Борис Конофальский

Графиня фон Мален

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Конофальский Б., 2024

© ООО «Издательство «АСТ», 2024

* * *

Глава 1

Волков со своим отрядом вышел следом за кавалерийским разъездом, который поехал сторожить дорогу на востоке. Старались идти тихо, много фонарей не использовали. Так и добрались до того леса, в котором погибла третья рота. Только тут зажгли больше фонарей и вошли в чащу. Не первый раз кавалер чувствовал этот запах – тяжелый, едкий, какой бывает от обилия пролитой крови. Что ни шаг, то мертвец. Все засеяно мертвыми людьми. Каждого мертвого переворачивали, смотрели, вдруг это капитан. Волков и сам не брезговал, заглядывал в серые лица своих мертвых людей. Вот доспехи хорошие, комплекция подходящая, обувь не разглядеть. Кавалер склонился над мертвым солдатом, приподнял его голову.

– Светите, – сказал он Максимилиану, который носил за командиром фонарь.

Разглядеть трудно: лицо разрублено и залито засохшей черной кровью, – но из-за свалившегося шлема видны волосы. Нет, это не храбрец Бертье. Кавалер отправился дальше. И слышит:

– Господин, господин, тут живой!

Это везение. Мужичье раненых не оставляет. Он поспешил к двум солдатам, что с фонарем склонились над человеком, у которого пробита кираса и изрублены руки.

– Живой? – спросил Волков, присаживаясь рядом и заглядывая в глаза раненого.

– Бог миловал, господин, – тихо отвечал раненый.

Кавалер повернулся к одному из солдат.

– Беги в лагерь к капитану Рене, пусть даст телегу.

Солдат ушел, а кавалер обратился к раненому:

– Ты не видал, что случилось с вашим капитаном?

– Нет, господин, – не без труда, с паузами отвечал раненый, – я в середине колонны шел… а господин капитан в голове ехал… Он всегда в голове колонны был.

– А откуда кавалеры появились?

– Спереди наехали, господин, – просипел раненый. – Шибко наехали… Чуть не треть колонны смяли.

– Да как же так-то? – с заметным удивлением поинтересовался Волков. – Как же вы не увидели сорок рыцарей? Они, поди, в перьях все, со знаменами.

– Я и сам не знаю, господин, – с трудом переводя дыхание, рассказывал раненый, – как из-под земли выросли.

– А дальше что было?

– А дальше? Дальше пехота мужицкая пошла… Уже построенная, они-то нас в лес и загнали.

– Что? И пехоту вы не видели? Ее-то как можно было не заметить, их же сотни три-четыре?

– Говорю же, господин, они… Сам не знаю, я никого не видел, и вдруг идут… Может, глаза нам чем застило… Уж не знаю.

Волков встал, вокруг него собралось не меньше полудюжины солдат. Ему не понравилось, что они слушали разговор; если среди солдат еще и разговоры всякие пойдут – жди беды. Он одернул строго:

– Ну, что встали? Ищите капитана, ищите еще раненых. – И сам стал искать других живых.

Вскоре прибежал стрелок.

– Господин, еще один живой. Сержант.

– Где он?

– Там. – Мушкетер махнул рукой в направлении востока.

– Дождитесь телегу и продолжайте поиски, раненого пока несите к дороге, – приказал он трем солдатам, а сам пошел вслед за мушкетером.

Сержант лежал почти у дороги, у того места, где на колонну обрушились удары противника. Бедолаге порубили ноги, ударили по голове так, что треснул шлем и на лицо хлынула кровь, и решили, что с него довольно. Но крепкий человек выжил.

– Лампу! – велел Волков. – Лампу сюда.

Того небольшого фонаря, что держал Максимилиан, было мало. Принесли лампу, и кавалер заглянул раненому в лицо.

– Ну, жив? Говорить можешь? – Он боялся, что сержант умрет прежде, чем расскажет ему, как было дело.

– Вода есть у вас? – просипел раненый.

– Вода, у кого вода есть? – прошло по рядам солдат.

Ни у кого воды не оказалось. Один из стрелков сбегал к реке и принес оттуда воды в своем шлеме. Волков ждал, встав возле раненого на колено. Того наконец напоили, и кавалер спросил:

– Ты видел рыцарей до того, как они вас ударили?

– Нет… Нет, господин, – отозвался раненый сержант.

– Ты же был в голове колонны, но не видел?

– Нет, не видел, господин. Жарко было, марево стояло, все устали уже. Все быстрее к реке хотели, к броду, чтобы хоть воды попить.

– А капитан ваш где был?

– Так первый ехал на коне.

«Болван Бертье. Неужели в середине колонны не мог ехать?»

– И что?

– Ну, так его рыцари и ударили первым. Они четверть нашей колонны проехали, раскидали людей как снопы. Переломали людей, потоптали.

– А капитана? Убили? – спросил полковник.

– Коня у него убили, но он из-под рыцарей выскочил, из свалки, что была, вылез, только, кажись, руку ему правую сломали, он меч в левой руке потом держал. Но командовал еще…

– Командовал?

– Да, кричал, чтобы по дороге не бежали. Кричал, что кавалеры поедут по дороге следом, так всех потопчут. Кричал, чтобы в лес заходили, – с паузами рассказывал раненый.

– Так, значит, поначалу он жив был?

– Жив, жив… Стал людей в лес заводить, я с ним был, думали, что кавалеры в лес не поедут, а тут как на дорогу глянул… – Раненый замолчал, переводя дыхание.

– Ну!

– Мужичье прямо по дороге прет в штурмовой колонне по шесть, почти бегут, сволочи… Смели нас просто… с дороги в лес и дальше к реке погнали. А там резать стали… Их было втрое против нас, они слаженные, а мы, кто еще остался, к воде отступили кучками, кто по десять, кто по двадцать, разве нам отбиться было? Капитан еще кричал что-то, пытался людей собрать вокруг себя… Думал пойти по берегу, прорваться обратно… А потом мне ноги разрубили, по голове получил. Все…

Раненый, кажется, выдохся, но главного так и не сказал, ни про Бертье, ни…

– Так откуда мужики, откуда кавалеры-то взялись? – пытался дознаться Волков.

– Не знаю, господин, ничего не знаю… – тихо отвечал раненый сержант.

– Несите его к первому раненому, – распорядился полковник и снова прикрикнул на собравшихся вокруг солдат: – Ну, что встали, ищите, ищите еще раненых, капитана ищите.

Долго искали. Раненых еще нашли восьмерых, но храброго капитана и веселого человека Гаэтана Бертье так и не отыскали.

– Видно, он попытался по воде уйти, – предположил Максимилиан.

«Да, в доспехе и со сломанной рукой, конечно, всякий захочет поплескаться в воде».

Волков не стал говорить молодому человеку, что в плохой, нечестной войне, где нет места ни чести, ни совести, утащить тело видного офицера – дело обычное, дело вознаграждаемое. Наверное, ублюдки тащили Бертье по земле, привязав за ноги к лошади, чтобы показать старшим офицерам. Может, награду выклянчить. А потом повесить труп на том берегу, на виду, тоже ногами кверху и непременно голым. Когда Рыцарь Божий шел драться с хамами у брода, он думал, что и его ждет такая участь. Мелькнула такая мысль, ну а чего еще ждать от взбесившегося быдла, которое даже Бога отринуло? Неужели уважения к мертвым господам?

Волков смертельно устал, но злоба стала наполнять его, прибавляя сил.

– Всё, уходим! – распорядился он.

Раненых относили к дороге, там уже и телега приехала. Всего живых набралось десять. Десять! От роты в двести с лишним человек! Нет, тут было что-то не так. Глядя на остатки одной из своих рот, которые уместились в одной большой обозной телеге, кавалер раздражался еще больше.

Шел так, чтобы телегу эту не видеть, и свернул к реке, к броду, чтобы хоть Увальня найти. Нет, Александра Гроссшвулле на песке не оказалось, вообще ни одного мертвого на берегу не было. Та рота хамов, что терзала Рене, забрала убитых с собой. Зато на той стороне были арбалетчики и аркебузиры, они стали стрелять по фонарям. Полетели пули и болты. Максимилиан велел тушить фонари, хотел уже приказать стрелкам, чтобы запалили фитили и ответили, но кавалер вдруг почувствовал дурноту, он устал за этот день, так устал, что даже злиться больше не мог. Бертье, Увалень, целая рота его людей, Гренер-старший, ушедший на тот берег со своими кавалеристами. Всех их больше не было.

– Нет, не будем стрелять… Уходим.

Солдаты и рады были, потянулись наверх, от реки к дороге, туда, где вовсю в темноте стучали топоры. И последним шел их командир, уставший человек в дорогом доспехе и с топором в руках.

Ничего не закончилось, ночь была ничем не легче дня. Когда они подходили к лагерю, им навстречу вышел, да нет, выбежал ротмистр Вилли с небольшой лампой в руке.

– Телега с ранеными приехала, я понял, что вы идете. – Было видно, что Вилли взволнован.

– Говорите, – сухо велел полковник.

– Те возницы, которые нанимались со своими телегами, уйти желают, – сразу выпалил молодой ротмистр.

– Что? Куда еще уйти? – не понял Волков.

– Сбрасывают поклажу наземь, хотят уезжать, говорят, что завтра мужики у них все отнимут. А им телеги и лошади, говорят, дороги.

– А Рене где, он что, этого не видит?

– Он их уговаривает не уезжать.

– Что? – Волкова снова стала разбирать злость. Она придавала ему сил. – Уговаривает?

– Да, а еще…

– Ну? – Он поднял топор и положил его на плечо.

– Люди из первой роты, корпорация из Левенгрина, их человек двадцать… Их корпорал говорит, что они тоже уходят, – продолжал Вилли все так же взволнованно. – Они…

– Ротмистр Вилли, – перебил его кавалер.

– Да, господин полковник.

– Люди ваши надежны?

– Мои люди? А, ну… Они же, кроме тех, что недавно набраны, все на вашей земле живут, дома там у них, семьи. Преданы вам, не в одном деле с вами были.

– Где они?

– Вдоль реки частокол ставят, окапывают…

– Бегом за ними, а потом, – распорядился Волков, – отправьте ко мне пятьдесят человек и двух сержантов, и пусть сразу фитили запаливают.

– Будет исполнено, – отвечал молодой ротмистр и тут же скрылся в темноте.

А Волков, проклиная своего родственника Рене, пошел в лагерь. «Ну что за офицер, ни на минуту нельзя оставить!»

К этому времени их пристанище уже начинало походить на лагерь: горели костры, на них были подвешены котлы, распространявшие вокруг запах пищи, кое-кто уже поставил палатки, все вокруг оказалось заставлено телегами и возами, лошади выпряжены. В одном месте собралось много факелов и фонарей. Волков сразу направился туда.

Тут к нему подбежал новый ротмистр Мальмериг.

– Господин полковник, там возницы запрягают лошадей, провизию с телег скидывают… Слушать ничего не хотят.

– Где они?

Мальмериг отвел его немного в сторону, к северному участку частокола, там несколько человек и вправду впрягали своих лошадей, еще некоторые скидывали со своих телег мешки с провизией и палатки.

– Куда собрались? – заорал Волков.

Мужички обернулись, посмотрели на него, на Мальмерига, на Максимилиана. Смотрели и молчали, дело свое приостановили.

– Я спросил, куда собрались? Кто старший, кто говорить будет?

Возницы переглянулись, наконец отозвался старший из них:

– Господин… Это… Телеги-то наши.

– И лошади наши, мы нанятые, – крикнул из-за его спины еще один.

– И что?

– Ну так это… Завтра, солдаты говорят, сюда хамы придут… – объяснил старший.

– Лошадок наших заберут, телеги заберут, – добавил второй.

– Еще и нас резать надумают, с них станется, – вмешался в разговор третий.

– В общем, мы решили в Бад-Тельц податься, там вас ждать будем.

Волков даже и секунды не думал.

– Распрягайте лошадей. Никто никуда не едет. На дороге мои разъезды, если кого из вас приволокут, так буду считать дезертирами. Дезертиров я вешаю.

Больше он этим людям ничего не собирался говорить, для них и этого было достаточно, повернулся и пошел туда, где горело больше всего фонарей и факелов. А там собралось не менее пяти десятков человек, все галдят, друг друга пытаются перекричать. Рене что-то говорит, но его не слушают, солдаты его обступили. И что хуже всего, там не только солдаты первой роты.

Волков бесцеремонно растолкал всех, пробираясь к Рене, схватил того за руку, оттащил чуть в сторону.

– Господи, Мария, Матерь Божия, как хорошо, что вы появились! – Рене, болван, еще и крестится у всех солдат на виду.

Кавалер не удостоил родственника ответом, повернулся к солдатам.

– Кто старший?

– Ну я, – отвечает один из солдат.

– А имя и звание у тебя есть?

– Корпорал Левенгринской воинской корпорации Рудольф.

– И какого дьявола ты и твои люди не работают, корпорал Рудольф? Или вы, может быть, господа благородные, может, за вас другие должны частокол вокруг лагеря ставить?

– Без толку все это! – кричит один из солдат, он совсем недалеко, он орет почти из-за спины своего корпорала. – Завтра придут две тысячи мужиков, сметут нас, как вторую роту!

Эти крикуны хуже всего, больше всех страха на других нагоняют. Самим страшно так, что на визг срываются, так еще и других своим криком пугают.

Волков сделал шаг и без предупреждения, почти без замаха ударил крикуна в челюсть, ударил сильно, не снимая латной перчатки. Тот, уронив свой годендаг на землю, пошатнулся, пытаясь устоять, покачиваясь, словно сильно пьяный, но не устоял, уселся на землю. Волков же краем глаза следил за остальными солдатами, может, кто осмелится вступиться за крикуна. Но никто не вступился, все понимали, что полковник прав. Спрашивал он корпорала, отвечать должен был корпорал, а из строя никто орать не должен, когда командиры разговаривают.

А кавалер как ни в чем не бывало снова спрашивает у корпорала:

– Так почему ты и твои люди не работают?

– Потому как без толку это, – повторяет тот слова крикуна, повторяет с вызовом. Смотрит Волкову в глаза и продолжает: – Завтра хамы будут тут. А мы уставшие, день на марше, вечером в бою, ночью работали. И не жрали.

– Еда уже готовится, – говорит Волков. Тут за его спиной происходит движение, он оборачивается, а там Вилли прибежал, расталкивает зевак, с ним десятки стрелков, фитили уже зажжены, готовы палить. Теперь кавалеру полегче стало, он продолжает: – Если частокол поставим, если окопаем его хорошо, то с нашими мушкетами мужичью нас нипочем не взять.

– Не успеем мы до утра! – Корпорал тоже заметил стрелков, тон сразу менее наглый стал, но все равно этот мерзавец дерзок в речах. – Будь нас хоть полторы тысячи, так, может, и не взяли бы… А вы нас в засаду завели. Вон сколько людей за один вечер полегло. Телеги с ранеными возим всю ночь, лекари не успевают лечить.

«Ах ты, сволочь! Решил виноватого найти и сбежать отсюда!»

– Да, мы попали в засаду, да, нам было тяжко, но мы не можем отступить, не уйдем мы от них с обозом, а обоз бросать нельзя, иначе это будет конец всей кампании. – Волков все еще пытался объяснить этим солдатам по-хорошему, но им плевать на обоз.

– Мы из-за вашего обоза тут погибать не хотим, тем более что мужичье пленных не берет, а раненых добивает. Мы не хотим к полудню тут дохлыми валяться.

– Дезертировать думаете?

– Нет-нет, – сразу отвечает корпорал, – мы законы воинские знаем, мы пойдем к другому командиру и контракт выполним. Мы будем просить маршала, чтобы записал нас в другую часть. Уходим мы от вас, полковник Фолькоф, так как командир вы нерадивый и неумелый.

Так и говорил он это все дерзко, даже как будто с ухмылочкой. Очень немногие из тех, кто знал Волкова не первый день, видя в его руках секиру, осмелились бы так с ним разговаривать.

Корпорал Левенгринской воинской корпорации Рудольф едва успел договорить, как на стык его горжета и шлема обрушился тяжеленный топор. Рудольф пошатнулся, железо выдержало, корпорал, опираясь на алебарду, выстоял, но только для того, чтобы получить второй удар. Второй удар оказался страшен, теперь Волков бил, держа тяжелое оружие обеими сильными руками, занося топор за спину, с размаху. Удар раскроил Рудольфу и шлем, и голову. Он рухнул на землю замертво.

– Ах ты! – закричали сослуживцы корпорала.

– К оружию, ребята!

– Он убил его!

Люди из корпорации Левенгрина сразу ощетинились железом, думая мстить за своего командира.

А тут и Вилли тоже крикнул:

– Стрелки! Целься!

Но весь этот шум, все крики перебил знакомый Волкову скрипучий, надтреснутый властный голос:

– Это что тут такое? Бунт?

И хоть часто кавалера раздражал человек, чей голос сейчас слышали все, теперь же Волков был рад его появлению.

– Что здесь происходит? Бунтуете, негодяи? Господин полковник, только прикажите, и я угощу этих бунтовщиков хорошей порцией картечи.

– Никто здесь не бунтует, господин капитан Пруфф, – громко отвечал Волков. – Солдаты сейчас выберут себе нового корпорала и пойдут работать в свою часть. Так как они знают, что вокруг лагеря я выставил пикеты и разъезды и что дезертиров я буду вешать.

Как он это сказал, так после повисла тишина. И солдаты из корпорации города Левенгрина, и зеваки молчали.

– Ну, что стоите? Картечь ждете? – крикнул Волков, стряхивая со своего страшного оружия капли крови. – Выбирайте себе корпорала и идите в свою часть.

Многие солдаты уже смирились с его властью, с его победой, да и всем зевакам уже все было ясно.

Вот лишь теперь дело было закончено.

Глава 2

– Ну наконец-то, – сказал Волков и протянул руку капитану Пруффу.

Тот пожал руку и сразу спросил:

– Раненые, которые мне встречались по дороге и которых я опросил, говорили, что мужики нас ждали. Ждали и крепко побили?

– Да, устроили нам засаду. Бертье погиб, Гренер тоже, погиб ротмистр Хилли.

– Это молодой такой? Из стрелков?

– Да. Роха и Брюнхвальд ранены, второй роты нет, она была в голове колонны. Арбалетчики сбежали. В общем, мы угодили в засаду.

– Засаду? Но ведь вы выставляли разъезды!

– То и удивительно, никто из кавалеристов ничего не видел, пока на нас не обрушились батальоны хамов. Впрочем, это уже прошлое, пойдемте, я покажу вам, что вам надобно сделать. – Волков обернулся, увидал все еще растерянного Рене, что был тут же, и едко произнес: – Капитан, прошу вас продолжить работы, займите уже своих людей, дайте им лопаты, чтобы мысли дурные к ним в головы не лезли.

Рене пытался ему что-то ответить, но Волков его сейчас даже слушать не хотел, он жестом велел удалиться. Капитан поклонился и ушел. После кавалер заговорил с ротмистром Вилли:

– Ротмистр, отберите среди своих стрелков десять самых надежных человек с самым надежным сержантом…

– Сейчас все сделаю, а зачем они вам?

– Для моей охраны, – отвечал полковник, – сзади у меня глаз нет, а одного Максимилиана может быть мало. Думаю, что солдатики теперь на меня злы.

– Я могу быть при вас, полковник, – сразу вызвался Вилли.

– Вы должны быть при своей роте, у меня и так не хватает офицеров. Пришлите мне десять людей и сержанта.

После они с Пруффом пошли по лагерю.

Как ни устали, как ни злы, как ни голодны восемь сотен людей, но сила это немалая, и сделать они могут многое, если есть воля, что сможет их объединить и сподвигнуть на усилия. Стена из кривоватых бревен уже перегородила дорогу с востока, оставив проезд для телег. Перед стеной полсотни людей копали ров. А сам частокол повернул на запад и шел над лесом, которым густо порос спуск к реке.

Волков вывел Пруффа на дорогу. Как раз луна вышла, река блестела серебром в ее свете.

– Вот, – сказал полковник, – это брод, я хочу, чтобы ваши пушки не дали завтра ни одному мужику перейти его.

– Завтра? – спросил капитан. – Думаете, что они пойдут уже завтра?

– Думаю, что они начнут утром. Им слышно, что мы укрепляемся. Я бы на их месте тянуть не стал.

Они направились обратно в лагерь. Волков привел артиллериста в северо-восточный угол лагеря.

– Насыпьте здесь земли столько, чтобы вы могли стрелять по переправе поверх частокола.

– Насыпать придется немало, – заметил Пруфф.

– Да, немало, – согласился кавалер.

– Надеюсь, вы дадите мне хоть тридцать саперов.

– Нет, все саперы ставят частокол или окапывают его.

– Но мои люди выбиваются из сил, они весь день и полночи тащили пушки. – В голосе Пруффа опять слышалось привычное недовольство.

– Капитан, лишних саперов у меня нет, из трех сотен их осталось чуть больше сотни, и те уже с заката рубят лес и копают канавы. Придется вам справляться самим.

– Я не успею до рассвета! – уже раздраженно проговорил капитан.

– Объясните своим людям, что если они не успеют до рассвета, то к полудню им уже некуда будет торопиться: их всех перережут мужики.

Слушать, что ответит ворчливый капитан, кавалер не стал, он повернулся и направился прочь. Однако не прошел он и десяти шагов, как услыхал очень взволнованный и знакомый притом голос, хотя сначала не мог вспомнить, кто его кличет.

– Господин! Господин!

– Это брат Ипполит, – сразу признал монаха Максимилиан и посветил ему фонарем. – Брат Ипполит, мы здесь!

Монах подбежал к Волкову. На брате Ипполите был длинный кожаный фартук, руки грязные, засохшая кровь черными точками покрывала и лицо его, и горло. Кажется, он недавно плакал.

– В чем дело? – довольно холодно спросил кавалер, его раздражал даже тон, которым монах его звал.

– Господин, – монах чуть обескуражен его тоном, – они умирают.

– Кто?

– Раненые, некоторых мы даже не успеваем осмотреть. Умирают, даже когда мы их лечим, когда зашиваем раны.

– Что, все умирают? – У Волкова защемило сердце.

– Нет-нет, слава Создателю, не все, но многие, уже шесть человек померло, я…

– Что? – сквозь зубы, но негромко спросил кавалер, чтобы, не дай бог, солдаты не услышали то, что им слышать нельзя. – Всего шесть? И ты прибежал ко мне пожаловаться или чтобы я тебе слезы утер? Ты в своем уме, дурень ученый? Ты, когда сюда ехал, о чем думал, думал тут желтуху да золотуху лечить?

– Но они умирают, их еще целые телеги, я не смогу всех спасти, и помощники мои не смогут, я не думал, что так сложится, понимаете, раньше в других ваших битвах так много раненых не было.

– Иди, дурак ученый, и спасай людей… Спасай людей, спасай тех, кого действительно можешь спасти, а уж потом других, иди и делай то, на что Бог тебя сподобил.

– Я просто…

– Прочь! – заорал Волков. – Прочь отсюда, вернись на свое место и зашивай в людях дыры, связывай кости, как тебе дано, а тех, кого подлечил, укладывай в телеги и отправляй в Бад-Тельц, пусть один из твоих лекарей с ними поедет, дай ему денег, чтобы размещал раненых у селян. Иди!

Монах только смог кивнуть и убежал в темноту. А Волков опять почувствовал, как кольнуло в груди и боль ниткой протянулась в левую руку до самого безымянного пальца. Он сжал левый кулак. «Левая рука слабая, вот и болит. Надо прилечь, что ли, поспать хоть час-два». Но его окликнули.

– Господин полковник, – обратился к нему немолодой сержант, Волков помнил его еще с Фёренбурга, там он был простым стрелком, которому даже оружия не хватало.

– Тебя Вилли прислал?

– Да, сержант Хольц. Ротмистр говорит, вас надо охранять.

– До утра точно придется, – отвечал кавалер, а сам поморщился от неприятных ощущений в груди. Хотелось приложить к беспокоящему месту руку, разгладить его, да попробуй еще дотянуться – там кираса, кольчуга и стеганка.

– Не беспокойтесь, господин. Мы вас убить не позволим, – заверил сержант.

– Отлично.

Волков огляделся, ища себе место для лежанки, и тут увидал в одной из телег своего молодого оруженосца Курта Фейлинга. Тот сидел в пустой телеге в обнимку с флагом, который так никому и не отдал, и что-то грыз.

– Сдается мне, что вы так и не выполнили мой приказ? – сказал он молодому человеку без всякой злости. – Вы так и были с ротой Брюнхвальда до конца?

Фейлинг перестал жевать, посмотрел на полковника с трепетом.

– Думается, что знаменосцем вам быть рановато, это звание еще нужно заслужить, – произнес Волков, залезая в телегу и садясь рядом с мальчишкой. – Будете и впредь моим оруженосцем. Надеюсь, Максимилиан научит вас ухаживать за доспехом и за моими конями.

– Ухаживать за конями я умею, кавалер, – с радостью отвечал Курт Фейлинг.

– А шлем с меня снять сможете?

– Конечно.

– Ну так снимайте.

Молодой человек привстал, стал отстегивать ремни, что крепили шлем к горжету. Это у него получилось почти сразу.

Волков повалился на что-то мягкое, положил секиру под правую руку.

– Максимилиан, сержант Хольц.

Те сразу подошли.

– Мне нужно поспать, пусть даже немного. Думаю, на рассвете мужики начнут дело, хочу быть бодрым к тому времени.

– Я разбужу вас, – заверил его Максимилиан.

– Я пригляжу за вами, – пообещал сержант стрелков.

«Хорошо, что пришел Пруфф, а то без Брюнхвальда совсем плохо». Больше он ни о чем не успел подумать.

Сначала Волков не мог понять, что происходит. Вокруг все серое. Максимилиан склонился над ним.

– Кавалер, кавалер, просыпайтесь, барабаны…

Он сел, откинул одеяло – его кто-то накрыл, пока он спал, кажется, это денщик Гюнтер. Рядом, в ногах, спит новый оруженосец Курт Фейлинг, а вокруг все заполнено тяжелыми клубами серого тумана, такого плотного, словно вата.

– Барабаны? – Он не слышит барабанов, только звуки топоров, пил, заступов.

– Приехал кавалерист из разъезда с восточной дороги, говорит, что у второго брода барабаны бьют.

Волков сразу проснулся, вылез из телеги, взял топор, шлем и некоторое время постоял, привыкая к боли в растревоженной ноге, затем пошел к восточному выходу из лагеря. Максимилиан и стрелки охраны поспешили за ним.

Всадник ждал сразу за частоколом.

– Ну? – спросил кавалер.

– Барабаны, господин, – говорит тот, – за рекой у дальнего брода. Бьют «походный шаг».

– Езжай туда. Как только начнут переправляться, сразу отходите в лагерь.

– Да, господин, – ответил всадник и уехал.

Надо послать кого-нибудь на рекогносцировку, но кого? Рене? Да нет, какой из него разведчик. Хайнквист? Новый человек, Брюнхвальд говорил, что он проявил себя в деле. Один бой – этого мало. Волков не знает этого человека совсем. Вилли? Нет, конечно, мальчишка совсем без опыта. Гренер? Да будь у кавалера еще хоть один кавалерийский офицер, так он сразу снял бы Гренера-младшего с должности. Волкову надо все выяснить наверняка, но посылать-то некого. Был бы Бертье… Да, но Бертье нет. Волков понимает, что ему придется идти в разведку самому. Как не стало Бертье, Брюнхвальда и Рохи, ему приходится делать все самому. Потеря опытных командиров – самое худшее, что могло случиться. Заменить их всех Волков просто физически не сможет, даже если и силы в нем будут. Он не выспался, он мрачен, но надевает подшлемник и сверху небрежно нахлобучивает шлем.

По росе, по мокрому песку он спускается к реке. Здесь вообще ничего не видно, туман такой густой, словно молоко, не только лишает видимости, он еще скрывает звуки… Волков подходит к самой воде, присаживается, начинает умываться и… замирает.

– Слышите? Максимилиан, сержант, слышите?

– Я нет, – отвечает Максимилиан.

– Похоже, лошадь ржала, – говорит сержант.

Да, через плотную пелену тумана с той стороны реки донеслись именно эти звуки.

– Максимилиан, бегом в лагерь, передайте Рене, Хайнквисту и Вилли работы бросить, строиться в лагере.

– Да-да, полковник, – говорит знаменосец и убегает наверх к дороге.

Волков продолжает умываться, но больше прислушивается, чем моется, наконец встает.

– Сержант.

– Да, господин.

– Останетесь со своими людьми здесь. Как начнут переправу или даже просто подойдут к воде, так дадите один залп, чтобы мы знали, что они пожаловали, а потом бегом в лагерь.

– Да, господин.

Волков, хромая в сыром песке, насколько мог быстро двинулся вслед за Максимилианом, ему нужно было еще осмотреть укрепления, что построили за ночь. Осмотреть, чтобы точно знать, к чему готовиться.

То, что он увидел, его не слишком порадовало, вернее, не радовало совсем. Восточная стена, что перекрывала дорогу рядом с поворотом к броду, была хороша, поставлена, еще когда он не лег спать, стояла крепко, и окопали ее хорошо. Канава под ней была человеку по грудь, спуск легок, подъем крут – попробуй из такой вылези. Рогатки у восточного входа вкопаны надежно, заточены на восток, телега одна пройдет, а вот строй солдат нет. Такой проход несложно будет оборонять, особенно если у тебя достаточно стрелков. Тут все было хорошо. Солнце уже почти вылезло из-за верхушек деревьев. Подул ветерок, туман клочьями разлетался и таял в воздухе, словно творилось какое-то волшебство, но рыцарю было не до красот природы. Первые пятьдесят шагов северной стены тоже были неплохи, а дальше… Бревна вкапывались неглубоко, держались некрепко, да и эти окопаны плохо… Саперы и солдаты второй роты, что еще работали тут, видели недовольство командира работой, смотрели на него зло, что-то бурчали себе под нос.

А к нему подбежал новый командир второй роты Хайнквист.

– Господин полковник… – проговорил он устало.

– Что это? – сразу перебил его Волков, показывая на кривые и косо вкопанные бревна. – Кто учил вас, ротмистр, так укреплять лагерь?

– Мои люди еле волочат ноги от усталости, господин полковник, они сутки не ели.

– Вы офицер, Хайнквист, и должны понимать, да еще и людям своим объяснять, что если не будет укрепления, так им вообще больше поесть не придется…

– Я пытался…

– Плохо пытались… Плохо, – прорычал Волков и, уже успокаиваясь, добавил: – Снимайте своих людей, быстро кормите и стройте.

– Что-то случилось?

– Разъезды доложили, что на том берегу у дальнего брода слышны барабаны, играют «походный шаг», а у нашего брода я сам слышал ржание лошадей.

– Пойдут на штурм, думаете?

– Нет, придут поздравить нас с Днем святого Енуария, – невесело усмехнулся полковник. – Кормите людей быстро и стройте.

– Вторая рота, бросай работу, сержанты, всех людей ведите в лагерь! – закричал Хайнквист.

– Господин, а жрать дадут? – тут же откликнулись солдаты, что были рядом.

– Дадут. Сержанты, инструменты не бросать, все нести в лагерь.

– А нам что? – закричали саперы, тоже останавливая работу, ожидая ответа от офицеров.

– Тоже в лагерь идите, идите есть, – отвечал им полковник.

Все, и солдаты, и саперы, радостно, чуть не бегом поторопились к проходу. Люди хоть и устали смертельно, но голод пересиливал усталость.

Волков отправился дальше. Стена дрянь, ров неглубок, хорошо, что сразу за рвом начинается заросший лесом крутой спуск к реке, тут очень непросто будет врагу атаковать, волноваться за северную стену смысла не было, тем не менее он не преминет высказать все Хайнквисту. Брюнхвальд такого бы не допустил.

Западная стена, которую ставил Шуберт, оказалась не лучше северной, да еще и у прохода не вкопали рогатки, просто сложили рядом… Он уже собирался повернуть за угол к южной стене, как услышал выстрелы. Мушкеты, стреляющие новым порохом. Он уже знал этот звук. Пикет из его охраны оповещал, что у брода появились хамы.

Дальше разглядывать бревна и канавы времени не было, он поспешил в лагерь, где почти сразу увидел Максимилиана.

– Господин полковник, вернулись наши разъезды и пикет с восточной дороги. Мужики переправляются.

– Сколько? – только и спросил он.

– Насчитали пять сотен, но конца колонны не видели.

– Пять сотен минимум, – прикинул Волков, – а может, и тысяча будет, на этот раз переправятся со стрелками, на этот раз времени у них много. Где Рене?

– Строит людей, но без вас не решается просить ни трубачей, ни барабанщиков, чтобы сыграли ему построение.

О, как этот слюнтяй раздражал Волкова, кавалер аж зубами скрипел. Не будь Рене мужем сестры, отстранил бы этого болвана сразу после атаки мужиков. А поставил бы… Да хоть того же Хайнквиста, хуже бы не было.

– Максимилиан, бегите к трубачам, пусть играют «тревогу» и «построение».

Знаменосец коротко кивнул и скрылся.

В лагере суета, крики, неразбериха. Резко кричал молодой офицер, фамилии которого Волков вспомнить не мог.

– Первая рота, строиться!

Сержанты повторяли приказ, орали так, что у них вены на горле выступали.

– Рене? Где капитан Рене? – спросил кавалер у первого попавшегося сержанта, схватив того за рукав кольчуги.

– Там, господин, ближе к воротам был. – И тут же отвернулся от полковника. Сержанту не до того, у него свое дело. – Эй вы, бараны во втором ряду, куда первым на пятки наступаете? Опытные люди, а сбиваетесь в стадо, как новобранцы. Ровняйтесь, на полтора шага от них. Не напирайте.

«Даже этот сержант и то знает, что делать. Достался мне родственник».

А тут звонко, громко и тревожно, как положено, зазвенели трубы, играя сигнал «тревога, к оружию».

…Солдаты, те, что еще ели, спешно закидывали в рот еду грязными руками, бросали миски и кружки, брали оружие. Волков, расталкивая мельтешащих под ногами возничих, кашеваров и саперов, стал искать офицеров.

– Вторая рота, стройся в проходе, под мою руку, – заорал старший сержант второй роты, вытягивая руку вдоль прохода. – В колонну по четыре.

Слава богу, хоть ротмистр Хайнквист знал, что делать, он оказался уже рядом со своим сержантом, уже надел шлем, уже готов и критически оглядывал солдат.

Вилли тоже собирал стрелков, Волков посмотрел на мальчишку, слушая его высокий голос, и заволновался. «Ах, как все это нехорошо, рано, рано мальчишке командовать ротой, не дорос еще, был бы Роха…» Но старого товарища не было рядом, и от этого на душе у полковника стало совсем неспокойно.

Глава 3

И тут нежданно-негаданно, как бальзам на сердце, в суете и толкотне лагеря, который вот-вот подвергнется атаке, нашлось место, где царили порядок и спокойствие. В северо-восточном углу была насыпана площадка в высоту взрослому по пояс, землю на ней застелили досками, и на этом помосте стоял капитан Пруфф рядом со своими пушками. Всем пушкам места хватило. Волков сразу поднялся к капитану, к орудиям. Пруфф молодец, сам он до этого додумался или ему кто из его людей подсказал, но земли они много насыпать не стали, а, чтобы пушки могли стрелять из-за частокола, просто спилили верхушки бревен. Теперь пушки достреливали и до переправы, и до дороги. И везде у артиллеристов порядок. Рядом с полукартауной два бочонка с картечью, с крупной и с мелкой. Ядра тут же сложены в пирамиду, ядра для кулеврин рядом. Большая бочка с порохом отнесена подальше, стоит внизу и накрыта крышкой, чтобы во время стрельбы искра не залетела. Под колесами всех пушек чурбаны, чтобы уменьшить откат при отдаче. Все-все тут продумано, все в полном порядке.

Капитан Пруфф поклонился Волкову.

– Доброе утро, полковник.

– Доброе ли, капитан? Мужиков не видать? – Волков подошел к частоколу и опять восхитился продуманностью позиции.

– Говорят, барабаны бьют. Но я сам не слышал, – ответил Пруфф. Волков давно заметил, что он всегда говорил громко и, кажется, был немного туговат на ухо, впрочем, как и все артиллеристы.

Волков огляделся. Отсюда переправа как на ладони, а если пушки чуть развернуть на юг, то и вся дорога ими простреливается.

– Вы отлично оборудовали позицию, капитан, – наконец заметил Волков, – все прекрасно видно, и порядок у вас безупречный.

«У всех бы так в частях».

Капитан в ответ лишь поклонился, но видно было, что похвала ему приятна. Полковник оглянулся. Роты построены, офицеры собрались около артиллерийской насыпи. Он спустился к ним, но не поздоровался, а начал сразу:

– Капитан Рене, ваша рота у восточного прохода, выделите резерв из лучших солдат в сто человек под командованием ротмистра, остальных разделите на две части, ставьте людей с двух сторон от прохода. Если хамы надумают войти, так давите их с флангов. Резерв поступает в мое распоряжение.

– Как вам будет угодно, полковник, – отозвался Рене.

– Ротмистр Вилли, выделите охранные пикеты человек по пять, поставьте их к западному, южному и северному проходам, чтобы мы знали, когда враг попытается обойти лагерь.

– Да, полковник.

– Остальных так, как вы умеете, стройте рядами фронтом к восточному проходу. Пусть как только войдут, так сразу попадут под ваши мушкеты и аркебузы во фронт и под удары людей Рене во фланги.

– Да, полковник, – повторил Вилли.

– Полковник! Господин полковник! – еще издали закричал артиллерист, пробираясь к нему через строй солдат первой роты.

Все офицеры и солдаты, что были рядом, обернулись.

– Ну? – коротко бросил ему Волков.

