса, иногда смех. Мужской и женский. За той самой дверью, где томится младшая сестренка. В следующий раз мать поднялась с ними вместе, и все три женщины услышали низкий тихий голос, явно не женский, во всяком случае не принадлежащий запертой в мансарде девушке.

— И что было дальше? — взволнованно спросила Нора.

Эта в общем даже не оригинальная история ее совершенно очаровала. По необъяснимой причине.

— Было принято решение рассказать обо всем отцу. Глава семейства лично поднялся в мансарду, осмотрел заколоченное окно… доски держались крепко… обыскал убого обставленное помещение, допросил опальную дочь. Но не обнаружил ровным счетом ничего. Никаких следов пребывания постороннего мужчины. И ничего вразумительного не услышал. Испуганно моргая глазами, девушка повторяла: «Здесь только я и ветер, я и ветер». Но это и так все видели.

— Может, она была… ну… чревовещатель или как это называется…

— Слушай дальше, — строго сказала Лера. — Несколько ночей подряд хозяин дома, его сын и брат дежурили под дверью импровизированной темницы, и когда наконец услышали доносящийся изнутри низкий голос, ворвались внутрь с фонарями, топорами и вилами, крича, что убьют вора на месте, если он окажет сопротивление. Они увидели бледное, искаженное ужасом лицо девушки, сидящей в постели и обеими руками натягивающей одеяло на грудь, услышали ее пронзительный крик… и после этого все фонари разом погасли. Несколько минут мужчины бестолково метались по комнате, опустив топоры и вилы, чтобы не поранить друг друга в темноте, наконец брат хозяина закричал: «Я поймал его! Скорее сюда! Я его держу!» Хозяин и его сын кинулись в ту сторону, откуда доносился призыв, столкнулись лбами… точнее, их столкнули чьи-то сильные руки… упали на пол, вскочили и, вне себя от ярости, принялись наносить удары направо и налево. Мужские и женские крики смешались в дикий, душераздирающий хор. Когда мать семейства и две дочери, ожидавшие развязки драмы у подножья лестницы, примчались на шум с зажженными фонарями, их взорам открылась страшная картина. Хозяин дома и его брат лежали посреди комнаты в огромной луже крови. У одного топором был проломлен череп, у другого вилами пробита грудная клетка. Сын стонал в углу, зажимая ладонью правый глаз, которого, судя по струящейся крови, лишился. Никаких чужих мужчин в пределах видимости не наблюдалось.

— А девушка? — спросила Нора, заранее зная ответ.

— Девушка лежала бездыханная на своей постели. На ней не было ни царапины.

— От чего же она умерла?

— Прибывший из Архангельска врач констатировал смерть от сердечного приступа.

— Ветер? — задумчиво произнесла Нора. — Возможно, девушка не лгала.

— Что ты имеешь в виду?

Но она пока не могла сформулировать это четко и внятно.

Кажется, Сократ говорил, что душа — это ветер…

Ветер.

Когда у Германа день рождения? Пятого февраля. Что это за день? Пятнадцатый градус Водолея, точка Ангела.

— Помнишь, во времена твоего увлечения астрологией ты рассказывала мне о четырех точках на зодиакальном круге, соответствущих четырем евангелистам и…

— …четырем мистическим фигурам, — подхватила Лера. — Точка Быка, точка Льва, точка Орла и точка Ангела. Помню, конечно! Их еще называют Вратами схождения Аватар или точками высвобождения космической энергии. А ты почему вспомнила о них сейчас?

— Если не ошибаюсь, человек, Солнце которого находится в одной из этих точек, считается обладателем выдающихся способностей или необычной судьбы… в индуизме аватара — это бог, воплотившийся в смертное существо ради спасения мира, восстановления закона или защиты своих приверженцев.

— Но при чем тут девушка и ветер? — допытывалась Лера. — Не вижу связи.

Нора только вздохнула. Слишком сырые мысли, чтобы ими делиться. Может быть, позже.

К ужину они успели. Нора уже сидела за столиком в обеденном зале общей столовой на первом этаже Барака. Ей хотелось расспросить Германа поподробнее о поездке на Долгую губу, но не хотелось делать это в присутствии Аркадия, поэтому она вежливо отклонила предложение хозяев отужинать в Белом доме и, шепнув своему ненаглядному, чтобы он поторапливался, пошла занимать место в столовой.

Этот столик в самом дальнем углу возле окна, занавешенного сейчас тяжелыми портьерами, она облюбовала уже давно. Приятно было сидеть спиной к стене и, отдавая должное жареной рыбе с картошкой и луком, наблюдать за жизнью питомника доктора Шадрина, как однажды в сердцах она окрестила ферму со всеми ее обитателями. «Интровертище махровое», — высказался по этому поводу Герман. Но возражать против размещения в углу не стал. Ему было все равно.

Когда он появился в дверях — высокий, стройный, гибкий, — и помахал Норе, все головы, как по команде, повернулись к нему. Опять он привлек всеобщее внимание. Улыбнулся уголками губ, кивнул и направился к раздаточной линии.

Машинально улыбнувшись в ответ, Нора поймала на себе взгляд сидящей неподалеку Леси. Почувствовала неловкость. Вот как теперь общаться со всеми этими юными феями, которые сохли по Герману с первого дня знакомства, а он, появившись на ферме после трех лет отсутствия, взял и спутался с женщиной много старше себя. В отеле на них поглядывали, да… Нора никогда не умела накладывать макияж так, чтобы выглядеть моложе своих тридцати семи.

— Привет, Мышастик, — хрипловато произнес Герман, проходя с подносом мимо столика Леси, Даши и Влады. — Что?.. Потерпи полчасика, ладно? Нам с Норой надо пошептаться.

— Ты загорел, — заметила Нора, пока он расставлял тарелки и усаживался за стол.

— Это шутка? — Он метнул на нее хмурый взгляд исподлобья. — Сегодня худший день в моей жизни. — Отправил в рот кусок жареной рыбы, вяло, словно бы нехотя, прожевал. Поморщился. — Черт, как же выпить хочется.

— После ужина сбегаю к Лере, у нее всегда есть в запасе бутылочка красненького. Устал? Ладно, ешь… я подожду.

Но Герман, зная, что она умирает от любопытства, решил делать то и другое одновременно.

На внедорожнике Аркадия они без происшествий добрались до залива Долгая губа, где у маленького причала покачивались на воде катера и бродили ожидающие посадки трудники и паломники, разыскали руководителя группы, познакомились, задали несколько вопросов, касающихся условий проживания на Анзере, и присоединились к остальным. Леонид молчал как рыба, пряча глаза за темными стеклами очков. Слушая Германа, Нора живо представляла, как сияли на солнце его светлые волосы, растрепанные ветром, как длинные пальцы нервно теребили индейский браслет. Браслет из цветного бисера, который сплела для него Мышка Молли.

Наконец появился владелец одной из посудин, он же капитан, окинул взором всю компанию, предупредил, что может взять на борт двенадцать человек, но удастся ли попасть на Анзер, станет ясно только через час, когда по правому борту окажется валунная дамба, соединяющая Большой Соловецкий остров с островом Большая Муксалма, а по левому — вход в пролив. Рассаживаясь по местам, пассажиры хором читали акафист святителю Николаю (кто не знал, благочестиво помалкивал), а когда были отданы швартовы и включен двигатель, затянули Богородичное правило. Постепенно набирая скорость, катер отвалил от причала.

Прежде чем взойти на борт, Леонид обнял Германа и прошептал ему в самое ухо: «Если не увидимся больше в этой жизни, знай, что я тебя люблю». Герман кивнул. Оба были в курсе, что сотовой связи на Анзере нет.

После этого Герману и Аркадию пришлось еще три часа нести вахту поблизости от причала. Вдруг увиденное на входе в Анзерскую салму заставит капитана вернуться? Сидя на облупленной деревянной скамейке, они лениво отбивались от комаров и непрерывно курили, пытаясь за этими обыденными жестами спрятаться от чувства неловкости, вызванного длительным пребыванием наедине.

Аркадий не выдержал первым.

— С ума сойти. Я не знаю, о чем с тобой говорить.

— Тогда, может, не надо? — глядя на колечки табачного дыма, уплывающие к небесам, отозвался Герман.

— Он взял с собой пистолет? — спросил Аркадий после паузы.

— Какой пистолет?

— Который выбросил в море.

— А… — Герман усмехнулся. — Взял.

— Хорошо.

Еще одна пауза.

— Как ты собираешься ходить на работу? Тебе же нужно появляться там время от времени.

— Так же, как раньше.

— Ты считаешь, если Кольцов-младший теперь в безопасности, то и тебе ничего не грозит?

— То, что он теперь в безопасности, открывает мне пространство для маневра, скажем так, — подумав, ответил Герман.

— Значит, ты собираешься болтаться по острову, как ни в чем не бывало.

— У тебя есть другие предложения?

— Надо решать проблему, Герман. Решать, а не бегать как зайцы. Вы не можете бегать до конца своих дней.

— Согласен. Но я пока не знаю, каким образом Ленька собирается ее решать. И даже не знаю, знает ли он.

— Вы не говорили об этом?

Герман покачал головой.

— О чем же вы говорили, когда…

Аркадий умолк.

Герман внимательно посмотрел на него.

— Когда — что?

— Вы много времени проводили вместе.

Разговор принимал нежелательный оборот. Впрочем, это было предсказуемо.

— Возможно, ему следует уехать из России. Сменить фамилию…

— …сделать пластическую операцию, — подхватил Аркадий.

— …но это все потом. А сейчас он здесь, он не совсем здоров, и я хочу защитить его от людей, которых прислал сюда этот сатир, его папаша.

— Зачем тебе это нужно?

— В смысле? — не понял Герман. — Ты о чем?

— За последние недели тебе ни разу не приходило в голову, что твоя жизнь могла быть другой, если бы ты не принимал столь активное участие в судьбе сынка миллионера? И что еще не поздно ее изменить.

Герман поморщился.

— Аркадий, говори прямо.

— Я тоже хочу защитить Кольцова-младшего от мерзавца, подсадившего его на героин. Но когда он уедет из России, сменит фамилию, сделает пластическую операцию… или что он там сделает… в общем, найдет выход из положения, тебе не обязательно оставаться с ним. Однажды я уже предлагал. Попробую еще раз. — Доктор отчетливо выговаривал каждое слово, как будто перед ним сидел иностранец. — Я буду рад, если Новая Сосновка станет для тебя домом, как стала домом для меня. Я говорил с руководителем архитектурной мастерской, где ты работаешь по договору, он считает тебя квалифицированным специалистом и с удовольствием зачислит в штат. У тебя есть трудовая книжка?

— Ты не поверишь, док, — пробормотал Герман, — у меня есть даже военный билет.

— Поздравляю. Так что насчет моего предложения?

— Буду иметь в виду.

— Будешь иметь в виду. — Аркадий покачал головой, разглядывая его со смесью жалости и восхищения. Так смотрят на героя, изъявившего готовность отдать жизнь за правое дело, которого в глубине души считают идиотом. — Ладно, пойдем в машину, а то нас заживо сожрут. — Хлопнул комара на щеке. — Думаю, минут через десять можно трогаться в обратный путь.

На обратном пути он рассуждал о необходимости перестройки курятника и консультировался у Германа по поводу материала для утепления стен. Но едва тот расслабился, как милейший доктор отколол новый номер. Остановил машину посреди грунтовой дороги, по обе стороны которой высились сосны-гиганты с прямыми, как телеграфные столбы, стволами, и, повернувшись всем корпусом к своему пассажиру, вперил в него гневный взгляд.

— Ну что еще? — негромко спросил Герман.

— Ты уверен, что я сделаю для тебя все что угодно, правда?

Зловещие интонации его голоса заставили Германа подобраться на сиденье.

— Я не хочу выяснять с тобой отношения, Аркадий, — очень тихо ответил, почти прошептал он. — Я вовсе не уверен… — И тут его тоже разобрала злость. — Ты намекаешь на то, что готов помогать Леониду, но не бескорыстно? За эту помощь я должен тебе… кое-что должен, да?

Левой рукой Аркадий схватил его за горло. Приблизив свое лицо к лицу Германа, процедил сквозь зубы:

— Интересно знать, на что готов ты. Ради своего друга.

— На многое.

— Но не на все?

— Нет.

— На что же не готов?

— Просто скажи, что тебе от меня нужно.

— Я сказал.

— Чтобы я остался в Новой Сосновке, — уточнил Герман, не обращая внимания на пальцы Аркадия, сжимающие его шею, правда, не слишком сильно. — Такова цена твоих услуг.

Молчание.

— Ты хочешь, чтобы я остался… — он помедлил, — в качестве кого?

— Я не предлагаю тебе стать моим сексуальным партнером, если тебя напрягает именно это.

— В таком случае нахрена я тебе сдался? Давай уж сразу расставим точки над «ё», чтобы позже твои желания не стали для меня неожиданностью.

— Я хочу, чтобы ты стал членом моей семьи, — спокойно проговорил Аркадий.

И разжал пальцы. Уронил руку на колено. Отвернувшись, закурил сигарету и спустя несколько секунд — несколько глубоких затяжек, несколько параноидальных мыслей, едва уловимо исказивших смуглое лицо… — покосился на Германа.

Тот взирал на него в молчаливом изумлении.

— Предсказуемая реакция, — кивнул Аркадий.

— Ну, — Герман кашлянул, — члены семьи тоже бывают разные. Я, по твоей задумке, кем тебе должен стать? Сыном? Братом? Племянником?

— Помнишь, мы осматривали каналы под монастырем, — вдруг улыбнулся Аркадий, — и в одном очень старом полузатопленном канале у меня подвернулась нога…

— …там было полно воды, приходилось идти по скользким валунам, не видя, куда наступаешь…

— …я упал и разбил колено. Сильно разбил. И от боли даже перестал понимать, где мы находимся. Тогда ты подставил плечо и сказал: «Давай, брат, держись за меня. Смелее, смелее! Я не такой дохляк, каким выгляжу. Теперь нам налево и вверх… Уверен, да. Я никогда не теряю направление». И действительно, минут через двадцать я начал узнавать места, где мы шли, точнее, ковыляли, а еще через пять или семь минут впереди забрезжил свет.

— Я не теряю направление. — Герман пожал плечами. — Никогда.

Аркадий не спускал с него глаз.

Он глубоко вздохнул.

— Кажется, я догадываюсь, с какой целью ты мне об этом напомнил. Теперь я должен расчувствоваться и ответить тебе согласием. Но, Аркадий, как я могу это сделать, если не знаю, что с нами будет завтра? Со всеми нами.

— Мне важно знать, что принципиальных возражений ты не имеешь.

— Принципиальных не имею.

Уже в Новой Сосновке, не доезжая до ворот фермы, доктор остановил машину еще раз. Опять повернулся к Герману, из последних сил сохраняющему невозмутимый вид, и, протянув руку, согнутым указательным пальцем погладил его по щеке.

— Но мне будет трудно не предложить тебе стать моим сексуальным партнером.

— А мне будет трудно тебе отказать, — не шелохнувшись, произнес Герман. — Если ты все-таки предложишь. Но я откажу.

Аркадий кивнул.

— Этого не должно быть между нами, — добавил Герман, глядя в его невыносимо честные серые глаза.

— Скажи хотя бы почему.

— Ты сам знаешь, док.

— Потому что сынок миллионера убьет меня?

— Да.

К тому времени, когда он покончил и с жареной сельдью, и с картофельным пюре, и с повествованием, в обеденном зале осталось человек шесть или семь. Всего же на ферме сейчас проживало чуть больше сорока «гостей». Часть из них после ужина разместилась в холле перед телевизором, часть предпочла менее цивилизованные развлечения под Старым Дубом в саду за корпусом.

В конце своего рабочего дня, когда почти все тарелки и сковородки были перемыты, а столы протерты, Зинаида и ее молодые помощницы из числа обитателей фермы боролись с курением уже не так активно, как в течение дня, поэтому Герман безбоязненно вытянул из пачки сигарету. Щелкнул зажигалкой. Откинулся на спинку стула.

— Почему ты так уверен, что на Анзере Леонид будет в безопасности? — спросила Нора, обдумав его рассказ.

— В большей безопасности, чем здесь или на материке. — Он глубоко затянулся и выдохнул три колечка дыма, одно за другим. — Есть два пути на Анзер: законный и незаконный. Полагаю, люди Андрея Кольцова все же выберут незаконный. Если вообще рискнут сунуться туда. Пребывающие на Анзер в качестве трудников, или паломников, или экскурсантов, неизбежно оставляют следы: имена, фамилии, паспортные данные… А эти парни наверняка предпочтут сохранить инкогнито.

— Какие есть незаконные пути? Дай подумать… Можно заплатить капитану рыболовного катера, как сделали вы с Ленькой, когда вам надо было перебраться с материка на остров.

— Можно. Но это значит поставить в известность о своих перемещениях как минимум двух посторонних людей, капитана и его помощника. Нас этот момент очень беспокоил. При том, что направлялись мы не на закрытый Анзерский, а на открытый Большой Соловецкий. И выглядели как пара менеджеров среднего звена, которые решили во время своего двухнедельного отпуска поиграть в искателей приключений, а не как банда громил из низкобюджетного боевика. Опять же не забывай про случайных свидетелей. Причал на Долгой губе — не то место, где несколько мужчин могут незаметно взойти на борт катера. Народу там, как правило, немного, но совсем пусто не бывает никогда, по крайней мере в сезон судоходства. На причале Рабочеостровска, где грузились мы с Ленькой, в это время года легко смешаться с толпой.

— Как еще? На вертолете?

— Можно. Но в этом случае прибытие незванных гостей уж точно не останется незамеченным.

— Подойти со стороны мыса Колгуев и там, на северо-востоке, высадить с лодки отряд диверсантов.

Герман прищурился от сдерживаемого смеха.

— Шикарный план! Если не забывать о том, что навигация в здешних водах — дело весьма непростое, требующее знания, опыта и мужества. Без опыта и знания, даже при наличии сверхчеловеческого мужества, идти от материка до Анзера значит не желать себе добра. Далее. Все трудники находятся под охраной и защитой Голгофо-Распятского скита…

— Постой! — перебила Нора. — Что если один или два человека из числа наемников Кольцова-старшего приедут на Анзер под видом трудников, а потом, осмотревшись и освоившись, свяжутся со своими сообщниками и организуют похищение Леонида?

— Набор трудников закончен. Леонид попал в последнюю группу.

— Ого!

— Да. Похоже, местные святые на его стороне. — Герман выглядел усталым, но даже это было ему к лицу, придавало загадочности и утонченности. — Как я уже сказал, все трудники находятся под защитой постоянных, пусть и немногочисленных, обитателей скита. Не думай, что анзерские монахи и послушники — такие безобидные создания, которые только и умеют, что бормотать молитвы да четки перебирать. Там суровые мужики, чьи будни состоят из молитв и ежедневного физического труда на свежем воздухе. Огнестрельное оружие у них вряд ли имеется, но они и без огнестрела найдут чем встретить лихих людей. Как и трудники, кстати. Лопата тоже может быть оружием, не говоря про топор. Главное чтобы сам Леонид вел себя более-менее разумно.

Ей это тоже казалось важным, но не главным.

— В любом случае, Герман, первым делом они попытаются выяснить, где Леонид. И в связи с этим у меня возникает тот же вопрос, что у Аркадия. Как ты собираешься ходить на работу?

— Ответ тот же. Как раньше. — Герман пожал плечами. — От всего не застрахуешься, дорогая. Что помешает этим охотникам за скальпами, если их трое или четверо… мы ведь не знаем, сколько их, правда?.. что помешает им, к примеру, проникнуть на территорию фермы в отсутствие Аркадия, перестрелять собак, зайти в Белый дом через оранжерею, привязать тебя и Леру к обеденному столу и начать загонять вам иголки под ногти.

— Им помешает здравый смысл, — фыркнула Нора, сообразив, что он валяет дурака. — Гораздо проще отловить тебя по дороге с работы или на работу, привязать к ближайшей сосне и начать загонять иголки под ногти. — Она передернулась. Слишком уж яркой и красочной была представшая перед ней картина. — Герман, кроме шуток. Тебе угрожает опасность. Серьезная. Реальная. Причем, если эти… охотники за скальпами, как ты их называешь, действительно выследят тебя и заставят сказать, где скрывается Леонид, ты даже не сможешь предупредить его, потому что на Анзере нет сети.

Он глубоко вздохнул.

— Незачем его предупреждать. Он обещал все время быть настороже. И мы договорились: если Шаталов и компания доберутся до меня и вытрясут информацию о его местонахождении, то я или доктор при первой же возможности отплывем на Анзер, предварительно поставив в известность докторского приятеля из Архангельска, того самого сотрудника УМВД.

Сердце у нее стукнуло.

— Герман! — Подавшись вперед, Нора коснулась его подбородка. Просительно заглянула в глаза. Он был мрачен. — Прошу тебя, если до этого дойдет, возьми меня с собой. — И, видя, что он качает головой, с жаром продолжила: — Я тоже отнюдь не безобидное создание и умею не только вязать на спицах и стоять у плиты.

В зеленых глазах Германа мелькнул тот ироничный огонек, за который Норе частенько хотелось его придушить.

— Да? Что же еще?

— Я умею драться.

— Надо бы при случае оценить твое умение.

— Да без проблем! — Она вызывающе тряхнула головой. — Когда и где?

— Ну, где обычно делаются такие дела. — Теперь он скалил зубы, наслаждаясь ее реакцией. — На полянке за складом. Только ужин переварим, ага?

Ужин он переваривал, рассматривая рисунки Мышки, которые она по мановению его указательного пальца с готовностью выложила на свободный участок стола. Фантазийные рисунки. На них бились насмерть благородные рыцари, пешие и конные… звенели мечи, каждый из которых носил особое имя, нареченное колдуном… дарили любовь победителям прекрасные девы, одетые как воины, с кинжалами за поясом и драгоценными украшениями в длинных вьющихся волосах… опускались мосты, чтобы выпустить из крепости на вершине горы отряд вооруженных всадников, всходили на престол и умирали великие короли, разрушались и строились города… творилась история.

— Ну? — волновалась Мышка, нетерпеливо заглядывая ему в лицо. — Что скажешь?

— М-м… у тебя карандаш с собой?

Молча она выхватила из кармана джинсовой куртки и подала ему простой карандаш.

Шуршание грифеля, быстрые уверенные движения тонкой мускулистой руки над альбомным листом — и лица героев рисованного сериала обрели выражения. Разные, но совершенно определенные. Здесь были и ярость, и страх, и презрение, и подобострастие… На полуобнаженных телах мужчин заиграли мускулы — Мышка была явно не сильна в анатомии, и Герману пришлось восполнить этот пробел.

Нора, как всегда, замерла, очарованная его мастерством. Стоящая рядом с Мышкой Даша испускала восхищенные вздохи.

— Ох! — воскликнула Мышка, хватаясь за щеки и горестно округляя глаза. — Мне так ни за что не научиться!

— Не говори глупости, милочка. — Герман фамильярно шлепнул ее по заднице, обтянутой джинсовой тканью. — У тебя вся жизнь впереди.

В его исполнении даже банальности были великолепны. Вся компания дружно покатилась со смеху.

Поздно вечером, лежа в постели и прижимаясь к его стройному, худощавому телу, Нора возобновила расспросы.

— Ты сказал, он взял с собой пистолет. А патроны у него есть?

— Неугомонная женщина. — Повернув голову, Герман взглянул на нее сквозь ресницы, а потом нахально зевнул ей прямо в лицо. — Сегодня воистину худший день в моей жизни.

Занавески были раздвинуты — он не любил заниматься сексом в кромешной тьме, — и привычное уже бледное серебро соловецкой ночи омывало его точеные черты. Не удержавшись, Нора погладила пальцами изящно вылепленные скулы, обтянутые гладкой кожей.

— Худший день? А кто вылакал целую бутылку бордо, которую моя сестра со слезами оторвала от сердца?

— Я? — невинно моргнул Герман.

— Практически в одну харю.

— Неправда! Ты помогала мне. Один я бы ни за что не справился.

— Вот, — сказала Нора, глядя ему в глаза. — Это я и хотела услышать. Позволь помогать тебе и дальше, Герман. Не только с вином. Один ты, быть может, и справишься, но какой ценой…

— Нора…

— Подожди! Я знаю все что ты скажешь.

— А я знаю все, что ты на это возразишь. Как занимательны беседы с единомышленниками!

— Я взрослая девочка, Герман. Я умею сама принимать решения и отвечать за последствия своих действий.

— Какая невыносимая скука! — Он опять зевнул. — Давай лучше спать. Я удовлетворил тебя уже дважды за сегодняшний вечер, так что имею право на отдых.

— Второго раза не припоминаю. — Нора ткнула его в бок. — Может, ты перечисляешь свои подвиги за всю неделю?

— Второй раз был пять минут назад.

— А первый? — И тут она догадалась. И, догадавшись, расхохоталась. — Ты имеешь в виду… ой, не могу! Герман, я тебя обожаю!

Он намекал на их поединок — если это можно было назвать поединком, — на полянке за складом.

Да, она получила большое удовольствие. Да. От его шуточек, ухмылочек, подначек… от силы и грации… от притворной беспомощности, когда он, решив наконец сдаться на милость победителя, позволил уронить себя на землю и пару минут удерживать в таком положении. Невесть откуда взявшаяся публика свистела и улюлюкала. В том, что Герман поддавался, не было никаких сомнений. В противном случае Норе не удалось бы его уложить, несмотря на отличную физическую форму и курс боевого самбо для женщин, который она закончила в юности.

«Давай, детка! — ревел Кир, приятель Германа еще по старым временам. — Сделай его! Ты сможешь! Я в тебя верю!» Его подруга Светка, пританцовывая на месте, хлопала в ладоши. Леся, Даша и Влада, конечно, тоже не могли пропустить представление. Волнующая, возбуждающая сцена…

Поймав себя на том, что улыбается своим воспоминаниям, Нора взглянула на Германа. Он наблюдал за ней сквозь ресницы.

— Ты неотразим в роли жертвы, — прошептала она, касаясь его лица.

— А в роли охотника?

Когда он старался говорить тихо, в его низком голосе появлялась хрипотца.

— Иногда.

— Иногда?

Они поцеловались.

— Так есть ли у него патроны? — отдышавшись, повторила она вопрос.

Герман вздохнул.

— Есть.

— Много?

— Два запасных магазина.

— Два по шесть?

— Ну конечно!

— А он метко стреляет?

Зарычав, Герман подмял Нору под себя, и его жесткое колено втиснулось между ее напрягшихся бедер.

Как он лежал два часа назад на примятой траве… глаза зажмурены, зубы стиснуты, но сквозь зубы рвется смех, на влажной от пота шее мягко пульсирует артерия. Молодой притворщик, авантюрист. Зелень травинок отпечаталась на щеке.

— А ты метко стреляешь, Герман?

— Сейчас узнаешь.

4

За несколько дней спокойной, размеренной жизни на ферме ощущение опасности притупилось, и Нора почти не психовала, когда он отправился в мастерскую показывать свои чертежи. С утра помогала Лере в оранжерее, после обеда разгадывала кроссворды с девчонками на террасе Барака, потом выпросила у сестры ключ от тренажерного зала, расположенного во флигеле, и пошла размять старые кости. Положение обязывает, да… резвый молодой любовник…

Здесь он ее и нашел. Не обращая внимания на протестующие вопли — «не трогай меня, я вся потная!», «пусти, дай отдышаться!» и все в таком духе, — сгреб в охапку, проверил как идет накачивание ягодичных мышц, увлек на кожаные маты и, продолжая тискать, вкратце поведал о своем путешествии в цивилизованную часть острова.

В общем и целом все прошло гладко. Никто его не преследовал и не пугал. Одна незадача: команде реставраторов понадобились чертежи каких-то деталей крыльца, а Герман в свое время их не обмерил. Теперь предстояло совершить еще одну вылазку на объект и снять необходимые размеры, заодно сделать парочку фотографий.

— Когда? — спросила Нора, пробуя изгнать его руку из своих спортивных штанов.

— Завтра. В первой половине дня.

— Пойдешь пешком?

— Конечно. Тут идти-то… полчаса туда, полчаса обратно.

— Я бы сказала, час туда, час обратно.

— Это тебе, — возразил Герман, нехотя убирая руку.

— А нам с тобой?

Он сел и уставился на нее своими наглыми зелеными глазищами.

— Ты серьезно?

— Вполне. Что ты имеешь против?

— Да вот хотя бы то, что вместе мы потратим в два раза больше времени на дорогу.

— И в десять раз больше времени на сам объект. — Нора обворожительно улыбнулась. — Я давно мечтаю осмотреть эту достопримечательность острова.

— О господи! — Герман закатил глаза. — На что там смотреть? Обыкновенный бревенчатый дом, каких полно в округе. Ну, может, немного побольше, чем другие дома тех времен. Там жили местные буржуи.

— Вроде бы, — продолжала Нора, — с этим домом связана какая-то нетипичная для Соловков легенда. Ты ее знаешь?

Он равнодушно пожал плечами.

— Слышал какую-то ерунду.

— Вот как? — Нора не спускала глаз с его лица. — Расскажи. Хочу сравнить ерунду, которую слышал ты, с ерундой, которую слышала я.

Но Герман отвертелся под предлогом того, что скоро ужин, а он еще не принял душ и не переоделся. Даже бутылочку пива не выпил после рабочего дня.

Узнав о предстоящей вылазке к подножью Секирной горы, Аркадий предложил им — то, что Нора идет вместе с Германом, уже не обсуждалось, — взять еще и Кира. Из соображений безопасности. Это богатырь, проживающий на ферме чуть ли не со дня основания, мог выйти, не моргнув, против всех чертей ада.

— Почему только Кира? — паясничал Герман. — А если нас атакуют трое? Или, боже упаси, четверо? Двоих Кир, допустим, возьмет на себя. Одного завалит Нора. А я? Что будет со мной? Кто защитит меня от четвертого головореза?

Разозлившись, Аркадий выдвинул свою кандидатуру, и на подвижном лице Германа появилось выражение такого откровенного ужаса, что все расхохотались.

Проклятый дом. Он стоял не у самого подножья Секирной горы, чуть дальше, со стороны северо-западного склона. Шагая рядом с Германом по грунтовой дороге от Савватьевского скита к скиту Свято-Вознесенскому, Нора вспоминала историю, услышанную от сестры, и сдерживалась, чтобы не обрушить на своего спутника лавину вопросов. Интуиция подсказывала ей, что разумнее сделать это на месте, там они прозвучат более естественно и не вызовут у Германа ненужных подозрений. Хотя, тут же мысленно возразила она самой себе, какого рода подозрения у него могут возникнуть? Мы же не в романе-фэнтези, где действуют злые и добрые силы, бормочут заклинания черные и белые маги и обитают фениксы, мантикоры, драконы и единороги. Мы в своем, привычном и понятном, мире с известными, незыблемыми законами…

…и все же.

Здесь только я и ветер.

Сердечный приступ? У молоденькой девушки? С другой стороны, возможно, у нее был врожденный порок сердца, о наличии которого никто не догадывался, и шок, вызванный внезапным вторжением разъяренных родственников, привел вот к такому страшному финалу.

Всю неделю держалась теплая, солнечная погода, с неба не упало ни капли дождя. Земля подсохла, не липла к подошвам и не чавкала под ногами. Если бы еще не комары, прогулку по лесу после завтрака, состоящего из омлета с ветчиной, сладких булочек и ведра черного кофе, можно было бы назвать приятнейшим времяпрепровождением.

В голубых джинсах, белой футболке-поло и стареньких разношенных кроссовках Нора чувствовала себя превосходно. Герман для работы облачился в темные брюки прямого покроя из плотной хлопчатобумажной ткани, черную футболку, черную рубашку навыпуск и легкие кеды. Под рубашкой у него в специальных подвесных ножнах покоились четыре ножа. Нора знала это совершенно точно, потому что сама помогала ему закреплять наплечный модуль из натуральной кожи.

«Думаешь, пригодятся?»

«Очень надеюсь, что нет».

«Надеешься и все же…» — Нора прикусила губу.

Он посмотрел ей в глаза.

«И все же».

С первого взгляда дом показался ей громадным. Все подступы к нему заросли травой, и он возвышался над этим зеленым морем подобно зловещему черно-серому айсбергу. Тут и там в траве мелькали ярко-синие васильки. Оглушительно звенели кузнечики.

«И никакой самодеятельности, Нора. Делай в точности то, что я тебе говорю».

«Ясно, командир».

Скинув с плеч рюкзак — она несла его от самой фермы, чтобы руки Германа оставались свободными, — Нора осторожно поставила его на верхнюю ступеньку крытого крыльца и еще раз огляделась по сторонам.

— Нравится? — улыбнулся Герман.

На вершину горы, к Свято-Вознесенскому скиту, он однажды ее водил, показывал знаменитый храм-маяк, иначе церковь Вознесения Господня, и Поклонный крест, и смотровую площадку. Но романтических прогулок по окрестностям не устраивал. У него было много работы, а в одиночку Нора боялась заблудиться — эта часть острова представляла собой целую россыпь черных озер в обрамлении густого смешанного леса, каким сотворил его Господь.

— Да… — Нора набрала в легкие побольше смолисто-медового воздуха. — Мы должны прийти сюда еще раз, слышишь? Чтобы спокойно погулять.

— Обязательно. — Стоя на одном колене, он доставал из рюкзака и раскладывал на ступенях рулетку, уровень, блокнот, карандаш, початую пачку сигарет. Потом распрямился и махнул рукой. — Вон там находятся места массовых захоронений заключенных ГУЛАГа 1920-х и 1930-х годов. Их обнаружили сравнительно недавно. Когда я закончу с обмерами, можно пойти посмотреть.

Пока он ползал вокруг резных перил, Нора засмотрелась на ближайшее окно, наличники которого тоже были украшены резьбой. Она узнала некоторые магические знаки: солнечный круг, змей-хранитель, уж-господарик, берегиня… На сухой древесине, покрытой паутиной трещин, виднелись остатки белой и синей краски.

Подойдя поближе, она протянула руку, потрогала фрагмент наличника, до которого удалось дотянуться. Осторожно, как будто гладила хищного зверька. Искусно выполненный орнамент поражал воображение. Четкие теплые грани, припыленные ложбинки… Затаив дыхание, Нора обводила пальцами стилизованных змей.

Не оборачиваясь, спросила:

— Чем это сделано?

— Топором.

— Что-о?.. Врешь, небось.

— Ну, дорогая, — неразборчиво пробормотал Герман, держа в зубах карандаш, которым делал наброски и заносил размеры в лежащий на перилах блокнот. — Зайди в интернет и погугли деревянное зодчество Русского Севера.

— Хм… — Она с новым интересом взглянула на резьбу. — Никогда бы не подумала.

— У хорошего мастера имелось несколько топоров, — снизошел до пояснений Герман, — для разных видов работ. Но все это были топоры и не что иное. Пойдем-ка… — Он увлек ее к главному фасаду. — Посмотри туда. — Указал на фронтон. — Вот где чудо чудное и диво дивное.

Запрокинув голову, Нора попятилась и застыла на месте с невнятным возгласом восхищения. Огромный фронтон был достоин занять место в любом из музеев мира. Его можно было изучать целый день! Все эти перетекающие друг в друга фантазийные сюжеты с немыслимым количеством чудовищных персонажей.

Резной декор на досках причелин выглядел как узкое кружево.

— При помощи топора, — продолжал Герман, — и рубили деревья, и вязали срубы, и резали орнаменты. Поэтому во всех исторических документах, где шла речь о деревянных постройках, вместо слова «строить» употреблялось слово «рубить».

— А пилить пилой было не модно?

— Поперечная пила вплоть до XIX века применялась крайне редко, потому что разрушала волокна древесины, и торцы бревен начинали «тянуть» воду, тогда как топор при перерубке их уплотнял.

— Какой ты умный! Даже страшно.

— У меня были хорошие учителя.

Движимая любопытством, Нора решила обойти снаружи весь дом, но Герман окликнул ее. Довольно строго.

— Нора! Вернись. Не уходи далеко.

— Но я же… — начала она.

И осеклась. Он был прав. Увязавшись за ним на объект, она не упростила, а усложнила его задачу. Теперь ему приходилось и делом заниматься, и женщину развлекать. И не только развлекать. Еще и обеспечивать ее безопасность.

Покорно она вернулась назад и уселась на ступеньку крыльца, сложив руки на коленях. Коротко кивнув, Герман достал смартфон. Настроил камеру, выбрал подходящий ракурс… Мужчина за работой. Ах, какое зрелище! Нора улыбнулась.

Конечно же, она малость слукавила. Ей было известно, что основной конструктивной формой в русском деревянном зодчестве был прямоугольный сруб или четверик из уложенных горизонтально и плотно притесанных друг к другу бревен, каждый ряд которых — ряд из четырех беревен — составлял венец. На рубеже между XI веком и XII возник новый тип жилья — изба-двойня, развитием которой стала изба-шестистенок, то есть, два сруба под одной крышей, связанные сенями и переходом. Вот это самое, что она сейчас с восторгом созерцала, как раз и являлось примером шестистенной избы. Причем двухэтажной, что свидетельствовало о достатке обитавшего здесь семейства. Герман сказал, что она датируется первой половиной XIX века.

Не так уж долго он возился. Снял десяток размеров, нащелкал два десятка кадров, сложил имущество в рюкзак и объявил перекур перед посещением братских могил.

Сидя на крыльце, они выкурили по сигаретке. Окурки Герман завернул в листок из блокнота и передал Норе с просьбой не забыть выбросить в мусорный контейнер по возвращении на ферму. Но проклятый дом интересовал ее гораздо больше, чем могилы заключенных ГУЛАГа.

— Можно войти внутрь? — спросила она, глядя на дверь.

Герман пожал плечами.

— Почему бы нет?

— А ты там был?

— Конечно. Внутри ведь тоже надо было снимать размеры.

— Точно. — Нора фыркнула. — Но там, наверное, темно…

Покосившаяся дверь отворилась со скрипом. Темень тьмущая, древесная пыль, духота. Застоявшийся воздух, характерный для небольших помещений при отсутствии регулярного проветривания.

Отважно сделав три шага, Нора остановилась. Ее охватил иррациональный страх. Что если в недрах проклятого дома их поджидают наемники? Но откуда эти самые наемники узнали бы, что следует поджидать именно в этом месте, именно в этот час? Даже сам Герман до последней минуты не мог сказать точно, когда они выдвинутся с фермы. Завтрак, сборы, то да се… Успокоив себя таким образом, Нора пошла дальше. Герман следовал за ней.

Прямо по курсу, очевидно, сени. Она же видела чертежи! По левую сторону сеней так называемый «перед» — «изба», «заулок» и «горница», — три жилых помещения, окнами выходящие на главный фасад. По правую сторону «озадок» — крытый двор с двумя клетями, «светелкой» и «зимовкой». Еще ей запомнилось, что на второй этаж двора с улицы ведет пандус, он же «ввоз».

— Ну? — спросил негромко Герман. — Насмотрелась? Здесь особо не на что смотреть.

— Поднимемся наверх? — предложила Нора.

— На второй этаж?

— Выше.

Герман внимательно посмотрел на нее.

— Что тебя интересует?

— Мансарда.

Молча он продолжал разглядывать ее, как будто она попросила сопровождать ее в обитель Пифии из «Матрицы» братьев Вачовски.

— В чем дело? — мягко осведомилась Нора.

— Все в порядке. — Герман улыбнулся пластиковой улыбкой манекена. — Пойдем.

Щербатые половицы, изредка поскрипывающие под ногами… специфическая атмосфера необитаемых помещений… тяжелые удары собственного сердца, от которых больно в груди.

Друг за другом они поднялись по узкой деревянной лестнице, где воздух казался особенно душным и жарким. Ближайшая дверь была распахнута настежь, и Нора заколебалась. Осмотреть второй этаж? Вдруг удастся найти что-нибудь интересное. Разумеется, дом уже облазили сверху донизу любознательные туристы и дотошные реставраторы, но им, возможно, не показалось интересным то, что покажется ей.

Стоящий рядом Герман глубоко вздохнул и расстегнул еще одну пуговицу рубашки.

— Слушай, — тихонько заговорила Нора, — ты веришь в то, что в некоторых местах остается своеобразный след… след эмоций, сопровождавших трагическое событие, которое произошло в определенном месте… или след мыслей, похожих мыслей разных людей, которые пережили одно и то же в этом месте?

— Я верю, что есть некое поле, в научно-популярной литературе его иногда называют «психический эфир», где присутствует информация, доступ к которой имеют не все. Только люди, наделенные даром сверхчувственного восприятия. Но это именно предмет веры, обосновать я ничего не могу.

— Я спросила, веришь ли ты. Обоснования мне не нужны.

— А ты? — Герман тоже старался говорить тихо, но у него, как всегда, не очень получалось. — Ты веришь?

— Да.

— Но не чувствуешь?

— Здесь — нет. Во всяком случае, пока. В других местах бывало. В лабиринте на Большом Заяцком. В разрушенной Преображенской гостинице. Хотела бы я чувствовать чаще, но… — Она развела руками, словно извиняясь за свою толстокожесть. — Видимо, не дано.

— Люди, которым дано, в большинстве своем не очень этому рады, — пробормотал Герман, глядя в сторону.

И вот она — та самая комната в мансарде.

Переступив порог, Нора окинула взглядом серые стены, рваные бурые ленты не то мха, не то грязи в местах стыка их с потемневшими досками пола, зияющий квадратный пролом на месте окна. Окна, которое было заколочено разгневанным отцом семейства. Сейчас через дыру в помещение проникал дневной свет, правда, не очень яркий. На солнце набежали облачка, и громадные ели, обступившие дом, казалось, приблизились к самым стенам, угрожающе покачивая темно-зелеными лапами. Жуткая картина в деревянной раме… картина, вызывающая дрожь.

Нора посмотрела на Германа. Тот стоял в напряженной позе и, похоже, прислушивался. Не то к посторонним звукам, не то к своим ощущениям. Но никаких посторонних звуков до Норы не доносилось, дом был тихим как склеп, поэтому она решила не донимать своего спутника вопросами.

Пол. Лера сказала, посреди комнаты была огромная лужа крови. Даже если раньше тут лежал ковер, что весьма сомнительно… даже если пол потом сто раз вымыли… это же доски, доски! Должно остаться пятно.

Очень медленно Нора обошла комнату, внимательно глядя под ноги. Старые растрескавшиеся половицы покрывали пятна столь многочисленные, что не было никакой возможности определить, где заканчивается одно и начинается другое. Также вызывало вопросы происхождение этих пятен. Кровь? Краска? Сок? Вино? Без помощи химиков не разберешься.

Слева от окна — вернее, того, что раньше было окном, — на полу чернел большой прямоугольник. Вероятно, здесь стояла кровать. Прикусив губу, Нора боязливо потрогала мыском кроссовки темный участок пола, как трогают воду пальцами ног, прежде чем окунуться. Вдруг холодная. Она и сама толком не понимала, что ищет в мансарде необитаемого дома, объявленного памятником архитектуры, чего ожидает. Реакций Германа, быть может? Вербальных и невербальных. Есть же такая штука — следственный эксперимент. Предполагаемого убийцу привозят на место преступления и просят показать как все было, при этом наблюдая за его поведением. Но глупо же подозревать Германа в причастности к произошедшей здесь трагедии. Его тогда и на свете не было…

…а это еще что?

Ее размышления прервал не то вздох, не то всхлип, очень тихий, раздавшийся вот прямо здесь, над самым ухом. Вздрогнув, Нора почувствовала, как забилось сердце, и оглянулась на Германа. Слышал он или нет? По тому, как сдвинулись темные ровные брови, стало ясно — слышал.

— Герман, что это?

Молча и быстро он подошел, схватил ее за плечо и решительно вытолкнул за пределы темного прямоугольника. Оказывается, в своем состоянии легкого транса она не только «потрогала воду», но и преступила обеими ногами границу между виртуальной кроватью и остальной комнатой.

— Старые дома щедры на визуальные и аккустические эффекты, — пробормотал Герман. — Рассыхаются доски, гуляет ветер…

Его комментарий заставил ее содрогнуться вторично.

— Ветер?

— Воздушные потоки. — Он сделал волнообразное движение кистью руки. — Ты увидела все, что хотела?

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза.

— Не знаю, — вздохнула наконец Нора. — Я и сама не знаю, что хотела увидеть.

— Так, может, пойдем отсюда?

Предложение выглядело своевременным и разумным, но из чистого упрямства — слишком уж явным было его желание побыстрее ее увести, — Нора спросила, не двигаясь с места:

— Она была красивая? Девушка.

Герман пожал плечами.

— Так говорят.

— Как ее звали?

Он так долго не отвечал, вперив взгляд в пространство над изголовьем воображаемой кровати, что Нора решила, не ответит совсем. Повинуясь необъяснимой внутренней потребности, сделала шаг вперед. Еще два шага…

…дыхание, шепот… сдавленные смешки, опять дыхание, прерывистое, как во время любовных объятий… стон…

— Таисья, — произнес Герман.

И взял Нору за руку. Она и не заметила, как он подошел. Теперь они оба находились в аномальной зоне.

…новый стон, протяжный и хриплый…

— Таисья, — с дрожью в голосе повторила Нора.

… неразборчивые не то жалобы, не то мольбы…

…от следующего шага ее удержал Герман. Пальцами левой руки стиснул до боли ее запястье, а правую вытянул перед собой, как человек, идущий ночью по коридору и опасающийся наткнуться на что-нибудь в темноте. Лицо его заострилось, на висках заблестели капельки пота.

Впоследствии Нора не раз задавалась вопросом: то, что она увидела — оно ей в самом деле увиделось или только почудилось? Нежное рукопожатие, во время которого переплелись на мгновение пальцы живой мужской и призрачной женской руки. Это имело место в действительности или было плодом ее разыгравшегося воображения? Неизвестно. Но она закричала. Издала вполне реальный пронзительный вопль и чуть не хлопнулась в обморок, словом, опозорилась хуже некуда.

Сильно побледневший Герман торопливо вывел ее из комнаты, помог спуститься на первый этаж — она спотыкалась на каждом шагу, — и уже на улице кратко поинтересовался:

— Довольна?

С трудом переводя дыхание, Нора рухнула на ступеньку. Энергично потрясла головой, закрыла глаза, помассировала веки. Открыла глаза. Поморгала.

— Брр… Такого со мной еще не бывало.

И правда. Даже явление призрака Германа Соловецкого на руинах Преображенской гостиницы не шокировало ее до такой степени. Возможно, по причине того, что Преподобный не вступал с ними в непосредственный контакт. Здесь же она наблюдала не только странное, но и страшное: к ее любовнику, мужчине из плоти и крови, прикоснулась какая-то астральная хрень… Однако, несмотря ни на что, вокруг щебетали птицы, благоухали травы, зеленела листва, и вскоре Нора почувствовала себя готовой к новым приключениям.

Территория, где покоились останки заключенных ГУЛАГа, была ухоженной, но не чрезмерно. Безо глянца и глазури, которыми так часто грешат городские парки и центральные скверы европейских столиц. Персонал заповедника свое дело знал.

Расчищенные участки земли с традиционными холмиками, обложенные по периметру природными камнями, более-менее одинаковыми по размеру. Некрашеные деревянные кресты. Герман говорил о массовых захоронениях, но тут отдельные как будто могилки… А вокруг, под деревьями, мхи и папоротники, все мыслимые и немыслимые оттенки зелени в пятнах солнечного света, жужжание пчел над мелкими белыми цветами, танцы белок на причудливо искривленных ветвях.

Страшная сказка. Страшная и захватывающая, как у Проспера Мериме. Когда читаешь при свете ночника, не в силах оторваться, а потом боишься пройти по коридору собственной квартиры в туалет.

Напротив одной из могил стояла простая лавка в виде доски, уложенной на отесанные бревна. На лавке удобно расположился мужчина. Ничем не примечательный интеллигент лет сорока в мятых темных брюках и расстегнутой плащевой куртке цвета хаки, под которой виднелась белая хлопчатобумажная футболка.

Только что никого не было — и на тебе! Откуда он только взялся?

— Доброго дня, — произнес незнакомец, переводя взгляд с Норы на Германа и обратно.

Он сидел нога на ногу, слегка сутулясь, в позе человека, который не ожидает от мира никакого подвоха и сам ничего дурного не замышляет. Не слишком гладко выбритый, не слишком аккуратно постриженный — такой убежденный холостяк советского разлива.

— Здравствуйте, — сдержанно отозвался Герман.

Нора кивнула, надеясь, что ее улыбка выглядит дружелюбной.

Кивнула и повернулась к Герману, который после обмена приветствиями отошел в сторону и занялся фотосъемкой. Она было удивилась, но почти сразу сообразила: он вел себя как обычный, среднестатистический турист. С какой целью туристы совершают паломничество к достопримечательностям? Правильно, чтобы поставить галочку. Сфотографироваться на фоне либо запечатлеть сам объект. И позже предъявлять друзьям, родственникам и коллегам.

— Отчаянный вы человек, — заговорил после паузы незнакомец. Он сидел на прежнем месте и наблюдал за Германом даже, пожалуй, с одобрением. — Взяться за работу над памятником деревянного зодчества, который окружен таким количеством слухов и суеверий…

Тот медленно обернулся.

— Что?

Теперь мужчины смотрели друг другу в глаза. Бесстрастно, как борцы перед началом поединка. Нору пробрал озноб.

— Вы занимаетесь реставрацией дома Шульгиных. Так ведь?

Герман усмехнулся.

— Я не суеверен.

— Полагаю, вам будет интересно узнать, что в настоящее время здесь, на острове, находятся три человека, которые собирают информацию о вас.

Молчание.

— Вчера один из них беседовал с геодезистами на территории кремля.

