Губарь Иван

Однажды в детстве, после Войны

Предисловие

Тестя у меня зовут Иван Андреевич. Фамилия у него Губарь.

Я его очень уважаю.

Он капитан первого ранга запаса и человек с принципами. И всегда им был. В качестве примера – когда его, мальчишку из послевоенной белорусской деревни призвали в армию, то хотели отправить служить в ГСВГ, то есть в Группу советских войск в Германии. В ГДР, проще говоря. И тогда призывник Губарь, 1941 года рождения, национальность – белорус, заявил военкому: «Делайте что хотите, хотите – отправляйте в дисбат, но немцам я служить не буду». И так и не поехал.

Потом, после срочной – было военное училище и офицерская служба «на самых дальних наших островах».

Не, правда, Иван Андреевич всю жизнь служил Отчизне на самых дальних рубежах – сначала Курилы, потом много лет на Камчатке, затем был знаменитый «Техас» в Приморском крае, и в завершение, на сладкое, так сказать, – Владивосток. Потому что куда Родина послала, там и буду служить.

Тем, кто от этого далек, поясню, что география не самая типичная даже для матерых служак. В советское время было (да и сейчас наверняка есть) у офицеров такое понятие – «выслуга лет». Та самая, о которой сложили нецензурную, как это обычно в армии бывает, поговорку.

Так вот, Иван Андреевич в свое время прославился тем, что его «бюрократический» возраст обогнал реальный – когда отмечали его 50-летний юбилей, у него было 52 года военной выслуги. Не удивляйтесь – Курилы и Камчатка шли «год за два», Приморский край тоже имел, как сейчас говорят, «повышающий коэффициент». То есть формально капитан первого ранга Губарь служил Родине больше, чем прожил.

Уволиться и уйти на пенсию можно было еще после 25 лет выслуги, но Иван Андреевич не увольнялся.

Уволился в запас капитан первого ранга Губарь уже на моей памяти, в начале 1992 года. Практически сразу после распада Советского Союза. Объяснив это весьма просто: «Я присягал Советскому Союзу, его больше нет, а второй раз давать присягу я не собираюсь».

Потом было еще много всего – и грустного, и веселого, и смешного, и обидного. «Святые 90-е», в общем. Выживали мы тогда всей большой семьей.

А потом, в начале 2000-х, когда Иван Андреевич стал «дедушкой Ваней», уговорили мы его с женой начать писать мемуары. Биография у него, как вы догадываетесь, была весьма интересной, в жизни он видел многое, как начнет рассказывать – заслушаешься. Он сперва поотнекивался, потом согласился.

Однажды он мне принес файл, и попросил отредактировать. Начал я читать, и понял, что практически никакой редактуры тексту не требуется, это готовая книга. Разве что опечатки поправить, да примечания сделать – этим, собственно, моя роль в этой книге и ограничивается.

Вот только написал Иван Андреевич не про службу, и не про советских офицеров, а про свое послевоенное детство.

Не рекламы ради скажу, а как на духу – этот незамысловатый текст я читал с куда большим интересом, чем многие остросюжетные романы.

Потому что за бесхитростными строчками открывалась даже не чужая жизнь – исчезнувшая цивилизация.

Цивилизация, в которой родились и выросли наши предки.

Я упросил его все-таки выложить этот текст в интернет. Может быть, и вам эта книга покажется любопытной.

Вадим Нестеров

Глава первая. Про нашу глухомань, «сморкачки» и моего родственника Васю Алабона

В последнее время лет этак пять, если не более, мне часто снится один и тот же сон. Осень. Послевоенная белорусская деревня. Убранное картофельное поле и по нему бегает босоногий мальчишка лет пяти или шести. В руках у него тонкий ивовый прут, на заостренный конец которого он надевает зеленые картофельные "бублики", широко размахивается и запускает свою примитивную катапульту. Он искренне рад и безумно счастлив от каждого удачного выстрела, неудачные попытки его тоже особенно не огорчают. Зачем расстраиваться "снарядов" вполне достаточно только не ленись нагибаться. Просыпаясь, я долго не могу понять – где в каком времени и месте я нахожусь. Лежу, боясь пошевелиться, ибо любое движение возвращает из детства. А так хочется подольше побыть там. Там, где нет текущих забот и повседневных обязанностей. Там, где каждый день как сказка. Правда сказка иногда омрачается – особенно когда хочется кушать, но это дело преходящее и почти всегда разрешимое, особенно летом и осенью.

Место, где происходят описываемые события по современным меркам можно охарактеризовать одним словом – глухомань. Конечно, это не какая то там Тмутаракань, но и центром цивилизации назвать трудно. До ближайшей железнодорожной станции от нашей деревни, которая называется Селец – двадцать пять километров. До районного центра – поселка городского типа Брагин всего семь километров. Ближайший город – областной центр Мозырь в семидесяти пяти километрах.

Гомельская обл. В верхнем правом углу дер. Селец

В деревне нашей примерно около 250 дворов, расположена она вдоль берега небольшой, извилистой речушки Брагинка. Сразу за деревней естественный пруд, из которого вытекал небольшой ручей, а дальше небольшая возвышенность – Дворец. В центре деревни сельский клуб, канцелярия, правления колхоза и церковь. Территория возле клуба и канцелярии засажена деревьями. Особенно впечатляют вековые дубы и клены.

В трудное, голодное время река подкармливала жителей села свежей рыбой. Водились там разные породы рыб, и на каждый из них был свой класс рыбаков. Так, например, щук или линей ловили опытные рыболовы, которых было наперечет. Карасей, вьюнов и все что попадется, ловили те, у кого снасти попроще и опыт поменьше – таких было достаточно много. Самой же многочисленной армией рыболовов были мы – мальчишки. Объектом нашей охоты были плотва, окунь, пескари и, безусловно, раки. Ну, сами подумайте, какая уважающая себя рыба будет клевать на снасти, в которых вместо лески волос из лошадиного хвоста или гривы, удилище из ореховой ветки, крючок и тот не всегда заводского производства?

Сразу же за рекой начинались болото и лес. Болото обеспечивало сеном, торфом для удобрения полей и отопления домов. Лес. Для одних лес это много больших деревьев. Для меня лес это частичка, я не сказал бы, что худшая, в моей жизни. Я с детства привык к лесу. Там прошла значительная часть моей детской жизни, но об этом чуть позже.

Немного о нашей деревне. Радио есть почти в каждом доме. Электричества в деревне нет. Для освещения жилья используются лучина, керосиновые лампы, сморкачки. Самый яркий свет дает 12 линейная керосиновая лампа, но стоит она дорого и сжигает много керосина, а это тоже деньги, поэтому ее у нас в доме нет (только где-то в году 1949 или 1950 мама купит 8-ми линейную лампу), пока же приходится обходиться "сморкачкой" или "коптилкой".

Сегодня уже многие взрослые не понимают, о чем идет речь, а это очень простое и единственное средство, использовавшееся для освещения многих деревенских домов послевоенной Белоруссии. Устройство проще не бывает. Берется гильза от малокалиберного снаряда, в нее вставляется фитиль (заводские фитили появятся позже, а пока это длинная полоска из старого сукна, лучше из немецкого шинельного материала), горловина гильзы при помощи молотка сплющивается, внутрь гильзы заливается керосин и осветительный прибор готов. Единственными его достоинствами были доступность (гильз хватало) и простота изготовления (два – три удара молотком). Все остальное можно отнести к недостаткам.

Вариантов названий вышеназванного прибора два, и оба они соответствуют его техническим характеристикам. "Сморкачка" потому, что после даже непродолжительного пребывания в помещении где "работает" это чудо техники обязательно потечет с носа, а "коптилка" потому, что действительно коптила страшно.

Единственным очагом культуры был находившийся в центре села сельский клуб. В конце 30-х годов по воле властей был произведен размен – церковь перебралась в дом раскулаченного крестьянина, а в помещении церкви был открыт сельский клуб.

Клуб – это громко сказано. В бывшем здании церкви был один зал примерно 150 квадратных метров, кабинет начальника клуба и киноаппаратная. Для сравнения – моя сегодняшняя квартира около 80 квадратных метров.

Именно здесь проходили важнейшие события села: торжественные собрания, посвященные важным политическим датам с непременным концертом художественной самодеятельности, общие сходы жителей деревни, собрания колхозников, демонстрация кинофильмов, танцы.

Рядом с клубом в небольшом доме находится правление колхоза, в одной из комнат размещена сельская библиотека. Кстати, здесь же находился единственный на всю деревню телефон, покрутив ручку которого, иногда можно было дозвониться до районного центра, а вот дозванивался ли кто-то дальше, я что-то не припоминаю. Да и зачем куда-то далеко звонить? Вся власть на месте, родные рядом. Зачем звонить, когда можно общаться посредством писем, которые без задержек доставляются в любое время суток местным почтальоном.

Конечно, есть еще один оперативный способ связи – телеграмма. Но он слишком дорог и им пользуются только в самых крайних случаях. Поэтому любое сообщение о полученной телеграмме встречалось с опаской и настороженностью. Всем было ясно – что-то произошло. Что-то настолько значительное и важное, что человек пошел на такие огромные материальные затраты.

1958 год. Брагин, ул. Советская. Для меня интерес представляет не старый еврей по фамилии Злотник, а деревянный тротуар, о который я разбил ноги, засмотревшись на многочисленные провода на столбах.

Как мы жили в то время? Ответ на этот на первый взгляд простой вопрос очень сложен. С одной стороны, только что закончилась война, которая "огнем и мечом" прошлась по Белоруссии. Фабрики и заводы, города и деревни разрушены, часть буквально сожжена. Но самое страшное в том, что восстанавливать разрушенное некому – погиб каждый пятый житель республики.

Не обошла беда стороной и наш дом. 15 января 1945 года, совсем незадолго до Победы, погиб мой отец – Губарь Андрей Иванович, минометчик 307 стрелкового полка, 61 стрелковой Никопольской Краснознаменной Ордена Суворова дивизии. Вначале семье сообщили, что он пропал без вести. С этой поры моя мама – Татьяна Иосифовна – всю свою оставшуюся жизнь посвятила нам, а было ей всего лишь 38 лет. Нас у матери осталось четверо детей, я – самый младший. Практически всю свою жизнь, вплоть до конца 60-х годов, мама ждала отца. Мама умерла 23 марта 1975 года и похоронена на кладбище в деревне Селец.

Только в 60-х годах стало известно что отец погиб – убит и похоронен в с. Фольварк, двенадцать километров западнее города Шталуппенен в Восточной Пруссии. Информация получена из книги «Назовем поименно. (Калининградская область том 2, стр. 214). Теперь все это подтверждено и архивными документами – ЦАМО. Номер фонда 58, номер описи 18003, номер дела 174.

Я понимаю, шла война. Трудно было все учесть. Но, просмотрев архивные документы, увидел, что уже тогда все было известно. Как появилась версия о пропавшем без вести, просто понять не могу. В 60-х годах по инициативе местных властей прах отца был перезахоронен в братской могиле в городе Нестеров Калининградской области.

В целом мы жили бедно. Первый костюм я приобрел, когда мне было 18 лет. До этого носил одежду в основном из домотканого полотна. Летний наряд мой (да и не только мой, но и многих моих сверстников) выглядел следующим образом: льняные брюки, окрашенные в цвет индиго (анилиновым красителем, который продавался повсеместно), льняная или ситцевая рубашка. Все! Даже белья не было, белье (самодельное) нам выдавали только зимой.

Ходили босиком. Головной убор надевал только по праздникам. Так, что как видите, джинсы (только домашнего производства) мы освоили с детства. Видимо в этом и заключается причина моего нежелания носить их сейчас.

Штаны держались на пришитой к поясу пуговице, или, если пуговицы не было в наличии, ее заменяла деревянная палочка. Применялись кожаные ремни, но чаще из материалов типа брезента (элементы военной амуниции). Карманы в штанах были двух типов – накладные и внутренние. Больше ценились последние, но они в изготовлении сложнее. Поэтому всё зависело от мастерства тех кто их шил, а это или мама или старшая сестра. Девочки младшего возраста носили прямые полотняные рубашки. Возраста с 10-11 им уже шили юбки и кофты, а также сарафаны. Из головных уборов чаще всего носили кепки восьмиклинки. Использовали всё что было. Один мой одногодок носил авиационный шлемофон. Но летом практически все ходили без головных уборов, только женщины – в платках из ситца.

Это, так сказать, повседневный прикид. Праздничный наряд отличался немногим. Вместо домотканых брюк одевались кортовые[1], а рубашка ситцевая.

[1] «Кортовым» тогда назывался самый дешевый материал, продаваемый в сельском магазине. Очень грубая ткань, напоминающая не то брезент, не то сегодняшнюю «джинсовку».

Зимний наряд тоже был не богат. Льняное домашней выработки белье, брюки-ватники или из домотканого сукна, ватная телогрейка (она же фуфайка), шапка-треух, на ноги надевал бурки в резиновых бахилах (склеенные из камеры автомобиля). Бурки шила мама. Брала старый поношенный суконный андарак[2], кроила, вкладывала между двумя деталями материала ровным слоем вату и затем на ручной машинке марки "Зингер" прострачивала каждую. Затем они сшивались вместе, сверху обрамлялись оборкой и обувка готова.

[2] Андарак или андрак – славянская женская поясная одежда типа юбки. В России андараки носили в основном в Рязанской, Тульской и Курской областях, также были распространены в Белоруссии и на Украине. Андараки шили из шерстяной домотканой ткани в пять-семь полос, верхний край собирался в складку и обшивался основной тканью или холстом. Застегивался спереди или сбоку на пуговицу, крючок или продетый в пояс шнур.

Осталось только обратиться к Василию Алабону (извините, фамилия его была Бут), с просьбой склеить резиновые бахилы. Бахилы оценивались по следующим качествам: во-первых, резина должна быть мягкой, во-вторых, она не должна быть слишком толстой, и, в-третьих, она должна быть прочной. Поскольку мы с ним находились в родственных связях, (троюродный брат по линии мамы), то просьбу он выполнял быстро и, самое главное, из хорошего материала. Самым лучшим материалом были красные резиновые камеры из немецких автомобилей, кстати, и рогатки из этой резины были самые лучшие.

Видимо, здесь уместно подробнее рассказать об этом не простом родственнике.

Вася был ровесник моему старшему брату Алексею, оба родились в 1928 году. По характеру это авантюрист-предприниматель. Загорался любыми идеями и всегда сам стремился их реализовать. Сразу же после войны решил заняться изготовлением самогонных аппаратов. В качестве исходных материалов использовал противотанковые мины, которые демонтировал, на крыльце собственного дома. За доставку мин отвечал его отец – дядька Андрей.

При разборке одной из мин при помощи молотка и зубила (в которой принимал участие один из моих братьев – Петр, 1930 г рождения), произошел взрыв, в результате Вася стал настоящим минером – на правой руке не осталось ни одного пальца, кроме обрубка от большого, а на левой – три покалеченных пальца. В довершение ко всем неприятностям один глаз потерял зрение полностью, а второй стал видеть не более десяти процентов. Так человек по собственной воле и попустительстве отца стал инвалидом. Другой бы пал духом, но не таков был Василий. Не получилось с самогонными аппаратами, что ж – займемся бахилами. И вот этими остатками пальцев он обеспечивает всю деревню резиновой обувью. А это дело не совсем простое. Нужны колодки, хороший клей, и резина – и он решает эти проблемы. Клей готовит сам из каучука и авиационного бензина. Резину (старые камеры) покупает у шоферов.

Но и это не все. Инвалиду трудно в любом обществе. В деревне, где все и всё на виду – ему труднее многократно. Такой простой вопрос как женитьба, для инвалидов практически не разрешим. Какая девушка пойдет за инвалида? Вася решил проблему просто – нашел себе Алену в деревне за 20 км от нашей.

Но нужно еще утвердиться в своей деревне. Как это сделать? Очень просто. Кто самый уважаемый в деревне человек? Правильно, гармонист! И Вася покупает гармонь-трехрядку и, изводя соседей суткам напролет, осваивает игру на гармошке. В итоге Вася в обязательном порядке присутствует на всех праздничных мероприятиях: свадьбы, крестины, проводы в армию и т.д. Более того, он центральная фигура на танцах, которые проводились после каждого сеанса кино (привлечь зрителей) по субботним и воскресным вечерам, а также в престольные праздники.

Круг увлечений Васи поражает. Как-то родилась у него идея пошить себе унты. Пошить не просто унты, а именно из волчьего меха, так как он очень долго носится и самый теплый. Все просто и ясно, кроме одного – где взять волчью шкуру. Вася обратился к своему соседу-охотнику Якову Шаматуну (фамилия Бут). Тот и посоветовал, как и где достать волчий мех. Волков в наших лесах было много, они часто воровали телят или овец. Яков посоветовал: «Положи приманку, сделай засаду – и волк твой».

С приманкой дело решалось просто. Километрах в двух от деревни было кладбище для скота. Вася предложил подкараулить, когда привезут очередного клиента, вечером раскопать место захоронения животного, а рядом сделать нечто типа окопа и там с оружием в руках ждать появления вожделенного меха на унты. Задумано – сделано. Стало известно, что сегодня приманка будет на месте. Под вечер мы с Васей с лопатами в руках приступили к делу. Мое появление в этом деле объясняется просто: мне он пообещал тоже пошить унты, разве тут устоишь? Стрелять должен был я из одноствольного ружья 16 калибра, заряженного солидным куском свинца, при помощи сковороды превращенного в нечто подобное шарику. Это ружьё принадлежало моему старшему брату Алексею. С юных лет я с ним охотился зимой, гоняя зайцев по озимым. Кстати, тогда регистрация оружия не требовалась. Все решал участковый старший лейтенант И. Двораковский, житель деревни Тельман (кстати, мой дальний родственник).

В общем, окоп выкопали быстро – грунт был песчаный. Раскопать труп лошади, в общем-то, тоже особого труда не составило. Конечно, от запахов немножко мутило, но… унты. Унты уже почти в кармане.

В общем, где-то часам к двенадцати ночи мы тихо сидели в схроне и терпеливо ожидали жертву, не смея даже слово сказать друг другу, иначе можно спугнуть зверя. О соблюдении режима полной тишины условились заранее.

Оговорюсь, что мне в это время было чуть больше десяти лет. И если учесть ту физическую нагрузку, которую получил при копках и раскопках, то я изрядно устал. Злую шутку со мной сыграло и тепло в нашем окопчике. Кроме того, я привык рано ложиться спать. В итоге проснулся я около 7 утра. Поскольку мне, как имеющему полный комплект пальцев и глаз, отводилась главная роль наблюдателя и стрелка, то нетрудно догадаться – наша "охота" закончилась неудачно. Признаться друг другу в том, что проспали, мы не могли, а поэтому всем рассказывали, что зверь учуял нас и убежал. Мечта об унтах растаяла, и мне опять пришлось зимовать в бурках.

Правда, уже будучи офицером, я все-таки имел возможность получить унты (только из собачьего меха), но это уже другая история.

А пока снова вернемся к повседневной жизни деревни.

Уважаемые читатели. Выкладывать новые главы автор не умеет, но читать комментарии будет самостоятельно. Ну и, естественно, Иван Андреевич будет очень рад любым читательским знакам внимания.

Глава вторая. Чем хороши ношенные вещи, как обзавестись валенками, голодный 47-й.

Поскольку я в семье был самый младший, то новые наряды мне практически не попадали – донашивал то, что оставалось от старших братьев. А так как нас было четверо, то и пожитки мои, мягко говоря, имели весьма прискорбный вид. Правда, все было стараниями мамы чисто выстирано, дыры и потертости заштопаны и залатаны. Поношенный наряд имел и свои преимущества перед новым. Новая одежда из льняного полотна домашнего изготовления очень неудобна. Во-первых, груба, а во-вторых – щиплется. Ведь как бы тщательно ни обрабатывали лён, сколько бы его не вычёсывали, всё ровно где-то оставались частички кострицы [1] которые нещадно досаждали его владельцу.

[1] Кострица, она же костра (ударение на последний слог) – одревесневшие части стеблей прядильных растений (льна, конопли, кенафа и др.), удаляемые при вычесывании. Но, как правильно заметил автор – почти никогда не удаляемые полностью. (прим. редактора)

Ведь не будешь же все время чесаться? А что подумает окружающий народ? Правильно! Подумает, что пора в баню, так как появилась знаменитая «форма двадцать», официально именуемая педикулезом. А попросту говоря – завшивел мальчик. Правда, в то время это не было чем-то исключительным, скорее уж наоборот – это было совершенно обычным явлением. Более того – это не скрывалось и не считалось зазорным. Способы борьбы с этим явлением применялись разные – начиная от тех, которые используют обезьяны в часы досуга (взаимовыгодного поиска в головах друг у друга), до пропаривания в горячих печах. Широко использовались частые гребни. Но все это мало помогало.

Причин много, в том числе и недостаточно калорийное питание. Проблема окончательно была решена только с постройкой в деревне новой общей бани и массовым применением ДДТ, в наших краях называемого «дустом». Яд был, конечно, вонючий, но спасал хорошо [2].

[2]. Аббревиатуру «ДДТ» сегодняшняя молодежь знает разве что как название группы Юрия Шевчука. Меж тем это было уникальное явление в истории человечества, названное СМИ «Нобелевкой для убийцы».

В 1948 году изобретатель ДДТ (или, если правильно, 4,4-дихлордифенилтрихлорэтана) Пауль Мюлллер стал лауреатом Нобелевской премии по медицине с формулировкой «За открытие высокой эффективности ДДТ как контактного яда». Впервые был найден по-настоящему результативный яд против вредных насекомых, который мгновенно стал активнейшим образом применяться во всех странах мира, в том числе и в СССР. Однако через пару десятилетий выяснилось, что яд под названием ДДТ не разлагается, и способен накапливаться в организме животных и человека – его находили даже в печени пингвинов в Антарктиде.

В 1970-х ДДТ стали массово запрещать по всему миру, но было уже поздно – сегодня миллионы тонн ядовитого вещества переносят по всему миру птицы и животные, ДДТ накапливается в воде и почве, растениях, организмах людей и животных. По прогнозам химиков, уже произведенный людьми ДДТ будет убивать еще несколько поколений – период его распада составляет 180 лет. (прим. редактора)

Перед моей мамой, так же, как и другими вдовами, повседневно стоял вопрос "Как прокормить четырех детей?". По большому счету, нам повезло в том, что наш колхоз "Переможник" был в числе немногих послевоенных колхозов, где как-то оплачивался труд колхозников. Оплата выдавалась в зависимости от заработанных трудодней и состояла из двух частей: продуктами и деньгами. Конечно, спасала нас первая часть.

Что такое трудодень? Это количество условных баллов за выполненный объем работы. Так, например, чтобы заработать один трудодень, мне, работающему на тракторе, нужно было вспахать 4 гектара земли. Я же пахал на тракторе по 8-10 га, т.е. за один день зарабатывал по 2-2,5 трудодня. Для всех колхозников устанавливался необходимый минимум заработанных трудодней. Для женщин он был несколько меньше. В конце года на общем собрании колхозников принималось решение, сколько выдать на один заработанный трудодень ржи, пшеницы, ячменя, картошки, и других продуктов, а также денег. Кроме того, по сезону выдавались огурцы, помидоры и другие продукты. Так, например, летом в период косовицы (заготовка сена), чтобы поддержать физические силы, каждому косарю выделялось мясо и сало. Конечно, все это шло на общий стол семьи в основном в виде зажарок.

Память может подвести, поэтому конкретных цифр не называю, но могу сказать, что денежная составляющая была совсем мизерной (в зависимости от финансового состояния колхоза в разные годы от 10 до 80 копеек за каждый трудодень). Если учесть, что мужчины в среднем зарабатывали примерно 600 трудодней в год, а женщины порядка 400, то несложно составить семейный бюджет колхозника. Продовольственная часть оплаты за труд зависела в первую очередь от того, насколько хороший урожай был собран.

Далее из собранного урожая делались поставки государству (объемы утверждались местной властью), затем закладывался семенной фонд (с запасом на возможный пересев) и только то, что осталось, можно было распределять на трудодни. В нашем колхозе это было где-то от 800 грамм до 1,5 килограмма зерна на трудодень.

Тоже не густо.

Ведь этими продуктами предполагалось в течение года кормить семью и домашних животных, но все-таки хоть что-то, но выдавали. В других колхозах, бывало, давали сущие слезы.

В Брагинском районе был один совхоз в деревне Соболи, там, поскольку это было государственное сельхозпредприятие, платили настоящую зарплату и уровень жизни был значительно выше, чем в Сельце, хотя моя деревня не считалась бедной. В сравнении, например, с деревней Петрицкое, где вообще на трудодень ничего не выдавали и люди выживали только за счёт даров леса и различных промыслов.

Затем, когда наш колхоз стал миллионером, оплата за труд существенно повысилась, но все равно Абрамовичей и Потаниных так и не появилось. Люди стали жить при среднем достатке.

Конечно, серьезным подспорьем, а по некоторым продуктам и основным источником, были домашнее хозяйство и огород. Молоком и молочными продуктами обеспечивала корова. Только благодаря ей нам удалось с трудом, но без голодных обмороков пережить голод 1947 года. Ведь получать ежедневно при жирности 4,2% 15-20 литров молока – а именно такого качества и столько давала нам наша Лыска, – это значит, что семья обеспечена маслом, творогом и другими молочными продуктам.

Кроме того, корова избавляла нас от необходимости покупать молоко и сдавать государству (а был такой налог, который приходилось платить вне зависимости от наличия скотины). Практически каждый вечер после дойки домашних коров мы, ребятишки, несли в 3-х литровых бидончиках на колхозную ферму молоко. Там измеряли жирность и объем, записывали в специальную книжку, которая выдавалась владельцу коровы. Всего разрешалось держать в одном хозяйстве одну корову и одну телку. Телку, как правило, продавали, а бычок был обречен.

Я до сих пор с благодарностью вспоминаю нашу кормилицу, которая в течение многих лет кормила и поила нашу семью. Не счесть – сколько раз мы все мысленно благодарили того неизвестного мне командира Красной Армии, который в суровом 1944 году подарил Лыску нашей семье.

Кроме коровы, семье разрешалось содержать определенное количество овец и свиней. Количество птицы законом не ограничивалось, но оно регулировалось наличием корма. У нас было в разное время 1-2 кабанчика, пара овец, штук пять кур, не считая цыплят, голов пять взрослых гусей и обязательно гусак, несколько уток.

Наиболее трудным, и, видимо, поэтому хорошо запомнившимся был 1947 год. Всего два года прошло после Великой Отечественной войны. В колхозах отсутствовала техника, не хватало лошадей, а ведь именно лошадь была основной тягловой силой в сельском хозяйстве. На них и пахали, перевозили грузы и людей. Первый грузовик появился в нашем колхозе где-то около 1950 года. Появление "полуторки" было значительным событием особенно для нас, мальчишек. В течение долгого времени можно было наблюдать такую картинку: по улице деревни едет грузовик, а за ним в пыли, большая ватага мальчишек. Улица не асфальтирована, обочины заросли травой, а по центру тележная колея, песок.

За счастье считалось подержаться за борт автомобиля. Я уж молчу о тех счастливчиках, которые имели возможность прокатиться хотя бы в кузове. Попасть в кабину даже не мечталось.

Но вернемся в голодный 1947 год. Сейчас голод 1947 года почти забыт, но мне он врезался в память, хотя я был совсем маленьким.

Мне шесть лет. Кушать хочется постоянно. Организм требует мяса, а ему в ограниченном количестве предлагают картошку.

Сегодня, анализируя обеспечение продуктами нашей семьи, полным голодом его назвать трудно. Да, не было хлеба. Да, забыли, как пахнет мясо. Надоел борщ с грибами, которых тоже было не слишком много. Отсутствовал сахар, но ведь было молоко, были масло, творог и полный подвал картошки. Правда, он был как-то и не совсем наш, но об этом ниже.

Из этого времени мне вспоминается история о разделе грибов, сваренных в борще. Семья была большая, и на всех их не хватало. Чтобы решить проблему «по справедливости» старший брат Алексей (1928 г.р.) предложил меряться на емке [3].

[3] Емка (белорус.) – черенок от ухвата.

Смысл в том, что один бросает емку вверх, второй ее ловит. Затем, остальные накладывают свои руки до верха емки. Выигрывает тот, чья рука окажется сверху. Кто выиграл, тот с грибами. Вроде бы все действительно, по справедливости. За исключением того, что старшие братья могли регулировать сжатие руки, а, значит, и до некоторой степени влиять на конечный результат, что противоречит первоначально заявленному принципу. В течение некоторого времени выигрывали старшие Алексей и Петр (1930 г.р.), которые делились со мной как самым маленьким. Сеня же грибов не получал и, в конце концов, за одним из обедов не выдержал и от такой «справедливости» заплакал. Решением мамы грибная лотерея была прекращена и в последующем делила она сама. По принципу – «понемногу, но всем». Всем, кроме себя.

Необходимо отметить важную деталь – все ели из одной миски и если там попадался лакомый кусочек, то каждый член семьи старался его оттолкнуть от себя. Было голодно, но жадности не было. Было даже как-то стыдно показать окружающим, что ты хочешь кушать.

До сих пор не могу забыть, как я пришел к соседям по фамилии Коцур во время обеда их семьи. Семья большая, пятеро детей и двое взрослых. Дядя Петр – инвалид войны, он ходил на протезе и работал заведующим колхозным складом. Бывал в их доме хлебушек чаще, чем в других. И меня его дочери Елена и Мария частенько кусочком хлеба угощали. Жили мы с соседями очень дружно, как одна семья. И вот тетя Катя приглашает меня садиться за стол обедать, а я отказываюсь, мотивируя тем, что уже поел дома. Садиться за стол я отказался, но отвести взгляд от лежащей на столе полбуханки хлеба было выше моих сил.

Дядя Петр заметил это и, отрезав солидный кусок хлеба, протягивая мне, говорит: «Я знаю, ты дома хорошо наелся, но вот попробуй какой у нас хлеб». Отказать в просьбе я не смог.

Так же как не мог отказать проживавшей у нас бухгалтеру завода Марии, которая каждый вечер приносила мне в кровать кусочек черного хлеба и вручала его со словами: «На, Ванька, согрейся».

Чтобы как- то спасти нас от голода, мама приняла предложение председателя колхоза Филиппа Делец разместить в нашем доме крахмальный мини-завод. Из двух имеющихся одна комната стала заводом, а в другой жили мы. Подвал же, где хранился картофель для завода, был общим. Тем и спаслись в 1947-м.

Затем в этой комнате в течение нескольких лет размещалась вовноческа. Вовноческа – это малый шерсточесальный заводик, который состоял собственно из одной машины, приводимой в движение ручкой. Устройство простое. Большой барабан (диаметром около метра и шириной 1,5 метра), несколько барабанов разного диаметра, на которые набивались металлические щетки разной высоты, подающий стол и принимающий барабан. Один из барабанов, закрыт деревянным кожухом от посторонних глаз. Рассказываю так подробно, ибо без этих знаний невозможно будет понять, откуда у меня появились теплые шерстяные носки, а затем и валенки. Работал агрегат следующим образом: один человек налегая на ручку крутил большой барабан, второй бросал кусочки нечесаной шерсти на приемный стол. У приемного барабана стоял Тит Романюк по кличке «Кривой» (на фронте потерял ногу), который снимал с барабана хорошо расчесанную, уложенную ровным слоем шерсть, сворачивал ее в кудель, и передавал благодарному хозяину. В помещении, где работал агрегат, пыль стояла неимоверная, да и запах нечесаной шерсти был не из приятных.

Я у дядьки Тита был, конечно, первым помощником. Смазка и чистка агрегата лежала на мне. За это мне от него перепадало довольно часто кое-чего съедобного (он всегда приходил на работу с сумкой, в которой были маленькие глиняные горшочки с едой), но главная добыча была в барабанах. На них всегда оставалось немного шерсти, на каждом понемножку, а на закрытом – чуть побольше чем обычно. Клиентов было много, а чистил технику я исправно почти после каждого посетителя. В итоге к вечеру набиралось немного шерсти. Конечно, большая часть шла дядьке Титу, но и мне к следующей зиме хватило на валенки. Вот так просто решилась проблема теплых рукавиц и зимней обуви.

Правда, валенки эти были не мои личные, а одни на всю семью. Свалял их прямо в нашем доме кочующий вальщик. Технологию изготовления валенок не помню, но на всю жизнь остался неприятный запах химического вещества, которое применялось при валянии. Размер у наших валенок получился большой и надевал их тот, кому было нужнее. Вот сейчас вспоминаю, и кажется мне в них нужды не было. Вполне комфортно чувствовал себя в бурках. Впервые валенки я надел в 1960 году уже, будучи рядовым солдатом, оператором станции «Снар-2» батареи разведки начальника артиллерии, легендарной 120-й гвардейской мотострелковой Краснознаменной Рогачевской орденов Суворова и Кутузова дивизии имени Верховного Совета БССР.

Другим семьям было труднее. Особенно страшна была весна. В пищу употреблялось все, чем можно было набить сосущий живот без особо серьезных последствий. Ели лебеду, крапиву, первый щавель, растущий на Большом и Малом Островах. Цветы акаций (до сих пор ощущаю их сладковато приторный вкус) ели сырыми и подмешивали в хлеб.

Толпы людей ходили весной по еще не совсем оттаявшей земле и собирали то, что осталось после осенней уборки картофеля. Затем этот гнилой и мерзлый картофель, который почему-то называли «бубликами», оттаивали, протирали через сито, промывали водой и использовали в пищу оставшийся на дне посуды крахмал. Из него же варили затируху, кисель, а если собирали много, то пекли крахмальные блины [4].

[4] Голод в СССР 1946—1947 гг., по мнению большинства исследователей, был следствием двух причин. Первая – это развал сельского хозяйства в западных регионах страны из-за последствий многолетних военных действий. Это было следствием недостатка рабочих рук, техники и лошадей, уничтожения множества сёл и деревень.

Немного статистики – за время войны более 70 тысяч (тысяч!!!) сел и деревень просто исчезли с карты СССР. Были уничтожены в ходе военных действий, часто – сожжены вместе с жителями. Из 9200 населенных пунктов, разрушенных и сожженных немецкими оккупантами и коллаборационистами в Белоруссии во время Великой Отечественной войны, свыше 5295 были уничтожены карателями вместе со всем или с частью населения.

После войны численность трудоспособного мужского сельского населения откатилась к уровню 1931 года, поставок сельхозтехники в годы войны не велось, имевшаяся сельхозтехника была либо вывезена немцами, либо пришла в негодность. Поголовье лошадей составляло около 45% от довоенного, поголовье скота также резко сократилось. Показатели 1940 года по количеству крупного рогатого скота в РСФСР были достигнуты только к началу 50-х, поголовье свиней сравнялось с довоенным только в 1950 г., а количество коз и овец в этом году еще изрядно уступало показателям 1940-го года.

Как следствие – валовая продукция сельского хозяйства за годы войны сократилась на 40%. Это первый фактор.

Второй – засуха 1946 года. Она не была катастрофической, но для ослабленного организма, как известно, даже обычная простуда может оказаться фатальной. В итоге урожай зерновых в 1947 году составил 98,5 млн тонн, что на 20 млн тонн ниже, чем в 1940 году и на 25 млн ниже, чем в 1950-м.

Голод охватил почти все западные области СССР – число больных с диагнозом «дистрофия» составило по РСФСР 600 тыс., на Украине – более 800 тыс., в Молдавии – более 300 тыс. Смертность от дистрофии иногда достигала 10% от общего числа людей, которым был поставлен этот диагноз, также выросла заболеваемость так называемой «асептической ангиной», вызванной употреблением в пищу неубранного прошлогоднего зерна, бывшего под снегом. Особенно высокой была детская смертность, в начале 1947 года составлявшая до 20% общего числа умерших. (прим. редактора).

Однако, несмотря ни на что, в нашей деревне не умер ни один человек от голода. Во многом это заслуга местных властей. Особо нуждающимся оказывал помощь колхоз. В деревне, в доме моего дяди Андрея, раскулаченного и высланного с семьёй в Котлас, был создан детский сад и там было бесплатное питание. Контроль осуществлял лично председатель. Да, всем не хватало хлеба, жиров, но спасала картошка.

При этом, несмотря на голод и бедность, мы все же оставались мальчишками, которым хотелось хоть каких-нибудь развлечений. Взрослым нами заниматься времени не было, и поэтому свой досуг мы организовывали сами.

Глава третья. Деревенские клички. Маршал и «Депутатка». Важнейшие из искусств – кино, танцы и спорт

Я уже упоминал про появившуюся в деревне «полуторку». Шофер дядя Андрей (деревенская кличка Вихранок) для нас, мальчишек, был если не богом, то небожителем точно.

Почему вместо фамилии называю кличку? В нашей деревне очень многие семьи имели именушки, которые переходили от родителей к детям. Забывались причины и обстоятельства, из-за которых деревенские остряки наделяли человека порой оскорбительным прозвищем. Дело иногда доходило до смешного. Приезжий спрашивает, где найти Семена Бута. Народ задумывается и молчит. Не знают такого. И только после того как кто-то скажет: «А, так это же Семен Алабон». Все разочаровано произносят «Ну, что ж ты? Так бы и спросил!». Получается, Бута нет, а Алабона все знают. Причем приклеивались именушки намертво. Вот прошли годы, помню всех односельчан, но многие фамилии забыл (мало ими пользовались), а прозвища помню.

Вообще происхождение и значение многих прозвищ совершенно непонятно. Хотя многие из них раскрывали глубинную сущность данного человека. Кроме того, при помощи прозвищ было легче идентифицировать личность. Сразу оговорюсь реакция людей на эти прозвища была разной. Одни воспринимали их с юмором, другие болезненно морщились, но воспринимали молча, а бывали случаи, когда дело доходило и до драки.

К сожалению, или к счастью, в деревне было много людей, носящих одинаковую фамилию. Я уже упоминал двух Бутов – «предпринимателя» Василия Алабона и охотника Якова Шаматуна. Фамилия «Бут» у нас в Сельце была очень распространенной – на памятнике погибшим односельчанам она упоминается больше 15 раз. Поэтому, что бы отличить одного Бута от другого и использовали клички. «Алабон» получилось, скорее всего, как производное от «балаболка». Когда дядя Андрей говорил, то слова произносил невнятно и быстро. «Шаматун» получился скорее из за его суматошного поведения.

Но мало того, что совпадали фамилии – имена тоже частенько совпадали. И вот как здесь без клички? Поэтому один Семен Бут был Алабон, а второй Семен Бут – Семен Юрков.

Иногда клички становились «почти фамилиями». Вот, к примеру, мой друг детства Коля Мироненко (на снимке справа, слева – я) получил в наследство от родителей прозвище «Довбун». Что это означает – я до сих пор не пойму. Но его двоюродный брат Иван тоже стал «Довбуном», работал заведующим колхозным лесопильным хозяйством. Или Алексей Делец, который в деревне известен как «Леша Каркин». Моего крестного отца Федора Ясиновца все почему-то звали «Воробей». Его зять Михаил Новик, который никакого отношения к рождению этого прозвища не имел, тоже становится «Воробьем», хотя это не мешает ему в течение нескольких лет избираться бригадиром полеводческой бригады. Двоюродный брат Антон Кравченко – в деревне больше известен как "Гершен".

Характерно, что наличие оскорбительного прозвища совершенно не увязывалось с общественным положением, авторитетом человека в деревенском коллективе.

В течение многих лет председателем колхоза избирался Василий Иванович Казаченко.

Уважаемый всеми человек. Участник войны. Орденоносец. Внимательный, заботливый, умный руководитель. И тем не менее получил прозвище – «Цебер». Цебер – широкая деревянная кадушка. Здесь, видимо, основанием послужила его фигура. Невысокий, но плотный был мужчина. Да и весом бог не обидел – когда садился в председательскую бричку, а затем спустя годы, «Победу» – рессоры проседали порядком.

Второй председатель колхоза, с которым я был в очень хороших, возможно, даже дружеских отношениях, Федя Журав, в наследство от родителей получил кличку «Цуй». Хотя в весе не уступал Василию Ивановичу, но все равно остался «Цуем».

Были у нас «Здрок», «Мисюра», «Коршак», «Зелик», «Заяц», «Пипка», «Пуд», «Баран», «Медведь», «Тхор», «Шаматун», «Бабай», «Беба», «Мудрик», «Повар», «Шорник», «Бомкала», «Кныр», «Коршащиха» и т.д.

В абсолютном большинстве это хорошие порядочные люди, с некоторыми из них я нахожусь в родственных отношениях, других искренне уважаю за их жизненное кредо, за желание и умение трудиться. Взять хотя бы дядю Сашу Авдеенко. Ровесник моей мамы, 1907 года рождения. Участник войны. Один из двух шоферов в нашей послевоенной деревне. Родился и постоянно жил в нашей деревне, но почему-то больше известен как «Хохол».

Но были семьи, в том числе и моя, которые не удостаивались прозвищ. Может быть, потому, что с фамилией "Губарь" кличка уже не очень-то и нужна. Хотя отдельные члены семей этой участи не избегали. Так, мой брат Семен (1936 года рождения) в детстве вместо слова «трубка» говорил «Срубка». Так и прожил всю жизнь под псевдонимом «Срубка». Характерно то, что к его двум сыновьям это не приклеилось.