– Мужики, колонна, человек под шестьсот. С флагами идут и с барабанами.

– Где?

– У нашего, ближнего брода.

– Ступай, – ответил полковник и положил руку на плечо молодому ротмистру, который уже командовал ротой. – Вилли, действуй так, как действовал Роха.

Волков так и не успокоился. «Рано, рано юнцу командовать полутора сотнями людей, что старше него».

– Не волнуйтесь, полковник, – отвечал ему Вилли, – ваши стрелки им врежут как следует.

– Хайнквист!

– Я тут, полковник.

– Вторая рота в резерве. Встаньте в центре лагеря, будьте наготове.

– Да, господин полковник.

– А что делать кавалеристам? – спросил Гренер, думая, что Волков про него забыл.

– Кавалеристам в лагере делать нечего, выводите их отсюда на запад, встаньте на дороге, и если увидите, что враг обойдет нас и появится с запада, чтобы ударить нам в тыл, так сами его бейте при первом удобном случае, приказа не ждите.

Гренер кивал. Мальчишка, который вчера потерял отца. В глазах его как минимум растерянность, как ему полуэскадроном руководить? «Тоже молод, как и Вилли, эх, с кем приходится воевать, со слюнтяями да мальчишками».

Почти все слова уже сказаны, но нужно было что-то говорить солдатам. Они ждали.

– Братья-солдаты! – заорал Волков. – Помните, что вы дети Божьи, дети истинной матери нашей – святой церкви, а они, – он махнул рукой на восток, – дети Лютера и Кальвина, слуги Сатаны! С нами Бог, молитесь, кто как умеет, и бейтесь изо всех сил! Кто погибнет, обретет царствие Божие, кто выживет – славу! И верьте в меня, как верили раньше. Я знаю, как бить мужиков.

Он повернулся и захромал к артиллерийской насыпи, за ним пошел Максимилиан со знаменем. Курт Фейлинг догнал кавалера и, заглядывая в глаза, тихо заговорил:

– Господин полковник.

– Да, Курт.

– Может, прикажете оседлать вашего коня?

Волков остановился и посмотрел на мальчишку внимательно, он даже едва заметно улыбнулся.

– Ну, на всякий случай, – так же тихо продолжал Фейлинг. – Вдруг…

– Нет, – отрезал Волков, – вы умный юноша, господин Курт Фейлинг, но коня мне сегодня седлать нет нужды, я сегодня никуда уезжать из лагеря не собираюсь, – сказал и начал взбираться наверх, к капитану Пруффу.

– Идут с флагами, – сказал Пруфф, увидав, что полковник встал с ним рядом.

Солнце и ветер ничего не оставили от тумана. Утро прекрасное, птицы в небе звенят, переливаются, красота. А по утренней влажной от росы дороге, совсем не поднимая пыли, с флагами, с барабанами идет плотная полнокровная колонна пехоты – восемь сотен, не меньше; а по полю, догоняя пехоту, все в цветастых шелках и с дорогими перьями в плюмажах, не спеша, почти шагом, едут рыцари.

– Как хороши-то кавалеры, красавцы, едут, не прячутся. – Капитан-артиллерист покачал головой. – Красиво все у них: и пехота, и кавалеры.

– Специально так идут, надеются нас выманить защищать переправу, – говорит полковник, не вглядываясь в тот берег.

– Но мы не пойдем? – спрашивает Фейлинг.

Волкову не очень хочется отвечать мальчишке, но это будет невежливо.

– С востока движется еще одна колонна, мы выйдем к броду, а они ударят нас с берега – и конец. Нет, им не выманить меня из укреплений, пусть хоть золото на берегу раскидывают.

– Кавалеры опасные, – вдруг осмеливается взять слово Максимилиан. – Раненые говорили, что кавалеры раскидали четверть их колонны одним наездом.

– Угу, – мрачно подтверждает кавалер.

Он не видит стрелков и арбалетчиков – это его беспокоит. Значит, они переправились с другой колонной у дальнего брода и двигаются сейчас к его лагерю по дороге с востока.

Пруфф неожиданно для него вдруг смеется и говорит:

– Кавалеры перед атакой собираются в плотный строй. – И добавляет, оборачиваясь к Максимилиану: – Лучше нет цели для крупной картечи. В них не промахнешься.

А пехота врага уже приближается к берегу.

– Может, пора заряжать пушку? – спрашивает Волков.

– Я уже думаю о том, просто никак не решу чем.

Волков смотрит на него, не понимая, и артиллерист поясняет:

– Двести шагов… Думаю, какую картечь класть.

Старый арбалетчик Волков был приятно удивлен, насколько старый артиллерист Пруфф верно угадал расстояние. Да, кавалер и сам посчитал, что до спуска к реке двести шагов. Ни один болт туда не долетит. Он щурится, приглядываясь, и говорит, продолжая разглядывать пехоту противника:

– Мелкую кладите, у мужичья ноги не защищены, лат на ногах почти нет, им и мелкой довольно будет.

– Да, это так, – еще сомневается Пруфф, – но уж больно у мелкой разлет большой, и силу она быстро теряет.

Волков не хочет лезть с советами к нему, Пруфф всю жизнь стреляет, он лучше знает.

– Двести шагов… Ладно, попробуем мелкую, – наконец заключает капитан артиллеристов, – посмотрим, как пойдет. Фейерверкер!

– Тут, господин, – откликается один из артиллеристов.

– В полукартауну порцию мелкой картечи. Дистанция – двести шагов.

– Да, господин! – И тут же отдает команду: – Полтора совка пороха, пыж, картечь мелкая – заряжай, запал ставь!

– Стойте, – останавливает его Пруфф.

– Да, господин.

– Два совка пороха, – говорит капитан артиллерии. – Толкнем картечь посильнее.

– Два совка пороха, пыж, картечь мелкая – заряжай, запал ставь!

– Кулеврины как обычно, – продолжает командовать Пруфф.

– Кулеврины, полсовка пороха, пыж, ядро – заряжай, запал ставь! – тут же отзывается фейерверкер.

Волков даже любуется этими ловкими солдатами. Как быстро и четко делают все артиллеристы, каждый знает свою работу: кто несет порох, кто отмеривает картечь, кто подает пыж. Ни суеты, ни мельтешения какого, любо-дорого смотреть на них, еще бы стреляли так же метко.

– Дальность – двести, – продолжает Пруфф, – целься.

– Дальность – двести шагов! – перекрикивает его команду старший артиллерист.

– Готов, – наконец отвечает канонир у первой кулеврины.

– Готов! – тут же кричит канонир второй.

С полукартауной возиться дольше всего, но и она уже готова к выстрелу.

– Готов! – кричит канонир у главной пушки.

Волков ждет, когда же будет отдана команда стрелять. Как хорошо сейчас враг сгрудился, начинает спуск, но в воду никто не заходит. Солдаты стоят на песке кучей – прекрасная цель. Приказа, что ли, ждут? Но Пруфф не дает приказа стрелять, идет к полукартауне, сам склоняется к стволу, проверяет прицел. И, видно, только после этого, согласившись с тем, что прицелились хорошо, подходит к Волкову.

– Думаю, что наш гостинец мужичью будет не по душе, разрешите, господин полковник, стрелять?

– Да уж начинайте, – отвечает кавалер, боясь, что враг начнет переправу.

– Полукартауна, пали! – кричит капитан.

– Полукартауна, огонь! – тут же отзывается фейерверкер.

Канонир подносит к запальному отверстию сложенный вчетверо и крепко скрученный тлеющий фитиль на палке. Запал тут же вспыхивает…

Бах-х-х…

Глава 4

Волков даже вздрогнул. Удар такой, что звон в ушах, ни шлем, ни подшлемник не помогли. Дым густым облаком медленно плывет на запад. Кавалер оглядывается, видит Пруффа, который морщится и улыбается одновременно, говорит приглушенно:

– Вон как жахнуло, два совка пороха – не шутка, однако.

Пока артиллеристы огромными кольями возвращают откатившуюся пушку на место, Пруфф и Волков смотрят за реку.

А там мужичье суетится. Картечь удачно накрыла тех, кто столпился на берегу. Раненых много: кто-то валяется на песке, кто-то остался стоять, а кого-то товарищи уже волокут наверх. Ноги, руки, лица, глаза… Всю плоть, что была незащищена, всю ее нашли и порвали на части мелкие, с вишню величиной, неровные свинцовые шарики.

– Два десятка минус, – прикидывает Пруфф, оценивая попадание. – Канонир, прицел был хорош.

«Может, и нет двух десятков раненых, но полтора десятка есть точно…»

– Фейерверкер, повторить! – кричит капитан артиллеристов.

– Два совка пороха, пыж, картечь мелкая – заряжай, запал ставь! Канонир, дальность двести – целься! – тут же отзывается заместитель капитана.

И снова суетятся вокруг пушки канониры: солдаты чистят от нагара ствол длинным банником, другие несут порох, третьи отсыпают картечь.

– Непонятно, чего они ждут, почему не начинают переправу, – говорит Пруфф.

Волкову самому интересно. Он не отрывает глаз от суеты на том берегу. Чего тянут, хотят подольше под картечью постоять? И тут ему становится ясно.

– Вон кого они ждали, – говорит он капитану.

Да тот уже и сам видит. Видит, как на берег, на вчерашнее свое место, выезжает мужицкий генерал со своей свитой. Он, как и вчера, без шлема, в берете на войну приехал.

«А вот и ты, удивительный генерал хамов». Волков очень хочет разглядеть его лицо, но слишком далеко. Кроме бороды ничего не разобрать. И еще ему кажется, что Железнорукий также пытается разглядеть его.

– Готов! – кричит канонир полукартауны.

– Может, по генералу выстрелить? – предлагает Волков.

Пруфф сомневается:

– Двести пятьдесят шагов, разлетится картечь, лошадей раним в лучшем случае. Лучше из кулеврин, ядрами проверим генерала.

– Хорошо, – соглашается Волков.

Пруфф машет рукой: стреляйте.

Снова страшный хлопок звучит над рекой, снова рой жужжащего свинца летит на ту сторону и находит множество целей. Волкову даже кажется, что он слышит крики раненых, но это, конечно, только кажется. А жаль, то была бы песня для души. Снова не меньше десятка людей валится на прибрежный песок. А кто-то стал забираться наверх по крутому берегу. «Побежали хамы? Видно, для них такое впервой. Что, не привыкли стоять под пушечным огнем?» Волков был удовлетворен такой стрельбой, артиллеристами и их капитаном. Два выстрела, и оба в цель. Стреляй они так у холмов по горцам, дело кончилось бы в два раза быстрее.

Два артиллериста длинным банником уже чистят ствол, готовят оружие к дальнейшей работе, а капитан отдает новый приказ:

– Кулеврины, прицельтесь вон по тем офицерам.

– Да, господин! – кричат канониры и разворачивают пушки.

– Как будете готовы, так стреляйте без команды, – продолжает Пруфф.

– Да, господин.

Недолго пришлось ждать. Почти одновременно, один за другим, хлопают два выстрела. Два ядра величиной со среднее яблоко улетают за реку.

Волкову кажется, что он видел, как одно из ядер пролетело выше голов офицеров. Немного, но выше. А второе не долетело. Ударило в пяти шагах прямо перед лошадью Железнорукого, выбив фонтан песка, который полетел в лошадей и офицеров. Офицерские лошади испугались, шарахнулись, а лошадь Эйнца фон Эрлихенгена так и вовсе встала на дыбы, а когда всадник угомонил ее, так еще и взбрыкнула. От этого всего у Железнорукого слетел с головы берет. Кто-то из адъютантов спешился, поднял и передал головной убор генералу. «А! Так ты еще и лысый!» Волкова почему-то это порадовало, он даже засмеялся. «Лысый черт».

А полукартауна тем временем опять заставила его вздрогнуть, снова оглушительно ахнула, отправив злой свинец на тот берег реки.

На этот раз свинец не нашел столько крови, сколько было в первый и второй раз, но людишки падали, корчились. Мало, но ничего. Волков знал, каково ходить под пушечным огнем. В крепостях сидел, крепости штурмовал. Стоишь иной раз у крепостного зубца с арбалетом и ждешь выстрела большой осадной пушки, гадаешь, куда следующее ядро полетит. Выше, ниже тебя, в стену шлепнет, разбивая кирпичи, к соседу полетит или к тебе. Убьет сразу или оторвет ноги. Даже вспоминать то неприятно, мороз по коже. А если уж в первый раз под пушки попал, то совсем человеку плохо. Защиты ни от ядра, ни от крупной картечи нет, никакой доспех от них не спасет, ни умения твои тебе не помогут, ни храбрость, надежда только на молитву. Надейся, что Бог тебя услышит. Вот и все, оттого ноги подкашиваются и появляется желание спрятаться, сбежать.

Суетятся мужики на берегу, сержанты да офицеры их успокаивают, но даже отсюда видно, что вражеские солдаты готовы кинуться вверх по берегу, туда, где картечь их доставать не будет. «Да, если хамы первый раз под пушки попали, им не позавидуешь». Впрочем, ему ничуть не жаль этих людей. Совсем не жаль. Он неотрывно смотрит на тот берег и хочет, чтобы как можно больше их корчилось на песке. «Что, быдло взбесившееся, страшно? Это вам не навоз по огороду раскидывать. Бойтесь, картечь не помилует. Это хорошо, хорошо… Вот вам за Увальня, за Бертье, за Гренера, за всю вторую роту. Жрите».

А пока полковник с удовлетворением глядел, как раненых хамов уносят, на том берегу появились и рыцари. И сразу же Железнорукий махнул рукой: переправляйтесь.

Рыцари один за другим стали спускаться к воде.

– Наглецы какие! – с неприятным для Волкова восхищением произнес Пруфф.

– Как до середины реки доедут, так бейте по ним, – сухо бросил в ответ полковник.

– Кулеврины, по кавалерам – пали по готовности! Только цельтесь, ребята, цельтесь хорошо.

Первый рыцарь уже заезжает в воду, они и вправду не спешиваются. Волков, наверное, слез бы и шел, аккуратно нащупывая дно.

– Палю… – кричат один за другим канониры небольших пушек.

И опять звонко и не так уж громко, по сравнению с полукартауной, одна за другой хлопают кулеврины.

Может, то было военное везение, может, Бог был к кавалеру благосклонен, а может, канониры уже наловчились стрелять точно в цель, но первое же ядро оторвало голову коню, на котором ехал первый всадник. Голова отлетела в сторону, а сам конь вместе со всадником свалился плашмя в воду. Всадник скрывается под водой, только копыта конские из-под нее торчат. «Вот, а я бы пешим шел, коня в поводу вел. А ты барахтайся теперь, болван, надеюсь, ногу из стремени вытащить не успел. И тебе это за вторую роту, дай бог, не выплывешь, будешь знать, как моих людей топтать». И никакого снисхождения не было у кавалера к тому рыцарю. Служили они хамам, топтали его людей, так еще и еретиками были, скорее всего, – пусть хоть все потонут.

Другие рыцари спрыгивали тем временем с коней, кидались на помощь к своему товарищу.

– Пруфф, бейте по ним, бейте из полукартауны, пока в кучу съехались, хорошо же стоят.

– Картечь мелкая, далеко для нее, рыцарский доспех не возьмет, – сомневается капитан.

– Попробуйте. Стреляйте.

– Канонир полукартауны, пока кавалеры в кучу собрались, врежь им.

– Да, господин.

Наводчик припадает к стволу. Волков смотрит то на него, то на рыцарей, которые, к его сожалению, достают товарища из-под воды. «Да быстрее же, быстрее». Ему не терпится, но подгонять канонира нельзя, спешка только увеличит вероятность промаха. Волков молчит, хотя уже готов сам кинуться наводить орудие. Вернее, помогать. Сам, конечно, он этого делать не умеет.

Кавалеры уже вытащили своего лидера, поддерживают его. Он, стоя по пояс в воде, открывает забрало шлема, дышит…

И тут кричит канонир:

– Палю!..

Бах-х-х…

Волков уже готов был к такому громкому хлопку, открыл рот и смотрел, как густой рой мелкой картечи летит прямо к рыцарям и их коням. Свинец взметнул мелкие фонтанчики там, где и нужно было, – вокруг сбившихся в кучу рыцарей. Одна лошадь, с которой всадник спрыгнул, чтобы спасать своего товарища, стала биться, а еще одна встала на дыбы, скинув седока в воду.

– Накрыл, – удовлетворенно произносит канонир, глядя на кутерьму, что началась на переправе.

Те рыцари, что еще не вошли, ждали, а те, кто уже вошел, поворачивали назад. Еще трое пешими выходили из воды, под руки вели товарища, который двигался так неуверенно, словно собирался упасть. Видно, одна из картечин нашла щель в его доспехе.

– Кажется, переправа в этом месте на сегодня закончена, – с улыбкой произнес капитан Пруфф, глядя, как, увлекаемые стремниной, на середину реки выплывают мертвые лошади – три, одна за другой.

«Ну что ж, переправа сорвана, три лошади убито, один кавалер ранен. А главное… Главное, что у мужичья, которое торчит на берегу и все это видит, задор упал, упал. Если даже кавалеры в своей прекрасной броне не смогли на вражеский берег вылезти, то им и пытаться нечего. Тем более что потом придется лезть на укрепленный лагерь, под те же самые пушки, что так их нещадно бьют».

– Кавалер, – слышит он голос из-за плеча, Максимилиан указывает рукой на восток, на дорогу. – Колонна!

Волков вглядывается – так и есть. Люди, много, много людей. И им уже переправляться нет нужды, они уже на этом берегу и идут к нему. С барабанами, с флагами. Колонна тянется и тянется, люди выходят из утренней дымки, кавалер прикидывает: шесть сотен, семь, восемь. Они подходят ближе. Волков уже различает флаги, слышит барабаны. Все верно, он так и думал: перед сплоченными пехотными колоннами свободным строем идут стрелки и арбалетчики – по сотне тех и других.

– Развернуть пушки? – спрашивает у него Пруфф.

Полковнику очень не хочется этого делать, он боится, что, как только артиллерийский огонь будет перенесен на другую цель, с той стороны снова полезут в воду мужики или кавалеры, но, наверное, придется разворачивать.

Он не успевает ответить артиллеристу. Они оба видят, как из прохода навстречу колонне выходит… ротмистр Вилли.

Он спокойно, даже вальяжно идет вперед. Идет навстречу тысяче врагов, хворостиной похлопывая себя по сапогу, отходит от рогаток шагов на пятьдесят, останавливается и поднимает руку. Тут же за ним, быстро обходя вкопанные рогатки, выдвигаются мушкетеры.

Волков думает закричать ему, потребовать, чтобы немедленно вернулся за стену, но не успевает, Вилли отдает приказ:

– Рядами по двадцать стройся!

Два сержанта стрелков показывают подчиненным, где начинаются линии. Мушкетеры деловито встают, ставят свои сошки, кладут на них свои тяжелые мушкеты. Они готовы, фитили, привязанные к рукам, дымят. Стрелки замирают, ждут команды. Теперь Волков уже не думает останавливать Вилли, он видит, что молодой командир стрелков знает, что делать. А тот ждет. Видно, считает шаги. С какой дистанции мушкетерам открывать огонь, он знает. Враг все ближе, ближе… Двести шагов, теперь Волков уже различает офицеров и сержантов, а Вилли поднимает вверх свою хворостину. Еще мгновение, еще… «Чего он тянет? Еще полсотни шагов, и арбалетчики смогут ему ответить».

– Первая линия, пали! – кричит Вилли, делая отмашку своей хворостиной.

Дружно, с таким звуком, словно крепкую ткань порвали, прозвучал залп, окатив стрелков серым дымом. Но Волков смотрит не на стрелков и не на дым, он смотрит на арбалетчиков и аркебузиров врага, что идут в авангарде мужицкой колонны. Он видит, как десяток, а может, и вся дюжина арбалетчиков валится на влажную еще землю. Товарищи хватают упавших и стараются быстро оттащить их из-под ног надвигающейся пехотной колонны. Это был неожиданный для кавалера результат.

– Первая линия, в лагерь! – кричат сержанты. – Вторая линия, готовься!

«Ах, как это было хорошо, и не подумал бы, что на такой дистанции может быть такое прекрасное накрытие».

А Вилли снова поднял свою хворостину.

– Вторая линия, пали!

Снова рыжие всполохи, снова почти черный дым клубами. И опять валятся на землю и арбалетчики, и аркебузиры. На сей раз меньше, но все равно хорошо. Хорошо. Вторая линия уходит в лагерь…

– Третья линия!.. – кричит Вилли и… не торопится, ждет, пока враг пройдет еще десяток шагов навстречу тяжелым мушкетным пулям. Когда дистанция кажется молодому ротмистру достаточной, он кричит: – Пали!..

Новый залп, снова дым, снова удачно, снова валятся на землю враги.

Деловито и неспешно третий ряд кладет на плечи мушкеты, забирает сошки и уходит, освобождая линию огня для последнего, самого малочисленного ряда. В последнем ряду всего двенадцать человек, но, судя по всему, это лучшие люди, Волков знает пару из них – это его вчерашняя охрана.

– Разбегаются, – Максимилиан смеется, – они разбегаются!

И точно: ни аркебузиры, ни арбалетчики не желают стоять под мушкетными пулями, они разбегаются от дороги и влево, и вправо, предоставляя право получить свою порцию свинца закованному в доспех первому ряду мужицкой пехоты.

– Четвертая линия, пали! – Вилли снова машет хворостиной.

Новый залп разрывает воздух. И это был залп прекрасный.

Колонна врага построена для штурма, по шесть человек в ряд. И вот весь первый ряд, закованный в железо с головы до ног, все шесть человек как подкошенные валятся наземь. Никакая, даже самая лучшая броня не выдержит попадания мушкетной пули.

В последнюю линию стрелков Вилли и вправду поставил лучших.

Второй ряд пехоты спотыкается об упавших, мешкает, третий ряд накатывается на второй, третий пытается остановиться, но на него сзади напирает уже четвертый, сержанты бросаются исправлять дело, но колонна уже смешалась в кучу, останавливается. Мужики есть мужики. Солдаты, у которых за плечами годы войн, давно научились перешагивать через павших товарищей, не теряя темпа и не задерживаясь, чтобы оказать кому-то помощь. Главное в строю – это слушать сержанта и держать линию.

Волков бросает быстрый взгляд за реку – там все спокойно, толпа с берега еще не убралась, но переправляться хамы и не помышляют.

– Господин капитан, – он указывает Пруффу на остановившуюся колонну, – кажется, неплохая цель для вас.

Пруфф тут же кричит:

– Фейерверкер! Весь огонь по колонне справа!

– Весь огонь по колонне справа! – орет младший офицер. – Пошевеливайтесь, ребята, пока они кучей стоят!

Прислуга начинает поворачивать орудия, канониры целятся, все это не занимает много времени.

– Готов! Готов! – первыми кричат канониры кулеврин.

– Готов! – чуть погодя вторят канониры полукартауны.

– Так стреляйте! – разрешает капитан.

– Огонь! – кричит фейерверкер.

Хлопают кулеврины, а за ними все тем же ревущим басом ахает полукартауна. Опытные артиллеристы со ста пятидесяти шагов не промахиваются, тем более с возвышенности, тем более в огромный отряд. Ядра и картечь ложатся как надо – накрывают мужиков.

– Еще! – кричит Волков.

Результат отличный, но ему мало… Мало.

– Заряжай так же! – командует Пруфф.

И артиллеристы принимаются за свою нелегкую работу. Но… Через шлем и подшлемник кавалер слышит далекие трубы. Это не его, это у мужиков… Они играют сигнал «отходим».

«Отходим, отходим, отходим!» – несется над дорогой. И первыми приказ выполняют стрелки и арбалетчики. Они, пока пехота пытается построиться в колонну, дружно поворачивают и уходят быстрым шагом. Кому охота попасть под картечь или пули? Уходят на восток, туда, откуда пришли.

Да, колонна разворачивается, а из лагеря выбегают мушкетеры и аркебузиры. Сначала Волков не понял для чего, а потом додумался. Мушкеты и аркебузы заряженными оставлять нельзя, вот Вилли и вывел стрелков разрядить оружие вслед уходящему врагу. Дым заволок всю округу, а полковник смотрел на тот берег. Там враг убирался прочь, унося с собой раненых и убитых.

– Ну что ж, – произнес капитан Пруфф, не скрывая удовольствия, – дело, можно сказать, сделано. У врага пять-шесть десятков убитых и раненых. Надеюсь, мы поквитались за вчерашнее.

– Нет! – неожиданно резко и для капитана, и для Максимилиана, и для Фейлинга отвечал Волков.

Пруфф, как всегда, поджал губы, Фейлинг посмотрел на господина с опаской.

– Не поквитались, и десятой доли мы им не отплатили, даже за Увальня хамы еще не рассчитались. – И, видя удивленное и обиженное лицо Пруффа, уже смягчаясь, добавил: – Вы были на высоте, капитан, ваши люди стреляли отлично, победа по праву принадлежит вам и ротмистру Вилли. Всем вашим людям по талеру награды. А вам, господин капитан, гульден премии.

Пруфф, который, кажется, хотел уже, по обыкновению своему, что-то обиженно отвечать полковнику на его жесткий тон, оттаял и крикнул:

– Артиллеристы, за хорошую стрельбу полковник жалует вам по талеру!

– Слышали, ребята? – подхватил фейерверкер. – Полковник жалует каждому по талеру!

Артиллеристы радовались, а кавалер уже спускался с насыпи.

Еще недавно, часа не прошло, в лагере царила суматоха, похожая на панику, а теперь на лицах радость. Отбились, не пролив ни одной капли своей крови, хотя собиралась уже умирать. Враг даже не дошел до них.

– Славное дело, господин полковник, – закричал кавалеру один сержант, из старых людей Брюнхвальда, – умыли хамов!

Волков кивнул: «Умыли».

Люди радовались, но никто, никто из них не вспоминал вчерашнюю ночь, когда они ненавидели командующего до зубовного скрежета только потому, что он не побежал назад, рискуя обозом, а приказал строить лагерь. Интересно, сколько человек вчера ночью хотели его ударить копьем в спину или со всего размаха врезать ему по шлему алебардой? Может, даже каждый второй. А теперь вон радуются… Радуются… Полторы тысячи человек: солдат, кашеваров, саперов, возниц в лагере, – и ни один даже капли крови не пролил. Враг пришел, понюхал частокол и ушел, обливаясь кровью. И это не только потому, что он приказал ставить тут укрепление, а еще и потому, что тащил сюда свои пушки черт знает откуда вместо того, чтобы нанять кавалерию. Потому что он делал мушкеты за свой счет, потому что не жалел денег на дорогой новый порох, давая возможность и стрелкам, и артиллеристам получать навыки стрельбы. Может, кто-то скажет ему спасибо за это? Нет, не скажет, да Волков и не ждал ни от кого благодарности. Он стянул с головы шлем, снял латную перчатку, вытер лоб, лицо и подумал, что чертовски хочет есть.

Глава 5

– Господин Фейлинг, прошу собрать ко мне офицеров, денщика моего сыщите. Шуберт… – Волков заметил инженера. – Господин Шуберт!

– Да, господин полковник. – Инженер подошел к нему.

– Вы видели северную стену?

– Нет, не видел. Я не ставил ее… Я ставил…

– Стена дрянь, – отрезал Волков. – Бревна мало того что кривые, тонкие, вкопаны плохо, их рукой повалить можно, так еще и почти не окопаны. И рогатки… Рогатки у западного прохода не вкопаны, просто валяются рядом. А у южной стены ров доходит до середины.

Инженер смотрел на полковника, в его взгляде так и читался вопрос: «Да когда ж ты все успеваешь?» Шуберт вздохнул.

– Люди устали. Трудно требовать от них хорошей работы, когда они еле стоят на ногах.

– Люди устали… Люди всегда усталые. Сейчас пусть ложатся спать до полудня, а как встанут и пообедают, начинайте укреплять стены. А пока выделите мне десять человек, пусть разобьют мне шатер, но не у южной стены, там будут нужники, – у северной пусть телеги уберут и там ставят. И не у прохода, а у артиллерийской насыпи.

Инженер откланялся, а кавалер вернулся к своему столику и стулу, что так и стояли у телеги с мукой. Офицеры поспешили к нему. Ничего особенного он им не сказал, только то, что укрепления поставили быстро, и это их спасло, как спасло и наличие артиллерии. С этим были согласны все.

– Первой роте отдыхать, – продолжал Волков, – и половина стрелков пусть ложится спать. Вторая рота и вторая половина стрелков пусть выставят пикеты. Остальные тоже пусть отдыхают, но чтобы были все вместе и доспехов не снимали.

– Да, господин полковник, – отвечали офицеры.

– Да, кстати, капитан Рене, прикажите возничим уменьшить расход овса, они лошадей одним овсом кормят, так у нас фураж через неделю закончится. Овса, пока стоим, лошадям не давать, овес только на марше. Пусть косят траву, врага рядом нет, а травы вокруг много, она хороша.

– Будет исполнено, – отвечал капитан Рене.

– Господа, я больше вас не задерживаю.

Но, прежде чем офицеры начали расходиться, заговорил командир кавалерии ротмистр Гренер:

– Господин полковник, а что делать с дезертирами?

Офицеры остановились, а Волков спросил:

– А… Значит, наловили за ночь? Много ли?

– Девятерых. Почти всех поймали на западной дороге. Один думал бежать на юг, через овраг.

– Ага, и кто они?

– Двое возниц, кашевар, два сапера, один из стрелков, трое солдат из роты господина капитана Рене.

– А что тут думать? Господин Рене. Вы, как комендант лагеря, надеюсь, решите это дело.

– Я? – с удивлением спросил Рене.

И не сам вопрос, хоть и он был дурацкий, а вот это вот глупое удивление в голосе капитана взбесило Волкова, он потемнел лицом и холодно, едва сдерживаясь, чтобы не заорать, спросил:

– А не вас ли я назначил комендантом лагеря?

– Да, конечно… – промямлил Рене. – Но как я должен решать это…

– Как? – еще сильнее свирепея, прорычал полковник. – Как обычно, подняв и скрестив оглобли телег или вовсе перебросив веревку через забор. Помните, как я повесил любовника своей жены? Вот точно так же. Веревки в обозе были.

– Да, но нужно посоветоваться с воинскими корпорациями, – продолжал комендант лагеря.

– Нет, не нужно. – Волков вскочил так, что и стул, и стол разлетелись в стороны. – Не нужно! Мерзавцы бежали в ночь перед боем, сие есть трусость! Какие еще тут нужны советы с корпорациями? – Он подскочил к Рене, схватил того за железный налокотник, подтянул к себе и зашептал зло ему прямо в лицо: – Вам придется их повесить, придется, иначе люди при любой опасности станут от нас бежать, а уж если боитесь сами казнью командовать, так найдите другого, вы старший после меня офицер, опорой мне должны быть, но вы не опора, а… Вы комендант лагеря, не забывайте об этом, дорогой мой родственник.

Гюнтер уже поставил стул и стол, Волков устало уселся на место, на его лице еще читалось раздражение, и он, почти с презрением глядя на Рене, сказал:

– Капитан, подготовьте мне письменный приказ о казни дезертиров, я подпишу, раз уж для вас сие затруднительно. А казнь должна состояться немедленно после подписания.

– Будет исполнено, – отвечал Рене.

Офицеры разошлись, а умный денщик тотчас поставил на стол перед господином стакан с вином. Вино было очень кстати.

– Есть ли у нас еда? – спросил денщика Волков, беря стакан.

– Нет, ту, что была вчера, господа офицеры всю съели ночью. Велю повару приготовить для вас что-нибудь.

– Долго. Ступай посмотри, кто-то из солдатских поваров тушил ночью бобы с солониной и мучной подливой. Найди, если остались. Но сначала принеси мне письменные принадлежности.

Слуга сразу исполнил поручение, и, допив вино, Волков разложил лист бумаги и обмакнул перо в чернила. Мгновение или два думал, что писать.

Слава богу, мужичье предприняло попытку атаки лагеря, иначе его рапорт оказался бы весьма унылым. И он начал:

«Милостивый государь, господин маршал, с прискорбием сообщаю вам, что приказ ваш о постройке лагеря на северном берегу реки Линау, восточнее Бад-Тельца, выполнить мне не довелось. Переправиться я не смог, так как враг ждал меня у бродов силами немалыми, в две с половиной – три тысячи пеших, не считая стрелков, арбалетчиков и кавалеров, и, не дав мне перестроиться из походных колонн, атаковал мой авангард с двух направлений».

Писать, что врага он видел чуть более двух тысяч и что он по недосмотру Гренера-старшего угодил в засаду, Волков не собирался.

«Устоять мне удалось, и главное – удалось сохранить обоз. Бежать я не думал, хотя многие меня о том уговаривали. За ночь поставил лагерь на южном берегу Линау, прямо на дороге, в месте удобном, у первого брода. Лагерь мой уже на заре пришли брать мужики снова, но тут Господь не дозволил понести мне многих потерь. Но все равно за два дня я потерял не менее семи сотен своих солдат мертвыми, побитыми и беглыми и полторы сотни саперов. Силы мои теперь малы, а у врага велики, посему прошу вас, господин маршал, с приходом не тянуть, а идти сюда, как уговорено.

Милостью Божьей кавалер и полковник,

Иероним Фолькоф фон Эшбахт».

Прочитал дважды. Вышло вроде хорошо, можно было отправлять.

– Максимилиан!

– Да, полковник, вызвать из кавалерии посыльного? – сразу догадался знаменосец.

– Вы спали сегодня ночью? – спросил у него кавалер, заглядывая молодому человеку в лицо.

– Да, как вы легли, так и я.

– Хорошо. – Волков немного помолчал. – Возьмите у Гренера одного человека, что поумнее, себе в помощь. Езжайте в Нойнсбург. Отдадите письмо маршалу.

– Я? – удивился Максимилиан. – Вы уверены?

В глазах молодого человека кавалер видел удивление.

– Да, уверен. Объясните, что сил у меня немного, но пару дней я продержусь, если у хамов нет пушек, конечно.

– Вас оставлять не хочу.

– Послушайте меня, отдадите письмо маршалу, а сами летите в Ланн со всей возможной поспешностью.

– В Ланн? – Максимилиан еще больше удивлялся. – За мушкетами?

– За Агнес, – ответил Волков и, пока молодой человек ошарашенно молчал, продолжил: – Везите ее сюда, и побыстрее.

– Но…

– Ни о чем не спрашивайте. Сегодня остановитесь в Бад-Тельце, как следует отдохнете, завтра днем будете у фон Бока, еще день – и вы в Ланне, постарайтесь только коней не загнать. Скажите Агнес, чтобы летела сюда, она мне очень нужна.

– Ясно, – сказал Максимилиан, пряча письмо к маршалу в потрепанный рукав колета.

Волков протянул ему десять талеров.

– Тому, кто с вами поедет… заплатите ему столько, сколько сочтете нужным, но помните, что Агнес мне тут очень нужна, жду вас через пять дней.

Меньше всего Максимилиану хотелось видеть эту необычную девицу, уж лучше под градом пуль и болтов сидеть за щитом на берегу и стрелять в мужиков, чем ехать за ней, но раз сеньор просит, значит, это важно и это нужно сделать.

– Я привезу ее, кавалер. Не сомневайтесь.

Волков обнял его. К Брюнхвальду Бог был милостив, раз дал ему такого сына.

– Скачите.

Хоть Волков и устал, и шатер ему уже поставили, но спать он не ложился. Ему все не давал покоя один вопрос. Он никак не мог понять, где могла прятаться рота мужиков, которая напала на вторую роту. Ответ был один: в леске, что тянется вдоль реки.

С двумя стрелками и Куртом Фейлингом кавалер покинул лагерь и отправился на то место, где дралась вторая рота, а там долго бродил по зарослям. Там так и лежали павшие солдаты, причем как его, так и мужицкие. Их, конечно, было много меньше, чем тех, что лежали дальше по течению, тех, что были в третьей роте. Но все равно. Это был непорядок, в котором виноват Рене. Почему он оставил мертвых валяться в лесу? Почему не забрал? Но сейчас не это занимало мысли Волкова.

Он осматривался и убеждался, что именно тут и прятались сотни мужиков. А кто еще мог вытоптать все вокруг, кто затоптал весь берег следами тяжелых солдатских башмаков? Его лагерь находился прямо над этим местом. Кашевары ходили к реке за водой, собирали тут хворост и дрова, солдаты рубили лес для частокола, но ему казалось, что все это было западнее. Или все-таки его люди оставили все эти следы?

В общем, этот осмотр ему не много дал. Волков вернулся в лагерь и позвал к себе заспанного Гренера.

– Вы сказали, что всё вокруг просмотрели, а лес, что ниже лагеря, у реки, осматривали?

– Первым делом, он же рядом с переправой, – отвечал молодой ротмистр.

– И ничего там не видели? Там же все вытоптано, там до сих пор следы кованых башмаков на мокром песке видно.

– Я там не был, я ехал по другой стороне, что у оврага. Я и мои люди осматривали овраг.

– Мне нужны те солдаты, что осматривали лес у брода. Хочу поговорить с ними.

Гренер взглянул на командующего и ответил:

– Те солдаты уехали на тот берег… С отцом.

Волков вздохнул.

– Хорошо, ступайте отдыхать. – И после крикнул: – Господин Фейлинг, коменданта Рене ко мне!

А пока Рене не пришел, Волков всё думал о засаде и о следах в леске у реки.

Родственник, кажется, тоже спал.

– Вы меня звали, полковник? – А в глазах его читался вопрос: «Господи, что ж тебе не спится? Ты же тоже не спал почти сутки».

– Я был в лесу, что у брода, – сказал ему Волков, – там видел наших мертвых солдат.

– Видно, сержанты в темноте не доглядели, – отвечал Рене.