Нора метнула тревожный взгляд на Германа, что, безусловно, выдало бы их обоих с головой, если бы «доброжелатель» ничего толком не знал и проверял таким образом свои подозрения.

— А ваш какой в этом деле интерес? — спросил Герман спокойно.

— Я тоже на работе. — С этими словами незнакомец потянулся к внутреннему карману куртки. — Можно? — И пояснил: — Хочу показать вам служебное удостоверение, пан Вербицкий, но не хочу, чтобы вы метнули в меня один из своих ножей, подумав, что я полез за оружием.

…пан Вербицкий.

Герман улыбнулся уголками рта.

— Дайте мне компьютер с цветным принтером, и я за пять минут нарисую вам любое удостоверение.

— Понял вас. Меня зовут Александр. Аверкиев Александр Васильевич. Попросите Аркадия Петровича Шадрина навести обо мне справки в Архангельском филиале УМВД. Он знает у кого.

— Непременно.

— И поосторожнее с ножами, Герман. Ничего, что я называю вас по-имени?

— Нормально. Меня все так называют.

— Так вот. Поосторожнее с ножами. Если вы отправите кого-нибудь в Страну Вечной Охоты, нам будет трудновато сделать вид, что ничего не произошло.

— Насколько я понимаю, ваша работа заключается не в том, чтобы делать вид, что ничего не произошло, — заметил Герман. — Вот и не делайте.

Коротко кивнув, Александр Аверкиев поднялся на ноги. Он был одного роста с Германом, но помассивнее, пошире в кости. Экономные движения, цепкий взгляд. Оперативник.

— Вы слышали о преступлении, которое было совершено в доме Шульгиных три года назад? — вопрос был адресован Норе.

— Три года назад? — машинально переспросила та.

Герман стоял с непроницаемым видом.

— Я слышала только о преступлении, которое было совершено в позапрошлом веке.

Александр повернулся к Герману.

— А вы?

— Слышал мутную историю о человеке, который во время осмотра этого дома поссорился со своей женой, и его хватил удар. В той самой мансарде, где умерла Таисья Шульгина. Однако я не совсем понимаю, почему вы называете это преступлением. Если мне не изменяет память, в газетах писали о несчастном случае.

— Да, — задумчиво глядя на него, подтвердил Александр. — В газетах писали.

— Вы знаете что-то такое, чего не знают газетчики?

— Да. Но об этом в другой раз.

— Вы уверены, что он будет?

— Конечно. Если только вы не покинете остров в ближайшие день или два. — Он сделал паузу, вероятно, ожидая от Германа какой-то реакции, но тот опять обманул его ожидания. — Да, вот еще что… Научитесь принимать помощь, Герман. И чем быстрее, тем лучше.

После чего отвесил легкий поклон растерявшейся Норе, повернулся, и широкая спина его замелькала среди стволов.

— Бойтесь данайцев, дары приносящих, — пробормотал Герман, глядя ему вслед.

— Ты не веришь, что он МВД-шник? — тихо спросила Нора. — Но это можно проверить.

— Какая разница? Я не верю, что представители закона смогут опрокинуть такую фигуру как Андрей Кольцов. Вернее, смогут, но вряд ли захотят. А если захотят, то не все. Только те, от кого мало что зависит на самом деле.

— Ты не веришь, что представителям закона удастся опрокинуть такую фигуру как Андрей Кольцов, но веришь, что это удастся тебе.

— Меня ему не купить.

— Ах вот оно что…

На обратном пути она вернулась к разговору о происходящем в доме Шульгиных.

— Как ты объясняешь себе все эти таинственные явления в мансарде?

— Никак не объясняю, — равнодушно ответил Герман. — Я не Британская энциклопедия.

— Мне показалось, ты не очень хотел вести меня наверх и посвящать в подробности этого дела.

— Какого именно?

— Того, первого. Дела Шульгиных. О втором… или каким оно было по счету… который газеты назвали несчастным случаем, ты вообще не упоминал. Кстати. Ты же был здесь три года назад.

Герман искоса взглянул на нее.

— Ну и что?

— Да так… — Она почувствовала раздражение. — Почему ты темнишь, Герман?

— Ты слишком впечатлительна, дорогая. А нам сейчас и без этой чертовщины есть чем занять голову.

Чтобы не разругаться с ним в это непростое время, Нора самоотверженно молчала минут пятьдесят, может, даже час, но перед самыми воротами фермы все-таки не удержалась.

— Он сказал, один из тех троих, что разыскивают тебя, вчера говорил с геодезистами на территории кремля… но ведь все люди, с которыми ты пересекаешься по работе, знают где ты живешь…

— И что?

— Если ты не предупредил их о том, что в случае появления чужаков с вопросами лучше держать рот на замке, то не исключено…

— Ни о чем я их не предупреждал, — перебил Герман. — Потому что это бессмысленно. Если человек, владеющий информацией, решит продать ее или слить просто так, никакие просьбы и предупреждения его не остановят.

— Ты так спокоен, потому что Леонид уже на Анзере?

Он посмотрел на нее с непритворным удивлением.

— Я не спокоен, Нора.

— Нет?

— О господи! Да я ни разу в жизни не был напуган так, как сейчас.

5

Чтобы оценить степень опасности и в дальнейшем реагировать адекватно на разного рода сюрпризы, Нора решила еще раз поговорить с сестрой. Будучи не только спутницей жизни доктора Шадрина, но и топ-менеджером, если можно так выразиться, Лера просто не могла не знать, кто еще, помимо самого Аркадия, вкладывает деньги в проект «Новая Сосновка», и на чью реальную помощь можно расчитывать в критической ситуации. Ясно же, что у Аркадия есть покровитель. Иначе реабилитационный центр, для краткости именуемый фермой, не возник бы на территории Соловецкого заповедника, а то и вовсе бы не возник. Нигде. Вероятно, несколько лет тому назад, еще работая в клинике Первого МГМУ им. Сеченова, Аркадий оказал кому-то услугу — большую услугу большому человеку, — и этот кто-то не остался в долгу. Как поведет он себя теперь? Когда обнаружит, что Аркадий Петрович предоставил убежище беглому наследнику миллионов и тем самым нажил себе врага.

Она начала с того, что процитировала Германа. В самом деле, что помешает этим охотникам за скальпами проникнуть на территорию фермы в отсутствие Аркадия, перестрелять собак, зайти в Белый дом через оранжерею, привязать женщин к обеденному столу и начать загонять им иголки под ногти, м-м?.. Лера терпеливо улыбнулась. Даже если люди Кольцова-старшего перейдут от угроз к физическому насилию, вряд ли это коснется обитателей фермы, тем более членов докторской семьи. Почему? Нора была ошеломлена. Откуда такая уверенность? Ведь совсем недавно, в день их возвращения на ферму, Аркадий заявил открытым текстом, что его все происходящее напрямую касается. И не только его. Лера пожала плечами. Конечно, касается. Потому что Андрею Кольцову нужен не только Леонид, но и Герман, а за Германа Аркадий будет биться до последней капли крови. Но, подумав, возразила Нора, Герман тоже относится к обитателям фермы и даже в некотором роде к членам докторской семьи, так что совершенно не логично преследовать его и щадить остальных. Строго говоря, прибегать к физическому насилию вовсе не обязательно — тем более зная или догадываясь о существовании у доктора Шадрина могущественного покровителя, — желаемого результата можно добиться и при помощи шантажа. Достаточно ли могуществен этот покровитель, чтобы остановить Андрея Кольцова — отдельный интересный вопрос. После долгих колебаний и хождений вокруг да около Лера признала, что никаких гарантий безопасности в данном случае им никто не давал и навряд ли даст, даже если они слезно запросят, ибо при всем своем могуществе спонсор вполне может решить, что это личное дело Аркадия, не имеющее отношения к его профессиональной деятельности, вот и пусть разбирается сам. Однако вероятность того, что Кольцов-старший совершит или одобрит какое-нибудь уголовно наказуемое деяние в здешних краях, весьма невелика. Разве что наемники проявят инициативу… этот Шаталов, у которого с Германом личные счеты…

— Кто он такой, этот ваш покровитель? — перебила Нора. — Имя можешь не называть, просто скажи кто он. Министр? Генерал? Сенатор? Депутат?

— Ты уверена, что тебе это нужно? Брось, Нора. Меньше знаешь — крепче спишь.

— Интересно, знает ли Андрей Кольцов. Я имею в виду, есть ли у него возможность узнать о существовании человека, который способен откусить ему голову.

— Думаю, да.

— Ты думаешь… А что говорит Аркадий?

— Ничего определенного.

Нора огорченно смотрела на сестру.

— Вот ты меня ни хрена не успокоила сейчас!

— Извини, — развела руками Лера. — Я старалась.

Ближе к вечеру, сидя вместе с Лерой в оранжерее среди цветущих цикламенов и попивая зеленый чай, Нора ответила на звонок с незнакомого номера и услышала голос Александра Аверкиева.

— Элеонора, приветствую. Вы меня узнали?

— Да.

— Я звоню для того, чтобы у вас остался мой номер. Не удаляйте его, пожалуйста. Хотя бы пару недель. Обещаете?

— Ну, хорошо. — Сердце у нее забилось так, что перехватило дыхание. — А откуда у вас… ох, я просто дура, извините.

Если он действительно сотрудник Архангельского филиала УМВД, то ему известна уже вся ее биография, не только номер телефона. Она ведь и не пыталась ничего скрывать, везде называла свои настоящие имя-фамилию, при необходимости предъявляла паспорт. Интересно, поговорил ли Герман с Аркадием об этом персонаже… Ох, вряд ли.

— Элеонора, выслушайте меня. — Судя по интонациям, он старался быть максимально убедительным. — Вербицкий не доверяет мне, это очевидно. Вы, вероятно, не доверяете тоже, во всяком случае пока, но до вас я еще надеюсь достучаться. Собственно у меня только одна просьба: если вы почувствуете, что ситуация становится критической и вам не хватает ни знаний, ни опыта, ни навыков, ни ресурсов, чтобы справиться с ней, если растеряетесь или испугаетесь, пожалуйста, позвоните мне. Я помогу.

— Спасибо, — машинально произнесла Нора.

Сидящая напротив Лера смотрела на нее во все глаза, держа перед собой чайную чашечку. Кажется, она даже конфету забыла прожевать.

— Я действительно помогу. Это моя работа.

— Да, я поняла.

— Всего хорошего, Элеонора.

— И вам того же.

Ей понадобилось несколько минут, чтобы отдышаться.

— Кто это был? — спросила Лера, видя, что сестрица малость не в себе.

Нора мстительно улыбнулась.

— Брось, Лера. Меньше знаешь — крепче спишь.

Ровно через двадцать часов она вспомнила об этом звонке.

После отъезда Надежды, исполнявшей на женской половине обязанности завхоза и воспитательницы-надзирательницы — причем последнее по собственной инициативе, из любви к искусству, так сказать, — хлопот у Леры прибавилось, так что помощь сестры пришлась очень кстати. Да и Нора постепенно втянулась, изучила хозяйство доктора Шадрина изнутри и помогала охотно, чувствуя себя гораздо более компетентной, чем неделю назад.

Она заканчивала оформление заказа для оптовой закупки продуктов, сверяясь со списком поварихи Зинаиды, когда по выложенной фигурной плиткой дорожке, ведущей от ворот к Белому дому, протопали ноги, обладатель которых очень-очень торопился, и из-за цветущих кустов шиповника выбежала Даша. Споткнулась, упала, растянувшись во весь рост, тут же вскочила и — взмокшая, растрепанная, в порванной и заляпанной грязью футболке, выбившейся из-за пояса таких же грязных джинсов, — кинулась к Норе. Вид у нее был совершенно дикий.

— Где… где Лера?.. — Она так часто и тяжело дышала, что почти не могла говорить. — Скорее… там Мышка… — Дрожащая рука с тонкими грязными пальцами стиснула руку Норы. — Кто-нибудь… пожалуйста…

— Сядь сюда. — Стараясь не поддаваться панике, Нора усадила ее на пластиковый стул. — И помолчи минутку. Так… — Держать ее за руки, смотреть в глаза. — Вдохни. Задержи дыхание. Выдохни. Еще раз. Хорошо… Теперь говори. Что там с Мышкой? Где она? Только медленно, Даша. Иначе я ничего не пойму.

— Мы пошли с ней к озерам… — начала Даша срывающимся голосом, — в сторону Савватьево, но недалеко… Аркадий Петрович разрешает Мышке ходить за территорию рисовать, она и пошла… а я, ну… просто за компанию.

Она шмыгнула носом.

— Продолжай.

— Мышь поставила этюдник, разложила краски… я сначала сидела с ней, потом мне стало скучно… я пошла собирать землянику и вдруг услышала, как она кричит… громко… прибежала и увидела этих мужчин.

— Мужчин?

— Да, чужих мужчин.

— Сколько их было?

— Трое. — Даша сглотнула. Перевела дыхание. — Двое держали Мышь, она вырывалась… потом один ударил ее по лицу, разбил ей нос, потекла кровь… а третий подошел ко мне, схватил за шею… вот так… и сказал… твою подружку мы забираем с собой, а ты иди и передай вашему художнику, Герману Вербицкому, что сегодня ровно в шестнадцать ноль-ноль он должен быть на дамбе, иначе… иначе… — На этом ее красноречие иссякло, и она, зарыдав, уткнулась носом Норе в плечо.

Та машинально взглянула на часы. Половина первого. Одной рукой обняла Дашу, другой взяла со стола смартфон и активировала номер Германа.

— Да, Нора.

От звуков его низкого голоса по телу ее, несмотря на весь ужас положения, разбежались волны тепла.

— Ты где?

— В гараже. Помогаю Толяну с фургоном.

— Можешь подойти к Белому дому? Мы тут на террасе.

— Мы?..

— Я и Даша. Это срочно, Герман.

— Иду.

Пока он шел, она успела принести из кухни чашку горячего чая для несчастного ребенка. И — после некоторых колебаний — таблетку феназепама.

— Рассказывайте, — тихо сказал Герман, взбежав по ступеням крыльца и окинув взглядом картину трагедии. Присмотрелся к Даше: всклокоченные волосы, мокрые от слез щеки, опухшие глаза… пропитанная потом футболка, вся в пятнах и разводах от падения, похоже, неоднократного, на травянистые тропки в лесу… трясущиеся руки. Присвистнул и повернулся к Норе. — Итак?

Чувствуя, что сохранять видимость спокойствия становится все труднее, Нора описала ситуацию.

Несколько секунд Герман стоял неподвижно, глядя в никуда. Левый уголок рта у него чуть подергивался.

— Они разбили ей лицо… — пролепетала Даша, глядя на него снизу вверх. — До крови, Герман… пожалуйста, сделай что-нибудь… пожалуйста.

Он глубоко вздохнул. Посмотрел на часы.

— У нас три часа, — шепнула Нора. — Что будем делать?

— Где Лера?

— Не знаю. Где-то на территории.

— Хорошо.

Где Аркадий, он знал и без нее. С утра отплыл на материк. Хорошо это или плохо, Нора так и не решила.

— Я возьму из гаража мотоцикл и к четырем подъеду на дамбу. — Герман отбросил со лба черную прядь волос. Слегка нахмурившись, взглянул на Нору. — А ты расскажешь обо всем Киру и Лере. Но только после моего отъезда. Вот что мы будем делать.

У нее упало сердце.

— Ты поедешь один?

— Да. Ведь именно со мной они хотят потолковать. И я догадываюсь о чем.

— Ты надеешься, что, получив ответ на свой вопрос, они отпустят Лесю?

— Отпустят, конечно. Зачем она им нужна? Да и я им по большому счету не нужен. Мы знаем, кто им нужен. Поэтому…

— Погоди. — Нора повернулась к Даше. — Они сказали, что Герман должен приехать на дамбу один? Вспомни. Да или нет?

— Я не помню… — Даша затрясла головой. — Честно!

— Подумай хорошенько.

— Кажется, нет… но… — Глаза ее вновь наполнились слезами. — Я честно не помню, Нора!

— Ладно. — Нора ободряюще улыбнулась. Легонько похлопала ее по руке. — Не расстраивайся. Не думаю, что это важно.

— Отведи ее в нашу больничку, — сказал Герман. — Пусть примет душ и отдохнет. Впрочем, пойдем вместе. Мне там кое-что нужно.

Он мог не уточнять, что именно. Ему были нужны его ножи.

Наблюдая за тем, как он крепит их, стоя посреди комнаты в черных джинсах и черной футболке, Нора лихорадочно перебирала в уме все аргументы в пользу своего участия в экспедиции. Даша, уже не рыдающая, плескалась в душе, спасибо феназепаму, так что можно было разговаривать без помех.

— Ты собираешься сказать им, где скрывается Леонид?

— Да.

Как быстро он принял решение.

То, что произошло, не стало для него неожиданностью. Ведь они говорили на эту тему, просто его слова вылетели у нее из головы.

…мы договорились: если Шаталов и компания доберутся до меня и вытрясут информацию о его местонахождении, то я или доктор при первой же возможности отплывем на Анзер, предварительно поставив в известность докторского приятеля из Архангельска, того самого сотрудника УМВД.

Интересно, не вылетело ли из головы у Леонида его обещание все время быть настороже.

— Что если вы с Мышкой не вернетесь до утра? Ты считаешь, что вы им не нужны, но они могут считать иначе… Вдруг Кольцов-старший приказал доставить тебя к нему?

— В Москву?

— Мы не знаем, где он сейчас. Может, и не в Москве.

— Прискакал в Кемь или Архангельск, чтобы повидаться со мной?

— Почему нет? Ведь он так и не удовлетворил с тобой свой сексуальный аппетит и вполне может сделать вторую попытку.

Герман задумался.

— Возьми с тобой Кира, — предложила Нора, понимая, что выдвигать свою кандидатуру пока рановато. — На дамбу.

— И что он там будет делать?

— Я не знаю, Герман. Не знаю, что он будет там делать, не знаю, что в головах у этих людей. Знаю только, что одному тебе ехать нельзя.

— Нельзя втягивать в это дерьмо еще и Кира, — сердито возразил Герман. — Вот это точно нельзя!

— Он твой друг.

— Именно. И если меня посадят в мешок и поволокут на суд мистера Любителя Строптивых Задниц, то пусть меня одного, а не нас обоих с Киром.

— Черт, и Аркадия нет…

— Я рад, что его нет. — Герман накинул куртку, застегнул «молнию». — Он попытался бы меня остановить.

Видя, что он собрался, Нора встала с кровати. Подошла, прижалась грудью к его груди, почувствовала биение сердца… частое, слишком частое. Заглянула в горящие от ярости зеленые глаза. Зашептала тихо, страстно:

— Позволь мне поехать с тобой. Я спрячусь за кустами или за камнями и буду сидеть очень тихо. Сидеть и смотреть. И если что-нибудь пойдет не так, добегу до поселка, позову людей… позвоню Аркадию, чтобы он поднял по тревоге своего знакомца…

Увидев, что Герман качает головой, умолкла.

Настаивать было бесполезно.

— Я провожу тебя до ворот, — сказала Нора, проглотив слезы.

На этот раз возражений не последовало.

— Ты поступаешь неразумно, — все-таки вырвалось у нее, когда они шли по коридору, на стенах которого, как и в холле основного здания, размещалась целая выставка рисунков и картин Мышки Леськи. Сейчас это производило удручающее впечатление.

— Я знаю, — отозвался Герман уже на улице. — Но иногда ситуация складывается таким образом, что поступить правильно — значит ошибиться.

Молча они дошли до гаражей. На редкость славный денек выдался для таких поганых событий. Щурясь от солнца, Нора смотрела, как хмурый неразговорчивый автослесарь Анатолий без вопросов отпирает третий бокс, как Герман, такой же хмурый, выводит оттуда черную «ямаху», седлает ее, заводит мотор. Верхом на большом железном звере он кажется особенно хрупким, сплошь состоящим из острых углов. Или это опять ее глупые женские трепыхания?..

Анатолий открыл ворота. Сделав прощальный жест рукой, Герман направил мотоцикл туда, где темно-зеленые кроны сосен смыкались над убегающей в чащу леса грунтовой дорогой, а высокие серебристые стволы образовывали величественную природную колоннаду. Рев мотора… фонтанчики песка и мелкого гравия из-под колес… все.

Глубоко вздохнув, Нора полезла в карман за смартфоном. Пора действовать.

— Да, Элеонора, — произнес Александр. — Слушаю вас.

Она зажмурилась. Провела языком по пересохшим губам.

— Вы говорили, если я растеряюсь или испугаюсь, то могу обратиться к вам.

— Да.

— Так вот. Я растеряна и напугана. И мне требуется ваша помощь.

— Что случилось?

Рассказ не занял много времени.

— Так он уже выехал? — уточнил Александр. — Как давно?

— Я позвонила вам сразу после его отъезда. Слесарь не успел ворота закрыть.

— Отлично. Вы умная женщина. Я сейчас в поселке. Думаю, что доберусь до дамбы раньше Германа. Оставайтесь на ферме, ладно? Не выходите за территорию. И скажите сестре, чтобы не выпускала никого.

— Ладно.

Трубка умолкла.

Машинально поглаживая черный пластиковый корпус — ей надо было срочно занять руки, все равно чем, — Нора поплелась в сторону лазарета, где оставила Дашу. Остановилась. Нахмурилась.

Лера!.. Ведь нужно еще найти Леру и рассказать ей о последних событиях.

К счастью, Лера нашлась очень быстро. Она стояла возле кухонной раковины и промывала под струей воды чернику, пересыпанную из бидона в сито. Серые трикотажные брюки, клетчатая рубашка с закатанными до локтей рукавами, собранные в жгут и небрежно заколотые волосы… До ужаса домашний, уютный вид.

— Привет, — сказала она, не отрываясь от своего занятия. — Кофе будешь?

— Да.

Положив смартфон на край стола, Нора присела на табуретку, подумала, что надо бы сходить в ванную вымыть руки, и снова встала.

Пять минут третьего.

Лера наконец обернулась, окинула ее внимательным взглядом.

— Эй, ты в порядке?

— Нет, Лера. Нет, моя дорогая. — Ее вдруг бросило в жар, лоб налился свинцом. Голос осип, как во время простуды. — Сейчас умоюсь и расскажу все по порядку. Аспирин у нас есть?

Первое, что сделала Лера, выслушав историю похищения Мышки, это принесла из кабинета доктора Шадрина бутылку коньяка и трясущейся рукой налила сразу четверть стакана. Сделала два глотка.

— Как же я ошиблась.

Нора догадалась, что она имеет в виду. Свою необоснованную уверенность в неприкосновенности обитателей фермы.

— Этот МВД-шник велел проследить, чтобы никто не выходил за территорию. — Коньяк в стакане сестры играл всеми оттенками меда. Выпить сейчас не помешало бы, это факт, спина, шея и плечи окаменели от нервного напряжения. — Плесни мне тоже. Чуть-чуть.

— Вместе с аспирином?

— ВМЕСТО.

Некоторое время они молча потягивали коньяк, глядя в никуда, точнее, каждая в свою сторону этого «никуда». Обе понимали, что надо встряхнуться, оторвать задницы от табуреток, пойти посмотреть как там Даша, разыскать Кира… и продолжали сидеть за столом.

Три часа пополудни.

Где сейчас Герман?.. Где Александр?..

Почти не чувствуя вкуса напитка, но чувствуя растекающееся по телу ласковое тепло, Нора мысленно прокладывала маршрут от поселка до валунной дамбы, соединяющей Большой Соловецкий с островом Большая Муксалма. Десять километров по грунтовой дороге через лес. Что выберет Александр? Мотоцикл? Мопед? Велосипед? Как будет действовать? Именем закона или… А Герман? Не совершит ли он какую-нибудь ужасную ошибку? Не утратит ли контроль над собой? При нем холодное оружие, о котором известно сотруднику полиции. Наверняка известно и преступникам. Которые, в свою очередь, вооружены.

Группа вооруженных мужчин. Безлюдная местность. Что может случиться? Да все что угодно.

…если меня посадят в мешок и поволокут на суд мистера Любителя Строптивых Задниц, то пусть меня одного…

Ей вспомнилось лицо Германа, почти нестерпимая красота этого лица, когда он произносил слова, от которых она едва не закричала. Именно тогда у нее созрело решение позвонить Александру Аверкиеву. Нет, она не думала, что он решит все их проблемы, но надеялась, что хотя бы предотвратит попадание Германа в мешок.

Лера первая сбросила оцепенение.

— Так, хватит рассиживаться. — И встала, подавая пример сестре. — Как твоя голова? Получше? — Удовлетворенно кивнула. — Тогда сбегай проверь, жива ли там Дашка, а я поищу Кира. Он должен быть в библиотеке, Аркадий еще вчера поручил ему собрать два новых стеллажа.

— Ты будешь звонить Аркадию? — спросила Нора, отодвигая табуретку.

Лера покачала головой.

— Почему?

— Он обещал вернуться к вечеру, часам к десяти. И сделать это раньше не сможет при всем желании. Так зачем звонить, заставляя человека нервничать?

— А вдруг он, наоборот, осерчает из-за того, что с ним не посоветовались?

— И хрен с ним! — сказала с выражением Лера. — Мог бы отложить свою поездку до следующей недели. Когда он нужен, его нет…

— Возможно, эти сволочи нанесли удар сегодня именно потому, что Аркадия нет.

— Следили за фермой? — Лицо Леры вытянулось и побледнело. Губы сжались. — Пойдем займемся делом. Уже четвертый час.

В четыре время остановилось. Кроме шуток.

Сидя на небольшом диванчике в библиотеке, слушая, но почти не слыша, о чем говорят расположившиеся в креслах напротив Даша, Лера и Кирилл, она покусывала ноготь на указательном пальце и не могла поверить, что все это скоро закончится. Может, именно так и организован ад? Времени нет. Событий нет. Ничего никогда не происходит. Есть от чего завопить благим матом!

Хотя слабое движение все же наблюдается. Вот Кир, привстав с кресла, берет с журнального столика пачку сигарет, достает из кармана зажигалку. Вот Лера, не спуская глаз с хорошенького личика Даши, машинально передвигает пепельницу. Кивает Даше, мол, понятно, понятно… Та в сотый раз описывает внешность похитителей, свой испуг, потом паническое бегство через лес, во время которого ей мерещились всякие кошмары. Лера слушает, не перебивая, ее терпение на грани фантастики. Кир, как и Нора, вроде бы слушает, но, судя по отсутствующему взгляду, то и дело теряет нить, думая о своем. Он уже отдал необходимые распоряжения всем вменяемым обитателям второго этажа и, заверив Леру, что за периметр можно не опасаться, решил устроить себе перекур. Курение в библиотеке, мягко говоря, не приветствуется, и то, что сейчас Лера не обращает ни малейшего внимания на грубое нарушение ею же установленных и безусловно разумных правил, свидетельствует о крайней степени ее смятения.

Тоже, что ли, покурить? Или взять мокрую тряпку, повытирать пыль на книжных стеллажах? Все что угодно, лишь бы не коситься то и дело на часы и не слушать хныканье этой малолетней идиотки… тоже влюбленной в Германа, между прочим… Боже, что за мысли!

С глубоким вздохом Нора расправляет плечи, потягивается и меняет ноги: теперь кладет левую на правую. Осознает, что вспотела. Вроде в помещении не душно, однако футболка липнет к спине. Нервное? Ох…

— Хочешь минералки? — обращается она к сестре с тайной надеждой, что та ответит «да», и появится повод пройтись до столовой и обратно.

— Да, — энергично кивает Лера. — Отличная мысль! Сбегаешь к Зиночке?

— Я могу сходить, — предлагает Кир, которому тоже, кажется, до смерти надоели причитания Даши.

Ее было решено держать под присмотром до возвращения Германа и Леси, чтобы она не металась по корпусу и не сеяла панику в рядах. Но теперь всем уже хотелось или выгнать ее к чертовой матери, или треснуть чем-нибудь тяжелым по голове, чтобы она заткнулась.

— Нет-нет, — торопливо говорит Нора, вставая с дивана и хватаясь за поясницу. — Я схожу. Мне надо размяться. И напудрить носик.

Лера и Кир понимающе улыбаются. Вот и хорошо.

Медленно она спускается по центральной лестнице на первый этаж, держась за перила, на ходу окидывая взглядом холл — открытые лестничные марши и площадки позволяют смотреть на все происходящее сверху вниз, — вяло делает ручкой посылающим ей воздушные поцелуи Ольге и Светлане, проходит мимо выключенного телевизора с рядами стульев перед ним, и, минуя арочный проем, соединяющий холл с коридором, оглядывается, чтобы еще раз увидеть на светлой стене картину в простой деревянной раме. Картину кисти Леси. Нет, это невыносимо… Она хорошо помнит, как впервые увидела эту картину, как Лера и Леся носились с ней по всему корпусу, выбирая подходящее место.

Черт. Черт. Черт.

Тихонько застонав, Нора сворачивает в одноместный санузел около столовой и долго плещет себе в лицо холодной водой, изо всех сил стараясь не разрыдаться. Потом поднимает голову и смотрит в зеркало. Смотрит на себя. На свое бледное усталое лицо, по которому стекает вода и капает вниз, в раковину.

В памяти ее всплывает тот день, когда они с Германом дурачились на террасе Первого корпуса в компании Леонида, Кира, Светки, Влады и других несознательных личностей, и внезапно появившийся Аркадий сорвал с его головы венок из полевых цветов, который сплела для него Леся, и этим венком хлестнул по лицу. Девчонки забавы ради нанесли Герману египетский макияж, подвели глаза черным контурным карандашом, и его вызывающая, неправдоподобная, потусторонняя красота на миг лишила доктора рассудка.

Позже Герман умывался здесь, над этой самой раковиной. Смыв краску, поднял голову и уставился в зеркало. Так же, как сейчас Нора.

В нем отразилось то, что увидел доктор Шадрин, то, что ранило его в самое сердце: бледное лицо с запавшими щеками и четко очерченными скулами… изящные кости, обтянутые гладкой кожей… чистая и пронзительная зелень глаз в обрамлении черных ресниц. Чудовище. Прекрасное и ужасное.

— Прекрати, — шепчет Нора, глядя в зеркало на свои шевелящиеся губы. — Прекрати, прекрати, прекрати. Скоро он будет здесь. Тот, кто хранил его до сих пор, сохранит и сегодня. Ты пошла за водой? Вот и давай, иди дальше. Иди за водой, неврастеничка. За чертовой минеральной водой.

Как и следовало ожидать, этот поход, включая короткий разговор с поварихой Зиной и возвращение в библиотеку с подносом, уставленным маленькими пластиковыми бутылочками боржоми и гранеными стаканами, если не возвращает ей бодрость духа, то значительно улучшает ее состояние, и, опустошив одну бутылочку, она заявляет о своем намерении перебазироваться в лазарет.

— Во-первых, когда Герман и Леська вернутся, они придут именно туда, я уверена. Во-вторых, я хочу прилечь.

— Ладно, — пожимает плечами Лера. — В общем, действительно… сидеть здесь нет никакого смысла. Вроде бы мы все обсудили. — И одобрительно кивает. — Иди отдыхай.

Отдыхай — это, конечно, сильно сказано.

Нора бредет вдоль главного фасада Первого корпуса, не глядя по сторонам, но все же замечая краем глаза богатыря Романа в сопровождении Ринго, самого крупного из доберманов — они двигаются вдоль забора в противоположном направлении и выглядят очень гармоничной парой, — затем сворачивает за угол, проходит через ельник и замедляет шаг около крыльца.

Вот сейчас посмотреть на часы. Или не смотреть?

Смеркается. Ели стоят как башни, высокие и недвижимые. Понемногу раскрываются ночные цветы, воздух наполняет ни с чем не сравнимое вечернее благоухание.

Взять куртку потеплее и посидеть на крыльце? Нет, не стоит. Вряд ли отсюда она услышит рев мотоциклетного двигателя. Слишком далеко. К тому же пространство между воротами и флигелем не открытое, а местами заросшее, местами застроенное, и можно не рассчитывать, что звук каким-то чудом преодолеет его. К тому же комары. Сожрут же заживо! К тому же…

В конце концов она заходит в помещение, берет ведро, швабру, тряпку и, вместо того, чтобы лежать в постели, следующие полчаса — ну примерно, потому что следить за временем ей по-прежнему мешает суеверный страх, — энергично драит полы в коридоре. В палатах и так чисто, там каждое утро убирают дежурные, а в коридоре и тамбуре успели наследить, когда привели перепачканную Дашку.

Вылизав коридор и тамбур до блеска, Нора отмывает с порошком черное пластмассовое ведро, вешает тряпку на горячую трубу в туалете, приводит себя в порядок и с сознанием честно выполненного долга выходит на крыльцо покурить.

Фиолетовые сумерки обступают ее со всех сторон. Стараясь выровнять дыхание, участившееся во время уборки, Нора прикусывает зубами сигарету, щелкает зажигалкой… и замирает, так и не успев донести огонек до табака. Роняет все на ступени и, забыв и про дыхание, и про сердцебиение, устремляется по дорожке вперед — туда, где между рядами малиновых и смородиновых кустов появились две темные человеческие фигуры.

Ближе, ближе… Теперь уже видно, что одна из фигур — высокая мужская, другая — среднего роста женская. Высокий худощавый мужчина ведет хрупкую девушку, обнимая ее за плечи.

— Герман! — кричит Нора. И громко всхлипывает от внезапных слез. — Герман! Герман!

Да, это они. Герман и Олеся.

На бегу Нора раскрывает объятия, и вот уже все трое стоят, тесно прижавшись друг к другу, не находя слов от волнения, тяжело и шумно дыша.

— Живы, господи, — бормочет Нора, прильнув щекой к щеке Германа, вдыхая запах его волос… запах гари, бензина, пыли… — Живы!

Мышка тихонько плачет. Ее холодные пальцы беспомощно цепляются за руку Норы. Тонкое, почти подростковое, тело дрожит под одеждой.

— Привет, дорогая, — наконец произносит Герман, и звук его голоса заставляет Нору поверить наконец в реальность их благополучного возвращения. — Пойдем домой… туда, конечно, куда же еще… мы немного устали. — Он смотрит на освещенные окна лазарета. — Лера там?

— Нет, — отвечает Нора. — Там никого нет. Сперва мы сидели в библиотеке, потом я ушла… Господи, да какая разница? Как вы, Герман? Вы в порядке? Не ранены?

— В порядке, да. — Он берет обеих женщин под руки и увлекает к флигелю. — У Леськи только нос разбит, а я вообще как новенький. Слушай. Очень хочется выпить. Попроси Леру совершить набег на докторский бар.

— Конечно. Вино или коньяк?

— Мне все равно. — Пауза. — Но лучше коньяк.

Нора смеется от облегчения. Узел в области солнечного сплетения развязан, и она вновь способна смеяться.

— Как же я люблю тебя, Герман! — Целует Мышку в лоб. — Тебя тоже, детка. Идите в дом. Я сбегаю за выпивкой и вернусь. Тогда все расскажете.

Уже на террасе Белого дома она останавливается и достает из кармана смартфон. Посмотреть на часы. Теперь можно.

Половина восьмого.

Ого! Ничего себе… Чем же они там занимались?

Убедившись в том, что сестры дома нет, Нора активирует ее номер и докладывает о возвращении Германа и Мышки. Взвизгнув, Лера обещает быть в лазарете через пять минут.

— Погоди. Я сейчас в Белом доме. Зайди сначала сюда. Герман просил вино или коньяк. Лучше коньяк.

— Поняла, бегу.

Пока она бежит, Нора делает еще один звонок.

— Да, Элеонора, — раздается в трубке голос Александра.

— Они вернулись. Целые и невредимые.

Негромкий смешок.

— Рад слышать.

— Вы там были? Вы все видели?

— Да. И даже немного поучаствовал. Думаю, Герман расскажет.

Она почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы.

…немного поучаствовал.

— Спасибо, Александр.

— Отдохните, Элеонора. У вас усталый голос.

— Постараюсь.

6

Они сидят на кожаном диване с мягкими подлокотниками, курят, пьют и разговаривают. Можно было, конечно, расположиться в гостиной Белого дома, но Герман и Мышка, приняв душ и переодевшись в чистую одежду, размякли и заявили, что больше не могут ступить ни шагу. Тогда Лера достала из кармана ключ и открыла аптечный склад.

Откинувшись на спинку дивана, положив ногу на ногу, Герман смотрит в свой стакан, на дне которого переливается всеми отенками меда настоящий французский коньяк, и молчит, давая возможность Лере выпытать у Мышки всю правду о ее самочувствии. На нем черные джинсы и черная рубашка с закатанными до локтей рукавами, расстегнутая чуть ли не до пупа. Эти черные одежды и зачесанные назад блестящие черные волосы, влажные после мытья, подчеркивают бледность кожи и делают его худое лицо еще более выразительным, похожим на лицо демона. В мочке левого уха поблескивает золотой ободок серьги.

Примостившаяся сбоку Мышка не снимает руку с его бедра, держится, словно утопающий. Хотя на него при этом не смотрит. Смотрит на сидящую напротив Леру, которая оседлала единственный имеющийся в наличии стул и придвинула его так близко к дивану, что одним коленом задевает ногу Мышки, другим — Германа. Вероятно, у них обеих сейчас есть потребность прикасаться к нему. Прикасаться к мужчине. Аркадий еще не вернулся, и необходимый им тестостероновый флюид испускает только Герман.

На миловидном треугольном личике Мышки красуется здоровенный синяк. Поскольку удар пришелся в переносицу, синяк растекся по обеим сторонам и обещал продержаться дней десять, а то и больше. Волосы она вымыла, но феном не уложила, поэтому ее стрижка с модной рваной челкой выглядит несколько хаотично. В широко распахнутых серых глазах до сих пор стоит страх. Глядя на нее, Нора думает о том, что с этой щупленькой большеглазой девочкой Герман дружит не первый год и вряд ли простит людям Андрея Кольцова такое с ней обращение. Кое-кому придется дорого заплатить за ее боль и страх.

Комнату освещают две лампы-прищепки, укрепленные на стеллажах по обе стороны дивана. Верхний свет действовал на нервы и Мышке, и Лере, так что пришлось Герману встать на стремянку и соорудить альтернативный вариант. Резкие границы между светом и тенью… почти непроницаемый мрак по углам… кажущиеся более заостренными, чем на самом деле, лица собравшихся, заостренными и жесткими, точно вырезанными из металлических листов.

— Теперь я хочу услышать все от начала до конца, — говорит Лера, повернувшись к Герману. — Пока Аркадия нет. В его присутствии ты вряд ли будешь откровенен.

— Да, — вздыхает тот. — Ты права.

Закуривает сигарету и начинает свой рассказ.

Он подъехал к дамбе без четверти четыре. По лесной тропе, которая, к счастью, успела просохнуть после дождей, иначе пришлось бы глушить двигатель и катить мотоцикл через топь по доскам и жердочкам, а то и вовсе бросать его на пол пути и дальше пробираться пешком.

На подходе к дамбе стоял запрещающий знак с надписью: «Дамба разрушается. Проезд любых видов транспорта, кроме веловипедов, запрещен». Оглянувшись по сторонам, Герман поставил «ямаху» на подножку и медленно двинулся вперед.

Ему было не по себе. Впервые он оказался в такой ситуации, где от него зависело здравие и благополучие человека, который не мог за себя постоять и на помощь которого можно было не расчитывать. Девушка с фигурой подростка. Слабенькая, пугливая, робкая. Где они держали ее все это время? Скорее всего, в одном из заброшенных келейных корпусов Сергиевского скита на Большой Муксалме. Раз уж стрелку забили на дамбе. Да, наверное, так.

Дорога, которая привела его сюда, плавно переходила в дамбу. По обочинам уже виднелись крупные серые валуны, неравномерно окрашенные, все в пятнах и щербинах, но перегороженный дамбой пролив и лежащий напротив остров пока еще были скрыты от глаз растущими близко друг к другу лиственными деревьями и густым кустарником. На пологих склонах чуть ниже уровня дороги зеленела трава, мелькали желтые лепестки лютиков.

Было очень тихо. Герман слышал только хруст песка и мелких камешков под подошвами своих кроссовок. Поэтому когда из раскидистых кустов слева от дороги, мимо которых он только что прошел, донеслись слабые звуки неизвестного происхождения — нечто среднее между шелестом и хрустом, — он быстро обернулся, готовый выхватить нож.

То, что он увидел, потрясло его до глубины души. Из-за ближайшего куста выступил Александр Аверкиев, жестами приказал Герману оставаться на месте и молчать, а затем указал пальцем вниз. Сохраняя полную неподвижность, Герман перевел взгляд с его лица на ноги. Присмотрелся. В сочной высокой траве, скорчившись, лежал мужчина, одетый — для маскировки? — в серо-зеленые штаны и куртку типа камуфляжной. Ну и ну! Выходит дело, этот легавый не только оказался в нужное время в нужном месте, но и обезвредил злоумышленника, который очевидно поджидал Германа, зная, что тот появится с минуты на минуту.

Поджидал. Но зачем? Что он собирался делать? В одиночку атаковать мастера метания ножей? Или у него был при себе пистолет? Все равно непонятно. Вряд ли в его планы входило убийство объекта желания Кольцова-старшего, который, если и был нужен Кольцову, то живым. Брать живым разумнее вдвоем, даже при наличии огнестрельного оружия. Что этот партизан мог реально сделать в одиночку? Хм… Может, он хотел не напасть, а дождаться, пока прибывший на переговоры Герман отойдет на приличное расстояние, и вывести из строя его мотоцикл? Лишить возможности удрать, с девчонкой или без девчонки.

Все это промелькнуло в его голове буквально за доли секунды, пока он смотрел на бесчувственного наемника. Не в виде связных мыслей, а в виде вспышек, файлов.

Ладно. Что теперь?

Он вновь поднял глаза и встретился взглядом с Александром. Тот кивнул в сторону дамбы и пошевелил пальцами, мол, шагай. Дыша глубоко и ровно, чувствуя, как на смену тревоге приходит то особенное состояние — состояние зловещего спокойствия, — которое всегда сопровождало самые безумные его поступки, Герман направился туда, где заканчивался лес и начинался берег моря.

Едва он вышел на открытое пространство, в лицо ему ударил ветер с едким запахом соли и морских водорослей. Берег был густо усеян валунами, в промежутках между их серыми закругленными боками торчали буро-зеленые и изумрудно-зеленые пучки лишайника и мха. Водная гладь холодно серебрилась под лучами обычно скупого, но сегодня на удивление яркого северного солнца.

Прищурившись, Герман глянул на соседний остров, к которому вела по отмелям пролива извилистая валунная насыпь длиной более километра.

Прекрасный обзор. Побережье как на ладони. И ни одной живой души.

В своем обычном темпе, не быстро и не медленно, он продвигался все дальше, минуя один изгиб за другим. Ему было известно, что эти изгибы являются своеобразными узлами прочности и работают как волнорезы и ледоколы. Где, спрашивал он себя, следует остановиться и подождать реакции другой стороны? Охотящиеся над морем чайки оглашали местность резкими отрывистыми воплями.

Наконец, оценив на глаз расстояние до Большой Муксалмы, он замедлил шаг. Посмотрел налево, посмотрел направо. Встал посреди дороги, ширина которой в этом месте достигала пяти с лишним метров, повернулся так, чтобы не слепило солнце, и замер, выпрямив спину, слегка расставив ноги, всем видом давая понять, что не сдвинется с места, пока не увидит тех, кто мечтал пообщаться с ним.

Ваш ход, господа гиены.

Минуту или две ничего не происходило. Затем от погруженной в тень стены небольшого деревянного строения у причала, больше всего напоминающего лодочный амбар, отделилась человеческая фигура и стала быстро приближаться по берегу к дамбе. Вскоре человек вступил на дамбу со своей стороны, и Герман узнал Бориса Шаталова.

Он стоял и ждал. Шаталов, одетый в серую шерстяную фуфайку, камуфляжные штаны и черные берцы, выглядел как провинциальный актер, которому по счастливой случайности досталась роль крутого парня в низкобюджетном боевике. Но Герман помнил, что психопаты в критической ситуации могут быть опасны.

В метрах шести или чуть больше Шаталов остановился. Он знал, что под расстегнутой курткой у Германа ножи, и еще неизвестно, кто сумеет раньше привести в боевую готовность свое оружие.

— Однажды я уже спрашивал, — начал Шаталов, пробуя перекричать ветер, — повторяю вопрос. Где наследный принц?

— Где девчонка? — крикнул в ответ Герман.

— Сначала ты ответишь на мой вопрос, потом получишь девчонку.

— Ты смотрел неправильные фильмы, Борис, — усмехнулся Герман. — И оказался в зоне поражения. Если ты поймаешь один из моих ножей, девчонка тоже, возможно, пострадает. От руки твоего напарника. Но тебе это уже не поможет.

Пауза. Еще один лихорадочный мысленный замер разделяющего их расстояния.

— Она в полном порядке.

— Распорядись, чтобы ее привели сюда. Тогда поговорим.

Вероятно, его поза, выражение лица и интонации голоса навели Шаталова на мысль, что вот сейчас лучше не пререкаться.

— Мне нужно достать из кармана телефон, чтобы позвонить.

— Нет. Подай знак. Твой напарник близко.

И снова Шаталов решил не обострять. Развернулся в сторону причала на Большой Муксалме, откуда недавно пришел, вскинул руки над головой и помахал взад-вперед, будто подавая сигнал пилоту, взлетающему с палубы авианосца. Тотчас же из лодочного амбара вышел крупный темноволосый мужчина и зашагал вдоль берега к дамбе. За собой он вел худенькую девушку, держа ее за руку выше локтя. Герман перевел дыхание. Идет сама, значит, более-менее в порядке.

Подойдя, незнакомый Герману тип с аккуратной круглой бородкой вполголоса обратился к Шаталову, тот повернул голову, чтобы ответить, и Герман воспользовался этим обстоятельством, чтобы приблизиться еще на пару шагов. Приятно иметь дело с идиотами.

Он опасался, что, увидев его, Мышка задергается или заплачет, но она стояла молча и только смотрела на него во все глаза. На ее губах и на подбородке запеклась кровь.

Прежде чем Борис Шаталов вновь посмотрел на него, Герман успел сделать еще одно дело. Быстрым, почти незаметным движением, отточенным до автоматизма, завел левую руку под полу куртки, и в ладонь ему из кожаных ножен, закрепленных подмышкой, скользнула рукоять ножа.

— Так где твой друг сердечный? — процедил Шаталов, глядя исподлобья.

Глаза его, и без того узкие, от злости превратились в щелки. На острых скулах выступили красные пятна.

— Мышка, тебе не причинили вреда? — спросил Герман, держа в поле зрения обоих ублюдков.

— Нет, — хрипло ответила та после паузы. — Только разбили нос. Когда мы с Дашкой в лесу… Больше никакого вреда. Когда я захотела пить, дали воду.

— Правду говоришь?

— Да, Герман. Я не…

— Хватит болтать! — рявкнул Шаталов. — Отвечай на вопрос, Вербицкий. Иначе у твоей подружки окажется разбитым не только нос. Ты понял меня? — И увидел нож, блеснувший на солнце, когда Герман чуть повернул лезвие. — Ах ты, сука…

Но голос дрогнул.

— Когда она будет стоять со мной рядом, тогда я отвечу на твой вопрос, — спокойно сказал Герман. — Вели своему напарнику отпустить ее. Иначе останешься вообще без носа.

— Сука, — повторил Шаталов, возможно, чтобы вернуть себе ощущение собственной крутизны.

Не шелохнувшись, Герман произнес:

— Мышка, иди сюда. — Повысил голос: — Иди ко мне! Я не собираюсь торчать здесь до вечера.

— Да пусть идет. — Удерживающий Мышку бородатый здоровяк разжал пальцы. — Куда они теперь денутся, голубчики…

Герман с самого начала понимал, что дело дрянь, но эти слова убедили его, что все гораздо хуже, чем ему представлялось. Метнуть нож он может в один момент времени только в одного ублюдка. Второму же ничто не помешает его подстрелить. Не убить, так ранить. В том, что оба вооружены, он не сомневался. Речь шла только о том, кто окажется проворнее.

И тут Мышка допустила ошибку, которая заставила Германа признать, что их враги не такие уж дебилы. Почувствовав себя свободной, она кинулась со всех ног к Герману и несколько секунд находилась «на линии огня», лишив его возможности предпринимать активные действия.

— В сторону! — крикнул ей Герман.

Две или три секунды, не более. Но бородатому этого оказалось достаточно для того, чтобы извлечь из внутреннего кармана куртки пистолет.

— Где Леонид Кольцов? — заорал он, целясь в спину бегущей Мышки. — Говори или я стреляю!

Мышка вильнула в сторону, к самому краю дамбы. И вслед за этим практически одновременно произошло несколько событий.

«Не стреляй!» — крикнул Шаталов своему предприимчивому напарнику. Тот не выстрелил, но остановил его не протест Бориса Шаталова, а нож Германа. Лезвие пронзило кисть правой руки, и бородатый, выронив пистолет, со стоном присел на корточки. Кровь его обагрила древние валуны.

Видя такое дело, Шаталов тоже выхватил пистолет. Снял с предохранителя. Навел на Германа.

— Где он?

Подбежавшую Мышку Герман уже поймал за руку и задвинул себе за спину.

— Кто капитан вашей команды бойскаутов? Ты, Борис? — Он смотрел прямо в черный тоннель ствола. — Тогда слушай. Леонид на Анзере. Если вам платят достаточно для того, чтобы ваш интерес к продолжению марафона не испарился от этого известия, можете продолжать. А мы уходим. Проследи, чтобы твой человек больше не включал идиота. Я знаю, ты не собираешься никого убивать, у тебя другие цели и задачи. К тому же ты понимаешь, что в случае моей смерти или смерти этой девочки жрать содержимое тюремной параши придется именно тебе. Твой босс пальцем не шевельнет, чтобы тебя прикрыть.