Называя многих своих односельчан и даже родственников вот этими именами, я, ради бога, не стремлюсь никого из них обидеть, и не только их, но и их потомков. Можно, конечно, обойтись и без этого, но тогда, на мой взгляд, будет потерян свой, характерный только для моей деревни колорит, и будет рассказом о деревне вообще, а не о моей родной деревне Селец.

Как и кем давались эти прозвища – неизвестно, но народная молва авторство многих из них приписывает Василию Карповичу и кузнецу из деревни Городище Фоке. Кузнец в деревне – самый востребованный уважаемый человек. У нас в деревне кузнечил дядя Саша Ващенко. Человек и кузнец был прекрасный. Оба своим ремеслом владели в совершенстве. Делали прекрасные плуги, серпы, вилы, лопаты, ножи, оси для телег, обручи на бочки, подковы для лошадей, то есть все то, что было крайне необходимо крестьянину, но не всегда имелось в продаже в сельпо.

Но в отличие от Ващенко, Фока был человек, щедрый на юмор. Да и талантом стихосложения был не обойден. Ведь именно он на мотив песни «От колхозного вольного края» сложил частушки, в которых в порядке размещения домов упомянул о каждом жителе своей деревни Городище.

Эта деревня состояла из одной улицы, которая являлась как бы продолжением одной из трех улиц моей деревни. Помню, что в самом крайнем доме проживал дед Котлобай (бессменный сторож колхозного сада и злейший враг всех мальчишек).

Начиналась эта поэма так: «От колхозного вольного края – начиная от Котлобая, а за ним – Настасья Кривая …» и таким вот образом были перечислены все жители Городища. (Кривая – это прозвище. С детства хромала на одну ногу).

Особенно нравилась нам его коляска на резиновом ходу. Сколько раз мы, мальчишки, угоняли ее из двора хозяина, чтобы покатать по деревне друг друга. Правда, домой возвращали не всегда. Иной раз хозяин находил ее на крыше соседнего дома или своего сарая, а иногда она падала в колодец. К его чести, на нас он не очень обижался, хотя всегда грозился: «Поймаю, запрягу и с пугой проеду по всей деревне». Но не поймал, не запряг. А пуга – это просто сплетенный из сыромятной кожи кнут.

Ну не могли мы удержаться – больно уж диковинная была тележка. Это уже потом в колхозе будут и легковые автомобили «Победа» и «Волга», и несколько ЗИС-5, подаренных колхозу Маршалом Советского Союза Семеном Константиновичем Тимошенко. Маршал избирался в Верховный Совет СССР вместе с жительницей нашего села Евгенией Гавриленко.

Кто такая Женя? Выросла в многодетной семье. Когда мужики ради шутки спрашивали ее отца Виктора, сколько же у него детей, он глубоко задумывался и потом отвечал «А хто его знае? Ци двянацать, ци тринацать. Сягодни спрашу у Домны». Домна – это его жена. Жили они, конечно, даже по тем меркам – очень бедно. Ютились в небольшом, вросшем в землю и слегка накренившемся доме. Женя работала свинаркой, и действительно – очень хорошо работала. Вот ее и выдвинули в состав высшей власти страны. Но была одна закавыка – она была совершенно безграмотной и вместо подписи ставила крестик. Ликвидировать безграмотность на уровне "хотя бы научить расписываться" поручили учительнице Селецкой начальной школы Груне Антоновне Шинкаренко. Справилась. Хорошая была учительница. Не одно поколение моих односельчан обучила она читать и писать.

Маршал Советского Союза Семен Константинович Тимошенко, познакомившись со своей будущей коллегой, тоже принял участие в судьбе Евгении Викторовны. Прислал солдат строительного батальона, которые в течение одной недели справили для нее хороший деревянный дом. Деревенские же остряки приклеили ей прозвище «Депутатка».

Впрочем, я собирался рассказать про наш мальчишеский досуг, но отвлекся. Выполняю обещание.

Перефразируя классика, можно сказать, что из всех искусств самым доступным для нас было кино. Фильмы в деревенском клубе показывали каждую субботу и воскресенье, за исключением летне-осеннего периода, когда зрительный зал был заполнен свеженамолоченным зерном ржи или пшеницы. Вынужденный перерыв в культурном просвещении масс продолжался не более трех месяцев. Затем зерно переносили в колхозный амбар, и мы вновь могли смотреть фильмы.

Доступное – это не значит пришел, купил билет и занял место в зале. Этот общепринятый способ не всегда можно было реализовать на практике. Причина все та же – отсутствие денег. Билет стоял 40 копеек, а это значит, что нужно сдать в магазин сельпо два куриных яйца, что тоже было не всегда возможным. А кинофильм посмотреть-то хочется…

Поэтому часто во время демонстрации фильма все окна снаружи клуба были «обвешаны» зрителями. Правда, были некоторые проблемы со звуком и изображением, но это детали – воображение дорисует. На этих «местах» преобладал зритель в возрасте, способный отвоевать себе место. Мы, малышня, шли иными путями. Их мне было известно два. Первый – незаметно проскользнуть в зал в толпе «обилеченых» зрителей. Иногда это удавалось, но гораздо чаще задержанный «заяц» излавливался и безжалостно удалялся из зала.

Второй способ был более сложным. Нельзя пройти? Значит, будем пролезать. И пролезали. Для этого пришлось разобрать часть кирпичного фундамента, оторвать на сцене несколько досок. А дальше, когда начинался фильм, и бдительность работников клуба притуплялась, мы по одному ползли под полом клуба, тихонько вылезали на сцену и там, лежа на полу, смотрели фильм. Смотрели с обратной стороны экрана.

Ползал под полом и я. Вот только спустя десятки лет никак не пойму, зачем мне это было нужно. Я уже говорил, что привык рано ложиться спать. Вот эта привычка меня и губила. Только заполз на сцену, лег и начал смотреть фильм, но каким бы он ни был интересным, сил моих хватало на одну, максимум – две части. Демонстрация велась одним аппаратом, и после каждой части в зале включался свет. В течение нескольких минут киномеханик заряжал новую часть, и демонстрация продолжалась. Так вот, я не помню случая, что бы я бодрствовал ко второму включению света. В свое оправдание хочу заметить, что в этом я был не одинок.

После окончания сеанса будил нас заведующий клубом Степан Журав, который перед закрытием клуба осматривал все помещения. В субботние дни это было после танцев, которые начинались сразу после фильма и продолжались, как выражались местные острословы, «до упаду».

К моему сожалению, танцевать я не умею, да и не любил никогда танцевать. Вначале стеснялся. А затем уже вроде бы поздно учиться. Однако это не исключало моего постоянного присутствия на этом мероприятии. Более того, ходили на танцы мы не только в своей деревне, но и ездили на велосипедах по соседним деревням. Собирались три – пять человек, и катили в деревни Котловица, Петрицкое, Тельман или Малейки.

Расстояние в пять – десять километров не пугало. Одиночные поездки никогда не практиковались, так как можно было попасть под кулаки местных парней, которым наше присутствие не особенно нравилось, так же, как и нам – их появление на танцах в нашей деревне. Нередко приходилось возвращаться домой со спущенными колесами велосипедов. Мы тоже не оставались в долгу. Натянутая на уровне колеса веревка, незамеченная велосипедистом, со стопроцентной гарантией вышибала ездока из седла.

До сих пор не могу четко сформулировать цель наших поездок. Участия в танцах не принимали. С местными девчатами не общались. Репертуар везде был однотипный. Гармонисты – самоучки во всей округе играли одну и ту же музыку – польку, вальс, краковяк. Видимо, просто хотелось увидеть что – то новое. Опять же – какое-никакое, а приключение.

Должен сказать, что для того, чтобы попасть в зал, где проходили танцы, нужно было иметь возрастной ценз. Малолетних на танцы не пускали. А нам так хотелось посмотреть, как танцуют взрослые, и, когда нас выдворяли из зала, было до слез обидно. Обида находила свое выражение в мелкой мести. В дырявый карман засыпался мелкий молотый красный перец. Снаряженный такой начинкой «диверсант» незаметно пробирался в зал и проходил по кругу шевеля рукой в кармане. Одного круга достаточно, чтобы веселье прекратилось буквально после первого танца.

Второй, не менее эффективный способ мести, тоже применялся довольно часто. Брался кусок старой кинопленки, а горела она как порох, туго заворачивался трубочкой в бумагу, один конец поджигался и затем плотно прижимался к стенке или каблуку. Дым валил страшный. Дышать было невозможно, тут уж не до танцев.

В свободное от работы время (в летний период в колхозе работали и в воскресные дни), а это, как правило, после рабочего дня, взрослые мужики собирались возле клуба и дотемна (а летом темнеет поздно), выражаясь современным языком, там тусовались.

Причин много. Одна из них – потребность в общении, но, пожалуй, главная причина состояла в том, что рядом с клубом был магазин сельпо. Там продавец Лена Мелешка (деревенское прозвище Склобка), отмеряла на розлив «Особую московскую». Причем, при желании выпить, наличность была не обязательной. Существовала специальная книга, куда заносились все должники. Кстати, под запись можно было не только выпить, но и купить кое- что из продуктов. А склобка – это плотницкий инструмент, который применялся для очистки бревен от коры.

Через определенное время разговоры становились оживленнее, иногда возникали споры по любым житейским вопросам, но чаще не на тему «Ты меня уважаешь», а «А ты это можешь?». Имелось в виду – а ты на перекладине сделаешь то, что могу показать я? Спор решался на месте. Да, употребление спиртных напитков перемежалось (и в какой-то степени уравновешивалось) физкультурой. Рядом с магазином рос вековой дуб, который служил одной из опор (второй опорой был столб) самодельной перекладины. Тон в этом состязании задавали бывшие офицеры-фронтовики. Особенно выделялся Прокоп Бут (семейное наследственное прозвище «Баран»). Капитан запаса, в свои сорок с чем- то лет он свободно порхал над перекладиной, выполняя одно за другим упражнения[1]. Большой оборот назывался «солнце», подъем разгибом – «склепка» и т.д.

[1] Надо сказать, что рассказчик и сам в этом отношении был не подарок. Ивану Андреевичу уже было лет пятьдесят, я уже был женат на его дочери, когда он, заспорив, залез на турник и начал там вытворять такое, что у меня натурально челюсть отвалилась. Потом жена просветила меня, что у папы – 12 спортивных разрядов. (прим. редактора, по совместительству – зятя).

Безусловно, что для многих из нас это был пример для подражания. Я имею в виду не распитие спиртного, конечно, хотя некоторые из моих сверстников увлекались этим делом. Мне известно, что никто из нас не стал профессиональным гимнастом. Но до призыва в армию многие из моих ровесников могли свободно выполнить необходимые солдату гимнастические упражнения. Пригодилось это и мне. Хотя выше второго спортивного разряда по гимнастике я не поднялся, но во время срочной службы, а затем учебы в военном училище уроки, данные офицерами запаса в маленькой деревне, очень даже пригодились.

Здесь же рядом находилась волейбольная площадка, на которой до позднего времени происходила игра «на вылет». Хорошая игра. Пристрастился к ней с раннего возраста. Играл за сборную колхоза на первенство района. Успехи были более чем скромные даже в районном масштабе. Да и подготовка моя, как выяснилось позже, тянула всего лишь на третий спортивный разряд.

Было у нас и футбольное поле, но поскольку оно находилось на «Дворце» (за пределами деревни), то игра проходила при минимальном количестве зрителей, что резко снижало престижность самой игры.

С детства приучился к стрельбе. Старший брат Алексей имел малокалиберную винтовку, которая хранилась дома. Просто висела на гвозде, забитом в стенку. Патроны к ней хранились в столе. Поэтому, когда взрослых не было дома, а их практически никогда не было, винтовка была в моем распоряжении. Поэтому ничего не стоило выйти на крыльцо дома и, к примеру, стрельнуть в ворону, сидящую на груше Антона Циркуна (сосед, фамилия Артеменко). Потом это умение тоже пригодилось. Наличие первого спортивного разряда по стрельбе позволило мне принять участие в первенстве ТОФ по спортивному троеборью, защищая спортивные интересы Камчатской военной флотилии.

Глава четвертая. Игры и не игрушки, или Вооружен и очень опасен

Кроме спортивных игр, были у нас, конечно, и обычные детские игры.

Пожалуй, наиболее доступным, а поэтому и наиболее распространенным видом досуга, была езда на колесе. Во-первых, не нужна команда. «Отдыхать» можешь один. Бери любое колесо, вплоть до обруча из старой бочки, но в идеале это монтажное колесо от автомобильных баллонов, загибай проволоку буквой «Ч» и этой проволокой кати колесо. Такие пробежки мы почему – то называли ездой. Ездить с колесом можно часами. Высший шик открыть калитку колесом, перескочить порожек и въехать во двор, при этом, чтобы колесо не упало. Интересней, когда два человека «едут» каждый на своем колесе. Иногда собиралось нас больше десятка. Тогда договаривались о поездке наперегонки – кто быстрее доедет до назначенного объекта. Иногда мне удавалось выигрывать, но чаще лидировали «Мудрик» или «Пипка» – оба Владимира бегали хорошо.

Не менее увлекательной была игра с мячом, которая называлась «выбеганка», а вообще-то, как я понял уже взрослым, это была русская лапта. Ранней весной, когда еще не сошел весь снег, выбиралась освободившаяся от снега площадка, формировались команды, и игра начиналась. Мяч был самодельный. Хорошие мячи получались из резины с траков немецких автомобилей или танков.

На палке путем наложения рук решалось, какая команда будет забивать, а кто будет «пасти» в поле. Выигрывал тот, кто был быстрее, точнее и ловчее. А быстро бегать в бурках невозможно, поэтому разувались и бегали босиком по почти мерзлой земле. Не скрою, иногда все заканчивалось ангиной. Но игра была такой увлекательной, что устоять было невозможно.

Иногда в игре принимали участие более взрослые ребята. Тогда она приобретала не только азартный, но и опасный характер, так как мяч из литой резины, запущенный рукой взрослого человека, при попадании на теле жертвы оставлял солидный синяк. Хотелось плакать, но нельзя – засмеют.

Когда оттаивала земля и становилось более тепло, появлялись новые игры – такие, как «ножик», «чика» и, конечно, игра в «шубу».

Кроме подвижных игр, широко практиковалась игра в карты, участие в которой принимали не только подростки, но и взрослые. В выходные дни в парке возле клуба несколько групп, рассевшись на свежей траве, часами играли в «двадцать одно». Причем, присутствующие болельщики поддерживали не только победителей, но и проигравших, особенно, когда тем стучали картами по носу.

«Чика»– игра азартная, и на деньги, поэтому старшие запрещали нам в нее играть. Способов для убеждения было много. Для меня, к примеру, самым убедительным оказался урок, преподанный мне преподавателем истории Малейковской семилетней школы Н.Белым. Как- то раз мы с Колей Довбуном (Мироненко) решили сыграть в «чику». Сдали в магазин по три свежих яйца, получили свои копейки и пошли к клубу играть. Почему к клубу? Просто там единственный в селе кирпичный и к тому же высокий фундамент, а от него хорошо отлетают монетки.

Пришли, немного поиграли. Увлеклись – а зря! После очередного замера пальцами расстояния между монетками, я с удовлетворением поднимался с колен, радуясь выигранной монетке, как услышал «Здорово! Пятак выиграл!». Почти одновременно я увидел культю правой руки учителя Н.Белого (после ранения во время войны историку была ампутирована ладонь) стремительно летящей к моей голове. Увернуться времени не хватило, а потому ухо зудело дня три. После этого у меня выработалось на всю жизнь негативное отношение к азартным играм, особенно на интерес.

Еще одна игра часто увлекала не только мальчишек, но и девчонок. Называлась она «хованка» или, по-русски, прятки. Часами искали друг друга, так как спрятаться было где, начиная с картофельной ботвы на огороде или груши в саду деда Карпика, заканчивая сеновалом или погребом.

Большой популярностью пользовалась игра «Ступа». Методом считалки определялся игрок, который будет сидеть на коленях. Задача остальных участников игры перепрыгнуть через его голову, не сбив шапку. Каждый перепрыгнувший укладывал свою шапку сверху на его шапку. Затем прыгал следующий человек. И так до тех пор, пока кто – то не собьет шапку. Далее шла расплата за слабую прыгучесть.

Проигравший становился на четыре точки. Остальные игроки, взяв за руки и ноги того, через кого прыгали, раскачивали и этим тараном били по мягкому месту проигравшего. Количество ударов зависело от количества сбитых шапок. Затем побитый садился на колени, и все прыгали через него. Игра продолжалась до очередной сбитой шапки.

Но не все игры были так безобидны. Были и такие, которые представляли реальную опасность не только для нас, но и для окружающих, в том числе и взрослых.

Как я уже говорил, недостатка в просмотре фильмов у нас не было. И, конечно же, брали из фильмов все самое лучшее – особенно те, кто не спал. После фильма «Тарзан» все дети с дикими криками носились по веткам деревьев. Очень мы сожалели, что в Белоруссии не растут лианы.

Фильм «Робин Гуд», сами понимаете, вооружил нас луками. Сам лук смастерить особого труда не составляло. На согнутую ветку лесного ореха натягивалась волосяная или конопляная тетива – и оружие готово. Сложнее было с боеприпасами. Деревянные стрелы не годились, они были сложными в изготовлении, и тяжелыми для наших луков. Поэтому широко использовался сухой камыш, которого всегда было более чем достаточно. Во-первых, он в изобилии рос на болоте. Во- вторых, большинство кровель домов и сараев были из камыша. Кстати все крыши домов в нашей деревне были или из соломы, или из камыша. Единственным зданием, покрытым гонтом[1], был колхозный склад для хранения зерна. Именно поэтому пожар для деревни был настоящим всеобщим бедствием.

[1] Гонт (польск.) или дранка – кровельный материал в виде пластин из древесины, сделанных из чурок.

Итак, основание стрелы есть. Наконечник гнулся из жести и остро затачивался напильником. В цене была жесть «цинковая» и потолще. Из нее получались тяжелые и прочные наконечники, которые обеспечивали далекий и устойчивый полет стрелы. Хорошие наконечники получались из старых ведер или жестяных тазиков. Но это добро было в дефиците. В деревне моего детства ведро служило своему хозяину, даже если у него сгнило все днище – просто менялась его функциональное назначение.

Самодельные луки при определенных условиях были не совсем безобидными.

Как- то раз я на спор всадил такую стрелу в бедро своему другу Володе Бут (Пипка) с расстояния около тридцати метров. Крови было много, а наш обоюдный испуг не меньшим. Чаще всего жертвами наших забав были домашние птицы и животные. В целом, такой лук мог стрелять где-то до пятидесяти метров и, как я сейчас понимаю, представлял реальную опасность. Стрельба – то велась в основном в деревне. Уровень стрелковой подготовки не гарантировал безопасность окружающих. Точность и дальность стрельбы зависели от диаметра ореховой ветки, прочности тетивы и, безусловно, физической подготовки лучника.

Как все мальчишки мы любили шумовые эффекты от взрывов, но не имели возможности использовать пиротехнику заводского производства. Тогда просто не существовало таких возможностей. Поэтому приходилось изобретать.

Одним из таких изобретений были «стрелялки» – сделанные из ключа от замка или трубки небольшого диаметра, гвоздя и куска веревочки. Взрывчатку заменяла сера от спичек. Смысл состоял в том, чтобы подойти к человеку или группе людей и незаметно произвести взрыв, ударив шляпкой гвоздя обо что- то твердое. Практически всегда удар заканчивался взрывом, а иногда и не только им. Были случаи, когда силой взрыва ключ разрывало и тогда… Ожоги рук, травмы глаз. Но чаще всего такие развлечения заканчивались хорошим подзатыльником.

Но была и еще одна игра, которую игрой назвать трудно – игра с оружием…

Общение с оружием у меня началось с самого раннего детства. К сожалению, слишком много его осталось на белорусской земле и в земле после прошедшей войны. Для некоторых моих сверстников эта рискованная игра закончилась трагически.

Я уже говорил о «минере Васе», собравшемся делать самогонные аппараты в корпусах мин. К сожалению, он был не один. То, что я остался цел и невредим, видимо, было угодно судьбе. Как – то обошлось. А ведь могло быть… и неоднократно.

В один из дней я увидел, что брат Сеня и Тихон Тхор (фамилия Свириденко, сосед) что – то спрятали под призбой (завалинка) нашего дома. Старшие братья особенно играть с малышней не хотели. Поскольку деваться было некуда, мы бегали «хвостиками» за старшими братьями. Они нас прогоняли, а мы все равно старались быть рядом с ними. Конечно же, мы не просто находились рядом, но и наматывали на ус все, чем они занимаются. В тот день я поделился увиденным с Борисом Зайцем (Хмеленок, старше меня на два года). Он сразу же побежал к нашему дому и вытащил из земли красивую разноцветную трубочку. Поскольку у нас игрушек не было, то игрались со всем, что представляло интерес. Борис ушел домой – и, коварный, унес с собой трубочку, даже не дав мне поиграть с вновь приобретенной игрушкой.

Придя домой, Боря поделился своей радостью с бабушкой, единственным взрослым человеком, бывшим в доме, а затем положил игрушку в припечек, где была непогашенная зола, и стал раздувать огонь. В момент, когда хотел пошевелить трубочку рукой – а это был взрыватель от противотанковой мины – произошел взрыв. В итоге на правой руке у него остался только один палец, мальчик потерял один глаз и серьезно просело зрение на втором глазу.

Подобных примеров можно привести массу, так как боеприпасы и оружие валялись, в буквальном смысле слова, прямо-таки под ногами.

Вот сегодня вы, зайдя во фруктовый сад, в первую очередь обратите внимание на яблоки. А они действительно стоили внимания, наша деревня была богата садами, выращенные в них яблоки брали призы на ВДНХ. Не то было тогда – мы, заходя в этот же сад, бродили, потупив взор. Внимательно рассматривая каждый комочек земли, мы старались обнаружить черные колечки диаметром около сантиметра.

Дело в том, что во время войны в этом прекрасном саду стояла артиллерийская батарея. Не могу сказать о ее боевых успехах, но для нас, мальчишек, это место было настоящим Клондайком по добыче пороха. Безобидные с виду черные колечки на самом деле были настоящим артиллерийским порохом.

Применение он находил самое разнообразное, и детских глаз повыжигал более чем достаточно. Конечно, самое широкое применение – составная часть заряда для «пропеканок». Что такое «пропеканка»? По форме это нечто подобное на пистолет. Вместо ствола использовалась любая трубка. В наших условиях это были сменные стволы пулеметов, автоматные и винтовочные стволы. От них напильником или обломком пилки по металлу отрезался нужной длины кусок ствола, затем в один конец трубки забивался с большим усилием болт и заливалось расплавленное олово. Наивные, мы думали, что это повысит нашу безопасность при стрельбе.

Затем пропиливалось отверстие для поджигания пороха. Ствол крепился к деревянному прикладу при помощи жестяных хомутов. В ствол засыпались порох и дробь (порции отмеряли на глаз). Вместо дроби часто использовали куски проволоки или обломки поршневых колец. При помощи спички поджигался порох и после непродолжительного шипения раздавался оглушительный выстрел. При передозировке пороха разрывало трубки, ломались рукоятки, иногда выбивало болт.

И вновь кто- то очередной из моих сверстников становился инвалидом. К сожалению, от этого опасного самодельного оружия пострадавших было много.

А если учесть, что кроме «пропеканок», существовало еще опасное наследие войны в виде мин, снарядов, головок от снарядов, взрывателей, гранат, стрелкового оружия, то число жертв постоянно увеличивалось. Фронт прокатился через нашу деревню дважды. И каждый раз земля обогащалась бесхозным оружием. Так что возможностей стать инвалидом, а то и хуже – было более чем достаточно.

Хотя не всегда все заканчивалось трагично. Были эпизоды, когда обходились без особых потерь.

Так, однажды в лесу мы нашли очень большой снаряд. Транспортных средств для доставки его домой не было, и поэтому мы решили взорвать на месте. Метод подрыва был проверенный – разводим большой костер, когда он хорошо разгорится, бросаем туда то, что должно «рвануть» и, прячась за деревьями, убегаем подальше. На этот раз развели костер под большим одиноко стоящим на полянке деревом. Бросили в костер снаряд и быстро убежали. Когда прогремел оглушительный взрыв, и мы пришли в себя, то услышали страшный крик, переходящий в рев.

Оказалось, что пока мы таскали хворост для костра, Володя Коцур (Мудрик) увидел, что в дупло на дереве, под которым мы развели костер, залезла сивокряка (красивая птичка, величиной чуть меньше голубя) и он решил ее поймать. Когда прогремел взрыв, рука была в дупле. Взрывной волной его немного подбросило вверх, после чего, потеряв опору, он повис на руке и орал благим голосом.

К его и нашему сожалению, этот ор услышали не только мы, но и проезжавшие на телеге по лесной дорожке мужики. Они оперативно среагировали на крик, тем более, что на их телегу упало донышко снаряда и проломило доску подстильника.

Пока мы судили и рядили, как снять незадачливого птицелова, мужички подоспели к месту подрыва. Нам всем досталось по солидной оплеухе, а Мудрика рогатиной снимали с дерева. Снимали, особенно не церемонясь, а затем выдали то же, что и нам.

Еще один эпизод, который потряс всю деревню, готовился нами долго и тщательно. Не помню, кто из ребят, кажется, Леша Медведь (Терещенко) предложил съездить на лодке по реке Брагинка на Бучу (местное название одного из районов леса) и набрать там головок от снарядов. Несколько дней назад он ездил с отцом за дровами и видел полный окоп снарядов и головок от них. Идею поддержали.

У соседей мы попросили лодку – якобы мы за щавелем собрались на Большой остров. И на веслах против течения поплыли вверх по Брагинке, а это не менее пяти километров. По прямой километра два, но река то извилистая. За несколько ходок мы создали хороший запас вооружения, которого хватило, чтобы разложить в оставшейся на Дворце после войны полуторакилометровой траншее на расстоянии примерно метров 10-15 друг от друга по одной, а то и две снарядных головки. Дворец – это местность рядом с деревней, где в 17 веке располагался монастырь, а теперь там пасли свиней и гусей, т.е. Дворец был местом постоянного обитания большинства детей деревни. Далее следовала заготовка дров для костров и, наконец, заключительная часть – салют.

Салют решили дать в один из вечеров. Когда стемнело, одна из групп поджигала костры, а вторая на коляске развозила головки. Примерно минут через двадцать прогремел первый взрыв, а затем пошло греметь.

Зрелище завораживало…

Пламя костров взлетало под облака, бегающие по деревне и орущие мужики, которые не поймут, что происходит – а война была еще свежа у всех в памяти.

А затем, как всегда – разбор полетов с обязательной поркой виновных и невиновных.

Впрочем, порка оказывала лишь кратковременное воспитательное воздействие. Буквально тем же летом Коля Довбун (Мироненко), Володя Вихранок (Журав), Толик Баран (Бут)и я провели следующую операцию по приобретению оружия. В одном из разговоров Вихранок сказал, что слышал разговор родителей, из которого следовало, что в их саду под вишней дед во время войны закопал много оружия.

Дело было в период жатвы. В этот период все, кто может работать, как говорят, «и стар и мал» в поле на уборке. Для крестьянина слова «битва за урожай» были не пустыми словами, а действительно настоящей битвой, в которой участвовало все население деревни. Дома оставались только немощные старики и малолетние дети вроде нас.

И вот эти малолетки решили – вишню спилим, оружие откопаем. Работать начали с самого утра, а к обеду уже разделили всю доставшуюся добычу. Я притащил домой трехлинейную винтовку, несколько запасных стволиков к пулемету, штук пять коробок с винтовочными патронами, приспособления для чистки оружия (ершики, масленки, щелочь). Все это тщательно запрятал, и с чистой совестью уехал кататься на колесе. Домой возвращаясь вечером. С шиком открываю калитку колесом. Радостный и довольный вбегаю во двор и… повисаю в воздухе.

Осмотрелся и вижу, что за шкирку меня держит Иван Двораковский – наш участковый милиционер (стиль работы – копия легендарного Анискина), а на крыльце сидят Алексей (мой старший брат1928 г. рождения), отцы Вихранка и Довбуна, рядом с которыми стоят и уже хнычут их сыновья. Оценив обстановку, я понял, что первичная раздача по заслугам уже состоялась. Нетрудно было догадаться, что меня ждет примерно то же, поэтому я сдался сразу. Сдал все тайники. Вернее, почти все – пару стволов, спрятанных в скворечне на груше в саду, и кое-что из патронов оставил. Остальное все увез на телеге Двораковский. С ним, нашим Анискиным, мы еще неоднократно встретимся в этой книге.

Глава пятая. «Анискин» и наган. Трудовые будни и запрещенный ныне детский труд

Одна из встреч с участковым состоялась на Большом острове, когда мы с Колей Мироненко (Довбун) обстреливали мой наган.

История нагана такова. Мы очень любили кататься на лошадях верхом. А когда ты еще маленький, то вероятность прокатиться тоже очень маленькая. Выход из ситуации был найден следующий – кататься на тех лошадях колхозного табуна, которые пасутся на лугу. В общем, катались мы на молодых необъезженных лошадях. Поймать почти дикую лошадь на лугу просто так невозможно. Поэтому мы загоняли ее в болото, где она, погруженная по живот в трясину, теряла скорость, а потенциальный всадник взбирался на спину, хватался за гриву и веткой направлял лошадку на выход из болота. Лошадь на лугу, а дальше держись…

Я в тот раз не удержался. Моя Буланка сразу понесла меня к лесу, до которого было метров двести. Первые попавшиеся кустарники она перепрыгнула. Я ликовал от ощущения быстрой езды, но не долго – вскоре я пришел в себя в барбарисовом кусте. Дело в том, что лошадь шла прямо на куст, и я изготовился к прыжку, как прежде. Но хитрая Буланка в самый последний момент резко отклонилась вправо, и я слетел в куст. Придя в себя, увидел кровь на руке, а затем ощутил боль. Первым желанием было заплакать, благо нет свидетелей. Видимо, так бы и случилось, если бы мой взор не остановился на каком – то черном металлическом предмете.

Взяв его в руки, я вначале не поверил своему счастью – это был настоящий наган. Неважно, что деревянная часть рукоятки сгнила, барабан не вращается, что в барабане одна пустая гильза. Главное – есть ствол, курок, а остальное сделаем. Придя домой, про падение я давно забыл, а положить находку в керосин – нет. Дней через пять при помощи мела, песка, а также щелочи наган был вычищен до блеска, и все механизмы работали исправно. Осталось только провести пристрелку. Стрелять можно и без деревянных вставок на рукоятке. Обзаведясь патронами, на лодке дяди Довбуна мы уехали на Большой остров.

Развесив на кустах газету, после непродолжительного спора на тему, кто будет стрелять первым, победили аргументы Довбуна. Мол, лодку брал он, а раз наган мой, то я еще настреляюсь. Первых три выстрела сделал он. Настала моя очередь. Стал в стойку. Прицелился. Очнулся на земле. На мне сидит наш вездесущий участковый Иван Двораковский, и в руке держит мой наган. Вернее, теперь уже не мой. Долго червь обиды терзал мою душу.

Спустя годы, я все-таки отыгрался на нем. А было это так. Будучи курсантом ОАОЛУ им Фрунзе, я дважды в году приезжал в отпуск в родную деревню. В один из отпусков, по приглашению директора Малейковского крахмального завода, я зашел к нему в кабинет на беседу. Директор завода Козлов Николай Евгеньевич был в наших краях человеком известным. Во время войны партизанил вместе с К. Мазуровым, (который в то время был первым секретарем ЦК КП Белоруссии, затем член Политбюро ЦК КПСС), после войны длительное время руководил соседним колхозом, а затем крахмальным заводом.

Николай Евгеньевич расспросил меня о том, как идет учеба, какие дисциплины изучаем, поинтересовался, что появилось нового в военной технике. Как будущий ракетчик, я не мог ему многое рассказать, но кое-чем поделился. В общем, шла заинтересованная беседа и вдруг в кабинет заходит старший лейтенант милиции Иван Двораковский.

Оказывается, деревня Малейки тоже входит в его участок. Он сразу же включился в разговор и, чтобы как – то меня подзавести, начал хвастаться своим новым пистолетом Макарова (их только поставили на вооружение), при этом говоря, что я такого и в глаза не видел. Он даже разобрал его и предложи мне собрать.

Я сделал вид, что действительно вижу это оружие впервые. Стал внимательно рассматривать детали, а затем под столом быстро поменял положение возвратной пружины. Положил на стол и «сдался» – сказал, что собрать его не могу. Иван весело заулыбался и начал собирать пистолет. Потом улыбка сошла с его лица. Потом выражение лица изменилось на противоположное. Через некоторое время заявил, что я что-то сломал.

Николай Евгеньевич уловил подвох и предложил ему два варианта действий. Первый – собрать детали в платочек, а дома Вера (жена) поможет ему собрать пистолет. Другой вариант – он ставит сейчас же две бутылки коньяка и пистолет будет собран.

Пока он ходил в соседний магазин за коньяком, я неоднократно собирал и разбирал пистолет, наглядно показывая Козлову, в чем состоит эта хитрость. Две бутылки Двораковский поставил, но быстро отыгрался, а потом еще заработал на приобретенном знании оружия 8 бутылок. На следующий день он с утра пришел в Брагинский отдел милиции и, начав с дежурного по отделу и продолжив с другими милиционерами, начал конвертировать полученные знания в коньяк.

Однако, я должен уберечь вас от одностороннего взгляда на нашу жизнь. Мы не только взрывали и шкодили. Нам, послевоенному поколению, очень рано пришлось распрощаться с детством и наравне с взрослыми заниматься домашними делами, трудиться на колхозном поле…

Как я припоминаю, где- то с шести – семи лет на меня была возложена обязанность по сбору крапивы, ботвы свеклы, листьев тыквы и подсолнуха для корма наших свиней. Соберешь листвы коша[1] два, вывалишь в корыто, а затем секатором измельчишь, зальешь обратом или кислым молоком и харч для хрюшек готов.

[1] Кош – плетеная из ивовых прутьев корзина. Были большие коши, перевозимые на телеге, и ручные, которые как раз и использовались мальчишками.

И так ежедневно. Мытье полов тоже вменялось мне. Я не скажу, что мыл ежедневно, но примерно раз в неделю проходился по ним водой, тряпкой и деркачем. Деркач – старый износившийся березовый веник. Им хорошо отмывалась грязь с деревянных, неокрашенных полов.

С прибавлением лет прибавлялась и нагрузка, уже нужно было каждый вечер напоить корову, а пила она по 3-4 ведра. Хорошо, что колодец был прямо во дворе. Затем нужны дрова для печки, а зимой и для грубки[2].

[2] Грубка (белорус.) – небольшая печь, как правило, из сырцового кирпича. Она, в отличие от многофункциональной русской печи, использовалась только для отопления.

Если были бревна, привезенные из леса, то нужно было напилить, а затем поколоть. Если же нет привезенных из леса, то бери саночки и за реку – руби голыши лозы, и тащи на себе их домой. Дома порубил их по размеру печурки, принес кош торфа, и топи грубку.

Особенно большая нагрузка была летом. Уже где-то с первого – второго класса нас активно привлекали к участию в крестьянском труде. Мы водили лошадей при распашке картофеля, рулили лошадьми, впряжёнными в жатку, переворачивали сено, оттягивали солому при обмолоте хлеба молотилкой, окучивали картошку, пропалывали посевы от сорняков, пасынковали табак и выполняли ряд других работ.

Краткое перечисление работ, в которых мы принимали участие, мало о чем говорит современному молодому человеку. Конечно, самыми престижными для нас были работы, связанные с лошадьми. Ведь только на таких работах можно на законных основаниях прокатиться на лошади верхом. Причем не просто прокатиться, а пронестись с ветерком. Сегодня лошадь можно увидеть на улицах города как увеселительное средство для катания малышей. В моем детстве лошадь это, прежде всего, физическая сила. Сила, способная тащить плуг, телегу, нагруженную тяжелой поклажей, а также средство передвижения на возке, бричке или верхом. Мы отлично знали скаковые возможности каждой лошади, а поэтому всегда стремились получить для работы самую быстроходную. Иногда устраивали бега, за что получали очередное внушение от взрослых. Ведь это были рабочие лошади.

На наши плечи возлагалась работа по распашке картошки. Выглядело это таким образом. Между рядами картошки идет лошадь, за узду которой держится мальчишка лет от шести до девяти. Я начал водить лошадей где-то с семи лет. Лошадь тащит распашку – это такое сельскохозяйственное орудие, которое, зарываясь в землю посреди рядов картошки, производит окучивание ее стеблей. Лошади досаждают слепни и оводы. Отбиваясь от них, она резко взмахивает головой вниз, а затем вверх. Иногда вместе с головой лошади летит вверх держащийся за узду поводырь.

При выполнении этих работ особая бдительность нужна была при развороте. Зазевался чуть – и вероятность того, что лошадка наступит тебе на ногу, резко возрастала. А если учесть, что это нога босая, то о последствиях можно и не рассказывать Задача ратая – человека, направляющего распашку – состоит в том, чтобы не присыпать стебли, не срезать их и, вместе с тем, качественно окучить. Это уже уровень десяти – пятнадцатилетних.

Работать начинали с раннего утра, пока не стало жарко, а затем верхом на лошадях ехали в деревню на обед и после 15.00 вновь выезжали в поле.

Особо нравилось нам работать по оттягиванию соломы при молотьбе молотилкой.

В чем прелесть этой работы? Во – первых, это коллективная работа. Во- вторых, в ней всегда присутствовал некий элемент игры. При молотьбе задействовано не менее 30-40 человек, а поскольку эта работа проводилась, как правило, ночью, то привлекались в основном молодые колхозники. На более серьезные участки работы ставились взрослые, а нам доверялось верхом на лошадях оттягивать обмолоченную солому, которая вылетала из молотилки. Два человека быстро складывали ее в копну, а наша задача – подъехать как можно ближе к копне, соскочить с лошади с веревкой в руках, обежать копну и завязать веревку за гуж. Быстро вскочить на лошадь, что не всегда сразу удавалось, учитывая мой рост, и везти копну метров за 40-50 к месту, где солому складывали в скирды. Соскочить с лошади, развязать веревку, быстро вскочить на лошадь и опять галопом к молотилке.

Благополучно доскакать туда не всегда удавалось. Ради шутки кто – то из взрослых мужиков брал свободный конец веревки и, крепко ее удерживая, прятался за скирду. Быстро скачущая лошадь, встретив сопротивление веревки, завязанной за один гуж, резко уклоняется в сторону. Если седок не готов к этому, то сразу слетает с лошади. Вообще надо сказать, что езда верхом на лошадях без седла – это Вам не фунт изюма скушать. По личному опыту знаю, что после первой, сравнительно непродолжительной поездки, я как минимум неделю предпочитал стоять или лежать. Хребет-то у лошади костяной, а тряска при беге солидная. Поэтому и соответствующий результат. Затем приходит опыт, набиваются мозоли и можно ездить верхом столько, сколько нужно.

Одним из важных составляющих сельской жизни была и остается заготовка кормов для содержания скота в зимний период. В условиях Белоруссии, где основные сенокосные угодья располагались на болотах, своевременно и в нужных объемах заготовить сено было очень сложно. Болото – это влага, а траву нужно хорошо высушить. Сухую сложить в копны, а затем и в стога. И только когда болото замерзнет, можно будет вывезти на ферму или домой.

Кстати, колхоз выделял колхозникам участки сенокоса для заготовки сена для содержания домашнего скота. Правда, как правило, это был не первый укос, а отава –трава, взошедшая после первого, колхозного, покоса – но выбирать не приходилось. Замечу, что для прокорма одной коровы до первой травы необходимо не менее четырех возов сена. Заготовить такое количество не всегда удавалось. Поэтому, когда голодная скотина ревела, прося кушать, ночью брали одну две вязанки из колхозных стогов, стоящих на болоте.

Мы же, мальчишки, не пропускали буквально ни одного воза с сеном. Пристроишься сзади воза и незаметно для возницы, щиплешь сено, бросая его на землю. Когда тебя обнаружат, а это можно было определить по свисту кнута или крику, быстро убегаешь. Затем спустя некоторое время возвращаешься и собираешь улов, который в охапке несешь своей кормилице. Последнее действо воровством не считалось, а вот за вязанку со стога можно было получить штраф в несколько трудодней.

Были годы, когда в результате погодных условий (частые дожди) или иным причинам, сена заготавливали мало и для колхозного скота. Тогда для корма коров, быков и лошадей пытались занять корм в соседних хозяйствах, а если это не удавалось, то использовали молодые ветки деревьев, но чаще всего снимали соломенные кровли сараев и коровников. Понимая важность этих работ, к ним, как и к уборке хлебов, привлекались все, кто мог самостоятельно передвигаться. Конечно, работа распределялась в соответствии с физическими возможностями.