«В темноте? Бой закончился, когда сумерки лишь опускались, ночь еще не пришла. Просто лень было тащить».

– Как ваши люди проснутся, распорядитесь собрать павших и похоронить, и третью роту тоже.

– Третью роту тоже? – переспросил Рене.

– По-вашему, их хоронить не нужно?

– Нет, нужно, конечно, нужно, но я думал, что это могут сделать саперы, – попытался возразить капитан.

«Нет, это сделаешь ты».

– У саперов есть дела, на них могут напасть. Возьмете телеги, соберете павших и похороните их рядом с лагерем, у дороги.

– Как прикажете. – Рене поклонился.

Когда он вышел, Волков вдруг почувствовал, как устал за последние дни. Лечь, лечь и позабыть про все дела, больше ему сейчас ничего не хотелось. Он позвал Фейлинга и денщика.

– Курт, Гюнтер, помогите мне снять доспех.

– Конечно, кавалер, – отвечал ему молодой человек.

Пока с Волкова снимали латы, он почти заснул, но даже сейчас думал над ситуацией: «Все непонятно, непонятно… Хорошо, что я послал за Агнес».

Глава 6

Встал Волков глубоко за полдень, когда солнце уже к вечеру покатилось. Повара к тому времени уже приготовили ему отличную похлебку из хорошо вываренной курицы, жареного лука и клецок, все это с кореньями, травами и вареными вкрутую яйцами. Клецки – жратва мужицкая, но кавалеру очень понравилась похлебка. Пока Гюнтер раскладывал на ковре чистую одежду и приносил горячую воду, он съел две полные чашки, закусывая свежим солдатским хлебом, запивая все это хорошим пивом, после которого стакан прилипал к рукам. Выспался, поел, помылся, надел чистую одежду. Вроде все хорошо, но как увидел в руках Фейлинга правый наплечник, так сразу помрачнел. Эта часть доспеха сзади была смята, вывернута, тончайший узор вмят сильным ударом.

– А что со шлемом? – спросил он оруженосца, жестом прося того подать этот предмет.

Шлем был не лучше наплечника: левая сторона вся разбита, крепление забрала слева держится каким-то чудом. Волков и вспомнить не мог, когда его так колотили, конечно, то было на берегу, но… Горжет помят, правое «плечо» повреждено, правый наколенник тоже искривлен, даже пробит в одном месте, кираса на груди, там, где как раз самый красивый узор, истыкана вся, словно с ней забавлялись, нанося по узору удары чем-то острым. А на ваффенрок и смотреть нельзя. Дорогой шелковый ваффенрок был бурого цвета от грязи и засохшей крови, ни единого белого или голубого пятна, сплошь бурый с черным. В руке такой и держать неприятно.

– Что ж ты мне его не постирал? – с досадой спросил Волков у денщика.

– Вы же мне сказали, что доспех – дело оруженосца, – отвечал тот растерянно. – Я думал, это тоже его дело.

– Постирай, если, конечно, получится, – сказал кавалер, кинув некогда прекрасную вещь Гюнтеру.

Кое-как с помощью Фейлинга надел мятые и битые доспехи, опоясал себя обломанным мечом и вышел из шатра.

Слышался стук топоров, кавалер под них и проснулся. Волков знал, что лагерь живет, но был приятно удивлен. Видно, беседы с Рене не прошли даром, родственник старался укрепить и обустроить лагерь по мере сил. Телеги уже не стояли где ни попадя, их собрали в юго-западном углу, сняв с них часть поклажи и сложив ее рядом. Да и весь другой провиант и фураж не валялся как попало по всему лагерю. Нужники оборудовали за южной стеной, как и хотел Волков, у оврага. Лошадей держали отдельно, для них сооружались загоны вдоль всей северной стены. Через западный проход в лагерь въезжали телеги, груженные свежескошенной травой, почти у шатра командира кашевары сложили большую гору собранного хвороста и снова разжигали костры, готовя ужин для солдат и всех остальных. В общем, в лагере стал возникать хоть какой-то порядок. Но не это сейчас волновало полковника, ведь порядок – хорошо, но главное в его положении – это укрепления. Он отлично это понимал, зная, что у хамов людей в три, а может, и в четыре раза больше. Волков с Фейлингом и двумя стрелками, что охраняли шатер, вышли из лагеря через восточный ход. Почти сразу за рвом кавалер увидел свежие холмы братских могил, которые появились, пока он спал.

– Быстро комендант управился с похоронами, – сказал он негромко, останавливаясь у могил.

– Много людей побито было, – отвечал ему один из стрелков. – Устали мертвых укладывать.

– Не вздумайте раскисать, – строго велел Волков, покосившись на стрелка. – За павших еще отомстить надобно будет.

– Нет, господин, не волнуйтесь, мы понимаем, – отвечал ему солдат. – Мы всё понимаем – слабину давать никак нельзя. Ежели слабину дашь, так сам под такой холмик уляжешься.

Волков молча кивнул ему и пошел осматривать укрепления. Повернул налево, уж больно ему не давала покоя северная стена, та, за которой была река. Тут не очень весело ковырялись саперы, тут же был и инженер Шуберт. Он сразу подошел к полковнику.

– Стену укрепим и ров углубим, до сумерек дойдем до половины стены.

Волков присмотрелся. Да, во рву сделали подъем более крутой, тут и без противодействия защищающихся на него непросто взобраться. Хорошо. В частокол ставили подпоры, стена стала крепче. Теперь она уже не смахивала на старый покосившийся деревенский забор. Теперь в лагерь с севера можно было войти только по удобной тропинке, что вела к узкому проходу, который было нетрудно оборонять.

Не сказать, что ему все нравилось, но перемены к лучшему были заметны.

– Вы вкопали рогатки у западного въезда? – спросил кавалер, идя вдоль рва и оглядывая частокол.

– Нет, – Шуберт семенил рядом, – я думал, что эта стена важнее.

– Снимите людей, поставьте частокол до заката, а со стеной закончите завтра.

– Как прикажете, господин полковник. Сейчас же все сделаем, – пообещал инженер.

Волков обошел свой немаленький лагерь по периметру – везде суета, работа кипит, несмотря на приближение вечера. Он был удовлетворен тем, как менялась обстановка. Он видел, что за пару дней все будет приведено в полный порядок, лагерь станет укрепленным и удобным, обоз с провизией и фуражом сохранить удастся, и у фон Бока будет меньше причин упрекать кавалера.

Вечером, когда уже стемнело, он обедал с офицерами, отдавал приказания о пикетах и ночных разъездах и говорил о том, сколько солдат и из каких рот оставить в охранении. Также просил Рене поутру снять повешенных дезертиров, так как, скорее всего, утром Гренер и его кавалеристы наловят новых. А после ужина пошел спать и спал отлично, так как до самого утра его никто не потревожил.

Утром Волков, ожидая завтрака, долго разглядывал выстиранный ваффенрок. Стирка мало помогла: дорогая ткань так и не вернула своего цвета и казалась серой, бурой, да какой угодно, но уже не бело-голубой, а еще вся была испещрена дырами. Даже нищему такое носить стыдно. Пришлось ходить в доспехах, ничем не прикрывая их.

Кавалер прошелся по лагерю, поговорил с офицерами. Все шло хорошо, солдаты и саперы знали, что им делать. Укрепления становились лучше с каждым днем, Гренер поймал лишь двух дезертиров. Это был хороший знак, людишки почти уже не бежали. Этих двоих мерзавцев быстренько и без особых церемоний после короткой исповеди повесили на заборе, на освободившихся утром местах.

Пока дезертиров вешали, Волков думал о том, что Максимилиан уже должен быть в Нойнсбурге, если, конечно, не встретил армию маршала уже на пути к лагерю. Что ж, как бы там ни было, его знаменосец должен уже свернуть к Ланну и завтра оказаться там. «Что ж, если они поторопятся, Агнес прибудет через три дня, ведь кони в ее карете неплохие».

Кажется, Волков никогда ее так не ждал. Мало того, в последнее время ему все меньше и меньше хотелось видеть девушку. Нет, он, конечно, ее не боялся, но она держала его в напряжении, словно противник, что ждет удобного случая для атаки. А еще он ожидал неприятностей, которые рано или поздно она может ему доставить. Но сейчас, сейчас она оказалась очень ему нужна, он чувствовал, что только эта хрупкая девочка с тяжелым и крепким, как люцернский молот, характером способна ему помочь. Он нутром это чувствовал. А как иначе? Ведь не зря хитрый жид уговаривал его взяться за это дело, считая, что дело это нечистое. Теперь Волков и сам так думал.

В общем, день прошел в мелких делах и заботах. Если не считать того, что кавалер просил Гренера проехаться до второго брода, посмотреть да послушать. Тот со своими людьми прокатился, постоял у тихого брода, но ничего там не увидел: ни пикетов, ни застав, ни даже следов мужичья.

Так день и миновал, а как стемнело, кавалер с удовольствием снял доспехи и лег спать.

– Господин, господин! – Гюнтер, держа в одной руке лампу, тряс Волкова свободной рукой. – К вам человек.

– Что? Какой человек? – не сразу сообразил кавалер. – Утро уже?

– Ночь, господин, ночь… К вам солдат пришел.

– Солдат? Зови, – приказал он, садясь на кровати.

Солдат вошел в шатер, с интересом осматриваясь.

– Ну, что случилось?

– Сержант к вам послал… Шум, господин. Кажись, мужики пошли куда-то.

– Пошли? Куда пошли?

– За рекой, господин, кажется, идут… куда-то…

– А ты из какого пикета?

– Мы тут внизу под лагерем у речки стоим.

– И что, шум слышите?

– Ага. Топочут.

– Много их, куда идут, лошади есть, телеги есть?

– Так разве в темноте разглядишь… – Солдат разводил руками. – Может, есть телеги, а может, нет.

Понимая, что большего он от дурака не дождется, Волков приказал Гюнтеру:

– Одежду давай и Фейлинга буди.

Сам кавалер, Фейлинг, два стрелка охраны и солдат спустились к реке, тут и был пикет из четырех солдат и двух стрелков.

– Ну, что звали?

– Господин, – заговорил сержант из стрелков, – невдалеке за рекой дорога есть, по ней отряд прошел. Все слышали шум тихий.

– Огни были?

– Нет, только звуки. Люди шли, люди с железом.

– А сейчас есть звуки?

– Так послушать надо, – отвечал сержант.

– Тихо всем, – приказал Волков и стал прислушиваться.

Не то чтобы он слышал что-то отчетливое, но какой-то несвойственный ночи шум был. Да, был. То ли древко копья или пики трется о кирасу, то ли башмаки по дороге стучат. Не разобрать, дорога-то не у самой реки. Солдаты и полковник прислушиваются и вдруг слышат тонкий писк. Волкову подумалось, что такой звук и показаться мог, но один из солдат тут же сказал:

– Телега. Телега скрипнула колесом.

– Точно, и телега перегруженная, – поддержал его другой. – С обозом идут.

– Может, то мужик какой местный, – предположил третий.

– Ага, мужик, – тут же взяли под сомнение его мысль другие, – в полночь-то. Траву косил до луны.

Теперь у Волкова сомнений не было, враг куда-то выдвинулся, скорее всего, на запад. Зачем? Эх, как жаль, что разведку он организовать не смог. Толковых людей для этого у него не было. Не мальчишку же Гренера отправлять на опасное дело. Он не стал дальше прислушиваться, а поспешил вверх, к лагерю.

У входа кавалера встретил молодой ротмистр Мальмериг, дежуривший этой ночью с сотней солдат из первой роты.

– Господин полковник, что-то произошло?

– Пока неясно, за рекой отряд хамов с обозом пошел на запад.

– Хотят обойти нас и ударить с двух сторон?

– Я бы так и сделал, уж на две стороны пушек нам не хватит. Но… Мы сильно укрепили лагерь. Попытка штурма таких укреплений закончится для них большой кровью.

– Может, поднять людей? – предложил Мальмериг.

– Пока не нужно, – ответил полковник и пошел в свой шатер.

Спать он больше не собирался, какой теперь сон. Фейлинг и Гюнтер помогли ему облачиться в доспехи. После, взяв с собой десяток стрелков с сержантом, Волков обходил и проверял другие посты и пикеты. Сам обходил, сам хотел убедиться в том, что все тихо. И успокоился, только когда на востоке, и на западной дороге, и в южном овраге у отхожих мест все оказалось в порядке. Солдаты везде бодрствовали и ничего подозрительного не слышали. Он еще раз спустился к реке, долго вслушивался, но ничего уже больше не услыхал. Вернулся в лагерь, когда солнце на востоке уже слегка осветило верхушки деревьев. В мае солнце раннее.

Весь следующий день он изводил и солдат, и офицеров дальними вылазками и разъездами. Все никак не мог понять, куда же шли ночью мужики, и это его сильно тревожило. Очень ему нужно было знать, где враг. Поэтому к полудню, не дав ни солдатам, ни офицеру пообедать, Волков отправил почти всю свою кавалерию с Гренером во главе, две сотни людей из первой роты с ротмистром Хайнквистом и полсотни стрелков по западной дороге с наказом все осмотреть, но при малейшей опасности бегом возвращаться обратно. Около часа с волнением ждал разъезды, и когда они вернулись, то сообщили ему, что в округе ни единой души, даже заблудшего мужика на дороге не видели.

Нет-нет, что-то тут было не так, не один он слышал, что ночью кто-то на том берегу реки куда-то двигался. А тут вдруг врагом и не пахнет, словно и не было его никогда.

«Максимилиан уже сегодня должен быть в Ланне и сегодня же выехать с Агнес обратно. Два, ну или три дня – и он привезет ее сюда. Господа молю, чтобы за эти три дня ничего не произошло».

А уже ближе к вечеру на западной дороге появились два всадника. То были гонцы, от маршала письмо привезли. Письмо было коротким и злым:

«Господин полковник Фолькоф, то было моей стариковской ошибкой на столь важное дело посылать такого неумелого человека, как вы. Вы бахвалиться и выставляться мастер, в одежды царские рядиться хороши, но как до дела, так и лагерь вы ставите не там, где велено, и людей ваших мужицкий сброд побивает крепко. Теперь хамы знают, что мы пришли, и тайно, без боя, переправиться на тот берег нам не дадут. И в том ваша заслуга.

Что обоз вам удалось сохранить, так это чудо, равное чуду Рождественскому. За чудо сие Господу молюсь неустанно. Теперь уж держитесь крепко в лагере своем, раз встали, ландскнехты сегодня подошли к нам, более ждать нет нужды. Я уже завтра со всеми силами выступаю к вам. Берегите обоз и лагерь, без них кампании не быть. Да хранит вас Господь».

Кавалера едва не перекосило от презрительного и насмешливого тона письма. Но что делать, если по сути фон Бок был прав. До самой ночи, даже за ужином, Волкову вспоминались ехидные слова командира, так у него аж аппетит пропал. Но он был рад, что армия уже вышла. Если письмо было подписано числом позавчерашним, значит, сегодня фон Бок уже должен подходить к Бад-Тельцу, а завтра к вечеру быть тут. «А там Максимилиан и Агнес привезет. Дальше легче будет». В этом он был уверен, а пока ему нужно удерживать лагерь. Может, поэтому кавалер в который раз перед сном отправился обходить укрепления.

И опять спал он неспокойно, просыпался, прислушивался к звукам, что доносились снаружи. Ждал и боялся услышать крики «к оружию!». Но ничего подобного не слышал и снова засыпал сном неглубоким, чтобы, встав утром, проверять все вокруг и волноваться.

Когда приехали к нему вестовые, от маршала письмо привезли, надо было о своих волнениях и о том, что он слышал ночью, как отряд мужиков шел по тому берегу реки на запад, фон Боку написать. Но Волков не стал, чтобы старый ехидный маршал над его страхами и слухами снова не насмехался. Напиши он о том, может, тогда все вышло бы по-другому, но кавалер не написал, и вышло все так, как вышло.

В два часа пополудни прибежал к нему солдат от западного прохода и доложил, что четыре кавалериста прискакали и просят полковника. Он сразу пошел к западному проходу, там и увидал четырех запыленных кавалеристов на сильно уставших конях.

– Кто старший? – спросил у них полковник.

– Я, господин, – отвечал один кавалерист с седыми усами.

– Говори.

– Господин, беда, колонна наша атакована мужичьем на марше. Маршал ранен был почти сразу. Построиться в боевые порядки никто не успел, колонну рассекли на две части. Откуда взялись – непонятно.

«Похоже на то, что и с нами было». Волков слушал дальше, холодея сердцем.

– На арьергард сразу наехали рыцари, смяли его, сразу за ними навалилась пехота. Полковника фон Клейста убили. Людишки побежали сразу, кто не сбежал, тех порезали всех. Наш арьергард был разбит и развеян сразу, и получаса не прошло. Авангард и центр колонны пытались строиться, но их непрерывно обстреливали, ранили полковника Эберста, а потом и авангард атаковали, а мужиков было много, не менее трех с половиной тысяч.

«Вот куда они шли ночью. Решили с лагерем не мучиться, людей на частоколах да на рогатках под картечью не гробить, а нанести удар нашим главным силам на марше. Вот тебе и быдло, вот тебе и нелепые мужики. Разбивают нас по частям. Но как они узнали, что фон Бок вышел? Неужто у них шпионы так хороши, что всё знают, что в округе творится?»

Волков был в растерянности. Не могло быть правдой то, что железнорукий предатель, мужицкий генерал, лучше многоопытного фон Бока. И он продолжал слушать.

– Полковник фон Кауниц смог построить пару рот и пытался мужиков оттеснить.

– И что? – спросил кавалер.

– Дальше мы не знаем, нас позвал генерал фон Беренштайн, приказал ехать к вам.

– Ко мне? Зачем?

– Он приказывает вам со всеми возможными силами идти к нему на помощь.

Тут кавалер и призадумался. Лошади у кавалеристов все в пене, их гнали, не жалея.

– Сколько же вы ехали сюда? – спросил Волков.

– Два часа, господин.

Два часа? Значит, пехоте идти до места боя часов пять. Только к ночи поспеет. К этому времени фон Беренштайн либо сам отобьется, либо уже будет разбит. А Волков со своими людьми еще и рискует сам попасть под удар мужицких колонн. Зачем же такой приказ отдавал генерал фон Беренштайн?

Волков посмотрел на усатого кавалериста внимательно, спросил как бы между прочим:

– А маршал, говоришь, ранен?

– Да, говорят, пуля пробила горжет, угодила ему в шею. Крови было много, как бы не помер старик, – отвечал кавалерист.

– И приказал мне выступать не он, а генерал фон Беренштайн?

– Да, господин.

– И письменного приказа ты не привез?

– Нет, господин, где там было приказы писать, бой шел вокруг. Генерал на словах приказ отдавал.

Волков поднял руку, чтобы привлечь внимание своей охраны, а затем указал на кавалеристов пальцем:

– Арестовать их.

Кавалеристы удивленно переглянулись, а усатый спросил:

– Господин, за что?

– Вас я не знаю, – отвечал ему полковник, – а подпись маршала фон Бока на приказе крепко держать лагерь и охранять обоз мне известна. Посидите, пока все не прояснится, под стражей.

– Господин, а кони наши? Их покормить нужно, расседлать.

– За них не волнуйтесь.

Глава 7

Растерянность, вернее, озадаченность и заставила его сначала ходить из стороны в сторону вдоль загона для коней, поглаживая морды, которые те доверчиво тянули в надежде получить какое-нибудь лакомство. И солдаты, и возницы поглядывали на командира с видимой тревогой. Он замечал их взгляды и понимал, что это нехорошо. Командир не должен вида иметь озадаченного, растерянного или испуганного. Даже в самой плохой ситуации вид старшего должен внушать людям надежду. Чтобы не волновать людей своим поведением, Волков ушел в шатер.

И что ему было делать, опять посылать Гренера с кавалерией проверить слова прибывших? Так они вернутся лишь к ночи. Да еще и вовсе, может, не вернутся. Идти самому с крепким отрядом? Нет, это исключено. Он не покинет лагерь и не выведет отсюда людей, пока не будет понимать, что происходит. Но что-то говорило кавалеру, что приехавшие кавалеристы не врут, там, в двух часах езды на запад, идет бой. Мужики Железнорукого и вправду напали на колонну маршала. Уж больно похож был рассказ кавалеристов на то, что произошло с его собственным полком.

«Да, а если я тут сижу, а фон Беренштайн ждет моей помощи и, не получив ее, будет разбит и рассеян? Тогда… Тогда я останусь один против всех сил хамов». От такой мысли Волков вскочил, сжал кулаки. Правильно он сделал, что ушел в шатер. Люди его точно стали бы волноваться, если бы увидали его сейчас. «Как этот Железнорукий так все смог рассчитать? Как все устроил? Словно читал записки Цезаря, который учил, что врага лучше бить по частям, не давая ему собраться в единое целое? И словно предвидел каждый наш шаг. Он непрост, нет, непрост. Хорошо, очень хорошо, что я позвал сюда Агнес».

Все эти мысли испортили Волкову аппетит, на который в прошлом он почти никогда не жаловался. Чего уж греха таить, он волновался всерьез, ведь дело-то нешуточное. И хуже всего, что в положении его было слишком много неопределенности. Он даже и представить не мог, что после сегодняшнего ловкого маневра с побитием фон Бока еще может выдумать Эйнц фон Эрлихенген. «Черт железнорукий, что же ты дальше делать собираешься?» Волков лениво ковырял ложкой свою еду. Повара расстарались: яйца, печенные в углях с карамелизированным луком и тмином, заяц в винном соусе, сдобный жирный хлеб, – есть бы и есть, а он в прекрасных жидких желтках ложкой поковырялся, хлеба отломил и стал пить пиво. Наелся. Редко такое бывало. Еду кавалер, как и всякий бывший солдат, которому пришлось поголодать в осадах, всегда ценил. После встал и вышел из шатра, невмоготу было сидеть там одному. Ходил по лагерю в плохом расположении духа, искал всякое дурное в его устройстве и к кому бы прицепиться, чтобы отчитать.

Офицеры и инженер Шуберт уже прятаться от него стали, а тут на дороге, опять с запада, появились всадники. То оказался Мильке, адъютант маршала, с охраной. Мильке был сравнительно молод и заносчив согласно занимаемой должности. И он принес полковнику вести и успокоение. Волкову Мильке не нравился, но сейчас кавалер был ему очень рад, даже коня придерживал сам, пока усталый адъютант слезал на землю.

– Генерал фон Беренштайн вернулся в Бад-Тельц, где сейчас находится и маршал фон Бок и другие раненые, – сразу начал Мильке.

– Как здоровье маршала? – вежливо поинтересовался Волков.

– Лекари говорят, что выживет, но крови потерял он немало, да и лечение не будет скорым. Лекари долго не могли достать пулю.

Волков изобразил на лице, насколько умел, соболезнующую мину. А адъютант продолжал:

– К вам, Фолькоф, со своим полком идет полковник Эберст.

– Я слыхал, он тоже ранен.

– Ранен, но не сильно. А вот полковник фон Клейст убит. И два его лучших капитана Ганзо и Рейнер тоже убиты. Чертово быдло выскочило на нас из какого-то чахлого лесочка как бешеное. Они сильно потрепали наш арьергард, где и был полк фон Клейста. Ударили его с двух сторон и давили до тех пор, пока фон Кауниц не построил свои роты и не отодвинул их. Но от полка фон Клейста мало что осталось. Те, кого не зарезали, разбежались по округе. А весь обоз, что был с нами, разорен. Оставшиеся люди идут без хлеба, без палаток и даже без котлов.

– У меня тоже большие потери, – сказал полковник. – Вторая рота погибла полностью, половина кавалерии сгинула на том берегу, и, главное, много офицеров выбыло из строя. Но обоз я сохранил, провианта нам хватит.

Они пошли по лагерю к шатру кавалера.

– А что с вашим прекрасным доспехом? – заметил адъютант, разглядывая латы Волкова, которые теперь не были прикрыты тканью ваффенрока. – Кажется, в прошлый раз, когда я вас видел, они выглядели получше.

– Боюсь, что так хорошо они уже не будут выглядеть никогда.

– Вижу, вам и самому непросто пришлось. – Мильке щелкнул пальцем по гнутому наплечнику.

– Была пара мгновений, когда я прощался с жизнью, но у Господа на меня, видно, другие планы.

– Что ж, таково наше ремесло. Фон Клейст был моим хорошим приятелем, а теперь его нет.

– Очень жаль, да примет Господь его душу, – произнес кавалер. – Прошу вас, адъютант, в мой шатер, я не стал есть обед, он остыл немного, но, думаю, разогревать мы его не будем.

– Я не ел со вчерашнего вечера, так что ваш обед я стану грызть, даже если он покрыт льдом, – заверил кавалера Мильке.

Они укрылись в шатре, где принялись за остывший обед, перед тем помянув павших товарищей. Мильке ел с великим удовольствием.

– Господь всемогущий, ваш повар колдун.

– Что, у маршала повар хуже? – спросил Волков, не уточняя, что эти кушанья ему приготовил простой солдатский кашевар.

– Вы смеетесь? – Адъютант даже перестал грызть бедро зайца. – Маршал скуп, как церковный староста. У него нет повара. Он ест горох, и не всегда с салом. И даже просо ест, как самый нищий поденщик, лишь сбрызнув его маслом. Пьет самое поганое вино и убеждает всех, что «вино не так уж и плохо для своей цены». И не дай вам бог с ним не согласиться. Кстати, чуть не забыл, Эберст просит вас начать готовить для его людей ужин, ужин на тысячу человек. Они придут голодные.

– Я распоряжусь, – пообещал кавалер.

После раннего ужина с адъютантом он приказал начать готовить еду для людей полковника Эберста и отпустить из-под стражи кавалеристов, а также поставить палатку для Мильке.

Прибывшим перед сумерками людям полковника Эберста найти место в лагере оказалось непросто. Здесь уже было около четырехсот телег и еще больше лошадей, да еще и припасы, так что новые палатки для тысячи человек ставить оказалось негде. Волков и полковник Эберст уговорились, что пока прибывший полк поживет на телегах, так как погода стоит хорошая. Уже когда стемнело, кавалер пригласил всех офицеров на поздний ужин. Там Мильке и Эберст рассказали всем его офицерам о внезапной атаке, которую мужики устроили маршалу. Они говорили, что атака была прекрасно спланирована и проведена с должной энергичностью.

– Словно то были не мужики, а отличные и опытные солдаты с прекрасными сержантами, – говорил полковник Эберст.

На что Мильке согласно кивал: и никак иначе.

– Точно так же было и с нами, – заметил ротмистр Хайнквист. – Мы и понять не могли, откуда во всей красе выскочили четыре десятка кавалеров, а пока мы пребывали в удивлении, они растоптали авангард третьей роты.

– Верно-верно, – тут же соглашался Рене, – так же внезапно появились и у нас, я даже и придумать не смог, откуда они выскочили. Чертово отребье!

А Волков рассказы прибывших офицеров слушал молча, но с удовлетворением. Теперь-то ни фон Бок, ни фон Беренштайн не смогут упрекнуть его ни в недосмотре, ни в беспечности. Ведь эти славные и опытные господа сами оказались в такой же ситуации и при всем их опыте потеряли людей намного больше, чем он. Пусть теперь лишь попробуют упрекнуть, он найдет что им ответить. Тем не менее кавалер ждал приезда генерала фон Беренштайна с некоторым волнением. А генерал с остатками войска должен был прибыть уже завтра.

Лагерь, который построил Волков, прибывшие офицеры признали укреплением достойным, что ему польстило. Не зря он десяток раз обежал частокол по периметру, не зря ругал офицеров и инженера, тыча их носом в недоделки. Теперь полковник Эберст с удивлением говорил:

– Отличный лагерь, полковник Фолькоф, и, главное, так быстро возведенный такими малыми силами.

«Знали бы вы, чего мне это стоило».

Но лагерь окажется мал для целой армии, так как к вечеру генерал должен был привести еще около двух тысяч человек. Зная это, Волков велел Шуберту начать разбивку новых мест за пределами лагеря и подготовить площадку для шатра генерала. Также он приказал поварам готовить еду в расчете на то, что уже с вечера придется кормить больше четырех тысяч человек.

Но все эти приготовления не сыграли никакой роли. Ничто не помогло задобрить генерала. Фон Беренштайн, только появившись, сразу позвал Волкова к себе.

– Крепость отстроили, – брюзжал фон Беренштайн, проходя по лагерю. Шел он тяжело, опирался на палку, как старик. – Долго тут сидеть думаете? Пока провизия не кончится?

– Как приказано было, – отвечал Волков, – велено было сохранить обоз, я и сохранил. Велено было поставить лагерь, я и поставил.

Другие офицеры шли следом, прекрасно слыша их разговор.

– Велено вам было лагерь ставить на том берегу реки, – продолжал отчитывать его генерал. – А теперь что?.. Как переправляться думаете на виду у мужичья? Штурмовыми колоннами пробиваться?

– Я не мог поставить лагерь на том берегу. Это было невозможно, хамы уже ждали меня на этом берегу. Мне пришлось принять бой.

– Да-да, читал я ваш рапорт. Приняли вы бой и при этом потеряли много людей… Да, кстати, я не вижу ваших прекрасных арбалетчиков. – Генерал остановился и стал притворно оглядываться по сторонам. – Кажется, нет их нигде?

– Они сбежали во время боя, – не стал врать Волков. Он едва удержался, чтобы не спросить в ответ у генерала: «Где полк фон Клейста и небольшой обоз, что шел с вами?» Слава Богу, что дал ума промолчать.

А фон Беренштайн не унимался:

– Вот! Деньги, брошенные на ветер. Жуликам пришлым деньги подарили. Три месяца содержания выдали небось?

Генерал хотел, видно, намекнуть, что сбежали они неспроста, но Волков пресек эти домыслы.

– Всего месяц вперед оплатил, – ответил он быстро.

Генерал махнул на него рукой.

– Не умеете вы, Фолькоф, даже солдат правильных выбрать. Уж и не знаю, как вы умудрились от государя нашего патент на чин полковника добыть.

И все это генерал говорил при других офицерах, причем при младших офицерах его же полка. Тут и Рене был, и Хайнквист.

– Я патента не добывал… – начал было кавалер.

Но фон Беренштайн оборвал его пренебрежительным жестом.

– Оставьте, знаю я подобных ловкачей.

Волков побагровел. Снова едва сдержался, чтобы не ответить грубостью. Сдержался, но у него в который раз за последнее время кольнуло в груди.

А генерал пошел дальше, оглядывая лагерь и продолжая брюзжать:

– Ему велено было лагерь поставить, а он форт возвел, да с пушками, чуть не крепость с редутами, видно, до зимы тут собирается сидеть. Пока провиант не кончится. – Он скривился, как от кислого, а потом повернулся к офицерам: – Господа, нам, подобно полковнику, сидеть тут не пристало. Маршала нашего славного с нами нет – что ж, мы сами сподобимся. Отребье и нападает на нас исподтишка, потому как в честном бою тягаться с нами не может. Посему надобно нам, господа, навязать ему нашу волю и склонить к генеральному сражению. Согласны со мной?

Офицеры ему возражать не смели, соглашались. Волков молчал, хотя, в принципе, тоже был согласен с генералом. И фон Беренштайн продолжал:

– Так что прошу вас, господа, думать и к завтрашнему дню, если у кого появятся мысли какие, обратить их в план и обдуманную диспозицию. А сейчас можете быть свободны, идите к людям своим. Кроме вас, Фолькоф.

Офицеры поклонились и разошлись, и как только они разошлись, генерал спросил:

– И где же вы думали поставить мне палатку?

– Если вам будет угодно расположиться в лагере, то, надеюсь, вас устроит южная стена. Там телеги, лошадей нет, кашевары костров не жгут, там и потише будет.

– Распорядитесь там и поставить, – повелел генерал.

Там ему палатку и поставили, место действительно было неплохим, разве что за южной стеной находился овраг, у которого были оборудованы нужники, а так место вполне хорошее.

Этим же вечером, гремя барабанами, с развевающимися флагами подошла пестрая, яркая колонна ландскнехтов. Три роты, не менее шести сотен человек, возглавлял капитан Зигфрид Кленк – бодрый человек в огромном берете, ехавший верхом на стареньком мерине. Теперь ужин нужно было готовить на пять тысяч человек.

Даже учитывая, что в лагере находилась тысяча с лишним возниц, кашеваров, саперов, всяких других людей ремесла не воинского, все равно выходило число внушительное. Волков прикидывал, прохаживаясь с Хайнквистом по лагерю, что, даже оставив на месте крепкую охрану, генерал фон Беренштайн сможет выставить в поле три тысячи двести, а то и три тысячи четыреста человек, среди них три сотни кавалеристов. Кавалер видел мужиков в деле и не был о них излишне высокого мнения. Уж не горцы, это точно. А учитывая, что среди армии генерала фон Беренштайна были шесть сотен хороших солдат Волкова, не считая его же отличных стрелков, и шесть сотен ландскнехтов, успех мужичья казался весьма эфемерным.

Теперь кавалер почти успокоился. И черт с ним, с генералом, и его едкими придирками, неделя пройдет, две, они разобьют мужиков, и он, получив свою долю добычи, поспешит сначала в Ланн, просить нового епископа на кафедру Малена, а потом к себе в Эшбахт. Причем со своим полком. Да, дел у него было много. Поэтому он должен был высыпаться и в эту ночь спал как всегда прежде, то есть как усталый солдат.

А утром, еще кашевары только раскладывали по мискам нелюбимое солдатами просо с небогатыми кусками солонины, в лагере появилась карета с мрачным и залихватским кучером. Волков сильно удивился бы, увидев карету, которая въехала в лагерь без его разрешения, но впереди ехал Максимилиан и еще один верховой. Карету кавалер узнал. Не из дешевых, а кони так и вовсе отличные, вся четверка хороша.

Когда карета остановилась посреди лагеря на виду у всех солдат и пришедших завтракать офицеров, так из нее вывалилась здоровенная девица. Она откинула ступени, Максимилиан спешился, быстро подошел к открытой дверце, и уже после этого, протянув ему руку и придерживая юбки, показалась молодая девица явно благородного происхождения. Ну, а кто иной, как не дева из благородного семейства, мог с таким недовольством, а может, даже и презрением осматривать солдатский лагерь и всех там присутствующих мужчин. Солдаты отводили от нее взгляд, ну ее к лешему, а офицеры кланялись весьма любезно.

– И где мне жить придется? – недовольно спрашивала она у Максимилиана, отвечая на поклоны офицеров едва заметным кивком.

– Прошу вас, госпожа. – Максимилиан рукой указал на пристанище Волкова. – Думаю, полковник уступит вам свой шатер.

Волков уже шел к ней. Он на глазах у всех обнял прибывшую весьма радушно и повел в шатер.

Там, расправив платье, Агнес уселась на раскладной стульчик, все с тем же недовольным видом стала осматриваться. Ей все не нравилось: кровать из мешков с горохом, которую лишь отчасти делали удобными перины и простыни. Вместо платяных шкафов – ящики с оружием и пустой ящик из-под доспехов. Два крепких сундука с полковой казной и личными ценными вещами полковника. Никаких удобств. Но вот ковры, серебряный кувшин для умывания, медный таз и медная ванна ей пришлись по душе.

– Как доехала? – спросил Волков с улыбкой, наблюдая за ее недовольным лицом.

– Очень быстро, – ехидно заметила Агнес, которая была утомлена долгой дорогой и раздражена постоянными уговорами Максимилиана ехать быстрее и отдыхать меньше. Она тут же взглянула на кавалера. – А спать я где буду?

Волков кивнул на свою кровать.

– Там, мне сделают другую. Авось мешков с горохом в лагере предостаточно.

– А долго мне тут жить?

– Пока надобна будешь, – неопределенно отвечал он.

– А куда же по нужде мне ходить? Где мыться?

Волков молча встал, откинул полог шатра.

– Фейлинг, инженера Шуберта ко мне! – Он повернулся к Агнес. – Есть хочешь?

– Мыться желаю, юбки нижние желаю сменить, а еще желаю знать, зачем тащили меня сюда три дня без малого, коней надрывали.

– Ничего, кони твои крепки, а помощь мне твоя не помешает.

Агнес порозовела: опять этому сильному и непреклонному человеку, коего все почитают за храбреца-вождя, была нужна ее помощь. Это ей льстило, это ей приятно было. Не зря ехала.

– Так что за помощь требуется? – спросила девушка.

Волков ни мгновения не раздумывал, в мыслях и словах он был уверен:

– Колдовство одолеть надобно. А колдун очень умел.

Глава 8

Агнес молчала, она уже из разговоров с Максимилианом поняла, для чего ее господин видеть желал. Девушка немного волновалась, сомневалась в силах своих. И немудрено. В Хоккенхайме Волков с ведьмами управился сам. Выжег почти все их гнездо. Все сам сделал, за малым исключением. Ей только порчу с него снять надо было. А тут ее звал, видно, сам управиться не может, и колдун здешний нешуточный. Как бы ей самой не опростоволоситься с ним.

– Ну, что молчишь? – спрашивал у нее господин.

– А что ж говорить, если вы ничего мне пока не рассказали, – отвечала девушка вполне разумно. – Как сей колдун вас изводит? Порчу на вас наводит, что ли? Может, на людишек ваших страх нагоняет?

– Нет, не то, не то все… – Волков принялся рассказывать ей о своих догадках.

Он говорил о том, что люди его, да и он сам, словно слепыми стали, тысячи врагов под носом были, а их не увидели. Тысячи! Две тысячи были рядом, в лесах да в оврагах, а люди Волкова даже следов их не рассмотрели. Как? Как могли пройти две тысячи человек, не оставив на земле ни единого следа? Да еще с кавалерией. Он явно такого не понимал.

– Ну, что скажешь, разве нет тут колдовства? – спрашивал он у девушки.