— А тебе не придется жрать содержимое параши в случае моей смерти? — спросил Шаталов, легким кивком указывая на левую руку Германа, пальцы которой сжимали следующий готовый к работе нож.

— Возможно, — не теряя спокойствия, ответил Герман. — Мне не нужны эти проблемы. Так же, как тебе. Потому я и говорю: расходимся. Никто никого не убивает. Мы отправляемся в Новую Сосновку. Вы, если есть желание, можете отправляться на Анзер. Говорят, там красиво.

— Хладнокровный сучонок, — прошипел бородатый, прижимая к груди раненую руку с торчащим из нее ножом. Кровь текла, но не сильно, нож служил затычкой. Зато боль была довольно мучительной, судя по всему. — И смазливый, как девка. Теперь ясно, почему босс на него запал.

— Придержи язык, — одернул его Шаталов.

— Я бы и сам такому вставил.

— Придержи язык, я сказал.

Не выходя из стойки, удобной для броска, сохраняя полную неподвижность, Герман наблюдал за ними обоими и ждал что будет дальше. Притаившаяся сзади Мышка тяжело дышала, время от времени тихонько шмыгая носом.

— Может, и вставлю. После босса. — Молчать бородатый, похоже, просто не мог. Он подвергся унижению со стороны какого-то молодого паршивца с непонятной сексуальной ориентацией и жаждал мести. — Когда босс наиграется.

Наверняка он слышал об умении объекта преследований обращаться с ножами, но не был готов испытать это на себе.

Ироничная улыбка Германа окончательно вывела его из себя.

— Расходимся, говоришь? Давай, давай, расходись… Все равно мы тебя возьмем, сучонок. И тебя, и твоего любовничка-торчка.

— Хрен свой ты возьмешь завтра поутру, — фыркнул Герман, — в левую руку. В правую получится еще не скоро. — Резко повернулся к Мышке. — Бежим! Быстро.

И они побежали.

Мышка, надо отдать ей должное, бежала по-настоящему быстро. Герман с трудом поспевал за ней. Вслед им неслись оскорбления, проклятия и приказы остановиться, не то хуже будет. Также раздавался топот ног, обутых в тяжелые ботинки.

Еще немного, еще…

На бегу Герман представлял, как будет заводить и разворачивать «ямаху», просчитывал заранее все свои действия. Подгоняемая ужасом Мышка постанывала от напряжения, на ее голубой футболке между лопаток расплылось мокрое пятно.

Обступивший дорогу лес все ближе…

Прогремел выстрел. Там, где только что находилась левая нога Мышки, ударившая в камень пуля взметнула вверх маленький фонтанчик песка.

Мышка закричала и споткнулась. Герман подхватил ее под руку.

— Вперед! Вперед! Держись!

Брань, угрозы, топот погони…

Черт, неужели не уйдем?

Еще один выстрел — снова мимо. Герман знал, что поразить на бегу движущуюся мишень крайне трудно, при отсутствии специальной подготовки — невозможно, и эта мысль придавала ему сил, но все равно напряжение этих минут было колоссальное.

Третий выстрел заставил его сердце подпрыгнуть в груди. Стреляли со стороны леса. И, судя по воплю ярости и боли, донесшемуся сзади, стреляли метко.

— Вперед! — зарычал Герман.

Чуть ли не на руках протащил обессилевшую Мышку по участку дамбы, пересекающему широкий берег и переходящему в лесную дорогу, на обочине которой оставил мотоцикл. Оказавшись вблизи спасительных зарослей, обернулся.

Оба охотника за скальпами лежали ничком на ближайшем изгибе дороги, приподнятой над морем. Оба, кажется, были живы, но не испытывали ни малейшего желания продолжать погоню под огнем, который вел из укрытия неизвестный стрелок.

Герман подвел Мышку к мотоциклу. Вставляя ключ в замок зажигания, крикнул во все горло:

— Сашка!

— Увози ее, — послышалось из-за деревьев. — Немедленно.

— А ты?

— Я справлюсь.

— Спасибо!

Вскоре они уже катили через лес по направлению к поселку. Там сделали короткую остановку, потому что Мышка прокричала Герману на ухо, что ей нужно в туалет.

Посещение удобств при закусочной неподалеку от кремля, полет на север через половину острова — и вот они здесь.

Герман умолкает и закуривает новую сигарету. В глазах его безмерная усталость.

— Значит, теперь им известно, что Ленька на Анзере, — резюмирует Лера.

— Если бы Герман им не сказал, я не знаю… не знаю, что со мной стало бы, — взволнованно говорит Мышка. — А до Анзера еще нужно добраться.

— Да я его не осуждаю, боже упаси. Он привез тебя домой живую и здоровую, это главное.

— Я подумал, что надо это сделать, — хмурясь, говорит Герман. — Перенести театр военных действий на Анзер. Здесь слишком много людей, в благополучии которых я заинтересован.

— Перенести театр военных действий… — повторяет меланхолично Лера. И окидывает его испытующим взглядом. — Планируешь завтра отплыть на Анзер? Вместе с Аркадием.

— Да. Во всяком случае так мы договаривались, когда провожали Леньку.

— И что же вы будете там делать?

— Пока не знаю.

— Ладно. Отложим это до возвращения Аркадия.

— Двое делали вид, что готовы отпустить Мышку в обмен на информацию о местонахождении Леонида, а третий прятался в лесу на подходе к дамбе, чтобы вывести из строя твой мотоцикл, когда ты отойдешь на приличное расстояние, — вступает в разговор Нора, задумчиво глядя на тлеющий кончик своей сигареты. — То есть, им нужен не только Леонид, но и ты, Герман. Если бы ты не устроил шоу с метанием ножей, если бы Александр не разобрался с диверсантом, то Мышку, может быть, и отпустили бы в конце концов, а вот тебя… Не исключено, что уже сегодня вечером ты бы имел беседу с Андреем Кольцовым.

Он кивает.

— Да, все правильно. Хотел бы я знать, как он там оказался. Александр. Ни за что не поверю, что это была счастливая случайность.

— Я ему позвонила. — Нора улыбается уголками рта и, дождавшись вопроса, рассказывает историю своих взаимоотношений с Александром. — Как видишь, от меня тоже иногда бывает польза, мой герой.

Несколько секунд Герман смотрит на нее, ошеломленно моргая длинными черными, как у девушки, ресницами, потом берет ее руку и церемонно прикладывает к губам.

— Я обязан тебе жизнью, дорогая.

— Жизнью не жизнью, но сохранностью своей драгоценной задницы — наверняка.

Безо всякого смущения он касается нежным поцелуем ее щеки, виска… От него пахнет хвоей и табаком. И еще чем-то неповторимым, чем-то особенным, что позволяет даже с завязанными глазами не спутать его ни с кем другим.

— В любом случае не стоило злить их нарочно, — вздыхает Лера, — как это делал ты.

Он слегка пожимает плечами.

— Я не злил их нарочно. Я вел себя как всегда.

— Просто твое «как всегда» ужасно бесит людей определенного склада, — смеется Нора. — И особенно тех, кто однажды захотел тебя, но не получил.

— О чем вы? — Мышка переводит вопросительный взгляд с одного лица на другое.

Тут только они спохватываются и умолкают. Ведь ей мало что известно о причинах бегства Германа и Леонида из Москвы.

Мышка не настаивает. Ей на сегодня вполне достаточно впечатлений, к тому же еще коньяк… Голова ее все чаще склоняется на плечо сидящего рядом Германа, и наконец он предлагает отвести сонную тетерю в постель. Чуть раньше Лера приняла решение оставить ее на ночлег в одной из палат — дабы оградить, хотя бы до завтрашнего дня, от любопытства и бесцеремонности соседей по общежитию, — так что теперь нужно только сделать несколько шагов по коридору, пожелать ребенку доброй ночи и удалиться, надеясь на милость Божью.

Когда они выходят, Лера подливает нетвердой рукой еще по капельке коньяка себе и Норе. Смотрит долгим взглядом.

— Ты как?

— Да ничего, — отвечает Нора с нервным смешком. — Нормально. А почему ты спрашиваешь? Плохо выгляжу?

— Меня беспокоит твое отношение к Герману. Ты очень сильно к нему привязалась. А он… есть в нем эта дикость мужская, это безумие… он часто рискует, получая удовольствие от риска.

— И что?

— Тебе его удовольствие будет стоить нервов.

— Да, я сильно к нему привязалась, — подумав, говорит Нора. — Ты права. Но я не могу запретить ему делать то, что он хочет. Никто не может.

…эта дикость мужская…

Быть может, она и привлекает?

— Ты будешь просить Аркадия, чтобы он взял тебя на Анзер?

Черт. Сегодня сестрица на редкость проницательна.

— Буду.

— Ладно. Я тоже не могу запретить тебе делать то, что ты хочешь. Главное береги себя, Нора. Пожалуйста.

Возвратившийся Герман открывает было рот, чтобы доложить об успехе своего предприятия, и тут у Леры звонит телефон. Это Аркадий. Он вернулся и желает знать что происходит. Где все?

Ну что ж, все покорно встают и начинают движение в сторону Белого дома.

7

Утро выдалось нервное и суматошное. Аркадий обзвонил всех знакомых владельцев катеров, чисто теоретически способных преодолеть Анзерскую салму, и в одиннадцатом часу наконец уговорил одного из них совершить этот подвиг за скромное вознаграждение. На просьбу Норы включить ее в состав экспедиции он кратко ответил «нет», потом взглянул ей в лицо и так же кратко произнес «да». Немного подумал и добавил: «Будь добра, позвони этому человеку, Александру Аверкиеву, и спроси, согласен ли он присоединиться к нам. Если да, пусть приезжает на ферму. Пора нам познакомиться и обсудить положение дел».

Она отходит в сторонку и, присев на перила ограждения, активирует номер Александра. С противоположного угла террасы за ней мрачно наблюдает Герман, но ей плевать на его неодобрение, главное, она добилась своего. И знала, что он не станет возражать. Не посмеет. Минувшей ночью он лишил себя права возражать.

В ожидании ответа абонента Нора разглядывает розовые цветки растущего прямо возле перил шиповника, над которыми с деловитым жужжанием снуют пчелы. Небо опять чистое и ясное, что вселяет надежду на отсутствие сильного волнения в проливе.

Накануне вечером, чуть только Герман и Аркадий выдвинули клыки и принялись рычать друг на друга, как пара оборотней, она широко зевнула и, выразив уверенность в том, что дальше они прекрасно обойдутся без нее, направилась к двери. Девушке, находящейся в лазарете в состоянии стресса, близкое присутствие взрослой уравновешенной женщины могло принести больше пользы, чем двум мужчинам, погрязшим не то во взаимной ненависти, не то во взаимной любви.

Заглянув в палату, Нора с минуту прислушивалась к ровному дыханию Мышки и в конце концов решила, что она спит. Быстренько ополоснулась под душем и тоже нырнула под одеяло. Дверь она оставила приоткрытой, чтобы услышать, если Мышка вдруг заплачет или закричит во сне. Стояла былинная тишина, только со стороны ельника время от времени доносилось уханье сов. Нора собиралась дождаться Германа, чтобы выяснить, чем закончилось их совещание с Аркадием, но коньяк победил, и она задремала.

Разбудили ее странные звуки. Спросонок она не сразу сообразила что происходит и даже слегка струхнула. Герман до сих пор не вернулся… Так что за дела? В лазарет проникли злоумышленники?

Стараясь производить как можно меньше шума, Нора выбралась из постели, накинула халат, сунула ноги в теннисные тапочки с примятыми задниками и выглянула в коридор. Никого. Она переступила порог и сделала несколько шагов по направлению к палате Мышки. Звуки определенно доносились оттуда.

Прерывистые вздохи… стоны, всхлипы… еще как будто шлепки.

Легонько толкнув дверь, она расширила щель между полотном и косяком, так что стала видна кровать. Кровать и два тела на ней. Два совершенно обнаженных тела.

На несколько секунд Нора перестала дышать. Просто забыла, как это делается. Два тела, да… она знала, как это бывает… знала… вспомнила, глядя на них.

Одно из тел принадлежало Мышке, другое — Герману. Мышка лежала на спине, подняв согнутые в коленях, широко разведенные ноги, а Герман атаковал ее сверху, неукротимо и мощно, как всегда любил.

Молодой мужчина, неотразимый в своем стремлении овладеть, подчинить. Доминантный.

О боги…

Нора понимала, что нужно уйти, но не могла себя заставить. Зрелище было поистине завораживающее. Герман действовал как насильник, но насильник великолепный, и грань между реальностью и фантазией стиралась у нее на глазах. Она легко могла представить чувства девушки — раскрытой, распятой, взорванной изнутри…

Распятой, да. Захваченной. Покоренной.

И это иррациональное желание, сладостное и унизительное, желание раскрыться еще больше, отдаться ему целиком. Позволить войти еще глубже, оставить внутри, в самой сокровенной глубине, кровавые отметины, знаки своей власти.

Он доводит ее до пика наслаждения, невыносимого и ужасного, точно маленькая смерть. Ее влажные бедра рефлекторно сжимают его бока, ногти бороздят спину. Нора слышит стон Германа, такой знакомый, что в это невозможно поверить. Мышка царапает его до крови. С гортанным смешком он выходит из нее и тут же вновь погружается, глубоко и страстно. Тело ее устремляется ему навстречу. Сознание, возможно, и протестует, но что толку. Оргазм так силен, что сопротивление бесполезно. Герман выжимает из себя и партнерши все — до последней капли. Мышцы его напряжены, кожа блестит от пота, как у греческого гладиатора.

Он это умеет, да. Забить во все места, грязно и сладко. Так, чтобы на следующий день ты сама приползла и попросила еще…

Спустя сорок минут он вошел в палату, где ежедневно занимался сексом с ней, а не с двадцатитрехлетней девчонкой, повесил рубашку на спину стула. Нора молча смотрела на него, сидя на краю кровати. Дыхание его было тяжелым, как после бега, влажные черные волосы зачесаны назад.

— Что скажешь? — шепотом спросила она, не двигаясь с места.

Действительно, что он мог сказать? Мышка пережила тяжелый стресс… ей было это нужно… вливание силы, ощущение единства с мужчиной, другом и любовником.

Но Герман сказал, глядя ей в глаза:

— Ничего.

— Вот как? — промолвила она, отвечая ему пристальным взглядом.

— Я не собираюсь оправдываться.

Очень медленно Нора встала с кровати. Подошла вплотную. И почти без размаха, резко и сильно ударила его по щеке.

Он моргнул, но не отшатнулся и не попятился.

— Еще? — шепотом спросила Нора.

Губы его изогнулись в едва заметной улыбке.

Вспыхнув, Нора сделала полшага назад и уже из этой позиции принялась с наслаждением отвешивать ему одну пощечину за другой. Ей хотелось, чтобы он вскрикнул или хотя бы поморщился, чтобы запротестовал, попытался ее остановить, но он принимал удары с каменным лицом, и только когда она остановилась сама, перевел дыхание и осторожно ощупал лицо кончиками пальцев.

Теперь она чувствовала себя круглой дурой и совершенно не представляла как себя вести.

— Ну, — сказал Герман, — это было впечатляюще.

— Смеешься?

— Нет.

Нора подозрительно смотрела ему в лицо, но он был невозмутим. На выпуклых точеных скулах горели красные пятна.

— Что же нам теперь делать?

— А чего ты хочешь? — задал он встречный вопрос.

— Хочу быть с тобой.

— Ну и я хочу того же.

Они немного постояли молча.

— Давай спать, — предложил Герман.

Нора кивнула. Он обнял ее, она не возражала, но когда его губы потянулись к ее губам, отвернулась, уклонившись от поцелуя.

Наконец Александр отвечает на звонок. Нора передает ему приглашение доктора Шадрина, и он, немного подумав, говорит, что не против подъехать к двум часам дня.

— Что у нас сегодня на обед? — задает вопрос в пространство Лера.

— Какая разница, — вздыхает Аркадий. — Лучше договорись с одним из местных святых, чтобы до конца недели постояла хорошая погода.

— С этим лучше к Герману, — отпускает неосторожную шуточку Лера.

Оба тут же подпрыгивают и впиваются друг в друга горящими от злости глазами. Застывшие лица. Плотно сжатые губы.

Вот и накануне они вели себя точно так же.

«Ты должен был позвонить мне», — рычал Аркадий.

«Да? И что бы ты сделал? — ехидничал Герман. — Расправил крылья и прилетел?»

«Не твоя забота, что бы я сделал. Ты должен был позвонить».

«Кому я должен, всем прощаю».

И все в таком духе.

— Беру свои слова обратно! — восклицает Лера с притворным ужасом. — Аркадий, не надо к Герману. Отвернись от него совсем, смотри на меня. — Натянув на груди белую блузку с расстегнутой верхней пуговицей, так что под тонкой тканью обозначаются соски, она поводит плечами, подмигивает Аркадию и кивает на открытую настежь входную дверь, в проеме которой висит москитная сетка. — Помоги мне передвинуть рояль, дорогой. Боюсь, одной мне не справиться.

Пока они двигают рояль, точнее, шепчутся на кухне, Нора, сидя на перилах, продолжает разглядывать цветы.

Мышка улизнула из лазарета раньше, чем Нора проснулась. Спала она плохо, но этот момент все же пропустила. На ее вопрос, слышал ли он, как уходила Леся, Герман ответил «угу». Повидаться с ней в столовой тоже не удалось. Возможно, она договорилась с кем-нибудь из подруг, чтобы ей принесли завтрак в комнату, или решила сидеть голодной. Прислушавшись к себе, Нора обнаружила, что рада ее отсутствию. Что они могли друг другу сказать? Как теперь вообще встречаться глазами?

Всю ночь Герман пролежал в одной позе — на спине, левую руку запрокинув за голову, правую вытянув вдоль туловища. Глаза его были то открыты, то закрыты. Нора многое отдала бы за возможность узнать о чем он думает. Дважды собиралась задать ему этот вопрос, но так и не собралась, оба раза ей помешал гнев. Она боялась, что не сумеет сдержаться, и вместо разговора получится скандал, тошнотворное выяснение отношений. Между тем лежащий рядом потаскун был так красив, что переполняющие ее эмоции привели к появлению фантазий на тему жесточайших пыток, которым ей хотелось его подвергнуть.

И еще она начала разделять чувства Андрея Кольцова.

Он сказал, что строптивый щенок вроде меня заслуживает только одного — хорошей порки.

Да, именно так.

Время от времени в голове у нее начинал звучать другой голос — голос разума? — вопрошающий: «А какое, собственно, ты имеешь право на этого мужчину? Потаскун или не потаскун, в любом случае он ничего тебе не обещал».

Голос этот Нору слегка подбешивал, и она начинала лихорадочно подбирать аргументы в защиту своего желания распять гаденыша.

«Он говорил, что я лучшая».

«А теперь говорит, что худшая? Наоборот. Когда ты сказала ему, что хочешь быть с ним, он ответил, что хочет того же».

«Зачем же ему понадобилось лезть в постель к этой сопливке?»

«Ну мало ли. Захотелось разнообразия. У тебя с этим как? С разнообразием в сексе».

«Никаким особым разнообразием их секс не отличался. Во всяком случае пока я за ними наблюдала».

«Пока наблюдала, ага. А наблюдала ты пять минут».

«Если ему чего-то не хватало, он вполне мог об этом сказать. Всегда говорил. И я никогда ни в чем ему не отказывала».

«Иногда, знаешь ли, просто хочется нового тела. Молодого тела».

Вот об это она и споткнулась. Молодое тело… Нет, вы подумайте!

Вся эта карусель в конце концов довела ее до мигрени.

Разыскав в сестринской аптечке таблетку пенталгина, Нора запивает ее глотком зеленого чая и отправляется во флигель с твердым намерением поспать.

Герман провожает ее задумчивым взглядом.

Как ни странно, ей удалось отдохнуть. Разбудил ее звонок, Лера интересовалась, чувствует ли она себя в силах прийти в Белый дом пообщаться с Александром, который уже здесь. Посоветовавшись со своей больной головой, Нора решила, что сможет.

И вот они сидят за столом и оценивающе разглядывают друг друга. Мужчина средних лет, ничем не примечательной наружности, и женщина, тоже не первой молодости, однако прилагающая определенные усилия к тому, чтобы нравится себе и другим. На нем те же мятые темные брюки, что во время их первой встречи, и серая рубашка в тонкую полоску. Плащевая куртка осталась на крючке в прихожей.

Рядом с гостем восседает хозяйка, готовая в любой момент подлить ему кофе и подложить на тарелку пирожок. Аркадий и Нора расположились напротив, Герман — в кресле около окна.

— Насколько я понимаю, речь идет о противостоянии между Андреем Кольцовым и его сыном Леонидом, не поделившими какой-то жирный кусок? — своим негромким ровным голосом говорит Александр, глядя поочередно то на Нору, то на Аркадия.

Трудно поверить, что обладатель такого терапевтического голоса способен неслышно подобраться к вооруженному злоумышленнику и вырубить за один момент. Привести в бессознательное состояние.

— Это вон туда вопрос, — с кислой миной Аркадий указывает на Германа.

Полулежа в кресле, скрестив лодыжки вытянутых длинных ног, Герман напоминает черную струну. Только лицо кажется бледным, как лицо вампира из готических романов. Кисть его правой руки непринужденно свешивается с подлокотника, пальцы сжимают дымящуюся сигарету. Под ней на полу стоит большая пепельница из бронзы в виде свернувшегося дракона.

— И жирный кусок тоже, — отвечает он после долгой паузы. Делает глубокую затяжку, так что тени на впалых щеках обозначаются еще резче. Медленно сцеживает дым. — Но подробностей вы от меня не дождетесь. Задайте свои вопросы Леониду при встрече, и он ответит вам, если посчитает нужным.

— Тоже, — повторяет Александр, окидывая взглядом его фигуру. — Что же еще, помимо жирного куска, не поделили отец и сын?

— Тощий кусок, — с усмешкой говорит Аркадий. И вторично тыкает пальцем в сторону Германа. — Этот самый.

Нора замирает, с преувеличенным вниманием глядя на блюдо с пирожками. Ох, зря он так… Со стороны кресла не доносится ни звука.

— Нам известно, что Леонид Кольцов в подростковом возрасте подвергался сексуальным домогательствам со стороны своего отца, — мягко произносит Александр. — Также мы знаем, что Леонид бисексуален. Если вам есть что сказать по этому поводу…

— Что вы хотите услышать? — спрашивает Герман. При звуках его голоса Нора наконец расслабляется. Ни малейших признаков злости или раздражения. — Бисексуален ли я? Нет, я гетеросексуален до отвращения. Покушался ли Андрей Кольцов на мою добродетель? Да. Но я был крепок в вере, и он остался ни с чем. Так что, помимо жирного куска, речь идет о его ущемленном самолюбии.

— Понятно, — кивает Александр. — Спасибо за откровенность.

— Вам удалось установить личности тех троих, что захватили Мышку?

— Кого?

— Ну, Леську… Мы здесь зовем ее Мышкой.

Тонкие губы Александра раздвигает улыбка.

— Мышка… забавно. Ей идет. Да, нам удалось установить их личности. Послезавтра все трое с небольшой группой туристов отплывают на Анзер.

— С группой туристов? То есть, легально?

— Да. Вероятно, решить вопрос иначе им не удалось.

— Среди них есть профессионалы? — этот вопрос задает Аркадий, который пока не видел ни одного из этих троих.

— Смотря что вы под этим подразумеваете, Аркадий Петрович. У всех троих за плечами армейская служба, все трое имеют опыт работы в ЧОП.

— Где? — вырывается у Леры удивленное восклицание.

— В частных охранных предприятиях, — поясняет Аркадий.

Некоторое время все молчат.

— Значит, нам нужно их опередить. — Аркадий обводит взглядом всех присутствующих. — Я договорился с Игорем Горбуновым, капитаном «Непобедимого», он доставит нас на Анзер завтра в первой половине дня. Если погода не испортится.

— Элеонора. — Александр смотрит на нее через стол. Впервые она замечает, что глаза у него серые, с красивым фиалковым оттенком. — Вы уверены, что хотите участвовать во всем этом?

— Зовите меня Нора.

— Хорошо. Нора, вы уверены?..

— Да.

Удовлетворенно кивнув, он поворачивается к Герману.

— А вы?

— Что я? — Хмурый взгляд исподлобья. — Хочу ли я участвовать? Странный вопрос. Я в этом уже по самые уши.

— И против участия Норы вы тоже не возражаете?

— С чего бы мне возражать? — пожимает плечами Герман. — Она уже большая девочка. Способная принимать решения и отвечать за последствия своих действий.

— Пожалуй. — Еще одна пауза, гораздо более продолжительная, чем предыдущая. Покуда она длится, все смотрят в разные стороны, как будто стыдятся друг друга или опасаются, что их мысли будут прочитаны по глазам. — Пирожки у вас просто замечательные. Большое спасибо.

Пирожки, да. Самое время отдать им должное. Даже Герман перестает изображать байроновского героя и, заняв место за столом, присоединяется к пиршеству. Пирожки с мясом, пирожки с рыбой, пирожки с капустой, пирожки с сыром и зеленью…

— Давайте обсудим организационные вопросы, — после пятого пирожка предлагает Александр.

Лера идет на кухню кипятить чайник и разогревать в духовке еще один тазик пирожков.

Она уже большая девочка. Способная принимать решения и отвечать за последствия своих действий.

Вот когда он припомнил ей тот разговор! Ну что за гнусный, мерзкий, подлый… Мышка просто не понимает, с кем связалась. Бедная наивная девочка. Глупышка.

Стоп! Стоп! Стоп!

Неотрывно глядя в одну точку на скатерти, Нора медленно считает: раз… два…

Связать его крепко накрепко и отдать на растерзание кусачим черным муравьям.

…три… четыре… пять…

Распять на железной решетке и опускать понемногу в огненную яму, как в фильме «Индиана Джонс и Храм судьбы».

…шесть… семь…

Подвесить за ноги над водоемом с аллигаторами.

…восемь… девять… десять…

Острое колено Германа толкает ее под столом, и она слышит шепот:

— Хватит садистских фантазий, дорогая, ты рискуешь остаться голодной.

В зеленых глазах плещется смех.

Негодяй.

8

Несмотря на то, что капитан «Непобедимого» счел погоду благоприятной для перехода через Анзерскую салму, ветер дул, не переставая, и после часа пути Норе уже казалось, что лицо ее поверх питательного крема покрыто тонкой коркой льда. Летом. В самое теплое время года. Небо над проливом было чистым и ясным, от его пронзительной сини болели глаза. И еще, глядя в сторону таинственного острова, окутанного многочисленными легендами и преданиями, Нора вдруг поняла, почему Белое море назвали белым: вода вокруг так и блистала серебром.

Сидящие чуть в стороне мужчины переговаривались, склонившись над картой, которую развернул на коленях Александр. Бледный темноволосый Герман, одетый в свои любимые черные джинсы, рубашку в серо-черно-зеленую клетку, из-под распахнутого ворота которой выглядывала черная футболка, и черную же куртку-ветровку, выглядел так же романтично, как вчера. Нора понимала, что сейчас не самое подходящее время любоваться им, но лишать себя этого удовольствия не хотела, тем более что за прошедшую ночь маятник ее отношения к нему опять качнулся. И качнулся неслабо.

«Бабские бредни», — ехидно молвил знакомый голос.

Юнговская персона? Фрейдово суперэго?

«Ну и что? — огрызнулась она. — Тебя не касается».

«Розовые сопли».

«Проваливай».

Катер шел на хорошей скорости, позади прыгала на волнах привязанная к нему небольшая лодка, предназначенная для переправы на берег. Еще два часа — и они на месте. Страшное место, иначе не скажешь… Что ждет их там?

Накануне она потратила некоторое время на изучение истории Анзера и его святынь. Ее поразило, что на Анзерском острове, как и на Большом Заяцком, никогда не жили мирские люди. При том, что условия для проживания на Анзерском всегда были неизмеримо лучше. Ни змей, ни клещей, только олени, тюлени да зайцы. В изобилии ягоды — морошка, брусника, вороника, черника, голубика. Полным полно грибов. Рыба, которая сама идет в сети. Однако остров так и остался монашеским.

Нора лежала с планшетом и читала интернет-сайты. Герман, вытянувшись рядом, наблюдал за ней из-под полуприкрытых век.

— Ты не умеешь хранить верность, не так ли? — вдруг спросила она. Совершенно неожиданно для самой себя. — Не стоит ожидать от тебя этого.

— Даже не знаю что сказать, — ответил он после долгого молчания.

— Скажи правду.

С глубоким вздохом он перекатился на спину и уставился в потолок.

— Ну? — глядя на его заостренный профиль, Нора чувствовала, что заводится, но бороться с собой не могла. Какого черта! — Язык отнялся?

— Ты устраиваешь мне сцену? — покосившись на нее, недоверчиво спросил Герман.

— Да. Что ты имеешь против? Считаешь, что сцены устраивают только кухарки? А благородные леди молчат, делая вид, что ничего не произошло?

— Ух ты! — В глазах его вспыхнул непритворный интерес. — Сцена ревности. Браво, дорогая! — Герман повернулся на бок, подперев голову согнутой в локте рукой, чтобы было удобнее наблюдать за сменой выражений ее лица. — Но почему вдруг опять? Ты же вчера надавала мне по физиономии. Этого недостаточно?

Они смотрели друг другу в глаза. Нора поняла, что надо говорить правду. Если, конечно, она не хочет допустить слива темы, как случалось уже не раз. С другими темами и другими партнерами.

— Да.

— Что да?

— Недостаточно.

— Чего же ты хочешь? — Ровный голос. Ни тени улыбки. — Какого удовлетворения?

Она же, напротив, сама услышала в своем голосе дрожь и особенную вибрирующую хрипотцу, выдающую желание, когда ответила:

— Хочу связать тебе руки.

Минутное замешательство.

— Чем?

Нора молча указала на его ремень. Узкий черный ремень из кожи гиппопотама. Звякнула пряжка. Герман чуть изогнулся, выдергивая ремень из петель… готово.

— Что дальше?

Кровь бросилась ей в лицо. Щеки запылали.

— Не строй из себя слабоумного.

Линия челюсти стала жестче — он стиснул зубы. Рассердился. Хорошо.

— Переворачивайся, герой-любовник.

Он перевернулся и замер. Не широкая по мужским меркам, но мускулистая спина, при свете ночника кажущаяся более смуглой, чем на самом деле. Гладкая кожа. И эти царапины, уже подсохшие… царапины от ногтей другой женщины…

Чувствуя тяжелые удары своего сердца, Нора отложила планшет, приподнялась, опираясь на руки, и одним ловким, почти гимнастическим движением уселась на него верхом. Наклонилась и увидела, что он, чуть повернув голову, улыбается с закрытыми глазами. Должно быть, уловил в ее движениях поспешность, которая не ускользнула от нее самой.

Черт! Он слишком хорошо понимает суть игры.

— Руки, — прошептала она, чуть задыхаясь.

Ей хотелось, чтобы он сам заложил руки за спину.

Герман улыбнулся шире.

— Нет.

— Нет? — Повторила она вопросительно, уговаривая себя не отступать. — Я не хочу слышать «нет» от тебя.

— Попробуй это изменить.

Да, он управляет ею… как нижний управляет верхним в BDSM.

Нора попыталась запустить пальцы в его волосы, но они еще недостаточно отросли. Вот как тут изобразишь суровую Госпожу?!.

— Ладно, попробую. Руки за спину! Если сделаешь это сам, я свяжу тебя нежно. А если нет…

— Нет.

— Тебе не нужна моя нежность?

— Нужна. Но не в обмен на мое повиновение.

Чуть слышно вздохнув, она распрямилась. Сжала его бока коленями. Провела, едва касаясь, ногтями по смуглому плечу… скользящая ласка — вниз, вниз… и затем, сомкнув пальцы вокруг запястья Германа, рывком завела ему правую руку за спину. Мгновенным напряжением мышц он воспрепятствовал осуществлению ее планов. Все! Больше она ничего не могла поделать. То есть, могла, конечно — укусить, ударить… но сдвинуть его руку дальше вверх — нет.

— Демонстрация силы? — Кончиками пальцев Нора легонько хлопнула его по затылку. — Прекрати сейчас же!

— Почему?

— Это нечестно!

Он расслабился. Воспользовавшись моментом, она грубо вывернула ему запястье. Герман расхохотался.

— Ты издеваешься надо мной! — возмутилась Нора.

— Неужели?

Она перевела дыхание.

— Чего ты боишься?

— Бессмертия.

— Я не о том.

— Змей.

— Черт тебя подери! — Рассвирепев, она налегла на его запястье, вынудив его вцепиться зубами в одеяло. — Какой боли ты боишься?

Пришлось разжать зубы.

— Вот этой самой.

— А если я сделаю тебе еще больнее?

— Я буду красиво страдать.

— Ты любил, Герман? Хотя бы раз в жизни.

Молчание.

— Почему ты не отвечаешь?

— Ты, кажется, собиралась связать мне руки.

— Да, верно.

Пока Нора стягивала ему запястья брючным ремнем, он лежал без движения, глядя в светлую ночь за окном. И только когда она сползла с него и устроилась рядом, жадно всматриваясь в его скульптурное, преображенное тенями лицо, шепотом заговорил:

— Как ты понимаешь любовь, Нора? Чтобы ответить, мне нужно знать о чем идет речь.

— Как эмоциональную привязанность. Как потребность заботиться и принимать заботу.

— Очень женское понимание.

— Выкладывай мужское. Сравним.

— Чуть позже. — Он поморщился, чем снова вызвал у нее приступ сладостной дрожи. Дрожи стыда и наслаждения. Ей нравилось видеть его связанным, нравилось знать, что он чувствует боль, но она стыдилась этого, как школьница, несмотря на очевидную опытность Германа и его понимающее отношение к подобным играм. — Такой любовью, о которой ты говоришь, я никогда не любил.

— Никогда?

— Ты же просила говорить правду. Вот я и говорю. Но я способен хранить верность.

— Только верность, судя по всему, мы тоже понимаем по-разному.

— Судя по всему, да.

— Ты не считаешь изменой секс с другим партнером?

— Нет.

— А что считаешь? Изменой, предательством, нарушением верности.

— Невыполнение взятых на себя по доброй воле обязательств. Без предупреждения и предложения их пересмотреть в связи с изменением ситуации.

— И поскольку никаких обязательств ты на себя не брал…

— Не брал. И ты не брала. Мы это вообще не обсуждали.

— Так, может, обсудим?

— Не возражаю. Тебя интересует, допущу ли я секс с другим партнером после этой истории с Мышкой? Нет, не допущу.

— Почему? — дрогнувшим голосом спросила Нора.

— Потому что теперь я знаю, что это причиняет тебе боль. И пока мы вместе, других партнеров у меня не будет.

Минуту она молча смотрела ему в лицо, стараясь не разрыдаться.

— Это много значит для меня, Герман.

— Я понял.

Протянув руку, она погладила его по щеке. Очертила пальцами линию челюсти.

— Что побудило тебя связать мне руки? — спросил он, не уклоняясь от ласки. — Связать меня. Ограничить мою свободу. — Он закрыл глаза. — Давай подумаем.

— Связать тебя ремнем за неимением возможности связать как-то иначе.

— Узами брака, например?

— Или узами долга. Любого другого долга.

— Слишком прямолинейно. Желание ходит кривыми дорожками.

— Почему?

— А черт его знает. В лакановском психоанализе человеческое желание — это всегда чужое желание. Объектом нашего желания становится то в мире, что желанно другим человеческим существам, то, на пути к чему мы встречаем соперников, или то в другом человеческом существе, что устремлено не к нам, а к чему-то, нам недоступному или непонятному.

— Так, так… — Нора задумалась, напряженно сдвинув брови. — Я желаю райское яблочко или луну с неба, потому что другой человек это желает. Или… Молчи! — Увидев, что он готов продолжить, она зажала ему рот ладонью. — Я желаю тебя, Германа Вербицкого, потому что ты желаешь посвятить себя Соловецким островам, заниматься реставрацией памятников деревянного зодчества, писать маслом озера, каналы и башни кремля. Нет, не так. Я желаю то в тебе, что желает все перечисленное. Я желаю твое желание, устремленное к Соловкам, к живописи, к архитектуре…

Герман кивнул.

Убрав руку от его лица, Нора придвинулась вплотную, и они поцеловались. Осторожно, как будто впервые.

— Желанию, чтобы жить, нужно оставаться неудовлетворенным…

Слова вперемешку с поцелуями перетекали изо рта в рот.

— …поэтому стараться завладеть объектом желания — ошибка…

— …ограничивать, связывать — ошибка…

— …смерть желания, да…

— …лучше связать ремнем, чем связать обещаниями, обязательствами…

— …не обещай мне ничего…

— …не проси моей любви…

— …иди ко мне сейчас и ничего не бойся.

Руки его были уже свободны. И этими своими свободными руками Герман ласкал тело Норы так, словно через пять минут им предстояло потерять друг друга навсегда. Пальцы художника творили настоящие чудеса, тасуя ее ощущения, словно карты в колоде. Голова у нее кружилась, мысли путались.

— Нож, Герман. Дай мне нож.

Дотянувшись до тумбочки, Герман вытянул из кожаных ножен один из своих летающих ножей и без вопросов передал ей.

— Помнишь Большой Заяцкий?

Он кивнул, моргнув длинными девичьими ресницами.

— Да, конечно.

— Кровь соединила нас троих: тебя, меня и Леонида…

— А теперь мой секс с Мышкой нас разъединил? Тебя и меня. Так ты чувствуешь?

— Кажется, да. Может, не в точности так, но похоже.

— И требуется повторение ритуала?

— Ну…

— Не надо ничего объяснять. — Пальцы его прошлись вдоль лезвия ножа, который Нора держала прижатым плашмя к своей щеке. — Если ты этого хочешь… если чувствуешь, что тебе это нужно… — Очень плавно Герман отвел лезвие от ее лица и, повернув, приставил острый край к своей груди. — Знаешь, на Анзере тоже есть каменные лабиринты.

— О!.. Ты их видел?

— Увы, нет.

— Мы сможем их увидеть? — Нора надавила на нож. Под лезвием тотчас же заблестела капля крови. — Ты знаешь, где они находятся?

— Есть несколько мест. На западном побережье, недалеко от поселка Кеньга — там целых четыре лабиринта. На южном побережье — один в местечке Плотище, один в местечке Могильники и между ними большое языческое святилище на мысе Лабиринтов в районе Капорской губы. Еще есть неисследованные лабиринты на восточном берегу Троицкой губы, около Спасательной станции. Но самое знаменитое и более-менее исследованное святилище расположено на мысе Колгуй. Если мы пойдем на катере до Капорской и будем высаживаться там, может быть, удастся завтра же осмотреть мыс Лабиринтов. Раскопки показывают, что со II тысячелетия до нашей эры на Анзер приезжали для совершения обрядов люди со всего Беломорья, даже из самых отдаленных мест, оставляя после себя лабиринты, пирамиды, курганы, дольмены.

— Множество предметов культового назначения и никаких следов жилья? — Задавая вопросы, Нора тянула лезвие вниз. Теперь кровь вытекала из пореза тонкой струйкой. — Так же, как на Большом Заяцком?

— Да. — Герман смотрел ей в глаза. — Язычники считали Анзер святой землей и не селились там.

Алая струйка, извиваясь, ползла по рельефным мышцам его груди. Не выдержав, Нора потянулась к ней приоткрытым ртом, но Герман прошептал «погоди, не сейчас», осторожно разжал ее пальцы и, завладев ножом, чиркнул по груди Норы выше левого соска. Ей вдруг стало очень жарко. Тело покрылось испариной. И вовсе не от боли, как раз больно, можно сказать, не было совсем. Тонкий кровавый штрих, даже не порез. Но жар охватил ее всю целиком. Причем не только снаружи.

Она увидела над собой потолок и поняла, что лежит на спине. В следующий миг потолок заслонило лицо черноволосого демона. Бедра были уже раздвинуты и через эти, черт бы их побрал, эпичные врата, в нее врывался огненный смерч, заполняя все полости и складки. Норе казалось, что она принимает джинна, инкуба. Внутри бурлили воды, из которых когда-то вышли пресмыскающиеся, птицы и всякая душа живая. Бурлили и вскипали, заставляя ее биться с криками, которые были слышны, наверное, и в преисподней, и на небесах.

Когда она была уже близка к оргазму, Герман, до сих пор опиравшийся на руки, упал на нее, прижался грудью к ее груди, и кровь их смешалась. В то же самое время смешались другие сакральные жидкости — слюна и сперма. Извергаясь в раскрывшуюся ему навстречу женщины, он целовал ее так глубоко, как будто хотел максимально проникнуть в нее и через рот тоже. Губы обоих стали солеными от крови.

— Герман, я запуталась, — немного отдышавшись, проговорила Нора. — Я не хочу тебя держать и не хочу тебя терять. Весь день я спрашивала себя, зачем плыву с тобой на Анзер, зачем вообще лезу в твои дела, в твои отношения с этой семейкой Адамс… семейкой Кольцовых.

Он все так же прижимал ее к себе. Придавливал всем весом, не давая ей сдвинуть бедра, заполняя ее целиком, плотно и крепко.

— М-м… — В ухо ей словно заурчал тигр. — Зачем же?

— Затем же, зачем и Аркадий, я полагаю. Не ради Леонида и не ради победы добра над злом. — Она усмехнулась. — А ради того, чтобы заслужить твою признательность, твое расположение. Твою дружбу. Или даже любовь… если повезет.

— Заслужить любовь? — Приподняв голову, Герман взглянул ей в глаза. — Гм…

— Я запуталась, — повторила Нора. — Что происходит между нами?

— Эта путаница происходит со всеми мужчинами и женщинами уже много тысячелетий подряд. Так я думаю. Ничего другого мне в голову не приходит.

— Животные не делают трагедию из своих совокуплений, правда?

Он рассмеялся и, сжав горячими пальцами ее скользкие от пота, набухшие от возбуждения груди с размазанной по ним кровью, резко двинул бедрами, отчего она вскрикнула и тоже рассмеялась.

— Представляю, как скучно было в раю.

Ее вывел из задумчивости голос Александра, прозвучавший чуть ли не торжественно:

— …и предстала пред ним Царица Небесная и сказала: «Сия гора нарекается Голгофою. На вершине же ее возведите церковь Распятия Господня и устройте скит Распятский. Я же вовек пребуду с вами в месте сем».

Вздрогнув, Нора повернулась к нему:

— Уже скоро, да?

— Да, — ответил Александр.

Он был серьезен и собран.

И вот вдали, прямо по центру медленно приближающегося острова, появилась гора с белым храмом на вершине.

Аркадий, подняв голову от карты, указал рукой.

— Голгофа.

Вдоль позвоночника прошла колючая дрожь. Когда она читала про Анзер, ее особенно интересовал Голгофо-Распятский скит, где нынче проходил трудотерапию Леонид. И ей было известно, что слова, процитированные Александром, Царица Небесная адресовала опальному духовнику Петра Первого, соловецкому монаху Иову, который в начале XVIII века поставил на горе келью, а после явления Богородицы отстроил церковь и основал скит.

Скит отличался чрезвычайной суровостью устава. Принимали всякого приходящего, независимо от его происхождения и социального положения, но предупреждали, что отныне вся жизнь его будет проходить в трудах и молитвах. Пища, даже в скоромные дни, полагалась самая скудная, послушание признавалось главнейшей из всех добродетелей. И, уж конечно, в скит не ступала нога ни одной из женщин-паломниц.

В марте 1720 года Иов преставился и был погребен у входа в церковь. Незадолго до этого скит подвергся разграблению лихими людьми с материка, а со смертью основателя и вовсе опустел, лишь изредка сюда удалялись «на безмолвие» насельники Соловецкого монастыря и соседнего Свято-Троицкого скита.

В начале XIX века настоятель Соловецкого монастыря архимандрит Досифей (Немчинов) решил восстановить Голгофо-Распятский скит и, получив разрешение от Святейшего Синода, организовал работы. За одно лето трудники проложили дорогу от Свято-Троицкого скита, возвели на вершине горы каменный двухъярусный пятиглавый храм с новыми келейными корпусами (старую же деревянную церковь перенесли к подножью), в следующие два лета завершили внутреннее убранство храма и колокольню. В октябре 1830 года храм был освящен, в скиту возобновилась иноческая жизнь. После закрытия монастыря Анзерские скиты сперва перешли в ведение совхоза, а в 1923 году — в распоряжение Соловецкого лагеря особого назначения…

Подошедший Герман обнял ее за плечи, не прижимая к себе. Целомудренное объятие. Так обнимаются мужчины. Взгляд его тоже был устремлен к белому храму на вершине горы.

— Герман. — Нора нащупала его руку и крепко сжала. — Тебе страшно?

— Да.

— Духи места за нас? Или ты не чувствуешь?

— Не знаю, Нора. Пока не чувствую ничего, кроме страха.

Утром, когда они стояли на террасе Белого дома, готовые к поездке, и ожидали Аркадия, тот вышел, держа на ладони два нательных крестика на цепочках панцирного плетения.

«Вот, наденьте».

«Зачем?» — удивилась Нора.

«Чтобы избежать ненужных вопросов».

«Явились на Анзер, а крестов на нас нет, — улыбнулся Герман, накидывая на шею цепочку. — Помоги, дорогая… Спасибо».

«Под одеждой же все равно не видно, есть на нас кресты или нет».

Но Аркадий так посмотрел на нее, что она, отставив разговоры, повесила на шею крест и спрятала под горловину футболки.

Сейчас ей вспомнилась эта сцена.

— Чему ты улыбаешься? — поинтересовался Герман.

— За последние три месяца я наделала столько глупостей, что могло бы хватить на целую жизнь. И, кажется, скоро наделаю еще.

Он тихо рассмеялся.

— Аминь.

Ветер стих, и катер, войдя в Капорскую губу, бросил якорь уже при полном штиле. На маленькой лодке все четверо переправились на берег. Такой же каменистый берег, как на оставшемся позади Большом Соловецом. Мокрый антрацитового цвета песок, скользкие валуны, выброшенные на берег волной клубки морских водорослей, испускающие специфический йодный аромат…

Что не так? Ей покамест не удавалось понять. Но что-то было не так. Определенно.

Из низкого деревянного домика, скрывающегося за деревьями, вышел хмурый коренастый мужчина в серых штанах, наглухо застегнутой серой куртке и заляпанных грязью сапогах. Взглянул на пропуск, который предъявил ему Аркадий, и махнул рукой, мол, вам туда. Туда значило по тропе, рассекающей лес наподобие коридора и как две капли воды напоминающей лесные тропы на Большом Соловецком.

— Лабиринты, Герман, — прошептала Нора.

Тот обернулся. На лице его отразилось замешательство, он взглянул на Аркадия, который тоже услышал про лабиринты и осуждающе поджал губы.

— Ох, ну ладно. — Нора покорно вздохнула. — Посмотрим на обратном пути.

Меньше всего ей хотелось очередной семейной сцены с участием этой парочки. Да еще в присутствии Александра. Да еще в таком месте.

Перепрыгивая через мелкие лужи, обходя слякоть и грязь, они углубились по тропинке в лес. Шли молча, глядя то под ноги, то на красоту вокруг. Все было вроде знакомым — сосны, ели, березы, можжевельники, — но поражало совершенством форм и удивительной для дикой природы ухоженностью.

Вскоре начался подъем. Тропа причудливо змеилась по склону первого на пути паломников и относительно невысокого холма. Слева блистало море.

— Такое впечатление, что за нами следят, — произнесла Нора, ни к кому в отдельности не обращаясь.

— Да, — обернувшись на ходу, подтвердил Герман. — У меня тоже.

Голгофа выросла перед ними внезапно, очень крутая и очень высокая. Деревья словно бы расступились — и путники замерли, смущенные и ошеломленные.

Все четверо знали что находится там, наверху. Что находится сейчас и что находилось раньше. В двадцатых годах, во время эпидемии тифа, храм Распятия Господня был превращен в тюремный «госпиталь». Покойников, прежде чем сбросить с крутого склона в один из выкопанных внизу рвов, ставили рядами в притворе храма, потому что в стоячем положении они занимали меньше места. Точное количество погребенных в этой земле было известно одному Богу…

Теперь предстояло зайти в церковь у подножья горы и получить благословение на подъем к вершине.

Разглядывая компактное деревянное здание с белыми стенами, Нора подумала, что, наверное, это и есть Воскресенская церковь, восстановленная на средства архангельского предпринимателя Виктора Зосимовича Анциферова. Реставрационные работы велись с 1995 по 1999 год. В феврале 2000 года Алексий II благословил возобновление монашеской жизни на Анзере, а в марте подписал указ о назначении иеромонаха Амвросия, ныне игумена, скитоначальником Голгофо-Распятского скита. Первая служба — Всенощное бдение и Божественная Литургия — в обновленной церкви состоялась в праздник Успения Пресвятой Богородицы. И до 2008 года, то есть, до освящения отреставрированного в свою очередь храма на горе, именно в этой церкви проходили службы возрожденного скита.

— Креститься по православному обычаю все умеют? — спросил Александр.

Все умели.

Из церкви навстречу им вышел молодой монах в рясе и назвался Виссарионом. Аркадий извлек из внутреннего кармана куртки, развернул и протянул ему бумагу, которую Виссарион со вниманием изучил. Затем все четверо представились и каждый удостоился такого же внимательного взгляда, как бумага.

В конце концов они оказались на территории скита, где, кажется, намечалось какое-то мероприятие. По двору деловито сновали несколько послушников. Подозвав одного из них, Виссарион отослал его прочь с бумагой, полученной от Аркадия.