Косили траву физически крепкие парни и взрослые мужики. Ведь это тяжелейший физический труд. Косить траву даже на ровном лугу не просто, а на болоте исключительно сложно. Главная задача скосить траву, срезать ее, так чтобы не загнать косу в купину (кочка), но при этом нужно ухитриться не свалиться самому с другой купины иначе промокнут ноги, обутые в липовые или ивовые постолы (лапти). По собственному опыту могу сказать, что первый день работы косарем проходит нормально, а затем последующие два-три дня – это настоящая пытка, так как, кажется, нет ни одной мышцы, которая бы не болела. Через некоторое время все приходило в норму. Организм привыкает к однообразным движениям и уже не кажется, как в самые первые дни, что при каждом очередном взмахе косы ребро цепляется за второе ребро.

Теперь, спустя годы, с удовольствием вспоминаю картинки, в которых косари, одетые в пропитанные потом белые льняные рубашки, один за другим ритмично взмахивая косами, ровными рядками укладывают скошенную траву. Незабываем аромат свежескошенной травы. Особенно хорошо пахнет слегка привядшая скошенная трава. Я не уверен, что у большинства косарей были счастливые лица, но то, что они были обильно политы потом, могу утверждать наверняка.

Переворачивали валки с травой, гребли и копнили старики и дети.

Подростки на носилках (две жерди длиной до трех метров) сносили траву к месту, где будет возводиться стог сена. Здесь опять болото диктовало свои условия. Стог должен стоять на возвышенности, иначе в период осенних дождей часть сена утонет, а часть, намокнув, сгниет. Во избежание подобного возводился оденок. Вот что он собой представляет. В большом количестве рубились растущие здесь же на болоте ветки ивы. Затем ветки по кругу втыкались толстым концом в землю, а надломанная на определенной высоте ветвистая часть складывалась к центру круга. Получался своеобразный помост, на который затем укладывалось сено.

Работы велись коллективно, а, значит, всегда было место для веселья и шуток. Особенно это практиковалось в обеденный перерыв. Как правило, обедали все в одном месте, которое определялось расположением кострища. На болоте где попало костер не разведешь, так как везде торф, который хорошо горит. Горящее болото – это страшное бедствие. Поэтому для костра выбирали место повыше, засыпали его песком и только потом жгли костер, на котором в алюминиевых котелках грели чай (вместо заварки шли чабрец или ромашка), в золе пекли печеники (картошка в мундирах).

Иногда, если это было рядом с рекой, готовилась уха. Помню, однажды кто-то перед обедом мечтательно произнес: «Эх, ушички бы на обед».

Река рядом, рыба в ней есть. А вот как ее поймать? Проблему разрешила тетка Катя, которая, взяв себе двух помощников, при помощи верхней юбки за короткое время наловила пескарей и приготовила из них уху. Признаюсь честно, да простит меня рыбнадзор, за годы службы на Камчатке, Курилах и Приморье много разной рыбы было поймано, много ухи сварено, но самая вкусная в моей жизни была «уха из подола юбки тетки Кати».

Иногда обед прерывался вследствие непредвиденных обстоятельств. Такими могли быть стоящие на костре, а затем взлетевшие в воздух котелки с чаем. Оказывается, пока все работали, кто-то на кострище тоже трудился, загоняя в землю пулями вниз винтовочные патроны.

А дальше все ясно. Нагревшийся патрон взрывался. Костер разлетался. Обед заканчивался.

Но никто из взрослых ни разу не упрекнул нас в таких шутках. Видимо, они прекрасно понимали, что мы хотя и повзрослели, но все еще оставались детьми.

Моему поколению с точки зрения его взросления «повезло». Даже не достигнув 15 лет, а некоторые и раньше, мы становились пахарями и косарями, а это тяжелый мужской труд. Хочу подчеркнуть, что практически нас никто не неволил, не заставлял этим заниматься. Просто нам самим хотелось быстрее стать взрослыми и помогать своим семьям. Мы видели, как тяжело матерям справляться с содержанием домашнего хозяйства и работой в колхозе. Особенно сильно доставалось тем мальчишкам, у которых не было отцов или хотя бы старших братьев. Вот они, бедолаги, были вынуждены работать чтобы выжить.

Мне было проще в том плане, что три старших брата решали все хозяйственные вопросы, а контроль за моей «деятельностью» был эпизодический. От случая к случаю.

Глава шестая. Сады и соблазны. Школа… и снова соблазны

Мне было проще в том плане, что три старших брата решали все хозяйственные вопросы, а контроль за моей «деятельностью» был эпизодический. От случая к случаю.

К сожалению, случаев, было многовато. Да это и не удивительно, ведь вокруг было столько соблазнов. Чего только стоили одни фруктовые сады. У нас возле дома был свой хороший сад, в котором росли яблони, груши, сливы, вишни, то есть все то, что растет в условиях Белоруссии. Но свои фрукты, да еще самим сорванные – это не то. Вот у бабы Рашавки, или деда Карпика, дядьки Тита Лошака (Журав) вот это груши. Я помню, с каким аппетитом я однажды употреблял груши, которыми меня угощали Володя Мудрик и Борис Заяц, даже помню их не совсем литературное название – «дрыстушки». Очень я был им благодарен и в хорошем настроении пошел домой. Каково же было мое удивление, когда, придя в свой сад, я увидел, что одна ветвь на груше совершенно пустая. Вчера груши были, а сейчас их нет. Спасибо ребятам за угощение.

Должен заметить, что рейды по чужим садам и огородам считались обычным явлением, и не получали серьезной отрицательной оценки со стороны взрослых. В нашей же среде они были критерием оценки смелости и ловкости. Причем в круг наших интересов входили не только сливы, яблоки и груши. Нередко бывали случаи, когда куст сирени или жасмина еще вечером радовал глаз хозяина, а к утру многие из веток исчезали. Зато вечером на танцах ребята были при букетах и щедро одаривали ими девчат.

Правда, когда явно засвечивался в чьем – то саду или огороде, то драли за уши, но не более того, а прокол в колхозном саду стоил от одного до трех трудодней штрафа. Цена во многом зависела от личности виновного. Иногда просто обходилось без последствий.

Совершенно безнаказанной осталась арбузная эпопея. Как известно, климат Белоруссии особенно не благоприятствует выращиванию арбузов. Относительно короткое и не совсем жаркое лето, долго и часто идут дожди. В общем, здесь вам не Херсон, и не Астрахань.

Но, тем не менее, Василий Иванович решил культивировать эту культуру в наших краях. Место под бахчу выбрали в колхозном саду, как раз против нашего сада. Здесь уместно заметить, что забора между нашим и колхозным садом не было. Таким образом, бахчу от нашего сада отделяла только плантация табака в две сотни метров.

После того, как арбузы стали увеличиваться в объемах, стал возрастать и наш интерес к ним. В конечном итоге выяснилось, что это вещь вкусная. Так говорили те, кто их пробовал.

В моем же окружении были только те, кто слышал, но не кушал. Чтобы возместить этот пробел, решили попробовать. Проследили, когда сторож дед Ульян Гришкин уйдет в свой шалаш, и поползли по рядам табака на бахчу. Там выбрали самые крупные экземпляры и ползком покатили их в свой сад. Добычу перенесли в сарай и на сеновале начали пробовать это заморское яство. С огорчением признали – вкус не тот, о котором рассказывали, да и цвет у них какой-то белый. В общем, в тот день хрюшки наши были сыты, и мне не нужно было собирать для них ботву.

А дед Ульян все же нас видел, и в сарай заходил, когда мы на сеновале пировали, и маме моей все рассказал. Но, поскольку продукт был не стоящий, он махнул рукой на расхитителей колхозной собственности, и не стал предавать это широкой огласке.

А арбузов я все же вдоволь наелся во время учебы в Одессе.

И все же «трудовая повинность» не была нашей главной задачей. В каждой, даже самой бедной семье, непреложным было правило – дети должны получить образование.

Особенно это коснулось моего поколения. Старшие братья не смогли выполнить эту задачу – помешала война. А сразу после войны на них навалилось столько забот, что было не до учебы. Потом, спустя годы, когда жизнь потребует более высокого уровня образования, многие из них пойдут в вечерние школы, станут учиться заочно в институтах и техникумах.

В этом плане нам было легче. Достаточно было только сказать, что я не выучил уроки и меня тут же освобождали от любых работ. Только вот, где- то с пятого класса, лично я никогда не делал таких заявлений. К глубокому сожалению моих родственников, желания учиться у меня хватило только до четырех классов включительно.

В школу меня сдали в шесть лет. Поскольку в садик я не ходил, а нянчить меня было некому, то мама попросила учителя взять меня в первый класс. Учитель был нашим соседом, и отказать в просьбе ему было не удобно. Но, как я понимаю, и лишняя забота ему не нужна. Поэтому было принято компромиссное решение – меня в школу берут, но в журналы не включают. Если я в течение полугодия надежды оправдаю, то стану полноправным учеником Селецкой начальной школы.

Школа размещалась в доме, ранее принадлежавшем местному батюшке. Служителя культа переселили в дом поменьше на окраине села. Дом переоборудовали и получилось два класса для учебы, учительская, маленький спортзал и квартира для учителя. Летом в помещении школы работал пионерский лагерь, в котором отдыхали в основном воспитанники Малейковского детского дома. Вокруг школы был очень хороший фруктовый сад, за которым они тщательно ухаживали, особенно в части сбора урожая. Думаю, что руководство колхоза и школы шли на это сознательно, чтобы дать возможность сиротам покушать свежих фруктов прямо с деревьев.

Ребятни в деревне было много, поэтому занятия проводились в две смены. Поскольку учителей было только два, то в одной аудитории учитель одновременно вел занятия с двумя классами. Наш первый класс занимался одновременно с третьим классом.

Сборы в школу были не долгими. Вместо ранца приспособили сумку от немецкого противогаза. Новые штаны мама пошила из хорошего домотканого полотна. Карандаши купили, а всем остальным обеспечивала школа.

Занимались первоклашки в первую смену. Я регулярно вставал в семь утра. «Вставал сам» несколько преувеличено. Поднимали меня с определенными трудностями. Как раз по радио транслировали «Утреннюю зарядку». Была такая передача. Не знаю, делал ли кто-либо в СССР зарядку под эту музыку и команды ведущего? У меня же на всю жизнь сложилось негативное отношение к этой передаче. Не последнюю роль в этом, видимо, сыграло и то обстоятельство, что именно под эту музыку происходил процесс пробуждения.

После умывания, а точнее протирания глаз, я съедал несколько драников, испеченных мамой в русской печке, забрасывал на плечи свой немецкий противогаз и мчался в школу. Свежеиспеченные драники или блины из ячневой муки были почти каждый день. Съедал с удовольствием, да и выбора никакого не предлагалось.

Но дело в другом. Я совершенно не задумывался, во сколько же нужно ежедневно вставать маме, чтобы растопить печку, завести тесто или натереть картошки на блины? Притом, что я питался, так сказать, во вторую смену. В первую очередь кормился брат Семен, который учился в Малейковской семилетней школе и выходил из дома раньше меня.

Учеба давалась мне легко. Поэтому уже вторую четверть я начал полноправным учеником. Материал усваивал быстро. Конечно, мои успехи в изучении букваря были значительно скромнее, чем у Шуры Проневича (внук нашего батюшки). Шура знал букварь, скажу без преувеличения, наизусть.

Бывало только начнет учитель Митлошевич Рыгор (отчество забыл) читать в букваре «Мама мыла..», а заканчивал за него Шура, громко произнося «Раму»! И так по всему учебнику. Дело в том, что первый класс Шура посещал уже четвертый год. Было время запомнить, но не было желания учиться. Пребывание его в школе обуславливалось не только желанием учителей дать необходимый минимум знаний, но и законом об обязательном семилетнем образовании.

Даже, когда учитель решил перевести его во второй класс, Шура категорически отказался. Свой отказ мотивировал тем, что хочет сидеть с Колей Бут, (прозвище Бебка). Коля был значительно младше Шуры, но в тот период они были друзьями. А для Шуры дружба была превыше учебы.

Присутствие Шуры в нашем классе давало и нам некоторые преференции. Не знаю, каким чутьем он угадывал, о том, когда будут делать прививки. Но как только в класс заходил учитель, а за ним Алексей Алексеевич (фельдшер по прозвищу Алешачка), у Шуры все было готово к побегу. Тетрадки за поясом. Шпингалеты на окне открыты. Осталось только толкнуть фрамугу, и путь к избавлению от неприятной процедуры свободен. А дальше за ним прыгали все, кто успевал. Я почти всегда успевал. Первую прививку мне сделали, кажется, в военкомате перед призывом в армию.

«Крючочки» и «палочки» мы учились писать только простым карандашом. Писать карандашом непросто, но отпадала необходимость носить с собой в школу чернильницу. Поскольку чернильниц – «непроливаек» не хватало, то чернила носили в бутылочках от лекарств.

Советую провести эксперимент, в ходе которого изучить, что произойдет, если Вашему семи-восьмилетнему ребенку дать бутылочку с чернилами и отправить его на день в школу. В связи с этим расход чернил был большим. Благо готовили их, не выходя из дома, из химических карандашей. Графитовая часть карандаша измельчалась и растворялась водой. При отсутствии карандаша использовалась сажа из печной трубы.

Кажется, во втором классе разрешили писать пером, и то только «звездочкой», так как оно позволяло сделать правильный нажим при написании букв. А нам так хотелось писать «голошейкой». А сейчас не только не знают, чем «голошейка» отличается от «звездочки», но мало кто вообще писал перьевой ручкой, макая ее в чернильницу. Что такое авторучка или шариковая ручка? О первой мы слышали, но не более того. А о второй даже понятия не имели. Я уж молчу о гелевых и прочих хитростях сегодняшнего дня.

Букварей не хватало. Поэтому по одной книге занималось сразу несколько человек. Учебное время учителем распределялось поровну между двумя классами. Вначале сложность состояла в том, что мы, первоклашки, не могли сосредоточиться на своем задании, а прислушивались, о чем говорит учитель с учениками третьего класса. И только спустя некоторое время привыкли.

После занятий в школе я без особой спешки возвращался домой. Дома, как правило, никого не было. Дверь в дом закрывалась на палочку. Замков в то время в деревне не признавали. Они были только на магазине, клубе, библиотеке, церкви и колхозных амбарах.

Быстренько лез в русскую печь. Доставал и съедал еду, приготовленную мамой и убегал гулять. Затем, когда мама возвращалась с работы, мы вместе с ней садились за уроки. Окончив семь классов церковно-приходской школы, она почти до восьмого класса была моим помощником и консультантом по непонятным мне вопросам.

Чтобы сэкономить керосин, лампу не зажигали, а пользовались отблесками огня, падающего из открытой дверки грубки. Конечно, освещенность была недостаточная, но треск горящих дров и тепло, исходящее от огня, благотворно влияли на психику обучаемого, который через полчаса максимум сонным голосом обещал выучить уроки завтра утром, а сегодня будет спать.

Без особых приключений в течение четырех лет я с материнской помощью успешно закончил Селецкую начальную школу и поступил в пятый класс Малейковской семилетней школы. Вот только теперь началась настоящая мучеба.

Школа располагалась на окраине соседней деревни Малейки. Это была настоящая школа. Меня поразили её размеры – это вам не поповский дом. Высокие потолки, большие коридоры. Спортзал. Расстояние от дома до школы было около трех километров. Приняв условно среднюю скорость пешехода семь километров в час, в результате простого математического действия узнаем, что до школы можно дойти за полчаса.

Я же тратил на переход «дом – школа» не менее двух-трех, а иногда и более часов. Причина в том, что слаб я оказался в борьбе с соблазнами.

Первый соблазн – река. Она протекала возле деревень Углы, Селец, Городище, Малейки, г.п. Брагин и дальше в Камаринском районе, возле печально известного Чернобыля (тогда назывался п. Янов), впадала в Припять.

Зимой, когда река замерзала, участок Селец – Малейки на коньках можно было одолеть в течение нескольких минут. Но своевременно попасть в школу особого стремления не было. К сожалению, так мыслил не только я один. Встречались три-четыре не горящих желанием ученика – и уже команда готова. Решали быстренько сыграть во что-нибудь, игра затягивалась, и, довольно часто, до школы мы не доезжали.

Кроме того, большой интерес вызывало содержимое неротов. Для ловли рыбы, наиболее продвинутые рыбаки, прутьями ивы перегораживали русло реки, оставляя два три прохода, в которые ставили вентеря (нероты). Нерот представляет собой нечто вроде ловушки. Из ниток плетется сеть, которая натягивается на ивовый каркас.

Иногда мы «помогали» хозяевам. Коньком или обушком прихваченного с собой топорика пробивали лед, вытаскивали, проверяли улов и ставили нерот обратно. Называлось это «трусить нероты». Незамерзшая лунка говорила любящему поспать хозяину о том, что школьники уже прошли в школу, но она не могла его проинформировать, а дошли ли они до школы. Не доходили и очень часто.

Кроме реки существовало еще два больших колхозных фруктовых сада в д. Тельман и наш в д. Селец. В сентябре эти сады «переходили» в наше ведение. Когда основной урожай фруктов собирали, то за ненадобностью убирали и сторожей. Но в садах оставалось много не снятых яблок и груш. При этом, это были фрукты высшего качества. Сочные. Созревшие. До сих пор помню золотистые пепенки, ароматные пуцинки, просвечивающиеся насквозь на солнце антоновки. Помню их кисло-сладкий вкус и благоухающий аромат. Затем освобождались от охраны плантации помидоров и огурцов…. В общем, до средины сентября занятий в саду нам хватало.

А вторая половина сентября – это время уборки картофеля. Бывало, идем в школу, а на полях, ну буквально рядом, еще не закрытые по-зимнему копцы (бурты). Что такое бурты? Иногда выкопанный картофель из-за отсутствия хранилищ оставляли на зиму храниться прямо в поле. Выкапывалась яма диаметром примерно 2 м и глубиной до метра. Горой наспался картофель высотой до 1,5 метра. Сверху укрывался слоем соломы и обкладывался землей. Зимой, чтобы картофель не замерз, производили дополнительное утепление- обкладывали бурты навозом.

И вот идешь ты в школу, а рядом бурты. Разве это не соблазн? Что может быть вкуснее печеной в золе картошки! Особенно ее хочется, когда из-за вчерашних игр не выучен ни один урок, а вероятность быть опрошенным возрастает прямо пропорционально пропущенным урокам. Получать двойку не хотелось и поэтому приходилось жертвовать уроками. Пропустив один урок, не имело смысла посещать остальные, т.к. сложнее было придумать причину для оправданий. Чтобы не вызывать лишних вопросов, возвращались домой мы вместе со всеми школьниками.

Для убедительности, и чтобы рассеять сомнения родителей, задающих нескромные вопросы о том, где их чадо находилось сегодня весь день и почему пахнет дымом, мы проставляли в своих дневниках скромные троечки. Иногда, проявив нескромность, оценивали свои знания на четыре балла.

Я уже говорил о своем неравнодушном отношении к лесу. Все мое детство было связано с лесом. С ранней весны и до поздней осени там было чем заниматься. Весной, когда еще не совсем растаяли снежные сугробы, на проталинах появляются голубые бархатные ковры. Это в сосновом бору зацвели подснежники. Особенно они красочно смотрятся в хороший солнечный день. Летом появляются черника и земляника. К осени орехи и, безусловно, грибы. Сентябрь – самый грибной месяц.

Грибы, сами по себе, вещь вкусная, но важнее вкуса азарт – охотника. Я не могу передать чувства грибника, когда в березовом лесу среди вереса он увидит торчащую коричневую головку боровика. Только срезал его толстую бочонкообразную ножку, а смотришь, рядом стоит еще одно прекрасное творение природы. А разве можно остаться равнодушным, когда встречаешь в лесу пелю, на которой нет ни одной зеленой травинки и только, как казаки на параде, стоят красноголовые подосиновики Любовь к лесу, азарт охотника были сильнее любви к наукам, и никто не мог удержать меня в стенах школы. Если же утром попадал в школу, то после обеда обязательно был в лесу, и в этом случае страдала подготовка к занятиям.

Сами понимаете, все это не могло закончится плохо. Но об этом – уже в следующей главе.

Глава седьмая. Придуха – это не пир духа, смерть Сталина, хвосты самолетов и детали тракторов

В течение двух четвертей обучения в пятом классе я ни разу не присутствовал на занятиях по немецкому языку. Учительница Варвара Зубарь (моя дальняя родственница), она же и классный руководитель, в школе меня практически не видела. В итоге она написала записку маме, в которой просила старшего брата Алексея привести в школу и показать ей «полесского Робинзона», т.е. меня.

Алексей в максимально доступной форме разъяснил мне важность учебы в школе и необходимость регулярного посещения занятий. На некоторое время внушение подействовало, затем все опять стало на свое место. Поводов для прогулов от занятий было более чем достаточно. Взять хотя бы такое явление на реке как придуха.

Придуха происходит зимой. Во время сильных морозов река замерзает полностью до последней полыньи. В результате происходит обеднение содержания кислорода в воде, и рыба прямо бросается в первую попавшую на ее пути лунку, а дальше – дело техники. При помощи остроги можно за небольшой промежуток времени обеспечить себе хороший улов. Особенно хорошо идет рыба ночью на свет горящих факелов. Однажды по пути в школу, проверяя духи, мы обнаружили, что лунка полностью заполнена вьюнами. Причем они держались, вертикально высунув головы из воды. Поскольку сачков не было, пришлось руками выбрасывать их на лед. Улов оказался превосходным. Книги из сумки были удалены, а на их место уложены свежие вьюны. Но рыбы было много, и в сумку не вмещалась. Пришлось снять льняную нательную рубашку и заполнить ее. Похвалы от домашних я, конечно, не дождался, но сушеные вьюны понравились всем.

Но чаще всего зимой рыбу добывали способом, который удобен тем, что для него не требуются никакие снасти, кроме топора. Способ применим только при молодом, прозрачном льде. Частое применение этого способа обуславливалось его простотой. Молодой лед прозрачен и проплывающая под ним рыба хорошо видна. Остается только дождаться момента, когда рыба подойдет ко льду вплотную и нанести сильный удар по льду обушком топора. А дальше осталось прорубить лунку и вытащить оглушенную рыбу.

Во время учебы в Малейковской семилетней школе произошло событие, которое прочно отложилось в детской памяти. 5 марта 1953 года умер глава советского государства И.В. Сталин. В школе была проведена линейка, во время которой плакали все – от директора школы до абсолютно далекого от политики ученика, каким был я. Причем скорбь была искренней. Люди находились в полной растерянности. Многие не представляли, как будем жить дальше без Сталина. Плакал и я. Мое горе было столь великим, что я не выдержал и ушел с уроков. А вот учительница, преподававшая ботанику, переживала не так глубоко, и расценила мой поступок по-своему, выставив мне двойку за четверть.

С большими трудностями, но мне удалось на твердую тройку закончить семь классов. Поскольку я исполнил основное требование существовавшего тогда закона о всеобщем семилетнем образовании, то наивно думал, что мой образовательный процесс закончился, и я могу спокойно трудиться на ниве сельского хозяйства, что и сделали многие мои друзья и старшие братья.

К счастью, мама и старшие братья думали иначе. Уж больно им хотелось, чтобы я получил законченное среднее образование. На семейном совете без моего участия и учета моих пожеланий было принято решение продолжить мое обучение. Повинуясь воле старших, я без особого энтузиазма летом 1955 года отнес документы в Брагинскую белорусскую школу №1 и был зачислен в восьмой класс. Преподавание в школе велось на родном языке, а он существенно отличался от разговорного. Напомню – я родился и вырос в местности, где на равных существовали русский, украинский и белорусский языки, и у нас выработался свой разговорный язык, что создавало дополнительные трудности при изучении многих предметов.

Учеба проходила примерно по той же схеме, что и раньше. Правда, результаты оказались иными. По окончании учебного года я оказался в числе немногих учеников, которые не были переведены в девятый класс. Учительница географии Тамара Русак (дальняя родственница, странно, но все мои неприятности исходили, в основном, от родственников) по своему предмету поставила мне «твердую двойку» и назначила переэкзаменовку осенью.

Это уже было серьезно. Возникла реальная возможность остаться в восьмом классе на второй год, а повторять путь Шуры Проневича мне очень не хотелось, это никак не входило в мои планы. Поэтому пришлось летом позаниматься. Учеба в девятом и десятом классах прошла уже без острых моментов, хотя, оставаясь верным себе, я так и не изменил своего отношения в части посещения школы.

Немного скучных цифр. Обучаясь в десятом классе, я пропустил по неуважительным (для учителей, для меня они были очень даже уважительными) причинам в 1-ой четверти -210 уроков, во 2-й четверти -215, 3-я и 4-я четверти тоже показали результат за двести учебных часов каждая.

Тогда, естественно, встал вопрос о допуске меня к государственным экзаменам. Потребовались большие усилия, чтобы неуважительные причины переквалифицировать в уважительные, что и было сделано при помощи моей соседки – фельдшера медицинского пункта в деревне Городище. Видите ли, горло у парня слабое. Часто болел ангиной. Болезнь всегда сопровождалась высокой температурой. В общем, физическое состояние требовало освобождения от занятий на определенное количество дней. Факт болезни подтверждался справкой и печатью. Этого оказалось достаточно для предоставления мне возможности принять участие в экзаменах для получения аттестат зрелости («атэстат сталасци»).

Как сдавал экзамены, не помню. Все как – то стерлось в памяти, да и запоминать-то нечего было. В итоге при отличном поведении получил среднетроечный документ (3,38 – средний балл) и был допущен к самостоятельной жизни. Первый серьезный жизненный вопрос был решен удовлетворительно. Дальше предстояло самостоятельно решать задачу, которую кратко можно сформулировать таким образом: «Куда жить дальше?».

Вопрос о поступлении в институт отпадал сам собой по ряду причин.Первой причиной было мое нежелание учиться. Кроме того, существовала и материальная сторона вопроса. Быть на иждивении старших братьев, которые к тому времени уже имели свои семьи, не входило в мои планы.Да и реально оценивая свои знания, я был уверен, что при том большом конкурсе , который был тогда при поступлении в институт, я никогда не стану студентом. Конкурс в военные училища был несколько ниже, но зато были высокие требования к здоровью поступающих. К счастью, я был здоров.

Все решилось просто. Во время учебы в десятом классе представители Брагинского районного военкомата провели с выпускниками мужского пола беседы на предмет поступления в военные училища. Из нашего класса изъявили желание стать профессиональным военным три человека: Андрей Казаченко, Леня Шульга и я. Решение стать офицером было не случайным. В 1958 году авторитет воинской службы был еще очень высоким. Офицерская служба казалась такой романтической и героической!

Стройный подтянутый офицер в блестящих золотом погонах вызывал восхищение не только ребятишек. Безусловно, что не последнюю роль в этом выборе сыграло общение с офицерами запаса. Да и17 лет далеко не тот возраст, когда делается обдуманный выбор, хотя можно сказать, что об этом я мечтал с детства. Именно тогда на традиционный вопрос, кем буду, когда выросту, неизменно отвечал – летчиком. И вот теперь о своем желании летать заявил работникам военкомата. Просьбу удовлетворили, и после прохождения медицинской комиссии я был направлен в г. Вольск Саратовской области для сдачи вступительных экзаменов в авиационном училище.

О том, что это училище техническое и готовит техников самолетов, которые, как известно, не летают, я узнал, только прибыв в училище. Разобравшись в обстановке, я пришел к выводу, что «заносить хвосты самолетам» не моя стихия, отказался сдавать вступительные экзамены, и благополучно вернулся домой. Мое возвращение было бурно и эмоционально воспринято работником военкомата, который заявил, что после случившегося «дорога в училище для меня закрыта навсегда». Честно говоря, я не особенно расстроился. Кстати, в последующем из нас троих только Андрей не стал офицером (по состоянию здоровья). Но тогда я был твердо уверен, что, кроме профессии военного, есть очень много других не менее важных и интересных занятий. Поразмышляв немного и обсудив этот вопрос с друзьями, я принял ответственное решение – буду трактористом.

А пока я приступил к работе в колхозе в качестве прицепщика на тракторе. Так и началась моя взрослая жизнь.

Хотя основное внимание уделялось работе, но в свободное от работы время мы строили новый дом для семьи старшего брата Алексея. Нужно сказать, что до этого момента все дома в деревне были срублены из деревянных бревен. Алексей же решил строить дом из нетрадиционного материала – изготовленных на Гомельском кирпичном заводе шлакоблоков.

Сами понимаете, перевозка, погрузка и разгрузка, а затем и кладка стен осуществлялись своими силами. Если учесть, что один шлакоблок весил около 40 килограммов, то нетрудно представить – какую физическую нагрузку нам пришлось испытать. Особенно хорошую тренировку получили мышцы рук, ног и живота.

Большую сложность представляло изготовление фундамента. Никаких математических расчетов никто не проводил. Просто решили: раз материал тяжелый, то и фундамент должен быть соответствующим. В общем заглубились более чем на два метра.

Откопали вручную траншею под фундамент и ужаснулись, так как возник следующий вопрос – «где взять так много щебня?» И тут дядя Андрей Кравченко («Гершен»), двоюродный брат мамы, вспомнил про имение помещика Патона, расположенное в деревне Тельман и подземные ходы, проходящие от дворца через колхозный фруктовый сад к реке Брагинка.

Место, где эти ходы находятся, он вскорости показал. Дальше дело техники и силы. Из техники – лопата и лом, а сила мои и его руки, плюс одна лошадиная сила для транспортировки.

Только вплотную соприкоснувшись с простоявшей сотни лет и не потерявшей прочности кирпичной кладкой, через руки и спину до меня дошло – насколько хорошо могли наши предки строить!!! Особенно крепкой оказалась кладка, выполненная на известковом растворе. Ходили легенды, что в раствор для прочности добавлялись куриные яйца. Так ли это – не знаю, но то, что прочность была изумительная, помню до сих пор.

Однако общими усилиями в течение двух – трех недель проблема материала для устройства фундамента была решена. На моих же руках вместо кровавых мозолей появились «набои» и значительно усилились мышцы на привыкших к лому руках.

Несмотря на все трудности дом был построен, и несколько месяцев спустя Алексей с женой, дочерью и двумя сыновьями переехал туда жить.

Занимаясь строительством дома, я еще больше убедился в необходимости иметь специальность, и еще больше утвердился во мнении, что специальность тракториста – это как раз то, что мне нужно для будущего. Возможность реализации желания мне вскоре представилась.

В январе 1959 года я где-то услышал, что в 25-ти километрах от Сельца в деревне Рудаков Хойникского района работает училище механизации, которое готовит для нужд сельского хозяйства механизаторов по специальности «тракторист-машинист широкого профиля». Это подходило мне по всем параметрам. Прежде всего, существовала реальная возможность получить хорошо оплачиваемую и пользующуюся уважением сельчан специальность. Не последнюю роль сыграло в моем выборе и то, что поступить можно без всяких экзаменов, более того – обучение в училище было бесплатным. Выдавалась вполне приличная форма одежды. Курсанты обеспечивались трехразовым питанием.

Из-за отсутствия общежития мы жили на частных квартирах, а оплату за жилье осуществляло училище. Вскоре первый серьезный самостоятельный шаг в большой жизни был сделан. В течение 11 месяцев я и мои товарищи Андрей Казаченко, Володя Бут (Пипка), Коля Мироненко (Довбун), Андрей Казаченко (маленький) осваивали премудрости механизации сельского хозяйства.

Материально-техническая база в училище была хорошей, что в сочетании с качественно подобранным преподавательским, особенно инструкторским, составом, давало возможность получить глубокие знания изучаемых предметов. Наряду с изучением материальной части комбайнов, тракторов и других сельскохозяйственных машин, нам давали основы агрономии, слесарное дело, чтение чертежей и другие дисциплины.

Не знаю, чем объяснить тот перелом, который произошел в моем сознании, но теперь я относился к изучению предметов совершенно по-иному, чем в школе.

Как ни странно, но я перестал пропускать занятий. Появился интерес к изучаемым предметам. Соответственно качественно изменилась и оценка моих знаний. Более того, я впервые почувствовал, что для лучшего усвоения отдельных предметов требовались более глубокие знания того, что давалось в средней школе.

Именно находясь в училище механизации я впервые реально почувствовал необходимость самостоятельно наверстывать упущенное в развеселые школьные годы. Возможно, тогда первый раз с огорчением почесал затылок и весьма нелестно отозвался о себе. В дальнейшем чесать затылок мне придется часто, но очень хорошо запомнилось, как и когда это случилось впервые. Наверное, это и называется «взялся за ум».

Училище механизаторов сельского хозяйства. Деревня Рудаков. Я (внизу) и Володя Бут (Пипка)

А пока я с головой ушел в освоение сельскохозяйственной техники. Занятия длились почти весь день и только поздно вечером, после ужина в столовой училища, курсанты возвращались по своим квартирам.

Мы втроем снимали у одной старушки место для ночлега. Бабушке было около 80 лет, но старушка была довольно бодрая и весьма успешно промышляла продажей самогона, который сама изготовляла. Готовая продукция хранилась во второй комнате в окованном железом сундуке и под большим навесным замком.

Через некоторое время мы стали отмечать что Володя Бут (Пипка) стал часто под разными предлогами отказываться уезжать по субботам домой. Мы, грешным делом, подумали, что все дело во внучке нашей хозяйки. Только через пару месяцев все стало ясным.

Оказывается, слесарное дело мы изучали не зря. Выбрав время, когда бабуля отсутствовала, он проник в сундук, отлил себе самогона, а недостачу восполнил водой. И так стал делать регулярно. Через определенное время клиенты бабушки стали предъявлять претензии, связанные с низким градусом продукта.

Финал был такой – старушка поймала его с поличным во время очередной акции по изъятию самогона. Пошумела, постыдила, но широкой огласке это не предала. Дело закончилось благополучно, хотя было заметно, что контроль над нами значительно усилился.

Спали все в одной комнате. Мне выпало счастье спать на канапе, а остальные спали «впокат» на полу. На выходные, как правило, все разъезжались по домам. Вначале это были пешие прогулки. Выходили после обеда и, отмахав 25 км, поздно вечером появлялись дома.

Как же приятно после недельного отсутствия почувствовать себя в кругу родных и близких. Не знаю почему, но пока была жива мама, меня всегда очень сильно тянуло домой, правда, не всегда это получалось. В воскресенье вечером, чтобы не опоздать в понедельник на занятия, мы возвращались в деревню Рудаков. Занятия начинались в 9.00, а за опоздание нужно было объясняться с мастером группы.

Пешие походы, конечно, здорово выматывали. Несколько позже, сэкономив стипендию, я приобрел велосипед. Конечно, одной стипендией дело не обошлось. Пришлось позаимствовать несколько ящиков яблок в колхозном саду и продать по цене 30 копеек за килограмм яблок. Все первого сорта.

Вопрос решился очень просто. В нашем сарае работал заготовительный пункт Брагинского райпотребсоюза, единственным работником которого был мой двоюродный брат Саша Рак. Вот он и принял все мои яблоки первым сортом. Приобретенный велосипед стал не только средством передвижения, а чем-то большим, и серьезно изменил мой образ жизни. Это уже была совершенно иная жизнь.

Во-первых, каждую субботу я стал возвращаться домой значительно раньше и менее уставшим. Появилась возможность больше общаться со своими сверстниками, чаще бывать на различных мероприятиях, проходивших в клубе и библиотеке.

С приобретением транспортного средства расширилась география проведения свободного времени. Если раньше все вечера я проводил только в своей деревне, то теперь появилась возможность бывать вечерами в соседних деревнях Малейки, Тельман, Петрицкое, Котловица, Углы.

Глава восьмая. «Вьется дорога длинная, здравствуй, земля целинная!»

Летом 1959 года в училище прошел слух, что, возможно, несколько человек будут отправлены на уборку целинного урожая в Казахстане. Многие мои сверстники изъявили большое желание принять личное участие в этом деле. Целина – это героическая, а для некоторых и трагическая история моего поколения.

Официальная государственная пропаганда сработала так, что тысячи молодых людей добровольно оставили обжитые места и уехали осваивать целину. Многие нашли там свое место в жизни, но были и такие, которые, столкнувшись с бытовыми трудностями, безразличием руководителей, покинули эти места без сожаления.

Хотя в целом, для нас целина – это романтика, это возможность испытать себя на прочность, не исключался и вариант немного подзаработать. И как только представилась такая возможность, мы с Андреем Казаченко и Владимиром Свириденко оказались в списке счастливчиков, едущих в Казахстан убирать целинный урожай.

Направили нас в Северо-Казахстанскую область. Я и Володя Свириденко получили направление в Марьинский район, поселок Жанажол, в одно из отделений совхоза «Булак». Поселок был расположен на берегу реки Ишим и состоял из одной улицы, которая запомнилась обилием сидящих на ней домашних гусей. Все жители поселка по национальности были казахи и только одна русская девушка, получившая после окончания медучилища место по распределению в местный медпункт. С ней у моего коллеги Владимира сложились дружеские отношения, а я, как гость, впервые попробовал вкус чистого медицинского спирта.

Сказать, что нас там очень ждали, значит покривить душой. Управляющий отделением мрачно посмотрел на нас и, обращаясь к бригадиру, что-то произнес на родном языке.

Смысл сказанного последний и разъяснил нам сразу же: «Где вы будете работать, я скажу завтра, а сегодня нужно заняться вопросами бытоустройства. Жить вы будете в вагончике». В сопровождении бригадира мы пошли к месту своего будущего жилья. Вагончик стоял в степи недалеко от поселка. Это был старый жилой вагончик из серии тех, которые использовались для размещения экспедиций и прибывающих целинников. Такой вагончик был вполне оборудован для обеспечения нормального проживания людей – имел котел для отопления, санузел с умывальником, а для всех прочих надобностей нам в полное распоряжение предоставлялась широкая степь. Вначале мы очень обрадовались, ошибочно посчитав, что будем жить в нормальных условиях. Зайдя внутрь, я увидел торчащие из котла обломки труб отопления, неработающий умывальник и стоящие у стен две панцирные кровати. Через некоторое время нам привезли матрасы, подушки, одеяла и простыни.

Утром следующего дня мы встретились с бригадиром, который сообщил нам, что техники для нас нет, и мы будем работать разнорабочими на строительстве коровника. Привел нас в какой– то большой сарай, заявив, что сейчас придет заведующий фермой и определит, что мы должны делать. В течение дня никто к нам больше не пришел.

Прослонявшись полный рабочий день, мы с поникшими головами вернулись в свой вагончик на ночлег. А если учесть, что организацией быта и питания никто не занимался, можно легко понять наше настроение. Решили купить что-нибудь съедобное в местном магазине, расположенном в поселке.

Из съедобного там были обнаружены только сгущённое молоко, сахар, макароны, водка, частик в томате и крабы в баночках.

Попытавшись утром решить свои проблемы труда и быта с бригадиром, а затем и управляющим отделением совхоза «Булак», мы поняли тщетность этих попыток.

Поэтому решили – на попутках доберемся до дирекции совхоза, которая располагалась в Семиполке и там будем пытаться что-то решить. К счастью, в это время мы встретили нашего мастера, который в течение нескольких часов решил все вопросы.

Вернувшись в Жанажол, буквально на следующий день я получил в свое распоряжение совершенно новый прицепной комбайн РСМ-8.

Новая модификация комбайна должна была заменить устаревший “Сталинец-6”. Он имел на метр с лишним более широкую жатку, усовершенствованный барабан молотилки, что обеспечивало ускорение сроков уборки и повышение качества обмолота колосьев. Однако, на мой взгляд, новый комбайн имел существенный недостаток – очень слабые уголки металлоконструкции постоянно ломались, и нужно было вызывать сварку, которую иногда приходилось ждать часами.

Два – три дня я занимался расконсервацией и подготовкой комбайна к работе, а затем несколько дней болтался без дела, так как не было трактора, который должен был буксировать по степи мой комбайн.

Где-то на четвертый день, устав от безделья, я уснул на лафете жатки. Проснулся от толчка в плечо. Смотрю, рядом стоит маленького роста, но весьма толстенький, приятного вида, лет под сорок местный житель

На ломаном русском языке спрашивает, хочу ли я кушать, а если хочу, предлагает пойти на Ишим ловить карасей. Долго уговаривать не пришлось. Уже, примерно, через час работы с бреднем у нас был достаточный улов карасей.

Прихватив спиртного в сельмаге, в юрте Карапы (так он представился) состоялся прием, в ходе которого я впервые попробовал кумыс. Первое впечатление было не очень. Кроме того, что вкус напитка для меня был необычным, портил аппетит вопрос, связанный с санитарией.

В конце концов, стремление не обидеть гостеприимного хозяина, при соответствующем количестве употребленного спиртного, сделали свое дело. На вопрос Карапы «Шампанское будешь пить?» без задержки ответил «Наливай!».

Разве я мог подумать, что в так называемом «шампанском», будут плавать какие-то желтые кусочки, да и цвет совсем иной. Закрыв глаза, выпил первую пиалу, дальше пить было уже легче.