– Может, и есть, а может, и нет, – уклончиво отвечала она. – Если есть тут темное дело, то это морок.

– Морок? Что за морок?

– Умение людям глаза застить. Наваждение на глаз человеческий.

Она и сама так могла, ей не представляло труда пройти средь многих людей так, что никто на нее и не обернется, никто о ней и не вспомнит, если спросят. Давно она этому научилась, умела тенью скользить даже при свете дня, как будто и не было ее. В книге одной умной о таком писали, что это умение великое, но ей оно далось легко, само собой, без учения. Но вот чтобы в тени своей две тысячи мужиков спрятать, так чтобы глаз чужой их не видел, да еще с конями… Нет, о таком она даже в книгах не читала.

– А еще что темным делом казалось? – спросила Агнес у Волкова, оторвавшись от размышлений о великом мороке.

– Знали они наперед, что мы идем. Знали, как стоять будем, как действовать… – отвечал кавалер, вспоминая те события. – Мы словно в ловушку шли, что они нам расставили.

Вот тут Агнес уже всерьез заинтересовалась.

– Думаете, знали? Может, оно само вышло, может, ловушка та не силами злыми, а умением устроена да беспечностью вашей?

– Может, и так, только вот командир наш, маршал фон Бок, в такую же ловушку угодил. – Волкову не нравилось, что Агнес сомневается в присутствии тут злого дела. – Так же шел и так же несколько тысяч человек у дороги своей не заметил, за что и сильно бит был.

Агнес все равно сомневалась, но теперь уже меньше.

– Стекло-то у вас с собой?

– Ты же знаешь, что с собой.

– Ну мало ли, вдруг вы потеряли, когда вас били? – спросила девушка с заметным ехидством.

Волков на это ничего не ответил, отпер сундук, вытащил оттуда мешок со стеклянным шаром и бросил его на кровать.

– На, смотри.

– Поесть мне прежде надобно, помыться, – произнесла девушка.

И, как по заказу, из-за полога донесся голос оруженосца Фейлинга:

– Господин полковник, господин инженер прибыл.

Волков вышел к инженеру.

– Ко мне приехала родственница.

– Да-да, я слыхал, – отвечал инженер.

– Она поживет пока тут. Около стены за моим шатром отгородите место для купальни и нужника.

– Немедля приступлю, – пообещал Шуберт.

Когда кавалер вернулся в шатер, то увидел Агнес уже на кровати с шаром в руках, она была только в нижней рубахе. Когда только успела? Девушка подняла на него глаза и сказала:

– А вы, господин мой, ступайте, я одна побуду. Только поставьте кого-нибудь у входа, чтобы не вошел кто ненужный. – И, не дожидаясь, пока господин покинет шатер, вообще уже не обращая на него внимания, стала снимать с себя последнюю одежду.

Офицеры, все рангом от капитана, собрались у шатра генерала, рассаживались за длинным столом на лавках. Первыми сели полковники Фолькоф и Эберст, а также заместитель выбывшего по ранению фон Кауница капитан-лейтенант Фильсбибург, капитан ландскнехтов Кленк и новый командир кавалерии капитан фон Реддернауф.

– Слухи ходят, что вас, полковник, посетили гости, – сразу, как только все расселись, начал фон Беренштайн. – Надеюсь, наш военный совет не оторвал вас от более важных дел?

Офицеры стали улыбаться и понимающе посмеиваться.

– Нет для меня ничего важнее, чем военный совет, – отвечал Волков холодно и даже не потрудившись привстать с лавки.

– Слава богу, а то вдруг общение с молодыми девами для вас важнее, чем нудные советы, – продолжал генерал.

Волков не счел нужным повторяться и промолчал, а фон Беренштайн, поняв, что его шутки далее не будут успешны, перешел к делу. Прежде всего он решил из разбитого полка фон Клейста оставшихся там людей распределить в полк Волкова и полк Эберста, собрав два сильных полка из трех слабых. Кавалер получил две роты общей численностью двести шестьдесят человек, но при этом у Волкова забрали всех оставшихся у него кавалеристов вместе с Гренером. Эберст получил роту в сто семьдесят человек. В резерве, в личном подчинении генерала, остались шесть сотен ландскнехтов, три сотни кавалерии и сто двадцать стрелков и арбалетчиков. Несмотря на всю неприязнь к фон Беренштайну, Волков посчитал такие изменения правильными и был, признаться, рад, что капитан-лейтенант Фильсбибург оказался у него в полку, так как Рене не очень хорошо справлялся со своими обязанностями.

А после разговор пошел о плане следующего сражения. И вот тут Волкову уже не нравилось все, что он слышал.

– Адъютант Мильке, будьте добры, огласите разработанный нами план, – предложил генерал.

Мильке встал и стал на наспех нарисованной карте показывать диспозицию.

– Господа, ничего иного придумать тут нельзя, у нас два полка, и имеем мы два брода. Мы посчитали, что полк полковника Эберста переправляется здесь у лагеря, – Мильке указал пальцем место на карте, – у западного брода, а полковник Фолькоф форсирует реку у восточного брода.

Это был как раз тот брод, по дороге к которому разгромили вторую роту капитана Бертье.

– Тот из полковников, кто первым выйдет на тот берег и построится в боевые порядки, обеспечит переправу кавалерии, – продолжал Мильке, – и сразу поможет другому, если у того возникнут трудности с переправой. Думаю, что удержать оба полка на реке у мужичья силенок не хватит.

«Это как пойдет».

– По нашим подсчетам, хамов не больше двух с половиной тысяч, – вставил слово фон Беренштайн. – Продолжайте, адъютант.

Мильке поклонился и продолжил:

– Оттеснив противника от берега, мы дадим ландскнехтам и стрелкам переправиться на тот берег и начнем наступление на лагерь врага. Я уверен, что в поле мы их опрокинем. Главное – не дать им укрыться в лагере.

«Уж очень все гладко у вас, вы уже мечтаете, чтобы они не сбежали. Не рано ли?»

– Наша кавалерия должна будет отрезать быдло от моста на Рункель. А пехота – до вечера прижать их к реке и перетопить в ней, – снова заговорил генерал. – Если же они запрутся в лагере, то нам придется переправлять на тот берег артиллерию, которую столь любезно нанял полковник Фолькоф. Вот таков план. Есть ли возражения, господа? Дополнения? Вопросы?

Волкову план не понравился совсем. Не так уж просты и слабы были мужики. Да, не так хорошо они держали строй, нестойко вели себя под пушечным огнем, но только одно то, что они ведут свою войну уже почти два года и побили многих именитых воинов, доказывало обратное. Неужели фон Беренштайн, только что, два дня назад, потерпевший от них поражение, этого не понимает? Но, как и другие офицеры, кавалер молчал просто потому, что ничего своего предложить не мог. Он не знал, как форсировать реку иначе, чем решил Мильке. Единственное замечание…

– Что вам, полковник? – спросил его генерал.

– Думаю, что мне с полковником Эберстом лучше поменяться бродами. Я этот берег, это западный брод хорошо знаю, я тут уже дрался.

По лицу фон Беренштайна Волков понял, что тот хочет отказать, но он не успел ничего сказать, так как Эберст произнес:

– Пусть полковник Фолькоф начинает у западного брода, мне все равно, где переправляться.

– Да, я думаю так же, пусть Фолькоф начинает дело у западного брода, – согласился Мильке, покосившись на Волкова. – Он тут уже давно все приглядел. Пусть начинает здесь, у лагеря.

– Ну что ж, раз полковнику Эберсту все равно, так берите себе этот брод, Фолькоф. – Генерал нехотя кивнул.

Это была небольшая победа над фон Беренштайном. Волков не только хорошо знал это место, но и был уверен, что его артиллеристы прямо из лагеря, с возвышенности, простреливали весь берег и могли хорошо поддержать его на том берегу крупной картечью и ядрами.

– В общем, это все, дело будет через два дня, начинаем на заре. Господа офицеры, знакомьтесь со своими новыми частями, выходите на рекогносцировку. Осматривайтесь на местах. И будем молить Господа об успехе нашего дела. Все свободны, – закончил совет генерал.

– Капитан-лейтенант, – Волков кивнул в ответ на поклон Фильсбибурга, – я хотел бы взглянуть на ваших людей.

– Немедля распоряжусь. Прикажу капитанам строить людей за западным выходом.

Полковник не поленился, сам пошел посмотреть, как офицеры будут строить своих людей. Ничего удивительного или приятного он не увидел, солдаты были не для первых рядов. А вот строились они, кажется, в первый раз. Бараны. Сержанты орали, лупили палками по шлемам и кирасам этих болванов, а Волков никак не мог понять, чего от этих сержантов больше – порядка или глупой суеты. Глядя на все это, кавалер сразу усомнился не только в командирах рот, но и в самом капитан-лейтенанте. Нет, Карл Брюнхвальд такого построения не допустил бы. Они бы строились и перестраивались у Брюнхвальда с утра до вечера, пока не научились бы.

Волков с недовольным видом пошел вдоль выстроившихся наконец линий. Но Карла, на которого он мог положиться, тут не было, в его распоряжении оставались Рене и Фильсбибург.

«Нет, пусть пока будет заместителем Рене, уже известно, что от него ожидать, а этот темная лошадка, впрочем, других офицеров у меня сейчас нет. Неизвестного ротмистра на должность командира роты назначать рискованно, придется довериться этому».

Доспех у новых людишек оказался плох, оружие так себе… да нет, тоже плохое. Пик мало, алебард мало, копья да годендаги, и то все на плохом кривом дереве. Железо ржавое. Солдаты самые дешевые, из городских ополчений за полцены набраны. При осадах и для гарнизонов еще худо-бедно годны, а для дела в поле… Такое впечатление, что строю совсем не учены. А сержанты…

Он с кислой миной повернулся к капитан-лейтенанту Фильсбибургу:

– А когда вы выйдете на тот берег и по вам, к примеру, станут бить стрелки или пойдет мужик, сколько ваши роты будут там строиться?

Лейтенант чуть помолчал виновато и ответил:

– Сержантов мало, господин полковник. Мужики побили многих при последнем деле.

Волков без намека на всякое понимание посмотрел на капитан-лейтенанта, помолчал и принял решение.

– Думаю, обе роты нужно собрать в одну, вы, Фильсбибург, ее возглавите. Пятьдесят человек передадите ротмистру Хайнквисту, он лично отберет себе людей, сами же попросите четырех хороших сержантов в роте капитана Рене, – он поднял палец, – на время! Чтобы они обучили ваших. Возьмете барабанщиков и трубачей и за два дня научите своих людей быстро строиться в походную колонну, из походной в баталию, в шесть рядов, а из нее – в штурмовую колонну по четыре человека. Гоняйте их до ночи, а коли начнут бурчать, так вразумите этих неумех. К завтрашнему вечеру я хочу видеть, как они строятся и при фронтальном ходе баталии под барабан держат строй. Чтобы как по линейке шли.

Волков знал, что это почти невозможно, но ставил задачу в надежде, что хоть чему-то солдаты за полтора дня научатся. Хотя бы слушать барабан и не наступать в строю друг другу на пятки.

– Да-да, – сразу согласился с полковником капитан-лейтенант, – сейчас же начну.

Волков прекрасно видел, что капитан-лейтенанту не нравятся принятые им решения, но уж это его заботило мало: в своем полку он устанавливал правила сам. Вина Фильсбибурга в том, что его подчиненные так плохи.

А тут радость – за грубо строганным столом, что стоял у шатра кавалера, сидел человек. Спиной к нему сидел, но Волков сразу узнал его по широченной спине, старой замызганной шляпе и стакану в руке.

Кавалер подошел, положил руку на плечо человека, заглянул под шляпу – так и есть, старый черт, бородища черная, нога деревянная под столом – Игнасио Роха по прозвищу Скарафаджо собственной персоной. Хоть и вид у него был еще больной, все лицо до щетины в испарине, но держался Роха бодро.

Волков уселся напротив, осмотрел его.

– Ты чего приехал? Как тебя лекарь отпустил?

– Да ну его к дьяволу, тут твой монах меня быстрее долечит. Да и тошно мне там было без денег. Положили меня болеть у людишек скаредных, говорю им: «Дайте хоть пива, раз вина не даете». А они мне: «Денег ваш доктор на пиво не давал, молоко пейте». Вот я к тебе и приехал.

– А Брюнхвальд как?

– Лекарь ему к ноге доску накрепко примотал, он теперь ни пешим, ни конным не будет. До нужника допрыгать может – и все.

– Значит, жив?

– Да жив, а чего ему будет, ну, прокололи лытку, не он первый, не он последний. – Роха улыбнулся, хотя улыбка далась ему не так уж и легко. Он оглянулся. – А ты тут уже крепость построил, когда только успел? Говорят, мужичье приходило к тебе знакомиться.

– Приходило, – кавалер кивнул, – Пруфф их картечью встретил, а твой Вилли мушкетами проводил. Мы же ни единого человека не потеряли.

– Вилли? Ну и как он тебе?

– До тебя ему пока далеко, не волнуйся. Но ты все-таки скажи, чего ты приехал? Ты же еще не долечился.

Роха посмотрел на кавалера и спросил:

– Честно тебе сказать?

– Да уж говори.

Роха поправил свою деревяшку под столом, потом допил махом вино, вздохнул и признался:

– Знаешь, Фолькоф, жена у меня не из простых.

– При чем тут твоя жена? – Полковнику вовсе не хотелось слушать байки про чьих-то жен, не до жен ему сейчас было, через полтора дня большое дело намечалось.

– Ты дай сказать-то… – разозлился Скарафаджо и, видя, что кавалер молчит, продолжал: – Как ни крути, она из благородных, правда, из городских, ее отец даже был вице-бургомистром… И вот, как поженился я с ней, так она меня и бранила, и бранила, и бранила: пьяница, говорит, бездельник, дурень бесполезный. Когда женился я, так у меня деньжата водились, а потом и закончились. Помню, в первую зиму без дров жили, а она на сносях была. Потом в плохой дом пришлось переехать… А она так бранилась, что я домой идти не хотел. Вот…

Полковник терпеливо продолжал слушать рассказ старого знакомца про его жену, хотя ему не терпелось поговорить с Агнес.

– А тут ты появился, – продолжал Скарафаджо, – и я сразу понял: вот его мне Господь послал. И так оно и было. Домишко теперь какой-никакой у меня свой, землицу хоть и мало, но ты мне выделил.

– Не меньше, чем другим, – заметил кавалер.

– Не меньше, не меньше, – согласился Роха, – я ж не спорю. А кроме землицы и деньжата появились: то ярмарку ограбим, то обоз у горцев отберем. Я на эти деньги жене и платье хорошее справил из атласа, и серьги, и всякого другого прикупил… Башмачки там, юбки нижние… А главное, ты же меня к себе на обеды стал приглашать с женой, а она как с дочерью графа за одним столом посидела, так совсем другой стала. Слова дурного от нее не слыхал с тех пор, подобрела. Как узнала, что я капитан, как стала капитаншей, так и вовсе ласковой сделалась. Когда я уходил с тобой на мужиков – не поверишь, я видал, как она плакала, по мне плакала.

Волков даже брови сдвинул, посмотрел на Роху сурово.

– На кой черт ты мне все это рассказываешь?

– Я просто сказать хотел, что тебя не брошу, знаю, что ты без офицеров остался: Бертье, Брюнхвальд, я… Рене один у тебя. В общем, если я нужен, могу роту взять какую, а не нужен, так к стрелкам своим вернусь.

– С офицерами дело дрянь, – отвечал кавалер, глядя товарищу в глаза и понимая, что тот еще не поправился, – и с сержантами тоже. Я рад, что ты вернулся, но тебе надо долечиться, сидишь весь мокрый от пота, а от больного какой от тебя прок? Ступай к монаху, микстуры пей. Послезавтра до рассвета к реке пойдем.

– Форсировать надумали? На тот берег намылились?

– Генерал решил, я был против. – Волков поморщился.

– Ты мне коня дашь? Моего убили там на берегу.

– Так и другого убьют.

– А что делать, я ж на деревяшке много не напрыгаю.

– Ладно, найду тебе мерина старого. – Волков протянул товарищу руку для рукопожатия.

– Мерин подойдет, авось не на смотр еду, – ответил Роха, пожимая его руку.

– Ты только вылечиться успей. Ты поставил себе палатку? Я пришлю к тебе монаха.

– Вилли уже распорядился и насчет палатки, и насчет брата Ипполита… Фолькоф, ты не волнуйся, вылечусь, – обещал Скарафаджо, все еще не выпуская его руку. – Твой монах – он волшебник, да и я еще не стар.

Волков молча кивнул, он верил ему, он надеялся, что Роха прав, кавалер давно его знал и видел, что этот человек всегда был упруг телом и крепок, как молодой кабан.

Глава 9

Агнес сидела на постели, на девушке была лишь рубаха нижняя, и та сползла, плечи открыты, а перина взбита, как будто на ней дрались. Волосы Агнес растрепаны, она свесила ноги на ковер и рассматривала его узоры. Подле нее в волнах взбитой перины уютно лежал синий стеклянный шар, она держала на нем руку.

Кавалер с одного взгляда почувствовал неладное.

– Что?

Девушка взглянула на него и ответила:

– Да вот… Поглядела на обидчика вашего.

– И что? Видела его? Он лыс, с железной рукой, но руку я не видел.

– Лыс? Может, и лыс, может, и с рукой… Я думала, один он… – Она явно не спешила рассказывать то, что узнала.

– Да говори ты уже. Что узнала про него? – поторопил Волков с заметным раздражением.

– Ни лысины его, ни руки я не видала, – отвечала она все так же не спеша, – а видала я его жену.

– И что там за жена? – Он не понимал, зачем она про какую-то жену говорить надумала.

А она тут поглядела так, что кавалер сразу почувствовал беспокойство.

– Баба она непростая, – продолжала Агнес серьезно, – заглянула в нее, как в колодец старый: темно, глубоко, холодно. Это не он, это она на вас морок наводила. Она знала всякий раз, когда и где вы появитесь. Она вашим людям глаза пеленой застила. У нее и стекло есть, а ему в него не заглянуть, думаю, что силой для того он не вышел. А вот она…

Теперь беспокойство Волкова окрепло, он устало сел рядом с девушкой.

– Что, сильна баба?

– Тварь увидала меня… Не дает смотреть за ними, я так и не высмотрела, где она прячется, – тихо и зло сказала Агнес. – Пыталась выглядеть ее… Глаза у меня стало разъедать…

– И что же делать? – спросил Волков.

– Ночи дождусь, может, спать она ляжет, тогда и найду ее. Или еще когда… Как получится.

– Ждать нельзя, послезавтра на тот берег пойдем, вернусь ли? – спросил он, ожидая положительного ответа, ведь она уже обещала, что с этой войны он придет с победой и богатством.

А девушка не ответила, покосилась на господина и заговорила:

– Мыться мне надобно, в уборную надобно, а у вас тут и ночной вазы нет. А еще есть хочу.

– Слышишь, топоры за шатром стучат? Это тебе уборную делают, там же у тебя и купальня будет. А горшка ночного у меня нет, он без надобности мне.

Волков встал и поглядел на девушку внимательно, а потом, сам себе удивляясь, погладил ее по голове, как отец гладит послушную дочь, когда желает ее успокоить. Он был доволен, несмотря на то что слова Агнес поначалу внушили ему тревогу, но теперь он стал успокаиваться. Ее присутствие как-то само собой становилось гарантией того, что больше ему засад не устроят, что больше никто ему глаз застить не сможет. А уж дальше он сам управится… Сам… Да, присутствие Агнес становилось для него важным, не зря он ее ждал, не зря гонял Максимилиана.

А она подняла на него глаза, и они были полны удивления. Ведь никто никогда не гладил Агнес по голове. Никто. Разве что ее старая полуслепая бабка любила девочку. Быть может, она ее так ласкала, но за давностью лет Агнес такого не помнила, оттого и растерялась.

– Я велю тебе еды принести и спрошу у инженера, когда будет готова твоя уборная, – сказал Волков и направился к выходу.

А девушка так и не нашла слов для ответа.

…Дел у Волкова хватало. Сначала он поглядел, как идут работы за его шатром у стены, готова ли уборная для Агнес. Его удовлетворило то, что сам инженер Шуберт руководил делом, и все у него получалось красиво. Рядом с частоколом уже поставлена была стена из досок, отгораживающая уборную от посторонних взглядов. Тут уже лежала медная походная ванна Волкова – видно, Шуберт как раз присматривал для нее место.

– Когда закончите, господин инженер? – спросил кавалер.

– Часа не пройдет, – обещал Шуберт.

После полковник пошел к Хайнквисту, поглядел, каких тот отобрал себе солдат из новых рот. Волков мог не сомневаться, ротмистр дело знал: он забрал у Фильсбибурга пять десятков тех, кого можно было считать солдатами. Хайнквист сделал все правильно: теперь у них были две вполне себе крепкие роты, на которые можно надеяться, и одна рота, которая, скорее всего, разбежится или сомнется при первом соприкосновении с неуступчивым врагом.

Хайнквист, кажется, забрал всех пикенеров из рот Фильсбибурга. Волков чуть подумал и махнул рукой: бог с ним. Он даже стал размышлять о том, чтобы дать ротмистру звание капитана, раз уж тот занимает капитанскую должность, но спешить не стал, решил посмотреть, как он будет вести себя в деле – в бою у переправы и потом на том берегу. Казалось бы, какая разница, порадуй человека перед сражением, но Волков всегда и все считал, он отлично помнил, что капитан при дележе военной добычи, причитающейся полку, получает на две офицерские порции больше, чем ротмистр. И кавалер никак не хотел отдавать лишние деньги человеку, который того не заслуживает. Поэтому пусть Хайнквист пока побудет ротмистром, а там посмотрим.

После он отправился далеко за пределы лагеря, там на открытом месте, на дороге, пришедшие из роты Рене сержанты под барабаны и трубы учили быстро менять строй солдат роты Фильсбибурга. Сам командир роты был тут же, офицеры и сержанты принимали в обучении посильное участие. Двести двадцать человек кое-как вспоминали, как ходить в колонне так, чтобы не наваливаться на впередистоящих, как строиться в линии, чтобы они не походили на волны. Понятно было, что за полтора дня из этих людей полноценную роту не создать, но хоть чему-то их сержанты научить успеют. Посмотрев немного на все это, кавалер вернулся в лагерь. Ужинать.

На следующий день он с офицерами пошел на берег осматривать место, где завтра будет дело. Ничего хорошего они не увидели. Их берег оказался полог, а берег мужиков крут. Волков понял, что, расставь он стрелков на своем берегу, толку от них окажется немного. Ничего, кроме воды, камышей да обрывистого подъема они видеть не будут. То есть на поддержку мушкетеров надеяться смысла нет, их придется переправлять.

А еще понял, что построиться на том берегу в колонну или в линии будет непросто, у воды места мало, потребуется вылезать наверх и строиться уже там, на глазах у врага да под обстрелом. Хорошо, что Волков выбрал переправу на этом броде, тут ему Пруфф даст возможность хотя бы вылезти на тот берег и собрать там достаточно людей, чтобы попытаться атаковать мужицкие баталии, которые будут непременно ждать вне досягаемости его артиллерии. Он глядел на тот берег, на серьезные лица своих офицеров и невольно вздыхал: «Да, дело будет очень непростое».

– Теперь вам ясно, господа, что завтра нам легко не покажется? – Офицеры молча согласились, а он продолжал: – Промедление завтра будет делом недопустимым. Сразу в лагере построимся в маршевые колонны, поротно. Сначала идет первая рота. Первая рота, капитан Рене, отберете пятьдесят человек охотников, я их сам поведу, пойдем до рассвета; сразу за нами, уж будьте любезны, – вы. И не медлите. Лучше начать дело, пока не рассеется туман.

– Будет исполнено, господин полковник, – отвечал капитан.

– Роха, Вилли! – Волков заглянул в лицо своего приятеля. – После первой роты сразу вы, вы мне нужны. Пока я буду строиться, сдерживайте мужичье огнем.

– Это как водится, – согласился Роха.

– Да, господин полковник, – сказал ротмистр Вилли.

Волков с удовлетворением отметил, что вид у капитана стрелков уже не такой болезненный, как вчера.

– Потом вторая рота, ротмистр Хайнквист, – продолжал кавалер. – Допустить столпотворения и скученности на том берегу никак нельзя, вы будете ждать, пока первая рота взойдет на обрыв, о том дам вам знать, трубачи пойдут с первой ротой.

– Буду ждать сигнала, – произнес Хайнквист.

– А потом уже и вы, – продолжал Волков, поглядывая на капитана Фильсбибурга, обращаясь больше к нему, чем ко всем остальным. – Заминок и задержек не допускайте, я такого не потерплю.

– Не допущу такого, – обещал тот.

– Господа, многие из людей ваших в воду пойдут без радости, а уж на тот берег, чтобы попасть там под баталии мужицкие, тем более, – дальше говорил полковник, – уже сейчас по лагерю слухи пойдут о завтрашнем деле, уже сейчас кое-кто из солдат надумает бежать при первом случае, посему прошу вас, чтобы вы и сержанты ваши были бдительны и сегодня ночью и завтра при деле с трусами и дезертирами обходились без всякой милости, согласно солдатским законам.

Офицеры все понимали и кивали своему командиру.

Агнес лежала на кровати, лишь до половины скрыв периною свою наготу, стеклянный шар лежал под ее левой рукой. Лицо девушки было таким изможденным, словно она уже несколько дней работала с утра и до ночи. Она заметно похудела, хотя в хорошей еде у нее недостатка не было. Шар словно выедал ее.

Волков посмотрел на Агнес и подумал, что сейчас она говорить с ним не захочет, он повернулся уже, чтобы выйти из шатра, но она вдруг заговорила:

– Глаза болят. – Он остановился, повернулся к ней, девушка, зажмурившись, стала растирать глаза руками и продолжила говорить: – Тварь эта мне глаза пыталась портить, слепила меня. Но ее дом я отыскала. В Ламберге он, дом большой, красивый.

– А к чему мне она и ее дом? – не понимал Волков.

– А что вам надо-то? – вдруг резко спросила девушка, перестала тереть глаза, уставилась на него. И почти закричала: – Что же вам еще надо?

– Победить завтра, – ответил он спокойно.

– Так что же мне, на коня сесть? Меч в руки взять? – закричала она. – С вами в драку поехать?

– Никуда тебе ехать не нужно, тебе нужно колдовство отвести от меня, – продолжал он, – чтобы завтра все сила честная решала, а не бабьи сглазы да мороки. Тем более что в Ланне ты мне обещала, что с этой войны я вернусь знаменитым и богатым.

Крепкая и плотная материя великолепного его шатра хорошо приглушала звуки, но тут Волков даже стал бояться, что охрана его, которая у шатра стоит, услышит, как кричит эта малахольная девица:

– Стекло неверно, непостоянно, как ветер, сегодня одно покажет, завтра другое, я вам о том уже не раз говорила. Может, так и было тогда в Ланне, что славны вы и что богаты вернулись, а сейчас я того не вижу совсем. Ничего я не вижу из-за твари этой. Словно пелена, словно жиром глаза замазаны.

– Тихо ты, – прошипел Волков, – чего горланишь? Хочешь, чтобы сбежались сюда?

Тут она замолчала, глаза закрыла, так и лежала молча. Волков смотрел на нее: грудь небольшая, тонкие руки поверх перины, ключицы торчат, худая сама, лицо бледное – покойница, да и только. Он повернулся и вышел из шатра.

Пошел опять за пределы лагеря туда, где стучали его барабаны и училась строиться новая рота, третья рота капитана Фильсбибурга. Там Волкова и нашел выспавшийся после почти недельного путешествия Максимилиан. Кавалер рассеянно глядел на то, как уже охрипшие сержанты из первой роты под барабан учат солдат третьей роты не сбиваться с шага при движении в построенной в шесть линий баталии. Смотрел, а сам слушал рассказ Максимилиана о его путешествии в Ланн и про то, как вела себя при этом Агнес. Максимилиан как будто всю дорогу только и делал, что запоминал, где Агнес останавливалась, что велела себе готовить на ужин да что и кому говорила. В словах молодого человека так и сквозила неприязнь к девице, не то он просто ее боялся. Но, несмотря на красочный рассказ, Волков ничего нового про девушку не узнал. А что Максимилиан не любит Агнес, так секрета в том не было. «Черт с ним, пусть не любит, не жениться же ему на ней, а то, что она вздорна, зла и сварлива, так пусть, лишь бы завтра она помогла смять хамов на том берегу».

Стоять да смотреть, как солдаты ходят строем, полковнику нужды нет, тут и сержантов достаточно, потому он пригласил всех офицеров третьей роты на обед, чтобы познакомиться с ними поближе. Он хотел знать, что это за люди, чем они сильны и чем слабы. Офицеры кланялись и обещали быть, хотя ему показалось, что соглашались они без особой радости. Кажется, они его недолюбливали. Но это кавалера волновало мало, пусть жен любят.

После обеда всех полковников и командиров рот снова звали на последний совет к генералу, где тот за всякими вопросами продержал их едва не до сумерек.

Когда господин вернулся, девушка так и валялась в постели, вставать не хотела, много сил стекло у нее отбирало. Она только грудь периной прикрыла, чтобы не смущать его, а Волков сел на стул, стал разуваться, потом приказал новому своему человеку нести еду прямо в шатер. Тот принес еду простую, дрянную, солдатскую. Агнес только покривилась и стала смотреть, как кавалер быстро ест. Не как господин, а как холоп какой-нибудь, которому среди работы выпала малая минута на обед. А он съел все, что было в миске, допил все пиво, что было в кружке, стал снимать с себя одежду, а сам смотрит на нее и говорит:

– Завтра дело, уйду до зари, иду на тот берег к мужикам, первый пойду, сам людей поведу.

Она молчит. Знает, зачем он завел этот разговор, знает, что он будет спрашивать.

– Вернусь ли? – говорит господин дальше.

Агнес опять молчит, думает, что ответить. А ему неймется, он уже верхнюю одежду скинул.

– Вернусь ли живым? Раненым? Или вообще не вернусь?

– Вернетесь, – коротко и нехотя говорит она, хотя сама того наверняка не знает. Просто если вернется он, то ее предсказание сбудется, а не вернется, так не перед кем ей будет оправдываться.

Он ухмыльнулся чему-то и завалился в постель. Залез под перину, хотя в шатре и не холодно было. От него пахло чем-то терпким, мужским, не понять, приятным или нет. На мгновение Агнес показалось, что сейчас он надумает быть с нею ласков. Может, она была бы и не против, хоть и устала, но господин просто лег на спину и закрыл глаза.

– Значит, вернусь. Это хорошо, а то у меня еще дел много.

Агнес молчала, ее левая рука лежала поверх перины рядом с его правой рукой. На фоне ее худенькой руки его рука казалась… бревном. Она думала сказать ему что-то, но, взглянув на его лицо, вдруг с удивлением поняла, что господин уже спит. Спит! Завтра ему вести людей в бой, на кровавое дело, может, самому придется биться, может, даже погибнуть, а он наелся и спит себе. Не волнуется, не тревожится, не хочет с кем-то поговорить, не сидит в темноте, ожидая рассвета, а спит!

Агнес даже стало обидно, но в то же время она понимала, насколько силен человек, что лежит рядом с ней. Распорядись так судьба, что на такое дело пришлось бы идти завтра ей, так она бы до утра не уснула, а этот спит, скоро и храпеть, может, начнет. Девушка выбралась из-под перины, села на край постели, взяла в руки стеклянный шар. Раньше она мечтала о том, чтобы шар у нее был, думала, что станет в него каждую свободную минуту смотреть, а тут… Насмотрелась уже. Тем не менее Агнес заглянула в него.

И вглядывалась, вглядывалась, вглядывалась, словно что-то хотела рассмотреть, что-то мелкое. Даже прищуривалась, а потом вдруг оторвалась от синего стекла. Как будто неожиданно проснулась, разбуженная чем-то важным. Встала, быстро прошла к сундуку и, завернув шар в мягкий мешок, спрятала его там. Потом так же быстро, на ходу подняв с пола рубаху и надев ее, направилась к пологу шатра и позвала негромко:

– Ута!

Служанка сразу ей не ответила, хотя должна была находиться рядом.

– Ута, собака ты глупая! Где ты?

– Да, госпожа, тут я, – отозвалась Ута. – Отходила…

– Скажи Игнатию, чтобы коней запрягал, а мне одежду неси.

– Госпожа, едем куда-то? На ночь-то? – удивлялась служанка.

– Шевелись, корова, тороплюсь я.

Глава 10

Выехали в ночь, солдаты, что стояли на карауле, карету даже попытались остановить. Перед тем как сесть на козлы, Игнатий спросил:

– Куда же ехать-то?

– Назад, в Бад-Тельц, по дороге сюда его проезжали. А оттуда на север свернем, к Ламбергу. И побыстрее езжай, нам вернуться еще потребуется.

– Госпожа, быстро ехать ну никак нельзя. Темно, хоть глаз коли. Завалимся в канаву.

– Ты уж расстарайся, Игнатий, – уговаривала его девушка, – тороплюсь я. Если все получится, так награда тебе будет.

Так и поехали, а тут еще и луна вышла, стало полегче.

Кухарку Агнес с собой брать не стала, не до обедов ей сегодня будет. Взяла только Уту. Здоровенная девица молча таращилась в темноту из окна, иногда пришептывая:

– Глаза, что ли, желтые видала в кустах, волки, что ли, не волки, не поймешь.

Но страха в голосе девицы не слышалось. Она давно уже не боялась ни людей, ни зверей, ни Бога. Боялась Ута только свою госпожу, боялась и почитала безмерно.

А госпожа ее даже и из окошка не выглядывала. Сосредоточилась, молчит, коли свет был бы, так любой увидел бы, что лицо у нее холодное, бледное, круги под глазами. Круги и бледность – это оттого, что за последний день она в стекло глядела неотрывно. А ручка ее маленькая крепко сжимала рукоять любимого ею изящного и страшного кинжала. Так же как Волков собирался до зари встать и идти на дело кровавое, точно так же на свою войну ехала и она. И точно так же не знала, вернется ли. Бабища злая, что наводила морок на господина, что мешала все время девушке смотреть в стекло, была сильна неимоверно. Она была старой, она была умелой, она была могущественной. И ехать к такой безрассудство, но коли надо для господина, так Агнес готова была ехать в ночь, ехать к сильной сестре, чтобы помериться с нею силами.

Когда господин уснул, а девушка взяла в руки шар, она сразу почувствовала, что никто ей не мешает, что баба теперь спать надумала, а пока она спит, она не видит Агнес. Девушка смотрела в шар недолго, как ни противилась баба раньше, Агнес уже высмотрела, где она живет. Видела дом ее, большой и красивый, на чистой улице в зажиточном городке у реки.

Вот и поехала, хоть знала, что до рассвета может не успеть. Проснется сестра, узнает, что к ней едут, так подготовится, людей своих соберет – и тогда конец Агнес. Но девушка готова была рискнуть. Господину сие нужно. А господин… Как отец к ней ласков… Ради него девушка готова была рисковать. Вот и не смотрела она по сторонам в темноту, как служанка. Она собиралась с силами, так как знала, что бабища сама сильна.

Ехали и ехали. Игнатий лошадей не гнал, даже когда луна вышла: боялся. И, наверное, уже за полночь доехали до Бад-Тельца. Тут хоть какие-то фонари на улицах стояли.

– Игнатий, – высунувшись из окна, скомандовала Агнес, – здесь направо, на север поворачивай. Там мост должен быть.

– Как прикажете, госпожа, – повиновался кучер, а сам думал: откуда ей про то знать, сама же в городе впервые.

Но мост там действительно был. Проехали чуть-чуть по пустынным улицам большого села, и вот уже рекой запахло. И вот уже въезд на мост. А тут уже луна на середину неба выплыла, еще светлее стало. Игнатий поехал смелее. До тех пор, пока не разглядел в темноте, что дорогу перегородили рогатки, не увидал огонек фонаря в ночи и не услышал злобный голос:

– Куда? Куда прешь? А ну, стой!

Кучер остановил лошадей. Тут он и разглядел их, шли они втроем: один с фонарем, все в доспехе; хоть и с оружием, но щурились, как со сна. Видно, оттого и злые, что разбудили их.

– Кто такой? А? Куда едешь?

– Кучер я. Госпожу везу, – отвечал Игнатий, а сам на всякий случай за голенищем сапога нож нащупал. Мало ли… И между делом поинтересовался: – А вы, господа, кто такие будете?

– Мы-то? – В голосе отвечающего послышалась гордость. – Мы – Черное отребье Эйнца Железнорукого. Слыхал про таких?

– Как же не слыхать, слыхал, слыхал, – сказал кучер. – Только уж пропустите нас, господа, госпоже надобно на север.

– Госпоже? – не унимаются люди. – Чего это твоя госпожа по ночам ездит?

– Так ты сам у нее спроси, – отвечал кучер ехидно.

– И спрошу, – сказал тот, что с фонарем. – А ну-ка, Петер, пошли поглядим, что там у него за госпожа.

– Да, надо взглянуть, – согласился Петер, – Может, придется до утра и задержать такую госпожу.

В голосе их послышались сальные нотки, людишки эти опасны, не зря их отребьем называют. Один из них остановился рядом с кучером, в руках копье, стоит, недвусмысленно копьишком поигрывает, а Петер и тот, что с фонарем, направились к карете. Мужик с фонарем мордой прямо в окно полез и светить внутрь пытается. Но разглядеть ничего не успел, а услышал лишь негромкое, голосом девичьим сказанное:

– Вон пшел. Или сердце твое сожру.

Мужик отшатнулся, едва фонарь не выронил, его словно арапником по лицу ожгло, а затем ледяным ветром отшатнуло. Он постоял, дух переводя, поглядел на Петера глазами, полными ужаса, и сказал:

– Пусть едут. – И тут же заорал первому, тому, что кучера сторожил: – Отпускай их, пусть едут.