Что же не так? Что не так?

Взгляд Норы растерянно скользил по низкому некрашеному забору из деревянного штакетника, по белым стволам берез и розовым полянам цветущего иван-чая между ними. Иван-чай. Трава, растущая на кладбищах, на могилах. Сколько же его здесь… весь склон пестрит зеленым и розовым.

Исполняя обязанности гостеприимного хозяина, иеромонах Виссарион сообщил, что на территории Голгофо-Распятского скита расположены два храма: на горе — в честь Распятия Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, под горой — в честь Успения Пресвятой Богородицы. Герман, Аркадий и Александр внимали ему так трепетно, как будто не знали этого сами. Реставрация храма на горе была начата в 2002 году. В октябре 2007 года колокольня обрела колокола. В августе 2008 состоялось освящение. Очень интересно, спасибо…

Воспользовавшись паузой, Аркадий заметил, что Герман, архитектор по профессии, уже не первый год занимается реставрационными работами на Большом Соловецком. Виссарион и Герман поулыбались друг другу. Похоже, Виссарион не очень понимал, с какой целью эта странная группа прибыла на Анзер. Что им предлагать? Что не предлагать? Куда их пускать? Куда не пускать?

Причина его затруднений вскоре стала ясна. Отец Амвросий отбыл по делам в Свято-Троицкий скит и до сих пор не вернулся. Без него же дать благословение на подъем к храму Распятия Господня не мог никто. Однако, если они устали с дороги, то в двух шагах, рядом с жилищем трудников, есть гостевой дом — маленький, но уютный, — там можно выпить чаю со сладкими сухариками и почитать Жития Святых.

— Сладкие сухарики, какая роскошь, — бормотал Герман, осматриваясь на новом месте. — Нора, смотри, у них есть сахар, кто бы мог подумать.

— И чай, — подхватил Александр. — Что может быть лучше к Житиям Святых?

Гостевой дом оказался обыкновенным сараем, похожим на тот, что стоял на дачном участке, где Нора и Лера в детстве проводили каждое лето. Маленький загончик для двухкомфорочной плиты с газовым баллоном плюс прямоугольное помещение с дубовым буфетом антикварного вида, обеденным столом, за котором единовременно могли разместиться шесть человек, несколькими табуретками и продавленным диваном. Стол был покрыт клеенкой в красную и белую клетку. На одном его углу, рядом с заварочным чайником и пачкой чая «Майский», высилась стопка книг и брошюр религиозного содержания. Посередине стояла корзинка с сухарями, на нее чья-то заботливая рука накинула белую льняную салфетку с мережкой по краю.

Нора уселась на диван и тогда только почувствовала зверскую усталость.

— Кто будет заваривать чай?

— Я уже нашел воду, — откликнулся из загончика Александр. — Здесь целая канистра. И чайник тоже есть. Сейчас все сделаю.

Минут через пять подошел Аркадий, задержавшийся в церковном дворе для приватной беседы с Виссарионом. Вид у него был безрадостный.

— Похоже, мы здесь застряли. Без отца настоятеля не делается ни одно дело. Даже позвать Леонида, занятого наверху, в келейном корпусе, никак невозможно, тем более отпустить его с нами на Большой Соловецкий.

Он посмотрел на Германа, сидящего на табуретке с Новым Заветом в руках.

— Что? — спросил Герман. — Предлагаешь мне зайти с обратной стороны, влезть на гору и похитить Леонида Андреевича у монахов?

— Похитил же ты его однажды у папаши.

— Мужики, не сходите с ума, — посоветовал из кухни Александр. — Хотите поссориться с игуменом Амвросием и с игуменом Поликарпом за раз?

Зевнув, Нора легонько толкнула Германа ногой в колено.

— Читай вслух, дорогой.

Слова Аркадия «мы здесь застряли» оказались пророческими. Они реально застряли.

Игумен Амвросий, грузный, но энергичный мужчина лет пятидесяти, прибыл около пяти часов пополудни, сердечно поприветствовал гостей, распорядился насчет дополнительных мест к вечерней трапезе и послал инока за капитаном «Непобедимого». Игорь принял приглашение с благодарностью. Раз уж погода испортилась и отплыть с Анзера прямо сейчас не представляется возможным, почему бы не провести время за столом под крышей в обществе чистых сердцем людей. Нора, Аркадий и Герман встревоженно переглянулись. Испортилась погода? Действительно, небо было затянуто тучами, земля потемнела под моросящим дождем… Да, кивнул Игорь, в проливе большая волна. Но ничего. В этих краях все меняется быстро, не исключено, что уже через час или два можно будет отправиться в путь.

За эти часы ожидания Нора в полной мере прочувствовала изолированность Анзера от всего остального мира, пусть не безопасного, но привычного. Мира, где ей всегда было ясно как себя вести. Ну, почти всегда. Интересно, мелькнуло у нее, если эти люди не имеют постоянной и надежной связи с внешним миром — ни телефона, ни интернета, — и не могут в любой момент времени прыгнуть в лодку и переплыть Анзерскую салму, то что они делают с заболевшими или травмированными? С теми, кому срочно требуется медицинская помощь? Или среди них есть хирурги? Согласилась бы она сама пожить в таких условиях хотя бы месяц? Ох, нет…

В семь часов вечера рабочий день закончился, и трудники получили возможность заняться своими делами: помыться, постирать, погулять по острову, половить рыбу, полежать на койке с книжкой и все такое прочее. В половине восьмого наконец состоялась встреча команды спасателей с беглым наследником миллионов.

Леонид появился со стороны лагеря трудников, увидел их, сидящих в траурном молчании на скамейке под большой березой, еще издали замахал руками и ускорил шаг. На нем были застиранные до голубизны джинсы и синяя рубашка с закатанными до локтей рукавами. Выглядел он посвежевшим и похорошевшим. И, судя по всему, успел ополоснуться после работы — светлые волосы влажными прядями облепили лоб.

До чего же хорош! Это была первая мысль, посетившая Нору. И вторая: только бы они с Германом не начали тискаться у всех на глазах.

Все прошло как нельзя лучше. Излучая во все стороны обаяние и дружелюбие, Леонид пожал руки джентльменам, поклонился даме, познакомил их со своими новыми друзьями из числа трудников, случившимися поблизости, и выразил надежду на то, что остров запомнится им надолго, ведь здесь столько чудес, столько чудес…

— Мы планировали сегодня же отплыть на Большой Соловецкий, — сказал Аркадий, одобрительно разглядывая загорелое лицо Леонида и его руки, покрытые ссадинами и мозолями. — Но погода подвела.

— Отплыть с тобой, — добавила Нора.

— Со мной? — Леонид обвел вопросительным взглядом лица всех четверых. — Что случилось? Наши друзья начали шалить?

— Да, — ответил Александр. — Мы можем остановить этих, но не можем быть уверены в том, что вместо них не придут другие.

— Я понял, — медленно произнес Леонид. — Понял, что должен выслушать вас и хорошенько подумать.

Глядя на лицо Аркадия, Нора засомневалась, что он удержится от язвительной реплики. Но он удержался.

Поговорить удалось после ужина, который был обильным и сытным: тушеная рыба с картошкой, свежие овощи, маринованные грибочки. Минут двадцать Леонид знакомил всю компанию с достопримечательностями, расположенными на вершине горы — знаменитым кирпичным пятиглавым храмом Распятия Господня, келейным корпусом и гостиницей для паломников (трапезную они уже осмотрели, сначала снаружи, потом изнутри), — и закончил экскурсию около березы-креста, которая выросла на месте расстрелов и массовых захоронений узников Соловецкого лагеря. Там, яростно отбиваясь от комаров, вдали от посторонних глаз и ушей они провели короткое совещание.

Выслушав рассказ о происшествии на дамбе, побледневший Леонид не выдержал и, наплевав на приличия, заключил Германа в крепкие, отнюдь не целомудренные объятия. Руки его дрожали.

— Проклятье… И завтра это мудачье притащится сюда? Это хорошо. Знаешь, я доволен. Проклятье! Но я доволен, клянусь.

Серые глаза с золотистой короной на радужке уставились на Александра.

— Я не знаю, почему и зачем ты ему помогал, но спасибо. За помощь на дамбе. Дальше поглядим.

Тот промолчал.

Еще раньше Нора заметила, что он исподтишка разглядывает Леонида. Ну да, ну да, человек-легенда. Сказочно красивый. Сказочно богатый. Бисексуальный. Для укрощения этого строптивца тратятся огромные деньги, нанимаются специальные люди, а он плотничает среди монахов на маленьком диком острове в Белом море и выглядит лучше любой кинозвезды.

— Послушайте, — заговорил Леонил, выпустив Германа из объятий, но продолжая держать руку на его плече. — Отец настоятель меня, конечно, отпустит. И погода рано или поздно наладится. Но я вовсе не уверен в том, что мне нужно отсюда уезжать. Будь моя воля, я остался бы здесь навсегда… Но речь сейчас не о том. Герман решил перенести театр военных действий на Анзер и правильно сделал. Теперь же вы говорите, что я должен вернуться вместе с вами на Большой Соловецкий. Разрази меня гром! Вы что, рехнулись? Сколько вам нужно похищенных юных дев, чтобы вы отказались от этой затеи?

— Я тоже не уверен в том, что тебе нужно отсюда уезжать, — тихо сказал Герман.

— Правда?

— Но я не знаю, что ты будешь делать завтра, когда Борька объявится здесь со своими прихвостнями. Одного я маленько покоцал, но другие… — Он повернулся к Александру. — Тот, которого ты успокоил, позже ушел на своих двоих?

— Наверное. Я не проверял.

— Трое, мой король. — Герман сжал обнимающую его руку. — Трое.

— Ты останешься со мной, друид? Я договорюсь.

Они смотрели друг другу в глаза.

— Да, — без колебаний ответил Герман.

— Почему ты задаешь этот вопрос только ему? — ворчливо поинтересовался Аркадий. — Мы прибыли сюда вчетвером.

— Ага. Ты и Нора — вы оба прибыли только потому, что прибыл Герман, — проницательно заметил Леонид. — Что касается Саши… ну… наверное, ему по долгу службы приходится держать руку на пульсе.

Александр усмехнулся одной стороной рта.

— Да уж. Хватит с нас одного мертвого тела.

— Кого ты имеешь в виду? — напрягся Аркадий.

— Утонувшую леди.

Некоторое время все молчали.

— Ладно, — вздохнул Леонид. — Давайте я провожу вас до гостиницы. Сегодня вы точно никуда не отплывете. Посмотрите на небо. Кажется, будет гроза.

И правда. Когда они подходили к зданию гостиницы, небо было уже совсем черным, ветер с жутким воем гнул верхушки деревьев и рвал листья с ветвей, первые тяжелые капли дождя выбивали дробь по крыше. Сильно похолодало. Ввалившись в предназначенную для нее комнатушку, Нора вымыла руки и сразу же закуталась в тонкое шерстяное одеяло.

Каждому достался отдельный номер с кроватью, тумбочкой и платяным шкафом. Чистое постельное белье, чистые полотенца, туалетные принадлежности — все как положено. Но не забывайте, где вы находитесь. Ведите себя прилично, соблюдайте тишину. И никаких супружеских объятий, будьте любезны.

— Но поболтать-то можно перед сном? — спросил Герман, стоя на пороге и угрюмо озирая временное пристанище своей подруги.

— Заходи. — Леонид втолкнул его внутрь и сам вошел следом.

— Холодно, — пожаловалась Нора.

— Извини, дорогая, — развел руками Герман, — сегодня ночью я не смогу тебя согреть. Но если ты будешь молиться с надлежащим усердием, тебя обязательно согреет любовь к Богу.

Фыркнув, она легонько шлепнула его по щеке.

Леонид подошел к окну и, раздвинув шторы, замер без движения, любуясь громами и молниями, периодически раскалывающими небеса.

— Эта гроза… она началась, потому что вы должны были остаться здесь. — Он оглянулся, чтобы убедиться в том, что его внимательно слушают. — Кто-то хотел, чтобы вы остались. Нет, Герман, не смотри на меня так! Я никогда не шучу с такими вещами, ты знаешь.

— Знаю.

— Ты называешь себя атеистом, но разве ты не чувствуешь… — Он запнулся. Постоял с плотно сжатыми губами. — Разве ты не чувствуешь, что попал в такое место, где возможен контакт?

— С кем или чем?

Леонид смотрел на него немигающим взглядом. При тусклом свете единственной лампочки, свисающей с потолка, глаза его казались блестящими как сапфиры.

— Я надеялся, что ты расскажешь мне, друид. Потому что… потому что никакой ты не атеист. Ты язычник. Такой же, как я.

— Пойдем ко мне, — помолчав, сказал Герман. — Девочке нужно отдохнуть.

— Вернее, мальчикам нужно посекретничать, — усмехнулась Нора.

Наклонившись, он чмокнул ее в щеку.

— Доброй ночи, дорогая. Я буду здесь, совсем рядом. За тонкой гипсолитовой перегородкой. В случае чего кричи.

Среди ночи она проснулась. Проснулась оттого, что гроза ушла и стало ужасающе тихо. От этой ватной, непроницаемой тишины стыла в жилах кровь.

Повернув голову на подушке, Нора бросила взгляд в сторону окна. Смешно сказать, но в глубине души она была почти готова увидеть прильнувшее снаружи к стеклу мертвенно бледное лицо. Чье? Да кто его знает… Одного из местных знаменитых или не очень знаменитых мертвецов, имеющих обыкновение прогуливаться под звездами. Например, преподобного Иова, чьи мощи хранятся в притворе большого храма. Но за стеклом не было ничего, кроме серебристого тумана, типичного для всех соловецких ночей.

Внезапно у Норы возникло непреодолимое желание ощупать свое лицо, шею, грудь. Убедиться в том, что она здесь, что это именно она, что все по большому счету на своих местах.

Ощупала. Убедилась. Вздохнула облегченно. Но тут же снова насторожилась.

Что не так?

Этот вопрос не давал ей покоя.

И с чем не так? Со мной или с миром?

За окном громко заухала сова.

9

Следующий день, которого все ждали и боялись, начался в половине восьмого утра с завтрака и осмотра храма Распятия Господня. Леонид испросил у игумена выходной и получил его вместе с благословением на посещение храма для всей компании.

Ну что ж, им все понравилось. Особенно сильное впечатление на Нору произвел иконостас, и она долго стояла перед ним, рассматривая изображения Спасителя, святых и мучеников. Герман шепотом сообщил, что перед ней копия иконостаса XIX века, для создания которого были использованы подлинники, хранящиеся сейчас в музее-усадьбе «Коломенское». Иконостас же XIX века включает множество икон из храма 1714 года.

Вновь оказавшись на улице и посмотрев на небо, где уже вовсю сияло солнце и медленно проплывали крошечные жемчужные облачка, Нора напомнила ему про каменные лабиринты, обещанные ей накануне.

— Может, пойдем посмотрим?

— Что ты хочешь посмотреть? — спросил подошедший Леонид.

— Мыс Лабиринтов на Капорской губе, — ответил за нее Герман.

— Предлагаю не мелочиться и совершить марш-бросок до Колгуева. Это десять километров по берегу или чуть больше по тропинкам через лес. Далековато, не спорю, зато и по дороге до мыса, и на самом мысу можно увидеть такое… Нора, поверь, ничего подобного ты не найдешь ни на Большом Соловецком, ни на материке.

— А лабиринты там есть?

— И лабиринты, и выкладки, и кресты, и могильники, и озера, и болота… А на обратном пути можно свернуть на Капорскую и посмотреть этот ваш мыс Лабиринтов. Если не передумаете.

Через полчаса, захватив все необходимое для пешей прогулки через половину острова, все пятеро уже шагали по тропинке от Голгофо-Распятского скита на восток. Капитан Игорь, которому Аркадий посулил золотые горы, не иначе, если тот, несмотря на хорошую погоду и длинный список неотложных дел, будет сидеть и смиренно ждать сигнала к отплытию, заявил, что ждать готов, но не на борту катера, а в святой обители. На том и порешили. Виссарион по просьбе Леонида выдал ему портативную рацию и увел в скит.

Наличие рации у Леонида, а теперь еще и у Игоря, успокоило Нору. Выяснилось, что это нормальная практика, что насельники и трудники Свято-Троицкого и Голгофо-Распятского скитов на протяжении всего летнего сезона поддерживают радиосвязь с паломническими и туристическими группами, следят за их благополучным прибытием в установленное время, помогают в швартовке морских катеров, переправке пассажиров с борта судна на берег, при необходимости вызывают местного врача, оказывают первую медицинскую помощь. То есть, безвозмездно выполняют функции спасательных служб.

Очень скоро она убедилась, что все эти меры предосторожности отнюдь не лишние. По словам Леонида, западная часть острова представляла собой более-менее обжитые земли — все туристические и паломнические маршруты проходили между Свято-Троицким скитом, куда путешественники попадали с мыса Кеньга, и Голгофо-Распятским, с небольшим отклонением в сторону Елеазаровой пустыни, — тогда как центральная была совершенно дикой. Настоящая тайга с озерами, болотами и многочисленными сопками.

— Я ловил на удочку окуней, вот таких, — рассказывал он с горящими глазами, и все дружно смеялись, потому что представить его с рубанком или ножовкой было трудно, но все же возможно, а вот с удочкой и банкой червей… — Клюет каждые две минуты!

Проходя мимо того самого озера, где клевало каждые две минуты, они увидели ондатру. Первым ее заметил Александр и, тронув Нору за локоть, указал на водную дорожку. Ондатра была крупная и блестящая. Обнаружив, что стала объектом интереса столпившихся на берегу явно неразумных тварей, она медленно ушла под воду.

Лисами и зайцами тут было никого не удивить, но при упоминании о северных оленях все, даже Аркадий, сделали большие глаза.

— Да, — гордо сказал Леонид. — Я видел северного оленя. Как сейчас вижу тебя.

— Врешь, небось.

— Ну вот еще! Зачем мне врать? И вообще, ну олень и олень… Можно подумать, я сказал, что видел Мерилин Монро.

За него вступился Александр, подтвердив, что в здешних краях действительно обитает единственное на всем Соловецком архипелаге стадо северных оленей. Чтобы бесконтрольное их размножение не привело к полному исчезновению ягеля и прочей съедобной анзерской флоры, на остров каждую зиму приезжают лицензированные охотники и отстреливают тридцать оленей. А что остается делать? Ведь страшнее лисы на Анзере хищников нет.

Передохнув и перекусив на большой солнечной поляне, они начали понемногу заворачивать к берегу. И вот уже тайга плавно превращается в лесотундру, громадные сосны и ели сменяют кривые карельские березки, густые жестколистные кустарники, можжевельник, вереск и мох.

— Ленька, — спрашивает вполголоса Нора, стараясь, чтобы не услышали остальные. — А ты правда хотел бы остаться здесь навсегда?

— Да, — отвечает он с обычной своей улыбкой, которая не значит ровным счетом ничего. — Здесь все просто. Но я не знаю, кем бы я смог здесь быть. Монахом не смог бы. Для этого мне не хватает ни смирения, ни веры. Я хотел бы… и, думаю, смог… охранять эту землю от всяких гадов двуногих. Которые без перьев, да. Я хотел бы стать стражем этой земли.

Идти через лес, состоящий из березовых загогулин, у которых что корни, что стволы, дико неудобно. Нора то и дело оступается, ее поддерживают с двух сторон Герман и Леонид. Аркадий и Александр следуют за ними, отстав ровно настолько, чтобы вести беседу, не боясь быть услышанными. Всем припало изливать душу на этом острове, ну что поделать…

— Держитесь, мои храбрецы, осталось немного, — ободряюще улыбнулся Леонид, когда запыхавшаяся Нора перевесила на Германа свою сумку, а тот скорбно закатил глаза, сделавшись похожим на одного из мучеников с иконостаса.

За спиной у них остались холодные чистые озера, лежащие в низинах между холмов, и теперь они взбирались вверх по склону, спасаясь от густого тумана, плывущего со стороны моря. Небо, уже не такое ясное, как утром, наводило на мысли о близком дожде.

Интересно, что там сейчас в проливе, есть связь с Большим Соловецким или нет. Нора думала об этом с самого утра, но молчала. То же самое делали остальные.

Добравшись до вершины холма, они с радостью убедились, что туман постепенно рассеивается. Вдалеке виднелась вышка с маяком и рядом — не то сарай, не то домик смотрителя, очевидно, необитаемый. Отсюда можно было либо пройти мимо маяка до крайней верхней точки мыса и, полюбовавшись панорамой, спуститься к берегу с его лабиринтами, могильниками и прочими чудесами, либо спуститься прямо сейчас по южному склону к местечку под названием Могильники, о котором упоминал Герман, и осмотреть тамошний лабиринт. После чего уже по берегу шагать до святилища Колгуя. После короткой, но бурной перепалки — Лера была права, говоря, что Герман и Леонид не умеют вести себя тихо, когда они вместе, — было решено спуститься к берегу прямо сейчас.

— Здесь только один лабиринт? — спросила Нора.

Кажется, Герман говорил об одном, но вдруг он перепутал или она недослышала.

— Да, — ответил Аркадий. — Классический подковообразный лабиринт. Он был открыт в 1949 году Ксенией Петровной Гемп[5] и исследован в 1969 году Анатолием Александровичем Куратовым[6]. У нас дома есть книги Гемп «Поморский словарь» и «Сказ о Беломорье». Если заинтересуешься, попроси Леру, она тебе найдет.

— Спасибо, — пробормотала Нора, внезапно смутившись.

Когда Аркадий снимал шерифскую звезду и начинал вести себя как нормальный человек, его обаяние становилось непреодолимым.

Первый из увиденных на Анзере лабиринтов воображение Норы не поразил. Лабиринты Большого Заяцкого были куда более мощными… энергетически насыщенными, что ли. Этот же она просто обошла против часовой стрелки и даже не посягнула на его неприкосновенность. Герман присел на корточки, «послушал» несколько камней, кивнул в ответ на какие-то свои мысли и, выпрямившись, повернулся к воде. Резкие порывы ветра заставляли его щуриться, впрочем, здесь, на открытом месте, у всех сохли губы и слезились глаза.

— Ну что, идем дальше?

— Смотрите, там нерпа! Вон там, на большом валуне!

— Сам ты нерпа, это просто один камень на другом.

— Сам ты камень, а это нерпа. Вертит же головой…

Нерпу Нора прозевала, заговорившись с Аркадием, но вот чайки не давали о себе забыть. С оглушительными воплями они носились над головами путников, оберегая свои гнезда, устроенные прямо на земле, так что приходилось петлять между ними, стараясь и птичьи яйца не передавить, и собственные ноги не переломать. Морское побережье Анзера, прямо скажем, было мало пригодно для романтических прогулок. Огромные каменные поля-морены, искривленные ветром кусты, мхи, лишайники… словом, настоящая тундра.

— Вон! Вон! — опять закричал Леонид, указывая вперед. — Видите? Кресты. Мы уже почти на месте.

Извращенец или наркоман, но он был великолепен. Да-да, именно это слово первым приходило на ум при взгляде на его стройную фигуру и неправдоподобно правильное лицо. От него словно исходило сияние. Сын Гелиоса.

Удивительным было то, что при всем при этом он показал себя хорошим работником, отец Амвросий в беседе с Аркадием очень его хвалил.

Близость вожделенных артефактов побудила членов экспедиции ускорить шаг. Обходя кучки преющих водорослей, от которых исходил головокружительный запах йода, Нора споткнулась и чуть не упала. Герман вовремя подставил руку. Начал говорить… и умолк. Лицо его застыло.

— Что? — тихо спросила Нора.

Он смотрел назад. В ту сторону, откуда они пришли.

— Что, Герман?

— Я не уверен, но… — Он помолчал, вглядываясь вдаль. — Похоже на блеск от оптики бинокля.

Она почувствовала то, что иногда называют «стеснило грудь».

— Даже если и так. Это может быть кто угодно.

— Может.

— Леонид говорил кому-нибудь о наших планах? О том, что мы собираемся на Колгуй.

— Конечно. Из соображений безопасности. Это правило, обязательное для всех насельников и трудников анзерских скитов.

— И если два или три человека из туристической группы, прибывшей сегодня утром, назовутся друзьями Леонида, как это сделали мы, и спросят, где его можно найти…

— Ну, в общем, да.

— Если только он не предупредил Амвросия или Виссариона, что о нашем местонахождении не обязательно информировать всех подряд.

— Думаю, не предупредил. Это выглядело бы подозрительно. Представь: вот эти мои друзья — они действительно мои друзья, а все остальные мои друзья — уже никакие не друзья.

— Ох, Герман…

— Вот тебе и ох. — Он обнял ее и мягко потянул за собой. — Не будем поднимать панику, Нора. Будем внимательно смотреть по сторонам. Мы же хотели дойти до святилища, правда? Вот и пойдем. Мне это нужно.

— Зачем?

— Я слышал, что это самое мощное анзерское святилище. И если нам придется встретиться с подонками, которых прислал старый говнюк, я хочу, чтобы это случилось поблизости от лабиринта Колгуя.

Когда он вступил в большой — порядка двенадцати метров в диаметре — подковообразный лабиринт, единственный сохранившийся на Колгуе, никто не попытался его остановить. И никто не рискнул последовать за ним, даже Леонид.

Неподалеку возвышались восемь или десять обетных крестов, точно таких, какие во множестве встречаются по всему Беломорью. Раньше, наверное, их было намного больше, теперь же от поваленных волной и ветром крестов остались одни обломки. К установленному возле самого лабиринта Герман прикоснулся мимоходом, провел пальцами по серому растрескавшемуся дереву и, пренебрежительно усмехнувшись, покачал головой.

Что означала его усмешка, Нора не поняла. Она читала, что обетные кресты ставили моряки, которые терпели бедствие в этих водах, но с Божьей помощью спаслись. Хотя… хотя… некоторые авторы утверждали, что кресты на Анзере «охраняли» остров от неведомых сил, способных проникнуть в нашу обыденную реальность через топологические дыры, воронки, коими по сути являлись каменные лабиринты древних. Вернее, не силы сами по себе проникали из мира иного в человеческий мир, а шаман, вступая в пространство лабиринта, получал доступ к запредельному и черпал оттуда свою магическую силу. Если выдерживал. Если не умирал. Кресты должны были помешать ему достичь состояния сознания, необходимого для совершения обряда.

Помимо двух лабиринтов, сохранившегося и разрушенного, святище Колгуя включало три группы захоронений с надмогильными каменными кладками, по словам Аркадия, довольно хорошо исследованными. Одну из кладок сорок лет назад археологи даже разобрали, однако никаких человеческих останков не обнаружили. Зато обнаружили много керамики — не только во вскрытой кладке, — и пришли к выводу, что создателями могильника были лопари или саамы, представители финно-угорского народа. Лабиринт и могильник разделяло метров сто. Интересно, те же люди выложили лабиринты или другие…

Дойдя до центра лабиринта, который отмечала небольшая горка камней, Герман остановился и медленно развел руки в стороны. Чуть запрокинул голову, подставив лицо ветру. Закрыл глаза.

— Зря он это затеял, — негромко произнес Александр.

— Экспериментатор, — процедил стоящий с ним рядом Аркадий.

Леонид молчал. Взгляд его серых глаз был прикован к черной фигуре в центре лабиринта.

Дыхание Германа изменилось, теперь оно было частым и глубоким. Гипервентиляция легких? Нора слышала о различных дыхательных техниках, изменяющих сознание, но никогда не видела их в действии. Ей говорили, что чрезмерное усердие может привести даже к обмороку, и поначалу она немного волновалась, наблюдая за своим эксцентричным возлюбленным, однако тот, по всей видимости, контролировал ситуацию. Ничего плохого с ним не происходило.

Устав стоять столбом, Аркадий решил побродить вокруг и поискать следы пребывания человека на этом голом пустынном берегу. К нему присоединился Александр. Глядя под ноги и время от времени присаживаясь на корточки, чтобы подобрать с земли то раковину, то осколок керамики, они уходили все дальше, так что Нора уже сомневалась, удастся ли в случае чего докричаться до них.

Сама она, чтобы не замерзнуть на холодном ветру, пританцовывала на пятачке земли, более-менее свободном от каменных россыпей, деревянных щепок, раковин мидий и прочего мусора. В голове у нее звучала странная музыка. Первобытные ритмы. Звуки, погружающие в экстаз.

…бам-бам-баммм…

Она кружилась, кружилась, вскинув руки над головой, то ли отгоняя назойливых чаек, то ли взывая к небесам. Перед глазами вспыхивали яркие огни, распускались диковинные цветы.

…бам-барабам-бам-баммм…

И опять.

…барабам-барабам-барабаммм…

Крутанувшись в очередной раз, она увидела, что Герман выходит из лабиринта. Выходит и тут же оказывается в объятиях Леонида. Значит, все в порядке, уф-ф…

С ними. А со мной?

Усилием воли Нора заставила себя остановиться. Перевела дух, потрясла головой.

Что это было?

Леонид выглянул из-за плеча Германа.

— Нора, ты в порядке?

Она облизнула пересохшие губы.

— Пить хочется. Кажется, у Аркадия есть минералка.

— Да.

Продолжая думать о минералке, она машинально взглянула туда, где последний раз видела старших мужчин. Они успели отойти на приличное расстояние, но теперь бегом возвращались назад. Да-да, бежали со всех ног! Увидев, что она — единственная из троицы, находящейся на территории святилища, — обратила на них внимание, замахали руками, что, вне всяких сомнений, означало «быстрее сюда».

К ним? Но… от кого? Повинуясь инстинкту, Нора обернулась. Колгуев мыс представлял собой совершенно открытое пространство, ни кустика, ни деревца, поэтому четыре мужские фигуры были хорошо видны издалека.

Четверо. На Большом Соловецком было трое…

— Нора! — окликнул ее Леонид. Он уже повесил на плечо рюкзак Аркадия, остальные вещи подобрал Герман. — Давай, бегом. Без разговоров, ладно?

Склон ближайшего холма был довольно крутым, к тому же его покрывала недоброжелательная к человеку, жесткая и колючая растительность, поэтому они побежали дальше на север, причем быстро-быстро, на бегу высматривая место, пригодное для восхождения, и надеясь, что оно попадется раньше, чем преследователи окажутся на расстоянии выстрела.

Черт, погоня. Как в кино про индейцев и ковбоев.

Но я не хочу в это кино!

— Не бойся, не бойся, — хрипло шепнул ей Герман. — Не думай ни о чем. Просто беги.

— За мной! — крикнул Леонид и устремился к поросшему редким кустарником склону. Выше уже темнели заросли погуще. — Я знаю, где мы! Не останавливайтесь!

Сзади прогремел выстрел. Это было так страшно, что у Норы закружилась голова.

— Не бойся, — повторил Герман. — Они еще далеко. Просто пытаются нас деморализовать. Беги за Ленькой. Вперед!

Вот так, должно быть, он подгонял Леську на дамбе. Вперед! Вперед!

Уже на подходе к маяку ситуация начала выходить из-под контроля. Впоследствии Нора так и не смогла вспомнить, как случилось, что они разделились. От долгого бега, сначала по берегу, потом по склонам холма, у нее нестерпимо закололо в левом боку, и она, тяжело дыша, присела на камень. Герман остановился рядом с ней, лоб и виски у него блестели от пота.

— В чем дело? — спросил подбежавший Александр.

— Дайте мне пять минут, — выдавила она, морщась и зажимая ладонью больное место. — Иначе у меня селезенка лопнет.

— Ладно. — Александр взглянул на Германа. — Где остальные?

Тут только выяснилось, что Леонид и Аркадий бесследно исчезли.

Некоторое время все трое молча переводили дух. Потом слева раздался треск — не иначе медведь продирался через кустарник, — Александр подобрался как гончая, и без слов ринулся туда. Скатился под горку и исчез тоже.

— Ну как? — тихо спросил Герман, глядя на Нору сверху вниз. — Отпустило?

— Вроде бы. Сейчас, мой сладкий… еще минутку.

— Да теперь уж сиди. Не можем же мы послать их всех на хрен и отправиться в скит вдвоем. Хотя это было бы прекрасно.

Его улыбка, как всегда, вызвала у нее желание улыбнуться в ответ, несмотря на ужас положения.

Крик, топот и треск, донесшиеся с той стороны, куда умчался Александр, заставили их подпрыгнуть. Герман шепотом выругался.

Спустя несколько секунд из зарослей на относительно ровный участок возвышенности выкатились два человека, одним из которых был Александр.

Дерутся! Бьются на кулаках. Где же оружие? В полной растерянности Нора повернулась к Герману. Судя по выражению его лица, он думал о том же.

Следующие несколько минут они беспорядочно метались вокруг гладиаторов: Нора — стараясь не попасть под раздачу, Герман — не зная чем помочь Александру и нужно ли ему помогать. Может, лучше не мешать?

Они окончательно убедились в отсутствии огнестрельного оружия у его противника, когда тот, отброшенный ударом, покатился по земле, вскочил и, быстро наклонившись, подобрал никем не замеченный кусок ржавой металлической трубы диаметром сантиметра четыре. Наверное, Александр умудрился выбить у него пистолет в первое же мгновение. Когда напал там, в зарослях. И если хорошенько поискать…

Нора оглянулась. Рыскать по кустам в поисках гипотетического пистолета при том, что поблизости болтаются еще трое вооруженных злодеев — что может быть глупее? Однако она уже готова была предложить Герману сделать эту глупость, да. Ее отвлекло невнятное движение около вышки с маяком. Солнце то показывалось, то вновь скрывалось за облаками. Игра теней? Или вражеские маневры?

Нора всматривалась, и всматривалась, и всматривалась… щурилась от солнца и всматривалась снова… но так ничего и не увидела. Около вышки не увидела. Зато вернув свои глаза и уши на поляну, где продолжался бой, увидела столько всего, что едва не закричала.

Она увидела, как упал, хрипло вскрикнув, Александр. Зарычал, хватаясь обеими руками за колено. Лицо его исказилось. Еще мгновение — и кусок металлической трубы обрушится ему на голову…

Нора сжалась, похолодев.

Господи, да как же это… ведь вроде бы…

Справа от нее что-то мелькнуло — нет, не мелькнуло, и не сверкнуло, и не просвистело, скорее обозначилось, произвело кратковременное возмущение в атмосфере, — и человек, сбивший с ног Александра, рухнул как подкошенный. Рухнул да так и остался лежать мешком.

— Нора, помоги! — послышался голос Германа.

А вслед за этим и сам Герман нарисовался в поле зрения. Подбежал к стонущему Александру, присел на корточки, задал какой-то вопрос. Тот ответил, морщась от боли.

Нора не спускала с них глаз. Все происходящее казалось ей кадрами, мелькающими на киноэкране, ее не покидало ощущение нереальности.

Это все по правде? Я не сплю? Не может быть…

Но Герман звал ее, он нуждался в ее помощи, поэтому она отложила переговоры с мирозданием и заставила свои ноги шагать.

— У него травма коленного сустава, возможно, перелом. Надо быстро наложить фиксирующую повязку. — Герман обернулся, глянул на нее снизу вверх. — У тебя в сумке есть обезболивающее? — Выпрямился, скинул с плеч рубашку, протянул Норе. — Вот, порви на длинные полосы… Так есть обезболивающее или нет?

— Есть кетанов.

— Годится.

От вышки с маяком к ним уже спешил Аркадий, на ходу отстегивая от пояса фляжку с водой. Со словами «таблетки во внутреннем кармане» Нора отдала ему свою сумку, присела на ближайший валун и принялась рвать на полосы клетчатую рубашку Германа. На тело, лежащее неподалеку, она старалась не смотреть. Несколько минут назад это крупное мускулистое тело двигалось, потело, дышало, издавало угрожающие звуки и даже покушалось на жизнь, горящую в другом теле, а теперь замерло навсегда и больше всего напоминает выпавший из витрины манекен. И это дело рук…

Да. Она знала.

Герман помог Аркадию оказать первую помощь пострадавшему и, хмурясь, подошел к тому, что недавно было Борисом Шаталовым. Наклонился, осмотрел рану, которая стала для Шаталова смертельной. Рывком извлек из нее нож и, присев рядом с Норой, принялся тщательно вытирать лезвие. Травой, землей, опять травой, потом носовым платком… Сосредоточенно. Бесконечно.

— Отличный бросок, — ровным голосом произнес Аркадий.

Тогда и она взглянула на мертвеца. Нож вошел точно в горло, шансов выжить не было никаких. Голова и плечи незадачливого наемника буквально тонули в крови, не успевающей впитываться в землю.

— Заткнись, — процедил Герман, не поднимая головы.

Морщась, Александр привстал, опираясь на локоть. На его бледном лице поблескивали бороздки пота.

— Ты совершил убийство, — сказал он, обращаясь к Герману.

Как будто это событие нуждалось в этикетке, бирке, ярлыке.

— Он спас тебе жизнь! — гневно крикнула Нора.

— Это верно, — кивнул Александр.

Убийство!

До нее только сейчас дошло. Это же… это… В панике она взглянула на Аркадия. Тот ответил долгим пристальным взглядом.

Нора сглотнула.

— Док, можно тебя на пару слов?

Они отошли в сторону. Внизу, над линией прибоя, с криками носились чайки. Ветер гнал по свинцовому небу рваные белые облака, от него леденела кожа на скулах.

— Аркадий, — заговорила Нора чуть слышно, стоя спиной к Александру, — он действительно совершил убийство. Он имел при себе ножи… Он был готов убить и убил. Ни один суд его не оправдает.

— Это точно.

— И что же мы будем делать?

Лицо Аркадия напоминало индейскую маску, вырезанную из древесины особо твердых пород.

— Под суд Герман не пойдет.

Пауза.

— Ты думаешь о том же, о чем и я?

— А о чем думаешь ты?

— Ну… — Она перевела дыхание. — От тела Шаталова все равно придется избавляться. И какая по большому счету разница, от одного избавляться тела или от двух.

— Да, — помедлив, отозвался Аркадий. — Мы думаем об одном и том же.

Не сговариваясь, они повернули головы и посмотрели в сторону Анзерской салмы. Туда же посмотрел и Александр, все это время наблюдавший за ними. И Леонид, малость задержавшийся там, где они с Аркадием играли в следопытов, но теперь присоединившийся к остальным. Только Герман продолжал маниакально тереть носовым платком лезвие своего ножа.

— Эй, док! — крикнул Леонид. Он стоял, выпрямившись во весь рост, ветер трепал его отросшие светлые волосы. — Ты веришь в то, что он будет молчать? — Его указательный палец был обвиняюще нацелен в лоб лежащего на земле Александра. — Лично я не верю.

— Я тоже.

— Только скажи, док, и я вышибу ему мозги.

Герман поднял голову.

— Что? — улыбнулся Леонид, встретив его взгляд.

— Не валяй дурака.

— В каком смысле?

— В прямом. — Герман смотрел на него в упор, швыряясь словами, точно острыми льдинками. — Если кому и стоило вышибить мозги, то в первую очередь Шаталову. Но ты этого не сделал. Это сделал я. Теперь ты предлагаешь расправиться с человеком, который с самого начала был на нашей стороне.

— Сначала, может, и был. А теперь…

— Что теперь?

— Ты слышал, что он сказал? — Леонид выдержал паузу, вероятно, чтобы придать больше веса своим словам. — Он сказал, что ты совершил убийство.

— Прискорбная привычка называть вещи своими именами, — пробормотал Александр.

— А что, по-твоему, я совершил? Спас генофонд? — осведомился Герман, поднимаясь на ноги и убирая нож в кожаные ножны.

Они с Леонидом стояли друг против друга в напряженных, неестественных позах, как будто никак не могли решить что теперь делать, драться или обниматься.

— Офицера полиции. Ты спас офицера полиции, — поправил Леонид. И перевел взгляд на Александра. — Этот хрен проломил бы тебе башку, начальник. Даже если бы ты в результате этого не отдал богу душу, то жизнь растений тебе была бы обеспечена. Соображаешь?

— Да.

— Так на чем порешим?

Тот немного подумал.

— Насколько я понимаю, выбор у меня невелик. Если я скажу, что собираюсь и дальше исполнять свой долг, служить и защищать, говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, то вы меня прикончите. Прямо здесь. И скормите рыбам вместе с этим несчастным идиотом. — Он искоса глянул на труп Бориса Шаталова. — Если же пообещаю забыть обо всем, что видел и слышал за последние полчаса, то, возможно, останусь в живых, но при этом мне придется как-то договариваться со своей совестью.

— Возможно? — переспросил Герман.

— Да. Ведь вы можете пощадить меня сейчас, но позже все-таки прикончить. На всякий случай.

— Что здесь произошло? — помолчав, спросил Герман. — С точки зрения закона.

— Как будет звучать наиболее вероятный приговор? Это ты хочешь знать? — уточнил Александр. — Прикури мне сигаретку… У тебя есть шанс не угодить за решетку или пройти по минимальному сроку, если удастся доказать, что ты действовал в пределах необходимой самообороны, защищал свою жизнь и мою. Обещаю тебе помощь: свидетельские показания, которые подтвердят твои слова, и адвоката, который сделает все возможное для твоего оправдания. Запомни главное. — Александр взглянул ему прямо в глаза. — Я скажу прямо сейчас, потому что это действительно главное, и ты должен выслушать меня очень внимательно.

— Слушаю. Говори.

— Тебя будут прессовать и сбивать с толку, но ты тверди как проклятый: Шаталов пытался нас убить. Он был вооружен и угрожал пистолетом сначала тебе, потом мне. Выронив пистолет во время гонок по пересеченной местности, позже он подобрал возле маяка металлическую трубу и напал на меня, продолжая выкрикивать угрозы. Запомни: он заявлял о своих намерениях совершенно однозначно. Он хотел не избить, не травмировать, а именно убить. И ты ни минуты не сомневался, что он это сделает, если его не удастся остановить. Понятно?

— Да, — кивнул Герман, отвечая ему пристальным взглядом. — Я должен настаивать на том, что Шаталов пытался нас убить. Он кричал: «Я убью тебя, сука! Убью, падла!» Сначала мне, потом тебе.

— Только в этом случае суд признает, что ты находился в самозащитной ситуации. И расценит твои действия как адекватные.

— Но гарантировать то, что суд расценит его действия как необходимую самооборону, ты все же не можешь, — наполовину вопросительно, наполовину утвердительно произнес подошедший Аркадий.

Сделав глубокую затяжку, Александр медленно сцедил дым сквозь зубы. Теперь он не смотрел ни на кого, взгляд его блуждал по усыпанной разнокалиберными валунами земле с лоскутами чахлой растительности.

— Нет, гарантировать не могу. — Вздохнув, он покосился на доктора и тут же вновь отвернулся. — Слишком много я видел молодцов, успешно обезвредивших преступника и не превысивших, по моему мнению, пределов необходимой самообороны, но все равно в итоге угодивших на нары. Грань слишком тонка… К тому же мне не известно, что там еще может всплыть по ходу расследования. У ваших подопечных, Аркадий Петрович, довольно темное прошлое.

— В этой жизни нам гарантирована только смерть, — усмехнулся Герман. — Но это не значит, что… — Он запнулся. — Короче, я все понял. Незачем его убивать. — Короткий кивок в сторону Александра. — Он делает то, что считает нужным. Как и каждый из нас. Вы слышали меня? — Герман возвысил голос, оглядывая свою команду: притихшую растрепанную Нору, которая уже едва дышала от усталости, мрачного, погруженного в свои мысли доктора Шадрина, бледного от злости Леонида. — Вы хорошо меня слышали?

Первым не выдержал Леонид.

— Берешь под крыло, да? — От презрительных интонаций его звучного голоса Нору передернуло. — Ты зарезал Борьку, как барана, за то, что он убеждал тебя подставить задницу моему гребаному папаше, а теперь сам готов подставить ее заключенным и охранникам на зоне. Офигеть как логично!

— Не психуй, — спокойно сказал Герман.

— Ты просто идиот! — бесновался Леонид. — Какое тебе дело до этого легавого? Или кто он там… Какое тебе до него дело?

— Эй! Эй! Слушай меня, мой король. — Герман говорил тихо и внятно, не спуская глаз с перекошенного лица Леонида. — Этот человек будет жить. Он — наш талисман, если угодно. Он будет жить, и мы справимся. Слушай своего друида.

И вот это сработало. Как ни странно, да.

Леонид умолк и несколько секунд смотрел, тяжело дыша, на стоящего напротив Германа.

— Ты уверен?

— Да.

— Ты это видишь?

— Да, мой король.

Воспользовавшись паузой, повисшей после этого пророчества, от которого самую малость разило шизофренией, доктор Шадрин хлопнул в ладоши — все головы тотчас повернулись к нему, — и заговорил:

— Нам надо убираться отсюда. И побыстрее. Там, в доме, я видел кусок брезента. Если мы положим на него Александра, то сможем донести его до берега и вызвать катер. Герман, принесешь? Брезент. Им накрыты ящики, слева от входа.

Это он здорово придумал. Отослал Германа ненадолго, чтобы не путался под ногами со своим гуманизмом, а сам шагнул к ничего не подозревающему Александру, который сидел, поджав под себя здоровую ногу, докуривая сигарету, и коротко рубанул его ребром ладони в основание шеи с левой стороны. Тот без единого звука повалился на землю.

— Челюсть подбери, — посоветовал доктор обалдевшему Леониду, затаптывая выпавший из пальцев Александра окурок. — Убивать его я не собираюсь, но и позволить ему наблюдать за тем, как мы будем избавляться от тела, тоже не могу. А избавиться надо. Ты со мной согласен? Нет тела — нет преступления.

— Док, я тебя обожаю, — восхищенно промолвил Леонид. И посмотрел на мертвеца. — Куда его, как думаешь?

— Лучше всего в пролив, там его ни один водолаз не найдет. Вернее, ни один водолаз не полезет туда искать утопленника. Но чтобы затопить в Анзерской салме, придется дотащить его до берега, погрузить на катер… Где гарантия, что нас никто не заметит? Опять таки нашему капитану Игорю тоже рот не заткнешь. — Щурясь от ветра, Аркадий бросил взгляд на показавшегося из домика Германа. — Может, у тебя есть какие-нибудь соображения? Ты прожил здесь десять дней. Ориентируешься, как я понял, неплохо.

— Недалеко отсюда есть озеро. Но там, чисто теоретически, тело могут найти водолазы. Если будут знать где искать.

— Еще варианты?

— Да, есть еще. Попозже скажу.

Леонид указал на бесчувственного Александра и приложил палец к губам. Аркадий согласно кивнул.

— Что здесь происходит, черт возьми? — спросил запыхавшийся Герман. Бросил свернутый брезент на камни, присел на корточки возле Александра. Коснулся пальцами его шеи, проверяя пульс. — Он жив?

— Жив, конечно. Просто без сознания. Все-таки он получил серьезную травму. Слабость, все такое… — Аркадий пожал плечами. — Думаю, стоит воспользоваться этим обстоятельством и перенести его под крышу. Тем более что начинается дождь.

Герман смотрел на него с величайшим подозрением, но доктор был невозмутим.

— Как скоро он придет в себя?

— С минуты на минуту. Давайте, ребята, не будем терять время. Расстелите брезент и помогите мне поднять нашего героя. Отнесем его туда, — он махнул рукой в сторону все того же маленького домика рядом с маяком.

— Мы же вроде собирались отнести его на берег и вызвать катер.

— Да, — терпеливо произнес Аркадий. — Но пока тебя не было, у нас появилось одно неотложное дело. Давай, Герман. Пока он без сознания, у него ничего не болит.

Под холодным моросящим дождем они уложили Александра на прямоугольный кусок брезента, взялись за четыре угла, дружно подняли и потащили.

«Кончится этот день когда-нибудь или нет?» — думала Нора, с трудом переставляя ноги. Подошвы кроссовок скользили по мокрой упругой траве, похожей на мох. Местами трава эта и цветом напоминала мох, то есть, была изумрудно-зеленой или оливково-зеленой, а местами безо всяких видимых причин вдруг становилась бордовой и даже малиновой. В такие минуты Норе начинало казаться, что они впятером совершили вынужденную посадку на чужой планете, атмосфера которой оказалась более-менее пригодной для жизни, и теперь пробираются к своему звездолету после неудачной вылазки на поверхность в поисках пищи и воды. Малиновый мох, россыпь серо-черных гладких камней, клубящаяся над головами вездесущая мошка. Как они умудрились дотащить раненого до места в целости и сохранности, ни разу не уронив по пути, уму не постижимо.

Внутри деревянного домика с окнами без стекол и толком не закрывающейся дверью обнаружились не только пирамида из ящиков, с которой Герман снял брезент, но и самая настоящая печь, солидная вязанка дров и несколько старых матрасов, на которые они бережно опустили Александра.

Он до сих пор не очнулся. Глядя на его бледное запрокинутое лицо, небритый подбородок, слипшиеся волосы, Нора искала в себе хотя бы слабые признаки сочувствия… и не находила. Его намерение довести дело до суда, несмотря на то, что это грозило Герману тюремным заключением, мгновенно уничтожило всю симпатию, начавшую было зарождаться в сердце Норы благодаря мужеству, проявленному им во время столкновения с похитителями Мышки.

«Что здесь произошло? — задал ему вопрос Герман. — С точки зрения закона». Нору точка зрения закона не интересовала. Ее интересовало только благополучие Германа. И она была готова сокрушить (во всяком случае попытаться) всякого, кто на него посягнет. Это было для нее открытием, раньше она за собой такого не знала. А убить? Смогла бы она ради Германа убить? Внутренний голос подсказывал, что да.

— Нора!

Она невольно вздрогнула.

Рядом стоял Аркадий и протягивал ей пистолет, изъятый у Александра.