Благодаря общению с Карапой, я получил возможность попробовать блюда казахской кухни – бешбармак, баурсаки и т.д. А кумыс, которым меня угощал тракторист Гайсин, после этого я регулярно пил в течение всего времени пребывания в Казахстане.

В конце рабочей недели на ДТ-54 прикатил тракторист Гайсин. Лихо на одной гусенице развернулся и, взяв комбайн на прицеп, потащил в степь. Свое почти недельное отсутствие объяснил тем, что ремонтировал трактор. Начались трудовые будни, которые затянулись без выходных до октября включительно.

Постепенно начал налаживаться быт.

Во-первых, я стал обладателем персонального транспорта. Произошло это после того, как в мехпарке я увидел бесхозный старый автомобиль ЗИС-5. В разговоре с работниками парка узнал, что он стоит недвижим уже несколько лет, и, шутя, мне предложили его отремонтировать и ездить. Знания, полученные в училище, вновь пришлись ко двору, да и ремонт большой не потребовался. В итоге я уже через несколько дней ездил по степи на персональном автомобиле. Выезжать на трассу боялся, так как, во-первых, не имел прав на управление автомобилем, а, во- вторых, “червяк” рулевого механизма был очень сильно изношен и, чтобы осуществить поворот, нужно было крутить ”баранку “ несколько десятков раз, а за это время , даже при небольшой скорости, автомобиль уезжал на несколько метров в сторону. Однако съездить в магазин, на склад за запчастями и сгонять куда-то по другим вопросам на нем было можно.

Нам назначили повариху, женщину лет 45, из местных жителей. Готовила она относительно сносно, хорошим подспорьем в повышении калорийности нашего рациона сыграла посылка с салом, присланная из Белоруссии, хотя именно из-за нее у нас произошел конфликт с нашей поварихой.

Дело в том, что часть посуды, в которой она готовила, была принесена ею из дома. В один из дождливых дней мы с Владимиром решили побаловать себя яичницей на сале. Накануне я попросил Карапу продать мне с десяток куриных яиц. На следующий день он принес яйца, а деньги брать наотрез отказался. Для приготовления желаемого блюда мы использовали сковородку нашей поварихи. Яичница получилась отменной, а мытье сковородки мы, разомлев от сытной еды, решили отложить на завтра.

Утром мы проснулись от воплей нашей поварихи. Быстро выскочили из вагончика и увидели. как она кочергой заворачивает в большую тряпку сковороду, стараясь не прикасаться к ней руками. Затем казашка сняла с противопожарного щита лопату, и волоком потащила сковороду в степь.

Там была вырыта яма, в которой торжественно была захоронена сковорода. Мы, глядя на происходящее, были шокированы, а она не разговаривала с нами в течение длительного времени. Для себя я сделал вывод, что при общении с лицами иных религий, нужно знать хотя бы элементарные азы их веры.

Первая встреча с казахстанской степью… Сказать, что степь меня поразила – это значит почти ничего не сказать. Мне, выросшему и практически никуда не выезжавшему из Белоруссии, где каждое поле имеет свое название, где почти все поля окружены лесом или болотами – такой простор, как здесь, было просто невозможно вообразить.

Представьте себе почти бескрайнее желтое море. Впечатление сходства становится разительным при легком дуновении ветерка. Величественные волны пшеницы и впрямь чем-то напоминают спокойную морскую волну. Правда, эти сравнения родятся значительно позже. Пока же я и моря-то никогда не видел.

Красивее зрелого пшеничного поля мне кажется только цветущее поле льна. Голубое колышущееся поле цветущего льна не поддается описанию. Это нужно видеть!

Масштабы, конечно, поразили. Косили большими загонками, отделяя каждую из них из общего массива. Несколько часов идешь в одну сторону, затем обратно. Разгрузил бункер, если есть транспорт, то в кузов, а если нет, то на грунт, и вновь поехали. И так в течение трех месяцев. Оживление наступало только в период, когда докашивались последние захваты загонок.

Дело в том, что в поле жило много зайцев. Прятались они в пшенице. По мере того как полоса пшеницы сужалась, они все чаще выскакивали и носились как ошалелые по голой степи. Не лучше выглядели и мы, азартно бегущие за зайцами.

А так вообще работа комбайнера, если техника работает исправно, монотонная и пыльная. Особенно, если убираешь ячмень или пшеницу с остюками [1] и ветер со стороны молотилки. Уж больно усики у них у всех колючие.

[1] Остюк – тонкая и длинная щетинка на оболочке зерна у многих злаков.

Особенностью уборки в Казахстане было то, что соломокопнитель здесь не использовался. В Белоруссии после уборки на поле оставались выстроенные ровными рядами копны соломы, которые затем скирдовалась и использовалась в животноводстве для подстилки скоту, а иногда, в трудный момент, даже в качестве корма. Здесь же работали по принципу «зерно в бункер, солому на грунт». После окончания работы на этом участке солома, как правило, сжигалась.

Меня это тоже удивило, ведь специализация совхоза была – животноводство. Спустя некоторое время я перестал удивляться, ибо отношение к соломе – это были только цветочки.

Следует отметить, что урожай в тот год был не рекордный и, чтобы намолотить бункер зерна, приходилось скашивать довольно большую площадь посева. Рабочее время нормировалось по принципу «от росы до росы». Сухой стебель пшеницы, значит, косим, пока не выпадет роса. Иногда это затягивалось до самого позднего вечера. Отдыхали (отсыпались) только в дождливые дни.

Постепенно наладился быт. Единственно – никак не решался вопрос помывки в бане. В поселке баня отсутствовала и, как я понял, местные жители в ней особо не нуждались. Для нас же вопрос неожиданно актуализировался.

Кроме поварихи, нам выделили старика-сторожа для охраны вагончика и техники. На службу он являлся вечером, и всегда в не снимаемом, кажется, овчинном тулупе. Видимо, в нем он и принес нам новые заботы, в виде «формы-20» (по армейской классификации), то есть, попросту, наградил нас вшами. Причем самого сторожа наличие «формы 20» совершенно никак не беспокоило. Для нас же это стало новым испытанием. Спасала металлическая бочка и костер. Грели бочку воды, таскали ведрами в вагончик, приспособленный под баню, и там мылись, пока, по непонятным причинам, он не сгорел.

Вообще, вопрос гигиены был проблемным. Мы, пока было тепло, несмотря на холодную воду, купались в Ишиме. С наступлением холодов, как уже говорил, приспособились греть воду в бочке – ею мылись и стирали нательное белье. Замасленные комбинезоны стирали в бензине, вывешивали их на сутки просохнуть, и только потом одевали. Однако, после трагического случая, произошедшего в соседнем совхозе от бензина пришлось отказаться – тамошний рабочий недосушил комбинезон, и, закурив, в прямом смысле слова сгорел заживо. Перешли на мыло и воду.

Что поразило в Казахстане? Обилие техники и совершенно безответственное отношение к ней. На моих глазах в соседней загонке сгорел совершенно новый комбайн марки С-6. Причина в том, что комбайнер, местный житель, в течение длительного времени не проверял уровень масла в двигателе. В результате был совершенно разбит блок двигателя и – пожар.

Дело было в темное время суток. Я в то время работал в соседней загонке. Увидев огромное пламя, мы с Гайсиным на тракторе поехали туда и услышали, что «шатун подал братскую руку». До сих пор не могу забыть, как горе-комбайнер искренне удивлялся, что, оказывается, нужно еще и масло в двигатель заливать.

Вспоминаю, как в результате гонок на скорость при транспортировке новых самоходных комбайнов с железнодорожной станции в совхоз порвали коробку передач. Характерно, что никто за эти и подобные дела не нес никакой ответственности. На этой почве возникло такое явление как «раскулачивание техники». Суть его состояла в том, что если у меня (независимо от причины) на комбайне что-то сломалось – я иду и снимаю со стоящей пока без хозяина техники нужную мне деталь. А дальше пошло-поехало, и через некоторое время от жертвы остаются только никому не нужные детали. Негласный лозунг «Целина все спишет» нанес большой материальный ущерб.

Второе – безобразное отношение к урожаю. Труд комбайнера оплачивался деньгами и зерном в зависимости от намолота зерна и количества скошенных гектаров. Причем предпочтение отдавалось гектарам. Поэтому были нередки случаи, когда при полном бункере и отсутствии транспорта зерно просто высыпалось на грунт. Собирать его в последующем никто и не собирался. Причем это не осуждалось администрацией совхоза. Они тоже отчитывались количеством убранных гектаров.

Воровство зерна было «поставлено на широкую ногу». Обычно это делалось так. В конце рабочего дня при полном бункере зерна тракторист заявляет, что его техника требует срочного ремонта, и уезжает. Автотранспорта тоже нет. А утром приходишь – зерна в бункере комбайна уже нет.

Более того, собранное зерно прямо из-под комбайна складировалось на открытых площадках в огромные бурты, где спустя некоторое время зерно начинало «гореть» – самовозгорание от ненадлежащего хранения. Когда начались холода, мы зарывались в эти бурты, чтобы погреться. В отдельных хозяйствах нерадивые руководители, чтобы скрыть следы преступного отношения к собранному урожаю, ночами, тайком, ссыпали перегоревшее зерно в Ишим. Спустя время все это стало известно в ЦК КПСС, и по результатам проверки был освобожден от должности Первый секретарь ЦК компартии Казахстана Н.И. Беляев.

В октябре буквально из-под снега мы убрали последние валки пшеницы. Трехмесячное пребывание в Казахстане закончилось. Теперь, спустя годы, считаю, что трудовую часть своей командировки и испытание на прочность мывыполнили успешно. А вот о чем искренне жалею, так это о том, что не использовал повседневное общение с казахами для изучения их языка. Одного куплета песни «О кель жендерман, жакен кель..» и нескольких слов, которые я усвоил при общении с Карапой и другими казахами, согласитесь, явно недостаточно.

Видимо, невосприятие иностранных языков, «привитое» в Малейковской семилетней школе, укоренилось во мне на всю жизнь.

Исключение, пожалуй, составил только украинский язык. За время учебы в военном училище на бытовом уровне я немного освоил «украинську мову». Разговаривать не мог, но все изложенное на бумаге и даже ведущуюся в медленном темпе разговорную речь до сих пор понимаю без переводчика. Но сам понимаю, что не последнюю роль в этих ”успехах” сыграло и то обстоятельство, что у нас в деревне в разговорной речи употреблялось много украинских слов.

К сожалению, мы умны часто задним числом. А пока с сознанием выполненного долга, незначительной суммой денег, полученных на руки, и справкой, гарантирующей мне получение на элеваторе в г.п. Хойники трех тонн пшеницы, заработанной в Казахстане, я вернулся с целины домой.

Учитывая, сколько зерновых выдавали в нашем ордена Ленина колхозе имени Э.Тельмана на трудодень – в целом, получилось совсем не плохо. Петлеваной муки, полученной из этой пшеницы, нашей семье хватило года на три.

В декабре-январе были сданы на «отлично» выпускные экзамены в училище. Средний балл выпускных экзаменов составил – 4,6 балла, со школьными «успехами» разница разительная. 14 января 1960 года, в день рождения, когда мне исполнилось 19 лет, я получил аттестат об окончании РУМСХ №30, и мне была присвоена квалификация «тракториста-машиниста с квалификацией слесаря третьего разряда».

Мне недолго пришлось работать трактористом, а слесарем вообще даже не попробовал. Но я благодарен училищу механизации за то, что в повседневной жизни по простейшим слесарным, а затем и сантехническим делам всегда обходился собственными силами, без привлечения специалистов.

Глава девятая. Трудовые будни колхозного механизатора

После окончания училища я получил свое первое производственное задание. Пробным камнем для новоиспеченных специалистов – меня и Андрея Казаченко (сын председателя колхоза) – явилось поручение перегнать из деревни Петрицкое в деревню Селец трактор «Универсал». Честно говоря, поручение не обрадовало. Кроме того, что когда-то был трактор такой марки и нескольких картинок в учебнике, дающих возможность представить его общий вид, больше ничего о нем я не знал.

Еще более удручающее впечатление произвел на нас реальный внешний вид дедушки отечественного тракторостроения. Огромные металлические колеса с острыми шипами, отсутствие нормального сиденья, огромный шкив[1] на двигателе, простейшее рулевое устройство, торчащая впереди двигателя заводная ручка и другие элементы конструкции у человека, видевшего и водившего красавца «Беларусь» МТЗ-5, никакого восхищения не вызывали.

[1] Шкив – фрикционное колесо с желобом или ободом по окружности, которое передает движение приводному ремню или канату.

Два дня ушло на ознакомление и комплектацию, получение на складе карбюратора, магнето и других деталей. На третий день, наконец, произвели попытку завести двигатель. Вот здесь мы допустили огромную ошибку. Оказалось, что «дедушка» хотя и стар, но опасен. При запуске двигателя человек, вращающий заводную рукоятку, при потере бдительности имеет огромную вероятность получить перелом челюсти или ключицы. Неправильно выставленное зажигание было причиной обратного хода заводной рукоятки. Что это такое – я ощутил на себе. После нескольких оборотов рукоятки «старичок» пару раз чихнул, а затем резко дал ход рукоятке назад. Не будучи готовым к этому, я упустил рукоять и тут же получил хороший удар в плечо, уложивший меня в нокдаун недалеко от вверенной мне техники. В последующем заводили исключительно при помощи брючного ремня, что позволяло держаться от коварной рукоятки подальше.

На четвертый день мы выехали из Петрицкого примерно в 14.00 и поздней ночью, вопреки предсказаниям многих скептиков, и, до некоторой степени вопреки собственным предчувствиям, мы все же поставили трактор на зерновой ток в деревне Селец, где он отныне начал приводить в действие веялки для очистки зерна.

На току работа велась только в одну смену и необходимость во втором трактористе отпала.

Поскольку свободных тракторов на тот момент в колхозе не оказалось, мне предложили временно поработать помощником машиниста локомобиля.

Несколько слов об истории нового рабочего места. Примерно в 1956 году правление колхоза приняло решение электрифицировать нашу деревню. Для этой цели купили локомобиль, который по конструкции и внешнему виду похож на паровоз, но без колес.

Его задача состояла в том, чтобы вращать огромный, метра полтора в диаметре, маховик, и посредством ременных передач приводить в движение генератор, мельницу и пилораму.

Возникла, правда, проблема с топливом, но ее решили, создав своеобразный вечный двигатель. Постановили, что днем локомобиль будет вращать пилораму, а получаемые опилки пойдут на топливо. Так оно и было. Только специалист поймет, как трудно было при таком топливе поддерживать постоянное давление в котле. А нет постоянного давления – нет и нормального освещения. Получаемый электрический ток был в прямом смысле переменным. Нить накаливания лампочек постоянно меняла свои цвета от ярко белого до красного. Конечно, это вызывало справедливые нарекания односельчан, но все равно даже такое освещение было лучше, чем сидеть при керосинке или сморкачке.

Кроме локомобиля, на этом предприятии были: жерновая мельница для помола зерна, мельница для получения пеклеванной муки[2] и пилорама. Поскольку получить постоянное напряжение при помощи паровичка было очень сложно, то чуть позже там же установили дизельный мотор С-100, обслуживание которого тоже возлагалось на нас.

[2] Пеклеванная мука – мука, прошедшая пеклевальную установку, так называемый "пеклевальный мешок". До XVIII в. хлеб в России пекли из цельной муки, то есть непосредственно получаемой после помола зерна жерновами, от которой иногда отделяли только отруби – самые крупные фракции. С XVIII в. муку стали разделять на фракции при помощи пеклевального устройства, способного давать три фракции – мелкую, среднюю и грубую вместе с отрубями. Нынче слово не употребляется за ненадобностью, потому что цельную муку из перемолотого зерна никто не использует. Сейчас вся мука – пеклеванная, то есть сортовая.

Руководил этим предприятием дядя Саша Авдеенко. Личность довольно интересная. Ровесник моей мамы, 1907 года рождения. Участник войны. Один из двух шоферов в нашей послевоенной деревне, более известный по деревенскому прозвищу «Хохол».

Фронтовой шофер, не выдержавший испытания самогоном, стал вначале работать машинистом локомобиля, а затем, спустя несколько лет, переквалифицировался в комбайнеры. И стал – на удивление – не простым комбайнером, а знатным, добросовестно заслужившим высокие правительственные награды.

Мне приятно осознавать, что интерес к комбайнам пробудил у него я. Спустя годы, будучи в очередном отпуске в родном селе, я встретился с дядей Сашей, и он мне показал старый потрепанный учебник комбайнера. Оказывается, эту книгу во времена работы на электростанции подарил ему я.

По ней он самостоятельно изучил устройство комбайна и попросил председателя назначить его комбайнером. Пить, конечно, не бросил, но изменил тактику употребления. Если раньше пил ежедневно, то теперь только по выходным и праздникам, но до полного изнеможения.

Но это будет потом. А пока желание выпить у сосланного на локомобиль шофера вошло в привычку, тем более что место работы этому способствовало как нельзя лучше.

Хорошо помню свой первый рабочий день. Прибыл к девяти. Дядя Саша встретил хорошо, и как мне показалось, даже обрадовался. Узнав, что с этой техникой я не знаком, провел пятиминутный инструктаж, из которого я запомнил немногое:

– Первое, смотри за масленками – масло должно быть во всех.

– Второе, своевременно забрасывай топливо в топку.

– Третье, смотри за уровнем воды в котле. Не дай бог не упусти, иначе будет …, в общем, будет плохо. Воду закачивай с колодца насосом. При отказе насоса разбери, очисти, собери и пробуй качать. Если насос отказывается работать, а давление в котле растет, быстренько включай эжектор.

А самое главное, что врубилось в память – это то, что при отказе насоса и невозможности закачать воду в котел при помощи эжектора, при давлении больше 13,5 атмосфер – возникает насущная необходимость бросать все к какой-то матери и бежать подальше от котельной.

Получив такой всеобъемлющий инструктаж, я стал обходить помещение, где предстояло работать. Спустя буквально пять минут я увидел, что в котельной нахожусь один.

Дав исчерпывающий инструктаж, дядя Саша счел свои функции выполненными, и исчез из котельной. Он ушел, а я остался один на один с громыхающей, свистящей и ревущей, совершенно незнакомой и даже несколько страшноватой для меня техникой.

Правда, я остался не совсем один. В котельной периодически появлялся знатный охотник на волков Вася Бут (Алабон). Дело в том, что Вася работал перевозчиком топлива. В его задачу входило загрузить опилки возле пилорамы и привезти их в котельную. Топка локомобиля находилась на полу в центре котельной и, зная его слабое зрение, я постоянно боялся упустить момент, когда он забегал со своей коляской в котельную. Нужно было своевременно закрыть дверку топки, иначе Вася запросто мог туда сигануть. К счастью, все обошлось благополучно.

Сразу после обеда пришел дядя Саша. Пришел он, конечно, своим ходом, но добрался явно с большим трудом, а высокая температура в помещении благоприятствовала его скорому и крепкому сну до конца рабочего дня.

Через некоторое время я адаптировался. Исчез страх. Более того, появилась какая – то самоуверенность, граничащая с хулиганством.

Поскольку время было холодное, то в котельной всегда собиралось погреться много народа из числа тех, кто ждал очереди на мельнице или пилораме. Работать становилось неудобно, кроме того, они очень мешали Василию. Некоторые, например, попадали под колеса его тачки.

На просьбы освободить помещение практически никто не реагировал. Тогда я бросал в топку автомобильную покрышку, умышленно понижал уровень воды в котле, от чего давление пара резко возрастало и сначала потихоньку, а затем все сильнее и тревожнее начинали реветь подрывные клапаны. По мере роста шума клапанов уменьшалось количество посетителей котельной.

Дядя Саша в котельную заходил часто, но долго не задерживался. Его больше тянуло к людям на мельнице. Там он устанавливал свою очередь, конечно, не безвозмездно. Расчет велся в жидкой валюте – в нашем случае самогоном. Такса была твердо установлена – очередь на помол муки – бутылка самогона, распил бревна на пилораме – столько же. Ну, а если нет для дяди Саши самогона, то и «нет пара в котле», а значит, все – стоим!

Работа на «электростанции» дала мне возможность поближе познакомиться с Григорием Крицким. Гриша работал в колхозе электриком. Специалист был отменный. И, безусловно, как и положено на Руси хорошему спецу, пил здорово. Отличительной чертой его было то, что пить пил, но почти не пьянел. После солидной дозы спиртного ввязывался в любой спор.

Нередко эти споры заканчивались драками, инициатором которых был, конечно же, он. Споры возникали по разным вопросам, но главное все же не в вопросе спора, а в его конечном разрешении. Приз выигравшему пари, был традиционным – бутылка водки. Имея мотоцикл ИЖ-49, Гриша на нем вытворял чудеса.

Мог на спор устроить перетягивание пары лошадей, запряженных в телегу, и мотоцикла. Или поспорить, что перевезет на мотоцикле одновременно не менее десяти человек.

Коронкой же был спор, кто залезет на столб без кошек и двумя руками удержит провода под напряжением 220в. Желающих, конечно, не было. Поэтому Гриша сам залезал на столб и сам держал клеммы.

Именно Гриша научил меня водить мотоцикл. Когда мы вдвоем обслуживали дизель, и обеспечивали деревню электрическим светом, Гриша давал мне возможность прокатиться на его мотоцикле. Причем инициатива всегда исходила от него.

Одна из поездок закончилась не совсем благополучно. Получив предложение прокатиться, я с радостью вскочил на мотоцикл и погнал по только что уложенному булыжнику в сторону городского поселка Брагин. Семь километров проскочил быстро. Развернулся и решил попробовать испытать мотоцикл на скорость. Когда проскочил уложенный участок шоссе, не заметил.

Помню только, как мотоцикл бросило в одну сторону, затем в другую и я вылетел из седла. Песок, приготовленный для строительства дороги, оказался мягким. Я не получил даже малейшей царапины. Мотоциклу повезло меньше. Разбитая фара, сломаны замок зажигания и ограничитель поворота руля, обломанные подножки и педали.

Все это пришлось искать и восстанавливать машину. Фару сняли со списанного ЗИС-5. Ограничитель поворота руля изготовили из полотна пилорамой пилы. Рычаги и педали приварили. Не решен был один вопрос – замена замка зажигания. Пришлось замыкать «на прямую».

Я думал, нашей дружбе наступит конец. Но Гриша рассудил по-другому. «Железа много, на наш век хватит». И после ремонта мотоцикла я все так же катался на нем. Правда, скорости уже были другими.

На «электростанции» я проработал несколько месяцев, а затем перешел работать сменным трактористом на трактор ДТ-54.

Пахал землю. Сеял зерновые. Сажал квадратно-гнездовым способом картошку. Заготавливал силос и так далее. То есть делал все то, что должен делать тракторист в деревне.

Конечно, самыми трудными были ночные смены. Монотонное звучание мотора, покачивание трактора на неровностях почвы, отсутствие возможности с кем-то поговорить. Каждый из этих факторов способствовал появлению дремы, а иногда … я просыпался и видел, что едем мы с трактором не туда. В общем, все как в песне: «Мы пахали – я и трактор, трактор ехал, я пахал».

Из этого периода запомнился один эпизод. Дело было зимой. Получив задание перевозить сено, уехал на тракторе с гринжалами[3] километров за пять от деревни.

[3] Гринжалы (белорусс.) – деревянные сани, сбитые из двух длинных 5-метровых бревен и застланные досками. Зимой использовались для перевозки объемных нетяжелых грузов – сена, соломы и т.п.

Загрузились и возвращаемся домой. Вдруг я почувствовал боль в горле и жар. Открытая дверь кабины при морозе более двадцати градусов вызвала предсказуемые последствия. Как я прибыл на место, как ставил трактор на стоянку и добирался домой – не помню.

Пришел в себя на следующий день, лежал с температурой около 40 градусов – схватил ангину. Вылечила крестная. Принесла стакан первачка. Заставила выпить и закусить сухарем черного хлеба.

Поскольку я спиртным не баловался, то этого количества самогона при соответствующем градусе хватило, чтобы я вторично впал в беспамятство, но уже по другой причине. На следующий день проснулся, как говорят медики, практически здоровым». А окончательно от предрасположенности к ангинам меня вылечил старшина во время срочной службы. Главное в его «рецепте»– закаливание.

К этому времени вернулся из Минска брат Петр (1930г.р.) с семьей и было принято решение на нашем огороде напротив родительского дома построить дом для его семьи.

Поскольку деньги на строительство дома в семье практически отсутствовали, то было решено купить подешевле какую-нибудь старую избу и своими силами построить дом.

Так и сделали. Дядя Федор (Юрков) в одной из соседних деревень подобрал за 300 рублей (примерно столько стоили две машины дров) дореволюционной постройки избу, срубленную из круглых бревен в «черный угол». В течение одного дня мы его разобрали и перевезли в деревню Селец.

К моему изрядному удивлению, старые бревна оказались очень прочными, и чтобы отесать их, приходилось по два – три раза в день точить топоры. Работа, конечно, была очень тяжелая, сказывалось отсутствие опыта. Ведь раньше ни Петр, ни я плотницкими делами не занимались.

Весь наш опыт состоял в первом венце, положенном нами под руководством и под присмотром опытного плотника, фронтового сапера, моего дяди Федора Бута по кличке Юркович. После первого венца он нас покинул, и дальше нам пришлось управляться самим. Тем не менее, в нашем случае желание победило неумение. Дом получился как картинка. Отесанные бревна сверкали желтизной, источали приятный запах смолы, которая обильно выступала на их поверхности под солнечными лучами.

Особенно радовала черепичная кровля. Ведь до этого почти все дома имели кровлю соломенную или из камыша. И то, и другое было очень пожароопасным. Именно в эти годы многие сельчане начали менять соломенное покрытие своих домов на шифер, черепицу, жесть. Это стало возможным благодаря улучшившемуся материальному благосостоянию моих односельчан.

Как-то незаметно проскочило время, и я даже не заметил, как по предписанию военкомата окончил вечерние трехмесячные курсы операторов радиолокационных станций.

Прошел в райвоенкомате отборочную или мандатную комиссию. Эта комиссия, составленная из представителей советских, военных, партийных и комсомольских органов, решала судьбы всех призывников, определяя с учетом образования, здоровья и анкетных данных, род войск и место службы, куда их будут направлять служить.

Конечно, самой престижной (причем независимо от больших сроков службы, в мое время это было четыре года) была служба в военно-морском флоте. Далее по убыванию шли авиация, танковые войска, артиллерия и так далее.

Ну а мне в одностороннем порядке предложили службу в Группе Советских войск в Германии. Со мной никто даже и не думал советоваться. Просто проинформировали – как о решенном вопросе.

Моя резкий и жесткий отказ «служить немцам» вначале вызвал бурю негодования среди отдельных членов комиссии. Как, мол, так! Мы ему предлагаем такое престижное место службы, а он, видите ли, не желает. Моя непоколебимая позиция только разожгла пыл ораторов.

В итоге я был выставлен на некоторое время за дверь. За эти несколько минут я сам себя еще раз убедил, что мотивы моего отказа обоснованы, и я буду стоять на прежнем решении.

Когда же меня пригласили вновь в кабинет, там была гробовая тишина. Спорить и уговаривать не пришлось – военком огласил решение комиссии о том, что местом моей службы будет территория Советского Союза. Пока свободен. Ожидай повестку о призыве.

Глава десятая. О моем отношении к религии

Если б не было ада и рая,

Их бы выдумал сам человек

(С. Есенин).

Несколько слов о своем отношении к религии. Вопрос, который мне не очень хотелось затрагивать. Особенно сейчас, в период перехода от оголтелого атеизма к «глубокой вере». Я не очень верю в искренность бывших первых секретарей обкомов, номенклатурных работников ЦК КПСС и бывших работников Комитета Глубинного Бурения, а также, как по команде, ставших «глубоко верующими» чемпионов Олимпийских игр, артистов народных и заслуженных и так далее. Уж слишком быстро, прямо в одночасье, как надоевший костюмчик, сменили они свои убеждения. Хотя, возможно, их и не было никогда – так же, как нет и сейчас. Возможно, все зависит не только оттого, что быть верующим стало модно, но и от желания кому-то понравиться, кому – то угодить и «под шумок» что-то урвать.

Но как говорят «Бог нам всем судья!».

Видимо, здесь нужно дать характеристику среды и местности, в которой я проживал, с точки зрения отношения к религии, или, так сказать, духовности края.

Наиболее полно эту характеристику дает газета «Гомельская правда» от 30.07.2009 в статье “Земля здесь намоленная…”.

Село Брагино-Селец, состоящее во втором благочинническом округе Речицкого уезда, расположено при реке Брагинке и дороге, соединяющей между собою местечки: Лоев, Брагин и Любеч Черниговской губернии. От губернского города отстоит в 380, от уездного в 75, от почтовой станции (в Лоеве) в 40 и от Либаво-Роменской железной дороги (в Гомеле) в 100 верстах… В районе сего прихода были два монастыря: мужской – Преображенский и женский – Благовещенский. Основаны они были в 1609 году князьями Вишневецкими; на поддержание их фундаторами были выданы две деревни с крепостным населением в 109 душ обоего пола, мельницею, рыбною ловлею и другими угодиями. До 1726 года монастыри сии пребывали в православии, около же сего года совращены насилием базилиан в унию, из которой во время общего воссоединения возвращены снова православию, а в 1844 году упразднены, в том же году вместо двух монастырских церквей оставлена приходскою только одна”.В этом году Спасо-Преображенскому приходу в деревне Селец исполняется 400 лет. История свидетельствует: служение в церкви практически не прекращалось при любых катаклизмах и войнах. Только в 1934 году церковь была закрыта, а в 1935-м разграблена и приспособлена под клуб. Во время Великой Отечественной войны богослужения возобновились, но в 1947 году здание снова забрали под клуб, а общине верующих передали помещение ныне действующей церкви. “Эта церковь построена из хат раскулаченных людей. На ее месте было селище Петра Левковича Бута. А пристройка была сделана из хаты Михаила Федоровича Журава, тоже раскулаченного…” (из воспоминаний Евгении Семеновны Ходат). Даже во времена хрущевских гонений храм не закрывался. Здесь находится местночтимая чудотворная икона Преображения Господня и Казанский образ Пресвятой Богородицы (написан на оборотной стороне). “Храм здесь намоленный. И земля намоленная…” – отметил недавно приступивший к своим обязанностям настоятель храма, иеромонах Марк. Встретили его прихожане с радостью. Как могли, отремонтировали и обставили для него домик, выделенный сельским Советом, сделали косметический ремонт внутри церкви. Отец Марк с прихожанами обновили покраску, собираются ремонтировать забор. В совместных планах – открытие воскресной школы. А еще хочет отец Марк перевезти в Селец пианино (в свое время он окончил музыкальный колледж). 21 июля здесь прошел крестный ход с представителями духовенства, посвященный 430-летию местночтимой чудотворной иконы.Из даровальной грамоты князей Вишневецких от 29 июля 1609 года:“…ибо мы хотели бы, чтобы слава милого Бога во веки веков укреплялась, тем больше расцветала и по всем концам света множилась и на этой низкой земле беспрестанно расширялась. Во славу, во имя Его святого заложивши, уфундушевали и построили в имении нашем Брагинском в Сельце церковь Святого Спаса, которой во славу Божию еще придали монастырь чернецкий мужской, лишь бы там уставная служба Божия велась и святая его слава не кончалась… А еще мы, выше помененные особы, в той же местности Брагинской неподалеку от того же монастыря в Сельце, построили еще монастырь женский и церковь Благовещения Пресвятой Богородицы, который настоящим письмом нашим присоединяем к церкви Святого Спаса”.

Казалось бы, живя «на этой низкой земле», ставшей, благодаря князьям Вишневецким, такой намоленной, человек уже только поэтому должен быть глубоко верующим.

Мои же отношения с церковью как-то не складывались буквально с первых дней жизни, и, видит бог, не по моей вине. Но сначала – краткое отступление.

По всем документам я родился 14 января 1941 года. Фактически это случилось ровно на один год позже – 14 января 1942 года. Поскольку оккупационные власти свидетельств о рождении не выдавали, то мой возраст при выдаче метрики (свидетельство о рождении) после войны определялся комиссией Брагинского районного отдела социального обеспечения.

Мне, как сыну погибшего солдата, в соответствии с законом были положены определенные льготы: ежемесячное денежное пособие в размере 40 рублей, бесплатная учеба в средней школе и т.д. В то время в стране обязательным было только семилетнее образование. За учебу с 8-го по 10-й классы включительно нужно было платить.

При назначении пособия потребовалось свидетельство о рождении, а его-то у меня нет, значит, необходимо решение комиссии. Устное заявление моей мамы во внимание комиссией не было принято. Путем визуального осмотра, проведенного медицинским работником, членами комиссии, по зубам и росту был установлен мой возраст, и записано, что я рожден в 1941 году.

Родился я в православной семье. Не скажу, что родители были верующими, но в церковь ходили регулярно, особенно по праздникам. В доме в красном углу, как и положено, висели иконы, убранные рушниками, лампадка. Правда, из-за отсутствия масла она зажигалась не часто. Из многочисленных церковных обрядов запомнилось, как на Деды (праздник был зимой) под иконы с вечера ставилась сваренная из перловки кутья, которую мы с большим аппетитом съедали утром.

И, конечно, встреча и проведение таких праздников, как Пасха, Троица, Ушесть, Никола, Яблочный Спас и других, как тогда говорили, престольных праздников.

О глубине веры отца не знаю. Когда он погиб, мне было три года и один день. Отношение мамы к религии было сложным. В разговоре со мной она заявила, что попам не верит, но там (палец кверху) кто-то есть.

Недоверие к «попам» не мешало ей до последних дней посещать церковь и петь в церковном хоре. Причем, видимо, делала это неплохо, так как по праздникам поощрялась руководством прихода рушниками или продуктами.

Дядя Андрей Бут (Алабон) был церковным старостой и, по совместительству, звонарем. Но особой набожности у него я не замечал.

Пожалуй, единственная набожная семья из моих многочисленных родственников (только у отца было 8 сестер) – это семья дяди Андрея Кулая, проживавшая в деревне Котловица. Вот они верили искренне и крепко. Особой набожностью отличалась моя двоюродная сестра Ольга. Все свободное от работы время она посвящала или молитвам, или чтению религиозной литературы. Ее родные братья Александр и Дмитрий больше тяготели к мирским делам. Двоякое отношение было у дяди Андрея. Кажется, верил искренне. Держал все посты. Церковь посещал регулярно. Но за всяким постом следовало разговение. Вот это испытание он не выдерживал. Сразу после церкви заходил к нам или кому-то из родственников в гости. Принимал стакан самогона … и дальше, как говорят, «хоть святых выноси».

Остальные родственники по праздникам посещали церковь, иногда держали пост (хотя чаще всего он был вынужденным), во всех домах в «красном» углу висели иконы, иногда, садясь за стол, крестились. И в этом плане они ничем не выделялись среди своих односельчан.

Вот такая краткая характеристика отношения моих ближайших родственников к религии.

В любой семье, даже во времена жестких запретов, придерживались твердого убеждения, что ребенок должен быть крещен. Встал вопрос и о моем крещении. Крестины в деревне – это серьезное мероприятие. Прежде всего, нужно накрыть стол для угощения многочисленных родственников. Решение вопроса о крестных отце и матери тоже не из простых. Главное, чтобы это были хорошие люди. Но хороших людей много. Вот здесь-то и встает вопрос – как бы кого не обидеть. В моем случае все решилось довольно быстро. Кумом будет Федор Ясиновец, а кумой Федора Кривчик. И правильно – зачем выбирать других, если эти крестили трех предыдущих детей.

Вопрос с угощением тоже был решен. Дату совершения обряда назначили. Самогона нагнали. Закуски приготовили.

Тогда службы в церкви в нашей деревне Селец еще не возобновились, церковь на работала, и поэтому обряд крещения нужно было провести в ближайшей церкви, расположенной в районном центре Брагин.

В назначенный день кумовья запрягли лошадь в сани, взяли младенца, то есть меня, и направились исполнять свой христианский долг. Все шло по ранее разработанному плану до тех пор, пока не вмешались… партизаны. Почему-то именно в этот день партизаны соединения Сабурова (автор книг «За линией фронта», «Отвоеванная весна» и др.) решили разгромить немецкий гарнизон в Брагине. В итоге, попав под винтовочно-пулеметный огонь с двух сторон, перепуганные кумовья развернули лошадь и, выжимая из нее максимальную скорость, покатили обратно в родную деревню Селец. По рассказам крестной матери, около деревни Тельман они немного пришли в себя, отдышались и стали думать, как же им быть. Возвращаться в Брагин страшно, бой еще не закончился. Остается ехать домой, но ребенок-то не крещен, а стол уже накрыт. Народ оповещен и, наверное, ждет с нетерпением. В конечном счете, решили – скажем, чтовсе нормально, ребенка окрестили, назвали Иваном.

Так и сделали.

Разве мог я допустить хотя бы мысль о том, что спустя почти тридцать лет мне придется встретиться с одним из активных участников событий, в результате которых я мог бы остаться некрещенным. Трудно поверить, но этим человеком оказался мой тесть Василий Михайлович Волчков. В том бою за Брагин командир взвода разведки отряда Сабурова Василий Волчков не только участвовал, но и отличился, за что был награжден орденом Боевого Красного Знамени за номером 50907 (тогда орден был еще на закрутке). К нашему глубочайшему сожалению, не любил наш дедушка рассказывать своим внучкам о прошедшей войне, и своем участии в ней. На все вопросы был один ответ «А зачем вам это надо?».

Хотя рассказать было о чем. Тесть прошел войну с первого до последнего дня. Попал в окружение под Киевом. На ручной дрезине добрался до брянских лесов и был одним из первого десятка партизан партизанского соединения А. Сабурова, считался одним из лучших разведчиков. Имел личный партизанский счет, на котором значились несколько пущенных под откос эшелонов. Несколько раз был ранен. Дважды представлялся к «Герою». Кроме ордена Боевого Красного Знамени был награжден орденами Красной Звезды, Отечественной войны, медалью «За отвагу».

Василий Волчков после войны

Мемуары, которые он начал писать по просьбе дочери и внучек, закончились на первом десятке страниц. А как хорошо начал: «Ты видишь дым над лесом, Захар? Это горит моя родная деревня». Захар Никитин – краснофлотец, с которым вместе пробирались до брянских лесов, а затем и воевали в партизанском отряде, тоже был немногословен и воспоминаний не оставил. Поэтому нам остается довольствоваться тем малым количеством написанного, да рассказами о подвигах тестя в книгах Александра Сабурова и комиссара их «диверсионного партизанского отряда имени 24-летия РККА» Захара Богатыря.

Но вернемся к истории с моим крещением. Спустя некоторое время крестная пришла к моей маме и со слезами на глазах рассказала, как все было, и начала просить прощения за обман. Прощение ей было дано, и началась подготовка к моему второй крещению. Со второго захода всё прошло благополучно, и мое крещение состоялось не только в сознании односельчан, но и фактически.

Хочу заметить, что почти до первого класса, а возможно и чуть позже, я был примерным прихожанином. Мы с Колей Мироненко не пропустили ни одного причастия. Обычно это выглядело так. К началу церковной службы мы приходили к церкви, играли в свои незамысловатые игры (чаще всего – в «ножики»), периодически интересуясь тем, что происходит внутри храма. Храм – это по содержанию, а по форме – это была обыкновенная деревенская изба, на крыше которой установлен крест, а на углу дома повешен кусок рельса (вместо колокола). Но, как только начиналось причастие – быстренько пробирались в первые ряды и становились перед батюшкой. Старушки, регулярно посещавшие церковь, уже знали нас в лицо и с улыбкой шептали друг другу: «Пропустите постоянных богомольцев». Получив чайную ложечку вкусной жидкости от батюшки Проневича, и закусив кусочком пресной булочки, мы с сознанием исполненного христианского долга удалялись из храма. Кстати, по воспоминаниям, кагор был просто отличный!

По мере моего роста росло и расстояние между мною и церковью. В определенный период оно окончательно прервалось, и остались разве что походы в храм в составе экскурсионных групп.

Спустя годы, в один из очередных отпусков я познакомился с новым батюшкой нашего прихода. Скажу сразу, что Николай Васильевич в деревне получил прозвище «Чапай». Видимо – по аналогии. Ибо развевающаяся черная риза и столб густой пыли за спиной стремительно мчащегося по деревне на мотоцикле батюшки, поражала сходством с кадрами из известного фильма. За рюмкой свежесваренного домашнего напитка в беседах прошел не один час. В ходе бесед мы пришли к общему выводу, что судьба каждого из нас сложилась по воле случая. Батюшкой он стал тоже по случаю. Если бы только что демобилизованный командир танка, старший сержант запаса, более успешно сдал вступительные экзамены в институт, страна получила бы инженера. Но конкурс Коля не выдержал. Ехать назад в родную деревню желания не было. И тут случайно увидел учебное заведение, где конкурса нет. Более того, здесь могут зачислить по результатам ранее сданных экзаменов. Так он стал слушателем духовной семинарии. По окончании учебы женитьба – и получите, батюшка, приход.