Игнатий лишь усмехнулся, щелкнул хлыстом, залихватски и страшно свистнул, и карета покатилась дальше в ночь.

– Ну, – спросил Петер того, у которого был фонарь, – и кто там был?

– Кажись, демон, – отвечал его товарищ.

Петеру и самому так казалось, хоть в карету и не заглядывал, он поежился, как от холода, и ничего больше спрашивать не стал.

Карета подъехала к городу Ламбергу, когда уже начало светать. Городишко оказался мал, но не беден, стен у него еще не было, но красивую ратушу он уже имел. На улицах было еще немного народа, Агнес теперь выглядывала в окно, пытаясь угадать, где находится нужный ей дом. Учитывая, что спрашивать она не хотела, найти увиденный в шаре красивый дом было нелегко, но она точно знала, что его отыщет.

– Направо сейчас сверни и езжай до конца проулка, а там… – Она подумала, глядя перед собой. – А там еще раз направо.

Девушка даже сама не понимала, то ли ее удивительная память, то ли женское чутье помогло, но солнце еще не встало, как она уже нашла нужный дом.

Карета остановилась там, где велела Агнес. Усталые лошади помахивали хвостами, измученный дорогой кучер слез с козел, стал поправлять упряжь, а девушка все сидела внутри, почти не шевелясь. Люди городские, что уже покинули свои дома, с интересом посматривали на нездешнюю карету. Ута, видя странное поведение госпожи, тоже замерла, едва дышала, понимая, что сейчас лучше ничем хозяйку не беспокоить. Агнес смотрела прямо перед собой и на первый взгляд была абсолютно спокойна, только костяшки пальцев на кулачке, который сжимал рукоять кинжала, висевшего у нее на поясе, побелели. Так продолжалось некоторое время, девушка просто не могла решиться, уж больно серьезное и опасное дело ей предстояло. Но Агнес была очень умной девицей, она понимала, что высиживать неизвестно что резону нет, от этого только хуже стать может. Нужно было начинать.

Она, не произнеся ни слова, сама открыла дверь кареты, не откидывая ступенек, выпрыгнула наружу и быстро пошла к тому самому дому, который искала. Подошла к красивой и большой двери и сразу стала дергать за веревку колокольчика.

– Ну чего… Чего трезвонишь? – донесся из-за двери низкий мужской голос. – Молочник, ты, что ли?

– Я, – спокойно отвечала девушка своим голосом. – Открывай.

– Чего ты в рань-то такую… – За дверью загремели засовы и крюки.

Дверь приоткрылась… И тут же, как только образовалась щель, через которую стало видно гостью, дверь попытались захлопнуть. Агнес едва успела поставить башмачок в проем, не давая створкам сомкнуться, а на дверь навалились так, что ногу обожгло болью, и девушка прошипела в ярости:

– А ну, пес, брось… Брось, говорю, отойди. Не смей мне противиться. Отпусти дверь, иначе глаза тебе вырежу. Ну!

Говорила она это зло и особым голосом, что шел из глубин ее груди, от самого сердца. Тем голосом, заслышав который, Ута деревенела. Тем голосом, которым мало кто мог пренебрегать.

И почти сразу на дверь давить перестали, Агнес толкнула ее и вошла в красивую переднюю комнату, а там стоял здоровенный мужик. Босой, в портках и простой грязной рубахе, он смотрел на нее, как на чудо, так что аж глаза вылезли. А ноге еще было больно, и Агнес от злости едва не полоснула мужика по брюху, едва сдержалась, а лишь двумя пальцами как будто клюнула его промеж бровей, произнеся тихо:

– Спи, холоп!

И мужик, как куль, повалился на пол. Девушка подошла к двери, выглянула на улицу на всякий случай, не смотрел ли кто, и закрыла засов. Посмотрела на валяющегося на полу мужика.

Первый шаг оказался пройден. Но это был самый легкий шаг. Девушка из передней вышла в коридор. Осмотрелась, разобралась: справа кухня большая, чад, вонь, шум – там бабы копошатся. Напротив двери на замках – кладовые. Дальше людская, видно, в доме немало слуг. И тут же из одной двери вышла баба с корзиной под мышкой. Она шла прямо на Агнес, та прижалась к стене, и баба едва не задела ее корзиной с бельем. А в конце коридора лестница наверх шла. Значит, нужно туда, там господские комнаты. Девушка тенью скользнула по коридору до самой лестницы. Вот и ступеньки. Она поставила ногу на первую. Ах, как ей оказалось непросто. Волнение такое, что на груди в платье места мало осталось. Едва Агнес дышать может. Нет, ей не страшно, она даже жаждет увидеть невероятно сильную сестру, хоть парой слов с ней перекинуться, ведь что ни говори, всякому умелому человеку хочется признания от таких же умелых людей, как и он сам, а баба, что мешала ей в стекло глядеть, была очень сильна. Может, даже сильнее, чем она сама? Нет, нет, нет, о таком девушка не думала, была в себе уверена, но волнение ее охватило такое, что она сердце свое слышала.

Ступенька за ступенькой, ступенька за ступенькой, и вот Агнес уже наверху. Все, прочь волнения, прочь дрожь в руках. Перед нею несколько дверей, но ей и гадать не нужно, она знает, за какой ее сестра-недруг. Агнес, чтобы больше не терпеть волнения, немедля толкнула дверь и вошла.

Комната оказалась хороша: комоды из полированного дерева, большие окна дают много света, длинный стол под красивой скатертью, за которым без труда усядется дюжина людей, камин, по бокам от него большие резные сундуки, зеркало от потолка до пола. А в углу у камина – она. Агнес тут подумала, что будь она на месте сестры-недруга, так встала бы к окну, чтобы вошедшему свет из окна мешал бы ее рассматривать. Но женщина стояла в углу – неужели совсем не боится незваной гостьи?

Сестра была в платье черного бархата с белым кружевным воротником, платье весьма недурном, да и сама она хоть и немолода, но красива необычайно. Только вот Агнес сразу поняла, что красота эта деланая. Женщина оказалась много старше, чем выглядела. Агнес же была в своем естественном виде. Ни к чему ей красота сейчас, лишь лишний расход силы будет.

– Ну, здравствуй, сестра, – сказала ей женщина.

И тут же перед глазами девушки все поплыло. Темнота вдруг стала на нее опускаться. Морок. Дура, неужели она думает, что сможет мороком с Агнес справиться. Девушка лишь едва заметно встряхнула головой – и все разлетелось, снова стало светло. Впрочем, баба сильная. Сила чувствовалась в ее голосе. Голос у нее мягкий, воркующий, обволакивающий и завораживающий, таким голосом мужчин с ума можно сводить. Но девушка и на магию ее чарующего голоса не поддастся. Она смотрела на женщину внимательно, нового подвоха ждала, руку с рукояти кинжала не убирала.

Агнес молчала и ждала, что будет дальше, а баба продолжала ласково, словно с приятельницей говорит, а не с соперницей:

– А я знала, что ты придешь.

Врет! Врет! Врет! Агнес порадоваться хотела, но побоялась преждевременности этой радости. Словно боялась птицу вспугнуть. Если бы баба ждала ее, так людей добрых полный дом собрала бы, а людей в доме не оказалось, бабы одни, прислуга. А почему врет? Зачем ей врать? А затем, что не ждала она девушку. И не думала даже о том, что та может так внезапно нагрянуть. Что Агнес рядом, она поняла в последний момент, когда девушка уже в доме ее была, не раньше. Вот и врет теперь, чтобы сильной казаться. Сильней, чем есть на самом деле.

Женщина ждала, что Агнес ей ответит, но дева стояла, смотрела на нее и думала, и думала, и думала. Думала о том, почему та врет, почему к окну не встала. И вдруг поняла… Как озарение на нее нашло. Сестра как почувствовала, что Агнес в доме ее, так стала что-то прятать. Что-то ценное. Самое ценное. И что самым ценным для любой сестры быть может? Конечно, стекло! Что же еще? В этом и крылась слабость женщины: она очень боялась потерять свою ценность. Агнес опять готова была порадоваться, но вновь побоялась, что радость будет преждевременной.

И опять у нее поплыло все перед глазами, так спать захотелось, но девушка снова с легкостью развеяла это, лишь слегка взмахнув рукой с кинжалом. Нет, не так уж и сильна была сестра, как казалось поначалу.

Тут она и спросила холодно и даже строго:

– Ну и где он?

И поняла, что угадала. Бабу как ударили, да так, что она едва не потеряла свой красивый вид. Женщина сжала руки, к груди их приложила, но не ответила, лишь задышала тяжело, а девушка уже по-хозяйски пошла в комнату, приблизилась к столу. Остановилась и вдруг резко заглянула под столешницу, приподняв скатерть, сама так и не поняла зачем, но после этого спросила снова:

– Где он? Отвечай!

– Не смей, жаба, так со мной разговаривать! – сквозь зубы проговорила женщина. – Не выйдешь ты отсюда, сварю тебя да скормлю свиньям.

Но Агнес уже знала, что это пустое, пыжится сестра, раздувается, чтобы больше казаться, на самом же деле уже боится гостью. Уж в этом девушка была уверена, уж страхи людей она чувствовала лучше всех и страх этот вдыхала с удовольствием, сильнее от него становилась. Она уже знала, что победила, что страх разъест бабу быстрее, чем купорос – глаза.

Агнес так же неторопливо пошла вдоль стола. И чем дальше шла, тем беспокойнее становились руки сестры, тем сильнее от нее воняло страхом. Девушка улыбалась, она понимала, что на верном пути. И сейчас главное – не спешить, не торопиться, дожимать бабу, ломать ее не спеша.

Так она дошла до конца стола и снова спросила:

– Отвечай, где ты его прячешь? Все равно ведь найду.

Она смотрела на бабу, а та уже забыла свои попытки пугать девушку и неотрывно следила за ней. Агнес улыбалась. Она уже знала, что отнимет такое вожделенное для нее стекло.

– Говори, старая, говори, где он? Ну? Иначе резать тебя буду. Живьем резать, а это больно! – со страшной улыбкой говорила девушка. – С морды твоей напускной начну, чтобы настоящую увидеть.

Девушка глаз с нее не сводила, ждала, ждала, ждала… И увидела Агнес, как глаза бабы, зрачки ее серые, чуть дернулись. Выдала себя баба.

Дева посмотрела туда, куда косилась баба. А там у каминной стены три сундука, и лишь на одном из них, на том, что ближе всего стоял к окну, нет замка. Не успела, значит, баба его запереть. Девушка улыбнулась: не успела, а говорила, будто ждала, будто знала, что Агнес придет. Тварь лживая.

Вот теперь девушка не медлила, была быстра, сразу кинулась к сундуку. Баба заорала истошно, грубо и хрипло, как мужик, куда только голос воркующий делся, и бросилась ей наперерез.

Агнес лишь крикнула ей строго:

– Замри!

Баба была раздавлена, она уже не могла сопротивляться девушке, так и застыла: руки тянулись к Агнес, а лицо перекошено не то от страха, не то от злобы. И лопотала при этом несуразицу, словно от вина у нее язык заплетался. А девушка подошла к ней, посмотрела в глаза, удовлетворенно поднесла кинжал к лицу бабы и произнесла сквозь зубы:

– Вот так и стой, не шевелись даже… Ишь ты, кобыла ретивая…

Она, стараясь не спускать глаз с женщины, наклонилась к сундуку, откинула крышку. Тут баба застонала, словно от боли.

– Тихо, я сказала, – прошипела девушка и наконец заглянула в сундук.

Заглянула и растерялась на мгновение. Нет, там лежал не шар. Там на дне, свернувшись калачиком, прятался мальчик.

Агнес взглянула на бабу.

– Даже не думай шевелиться! Иначе… – Она показала ей кинжал и после наклонилась, схватила мальчишку за шиворот, стала его из сундука вытаскивать. – Вылазь, вылазь, крысеныш.

Мальчик захныкал, что Агнес очень не понравилось, она поднесла кинжал к его лицу и сказала:

– Даже не думай рыдать. Я того не выношу. Зарыдаешь – я тебя распотрошу. Понял?

Хоть и стояли у мальчишки в глазах слезы, но голос девушки был столь убедительным, что он только кивнул в ответ да носом шмыгнул.

Он был пригож, лет семи-восьми, причесан ладно, в хорошей одежде. У девушки не оставалось сомнений, что это сынок бабищи. Вот из-за чего баба не смогла ей сопротивляться, вот отчего была слаба. Она стала бояться Агнес, как только та переступила порог ее дома. И страх ее разъел, парализовал.

Как все удачно сложилось. Агнес размышляла, поглядывая то на мальчишку, то на бабу. А думать она умела быстро. Сюда ехала она, полагала, что придется сразиться с бабой. Если получится победить – забрать у нее стекло, а саму ее убить, чтобы не мешала господину. А уже Железнорукого они с господином вместе как-нибудь одолеют. Но теперь все переменилось. Теперь все могло еще лучше стать.

Она так и держала мальчишку за шиворот и, не отпуская его, сказала бабе:

– Давай стекло.

– Не убивай его, – прохрипела баба, бледнея до цвета полотна.

– Давай стекло, тогда не убью.

Женщина сразу кинулась к камину, там на верхней полке стоял ларец красивый, она схватила его, поднесла Агнес, раскрыла перед ней. Девушка сначала удивилась: шар был маленький, вернее, меньше, чем у господина, и был он бело-желтого цвета, как самые жирные сливки, совершенно непрозрачный. Но у девушки не возникло и тени сомнений, что сие вещь истинная, а не те подделки, что присылали детоубийце всякие его знакомые.

– Не убивай его, – все так же прохрипела баба, протягивая ей ларец.

– Ладно, – сказала Агнес, забирая ларец и смеясь. – Я даже тебя не убью. Но встань на колени передо мной.

Бабу уговаривать не пришлось, она сразу рухнула перед девушкой на колени.

– А ну-ка, покажи мне свое настоящее рыло, сестра, – потребовала Агнес.

Женщина сразу стала меняться. Теперь она уже не была прекрасна. Лицо изможденное, лицо женщины, что давно уже немолода. Девушка склонилась ближе.

– Вот ты какая, а муж-то твой тебя настоящую видел?

И не успела баба ответить, как Агнес полоснула ее по лицу кинжалом, от виска к носу, через глаз. Ударила с силой, чтобы наверняка располосовать глаз.

Баба хрипло вскрикнула, а потом стала противно завывать, схватилась за глаз руками, кровь полилась на ее платье, на паркет.

– Мой глаз, мой глаз!.. – выла баба.

Агнес ее завывания показались забавными.

– Это тебе на память обо мне, – смеясь, сказала девушка.

Она вытерла кинжал о скатерть, затем спрятала его в ножны, под мышку взяла ларец со стеклом, прежде еще раз убедившись, что оно там, а потом и мальчишку схватила за шиворот и поволокла его к выходу.

– Не убивай его, не убивай, молю… – кричала ей вслед баба, но Агнес уже спускалась по лестнице.

Если бы ей потребовалось, она бы убила его не задумываясь, но мальчик был нужен ей живым. У нее появился план.

Глава 11

– Шевелись, крысеныш, – шипела девушка, подталкивая его к карете, – быстрее иди, не то сварю тебя и сожру. Или свиньям скормлю.

А уже солнце встало, кругом горожане по делам своим шли-ехали, когда Агнес толчками и пинками гнала мальчишку по улице. Все, проходившие мимо, смотрели на них удивленно, но никто не вмешивается.

Так они добежали до кареты, Ута увидела госпожу издалека, вышла из кареты, дверь открыла заранее. Как Агнес подвела мальчика, так служанка его, как куль, схватила и закинула внутрь.

– Гони что есть мочи, Игнатий! – крикнула девушка, прежде чем запрыгнуть в карету. – До полудня мне у господина надо быть!

– До полудня? – удивился кучер. – Коней запалим, госпожа.

– Черт с ними, гони! – велела Агнес, усаживаясь на подушки.

Карета, распугивая людей и всякую мелкую живность, полетела по улицам Ламберга прочь из города, к мосту, на юг.

Агнес смотрела на мальчика, понимая, что ей достался редкий трофей.

– Ну и как тебя звать? – спросила она.

– Георг Эйнц Фердинанд фон Эрлихенген, госпожа, – тихо отвечал мальчишка.

Девушка и раньше так думала, а теперь у нее не было сомнения, что это сын ведьмы и Железнорукого. Агнес даже забыла про шар, который лежал в шкатулке рядом с ней на диване. Она думала, как лучше поступить с мальчишкой.

Напрашивалась мысль везти его с собой в лагерь. Но как тогда поступит Железнорукий? Неизвестно. Он не баба, он рыцарь. Может, поставит на мальчишке крест и еще больше ожесточится? А может, согласится уступить. Да нет, если он истинный рыцарь, то из-за сына дело свое не сдаст. Нет, тут гадать нельзя, нужно придумать такое, что сулило бы господину верную победу. Нужно было сделать так, чтобы Железнорукий не потерял надежду отыскать ребенка и затеял его поиски, чтобы бросил свою армию. А уж господин что-нибудь да придумает, когда у ведьмы уже не будет ее стекла, а у армии мужиков не станет предводителя.

– А что, Георг Эйнц Фердинанд фон Эрлихенген, – задумчиво спрашивала мальчика девушка, – любит ли тебя твой отец?

– Да, госпожа, мой батюшка меня любит, зовет меня светом очей своих, – отвечал мальчишка.

Агнес понимающе кивала. Она так и знала.

А карета с великолепной четверкой лошадей тем временем летела птицей, распугивая с дороги телеги местных мужичков и купчишек. Лишь пыль за ней клубилась.

И девушка придумала… Убивать мальчишку нельзя, с собой брать в лагерь… может тоже плохо получиться. Так надо его спрятать. Ведьма сердцем материнским будет его чувствовать, в этом у девушки сомнения не было, баба будет знать, что мальчик жив и что он не у врагов, и тогда заставит отца его искать. Криками, уговорами, мольбами, угрозами, как бабы умеют, но заставит. А может, его и принуждать не придется. Может, Железнорукий так мальчишку любит, что сам на поиски кинется.

Агнес стала пристально разглядывать ребенка. Мальчик чистенький, холеный: кружевной воротничок белоснежен, чулочки свежи, – сразу видно, что родителями любим да обласкан. Теперь сомнений у нее не было: отец за дело сам возьмется, сам будет искать. Бросит своих мужиков. Хоть на время, но бросит. А это ей и ее господину и нужно. От ее взгляда мальчик стал ежиться, прятать голову в плечи. И лишь тогда она от него отвернулась, чтобы взглянуть в окно. Они уже далеко отъехали от города, Агнес присмотрелась: нет ли кого посланного следом? Рано утром еще были телеги, а сейчас никого. Дорога не оживленная, или время еще не то.

– Игнатий! – закричала девушка, глядя вперед. – А что это там?

– Мост через овраг, госпожа, – отвечал ей кучер, – ночью его проезжали.

Агнес завертела головой, посмотрела вперед, посмотрела назад – никого. Что ж, это место ей может подойти.

– Игнатий, у моста останови.

– Да, госпожа.

Кучер рад остановиться. Лошади уже плохи, им хоть чуть-чуть постоять бы, дух перевести. Он остановил карету у самого моста.

Агнес сама, не дожидаясь, пока это сделает дура-служанка, отворила дверцу, выпрыгнула и сказала мальчику:

– А ну, сюда иди.

Мальчишка не пошел, видно, почувствовал что-то, испугался, его лицо искривилось, вот-вот он зарыдает. Тут уже у Уты ума хватило, она с силой выпихнула ребенка, и он буквально вылетел из кареты и упал на землю. Ушибся и тихо захныкал, а Агнес схватила его за шиворот, подняла и поволокла к мосту.

– Госпожа, вы меня убить думаете? – зарыдал мальчик.

– Глупец, хотела бы убить, чего тебя сюда тащила бы? – произнесла она с раздражением. – Не скули, крысеныш, не убью.

Она быстро подошла к мосту и стащила мальчишку вниз, под мост.

Место тихое, укромное: ручей мелкий, берег весь репьем и лопухами зарос. Да, хорошее место. Девушка толкнула ребенка на землю, он упал. Не жалея дорогого платья, она встала рядом с ним на колени.

– Веревки у меня нет, так что уж не взыщи.

Агнес схватила мальчишку за каблук дорогой туфли, подтянула к себе его ногу и, выхватив кинжал, разрезала дорогой чулок чуть выше пятки вместе с сухожилиями мальчика. Ребенок закричал пронзительно и резко, так что девушка сначала поморщилась, а потом разозлилась. Она поднесла кинжал к его лицу, к верхней губе, едва сдерживая себя, чтобы не распороть мальчишке губу, и прошипела:

– Не смей скулить, крысеныш, не то я тебе вырежу еще и язык. Слышишь меня?

Мальчик, едва сдерживаясь, кивнул, ему очень больно, но он молчит. Он очень боится ее, боится, что госпожа ему и вправду вырежет язык, а Агнес схватила его вторую ногу и так же быстро разрезала сухожилия над пяткой.

– Все-все, – сказала она примирительно, – больше не стану тебя истязать. Это чтобы ты не сбежал отсюда. Сиди и жди, когда за тобой отец твой приедет. И не вздумай кричать. Я буду рядом, услышу хоть один твой крысиный писк – приду и вырежу тебе язык, а заодно и глаза. – Для острастки и доходчивости она слегка кольнула его в щеку кинжалом. – Понял?

Глаза мальчика наполнились слезами, ему было так страшно, что он губ не разжал, кивнул только в ответ.

Агнес встала и, быстро пробравшись сквозь лопухи, вышла из-под моста и поднялась к карете.

– Игнатий, гони! – велела девушка.

Ута протянула госпоже свою большую сильную руку и буквально затащила в карету.

Карета сразу тронулась. Служанка не задала вопрос, отчего руки у Агнес оказались все липкие от крови, чему тут удивляться. Она не спросила и о том, что случилось с мальчиком, почему рукоять кинжала вся в крови. В крови? Ну, значит, госпоже так было нужно. Служанка лишь достала из дорожного кофра полотенце и бутыль с водой; смочив полотенце, принялась нежно и старательно оттирать руки хозяйки от липкой крови. Агнес милостиво позволяла ей это делать. Сама же посмотрела на свое платье и увидела, что ее прекрасное платье все в черных каплях: и лиф, и рукава, и особенно подол.

Девушке стало очень жаль платье. Впрочем, она не жаловалась: если для дела господина надобно будет, она готова пожертвовать всеми своими нарядами. Сейчас она лишь желала побыстрее попасть в его шатер, чтобы рассказать, что делать дальше. Но размышлять о том, что нужно сказать господину, девушка долго не смогла, дорога, усталость, переживания и напряжение укачали ее, она задремала и повалилась набок на подушки.

Проснулась она, когда вдруг сквозь сон поняла, что карета уже не летит, а едет потихоньку. Агнес выглянула из окна. Так и есть, кони едва-едва шли легкой рысцой.

– Игнатий! – зло крикнула она. – Отчего не спешишь? Чего так плетешься?

– Все, госпожа, – повернулся к ней кучер, – спалили лошадок. Если быстрее их погнать, так падать начнут. – Он говорил с сожалением. – И то долго они продержались. Думал, раньше запалятся. А мы, как ни крути, Бад-Тельц проехали, уже к лагерю свернули.

– Так доедут они до лагеря? – Девушка была уже согласна на то, чтобы хоть так ехать.

– Да кто ж знает, – отвечал Игнатий.

Агнес откинулась на спинку дивана. Вот еще о лошадях волноваться, хотела до полудня в лагере быть, так теперь хорошо бы вообще доехать.

В лагере кони уже едва ноги переставляли, еле шли, Игнатий их даже не понукал, а потом и вовсе встали, увидав других лошадей. Агнес взяла ларец с магическим шаром и вышла из кареты. Есть ей хотелось неимоверно, спать хотелось, мыться хотелось, но что поделать. Ута тащила за госпожой дорожный кофр, бубня что-то про то, что сейчас найдет горбунью и спросит у нее про обед. Дура, сама жрать хотела, вот и проявляла заботу о хозяйке. Агнес разозлилась бы, но она действительно устала. Лечь бы. Но прежде этого ей обязательно нужно поговорить с господином. А его в лагере, судя по всему, не было. Зато навстречу девушке проехала телега, полная раненых, и еще многие раненые шли ей навстречу. Кто руку окровавленную держал, кто за лицо окровавленное схватился. Какого-то человека с разбитой в кровь головой товарищи, что раны получили менее тяжкие, вели, поддерживая. Дело у реки, кажется, в самом разгаре. Агнес испугалась, когда где-то неподалеку оглушительно бахнуло. Это было так же звонко, как гром, слышавшийся совсем рядом.

– Ох, что это? – остолбенела Ута. Она даже осмелилась схватить госпожу за плечо. – Госпожа моя, что это?

Но люди, сновавшие по лагерю, звука совсем не испугались, даже лошади вели себя смирно. Агнес скинула руку служанки с плеча и сказала:

– Успокойся, корова ты глупая.

В пяти шагах от нее пробежал брат Ипполит. Поверх сутаны кожаный фартук, весь заскорузлый от засохшей крови. Девушку не заметил, не поздоровался. Лицо у него было строгое, весь в себе. По сторонам некогда, видно, смотреть.

У шатра дежурили хмурые охранники, но Агнес пропустили безропотно. Она, еле живая от усталости, села на край кровати, и Ута стянула с госпожи башмачки, чулки, замызганное платье.

– Ох, все попорчено, – говорила служанка. – Попробую мыть мылом дома, может, пятна сойдут.

Агнес знала, что не сойдут. Платье испорчено навек. Но разговаривать с глупой у нее не осталось сил.

– Я вам сейчас еду принесу. Зельда должна была что-нибудь сделать.

Служанка ушла, а девушка залезла на постель повыше и поставила перед собой ларец со стеклом. Сил не было ни на что, но на это у нее силы нашлись. Шар нежно-желтый лежал в ларце на красном бархате – это было очень красиво. Он так и манил, так и кричал: возьми меня в руки. Агнес взяла, а он теплый и не такой тяжелый, как шар господина. Она хотела заглянуть в него, прежде чем от усталости у нее закроются глаза, потому побыстрее стянула с себя последнюю одежду, нижнюю рубаху, – так лучше, будучи в одежде, ничего не разглядеть – и лишь после этого посмотрела в стекло.

Глава 12

Открыв глаза, она вздрогнула. Испугалась. В шатре горела всего одна лампа, а через верхний проем света много внутрь не проникало. Как не испугаться, когда в полумраке над тобой стоит огромный черный человек. Лица его почти не видно, оно серое. Вот спросонья девушке присматриваться пришлось, чтобы разглядеть его, а когда поняла, что это господин, так не слишком и успокоилась. А он взял ее за горло и одним движением, словно котенка, поднял девушку с постели так, что она пальцами ног едва ковра касалась, и спросил у нее:

– Кажется, ты мне говорила, что с этой войны я приеду с серебром и славой? Ты?

И в голосе его такая злоба слышалась, что у Агнес мороз по коже прошел. Злоба холодная, ледяная, смертью пахнущая. Она хотела ответить, чтобы все объяснить. Она и рада бы, да как тут слово произнести, если тебя за горло держат крепче, чем веревка висельника. Девушка только руками в его руку вцепилась, чтобы хоть чуть легче было, да глаза таращила. А главное, понимала, что реши он ее прямо здесь задушить или шею сломать, то никто его не остановит, ничего ей не поможет, даже все ее силы, перед которыми иные сразу склоняются. А он тут ее и отпустил.

Отошел от нее, взял кувшин с вином с сервированного к обеду стола с остывшими кушаньями и стал пить прямо из кувшина. Агнес вскочила, нашла свою рубаху, надела ее быстро.

– Ну, что скажешь? – холодно спросил у нее господин, отрываясь от кувшина.

Он ждал, что она ему про обещания свои что-то ответит, но Агнес была умной девушкой и знала, что говорить.

– Нашла я ведьму, – сразу сообщила она, – ту, что на вас насылала мороки.

– Тридцать моих людей остались на том берегу, – проговорил кавалер, устало садясь на раскладной стул. – Я не мог вынести их тела оттуда, так как мне нужно было все время переправлять через брод в лагерь раненых. До мертвых руки и не доходили. Мне разбили забрало на шлеме, я потерял перчатку. – Он показал девушке как доказательство правую латную перчатку. – У Рохи за день разорвало два мушкета, еще два пошли трещинами. Пороха у меня осталось на еще один такой бой… – Он помолчал. – Но ты нашла ведьму, что насылала на меня мороки. Что ж, день, можно сказать, был неплох.

– Господин… – начала она.

Но он остановил девушку жестом. Прислушался. За пределами шатра говорили. Волков тяжело встал, пошел к выходу, хромая сильнее, чем прежде. Там его ждал вестовой.

– Господин полковник, господин генерал отъезжает в Бад-Тельц к маршалу, просит всех командиров полков быть к нему немедля.

Волков угрюмо посмотрел на вестового, ему очень хотелось сказать ему: «Передай генералу, чтобы катился к черту». Но вместо этого он произнес:

– Скажи генералу, что у меня сейчас лекарь. Как мне полегчает, так я приду.

Волков ни слышать его не хотел, ни видеть. Кавалер дважды за день посылал к генералу людей, прося у него ландскнехтов, дважды ему казалось, что если сейчас придут ему в помощь шесть сотен свежих людей, то он отодвинет мужиков от берега и даст возможность кавалерии выйти в поле и развернуться. Но фон Беренштайн дважды ему отказывал, дескать, ландскнехты – его последний резерв. Люди Волкова смотрели на него вопрошающе: где помощь? Они тоже понимали, видели, что хамы на пределе, что еще чуть-чуть, и их можно будет дожать, но генералу на той стороне реки было виднее.

– Так и передам, – пообещал вестовой и ушел.

А Волков вернулся в шатер. Агнес, при помощи Уты, уже надела чистое платье и кое-как пригладила волосы. А он снова уселся в свое кресло и спросил у нее:

– Так, значит, ты нашла ту ведьму, что морочила меня и моих людей?

– Да, мой господин, – отвечала девушка, – а еще она знала о каждом вашем шаге и мужу своему Железнорукому о том говорила, а теперь она ничего знать не будет. Ничего.

Тут пришел денщик Гюнтер, принес таз с водой и полотенце, чтобы господин мог хоть руки помыть. А тот с раздражением и спрашивает:

– Где мой оруженосец? Кто снимет с меня доспех?

– Сейчас я его отыщу, – пообещал Гюнтер и быстро вышел.

А Волков взял мыло, принялся мыть в тазу руки, умываться, а сам спрашивал у девушки:

– Значит, она раньше знала о каждом моем шаге, а теперь знать не будет? И почему же ты так думаешь?

Агнес могла бы открыть ларец, что стоял у кровати, и показать свой трофей, но зачем кавалеру знать о том, что у нее теперь тоже есть стекло? Нет, ему о том знать не надобно.

– Я не думаю, я знаю, – твердо отвечала Агнес. – А еще я знаю, что Железнорукого сейчас тут нет, уехал он своего сына искать.

Волков даже умываться перестал. Уставился на нее молча, просто смотрел, и Агнес продолжала:

– Уехал он, вам говорю. А без него людишки его не опаснее баранов.

Волков и теперь молчал.

– Времени не теряйте, – дальше сказала она. – Берите своих людей и идите на тот берег. Там…

– Дура! – заорал господин, прерывая ее. – Молчи! Что ты себе напридумывала куриными своими мозгами? «Берите своих людей…» Они тебе что, хворост? Уже лучше полковника знаешь, что нужно делать, советы свои бабьи даешь! «Берите людей…» – Он немного успокоился. – Как мне их взять, они на ногах еле от усталости стоят, они сегодня потеряли многих своих товарищей. Они озлоблены. И злятся на меня, потому как злиться больше им не на кого.

Он стал вытирать лицо и руки, думая, что разговор закончен, но девушка так не считала, мало того, она принялась говорить без почтения, словно с равным, говорить, выговаривая каждое слово, как сквозь зубы:

– Коли послушаете меня, так вернетесь в Ланн с серебром и со славою. Нет сейчас при мужиках их господина. Уехал он сына своего искать, которого я у него забрала и спрятала. Я-то в стекле видела, что рыщет он по полям в поисках. А завтра, может, он уже и вернется. И пока его нет, идите на людей его, побегут они, побегут, так как без него и его ведьмы никчемны.

Волков уже не злился, для злости силы нужны, а у него их уже не осталось. Трижды за день ему приходилось вставать к своим людям в первый ряд, чтобы их не смяли, да и все другое время он был впереди. Это чудо великое, что опять не получил ни одной царапины.

– Глупая ты, как мне людей своих взять и пойти без спроса, если в лагере есть генерал? Я здесь не главный. Он мне не позволит начать атаку, даже если я уговорю своих людей и они пойдут за мной.

– Уж то я не знаю. Идите к генералу, скажите ему…

– Что сказать? – перебил ее кавалер. – Сказать, что мне одна моя родственница сообщила, что похитила сына Эйнца фон Эрлихенгена и что отец его теперь ищет, это она в колдовском шаре видела, и теперь говорит, чтобы мы второй раз за сегодняшний день шли на тот берег, пока Железнорукий к своим мужикам не вернулся?

Агнес посмотрела на него зло.

– Да уж сами придумайте, что сказать своему генералу.

Волков молчал, он хотел есть, ему сейчас не до всей этой болтовни.

А у входа в шатер вдруг голос командира стражи прозвучал:

– Господин полковник, к вам господин капитан Роха.

Они с Агнес переглянулись, и Волков крикнул:

– Пусть входит!

Роха ввалился в шатер, прыгая на своей деревяшке.

– Мое почтение, госпожа! – Он стянул свою драную грязную шляпу и поклонился по возможности низко, что в его случае было наивысшей степенью вежливости.

– Благослови вас Бог, господин Роха, – отвечала Агнес, делая книксен.

Не дожидаясь приглашения, капитан свалился на стул, что был свободен, чуть не сломав изящную мебель. Был Роха черен от порохового дыма, еще чернее, чем Волков.

– Еще у двух мушкетов по стволам трещины, стрелять из них больше нельзя, – сразу заговорил капитан стрелков. Грязной рукой он стал отламывать кусок хлеба из обеда полковника. – Немудрено, ребята сделали больше двадцати выстрелов каждый.

– А аркебузы?

– Всего одна потрескалась, – отвечал Роха. – С ними все в порядке. Там пороха мало, пуля мелкая, с мушкетом не сравнить.

Волков устал, он хотел помыться и поесть, Роха сейчас был некстати.

– Что ты хотел?

– Думал узнать у тебя, что происходит, – сказал капитан стрелков.

– А что происходит? – не понял Волков.

– Палатку генерала сворачивают, он уезжает. Я думал у тебя спросить: мы что, тоже поднимаемся?

– Как сворачивают? – не понял полковник. – Меня только что звали на совет к нему.

– Да, но совет уже прошел, офицеры разошлись, а генерал приказал свернуть свою палатку.

– Что? – Волков явно был удивлен.

– Он уезжает, – сказал Роха. – Вот я и пришел узнать, что нам-то делать. Тоже собираться или отпустить ребят отдыхать?

А тут снова за пологом шатра голоса, снова Волкова спрашивает вестовой.

– Впустите его! – закричал кавалер.

Тот же вестовой, что был у него недавно, теперь принес письмо:

– Господин генерал прислал вам письмо.

Он передал полковнику письмо и остался ждать ответа. А письмо оказалось весьма короткое, это был приказ, и он гласил:

«Волею Провидения я вынужден покинуть вверенные мне войска по тяжкому недугу. Приказываю коменданту лагеря: полковник Фолькоф, завтра на заре прошу вас снять лагерь и со всеми людьми выступить в Бад-Тельц в распоряжение маршала фон Бока. Прошу вас исключить возможность потери обоза.

Число. Месяц. Генерал фон Беренштайн».

Все, больше в письме ничего не было.

– Ну что там? – спросил Роха.

Волков молча бросил на стол письмо: читай сам. Отпустил вестового и задумался. При этом стал коситься на скромно сидевшую на краю кровати Агнес.

Тут появились Гюнтер и Курт Фейлинг.

– Господин полковник, – заговорил оруженосец, – дозволите снять с вас доспехи?

Волков опять покосился на девушку, стал барабанить в задумчивости пальцами по наручу, потом взял письмо, встал и сказал:

– Пока доспех снимать не нужно. – И направился к выходу.

– Фолькоф, дьявол, что ты опять задумал? – закричал ему Роха.

Кавалер остановился у выхода и посоветовал многообещающе:

– Поешь как следует, капитан. Поешь как следует.

Вышел, а навстречу Максимилиан с мокрым знаменем. Видно, знаменосец стирал полотнище после тяжелого боя.

– Господин полковник, что, завтра сворачиваемся?

– Не знаю, – отвечал Волков задумчиво. – Пока не решил.

– Не уезжаем, а генерал уже уехал, – удивился знаменосец.

– Вы видели?

– Своими глазами. И вся свита его с ним.

– Тогда найдите мне капитана Кленка.

– Хорошо, а зачем вам этот ландскнехт?

Кавалер остановился и с усмешкой ответил:

– Для знаменосца вы задаете слишком много вопросов.

Максимилиан молча поклонился и ушел. А Волков отправился искать капитана фон Реддернауфа. Как и положено капитану кавалерии, он и несколько его офицеров, в том числе и Гренер, были у загона с лошадьми. Волков кивнул своим офицерам, и те ему поклонились.

Он отвел капитана в сторону.

– Наверное, полковник, вы по поводу разъездов, я уже сказал офицерам, что мы выйдем до рассвета и проверим всю дорогу до Бад-Тельца, чтобы вы могли провести обоз, – сразу предвосхитил разговор капитан.