— Вот, возьми. Стрелять умеешь? — Встретив взгляд ее расширившихся глаз, он пояснил: — Тебе придется присмотреть за ним, Нора, пока мы будем управляться с делами. Нет, не пристрелить его… — Аркадий слегка улыбнулся. — Наоборот, защитить. Он травмирован, и если в наше отсутствие сюда нагрянут компаньоны Шаталова, вряд ли сумеет дать им жесткий отпор.

— У него повреждено колено, ничего кроме. Это не помешает ему стрелять.

— Допустим. Но и не помешает направить ствол на нас, когда мы вернемся. Нет, Нора. — Аркадий покачал головой. — Пистолет должен быть у тебя. Возьми. И не отдавай ему ни при каких обстоятельствах.

Она послушно взяла пистолет. Ощутила его холодную смертоносную тяжесть.

— Сними с предохранителя.

Что ж, у нее получилось.

Аркадий удовлетворенно кивнул.

— Теперь поставь на предохранитель. Правильно. — Его серо-стальные глаза потеплели, в них промелькнуло нечто похожее на сочувствие. — Скоро все это закончится, Нора, поверь мне. И закончится хорошо.

— Думаешь, эти ублюдки заявятся сюда? — мрачно спросила Нора, поудобнее перехватывая рукоятку пистолета.

Выбирать выражения ей не хотелось.

— Надеюсь, что нет, но все же расслабляться не стоит. Видела возле самого маяка сарай, обнесенный колючей проволокой? И таблички: «Осторожно! Радиоактивность!»

— Да. Ты знаешь, что там внутри?

— Атомные батареи для маяка.

— Это должно их отпугнуть? А нас почему не отпугнуло?

— Потому что они — обыкновенные шестерки, — серьезно ответил Аркадий. — А мы… — он постучал указательным пальцем по виску, — мы все с большим приветом. Суди сама. Ленька, не моргнув, застрелил мужика, который пытался силой пристроить его друга на хрен Андрея Кольцова, при этом жизни Германа ничто не угрожало. Герман так же хладнокровно зарезал другого мужика из этой компании. Я покрывал Леньку с того самого дня, когда Герман привез его ко мне, и теперь готов покрывать Германа, более того, я всерьез рассматривал твое предложение похоронить Александра вместе с Борисом Шаталовым прямо здесь, на Анзере, когда он дал нам понять, что не собирается держать рот на замке. Ты ведь именно это и предлагала? Надеюсь, я правильно тебя понял?

Нора кивнула, нервно облизнув губы.

— Ладно, все это лирика, — закончил Аркадий. — Появятся они или нет, ты должна быть готова и к тому, и к другому.

— Почему он не стрелял? Наш приятель из органов. Почему не выстрелил в Шаталова, когда тот начал его одолевать?

— Возможно, не хотел, чтобы звук выстрела указал его сообщникам наше местоположение. Такое впечатление, что они нас потеряли. Это странно и тем не менее… Шаталов был один. Никто не пришел ему на помощь, никто не попытался атаковать ни вас с Германом, ни нас с Леонидом. Само собой напрашивается предположение, что они нас потеряли. Или же потеряли Шаталова и в его отсутствие решили не предпринимать никаких активных действий. Или вообще, оценив обстановку, посчитали, что им слишком мало платят за такую работу, и сделали ноги с Колгуя.

Что ж, очень может быть. Герман убрал лидера и тем самым парализовал остальных. Ведь они не могут прямо отсюда позвонить по телефону Большому Боссу и запросить инструкции.

Дверь была распахнута настежь. Герман и Леонид уже вышли на улицу и, стоя рядом под моросящим дождем, бросали нетерпеливые взгляды на доктора.

— Мне пора. — Он еще раз ободряюще улыбнулся перепуганной Норе. — Время, время.

Но она задала еще не все вопросы, поэтому вышла вслед за ним под дождь, прикрывая пистолет полой расстегнутой куртки.

— Куда вы его? — посмотрела в сторону поляны, где осталось тело.

Слава богу, вся доступная для обозрения местность оставалась пустынной и безлюдной. Только чайки продолжали кружить над серой неспокойной водой.

— Тебе лучше не знать, — серьезно сказал Аркадий.

Но Леонид неожиданно возразил:

— Так нельзя, док. Нора одна из нас. Она имеет право знать все. — И ласково коснулся локтя ее правой руки, прячущей под курткой пистолет. — Недалеко отсюда есть не только озеро, но и болото. Гиблое место. Настоящая топь. Там его точно никто не найдет. Никогда.

— Удачи вам, мальчики, — проговорила она, глядя на них, бледных и напряженных, с мокрыми волосами и щеками, на которых блестела не то испарина, не то дождевая вода. — Берегите себя.

— Ты тоже, дорогая, — отозвался Герман. Шагнул к ней, обнял, на мгновение прижал к себе, поцеловал холодными губами. — Ты тоже.

Между тем тучи продолжали сгущаться, ветер крепчал, дождь постепенно усиливался и обещал в скором времени перейти в настоящий ливень. Нора подумала, что это очень кстати. Давным давно, будучи еще школьницей, она смотрела в кинотеатре фильм «И дождь смывает все следы». Да, смывает. Все следы, да. Вот именно…

С этими мыслями, идиотскими, но успокоительными, она следила глазами за удаляющимися фигурами мужчин. Вот Ленька поскользнулся на мокрой траве, Аркадий ухватил его за руку выше локтя. Вот Герман, оглянувшись через плечо, отрывисто выкрикнул что-то… до Норы донесся его голос, но не слова.

Ладно. Надо пойти посмотреть, как там Александр. Во-первых: больше сейчас все равно делать нечего; и во-вторых: не стоит торчать в дверях, рискуя привлечь к домику внимание соратников покойного Шаталова, если они еще здесь.

Пришедший в себя Александр молча смотрел на нее с импровизированной лежанки.

— Как ты себя чувствуешь? — прикрыв за собой покосившуюся дверь, спросила Нора.

Он поерзал на матрасах, устраиваясь поудобнее. Поморщился.

— Нормально. — Кивнул на свой пистолет, который она держала в руке. — Поосторожнее с этой штукой.

— С первого дня нашего знакомства ты только и делаешь, что напоминаешь нам об осторожности.

— Твоя правда. — По губам Александра скользнула слабая улыбка. — И это вам не очень помогло. — Он немного помолчал. — Так они решили похоронить Бориса Шаталова в пучине морской?

— Нет тела — нет преступления, — шепотом повторила Нора слова доктора Шадрина.

— Есть свидетель преступления.

— Ты один, Саша. А нас четверо. И мы, все четверо, скажем, что ты страдаешь галлюцинациями. Упал, ударился головой… — Нора присела на один из ящиков, не выпуская из рук пистолет. — Пить хочешь? Аркадий оставил нам фляжку, там еще есть вода.

— Нет, спасибо. Может, чуть позже.

Он продолжал разглядывать ее с таким вниманием, как будто решал, стоит ли доверить ей военную тайну, или предложить вместе сходить в разведку, или нечто подобное. На мгновение Нора увидела себя его глазами. Женщина средних лет с крашеными (спасибо Лере), но отчаянно нуждающимися в стрижке и укладке волосами, одетая в синие джинсы, футболку оливкового цвета и распахнутую плащевую куртку, такого же цвета, как футболка, но темнее. Ни грамма косметики. Из украшений — только крошечные золотые сережки, поблескивающие в мочках ушей. Обветренные губы. Сетка морщин в уголках светло-карих глаз. Вздохнув, она посмотрела на свои руки, исцарапанные и грязные. Когда теперь удастся их отмыть…

— Ты сделала хороший выбор, — задумчиво произнес Александр. — Не могу это не признать. Он моложе тебя, но это неважно.

— Кто? Герман?

— Да. Он самый жесткий из вашей компании, хотя на первый взгляд кажется наоборот. Жесткий и резкий. И при этом знающий себе цену. Добрая кровь.

— Что? — Нора вздрогнула от удивления.

— Порода. Не знаю, как лучше назвать.

— И этого принца крови ты хочешь отправить за решетку.

— Не хочу. Но я считаю, что человек должен отвечать за свои поступки. И за поступки, и за преступления. Отвечать по закону.

— Давай отмотаем чуть назад, — предложила Нора, ловя себя на том, что начинает говорить как Герман. — Парни приехали на Соловки за помощью. Никаких преступлений совершать не собирались. Леонид хотел соскочить с иглы, на которую его подсадил папаша. И Аркадий Петрович помог ему соскочить. Ты вообще в курсе событий?

— В курсе.

— Тогда я тебя не понимаю. Ты считаешь, что человек должен отвечать за то, что прикончил бандита, который преследовал его по приказу богатого извращенца, явился сюда с компанией таких же бандитов, сначала похитил девочку из реабилитационного центра, потом пытался проломить голову офицеру полиции, — она указала пальцем, — тебе… и проломил бы, если б ему не помешали. Так кто и за что, по-твоему, должен отвечать?

— Насколько мне известно, девушка не пострадала. Я в общем тоже не факт, что был бы убит…

— Жалеешь, что Герман лишил тебя возможности это проверить?

— Нет. — Александр широко улыбнулся. — Не жалею. — Улыбка сползла с его лица. — Жалею, что Герман бросил нож… а не камень, к примеру… да еще так метко. При помощи камня можно было бы обезвредить Шаталова, но не убивать.

— Думаю, он бросил нож, потому что у него не было времени на поиски камня. Он сделал то, что мог. Что умел.

— Что умел… Не каждый носит с собой комплект метательных ножей и умеет ими пользоваться, правда?

Об этом же Нора говорила Аркадию.

— Не каждый. Но тот, у кого есть причины опасаться за свое здравие и благополучие, как правило, носит что-нибудь. Не ножи, так травматику. Или газовый пистолет.

— Нора.

Они смотрели друг другу в глаза.

— Что? — Он раскрыл было рот. Она покачала головой. — Не надо. Я уверена, что ты сможешь найти много прекрасных слов в защиту своей позиции, Саша, но я не услышу тебя. Ради свободы и безопасности Германа я готова красть, лжесвидетельствовать, уничтожать улики, вступать в преступный сговор и даже убивать. Никакие соображения высшего порядка меня не остановят.

— Понял. — За время их беседы Александр отполз чуть назад и уселся на матрасах, прислонившись спиной к стене. Теперь же вскинул руки вверх в знак безоговорочной капитуляции. — Больше не буду. Но давай договоримся, что в случае появления посторонних ты передашь пистолет мне.

Нора почувствовала прилив гнева.

— Нет.

Пистолет должен быть у тебя.

— В моих руках от него будет больше пользы.

— Для кого?

Возьми. И не отдавай ему ни при каких обстоятельствах.

Со скорбным видом человека, который исчерпал все свои аргументы, но так и не достучался до разума собеседника, Александр подавил вздох и, запрокинув голову, уставился в потолок.

Пока Герман и Аркадий нянчились с ним на берегу — снимали штаны, фиксировали коленный сустав, надевали штаны, — Нора старательно отводила глаза, но сейчас, преодолев смущение, взглянула туда, где под широкой штаниной цвета хаки бугрилась повязка. В нескольких местах на плотной ткани виднелись пятна засохшей крови.

Нет, он отнюдь не беспомощен. Отдать ему пистолет… Неужели Аркадий прав, и вчерашний союзник может легко обернуться противником, если того потребует профессиональный долг? Или там профессиональная честь.

Словно читая ее мысли, Александр оторвался от созерцания потолочной балки и, поглаживая колено, еле слышно пробормотал:

— Я не причиню вреда никому из вас.

Нора промолчала.

Как бы то ни было, пистолет ему отдавать нельзя. Даже если он говорит правду, и стрельба по бойцам их отряда в настоящий момент не входит в его планы, кто может поручиться, что в изменившихся обстоятельствах он не передумает и не направит ствол на Германа, к примеру, как опасался Аркадий? Не чтобы ранить или убить, а чтобы вынудить к повиновению. Неизвестно, как поведет себя Герман, склонный к провокациям. А уж Леонид…

Леонид. Прекрасный психотик. Интересно, при себе ли у него уже сослуживший ему однажды добрую службу «Глок-36». И два запасных магазина. Наверняка при себе.

— Что ты знаешь о нем? — прозвучал неожиданный вопрос. — О Германе Вербицком.

— Знаю, что ему двадцать семь лет, что он закончил Московский Архитектурный институт, что несколько лет работал в Москве по специальности…

— Нет-нет, Нора, я не об этом.

— О чем же?

— Помнишь, мы встретились в лесу, неподалеку от дома Шульгиных, и я спросил, известно ли тебе о преступлении, которое было совершено там три года назад?

— Помню. Я ответила, что мне ничего не известно, а Герман поправил тебя, сказав, что там произошел несчастный случай.

— Он сказал, что газеты писали о несчастном случае.

— Да, вроде бы. — Нора нахмурилась, припоминая. — Это важно?

— Когда это случилось, Герман был на острове.

— Возможно. Лера говорила мне, что три года назад Герман приезжал в Новую Сосновку с другом, который, как и Леонид, нуждался в медицинской помощи, но спасти Данилу, к сожалению, не удалось…

— И он был в том доме.

— В момент смерти человека, скандалившего с женой?

— Я подозреваю, что да. — Александр вздохнул. — Но подкрепить свои подозрения ничем не могу. Догадываюсь, о чем ты думаешь. — Он взглянул исподлобья. — По меткому выражению самого Германа, это мутная история. Очень мутная.

— Расскажешь?

— Если коротко, дом решила осмотреть супружеская пара, приехавшая на десять дней из Москвы. Сначала, по рассказам туристов, проживающих в той же гостинице, женщина посетила дом в сопровождении своего знакомого, молодого художника по имени Герман, потом, спустя пару дней, отправилась туда вместе с мужем. Там они поссорились. В мансарде, где отец Таисьи Шульгиной пытался расправиться с ее призрачным возлюбленным. Муж принялся кричать на жену и даже ударил по лицу, отчего у нее пошла носом кровь. И вдруг упал.

— И умер?

— Да.

Нора обдумала услышанное.

— Так они были знакомы? Герман и эта женщина.

— Позже выяснилось, что она — его бывшая одноклассница.

— И они встретились на Большом Соловецком случайно?

— Она утверждала, что да.

— А Герман?

— Его не допрашивали. Медики пришли к выводу, что турист скончался в результате сердечного приступа, и на этом все кончилось.

— В таком случае я не понимаю, чем вызваны твои подозрения. Даже если Герман был свидетелем этой ссоры, что вовсе не факт… но даже если был, он все равно не имеет отношения к смерти мужа своей одноклассницы. Не мог же он устроить человеку сердечный приступ, правда? Это не нож метнуть.

— Ты никогда не слышала о людях, обладающих, ну… не совсем обычными способностями?

У Норы вытянулось лицо.

— Ладно, ладно. — Александр досадливо поморщился. — Считай, что я ничего не говорил.

Ну да, как же…

— Ты суеверен? — спросила она после паузы.

— Полагаю, не больше, чем любой другой цивилизованный человек. Но суеверия здесь ни при чем. Ты же не станешь отрицать, что мы, представители рода человеческого, до сих пор знаем далеко не все о себе и мире, в котором живем.

— Не стану. Правда, я не ожидала услышать такое от офицера полиции.

— Так ты не замечала в поведении Германа ничего странного?

— Нет.

— Ради свободы и безопасности Германа я готова красть, лжесвидетельствовать… — с улыбкой повторил ее слова Александр. — Понимаю. А он делился с тобой своими воспоминаниями о детстве, о юности?

— Нет, никогда.

— Короче говоря, ты почти ничего о нем не знаешь.

— Я знаю все, что мне нужно, Саша. Но понятия не имею о том, что нужно тебе.

Вдалеке грохнул выстрел.

Александр сел очень прямо. Нора, покрывшись мурашками с головы до ног, вскочила и сняла пистолет с предохранителя.

— Нора, — чуть слышно вымолвил Александр. — Дай мне пистолет. Я не причиню вреда никому из вас. Клянусь.

Молча она смотрела ему в лицо и не двигалась с места.

— Я не враг. — Он покачал головой. — Не знаю, как тебя убедить.

Даже если не враг. При появлении злодеев пустит он пулю в лоб хотя бы одному или начнет разговоры разговаривать? Страж порядка.

— Ты можешь допустить ошибку, Нора. Непоправимую ошибку.

— А ты?

— Я тоже. Но у меня больше шансов сделать все как надо. Я профессионал.

Ишь как поет. Самое время задаться вопросом, на чьем же поле играет этот профессионал. Что если его, пусть он хоть триста раз офицер полиции, давным давно купил Андрей Кольцов, и все, что он делал и продолжает делать якобы для того, чтобы помочь Герману и Леониду, на самом деле входит в хитрый план их захвата. Втереться в доверие, а потом… План «Б», если можно так выразиться. На случай, если Борис Шаталов, действующий в открытую, облажается. При этом ни сам Шаталов, ни его люди, конечно же, знать не знают о существовании какого-то плана «Б».

Еще один выстрел. Теперь уже ближе и как будто с другой стороны.

Стиснув зубы, Нора развернулась и заняла позицию около двери, как делали супермены в кино.

— Да решайся же наконец! — вспылил Александр. — Поверь мне, рискни. Скорее, Нора. Рискни ради своего парня, ведь он может погибнуть.

Если люди, которых привел Шаталов, перешли в наступление… Наверняка у них есть огнестрельное оружие. У всех троих. Тогда как у Германа только ножи, у Леонида один единственный пистолет, Аркадий же, скорее всего, вообще не вооружен. Да, им нужна помощь. Это правда.

— Ты ранен, — шепнула она, глядя на Александра.

— Дай мне глоток воды. Только быстро. И пистолет.

Кто сможет действовать более эффективно? Раненый профессионал или женщина с пистолетом?

Снаружи начали стрелять очередями и это положило конец ее колебаниям. Быстрым шагом она пересекла помещение, присев на корточки, аккуратно положила пистолет рядом с Александром, дрожащей рукой отвинтила крышку фляги. И не спуская глаз с бледного, покрытого испариной лица, проговорила, чуть задыхаясь:

— Ты спрашивал, не замечала ли я за Германом каких-нибудь странностей. Замечала. Он медиум. Духи этих мест оберегают его. Так что если ты обманешь мое доверие, Саша, ты умрешь.

Выпрямилась и отошла в сторону. Прислушалась.

Почему так тихо? Что это значит?

Стараясь ступать бесшумно, Нора направилась к двери. Только теперь без оружия. Выходить она не собиралась, но… может, выглянуть?

Тишина. Ни звука. Даже дождь вроде бы прекратился.

Она стояла, вперив взгляд в косяк двери, когда-то выкрашенный светло-коричневой масляной краской, а теперь сверху донизу покрытый мелкими трещинами и пятнами этой самой краски. Светло-коричневой. Ох, и как же тут не сойти с ума…

Голоса? Или слуховая галлюцинация? Нет, не галлюцинация. Точно голоса. Причем один — голос Германа. Выкрикивает угрозы вперемешку с проклятиями. Обещает намотать кишки оппонента на его же уши. Теперь голос Аркадия. Низкий, рычащий. Этот ведет речь не про кишки, а про задницу… о боже, ну и лексикон… всю анатомию перебрали. Но хотя бы не стреляют больше.

Ох, стреляют! Стреляют!

Позже, когда разные люди задавали ей один и тот же вопрос — какого черта она выскочила на улицу, — Нора не могла дать никакого внятного ответа. Она соглашалась, что у нее было очень мало шансов добежать до Германа, который поймал пулю в предплечье правой руки, и оказать ему первую помощь, что своим идиотским поступком она подвергала себя ненужной опасности, дополнительно осложняя и без того сложное положение друзей. Все это она понимала. Но услышав короткий стон, положивший конец потоку нецензурной брани, испугалась, что…

Рискни ради своего парня, ведь он может погибнуть.

…что именно это и произошло.

Захват сзади за шею, холодный ствол у виска — и вот уже она стоит, окоченев от ужаса. Ни шевельнуться, ни вздохнуть.

Это продолжалось секунду, не более. Два выстрела грянули одновременно, и державший Нору человек начал падать, увлекая ее за собой. Издав придушенный вопль, напоминающий крик чайки, Нора вывернулась, отползла на четвереньках в сторону и только после этого оглянулась.

Напавший на нее бородатый великан с забинтованной кистью лежал на мокрой траве в такой позе, в какой может лежать только мертвец. Нора попыталась вздохнуть полной грудью. Со второй попытки ей это удалось. Утвердившись в сидячем положении, она посмотрела сначала направо, потом налево, потом опять на бородатого мертвеца. Зубы у нее стучали.

— Нора! — хрипло крикнул Герман. — Ты не ранена?

О господи, жив…

Повернувшись на голос, она увидела метрах в пятнадцати разлапистый куст и рядом — Германа и Леонида. Вероятно, они укрывались за ним, пока Нора не решила поиграть в камикадзе. Леонид, эффектный и грозный как молодой бог войны, стоял, выпрямившись во весь рост, держа перед собой пистолет. Герман, кажется, собирался упасть. Лицо его было искажено гримасой боли, с пальцев правой руки стекала кровь.

— Я… нет. — Она сглотнула. — Не ранена.

— Вернись в дом!

Машинально она бросила взгляд в сторону дома. В проеме, привалившись плечом к дверному косяку, стоял Александр. Ствол его пистолета был направлен в землю.

Обе пули нашли свою цель. Пуля Леонида вошла бородачу в мозг через левый глаз, пуля Александра пробила череп справа повыше уха.

— Иди сюда, — встретив ее взгляд, спокойно сказал Александр. — Я не могу тебе помочь, у меня колено повреждено.

Подбежав, Нора обняла его дрожащими руками, поцеловала в щеку.

— Ты уже помог мне. Спасибо, Саша. — Шмыгнула носом и добавила: — Прости меня.

Он слегка улыбнулся.

— Давай не будем стоять в дверях.

Через минуту в дом ворвались Аркадий, Герман и Леонид.

— Где остальные двое? — обратился Александр к Аркадию.

Тот покосился на пистолет, на Нору… вздохнул и ответил:

— Ушли в сторону берега.

— Точно?

— Да.

Вместе они довели Александра до лежанки и помогли найти более-менее удобное положение для его больной ноги.

Тем временем король снял со своего друида куртку с пропитанным кровью рукавом, подставил ему один из ящиков и, присев рядом на корточки, осмотрел рану. Подошедшая Нора уселась на тот же ящик позади Германа, обняла, прижалась своей мягкой грудью к его костлявой, жесткой от мускулов спине.

— Дура баба, — чуть повернув голову, процедил он сквозь зубы. — Ну что за дура! Убил бы.

— Ага, — ответила она счастливым голосом.

Живой паршивец…

— Давайте постараемся больше никого не убивать, — подал голос Александр.

— Кстати! — ухмыльнулся ему Герман. — Добро пожаловать в Клуб убийц-маньяков.

— Иди на хрен, — отмахнулся тот.

— Эй! Эй! — заворчал Леонид. — Ты говори, начальник, да не заговаривайся. — И вновь склонился над окровавленным предплечьем Германа. — Пуля, док. Засела крепко.

Аркадий был уже здесь.

— Вижу.

— Сможешь ее извлечь?

— Да, но не здесь. Мне нужны инструменты, антисептики, кипяченая вода. Среди монахов есть врачи?

— Да, есть один.

— Значит, надо побыстрее заканчивать наши дела и возвращаться в скит.

— Заканчивать наши дела, — медленно повторил Леонид, глядя на него в упор. — Все то же самое еще раз?

Аркадий кивнул.

Тут только Нора вспомнила про первого сегодняшнего мертвеца.

— Ой, я не спросила… Вы удачно прогулялись?

— Вполне, — ответил Аркадий. — И точно, Ленька, ты угадал. Все то же самое еще раз. — Он пристально вглянул на Германа. — Голова не кружится?

— Нет.

— Слабость? Тошнота?

— Нет. Болит, конечно, зараза, но в целом порядок.

— Останешься здесь. Вместе с Норой и Александром.

— Вдвоем вам не справиться, — покачал головой Герман. — Ты видел этого носорога? Я пойду с вами.

— Толку от тебя теперь…

— Я пойду, — тихо сказала Нора.

И все разом повернулись и посмотрели на нее.

— Ну что уставились? — ее взяла досада. — Думаете, я никогда не поднимала ничего тяжелее кастрюли?

Поджав губы, Аркадий покосился на Леонида.

— Не возражаю, — сказал тот.

— Герман?

— Ну, я не буду заставлять себя упрашивать. Если вы все считаете, что от Норы будет больше толку, чем от меня, то пусть идет.

Нора поцеловала его в висок.

— Спасибо, ангел мой. Должна же я искупить свою вину.

— Наш бравый опер недавно призывал нас обойтись без новых убийств, я же призываю обойтись без мелодрам. — Герман облизал пересохшие губы. — Дай мне лучше одну из своих волшебных таблеток, дорогая. Быть может, со стороны кажется, что получить пулю на таком знаменитом берегу очень романтично, но я скажу, это прежде всего чертовски больно. Поэтому хватит разговоров про вину и искупление. Займитесь делом. — Осторожно потрогал кончиками пальцев сине-багровое вздутие вокруг того места, куда вошла пуля. — Поквитался со мной, какой молодец. Наверное, помер счастливым.

— Ленька, вызывай катер, — сказал Аркадий, вставая. — Надеюсь, мы успеем вернуться к тому времени, когда он прибудет. Предупреди, что у нас тут раненый, который не может передвигаться самостоятельно.

— Один раненый?

— Да.

Нора повернулась к окну. Опять дождь.

— Это хорошо, Нора, — улыбнулся Аркадий, проследив за ее взглядом. — Хорошо.

— Но катер…

— От Капорской до Колгуя и обратно он дойдет без проблем даже при плохой погоде. А после мы будем дружно молиться местным святым.

10

Сидя на террасе Белого дома с кружкой горячего ароматного чая в руках, Нора смотрит на острые верхушки растущих за забором высоких пышных елей и никак не может поверить в то, что она опять здесь. Все они здесь. Все, кроме Леонида, который остался верен своему желанию жить и работать на Анзере до тех пор, пока игумен Амвросий не погонит его в три шеи, но ничто в поведении игумена не свидетельствовало о наличии у него подобных намерений. После того, как пострадавшим была оказана необходимая помощь, Аркадий и Леонид уединились с ним в церкви Воскресения Господня и посвятили его в некоторые подробности личной жизни Леонида. Выслушав очень внимательно, святой отец взял тайм-аут до утра, а утром объявил, что не возражает против дальнейшего пребывания Леонида Кольцова на территории Голгофо-Распятского скита и имеет основания полагать, что здесь он милостью Господа будет в большей безопасности, чем на Большом Соловецком.

Все они, как и было запланировано, дружно молились анзерским святым. Святые проявили благосклонность, в результате чего ровно в полдень капитан Игорь смело повел «Непобедимого» через Анзерскую салму. За три часа пути Александр успел выдать своим сообщникам подробные инструкции на случай взаимодействия с представителями закона, внимание которых наверняка привлечет исчезновение двоих (как минимум) мужчин, прибывших на Анзер в составе туристической группы. Чтобы не путались в показаниях. Его самого по прибытии на Большой Соловецкий доставили в поселковую больницу, а оттуда на вертолете МЧС в Архангельск.

Ну и денек… точнее, деньки. Что вчерашний, что сегодняшний.

Аркадий как ни в чем не бывало возится с дымокурней, сделанной из старого ведра с продырявленным дном. Насыпает туда горячих углей и сверху накрывает сосновыми ветками. До вечера еще далеко, но комары и мошки тут как тут. Сидящий на перилах Герман щурится от дыма, морщинки в углах его зеленых глаз кажутся глубже, чем всегда.

— Как самочувствие? — спрашивает Лера, кивая на его забинтованную руку.

— Да все нормально, — ворчит Аркадий и с громким хлопком открывает себе банку пива. — Хватит над ним кудахтать.

— Ой, кажется, кое-кто ревнует.

Сложив губки бантиком, Лера посылает ему троекратное чмок-чмок-чмок.

— Кое-кто уже замучился всем подряд сопли подтирать.

Герман тихонько улыбается, как человек, боль которого наконец-то утихла, и не возражает, однако Нору слова Аркадия задевают за живое.

— Кому это ты сопли подтирал, старший брат?

Если бы он ответил «Герману», Нора запустила бы ему в лоб самым большим яблоком из вазочки, стоящей на середине стола, но доктор, вероятно, предвидя такую реакцию, отвечает с ухмылкой:

— Тебе.

И тут нельзя сказать, что он врет…

Когда Герман с перевязанной рукой (теперь для изготовления перевязочных материалов пригодилась рубашка Аркадия) взошел на борт катера, голова у него внезапно закружилась, и не теряющий бдительности Леонид проворно подставил ему плечо. «Я здесь, я здесь, брат мой, — услышала Нора его торопливый шепот. — Держись за меня». Кивнув, Герман обнял его здоровой рукой, и, глядя на них, Нора неожиданно для себя разрыдалась. Доктор Шадрин достал было носовой платок, но платок оказался мокрым, что было вовсе не удивительно. К этому времени все они уже промокли насквозь под проливным дождем.

Мокрого Александра мокрые трудники донесли до берега на мокрых носилках и с массой предосторожностей сперва погрузили в лодку, затем подняли на судно. Его состояние было намного тяжелее, чем состояние Германа, поэтому все внимание спасательной команды досталось ему. И слава богу. На военном совете, который состоялся в доме рядом с маяком по завершении похоронных мероприятий — анзерские болота оказались поистине жутким местом, достойным пера Лавкрафта, — было принято решение не делать достоянием гласности события на Колгуевом мысу и не привлекать местного врача для обработки раны Германа. Ни к чему обитателям скита знать о том, что рана эта огнестрельная. Герман мог упасть, поскользнувшись на мокрых камнях, нарваться на колючую проволоку, оставшуюся от лагерных времен, да мало ли что еще. Куртку его с простреленным рукавом свернули, упаковали в рюкзак, а позже, по пути на Большой Соловецкий, утопили в проливе, завернув в нее небольшой валун.

Убедившись в том, что иеромонах Антоний — врач, практикующий на острове больше пяти лет, — и его молодой помощник уверенно и грамотно управляются с коленом Александра, Аркадий попросил одного из трудников принести в комнату Германа горячей воды, сложил на металлический поднос все необходимое для предстоящей операции и проворчал, обращаясь к Норе и Леониду: «Идите за мной. Будете его держать». Нора испуганно взглянула на Леонида. Тот пожал плечами и пошел вперед открывать перед доктором двери.

Потом Герман сидел на стуле, положив раненую руку на клеенку, расстеленную на столе, стоящий рядом Леонид придерживал ее в запястье и локте, а Нора, устроившись так, чтобы никому не мешать, просто держала своего драгоценного за здоровую руку и время от времени поглаживала по голове. Он сидел смирно, зажав зубами угол полотенца. Грудь его тяжело вздымалась от дыхания, по вискам тонкими струйками сбегал пот.

«Постарайся не кричать, — сказал ему Аркадий перед началом операции. Сухо и не очень внятно, как говорил всегда, когда старался не выдать своих чувств. — Чтобы не привлекать внимание этих добрых людей».

«Постараюсь, — ответил Герман хрипловато. — Давай быстрее, док. Я уже устал бояться».

«Погоди, — остановил доктора Леонид. — У меня вопрос. После того, как рана заживет, по виду шрама удастся определить, что она была огнестрельная?»

«Думаю, да. И что ты предлагаешь? Располосовать ему предплечье вдоль и поперек? Прижечь каленым железом?»

«Делайте что хотите, — сердито сказал Герман. — Только быстрее. Сколько раз повторять? Быстрее, черт побери».

И тогда Аркадий приступил к делу.

Еще раз обработал антисептиком инструменты и предплечье Германа, скальпелем удалил сгусток крови, заполнивший дыру, проделанную пулей, и при ярком свете настольной лампы осмотрел больное место.

«Вон она, вижу. Не очень глубоко. Герман, мне нужна минута. Ну, может, две. — Он положил скальпель и взял клещи. — Готов?»

«Да».

Ровно через две минуты бесформенный кусочек свинца, звякнув, шлепнулся на поднос.

«Спасибо, док», — с трудом переводя дыхание, вымолвил Герман.

Низкий приглушенный стон, вырвавшийся у него несколько секунд назад, вряд ли был слышен за дверью.

Леонид перестал прижимать его руку к столу, выпрямился и отер пот со лба: «Фух, ребята, что-то я перенервничал». Нора молча уткнулась носом Герману в плечо.

«До чего же выпить хочется», — произнес он, как герой Хемингуэя.

Улыбнувшись одними губами, доктор Шадрин смешал в стакане медицинский спирт с питьевой водой.

Глядя на то, как он закуривает, делает пару затяжек, стряхивает пепел за перила на газон, Нора мысленно повторяет слова Александра, с которых начался их разговор в домике около маяка.

…он самый жесткий из вашей компании…

Машинально прихлебывая чай, она пробует осмыслить события последних двух дней, встроить их в свою картину мира, но пока безуспешно. На ее глазах погибли два человека — один от руки Германа, второй от руки Леонида (Александр тоже внес свой скромный вклад, но его профессия физическое уничтожение преступника допускала, во всяком случае не запрещала), — более того, она сама принимала участие в утилизации трупов, если можно так выразиться. Узнала о себе много нового. Интересно, это общечеловеческое? До такой степени заблуждаться на свой счет. На полном серьезе считать себя гуманным человеком и законопослушным гражданином, не способным на антисоциальные поступки, и в один прекрасный день убедиться, что под тонким налетом «культуры» скрывается все тот же варвар, приносящий кровавые жертвы своим ненасытным богам.

По виду Германа не скажешь, что он сильно переживает. Как она заметила в разговоре с Аркадием еще на Колгуе, он был готов убить и убил… Потому что он мужчина? Или дело в другом?

Ей вспомнились слова отца, которые тот проронил однажды вскользь во время прогулки с дочерьми: «То, что ты думаешь или рассказываешь о себе, не имеет никакого значения. Ты — это твои поступки». Но с этим тоже не все однозначно. Герман убил человека? Убил. Леонид? Уже даже не одного, а двоих как минимум. Но назвать их убийцами язык не поворачивается. Воин не только нападает и не только защищается, в нормальном случае он делает то и другое. Должен уметь.

— Может, открыть бутылочку бренди? — робко спрашивает Лера.

Еще не вечер, но настроение уже бренди-вполне, поэтому все энергично кивают в знак согласия.

Лера уходит и вскоре возвращается с бутылкой «Ноя» и керамической плошкой, доверху наполненной сухофруктами.

— Рюмки на столе. — Это адресовано Аркадию. — Принеси, пожалуйста, у меня не хватает рук. Сейчас наломаю шоколадку.

Герман неотрывно смотрит на бутылку, улыбаясь, как Чеширский кот.

У них обоих это есть — и у Германа, и у Леонида. Может, потому они и вцепились друг в друга? Система распознавания свой/чужой сработала одинаково. Точнее, у них обоих этого нет — блока-запрета на причинение вреда себе подобным и даже на убийство. Ох, до чего же все сложно!

Кир уже доложил Аркадию, что в его отсутствие не произошло ничего из ряда вон выходящего. Круглосуточное боевое дежурство. Железная дисциплина. Строгая отчетность. Услышав все это, Герман закатил глаза, но Кир поднес к его лицу увесистый кулак и сообщил, что он уже включен в график дежурств и лучше бы ему не выпендриваться. Нора сидела, опустив голову, пряча улыбку. Кир не видел бросок ножа, переход от Колгуева мыса до Голгофо-Распятского скита, извлечение пули… Кир много чего не видел. Поэтому мог грозить Герману кулаком и думать, что тот должным образом впечатляется.

— И что же дальше? — спрашивает Лера, когда все четверо, сделав по глоточку бренди, принимаются, как по команде, жевать сушеные дольки ананаса, курагу, инжир и изюм.

— Поживем — увидим, — глубокомысленно изрекает Аркадий.

— Мы вернулись к тому, с чего начали. Тебе не кажется? Ленька сидит на Анзере, не зная когда и в каком обличье нагрянет враг, мы сидим здесь и тоже ни черта не знаем.

— Не думаю, что после вчерашнего экшена враг вообще нагрянет на Анзер, — отвечает вместо Аркадия Герман. — Во-первых: он получил убедительное доказательство того, что мы не беззащитны.

— Об этом ему, конечно, доложат, — вставляет Аркадий, — если еще не доложили. Я видел, как драпали те двое, которым не досталось ни пули, ни ножа, и мне это зрелище очень понравилось. Очень.

— Во-вторых: он не может быть уверен в том, что Ленька до сих пор на Анзере. Ведь мы явились туда, чтобы увезти его на Большой Соловецкий. Кому, кроме насельников и трудников скита, известно, что он остался там? Да, обитателям фермы. И еще Александру. И капитану Игорю. Но до них еще нужно добраться и задать именно этот вопрос.

— Двое подонков, которые остались в живых, могли вернуться на Капорскую губу, спрятаться на побережье и проследить, каким составом вы отплыли.

— Чисто теоретически, да. Могли. Но если они этого не сделали, то самым логичным будет предположение, что Ленька вернулся на ферму.

— Значит, вокруг фермы опять будут слоняться какие-то бандиты, — качает головой Лера. — Я и говорю, вернулись к тому, с чего начали.

— Сколько, по-твоему, бандитов у Андрюхи Кольцова? — фыркает Герман. — Ты его кем считаешь? Крестным отцом мафии?

— Ну, судя по тому, что мне известно о нем…

— Не так уж он крут на самом деле. На крутого там тянул только Генка Болотов, но Генка давным давно стал кормом для червей.

Лера задумчиво смотрит в свою рюмку, сжимая ее обеими руками, чтобы согреть последний глоток бренди. Такого развития событий она не ожидала. Два мертвеца, которых поглотила анзерская топь. Лежат сейчас под слоем ила, черной стоячей воды, тины, ряски и что там еще бывает на болотах. Брр… Этими мыслями она уже поделилась с сестрой, едва та приняла горячий душ и переоделась в чистую одежду. Все, в чем Нора и ее спутники бегали по Анзеру, сердобольные монахи высушили за ночь, выдав им во временное пользование что-то среднее между больничной пижамой и тюремной робой, но наутро нестиранная, хотя и просушенная, одежда выглядела так, будто ее пожевал и выплюнул очень большой верблюд. Чувства Леры можно было понять. Ее сестра и муж оказались соучастниками преступления. Основные улики они уничтожили, это да. Но вдруг что-то не учли, что-то не продумали, что-то упустили…

Звонок. Торопливо поставив рюмку, Нора вспотевшими пальцами вытаскивает из кармана смартфон.

— Да, Саша. Слушаю тебя. Ты как?

Все разговоры за столом сразу же прекращаются.

— Все в порядке, Нора, спасибо. — Голос его звучит ровно, фоном идет еле слышная музыка. — Звоню сообщить, что сегодня утром на Колгуевом мысу, поблизости от каменного лабиринта, был обнаружен труп мужчины, пораженного молнией. Вероятно, это случилось во время вчерашней грозы.

— Ого! Ничего себе… — Зная, что его телефон может прослушиваться, Нора старательно подбирает слова. — Этого человека опознали?

— Да. Он прибыл вчера около одиннадцати в составе одной из туристических групп. По словам гида, четверо из этой группы не вернулись к назначенному часу на мыс Кеньга… да, туристов высаживают, как правило, там… и, поскольку группа была довольно многочисленной, она даже не заметила, в какой момент они отстали. Остальные трое до сих пор считаются без вести пропавшими.

— Ужас какой. Хорошо, что мы успели убраться оттуда до этой грозы.

— Да. — Секундная пауза. — А вы там как? Все здоровы? Промерзли ведь вчера до костей.

— Вроде бы здоровы, никто не жалуется.

— Ну, отлично.

Еще несколько вежливых фраз… надеюсь, скоро увидимся… обязательно, конечно…

— В общем, если в ближайшее время решите наведаться на остров без меня, будьте осторожны, — изящно закругляется Александр.

— Ладно. Ты тоже береги себя.

Он сообщил им о несчастье с туристами, чтобы они были осторожны. Как мило. И разумно. И вообще позвонил узнать как дела. Это же вполне естественно, правда?

Попрощавшись с Александром, Нора пересказывает весь разговор застывшим в ожидании компаньонам. Некоторое время они молчат, пытаясь осмыслить новость.

— Молния? — Лера трясет головой, словно пытаясь очнуться. — Молния? Бред какой-то… Вы же говорили, там маяк. Почему молния ударила не в маяк, а в человека?

— Сбой программы, — лениво улыбается Герман. — Вместо самого высокого объекта был поражен самый мерзкий.

— Чертовщина просто.

— Да ладно тебе. Он же был около воды. Так что ничего удивительного.

Нора думает о другом.

— Почему только одного? Их же двое было. Двое мерзавцев. Почему молния убила только одного?

— Ты говоришь так, будто молния — это не искровой разряд статического электричества, аккумулированного в грозовых облаках, а карающий меч божественного правосудия…

— Потому что, — перебивает Леру Герман, — кто-то должен был вернуться к большому боссу и рассказать как все было. — И разводит руками, извиняясь за такое развитие сюжета: — Классика жанра, друзья мои.

Совершенно случайно взгляд Норы перемещается на Аркадия, и она замечает легкое подрагивание его руки, сжимающей сигарету. Доктор смотрит на Германа. Неотрывно. Завороженно. И мысли его явно текут в том же самом направлении, что и ее, Норы, мысли. Он вспоминает… Что? Высокую стройную черную фигуру, описывающую круги между валунами на морском берегу, неподалеку от покосившегося деревянного креста. Сама она вспоминает именно это. И собственные слова: «Он медиум. Духи этих мест оберегают его». Зачем она это сказала? Чтобы напугать Александра, который выказывал некоторые признаки суеверия. Поморы. Всем им это свойственно в той или иной степени. То есть они православные христиане, конечно… но… даже их главный храм стоит на месте древнего языческого святилища.

Чтобы напугать, да. Он спрашивал о странностях Германа, и грех было на этом не сыграть. Вот только странности она замечала еще до того, как услышала вопросы о них.

Ужинать решено в общей столовой, дабы явить себя миру как гарантов стабильности и безопасности. Все в порядке. Все идет своим чередом. Лера, как обычно, обсуждает с девчонками свои ботанические эксперименты. Аркадий совещается с Кириллом, которого назначил старшим по корпусу вместо Николая Кондратьева — бывшего неформального лидера, побитого (и чуть не убитого) Леонидом. Они сидят за столиком вдвоем, степенно поглощают бифштексы с овощным рагу и говорят по очереди, как положено вождям племени. Кондратьев и компания, расположившиеся в самом дальнем углу зала, стараются на них не смотреть. Зал почти полон. Стук вилок и ножей, гул голосов, витающие в воздухе кухонные ароматы…

Нора и Герман заняли свой любимый столик возле окна, на который давно уже никто не претендует, и теперь делают вид, что это самый обычный вечер и самый обычный ужин — такой, каких было очень, очень много и будет еще больше. Раненая рука у Германа побаливает, но он все равно держит вилку именно в ней, в правой, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания. Действует осторожно, не торопясь. И следит за выражением своего лица.

Но внимание, конечно, все равно привлекает. Всем известно, что вокруг них — вокруг Германа и отсутствующего Леонида — развернулась какая-то драма. Сначала Мышка была похищена злодеями и вернулась на ферму со здоровенным синяком, потом Аркадий объявил военное положение, запретил прогулки за территорией фермы и поручил Киру позаботиться об охране периметра, потом их компания двое суток пропадала неизвестно где. Это возбудило бы всеобщее любопытство даже в том случае, если бы на месте Германа был кто-нибудь другой.

Мышка. Эта маленькая негодяйка. Сидит с несчастным видом, прислонившись спиной к спинке стула, придвинутого вплотную к стене, и почти ничего не ест. Узкие плечики, опущенные глазки. Нетрудно догадаться, почему похитители выбрали именно ее. Внешность идеальной жертвы. Сейчас, после всего, что случилось на Анзере, собственная ревность кажется Норе смешной. Разве это соперница? Молодость — ее единственный козырь. Не так уж мало? Но и не так уж много, если вдуматься.

Буквально через пару минут выясняется, что она не единственная, кто размышляет на эту тему. Даша, подруга Леси, подходит бочком к столу, молча подсовывает Норе сложенную в несколько раз записку и быстро ретируется.

— О господи, — ошеломленно произносит Герман, глядя ей вслед. — Это еще что такое? Любовное послание?

— Сейчас посмотрим.

Развернув записку, Нора без особого удивления читает: «Прости меня, пожалуйста. Я очень виновата. Я люблю тебя, Элеонорочка, правда. Прости».

— Ну что? — нетерпеливо спрашивает Герман.

Она складывает записку и убирает в карман джинсов.

— Молодые поклонники есть не только у тебя, Казанова. Смирись.

— Как? Неужели опять? — стонет Герман в притворном отчаянии. — Ты невозможная женщина. НЕВОЗМОЖНАЯ.

— Что значит опять? Ты первый начал.

— Я всего лишь поинтересовался…

Некоторое время они переругиваются, точно муж и жена, на радость сидящим поблизости. Но это тоже в порядке вещей. Дополнительное свидетельство того, что все нормально.

Покинув столовую, они выходят на террасу и окунаются в благоухание тихого июльского вечера. Тихого, но не темного. Кромешной тьмы на островах архипелага не бывает никогда. Герман останавливается, чтобы закурить. Теперь, когда на него никто не смотрит, он отпускает контроль, и на лице его появляется болезненная гримаса.

— Попроси Аркадия, пусть вколет тебе обезболивающее, — предлагает Нора. — У него же наверняка есть.

— Есть, конечно. Но все эффективные препараты не совместимы с алкоголем, — мрачно говорит Герман. — Так что я лучше потерплю.

— Да ты пьяница!

— Сюрприз!

— Слушай, Герман. — Слова Александра не идут у нее из головы, и она решает прояснить хоть что-то. — Твой отец был из поляков, что ли?

Искоса глянув на нее и, кажется, подавив приступ раздражения, он задает встречный вопрос:

— Какая разница?

— Да так, любопытно. Вербицкий — это фамилия твоего отца?

— Нет. То есть, как правило, я говорю, что да, но на самом деле — нет.

— Лера думает, что да.

— Пусть думает. Это ничего не меняет.

— Это фамилия твоей матери?

— Нет. Это фамилия родственников. Не очень близких.

— Ты ничего о себе не рассказываешь. Почему? Каким было твое детство?

— Да нечего рассказывать, Нора. Обыкновенное детство.

— Как же ты получился таким необыкновенным?

Но он лишь пожимает плечами.

— Я уже говорил, необыкновенный я только для тебя. Точнее, для тех, кто ко мне неровно дышит. Для большинства же людей я самый обыкновенный и порой неприятный тип.

— Тебе удается быть и необыкновенным, и неприятным одновременно… Ну да ладно. Пройдемся? Я хочу задать еще один вопрос, но не хочу беспокоиться о чужих ушах.

Коротко кивнув, Герман первым сбегает по ступеням. Итак, говорит себе Нора, теперь просто сделай это. Задай свой вопрос. Но как же бывает непросто…

— Ты убил человека, Герман. Я не говорю о том, заслужил он это или не заслужил, меня интересует другое. Пойми меня правильно. Мне интересно, что ты чувствуешь сейчас, после всего этого, и что вообще думаешь о допустимости убийства.

— Ох, только давай не будем обсуждать философские вопросы, я тебя умоляю. Я ничего не думаю о допустимости убийства — убийства в общем, вне контекста. Допустимость или недопустимость зависят от конкретной ситуации.

— Ты носил с собой ножи.

— Да, я носил с собой ножи, но убил только Борьку Шаталова. Потому что, если бы я его не убил, он проломил бы череп Сашке. А Сашка помог мне на дамбе, и за мной был должок.

Вот такая мужская логика. Ну что ж…

— Как это было? — спрашивает она шепотом, держа его за правую руку выше локтя. В левой у него дымится сигарета. — Страшно? Противно? Приятно? Как?

— В тот самый момент? Никак. — Он произносит это совершенно обыденным тоном. — Я не успел ничего почувствовать, просто метнул нож. Метнул безо всяких мыслей, безо всяких эмоций. Понимаешь? Если бы я начал прислушиваться к себе, то опоздал бы или промазал.

— А потом? Какие мысли и эмоции возникали у тебя потом?

— Хм, ну… когда Сашка заговорил про суд и следствие, мне стало не по себе. Между нами говоря, я дико струсил.

— Он обещал молчать. Но что если он передумает?

— Он не просто обещал молчать, — вносит поправку Герман, — он разъяснил всем нам, как мы должны себя вести, чтобы не попасть под подозрение.

— Сразу после смерти Шаталова он был полон решимости привлечь виновных к ответственности, рассуждал об адвокатах и тому подобном, а когда мы с Аркадием и Леонидом вернулись с болот, первый заговорил о том, как от этой ответственности уйти. Что заставило его так круто переменить курс? То, что мы сумели избавиться от тел, а дождь уничтожил все остальные следы преступления? Или то, что он сам фактически повторил твой подвиг? Ты убил человека, спасая его, Сашкину, жизнь, а он убил человека, спасая мою жизнь. Впрочем, он, наверное, имеет право поступать так в критических ситуациях… — Внезапно на ум ей приходит еще кое-что. — О чем вы говорили с ним, пока ждали нашего возвращения? Там, в доме около маяка.

— Правильно. — Она ощущает слабое пожатие его пальцев. — Ты умная женщина, Нора. Хотя иногда и ведешь себя как дура.

— Ладно, ладно! Ведь я признала свою ошибку.

— Его интересует дом Шульгиных. И не только этот дом. Все так называемые аномальные зоны Соловецкого архипелага. Я обещал ему свою помощь.