Схожесть наших судеб в том, что в военном училище я тоже оказался по воле случая. Находясь на срочной службе, уж очень захотелось домой. А тут как раз отбор кандидатов в училище. Выбрал то, которое по пути к дому. План удался – три дня погостил в родной деревне. Затем 32 календарных года службы по гарнизонам Дальнего Востока.

Различие во взглядах не помешало нам неплохо провести время на берегу Днепра за тарелкой хорошей ухи, приготовленной одним прихожанином. Своих двух сыновей Николай Васильевич постарался устроить на учебу в институты. Сознательно употребляю слово «устроить».

История поступления в институт старшего сына выглядела так. В Минск для сдачи экзаменов в институт выехали отец с сыном. Учился парень хорошо. Экзамены тоже сдавал неплохо. Но его фамилии в списках, зачисленных в студенты, не оказалось. Настало время действовать отцу. В личных беседах с должностными лицами никто не мог внятно назвать причину. Тогда Николай Васильевич записывается на прием к секретарю ЦК КП Белоруссии, курирующему вопросы религии. В ходе беседы выяснилось, что камень преткновения – должность отца. После заявления отца Николая о том, что он отдает власти глину, вы лепите, что получится, вопрос о зачислении был решен положительно.

В ходе общения и из дальнейшего жизненного опыта пришел к выводу, что посещение церкви – личное дело каждого, но в душе бога нужно иметь. Каким должен быть этот бог – думаю, каждый человек должен определить самостоятельно.

К слову хочу заметить, что проявляемая в последнее время некоторая агрессивность и меркантильность в действиях отдельных служителей русской православной церкви меня удивляют, а кое в чем и раздражают. Глядя на попытки отдельных служителей культа быть везде и всюду, быть истиной в последней инстанции, невольно соглашаешься с мнением ученого Капицы (младшего), который говорит, что с церковниками у него некоторые расхождения, а именно «Церковники говорят, что бог создал человека, а я говорю – человек выдумал бога».

Кто в этом споре прав – человечество не может определиться в течении нескольких веков. Я считаю, что однозначного ответа на этот вопрос нет и не может быть. Обе точки зрения имеют равное право на существование.

Допуская мысль о возможности существования Бога, я не могу найти ответ на вопрос. «Почему любящий все человечество, Всемогущий Бог выбрал себе таких помощников, которые изобрели инквизицию, или неужели не было более достойного человека на должность наместника (папа) на Земле, чем Александр VI Борджиа и т д.?».

Я не считаю себя атеистом, но и чтобы отнести себя к православным христианам, как сегодня полагают многие, одного акта крещения, видимо, недостаточно. Дело окружающих с уважением отнестись к выбору каждого, независимо от того нравится нам этот выбор или нет, совпадает это с нашим мировоззрением или нет.

Глава одиннадцатая. Несколько фраз о войне…

Мой рассказ был бы далеко не полным, если бы я обошел вниманием такое трагическое событие, как прошедшая война 1941-1945 годов. Немецкая военная оккупация Беларуси продолжалась более трех лет – с июня 1941 года по июль 1944. За это время немецкая власть проявила себя достаточно, чтобы о ней уже можно было что-то определенное сказать. Немцы пришли в Беларусь с уже готовой программой, которую начали проводить с первых дней пребывания на белорусской земле. Они разделили Беларусь на три зоны. Первая зона – Гродненщина – была присоединена к Восточной Пруссии и подчинена общегерманским законам и предназначалась для колонизации и германизации в первую очередь. Вторая зона под названием Генеральный комиссариат Беларуси с центром в Минске готовилась для колонизации и обращения ее в провинцию Германской империи. Третья зона составляла военную зону Белоруссии, где управление было в руках военного командования. Мое Полесье с Пинском и Брестом были присоединены к Рейхскомиссариату Украины. Между зонами немцы установили искусственные границы, которые местные жители не смели пересекать без особого разрешения немецких властей.

Хотя фронт военных действий между немецкой и советской армиями находился на востоке, далеко от границ Беларуси, но в стране не было спокойствия. Беларусь представляла печальную картину нищеты и разрушения. Средние и высшие учебные заведения были закрыты. Немцы разрешали иметь только ремесленные школы для юношества и начальные для детей.

Из личных воспоминаний не осталось ничего. Что может запомнить 3-х летний ребенок? О войне знаю только по документам, фильмам, литературе, а также рассказам мамы и старших братьев.

В начале войны жители нашей деревни семьями прятались от немцев у партизан. На территории Гомельщины борьбу с немцами вели 29 партизанских бригад (117 отрядов) и более 10 отдельно действующих отрядов, которые входили в Гомельское и Полесское партизанские соединения, численностью около 50 тысяч человек. Мы с отцом, мамой и старшими братьями были в отряде Филиппа Делец, который находился в лесу возле деревни Лубеники. Когда ситуация немного успокоилась, то есть немцы ушли из деревни – семьи вернулись домой.

Активных боевых действий местные партизаны не вели. Брагинское подполье было раскрыто и уничтожено буквально в первые дни войны. Расследование, проводимое фашистами, привело их в соседние деревни Токлинов и Углы, где было арестовано много людей.

Все подпольщики и те, кто имел с ними какую-либо связь, после допросов и пыток были расстреляны на окраине районного центра поселка городского типа Брагин. Там же были расстреляны все евреи, проживавшие в Брагине и районе. Всего фашистами в Брагине было расстреляно 8 тысяч человек. Для поселка городского типа это огромная цифра. В 2004 г. здесь проживало 3600 жителей. Получается, что в годы войны немцы расстреляли больше двух «Брагинов образца 2004 года».

Как мне потом рассказывал бывший партизан Козлов Николай Евгеньевич, свою задачу они видели в сборе информации о действиях немцев и полиции. Для проведения крупномасштабных операций сил у партизан было мало, поэтому основное внимание они уделили уничтожению полицаев, проживавших в деревнях. Как правило, суд вершился на месте, но были и исключения.

Из рассказов Николая Евгеньевича вытекало, что в начале войны партизаны испытывали острый недостаток оружия и продовольствия. С течением времени проблема обеспечения оружием была решена. На вооружение брались охотничьи ружья, оружие, собранное на местах прошедших боев, а также "позаимствованное" у немцев и полицаев.

А вот с продовольствием у партизан всегда была напряженка. Склады с продовольствием и оружием для будущих партизан, заложенные перед войной, практически все были обнаружены немцами. Поэтому проблема питания партизан разрешалась при помощи местного населения. Чаще это были добровольные пожертвования, но были и экспроприации.

Об одном таком случае он мне и рассказал. Послали его и еще двух партизан для добычи харча в одну из деревень. Время действий партизан, сами понимаете, ночь. Пришли в деревню, и от жителей узнали, что немцев нет, а вот их односельчанин полицай изрядно пьян и находится дома. Более того, рассказали, что сегодня он собрал со всех домов сметану и утром повезет ее в районный центр.

Тихо подошли к дому и взяли полицая прямо у фляги со сметаной. Как рассказывал Николай Евгеньевич, тот протрезвел сразу и бросился на колени просить пощады. Обсудив с товарищами ситуацию, он принял решение. Суд на глазах семьи не чинить, а забрать его в отряд. Пока же использовать в качестве носильщика. На находившегося в одном нижнем белье полицейского загрузили флягу со сметаной, почти мешок хлеба, имевшиеся в доме запасы сала, и отправились в отряд. Судьбу полицая решил партизанский суд.

Этот период для нашей деревни характерен тем, что практически все мужское население, за исключением тех, кто проходил срочную службу в армии, находилось дома.

В 1941 году немцы наступали так стремительно, что военкомат Брагинского района не успел провести призыв резервистов.

Фронт быстро, почти без боев, за исключением сопротивления отдельных групп красноармейцев, прокатился через нашу деревню и ушел на восток. В отличие от жителей других деревень, мы не подвергались бомбежкам. Единственная бомба, сброшенная с немецкого самолета, упала на наш огород рядом с домом соседа Ивана Коцур.

Вреда она никому не причинила. Единственное – оставила очень много осколков в глухой стене их дома. Позже мы, дети, пытались их выковырять, но безрезультатно.

Запомнился жителям деревни и эпизод со сбитым советским самолетом. Осенью 1943 года в воздухе недалеко от деревни был сбит советский транспортный самолет, доставлявший оружие, продовольствие и теплые вещи партизанам. Самолет упал в болото, примерно, в 2-х километрах от деревни. Экипаж погиб и был похоронен жителями нашего села на околице деревни.

В июле 1944 их останки перезахоронили в центре села в парке возле клуба, а в 1965 году еще раз перезахоронили в братской могиле в центре райцентра Брагина.

Новый памятник. Здесь в 1965 году были захоронены останки советских солдат со всех братских могил, находившихся на территории Брагинскогорайона (в том числе и с бывшей братской могилы в деревне Селец)

Часть вещей, находившихся в самолете, а также кое-что из личных вещей экипажа, было взято в пользование наиболее предприимчивыми жителями села. Например, мой приятель Володя Свириденко длительное время носил кожаный шлемофон, за что получил кличку "летчик". Когда он в результате неосторожного обращения с порохом получил ожоги лица, с частичной потерей зрения, его стали называть "обгорелый летчик".

В период оккупации несколько человек ушли партизанить, остальные занимались своим привычным делом – хлебопашеством. За организацией работ и выходом на работу следили полицаи.

Официально колхоз не был распущен. Но инвентарь, лошадей, коров и волов сельчане, на основании решения сельского схода, разобрали по своим хозяйствам. Была выделена лошадь и кое-что из техники нашей семье. Хотя, как рассказывал Алексей, своими эту лошадь и технику у нас в семье не считали. Большинство сельчан все-таки были уверены во временном пребывании немцев.

Постоянного гарнизона в деревне Селец немцы не держали. Приезжали иногда немецкие команды, останавливались в селе, грабили и следовали дальше. Особенно отличались власовцы. Повседневное управление всеми житейскими делами осуществляли староста, полицаи и комендатура, расположенная в районном центре Брагин.

В нашей деревне не нашлось человека, согласившегося на должность старосты, поэтому его назначили из жителей соседней деревни Макрец. Этот на службу к немцам пошел добровольно и много бед причинил моим односельчанам. Был пойман и предан правосудию только в шестидесятых годах.

В полиции служили четыре моих односельчанина. Это были молодые парни, ровесники брата Алексея, для них основным мотивом службы в полиции было стремление избежать угона в Германию.

Правда, из четверых только один начал ревностно служить немцам, и был казнен партизанами при помощи двух берез. Остальные полицаи особого вреда местным жителям не чинили. После войны двое из них, в связи с недоброжелательным отношением к ним односельчан, сразу же уехали из деревни и поселились жить в одной из прибалтийских республик.

Дмитрий Буховец остался, работал трактористом. С людьми общался очень мало. Только в конце 1965 года была рассекречена информация, и стало известно, что служить в полицию он был направлен соответствующими советскими спецслужбами. С задачей справился, за что и был награжден орденом.

В последнее время много пишут и говорят о том, какие были хорошие немцы, как они заботились о наших детях, даже конфетки им давали. Что ж, кому-то повезло.

Я же ни от кого из родственников и односельчан не слышал трогательных рассказов о гуманизме фашистов.

Знаю только то, что они поселились в нашем доме и, несмотря на осенние холода, выгнали из дома в землянку мою мать с четырьмя ребятишками. Этих "гуманистов" не остановило даже то, что жить на улицу был выброшен грудной ребенок – мне тогда не было и года.

По рассказам брата Алексея, я знаю, что немец стрелял в брата Петра только за то, что десятилетний мальчишка осмелился подойти и потрогать его велосипед, стоявший в нашем дворе. По чистой случайности промахнулся – Петру повезло. А вот тем, кто жил в Хатыни и других дотла сожженых белорусских деревнях – нет.

Я знаю, что старший брат Алексей постоянно жаловался на боль в левом ухе, которая появилась (и сопровождала его периодически всю жизнь) после того, как немец без всяких на то причин, выстрелил из винтовки возле его уха прямо в нашем доме.

Из рассказа дяди (двоюродный брат мамы) Семена Бут – уже известного вам Алабона – знаю, что по нему немцы стреляли на поражение. "Куля прасвистала каля шыи". (Пуля просвистела возле шеи).

Хотя в данном случае была, какая никакая, но причина. Дело было так. Возвращается дядя Семен домой с поля и видит, что возле его улья собралось несколько немцев из проходившей через деревню воинской части. Потом часть из них убежали от жалящих пчел, а один остался. Подойдя, он увидел полное ведро меда. Оказывается, немец уже заканчивал свою работу. Он выгреб весь алабоновский мед – остальные ульи уже были пустыми.

Дальше все было как в боевике. Заговаривая зубы и причитая какую-то белиберду вроде: "Пан, пан, а гут, а мед, а хап, а в рот" Семен шаг за шагом подходил ближе к немцу. Подойдя вплотную, Алабон быстро хватает ведро и со всех ног бросается бежать в сторону сарая. Только неожиданность и быстрота помогли остаться в живых. Пока до мародеров дошло, что произошло, и они открыли стрельбу, хозяин меда был уже далеко. На вопрос "Как же ты Семен, до такого додумался? Ведь реально могли же застрелить за ведро меду". Ответ был в чисто нашем духе "А я и не подумал".

Говоря о войне, и "гуманизме" оккупантов нельзя забыть, что за время фашистской оккупации (июнь 1941 – июль1944 гг.) только в одной Гомельской области погибли примерно 210 тысяч жителей.

Из 8 миллионов вывезенных в Германию рабов свыше 40 тысяч были угнаны в рабство из нашей области. В их числе оказались некоторые из моих односельчан, в том числе мой старший брат Алексей и двоюродный брат Михаил Бут. В 14-15 лет они были насильно увезены в Германию, где их заставили не по возрасту работать в имении немецкого хозяина. Единственное, в чем им повезло – их не разлучили, они попали к одному хозяину.

Только в начале 1946 года они появились в родной деревне – пришли пешком, отправившись в путь от границы Германии с Францией. Прошагали пол-Европы, толкая перед собой двухколесную тележку на резиновом ходу.

Спустя много лет после войны уже новое поколение немцев, признавших вину своих предков, начало выплачивать денежную компенсацию тем, кто был насильственно привлечен для рабского труда в Германии. Получал такую компенсацию и Алексей.

Угоняли в рабство в основном молодежь. Формировали в Брагине команды и пешком под охраной немцев и полицаев вели на станцию Хойники. Сажали в товарные вагоны и вывозили в Германию. Некоторым удалось избежать этой участи благодаря стечению ряда обстоятельств или природной смекалке. Одним из тех, кто сумел ускользнуть от поездки в Германию, был мой родственник Вася Бут (Алабон).

Когда их группу вели на станцию, он пристроился поближе к обочине. Когда переходили через реку, он скорчил гримасу, и всем своим видом показывая, что у него серьезные проблемы с желудком, убежал под мост. Затем тихонько вошел в воду, нырнул и выплыл возле противоположного берега, заросшего ивовыми кустами. По кустам добрался до леса. Вначале прятался там, а затем несколько месяцев жил в стогу сена на болоте возле деревни.

Значительно сложнее было девушкам. Некоторые вернулись из рабства, неся в подоле маленьких белокурых ребятишек.

После освобождения в июне 1944 года колхоз был восстановлен. Все мужчины призывных возрастов, не сотрудничавшие с оккупационными властями, без каких-либо проверок были призваны в армию и отправлены на фронт. Первого июня 1944 года призвали в армию моего отца. Правда, перед этим ему предложили дать так называемую “бронь”, при условии, если он согласится возглавить отстающий по всем показателям колхоз в деревне Макрец. Он с этим предложением не согласился, мотивируя свой отказ тем, что «у меня четыре сына и я не хочу, чтобы у них был судимый отец». Уходя на фронт, по словам мамы, он был твердо уверен, что с ним ничего не случится, так чувствовал себя опытным солдатом, прошедшим польскую и финскую войны.

В шестидесятые годы в деревне был открыт памятник погибшим односельчанам. Приехав в очередной отпуск, я был просто шокирован тем, что в огромном списке погибших перед фамилией отца насчитал около пятнадцати фамилий Бут. И это не однофамильцы. Я знал, что погибли многие, но что погибло столько человек, состоящих в родственных отношениях, даже не допускал мысли.

Воспоминания послевоенного детства, рассказы родных и односельчан с ранних пор сформировали в моем сознании ненависть к фашистам. Правда, тогда я их просто называл "немцы, которые убили моего отца". Убили не только моего. Огромные людские потери понесла и моя деревня, на фронте и партизанских отрядах погибло 66 моих односельчан.

Я подсчитал, что из 48 деревенских семей, имевших детей моего возраста и ровесников брата Семена (1936г. рождения), отцов имели только 22 – это 46%.

Я был твердо убежден в том, что они, немцы – причина многих бед, переживаемых мною, моими родственниками и многими односельчанами. Впоследствии это стало одной из причин моего отказа служить в Группе советских войск в Германии.

В заключении этого рассказа, мне хотелось подчеркнуть – несмотря на то, что мое поколение прямого участия в войне не принимало, все свое детство мы наблюдали последствия этой войны, и она оставила у многих из нас раны, саднящие всю жизнь.

Глава двенадцатая. Наш дом

Описать деревенский быт не сказать чтобы сильно сложно, но всегда есть опасность упустить что-то мелкое, не главное. А ведь именно из мелочей и складывается вся наша жизнь.

Конечно, основным началом, определяющим быт крестьянина, является его подворье. Оно состоит из жилого дома, хозяйственных построек, ограды, приусадебного участка, домашнего скота, птицы и так далее.

Содержание построек, поддержание внешнего вида всего домашнего хозяйства во многом зависит от того, насколько богат и физически силен хозяин, есть ли у него желание работать так, чтобы хозяйство выглядело прилично, или же ему это безразлично.

Чтобы содержать в нормальном порядке крестьянское подворье, нужны сильные мужские руки и повседневный труд домашней хозяйки.

Именно по состоянию подворья в деревне судили о качествах хозяина. Оценивали просто, но верно. Этот – хозяйственный мужик, этот – так себе, а вот этот – или больной или забулдыжка.

Что можно сказать в этом плане о моей деревне того времени, когда я там жил?

Обычная деревня, каких были тысячи в послевоенной Белоруссии. Еще не заросли следы войны: окопы и траншеи, в болотах и лесах валяются оружие и разбитая военная техника.

Остро чувствовался недостаток мужских рук. Отсутствие их в нужном количестве было видно по внешнему виду деревни. Многие избы и надворные постройки стояли покосившимися, с прохудившимися крышами. Особенно удручающее впечатление производили обветшавшие деревянные заборы. Некоторые ограды были выполнены из колючей проволоки, в обилии оставшейся после того, как через деревню прошел фронт.

В деревне забор это, можно сказать, лицо дома. Ведь совершенно не случайно, когда кто–то хотел сделать плохо девушке, оскорбить ее и унизить, мазал дегтем не дом или другую постройку, а именно забор. Весть об испачканном заборе, читай о позоре девушки, становилась достоянием всех жителей деревни максимум за три-четыре часа.

Вообще-то эта форма мести считалась крайне жестокой, и потому в нашем селе очень редко применялась на практике. В моей памяти остался только один случай, когда какой-то негодяй кистью и дегтем испортил жизнь девчонке старше меня на два-три года. Ее отец рано утром увидел эти «художества». Постарался сразу убрать ворота, калитку и забор, но было поздно. В деревне встают рано и видят всё. После этого девушка завербовалась и уехала куда-то работать «на стройки пятилеток».

Я не буду описывать, как выглядели все дворы в нашей деревне.

В принципе, за исключением нескольких, все они были почти одинаковы. Различие состояло в размерах, возрасте построек и ряде других несущественных деталей.

Главным строением крестьянского двора является дом. В нашей деревне это именовалось хатой. Во время моего детства все без исключения строения, в том числе и хаты, были срублены из деревянных бревен. Обычно для этих целей использовались сосновые бревна. Крайне редко в дело шли осина и ольха.

«Рубили дома» квалифицированные плотники. Как правило, это были жители соседних деревень. В нашей деревне было только два плотника. Одним из них был мой дядя Федор Бут (Юрков), а вторым маленький, ростом около 150 сантиметров, мастер на все руки Илья Журав.

Вот уж кто соответствовал словам «мал золотник да дорог». Он, как мне кажется, умел делать все. Рубить дома, разводить пчел, вязать сети, правильно осмолить и разделать кабанчика, пилить ручной пилой доски и брусья и все то, что обязан уметь делать мужчина, проживающий в деревне.

Только приняв личное участие в строительстве бревенчатого дома для семьи брата Петра, я понял, что «срубить дом» не только сложно, но и физически крайне тяжело. Ведь чтобы подогнать только одно бревно его приходится не менее трех -четырех раз поднимать, «придрать», затем точно по линии, начерченной углем или карандашом, выбирать желобок, поставить шипы, подогнать замок, ровным слоем уложить для утепления мох.

Безусловно, любой хозяин стремился, чтобы хата простояла как можно дольше и желательно без капитального ремонта. Самым уязвимым местом был нижний венец сруба. Поэтому его всегда стремились выполнить из дуба. В идеале стремились найти дуб, выросший на сухом месте, а не на болотине. Бревна из такого дуба не гнили в течение жизни нескольких поколений владельцев дома.

Наиболее часто встречающимися были небольшие хаты размером 6 на 9 метров. Плюс пристроенные к дому сени. При необходимости и наличии материальных возможностей, некоторые хозяева пристраивали к существующему строению три стены, и получалась «хата пятистенка».

Мой родительский дом был построен дедом Иваном и бабой Евгой в 1922 году. Расположен он в центре села. Всего три усадьбы отделяют от правления колхоза, клуба, библиотеки, магазина и церкви.

Двор отделен от улицы 2-х метровым деревянным забором. На трех дубовых ушулах навешены ворота и калитка. Вдоль забора рядом с домом скамейка для отдыха.

Спустя годы с племянницей Тамарой у родительского дома. (дом на снимке слева)

Дом срублен в чистый угол из тесаных сосновых брусьев толщиной около 24 сантиметров. Чтобы получить такой брус, бревно должно быть не меньше 35 -40 сантиметров в диаметре. А если учесть максимальную длину 9 метров, то сразу становится ясным, что на постройку дома шла отличная сосна.

Что особенно важно, лес с такими деревьями находился всего в двух километрах от деревни.

Между брусьями уложен ровный слой мха, который в обилии рос в лесных пелях, на болоте и старых котлованах, оставшихся после заготовки торфа. Летом его вылавливали из воды граблями, сушили и при строительстве домов, бань и других построек использовали как утеплитель.

Фундамент дома составляют 10 дубовых штандар. Каждая в диаметре около 50 сантиметров. Когда мы решили поменять их на кирпичный фундамент, то обнаружили, что ни одна не сгнила полностью. Верхний слой примерно до 5 сантиметров превратился в «мышиный огонь» (гнилушка), а остальной массив оказался невредимым. Простояли полвека и могли стоять в некомфортных условиях для дерева еще столько или больше.

Для утепления дома сделана призба (завалинка). Готовясь к зиме, призбу забивали соломой или сухой картофельной ботвой и присыпали землей так, чтобы захватить нижний венец дома.

Погреб представлял собой обыкновенную яму размером 1,2 х 2,0 м. и глубиной до 2-х метров. Здесь хранился основной продукт для питания семьи и прокорма домашнего скота – картошка. Обычно осенью ею заполнялся полностью погреб и все подполье. Для входа в погреб, и подполье имелась одна съемная половица.

В изначальном варианте наш дом имел четырехскатную крышу. Кровельный материал, как и у большинства домов в деревне – камыш. Наша местность была очень богата запасами этого строительного материала. Заливные луга и болота – наиболее подходящая среда обитания этого растения.

Заготовка велась зимой. Когда болото замерзало, мужчины специально переоборудованными косами косили камыш, а женщины вязали снопы и ставили их в бабки. Солома для кровли использовалась только ржаная и только та, которую получали при ручной уборке.

Кровлю из соломы или камыша мог сделать только специалист. При помощи ивовых прутьев, он привязывал определенное количество камыша к прибитым на стропилах жердям обрешетки. Затем специальными деревянными щетками выравнивал торцы камышинок и придавал кровле ровный, прекрасный внешний вид. И так ряд за рядом, по всему периметру крыши. На коньке ставился деревянный короб. За короб цеплялась деревянная лестница, по которой, не повреждая кровли, можно было добраться до дымоходной трубы при ее ремонте или чистке от сажи.

Кровля из камыша была долговечной, стопроцентно защищала дом от дождя и снега, надежно выдерживала ураганные ветры. Со временем на ней начинал расти мох, который придавал дополнительную прочность и незначительно повышал ее устойчивость против пожара.

Вообще пожар в деревне – это настоящее стихийное бедствие, жертвами которого могла стать вся улица, а иногда и деревня. Поэтому при любом возгорании участие в тушении пожара принимает все население деревни.

Бог как-то миловал нашу деревню от большого пожара. В одну из поездок из Рудакова в Селец я видел, как горела соседняя деревня. Зрелище страшное. Дело было в безветренный солнечный день. Вначале загорелся один дом, затем поднимается ветер, искры летят через несколько домов, которые мгновенно загораются. Образуется много очагов огня, которые потушить существовавшими тогда средствами пожаротушения – мужики с ведрами и две пожарных машины на целый район, было практически невозможно.

С течением времени кровля нашего дома начала давать протечки. Основной причиной этого были наши частые посещения крыши. Дети есть дети –то нам нужно было установить на дымовой трубе деревянный пропеллер, то зимой съехать на санках, то просто поиграть.

Пришлось на чердаке расставить ведра и корыта. Когда появились деньги, мы с Семеном переделали крышу хаты. Камыш заменили шифером. Фронтоны «елочкой» с резьбой по дереву Семен выполнил самолично, пригодились навыки столяра, полученные им при обучении в ФЗО в городе Кемь, что располагался в тогда существовавшей «шестнадцатой республике» – Карело-Финской ССР.

Прежде чем войти в дом, мне нужно было подняться на трехступенчатое крыльцо и войти в сенцы (сени). Стены сеней изготовлены из более тонких брусьев. Пристройка к дому разделена на две части. Одна часть – сени, а вторая кладовка.

Летом в сенях, на деревянной скамейке, стоит кадушка с хлебным квасом и ведро с питьевой водой. Рядом металлическая кружка. Любой желающий может испить приготовленного мамой квасу или холодной колодезной воды. Ополоснуть кружку можно водой из этого же ведра и вылить в один из нескольких стоящих под скамейкой двухведерных чугунов с приготовленной пищей для домашних животных.

Из сеней можно было залезть на чердак. Правда, сделать это было не совсем просто. Лестницы не предусматривалось. Приходилось в подскоке хвататься руками за балку, подтягиваться и потом, стоя на ней, залезать на чердак.

Вторая часть сеней, кладовка, предназначена для хранения зерна, муки, сала, мяса и других продуктов. Зерно и мука хранятся в деревянных сусеках. На стенах висят копченые свиные стегна и лопатки. Сало, обильно пересыпанное солью, хранится в специальном деревянном ящике. Способ хранения не идеальный, но надежный. Правда к лету сало становится сильно просолившимся, желтым по цвету и приобретает специфический запах.

Внутри дом разделен на две примерно равные по площади комнаты. Стены и потолок не оштукатурены, а просто побелены мелом.

В первой комнате слева расположено, на мой взгляд, главное сооружение хаты – русская печь.

Печи выкладывались из домашнего изготовления кирпича сырца. Размеры ее небольшие, примерно, 2,0 на 1,5 метра. Основные требования к печи состояли в том, чтобы она не дымила, хорошо нагревалась при малом расходе дров не только топка, но и лежанка.

Но изготовить печь, которая по своим параметрам отвечала требованиям хозяйки, мог далеко не каждый печник. Запомнилось, что дедуля печник, выкладывавший нашу печь, был огненно-рыжим. Значительно позже встречал еще несколько печников, и меня очень удивил тот факт, что все они были рыжими. Так вот, этот наш рыжий, соорудил такую печь, которая не дымила, прекрасно варила и пекла, хорошо обогревала обе комнаты.

Внешне печь выглядит, как довольно простое сооружение, состоящее из подпечья, топки, припечка, лежанки, шыйки, заслонки и трубы дымохода с вьюшкой. Кроме того, в печи имелась ниша (забыл, как называется) для хранения посуды.

Все названные элементы печи имели свое функциональное назначение.

Подпечье использовалось для хранения ухвата, кочерги, лопаты для выпечки хлеба. Весной туда сажали наседок для высидки цыплят. Там они жили первые несколько дней после появления на свет до переселения в курятник.

В топке печи готовится пища для семьи и домашней живности. В ней пекут хлеб и пироги, сушат фрукты, тыквенные семечки и грибы, а при недомогании используют как парилку.

Припечек использовался как ступенька для подъема на лежанку и спуска с нее, а имеющиеся в нем две ниши – для ускоренной сушки рукавиц, носков и других мелких вещей. Как правило, на припечке зимой стояли мешки с домашними сухофруктами, тыквенными и подсолнечными семечками.

Лежанка была предметом постоянного спора за право спать на ней, особенно зимой. Преимущество, конечно, отдавалось старикам и младшим в семье. Поскольку стариков в нашей семье не было, то право эксплуатации лежанки принадлежало исключительно мне. В особенно холодные ночи там собиралась почти вся наша семья.

На лежанке перед помолом сушили зерно и солод. Там же на гвоздях, вбитых в стенку, висели вязанки лука и чеснока.

Шыйка использовался в основном для размещения расходных продуктов и гладышек с молоком. Там оно быстро закисало. Получалась сметана и кислое молоко. Кислое молоко употребляли в пищу, делали творог, но чаще всего оно шло на корм свиньям. Там же хранилось гусиное крыло, которое использовалось для подметания остатков золы с пода печи при выпечке хлеба.

Заслонка. Обыкновенный покрытый сажей кусок жести с ручкой. Основное назначение удерживать тепло в печи до окончания горения дров. Горячая заслонка использовалась и при вычесывании живности из волос.

Справа от входной двери лавка, на которой зимой стоят ведра с питьевой водой. Вдоль наружных стен буквой «Г» две канапы. На полу вдоль канап расстелена домотканая, окрашенная анилиновыми красителями, льняная дорожка. Над ними на стенах в рамках и рушниках фотографии.

В углу большой, накрытый изготовленной мамой льняной скатертью, стол. Здесь же на стенах висят две украшенные самоткаными рушниками иконы. Иконы старинные, остались в наследство от бабушки. Перед ними зажигаемая только по большим праздникам лампадка.

На стене между окнами, выходящими на улицу, в деревянных рамках украшенные рушниками портреты деда Ивана, отретушированный портрет моих родителей, фотографии родных и знакомых. Рядом висит черная тарелка радио.

Вдоль стены, разделяющей комнаты, стоит, сверкая хромированными шариками, металлическая кровать. Кровать застелена домотканым шерстяным одеялом. На кровати «пирамидой» сложено несколько больших и малых подушек, изготовленных из пуха домашних птиц.

Над кроватью к стене прибит гвоздями домотканый ковер. Над ним в деревянных рамках, изготовленных Семеном, под стеклом размещены фотографии близких и дальних родственников, знакомых. Обращают на себя внимание раскрашенные яркими красками виньетки. Как и положено, все это обрамлено вышитым или вытканным рушником.

Посредине потолка проходит деревянная балка с тремя крючками. Те, которые посредине комнаты и ближе к печи предназначены для подвески керосиновой лампы, а третий мощный крючок для подвески люльки. На этом крючке провели свои первые полтора-два года жизни я и мои братья, а затем и некоторые из племянников.

Справа от балки на потолке закреплены два кольца для установки кросен.

Рядом с кроватью дверь во вторую комнату. Размеры ее несколько меньше. Из мебели только две деревянных кровати. В центре пола съемная половица для входа в еще один погреб.

В этом доме наша семья проживала до 1976 года. После смерти мамы Семен продал дом внуку дяди Андрея и тети Антонины, Коле Кравченко, сыну моего двоюродного брата Антона (Гершен). Сам же с женой и двумя сыновьями переехал жить в село Высокое, что в Калининградской области.

Глава тринадцатая. Деревенский двор и инвентарь

Воду мы брали из колодца, который находился здесь же, во дворе. Колодец копали еще до войны отец и старшие братья. Глубина колодца – около 7 метров. Опалубка выполнена из дубовых бревен и дубовых досок. Воды в колодце хватает не только нашей семье, но и соседям, поэтому от каждого соседского дома к колодцу протоптана не зарастающая травой тропинка. Крестьянское хозяйство требует много воды, только одной корове нужно более 4-х ведер.

Колодец давал не только воду. Осенью меня, как младшего, сажали в ведро, привязывали к стреле «журавля» и спускали в колодец для сбора грибов. Надо сказать, что на дубовых плахах обильно росли хорошие опята. В урожайный год собирал три-четыре коша за один спуск.

Периодически производили чистку колодца. Работа сложная и трудоемкая. Нужно быстро вычерпать всю воду, а затем убрать наслоившийся на дне колодца грунт.

Со временем колодец пришел в негодность, и его пришлось засыпать. Теперь воду брали из нового, построенного из железобетонных колец, колодца. Беда только в том, что вода была в нем не такая вкусная, и находился он в 100 метрах от нашего дома. Пройти 100 метров ничего не стоит, но эти метры, особенно зимой, с двумя полными ведрами воды, с каждым рейсом становились немного длиннее.

Для содержания скота имелся хлев. Перед войной отец построил новый хлев, в котором предусмотрел сеновал, вмещающий 5-6 возов сена, место для проживания коровы, отдельные стойла для свиней и овец. Во второй половине хлева размещался дровяник, куда складывались запасы дров и торфа. Там же обитали гуси и куры.

Со временем стены хлева прохудились, и, чтобы сохранить тепло, почти каждую осень приходилось забивать щели досками, конопатить мхом и паклей.

Все соления, варенья, запасы морковки, репы, свеклы хранились в находящемся рядом с домом наружном погребе, который представлял котлован 2х2 метра и такой же глубины. Сверху котлован перекрывался брусом или горбылем и присыпался землей, а поверх земли для утепления опилками. В перекрытии оборудовался утепленный люк. Эксплуатировать такой погреб зимой при большом количестве снега и сильных морозах было весьма неудобно. Поэтому со временем над котлованом построили из досок будку.

Пространство, образующееся между постройками и заборами, отделяющими их от сада, называлось двор. Ширина двора примерно 6 метров, а длина метров 15.

Часть двора заросла травкой, а часть использовалась для складирования еще не распиленных дров, не складированного торфа, неубранного на сеновал сена. Здесь же во дворе, возле сарая стояли собачья будка, корыта для кормления свиней, гусей и кур. От сарая до сенец натянута проволока для скольжения собачьей цепи. Летом двор подметался, а зимой при обильных снегопадах очищались от снега до улицы только тропинки.

За сараем было оборудовано отхожее место в виде «туалета типа сортир». Последний раз я такой видел в 1997 году при пересечении российско-китайской границы. Отличие только в том, что в этом государственном туалете из четырех досок две были оторваны. Как ни печально, но это была собственность не Китая, а Российской Федерации.

Теперь немного про деревенский домашний инвентарь, посуду, пищу.

Как я уже говорил, деревня жила практически на полном самообеспечении. Это относилось как к орудиям производства (за исключением сложной техники), так и продуктам питания, обуви, одежде и другим бытовым предметам.

Необходимыми предметами крестьянского хозяйства были: вилы и грабли, серп и коса, плуг и борона, распашка и цеп для обмолота зерновых, ступа и тяпка, ивовые коши, деревянные ведра и корыта, сани и телеги, веревки, ярмо для волов, сбруя для лошадей.

Изделия из дерева готовил каждый хозяин для своей семьи, а если не мог изготовить сам, то обращался с просьбой к деревенским умельцам или ехал за покупками в райцентр на проводившиеся там ярмарки.

Сбруя для упряжки лошадей хомуты и уздечки шились Журавом Ильей. Отдавая дань профессии, вся мужская половина семьи получила кличку «Шорник». Так удобнее в повседневном общении, Журавов много, а шорник один.

Вся сбруя принадлежала колхозу и хранилась в отдельном помещении рядом с конюшней. Там же, под навесом хранились телеги, сани, плуги и бороны. Такое размещение было очень удобно. Пришел на конюшню и можешь получить все, что необходимо для выполнения определенного вида работ.

Все, что было связано с металлом, изготавливалось в деревенской кузнице местными кузнецами – вначале был Фока, а затем стал Ващенко, которого все в деревне звали просто «Хохол».

Несколько месяцев моей работы молотобойцем у Хохла запомнились на всю жизнь. Труд кузнеца на селе уважаемый, но тяжелый. Хотя вид послушного воле человека, добела раскаленного металла, ритмичный звон наковальни, рождаемый ударами молотка кузнеца, снопы искр, вылетающих от более редких ударов пятикилограммовой кувалды молотобойца, – вызывали восхищение.

Но «отмахать» полный рабочий день такой игрушкой было не просто. Молотобоец работал почти без перерыва. Кроме работы с кувалдой в его обязанности входило поддержание огня в горне, а это значит, пока кузнец доводит изделие до кондиции, я усиленно качаю меха горна. Проработав несколько дней, я понял, что нужна не только физическая сила, но и умение распределить ее так, чтобы хватило на весь рабочий день.

Первые дни буквально валился с ног от усталости. Но мне было восемнадцать лет и жаловаться на усталость стыдно. Правда, в один из дней я неосторожно сказал, что после работы очень устают руки. Разговор забылся. Но где-то неделю спустя мне был преподнесен урок. После обеда кузнец как бы от нечего делать взял одной рукой кувалду за конец рукоятки, резко выбросил металлическую часть кверху и плавно поднес ее к своим губам. Поставив кувалду, он произнес: «Вот когда сможешь легко поцеловать кувалду, все перестанет болеть».

Шутя, Хохол предложил мне повторить. Первая попытка поцеловать кувалду закончилась тем, что в течение нескольких дней стеснялся выйти на улицу из-за непомерно распухших губ и носа. Как выяснилось позже, весь секрет заключался в методике. Нужно было не кувалду к носу подносить, а нос приближать к ней. В последующем я освоил этот номер, и уже проходя срочную службу, демонстрировал его своим сослуживцам. Правда, из-за отсутствия кувалды ее роль играла двухпудовая гиря.

Но вернемся к крестьянскому быту.

Для нормального образа жизни любой семье нужна кухонная утварь и посуда. Глиняные горшки, гладышки и миски, кружки приобретались у заезжих коробейников за деньги или путем обмена на товары и продукты. Вспоминаются нарядные телеги, на которых большой пирамидой уложены простые и глазурованные горшки, лежащие в отдельной коробке глиняные копилки в виде кошек и свиней, детские свистульки – красочные петушки, соловьи и жар птицы.

Поскольку посуду приходилось покупать, ее в домах было немного. Ограниченное количество посуды определяло организацию приема пищи. Вся семья ела из одной большой миски.

Ложки использовались деревянные местного изготовления. Первые алюминиевые ложки и вилки у нас появились где-то в конце пятидесятых годов.

Конечно, некоторые предметы были не в каждой семье. Примерно пять соседних дворов пользовалось нашими маслобойкой, ступой и утюгом. Совместное пользование инвентарем порождало большую открытость во взаимоотношениях между соседями.

Совершенно нормальным считалось забежать к соседу в любое время – занять щепотку соли, молока или хлеба, взять в долг бутылку самогона или керосина, набрать углей для растопки печи или для утюга, взять сито и т.д.

Мы знали друг о друге все и вся. Пришел, к примеру, сосед столочь просо в ступе, значит, у них завтра будут готовить пшенную кашу или «сыроводку». Об этом и многом другом он сам расскажет за то время пока просо, его стараниями, не превратится в пшено.

Или увидел бегущих по улице с горящим утюгом мальчишку или девочку. Вывод простой – значит, у них в семье готовится какое – то праздничное событие. В будни утюгом не пользовались. Рушники, нательное белье, простыни и наволочки были льняным и не гладились, а раскатывалось специальной качалкой.

Единственное, что пытались спрятать от посторонних глаз, это процесс самогоноварения. Власти строго следили за этим вопросом и всячески стремились его изжить. Сегодня я могу сказать, что затея провалилась. Главные причины в том, что народ уже привык к спиртному, и любой праздник без горячительных напитков рассматривался как несостоявшийся.

Сложился даже стереотип оценки пребывания на праздничных днях в гостях у родственников. Его выразительно озвучил мой сосед, колхозный конюх, дядя Степан Свириденко (Тхор).

Он всегда возвращался из гостей домой на телеге. Причем лошадью не управлял. Она сама везла его к дому и останавливалась у ворот. Пьяный хозяин лежал на телеге и во весь голос распевал «Цыганачка оха-оха, цыганачка чарновока. Цыганачка чорная завлекла…». Поскольку слов песни больше не знал, то этот куплет повторялся в течение всего пути от деревни до деревни. Оказавшись у родного дома, не спешил заехать во двор. Нужно было, чтобы больше народу увидело, как хорошо погулял Степан у своих родственников в деревне Лубеники.

Как – то мама спросила: «Что, Степан, хорошо погулял?». Он искренне ответил «Самогону было завались!». О закусках речь даже не заходила. В этом и состоял высший критерий оценки угощения многими из моих односельчан.