Но Волков спросил у него совсем о другом:

– Лошади у вас свежи?

– Лошади? – Фон Реддернауф удивился. – Лошади свежи, мы весь день так и простояли на берегу. Генерал так и не отдал приказа о переправе.

Волков чуть помолчал, подумал и наконец произнес:

– Возможно, я вам отдам такой приказ сегодня.

– Вы? – У кавалериста округлились глаза.

Волков молча сунул ему письмо от генерала.

– Здесь написано, что я комендант лагеря, а значит, в отсутствие генерала я старший офицер.

– Да, но… – Капитан заглядывал в приказ, но все еще сомневался.

Волков знал, что делать в тот момент, когда воинские люди так колеблются. Их ни в коем случае нельзя уговаривать. Он выхватил письмо из пальцев капитана и сказал голосом твердым:

– Капитан фон Реддернауф, приказываю вам лошадей покормить, напоить, оседлать и ждать моих дальнейших распоряжений.

– Как вам будет угодно, господин полковник, – отвечал все еще удивленный кавалерист.

– И прошу вас пока никому о нашем разговоре ни слова, решение еще не окончательное.

– Как вам будет угодно, господин полковник, – повторил фон Реддернауф.

Волков пошел по лагерю дальше. Этот разговор с кавалеристом еще ничего не значил, ничего. Полковник еще и сам был не уверен, что дело сложится. Он даже еще сам не понимал, хочет ли такого рискованного дела. Он сам сомневался. Вопрос этот был весьма нешуточный. Подсудный вопрос. Да, по сути его оставили старшим офицером, но ему оставили и четкий приказ: вывести войско и обоз в Бад-Тельц. Ни о чем другом в приказе писано не было.

И тут Волкову навстречу Максимилиан и капитан ландскнехтов Кленк.

На капитане ландскнехтов, как в их корпорации и положено, был огромный берет, весь в перьях. Камзол с широченными резаными рукавами, оранжевые с черным рейтузы по колено, яркие синие чулки. У него к тому же были усы – отличные, ухоженные, видно, ландскнехт ими очень дорожил.

Не снимая берета, он едва заметно поклонился Волкову.

– Вы меня искали, полковник?

– Да, – сразу ответил Волков. Он не собирался ходить вокруг да около; как и положено солдату, заговорил о деле сразу: – Я собираюсь сходить на тот берег еще раз и хочу, чтобы вы пошли со мной.

– На тот берег? – Кленк заулыбался и сразу ответил: – Славы ищете, полковник, или желаете утереть нос генералу? Я слыхал, что у вас с ним были раздоры.

– Это здесь ни при чем, – отрезал Волков.

– Ни при чем? Как вам будет угодно, – продолжал капитан. – Но на ваше предложение я отвечу так: к дьяволу, генерал на совете сказал, что завтра мы снимаем лагерь и выступаем в Бад-Тельц. Ничего ни про какие атаки он не говорил. Я не буду ломать своих людей по вашей прихоти.

Это был человек уверенный в себе и весьма независимый. И никто не заставил бы его что-то делать против его воли. Но он был ландскнехтом, и все знали, что к этим храбрым и независимым людям всегда имеется ключик.

– Каждому вашему человеку по талеру, вам сотня. Всего за одну атаку, – сказал Волков, думая, что сейчас Кленк будет торговаться.

Кленк размышлял не более мгновения.

– У меня пять ротмистров, каждому по двадцать монет и по пять монет моим сержантам.

Волков кивнул в ответ, он был согласен и мысленно уже попрощался с девятью сотнями талеров. Но раз уж этот капитан вытряс с него столько денег, то должен пойти по более тяжкому пути.

– Вы пойдете с восточного брода. Я пойду с ближнего.

– С восточного? Ну, значит, с восточного. – Ландскнехту, кажется, было все равно.

– Я сейчас соберу совет, вы там меня должны поддержать.

– Поддержу.

– Но это вопрос нерешенный, пока о деле никому не говорите.

– Хорошо, – отвечал капитан ландскнехтов, – но все равно пойду скажу ребятам, чтобы пока не напивались.

Максимилиан с вытаращенными глазами слушал весь их разговор и, когда Кленк ушел, осмелился спросить:

– Так мы снова идем на тот берег?

– Много вопросов для знаменосца, – отвечал ему кавалер с улыбкой. – Вместо того чтобы спрашивать, найдите мне Рене, Хайнквиста и Фильсбибурга, Пруффа. Пусть идут к моему шатру. И приведите в порядок мое знамя.

– Да, полковник, – ответил знаменосец и ушел.

А Волков заглянул в свой шатер и, не обращая внимания на Роху, что так и сидел за столом и все еще ел, сразу взял Агнес под локоть и вывел ее. Девушка косилась на господина с опаской, но ничего не говорила, пока он заводил ее за шатер, туда, где для нее была сколочена купальня и уборная. Кавалер отвел девушку от чужих глаз подальше и спросил:

– Пока не начал я, пока не повел людей и пока не пролилась кровь, говори, ты уверена, что Железнорукого нет при людях его?

– Уверена, – твердо сказал девушка, хотя плечами повела едва заметно от мурашек, что побежали по ее спине.

– Смотри. – Волков погрозил ей пальцем, перед самым ее носом помахал. – Я должен победить, мне придется кучу денег людям раздать, чтобы дело вышло. Не выйдет, – он кивнул на северную стену лагеря, за которой был спуск к реке, – я тебя утоплю.

– Идите уже, идите драться, – храбро сказала Агнес, хоть самой и было страшно, она знала, что господин не тот человек, что бросает слова на ветер. И добавила: – А если мужиков побьете, так мне денег на новых коней дадите, кучер мой говорит, что моим конец пришел. На хороших коней, чтобы не хуже моих были, я для вас дело делала, когда их запалила.

Волков ничего не ответил, посмотрел на нее пристально и двинулся прочь. Но по его взгляду дева поняла, что, если он победит, новые кони у нее будут.

– И платье еще! – закричала ему вслед девушка, вспомнив об испачканном кровью мальчишки хорошем платье.

Глава 13

– Так ты скажешь, что ты снова задумал? – спрашивал Роха, когда кавалер вернулся в шатер. Старый приятель так и сидел за столом, правда, уже ничего не ел, так как ополовинил все блюда, что причитались полковнику.

Если до разговора с Агнес Волков еще не был уверен ни в чем, то теперь уже принял решение.

– Думаю идти на тот берег и разбить мужиков, – твердо сказал он.

– Когда ты скажешь об этом солдатам, они поднимут тебя на копья, – заметил Скарафаджо.

– А зачем мне тогда стрелки и их капитан? Неужто ты меня не защитишь?

Роха потряс головой: что ж делать, конечно, мне придется.

– А как я уговорю своих стрелков? Они тоже устали и злы после сегодняшнего.

Волков уселся на стул и стал быстро есть то, что осталось в тарелках, и учил старого товарища:

– А ты напомни им, что я Длань Господня, скажи, что Бог меня ведет.

– Бог ведет? – Роха посмотрел на него исподлобья. – Ну да, конечно, Бог, кто ж еще. Я им так и скажу, может, они не станут в меня стрелять.

– Так не сиди, иди готовь людей.

Капитан не без труда встал со стула и ушел в свою роту, но Волкову поесть не удалось: уже собрались у шатра офицеры его полка. Раздражать их ожиданием сейчас было неразумно, он очень нуждался в их поддержке.

– Идем на ту сторону. Немедля, – без всяких предисловий заявил он, как топором рубанул.

Рене, зная господина не первый день, сразу понял, что он не шутит, лицом стал невесел. Фильсбибург тоже удивлялся:

– Как же так, я солдатам разрешил доспех снять, есть, отдыхать.

Зато Хайнквист был на удивление выдержан и ни грусти, ни удивления не выказывал.

– А я видел, что стрелки всполошились, думаю, к чему бы это?

– Именно к тому. Идем на тот берег снова. Роха своих людей уже поднимает. Ландскнехты и кавалеристы тоже готовятся.

– Думаете, сейчас их врасплох застанем?

– Знаю, что застанем. – Волков понизил голос. – Верный человек только что сказал, что офицеры их в город поехали, выпивать, к нашей атаке поспеть обратно никак не смогут.

– Ах вот как! – воскликнул капитан. – Значит, надо начинать.

– И я о том же говорю, господа. Идите в части, прикажите сержантам поднимать людей, коли в корпорациях каких вздумают артачиться, так зовите меня незамедлительно.

– Успеем ли? – без всякой уже надежды на отмену атаки, уже смирившись, спросил Рене.

– Пяти еще нет, до заката четыре часа, успеем обязательно.

Дальше говорить смысла не было, он решил пойти посмотреть, оседлали ли коней люди капитана фон Реддернауфа. Да, кавалеристы уже были готовы выходить из лагеря. Это Волкова порадовало, он повернулся, а тут ему навстречу, придерживая мечи руками, чуть не бежали офицеры из полка Эберста. И сам полковник впереди. Лица напряженные, удивленные. Кавалер остановился и с улыбкой вежливости стал их ждать.

– Господин комендант, – еще не доходя до него, начал полковник Эберст, – что происходит?

– Господа, – спокойно ответил Волков, – мы атакуем, сейчас, пока нет офицеров в лагере мужиков.

– Генерал такого приказа не давал!

– Я даю вам такой приказ.

– Это авантюра!

– Это твердый расчет.

– Я отказываюсь выполнять ваш приказ.

– Все идут. Идут ландскнехты, кавалеристы, мой полк, а вы, кажется, струсили, господа? – заметил Волков.

– Солдаты могут отказаться, – произнес на удивление спокойно один из старших офицеров полка – Волков, к сожалению, не помнил его имени.

– На этот случай у меня для вас есть капитан Роха и его стрелки. Они всякому бунтарю быстро и доходчиво все объяснят.

– Нет, мы никуда не пойдем, – уперся Эберст. – Сегодня я уже был там, мне даже на берег не удалось толком выбраться, и потери я понес огромные.

– Ландскнехты выступят первыми, вы за ними, я дам вам стрелковую сотню, их фон Беренштайн весь день продержал в резерве, они свежие. Мало того, вы не начнете атаку, пока я не оттесню мужичье от брода и не выпущу в поле кавалерию, которая вам поможет сбить заслон у брода, – говорил Волков.

– Нет-нет. – Полковник качал головой, хотя теперь в его голосе не было прежней уверенности. – Это глупая несанкционированная авантюра. Я не стану участвовать в этом деле.

– Тогда я отстраняю вас от командования полком, – сказал Волков, чуть повышая голос. – Ваши обязанности будет выполнять… капитан Хайнквист.

– Вы не имеете права! – воскликнул Эберст.

– Имею, я комендант лагеря, на территории которого вы и ваш полк находитесь.

– И какова же причина моего отстранения?

– Трусость.

– Что? Трусость? Еще никто и никогда не упрекал меня в трусости! – Полковник побагровел лицом. – Можете спросить у моих офицеров.

– Так не давайте повода и впредь! Идите к своим людям и готовьте их. Скажите, что я, полковник Фолькоф, первый ступлю на тот берег, а если не смогу помочь и вам выбраться на него, то и атаковать вам не придется. Скажите, что первыми пойдут ландскнехты, а вы уже за ними. А еще скажите, что мои люди зовут меня Дланью Господней, – с жаром говорил кавалер.

Все равно полковник Эберст был недоволен, но теперь он уже не столь рьяно выговаривал кавалеру свои условия:

– В таком случае я попрошу у вас письменный приказ. С расписанием диспозиции моего полка.

– Приказ будет, сделаю его незамедлительно, но диспозицию расписывать мне некогда, у нас на атаку остается всего четыре часа. – Кавалер повернулся к офицерам полка Эберста. – Господа, верьте в победу. И людям говорите, что мы победим. Ступайте, времени лишнего у нас нет.

И, не дожидаясь вопросов и возражений, поклонился и направился к себе писать приказ. Пока все получалось, никто не отказался идти с ним, и уже это для него было радостью. Он не думал о том, что впервые в его жизни под властью его находилось более трех тысяч человек. Что все эти люди, кто сам, добровольно, а кто и по принуждению командиров, вверяли ему свои судьбы, свои жизни. Нет, он о том не думал, как и не мечтал еще пять лет назад о том, что ему, правофланговому корпоралу гвардии герцога де Приньи, придется взять на себя ответственность за всех этих людей. И взять на себя смелость занять генеральскую должность. Генеральскую!

Нет, все это мало волновало Волкова. Душевных мук и сомнений он не испытывал, так как по своему солдатскому естеству ко всяким терзаниям и волнениям был не способен. Сейчас его волновали лишь две вещи. Он про себя почти непрестанно молил Господа, чтобы Агнес, его ведьма, оказалась права и чтобы ему удалось быстро переправить на тот берег роту Рене и роту Рохи. А там… там бы он уже Бога своими просьбами не донимал, там бы он и сам управился. Лишь бы Железнорукий отъехал прочь.

Пока Волков писал этот глупый приказ для Эберста, стали приходить вестовые из частей. От кавалеристов прибыл первый.

– Капитан фон Реддернауф просил передать, что кавалерия готова выступить.

Потом от капитана Кленка пришел человек.

– Капитан Кленк прислал меня сказать, что ландскнехты построились, ждут приказа.

Роха приехал сам. Рене пришел сам. Все ждали приказа, все ждали его. И Волков встал, передал приказ вестовому и велел Максимилиану и Фейлингу собрать офицеров на последний совет.

Офицеры собрались быстро, все понимали, что времени мало, поэтому Волков и расписал план атаки наскоро. Да и план был прост. Кавалер со своей первой ротой Рене и стрелками Рохи под прикрытием пушек выходит на тот берег, отодвигает заслон мужичья и дает переправиться кавалерии, а уже кавалерия должна пойти к восточному броду и, ударив в тыл хамам, помочь переправиться ландскнехтам и полку Эберста. И тогда уже все двумя колоннами – ландскнехты и Эберст с юга и Волков с юго-запада – двинутся на лагерь врага и вынудят его принять бой в поле.

Четыре часа до темноты. Всего четыре часа.

– В барабаны не бить, иди шагом самым быстрым. До переправ так и вовсе бежать. Внезапность – наша удача. С нами Бог, господа! – Кавалер перекрестился.

Остальные офицеры тоже перекрестились.

– Капитан, ваше дело – дать мне выйти на тот берег и построиться, – сказал Волков Пруффу, надевая свой старый шлем без забрала.

– Уж о том не беспокойтесь, – заверил его артиллерист, – место пристрелянное, коли враг появится, так разгоню. Под огнем мужики не шибко хорошо стоят.

Все офицеры стали расходиться по своим подразделениям, а кавалер поднял руку.

– Первая рота, за мной. И пошевеливайтесь, ребята. Вскорости наша победа.

Фейлинг ехал сам и вел в поводу двух коней, коня своего господина и того, что принадлежал Максимилиану, но, добравшись до воды, остановился. Теперь он ждал сигнала. А Волков почти бежал к броду. Он собирался третий раз за сегодня войти в воду. Кавалер очень хотел побыстрее выйти на тот берег, чтобы убедиться в том, что мужики ушли в лагерь, оставив лишь небольшие заслоны. Прохладная вода, что доходила ему почти до пояса, совсем не остудила его порыв, он собирался поквитаться с мужичьем за тех своих людей, что оставил сегодня на том берегу, за потерянную перчатку, за разбитый шлем. За все те унижения, что взбесившееся быдло ему устроило в этой кампании. Сразу за ним шли два сержанта, охрана знамени, за ними и сам знаменосец. Сержанты несли тяжелые рондаши из хорошего железа, которые выдерживали выстрел из аркебузы. Знаменосца надо охранять как следует. А уже за ними следовали командир роты капитан Рене и все его люди. Дальше заходили в воду стрелки с ротмистром Вилли во главе. Единственный, кто ехал верхом, был капитан Роха. Несмотря на очень жаркий бой днем, Скарафаджо умудрился сохранить своего мерина живым, пара царапин не в счет, и теперь снова восседал на нем.

Кавалер дошел уже до середины реки и все не слышал выстрелов из орудий. Почему? Неужели артиллеристы не видят никого из врагов? Он даже обернулся взглянуть на свой лагерь. Капитан Пруфф с одним из его людей стояли у самого частокола и вглядывались во вражеский берег. Значит, мужиков они не видели.

Пока дошел, пока выбрался на берег, нога разболелась, но показывать сего никак нельзя. Кавалер, не давая себе замедлиться, карабкается по песчаной дороге вверх, на обрыв. Топор на плече, со стороны поглядеть, так он лих. Пусть видят его люди, что полковник еще молодец. Он задыхается, но лезет так рьяно, что сержанты и Максимилиан со знаменем за ним едва поспевают.

Волков наконец влезает наверх, тяжело дышит, оглядывается… и не видит ни одного врага.

Что это? Где они все? Утром здесь была почти тысяча хамов, десяток офицеров с ними, а сейчас никого. Засада? Прячутся в лесу, что от него по левую руку? И когда он начнет строить людей, из леса ударят арбалеты и аркебузы, что так донимали в полуденный час?

Командующего догоняют сержанты и Максимилиан. Они тоже не понимают, отчего им дают беспрепятственно выйти на берег.

– А где хамы? – удивленно спрашивает Максимилиан.

Волков ему не отвечает, вот теперь он понимает, почему пушки Пруффа не стреляли. Стрелять пока не в кого. А ему в душу вдруг закрадывается мыслишка: хамы проспали их переправу. Нет, он пока гонит от себя ее, не может так хорошо все быть, не могли они позабыть оставить у брода заслон. Офицеры их – люди опытные, а уж Железнорукий в воинском ремесле все секреты давно раскрыл. Но пока Волков не видит никого, кто мог бы помешать Рене строить свою роту в баталию в четыре линии. А на берег уже Вилли вышел, карабкается по подъему, а за ним и мушкетеры, мушкеты заряжены, вокруг правых рук намотаны дымящиеся фитили. Как выйдут, так сразу стрелять готовы. Нет, такого быть не может… но враг прозевал его атаку.

К Волкову подбегает Рене.

– Люди построены, прикажете начать движение?

Кавалер и сам это видит и слышит, как молодые барабанщики слегка постукивают в барабаны, разминая руки, готовые начать.

– Подождите, – отвечает он, – пусть Роха со всеми людьми станет вам во фланг. – Он все-таки думает, что ему снова уготована засада. – Боюсь, что в лесу кто-то есть.

Рене кивает, уходит к своей роте.

А люди Рохи ждать себя не заставили, они уже все тут. И с того берега уже начинают переправляться кавалеристы фон Реддернауфа. Роха и Вилли рядом с ним.

– Ротмистр, – обращается кавалер к Вилли.

– Да, полковник! – откликается молодой офицер.

Волков показывает на заросли слева от дороги.

– Этот лес не дает мне покоя.

– Посмотреть, что там? – догадывается Вилли.

– Да, возьмите три десятка аркебузиров и взгляните, нет ли там кого.

Вилли бегом кидается исполнять приказ.

Прошел час, не меньше. Ландскнехты и Эберст уже на исходных, уже ждут его сигнала, но ничего, время есть – часа три еще до темноты. А Волкова все не покидает тревога. И тут Максимилиан кричит:

– Полковник, враг!

Да, он уже и сам видит, как к нему по дороге спешит пара сотен мужиков. Он не верит: это что, всё, что ли? А пальбы из леса не доносится – значит, Вилли никого в лесу не обнаружил.

Фон Реддернауф построил свою кавалерию справа от дороги, подъехал к полковнику, ждет приказа. Все, тянуть больше нельзя, кавалер это понимает.

– Рене, Роха, господа! – Он указывает капитанам на приближающуюся колонну врага. – Сметите хамов с дороги, а вы, фон Реддернауф, идите на помощь к ландскнехтам и Эберсту, сделайте все, чтобы через час они оказались на этом берегу и начали наступать на лагерь мужиков с юга. Как выполните приказ, так немедля возвращайтесь ко мне.

Офицерам все было ясно. Переправа, кажется, удалась, на берег уже выходили люди из роты Хайнквиста. На той стороне оставалась лишь рота Фильсбибурга, да и она уже была готова лезть в воду.

Закричал, подняв руку, капитан Рене, тут же застучали барабаны, играли они «шагом вперед». За командиром роты дружно подхватили его сержанты, и сразу, как единое целое, с левой ноги двинулась на врага рота Рене. Только пики, торчащие вверх над строем, колыхались при ходьбе.

Не зря Карл Брюнхвальд изводил солдат ежедневными учениями, не зря. Волков представил, как страшно глупому мужичью видеть столь слаженное движение, как дрожат у них сейчас поджилки. Хамы с ужасом смотрят, как, сверкая первыми железными рядами, движется на них монолит из ненавидящих их людей.

Офицер мужиков, увидав, что на него, уже построившись, наступает враг, стал торопливо строить своих людей. А попробуй мужиков перестрой быстро из походной колонны в баталию. На то время нужно, а времени у него нет. Мало того что враг уже близко, еще немного – и барабаны сыграют «пики к бою», так еще и стрелки к нему бегут. Вот и нервничал офицерик, лез к сержантам с советами. Либо глупец, либо сопляк.

Волков улыбался, глядя на это, а тут приехал Фейлинг, привел его коня и коня для знаменосца.

– Полковник, ваш конь.

Очень вовремя. Кавалер уже думал, как дальше пешим пойдет, когда ногу крутит как от судорог. А идти нужно, солдаты должны видеть своего командира. Фейлинг спешился и помог ему сесть в седло. Да, так лучше, нога, конечно, болит, но теперь об этом никто не узнает. Волков дал шпоры и шагом отправился за ротой Рене. Максимилиан со знаменем едет за ним, сержанты охраны – рядом. Фейлинг догоняет сеньора, в бою он выполняет роль посыльного. Все готово. Знамя развевается. Роты идут, стрелки готовятся стрелять. Барабаны бьют. Дело начинается.

Глава 14

Только никакого дела и не получилось. Офицерик так и не успел построить мужиков. Вилли, уже вернувшийся из леса, со стрелками подбежал к ним на сто шагов и стал, как обычно, стрелять линиями. Он и люди его уже отлично наловчились это делать, и принялись они мужиков косить. Одна из пуль очень удачно попала офицеру в бедро. Он повалился на землю, а мужики, вместо того чтобы офицера своего и других раненых уносить, побросали пики и разбежались. Тут Вилли, видя такое, захотел офицера взять в плен и кинулся вперед, а стрелки, вместо того чтобы перезаряжать оружие и стрелять дальше, побежали за ним. Мужики же, видя такое, стали разбегаться, бросая оружие, еще быстрее. Так все и закончилось. Пока Рене довел роту до места, хамов уже не было. Ну, тех, конечно, кто успел, а остальных, несмотря на то что они бросали оружие, падали на колени, поднимали руки и сдавались, стрелки резали без всякой жалости.

– Режь их, ребята! – орал Роха. – Нечего их жалеть. Пусть помнят про нашу третью роту!

Все знали, что от роты Бертье не осталось и дюжины живых, да и те уцелели, потому что больше походили на мертвых. Значит, плохая война. Волков проехал мимо убитого офицера – того тоже не пощадили. Шлем с него сняли, видно, был хороший. Офицер оказался совсем молодой, не старше Вилли. Что ж, раз ты еретик да якшаешься с разбойниками, с озверевшими холопами, то и поделом тебе. Да примет Господь твою душу. Если он, конечно, принимает души еретиков.

А Волков повел людей дальше, на северо-восток, к лагерю мужичья, правда, теперь кавалер не спешил. Нельзя было сильно отрываться от ландскнехтов и полка Эберста.

Он боялся попасть под удар главных сил мужиков. Конечно, вряд ли мужики успеют собраться к бою. Окажись они готовы, не кинули бы этого молодого офицерика с двумя сотнями людей в убийственный заслон против целого полка хороших солдат. Тем не менее приходилось оглядываться на восток.

И как раз оттуда приехали кавалеристы. Капитан фон Реддернауф подскакал к Волкову и доложил:

– Мужики из заслона у брода разбежались при нашем приближении, догонять их я не стал.

Полковник кивнул.

– Вы правильно сделали, капитан.

– Ландскнехты переправились, уже построились и пошли на север, к лагерю. Полковник Эберст еще при мне переправил сюда первую роту, сказал, что пойдет за Кленком и будет спешить.

Как все ладно и быстро получалось, фон Реддернауф, Кленк и Эберст молодцы. Теперь можно было идти побыстрее, чтобы, если мужики и успеют выйти из лагеря, не дать им построиться. Поэтому он обернулся к Фейлингу.

– Господин Фейлинг, скачите к капитану Рене, пусть прибавит шаг до «скорого», а потом к капитанам Хайнквисту и Фильсбибургу и скажите им, чтобы даже не думали отставать от первой роты. – Он теперь обратился к капитану кавалеристов: – А вас, мой друг, попрошу занять мой правый фланг и быть между мной и ландскнехтами, но чтобы я вас видел. И также выдвигаться на север, к вражескому лагерю.

– Как пожелаете, господин полковник, – отвечал фон Реддернауф.

Так и пошли. Волков вглядывался вперед, до лагеря мужичья вряд ли было больше двух миль. Солнце еще находилось высоко, три часа имелось в запасе. Полковник собирался дать бой в поле или войти в лагерь врага. Время ему позволяло.

Но все вышло даже проще, чем он полагал. Когда кавалер уже хорошо видел вал, который окружал лагерь мужиков, Максимилиан, что ехал позади него в пяти шагах, закричал:

– Полковник, они бегут. Вон, глядите на выход, что слева.

И Волков увидел, как из ворот один за другим выезжают всадники, они были без доспехов, многие вели в поводу вторых коней с тюками. Хамы резво выезжали из прохода и направлялись на восток от лагеря. Без сомнений, они ехали к мосту, что вел в город Рункель.

– Кавалеры сбегают! – кричал Максимилиан. – Сбегают!

Да, это и происходило, и это был хороший признак, ведь тут же за ними выехала телега, а за ней еще одна, и все они на большой скорости направлялись прочь от лагеря.

– Фейлинг, скачите к Рене, пусть еще прибавит шагу, – распорядился Волков.

Он уже знал, что в лагере сейчас царит паника, людишки те, что поглупее, стараются быстро собрать свое барахлишко, а те, что умны, уже взяли то, что уместится в кошельке и руках, и бежали из лагеря.

Барабаны стали бить «самый скорый шаг», дальше уже начинался бег. Даже самые лучшие солдаты при таком темпе сбивались с шага, линии нарушались, но сейчас это уже неважно. Сейчас было важно ворваться в лагерь, не дать мужичью организовать оборону вала.

Роха и Вилли со стрелками шли впереди. Справа от Волкова ровными рядами, готовая ринуться в бой, двигалась кавалерия фон Реддернауфа, а еще дальше он уже видел знамена и пеструю одежду ландскнехтов. Все были приблизительно на равном расстоянии от лагеря врага, но стрелки Рохи ближе всех. Они и вступили в бой с тремя сотнями мужиков, что вышли на южный вал лагеря. Мужики были при офицерах, при двух знаменах, а с ними полсотни арбалетчиков. Только вот духа у них не было. Как только Вилли с первым рядом мушкетеров подошел к ним, как только дал первый залп, так они сразу и дрогнули. Волков видел, как один из штандартов колыхнулся над строем и упал – и тут же мужики стали бросать длинные пики, с которыми почти невозможно бежать. Как, не сделав ни одного выстрела, уходили с вала арбалетчики. И что бы теперь ни пытались сделать офицеры врага, суетившиеся и кричавшие что-то своим людям, Волков знал: дело кончено. Это победа. Враг разбегался.

Рота Рене, не сбавляя хода, опустив пики, уже поднималась на вал, сминая расстроившихся мужиков. Ландскнехты были уже в двух сотнях шагов от южного входа в лагерь, они даже не стали перестраивать колонну на штурмовую, так и шли в логово врага в походном строю.

Теперь нужно полностью разгромить мужичье. До темноты еще два часа. Время для резни у Волкова было. Он послал за кавалеристом и, когда тот прибыл, сказал:

– Капитан фон Реддернауф, за лагерем должен быть мост на город Рункель.

– Да, я помню карту, – отвечал капитан.

– Отлично, объезжайте лагерь с востока, рубите всех, кто попадется вам на пути, езжайте к мосту и не дайте никому сбежать. Ни телег, ни баб, ни детей на мост не пускать, мужиков и солдат рубить без всякого снисхождения. Если попадутся офицеры и рыцари, хватать их.

– Все будет исполнено, – заверил полковника капитан.

Первая рота и Роха со стрелками тем временем уже перелезли через вал и ворвались в лагерь. Хайнквист со второй ротой также был почти там. В южные ворота входили ландскнехты. За ними скорым шагом шел полк Эберста. Волков послал к нему Фейлинга, из этого полка он собрался одну роту оставить в резерве с ротой Фильсбибурга, самого Эберста послать на запад от лагеря к реке, чтобы отрезать бегущих от моста, ведущего к городу Ламбергу. Кавалер хотел схватить как можно больше пленных, оставляя возможность сбежать только тем, кто кинется в реку.

Теперь Эберст без всякого неудовольствия соглашался выполнять распоряжения Волкова, теперь письменных приказов не просил. Он поспешил к реке, чтобы остановить бегущих врагов.

Прибежал посыльный от Рене, сержант из старых людей Карла Брюнхвальда, глаза у него горели.

– Господин, лагерь наш! Мужики разбегаются или бросают оружие. Капитан Рене просит вас прибыть в лагерь, посмотреть, сколько мы взяли пленных.

Волков согласился. Перед воротами к нему присоединился Вилли на коне и два десятка мушкетеров, а также офицеры из рот его полка – они уже обзавелись хорошими конями.

Волков со свитой и под знаменем въехал в ворота не торопясь. Вдоль его пути согнали пленных мужиков и солдат, их немало, весьма немало. Пленных поставили на колени, они смотрели на него снизу вверх. Один, наглый, закричал, когда кавалер проезжал мимо:

– Господин, а ты и есть тот самый рыцарь, которого кличут Инквизитором?!

Солдат, что был неподалеку, ударил мужика ботинком по ребрам, чтобы не смел заговаривать с полковником без разрешения. Но Волков остановил коня, посмотрел на крикуна и ответил:

– Да, я тот самый, кого прозывают Инквизитором. И сие прозвище мне приятно.

– И что же, ты теперь нас резать будешь? – не унимался мужик.

– Матерь церковь не велит проливать кровь заблудших, будем вас отправлять к Господу бескровно, то есть вешать.

– И баб вешать будете?

– А как же иначе, – отвечал кавалер, – будем, коли они еретички, а коли ведьмы, так и жечь будем или водой умерщвлять.

– Спасибо тебе, добрый ты, господин Инквизитор! – закричал ему мужик. – Другие нас обещали на колья сажать да на колесах ломать!

– Да простит тебя Господь, – ответил Волков и тронул коня.

Пленных, если считать баб, насчитывалось много – тысяча, не меньше, – ведь лагерь был огромен, в разы больше, чем лагерь Волкова. Мужицкий лагерь был обжит, хоть и совсем не так ухожен и продуман, как его лагерь. Но это волновало кавалера меньше всего, уже с первого взгляда было понятно, что тут есть чем поживиться. Мужики грабили купчишек или брали деньгу за провоз по рекам товаров не первый год, а иногда брали деньги за проход по реке и тут же еще и товар себе забирали, если тот приглянется какому офицеру, в лагере жили со своими бабами и детьми.

А место тут было очень судоходное, перекресток многих земель. Отсюда и на северо-восток река течет в земли Экссонии, где серебро есть даже у нищих, на юг – почти до самого Ланна, на запад – до Фёренбурга и Марты. Поэтому, в какую палатку ни зайди, везде посуда, мебель и даже ковры кое-где. А палаток тысяча, не меньше, обозных телег разных еще столько же, сотни лошадей.

Пока Волков оглядывался, прибежал посыльный от Эберста.

– Господин, полковник просит помощи, мужики, сотни три, у реки прорваться к мосту решили. Офицеры с ними.

– Фильсбибург! – закричал кавалер, самому ему очень не хотелось никуда идти, уж очень он устал. – На помощь полковнику ступайте. Не дайте мужичью сбежать, либо пусть сдаются, либо режьте всех. Особенно офицеров не отпускайте.

Фильсбибург поклонился и быстро ушел.

Уже когда темнело, пришел посыльный и доложил, что мужиков побили, сотню или около того в плен взяли, но многие, побросав доспех и оружие, кидались в реку и уплывали.

Черт с ними. Волков как раз смотрел лошадей, думал, что найдет тут себе пару хороших, которые могли остаться от рыцарей или офицеров. Коньки неплохие – парочка, но не более того. Пусть его офицеры себе берут и будут ему благодарны, что не стал он себе выбирать.

И снова прибыл посыльный, на сей раз верховой прискакал от фон Реддернауфа. Кавалерист сообщал, что отряд мужиков пытается прорваться через мост за реку.

Волков и кавалеристам послал помощь. А потом ногу так заломило, что кавалер сел в копну сена и позвал к себе Хайнквиста:

– Капитан, прочешите весь берег вдоль реки, сдается мне, что там еще много беглых хамов прячется. Возьмите у Рохи полсотни аркебузиров и прогуляйтесь. Знаю, что ночь, знаю, что люди ваши устали, но до рассвета мужики могут собраться в кучу, офицеры их поймут диспозицию, и с первыми лучами солнца они пойдут на прорыв, а мы потеряем людей. Зачем нам ждать, пока враг соберется с силами?

– Будет исполнено, – сразу ответил капитан.

Волков заметил, что теперь все офицеры соглашаются с ним без раздумий, в тот же миг, выполняют любые его просьбы с желанием.

Все бы хорошо, но нога опять не давала ему покоя. А погладить, размять – так надо поножь и наколенник снимать. Фейлинг тут, но на мальчишке от усталости лица нет. Кавалер, и сам едва живой, повалился в сено.

Максимилиан растолкал его посреди ночи.

– Полковник, полковник, проснитесь!

Он открыл глаза, сначала думал, что враг собрался с силами, может, даже Железнорукий вернулся. Но сразу понял, что это не так. Вокруг него, кажется, никто не спал. В лагере суета. Бабы кричат. Солдаты не спали почти сутки, но они и сейчас не спят. Не до сна им: они выносят ценные вещи из палаток, они собирают добычу. Волков уже слышит пьяные голоса и женский плач. Впрочем, ничего необычного. Зачем же знаменосец его разбудил?

– Полковник, взгляните туда, на северо-восток, – говорит знаменосец.

Лагерь, как и положено военному укреплению, находился на доминирующей возвышенности, частокола нет, поэтому в любую сторону из него все хорошо видно. И отлично видно пожар, нет, пожары, что полыхают за рекой.

– Там, кажется… за мостом город Рункель? – вспоминает Волков.

– Не знаю я, как он называется, – отвечает Максимилиан. – Но фон Реддернауф прислал человека, тот говорит, что ландскнехты прошли через их позиции к мосту.

– Чертовы жадные ублюдки! – говорит Волков негромко. – Значит, грабить мужицкий лагерь для них мелковато.

– Надо, наверное, их остановить? – беспокоится Максимилиан.

– Зачем же? – удивляется Волков. – Горожане тут, скорее всего, все еретики да и жили сколько времени душа в душу с хамами, вот пусть Господь им воздаст по заслугам их. А еще на будущее вам… пьяным ландскнехтам, которые заняты грабежом, лучше не мешать… иначе вам их придется просто убивать. А вот завтра… Пусть Кленк объяснит мне перед офицерами, почему начал грабеж без разрешения и без оговора условий.

Больше Волкову ничего говорить не хотелось, и он опять завалился в сено.

До утра его никто не мог разбудить, даже стук топоров, что слышался невдалеке. Кавалер открыл глаза, когда его денщик Гюнтер ставил невдалеке медную ванну и уронил в нее кувшин. Удивило Волкова не то, что невдалеке расположились стрелки его охраны, удивило то, что Агнес оказалась рядом. Сидела на рогожке, что была расстелена поверх соседней копны сена, на него смотрела и пила что-то из красивого стакана. Чего ей в лагере не сиделось? А она как увидела, что господин проснулся, так сразу к нему, села рядом на сено и сказала негромко:

– Уже ждать устала, господин.

Волков думал, что сейчас она начнет нахваливать себя, мол, ну что я вам говорила, не было колдуна с мужиками, или еще что-то такое… Нет, и близко не угадал.

– Господин, дайте мне Максимилиана и еще дюжину ваших людей.

– Ты никак к Железнорукому хочешь поехать, поймать его? – предположил кавалер. – Если я его в Ланн привезу живым, получишь три тысячи талеров.

– Нет, он с бабой своей и со своим крысенышем уже далеко, – отвечала девушка, отмахнувшись от его предложения, как от безделицы, и по лицу ее было видно, что ей неймется и торопится она. – Дом их хочу обыскать, пока другие не порылись.

– Так они за ночь все ценное вынесли, с собой увезли.

– Нет, не все. – В голосе ее слышалась уверенность. – Не могли они все увезти.

– Говори, что там тебе нужно?

– Вам про то знать не надобно, – отвечала девица нагло, но, видя, что кавалер не отступит, добавила: – Книги, книг у них много было, сундуки хорошие, ковер, мебелишка какая приглянется. – Волков все еще молчал, и она тогда добавила: – Не волнуйтесь, книг тех никто видеть не будет, мы со служанкой их в тряпье завернем и в сундуки сложим.

– Тебе телеги потребуются. – Не мог Волков ей отказать, уж очень, очень большую услугу оказала ему эта хрупкая девица.

– Трех мне довольно будет, – ответила она. – Или пяти.

– Скажи Максимилиану, что я велел с тобой ехать. Возьмешь все, что нужно тебе.