Участившееся сердцебиение вынуждает ее сделать паузу.

— Помощь? Какую помощь?

— Любую, какая потребуется. Он попросил разрешения задать мне несколько вопросов, и я ответил ему. Рассказал о том, что видел и чувствовал в разных местах — на Большом Соловецком, на Большом Заяцком, на Анзере.

— И тогда он решил, что ты принесешь больше пользы на свободе, чем за решеткой. Понятно. А этот его интерес, он личный или профессиональный?

— Преимущественно личный. Но полученная информация иногда идет на пользу делу.

— Не нравится мне это.

— Что именно?

— Эта ваша сделка.

— Почему?

— Не знаю. Не могу объяснить. Во всяком случае сейчас. Мне надо подумать.

Думает она всю дорогу до хозяйственного двора, пока им наперерез из-за угла здания склада не выходят Костик, приятель Кира, и доберман Джон. Герман делает приветственный жест рукой, Костик отвечает тем же. Джон, фыркнув, равнодушно отворачивается. Действительно, разве это добыча… И только когда они с патрульной группой расходятся в разные стороны, пожелав друг другу доброй ночи, у Норы рождается новый вопрос.

— Как прошла твоя последняя ночь на Анзере? Без происшествий?

— Смотря что считать происшествием, — не сразу отзывается Герман. И голос его при этом звучит очень странно. — А почему ты спрашиваешь?

— Потому что моя ночь прошла ужасно.

— Ну-ка, ну-ка…

— Стоило задремать, как перед глазами замелькали картины: смыкающаяся над мертвецом черная вода, затянутая ряской, раскисшая от дождя земля под ногами, проклятущая вышка с маяком… до конца жизни мне, наверное, ее не забыть… твоя рука, вся в крови. Скальпель, клещи, пуля. И все сначала: серые камни святилища, твои круги по лабиринту, сумасшедшая гонка от берега до холма. Обрезок трубы в руке Шаталова. Нож в его горле. Опять и опять, без конца.

— Но в конце концов ты уснула.

— Да. А ты? Кстати… Что ты делал в лабиринте? Он был активный?

— Сам по себе? Нет, конечно. Но я активировал его. Мне это удалось. Правда, не сразу. Анзерский, в отличие от Большого Заяцкого, не слишком комфортное место для древних богов.

— Так что ты там делал?

— То же, что многие поколения шаманов до меня. Пытался открыть… канал, коридор, не знаю как лучше назвать.

Теперь это уже не пугает ее, как раньше, и она даже находит в себе силы уточнить:

— Удалось?

— А ты как думаешь?

— Думаю, да.

— Да.

— И он… остался открытым?

— Не знаю. Очень может быть.

Глядя на его бледное лицо с еще больше заострившимися за последние три дня чертами, Нора говорит себе, что, пожалуй, поторопилась, решив, что все это ее больше не пугает. Еще как пугает!

— Очень может быть… — повторяет она шепотом. — Ладно. Расскажи мне про ту ночь.

Лежа без сна и глядя на темные прямоугольники оконных стекол, залитых струями дождя, Герман перебирал в уме все сказанное Александром и старался не прислушиваться к жжению под повязкой. Не то чтобы оно было нестерпимым, но утомляло. Мешало думать.

«Ты используешь силу? Или она использует тебя? Может, сила — не самое подходящее слово, но надо же это как-то называть».

Это.

Он понимал, о чем спрашивает Александр Аверкиев, самый странный из всех полицейских следователей, какие встречались ему по жизни, но подходящего слова тоже придумать не мог.

«Боюсь, разделить не удастся. Можно сказать, что я ключ, открывающий двери. Но я и рука, поворачивающая ключ в замочной скважине, и голова, — он постучал себя указательным пальцем по лбу, — выбирающая замочную скважину и определяющая цель, ради которой совершаются все перечисленные действия. Можно сказать, что я посредник, проводник. Но я и часть того, что через меня проходит».

«То есть, твоя роль не пассивная. Ты не пифия, которая всего лишь передавала людям сообщения от божества».

«Нет, не пассивная».

«Интересно…»

Вдумчивый исследователь, готовый рассматривать любые варианты, даже самые дикие. Как только они его не обзывали: опер, легавый… Но сам Александр сказал просто: «Я детектив». К нему на стол ложились дела, от которых у его коллег волосы дыбом вставали.

Потом они поиграли в игру: Александр называл место, Герман вспоминал что видел и чувствовал там, после чего Александр рассказывал о событиях давно минувших дней, которые происходили в этом месте и о которых не было известно широкой публике. И Герман ни разу не ошибся — точно улавливал суть дела, хотя упускал детали, — что заставило Александра умолкнуть надолго и наконец выйти с предложением о сотрудничестве.

«Ты предлагаешь мне стать этаким консультантом-психическим-инвалидом вроде Джонни Смита из «Мертвой зоны» Кинга? В принципе я не возражаю, но не могу гарантировать результат».

«Результат не может гарантировать никто, Герман. Дело не в этом».

«А в чем?»

«У тебя голова работает иначе. Ты замечаешь то, чего не замечаю я. То, что ускользает от моего внимания, фильтруется на подсознательном уровне. Понимаешь?»

«Да».

Ему вспомнилась тревога, охватившая Нору в первые же минуты пребывания на Анзере. Тревога, которой она поделилась с ним в надежде, что он отыщет ее причину. «Что-то не так, — сказала она. — Но что именно?» Ему было все ясно. Он только не знал, как это объяснить. Чтобы не прозвучало как бред сумасшедшего. Видишь ли, дорогая, Большой Соловецкий — земля молодого христианского бога, Большой Заяцкий — земля старых языческих богов, Анзер же — земля, где оба измерения доступны. Нельзя сказать, что Большой Заяцкий и Большой Соловецкий полностью непроницаемы для чуждых сил, периодически и на одном, и на другом можно наблюдать манифестации того-чего-быть-не-должно, но Анзерский до сих пор остается зоной постоянного и необычайно сильного напряжения. Напряжение это всегда чувствовали насельники скитов, не просто так ведь около каменных лабиринтов возникли деревянные кресты. Магия? Нет-нет, метафорическое изложение фактов, которые имеют строго научное объяснение, да только я не владею соответствующей терминологией и не могу говорить как физик, могу только как сказочник… Поэтому он промолчал. А на следующий день стало не до разговоров.

Леонид тоже чувствовал это «не так». Но оно не пугало его, наоборот, обнадеживало. И в этом вопросе он безоглядно доверял Герману, всецело положился на его интуицию.

«Ты нарочно повел нас на Колгуй? — спросил его Герман, когда все было уже позади. — Потому что знал об этом святилище и надеялся, что мне удастся активировать лабиринт».

«Да. И еще одно. Лабиринты есть не только на Колгуе, но западную часть Анзера, от Кеньги до Гологофо-Распятского скита, в это время года, чуть стихает ветер, заполняют толпы туристов и паломников, а восточную… ну, ты сам видел… только птицы да звери лесные. Я и подумал. Если придется вступить в единоборство с бандой Шаталова, то лучше сделать это поближе к святилищу и подальше от посторонних глаз».

Так он лежал, ворочая в голове тяжкие думы, и вдруг ощутил ПРИСУТСТВИЕ, ощутил буквально каждым нервом. Тело его под нелепой монашеской пижамой покрылось мурашками, волосы на затылке встали дыбом… и даже короткие волосинки на руках и ногах приподнялись. Стараясь дышать глубоко и ровно, Герман отбросил одеяло, встал с кровати и вышел на середину комнаты.

Его обволокло влажной хрустальной прохладой. Торопливо стянув через голову бесформенную серую фуфайку, он уронил ее на пол. Торс его, шея, лицо моментально покрылись каплями росы, кожа стала упругой и эластичной. Одновременно перед глазами нарисовалась картина убийства Бориса Шаталова: полет ножа, падение тела, невероятно бурное извержение крови из пронзенного лезвием горла жертвы…

Вот. Вот наконец это слово. Жертва. Быть может, именно это и произошло? Будь Герман варваром эпохи неолита, он сказал бы, что сперва пробудил очень древнее и очень могущественное божество, а затем на холме совершил жертвоприношение. Да не одно. Кровь Бориса Шаталова, кровь безымянного бородача и его собственная кровь, с которой, возможно, стоило начать еще в лабиринте.

Когда пуля проделала дыру в его предплечье, и он замер, шокированный — первая в жизни огнестрельная рана! — глядя на стекающую по пальцам кровь, ему показалось, что алые капли растворяются в воздухе, не достигая земли. Просто исчезают из виду, как если бы их перехватывала на лету какая-то неведомая сущность. Она-то и находилась сейчас рядом с ним. Рядом или вокруг… заполняя все помещение. Бессмысленно было задаваться вопросом, дружелюбно она настроена или нет, к тому же Герман вполне допускал, что его попросту глючит из-за раны.

Рана. Кровь.

Его окатило догадкой, точно огнем. Помогая себе ногтями и зубами, он принялся разматывать бинты. Размотав, аккуратно сложил на тумбочке, повернулся лицом к окну и вытянул перед собой правую руку, на предплечье которой темнел маленький багровый кратер. В первую минуту боль так резко усилилась, что ему пришлось до скрежета стиснуть зубы. Но вскоре рука от локтя до самых кончиков пальцев онемела, утратила чувствительность, как если бы он сунул ее в морозилку. Бросив короткий взгляд «со стороны» на самого себя — стоящего в полуголом виде посреди убогого номера гостиницы для паломников, расположеннной на вершине горы самого дикого, самого труднодоступного острова Соловецкого архипелага, и подставляющего руку невидимому демону, чтобы тот смог вдоволь напиться крови, — Герман подумал, не сходит ли он с ума, но тут же прогнал эту опасную мысль.

Пил кто его кровь или не пил, но мало помалу Герман вошел в состояние глубокого транса, из которого был выдернут Аркадием, не на шутку перепуганным.

«Что или кто тут был… было… короче, что здесь произошло? — взволнованно спросил Аркадий, глядя то на его безвольно повисшую раненую руку, то на лежащие в стороне бинты. — Ты сам снял повязку?»

«Да».

Герман тоже посмотрел на свою руку. По тыльной стороне ладони ползла тоненькая красная струйка. Свежая кровь из раны, которой уже полагалось закрыться.

«Зачем?»

«Я не помню. Наверное, что-то приснилось. — Герман покачал головой. — Не помню… А ты? Почему ты здесь? Я кричал?»

«Нет, ты не кричал. Я проснулся и решил заглянуть к тебе и Сашке, проверить, в порядке ли вы. Сашка спал, а ты…» — Аркадий развел руками.

«Слушай, — после паузы заговорил Герман, — ты веришь в переселение душ?»

«Что?» — брови Аркадия поползли вверх.

«Ну, в реинкарнацию, в прошлые жизни или как это называется».

«Нет. Я думал, что и ты не веришь».

«Я тоже так думал».

«А теперь?»

«Теперь мне в голову лезет всякая хрень. Может, у меня шизофрения? Или нервный срыв? Или обыкновенный жар?»

Слегка нахмурившись, Аркадий потрогал его влажный лоб да так и не смог заставить себя убрать руку. С какой-то отчаянной жадностью провел пальцами по лицу Германа, через бровь к виску… ниже, ниже, от скулы к подбородку… еще ниже… обхватил за шею и замер, пристально глядя ему в глаза.

«Ты скучаешь по ней?» — пробормотал Герман.

«По ней?..» — вопросительно повторил Аркадий.

«По Регине».

«Да. — Он еще раз прикоснулся ко лбу Германа. — Жара у тебя нет».

Они смотрели друг на друга в упор, не мигая.

«Давай наложим тебе повязку. И оденься, пожалуйста. Тут холод собачий».

Тогда только Герман обнаружил, что ужасно замерз. И припомнил еще одну странную деталь. Точнее, осознал. Все это время — от момента, когда он ощутил присутствие в номере кого-то или чего-то постороннего, и до момента, когда появился Аркадий, — по закрытому помещению гулял ветер. Не сильные порывы, но такие, какие невозможно было объяснить наличием щелей между рамами и под дверью.

11

Длинные сильные пальцы метателя ножей стиснули ее грудь, и Нора издала вопль разъяренной Деметры, изнасилованной Зевсом. Да, молодой негодник, возомнивший себя богом, буквально изнасиловал ее, несмотря на легкий жар и прочие неблагоприятные факторы. Он выглядел усталым во время вечерней прогулки, но после горячего душа и перевязки, которую сделал ему доктор Шадрин, явившийся в лазарет ровно в десять вечера, как было условлено, у него открылось второе дыхание и пробудился сексуальный аппетит. У Норы же, напротив, желаний не было никаких, кроме как выспаться в спокойной обстановке. Первый раунд она с грехом пополам выдержала, чтобы Герман не подумал, что она все еще злится на него из-за Мышки (на самом деле она, конечно, злилась… так, самую малость), но когда он, чуть передохнув, снова подмял ее под себя, выразила свое возмущение довольно громко и не очень цензурно.

— Да, да, ругайся, — усмехнулся Герман. — Ты знаешь, я это люблю.

— Леська, небось, не ругалась? Послушно раздвигала ножки?

— Стерва, вот ты кто!

— Потаскун!

— Ведьма! — Он поддал жару. — Гори заживо!

И точно, она горела. Внутри нее бурлила вулканическая лава. Герман с размаху хлестал ее по ягодицам, таскал за волосы и вообще вел себя как буйный психопат. Таким агрессивным и возбужденным Нора его еще не видела. Казалось, он будет насиловать ее — страстно, грубо, ненасытно, — пока не свалится замертво.

— Прекрати! — хрипло выкрикнула она, несмотря на то, что потрясший ее оргазм был одним из лучших в ее жизни. И добавила умоляюще: — Герман, хватит… Я понимаю, что из тебя выходит напряжение последних дней, но ты абсолютно невыносим! Абсолютно! Успокойся, прошу тебя. — Тут она попыталась погладить его по голове и заработала пощечину. — Ах ты, гаденыш!

Постанывая от боли в раненой руке, он обхватил ее за бедра, наполовину стащил с кровати и ткнул кулаком в затылок, так что она почувствовала себя тряпичной куклой, которую перевесили через ширму театральной сцены.

— Ревнивая сучка, — нашептывал Герман. — Чертова собственница. Получай!

Нескончаемое извержение в бездонные глубины, бешеная пульсация, одуряющее наслаждение… дикость, злость и восторг.

— Я жива? — прошептала она чуть погодя, очнувшись на краю кровати. Услышала дыхание лежащего рядом Германа, увидела дерзкую ухмылку на бледном лице. — Герман.

— Что?

— Свинья ты паршивая!

Он зевнул.

— Неужели?

Провел пальцами по внутренней стороне ее бедер и, продолжая ухмыляться, вымазал липкими соками ее губы и щеки.

— Ты моя красотка.

Ну, это уж слишком!

Спрыгнув с кровати, она выдернула из джинсов паршивца черный кожаный ремень и этим сложенным вдвое ремнем прошлась, для начала не очень сильно, по его худощавой спине.

— Вот это да, — усмехнулся Герман, глядя на нее весело поблескивающими глазами. — Вот это поворот.

Он сказал, что строптивый щенок вроде меня заслуживает только одного…

Наконец-то! Наконец она позволила себе это. Из горла ее вырвался громкий ликующий крик. Ну держись, топ-модель!

— Дорогая, ты прекрасна, — скалил зубы Герман. — У тебя сперма течет по ногам. Ты в курсе? Ах, что за зрелище! Ты прекрасна.

Она приостановилась на минутку, чтобы отбросить со лба прядь волос. Окинула его восхищенным взглядом.

— Ты тоже. — Расхохоталась во весь голос. — Почему я не делала этого раньше?

Лежащий ничком в позе насмешливой покорности Герман казался мифологическим персонажем, пришельцем из какого-нибудь Лориэна. Забинтованное предплечье подчеркивало его уязвимость, но выражение лица и комментарии портили все дело.

— Потому что ты приличная дама. Разве нет? Трахаться ты, конечно, любишь, но вот это всякое садо-мазо не для тебя. Ты слишком гуманна. Слишком культурна. Как ты относишься к человеческим жертвоприношениям?

— Смотри, доиграешься. Боги, кажется, любят кровь?

— Все любят кровь. — Он широко улыбнулся. — Продолжай.

Что ж, она воспользовалась его предложением, но вскоре обнаружила с легким ужасом, что плоть ее снова требует секса. О черт!..

— Иди ко мне. — Герман поманил ее левой рукой. — Иди же.

Его глаза отливали зеленью морских глубин.

И она пошла.

Незадолго до рассвета она проснулась и обнаружила, что Герман тоже не спит.

— В чем дело? — Нора коснулась губами его виска, проверяя, не поднялась ли температура. — Рука болит?

— Немного.

— Принести таблетку?

— Не надо. — Он положил забинтованную руку ей на грудь. — Лежи.

— Знаешь, — заговорила она после паузы, — иногда я спрашиваю себя, осталась бы я здесь, с тобой, если б ты не увяз в этой истории с Андреем Кольцовым… если бы я была спокойна за тебя.

— И что же ты себе отвечаешь?

— Наверное, не осталась бы. Уехала. Потом, конечно, не раз пожалела бы о своем поступке, но… уже потом. — Она усмехнулась, преодолевая чувство неловкости. — Мне не очень понятны наши отношения, Герман. Ты, как большинство мужчин, избегаешь разговоров на эту тему, но, согласись, наш случай все же не совсем обычный… учитывая разницу в возрасте… и вообще.

— Что ты хотела бы обсудить? — спросил он, глядя на нее из-под полуприкрытых век. — Наше совместное будущее? Я не знаю, что ждет нас впереди. И разница в возрасте тут ни при чем. Просто это знание для меня закрыто.

— Ни разу ты не сказал, что любишь меня.

— А надо?

— Ну что значит надо…

— Ведь я с тобой, так?

— Да. Но слова любви тоже очень важны. Они доставляют удовольствие, повышают самооценку.

— Я боюсь произносить эти слова.

— Боишься? — От удивления Нора приподнялась на локте. — Чего же конкретно ты боишься?

— Зависти богов, быть может. — Он глубоко вздохнул, подбирая слова. — Я боюсь, что с человеком, которому я признаюсь в любви, случится что-нибудь плохое. И я избегаю признаний. Я стараюсь об этом даже не думать.

— Ладно. Тогда поговорим о другом. Трое людей Андрея Кольцова мертвы, но сам он жив. Ты знаешь этого человека, Герман. Какова вероятность того, что он отступит?

— Весьма невелика.

— Чего же нам ждать теперь?

— Ну… думаю, один спокойный день у нас все же будет.

Обнадежил!

Один спокойный день — именно так. Один. А потом Герману понадобилось в поселок, его шеф решил обсудить с ним какие-то тонкости реставрации кровли, и Нора безаппеляционно заявила, что поедет с ним вместе. Правая рука у него еще побаливала, что затрудняло управление автомобилем или мотоциклом, к тому же никто не гарантировал отсутствия засады на дороге через лес. Услышав, как они договариваются с Лерой насчет «нивы», Аркадий напрягся и, помолчав несколько секунд, объявил, что самым лучшим будет отправиться в поселок втроем на его внедорожнике.

— Вам придется ждать неизвестно сколько, пока я закончу свои дела, — предупредил Герман. — Готовы?

— Мы будем разгадывать кроссворд, — невозмутимо ответила Нора. — Правда, Аркадий?

— Да, — подтвердил тот, обретая свой фирменный шерифский облик. — И играть в камень-ножницы-бумага.

Герман вздохнул и сдался.

Свои дела он заканчивал два с половиной часа. Все это время Нора и Аркадий болтались поблизости от двухэтажного кирпичного здания, в котором располагалась архитектурная мастерская, и наблюдали за происходящим вокруг. По правде говоря, происходило не очень много. Здание стояло в стороне от оживленных туристических маршрутов, в окружении лиственных деревьев и многочисленных клумб. Лето выдалось жарким — по соловецким меркам, — так что клумбы были густо усыпаны цветами. По обе стороны от крыльца росли даже розовые кусты, и Нора от нечего делать обнюхала их по очереди. Ей всегда нравился аромат роз.

Несколько раз в здание входили и выходили оттуда какие-то люди, мужчины и женщины, но вид у них был абсолютно не кровожадный, да и вряд ли агенты Андрея Кольцова, если таковые уже прибыли на остров, стали бы врываться посреди рабочего дня в контору, чтобы прикончить одного несчастного сотрудника. Или похитить.

Так или иначе, все это было дико скучно. Когда Герман спустился наконец по ступеням и подошел к ней, на ходу закуривая сигарету, Нора почувствовала такое облегчение, как будто худшее было уже позади.

— Все? — крикнул от машины Аркадий, сканирующим взглядом диагноста окидывая его фигуру. — Отбомбился?

— Да. Умираю жрать хочу. Давайте заглянем в «Кают-компанию».

Он имел в виду кафе-бар «Кают-компания» недалеко от кремля. Неплохое местечко. Только народу там в три часа дня, наверное, полно. С другой стороны, может, это и к лучшему.

Зал был полон, но свободные столики попадались. Герман выбрал столик поближе к кухне, откуда то и дело выныривали официанки с подносами, и дверь стояла нараспашку. Нора знала почему. Через служебный блок в случае необходимости можно было попасть на улицу.

— Это столик для некурящих, — поздоровавшись, предупредила официантка, молодая фигуристая девица с аккуратно уложенными длинными русыми волосами и без малейших признаков косметики. Разложила на льняной белой скатерти меню, поставила вазочку с маленькими квадратными сухариками. — У нас сегодня уха очень вкусная, рекомендую.

— Спасибо, — сказал Герман, открывая меню. — Значит, уху всем троим. И салат. Мне с помидорами и луком. Нора, тебе тоже? Аркадий?..

Сделав заказ, он попросил холодного пива для всех, и пиво появилось почти мгновенно. Молча каждый тянул из своего стакана. Говорить не хотелось. Да и о чем? Градус нервного напряжения оставался высоким, но ничего такого, что требовалось в срочном порядке обсудить, за последние двое суток не произошло.

Произошло через сорок пять минут.

Они уже почти закончили с обедом, когда сидящий лицом к входной двери Герман положил вилку на край тарелки, выпрямился и негромко произнес:

— Значит, так, дорогие мои. Сохраняйте спокойствие и не оглядывайтесь. Только что в зал вошел Андрей Яковлевич Кольцов. Собственной персоной.

— Ты не шутишь? — проглотив последний кусок свиного шницеля, спросил Аркадий.

— Нет.

— Он один?

— При нем горилла. Не исключено, что снаружи еще одна.

— Он тебя увидел?

— Да.

— Он увидел, что ты увидел его?

— Да.

Глубоко вдохнув, Аркадий на секунду задержал дыхание, потом шумно и медленно выпустил воздух из легких.

— Сохраняем спокойствие, — напомнила Нора.

Народу в кафе не убавилось, что вселяло надежду на более-менее цивилизованные формы взаимодействия. Если таковое состоится…

…если, если, если…

…состоится, да. Минут через пять расторопная официантка поставила на их стол бутылку белого вина.

— От ваших друзей. — Она мило улыбнулась. — Которые сидят вон за тем столиком. — Показала пальцем. — Вам открыть? Бокалы я принесу.

Герман и Аркадий смотрели на бутылку с каменными лицами. Подавшись вперед, Нора прочитала на этикетке «Chablis Grand Gru».

— Ого! Кажется, это очень дорогое вино.

— Да, — мрачно произнес Герман. — И здесь такого не купишь. Он привез его с собой.

— Специально для тебя?

— Это одно из моих любимых вин. Он знает. — Герман поднял глаза на официантку. — Отнесите назад. Мы не можем принять.

— Как скажете.

Несколько минут протекли в гробовом молчании. Вокруг ели, пили, разговаривали, смеялись, заказывали еду, расплачивались, двигали стулья, ходили в туалет, словом, делали все то, что обычно делают люди в кафе и ресторанах, а столик, за которым сидели Герман, Аркадий и Нора, словно бы выпал в другое измерение или оказался под невидимым колпаком. Колпак, пузырь… Он лопнул, когда проворные руки официантки собрали пустые тарелки и ее же звонкий голос профессионально-доброжелательно вопросил:

— Кофе? Чай? Мороженое?

— Кофе, пожалуйста, — очнулся Аркадий. — Всем, да.

Едва она успела отойти, как прозвучал другой вопрос:

— Позвольте к вам присоединиться? Мадам… господа…

Разумеется, это был он. Андрей свет Яковлевич. Собственной персоной. Улыбаясь уголками тонких бесцветных губ, он стоял возле их стола, держась рукой за спинку свободного стула, и смотрел на Аркадия. Можно было не сомневаться в том, что биографию Аркадия Петровича Шадрина он выучил наизусть. Аркадий отвечал ему не менее пристальным взглядом.

Норе пришлось сделать над собой усилие, чтобы просто посмотреть на этого человека, а не вцепиться ему в горло, бешеной фурией перемахнув через стол. Так вот ты каков. Лицо, над которым явно потрудились пластические хирурги. Довольно привлекательное, надо признать. Разве что подбородок чуть мелковат, чего не скажешь про Леонида. Должно быть, подбородок царь Леонид взял от матери. Нора знала, что мать Леонида — в прошлом знаменитая модель, женщина редкой красоты.

Аркадий, кажется, тоже заметил известные признаки отчаянной борьбы с возрастными изменениями — в глазах его промелькнула едва уловимая тень насмешки.

— Присаживайтесь, Андрей Яковлевич.

Тот отодвинул стул и сел, привычным жестом расстегнув пуговицу пиджака.

— Вы можете заказать себе кофе, — тем же бесстрастным тоном продолжил Аркадий, не спуская глаз его с лица, — но платить за него будете сами.

— Я могу заплатить за всех.

— За всех вы заплатите в другом месте, — процедила Нора.

— Простите? — повернулся к ней Андрей Кольцов.

Она покачала головой.

— Нет. Не прощу.

Протянув руку, Герман накрыл ее пальцы своими, ласково сжал. Тогда только большой человек, владелец заводов-газет-пароходов, позволил себе взглянуть на него. И сколько же ярости, боли и смятения было в этом взгляде!

— Вот она, жизнь-то, как поворачивается, — тихо проговорил Герман.

Бледный, с запавшими щеками, коротко постриженными темными волосами и холодными зелеными глазами под росчерком черных бровей, он был очень хорош.

— Возвращайтесь в Москву, — голос Андрея Кольцова упал почти до шепота. — Все будет хорошо, обещаю. Я дам тебе работу, предоставлю отдельное жилье. — Увидев, что Герман качает головой, он на мгновение запнулся. Рефлекторным движением смял угол скатерти. — Мы наделали много ошибок. И я, и ты, и Леонид. Я предлагаю забыть все плохое и попробовать еще раз.

Аркадий кашлянул, глядя в свою чашку.

— Забыть все плохое, — задумчиво повторил Герман. — Знаешь, Яковлевич, иногда мне кажется, что ты не в своем уме.

— Просто он не привык слышать «нет», — пояснил Аркадий, сделав маленький глоток кофе и осторожно поставив чашку обратно на блюдце. — Как все люди с деньгами.

Дорогой костюм, дорогие часы, золотые кольца с камнями на пальцах обеих рук. Особенно кольца. Нора невольно передернулась. Еще бы в нос себе вставил кольцо, урод. Ей не удавалось отделаться от мысли, что вот эти руки, эти пальцы сжимали рукоятку плети, оставившей на теле Германа раны, следы которых можно было разглядеть и теперь.

Меня приковали за руки к решетке садовой ограды и подвергли процедуре, старой как мир.

Наручниками? Слово «приковали» вроде бы подразумевает именно это. Кованое или чугунное ограждение, над которым потрудился приглашенный дизайнер вроде Германа… наручники, как в полицейских боевиках, охватывающие узкие запястья… Нарисованная ее воображением картина была и страшной, и непристойной, и чудовищно эротичной. Когда сама она позапрошлой ночью угощала Германа ремнем, это было своеобразным ритуалом очищения: она перечеркивала деяние Андрея Кольцова, как мог бы поступить мужчина, овладев женщиной по любви после совершенного над ней другим мужчиной насилия.

— Вы правы, — вымолвил Андрей Кольцов, и получилось, будто он подтвердил мысли Норы, хотя на самом деле, конечно, слова Аркадия. — И если уж вы так хорошо понимаете меня, Аркадий Петрович, может быть, мы с вами договоримся? Герман, при всех своих достоинствах, крайне строптив. С ним сложно иметь дело.

— Что вы можете мне предложить? — спросил Аркадий.

Норе показалось, что маневр Кольцова его развеселил.

— Благополучие и процветание, доктор. Благополучие и процветание.

— Вы полагаете, я не в состоянии обеспечить себе это без вашего участия?

— Вы можете потерять все, что имеете, Аркадий Петрович, а можете сохранить и преумножить.

— В самом деле?

— Для того, чтобы потерять, вам нужно продолжать вести себя так, как вы вели себя до сих пор, то есть, предоставлять стол и кров Герману Вербицкому и вместе с ним укрывать от меня моего сына Леонида. А для того, чтобы сохранить и преумножить, нужно всего навсего лишить обоих молодцов вашего покровительства. Вы меня понимаете? Не делать для них больше ничего.

— Я понимаю вас, господин Кольцов. На этот счет можете не беспокоиться.

— Так на чем порешим?

Вот тут стало заметно, как важен ему ответ на вопрос. В голосе появилось дребезжание слишком туго натянутой струны. И даже чуть дрогнула рука, в которой он держал чайную ложечку.

— Ваш сын Леонид уже совершеннолетний. Он сам выбрал для себя место и дело. И чувствует себя вполне счастливым, уверяю вас.

— Батрачить на монахов, — скривился Кольцов, — тоже мне, счастье.

Слева от себя Нора услышала фырканье, скосила глаза и увидела, что Герман трясется от смеха.

— Что это было, Андрей? Угрозы? — Он двинул свой стул чуть назад и откинулся на спинку, положив ногу на ногу. Покачал головой. — Ты точно не в своем уме.

Кольцов злобно уставился на него.

— Я прямо слышу, как ты скрипишь мозгами, придумывая достойный ответ. — Герман зевнул. — Не трудись. Чувство юмора у тебя всегда было хреновое.

Тот вновь повернулся к Аркадию. На его разглаженном омолаживающими процедурами лице выступили красные пятна.

— Без вашей помощи, Аркадий Петрович, они долго не протянут. Отдайте мне эту парочку — и ваша жизнь станет прекрасной, как сказка. Я об этом позабочусь.

— А если я отдам вам одного? — поинтересовался Аркадий.

— Кого?

— Леонида.

— Не пойдет. — Пальцы его вновь скомкали скатерть. — Мне нужны оба.

Хмурясь, Аркадий взглянул исподлобья на Германа. Андрей Кольцов, сидящий напротив, сделал то же самое. Молча наблюдающая за ними Нора вдруг ясно осознала весь абсурд положения: за одним столом собрались три человека, для каждого из которых объектом желания был четвертый. Не только она, но и эти мужчины, Аркадий и Андрей, в сущности находились здесь ради Германа. Вернее, не ради него… Ради того, чтобы иметь его рядом в качестве друга или любовника. Не ради него, ради самих себя.

Интересно, что в связи с этим чувствует Герман.

— В таком случае, — мягко произнес Аркадий, улыбаясь как кот Базилио, — вы не получите никого.

— Вы хорошо подумали, Аркадий Петрович?

— Я хорошо подумал еще в тот день, когда Герман привез ко мне вашего сына, трясущегося в ломке. Теперь он здоров. Советую вам не расточать в мой адрес ни угрозы, ни посулы. Я не жаден, господин Кольцов, и не пуглив.

Голос его, в отличие от голоса Кольцова-старшего, звучал спокойно и ровно. Голос человека, который находится на своей территории и не собирается ее уступать.

— Ты сам дерешь его, что ли, доктор? — С видом натурального сатира вдруг выпалил Кольцов. — И как же я сразу не догадался? Ну, ты хитрая бестия! Все правильно. Чем еще он мог расплатиться с тобой за твои услуги?

Его внезапное преображение настолько поразило Нору, что она шепотом выругалась.

— Крепись, дорогая, — пробормотал Герман. — Он продемонстрировал далеко не весь свой репертуар.

Это был опасный момент. Кольцов-старший озвучил тайное желание Аркадия. То, чего Аркадий не имел, но хотел бы иметь. Стыдился, психовал и все равно хотел. Ничего не мог с собой поделать. Как он отреагирует на такое неожиданно точное попадание?

С приятной улыбкой, которая, вероятно, означала, что он понимает, как ему повезло, Аркадий повернулся на стуле и окинул Германа долгим ласкающим взглядом. Открыто и гордо. И пусть все вокруг обзавидуются!

Нора разволновалась. Подобный артистизм заслуживал восхищения. Теперь Герман, как настоящий друг, был просто обязан подыграть.

Герман не обманул ожиданий. Застенчиво улыбнувшись в ответ, он послал доктору воздушный поцелуй и потупил глазки.

— Клоуны, — прошипел Кольцов, багровея до ушей. И персонально Герману: — Я до тебя доберусь. — Ткнул в его сторону пальцем, на котором красовался массивный перстень с рубином. — Так и знай. Я до тебя доберусь. И уже не буду таким добреньким, как раньше.

— Забавно, Борька говорил то же самое. Слово в слово. Вы репетировали вместе?

— Он не вернулся с Анзерского. Что вы с ним сделали?

— Не вернулся? Значит, у него хватило глупости отправиться туда?

— Что вы с ним сделали?

— Проваливай отсюда, — доброжелательно посоветовал Герман. — Из этого кафетерия и с этого острова. Я не шучу, Андрей. И не угрожаю. Я предупреждаю. Это место… Впрочем, ты все равно не поймешь и не поверишь. — Он махнул рукой. — Делай что хочешь. Но мой совет: уезжай.

— Вы уедете со мной. Ты и Леонид. И у вашего друга Аркадия Петровича Шадрина будет все в порядке.

— У него все будет в порядке в любом случае.

Кольцов опять переключился на Аркадия.

— Ты, конечно, в курсе, что они любовнички? Твой приятель Герман и мой сын Леонид. Потому я и хочу забрать обоих, пойми ты, благородный болван. Если я заберу одного Леонида, то через неделю они снова будут вместе — в Новой Зеландии, в Антарктиде, черт знает где, — и мне придется начинать все сначала.

— Мне интересно другое, — сказал Аркадий, пропустив мимо ушей благородного болвана. — Каким образом ты собираешься их забрать. Ведь речь не о детях, не о чемоданах, а о двух мужчинах, каждому из которых почти тридцатник. — Он усмехнулся и допил остывший кофе. — Ну, забери, если сможешь.

Лицо Кольцова-старшего так и не приобрело нормальный цвет. Оставаясь багровым не то от духоты в помещении, не то от злости, он встал и, опершись обеими руками на край стола, наклонился вперед, к Герману.

— Знаешь, что грело мне сердце все эти дни и недели? Долгие дни… То, что ты, царевич, носишь на спине отметины, оставленные моей рукой. — Кольцов посмотрел на Нору, на Аркадия. — Этот щенок имеет такую родословную, какой могут позавидовать представители лучших монарших домов Европы. Вам об этом известно? Я занимался вопросом, собирал информацию о нем.

Чтобы не выдать своего волнения, Нора тоже принялась за кофе. Как там сказал Александр: добрая кровь. Значит, это не просто фантазии.

— Неужели? — спросил с улыбкой Аркадий. На него услышанное как будто не произвело ни малейшего впечатления. — Я тоже занимался вопросом, представь себе. Но, как мы видим, Герман оказался форменным отступником и недавно в очередной раз посетил парикмахера, чего избегали его далекие предки, длинноволосые короли.

Длинноволосые короли?.. Мысли Норы разбегались в разные стороны, как тараканы. Неужто в этом есть доля правды? Надо будет при случае расспросить Аркадия. Он, видите ли, занимался вопросом. Тоже, между прочим, не вполне нормальное поведение. Что побудило его заняться раскопками? Ей, к примеру, это в голову не пришло.

Кольцов тоже улыбнулся. Правда, улыбка вышла натянутой.

— Сегодня мы уже знаем, что дело не в длине волос.

— Мужики, вам нельзя смотреть «Звездные войны» перед сном, — вмешался Герман. — И вообще. Если вы закончили меня делить, то предлагаю расплатиться по счетам и освободить помещение. Если же нет, то продолжайте без нас, мы с Норой будем ждать вас на улице. Я дико хочу курить.

— Ступайте, — сказал Аркадий. — Нам нужно еще немного времени. Совсем немного. Я хочу донести до Андрея Яковлевича одну важную мысль, и сделать это в твое отсутствие мне будет проще.

— Нора?.. — вопросительно произнес Герман, вставая.

Она молча последовала за ним.

Едва они оказались на улице, Герман схватил ее за руку и увлек в направлении парковки.

— Ты вроде хотел курить, — выдохнула она на бегу.

— Потом, потом. Давай к машине, быстро.

Бежать и одновременно говорить было не очень удобно, поэтому Нора отложила свое недоумение до лучших времен. К тому же события последних дней научили ее быстро делать что велено, не задавая лишних вопросов. Промчавшись мимо небольшого стада гусей, за которыми присматривала девочка лет восьми в ситцевом платье, мимо развешанной для просушки на специальных вешалах — натянутой между столбов колючей проволоке — ламинарии, мимо группы туристов на велосипедах, они наконец добрались до внедорожника, рядом с которым кто-то пристроил пикап.

— Забирайся на заднее сиденье, — скомандовал Герман.

Выяснилось, что Аркадий умудрился передать ему под столом ключи от машины.

— Давай я сяду за руль, у тебя же рука…

— На заднее сиденье!

Когда он уже разворачивался, чтобы выехать с парковки, Нора все-таки спросила:

— Думаешь, нас будут преследовать?

— Не исключено. Видела напротив входа в кафе мужика, который прятался за деревом? Когда мы вышли и, вместо того, чтобы закурить, побежали к машине, он начал звонить по телефону.

— Черт… А как же Аркадий?

Не отвечая, Герман выехал на грунтовую дорогу и прибавил газу. Через несколько секунд Нора догадалась, куда он едет. Вспомнив о возможном преследовании, оглянулась. Никого. Значит, несколько минут мы все же выиграли. Только бы Аркадий… Вновь посмотрела вперед и облегченно вздохнула.

На хорошей скорости Герман подкатил к задворкам «Кают-компании», затормозил и, открыв левую переднюю дверь, перебрался на пассажирское сиденье. Аркадий, покинувший кафе через служебный вход, как раз успел добежать до машины и занять место водителя. Его переполняло яростное веселье.

— Йо-хо-хо! Шоу продолжается! Спасибо за вашу догадливость, ваше высочество, храни вас Господь!

— Можете положиться на меня, сударь, — с ухмылкой отозвался Герман. — Работать с вами в команде — одно удовольствие.

— Нора! — крикнул Аркадий, глядя на ее отражение в зеркале. — Когда начнется стрельба, ложись на сиденье, ладно? Не заставляй нас волноваться.

— Стрельба? — Она опять оглянулась. — Слушайте, но это же форменный идиотизм — палить из пушек посреди населенного пункта. Или пытаться похитить Германа прямо от стен кремля… Здесь полно народу! Десятки свидетелей! С какой стати мы ударились в бега?

— Ты не поняла? — Аркадий вырулил на дорогу, ведущую мимо Макарьевской пустыни к Савватьево, и прибавил скорость. — Он психопат.

— Кто? Папаша Кольцов?

— Да. Причем не в бытовом, а в медицинском смысле этого слова. Герман правильно сказал, он не крутой. То есть, не бандит. Он психопат.

— Хм. Как же он заработал свои деньги? Психопат…

— А кто сказал, что он их заработал?

— Такие деньги не зарабатывают, моя дорогая, — подхватил Герман. — Их либо наследуют, либо воруют. — Он посмотрел на Аркадия. — Так на чем вы расстались?

— Как только вы ушли, я запросил счет и начал крутить ему мозги на тему твоего происхождения. Знаешь, ему это по-настоящему интересно. Потом у него зазвонил телефон, и по его физиономии я догадался, что звонит человек, стоящий снаружи. Оставил деньги на столике и сказал, что отлучусь на минуту в туалет. Но вместо туалета свернул в сторону кухни.

— Браво!

— И еще. Насчет того, какой стати мы ударились в бега. — Теперь Аркадий обращался к Норе, периодически бросая взгляд на ее отражение зеркале. — Даже если они остерегутся палить из пушек посреди населенного пункта, лично я совершенно не горю желанием вступать в рукопашный бой с гориллами господина Кольцова, как метко назвал их Герман.

— А я не горю желанием метать ножи посреди населенного пункта, — добавил Герман. — Не говоря про рукопашный бой.

Между тем позади остались и поворот к лодочной станции, и Ботанический сад. Оглянувшись в очередной раз, Нора выругалась сквозь зубы. Позади пылил белый УАЗ.

— Ты слишком часто материшься, дорогая.

— Да как тут не материться? За нами…

— Это было ожидаемо.

— Откуда у них машина? Взяли напрокат?

— Конечно.

— На что же они рассчитывают?

Очень скоро она получила ответ на свой вопрос. Грянул выстрел, за ним еще один — и на голову ей обрушился дождь из осколков. Пискнув, она пригнулась и начала торопливо вытряхивать стекло из волос.

— Нора! — послышался голос Германа. — Ты как? Тебя не зацепило?

— Нет, только осколки… Заднее стекло разбито!

— Сиди как сидишь. Не двигайся.

— А вы как? Вас не зацепило?

— Нет, — помедлив, отозвался Герман. — Но дела не очень хороши.

Нора потрясла головой, провела пальцами по шее, по воротнику рубашки. Господи, да сколько ее там, этой мелочи стеклянной… На пальцах кое-где выступила кровь. И почему она сразу не подумала про носовой платок? Ведь он не очень далеко, в кармане джинсов.

Стараясь не высовываться, Нора повернулась на сиденье и полезла рукой в карман. Этот маневр дал ей возможность увидеть происходящее в салоне. Пуля прошла навылет, вдребезги разбив заднее стекло и проделав дыру в лобовом. Триплекс не рассыпался, а растрескался, но растрескался очень эффектно. Аркадий вел машину практически вслепую. Так что дела и впрямь были не очень хороши.

— О господи, — прошептала Нора, забыв про платок.

Обернувшись, Герман посмотрел на нее, их взгляды встретились.

— Не бойся.

Она кивнула.

Я боюсь, Герман. Ужасно боюсь. Ведь мы не доедем так до Новой Сосновки. Чтобы доехать, нужно остановиться и выбить то, что осталось от лобового стекла. Но если мы остановимся…

Все это он знал. Говорить не имело смысла.

И тут случилось удивительное. На памяти Норы впервые.

— Герман, — отрывисто произнес Аркадий. — У тебя есть мысли?

— Есть одна.

— Самое время ее озвучить.

— Впереди Секирная гора, осталось немного. Дорога здесь, сам знаешь, прямая как стрела. Жми на газ, док. Возле Секирки остановись.

— Понял. Что дальше?

— Дальше — в лес. Пешком.

— К дому Шульгиных?

— Да.

Все внутренности у Норы похолодели и стали твердыми как камни. Каменный желудок, каменные почки, каменная печень. Холод. Страх. Она попыталась вздохнуть. Каменные легкие? Дрожь в коленках убедила ее в том, что окаменело не все.

Повернувшись на сиденье, Герман смотрел назад, на дорогу.

— Где они? — тихо спросила Нора.

— Отстали, но я их вижу.

Да, под впечатлением от случившегося доктор мощно рванул вперед. И этим гадам на прокатном УАЗике, конечно же, не удалось бы его догнать. Если бы не стекло.

Наконец Аркадий затормозил у самого края дороги, выскочил из машины и открыл заднюю дверь, чтобы помочь Норе выйти. Прихватив сумку, она вывалилась прямо ему на руки, причем с ее одежды и волос опять посыпалось стекло.

— Быстрее, Нора! — крикнул Герман, перебегая через дорогу. — Потом отряхнешься!

Друг за другом они нырнули в лесную чащу. Впереди бежал Герман, взявший на себя роль проводника. Как он ориентировался в этих дебрях, уму не постижимо. Стараясь не упускать из виду его черную рубашку, мелькающую среди стволов, Нора была вынуждена делать еще целых два дела: поглядывать под ноги, чтобы не налететь на какой-нибудь торчащий из земли корень, и полусогнутой левой рукой защищать лицо от встречных ветвей. Толстый ковер из мха и сосновых иголок пружинил и потрескивал под подошвами. Со всех сторон доносились птичьи трели. А они втроем удирали от психопата и его подручных. Бред. Кошмар.

Она все-таки споткнулась. Всхлипнула, чудом удержавшись на ногах.

— Давай, Нора, давай, милая, — пропыхтел бегущий сзади Аркадий. — Осталось немного. Я уже узнаю места.

Черт, да что тут можно узнавать? Елки да палки.

Оказывается, можно. Вот он. Вот…

Проклятый дом.

Взбежав на крыльцо, Герман остановился, поджидая своих спутников. На фоне угрюмой бревенчатой громады его стройная фигура казалась особенно хрупкой. В эту минуту от дома настолько явственно повеяло жутью, что Нора содрогнулась.

— Аркадий, тебе страшно?

Ответить он не успел. Грянул выстрел, и Аркадий мягко, но настойчиво подтолкнул ее в спину. Да уж, какие разговоры! Если несколько минут назад предложение Германа укрыться в доме Шульгиных не казалось ей очень разумным — можно же было, запутав следы, дойти через лес до Савватьево, а оттуда до Новой Сосновки, правда? — то теперь беготня по лесу от людей с огнестрелами виделась уже не в таком розовом свете.

Предстояло пересечь небольшое открытое пространство перед домом.

— Петляйте на бегу! — крикнул Герман, приседая на корточки за дощатым ограждением.

Как ни странно, им это удалось. Зигзагами они домчались до крыльца, взлетели по ступеням и ворвались в дом.

— Теперь куда? — переводя дыхание, спросил Аркадий. — Наверх?

— Погоди. — Герман огляделся по сторонам и, наклонившись, подобрал средних размеров деревянную чурку. — Держи. Теперь поднимайтесь. Нора, ты первая. Аркадий, давай за ней. Как только первый гость переступит порог, всем замереть и не дышать. Ясно?

— Да. — Аркадий смотрел ему в глаза. — Не увлекайся метанием ножей. Здесь не Анзер.

— Сам знаю.

Подгоняемая страхом, Нора торопливо начала взбираться по крутой деревянной лестнице вверх. Как и в прошлое посещение этого печально знаменитого дома, дышать было трудно. Воздух казался густым, как кисель. Когда она бежала по лесу, у нее вспотело все тело под одеждой, но лицо и волосы оставались сухими, сейчас же липкая испарина выступила и на лбу, и на шее, и на висках, и даже на коже головы под волосами.

В коридоре второго этажа Герман остановился, внимательно посмотрел направо, потом налево, и, шмыгнув в одну из каморок, почти сразу появился с каким-то странным предметом под мышкой. Больше всего предмет напоминал свернутый в рулон синтетический коврик, какой принято класть перед входной дверью. Но для чего он мог пригодиться сейчас?..

Может, преследователи и старались войти бесшумно, но старая дверь издала душераздирающий скрип. Нора замерла посреди лестничного марша, ведущего в мансарду. Аркадий с чуркой в руках — чуть ниже, прижавшись спиной к стене. Герман, не успевший уйти с этажа, сделал шаг в противоположную сторону и притаился за углом.

Некоторое время было тихо. Потом до застывших без движения беглецов донесся звук осторожных шагов. Внизу происходил осмотр всех поочередно помещений.

Перешептывания. Шаги. Все ближе и ближе. У подножья лестницы остановка. Поскрипывание ступеней под тяжестью медленно поднимающегося крупного мужчины…

Со своего места Нора видела его голову, плечи, пистолет в правой руке. Сердце у нее стучало так сильно, что она опасалась, вдруг стук этот выдаст их всех, хотя, конечно, в глубине души понимала, что страхи ее беспочвенны. Когда человеку с пистолетом осталось преодолеть пять или шесть ступеней, Аркадий энергично кивнул головой, и по этому знаку Герман, выступив из-за угла, швырнул прямо в лицо врага развернутый коврик.

С невнятным возгласом тот отшатнулся и едва не потерял равновесие. Пылью ему запорошило глаза и ноздри. Кашляя, он рефлекторно схватился рукой за лицо. Не теряя ни секунды, Герман нанес ему удар ногой по корпусу, затем еще один и, когда он с громким криком рухнул, выронив пистолет, покатил пинками вниз, крепко держась при этом за перила.

Столь стремительная атака на короткое время парализовала второго наемника, поднимавшегося по лестнице вслед за первым. Поверженный напарник буквально свалился ему на голову, лишив возможности действовать. Но в любой момент он мог выкарабкаться или высвободить руку с оружием, чтобы открыть огонь.

— Назад! — крикнул Аркадий.

Шагнул к перилам и, как только Герман взбежал по ступеням, бросил вниз деревянную чурку. Хрясь! Раздавшийся вслед за этим смачным звуком хриплый вопль дал им понять, что доктор не промахнулся.

— Бегом наверх, — шепнул Аркадий.

Нора не заставила просить себя дважды. Только убедилась в том, что Герман бежит за ней.

— Ты отлично дерешься, парень, — сказал Аркадий, пропуская его вперед. — Теперь давай доведем дело до конца.

Комната в мансарде оставалась точно такой, какой Нора ее запомнила. Покрытый мелкими трещинами и пятнами неизвестного происхождения, дощатый пол с черным прямоугольником слева от окна — на том месте, где стояла кровать Таисьи. Голые серые стены. Квадратный оконный проем без рамы и без подоконника. Только в прошлый раз через этот квадрат с улицы проникал бледный туман, в котором купались растущие поблизости высокие ели, а сегодня вливался золотистым потоком неуместно яркий солнечный свет. Издевательски яркий.