Чего греха таить, и за мной это водилось. Встречая гостей, я прилагал большие усилия, чтобы гости ушли без обид своими, но не совсем устойчивыми ногами. Трезвый гость для меня звучало как личное оскорбление. Украинская оценка непьющего человека «Чи больной? Чи падлюка?» действовала и в Белоруссии.

Вынужден признать, что влияние дочери, возраст и пошатнувшееся здоровье несколько изменили мое отношение к приему гостей, но оценка угощения осталось неизменной. «Проклятое прошлое» изживается с большим трудом.

Поскольку в каждой из деревень отмечали свой престольный праздник, то и подготовка шла к нему всеми жителями деревни без исключения. А, чтобы хорошо принять родственников, как теперь понятно, нужно много водки (белой и цветной).

В моей деревне престольным праздником был Спас (19 августа). В деревне Котловица – Ушесть. В деревне Алексеевка – Микола. Иногда несколько деревень праздновали один и тот же праздник. Такие накладки усложняли возможность общения родственников. К сожалению, я и сегодня не знаю историю происхождения этих связанных с церковью праздников, но время проведения в каждой из деревень, в которой проживали мои родственники, помню до сих пор.

Месяца за два до Спаса мама замачивала ведра два ржи. Когда зерно проклюнулось, его сушили и затем мололи крупным помолом. Поскольку возможность приобрести дрожжи была не всегда, то у кого- нибудь из соседей брали опару и заводили двухсотлитровую бочку браги. Брага стояла накрытая одеялом и тулупом в одной из комнат. Поэтому всяк входящий в дом, даже с плохим обонянием, свойственным курильщикам, не мог не учуять кисловато-сивушный запах бродящей браги.

Случалось, что этим посетителем оказывался участковый милиционер старший лейтенант Иван Двораковский. По существовавшему закону, брага должна быть вылита. Но я не помню, чтобы в нашей деревне произошел хотя бы один такой кощунственный случай. Как -то так получалось, что потерял нюх на брагу наш участковый. Но зато очень хорошо помнил, когда самогон будет готов.

И, конечно же, был не против пропустить под соленый огурчик с отварной бульбой и соленым салом, стаканчик-второй еще теплого первачка. Справедливости ради нужно подчеркнуть – пил хорошо, меру знал. Пьяным его никто в деревне не видел.

Еще одно действие пытались скрыть сельчане от властей. Момент, когда резали свинью. Дело в том, что по закону, шкура каждой живущей в крестьянском хозяйстве и учтенной государством свиньи принадлежала не хозяину, а государству.

Задача хозяина состояла в том, чтобы, зарезав свинью, не смалить ее, а снять целой шкуру и сдать на приемный пункт. В дальнейшем она проходила обработку, и из нее делали так называемый «свинной хром». Я бы не сказал, что из него получалась хорошая обувь.

Теперь представьте, шкуру содрали, сдали, а как же сало? Сало испорчено. В сале шкурка самый деликатес. Особенно хороша шкурка, когда смалят кабанчика ржаной соломкой. Мягкая, желтая, с легким ароматом дымка. Заветной мечтой любого ребенка при разделке туши было получить хотя бы кусочек шкурки.

Взрослые это видели и первым делом давали кусочки жареной шкурки детям. Получив его, быстро посыпал солью и …кусочек всегда казался очень маленьким. Но просить добавки, отвлекая взрослых от важной работы, было не принято.

Каким образом взрослые объяснялись с властями, я не знаю, но не припомню ни одного случая в деревне, чтобы кто-то сдал шкуру своего кабанчика на приемный пункт. Скорее всего, даже в то суровое время, иногда случалось то, что происходит сейчас сплошь и рядом – закон существует, но не действует.

Конечно, по калорийности основным продуктом в деревенском рационе было сало. Проблема только в том, что довольно часто оно просто отсутствовало на столе. Семья выкармливала одного, редко двух кабанчиков в год – больше не могла.

Основная причина состояла в отсутствии кормов.

Обычно одну из свиней помещали в стойло, где она не могла свободно бегать и переводили на усиленный режим питания. Процесс откорма длился не менее месяца, поэтому хозяин рассчитывал его начало так, чтобы на канун Рождества свинья имела хороший вес и максимально толстый слой сала.

Нужно было сохранить в течение почти года сало, мясо и блюда, получаемые при их переработке. В то время в деревне холодильников не было, и хранить продукты длительное время было проблемно. Возможность построить ледник была не у каждой семьи, поэтому при заготовках продуктов впрок использовали различные способы солений, маринования, сушки. Часть из заготовленных продуктов хранилась в подполье, часть в кладовке, кое – что на чердаке и сарае.

Домашняя колбаса, уложенная кольцами в глиняные горшочки и залитая топленым свиным жиром могла храниться несколько месяцев.

Проходя службу на Камчатке, в надежности этого способа хранения убедился не только я, но и многие мои сослуживцы, соседи по общежитию. Особенно нам понравилось сочетание домашней белорусской колбасы и «ворошилова» (на флоте спирт называют «шилом», а «ворошилов» – это аббревиатура от «ворованное шило»).

Стегна и лопатки коптили. В течение примерно недели они мариновались в душистом тузлуке. Затем несколько дней просыхали, и только потом начинался процесс копчения.

Для этого в огороде недалеко от дома выкапывали ров длиной около 5 метров и глубиной до 40 сантиметров. Ровик засыпался ольховыми дровами и опилками, а затем накрывался листами жести и присыпался тонким слоем земли.

С одной стороны рва ставилось бочка или жлукто, в которые вешались лопатки и стегна. С другой стороны опилки поджигались. Когда они хорошо разгорались, условную топку прикрывали листом железа и им же регулировали степень горения опилок. Идеальный вариант, когда дрова не горят, а только тлеют. Жара мало, а дыма много. Через 5-6 дней получался золотистый, ароматный продукт холодного копчения, который существенно отличался и по цвету, и по вкусу от производимых ныне копченостей по методу «мокрого дыма».

Сало укладывалось в деревянный ящик и обильно присыпали солью. Засоленное в декабре сало к лету становилось желтым по цвету и приобретало специфический запах «старого сала». А ведь именно весной и летом крестьянин выполняет наиболее энергозатратные работы, связанные с посевной, косовицей, уборкой зерновых и именно в этот период организму нужна высококалорийная пища.

Очень широко применялся заем. Тот, кто резал кабана, раздавал в долг соседям куски мяса. Через определенное время он получал от должника такой же по весу и из той же части туши кусок свежего мяса. О тех, кто пытался отступить от этого правила, быстро узнавала вся деревня и им больше в долг не давали.

Часть мяса шла на начинку ковбика, оно меня особенно привлекало. Ковбик – это фаршированный свиной желудок. Со всей ответственностью заявляю – более вкусного мяса, чем привяленое в ковбике, в жизни не пробовал. Даже знаменитое пражское «вепшево колено», бастурма и прочие деликатесы, которыми сейчас завалены полки магазинов, не идут с ним ни в какое сравнение.

Для начинки ковбика, при разделке туши свиньи, выбирались кусочки грудинки, ребрышки, которые сдабривались специями (перец, кориандр, лаврушка, только вот о присутствии чеснока и других специй забыл). Затем тщательно вымытый свиной желудок набивался этим мясом, отверстие зашивалось холщевой тряпочкой, несколько дней мариновались в специальном рассоле, после чего вывешивалось на чердак.

Через два – три месяца вяленое мясо готово. Его аромат вызывал обильное выделение слюны. Брал маленький кусочек и, не успевая дойти до спуска с чердака, съедал. Умом понимая, что нужно знать меру, что это на всю семью, и рассчитано на большой период, тем не менее, иногда возвращался к ковбику. Тяжелая это работа – бороться с собственной совестью и голодом. Я прекрасно понимаю Вини Пуха, пытавшегося подарить Ослику горшочек меда.

При разделке туши в дело шло все. Даже такой, казалось бы, бесполезный с точки зрения употребления в виде пищи, орган как мочевой пузырь.

Его отдавали детям. Я помню, как усердно скоблил его ножом, а затем длительное время тер его ногой по мелким углям и золе пока он не становился прозрачным. После такой обработки пузырь надувался, и был весьма похож на воздушный шарик. Форму имел овальную, но, несмотря на его неправильные формы, мы играли им в нечто похожее на волейбол.

Глава четырнадцатая. Хлеб и яблоки

Главными продуктами в нашем рационе были все-таки картошка и ржаной хлеб. Если первого продукта в основном хватало и людям, и домашним животным, то с хлебом дело обстояло несколько иначе. Нас с детства приучали к бережному и экономному отношению к хлебу. Да и приучать особенно было не нужно. Голод 1947 года, да и последующие не всегда сытные годы оказались хорошими педагогами.

Хлеб, пироги и прочие изделия готовила мама. Тесто для хлеба готовилось заранее. Вечером мама в деже заводила опару. Затем вымешивала ее с мукой и ставила «подходить» на печку. В течение ночи несколько раз его осаживала и только рано утром на специальной деревянной лопате сажала в печь прямо на под печи. Хлеб получался румяным, хорошо пропеченным и с хрустящей корочкой снизу. Иногда в корочке попадался запеченный уголек. Особый вкус имел хлеб, выпеченный на листьях хрена. Передать аромат свежеиспеченного домашнего хлеба невозможно. Достаточно только сказать, что любой проходящий по улице, за несколько домов слышал запах свежего ржаного хлеба.

Выпечка хлеба в домашних условиях процесс не простой. Он состоит из нескольких этапов. Конечный результат зависит от многих факторов, среди которых, на заключительном этапе, технические характеристики печи играют одну из основных ролей.

Ежедневно употребляя хлеб, мы совершенно не задумываемся, какой путь проходит выращенное и собранное хлеборобом зерно пока не станет украшением нашего стола. Ведь путь от высеянного в поле зерна до нашего стола в виде ржаного хлеба равен почти году.

Рожь – культура озимая. Культивировали ее в Белоруссии по двум причинам. Она хорошо подходила для местного климата с морозами зимой до 30 и больше градусов, холодными затяжными веснами и дождливым летом. Кроме того, урожайность этой культуры в наших местах была выше, чем пшеницы.

Сеяли в конце августа на своем огороде вручную, а на колхозных полях при помощи сеялок. Озимые посевы не вымерзнут, если до морозов у них успеют вырасти хорошие корни. Для повышения урожайности и предохранения от вымерзания зимой в полях выставлялись деревянные заборы для снегозадержания. Созревает рожь в конце июня. Две – три недели женщины жнут рожь серпами, вяжут снопы и ставят бабки. Затем необмолоченная рожь свозится на ток. Здесь при помощи молотилки, а при ее отсутствии ручными цепами идет молотьба.

Работа цепами производилась парами и требовала не только физической силы, но и определенных навыков. Новичок в этом деле практически всегда приобретал шишку на лбу или синяк на другом месте.

Затем зерно, при помощи веялки или вручную, отделялось от половы и семян сорняков. Несложная сельскохозяйственная машина веялка, приводилась в движение при помощи простой рукоятки Z- образной формы. Обслуживали два человека. Один крутит ручку вентилятора, а второй засыпает в агрегат зерно. Потом ручку заменили шкивом, а человека «Универсалом».

Вручную зерно очищалось при уборке частной крестьянской нивы. Набрал ведро зерна поднял, насколько можешь и тонкой струей высыпаешь. Полова улетает. Зерно остается. Эта процедура проделывалась несколько раз, пока зерно не будет отделено от семян сорняков и половы.

Затем зерно сушат на току, постоянно перелопачивая. Сухое зерно мелют на крупорушках или жерновых мельницах. Сразу после войны нормальных мельниц не было. Поэтому для измельчения зерна придумали устройство, приводимое в движение руками человека. Это нечто похожее на большую мясорубку.

То, что получалось после крупорушки, трудно было назвать мукой, но это уже было не зерно. Пуск жерновой мельницы стал в деревне настоящим праздником. Во–первых, не нужно было больше крутить днями крупорушку, а во-вторых, и это, пожалуй, самое главное, качество помола стало совершенно иным. Это уже была настоящая мука, из которой можно было приготовить настоящий вкусный хлеб.

Устройство жерновой мельницы очень простое. Бункер для зерна. Два бетонных диска диаметром около 1,5 метра толщиной примерно 50 сантиметров, с насечкой или вставленными металлическими пластинами на рабочей поверхности. Один (нижний жернов) закреплен неподвижно, а второй вращается на оси. Зерно из бункера поступает в полость между жерновами и перемалывается. Качество помола регулируется поднятием или опусканием верхнего жернова. Готовая мука по лоткам попадает в мешки или специальный короб.

Именно такие жернова приводил в движение, посредством ременной передачи, обслуживаемый мною локомобиль. Нужно отметить, что во время помола в помещении мельницы обильно летают мелкие мучные пылинки, которые в считанные минуты окрашивают всех находящихся там в белый цвет.

Итак, мука готова, просеяна. Только после всего этого можно печь хлеб. В деже на сохраненной или взятой у соседей опаре, заводилось тесто, и на несколько часов ставилась на лежанку печи. Тесто подходило. Несколько раз его перемешивали. И только, когда оно хорошо поднимется, формировали буханки и ставили в печь. Как правило, выпекали с расчетом, чтобы хватило семье на 5-6 дней

Сытым и работалось гораздо веселее.

Вообще, повседневный труд крестьянина состоит как бы из двух частей.

Первая часть – труд «по хозяйству» и на приусадебном участке.

Вторая часть – работа в колхозе. Которая из них важнее, сказать сложно. Но для того, чтобы обеспечить хотя бы безбедное существование, крестьянин должен одинаково усердно трудиться и там, и там.

Трудодни, заработанные в колхозе, обеспечивали основную долю потребностей семьи в деньгах, зерне, сене и других крайне необходимых вещах. Именно колхозом решались задачи, которые требовали огромных материальных и физических затрат: работы по мелиорации болот, строительству дорог, механизации всех трудоемких работ и так далее.

Кроме того, только в колхозе, при имеющемся уровне механизации, можно было достичь хороших результатов при выращивании и переработке в больших объемах некоторых технических культур, таких, как кок-сагыз, конопля, лен, табак и других.

Для меня Белоруссия моего детства это прежде всего болото. Болото начиналось прямо за огородом и заканчивалось неизвестно где. На болоте мы собирали щавель, пасли скот, заготавливали сено, камыш, ягоды калины, дрова и ивовую кору для постолов, то есть лаптей.

Поздней весной, когда спадали талые воды, болото дарило нам в большом количестве яйца диких уток и оставшуюся в канавах и пелях рыбу, которую мы ловили руками.

Делалось это так. Мы раздевались до трусов (у кого они, конечно, были – подавляющее большинство мальчишек обходились без этого элемента одежды), залезали в канаву глубиной с полтора метра и начинали в ней бегать, поднимая со дна болотистый ил. Вода становились мутной, грязь забивала у рыбы жабры, и, чтобы дышать, она всплывала к поверхности воды. А дальше дело техники – подходишь к ней сзади и руками выбрасываешь на берег.

Правда, иногда болото преподносило и неприятные подарки в виде тонущих в трясине лошадей и коров. Животных практически всегда спасали, но для этого всем спасателям приходилось хорошенько выкупаться в грязи.

Посевные площади возле нашего села были очень ограничены, а их расширение было возможным только за счет болота. Но, чтобы это произошло, нужно провести сложные и крупномасштабные работы по мелиорации, то есть болото нужно осушить. Выполнение подобных работ требует привлечения значительных финансовых и материальных затрат, наличия дорогостоящей техники и опытных специалистов.

Буквально на моей памяти, в течение каких-то пяти лет такие работы были проведены. Река Брагинка была углублена и выпрямлена. На ней построили шлюзы для регулировки уровня воды. Территория болота была поделена на «карточки» канавами, которые сбрасывали воду в реку. Колхоз получил новые посевные площади, а природа понесла значительный урон.

Исчезли заросли ивы на заливных лугах и вдоль всей реки. Раньше, приходя к реке, можно было долго любоваться красотой природы. Теперь же река стала как бы голой. Человек снял с нее зеленый наряд, и она перестала быть для меня такой притягательной и любимой. В детстве река манила к себе, и мы проводили там массу времени – развлекаясь, купаясь, ловя рыбу. Теперь же для меня эта река уже перестала быть рекой моего детства, превратившись просто в малопривлекательный канал.

Все это можно бы понять и оправдать, если бы не одно «но»….

А это «но» состоит в том, что разумно воспользоваться вновь обретенными посевными площадями не смогли. Два-три года хороших урожаев свеклы и кок-сагыза, а затем земля оскудела и, кроме того, оказалось, что почву «пересушили». Уничтожение зеленых кустарников и система осушительных каналов привели к тому, что грунтовые воды ушли слишком глубоко. Колхоз нашел выход – построили громоздкую и дорогостоящую систему полива. Правда, в 2005 году она уже не работала.

Если же говорить о домашнем подсобном хозяйстве, то оно давало почти 100% потребляемого семьей мяса, молока, овощей и фруктов.

Но при этом его содержание требовало массу времени. Свободным от общественного труда колхозник был только в воскресенье. Во время посевной или уборки он лишался и этого выходного. Поэтому часть работ на приусадебном участке и по дому выполнялись до начала рабочего дня в колхозе, во время обеденного перерыва и после работы.

Каждая семья имела приусадебный участок. В нашем колхозе это 60 соток земли. На них ты был волен строить дом и иные постройки, выращивать любые деревья, кустарники и сельскохозяйственные культуры.

Правда, сады на приусадебных участках были небольшими – 5-6 яблонь, 1-2 груши, несколько деревьев слив, вишен и ягодных кустарников. Сдерживающим фактором расширения налог на плодовые деревья и кустарники, который брался деньгами. Сам по себе налог в денежном выражении был небольшой, но в сочетании с налогом на корову (220 литров молока, если корова столько не давала, то нужно было покупать), налогом на кур (180-250 яиц по такой же схеме)… В общем, при оплате трудодня в несколько копеек все эти налоги становилось неподъемным.

Чтобы избежать налогов люди со слезами на глазах рубили многолетние деревья и кустарники, часть из которых была посажена их отцами и дедами. Но если власть замечала это, то за уничтожение сада штрафовали. В 1954 году Г.М. Маленков вполовину снизит все эти налоги, за что и остался в памяти народной добрым и хорошим правителем.

Наш приусадебный участок состоял как бы из двух частей. Двор с садом занимали 15 соток, а на другой стороне улицы было еще 45 соток. В саду росли пять яблонь различных сортов, три груши, штук пять – шесть слив, кусты малины, смородины, и по всему периметру сада – бессчетное количество вишен и черешен. Они росли так густо, что после одного из ураганов на высоте около 3-х метров образовался мостик из веток, по которому свободно бегал я с друзьями.

Уход за садом был не очень сложным. Осенью и весной нужно провести обрезку, прорыхлить почву вокруг деревьев и побелить их стволы, а осенью приствольное пространство обложить толстым слоем навоза.

Никаких опрыскиваний, никаких подкормок, кроме навоза. Кстати, уложенный вокруг деревьев навоз выполнял еще одну функцию – предохранял деревья от вымерзания. Видимо, наше поколение было последними из тех, кто ел экологически чистые фрукты.

Здесь, в этом саду, я сделал свои первые прививки на деревьях. На одну из веток груши дички «прищепил» почку культурной. Ветка выросла большой, и хорошо плодоносила. Полученные навыки пригодились после ухода на пенсию. Все деревья на нашем дачном участке неподалеку от Владивостока и дачах некоторых соседей были привиты мной. Две сливы плодоносили сразу несколькими сортами. Вот только попытка привить на яблоню ранетку «белый налив» закончилась неудачно – перестали плодоносить и те, и другие. Пришлось привитую ветвь удалить.

Впрочем, молодому организму витамины требуются постоянно, а недостаток домашних фруктов мы приловчились компенсировать за счет двух колхозных садов. Один из них, так называемый «поповский», был небольшим, всего гектара три-четыре, и находился совсем рядом с клубом. В нем мы могли найти яблоню или грушу нужного сорта даже в самую темную ночь. Второй сад, так называемый «молодой», площадью более 40 гектаров, давал основную долю фруктов. Их хватало и колхозникам, и животным.

Яблоки мы ели буквально сразу после завязи. Условий для зимнего хранения яблок или переработки не было. Поэтому яблочный сезон длился немногим более трех месяцев. А для тех, кто соблюдал церковные каноны – и того меньше. Ибо церковь разрешает употреблять яблоки только после их освящения на Яблочный Спас (19 августа). Но только истинно богомольные люди ждали Спаса. Основная масса употребляла их по мере созревания. Иначе и быть не могло. Ведь такие сорта яблок как «Житник», «Белый налив», «Астрахановка» созревали в июне – июле и не попробовать их было тоже грех.

Хотя в деревне считалось, что яблоки это не еда, а так – баловство. При тяжелом физическом труде, а именно таким был труд крестьянина, организм требовал чего-нибудь более существенного и более калорийного. Поэтому отношение к урожаю садов было почти безразличным.

В один из отпусков моя жена зашла в наш сад и вернулась потрясенная. Ее, приехавшую с Камчатки, сильно расстроило большое количество невостребованных прекрасных, созревших яблок, осыпавшихся с деревьев и начинавших портиться.

На вопрос, почему их не собирают, никто из родственников не ответил. Общее мнение выразил двенадцатилетний племянник Олег, который небрежно произнес: «Да ну их!». В конце концов, яблоки были собраны. Правда, только после того, как была установлена твердая цена – один рубль за каждый собранный кош яблок (кош – сплетенная из ивовых прутьев корзина объемом примерно ведра два.)

Интересная история произошла с родителями жены, которые приехали познакомиться с моими родственниками. Дело было осенью – самая яблочная пора. По дороге в райцентр Брагин зашли в колхозный сад. Возле балагана (временное сооружение для складирования продуктов сельхозпроизводства) увидели следующую картину, от которой на несколько мгновений потеряли речь.

Это строение, размером примерно 20х50 метров, было полностью забито ящиками с отборными яблоками, а рядом высотой несколько метров возвышался огромный бурт таких же яблок. Поразило их не количество яблок, а то, что возле этого бурта стояло несколько лошадей в упряжках и спокойно ели яблоки. Рядом с ними стоял ящик с солью для того, чтобы они могли удалять оскомину. Поел яблочек, полизал соли и опять за яблочки. Когда подошли ближе, и Василий Михайлович увидел, какие яблоки ели лошади, он только спустя несколько минут произнес: «А в Сибири и на Севере их бы с превеликим удовольствием скушали люди».

К сожалению, вопрос сбыта и переработки сельхозпродукции в нашей стране был одним из самых плохо решаемых.

В начале 60-х годов колхоз стал практиковать отправку яблок вагонами в районы Крайнего Севера. Ежегодно отправляли до десяти вагонов. Могли бы и больше, но железная дорога не могла обеспечить достаточного количества вагонов.

В домашнем саду высаживались все необходимые для питания растения. Причем высаживалось все, что может вызвать интерес ребятни. Задача состояла в том, чтобы таким образом уберечь нас от посещения чужих огородов и колхозных полей.

На этих сотках, как в Ноевом ковчеге, находилось место всему. Без всякого учета агрономической совместимости размещались фруктовые деревья, кусты смородины, малины, сирени, жасмина тыква, кукуруза, лук, морковь, чеснок, капуста, огурцы, помидоры, редис, горох, подсолнухи, мак, конопля.

Глава пятнадцатая. Конопля и заготовки

На сотках домашнего огорода, как в Ноевом ковчеге, находилось место всему. Без всякого учета агрономической совместимости размещались фруктовые деревья, кусты смородины, малины, сирени, жасмина тыква, кукуруза, лук, морковь, чеснок, капуста, огурцы, помидоры, редис, горох, подсолнухи, мак, конопля.

Назначение растений, перечисленных в начале списка, понятно. О двух последних хочу рассказать подробнее. Сегодня эти культуры включены в разряд наркосодержащих, а их посевы оказались вне закона. Тогда же все было по-другому.

В хозяйстве мак технического применения не имел. Поэтому отношение к нему было как к несерьезной культуре. Лучше всего его прикладное значение определено в пословице «Триста лет мак не родил, и голода не было». Семена мака в основном использовали в кулинарии. Дети ели просто ради развлечения. Голод он не утолял, но рот какое -то время был занят. Нарвал пучок маковок, сгрызаешь головку и, запрокинув голову, высыпаешь содержимое в рот. Особенно вкусным казался свежий еще не высохший мак. Хотя вкус портило выступавшее на срезе, горьковатое на вкус, белое «молочко».

Пироги с обильной начинкой мака и сахара запомнились хорошо. Созревший мак вырывали с корнем. Вязали снопы и ставили бабки прямо в огороде. После того, как маковки хорошо высохнут, их срезали. Связанные пучки для хранения подвешивали в сенцах, кладовке или сарае. Шелушили маковки по мере надобности.

Иногда из мака делали «куклу» и давали сосать плохо спящим грудным детишкам.

Совершенно иное отношение было к конопле. Огромные площади для ее посевов выделялись на колхозных полях. Растение высотой до 2-х и более метров имело на стебле очень прочные волокна, из которых после обработки получались хорошие веревки. Но прежде чем получить готовую продукцию, нужно было изрядно поработать.

Вырванную с корнем коноплю вначале хорошо высушивали, после чего обмолачивали. Вначале это делалось цепами, а с появлением автомобилей приспособили их. На грунт расстилали большой брезент, на него головками друг к другу укладывали коноплю и по ней катался грузовик. Освобожденную от зерен тресту (треста – это обработанная конопляная солома) на несколько дней замачивали в реке. Через неделю к реке из-за отвратительного и дурманящего запаха невозможно было подойти.

А мы не только подходили, но и в воду лезли. Ведь на замоченных снопах конопли, подняв клешни, сидели в большом количестве ошалевшие раки. Набирали их ведрами и на кострах в чугунах варили. Между снопами можно было руками поймать ошалевшую от конопляного дурмана рыбку.

Через какое-то время вымоченная в воде треста расстилалась на скошенном лугу и лежала там, заросшая травой, примерно около месяца, после чего ее собирали и свозили в гумно, оборудованное специальной сушильной печью. Зимой женщины при помощи мялок и прясел освобождали стебли от тресты. Очищенные волокна сдавались государству. Часть шла на внутрихозяйственные потребности.

Производство веревок разного диаметра и длины было налажено одинокой бабушкой, жительницей нашей деревни. Она работала в основном на колхоз. Но любой житель деревни мог заказать веревку для подвязки пасталов (лапти), вожжи для упряжки, крепкую веревку для перевозки дров, сена и т.д. Технология изготовления не запомнилась, но это было примитивное ручное производство, приводящееся в действие одной человеческой силой. Одна согнутая в дугу судьбой и временем бабулька обеспечивала колхоз и всю деревню крайне необходимыми в хозяйстве изделиями.

Из семян конопли давили хорошее, вкусное масло.

Меня же больше привлекали соцветия. Заготовленные осенью соцветия конопли использовались зимой для ловли щеглов. Делалось это просто. Из волос лошадиного хвоста или гривы делались маленькие силки. Силки привязывались к соцветию так, чтобы быть малозаметными. Орудие лова готово.

Осталось только привязать его повыше на грушу или яблоню. Дальше процесс шел по такому сценарию. Прилетел любитель полакомиться. Сел на коноплю. Съел одно два зернышка и запутался в силках. Теперь нужно залезть и взять добычу, которую я почти всегда сразу же отпускал. Держать дома не имело смысла. Петь они не пели, а ухаживать было нужно. Кроме того, птички всегда вызывали нездоровый интерес нашей домашней кошки. Содержание птичек в самодельной клетке не всегда обеспечивало их безопасность. Зачем я их ловил – сам не понимаю.

Впрочем, странностей в деревне хватало. Я долго не понимал, зачем мы сеяли горох, когда в колхозном саду его было предостаточно. Работая в садоводческой бригаде, мы ели стручковый горох в неограниченном количестве. Благодаря гороху я мог иногда прокатиться в кузове грузового автомобиля до поселка городского типа Хойники. Именно туда на консервный завод два раза в неделю сдавал горох наш колхоз. Там его консервировали и получали весьма любимый (в том числе и внучкой Варей) зеленый горошек в баночках.

Поездка привлекала возможностью прокатиться более пятидесяти километров. Но «гвоздем программы» был ужин под большим тополем возле деревни Ясени. По словам шофера, почти постоянного участника наших поездок Алексея Терещенко, это называлось «Погулять в ресторане «Ветерок».

В этом «ресторане» кроме большущего тополя и травы ничего не было. На эту траву, богатую придорожной пылью, стелили промасленную телогрейку шофера. На нее – газету и все, что было захвачено из домашних запасов. «Сервировка стола» не отличалась обилием и разнообразием. Ржаной хлеб, малосольные или свежие огурцы, зеленый лук, помидоры, сало, самогон.

Во время ужина мы с неподдельным вниманием слушали захватывающие рассказы бригадира о его службе на Балтийском флоте и другие житейские истории. Хорошими рассказчиками были шоферы Яник Журав и Тихон Свириденко. Запомнились также захватывающие истории, сочиняемые прямо по ходу повествования нашим сверстником Васей Коцур («Рыжий»).

После ужина и бесед в обязательном порядке посещали танцы в одной из попутных деревень.

Правда, прежде чем попасть в бригаду грузчиков, нужно было пройти своеобразный конкурс из двух туров. Первый тур выигрывал тот, кто больше соберет стручков гороха не только по количеству, но именно молочно-восковой спелости.

Второй тур, исходя из пристрастий нашего бригадира Семена Новика (деревенская кличка «Сенька гвоздик»), был определяющим. Именно в ходе него оценивалось качество самогона, который будет взят с собой в поездку. Сенька был хорошим дегустатором. Оценивал по всем параметрам, из которых важнейшими считал хороший градус и минимальный запах сивухи.

Конечно, мой (он, если честно, был не мой, а мамин) самогон, приготовленный на паровом аппарате дяди Ивана Бут, в споре с «чугуновкой» по запаху был вне конкуренции. А уж «по градусу» всегда превосходил напиток конкурентов.

Кстати, в начале 90-х годов пришлось вспомнить навыки, полученные в детстве. Самогон двойной перегонки, очищенный марганцовкой и молоком, настоянный на анисовых зернах понравился не только нам с Вадимом Юрьевичем, но и многим соседям по даче.

Для меня сбор урожая – самое неприятное занятие. Поэтому в собранных килограммах я не преуспевал, но во втором туре всегда был в числе лидеров. Эти поездки запомнились еще и потому, что взрослые, в том числе и уважаемый всеми бригадир, вели с нами, подростками, разговоры на житейские темы как с равными.

Но вернемся к нашему саду. Здесь же в саду размещались три улья с пчелами. Их появление было для меня неожиданностью. Мед я любил, но разводить пчел никогда не думал. Во-первых, дорого. Одна семья пчел с ульем стоила от 150 до 200 рублей. Во-вторых, нужно было знать, как за ними ухаживать, чтобы они тебя кормили, а не ты их.

Пчеловодством у нас в деревне занимались два человека – Тит Журав («Кобыла») и Илья Журав («Шорник»). Кроме личной пасеки из пяти-шести улей дядя Илья руководил колхозной пасекой. На этой пасеке было уже порядка двухсот семей. Своими секретами они особенно ни с кем не делились.

Правда, дядя Илья во время одного из моих отпусков выдал профессиональный секрет. Но он был не из области ухода за пчелами, а скорее из области потребления меда. Однажды, при посещении колхозной пасеки, он налил по стопке самогона и предложил закусить малосольным огурцом с медом. Вначале я сомневался, ждал подвоха, а получилось неплохо. Гармоничное сочетание горького соленого и сладкого.

Но это потом, а пока у нас появились свои пчелы. Во время свадьбы Алексея тетя Катя и дядя Ерик (из Котловицы) подарили молодоженам две семьи пчел. Через некоторое время привезли ульи, сетку и дымарь. Дядя помог расставить ульи в саду, дал инструктаж как себя вести с пчелами. Главное, что запомнил – это не отмахиваться, не убегать, не подходить к пчелам с резкими запахами (одеколон, духи, самогон, бензин и т.д.).

Алексей к подарку отнесся как-то равнодушно. Вплотную заниматься пчелами решил Семен. Но и его желание быстро испарилось. Поводом послужило то, что Вини Пух назвал «неправильные пчелы». Наши пчелы тоже оказались “неправильными” и очень кусачими.

Во время одной из проверок улья Семена укусило несколько пчел. Этого оказалось достаточно, чтобы он превратился в пухленького колобка с белыми пятнами по всему телу. Пришлось сажать его в погреб и неоднократно натирать кислым молоком. К вечеру пятна исчезли, а с ними и желание заниматься пчеловодством.

Поэтому до призыва в армию этим делом занимался я. До этого мой опыт работы с пчелами состоял из нескольких минут наблюдения, за тем как дядя Илья проверял ульи и снимал рой. Был еще маленький, весьма печальный опыт «практической работы» по изъятию нескольких рамок из улья на колхозной пасеке.

По инициативе Леши Дельца («Каркин»), мы в один из вечеров решили полакомиться медом. Вскрыли первый попавшийся на пасеке улей и пытались достать рамку. Но пчелы, они и ночью пчелы, и ведут себя в любое время суток неправильно. Ну, укусила ты за оголенные участки тела, но зачем залазить под одежду, тем более в брюки? В общем, бежали мы с пасеки не попробовав меда. Утро встретили с опухшими физиономиями и к большому огорчению моего напарника распухли не только они.

В иной год пчелы брали хороший взяток. И свежий, душистый мед был наградой за перенесенные страдания. Но, как я уже говорил, погода в Белоруссии очень переменчива, много дождливых дней. Погода нелетная. Меда нет. И, видимо, не всегда была виной погода. Тогда я не был твердо убежден в том, что для успеха во всяком деле требуется профессионализм. Поэтому, чтобы спасти пчел от голодной смерти, приходилось варить сахарный сироп и подкармливать. После моего убытия на службу, по взаимной договоренности, Семен, недолго думая, вернул подарок обратно.

Но основной культурой, выращиваемой на нашем огороде, конечно, был картофель. Под его посевы использовались оставшиеся 45 соток. Там же, на разорах, сажали тыкву, подсолнухи и кукурузу.

Зерновые – пшеницу, рожь, просо – сеяли на своих огородах только в первые послевоенные годы. От их посевов отказались, когда стало стабильным получение зерновых на заработанные в колхозе трудодни.

Вообще, здесь хочется отметить, что жизнь в деревне – это сплошная заготовка всего и вся впрок – дров, сена, кормов для животных, продуктов для людей и т.д.

Приведу примерные объемы только некоторых заготовок. Для обеспечения тепла в доме, приготовления пищи для семьи и животных на зиму необходимо было заготовить не меньше 6-7 кубометров древесины. Затем распилить, наколоть и уложить в поляницы.

Задача не совсем простая. Разрешение на дрова можно получить только в райисполкоме, который был в Брагине. Затем с этим разрешением нужно было ехать в лесничество в деревню Лубеники (12 км от деревни Селец) или лесничество в деревню Новая Буда (60 км от деревни Селец) и выписать порубочный билет. Затем, с этим документом идешь к лесничему и у него можно получить разрешение на рубку конкретного дерева. Какое в лесу дерево срубить он лично указывал на месте. Он же производил замеры полученной древесины.

Именно эта заключительная фаза оформления играла решающую роль. Ведь в документе указывались только объемы и ни слова о породе дерева. Поэтому практически всегда заготовка дров начиналась с обильного завтрака в доме лесника. Безусловно, что основные продукты выставлялись заинтересованной стороной. От умения угостить зависело, получишь ли ты хороший сухостой твердой породы или гнилой сосенник.

Качественное угощение при его продолжении непосредственно в лесной делянке, регулировало и объемы. Теперь они зависели от грузоподъемности транспортного средства.

Иногда на дрова привозили бревна из деревьев твердых пород – дуба, граба и клена. Из них получались не только отличные дрова, но и качественные лыжи или домашняя мебель.

К сожалению, фонды по нестроевой древесине выделялись не всегда, и поэтому законный путь приобретения дров был очень редким. Чаще всего это была незаконная рубка в близлежащем Петрицком лесничестве. Существовало два способа.

Первый – заранее договаривались с лесником где, когда и что вырубить, а он в это время на том участке якобы отсутствовал.

Второй – руби и пили все, что нравится, без всякой договоренности.

Причем и в том и другом случае существовало негласное правило – если ты не попался на месте рубки и успел выехать из леса, то все проходило без последствий. Попался и не смог договориться с лесником – считай, не повезло. Дрова отбирали. Бедолагу штрафовали.

Иногда такие встречи заканчивались руганью и драками с применением подручных средств. Именно при таких обстоятельствах в1940 году, жителем деревни Городище Крицким Иваном был зарублен работавший лесником муж моей крестной Исаак Кривчик.

Определенные трудности возникали при решении вопроса о заготовке сена для домашнего скота.

Мне кажется, что без проблем решался только вопрос заготовки торфа. Любой желающий мог на отведенном участке болота выбрать себе место и копать сколько угодно и на любую глубину. После освоения одного участка для разработки выделялся другой.

Но не все могли в силу физических возможностей выполнять эту тяжелейшую и грязную работу. Заготовка торфа велась вручную. В работе принимала участие вся семья от мала до велика. Вначале убирался верхний растительный слой. Затем специальным ножом нарезались брикеты размером 25 на 25 и высотой около 50 сантиметров.

Вес каждого из них – более десятка килограмм. А еще надо учесть, что эти брикетики пропитаны водой, и выбрасывать их приходится с глубины до 3- х метров стоя по колено в холодной воде. Начиная со второго пласта, нужно было не только успеть нарезать и выбросить брикеты торфа, но и вычерпать обильно прибывающую воду.

Учитывая то, что качество торфа улучшалось с увеличением глубины его залегания, все стремились закопаться как можно глубже. Увеличивалась глубина, соответственно увеличивались сложности.

Нарезанные брикеты на руках разносились по болоту и раскладывались для просушки. Через неделю-две, в зависимости от погоды, их переворачивали. Потом складывали в маленькие пирамидки, хорошо продуваемые ветром. И так в течение нескольких месяцев увеличивали объем до штабеля высотой до 2-х метров. Только с наступлением морозов сухой торф перевозили домой.

Глава шестнадцатая. Жизнь женщины в деревне

Характерная особенность труда в сельской местности состояла в том, что только при активном участии всех членов семьи можно было достичь успеха. В наиболее трудоемких работах, таких, как посевная и уборочная, заготовка сена и торфа, заготовка продуктов на зиму, принимали участие все члены семьи.

Причем даже в этих случаях в общественном сознании были четко прописаны разграничения на то, что должна делать женщина, чем должен заниматься мужчина и какая работа возлагалась на несовершеннолетних членов семьи.

Конечно, война многое изменила. В связи с тем, что в многих семьях не оказалось взрослых мужчин, их обязанности взяли на себя женщины.

По сложившейся традиции, почти во всех без исключения семьях уход и обслуживание домашних животных возлагались на женщин. К исключительно женской сфере домашнего труда относились: стирка белья, уход за детьми, приготовление пищи, мытье посуды и полов, уборка в квартире, уход за растениями огорода (посадка, прополка, полив, подкормка, уборка), все виды рукоделия, ткацкие и портняжные дела, заготовка солений и маринадов на зиму и многое другое.

Все перечисленные работы выполнялись до и после работы на колхозной ниве. Выходной день был только в воскресенье, но во время косовицы, посевной и уборочной кампаний часто и его не давали. Два выходных (суббота и воскресенье) появились только в 60-х годах.

Эти дни и выходными назвать нельзя. Корову кормить и дважды доить нужно ежедневно. Свиньи, куры, гуси, утки, овцы выходной не признают и требуют еды. А кто их должен накормить, подоить – конечно, женщина.

Вышеперечисленный перечень работ, выполнявшихся женщинами, не является исчерпывающим. Но, если рассмотреть в деталях только перечисленное, то получится адский труд и жизнь в общем адская. Совершенно не случайно абсолютное большинство деревенских женщин к сорока годам, мягко говоря, выглядят значительно старше своих городских сверстниц. Тяжелый физический и большой по времени труд преждевременно старил.

Я как-то попытался проанализировать рабочие сутки своей мамы.

Летом подъем в 3.30, так как нужно успеть подоить корову и в 3.40 -3.50 отправить ее в стадо на выпас. Опоздавший должен самостоятельно доставить свою живность в стадо на луг.

До начала рабочего дня в колхозе следует приготовить завтрак для детей, корм для домашних животных, покормить гусей и кур, успеть прополоть и окучить несколько грядок.

С 7.00 до 8.00 вместе с бригадой выйти на работу в поле. Это могут быть разные работы – прополка посевов, окучивание растений тяпкой, жатва ржи или пшеницы серпом, заготовка сена и другие сезонные работы. Попробуйте целый день, согнувшись, помахать тяпкой весом полкилограмма окучивая всходы капусты, огурцов и других растений. А нужно не просто махать, а подрезать с корнем сорняки, выбрать их, отряхнуть от земли и вынести на разору. На каждый вид работ определялась дневная норма, в зависимости от ее выполнения начислялось количество трудодней. Так, например, на окучивании капусты, свеклы, табака норма составляла четыре сотки.