– Спасибо, господин. – Она схватила его руку, быстро поцеловала и тут же вскочила на ноги, чтобы идти за Максимилианом.

А кавалер не без труда вылез из сена. Неподалеку стояли офицеры, пришедшие с докладами, кланялись ему. Судя по лицам, хвалиться собирались. Но Волков мечтал сейчас только о том, чтобы снять латы, помыться, одеться в чистое. Все для этого было готово, Гюнтер поставил стул, кавалер сел, а денщик и Фейлинг принялись снимать с него наплечники. Снять доспех дело небыстрое, Волков жестом подозвал к себе офицеров.

Первым, поклонившись, заговорил Эберст:

– Не многие мужики из наших рук вырвались. Лишь те ушли, что, побросав доспех и оружие, уплыли рекой. Взяли мы их двести восемьдесят человек, остальных побили. Итого, у нас семь сотен пленных мужиков.

– Хорошо, – кивнул Волков, с которого Фейлинг снимал тем временем горжет, – я был уверен, что вы с делом справитесь, господин полковник. – Он посмотрел на Рене: – Что у вас, господин капитан?

– Помимо семи сотен мужиков у нас баб девять сотен и почти две сотни детей, скот кое-какой, лошадей много, телег, палаток много – всего много, считать еще не начали. Также есть девять офицеров, и капитан Кленк привел из Рункеля шесть рыцарей, все они при мужицком войске были, даже не отпираются.

– А капитан Кленк не сказал, какого дьявола он делал в Рункеле без приказа?

Рене и Эберст не ответили, Рене только руками развел, мол, это ж ландскнехты.

– Ладно. – Волков махнул рукой, этот вопрос и вправду не в компетенции офицеров. – Соберите корпоралов по ротам, пусть начнут подсчет трофеев, назначьте офицеров к ним в казначеи.

Эберст откланялся, но Рене не ушел.

– Все? Нет? Что еще? – Волков видел, как три кашевара несли ведра с горячей водой для его ванны. Он ждал, когда его оставят в покое хоть на десять минут.

– К вам делегация из Ламберга. С бургомистром.

Кавалер догадывался, зачем пожаловала делегация, но все равно спросил, усмехаясь:

– И что им нужно?

– Не знаю, но привезли два больших воза, что там – неизвестно, накрыто все полотном.

– Зовите их.

Все доспехи были сняты, теперь Гюнтер помогал кавалеру раздеваться и залезть в ванну.

Глава 15

Волков еще не до конца вымылся, когда пять богато одетых человек во главе с пузатым господином, кланяясь на каждом шагу, медленно приблизились к его ванне.

Стрелки охраны, Фейлинг, пришедший уже Максимилиан, Гюнтер, державший наготове простыню для обтирания, и офицеры с интересом наблюдали за визитерами. А Волков спросил у них:

– Кто вы такие и для чего вы пришли?

– Господин полковник Фолькоф, господин кавалер, мое имя Мартинс, – заговорил пузатый человек, – я бургомистр городка, что находится за рекой у моста. Это первый советник города Шлейпценгер, это секретарь совета…

– Хорошо-хорошо. – Волков махнул ему рукой, чтобы господин перестал представлять своих спутников, кавалер все равно не собирался запоминать их имена. – Вы бургомистр города Рункеля? – спросил он, думая, что люди пришли просить его убрать из города распоясавшихся ландскнехтов.

– Нет-нет, – пузатый покачал головой, – судя по слухам, бургомистр Рункеля вместе с сыном сегодня ночью были убиты. – Он чуть помолчал и прибавил: – Вашими людьми.

– Ну, такое случается на войне, – философски заметил кавалер. – Так вы, наверное, из Ламберга?

– Именно, именно. – Визитеры закивали, и бургомистр продолжил: – Мы с ужасом узнали, что сегодня ночью ваши люди вошли в город Рункель.

Волков не стал говорить, что ландскнехты пошли в Рункель без его разрешения, и произнес:

– Мы искали беглых врагов и нашли их там. – Он повернулся к Рене: – Сколько там поймали вражеских людей?

– Кажется, шестерых, – отвечал капитан.

– Вот, – сообщил кавалер многозначительно. – Шестерых!

– Возможно, так оно и есть, но притом было сожжено много зданий, многих честных жен брали прямо на улице и юных дев насиловали, нанося им пожизненный позор. А тех мужей, кто пытался вступиться, так убивали без пощады. И еще у многих достойных людей просили деньги и малым не довольствовались. А тех, кто не давал нужного, так пытали огнем и железом до тех пор, пока или не даст нужного, или не умрет.

Волков, зная о ландскнехтах не понаслышке, не сомневался ни в одном слове бургомистра. Он только кивал: да-да, именно так все и бывает.

После стал вылезать из ванны на расстеленную рядом рогожу, Гюнтер тут же обернул его простыней, поставил стул. Кавалер сел, начал вытираться, и денщик тут же стал надевать ему чулки, после и туфли, а потом подал нижнее белье, панталоны и рубаху свежайшую. А пузатый все бубнил и бубнил о бесчинствах ландскнехтов в Рункеле, пока полковник не остановил его:

– Незачем мне все это рассказывать, все это я видел много раз сам. Но не пойму я, чему вы удивляетесь? Вы земля для нас вражеская, верой вы нам чужие! Вы еретики.

– Не все! – крикнул один из визитеров, и другие стали кивать: не все, не все. – Многие из нас чтят святую матерь церковь и папу, наместника Господа на земле.

– Ладно, пусть так, но чего вы хотите от меня? – Кавалер перешел к делу, он помнил, что визитеры пожаловали не с пустыми руками, они привезли целые телеги чего-то.

– Мы, – бургомистр Мартинс обернулся к своим спутникам, как бы беря их в свидетели, – мы смиренно желаем, чтобы вы оградили нас от ярости ваших людей, и в надежде на вашу благосклонность, благородный полковник Фолькоф, просим вас принять наши дары.

Он опять обернулся к своим людям, сделал знак, и один из них, самый молодой, побежал куда-то, прокричал что-то, и тут же из-за палаток выехали одна за другой две телеги. Они остановились, а кавалер встал и пошел к ним, как был в нижней рубахе.

У Волкова не было иллюзий по поводу даров. Городишко-то маленький, много с него не собрать. Ну мед, ну вино, ну серебришка немного, может, сукно из северных земель, но, когда молодой горожанин откинул полотно, кавалер даже растерялся.

Почти весь воз был уставлен ящиками с отличной серебряной посудой, роскошной посудой. Кувшины малые и большие, с глубоким чернением; коробы с трехзубыми вилками, которые тоже были чернены, короба со столовыми ножами с тем же узором, что и вилки, всего по двенадцать штук; поднос отличный, с вычерненной гравюрой из сельской жизни. Роскошные блюда, и уже не черненые, а с позолотой, с тонкими узорами, с птицами и зверями. Тарелки трех видов, от больших до малых, к подносу в тон, и все толстые, серебра на них явно не экономили. И посуда вся в коробах красивых. Крепкие щипцы для колки сахара, масленки, перечницы и солонки, чашечки, ложечки и всякое другое. Кофемолка! Хотя и не из серебра, но все же красива. Или это мельница для измельчения перца? И все эти изделия были искусно сделаны, и почти все это из серебра, и этого серебра здесь было много, весь воз им забит. И еще два зеркала красивых и большая чаша для омовения рук. Этот воз Волкова удивил и пришелся ему по вкусу.

Тут со второго воза покров сорвали. И сразу ему в глаза бросился хороший отрез золотой парчи в узорах. Материя драгоценная, сразу видно; а дальше черный бархат, к которому невозможно не прикоснуться; синий, аж глазу больно смотреть, отрез атласа – все изысканное, тонкое. Гобелены, три штуки, свернутые в рулоны, лишь углы можно поглядеть, но, даже отвернув у любого из них угол, увидишь, что работа тонкая, работали мастерицы.

А молодой горожанин распахивал перед ним ларцы, что были нагружены в телегу. Волков зачерпнул из первого целую пригоршню черных горошин, понюхал их – резкий, но приятный запах свежего, еще не залежалого черного перца. Дальше маленький ларец. Волков взял его, снова понюхал содержимое: это вещь редкая в здешних местах – ваниль. Дальше еще ларчик, ну, это кавалер знал и так – мускат, а дальше еще ларцы и еще. Горожане стояли рядом, в лицо ему заглядывали, пытаясь понять, доволен ли господин кавалер полковник Фолькоф. Да, Волкову все это нравилось, и он был даже благодарен капитану Кленку и его разбойникам за их самоуправство и разграбление Рункеля. Не повеселись там Кленк вчера, так не пришли бы эти вот господа сегодня с дарами. Но виду Волков не показывал. Он осмотрел сахарные головы и огромный, на четверть пуда, ларь с коричневыми зернами. Кофе! Как кавалер оказался этому рад! Но тут посетила его одна мысль.

Подарки-то дорогие. Он поглядел на горожан, запуская пальцы в коричневые зерна и набирая полную пригоршню. Да и на вид горожане весьма дородны и одеты богато. Городок-то не бедный, судя по всему. И кавалер сказал:

– Вина ваша, господа из Ламберга, велика, вы с мужиками многих честных купцов пограбили…

– Мы никого не грабили, – залепетал бургомистр.

– Вы, конечно, не грабили, грабили хамы, а вы у них покупали задешево и на том богатели безмерно и алчностью своею алчность хамов подогревали, – продолжал Волков, кидая кофе обратно в короб. – И подарков я ваших не приму, так как в городе вашем возьму много больше. И то будет вам наука за жадность вашу.

Бургомистр побледнел, несмотря на дородность свою и полнокровность, бел стал, как полотно. И люди, с ним пришедшие, тоже на глазах с лица спали.

– Но, – продолжал полковник, – если вы мне и людям моим принесете, помимо подарков этих, еще двадцать тысяч талеров, то я ваш город обещаю не грабить и жен ваших с дочерями не позорить.

– Мы согласны! – ответил бургомистр так быстро, что кавалер понял, что продешевил, и, пытаясь выправить свою ошибку, добавил:

– Талеров экссонских, а не талеров Ребенрее или талеров Ланна.

Талеры Экссонии были тяжелее других.

– Конечно, экссонских, – заверил его толстяк. – Другие у нас не в ходу.

Опять Волков продешевил, но слово рыцарское назад не возьмешь, и поэтому он искал другой способ.

– Слышал я, что Железнорукий проживал в вашем городе?

– Истинно так, – соглашался бургомистр, – Эйнц фон Эрлихенген со своею женой проживал у нас.

– В хорошем доме? – осведомился кавалер.

– В лучшем в городе.

– Этот дом я конфискую.

– Конечно, – кивали все пришедшие горожане, это было справедливо.

– И всякое иное имущество, что принадлежало этому разбойнику, я тоже конфискую, – продолжал Волков.

– Конечно-конечно, – соглашались горожане.

А бургомистр сказал:

– До вечера серебро будет у вас.

– Я рад, что мы так хорошо договорились. – Волков хотел уже их отпустить, но тут к нему подошел капитан Рене и прошептал на ухо:

– Пусть веревок еще привезут.

– Веревок? Каких веревок? – не понял полковник.

– Мужиков-то вон сколько нужно повесить, а веревок мало нашли.

Кавалер понимающе кивнул и сказал бургомистру:

– Еще воз веревок привезите, нужны нам.

– Все сегодня же будет, – пообещал бургомистр, и горожане стали кланяться.

Погода стояла прекрасная, утро свежее и теплое, в лагере после ночного буйства сделалось почти тихо, пленных увели на окраину к реке. Там самое удобное место, чтобы их держать. И поить не нужно. Кашевары ставили столы, расставляли посуду; так как утро, то вина разбавляли водой, причем водой не из реки, а взятой в ключе, что располагался неподалеку. Жарили мясо, благо в лагере у мужиков с разной скотиной было все в порядке: и козы, и овцы, и свиньи, и коровы – выбирай, что любишь. Солдат тоже было решено побаловать хорошим мясом, не все им солонину есть да тертое сало.

Волков, сидя на стуле, глядел, как Гюнтер достает из телеги очередной роскошный кувшин.

– Номер семнадцать: средний кувшин с чернением, изображена птица, кукушка, – диктовал он, и молодой Курт Фейлинг записывал это на бумагу.

– Красив кувшин необыкновенно, – прокомментировал Максимилиан, беря на секунду кувшин из рук денщика.

– Записал, – буркнул Фейлинг.

– Блюдо для мяса большое с позолотой по краю, – сказал Волков, осматривая следующий предмет из телеги.

– Номер восемнадцать… Блюдо… – повторил Фейлинг.

Как приятно было этим заниматься, видя, что уже почти накрыт стол, кашевары несут к нему подносы с большими кусками свинины, жаренной с луком. Тазы с грубо нарезанными сырами, самыми разными, от мягких козьих до самых твердых, корзины со свежими, еще горячими хлебами, масло, сливки, варенья, пироги, соусы… И ко всему этому над майским утром разносится божественный запах кофе. Кавалеру уже не терпелось. Ведь за вчерашний день он почти ничего не ел. Когда ему было?

Но от мечтаний о великолепной еде и разглядывания своих новых сервизов его отвлек Рене. С непривычной для него настойчивостью родственник встал невдалеке и всем своим видом показывал, что у него к полковнику дело.

– Что вам, капитан? – прервал перепись своих сокровищ Волков.

Рене тут же подошел и начал:

– По недосмотру или по глупости, но холопов мы держим вместе с офицерами и рыцарями. Сие чревато бунтом.

– Верно, – согласился кавалер. – Верно. Развести их хотите?

Нет, Рене и не думал их разводить, он продолжал:

– А если не бунтом, так побегом, может, с той стороны лодки в ночь подойдут и хамы бежать начнут.

– Хорошо-хорошо, – соглашался Волков, – распорядитесь, чтобы господ держали от хамов отдельно.

Казалось бы, вопрос разрешен, но Рене не собирался уходить, так и стоял со злым лицом.

– Что еще, капитан? – спросил полковник, немного раздраженный из-за того, что его отвлекают от занятия серебром.

– Вот думаю, может, и нет необходимости тянуть с ними? – отвечал Рене, делая вид, будто размышляет вслух, хотя сам уже давно все решил.

– С кем? – не понял Волков.

– Ну, с офицерами и пойманными ночью кавалерами. Может, их лучше сразу казнить?

«С чего бы тебе быть таким кровожадным? И про веревки для холопов помнишь, и с господами тянуть не хочешь?»

– А не думали ли вы, Арчибальдус, – по-родственному заговорил Волков, – что за господ можно у семей их просить выкуп? Сколько их там у нас, полтора десятка будет или около того. Это… три тысячи талеров, если даже быть милосердными и не грабить их семьи.

– В пекло сатаны это серебро! – с неожиданной твердостью отвечал капитан. – Все они должны ответить за смерть моего друга: и хамы, и господа. И господа в первую очередь. Всех на ветки вместо яблок.

«Ишь ты! – Волков уставился на капитана с плохо скрываемым удивлением. – Еще недавно ты боялся дезертиров повесить, хотел решения солдатских корпораций или приказа от меня, а тут вон как раздухарился! Всех вешать хочешь, и денег никаких тебе не нужно».

Но, чуть подумав, полковник решил, что муж сестры прав. Деньги деньгами, но для репутации Рыцаря Божьего, Меча матери церкви и Инквизитора лучше будет поступить так, как предлагает Рене. Да и рыцари эти были, скорее всего, еретиками, и его самого они не пощадили бы.

– Будь по-вашему, Арчибальдус, в пекло такое серебро, – произнес он. – Вот только вешать господ нельзя, они должны быть обезглавлены.

– Недостойны эти воры, пусть спасибо скажут, что на колесах их не ломают, как отцеубийц или других душегубов.

– Сие не вам решать, дорогой мой родственник, – уже без всякой мягкости в голосе отвечал Волков. – Велено вам господ обезглавить, так ступайте и найдите охотников это сделать. Обещайте каждому желающему талер за верный удар.

– Как вам будет угодно, – с видимым недовольством отвечал капитан.

– И перед смертью пусть всякого, кто пожелает, причастит священник, – продолжал Волков.

– Зачем? – уже нагло спрашивал Рене.

– Затем, что я Рыцарь Божий! – заорал Волков так, что Гюнтер и Фейлинг вздрогнули, только Максимилиан оставался невозмутимым, он уже слыхал подобное. – Затем, что я паладин и опора Трона Господня на земле и Господня Длань! Или вы о том не слыхали?! И затем, что я ваш командир! Или вы про это забыли?!

– Извините. – Рене поклонился. – Просто я подумал, что еретикам причастие не надобно и что все капелланы остались в Бад-Тельце с фон Боком. У нас и попов здесь нет, кроме вашего лекаря.

– Так пошлите за братом Ипполитом. Коли господа вознамерятся вернуться в лоно истинной матери церкви, так пусть монах их причастит.

– Все будет исполнено, как вы пожелаете, а за братом Ипполитом я пошлю незамедлительно, – отвечал Рене, кланяясь.

«Ишь как его распирает, вот так бы он в бой рвался, как на казни, откуда в нем такая кровожадность образовалась, неужто это из-за бедняги Бертье?»

Полковник посмотрел вслед уходящему капитану и решил вернуться к приятному занятию.

– Гюнтер, ну, что там дальше? – поторопил он денщика, что стоял у телеги с серебром.

Но тот ответить не успел, к полковнику подошел кашевар, поклонился.

– Господин полковник, столы накрыты.

– Прекрасно, собирай офицеров.

– Офицеры уже собрались, ждут вас, – отвечал кашевар.

– Да, что ж, тогда иду. – Волков встал со стула с отличным настроением. – Господин Фейлинг, будет лучше, если мы не будем искушать наших людей, чтобы никого потом не пришлось из них вешать. Я прошу вас приглядеть за моим серебром, пока я завтракаю, а ваш завтрак я распоряжусь прислать сюда.

– Я пригляжу, – обещал Фейлинг.

Волков и Максимилиан с удовольствием поспешили к столу, ведь нет ничего лучше на этом свете, чем завтрак майским теплым утром в богатом лагере поверженного врага.

Глава 16

За столом собрались почти все офицеры. Не было только Хайнквиста и офицеров его роты, так как они находилась в охранении: на заставах, на мостах и дорогах, – также они охраняли и пленных. Тут был и капитан ландскнехтов Кленк. Как он только умудрялся бодрствовать после тяжелейшего дня и бессонной ночи? Волков со всеми держался любезно и отвечал на тосты за его здоровье, поднимая бокал с разбавленным вином, а иногда и вставал со стула, чтобы поклониться славящим его офицерам. Да, сегодня они его славили, поднимали стаканы и говорили о его уверенности, его умении увлечь за собой людей, но кавалер знал, что так они восхищались им в предвкушении дележа весьма немалой добычи, и он прекрасно помнил их взгляды, их едва скрываемый зубовный скрежет чуть больше недели назад, когда заставлял их ночью возводить частокол и копать рвы вокруг него. И как они, скорее всего, ждали, что солдаты взбунтуются и потребуют отходить к Бад-Тельцу. А еще он помнил, что прошлым днем они также не желали идти во вторую за день атаку и требовали письменных приказов или соглашались выполнять свои обязанности лишь за дополнительную плату. Сейчас же кавалер улыбался им, улыбался, ничего не забывая. Слава богу, память у него была прекрасной.

А улыбаться Волкову было от чего: он вспоминал о богатых подарках, что ему уже привезли и еще привезут горожане. Подарки – вещь удивительно приятная, тем более что военной добычей они не считаются и делить их ни с кем не нужно. Две телеги прекрасных вещей и двадцать тысяч талеров – это все только его. А еще ближе к концу, пока все поднимали заздравные кубки, кавалер сделал несколько распоряжений, после которых Роха едва заметно кивнул ему, а Вилли и Максимилиан так и вовсе встали и ушли из-за стола.

Тем временем завтрак закончился, господа офицеры стали покидать застолье. Собираясь уходить, Рене подошел к Волкову и сказал:

– Думаю начать казни господ именно сейчас. Монах уже приехал, охотники нашлись, все готово. Не хотите ли присутствовать, господин полковник?

Кавалер поморщился: во-первых, он только что поел, во-вторых, у него было занятие много интереснее, чем казни, – его ждали его телеги с сокровищами, в-третьих, он был сыт кровищей, что видел за последние время.

– Нет уж, увольте, – покачал головой полковник, – без меня как-нибудь.

– После я собираюсь повесить мужиков человек сто… Ну или на сколько хватит веревок, – продолжал родственник. – Я присмотрел один красивый дуб, думаю начать оттуда.

Волков знал, о каком дубе идет речь: это роскошное дерево стояло в поле недалеко от дороги, что вела в Ламберг. Да, место для виселицы было подходящим.

– Вы и баб сегодня думаете вешать? – спросил Волков.

– Конечно, пусть и они вкусят сполна от своего греха ереси. Чего их миловать? – говорил Рене, и Волков видел, что никому от капитана пощады ждать нет смысла.

– Если уж будете вешать баб, так начните со старых. – На молодых у кавалера были определенные планы.

– Как вам будет угодно, господин полковник. – Рене поклонился и ушел делать дело.

Остальные офицеры тоже стали расходиться по делам, встал и капитан Кленк, он хотел уйти отдыхать, но его остановил Максимилиан и жестом просил подойти к полковнику. Два ротмистра и ротный корпорал из ландскнехтов уже хотели последовать за своим капитаном, но им преградили дорогу стрелки с Вилли во главе. А Максимилиан сказал:

– Извините, господа, но полковник хочет поговорить с капитаном с глазу на глаз.

Один из старых ротмистров, усы уже седые, вздумал разговаривать с Максимилианом в повышенном тоне:

– В чем дело, что вы себе позволяете?

– А что вам неясно, ротмистр? – тут же вступил в разговор Вилли, и говорил молодой офицер при этом весьма твердо. – Сказано вам, что полковник желает говорить с вашим капитаном без свидетелей. Это приказ! Или вы думаете оспаривать приказ полковника?

Оспаривать приказ полковника ротмистр не решился, он только взглянул на капитана Роху, стоящего невдалеке на своей деревяшке, увидел рядом с ним десяток стрелков и промолчал.

А капитан Кленк уже стоял подле полковника, именно стоял, так как Волков не предложил ему сесть, хотя сам после отличного завтрака развалился в кресле.

Капитан тоже взглянул на Роху и его людей и спросил у Волкова:

– Могу вам служить, полковник?

– Можете, – произнес кавалер. – Напомните мне, пожалуйста, получали ли вы приказ, переданный мной через капитана фон Реддернауфа, идти на лагерь?

– Да, припоминаю, я получал такой приказ, – чуть подумав, отвечал капитан ландскнехтов.

– В таком случае как вы оказались в городе Рункель, который находится за рекой, за мостом, в двух милях от лагеря противника?

– Мы немного увлеклись. – И тут капитан не думал ни секунды. – Вошли в лагерь, а мужики побежали. Мост перекрыли кавалеристы, так хамы стали бросаться в реку и уходить на тот берег вплавь. Вот мы и кинулись вдогонку.

– И сожгли полгорода при этом?

– О нет, нет, домов десять или дюжину, не больше. Мерзавцы стали прятаться в городе, в домах, вот и пришлось их искать. Мы же привезли несколько пленных офицеров и рыцарей, разве капитан Рене вам не сказал?

– Сказал-сказал. А еще мне сообщили, что вы разграбили город, пытали жителей до смерти, чтобы забрать у них деньги, брали баб.

– Брали баб? – Капитан своей вины совсем не чувствовал. – Ну, поваляли их немного, так отряхнутся и дальше пойдут, а из бюргеров вытрясли себе немного серебра на пропитание, так что такого – война же.

– Бабы отряхнутся и дальше пойдут, это верно, и бюргеры жиром снова обрастут, – соглашался Волков, – это тоже верно. Но вот с чем я уж точно не буду мириться, так это с тем, что вы устроили сие без моего дозволения. Вы презрели мой приказ и наше общее дело ради алчности своей! Этого впредь я вам не спущу, еще раз меня ослушаетесь, так я вас стану судить со всей строгостью.

– С какой такой стати? – Кленк усмехался ему в лицо. – Не вы нас нанимали, не вы держатель нашего контракта.

– Да, так и было до той секунды, как вы согласились идти со мной на этот берег, и теперь до первого сентября, до истечения контракта, вы будете подчиняться мне как старшему офицеру…

– Вот как? – Кленк, кажется, был не согласен с таким положением дел, на его лице отображалась высокомерная усмешка.

– Именно так, – продолжал Волков невозмутимо, – а иначе я, к радости всех, кто пришел со мной сюда, подниму вопрос на офицерском совете… – Теперь уже улыбался полковник. – Подниму вопрос об исключении вас и ваших людей из доли в захваченных трофеях. А людям вашим скажу, что это из-за того, что вы оспаривали мое старшинство.

Тут Кленк усмехаться перестал, наоборот, стал даже скорее зол.

– Что вы так на меня смотрите? Думаете и дальше не признавать меня старшим офицером и поднять бунт? – вежливо осведомился Волков.

Кавалер знал, что никуда ландскнехт не денется, нет, он не уведет своих людей, пока те будут рассчитывать на долю в трофеях. И мятеж он поднять не осмелится, ландскнехты, конечно, лучшие солдаты, что видело небо, но далеко не все люди Кленка захотят в случае бунта к нему присоединиться. Кленк примет его главенство. А в противном случае как он объяснит своим людям, что им из всей захваченной добычи ничего не причитается? И Кленк, видно, и сам это понимал, он произнес:

– Мои действия были необдуманными, я приношу вам свои извинения, господин полковник.

– Само собой разумеется, что денег, которые я обещал вам за то, что вы пошли со мной, я вам более не должен, то станет вам уроком, но ведь вам грустить не стоит, вы свое уже взяли в Рункеле. А людям своим скажите, что причитающуюся часть добычи они получат в день истечения контракта вашего найма, то есть первого сентября. Вам все ясно, капитан?

– Мне все ясно, господин полковник, – нехотя отвечал Кленк.

– После полудня пусть одна из ваших рот сменит роту капитана Хайнквиста в охранении. Но мосты ваши люди пусть не переходят, чтобы бюргеров больше не пугать.

– Будет исполнено.

– Ступайте, капитан.

Кленк быстро кивнул и быстро ушел. Его, кажется, трясло от злобы и раздражения. Конечно, кавалер говорил с ним тоном весьма обидным, высокомерным. Но Волков знал, что делал: ничего, позлится да остынет, никуда не денется, а ослушаться его теперь капитан не посмеет.

Дела были сделаны, а все, что могло делаться без него, тоже делалось: ландскнехты приведены в повиновение, корпоралы от всех солдатских корпораций группами ходили по лагерю, считая палатки, коней, телеги и все-все-все остальное захваченное имущество. Рене на реке казнил кавалеров и офицеров. А Волков мог позволить себе заняться тем, чем хотел, то есть дальше осматривать и записывать в реестры подаренные драгоценности.

Солдат зовут псами войны, псы войны питаются кровью. Маркитантов зовут вшами войны, и они питаются кровью псов. Когда дела идут плохо, так маркитантов не сыщешь рядом с войском, они тают, как дым, но, как только дела налаживаются, маркитанты и маркитантки, обозные жены и блудные девки, гадалки и знахарки появляются вокруг лагеря как из-под земли. Своих маркитантов после засады на дороге Волков не видал, их тогда как ветром сдуло, а теперь вот они, делегация пришла, уже просят разрешения на вход в лагерь. Ушлая баба-сержантша, старшая среди девок и торговок, уже кланялась ему.

– Кто вас сюда пустил, отвечай, беззубая? – Волков немного злился, что его отрывают от разглядывания великолепного гобелена с изображением охоты: травли кабана сворой собак.

– Так ваш капитан Роха за нас хлопотал, нас и пустили.

– А, – проговорил кавалер с укором, – мерзавки, подкупаете моих офицеров? Дали Рохе на лапу?

– А мы и вам дадим, – прошепелявила старшая из маркитанток и, кланяясь, сунула ему в руку золотой.

Волков с удивлением посмотрел на монету: отличный золотой папский флорин, новый, не потертый совсем, тяжелый.

– И что же тебе, мерзавка, нужно?

– Все то, о чем договаривались до похода. Дозволения торговать в лагере вином, съестным и всем прочим.

– Всем прочим? – Волков засмеялся. – Как же «всем прочим» вы будете торговать, если у нас тут целый лагерь пленных баб, у которых «все прочее» можно брать бесплатно?

– Ничего-ничего, – заверила его глава маркитанток, – пока вином поторгуем, а там вы и перевешаете всех их, мне так господин Роха сказал.

– Много он болтает, твой господин Роха, – буркнул Волков. – А больные среди вас не появились? Мне больные в лагере не нужны.

– Нет-нет, господин, все мои бабы крепкие, молодые, хворых нет, нас перед походом ваш монах смотрел.

– Ладно, торгуй, но, если увижу какую больную, в язвах или в лихорадке, или узнаю, что поносные среди вас есть, всех выгоню взашей, а тебя повешу.

– Храни меня бог, – закрестилась баба, – сама всех проверю.

– Проверь-проверь, я ведь не шучу – повешу…

Так в лагере появились маркитантки, а значит, можно было через пару дней ждать рыбу и покрупнее.

Пока кавалер занимался своим богатством, приехала Агнес, три телеги с верхом всякого добра привезла. Волков повел ее к столам, девица с вечера ничего не ела, и, пока ей собирали еду, она говорила ему:

– Дом у них полная чаша, лучше моего многократно. Только людских комнат три, даже и не знаю, сколько у них там было слуг. В кухнях посуды больше, чем в вашем войске, в кладовках еды господской – всю зараз не переесть.

– А что себе взяла? – спросил Волков.

– Книги, пару покрывал, пару скатертей, подсвечники, да всякое нужное… Рубашки шелковые и другое женское… Так я не про то вам говорю, я говорю, что вам туда надо ехать, там в подвалах все бочками уставлено: вина, мед, масло из южных земель. Всяких хороших вещей много, что мне не увезти было… Там мебель такая, что и курфюрст такой не побрезговал бы…

Тут девушке принесли тарелку с жареными свиными ребрами, хлеб, вино, соусы.

– И много там бочек? – спросил кавалер.

– Подвал большой, что под свет лампы попало – так то штук двадцать, а дальше темно. Еще мясо вяленое, колбасы там же, сыры твердые целыми рядами, всего много… – отвечала Агнес, хватая пальчиками острое жирное мясо.

Разве мог кавалер не прислушаться к такому: бочки с вином, с маслом… Да одна бочка в двадцать ведер хорошего вина может стоить три десятка монет. Нужно было ехать, дом могли и разворовать за ночь, тем более что теперь дом его и с ним нужно что-то делать. Волков позвал к себе Роху и Рене.

Роха приехал на своем меринке, а вместо Рене пришел ротмистр Мальмериг и сказал, что господин капитан поехал вешать мужиков, срочно ли капитан Рене нужен господину полковнику?

Волков махнул рукой.

– Пусть придет, как освободится.

Роха поклонился Агнес со всей возможной учтивостью и завалился на стул напротив кавалера.

– Звали, господин полковник?

– Да, капитан, прошу вас отобрать для меня десять лучших людей и лучшего сержанта к ним. Мне в свиту они пойдут.

– Так десять лучших моих людей и так при вас, те, что с вами сейчас, и есть самые наши надежные люди, они из самых первых ваших солдат. Те, что были с нами в Фёренбурге. Ну а сержанта… Ладно, отдам вам Уве Вермера, я вообще-то метил его в ротмистры, на место Хилли, но раз вам в свиту, то пусть идет.

Волков припоминал Уве Вермера.

– Это тот, что носит усы? Наполовину седой? С рассеченным подбородком?

– Он, господин полковник.

Да, это был толковый солдат. Волкова предложение Рохи устраивало.

– Подходит. Мушкеты у моих людей заберите, им теперь и аркебуз хватит, а пистолетов я им куплю в Ланне. Из тех доспехов, что захватили в лагере, выберите для них лучшее и коней всем из трофеев подберите.

– Все исполню, господин полковник, – сказал Роха, тяжело вылезая из-за стола, – пойду обрадую Уве.

Рене казнил всех офицеров с кавалерами и перешел к мужикам. Капитан оказался человеком весьма целеустремленным и еще до обеда густо увешал раскидистые ветки могучего дуба тремя десятками людей, среди которых треть были старухи. Потом у него кончились веревки, и он пришел к Волкову, который как раз заканчивал опись своих сокровищ.

– Господин полковник, веревки у меня закончились.

– Вы пленным перед смертью причаститься предлагаете? – уточнил кавалер.

– Брат Ипполит всем предлагал, из рыцарей и офицеров ни один не принял причастия, а из мужиков некоторые причащались.

– Всем обязательно предлагайте, а насчет веревок… Ну, подождите, пока вам горожане привезут. Завтра продолжите.

– Не хочу ждать, – мрачно отвечал капитан, – моего друга уже нет, даже праха его не нашли, а те, кто его убивал, еще день будут без суда Божьего прохлаждаться.

Словно дьявол вселился в обычно спокойного человека. Волков вздохнул.

– Уж больно вы нетерпеливы, дорогой мой родственник, а терпение, если верить Платону и Сенеке, есть высшая добродетель.

– Может, этим добрым господам и терпение – добродетель, но у них их лучших друзей, видно, не убивали подлые хамы. Вот как у них близкого человека убьют, так я на их терпеливость погляжу. А как по мне, так высшая добродетель – это жажда справедливости. Как воздам быдлу по заслугам, так тоже стану ценить терпение, – говорил Рене достаточно резко.

– Так что вы от меня-то хотите? – Волков уже злился. – Может, желаете, чтобы я за веревками для вас в город съездил?

– Хотел спросить у вас, господин полковник: убиение водой считается делом правильным, ведь это тоже бескровная смерть?

– И водой, и тяжестью, и огнем – все это смерти бескровные, церковью одобряемые, – отвечал кавалер. – Я вижу, вы теперь мужиков топить думаете?

– Раз можно, так после обеда начну, – сказал капитан, ободрившись.

– Прежде чем начнете, отберите мне из своей роты десять самых надежных людей с сержантом во главе.

– Да, конечно, – согласился Рене, – но для чего вам?

– Пусть будут из старых наших людей, из тех, что живут на моей земле. Мне в свиту. Скажите, что жалованье будет двойное.

– Займусь немедля, – обещал капитан.

– Доспехи из трофеев возьмите лучшие, оружие лучшее, коней покрепче из трофейных выберите.

– Если еще одежду для них в ваших цветах справите, так они у вас как гвардия будут, – догадался капитан.

Волков кивал, он как раз размышлял о возвращении домой, думал о том, что его ждет.

В общем, гвардия по возращении никак ему не помешает. Да и сейчас лишней не будет. Сокровища нужно охранять. А, кроме Максимилиана да Рохи, ему и положиться не на кого.

– Отберу лучших солдат и лучшего сержанта, – пообещал Рене. – И сразу пришлю их вам.

– Спасибо, друг мой, – сказал кавалер.

Глава 17

Агнес в мужицком лагере не задержалась, не нравилось ей тут: ни уборной хорошей, ни шатра с кроватью и мебелью. Повезла свои сундуки с книгами в лагерь Волкова, за реку, несмотря на то что приходилось переезжать брод.

Прибыл капитан фон Реддернауф и доложил, что в округе никаких серьезных сил противника нет. Его люди видели отряд мужиков человек в пятьсот и всего при одном офицере. Людишки в нем были потрепаны, многие без оружия и почти все без доспехов. Шли они быстро на север. Разъезд в десять всадников погнался за ними, но они разбежались, попрятались в лесочке.

– Вы сами проверили, капитан? – уточнил Волков.

– Сам, господин полковник, с рассвета в седле, весь северный берег проехал – врагов на той стороне реки в пределах пяти миль нет.

Полковник отпустил капитана отдыхать, а сам, закончив со своими сокровищами, пошел поглядеть своих гвардейцев. Рене уехал топить мужиков, поэтому вместо него были Мальмериг и Роха, они набрали из запасов мужиков хорошего доспеха на два десятка людей, взяли приличных коней.

– Прямо жандармы! – восхищался молодой ротмистр Мальмериг, оглядывая переодетых в добытый доспех гвардейцев.

– Ну… Вы уж не преувеличивайте, – бубнил Роха в бороду, хотя и сам был видимо доволен зрелищем.

Гвардейцы построились, каждый держал под уздцы своего коня. Волков, Максимилиан, Фейлинг проехали вдоль строя.

Доспех у всех оказался отличный, но легкий, для пехотного боя, оружие тоже хорошее: у стрелков аркебузы, а из холодного они набрали себе эспад и кацбальгеров. У пехотинцев и клевцы в руках, и топорики. Волков остановился около сержанта пехотинцев, тот, как и было положено ему по званию, держал в руке протазан. Доспех новый, стеганка новая, подбородок спрятан за крепкий бувигер, шлем до бровей, но на щеках и под носом видно седую щетину.

– Я тебя помню, как твое имя?

– Сержант Хайценггер, господин.

– С завтрашнего дня, сержант Хайценггер, к тебе больше никто не будет обращаться на «ты», с завтрашнего дня ты прапорщик и охрана штандарта. Ну и моя охрана тоже. Своим людям скажи, что теперь они доппельзольднеры.

– Спасибо, господин! – обрадовался сержант и тут же закричал: – Ребята, с завтрашнего дня у вас у всех двойное жалованье!

– Эшбахт! – сразу отозвались солдаты. – Эшбахт!

Волков поехал дальше и остановился напротив сержанта стрелков.

– Вермер.

– Да, господин.

– Ты тоже с завтрашнего дня прапорщик. Стрелки и так неплохо получают, но раз уж начали… С завтрашнего дня у твоих людей двойная зарплата.

Солдаты снова славили его. И он был доволен. И солдаты, и стрелки, и оба будущих прапорщика одним видом своим могли обратить нестойких людей в бегство. Теперь можно было и нанести визит в город Ламберг, осмотреть свой новый дом.