Прикрыв за собой дверь, Аркадий огляделся. Огорченно прищелкнул языком. Комната была абсолютно пустой.

— Ладно, работаем с тем, что имеем. Нора, иди сюда, встань за моей спиной. Герман… делай что считаешь нужным.

Он встал у стены таким образом, чтобы оказаться за дверным полотном, когда распахнется дверь, Нора послушно притаилась сзади. Герман занял позицию, удобную для метания, и замер, держа нож в левой руке. Лицо его было суровым и невероятно красивым. Нечеловечески красивым… или на восприятии Норы таким образом отразился стресс.

— Герман! — донесся из-за двери голос Андрея Кольцова.

Аркадий приложил палец к губам. Герман молча кивнул.

— Он здесь, — заговорил Аркадий после паузы. — И у него меткий глаз, Андрей Яковлевич. И твердая рука. К тому же сейчас он немного рассержен. Ровно настолько, чтобы на время отложить в сторону милосердие и человеколюбие.

— Герман! — опять позвал Кольцов.

— Он не будет говорить с вами, — терпеливо пояснил Аркадий, — чтобы по звуку его голоса вам не удалось определить, где он стоит. Вместо него говорю я. Но он вас прекрасно слышит. Если у вас есть предложение, не тяните резину.

— Вы хотите убедить меня в том, что нож быстрее пули?

— В том, что человек с ножом может оказаться быстрее человека с пистолетом. Желаете проверить?

— Не морочьте мне голову, доктор. Да, вы все оказались достаточно сумасшедшими для того, чтобы я начал с этим фактом считаться. Вся ваша команда. Но теперь вы в ловушке.

— Да, положение наше незавидное. Но речь ведь не о том, кто выиграет, кто проиграет. Речь о том, кто выйдет из создавшейся ситуации с минимальными потерями. Вы готовы умереть ради того, чтобы Герман ушел с вами? С учетом того, что на самом деле вам нужен не он, вам нужен Леонид, точнее, деньги Леонида, и вы надеетесь добиться от него покорности при помощи шантажа. Захватив человека, к которому он эмоционально привязан, и который к тому же имел неосторожность однажды наступить на ваше самолюбие. Итак, готовы ли вы умереть ради того, чтобы Герман ушел с вами? Я готов умереть ради того, чтобы он с вами не ушел. И готов убить. Подумайте об этом, господин Кольцов, пока еще не стало слишком поздно.

Последовавшее за этим молчание было довольно долгим. Наконец Кольцов неуверенно произнес:

— Как же вы собираетесь меня убить? Задушить голыми руками?

Аркадий подмигнул Герману, и тот удовлетворенно улыбнулся.

— Вы уверены, что в моем распоряжении только голые руки?

— Если бы у вас было оружие, вы давным давно пустили бы его в ход. Вы блефуете.

— Последние пять минут я только и делаю, что предлагаю вам это проверить. Что же вас останавливает?

Глубоко вздохнув, Нора приготовилась к самому худшему.

Однако молниеносного штурма со спецэффектами не последовало. Вместо этого прозвучал вопрос:

— У вас есть возможность связаться с моим сыном?

— Только при личной встрече на Анзерском.

Тишина за дверью.

Нет, не полная. Вроде слышны негромкие голоса.

— Давайте попробуем договориться, — наконец предложил Кольцов.

Тон его изменился. Очередной фокус?

— Давайте, — отозвался Аркадий.

— Умирать я не хочу. И не думаю, что вы, Аркадий Петрович, этого хотите, несмотря на всю вашу лояльность к Герману. Мне нужны ответы на некоторые вопросы. Правдивые ответы. Если вашего влияния хватит на то, чтобы убедить Германа поговорить со мной честно и откровенно, то я сегодня же покину остров. И черт с вами со всеми.

— Вы оставите в покое и Германа, и Леонида?

— Да. Делайте с ними что хотите. Мне они надоели.

Только не верьте ему, мысленно умоляла Нора, только не верьте…

Аркадий посмотрел на Германа. Тот поднял вверх указательный палец.

— Обсудим детали. Вы медленно откроете дверь и войдете. Один. Закроете дверь. Герман поговорит с вами, после чего вы удалитесь, как обещали. Если вы на это согласны, то я попробую его убедить.

— Согласен.

— Ждите моего сигнала.

Тем же указательным пальцем Герман поманил Аркадия к себе.

— Не верьте ему, — выдохнула Нора в докторское ухо, пока он еще не успел отойти.

Доктор молча кивнул.

Что же они задумали?

С растущим изумлением она следила за тем, как Аркадий, пошептавшись с Германом, закатал ему рукава рубашки, развязал узелок, стягивающий концы бинта, размотал бинт на два или три оборота и, оставив этот хвост свободно свисать с предплечья, сделал шаг назад. Поблагодарив коротким кивком головы, Герман передал ему нож. Метнуть без промаха Аркадий, может, и не был способен, но пырнуть врага вполне.

Вернувшись на прежнее место, Аркадий ободряюще сжал холодные пальцы Норы и громко проговорил:

— Входите! Только вы, Андрей Яковлевич. Медленно.

Интересно, подумала Нора, им всем так же страшно, как мне?..

Дверь толкнули, и она отворилась. Ровно настолько, чтобы в комнату смог войти один человек. Как только он переступил порог и сделал два шага вперед, Аркадий захлопнул дверь за его спиной. Вошедший — это был, слава богу, Андрей Кольцов — вздрогнул и обернулся. Выглядел он уже не таким холеным, как в кафетерии. Костюмчик помялся, физиономия тоже, по ней ко всему прочему градом катился пот.

— К делу, Андрей Яковлевич, — сказал ему Аркадий, держа нож таким образом, чтобы он был на виду. — Герман ждет.

Тот вздрогнул вторично, словно этим именем — Герман — его хлестнули по лицу. Повернулся и встретил взгляд бледно-зеленых глаз.

— Хочешь подойти ближе? — тихо спросил Герман.

При звуке его голоса Нору пробрал озноб. В нем было такое… такие… Ни разу в жизни она не слышала ничего подобного. И даже не знала, как это лучше назвать. Вибрации? Едва уловимые, но производящие поистине жуткое впечатление. Герман будто подцепил стоящего напротив человека на крючок своего взгляда и принялся неторопливо потрошить. Потрошить голосом-лезвием. Впрочем, Кольцов, находящийся в состоянии крайнего возбуждения, кажется, не чувствовал никакого подвоха.

— Если бы не хотел, меня бы здесь не было, mon cher.

Грудь его тяжело вздымалась от дыхания. Герман же, наоборот, стоял так тихо, что казалось, не дышит вовсе.

— Посмотри на меня. — Монотонный голос, но с теми же странными вибрациями, различимыми даже не на уровне слуха. — Посмотри.

— Смотрю.

Неотрывно глядя на него, Андрей Кольцов приближался. Герман понемногу отступал…

— Теперь скажи мне. Скажи то, что собирался сказать.

…отступал, пока не оказался рядом с черным прямоугольником, отмечающим на полу то место, которое Нора в прошлый раз определила как «кровать».

Там он остановился. На самой границе. Еще немного размотал бинт. Подошедший Кольцов отрешенно, на автомате, скопировал его движение. Его нельзя было назвать безвольным человеком, однако сейчас с ним творилось черт знает что. Теперь бинт свисал с вытянутой руки Германа почти до пола.

— Уезжай со мной, mon cher.

Герман сделал шаг назад, в пространство, ограниченное черным прямоугольником. Кольцов последовал за ним.

Еще шаг назад. Стоя спиной к тому, что раньше было окном, а сейчас имело вид пылающего золотого квадрата, Герман слегка запрокинул голову и замер. Гибкая стройная фигура, открытая шея, впалые щеки, изящные скулы, твердая линия рта, капельки пота на верхней губе. И глаза. Зеленые как незрелый крыжовник глаза в обрамлении черных ресниц.

Еще шаг вперед. Нежданно-негаданно оказавшийся, подобно Алисе, в очень странном месте, Кольцов, похоже, забыл все вопросы, которые собирался задать. Его сотрясала дрожь, в тишине пустой комнаты было хорошо слышно тяжелое, с присвистом, учащенное дыхание.

Вот он протянул руку. Коснулся лица Германа. Погладил край щеки, мочку уха, скользнул пальцами к шее. Тот сдержанно улыбнулся. Подставил ему наполовину разбинтованную руку.

— Сними остальное.

Наблюдая за ними, Нора вспомнила дудочку Гамельнского крысолова.

Один оборот, другой, третий — и бинт вместе со сложенной в несколько раз и пропитанной антисептиком стерильной салфеткой упал на дощатый пол.

— Ты ранен, — пробормотал Кольцов, глядя на подсохшую болячку, венчающую багровый кровоподтек вокруг того места, откуда доктор Шадрин извлек пулю.

— Да. Меня ранил твой человек.

— Было много крови?

— Хороший вопрос. Ты любишь кровь, я знаю. Не пугайся. — В левой руке Германа сам собой появился нож. — Я покажу тебе кровь. Смотри.

Прежде чем Кольцов успел отреагировать, он сковырнул кончиком ножа темную корочку с заживающей раны — лицо его при этом исказила болезненная гримаса, — и на предплечье опять заблестела кровь.

Андрей Кольцов издал короткий булькающий звук. Икнул? Всхлипнул? Было не очень понятно, что поразило его до такой степени, неожиданный поступок Германа или вид крови.

Комнату по-прежнему заливал солнечный свет. И то, что произошло минуту спустя в этом ослепительном сиянии, показалось Норе кошмарным вдвойне. Сначала раздался звук, больше всего напоминающий свист хлыста, затем от порыва ветра, резкого и холодного, волосы у всех присутствующих встали дыбом. Герман поднес кровоточащую руку чуть ли не к самому носу Кольцова. Отпрянув, тот захрипел и начал делать — то приседая, то подпрыгивая, то извиваясь всем телом, — такие движения, как будто пытался сорвать со своей шеи невидимую удавку. Лицо его побагровело, глаза закатились… и он, завертевшись волчком, вдруг опрокинулся навзничь, головой к двери.

По комнате пронесся еще один короткий смерч. У Норы мелькнула безумная мысль, что он вырвался из раны Германа. Нет, нет, ветер может ворваться в помещение через окно, через дверь, через дымоход. Ветер. Что-то дохнуло ей прямо в лицо, заставив окоченеть от ужаса. Она услышала шепот, молитву или заклинание на тарабарском языке, ощутила дурманящий аромат болотных растений… или подземелий… или склепов… и все закончилось так же внезапно, как началось. В комнате стало тихо и жарко. Только на полу, вместо Андрея Яковлевича Кольцова, лежал его труп с почерневшим лицом.

Нора посмотрела на Германа. Он стоял очень прямо, здоровой рукой прижимая к груди больную, чтобы кровь случайно не капнула на пол. Бледный и обманчиво спокойный. Она знала этот его безучастный вид…

— Ни хрена себе, — вымолвил Аркадий, только вместо хрена употребил другое слово.

Направился к телу, но подойти не успел. Дверь распахнулась со стуком, едва не задев Нору, и в комнату вбежал мужчина, который был с Кольцовым в кафе. Нора его узнала. Он целился из пистолета в Аркадия, но смотрел на труп своего босса.

— Вы убили его.

Это был не вопрос. Это было утверждение.

— Ерунда! — отрезал Аркадий. — Ни один из нас пальцем его не тронул. Любая экспертиза это подтвердит.

— Тогда что с ним?

— Острая сердечная недостаточность. Во всяком случае, очень похоже. — Аркадий взглянул на пистолет. — Ствол опусти, братец. Если котелок у тебя еще варит. Твой босс мертв. Подумай о себе.

— Экспертиза подтвердит?

— Можешь дождаться полицейского эксперта и побеседовать с ним.

Нахмурив брови, мужчина опустил пистолет. На лице его читалась напряженная работа мысли.

— Ты врач?

— Да, — ответил Аркадий.

— Там, внизу, мой напарник. Живой, но… — Он искоса взглянул на Германа. — В общем, бегать не скоро будет. — Опять на Аркадия. — Дадите нам уйти? И потом рассказывайте полиции любые сказки.

Аркадий пожал плечами.

— Мы не можем вам помешать. Вас двое и вы вооружены. Мы безоружны и с нами женщина.

Бывший наемник кивнул и, больше ни на кого не глядя, широким шагом вышел вон. По лестнице загрохотали его торопливые шаги.

— Док, — окликнул Герман. — Выходим через второй этаж. Прямо сейчас.

Вибраций в его голосе больше не было.

Обойдя почтенного мертвеца, Аркадий подобрал с пола бинт, смотал и сунул в карман. Повернулся к стоящей как истукан Норе.

— Нора, ты в порядке?

Она отрицательно покачала головой.

— Кажется, меня сейчас стошнит.

Герман наконец сдвинулся с места, перешагнул через труп и подошел к ней, все еще прижимая к груди правую руку. Кровь уже остановилась, но на коже вокруг ранки остались красновато-бурые разводы и на черной футболке, которую он любил надевать под расстегнутую рубашку, темнело небольшое мокрое пятно.

— Не здесь, дорогая, прошу тебя. Пойдем.

Вблизи она увидела, что его лицо и шею покрывает блестящая пленка пота, и опять почувствовала запах болотных растений или, может быть, морских водорослей. Запах Колгуева мыса! Точно. Теперь она вспомнила. Точно такой же запах щекотал ее ноздри, когда она пританцовывала неподалеку от лабиринта в святилище Колгуя.

Быстро наклонившись, Нора, как кошка, обнюхала его руку. Да, запах шел оттуда. От раны.

— Герман, я хочу задать тебе…

— Потом, Нора. Сейчас нам нужно идти.

— Мы еще вернемся сюда?

— Если захочешь.

Обнявшись, они дошли до двери. Аркадий ждал их на лестнице. Уже на пороге она обернулась и прошептала, глядя в сторону «кровати»:

— Спасибо.

Герман коснулся поцелуем ее виска и увлек прочь.

Остаток пути до фермы занял у них полчаса. Нора правильно сообразила, что «выходим через второй этаж» значит по пандусу под названием «ввоз». Нежелание Германа и Аркадия вновь встречаться с оставшимися без хозяина гориллами, тем более что одна из них пострадала в результате предприимчивости Германа и могла вынашивать в своей ушибленной голове планы мести, тоже было понятно. Покинув дом и сделав небольшой крюк по лесу, они вернулись к машине. Аркадий изнутри салона выбил ногами потрескавшееся ветровое стекло, чтобы обеспечить нормальную видимость, еще раз спросил у Норы, уверена ли она в том, что ее уже не тошнит, расстелил на заднем сиденье шерстяной плед, который возил в багажнике, и пригласил пассажиров на посадку.

Герман сел рядом с Норой. В сумке нашелся еще один носовой платок, и, сложив его по диагонали, она перевязала своему шаману предплечье.

— Не болит?

— Ну, так… не очень.

— Не представляю, как тебе удалось спустить с лестницы того громилу.

— Тогда не болело. Тогда я об этом просто не думал.

— Это нормально, — подал голос Аркадий. — В результате выброса гормонов стресса болевые ощущения притупляются.

— Да, выброс гормонов стресса был рекордный, — вздохнул Герман. — Сударь, в ваших погребах еще остался коньяк?

— Да, ваше высочество.

— В таком случае думать и говорить будем за бутылочкой коньяка. После того, как я вымоюсь три раза с мылом. Этот гад прикасался ко мне. — Германа передернуло. — Только к лицу, но я чувствую себя грязным от макушки до пяток.

— И после того, как я сделаю тебе перевязку, — добавил Аркадий.

— Только один вопрос. — Нора подняла руку, как школьница. — Как вы думаете, сколько времени потребуется уцелевшим говнюкам, чтобы убраться с острова?

— Зависит от того, каким транспортным средством они располагают. Могут ли они убраться самостоятельно или им нужно вызвать откуда-то подводную лодку или парусный фрегат.

— И что же делать? Ведь все равно придется сообщить, ну… Александру хотя бы. В доме Шульгиных лежит мертвый Андрей Кольцов. Нам не удастся сделать вид, что мы здесь ни при чем. Нас видели вместе в «Кают-компании». Да и вообще, полиция наверняка уже в курсе всех целей, причин, мотивов… — Она покачала головой. — Еще один труп в мансарде проклятого дома.

Ей никто не ответил.

Подъехав к воротам, Аркадий посигналил, и через пару минут автослесарь Толик распахнул сначала одну створку, потом другую. Вид его, как всегда, был достоин фильмов Тарантино: джинсовый комбинезон, весь в пятнах от машинного масла, раздолбанные донельзя ботинки из грубой кожи на толстой подошве, черная бандана с белыми черепушками, из-под которой торчат крысиные хвостики русых волос, смуглое от загара лицо. Большую часть времени он хранил великолепную невозмутимость человека, познавшего дзен, однако сегодня им удалось его удивить.

Толик взглянул на внедорожник, и у него отвалилась челюсть.

— Такие дела, — развел руками Аркадий. — Поставь пока в третий бокс, завтра разберемся.

— Чем это вы занимались? — хрипло спросил Толик.

— Карму чистили, — усмехнулся Герман, выходя из машины.

Присел на корточки и обхватил за шею подбежавшего Грея. Тихонько заскулив, тот в приступе неотвратимой нежности принялся вылизывать ему лицо.

— О, как это кстати. — Герман зажмурился. Открыл один глаз. Грей немедленно лизнул его в щеку и, переступив передними лапами, гавкнул басом. — Ну-ну, дорогой. — Герман потрепал мощный черный загривок. — Все в порядке.

12

Стоя перед большим зеркалом в ванной Белого дома, Нора придирчиво разглядывает свое отражение и впервые за долгое время получает удовольствие от увиденного. За последние два месяца она похудела, загорела, даже накачала мышцы, причем без особых усилий, так что стала выглядеть почти как Холли Берри в роли партнерши Джеймса Бонда с поправкой на возраст. От местной воды кожа лица разгладилась, волосы стали густыми и сильными. Что там доктор Шадрин говорил про гормоны стресса? Даже они не разрушили этот новый, неожиданно привлекательный для самой Норы, образ. Хотя выброс был рекордный, тут Герман не ошибся.

После того, как они привели себя в порядок и собрались в гостиной, чтобы обсудить положение дел, очень скоро выяснилось, что обсуждать по большому счету нечего. Для принятия решения им катастрофически не хватало информации. Тогда Аркадий покинул собрание, попросив всех оставаться на местах, и вернулся спустя полчаса, очень прилично одетый. Синий костюм, прекрасно гармонирующий с цветом его глаз и волос, тронутых сединой. Белая рубашка. Галстук в модную черно-сине-белую диагональную полоску. Свежевыбритый мужественный подбородок и аромат туалетной воды от Кензо.

Сидящие за столом перед чашками со смородиновым чаем Нора, Лера и Герман молча вытаращили глаза, и он, слегка смутившись, поправил узел галстука.

«Я уезжаю на материк. Когда вернусь, не знаю. Возможно, придется там заночевать».

«Уезжаешь? — оторопела Лера. — Сейчас?»

«Да».

«Каким образом?»

«За мной придет катер».

«Куда придет? Ты имеешь в виду… — Она запнулась. Лицо ее вдруг стало очень серьезным. — Ты имеешь в виду Морской Северный?»

Аркадий кивнул.

Нора поняла, что речь идет о заброшенном причале в заливе Сосновая губа, к которому швартовался «Киприян Оничков», доставивший сюда ее и Германа после их первой встречи с Борисом Шаталовым. Значит, за эти полчаса доктор успел не только навести красоту, но и связаться с человеком, способным как минимум прислать за ним катер и как максимум помочь выработать план дальнейших действий. В игру вступает таинственный покровитель? Или он уже давно в игре?

Лера подошла к нему и на миг прижалась к его груди, никого не стесняясь.

«Я провожу тебя до ворот».

«Эй, предводитель, — вскинулся Герман. — А нам что делать, пока тебя не будет?»

«Ничего. — Аркадий выразительно посмотрел на него. — Никому не звоните. Не отвечайте на звонки. Сидите тихо. Замрите».

Герман встал и отдал ему честь.

«Есть, сэр».

И вот теперь Нора любуется своим отражением в зеркале ванной, в то время как Герман рассказывает Лере во всех подробностях историю сегодняшнего противостояния. Лера попросила их провести эту ночь в Белом доме, потому что ей было тревожно и одиноко. Нора согласилась, не раздумывая. И даже втайне обрадовалась. Да, во флигеле тоже в наличии горячая вода, электрический обогреватель для прохладных ночей, чистая постель и все удобства, но домашний уют — это домашний уют…

Уже начинает темнеть, когда на террасу поднимается Толик и, приоткрыв дверь, негромко окликает:

— Лера! Тук-тук! Все сделано.

Оторвавшись от мытья посуды, Лера выходит в коридор.

— Спасибо, Толик. Как все прошло?

— Нормально.

— Тебя никто не видел?

— Вроде нет.

— А ты? Ты никого не видел?

— Нет.

— Куда ты девал осколки?

— Сложил в брезент и отнес в гараж.

— Хорошо.

Нора и Герман переглядываются, думая об одном и том же.

— Ты велела ему собрать стекло с дороги? — спрашивает Герман, когда она возвращается на кухню и снова подходит к раковине.

— Да. — Так и не пустив воду, Лера поворачивается и смотрит ему в глаза. — Ты считаешь, зря?

— Этого я не говорил.

— Так скажи.

— Что? Зря или не зря? Я не знаю, Лера. Зависит от того, как все повернется. — Герман задумчиво тянется за сигаретами. — Осколки на дороге рано или поздно привлекли бы внимание работников заповедника или туристов. Причем скорее рано, чем поздно, это же самая оживленная транспортная артерия в нашей галактике.

— Важно еще, чтобы он молчал, — вздыхает Нора.

— А какой ему интерес об этом болтать? Да и с кем?

— С полицией. В случае если начнется расследование.

— Если начнется расследование, то факт отсутствия лобового стекла и заднего у докторской машины вряд ли удастся скрыть. Мы выехали из поселка со стеклами, на ферму приехали без стекол. Очевидно, где-то по дороге они у нас вылетели. Так почему бы не там, где это в действительности и случилось? Разбитые автомобильные стекла не делают нас убийцами господина Кольцова. Тем более что никаких следов насильственной смерти на его теле нет.

— Все равно придется объяснять, в результате чего они оказались разбиты.

— Тут ты права. К тому же, если найдутся свидетели стеклоуборочных работ или сам Толян признается, что собрал осколки именно там, это несколько сузит нам пространство вариантов при обозначении места аварии. Ну и что? Я по-прежнему не понимаю, каким боком можно пришить нам участие в приключениях Андрюши и его команды в окрестностях Секирной горы. Разве что во время беседы в кафе он поинтересовался достопримечательностями острова, и кто-нибудь из нас упомянул дом Шульгиных. Кстати, неплохая мысль…

— Ну, хорошо, давайте опираться на факты. Где мы успели наследить?

— В кафетерии, — загибает палец Лера.

— Как минимум, — улыбается Герман. Но улыбка его невеселая. — Я понимаю, что предлагать вам не думать об этом до возвращения Аркадия бессмысленно, поэтому… в кафетерии, да. Люди видели, как Андрюха присоединился к нашей компании, спустя время мы с Норой вышли, Аркадий, расплатившись, вместо туалета свернул в блок для персонала, а Кольцов, приняв телефонный звонок, в свою очередь спешно удалился. На улице другие люди видели нас бегущими сломя голову к парковке, не исключено, что посадка Аркадия в машину тоже не прошла незамеченной, как и последующая гонка до Филипповских садков.

— Ты сказал, они нарисовались в зеркале заднего вида уже после поворота на Ботанический сад, — меланхолично замечает Лера.

— Да. Но там вроде не было свидетелей.

— А в доме? Что может указать на ваше присутствие в доме?

— Мои отпечатки пальцев. Они повсюду. Но это вполне объяснимо, я же работал там.

— А я однажды ходила туда с тобой, — напоминает Нора. — Это может подтвердить Александр.

— В том, что ты однажды ходила туда со мной, нет ничего противозаконного.

— Аркадий, — говорит Лера. — Он брался там за что-нибудь?

— Да. За дверь. — Герман хмурится, припоминая. — И за деревяшку, которую я ему всучил и которую он метнул в голову одной из кольцовских горилл на лестнице. Но я не в курсе, можно ли снять отпечатки с шершавой деревянной поверхности.

— За дверь? — Лера уже почти в обмороке. — За какую дверь? Той комнаты, где…

— Комнаты в мансарде, да. Он закрыл ее за мэтром Андрэ, когда тот вошел задать мне свои вопросы.

— Интересно, — в задумчивости бормочет Нора, — зачем ему это понадобилось. Кольцову. Свидание с тобой. Ясно же было, что с ним ты не уедешь. А больше он ни о чем не говорил.

Герман долго молчит, созерцая кончик своей сигареты. Наконец глубоко затягивается и, стряхнув пепел в бронзовую пепельницу в виде свернувшегося дракона, отвечает с большой неохотой:

— Часть имущества Леонида записана на меня.

— Что?..

Сестры одновременно подпрыгивают и широко раскрывают одинаковые светло-карие глаза.

— Что слышали. Леонид оформил на меня часть своего имущества. Недвижимость и ценные бумаги. Довольно большую часть.

— Зачем?

— На всякий случай. Сказал, что так ему будет спокойнее.

— А тебе?

Герман качает головой, и на лице его — безмерная усталость.

— Он сделал это в тот момент, когда особенно нуждался в помощи. Я не смог ему отказать.

— Сразу после вашего отъезда из Москвы?

— Сразу после бегства из дома его папаши, но до нашего отъезда из Москвы.

— Господи, — вне себя от изумления произносит Нора. — Вы были едва знакомы.

— Я оказался единственным человеком, который рискнул ему помочь.

— Господи, — повторяет Нора, ни в силах справиться с шоком. — Ну и увязли же мы… мы все.

— Слушай. — Трясущейся рукой Лера наливает всем заварку, забыв о том, что чай они пили уже раза три за последний час. — После того, как ты спустил одного из этих уродов с лестницы, на ступеньках могли остаться следы его крови?

— Да какая разница? — В голосе Германа появляются нотки раздражения. — Это не так важно, Лера. Они могли передраться между собой, он мог потерять равновесие и свалиться сам…

— Но вот кой черт понес их в дом Шульгиных, об этом следователь наверняка задумается, — перебивает Нора. — И наверняка поинтересуется, о чем мы говорили с Кольцовым в кафе. И что побудило Аркадия избавиться от его общества, улизнув через служебный блок.

— Значит, — приходит Лера к неизбежному выводу, — есть только один способ спасти наши задницы — не допустить следствия.

— Гениально. — Герман с ненавистью смотрит на чай. — А есть у тебя компот? Или, скажем, яблочко?

— Погодите, а тело? Тело Андрея Кольцова, оставшееся в мансарде. Как вы думаете, когда его найдут?

— Наверное, пора вывозить Леонида с Анзера. Ему же теперь вступать в наследство и все такое.

— Нет, эти женщины невыносимы, — стонет Герман. — Вам что было велено? Замереть и не дышать.

Безумие, безумие. Как же это остановить? Нескончаемый хоровод фантазий, домыслов, страхов, предположений…

Горшочек, больше не вари!

Это была, наверное, самая кошмарная ночь из всех, что Нора провела на ферме. Домашний уют не помог. Чуть только она задремала, пристроив голову на жестком плече Германа, в дверь спальни постучала Лера и слабым голосом попросила разрешения взять из ящика комода тонометр.

— Что случилось? — спросил Герман, протягивая руку к выключателю. — Тебе плохо?

— Голова раскалывается.

Лера потерла висок. При тусклом свете ночника лицо ее казалось бледным, даже зеленоватым.

— Давай помогу. — Окончательно проснувшись, Нора перелезла через Германа, который не любил у стены, оделась и вышла вслед за сестрой. — Давно разболелась? Почему сразу меня не разбудила?

— Да я вроде уснула, потом проснулась…

Троекратный замер давления показал страшные цифры, и Нора, приказав себе не паниковать, отправилась проводить ревизию в аптечке. Нолипрел. Годится. Действует не сразу, но эффект продолжительный. С таблеткой и стаканом воды она вернулась в спальню Леры, где та лежала плашмя с мокрым полотенцем на лбу.

— Давай, выпей это. Приподнимись… вот так.

— Намочи полотенце холодной водой. — Лера с трудом ворочала языком. — А то уже нагрелось.

Выполнив ее просьбу, Нора уселась на край кровати и взяла ее за руку.

— Теперь лежи спокойно.

Через полчаса Лера открыла глаза и прошептала:

— Позови Германа.

— Ээ… хорошо, сейчас.

Это было что-то новенькое. Однако Лера находилась явно не в том состоянии, когда уместны вопросы, поэтому Нора просто пошла и позвала Германа.

Натянув джинсы, он добрел до постели больной, некоторое время смотрел на нее, помаргивая спросонок, потом протянул руку и коснулся ее волос.

— Герман, — тихо заговорила Лера, открывая глаза. — Сними это. Пожалуйста. Я устала. Я очень… — Она сглотнула. — Очень устала.

— Сможешь сесть на стул? — спросил он. Не дожидаясь ответа, повернулся к Норе. — Принеси из гостиной стул. И помоги мне ее усадить.

Когда все было сделано, Герман зашел за спинку стула, обхватил голову Леры ладонями с растопыренными пальцами и принялся осторожно массировать. Сидя с закрытыми глазами, Лера старалась держать спину прямо, чтобы ему было удобнее.

Несколько минут ничего не происходило. Потом Лера глубоко вздохнула, на губах ее появилась еле заметная улыбка, щеки порозовели.

— Теперь давай выйдем на улицу, — сказал Герман. — Вставай, дорогая. Бери меня под руку.

Медленно они прошли по коридору, спустились по ступеням и остановились на газоне слева от крыльца. Лера, в мягких трикотажных брюках на резинке, шерстяной кофте, надетой на футболку, и домашних тапочках, стояла, приподняв подбородок, закрыв глаза, свесив руки вдоль туловища. Герман, в одних только джинсах, босиком, держался сзади. Его раскрытые ладони образовывали вокруг головы Леры невидимый шлем, описывая плавные дуги, но не прикасаясь к ней. Полусогнутые пальцы слегка подрагивали. И обе эти фигуры купались в прозрачном перламутре соловецкой ночи.

Нора не засекала время, поэтому не могла сказать, как долго продолжался этот странный ритуал. Казалось, Герман вытягивает боль из головы Леры и стряхивает на землю. Так вот зачем он вывел ее на улицу — чтобы заземлиться. Вытягивает боль. Ничего себе гипотеза.

Вот Герман закончил свои пассы, обернулся и позвал:

— Нора! Иди вперед, будешь открывать двери.

Подхватил Леру на руки и понес в дом.

— Что с ней? — перепугалась Нора.

— Спит. Не волнуйся. Просто спит.

Нора заглянула в лицо сестры. Оно было спокойным и безмятежным. Сомкнутые веки, расслабленные мышцы.

— Двери открывай, — сердито прошипел Герман.

Она побежала к крыльцу.

Лера благополучно проспала до семи утра, а когда проснулась, давление ее было в норме. Убедившись в этом, Нора вернулась под одеяло.

— М-м? — вопросительно промычал Герман, двигаясь, чтобы освободить ей место.

— Все в порядке. Сто двадцать на восемьдесят. Как у космонавта.

— Ты же дала ей таблетку.

— Думается мне, что дело не в таблетке.

— Ты не веришь в фармакологию?

— Верю, но ей полегчало гораздо раньше, чем начал действовать нолипрел. Я знаю этот препарат. Он эффективный и эффект дает продолжительный, но пока дождешься первых признаков этого эффекта, с ума можно сойти.

— Я тоже немножко помог.

— Об этом я и говорю. — Она помолчала, рассеянно перебирая пальцами его короткие волосы. — Как тебе удалось? В смысле… что это было?

— Не знаю. Правду говорю! Оно просто есть и все.

— Как еще это качество проявляется?

Он взглянул на нее в упор.

— Ты же видела.

— Ладно. — Нора поежилась. — Что-то мне расхотелось об этом говорить.

Ты никогда не слышала о людях, обладающих, ну… не совсем обычными способностями?

Да, она слышала. Слышала. Читала. Видела в кино. Но не предполагала, что когда-нибудь окажется с таким человеком под одним одеялом.

— Спасибо, сердце мое, — проникновенно шепнула Лера, когда они собрались за завтраком, и, обняв Германа за шею, чмокнула в щеку. — Ты просто спас меня, я нисколько не преувеличиваю.

— В следующий раз не доводи себя до такого состояния, — проворчал тот. — Чувствуешь, плохо дело — сразу зови меня.

— Сразу мне не хотелось тебя беспокоить, ты и так натерпелся. Ну ладно. Тебе кофе со сливками или черный?

— Черный.

Час спустя, оставшись с ней наедине, Нора спросила:

— Ты ведь знала, правда? Конечно, знала. Почему не сказала мне?

— Что именно я должна была тебе сказать?

— Что Герман…

— …умеет лечить наложением рук? — Лера усмехнулась. — Представляю, как бы ты на меня посмотрела.

— Но раньше мы же обсуждали некоторые его странности.

— Странности, — повторила Лера с той же грустной усмешкой. — Знаешь что? Я уже сто лет не разбирала на антресоли. Помоги мне, ладно?

Аркадий вернулся около двух часов дня. С ним вместе прибыл высокий сухощавый интеллигент, похожий на учителя математики. Классический серый костюм, на носу очки с тонкой металлической оправой, в руке черный кожаный кейс. Доктор Шадрин выглядел как человек, чудом выживший в катаклизме, но держался молодцом. Представил гостя чадам и домочадцам, распорядился насчет обеда для всех, спросил про новости. Затем, позаимствовав у Леры ключи от ее машины, укатил вдвоем с учителем, который за все это время не вымолвил ни словечка, только два раза кивнул головой.

— Куда это они? — шепотом спросила Лера, несколько пришибленная таким развитием событий.

— Думаю, в дом Шульгиных, — ответил Герман, стоя рядом и тоже провожая глазами «ниву».

— О господи. Зачем?

— Осмотреть место происшествия. — Он улыбнулся. — Расслабься. На данном этапе от нас все равно ничего не зависит. Вот когда они вернутся, тогда будем слушать и запоминать.

— Надеюсь, Аркадию не придет в голову мысль вывезти оттуда труп и затопить в одном из озер, — проронила Нора. — Просто по привычке.

— Не будь такой ехидной, — упрекнул Герман. — Он же не идиот. Тело нужно предъявить полиции, чтобы Андрей Яковлевич был официально признан почившим, а не без вести пропавшим.

— Да, но тогда придется найти объяснение его присутствию в доме. Вчера мы это уже обсуждали…

— Поскольку его соратники смылись, на них можно повесить всех собак.

— Что если их найдут?

— Да они уже, небось, на Гавайях, — фыркнул Герман. — Тот, что вел наружное наблюдение, а потом договаривался в мансарде с Аркадием, показался мне сообразительным.

— Сориентировался он быстро, это да. — Тут Нора посмотрела в сторону гаражей и подумала о другом. — Интересно, Аркадий собирается ставить новые стекла?

— В конце концов, наверное, соберется. Не думаю, что такие стекла можно быстро найти, купить и доставить сюда. Да и зачем торопиться? Если по ходу дела мы убедимся, что никто не застал Толяна на уборкой территории, у нас появится возможность проявить фантазию не только при выборе места, но и при описании катастрофы. Главное не забыть заблаговременно разложить там собранные Толяном осколки.

— Смеешься, да?

— Что за гнусные инсинуации? Я серьезен как никогда. Только разложить осколки надо не как попало, а со всем возможным правдоподобием…

В таком духе он продолжал до обеда. Ровно в четыре доктор Шадрин и учитель математики (имя его вылетело у Норы из головы) прошагали по выложенной фигурной плиткой дорожке, по обе стороны которой пышно цвел шиповник, и взошли на террасу.

Лера выбежала навстречу.

— Вы вовремя! Обед уже готов. — И отдельно гостю. — Проходите. Руки можно помыть вон там.

Расположились в гостиной, за большим столом, накрытым парадной белоснежной скатертью. Лера заметно нервничала, косилась исподтишка на учителя математики, степенно пережевывающего пищу, и только жалобно улыбалась, когда мужчины, стараясь заполнить неловкие паузы, хвалили то суп, то салат. Удивительно, что они вообще могли есть. Нора для разнообразия похвалила красное итальянское вино, которое Аркадий открыл к жаркому из свинины, гость, одобрительно кивнув, рассказал не очень длинную историю о своей поездке в Тоскану, откуда это вино происходило, и это был самый легкомысленный эпизод за все время обеда.

За кофе с коньяком и бисквитами прозвучало долгожданное:

— Так, дорогие мои, предлагаю перейти к делу. — Это сказал Аркадий. И строго посмотрел на Германа, шуршащего фольгой от шоколадки. — Сергей Михайлович считает, что ситуация сложная, но не безнадежная.

Сергей Михайлович. Вот, значит, как. Главное опять не забыть. Бросив украдкой быстрый взгляд на Германа, Нора приготовилась слушать учителя математики.

Тот выдержал паузу, давая Герману возможность сгрызть шоколадный квадратик и запить глотком ароматного черного кофе, после чего негромко спросил:

— Как можно к вам обращаться?

Как можно… Черт. Их же представили друг другу.

Герман медленно поднял глаза от чашки.

— По имени.

— Хорошо. — Короткий кивок. Равнодушный взгляд. Равнодушный и неотрывный, как у снайпера. — Как вы, наверное, догадались, я представляю человека, который может решить ваши проблемы. Говоря «ваши», я подразумеваю не только вас, Герман, но и ваших друзей, включая отсутствующего здесь Леонида Кольцова. Проблемы, связанные с кончиной его отца, Андрея Яковлевича.

— Я догадался.

— Получит ваша компания помощь в решении имеющихся проблем или нет, зависит от ваших, Герман, ответов на мои вопросы. Я хочу, чтобы вы помнили об этом, когда будете отвечать.

— Буду помнить, — бесстрастно произнес Герман, не опуская глаз. — Спрашивайте.

У Норы засосало под ложечкой. Ее безотказная интуиция подсказала ей, что разговор начинается очень жесткий.

— Вы контролируете свою способность приводить в движение… не знаю, как лучше назвать… некие энергии, быть может?

Задавая этот вопрос, Сергей Михайлович — если только это было его настоящее имя, — не спускал глаз с побледневшего, застывшего лица Германа. На его собственном лице появилось то особенное выражение холодного любопытства, с каким в кино садист-маньяк наблюдает за конвульсиями жертвы.

— В большинстве случаев контролирую.

— Во многих, но не во всех.

— Точно.

— Герман, вы готовы оказать помощь человеку, который в случае вашего согласия поможет всем вам?

— Если это окажется мне под силу. Я ведь не знаю, о чем идет речь.

— Дочь человека, которого я упомянул, серьезно больна. На следующей неделе ей предстоит операция. Прогнозы врачей неутешительны. Девушка напугана и расстроена. Отец ее расстроен чрезвычайно.

— Что от меня требуется?

— Последовать за мной туда, где сейчас находится девушка, и сделать все, что будет в ваших силах.

— Меня допустят в операционную и в отделение реанимации?

— Да, если вы сочтете это необходимым.

Герман погрузился в раздумья. Его ровные темные брови сошлись над переносицей.

— Сколько лет девушке? — спросил он после долгого молчания.

— Двадцать пять.

— Диагноз?

Последовало тягостное молчание.

— Вы хотите, чтобы он сразился с Господом Богом, — в ужасе прошептала Лера.

— Они хотят, чтобы я сразился с абсурдом, — поправил ее Герман. — С тупой случайностью. С бессмысленным кошмаром.

— Мне нравится ваша точка зрения, — улыбнулся ему Сергей Михайлович.

— Я не могу гарантировать успех. Он зависит не только от меня. Еще от врачей и от самой девушки.

— Это все понимают.

— В таком случае я готов. Готов последовать за вами и сделать все, что будет в моих силах.

— У вас есть загранпаспорт?

— Да. Могу я узнать, где сейчас находится девушка и где ее будут оперировать?

— В одной из лондонских клиник.

— Оʼкей.

— У меня с собой ее фотография.

С этими словами Сергей Михайлович извлек из внутреннего кармана пиджака и протянул через стол Герману цветную фотографию стандартного формата девять на двенадцать.

— Я не из ясновидцев, которые видят на фото ауру смерти и все такое, — тоже улыбнулся Герман. Но фотографию взял. — Вижу, что девушка красива. И вижу, что она больна. Я должен уехать с вами сегодня?

— Не обязательно. Операция назначена на среду. Мы можем прислать за вами транспорт в понедельник утром.

— Катер или вертолет?

— В зависимости от погодных условий. Вас информируют.

— Я за то, чтобы отложить отъезд Германа до понедельника, — подал голос Аркадий. — Его рана еще не зажила, и я хотел бы лично проследить за ее состоянием.

— Значит, на этом и остановимся. Будьте готовы к семи утра. — Сергей Михайлович повернулся к хозяйке дома. — Благодарю за обед. Все было очень вкусно.

Опустив руку под стол, Герман успокаивающе похлопал Нору по колену. Дескать, выдохни. Ага, выдохнешь тут!..

13

Понедельник наступил возмутительно скоро. В последний раз осмотрев предплечье Германа, доктор Шадрин наклеил широким эластичным пластырем на небольшой темный рубец кусок стерильной салфетки, пропитанной антисептиком, и со вздохом сказал:

— Если тебе для твоих магических операций опять потребуется кровь, добудь ее из другого места, пожалуйста. Расковыривать раны не полезно. Сам знаешь.

— Знаю.

— И вот еще что. — Аркадий помялся. — Перед тобой поставили очень трудную задачу. Очень. Поэтому в случае провала не вини себя, договорились? Не думай, что ты нас подвел и что другого выхода нет.

— Договорились.

Герман встал, одернул рукав рубашки, застегнул пуговицу на манжете. Стоящая у окна Нора не могла отвести от него глаз.

— Я вернусь в четверг, — проговорил он хрипловато, поднимая голову и глядя на нее невыносимо зелеными глазами, цвет которых подчеркивала рубашка цвета хаки. — В крайнем случае в пятницу.

Она ничего не ответила, боясь расплакаться.

— Проводишь нас до ворот?

— Нет. — Нора проглотила слезы. — Попрощаемся здесь.

Оттолкнувшись от подоконника, она подошла к нему, обняла, прижалась крепко-крепко.

— Жду тебя на улице, — сказал Аркадий и торопливо вышел.

— Всего три дня, Нора, — успокаивающе произнес Герман. — Три или четыре. Я буду тебе звонить.

— Обещаешь?

— Да.

— Ну, ладно. — Подняв голову, она улыбнулась сквозь слезы. — Иди.

Герман поцеловал ее, несмотря на то, что не получал особого удовольствия от поцелуев «изо рта в рот», и она это оценила.

— До встречи, дорогая.

— Не забудь, ты обещал звонить.

— Позвоню сегодня же. Как только доберусь до места.

Выпустив ее из объятий, он прошел в палату, которая служила им спальней, накинул куртку, подхватил с пола дорожную сумку с вещами и быстрым шагом вышел вон. Высокий, легкий, стройный. Сейчас он сядет в зеленую «ниву», и Аркадий отвезет его в аэропорт с громким названием «Соловецкие острова», где уже дожидается вертолет, который доставит Германа и Сергея Михайловича, будь он неладен, на материк, а оттуда… Страшно подумать. Сидя здесь, на Большом Соловецком, она почти забыла о существовании мира за его пределами.

Тело Андрея Яковлевича Кольцова было обнаружено на следующий день после переговоров в Белом доме, так что, покидая Соловки, Герман уже знал куда дует ветер.

Администратор и прочие служащие отеля, где остановились трое москвичей, наконец обратили внимание на то, что они две ночи не ночевали в своих номерах, причем их личные вещи, по свидетельству горничной, находились на тех же местах, что и во время предыдущих ее посещений. Забеспокоившись, эти милые люди обратились в участковый пункт полиции, и прибывший оттуда представитель закона, осмотрев номера и опросив других постояльцев, довольно быстро вышел на контору по прокату автомобилей и кафе-бар «Кают-компания». Поиски белого УАЗика увенчались успехом, его нашли недалеко от Ребалды, откуда, вероятно, кого-то из компании забрал катер. Навряд ли всех. Личные вещи, оставленные в отеле, наводили на мысль о бегстве одного или двоих. Что могло послужить причиной такого бегства? С учетом того, что пропали все трое. Ссора? Несчастный случай? Преднамеренное убийство? Поскольку полицейские всех стран мира не отличаются оптимизмом, к рассмотрению был принят наихудший вариант.

Разумеется, нашлись и свидетели встречи в «Кают-компании», и свидетели забега Норы и Германа от кафе до парковки. Аркадию Петровичу Шадрину позвонил участковый уполномоченный Фадеев Виктор Степанович и чрезвычайно вежливо, ибо доктор Шадрин пользовался всеобщим уважением в здешних краях, попросил посодействовать правосудию. Аркадий с готовностью согласился. В назначенный час он явился в полицейский участок, расположенный в большом каменном здании за кремлем, где также размещались больница и администрация поселка. С участковым они, конечно, знали друг друга в лицо. Выразив сожаление по поводу того, что приходится отнимать у доктора драгоценное время, участковый Фадеев перешел к делу.

«Аркадий Петрович, вы знакомы с человеком по имени Андрей Яковлевич Кольцов?»

«Познакомился позавчера в кафетерии, где обедал с друзьями».

«Пожалуйста, расскажите об этом».

Аркадий вкратце рассказал.

«Значит, до этого вы не встречались».

«Нет. Хотя, конечно, я слышал о нем. Я лечил его сына, Леонида Кольцова, которого привез из Москвы Герман Вербицкий и который сейчас находится среди трудников Голгофо-Распятского скита на Анзере».

«Но Герман Вербицкий встречался с ним и раньше».

«Да. Он проектировал интерьеры для загородного дома Кольцова… год или два назад, это лучше уточнить у самого Германа… тогда же познакомился с Леонидом. Они подружились. И по окончании работ, когда Леонид признался, что хочет завязать с наркотиками, Герман привез его сюда».

«Правильно ли я понимаю, что Андрей Яковлевич захотел присоединиться к вам в кафе, потому что узнал Германа?»

«Да».

«Вам известно, почему Герман велел официантке вернуть Кольцову бутылку вина, которую тот передал для всех вас?»

«После того, как Герман узнал, что Андрей Кольцов ничего не сделал для того, чтобы избавить своего сына от наркотической зависимости, даже наоборот, не скрывал своей заинтересованности в том, чтобы Леонид в конце концов был признан невменяемым с точки зрения закона, их отношения испортились. Герман не хотел иметь с ним никакого дела».

«Кольцов знал о его неприязни?»

«Герман ее не скрывал».

«Зачем же Кольцову понадобилось подсаживаться к вашему столику, а перед этим пытаться угостить вас вином?»

«Ему нужна была информация о местонахождении Леонида. И что-то еще. Что именно, я не понял. Но он был уверен, что эта необходимая ему вещь находится у Германа».

«Вы помните, как он ее называл? Эту вещь».

«Никак не называл. Он сказал один раз, обращаясь к Герману: то, что мне нужно, находится у тебя, и мы оба это знаем. Я не могу передать вам дословно их диалог, они обменивались колкостями и намеками, но мне стало ясно, что Кольцов намерен во что бы то ни стало получить желаемое, а Герман намерен во что бы то ни стало ему помешать».

«Что же это могло быть? Документы?»

«Право, не знаю. И не хочу фантазировать на этот счет, чтобы не ввести вас ненароком в заблуждение».

«Аркадий Петрович, между вами и Германом Вербицким есть доверие?»

Тут доктор малость забуксовал.

«Определенная степень доверия есть, конечно. Но как ее измерить? Я не поручусь за то, что он всегда откровенен со мной, но с другой стороны, многие ли из нас способны на полную откровенность?»

Переварив этот философский пассаж, участковый уполномоченный вернулся к сцене за обедом.

«Значит, разговор был неприятный».

«В высшей степени неприятный, вы правы».

«Стороны угрожали друг другу? Может быть, друг друга оскорбляли?»

«Если не считать того, что Кольцов назвал меня благородным болваном, а Герман заметил, что у него хреновое чувство юмора, никто никого не оскорблял. Угрозы были, да. Мне Кольцов пообещал, что заставит меня пожалеть об участии, которое я принял в судьбе Леонида и Германа, а Герману — что отыщет нужное и без подсказок, но тогда пусть никто не рассчитывает на его доброту».

«Отыщет без подсказок?»

«Не дословно, Виктор Степанович, извините. Но смысл такой».

«Что было дальше?»

«Я сидел и думал, как бы нам выйти из положения без потерь. Господина Кольцова сопровождал человек весьма внушительной наружности, вероятно, профессиональный телохранитель, мы с Германом вряд ли смогли бы дать ему достойный отпор. К тому же с нами была дама. Признаться, я слегка разнервничался. И в тот момент в голову мне пришло только одно: разыграть маленький спектакль, чтобы по-быстрому прыгнуть в машину и убраться восвояси. Изловчившись, я незаметно передал Герману ключи. Под столом. Он понял, что от него требуется, изобразил страдания курильщика, лишенного привычной дозы никотина — мы сидели за столиком для некурящих, — и вышел вместе с Элеонорой, сказав, что они будут ждать меня на улице. Я попросил счет и начал крутить Кольцову мозги, давая Герману и Норе время добежать до машины и подъехать с другой стороны за мной. В том, что мне позволят выйти через служебные помещения, я не сомневался. Дважды в неделю я веду прием в местной больнице, о чем вы, несомненно, осведомлены, и на острове трудно найти человека, который не побывал бы в моем кабинете. Все получилось. Герман подогнал машину к служебному входу, я, расплатившись, выскочил на улицу, и мы поехали домой».