За это начислялся один трудодень, на который в конце года общее собрание колхозников решало – сколько выдать денег, зерновых и другой продукции. Запомнилось, что в один из годов в 60-ых зерновых выдали по 800 грамм, денег около 40 копеек. Это считалось хорошо, в других колхозах и этого не давали. Получается, что успешно справившись с дневной нормой, женщина заработала около 40 копеек (булка хлеба стоила 16 копеек).

При повседневной занятости были специфические работы, которые выполнялись только в определенный сезон года.

Безусловно, самая большая нагрузка была летом. Нужно было ухаживать за посевами, полоть, окучивать, собирать и подготовить к зимнему хранению урожай.

В этот период самым трудным была жатва.

Норма на одного человека устанавливалась от 4 до 6 соток (убрать серпом). Чтобы выполнить норму нужно было целый день нагибаться для того, чтобы срезать пучок растений сколько захватит рука. Затем из этих частей сформировать сноп весом около 10 кг, перевязать его жгутом из этих же растений и отнести сноп к месту формирования «бабки» (расстояние метров 15-20). Сама по себе работа трудная, а если добавить обжигающее солнце и 25-30 градусную жару, то это просто ад.

Другой трудоемкой работой было окучивание растений: табака, огурцов, капусты, свеклы. Если картофель окучивали распашкой, которую тянет лошадь, то здесь нужно тяпкой подбить корни сорняков, стряхнуть с них землю, вынести на разору, тяпкой подгрести землю к корням культурного растения. Несколько легче физически, но более ответственным был труд при заготовке сена. Единственное «послабление» – женщины не косили. В остальном они участвовали во всем процессе: переворачивали валки, сгребали их в копны, переносили копны к месту, где будет стог.

Самое ответственное – это работа на стоге по укладке сена. Нужно было так уложить сено, чтобы его не разнесло ветром, не замочило внутренность стога во время осенних дождей.

В трудах и заботах проходит лето, наступает осень, а с ней возрастает и объем работ.

Особое внимание требовалось при уходе за своим огородом, который был единственным источником огурцов, помидоров, капусты, моркови и других овощей, которых не выдавали на трудодень. Мама на зиму всегда солила 200-литровую бочку огурцов, столько же помидоров, капусты, моченых яблок. Причем все сырье было выращено на собственном огороде и в саду.

Кроме того, нужно было наварить варенья, компотов, насушить не менее мешка сухофруктов и столько же тыквенных семечек. Еще раз подчеркиваю, все это делалось до и после работы в колхозе. Поэтому она вставала рано утром в 3.30 и ложилась спать в 23.00. И такой режим был не один день, а все лето и часть осени.

Поскольку основным продуктом в нашем рационе составляла картошка, то ее выращиванию на огороде уделялось не последнее внимание. Если в колхозе окучивание картошки велось распашкой, то свою приходилось два, три раза окучивать тяпкой, а это не много ни мало, а соток 25-30.

Картошку приходилось убирать и на работе в колхозе. Если на своем огороде работали вручную, а в колхозе это было так: ратай плугом переворачивает ряд картошки, а рассредоточившиеся по всему ряду женщины в коши собирают клубни. Качество работ проверяет звеньевой или бригадир. Работа считается качественной, если не только на поверхности земли, но и в земле не осталось клубней.

Собранный картофель сносят в бурты или в большие каши на телегах, и везут к месту зимнего хранения. Аналогичным способом убирается свекла, морковь, турнепс.

Затем наступает время уборки льна и конопли. Эти культуры не жнут, а вырывают с корнем. Работа не из легких. Земля сухая. Вырвать не просто. Стряхнуть с корней прилипшие комья земли и связать в сноп, который потом отнести в «бабку». Дальше ручными цепами, позже при помощи автомобиля обмолотить семена, тресту замочить в реке или в карьерах, образовавшихся в результате добычи торфа. Затем после выдержки там в течение нескольких дней расстелить в поле или на лугу где треста пролежит больше месяца. Затем собрать ее и оставить до зимы, когда начнется ее обработка.

Мне хорошо запомнилась уборка табака, его дурманящий запах. Стебли табака с листьями срубались и свозились к гумну, где женщины резали ножами стебель в длину пополам и на полках развешивали сушиться. Непрерывная работа длилась не более двух-трех часов, затем обязательно требовался отдых – дольше никто не выдерживал.

Основными работами в зимний период были обработка льна и конопли.

Тресту нужно было убрать при помощи специальных мялок и прясел, изготовить кудель, после этого веретеном или самопрялкой изготовить нити. Сделать заготовку (основу полотна) для ткацкого станка (кросны). Делалось это так: в стене дома торчало несколько палок длиной до 40 сантиметров, на них цеплялись нитки (основа). Длина и количество рассчитывались хозяйкой в зависимости от нужной длины полотна. Затем это снималось и наматывалось на большой валик – кросин. Нити основы продевались в берда. Первыми были берда из ниток, а последние бердо из деревянных планочек, именно оно уплотняло нить, заведенную при помощи челнока в основу. После нескольких ударов берда получалось плотное ровное полотно.

Наиболее подготовленные ткачихи из этих нитей ткали настоящие картинки, которые потом демонстрировались на ВДНХ, но в основном это были рушники, половики, простыни, одеяла или просто полотно для изготовления одежды и нательного белья.

В зимний период именно на женщин возлагалась обязанность обеспечить нормальное стойловое содержание скота, как колхозного, так и домашнего.

С апреля начиналась работа по подготовке к весенней посевной. Готовился посадочный материал картошки (нужно, чтобы проклюнулись ростки) выращивалась рассада помидоров и капусты. Со второго мая начиналась посадка картошки. Затем огород вручную вскапывали, формировали грядки, удобряли их и засевали. Посаженная рассада требовала почти ежедневного полива, что тоже делали женщины.

Потом начиналось лето, и все повторялось заново.

А ведь вышеперечисленное – далеко не вся женская работа. Была еще каждодневная работа, не связанная со временем года.

Вот хотя бы взять такую работу, как стирка белья. Кажется, чего проще – загрузил белье в автомат, подсыпал порошка, надавил на кнопочку и стирка через определенное время будет завершена. Да, теперь это так.

Тогда это выглядело немного сложнее. Прежде всего, белье замачивали в жлукте[1], где в качестве отбеливающего материала использовалась древесная зола, и, извините, собранная за несколько дней моча членов семьи.

Все это выливалось в жлукт и заливалось кипятком. Потом туда бросали раскаленный добела трак от немецкого танка, и плотно укрывали одеялом.

На второй день белье несли на речку и там неоднократно полоскали. После полоскания натирали хозяйственным мылом (если оно было) и укладывали на доски мосточка, и терли их ногами. После этой процедуры вновь полоскали в проточной воде. Мокрое белье складывали в лубяной короб и несли домой, где и развешивали для просушки. Сухое белье не гладили, а катали на деревянном валике.

Особенно трудно было выполнять эту работу зимой. От холодной речной воды и мороза немели руки. Я до сих пор помню, как мама, морщась от боли, пытаясь согреть посиневшие от холода руки, усилено хлопала ими друг о друга, прятала под мышки и… тихо плакала.

Большое место в жизни женщины занимают дети. Вырастить здорового душой и телом человека везде трудно. Но воспитание детей в деревне имеет свои особенности.

Как правило, большинство семей в деревне были многодетными. Ясли и садики отсутствовали. Правда, была в 40-х годах ясельная группа, размещавшаяся в доме моего дяди Андрея Кравченко («Гершен»), куда я ходил. Дядя усилено сопротивлялся вступлению в колхоз и был раскулачен. Дом и усадьбу конфисковали в пользу колхоза, а его с женой и двумя малолетними девочками выслали в Мурманскую область. А их маленький 3-летний сын Антон остался жить в нашей семье.

Из ясельной жизни запомнилось только несколько эпизодов. Один из них – посещение яслей председателем колхоза Филиппом Делец. Бывший партизан приехал в ясли верхом на лошади. Больше всего нас заинтересовало настоящее кавалерийское седлом. Желтого цвета, из скрипящей натуральной кожи, оно вызвало настоящий фурор среди ребятишек.

Каждый из нас мечтал хотя бы немножко посидеть в таком седле. Узнав, что кормят детей очень скудно, он взял меня и Володю Бут («Пузелик») к себе в седло, и мы поехали на колхозный свинарник. Там он предложил нам выбрать свинку для детского садика. Не знаю, учел ли наши пожелания, но в течение нескольких дней в яслях готовили обеды со свининой.

Главная забота женщин – сберечь детей, вырастить их. Задача, если честно, не из легких. Медицинское обслуживание на уровне фельдшера Алексея Алексеевича («Алешачка») и знахаря деда Карпика. Детский садик построят только в конце 60-х годов.

По этой причине наряду с женщинами большую роль в воспитании детей играли деды, бабушки и старшие дети. А если их не было, то мать вынуждена была брать с собой на работу в поле своих чадушек. Картинка, когда женщина с вилами или тяпкой идет на работу, а ее сопровождают вцепившиеся за спадницу (юбку) двое-трое малышей, никого не удивляла. Ведь мать, пусть даже многодетная, не освобождалась от выработки необходимого минимума трудодней.

Традиционная обязанность женщины – приготовление пищи. Нужно отметить, что деревенский народ разносолами не избалован, на мой взгляд, по двум причинам.

Первая – исключительно ограниченный набор продуктов. Ели только то, что выращивали сами или собирали в лесу.

Ассортимент продуктовых товаров в сельской лавке можно перечислить на пальцах. Постоянно на прилавке присутствовала водка «Московская», иногда завозили «Столичную». Далее – огромная, во всю стену, полка с консервами: «Бычки в томате», «Снатка» (так я читал надпись на банке с крабами) и китайская свиная тушенка «Великая китайская стена».

Постоянно в наличии были: спички, соль, конфеты-подушечки, батончики гемоглобина. Иногда завозили хлеб, сахар, вареную колбасу, хамсу и селедку.

Отдельно на больших крючьях висели золотистые, ароматные копченые окорока. Именно они и крабы были самым ходовым товаром у постоянно толпившихся возле магазина мужиков. Народ победнее закусывал крабами (баночка стоила 34 копейки), зажиточные баловались окороками (за килограмм надо было отдать около четырех рублей).

Вторая причина – дефицит времени. Ведь до 8.00 нужно накормить семью завтраком и приготовить обед. Но сначала нужно растопить русскую печь. Хорошо, если есть сухие дрова, а если с поленьев капает вода или дрова осиновые? Сырые осиновые дрова при горении хорошо «стреляют» и угли обязательно запекутся в драниках или блинах. В общем, при приготовлении еды руководствовались простым правилом «приготовить сытно и как можно быстрее».

На завтрак, как правило, готовились драники с жареным салом или сметаной. Иногда драники заменялись оладьями или блинами из муки. Но чаще всего был отварной картофель или каму (пюре). К нему огурцы, капуста, помидоры – летом свежие, зимой соленые. И, конечно, если есть сало, то лучше жареное на большой сковороде. Редко чай, чаще парное или кислое молоко.

Обед тоже скуден – на первое суп или борщ, на второе бабка, или какая-нибудь каша. На ужин картофель, чаще парное молоко с хлебом.

Конечно, однообразие пищи надоедало. Общее мнение семьи (причем не только нашей) по этому вопросу выразила мама. Во время жатвы жницы в обед собирались возле ржаной бабки и делились своим проблемами. Довольно часто всплывал вопрос – а чем кормили семью? Абсолютное большинство женщин перечисляло блюда, названные мною.

Исключение составляла только наша соседка Екатерина Прыгунова, которая считала себя городским жителем и при разговоре иногда вставляла слова, не имевшие хождения в деревне. Хотя городским жителем ее назвать можно было довольно условно. Всего три года пожила она в городе Мозырь после перевода туда к новому месту службы ее мужа – офицера милиции. А ведь Мозырь, в то время бывший центром Полесской области, это не какая-нибудь затерянная в болотах и лесах деревня.

В общем, после того, как она сообщала, что в очередной раз покормила мужа и сына вкуснейшим пюре, все замолкали, так как никто из окружающих не знал, что это за блюдо и как его готовят. Спросить стеснялись, боясь насмешек окружающих. Однажды мама не выдержала и спросила: «Катя, ты вот все «пюре», да «пюре». А что это такое? Как ты его готовишь?» Когда та рассказала рецепт приготовления этого «городского блюда», как его окрестили женщины, разочарование хозяек не поддается описанию. Общее мнение присутствующих выразила мама, которая, прервав рассказчицу, с горечью сказала: «Понятно, а мы-то думали…. Это «пюре» у меня и моих сыновей уже в горле торчит».

Я думаю, что нет необходимости подробно рассказывать о каждом виде работ, которые выполняли деревенские женщины.

Кстати, это я здесь называю их «женщины», в деревне это слово практически не употреблялось. В повседневной жизни в ходу было слово «бабы» – это понятие включало в себя всех замужних женщин.

[1] Жлукто (бел.) – специальная кадка для замачивания белья. Заимствованное из литовского žlùktas, žlùktis – "стиральный щелок, бочка для замачивания белья".

Глава семнадцатая. Труд женщины в деревне (продолжение)

Простое перечисление пусть даже и длинного списка обязанностей деревенских женщин не дает полной картины той огромной нагрузки, которую они несли.

Взять, к примеру, такую работу, как изготовление одежды. Чтобы я мог щеголять в новых штанишках, моя мама должна была хорошо поработать в поле и дома. Для изготовления нательного и постельного белья использовались льняные нити домашнего изготовления. Но прежде чем их получить, нужно посеять и вырастить лен.

Процесс от посева семян льна до изготовления готового полотна занимал не менее 10 месяцев. Пока лен растет его нужно несколько раз прополоть, иначе сорняки не дадут вырасти хорошим стеблям. Созревший лен выдергивают с корнями, вяжут в снопы и ставят в бабки для лучшего высыхания. Когда головки льна хорошо просохнут начинают молотьбу.

Ток или участок автотрассы застилают большим брезентом, на него головками друг к другу укладывают два ряда льна. Проезжающие автомашины дробят головки и вышелушивают льняные зерна. После этого зерна собирают, очищают от половы и на маслобойках выдавливают из них вкусное льняное масло.

Тресту, то есть подавленные стебли, после обмолота собирают, опять вяжут в снопы и на несколько недель замачивают в реке или пруду. Отмоченную тресту расстилают тонким слоем на лугу или поле. Там, под дождем и солнцем, треста приобретает более светлый цвет. Спустя месяц ее собирают, вновь вяжут в снопы и свозят в отапливаемое гумно. Здесь ее сушат и при помощи терки и прясла отделяют волокна от тресты. Все это, конечно, делают женщины вручную. Работа не только тяжелая физически, но и очень пыльная.

Очищенные от тресты волокна тщательно расчесывают вначале металлическим, затем деревянным гребнем. Чистые, мягкие волокна сматывают в кудель и прядут нити. Было два способа изготовления пряжи. Первый более простой, при помощи веретена, но и нить получалась более низкого качества. Второй на самопрялке – здесь нить получалась хорошо свернутой, нужной толщины и прочности. И тот и другой способ требовали определенных навыков, терпения и времени. Однообразные движения рук и ног при практически неподвижном корпусе сильно утомляли прях. Тем более, что объемы требовались большие, а, значит, и тратилось на это очень много времени. Мама делала эту работу обычно зимними ночами и в выходные дни.

Полученные нити с веретена или катушки сматывались в клубки. Эта работа поручалась нам – детям. Затем из этих клубков делалась основа будущей ткани. Сам процесс изготовления полотна осуществлялся на кроснах. Это такой ткацкий станок, состоящий из двух деревянных барабанов, двух берд, педалей, нескольких веревочек и голенных костей гусей. Основа ровным слоем наматывалась на барабан, и каждая нить ее заправлялась в щели берд.

Моим любимым занятием было наматывать нити при помощи сукала (это такое приспособление для намотки ниток)

на толстые камышовые трубочки (целки).

С одной стороны, интересно, а с другой – помощь маме. Полученные катушки вставлялись в челнок, и руками ткачихи начинало рождаться полотно. Полотно могло быть однотонным, с орнаментом или рисунком. Все зависело от цели его использования и, безусловно, мастерства ткачихи. Таким же образом ткались ковры, дорожки, рушники, простыни, одеяла и материал для пошива белья. Готовое полотно отбеливалось.

Большой мастерицей по изготовлению ковров и рушников была моя тетя, жившая в деревне Котловица. Ее изделия неоднократно демонстрировались на республиканских выставках и даже на ВДНХ СССР.

Я считаю, что в деревне, при существовавшем уровне механизации (вернее, ее полном отсутствии на основном производстве), легких работ просто не было. Принижению роли женщины способствовало и распределение сфер труда между полами. Характерные специальности для женщин: разнорабочая, доярка, свинарка, птичница. Крайне редко женщины работали агрономами, бухгалтерами, учетчицами, полеводами.

Когда одна-единственная девушка в деревне Тельман стала трактористом, больше всего возмущались и мешали ей работать мужчины. Все искренне считали ее поступок посягательством на их профессиональную исключительность.

Зато руководителями колхоза и бригад были исключительно мужчины. Они занимали все сколь-нибудь значимые административные должности. А уж быть механизатором, трактористом, шофером, комбайнером или ездовым – здесь уж, как говорится, сам бог велел. Мотивация очень проста: «Ну, как я могу доверить управление лошадью (машиной, трактором и так далее) бабе?». Конечно же, большинство, а его на собраниях и нарядах всегда составляли мужчины (женщины в это время всегда были заняты делами домашними), было стопроцентно согласно.

Даже при выполнении смешанных работ, таких, как уборка ржи, молотьба и тому подобное, всегда «проявлялась забота» и самые пыльные участки отдавались женщинам.

Рожь в послевоенной Белоруссии была одной из основных зерновых культур. Озимая рожь хорошо переносит морозы и частые весенние заморозки. Уборка ржи была одной из самых тяжелых деревенских работ. Дело в том, что рожь росла высотой до полутора метров, и была, как правило, очень засорена васильками. Васильки – цветок красивый, но и сорняк серьезный. Если уж он на поле завелся, то рано или поздно поле станет небесно-голубым, но малоурожайным. По способности размножаться он не уступит, пожалуй, даже чемпионам по невыводимости: пырею, одуванчику, сурепке и крымским макам.

Убирать рожь существовавшими тогда комбайнами было невозможно. Поэтому существовали два способа уборки ржи: лобогрейкой (при помощи двух лошадей) и серпом, врученным женщине. Поскольку жатка (лобогрейка) в колхозе была одна и с существующим объемом работ не справлялась, то основной ударной силой при уборке ржи были… понятно кто.

Каждой женщине устанавливалась дневная норма жатвы, примерно, четыре сотки. Работать нужно все время согнувшись, периодически выпрямляясь только для того, чтобы связать сноп и поставить его в бабку. А дело ведь было в июне–июле и работы велись только в солнечную погоду. Поэтому обмороки и солнечные удары случались довольно часто. В таком режиме женщина должна была работать на колхозной ниве всю шестидневную неделю.

Организация труда в колхозе выглядела следующим образом. Организационно в колхозе было несколько полеводческих и садово-огороднических бригад, бригада механизаторов, животноводческие фермы, птичник. Все жители села были закреплены в определенных бригадах, звеньях, фермах, производствах.

Бригады механизаторов появилась в колхозах после реорганизаций, проведенных Никитой Сергеевичем Хрущевым и ликвидацией машинотракторных станций (МТС). Передача техники в колхозы – это, на мой взгляд, единственно разумное решение из всего содеянного Н.С. Хрущевым в области сельского хозяйства.

Хотя по значимости для крестьян это вряд ли сравнится с тем ущербом, которые они понесли в связи с фактической ликвидацией подсобных хозяйств. Повсеместное внедрение в севооборот колхозов «королевы полей»– кукурузы и другие безмозглые решения значительно ухудшили состояние дел в сельском хозяйстве.

Чего только стоили запреты и ограничения в содержании крестьянами в личном подсобном хозяйстве скота?! Этим решением практически уничтожили так называемое, приусадебное хозяйство, что вскорости негативно сказалось на содержимом стола не только крестьян. В 1964 году страна, впервые после 1947 года, ощутила острый недостаток хлеба и других продуктов питания.

До этого года, как ни смешно это сегодня прозвучит, утолить голод в столовой можно было за три копейки. И это не фигура речи. Три копейки потому, что именно столько стоило самое дешевое блюдо в столовой – стакан сладкого чая.

При этом в те годы в столовых и ресторанах на столах всегда стояли большие тарелки с нарезанным хлебом и столовые приборы с пряностями. Хлеб, соль, перец и горчица не входили в стоимость питания. Когда на столе хлеб заканчивался, его можно было взять возле окна раздачи – как правило, именно там всегда стоял поднос с нарезанным хлебом. Хлебом и горчицей утоляли голод перед стипендией студенты, да и я, будучи курсантом военного училища, при увольнении в город иногда использовал эту возможность. И вот в 1964 году «студенческий коммунизм» в организации питания рухнул. Бесплатный хлеб со столов столовых и ресторанов исчез и, как мне кажется, исчез навсегда.

Но вернемся к делам колхозным. Каждое структурное подразделение, силами закрепленных за ним колхозников, решало свои специфические задачи.

Бригада механизаторов на правах подрядчика обеспечивала механизированное выполнение работ в полеводческих бригадах. Животноводы выращивали коров, волов, свиней, овец и лошадей. Колхозное стадо коров только в деревне Селец насчитывало более трехсот голов.

Труд в деревне, это всегда, на любых работах – тяжелые физические усилия при сопутствующих им пыли, грязи и неприятных запахах. Но я твердо убежден, что самым трудным и тяжелым в деревне является труд доярки. Среднегодовые надои от одной коровы были около 4000 литров. Эти литры нужно было вручную выдоить из вымени коровы, а это не совсем просто.

Длительное время дояркой в колхозе работала жена старшего брата Алексея. Трудилась отлично Александра Иосифовна. Кормила, поила и содержала в чистоте группу от 15 до 20 коров. Я иногда просто удивлялся, когда же она отдыхала?

Утром подъем в три часа ночи на утреннюю дойку. К восьми вернулась домой и начала готовить завтрак и обед для семьи. В 13.00 дневная дойка. Около 16.00 часов возвращалась домой и работала в огороде. В 20.00 вновь бежала на ферму, на вечернюю дойку. Домой возвращалась около 23 часов.

Особенно трудно было в зимнее время. При стойловом содержании коров нужно принести каждой из них в кормушку пойло и сухой корм. Кроме этого, зима – время массовых отелов. В это время кроме дойки и ухода за коровами много времени уделялось новорожденным телятам. В обязанности доярки входили прием отелов коров и уход за телятами.

Все молоко, получаемое на фермах, дважды в сутки отправлялось на Брагинский молокозавод. Большое внимание уделялось качеству молока. Зоотехник и заведующий фермой внимательно следили за чистотой халатов доярок, соблюдением правил гигиены при дойке. Особое внимание уделялось жирности молока. Поскольку труд доярки оценивался количеством выдоенных литров, то не исключалась возможность увеличения этих показателей при помощи простой воды.

Такие случаи имели место. Чтобы избежать этого, проводились внезапные проверки молока на жирность. Нормальное молоко имеет жирность от 3,2 до 3,9 %. Меньший процент жирности говорил о том, что в борьбе за передовые места в социалистическом соревновании в ход пошла вода.

За добросовестное отношение к труду, высокие надои Александра Иосифовна неоднократно поощрялась бесплатными путевками в санатории и дома отдыха, дважды была на ВДНХ в Москве, была награждена несколькими медалями СССР и вторым по значимости орденом страны – орденом Октябрьской революции. Эту почетную, но исключительно трудную работу она была вынуждена оставить в связи с профессиональным заболеванием рук.

На полеводческие бригады возлагалась задача выращивание зерновых и картофеля, а также некоторых технических культур (лен, конопля, кок-сагыз). Они от посевной до уборки и сдачи зерна на склад занимались выращиванием ржи, пшеницы, овса, ячменя, проса, кукурузы.

Уделив столь много внимания женскому труду, я не хочу, чтобы у читателя сложилось мнение о том, что мужчины в деревне только отдыхали и руководили. Мужчина в деревне с точки зрения работника, прежде всего косарь, пахарь, сеятель, управленец. Он же строитель, ремонтник, лесоруб. Соответственно этому и специальности: тракторист, комбайнер, строитель, плотник, бригадир, агроном, председатель, его заместитель.

При этом в деревне не было мужчин – специалистов в профессии "косарь" или "пахарь". Эту работу должен был уметь делать каждый человек мужского пола, достигший 15-16 лет.

Глава восемнадцатая. Культурная жизнь в деревне

Пожалуй, это самый трудный вопрос, на который я попытаюсь, как смогу, ответить.

Начну со СМИ. Конечно наибольший объем информации о происходящем в стране и в мире жители деревни получали из висящего на стене черного динамика диаметром 40 см. Передача радиопрограмм велась из Брагина по проводам до дома. Выбор волн отсутствовал, слушали только то, что власть считала нужным довести до своих граждан. Регулировать можно было только громкость.

Радио начинало свою работу в шесть часов утра с исполнения гимна СССР. Затем краткое сообщение о событиях в стране и за рубежом, в 7:00 начиналась упоминавшаяся ранее физзарядка (20 минут), а затем разное. Много передач было посвящено литературе, изобразительному искусству, музыке, а также рассказам о передовиках социалистического соревнования и передовых методах труда, состоянии и ходе работ на многочисленных ударных стройках страны.

С удовольствием слушали передачу «Театр у микрофона», музыкальные программы, в которых лучшие певцы исполняли арии из опер. Иногда транслировали целые оперы и оперетты. Впервые оперетту «Белая акация» я услышал по радио. Понравилось. После прослушивания оперы «Евгений Онегин» долгие годы на службе и даже теперь задаю себе вопрос: «Что день грядущий мне готовит? Паду ли я, стрелой пронзенный, иль мимо пролетит она?».

В обеденное время большой популярностью пользовалась передача «В рабочий полдень» – особенно концерт по заявкам, когда диктор зачитывал текст письма – это были поздравления и пожелания, а затем включала заказанную песню. Огромной популярностью пользовалась радиостанция «Маяк». Её передачи, как и передачи других радиостанций, активно обсуждались жителями деревни, особенно этим отличались мужчины, вечером собиравшиеся у магазина. У женщин на это обычно не хватало времени – надо было кормить детей, птицу и животных. По воскресеньям выходила развлекательная программа «С добрым утром!», из детских передач запомнилась «Пионерская зорька», для военнослужащих была «Полевая почта» – передач было много и на любой вкус.

Регулярно по радио поэты и писатели читали свои произведения. Из передач мы узнавали о новинках кино и литературы, слушали хорошую музыку, в том числе и зарубежную эстраду. Понравившиеся песни потом исполнялись местными певцам на концертах самодеятельности, вечерках и праздниках. Спустя время с ростом доходов крестьян в деревне появляются радиоприемники и радиолы (с проигрывателем для виниловых пластинок). Их было 2-3 на всю деревню. Если раньше на всю деревню имелся один патефон семьи Прыгуновых, то теперь появилась возможность слушать пластинки большему числу жителей. Кроме того, появилась возможность слушать радиостанцию не которую тебе поставили, а выбрать ту, передачи которой тебе нравятся. Иногда удавалось послушать, не смотря на «глушилки», запрещенную передачу «Голос Америки». Что скрывать – интересно было услышать оценки из-за бугра обстановки в нашей стране и их взгляд на международные события. Работали эти приемники от батарей, которые быстро садились и прием становился таким, что понять, о чем говорит диктор, становилось невозможно.

В начале 50 годов произошел качественный скачок в информировании населения – стали появляться телевизоры. Первый телевизор в Сельце появился примерно в это время. Его купили на деньги, заработанные комсомольцами на субботниках и воскресниках, и установили в одном из помещений клуба площадью около 18-20 квадратных метров. Для его работы рядом с клубом на 6 метровом столбе возвели антенну. Передачи шли по два часа утром и вечером. Маленький экран, низкое качество изображения ничуть не влияли на число посетителей. Комнатка всегда была набита битком, и еще много желающих поглядеть на невиданное диво толпилось в коридоре и на улице.

Пройдет несколько лет, и почти в каждом доме появятся телевизоры. В начале все они будут показывать в черно белом цвете, а, чтобы получить изображение в цвете, на экран ставили цветную пленку. Качество, конечно, никакое, но все же лучше. Запрос на телевизор в цвете был разрешен уже в семидесятых.

Другим источником информации служили газеты. Чтобы получать ежедневную газету, нужно было оформить у почтальона подписку на нужное тебе издание. Статьи в газетах обсуждались наиболее активной частью жителей. Некоторые из них читали полученную газету от корки до корки, потом передавали соседу, который не выписывал прессу. Прочитанные газеты не выбрасывали. Часть из них шла «на курево» – для изготовления самокруток, часть для пробок для закрытия бутылок с молоком или самогоном. Газета намокала, разбухала, и обеспечивала герметичность.

Еще один источником информации на селе были регулярно выступающие лекторы. Особо живо интересовались выступлениями лекторов-международников, которые часто для повышения интереса к своей теме употребляли такие «заманухи» – «скажу доверительно только для вас», «в этой аудитории можно сказать» – после чего приводили факты, которые были изложены в журнале «Блокнот агитатора» или другой специальной литературе. Безусловно, это повышало интерес слушателей. Этим приемом пользовались не только районные агитаторы, но, как я в последствии узнал, и признанные лекторы из среды военных.

Интерес к международным отношениям был повышенным. Одной из причин были сложные, напряженные отношения СССР и США – шла война в Корее. Советский народ не хотел войны, но активно помогал воевать и в Корее, и, позже, во Вьетнаме. Участие в боевых действиях наших имевших боевой опыт Великой Отечественной войны летчиков значительно усложняло действия американских войск. Осложнились отношения и с социалистическими странами в Европе. «Ревизионизм» Иосифа Тито в Югославии практически оторвал ее от стран, идущих по пути строительства социализма, да они и не хотели строить его по модели, насаждаемой СССР. В пятидесятых-шестидесятых происходили антиправительственные выступления в ГДР, Венгрии и Чехословакии, для их подавления которых использовались Вооруженные силы СССР, что крайне негативно воспринималось местными жителями.

Все это не могло не волновать моих односельчан – они слишком хорошо помнили недавнюю войну – и вызывало огромный интерес к подробной информации. Отсутствие достоверной информации, стремление завуалировать те или иные события, в которых участвовала наша страна, рождали различные слухи, «рассказы очевидцев» и «участников событий», что значительно снижало эффективность влияния на сознание слушателей и было на мой взгляд, большой ошибкой советской пропаганды и агитации.

Как я уже говорил, одним из главных источников информации служили периодические издания: газета «Правда», «Комсомольская правда», орган Совета Министров газета «Известия». Для коммунистов – а в колхозе была большая партийная организация – практиковалась публикация «закрытых писем» ЦК КПСС. Одно из них особенно запомнилось. Это было известное письмо «О преодолении культа личности Иосифа Сталина». Встретили его неоднозначно –авторитет Сталина был так велик, что очень многие засомневались в достоверности фактов, изложенных в этом хрущевском документе.

Впрочем, вскоре мне пришлось проститься и со своими односельчанами. Я ушел в армию, и покинул свою деревню. Как я думал – на три года. Как выяснилось – навсегда.

Глава девятнадцатая. Служба в Советской армии

В конце сентября 1960 года я получил повестку. В ней было написано, что я должен прибыть 12 октября в Брагинский райвоенкомат для отправки к месту службы. В семье сразу же развернулась активная работа по подготовке торжественных проводов в армию. В нашей деревне традиционно это выглядело следующим образом. Вечером, накануне дня явки в военкомат, семья призывника приглашала к себе домой на праздничный ужин всех родных, соседей и друзей. После длительного застолья обязательно организовывались танцы в сельском клубе.

Для перевозки призывника и провожающих, по заявке родителей, выделялась одна или несколько подвод, запряженные лучшими лошадьми. Нарядно убранные телеги, под звуки песен под гармошку друзей и близких вперемешку со слезами и причитаниями матерей, тихим шагом везли призывников в военкомат.

Призывник садился в телегу только после того, как праздничный кортеж выезжал за околицу деревни. Здесь уже с лошадей выжимали все возможное. Так провожали и меня.

Свои проводы в армию помню смутно. Правда, помню, что гостей был полон дом. Наказов от бывших «служивых» выслушал много, и что характерно, количество их росло прямо пропорционально количеству выпитого самогона. Хотя должен отметить, что некоторые из них в последующем пригодились.

Хорошо запомнилось только одно – то, как я шел по родной деревне, прощался с многочисленными односельчанами и думал: «Как же я проживу три года без них и всего этого?». Тогда я даже не мог себе представить, что уходил из деревни навсегда

А дальше последние слова прощания, и автобус Брагин – Гомель увез меня и еще тридцать моих сверстников в город Гомель. Именно там, в областном военкомате, я узнал, что местом моей службы будет столица Белоруссии город Минск.

Так начался новый этап моей жизни – служба в Вооруженных Силах СССР. Тогда я даже мысли не допускал, что это продлится тридцать с лишним лет.

Службу я начал оператором станции РЛС «СНАР-2» в батарее звуковой разведки, непосредственно подчинявшейся начальнику артиллерии 120 гвардейской, Рогачевской, орденов Суворова, Кутузова и Александра Невского имени Верховного Совета БССР мотострелковой дивизии.

Из периода срочной службы хорошо запомнился первый день пребывания в части.

Молодых солдат в батарею прибыло 9 человек. Встречали нас на полковом плацу командир батареи майор Лошкарев и мой командир взвода – молоденький лейтенант Гордей. Сразу после прибытия – помывка в бане, переодевание в военную форму, распределение по расчетам.

Затем старшина батареи выдал всем нам по большому мешку и строем повел на хозяйственный двор. Там он указал на обильно присыпанную снегом кучу соломы и приказал: «Быстро набили матрацы соломой!». Команду четко выполнили и через некоторое время нас уже обучали, как правильно заправлять койку и свое обмундирование. Прелести соломы со снегом я ощутил только ночью. После суток пребывания в пути, многочисленных встреч, команд, построений, многократных тренировок отбиваться и вставать – заснул мгновенно.

Проснулся ближе к утру от жуткого ощущения, что я весь мокрый. Только через некоторое время до меня дошло, что вина моя только в том, что температура тела 36,6 градусов, а этого достаточно, чтобы начал таять снег, который я набросал в матрас вместе с соломой. При попытке утром решить вопрос со старшиной получил ответ: «Менять солому Вам товарыш рядовой нихто не будэ. Сам бачив, що ложив». Прав старшина. Зачем менять, если солома действительно через недельку высохла.

После прохождения курса молодого бойца я принял Присягу на верность советскому народу и своему государству – Союзу Советских Социалистических Республик.

И началось освоение азов военной службы. Первым делом заработал внеочередной наряд на работу от нашего неугомонного старшины. Основание серьезное. В курилке бросил окурок, и он пролетел мимо «пепельницы» (бочки для окурков). Пришлось всю ночь протирать паркетный пол горячей водой, потом сухой тряпкой приводить его в состояние абсолютной сухости, намазывать мастикой, а затем куском старой шинели придавать ему зеркальный блеск.

Работа вроде бы не сложная. Площадь помещения всего -то около 40 кв. метров. Но работы затянулись до 5 часов 45 минут утра. Дело в том, что после каждой из перечисленных операций я докладывал старшине. Он лично проверял и …заставлял выполнять одну и ту же операцию еще несколько раз. Добивался высочайшего качества. И таки добился!!! К подъему пол Ленинской комнаты блестел как зеркало.

А я, с милостивого разрешения старшины, ушел спать. Только начал приходить сон, как последовала команда «Батарея, подъем!». Открыл глаза и закрыл, подумав, что меня команда не касается, ведь я же ночь не спал, а трудился в поте лица, но рядом оказался старшина, который вежливо и убедительно объяснил, что мои ночные бдения – это мое личное дело. А подъем – это вопрос службы, и касается всех, независимо от того, кто когда уснул. Вывод был такой – служи хорошо, и будешь спать долго (аж 8 часов!) и крепко, несмотря на храп соседей и бьющий в глаза дежурный свет в казарме. Ну, а окурки, после показательного урока, даже в отсутствие старшины я бережно укладывал туда, где им положено лежать.

Кроме времени, отведенного для приема пищи, восьми часов сна и примерно часа личного времени остальное время солдата занимали занятия по боевой и политической подготовке. Проведение политической подготовки была уделом командиров взводов или расчетов Занятия же по боевой подготовке и уходу за материальной частью, как правило, проводили сержанты – командиры отделений. Гоняли хорошо. Траки гусениц тягачей всегда были начищены до блеска, а затем покрашены гудроном. Эту операцию проводили еженедельно. Приобретались навыки строевой подготовки. Шаг становился четче, а фигура стройнее. Тем не менее, через полгода набрал дополнительных 8 килограмм. Сказалось строгое соблюдение режима питания, отдыха и труда.

К этому времени я уже свободно мог за время горения спички в руках сержанта:

а) по команде «Отбой» добежать до койки;

б) раздеться до нижнего белья;

в) качественно уложить обмундирование на табуретке;

г) правильно поставить сапоги и заправить портянки;

д) лечь в койку и укрывшись одеялом закрыть глаза.

Если не укладывался «в норматив» процедура многократно повторялась. Примерно также отрабатывалась команды «Подъем!» и «Строиться!». Нормативы были те же.

Незаметно пролетела зима. Старшина приучил нас выходить на зарядку независимо от погоды (кроме совсем уж сильных морозов) с голым торсом. По окончании зарядки – обязательное обтирание снегом. Как-то в феврале случайно подумал, что зима уже на исходе, а я ни разу не болел ангиной. При моем диагнозе – хроническая ангина – это уже было кое-что.

В марте два расчета нашей батареи вместе с техникой были отправлены на полигон, расположенный в лесу недалеко от деревни Колодищи для корректировки артиллерийских стрельб. Старшими группы были назначены лейтенанты Гордей и Ананьев.

Разместились в сосновом лесу. Станции замаскировали. Палатки поставили. А корректировать стрельбу не начали. Что-то не склеилось в артиллерийском полку. Лейтенанты куда-то исчезли. Старшим остался младший сержант Анатолий Керес. В общем, началась спокойная жизнь. Получилось, что разговоры о тяготах военной службы были преувеличены. Пока что была не та служба, о которой я слышал от людей бывалых, а лагерь отдыха в сосновом лесу.

Забот практически никаких. Питание – концентраты. Бросил в котел, залил водой. Закипело. Харч готов! Плюс подножный корм – грибы, ягоды. Курева полные «тещины ящики» махорки. Да не какой- то, а настоящей Моршанской!!!

Это обилие нас и подвело. Как потом мы узнали, табак нам выдали по нормам за четыре месяца. А сожгли его мы за полтора месяца. Вначале самокрутки выкуривали до половины, а иногда и меньше. Затем, по мере уменьшения табака, бычки становились все короче и короче. Потом стали собирать те большие бычки и вытряхнув с них махорку, заворачивать цигарки поменьше. И так дальше по этой схеме. Через некоторое время стало ясно, что трясти уже больше не из чего.

Лейтенанты своим присутствием нас не обременяли. Появлялись на несколько часов один или два раза в неделю. Иногда вечерами Валя Ницман (парень с Черниговщины) на грузовике возил нас в деревню на танцы.

Такая райская жизнь продолжалась около месяца. Потом приехал командир батареи майор Лошкарев и все враз переменилось. Первым делом появились лейтенанты и возглавили работу по уборке «бычков» на территории. Возле палаток разбили и посыпали желтым песочком дорожки. На таких же желтых газонах сухими шишками выложили патриотические лозунги и призывы. Появилась тумбочка и, как положено, возле нее дневальный. В течение недели «партизанский лагерь» превратился в «летний лагерь воинской части».

Теперь мы всерьез занялись боевой подготовкой. Кабины станций не покидали почти сутками. Офицеры и старослужащие стремились в короткий срок натренировать нас, укладываясь в нормативы, обеспечить корректировку артиллерийской стрельбы.

Нас серьезно учили, как делать свою солдатскую работу. Суть этой работы сводилась к тому, чтобы лучом своей РЛС поймать снаряд, выпущенный нашими артиллеристами, и по траектории полета определить координаты его падения и координаты стрелявшего орудия. Эти данные срочно передавались на КП дивизии. Стрельбы артиллерийского полка мы обеспечили с положительной оценкой.

Вдруг все занятия прекратили. Нам вручили по лопате и послали выравнивать площадку на большой лесной поляне. Ровную полянку засыпали желтым песочком и по нему уложили лапки елей. Желтый песочек почему-то любило высокое армейское начальство. За свою многолетнюю службу много песочка желтого было рассыпано и разровнено.

На следующий день всем выдали автоматы, повязки регулировщиков и расставили по просекам в лесу. Задача была поставлена четко: по основной дороге пропускать всех, с просек не выпускать никого. Спустя двое суток нас вернули к своим станциям.