Участковый долго молчал. Аркадий уже сто раз мысленно возблагодарил всех богов за то, что на данном этапе розыском пропавших занимается именно он, Фадеев Виктор Степанович, человек добросовестный, но тугодум. В показаниях доктора Шадрина было столько дыр, что любой опытный следователь давно распял бы его вниз головой.

«Знаете, о чем я думаю, Аркадий Петрович?»

«Нет, но надеюсь узнать это от вас».

«Я думаю о том, что вы умнее меня и за вами стоят очень большие люди. И Андрей Яковлевич Кольцов тоже большой человек. Мне очень, очень не хочется лезть во все это, но долг есть долг».

«Я вас понимаю».

«Скажите, если бы у Германа Вербицкого действительно было то, что нужно Андрею Кольцову, то где, по вашему мнению, он хранил бы эту вещь?»

«Да где угодно. Остров велик, а Герман изобретателен».

«Вы ведь давно знакомы, так?»

«Так. Но давнее знакомство не сделало нас близкими людьми».

«Тем не менее, когда вы передали ему ключи под столом, он сразу понял, что от него требуется».

«У него хорошая реакция».

«Чем он занимается здесь, на острове? Работает в команде архитекторов и реставраторов, если не ошибаюсь?»

«Совершенно верно».

«И в последнее время его работой были…»

«…архитектурные обмеры дома Шульгиных, изготовление чертежей и рисунков для архива».

«Как вы думаете, если бы речь шла о небольшой коробке или папке с бумагами, мог бы он спрятать ее в доме Шульгиных?»

«Интересная мысль. Почему именно там?»

«Во-первых, Герман проводил в этом доме довольно много времени под благовидным предлогом. У него была возможность облазить его сверху донизу и выбрать место, подходящее для тайника. Во-вторых, дом пользуется дурной славой, и туда весьма редко забредают туристы, что делает маловероятным случайное обнаружение спрятанного предмета посторонними людьми. У вас на ферме, насколько я представляю, все на виду. Столько глаз и ушей, что булавку спрятать невозможно».

«Звучит убедительно».

«Конечно, он мог закопать эту вещь под любым деревом в лесу, и все же… Вы не против поехать туда вместе со мной и посмотреть?»

«Вы хотите поискать тайник?»

«Я хочу посмотреть, не вздумал ли Андрей Яковлевич Кольцов поискать тайник. Наверняка он не поленился выяснить, чем занимается на островах архитектор Герман Вербицкий. Отсюда его заявление, что он отыщет нужное без подсказок. Кольцов знал или предполагал где искать».

«Хм…»

«Так вы составите мне компанию, Аркадий Петрович?»

«Прямо сейчас?»

«Да. Или у вас есть неотложные дела?»

Доктор ненадолго задумался.

«Никаких неотложных дел у меня нет».

«Значит, едем».

С этими словами участковый уполномоченный Фадеев решительно вышел из-за стола.

До объекта добирались на мотоцикле с коляской, что избавило Аркадия от необходимости поддерживать беседу и дало возможность обдумать свое дальнейшее поведение. Прежде чем переступить порог, участковый осенил себя крестным знамением, и доктор, идущий следом, улыбнулся.

В доме было темно и душно. Фадеев посветил фонариком направо, налево. Потянул носом.

«Чувствуете?»

Аркадий чувствовал. И точно знал что.

«Да. — Он достал из кармана сложенный вчетверо носовой платок и приложил к носу. — Начнем с первого этажа?»

Методично, одно за другим, они обследовали все помещения первого этажа, и у подножья лестницы внимание участкового ожидаемо привлекли пятна на полу, ступенях и перилах.

«Это кровь? Что скажете, доктор?»

«Похоже».

Он осторожно толкнул ногой знакомую деревянную чурку. Тут же валялся коврик, которым воспользовался Герман, чтобы ошеломить противника.

«Не трогайте».

«Ладно».

Пыхтя и обливаясь потом, Фадеев начал взбираться по узкой лестнице на второй этаж. Аркадий последовал за ним, на всякий случай держась за перила. Он не помнил точно, к чему прикасался в прошлый раз, и решил облапать все, до чего дотянутся руки.

Осмотр второго этажа занял больше времени, чем осмотр первого, потому что Фадееву не хотелось, очень-очень не хотелось подниматься в мансарду. Но делать было нечего. Запах шел явно оттуда.

Дверь в комнату Таисьи Шульгиной была приоткрыта. Мужчины остановились перед ней и посмотрели друг на друга. Вид участкового уполномоченного навел доктора на подозрения, что тот ни разу в жизни не видел мертвецов. Или видел, но не таких выдержанных.

«Мне войти первым?» — спросил он, кашлянув в платок.

«Спасибо, доктор, я справлюсь».

Пропустив его вперед, Аркадий вошел следом и закрыл за собой дверь. Фадеев, вздрогнув, обернулся.

«Откройте дверь, пусть будет хоть какой-то сквозняк».

«Ох, извините», — спохватился Аркадий.

Настежь распахнул дверь и сделал два шага вперед. Взгляд его был прикован к тому, что лежало на полу.

«Это Кольцов?» — спросил участковый.

«Да».

«В рельтате чего наступила смерть?»

Аркадий немного помолчал, разглядывая смердящие останки.

«Думаю, это лучше оставить для судмедэксперта».

«Мои глаза говорят мне, что он умер не сегодня. И может быть, даже не вчера».

«Получается, на УАЗике отсюда уехали двое. Если только в ближайшее время мы не наткнемся на еще один труп».

«Давайте выйдем, Аркадий Петрович, — сказал Фадеев, вынимая из кармана рацию. — Я вызову фургон. Вы дождетесь его приезда?»

«Конечно».

На ферму Аркадий вернулся ближе к вечеру. Вызвал к себе Нору и Германа, усадил их за кухонный стол, открыл бутылку красного сухого вина и рассказал подробно обо всех последних событиях.

«Я, конечно, признателен тебе за то, что ты даешь мне возможность проявить фантазию, — заметил Герман, — но все же подскажи, будь добр, какую такую вещь я заныкал в проклятом доме?»

«Откуда мне знать? — ответил Аркадий раздраженно. — Это ваши дела. Надо же было посеять в голове представителя закона мысль о том, что Андрей Кольцов оказался в мансарде дома Шульгиных не в результате погони за нами, а в результате поисков, которые предпринял совершенно самостоятельно, без нашего участия».

«Вещь, за которой он явился аж из самой Москвы. — Герман поскреб в затылке. — Компромат? Ладно, я подумаю об этом».

«Подумай заодно о том, что ты с ней сделал и что сказал Кольцову о ее местонахождении, ведь он, отправляясь на поиски, должен был всерьез надеяться на успех».

«Черт, — пробормотал Герман, нетвердой рукой подливая себе вина. — Я чувствую себя монстром».

«Ты гнусный интриган», — безжалостно сообщил Аркадий, наслаждаясь этим разговором после трудного дня.

«И не говори… Стоит ли удивляться тому, что сердце Андрейки грели воспоминания об отметинах на моей спине, которые оставила его рука».

«Ты говорил, с тобой работали трое: Болотов, Шаталов и сам Кольцов. — Аркадий улыбнулся, и от его улыбки у Норы задрожала рюмка в руке. — Теперь все трое мертвы».

«Да, — кивнул Герман. — Однако нельзя сказать, что я в восторге от текущего положения дел. Если в среду мне не удастся осуществить невозможное, нам всем крышка».

И вот он отправился осуществлять невозможное.

Потянулись долгие скучные дни, наполненные однообразными будничными делами. Никто не беспокоил Нору и Леру, только Аркадию пришлось еще раз подъехать в участковый пункт полиции, чтобы ответить на вопросы следователя, прибывшего с материка. Пока его не было, сестры с ума сходили от волнения, но Аркадий, вернувшись, отмахнулся — пустая формальность — и даже не стал рассказывать, о чем там у них шла речь. Все выглядело так, будто наверху нажали на кнопочку «стоп» и заморозили всю процедуру. Тело отправилось на экспертизу, противоречивая информация промелькнула в прессе, но никто не требовал явки в полицию Германа и не настаивал на встрече с Леонидом.

Герман звонил каждый вечер. Разговаривая с ним, Нора получила представление о том, как можно разговаривать с заключенным. Говорить и знать, что каждое слово слышит не только он, но и тюремный надзиратель. Никаких доказательств присутствия в эфире Большого Брата у нее не было, однако легкомысленный тон Германа и собственная паранойя взывали к осторожности.

— Ну что? — нетерпеливо спросила Лера в среду вечером. — Как прошла операция?

— Не знаю. Он не сказал, а я не спросила.

— Почему не спросила?

— Потому что он не сказал.

— О господи. — Лера всплеснула руками. — С вами никаких нервов не хватит.

В четверг он сказал: «Все под контролем, дорогая, не волнуйся». И Нора примчалась с этой новостью к сестре.

— Слава богу, — вздохнула та. — А когда его ждать домой?

— Не знаю.

— Он не сказал, а ты не спросила?

— Точно.

— Словечко Германа… Почему же ты не спросила?

— Потому что он не сказал.

14

Герман вернулся в субботу во второй половине дня. Ответив на его звонок, Аркадий прыгнул в «ниву» и умчался в аэропорт, и вскоре они уже шли рука об руку по дорожке от гаражей к Белому дому. Стоя на террасе, держась за перила и щурясь от солнца, Нора смотрела, как они идут.

В черных джинсах и той же рубашке цвета хаки, что была на нем в день отъезда, Герман выглядел потрясающе. Накануне она все думала, как же они встретятся, что он сделает. Подойдет и поцелует в висок, как ни в чем не бывало?.. Еще издали с улыбкой взмахнет рукой?..

Он взбежал по ступеням террасы, поставил сумку на дощатый пол, обхватил Нору обеими руками, сжал так крепко, что у нее перехватило дыхание, и зарылся лицом в ее волосы. У него вырвался тихий стон.

— Что? — шепнула она. — Рука?

— Как же я соскучился.

— Ты мне все расскажешь?

— Да.

— Все-все?

— Да.

— Пусти, у меня уже ребра трещат.

Он ослабил хватку. Чуть отстранившись, Нора обнюхивала его, как кошка или лисица. От него пахло чужим небом, чужим морем, чужими дорогами.

— Я чист, дорогая, — сказал Герман, смеясь. — Я не делил ложе с чужеземной принцессой.

— Еще чего не хватало!

Из дома выглянула Лера.

— Герман, бесстыдник! А мне поцелуй? Надеюсь, ты привез девушкам гостинцев из туманного Альбиона? Ну хотя бы магнит на холодильник. Привез?

Продолжая обнимать Нору одной рукой, Герман повернулся и другой рукой прижал к себе подошедшую Леру.

— В сумке. Только осторожно, не разбей, когда будешь доставать. Я завернул его в полотенце.

Натискавшись, все четверо вошли в дом. Аркадий занес дорожную сумку Германа, водрузил ее на ковер посреди гостиной, и Лера, присев на корточки, извлекла из вороха одежды бутылку шотландского виски, бутылку французского коньяка, головку сыра Глостер, две коробки сигар и несколько плиток шоколада.

— Ого! — Просияв, она повернулась к Герману, который со скромной улыбкой наблюдал за ней с дивана. — Мальчик, я тебя люблю. И сыр! Я такого ни разу в жизни не пробовала. Слушайте, по этому поводу надо… схожу-ка я к Зинаиде, она обещала салат с ветчиной и пирожки с рыбой. Нора, поможешь мне донести?

— Помоги ей, — кивнул Герман. — Я пока приму душ. Смою с себя последние дни, проведенные вдали от дома.

— От дома? — переспросил Аркадий, оторвавшись от изучения этикеток.

— Ну да. — Герман спокойно смотрел на него, как будто не было сказано ничего особенного. — Ведь мой дом здесь, в Новой Сосновке, правда?

И тут все заметили на запястье его левой руки… О господи, как можно было не заметить этого сразу?

Запястье левой руки Германа охватывал золотой браслет. Изящные изогнутые звенья необычной формы, плотно пригнанные друг к другу. Благородный блеск. Вещь не только очень дорогая, но и очень стильная. У человека, сделавшего такой выбор, наверняка бездна вкуса.

— Красивый, — проговорила Нора, чувствуя, как стучит кровь в висках. — Ты купил его в Лондоне?

Она уже знала ответ.

— Марина вручила мне этот браслет, — ответил ей Герман. Так же спокойно, как Аркадию. — За работу, которую я для нее выполнил. Это правильно. Так и надо было сделать, чтобы разорвать установившуюся между нами связь. Закрыть гештальт.

— Да, — подтвердил Аркадий. — Нора, он прав.

— Но ведь Герман выполнил для девушки эту работу, чтобы ее отец…

— То, каким образом будет платить отец, ее не касается. Ей было важно заплатить самой, чтобы не оставаться в долгу.

— Умная девушка, — заметил Аркадий.

— Ты будешь его носить? — растерянно спросила Лера, глядя на браслет. — Каждый день? Представляю, как на тебя будут пялиться в поселке… да и здесь, на ферме.

Герман сдвинул браслет вверх, под манжету рубашки.

— Сейчас уже не очень жарко, можно сделать так, чтобы никто не пялился.

— А снять его и положить к Аркадию в сейф нельзя?

— Это был совершенно новый опыт, — помолчав, сказал Герман. — Я должен его переварить.

Пришлось довольствоваться этим объяснением. Нора знала, что настаивать не имеет смысла. Герман говорил только то, что хотел сказать. И тогда, когда хотел.

Вечер прошел замечательно. Они сидели вчетвером в гостиной Белого дома, ели, пили, курили, болтали, словом, вели себя так, будто над их головами никогда не сгущались тучи. Герман рассказывал о том, что успел повидать за короткие часы отдыха, Нора и Лера интересовались «что сейчас носят в Европах», Аркадий листал фотографии в его смартфоне и вспоминал собственные поездки за рубеж.

Поздний звонок вынудил его отложить игрушки и удалиться для разговора в кабинет. За столом воцарилось молчание. Лера взяла смартфон Германа и принялась разглядывать фотографии, Герман увлекся раскуриванием сигары, Нора пила кофе. Все думали об одном и том же, и мысли их стали уже пости осязаемыми, когда Аркадий вернулся и, усевшись на место, объявил:

— Всем вольно! Результат признан удовлетворительным, другая сторона приступила к выполнению своих обязательств.

Раздался общий вздох.

— Это еще не все. — Строгим взглядом Аркадий обвел обращенные к нему радостные лица. — В ближайшие дни нам предстоит встретиться со следователем, который уже работает на острове, и ответить на его вопросы. Бояться не надо, дети мои, но подумать что говорить — надо… Герман! — Он постучал костяшками пальцев по столу, привлекая внимание Германа, решившего подлить себе коньячку. — Ты подумал?

— О чем?

Аркадий осуждающе поджал губы.

— О том, о чем я просил тебя подумать неделю назад.

— О! — Герман обворожительно улыбнулся. — Ты о тайничке в проклятом доме?

— Главным образом, о его содержимом.

— Подумал.

— И?..

Глотнув коньяк, Герман зажмурился от удовольствия, облизнул губы и уселся поудобнее, готовясь, судя по всему, произнести длинную речь.

— Письма, док. Письма Елены Гридиной, матери Леонида, где она рассказала во всех подробностях о незаконных махинациях своего бывшего мужа, Андрея Кольцова. Письма, написанные чернилами на бумаге, как в старые добрые времена, с тем, чтобы Леонид мог использовать их при необходимости в качестве оружия против отца. Письма, подлинность которых была бы несомненной для судьи и прокурора. — Он сдержанно улыбнулся. — В наш век компьютерных технологий нет более надежного носителя информации, чем бумага.

— Гм. — Аркадий почесал подбородок. — Они были отправлены по почте?

— Нет. Елена изложила в письменном виде все, о чем, по ее мнению, Леониду следовало знать, и поместила в камеру хранения на Павелецком вокзале. Ключ с номером ячейки передала сыну во время их последней встречи. В день нашего отъезда из Москвы Леонид забрал письма из камеры хранения и передал мне. Чтобы здесь, на Большом Соловецком, я подыскал для них надежное место. Он чувствовал себя хреново и не мог заниматься этим сам.

— Что если Елену Гридину спросят об этих письмах?

— Во-первых, как человек, много лет проживший в Штатах, она отлично знает свои права и, скорее всего, просто пошлет куда подальше любого, кто начнет докучать ей вопросами про личную жизнь. Во-вторых, если вдруг не пошлет, то вполне может солгать, что не писала их. Разве нет? Женщины часто лгут.

— Не чаще, чем мужчины, — произнесла Нора сладким голосом.

— Дорогая, не сбивай меня с мысли. Я пьян и успешно собьюсь без твоей помощи.

— Ладно, — сказал Аркадий. — Продолжим. Ты привез эти письма сюда, на Большой Соловецкий. И куда положил?

— Сначала держал у себя в комнате в Бараке, а когда мы с Норой задумались о переезде в гостиницу, просто сжег.

— Сжег? — изумился Аркадий. — Ты что, дебил?

Герман пожал плечами.

— Мне надоело держать их при себе и думать ежедневно, в чьи руки они могут попасть.

— Герман, что ты несешь? Я не верю, что ты сжег письма, представляющие такую ценность для Леонида.

— Потому что ты меня знаешь.

Аркадий покачал головой.

— Это очень тонкое место, Герман. Надо подумать, почему и зачем ты их сжег.

— Чтобы нечего было предъявить полиции, — вздохнул тот.

— Это понятно, но…

— Хорошо, я подумаю.

— Продолжим. Кольцов-старший приехал на остров за этими письмами?

— Да.

— Откуда он узнал об их существовании?

— Либо от Елены, либо от Леонида. Поскольку на момент его приезда Леонид был уже на Анзере, уточнить не представлялось возможным. Так что это неизвестно мне до сих пор.

— Что если Леонида спросят, говорил ли он о письмах отцу?

— Думаю, Леонид захлопает глазками и ответит, что у него были трудные времена, и сейчас он толком не помнит, с кем и о чем говорил.

— Дебилы оба, — резюмировал Аркадий.

— Продолжим?

— Да.

— В кафетерии мэтр Андрэ потребовал от меня эти чертовы письма. Я оказался в тупике. Когда я их жег, мне даже в голову не приходило, что он заявится в один прекрасный день на Соловки. И я точно знал, что если скажу ему правду, он мне не поверит. Ты же не поверил. Поэтому я сказал, что письма в надежном месте, и он их не получит. А чуть погодя, выбрав подходящий момент, ловко направил его мысли в сторону дома Шульгиных.

— Не надо говорить, что ты ловко направил его мысли в сторону дома Шульгиных. Это лишнее. Наш друг участковый без твоих подсказок приписал Кольцову редкостную сообразительность, которую тот проявил, размышляя о том, где ты мог спрятать нужную ему вещь. Он предположил, что Кольцов отправился в проклятый дом, потому что до этого уже выяснил, чем ты занимаешься на острове и на каком объекте работаешь последние несколько недель. Мы осмотрели дом и нашли тело. Таким образом его предположения подтвердились. Не отнимай у человека заслуженные лавры. Вообще поменьше подсказывай полиции. Отвечай строго на заданный вопрос.

— Принято.

— Ты читал эти письменные разоблачения?

— Нет. Они были запечатаны.

— И прежде чем сжечь не прочел?

— Нет. Меньше знаешь — крепче спишь.

Аркадий взял из коробки сигару, задумчиво повертел в руках.

— У Леонида есть адвокат?

— Есть. Но Ленька не особо ему доверяет.

— Завтра мы привезем Леонида сюда, если погода не помешает. Скажи ему, что теперь у него будет другой адвокат. Который уладит все дела с наследством. Ну, и некоторые другие дела.

— Этого адвоката пришлет…

— Тс-с… — Аркадий приложил палец к губам. — Никаких имен, Герман.

— Да-да, — поддержала Нора. — Пусть наш благодетель останется безымянным. Хватит с меня секретной информации. Меньше знаешь — крепче спишь.

— Но ты его видел, Герман? — не в силах скрыть любопытство, спросила Лера. — Вы встречались?

— А ты как думаешь?

— Думаю, да. Раз он подпустил тебя к своей дочери.

Герман слабо улыбнулся.

— У него на меня целое досье. Я сам не знаю о себе столько, сколько знает этот хрен.

— И не забудь сказать ему про письма Елены, — добавил Аркадий. — Ну, Леньке. Когда увидитесь. Чтобы это не стало для него сюрпризом.

Герман приложил пальцы к воображаемому козырьку.

— Yes sir.

Погода не помешала. Ровно через сутки Леонид уже сидел на диване здесь же, в гостиной Белого дома, и молча слушал то Германа, то Аркадия, то Нору, то опять Аркадия… Только Лера не говорила ничего и, сидя напротив, разглядывала его так пристально, будто никак не могла поверить своим глазам. И немудрено! Она не видела Леонида со дня его отплытия на Анзер, а перемена с ним произошла разительная. Загорел, накачался — это все пустяки. Главное, что он приобрел за относительно недолгое время, проведенное среди трудников и насельников Гологофо-Распятского скита — спокойное достоинство человека, который знает зачем живет.

Когда Аркадий закончил рассказ о битве в доме Шульгиных, он встал, подошел к Герману, только что закрывшему по просьбе Норы окно и направляющемуся к столу, привлек его к себе и долго не выпускал из объятий.

— Мой король, ты заставляешь меня краснеть, — вымолвил наконец Герман.

— Встреча с тобой — это лучшее, что случилось в моей жизни.

— Ох, не надо.

— Надо. — Леонид заглянул ему в глаза. — Я понимаю, ЧТО ты сделал для меня. И хочу, чтобы ты знал, что я это понимаю.

Герман молча кивнул.

Вместе они вернулись на диван.

— В ближайшее время у нас будет много дел, не так ли? — обратился Леонид к Аркадию. — Я согласен встретиться с адвокатом, которого рекомендует… наш общий друг. Где это лучше сделать?

— Ты не хочешь съездить в Москву?

— Не хочу. Но могу, если надо.

— Да, это может понадобиться. — Хмурясь, Аркадий разглядывал его идеальное лицо, словно вышедшее из-под резца Праксителя. — Как же я не хочу отпускать тебя одного, кто бы знал.

Он покосился на Германа. У Норы замерло сердце.

— У меня очень много работы, док, — произнес Герман с обезоруживающей улыбкой. — А почему ты не хочешь отпускать его одного?

— А ты не догадываешься?

— Нет.

— Он героиновый наркоман.

— Бывший, — вставила Нора.

Аркадий и Лера посмотрели на нее, как ей показалось, сочувственно.

— Бывших наркоманов, как и бывших алкоголиков, не бывает, Нора, — мягко пояснил доктор. — Бывают завязавшие. Но жизнь показывает, что завязанное легко и просто развязывается. Перед лицом искушений.

Медленно Леонид взял правую руку сидящего рядом Германа, расстегнул манжету рукава, сдвинул рукав к локтю, обнажив предплечье со свежим шрамом. Замер, точно загипнотизированный. Нора вспомнила, как он прижимал эту руку к столу, пока Аркадий извлекал пулю. Крепко и аккуратно.

Вот он, подняв голову, вновь заглянул в светло-зеленые глаза.

— Я буду чист все время в Москве и чистым вернусь?

— Конечно.

— Ты мне веришь?

— Да, — ответил Герман твердо.

— Да, — повторил Леонид. Помолчал несколько секунд. — Вот так ты меня и держишь, брат. Именно это мне и нужно.

— Что еще? Говори. Я же вижу, ты не все сказал.

— Отведи меня завтра в дом Шульгиных. Я хочу видеть ЭТО МЕСТО.

— Отведу.

— Меня возьмете? — спросила Нора, глядя на Леонида.

— Спрашиваешь! — Он подмигнул ей с дерзкой ухмылкой дворового хулигана. — После того, что мы пережили вместе, я согласен взять тебя куда угодно, прекраснейшая.

— Ну, я вела себя не очень умно на Анзере.

— Ты похоронила в болоте одного из наших врагов, Нора. — Леонид поднял вверх указательный палец в знак того, что ей следует прислушаться к его словам. — Ты в команде.

С утра прошел мелкий дождичек, потом выглянуло солнце, отчего все намокшее стало активно подсыхать, и когда команда из трех человек вошла в лес, головы у них закружились от множества чудесных ароматов.

— Ну, сейчас грибы попрут, — пробормотал Леонид, наклоняясь за земляникой, растущей прямо у обочины.

— Да они все лето прут, — откликнулся Герман, тоже срывая веточку, усыпанную сладкими красными ягодами, и протягивая Норе. — Зинка уже не знает, к чему их приспособить. Грибы жареные, грибы соленые, грибной суп, грибной соус, пирожки с грибами, омлет с грибами, варенье из грибов…

— Что?

— Тест на внимание.

— Ах ты, провокатор!

Вид темной бревенчатой громады дома Шульгиных вновь пробудил в сердце Норы иррациональные страхи. Последний раз призрачная обитательница его была столь благосклонна, что даже позволила шаману (или друиду?.. или кто он на самом деле?..) использовать особенности этого места для расправы с врагом, но кто знает, как она поведет себя сегодня.

— Ничего не трогай, — предупредил Герман Леонида, прежде чем они переступили порог. — Спрячь руки в карманы и только глазами смотри. Понял?

— Понял.

Вспомнив о похождениях доктора Шадрина и участкового уполномоченного Фадеева, Нора опасливо принюхалась. Не то чтобы она была очень брезглива, но у запаха смерти имелась однозначная психологическая подоплека, и ощущать его на фоне тревоги, вызванной самим фактом пребывания в этом доме, ей хотелось меньше всего. К счастью, запах отсутствовал. Вряд ли сюда выезжала бригада уборщиц с цистерной воды и мешком хлорки, но прошло столько дней…

Коврик и чурка все еще валялись под лестницей. Присев на корточки, Леонид посветил карманным фонариком. Но трогать не стал.

— Идите за мной, — сказал Герман, начиная подъем по знакомым до боли ступеням. — За перила не хватайтесь.

Дальше поднимались в молчании. Нора опять вся взмокла, хотя сегодня было прохладнее, чем на той неделе. Северное лето близилось к концу. Ей не хотелось думать, что пот выступил на ее теле от страха. Но вот Леонид обернулся, и она увидела, как блестит его лоб. И скулы, и нос, и подбородок. Ей сразу полегчало. Уж если этого монстра пробрало, то стоит ли требовать хладнокровия от нее, бедной девушки…

Герман вошел в комнату первым, оставив дверь открытой. Постоял напротив оконного проема, через который с улицы врывался свежий ветерок, и, обернувшись, кивнул Норе и Леониду, мол, давайте, все в порядке. Что могло быть не в порядке, Нора не знала и не хотела знать.

— Где он лежал? — спросил Леонид, проходя и останавливаясь на середине.

Герман указал пальцем.

— Здесь ведь не убирались?

— Нет, конечно. Вон же темное пятно. Думаю, если ты встанешь на четвереньки… Стой, черт тебя подери! Я пошутил. — Он внимательно посмотрел на Леонида, выражение лица которого навело его на другую мысль. — И если тебе захочется плюнуть на это место, пожалуйста, сдержись.

Тот зажмурился и пальцами обеих рук энергично потер веки. Глубоко вздохнув, открыл глаза. Было видно, что ему не по себе.

— Ты не винишь меня? — спросил Герман.

— В чем? В том, что мой отец умер от инфаркта?

Герман спокойно ждал ответа.

— Я ничего не чувствую, — сказал, помолчав, Леонид. — НИ-ЧЕ-ГО.

— А зачем ты сюда пришел?

— Думал, вдруг почувствую. То, что его убило. Или сожаление о том, что все сложилось вот так… между нами… между отцом и сыном. Бывает же иначе, правда? А у нас вот так. В прежние времена меня это огорчало. Когда я был подростком. Теперь же я стою здесь, смотрю на грязное пятно, оставшееся от моего отца, и не чувствую ничего абсолютно. Как так, Герман? — Он болезненно сморщился. — Как такое происходит с людьми?

— Мы не выбираем родителей, Ленька. Это лотерея. Кому-то повезло, кому-то нет. И от тех, кому не повезло, глупо ожидать того же, что от тех, кому повезло.

— Наверное, ты прав.

— Я точно прав. Ты не обязан скорбеть о кончине своего отца, как не был обязан любить его при жизни. Он тебя не любил.

— Он не любил никого.

— Вот именно. — Герман посмотрел на Нору. — Спускайтесь вниз, ладно? И подождите меня на улице. Мне тут надо… в общем, я недолго.

Смущенная улыбка, интимные интонации… Потомок древнего короля-колдуна, рожденного от морского чудовища. Она так и не решилась поговорить об этом с Аркадием. Побоялась услышать то, что ее разум откажется принять.

— Ладно. — Подойдя к Леониду, она мягко обняла его за талию. — Пойдем, Леня. Здесь неподалеку могилы заключенных ГУЛАГа и рядом лавочки. Посидим как нормальные люди. Если дождь опять не пойдет.

Расположившись на той самой лавочке, где сидел давным давно — сто лет назад или больше?.. — Александр, они закурили, чтобы создать видимость непринужденной обстановки. Нора всегда чувствовала себя сковано наедине с Леонидом, а тут еще слова Кольцова-старшего — «Ты, конечно, в курсе, что они любовнички? Твой приятель Герман и мой сын Леонид», — которые никак не выходили у нее из головы. Интересно, что там делает Герман. В мансарде проклятого дома. Вот сейчас.

Неужели непонятно? Ты видела собственными глазами, как его рука встретилась с рукой призрака, когда пришла туда с ним впервые… потом, конечно, убедила сама себя, что всему виной разыгравшееся воображение, но тогда — тогда ты не сомневалась! И если он способен пожать руку призраку, а призрак способен ответить на пожатие, то почему бы им не заняться любовью, например? Выразить таким образом признательность, симпатию…

От волнения ее охватил озноб, и Леонид это заметил.

— Что с тобой?

— Чем он там занимается, как ты думаешь?

— Думаю, общается со своими друзьми из иного мира.

Черт! Ее догадка оказалась верна!

— Ты так спокойно об этом говоришь…

— Разве это происходит впервые? — Он зевнул. — Нора, прекрати уже закрывать глаза на очевидные факты.

— Стоп! Стоп! Он кувыркается там с каким-то инкубом или суккубом… не помню, кто из них мальчик, кто девочка… и ты говоришь мне, что это нормально и даже не впервые происходит? Кстати, с кем? С инкубом или суккубом? Или для него это не имеет значения?

— Не имеет значения. И я не говорю, что это нормально. Я говорю, что тебе, с учетом твоих собственных ненормальностей, пора бы уже научиться принимать все ненормальности Германа. Когда ты приревновала его к Мышке…

— Он тебе рассказал?

— Да. Не перебивай. Когда ты приревновала его к Мышке, это еще можно было понять. Но к инкубам и суккубам…

Он негодующе фыркнул.

— А ты не ревнуешь? — спросила Нора.

— Сейчас? Нет.

— В день твоего отплытия на Анзер с группой трудников Аркадий предложил Герману остаться на ферме в качестве члена семьи. Герман ответил, что даже если примет это предложение, то сексуальным партнером Аркадия не станет никогда. Иначе ты его убьешь. Аркадия. В припадке ревности.

— Кхм… — Леонид почесал кончик своего точеного носа. — Способен ли я убить Аркадия в припадке ревности? Пожалуй.

— Ничего не понимаю, — пожала плечами Нора. — Ты ревнуешь Германа к Аркадию, но не ревнуешь ко мне. Почему я до сих пор жива, красавчик?

— Потому что ты наша, — ответил он серьезно, даже проникновенно. — Аркадий нормальный, Мышка нормальная. А ты — нет. Ты наша.

— Я самая обыкновенная женщина не первой молодости.

— Да неужели? Посмотри на себя. Бросив работу и квартиру в Москве, ты приперлась сюда, в эту жопу географии, и застряла тут из-за любовника, который моложе тебя на десять лет. Вместо того, чтобы процветать в столице, выходить замуж, рожать детей, покупать мебель, посещать салоны красоты, гулять на каблуках по тротуарам, проводить отпуск на Средиземном море и все такое прочее, ты не вылезаешь из джинсов и кроссовок, скачешь под проливным дождем по лесам и болотам, кормишь собой комаров, красишь волосы у сестры на кухне, врешь полиции и трахаешься с парнем, меньше всего думающем об устроенной семейной жизни. С ним на пару ты видишь и слышишь странное, не сомневаешься в существовании других измерений и дыр в ткани мироздания… Ну и кто ты после этого?

— Дура, — ответила она, смеясь.

— Но уж точно не обыкновенная.

— Не знаю, можно ли считать это комплиментом.

— Нет, дорогая. Это не комплимент, это суровая правда жизни.

— Слушай, царь Леонид, я вот что хочу спросить. Ты не хотел покидать Голгофо-Распятский скит, хотел остаться там, пусть не навсегда, но надолго, и тебя оттуда не гнали, наоборот, игумен Амвросий был готов предоставлять тебе убежище и по окончании летнего сезона. Ты чувствовал психологический комфорт, находясь среди монахов, и они принимали тебя. Но они же православные христиане. А ты… ты сидишь сейчас здесь и преспокойно рассуждаешь о контактах с призраками и прочей чертовщине. Как это соединяется в твоей голове? Ты, судя по всему, веришь в Бога христиан… во всяком случае, соответствуешь каким-то стандартам веры… и при этом дружишь с человеком, который занимается… не знаю, как это назвать.

— Даже если я верю в Бога христиан, почему бы мне не дружить с Германом?

— Потому что христианами, насколько я понимаю, это запрещено. Якшаться со всякими шаманами и друидами. Сказано же: «Ворожеи не оставляй в живых»[7].

— Это было сказано в те времена, когда матриархат начал сменяться патриархатом. Жрецы Иеговы, мужского божества, преследовали всех, кто продолжал тайно или явно поклоняться Великой Богине во всех ее ипостасях. Ворожбой, колдовством, гаданием занимались в основном женщины, отсюда эта фраза.

— Ну, хорошо. Допустим. И все же Герман, называющий себя атеистом, ведет себя как язычник. Ведь ты не станешь это отрицать?

— Разве он поклоняется каким-то богам?

— Нет, но он использует для своих целей силы, превосходящие его собственные, а это магия. Ну, то есть, наверняка это имеет научное объяснение, но в древности именно это называлось магией. Как ты на это смотришь? Теперь. Когда твоим богом стал Бог христиан. Если, конечно, стал.

Леонид отвернулся и, помолчав минуту, с мечтательной улыбкой произнес:

— Они не будут иметь чести пред Господом духов, но будут спасены во имя Его; и Господь духов умилосердится над ними, ибо Его милосердие велико.[8]

Да, трудно спорить с образованным человеком. Ладно, пусть так. Тем более никто толком не представляет, что такое «спасение».

Герман отсутствовал около часа. Когда же появился, улыбаясь своей обычной улыбкой, Нора и Леонид, уставшие сражаться с комарьем, разразились гневными воплями. Виновато моргая длинными ресницами, Герман предложил пройти еще немного на запад и, прежде чем делать рывок до фермы, посидеть на берегу ближайшего озера. День разгорался все ярче и при отсутствии ветра можно было даже рассчитывать на солнечную ванну.

— Скоро мы будем ходить в тулупах и валенках, дети мои, — вздохнул он. — Зимы здесь суровые. Так что ловите последние ласковые лучи.

— А комары?

— Ну что комары… Комары — не слоны, насмерть не затопчут.

Озеро, небольшое и тихое, лежало темным зеркалом прямо в чаще леса. По берегам его высились хвойные и лиственные деревья, ближе к воде зеленела густая трава. Леонид выбрал небольшую круглую полянку, освещенную солнцем, и расстелил там свою джинсовую куртку. Но сам этой подстилкой не воспользовался, сел у самой воды и уставился в пространство. Тем лучше для избалованных горожанок с нежными пятыми точками! Опередив Германа, Нора быстренько заняла готовое место. Но не успела насладиться триумфом, как наглый мальчишка захватом за шею опрокинул ее, уложил головой прямо на какие-то мелкие сиреневые цветочки.

— Герман! Отпусти сейчас же!

— Не отпущу. Ни сейчас, ни потом.

— Я тебя укушу!

— Конечно, укусишь. — Бормоча хрипло, сквозь зубы, он ловко стаскивал с нее одежду. — Это придаст нашим играм необходимый оттенок естественности. Все самки кусаются в живой природе, и охотнее всего они кусают своих самцов.

— Черт… — прошептала она, чувствуя, что он уже входит в нее и его не остановить. — Ленька же здесь.

— Хочешь и его тоже?

— Как ты смеешь предлагать такое порядочной девушке?

— Непорядочной девушке я бы своего друга не предложил!

Сладость этого неожиданного, неуместного совокупления посреди первозданного леса в той части острова, куда редко забредал человек, была совершенно невыносимой. Плюнув на присутствие Леонида, Нора закричала. Ее согнутые в коленях ноги рефлекторно сжали бока Германа, ногти сами вонзились в его спину под расстегнутой рубашкой. Он гортанно усмехнулся и, как всегда в таких случаях, напор его возрос.

— Давай, давай, — зашептала Нора, прикрывая глаза, чтобы не отвлекаться от своих ощущений. — Дай мне свою силу, мальчик… свою силу…

Рядом с ней зашуршала трава, сквозь сомкнутые веки она уловила колебание света и тени. Губы, вкуса которых она не знала, прижались к ее губам, требуя поцелуя.

— Царь Леонид! — воскликнула она, уклоняясь.

Его лицо, лицо молодого бога, нависло над ее головой.

— Жаль, что ты не захотела меня, сестренка, я смог бы доставить тебе удовольствие.

Он приподнял голову и встретился взглядом с Германом. Оскалившись, тот потянулся навстречу, их губы соприкоснулись. Глядя на это снизу вверх, Нора тоже пожалела о своем отказе, но не признаваться же теперь! Нет-нет, ни в коем случае. Зажмуриться, запрокинуть голову, слегка приоткрыть рот… В ту же минуту Леонид ее поцеловал. Это был глубокий любовный поцелуй, который совпал с оргазмом. Нору накрыло и понесло. А дальше началось невообразимое.

Обессиленный Герман с тихим стоном рухнул на нее, уткнувшись носом ей в шею, левая рука его оказалась возле ее головы, и виском Нора ощутила холод золотого браслета. Вот тут оно и началось. Перед ее глазами вспыхнула одна картина, за ней другая, за ними третья… и еще много-много, словно цветные объемные открытки, популярные во времена ее детства.

Герман, в белом халате, белой шапочке и белой стерильной маске, оставляющей открытыми одни глаза, сидит на табуретке возле операционного стола и держит раскрытые ладони с растопыренными пальцами почти у самой головы лежащей на столе девушки. Близко, но не прикасаясь. Погруженная в глубокий наркотический сон девушка подключена к нескольким приборам не очень понятного назначения. Нора видит только, что вокруг полно медицинского оборудования и персонала. Яркий свет. Блеск хирургических инструментов. Герман сидит неподвижно, глядя в одну точку на макушке девушки, его зрачки сильно расширены, брови напряженно сведены.

Герман, в том же белом халате, но уже без шапочки и без маски, дремлет на стуле у изголовья высокой хирургической кровати, на которой спит беспокойным сном та же девушка. Очень худая и очень красивая. Длинные светлые волосы заплетены в косу. Она укрыта до подмышек, руки лежат поверх одеяла, тонкие бледные пальцы с маникюром подергиваются во сне. Вот она вскрикивает, принимается шарить руками по одеялу. Привстав, Герман накрывает ее пальцы своими, успокаивающе сжимает. Постепенно спящая расслабляется, дыхание ее становится ровным, глубоким, и, понаблюдав за ней некоторое время, Герман садится обратно на стул.

Герман, уже в обычной своей одежде, стоит посреди комнаты, похожей на рабочий кабинет, но огромный, просто огромный. Как танцевальный зал. Из смежной комнаты или, быть может, из коридора в помещение стремительно заходит человек, разглядеть которого Норе толком не удается. Он все время повернут спиной. Она замечает только, что на нем светло-серый костюм. Когда он проходит мимо Германа к большому письменному столу, видно, что они одного роста. А дальше — только позвякивание кусочков льда в квадратных стаканах толстого прозрачного стекла, богатый золотисто-янтарный цвет виски, льющегося из горлышка бутылки на этот лед, мужские руки, держащие эти стаканы… очень по-разному, да. Длинные пальцы Германа не сжимают, а как будто поддерживают стакан, свободно парящий в воздухе. Слегка провисающий золотой браслет подчеркивает изящество кисти. Пальцы же его собеседника, сидящего напротив, выдают человека крепкого телосложения, привыкшего именно сжимать. Хватать и удерживать. Или это всего лишь фантазии ревнивой женщины?

И снова Герман. И снова с девушкой. На низком столике с мраморной столешницей раскинуты карты. Это колода Таро. Постукивая указательным пальцем то по одной карте, то по другой, Герман обращается к девушке, которая внимательно слушает его, полулежа на высоких подушках. Вот она протягивает руку, он протягивает навстречу свою, их пальцы встречаются…

Всхлипнув, Нора затрясла головой. Ударила его с размаху кулаком по плечу.

— Почему? Почему я вижу все это? Ты думаешь о ней, да? Прямо сейчас?

— Тихо, тихо. — Приподнявшись, Герман быстро переглянулся с Леонидом над ее головой. — Что ты видишь?

— Тебя и эту… Марину. Я не знаю, так все было или не так, но смотрю дурацкое кино про вас. Кто мне его показывает?

Герман отодвинул руку с браслетом.

— А теперь? Все закончилось?

— Да, — ответила Нора после паузы. Нервно облизнула губы. Она чувствовала себя взвинченной до предела. — Дай мне встать. Я хочу искупаться.

— Что?

— Искупаться. Ты пойдешь со мной?

— Да.

— Я с вами, — сказал Леонид, вставая и отряхиваясь. — Но вода чертовски холодная, имейте это в виду.

Вода действительно оказалась холодной. Чертовски холодной! Громкие крики троих сумасшедших купальщиков спугнули стаю птиц и наверняка еще нескольких водяных, но оно того стоило. Такого заряда бодрости Нора не получала уже давно.

Потом они сидели на берегу, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться, и пытались разговаривать, стуча зубами от холода.

— Дело не в браслете, правда? Вернее, не только в нем… Дело в том, что мы образовали круг, как тогда, на Большом Заяцком. Мы соединили силу. Мы трое. Так?

Нора требовательно заглянула в глаза сначала Герману, потом Леониду.

— Да, — сказал Леонид. — Но должен быть четвертый.

— Что?

— Должен быть четвертый. Которого мы еще не нашли.

— Какой еще четвертый? — в замешательстве спросила Нора. — О чем ты?

Герман вздохнул.

— Он прав. Не троица, а четверица, тетраксис, «содержит корни вечной природы»…

— …в Пифагорейской клятве, да, — подхватил Леонид.

— Троица — это не естественная, это искусственная схема порядка. Четверица же — архетип, встречающийся повсеместно. Четыре стихии, четыре пути духовного развития в буддизме, четыре индийские касты… четыре мистические фигуры, соответствующие в христианской иконографии четырем евангелистам, а в халдейской и ацтекской мифологии — четырем поворотным точкам года и четырем сторонам света… — Говоря, Герман пытался зажечь сигарету, которую держал в зубах, но ему это не удавалось. — Шопенгауэр утверждал, что принцип достаточного основания обладает четверичным корнем. Идеальная полнота — это, как мы все знаем, круг. Но его естественное минимальное членение — квадрат или четверица.

Леонид поднес ему свою зажигалку, прикрывая огонек сложенной ковшиком ладонью.

— И где же мы будем искать этого четвертого? — поинтересовалась Нора.

Герман пожал плечами. Взгляд его блуждал по поверхности озера. Вот невдалеке плеснула рыба…

— Не знаю, Нора. Посмотрим как пойдут дела.

— Интересно, найдут ли тех двоих, которые были с Андреем.

— Их ищут многие, — холодно улыбнулся Леонид. — И в конце концов найдут. Вопрос в том, кто первый.

Некоторое время они разглядывали друг друга.

— Что? — спросил никонец Леонид, понизив голос и стерев улыбку с лица.

Сказать ему? Что иногда он кажется ей незнакомцем. Чужим человеком и даже вовсе не человеком. Сейчас еще светло, но в сумерках его лицо — неподвижное и прекрасное — напоминает алебастровую маску.

Лик ангела? Может быть… При том, что ангел этот, ни на миг не утратив своей несравненной красоты, без колебаний пустил пулю в голову человеку, причем не первый раз. Пусть не очень хорошему человеку, но сути деяния это не меняет.

— Я вспомнила тот день на Анзере, Леня.

— Ну? — Серые глаза его слегка потемнели, словно на них набежала грозовая тучка. — Продолжай.

— Ты был так же хорош тогда.

— О господи. — Он растерянно моргнул и затем рассмеялся, в изнеможении прикрыв лицо козырьком ладони. — Нора, ну ты даешь! Ты самая потрясающая женщина из всех, кого я знаю.

— Правда?

— Да.

— Врун ты!

— Зачем тогда спрашиваешь, раз не веришь?

Эта беззаботная болтовня вернула ей хорошее настроение.

— И все же я хотела бы узнать, каким образом будут решены наши проблемы. Неужели нам больше никто ничего не расскажет? Например, Александр. Как вы думаете, мы с ним еще увидимся?

— Не сомневаюсь, — пробормотал Герман.

— Ах, да. Он же заполучил тебя в помощники.

— В какие еще помощники? — удивился Леонид.

— О, так ты ничего не знаешь? — Нора посмотрела на Германа, но тот сидел спокойно, по-прежнему глядя на воду, и вроде бы не собирался протестовать. — Александр взял с него слово, что они вместе будут обходить «места силы». Потому что в голове у Германа есть такая особая штука, которой нет у Александра. Такая, ну… все мы видели, как она работает. Правда, что она собой представляет, лично мне непонятно до сих пор. — Она запнулась. Кое-что пришло ей в голову. — Э-э… послушайте. Может, Александр и есть тот самый четвертый? Правда, мужчина.

— Ну и что?

Похоже, ее предположение всерьез заинтересовало Леонида.

— Я первым делом подумала про женщину. Два мужчина, две женщины, вот и четверица.

— Нет, Нора, наша задача ведь не разбиться на парочки, а, соединив силу, как ты говоришь, образовать идеальную полноту.

— Если это Александр, мы поймем?

— Конечно. Герман первый поймет. Он самый сильный из всех нас.

Он самый жесткий из вашей компании. Жесткий и резкий.

Так сказал Александр. Он сказал, она запомнила. Поначалу самым жестким и резким ей казался доктор Шадрин, но история с Региной Новак убедила ее в том, что это не так.

— Значит, скоро, — прошептала она.

Повернув голову, Герман взглянул ей в глаза, и ее окатило хризолитовым огнем, что всегда свидетельствовало о крайней степени его психического возбуждения.

— Да, моя дорогая, да. Скоро. Ты ведь уже поняла, что скучать на Соловецком архипелаге тебе не придется?

— Нам не придется, — поправила Нора.

— Нам.

Он протянул руку, и она вложила в нее свою. Леонид накрыл их руки своей ладонью, сжал сильными мозолистыми пальцами, которые совершенно не вязались с его благородной внешностью.

— Помнишь, что я сказал тебе, Нора?

Вместо того, чтобы процветать в столице…

— Помню.

— Хорошо.

…врешь полиции и трахаешься с парнем, меньше всего думающем об устроенной семейной жизни…

— Хорошо? — Она фыркнула от смеха. — Да неужели?

…с ним на пару ты видишь и слышишь странное, не сомневаешься в существовании других измерений и дыр в ткани мироздания…

— Да.

И деревья, растущие вокруг озера, согласно покивали зелеными верхушками: да-да, будь уверена, дорогая, это хорошо для тебя.

И опять она решила поверить Тому, чего не могла понять.

Сноски

1

«Мертвые без погребения» — пьеса Жана-Поля Сартра.

2

«Глок-36» — суперкомпактный пистолет, предназначенный для скрытного ношения под легкой одеждой; имеет минимальные для 45-го калибра и такой компоновки габариты и вес при полном отсутствии выступающих деталей.

3

Высказывание принадлежит шейху Тадж Дин аль-Хиляли, главному мусульманскому священнослужителю Австралии.

4

19 ноября 2009 года наместник и игумен Соловецкого монастыря архимандрит Порфирий (Шутов) был назначен директором Соловецкого государственного историко-архитектурного и природного музея-заповедника. В романе имя наместника и игумена Соловецкого монастыря, а также имя игумена и скитоначальника Голгофо-Распятского скита, изменены по этическим соображениям.

5

Ксения Петровна Гемп (1894–1998) — российский ученый, альголог, географ, гидрограф, историк, палеограф, этнограф, выдающаяся исследовательница Русского Севера. Почетный доктор Поморского государственного университета и Северного государственного медицинского университета. Собиратель и издатель письменных и устных памятников истории и культуры Поморья. Почетный член Географического общества СССР, Ломоносовского фонда, Всесоюзного Пушкинского общества. Почетный гражданин города Архангельска.

6

Анатолий Александрович Куратов (1936–2014) — советский и российский археолог, ректор Архангельского государственного педагогического института имени М.В. Ломоносова, кандидат исторических наук, профессор, заслуженный работник Высшей школы Российской Федерации.

7

Исход 22:18.

8

Книга Еноха 8:36.

Content

Татьяна Воронцова
Не проси моей любви

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Сноски