А вся эта «игра в песочек – елочки» происходила в связи с проведением на базе нашей дивизии командно-штабных учений стран Варшавского договора. Теперь вот на досуге думаю, Варшавского договора не стало в девяностых, а елочки загубили аж в шестидесятом. Может, не нужно было столько лет лес рубить?

В начале августа нас вернули на постоянное место дислокации. Моя срочная служба продолжалась всего один год. Что запомнилось – так это дух товарищества, стремление старослужащих помочь быстрее освоить специальность. Они прилежно работали по подготовке себе замены. О каких-то издевательствах не шла даже речь.

Хотя была попытка организовать молодым солдатам «принятие солдатской присяги». Выглядело это так. После команды «Отбой!» ефрейтор Боря Ажгибеев (?) предложил шутя принять солдатскую присягу. Молодого солдата укладывали на табуретку и ложкой, завернутой в полотенце, наносили несколько ударов по пятой точке. Два человека согласились, я же категорически отказался, и меня оставили в покое без каких либо элементов нажима. «Годковщина» тогда носила шутливый характер, хотя и была до некоторой степени унизительной, и уже тогда с ней боролись командиры и политработники. Свои уродливые формы, порой попадавшие под статью уголовного кодекса, она приобретет в конце 60-х годов, когда в армию стали призывать судимых.

Я считаю, что именно они принесли в воинские коллективы это зло, которое в 80-х – 90-х годах стало повсеместным явлением. Это одна из причин.

Вторая причина связана с принятием в октябре 1967 года «Закона о всеобщей воинской обязанности», согласно которому срок службы снижался 3-х до 2-х лет в армии, и с 4-х до 3-х на флоте.

Две социальные волны – старослужащие, озлобленные тем, что им пришлось служить больше, и молодые солдаты, столкнулись лбами. Обиду вымещали на новичках.

Третья причина – командиры отдали власть. Сначала недооценили серьезность этого явления, а когда уголовники взяли власть в свои руки, было уже поздно.

Четвертая причина – использование генералами и офицерами бесплатного труда солдат для строительства личных дач и других работ – армия переставала быть армией.

Но, кстати, в период моей службы за тем, чтобы молодых солдат никто не обидел, следили сами старослужащие.

Помню, как-то возвращались с полевых занятий. В спортивном городке полка, на территории которого располагалась наша батарея, несколько солдат занимались боксом. Нам сержант разрешил посмотреть. Затем один из боксеров предложил любому из нас попробовать боксировать с ним. Желание выразил Жора Жеглов. Рост у него был где-то около 155 см. Вес бараний. Перчатки увидел первый раз в жизни. В общем, можно сказать, хилый новичок.

«Проба перчаток» закончилась почти мгновенно. Имеющий опыт видимо на уровне второго или третьего разряда мгновенно расквасил нос Жоре.

Мой сослуживец, старослужащий Леня Слеменев, внимательно наблюдал за избиением молодого солдата. Затем подошел к «победителю» и скромно попросил «А можно мне?». Ростом Леня был чуть-чуть выше Жоры. Получив утвердительный ответ, Леня долго спрашивал, как одевать перчатки. Удивлялся, какие они огромные. А больно ли когда ими попадают в лицо? В общем, демонстрировал, что от бокса он очень далек.

А дальше все как в сказке. Не успели мы и глазом моргнуть, как обидчик Жоры пошел как-то странно боком, а затем вовсе упал. Удар призера Вооруженных Сил СССР по боксу перворазрядника Леонида Слеменева был молниеносным и достаточным, чтобы вырубить зазнайку.

Сегодня, спустя годы, я с глубокой благодарностью вспоминаю своих первых сослуживцев – младших командиров Мишу Субботина (москвич), Анатолия Кереса (литовец) сослуживцев Борю Ажгибесова (Урал), Валю Ницмана (Чернигов), Жеглова Г., (Урал) Слеменева Л., Гегешидзе (Грузия), А. Подчапко (Белоруссия) и других.

Отслужив год, в середине августа 1961 года я уехал в город Одесса. Цель поездки ротный писарь сформулировал следующим образом – «Для сдачи вступительных экзаменов в военное училище».

Но об этом – уже в следующей главе.

Глава двадцатая. Ах, Одесса!, или Учеба в военном училище

Как же так случилось, что в моей жизни вновь встал вопрос о поступлении в военное училище? Ведь я уже, казалось, закрыл для себя эту тему навсегда. Но, тем не менее, после года службы я поступил в военное училище.

Выбрал свою судьбу я, можно сказать, случайно. Отправился поступать я не потому, что очень хотел стать офицером – вовсе нет!

Исключительно потому, что после года службы в армии очень уж я затосковал о доме – я ведь практически всю свою жизнь провел в родной деревне и окрестностях, выбравшись оттуда дважды – для неудачного поступления в военное училище и на целину. Мудрено ли, что я затосковал?

Вот и решил использовать любую возможность, чтобы хотя бы ненадолго вернуться домой. Заслужить отпуск было почти безнадежно. Поэтому, когда был объявлен набор в военные училища, я выбрал военно-морское училище, расположенное в Севастополе. Это училище выбрал исключительно потому, что поезд Минск-Севастополь проходит через Гомель. Значит можно было сделать остановку и заскочить домой.

Мой выбор длился только до мандатной комиссии, проводившейся в штабе дивизии в поселке Уручье. В ожидании вызова на собеседование я познакомился с одним сверхсрочником, который тоже ехал поступать в училище, но в Одессу. В ходе беседы стало ясно, что поступать в училище он не собирается, но ему позарез нужно в Севастополь, так как там живут его родные. А по разнарядке выделено только одно место. Вот бы найти того человека и поменяться. В разговоре выяснилось, что я и есть тот человек.

Отработать механику замены он взял на себя. Мне только нужно было убедить мандатную комиссию, что я потомственный артиллерист и страстно желаю продолжить семейную традицию. Первая часть сомнений не вызывала. Мой отец и старшие братья служили в армии и были артиллеристами. Тут все верно. А вот что я сам хочу быть офицером и к тому же артиллеристом… Тут были большие сомнения. Честно говоря, быть офицером я не собирался. Я просто хотел домой. Выбранный вариант позволял сделать это по пути туда, а затем еще и на обратном пути. А сверхсрочник меня убедил, что маршрут Минск-Одесса тоже проходит через Гомель. Размышлял я недолго, и уступил парню Севастополь.

Домой, конечно, я заехал – для того все и затевалось. Но мой триумф испортил старший брат Алексей. Уже на второй день пребывания дома он потребовал показать мое командировочное предписание. Посмотрел внимательно, и со словами о том, что писарь в батарее у нас плохой, Алексей самолично проставил в нем дату прибытия в училище. По его расчетам, я должен быть там послезавтра. А на следующий день он лично посадил в скорый поезд, который и доставил меня в Одессу.

Свое решение Алексей мотивировал тем, что у нас в семье не было судимых и они нам совсем не нужны, особенно всякие дезертиры с военной службы. И в подтверждение привел слова нашего отца, который, когда ему в 1944 году предложили место председателя колхоза в деревне Макрец, заявил: «У меня четыре сына. Судимый отец им не нужен. Лучше пойду на фронт».

В Одессе же обстоятельства сложились несколько иначе, чем я предполагал.

Прибыв в Одессу, я без труда нашел училище. Вскоре я горько сожалел о том, что ох как же не прав был Алексей. Как выяснилось по прибытии – мое предписание совершенно никого не интересовало, равно как и время моего появления в училище. Старшина сверхсрочной службы Павел Тофан (тоже из абитуриентов) указал мне койку (в отличие от набитого соломой солдатского, здесь матрац был ватный), ознакомил с распорядком дня, и на этом разошлись.

В распорядке основное время было отведено самостоятельной подготовке к экзаменам и консультациям преподавателей. Поскольку контроль над абитуриентами был незначительным, вернее – совсем отсутствовал, пришлось использовать это время по своему усмотрению. Через неделю я уже неплохо ориентировался в городе. Знал, где есть хорошие (а главное – недоступные для патрулей) места для купания, парки, кинотеатры и так далее.

Особенно меня поразило своей красотой здание Одесского оперного театра. Пока, правда, знакомство было исключительно визуальное. При ежемесячной получке в три рубля и восемьдесят копеек особенно не разгуляешься. К сожалению, в то время я еще и курил. Пачка папирос «Беломорканал» 22 копейки. Сигареты «Нистру»– кажется, 15 коп., а билет на галерке в оперном театре аж 30 коп!

Считаю своим долгом отметить радушие жителей города Одессы, и их заботливое и теплое отношение к солдатам и курсантам. За все время учебы у меня не было ни одного случая, чтобы при поездке в общественном транспорте кондуктор потребовал оплатить проезд. Человек в форме был, я бы сказал, почитаем в городе-герое Одесса.

При посещении театра всегда стоял вопрос приобретения билетов. Заранее не купишь, а за два-три часа до начала спектакля большущая очередь. Выручал одессит Юрий Калугин. Пробивался к кассе, ввинчиваясь как штопор в массу людей, и брал льготные билеты себе и нам. Конечно это непорядок, но я ни разу не слышал возмущения со стороны очередников.

Какой будет реакция со стороны жителей нашей столицы, предвижу заранее, и не хочу описывать.

Но я забежал вперед, вернемся к моему поступлению. Исходя из того, что поступать в училище я вовсе не собирался, подготовку к экзаменам я с большим удовольствием заменил отдыхом. Чаще всего просто бродил по городу, стараясь избегать встреч с патрулем.

Так продолжалось до тех пор, пока я не познакомился с Лешей Балашевым, Петей Токачевым и Колей Федотовым. Они тоже по году прослужили. Но в отличие от меня приехали с серьезными намерениями поступить. Ребята серьезные. Балашев и Токачев до призыва закончили техникум. Петя Токачев был к тому времени женат, имел дочь. Занимались они серьезно и много. Как то, идя на очередную подготовку, пригласили меня. А дальше как-то все пошло-поехало, и я и сам не заметил, как втянулся в учебу. Почти месяц напряженных занятий – и я подошел к вступительным экзаменам не только с освеженными, но и большим количеством вновь приобретенных знаний.

Присмотревшись ко всему окружающему, серьезно подумав и взвесив все обстоятельства, я пришел к выводу – профессия офицера ничем не хуже тракториста. Посему я принял решение – буду пробовать поступить, а там посмотрим. Тем более, что пути отступления все-таки оставались: я узнал, что после первого курса кое-кого из училища отчисляют по разным причинам, в том числе, и по неуспеваемости. А как мне подсказывал богатый жизненный опыт – неуспевающим при желании всегда можно стать очень быстро.

Запомнился один эпизод из приемных экзаменов. При написании сочинения рядом со мной на одной парте оказался какой-то сержант. Просмотрев мою работу, он в порядке помощи и заботы обо мне просветил темного, что фамилия «Хрущев» пишется через «О». Сержанту виднее, подумал я, и добросовестно по всему тексту исправил буковку. Поскольку поступал я в самый разгар культа личности этого бестолкового реформатора – исправлений оказалось много.

Несу сдавать работу преподавателю. Поднимаю голову и вижу на стене лозунг «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме. Н.С. Хрущев». Пришлось прямо на столе преподавателя возвращать все в исходное состояние. Грязновато, конечно, получилось. «Грамотеем», дававшим советы, оказался мой будущий командир отделения в училище, украинец Вася Снитко, ныне живущий в Запорожье. Совет давал не по злобе, а от чистого сердца. К тому же по-своему он был прав – украинцы именно так и пишут.

Поскольку исправить я все-таки успел, то вскоре я вновь отправился домой, но ехал в отпуск уже в курсантской форме.

Пребывание в военном училище – это, пожалуй, самые светлые и беззаботные годы в моей жизни. Я был всем обеспечен, вплоть до мелочей. Питание по девятой норме после несытой деревни казалось запредельной роскошью. Единственное, что от тебя требуется, так это прилежно учиться. Учеба дается легко. Правда, на первом курсе, когда изучались общеобразовательные дисциплины, пришлось здорово попотеть.

И не только мне. Ведь наш взвод являлся участником эксперимента, устроенного командованием училища в целях совершенствования процесса обучения. Одной из составляющих этого эксперимента было то, что впервые в истории училища главным принципом при формировании взводов становился, если можно так выразиться, «жизненный опыт» курсантов.

То есть один взвод формировался из тех, кто только что окончил школу, другой – из тех, кто пришел в училище, уже имея опыт армейской службы. Этот опыт был различным. У нас было два старшины-сверхсрочника со стажем службы около 10 лет, несколько сержантов, прослуживших по два-три года, ну и основная масса, которые, как и я, прослужили по году.

Таким образом, школьные двери за нами закрылись минимум три года назад (тогда служили с 19 лет). Конечно же, многое из школьных программ за это время уже забылось, а некоторым и забывать было нечего. Настолько нечего, что в начале учебы даже ставился вопрос о переформировании взводов, поскольку итоги первых месяцев учебы в плане успеваемости были совсем не в нашу пользу. Но по инициативе нашего командира взвода, капитана В. Завадского, учебным отделом училища для нас были организованы обязательные для посещения консультации по общеобразовательным дисциплинам.

Преподаватели Гринберг, Слуцкий и другие в течение нескольких месяцев помогали нам восстановить, а некоторым и впервые освоить премудрости физики, химии, математики в пределах учебной программы. В итоге мы все с трудом, но одолели эту премудрость. Конечно, без помощи товарищей, командиров и преподавателей это сделать было бы невозможно.

Зато, когда пошли специальные дисциплины, все изменилось коренным образом. Подготовка к занятиям уже не требовала больших затрат времени, а привычка учиться осталась. При изучении некоторых предметов пригодились и знания, полученные в армии и УМСХ.

Незаметно наш взвод стал хорошо успевающим, а затем до самого выпуска был отличным.

Конечно же, не на одной учебе замыкался мир курсантов. Как-то на подведении итогов за неделю наш командир капитан В. Завадский охарактеризовал свое подразделение словами: «Учатся как асы, но зато и гуляют как анархисты». Для таких заявлений у него были все основания.

Двадцать восемь человек десяти национальностей жили как одна семья.

Хотя иногда мы и выдавали поступки, несовместимые с воинскими уставами. Взять хотя бы подготовку к празднованию Нового года. При осмотре личных вещей, находящихся в каптерке, им было обнаружено в каждой паре хромовых сапог по бутылке вина. Ровно 28 бутылок! Торжественная встреча Нового года не состоялась.

Но зато наши, ставшие традиционными, встречи в последний день каникул он сорвать не мог ни разу. Как-то стихийно сложилась традиция возвращаться из отпуска на один-два дня раньше и это время проводить в кругу друзей-сослуживцев. Начало этому положили одессит Юра Калугин и Коля Федотов из города Лиски Воронежской области. Поскольку Юра никуда не уезжал, то Коля приезжал на день раньше, и они хорошо проводили время.

Со временем к ним присоединились Яша Немыкин, Леша Балашов, Петя Токачев и другие, в том числе и я. В то время в Одессе курсант, находящийся в любой точке города, имел стопроцентную вероятность встречи с армейским патрулем. Безусловно, товарищеский ужин курсантов в любой столовой, совмещенный с дегустацией самогона из различных областей Украины и Белоруссии, а также грузинской чачи, не имел шансов остаться незамеченным. А это ничего хорошего не сулило.

Было найдено странное, но верное решение.

Федотов предложил проводить встречи в столовой штаба Одесского военного округа. Место тихое, без патрулей. Рядом штаб округа. Кто посмеет рядом с таким учреждением нарушать общественный порядок? Вечером в столовой практически никого нет. Гражданские туда не ходили даже днем, а желающие поужинать офицеры предпочитали находившийся рядом ресторан. Хочу особо отметить, что белорусский самогон ни по каким параметрам не уступал украинскому, о грузинской чаче вообще молчу.

Товарищеская солидарность коллектива особенно ярко проявилась, когда встал вопрос защиты в суде нашего заместителя командира взвода Яши Немыкина. Возвращаясь из увольнения вдвоем с одним из наших курсантов, в одном из дворов они услышали девичий крик. Прибежав на голос, обнаружили девушку и двух слушателей трехмесячных курсов по подготовке младших лейтенантов. Выяснив в чем дело, предложили им извиниться перед девушкой.

В ответ прозвучала грубость, а затем последовал удар в лицо. Яша нанес только один ответный удар, но этого хватило с излишком – его противник упал и не встал. Как потом выяснилось во время следствия, было допущено «превышение пределов необходимой обороны». На защиту Яши встал весь взвод. Кроме моральной поддержки, мы собрали двухмесячную получку для оплаты услуг адвоката. Активное участие в защите принял и подполковник Лобко-Лобановский. Благодаря общим усилиям Яшу из училища не исключили, а военный трибунал Одесского военного округа определил условную меру наказания. Яша в числе четырнадцати человек взвода с отличием окончил училище и после выпуска был направлен в Южную группу советских войск.

Именно во время учебы в училище у меня появилось время для занятия спортом, больше внимания стал уделять художественной литературе, театру. Совместно с Юрой Калугиным мы посетили практически все спектакли, которые были в репертуаре Одесского драматического театра и Театра музыкальной комедии (нынче, кажется, театр имени Водяного).

С благодарностью вспоминаю руководителей училища, которые приняли решение – отпускать отлично успевающего курсанта в театр при предъявлении билета, кроме субботы и воскресенья, еще и в среду.

Правда, была одна особенность – увольнительная записка выдавалась только до отбоя. Поэтому, как только спектакль заканчивался, мы, не прибегая к помощи общественного транспорта, бегом неслись в училище. Не помню ни одного случая опоздания, всегда успевали. Ну, а если спектакль затягивался, то шли домой к командиру батареи майору Владимиру Завадскому и просили продлить увольнительную. Просьба всегда удовлетворялась. Причем, в отсутствие командира с этим прекрасно справлялась его жена Валентина. Она так искусно подделывала его подпись, что, видимо, только экспертиза могла бы распознать фальшивку.

В крайне редких случаях мы прибегали к помощи курсанта Коли Федотова. Негласно мы его называли «начальником штаба». Он так искусно наловчился при помощи фотобумаги и тонкого пера ставить печати на чистые бланки увольнительных, что даже когда нас в городе останавливал патруль, вопросов по оформлению увольнительной не возникало. Более того, неоднократно эти бланки подписывал и командир нашей батареи. Вопросов у него тоже не появлялось.

Систематические занятия спортом дали мне возможность выступать в составе сборной училища на окружных соревнованиях и зональных этапах первенства среди военных училищ Вооруженных сил СССР.

После окончания училища я имел в своем активе спортивные разряды по двенадцати видам спорта. Считал не я. Так записали командиры в моей первой офицерской аттестации.

ОАОЛУ им. Фрунзе. В Ленинской комнате. Слева направо – Анатолий Обухов, Иван Губарь и Владимир Жаров

Занятие спортом не только закаляли нас физически, но и предоставляли некоторые преференции. Так, например, мы с сержантом Яшей Немыкиным (заместитель командира взвода) могли принять решение самостоятельно выехать на тренировки по стрельбе. Наш полигон находился в районе деревни Чабанка. Сейчас это уже Одесса, а тогда это было «далеко за городом». Брали автоматы, набивали полные подсумки патронов, и, поставив в известность дежурного по батарее, иногда на автомобиле училища, а чаще всего трамваем и попутками добирались до полигона.

На берегу моря выставляли красные флаги и начинали стрельбу. Настрелявшись, возвращались в училище. Возвращались вечером на попутном транспорте. Как-то раз долго не могли остановить проезжающие мимо автомобили. Тогда Яша отдал мне свой автомат, а сам лег на дорогу. Я сижу на обочине. Вдруг резкий визг тормозов… и мы сидим в «Волге». Просили довезти до первой трамвайной остановки, а нас привезли, а затем привели, прямо в кабинет начальника училища. Едва не задавивший Яшу «добрый дядя», оказавшийся крупным чиновником областного масштаба, положил конец самостийным тренировкам по стрельбе. С тех пор нас всегда сопровождал преподаватель физической подготовки капитан Денисов.

Это были годы еще относительно мягкого отношения к хранению оружия. За свою службу в армии я пережил несколько вариантов отношения государства, вернее, руководства войсками, к хранению оружия.

В этом вопросе четко вырисовываются четыре стадии.

Первая стадия – оружие хранится в казарме. Солдат в любое свободное время, а не только во «время, отведенное для чистки оружия», мог с разрешения старшины заниматься со своим личным оружием.

Вторая стадия – оружие все еще в казарме, но на пирамиде с оружием появилась цепочка, которая при помощи замочка исключала возможность взять оружие из пирамиды.

Третья стадия – личное оружие из казарм убрали в специально оборудованные оружейные комнаты. Затем на пирамидах, в которых хранилось оружие, появляются двери и маленькие замочки. Затем металлическая шина. Большой замок и печать. Что бы взять автомат, нужно разрешение старшего командира.

Четвертая стадия – все как в третьей стадии, но появилось обязательное требование наличия сигнализации с выходом ее в три адреса. Закрепленное оружие стало для личного состава практически недоступным.

Глава двадцать первая. Здравствуй, взрослая жизнь!

Годы учебы в училище пролетели незаметно. Учебная была программа полностью прослушана и, как думают преподаватели, усвоена. За время пребывания в училище значительно поднялся общий уровень моего развития. Чего греха таить, до призыва в армию я был обыкновенным сельским мальчишкой, для которого многие стороны культурной жизни были недоступны и попросту не существовали. Я не скажу, что мой интеллект был на уровне одной из девушек нашей деревни, которая на полном серьезе спрашивала у приехавшего из Гомеля родственника: «Дядька, а за Гомелем люди е?». Конечно, я знал, что за Гомелем люди есть, но за четыре года получил в дополнение к этому множество других знаний.

За время пребывания на срочной службе и учебы в училище я как-то незаметно втянулся в общественную работу. Увлеченно работал в составе выборных комсомольских органов, много внимания уделял работе по оформлению Ленинской комнаты. Рисовать я не умел и не умею, но хорошо освоил работу с плакатными перьями. Умело используя аппликации и способности Толи Обухова немного рисовать, мы так оформили свою ленинскую комнату, что на смотре-конкурсе училища она заняла призовое место.

Во время учебы, кроме изучения обязательных предметов и участия в общественной работе, я всерьез увлекся чтением художественной литературы. Должен сказать, что из средней школы я вынес крайне скудный литературный багаж. Только в училище понял, как много потерял. Приобщил меня к этому, как ни странно, преподаватель радиотехники подполковник Б. Шилов. Он разбудил во мне то, чего, к сожалению, не могли сделать учителя литературы в школе. Конечно, обвинять их в этом с моей стороны было бы не корректно. К тому же, даже советские педагоги не практиковали проведение занятий в индивидуальном порядке на лоне природы. А именно там я проводил значительный отрезок учебного времени.

Неся патрульную службу в городе Одесса, Б. Шилов очень увлекательно, живым, понятным языком, рассказывал о литературных героях, прочитанных произведениях. Он настоятельно рекомендовал как можно больше читать классиков русской и советской литературы. К примеру, рекомендуя для чтения трилогию Юрия Германа, сразу сказал о пользе чтения этого произведения. А польза эта состояла в том, что человек, внимательно прочитавший три тома, имел возможность расширить свой лексикон до 10 тысяч слов. Убедительно!!! Он нам настоятельно советовал, как можно более продуктивно использовать свое пребывание в таком большом культурном центре, как город-герой Одесса. Рассказывал и одновременно интересовался, а что читаем мы? Каково наше отношение к произведениям того или иного писателя, поэта? Авторитет этого преподавателя среди курсантов был очень высоким, и выглядеть незнайкой было как-то стыдно. Вначале начал читать понемножку, а затем чтение заполнило все свободное время.

С благодарностью вспоминал его советы, долгие годы живя в отдаленных гарнизонах Тихоокеанского флота. Во многих из них не было не только оперного театра, но даже порядочного матросского клуба. Был в нашем взводе курсант Гена Орлов, который сильно увлекался поэзией и сам писал весьма приличные стихи. Как раз в это время, после снятия очередного запрета властей, моему поколению стали доступны стихи С. Есенина. Конечно, они покорили всех и прочно вошли в нашу жизнь. В них мы находили ответы на многие вопросы, волновавшие молодежь, причем ответы в классическом стиле русской поэзии. Раньше-то эти темы были широко представлены в ходившей в большом количестве самиздатовской уголовно-тюремной лирике.

За Есениным появился интерес к творчеству Р. Бернса, А. Блока, А. Твардовского, В. Маяковского, Е. Евтушенко, Р. Рождественского, Р. Гамзатова, Э. Асадова, Н. Коржавина, М. Светлова и других. Потрясли своим содержанием и высоким моральным духом стихи, репрессированного в 1938 году Б. Корнилова, поэтов фронтовиков Н. Гудзенко, Н. Старшинова, Ю. Друниной, С. Орлова, М. Дудина, М. Луконина, С. Наровчатова, Н. Майорова, П. Когана, М. Кульчицкого.

Обильное чтение стихов подтолкнуло к чтению некоторой литературы по теории стихосложения. В общем, как-то незаметно, даже для самого себя, мне открылся новый мир – мир поэзии.

Как я уже писал, Юра Калугин приобщил меня к театру. Да, годы учебы в училище – это самый насыщенный культурными мероприятиями период моей жизни. Безусловно, большую роль в этом сыграло то, что училище находилось в крупном культурном центре. Но главным все-таки было то, что посещение театров, музеев и других культурно-просветительных учреждений поощрялось командованием училища, и было финансово доступно даже при нашей курсантской зарплате в 7 рублей 50 копеек. При предъявлении театрального билета с вероятностью более 90 процентов можно было рассчитывать на увольнение в город в рабочий день.

Неизгладимое впечатление оставили первые посещения Одесского оперного театра. За время учебы мне удалось ознакомиться почти со всем репертуаром Одесского оперного и большей частью театра оперетты. Бесспорно, здание Одесского театра является достопримечательностью города и им одесситы гордятся, как любящая мамаша успехами своего сына-первоклассника. Можно часами любоваться этим уникальным зданием. Любой житель города на вопрос «Что вы скажете об оперном театре?», не задумываясь ответит: «Это наша гордость. В Европе только два театра: наш и венский. И хотя наш меньших размеров, но он таки лучший».

Такого же мнения и издание «Forbes» которое в феврале 2008 года включило здание Одесского Национального театра оперы и балета в перечень 11 самых интересных достопримечательностей Восточной Европы.

Правы оказались патриоты-одесситы, он стал единственным театром в этом списке.

К моему большому сожалению, с окончанием учебы и убытием на Тихоокеанский флот театральная составляющая моей жизни резко изменилась. Дальше все стало зависеть от случая. Приобщение к театральному искусству стало возможным только при редких визитах в Москву, Ленинград или Киев.

Была, правда, возможность кратковременно соприкоснуться с искусством, которое нам преподносили приезжающие «на чес» многочисленные бригады столичных и региональных артистов. Но это были только крохи того, что мог дать большой город. Причем даже это дозированное приобщение к культурной жизни не всегда приносило радость. Иногда вместо того, чего мы долго ждали, получали откровенную халтуру. Но это будет потом.

Пока же, чтобы быть допущенным к государственным экзаменам, нам нужно было пройти обязательную стажировку в войсках. Я стажировался в ракетном дивизионе, дислоцировавшемся в молдавском городе Бендеры. Нас, группу курсантов, разместили на территории старой турецкой крепости, в каземате, переоборудованном в солдатскую казарму. На построении представили личному составу и объявили, что мы будем выполнять обязанности начальников расчетов, командиров групп. Меня назначили исполнять обязанности начальника двигательной установки. В мои задачи входило руководить расчетом двигателистов при подготовке ракеты к пуску. Ежедневно я должен был проводить занятия с солдатами по всем видам подготовки (политической, специальной, строевой). Для проведения каждого занятия составлялся конспект, который в обязательном порядке утверждался командиром огневого отделения. Поэтому свободного времени у нас, курсантов-стажеров практически не было, а посмотреть город очень хотелось.

Город Бендеры расположен на берегу Днестра. Это обычный маленький провинциальный молдавский городок. Достаточно было одного выходного дня, чтобы познакомиться с ним. Смотреть там особо было нечего. Главная достопримечательность города – старая турецкая крепость. Так мы же в ней жили и знали даже лучше местных жителей. Ведь их в крепость по соображениям секретности не пускали даже на экскурсии.

Посещение в один из вечеров танцев во дворце культуры нового ничего не открыло. Хотя это был и молдавский город, но исполнялись все те же хиты, что и в нашей деревне – «полька», «краковяк», вальс и т.п. Правда, репертуар побогаче. Здесь уже звучало и про подарок из «ландышей целый букет» и про «черного кота за углом». Национального на танцах ничего не услышал и не увидел. Больше туда не ходил.

Через несколько дней моя командирская деятельность закончилась. Командир дивизиона майор Конкин каким – то образом узнал, что я несколько раз привлекался штабом Одесского округа к изготовлению схем и карт для различных оперативно – тактических игр. Вызвал меня на беседу и предложил оказать помощь дивизиону в изготовлении наглядных пособий для учебного процесса. В общем, нужно было на детской клеенке тушью начертить электрическую схему борта ракеты. Размер схем примерно 1,5 х 4,0 метра. Всего таких «пеленочек» нужно было начертить пять штук. Теперь, я думаю, понятно, почему в советское время не хватало клеенки для детишек. Ракетчики расхватали ее на свои схемы! А если говорить серьезно, то предстояла большая по объему работа

Для характеристики объема предстоящей работы можно привести такой пример. Наши курсанты подсчитали, что для того, чтобы при средних умственных способностях хорошо усвоить электрическую схему борта оперативно – тактической ракеты, типа известной немецкой ФАУ-2, нужно было прошагать вдоль развешенных на стене схем не менее 80 километров. Получается, что знания добывали не только головой, но и ногами.

Пока же мне выделили отдельный кабинет, тушь, перья, клеенку и секретную тетрадь с вычерченными схемами. Поставили задачу до конца стажировки закончить изготовление схем борта ракеты и наземного оборудования. Пожелали успеха и щелкнули замком с наружной стороны двери. Выходил я из кабинета только на обед и ужин.

Чертил схемы почти сутками, но не просто срисовывал, а старался разобраться в очередности срабатывания различных приборов и реле при нажатии определенных кнопок на пульте управления. Вечерами ко мне приходил командир дивизиона майор Конкин и мы совместно с ним «изучали» устройство ракеты и наземного оборудования. Выглядело это следующим образом. Он командовал мне, нажми кнопку (к примеру «Пуск»), а затем на схеме покажи очередность срабатывания различных реле, приборов и т.д. Надо отдать ему должное – ракету майор знал превосходно. И приходил он вовсе не для того, чтобы изучать, а затем, чтобы проверить – не напортачил ли я там ошибок. Для него контроль, а для меня учеба. В общем, я не только начертил схемы, но и отлично изучил электрическую и механическую схемы борта ракеты и наземного оборудования.

Незаметно пролетело время, и стажировка в войсках закончилась. Получив отличные оценки и и не менее восторженные характеристики от командования дивизиона, я вернулся в училище.

Началась подготовка к государственным экзаменам. Для меня, Я. Немыкина и А. Гаврилова она осложнилась тем, что нам в составе сборной училища по троеборью нужно было ехать в город Харьков для участия в зональных соревнованиях Министерства обороны СССР.

В течение недели мы завершили соревнования. Выступили в целом удачно. В финал не попали только в результате козней судейства и лично начальника физической подготовки ВС СССР генерала Фирсова.

Ход соревнований сложился так, что чемпион Дружественных армий по военному троеборью не попал в финал. Для разрешения ситуации в экстренном порядке сделали из троеборья четырехборье и ввели четвертый вид – метание гранаты на расстояние 40 метров на точность попадания в окоп. Нам объяснили, что это, мол, так, для опыта и в зачет эти результаты не будут браться. Чтобы не «сорвать» руку многие, в том числе, и мы с Яшей отнеслись к этой затее небрежно. Чемпион же метал прилежно. В итоге по четырем видам он оказался впереди нас и вошел в финал.

Для меня это был первый показательный урок того, что спорт – дело не чистое. Однако, набрав достаточно большое количество очков для зачета в общеармейском соревновании военных училищ, мы прибыли домой в Одессу. До начала экзаменов оставалась ровно одна неделя.

Подготовка шла под руководством преподавателей. Практически это было нечто вроде семинаров по наиболее сложным темам. Занятия проводились до обеда. После обеда наступало время самоподготовки. Здесь главную роль играл командир взвода и младшие командиры. Главное в их деятельности было обеспечить 100% присутствие, тишину и порядок.

Запомнился семинар при подготовке к экзаменам по истории КПСС. Курс весьма объемный. Много цифр и событий, требующих простого тупого заучивания и запоминания. Семинар проводил наш преподаватель, подполковник Труш. Вначале все шло нормально, но на втором часу семинара прибежал рассыльный и передал приказание всему личному составу прибыть в клуб для просмотра фильма «Наш дорогой Никита Сергеевич». Строем повели в клуб. По пути пытался увильнуть, однако был пойман с поличным и получил внушение от командира взвода майора В. Завадского.

На следующий день подполковник Труш проводил консультацию и поднял вопрос культа личности И.В. Сталина – тогда этот вопрос не замалчивался, как в 70-х, а, напротив, выпячивался. Я же на фоне событий с фильмом решил встрять и провести параллели между Сталиным и Хрущевым. Получилось не в пользу последнего.

Дискуссии не состоялось. Просто мне было сказано, что я глубоко ошибаюсь и не могу увидеть различие между культом личности и ее авторитетом.

Но на этом дело не закончилось. На всякий случай Труш подстраховал себя от неприятностей и настучал в партком училища о моей политической неблагонадежности.

Утром следующего дня я уже был в кабинете секретаря парткома училища полковника Поштарука, который внимательно выслушал меня и в заключении сказал: «Иди, сынок, готовься к экзаменам, но на будущее учти: не всегда говори вслух, то, о чем думаешь».

Так что я чуть не стал жертвой культа личности Хрущева. Конечно, в то время уже не расстреливали, но жизнь сломать могли. Этот случай помог мне ответить на вопрос, почему репрессии носили масштабный характер. Все оказалось до боли просто – стучали друг на друга усердно, а власти без особого разбора убирали вначале тех, на кого стучали, а затем по очередным доносам самих стукачей.

Спасибо, что в моем деле разбирался умный человек, который не дал доносу официального хода. К тому же, видимо, в душе секретарь парткома был солидарен со мной, а не с преподавателем. Спустя два с лишним месяца жизнь показала, что я был прав – Хрущева с треском сняли со всех постов. Главным мотивом снятия было то, что Никита Сергеевич усиленно насаждал в стране свой культ личности. Спустя годы могу сказать, что культ был, а вот на счет личности – недотягивал он своим умишком до государственной.

Но политика тех времен – это тема отдельного разговора и особо углубляться в нее мне не хочется. Думаю, что время расставит все на свои места. История воздаст должное и стукачам, и жертвам, и палачам.

Поэтому вернемся в август 1964 года, в мое родное училище. Вскоре после моего «диссидентства» произошло событие, оказавшее существенное влияние на всю мою последующую жизнь – выбор места дальнейшей службы. Партком предложил мне остаться в дивизионе боевого обеспечения училища на должности освобожденного комсомольского работника. Я отказался, мотивируя свою позицию тем, что хотел бы начать службу в боевых частях. Отказался и от предложения послужить в Ленинградском военном округе. Остановил свой выбор на Тихоокеанском флоте.

Теперь дело осталось за малым – сдать государственные экзамены.

Для меня стояла задача – все экзамены сдать на «отлично» и получить диплом с отличием и занесением моей фамилии на Доску почета училища.

С поставленной задачей справился. Время ожидания приказа МО СССР о присвоении звания лейтенант было заполнено активным отдыхом и примерками новой формы одежды.

Недели через две пришел приказ Министра обороны СССР о нашем производстве в лейтенанты и указанием будущего места службы.

На торжественном построении начальник учебного отдела училища зачитал приказ Министра обороны СССР о присвоении ста с лишним выпускникам нашего училища звания «лейтенант». Начальник училища поздравил каждого из нас, вручил погоны с одним просветом и двумя звездочками. После этого вновь испеченных лейтенантов отправили переодеваться в новую форму, которую пошили заранее в ателье военторга. После переодевания вновь построили на плацу и была оглашена вторая часть приказа Министра обороны, где указывалось в какой округ или на какой флот мы назначены. Как я и просил, меня назначили в распоряжение командующего Тихоокеанским флотом.

После построения было объявлено, что теперь нам предоставлен свободный вход в училище и выход в город.

В тот же день состоялся запомнившийся на всю жизнь выпускной бал. Многие курсанты за время учебы успели обзавестись семьями. Поэтому на вечер прибыли с женами. Но я в этом вопросе придерживался совета бывшего главного маршала артиллерии Сергея Сергеевича Варенцова, который в беседе с курсантами нашего выпуска напутствовал: «Жениться офицер может только тогда, когда почувствует под каблуком пятак».

Этот военачальник, за личное мужество удостоенный звания Героя Советского Союза, дослужившись до артиллерийского генерала на фронтах Великой Отечественной войны, в послевоенные годы был одним из организаторов ракетных войск.

Карьера маршала, командующего ракетными войсками и артиллерией, оборвалась в 1963 году из-за того, что он в своем бывшем фронтовом порученце Олеге Пеньковском, с которым и после войны поддерживал дружеские отношения, не разглядел притаившегося врага. Личной вины маршала не было. Но были натянутые отношения с главкомом сухопутных войск маршалом Советского Союза В. Чуйковым, тогдашним руководством страны (Хрущев, Брежнев, Козлов, Шелепин), которые явились основанием для сведения счетов и лишения звания Героя Советского Союза, снижения в воинском звании до генерал-майора.

Но до чужих бед и «высокой политики» нам было мало дела. Мы искренне радовались тому, что учеба успешно закончена, что на плечах сверкают золотом погоны, посмотреть на которые хотелось до неприличия часто.

Первое фото после выпуска из военного училища. 1964 год.

Так вот и начались мои 28 лет офицерской службы, проведенные на Дальнем Востоке. За эти годы мне пришлось пожить во многих отдаленных, забытых богом и начальством гарнизонах, расположенных на тихоокеанском побережье и Курильских островах, а закончить службу в городе Владивостоке.

Верно говорят, от судьбы не уйдешь. Ведь после поездки в город Вольск у меня пропало даже малейшее желание быть офицером. Я считал, что эта тема для меня закрыта окончательно. Но все сложилось иначе. Желание побыть несколько дней дома обернулось тридцатью двумя годами службы.

Сказать, что служба всегда шла ровно и гладко, не могу. Но то, что закончил службу старшим офицером, капитаном 1 ранга, говорит о том, что, видимо, служил не совсем плохо. Да, были, как на тельняшке, светлые и черные полосы. Подарки и благодарности от вышестоящих начальников вплоть до министра обороны СССР, чередовались с «фитилями» от тех же должностных лиц. Помню в одно время, за различные проступки своих подчиненных, имел от различных начальников шесть неполных служебных соответствий. Как говорил мой сослуживец и товарищ Юра Сологуб, имевший в свое время 12 НСС «По законам математики из шести половинок получается три целых».

Разговор о службе хотелось бы закончить словами моего сослуживца по Камчатке капитана 2-го ранга Евгения Когана: «Если бы пришлось начинать жизнь сначала, пошел бы снова на флот…. Уж больно смешно!».

Но офицерская служба и взрослая жизнь – это, как пишут в книгах, «уже совсем другая история».

А мое «детство после Войны» тем теплым одесским выпускным вечером закончилось окончательно.

Также, как закончилась эта книга.

Content

Губарь Иван Однажды в детстве, после Войны

Предисловие

Глава первая. Про нашу глухомань, «сморкачки» и моего родственника Васю Алабона

Глава вторая. Чем хороши ношенные вещи, как обзавестись валенками, голодный 47-й.

Глава третья. Деревенские клички. Маршал и «Депутатка». Важнейшие из искусств – кино, танцы и спорт

Глава четвертая. Игры и не игрушки, или Вооружен и очень опасен

Глава пятая. «Анискин» и наган. Трудовые будни и запрещенный ныне детский труд

Глава шестая. Сады и соблазны. Школа… и снова соблазны

Глава седьмая. Придуха – это не пир духа, смерть Сталина, хвосты самолетов и детали тракторов

Глава восьмая. «Вьется дорога длинная, здравствуй, земля целинная!»

Глава девятая. Трудовые будни колхозного механизатора

Глава десятая. О моем отношении к религии

Глава одиннадцатая. Несколько фраз о войне…

Глава двенадцатая. Наш дом

Глава тринадцатая. Деревенский двор и инвентарь

Глава четырнадцатая. Хлеб и яблоки

Глава пятнадцатая. Конопля и заготовки

Глава шестнадцатая. Жизнь женщины в деревне

Глава семнадцатая. Труд женщины в деревне (продолжение)

Глава восемнадцатая. Культурная жизнь в деревне

Глава девятнадцатая. Служба в Советской армии

Глава двадцатая. Ах, Одесса!, или Учеба в военном училище

Глава двадцать первая. Здравствуй, взрослая жизнь!