После обеда, взяв с собой инженера Шуберта, Максимилиана, Фейлинга, гвардейцев, два десятка саперов и целую дюжину телег, Волков поехал на запад, к мосту, что вел к Ламбергу. Денек был прекрасный: солнце светит в небе над лугами, звонко кричат малые птицы, у реки солдаты Рене топят мужиков.

Капитан выехал к нему навстречу, стал жаловаться:

– Веревок, чтобы вязать сволочей, у нас нет, а если бросать их в воду несвязанными, многие уплывают. Думали, если сломать им руки, они будут тонуть, так они и со сломанными руками уплывают. Очень это хлопотное дело – изводить хамов.

Слушать все это полковнику не хотелось, он поморщился.

– Рене, дождитесь, пока вам привезут веревки, и вешайте их как положено.

– Осталось потопить человек тридцать, на этом закончу.

А тут один из тех мужиков, что сидел на песке и ждал своей очереди, вскочил, и так как был он молод, то легко увернулся от солдата, что их охранял, кинулся к Волкову с криком:

– Господин, господин!..

Волков подумал, что он будет просить пощады, и сразу дал коню шпоры, но подлец бежал к нему, пока его не свалили на землю гвардейцы, но и сидя на земле хитрый хам продолжал орать:

– Коли ответите на вопрос, так я приму причастие пред казнью!

Теперь игнорировать дерзкого мужика Божий Рыцарь не мог, кавалер остановил коня.

– Ну спрашивай.

– Так вы тут главный? – спрашивал мужик, пытаясь подняться, но гвардейцы ему не давали: пусть на коленях стоит перед полковником. – Вы тот самый Инквизитор?

Причем спрашивал он громко, почти орал, чтобы все слышали. Мерзавец пытался сделать из их разговора зрелище.

– Да, я и есть тот самый Инквизитор, которого Господь прислал, чтобы вразумить вас, – так же громко отвечал Волков.

Он понимал, что все это неспроста, что мужик хочет его посрамить, хотя пока не понимал, как он будет это делать. И кавалер оказался прав. Тут же невдалеке стоял брат Ипполит, четки теребил, лицо его выражало озабоченность. Видно, он уже знал, что за вопрос задаст кавалеру бойкий хам. Видно, и священнику уже его задавали.

– Раз вы пришли от папы усмирять нас, так и в Писании должны быть грамотны, – орал мужик.

– Спрашивай уже.

– Хорошо, ответьте на вопрос: когда Адам пахал землю, а Ева пряла пряжу, где тогда был господин? – прокричал мужик, он был доволен собой, он знал, что ответа на этот вопрос нет, ведь во времена Адамы и Евы никаких господ не было, так было в Писании сказано.

Но разве мог какой-то мужик, глупец от сохи и навоза, поставить в тупик человека, что читал книги на трех языках. Волков лишь усмехнулся и отвечал так, чтобы достоинство криком не ронять, но и так, чтобы слышали его все ближние:

– Пора тебе, дураку, знать, что дело господское – это война. Чтобы мужик землю спокойно пахал, господин должен при мече и шпорах в седле сидеть. И когда Адам пахал, а Ева пряла и ткала, господин был на войне. Как ему Богом и отведено.

– На войне? – Мужик скривился. Он уже не кричал, ответ его удивил, но он еще не сдался. – На какой же войне он был, уж не расскажете? С кем же господа воевали в те времена?

И на этот вопрос у кавалера имелся ответ.

– С воинством сатанинским. Как и сейчас. Пращуры наши были воины Господа, мы – наследники архангелов, а вы, еретики, дети демонов и чертей. Как было прежде, так и сейчас идет.

Мужик явно не ожидал такого ответа, он был ошарашен. А монах стоял и довольно улыбался.

– Брат Ипполит, дай причастие и отпусти грехи душе этой заблудшей, – сказал Волков и тронул коня. Он был доволен собой.

Дом беглого рыцаря Эйнца фон Эрлихенгена Железнорукого и его супруги не шел ни в какое сравнение с домами Волкова. Даже дом графа Малена в одноименном городе и тот был меньше и старее.

Телеги и всадники, что приехали с полковником, едва не перегородили улицу; стали собираться зеваки. Люди пришли посмотреть на того, кто побил храбрых мужиков, которые несколько лет были их соседями, и для кого бургомистр собирал с них серебро. Сержант стрелков Уве Вермер спросил у кавалера, не разогнать ли зевак, но Волков только махнул рукой: нет нужды, пусть стоят.

Фейлинг помог кавалеру спешиться, и они пошли в дом. Да, Агнес не шутила, когда говорила, что мебель в доме хороша. И в спальне было что взять, и в других комнатах. И книги остались после Агнес, и всякое другое.

– С чего начать? – спросил инженер Шуберт. – Что будем грузить в первую очередь?

– Все, – ответил кавалер, разглядывая мебель в спальне. – Кровать так не вынести, придется разбирать. Сможете?

– Конечно, – отвечал инженер. – Но до вечера не управимся, да и телег мало взяли.

– Не торопитесь, вывезете все в сохранности – получите награду. – Волков не стал мелочиться. – Сто талеров. Но прошу вас следить, чтобы работники ваши не воровали.

– Прослежу. Буду стараться, – пообещал Шуберт. – Я еще не смотрел чердак и подвал, но думаю, что за пару дней все вывезем.

Волков пошел по дому дальше, разглядывал другие покои, а тут по лестнице к нему навстречу показался бургомистр Мартинс со своими людьми. Толстяк стал кланяться.

– Узнал от людей, что вы тут, думаю, врут, а увидал ваше знамя, так понял – не врут, поспешил засвидетельствовать…

– Сколько стоит этот дом? – прервал его кавалер.

– Десять тысяч с мебелью и имуществом, – сразу ответил Мартинс.

– Десять? – не поверил Волков. Дом в Ланне, в котором сейчас жила Агнес, был в два, а может, и в три раза меньше, а стоил в два раза дороже. – Такой дом – и всего десять тысяч?

– Город у нас небольшой, – стал объяснять бургомистр, – стен нет, гарнизона нет, поэтому богатые люди тут жить не желают. Только господин кавалер фон Эрлихенген и решился его купить.

«При ваших-то деньгах давно могли построить стены».

– Купите у меня этот дом, отдам за восемь тысяч, – сразу назначил цену Волков.

– Я? Но у меня нет таких денег! – стал говорить Мартинс, даже к спутникам своим обернулся как к свидетелям.

– Так купите в казну города, – сразу нашел выход кавалер. – И еще, – прибавил он, пока Мартинс не опомнился, – моим людям нужны сюрко. – Бургомистр вытаращил на него глаза. – Ну, это ваффенрок, что надевается поверх доспеха, из хорошей материи, ваши портные должны знать, что это, можно без моего герба, достаточно бело-голубых квадратов, двадцати двух штук мне хватит.

– Но… Но… В казне сейчас совсем нет денег, – начал хныкать толстяк, – мы только что собрали вам двадцать тысяч талеров, а еще дом выкупить, веревки, ваши одежды… И телеги с лошадьми вы так и не вернули… И те, что мы вам отправим, не вернете… Наверное…

А Волков стал довольно бесцеремонно тыкать пальцем в его жирную грудь.

– Милейший, пока мужичье грабило купчишек и всю округу, вы неплохо разжирели на торговле с ними. Когда мои люди узнали, сколько золота ландскнехты вытрясли из ваших соседей в Рункеле, мне стало трудно их останавливать. – Он погрозил бургомистру пальцем. – Если не будете помогать, мои силы могут и иссякнуть. И пара тысяч злых и голодных людей придут к вам сюда, чтобы заглянуть в ваши сундуки, а заодно и под юбки ваших жен. Уверяю вас, господа, их визит придется вам не по душе.

– Мы всё поняли, – пролепетал бургомистр. – Я попробую убедить горожан найти еще денег.

– Да уж потрудитесь. – И Волков, не попрощавшись, пошел по дому дальше осматривать мебель и на удивление хорошую обивку стен.

Крепкая материя, серо-голубая, с узорами из серебряных листочков. Изысканно, тонко. У Железнорукого или его ведьмы был неплохой вкус. Тут кавалер неожиданно для самого себя подумал, что такая обивка пришлась бы по вкусу Бригитт. Почему он вспомнил сейчас про эту красивую женщину? Потому что захотел ее увидеть, показать ей эту обивку? А еще вспомнил про то, что у нее сейчас, наверное, веснушки высыпали на лицо. И на плечи, и на спину. Как раз время для них.

А еще вспомнил, что не писал ей. Ни ей, ни жене. За последние две недели, как вывел обоз из лагеря, так он не вспоминал о Бригитт. Но теперь вдруг, оглядывая богатый дом, вспомнил. А ведь она беременна. И живет в доме, где есть люди, которые ее ненавидят.

«Надо будет завтра заняться письмами. Бригитт и архиепископу. Ну, может, и жене. Да, жене тоже нужно. Порадовать всех моей победой».

Он вернулся и отыскал Шуберта, тот следил за тем, как саперы разбирают красивую медную посуду на кухне.

– На втором этаже в господских покоях отличная обивка на стенах. Выберите двух самых умелых людей, чтобы сняли ее без повреждений, уж очень она хороша.

– Сейчас же пойду посмотрю, что можно сделать, – отвечал инженер. – Если она не клееная, а прибитая, то снимем без потрат. Одно плохо, телег взяли слишком мало, те двенадцать, что были, мы уже наполнили.

– Я возвращаюсь в лагерь, нагруженные заберу, пришлю еще телег, – пообещал кавалер. – Сколько телег прислать?

– Думаю, два десятка будет довольно, – прикидывал инженер, – ночевать тут останемся, за вечер и утро все соберем, обивку снимем, к обеду дом будет пуст.

– Оставлю вам пять солдат и сержанта на всякий случай, – сказал кавалер, на том они и распрощались.

Ждать до утра не смог, как приехал, так сразу сел писать письма, и первое письмо, вот глупость какая, конечно же, написал Бригитт.

Раньше ему, конечно, женщины тоже нравились, взять хоть ту же Брунхильду, он и ревновал ее даже. Но чтобы так вот желать написать письмо, писать ей слова всякие, хвастать своими успехами, про обивку стен писать, узнавать, как она поживает, как чрево ее? «Старею, что ли?»

Самому ему от этих чувств становилось не по себе, а может, даже стыдно. Поэтому многие ласковые слова, что сами лезли в голову, писать ей не стал. Слишком ласково тоже нехорошо, а то возомнит еще о себе. Перечитал послание. Дрянь. «Скучаю безмерно. Руки ваши желаю целовать». Сопли, совсем как юнец глупый написал. Посмеется еще бабенка. Скомкал бумагу, взялся писать другое. Опять не получалось так, как он хотел. Но этот текст был уже более зрелый, более достойный, где все по делу. Писал, но все равно получалось плохо. Когда с ним такое было, чтобы он письма написать толкового не мог? Да никогда! Кавалер ротным писарем в молодости бывал, знал, как писать, а тут не справлялся с письмом к женщине… Тем не менее письмо ей он дописал.

Взялся писать архиепископу, а тут охрана доложила, что пришел монах.

– Зовите. – Волков обрадовался, ему надоело писать самому, пусть монах попишет, раз пожаловал.

Монах вошел, лицо полное тоски, не присущей таким молодым людям, пусть даже и монашеского сана.

– Ну, – сказал Волков недовольно, – что опять?

– Дело в том, господин, что война – это дело мне чуждое, – промямлил брат Ипполит.

– Так ты и не воюешь! – Кавалер был все еще недоволен кислой миной на лице молодого человека и его нытьем. – Выбрал ты себе путь монаха и путь лекаря, так лечи людей, что раны в бою получили, исповедуй и причащай их перед встречей с Господом, чего ж тут для тебя неприятного?

– Слишком много всего, – ответил молодой монах. – Много для меня крови и ран, много умирающих в муках солдат я повидал за последнее время. И казненных много. Рене уж больно рьян в казнях. Думал, веревка кончится, так он уймется, так он людей топить принялся, они уплывать от него стали, а он им стал члены ломать, даже солдаты его притомились, ропщут, так он и солдат принуждает…

Разговор для полковника выходил неприятный, он откинулся на спинку стула, небрежно кинул перо на стол. Между прочим, сам кавалер был рад, что Рене взял на себя казни, ему самому вовсе не хотелось в них принимать участие; считать деньги и добычу – это одно, а казнить сотни мужиков и баб – это… это скучно. И неприятно.

– А что же с ними еще делать? Они законы божеские и людские презрели, попрали права, отринули власть господскую, отринули мироустройство Господа нашего. Растоптали святыни наши, жгли храмы, монастыри и приходы. Вешали монахов и монахинь. Убивали господ вместе с семьями. Думаешь, стоит их простить?

– Бог завещал прощать раскаявшихся, – негромко ответил брат Ипполит.

– И ты видел среди них раскаявшихся?

– Видел двоих. Они раскаялись, приняли причастие и исповедались. Но Рене все равно одну из них повесил, а второго утопил. Сейчас ко мне одна дева пришла, семнадцати лет, мужа ее только что утопили, а она спрашивает: если она раскается и вернется в лоно святой нашей матери церкви, ее топить не будут? Плачет, говорит, что очень боится воды, говорит: пусть меня лучше повесят.

– У, глупый монах, – продолжал злиться Волков, – размяк от бабьих слез. А не просила она тебя ко мне пойти просить за нее? Просить, чтобы ее пощадили?

– Нет, не говорила, я о том сам подумал, – признался брат Ипполит.

Волков вдруг перестал злиться и засмеялся: ну что с дурака взять. Конечно, он молод и чист помыслами, душой чист, такого легко обвести вокруг пальца, для любой ушлой девицы он легкая добыча.

– Ну, прощу я ее, раз ты о ней пришел хлопотать. Люблю тебя, а значит, выполню твою просьбу и прощу ее, и что будет дальше? Она примет литургию папскую, введешь ты ее в лоно матери церкви, а потом что? Отпустим ее?

Монах пожал плечами.

– Ну, наверное, отпустим…

– Отпустим, да? А она перейдет на ту сторону реки да выйдет замуж за еретика и снова станет еретичкой, женой очередного мужика, что на господ оружие поднимет. И нарожает ему полдюжины новых злых хамов, новых еретиков. Будут они опять грабить купчишек по реке, вешать монахов и господ. И что? Опять мне собираться на войну? А ведь я опять тебя с собой возьму. А ведь ты, кажется, войну-то не любишь?

Сначала Ипполит молчал, но вдруг его лицо озарилось мыслью.

– А мы ее не отпустим. Мы ее с собой возьмем.

– Куда? – не понял сначала Волков.

– Как куда? Так в имение ваше, а там выдадим ее замуж за человека хорошего, и будет она рожать людей праведных, церкви угодных.

Тут кавалер и призадумался. И то верно, в его земле баб-то не хватало, многие солдаты бобылями жили до сих пор, готовы были опять к горцам наведаться, лишь бы женами обзавестись. А баб-то тут было немало. «А ведь их можно и в крепость записать вместе с детьми. Да! Точно, детей-то я вешать не собирался, их всех можно с собой забрать».

– Хорошо, что ты пришел, – наконец сказал кавалер удивленному такой переменой монаху. – Иди-ка к пленным, спасай души заблудшие, всех детей перепиши, а заодно и баб… Говори им, что, если вернутся в лоно истинной церкви, казнить их не буду, в земли свои заберу, мужей новых найду. Возьми Фейлинга, идите и всех перепишите, кто пожелает.

– Хорошо, но вы тогда скажите Рене, чтобы тех, кого я запишу, он уже не трогал, не казнил.

– Скажу-скажу, – пообещал Волков.

Монах ушел, а кавалер так и остался сидеть, размышляя над так хорошо складывающимся делом. И бабы, и дети очень были ему нужны в его землях. А он уж как-нибудь их прокормит. Мысль эта оказалась так хороша, что увлекла его, Волков даже позабыл про письмо к архиепископу. Потом старику напишет, как время будет. А пока близился ужин и по лагерю разлетались вкусные запахи.

Глава 18

Еще до ужина от бургомистра пришел воз с деньгами. Двадцать тысяч монет – не шутка, два больших сундука, в каждом по десять мешков. Вместе с сундуками в телеге была и веревка. Денег оказалось всего двадцать тысяч, но пришедший с ними человек сказал, что восемь тысяч за дом соберут через пару дней и что портной сошьет нужную полковнику одежду к тому же сроку. Волков согласился подождать два дня.

Рене пришел взглянуть на веревку и сразу начал бурчать, что горожане мошенники, веревки прислали мало, ему этого и на завтрашнее утро не хватит, придется мужичков опять топить в реке. Но кавалеру было не до его причитаний и даже, как это ни странно, не до серебра. Он и пересчитывать деньги не стал, решил это сделать утром. Теперь он думал лишь о бабах и детях, что заберет к себе в имение. О том, как их будет там расселять, как кормить. Ему не терпелось узнать, сколько женщин согласятся вернуться к старой вере. Про детей он уже не гадал, детей он и так уже считал своими.

Кавалер даже за ужином про то думал. Он был уверен, что дело с женщинами у него выгорит, что согласившихся креститься заново будет достаточное количество; это мало того что сохранит им жизнь, так еще и оградит их от ежедневного насилия. Ведь солдаты ближе к вечеру приходили и забирали себе женщин. От каждой корпорации к реке, где держали пленных, шли делегаты и брали на корпорацию парочку баб. Если корпорация была из большого города, то брали и полдюжины женщин. Причем шли дотемна, чтобы выбрать женщин помоложе да попригожей. А кто приходил последним, так тем доставались бабы самые бросовые, старые и некрасивые. Один из дежурных офицеров доложил Волкову, что какая-то баба бросилась в реку, чтобы не идти к солдатам. Волков махнул рукой: черт с ней, меньше работы Рене. А желания его солдат, доброе их расположение для него были дороже. Пусть забудут, как он после тяжелого марша и непростого боя заставлял их всю ночь строить лагерь. Как убивал тех, кто его не слушался. Как гнал их в воду, во вторую атаку, после неудачной первой. Он бывал с ними требователен и крут, так пусть теперь порадуются.

Но так полковник считал до разговора с монахом, теперь он уже думал по-другому. Он решил, что тех баб, которые решатся вернуться в истинную веру, он у солдат заберет, хотя, если разобраться, брюхатые бабы – тоже хорошо. Пусть больше будет людей на его земле. Чем больше ему удастся людей заполучить себе в имение, тем лучше.

С наступлением темноты в лагере начиналось веселье. Пленные женщины поначалу шли к солдатам, завывая. Но так как весь день их не кормили – к чему тратить хлеб, если их завтра-послезавтра казнить будут, – шли они к солдатам голодные. А солдаты, люди добрые, давали еды и, чтобы дуры не обливались слезами, еще и пивом с вином угощали, от себя отрывая. После вина и пива, с голода, женщины быстро хмелели, печаль бабья хоть немного, но утихала, так что кое-где даже слышался женский смех.

Хмельные голоса, крики, музыка мешали Волкову спать, так как проникали даже через плотную ткань шатра. Кавалер опять вспоминал Бригитт. Он даже думал пойти поискать себе бабенку поприятнее, но не захотел забирать забаву у какого-нибудь солдата. Или потребовать, чтобы вели себя тише. Но ничего такого делать не стал. Черт с ними, пусть тешатся, пусть знают, что у них добрый командир.

Инженер Шуберт управился с делом уже до обеда. Пока полковник встал, помылся, позавтракал, позвал к себе монаха и узнал, сколько баб решили вернуться к истинной вере, инженер уже привез большой обоз с вещами из дома в лагерь и теперь ждал, когда у полковника будет время выслушать его доклад.

Дошло время и до него. Он показал кавалеру, сколько всего хорошего и ценного привез, показал, как аккуратно снял красивую обивку, которой можно снова украсить стены. Волков был всем доволен и сказал, что инженер получит причитающееся вознаграждение. А после инженер и говорит:

– К ночи пришел к дому один человек, не назвался, лицо свое он прятал, спросил, не я ли начальник папистов, что одолели мужиков. Я ответил, что не я, но знаю его. А он и говорит: скажите вашему старшему, что мне известно, где местные купцы прячут то, что награбил Железнорукий, и что там добра целые склады. Говорил, что там товаров так много, что и на ста телегах не вывезти, и что товары все дорогие. Но нужно торопиться, так как купчишки напуганы и вывозят добро в спешке.

– Прятал лицо? Почему? – спросил кавалер.

– Не знаю, но он сказал, что, если вам будет угодно, он будет ждать вас в сумерках у моста на Ламберг на нашем берегу. Три вечера будет ждать, если вы вдруг сразу не надумаете.

– И что же, – спрашивал Волков осторожно, – думаете, он не врет?

– А зачем ему? – удивился простодушный инженер.

«Зачем? Мало ли… Лицо прячет, не называется… Ладно, посмотрим».

Кавалер отпустил инженера, но рассказ про богатство он не оставил без внимания. Волков уже решил, что к вечеру съездит к мосту, узнает, что это за человек, и послушает его. А пока его интересовало, как дела идут у монаха.

А дела у монаха, кажется, шли неплохо, так как вскоре прибежал возмущенный капитан Рене.

– Господин полковник! – с жаром воскликнул он. – Что же происходит?

– А что, мой друг, случилось? – спрашивал кавалер ласково, хотя сам прекрасно знал, почему прибежал капитан.

– Ваш монах!.. Ваш брат Ипполит причащает баб и мужиков, и, если они принимают причастие, он их отводит в сторону и не дозволяет их вешать. Не пускает к ним солдат…

– Что? – не понял Волков.

– Да, он говорит, что вы распорядились всех миловать, кто принял причастие, – говорил Рене с возмущением.

– И мужиков тоже? – уточнил полковник.

– Конечно, эти морды сидят ухмыляются, вчера наших людей резали, а сегодня смеются и над нами, радуются, что перехитрили нас, глупцов.

– Фейлинг, коня! – крикнул Волков.

На сей раз, пока у него были веревки, капитан Рене вешал бунтовщиков и еретиков на деревьях, что стояли вдоль дороги, которая вела от брода к мосту на Ламберг. Но дело у него не пошло, повесить удалось не больше дюжины хамов. А остальные, узнав, что, приняв причастие, будут помилованы, причастие сразу принимали. И бабы, и мужики.

Увидав Волкова и его свиту, брат Ипполит пошел ему навстречу.

– Ну, говори, – произнес кавалер, разглядывая сотню людей, которых уже развели на две неравные группы.

Монах поклонился и, встав возле коня кавалера, стал рассказывать:

– Я делал все, как вы велели, еще вчера стал причащать женщин, они причащались и раскаивались. И всем, кто раскаялся, я обещал милость и жизнь от вашего имени.

– Молодой человек! – воскликнул Рене, который слышал их разговор. – Вы чистая душа, а перед вами воры, убийцы и распутные бабы, они вас дурачат, они смеются над вами, а вы их подлость и ложь принимаете за раскаяние. Не раскаиваются они ни в чем, а думают лишь, как избежать расплаты и сбежать. Вот и вся их задумка.

– Нет, вы не правы, господин Рене, – запальчиво отвечал молодой монах, – их раскаяние истинно, они более не хотят брать оружие в руки, хотят вернуться к земле и смириться перед волей Господней.

– Да бросьте… – Рене махнул рукой, изображая мину недоверия на лице. – Вора и бабенку распутную не переделать… Как говорится, горбатого лишь могила выправит.

– Подождите, – прервал его Волков и, указав хлыстом на группу людей, заговорил с братом Ипполитом: – Мы же с тобой только про женщин говорили, а ты вон сколько мужиков от виселицы освободил.

– Они тоже просили причастия, сами стали просить и принимали покаяние.

– Сами? – с сомнением переспросил кавалер. Он сейчас больше склонялся на сторону Рене.

Не верил он раскаявшимся хамам. Бабы – это одно, они существа неразумные, ведомые, скорее всего, за мужьями шли, с них и спрос как с детей, ежели, конечно, они не ведьмы. А вот мужики – это другое, это подлые и хитрые люди, что вечно норовят обмануть своего хозяина, а при случае и за вилы взяться. За вилы! А тут и за железо схватились, крови господской попробовали, отцов святых вешали, приходы жгли. И вдруг раскаялись?

Волков подъехал ближе, солдаты подтягивались при его приближении, мужчины и женщины вставали с земли. Он ткнул в ближайшего нестарого еще мужика плетью:

– Ты принял причастие?

– Да, господин. – Мужик стал кланяться, он явно был испуган, понимал, что сейчас решается его судьба.

– И раскаялся? – усмехался кавалер.

– Раскаялся, господин, – отвечал мужик. – Сполна раскаялся.

– А брат Ипполит тебе сказал, что я тебя не отпущу, что всех баб, что покаялись, я к себе в имение заберу.

– Сказал, сказал, – кивал мужик.

– А тебя так и вовсе в крепость возьму.

– Ну что ж, и в крепостных люди живут, – мужик вздохнул, – тем более что монах говорил, что человек вы добрый, людишек своих не обижаете без дела. Только уж раз берете меня в крепостные, так бабу мою другим не отдавайте.

Нет, не верил Волков подлецу, не верил, что хитрец раскаялся, но кавалер был уверен в себе, знал, что раз солдат, людей свирепых и сильных, в кулаке держит, то уж с мужиками и подавно совладает.

– Ладно, – произнес полковник, – бабу твою и детей, коли есть, тебе оставлю, но ты у меня в поместье до конца дней грехи свои отрабатывать будешь.

– Уж лучше отрабатывать да жить в вашей земле, чем в петле болтаться на деревьях этих, – резонно рассуждал мужик.

– И не думай, что сбежишь. – Волков погрозил ему плетью. – Не выйдет!

– Да куда же бежать с бабой-то и детьми.

На том разговор и закончили. А вот Рене, что слушал их и не встревал тут, заговорил негромко и возмущенно:

– Вы что же, их милуете?

– Милую, – коротко и твердо, чтобы пресечь дальнейшие прения, отвечал Волков.

– Они Бертье убили, и стольких других людей, и солдат ваших, а вы их милуете? – не унимался капитан. – Неужто они заслужили прощение?

– Вам, родственник, я, кажется, в приданое дал за сестрой и землю, и пару людей к ней?

– При чем здесь это?

– Так вот, я дам вам еще пятерых крепостных. Пусть хамы не кровью, так потом свои грехи искупят. Пусть за друга нашего, за Гаэтана Бертье, сполна отработают.

– Но… – начал было капитан.

Волков остановил его жестом.

– Всех, кто причастие примет и покается, милуйте, как велит нам наш Бог милосердный Иисус, но тут же записывайте их в мои крепостные. Вам ясно, капитан?

– Как прикажете, – отвечал Рене с поклоном.

– Брат Ипполит, всех перед казнью спрашивай про причастие, всем предлагай милость и мое покровительство! – крикнул он громко, чтобы мужики, что готовились умереть, слышали.

Брат Ипполит стоял довольный, а Волков повернул коня и поехал в лагерь. Он даже не верил тому, как все хорошо для него оборачивалось. Многие из схваченных мужиков ни висеть, ни тонуть не захотят. И в его большой, но пустой земле появятся люди, сотни людей, его людей. Они будут как раз к тем землям, что осушил Ёган, и к тем, что стояли заброшенные южнее Эшбахта. Да, все складывалось отлично. Хорошо, что монах такой молодой и добрый. Другой бы какой мужичье щадить не стал, а этот… сердобольный оказался. Видно, права была Агнес, домой кавалер вернется и со славой, и с богатством.

За войском всегда идут маркитантки, а к победившему войску спешит рыба и покрупнее. Купчишки тут как тут, когда нужно выкупить у солдат всякое добро за недорого. Волков ждал их и даже удивлялся, что так долго не едут. Должны были появиться на следующее утро после захвата лагеря мужиков, ну или в крайнем случае через день. А эти только теперь пожаловали. Полковник дал им разрешение въехать в лагерь. Купчишки с радостью кинулись выглядывать, чем им можно поживиться. Лошади, провиант, телеги, палатки, мебель, склады с награбленным, оружие и доспехи – все-все их интересовало, ко всему пройдохи приценивались, желая получить отменный доход.

Волков велел подсчет всего имущества передать представителям солдатских корпораций, а офицерам в это дело не лезть. Грамотные солдаты-корпоралы и ротные писари все имущество быстро посчитали и списки составили.

Полковник знал, что в лагере мужичья есть чем поживиться, не зря они обложили пошлинами всех купцов, что проплывали по рекам мимо, а зачастую и просто грабили их. Не зря они собирали налоги с округи, держа в испуге все соседние города на три дня пути в любую сторону от своей стоянки. Но даже его догадки оказались неоправданно малы по сравнению с тем, что насчитали солдаты.

Кавалер удивленно смотрел на бумаги, а потом, поверх бумаг, на принесших их солдатских делегатов.

– Вы насчитали меда на две с лишним тысячи талеров?

– Так там шестьдесят четыре двухсотведерные бочки, господин, – отвечал корпорал с седыми бакенбардами.

Волков вывез достаточное количество меда из подвалов дома Железнорукого. Наверное, какому-то купчишке не повезло, разбойники у него забрали целую баржу меда, а может, и две.

Кавалер стал читать списки дальше.

– Шерстяного сукна и войлока на шесть тысяч монет? – опять не верил он.

– Господин, так хоть сами сходите проверьте, два амбара под самую крышу сукном набиты, и сукно все отличное.

– Хорошее?

– Отличное, господин, не нашей работы, у нас так не ткут и не красят, с севера оно привезено, чтоб мне лопнуть. И лежит все сырое, гниет, мужики – дураки беспечные, разве они добро сохранить могли? Разбойники, одно слово. Его побыстрее продать надобно или раздать нашим, – говорил один из корпоралов.

– Коли гниет, так вытащите его немедленно на солнце, и если людям нашим оно по вкусу придется, так раздайте по-честному, но не все. Купчишки сукно видели уже?

– А то как же, видели, везде снуют, проныры, от них, как от клопов, разве избавишься? – усмехнулся седовласый солдат.

Волков положил бумаги на стол.

– Восемь сотен седел со стременами, уздечки к ним, потники, попоны… Все это есть? Полторы тысячи шлемов хорошей работы, кирасы, наплечники…

– Латные рукавицы, поножи, кольчуги, стеганки – все-все, как написано, даже дюжина пар перчаток латных имеется, – подтвердил самый молодой из солдатских делегатов. – Я сам все пересчитал.

– Значит, насчитали вы всего трофеев на пятьдесят четыре тысячи талеров земли Ребенрее?

– Истинно так, господин, – отвечал за всех корпорал с бакенбардами. – Там одной церковной утвари битой и кореженой целый амбар, серебро… иконы, бронза всякая. Не один приход подлецы разорили.

«Надо бы взглянуть, не продавать это как лом. Утварь для храмов вещь не дешевая».

– Но думаем начать продажи с лошадей, чтобы на них фураж не изводить. Купчишки уже к конягам присматриваются, – продолжал один из корпоралов.

Да, раньше Волков и сам так поступил бы, но теперь все было иначе.

Теперь ему нужны были и кони, и телеги.

– Потом провиант продадим лишний: мед, да масло, да жир с солониной, – продолжал солдат. – Муку нужно продать, лежалая она, с червяком уже.

И это было разумное решение. Раньше. А теперь кавалер не знал, сколько людей ему придется вести в свое имение. Может, помимо войска, еще тысячу мужиков, баб и детей. А бабы и дети как солдаты ходить не умеют, это солдат пешком отсюда до его Эшбахта дней за пятнадцать дойдет; если сильно надо будет, ноги в кровь, но и за двенадцать дотопает. А баб с детьми бегом не погонишь. Они месяц будут тащиться, и весь месяц их нужно будет кормить. И еду им везти. А эти пришли, стоят в нетерпении и уже готовы коней распродать, провиант распродать, телеги опять же. А ему потом покупать, что ли, все обратно?

– С конями пока повремените, – говорит полковник. – Мед продавайте. Сукно, муку самую плохую, что там у вас еще есть, а коней, телеги, палатки и хороший провиант пока не продавайте.

Солдаты смотрели на него кто с удивлением, а кто и с подозрением: что это, мол, полковник задумал? Видя это, Волков сказал:

– Половину своей доли в добыче, половинную порцию первого офицера отдаю в пользу нижних чинов.

Лица солдатских делегатов вытянулись, не ожидали люди такого, это очень щедрый дар.

– Отдаете половину своей доли младшим чинам? – переспросил седой корпорал на всякий случай: вдруг послышалось.

– Да, вы достойны награды, – подтвердил кавалер.

– Вот за это спасибо, господин полковник. – Старший из корпоралов поклонился.

За ним принялись кланяться и другие.

– Спаси вас Бог, господин полковник.

– Уж ребята порадуются, как узнают.

Глава 19

Лагерь мужиков был намного больше, чем его лагерь на той стороне реки, больше и богаче. Но кавалер уже думал о возвращении домой. Два воза с роскошью, что подарили ему горожане из Ламберга, и все возы с добром из дома Железнорукого он этим же днем отправил в свой лагерь к капитану Пруффу, чтобы потом меньше телег переправлять через брод одновременно. И отправил вторую роту капитана Хайнквиста туда же – для охраны и своего лагеря, и своего добра.

А к вечеру позвал к себе Максимилиана и сказал:

– Возьмите, друг мой, десять человек из моей гвардии и езжайте к мосту на Ламберг.

– Хорошо, и что там мне сделать? – спрашивал знаменосец.

– Там должен быть человек… – Волков слегка задумался. – Имени я его не знаю и лица не знаю. Но он должен там меня ждать.

– А где он вас ждет?

– Не знаю, обыщите окрестности вокруг моста или под мостом поглядите.

– А если не найдем?

– Ну, не найдете так не найдете, как темнеть начнет, так возвращайтесь.

Как Максимилиан уехал, Волков пешком, с одним лишь Фейлингом, пошел по лагерю. До реки собирался дойти. А встреченные солдаты его сразу начинали славить.

– Эшбахт!

– Виват господину полковнику.

– Инквизитор!

– Инквизитор!

– Длань Господня!

Видно, весть о том, что полковник отдает половину своей доли нижним чинам, произвела на солдат впечатление.

– А солдаты вас любят! – тихо, с завистью сказал полковнику молодой оруженосец Курт Фейлинг.

Волков не отвечал. «Недели полторы назад они на алебарды и копья меня поднять мечтали за то, что заставлял их строить лагерь ночью, а теперь любят! Конечно, при такой-то добыче».

Приходилось ему отвечать, кивать, махать рукой. Но, честно говоря, не любил он всего этого. Одно дело, когда славят перед боем, или в бою, или после случившийся только что победы, то для вдохновления людей хорошо. Также неплохо при въезде в город, то для дела нужно, для репутации, да и само шествие красивое к этому уместно. А тут из-за того, что денег солдатам пожертвовал…

Так, отвечая на приветствия солдат, они добрались до реки, почти до берега, к тому месту, где Рене держал пленных. И капитан Рене, и брат Ипполит как раз были там. Стояли разговаривали, и Рене, кажется, уже не злился на монаха, хоть был еще хмур. Увидев полковника, сразу пошли ему навстречу. И затем все вместе пошли среди пленных, при этом Волков разглядывал их. Люди были замызганные, отощавшие, битые. В одежде рваной. На женщинах так и вовсе лохмотья. Люди смотрели на кавалера с робостью, с опаской, его узнавали, замолкали при его приближении.

– Инквизитор, – прошептал женский голос у него за спиной.

Что ж, пусть боятся, это хорошо. Он, рассматривая всех их, спросил у монаха:

– Ну что, много народа хочет вернуться в истинную веру?

– Да почти все, – буркнул Рене.

– Почти все раскаялись, готовы принять причастие, – радостно сообщил монах, – уж и не знаю, сколько дней уйдет у меня на это.

– Раскаялись! – Капитан фыркнул. – Разбойники хотят избежать петли, вот и все их раскаяние.

Видно, что не верил он в раскаяние мужиков. Но монах его не слушал, он рассказывал кавалеру радостно:

– Женщины так сами подходят и детей подводят, просят благословения у меня, словно я епископ какой известный, хотят слово Божье слышать.

– Что ж, это хорошо, – заметил Волков капитану, – как составите списки, начинайте готовить провиант и телеги. Идти до Эшбахта они будут долго, посчитайте, сколько провианта надобно будет на весь марш, да чтобы еще по приходу осталось на первое время.

– Будет исполнено, – невесело отвечал Рене.

– Как составите списки, принеси мне, – обращался теперь кавалер к брату Ипполиту. – Только толково все сделай: отдельные списки мужиков, баб и детей. Посмотри, тощи ли, имеют ли обувь, исправна ли одежда, нет ли хворых. Имей в виду, путь неблизкий. Не хочу, чтобы они дохли в дороге как мухи, они мне живые в поместье надобны.

– Разбегутся они в пути, – все еще бурчал Рене.

– Так вы их будете сторожить, – полковник улыбнулся, – у вас, капитан, я надеюсь, не разбегутся.

– Тогда в цепи их лучше ковать.

– Дорогой мой родственник, – теперь Волков говорил уже заметно суше, – цепи нынче дороги, а вот солдаты у нас на контракте до сентября, уж устройте так, чтобы мужики у вас не разбежались в дороге.

– Как пожелаете, господин полковник, – отвечает капитан с поклоном.

– А пока начните их кормить, и кормите хорошо. Распорядитесь, чтобы кашевары принялись готовить прямо сейчас, и ничего, что вечер, пусть хоть ночью, но накормят людей, а пока готовят, так распорядитесь, чтобы хлеба раздали. Мне не нужно, чтобы они падали с голодухи в дороге.

– Распоряжусь немедля, – обещал Рене.

Волков уже повернулся, чтобы уйти, и тут же обернулся, вспомнив:

– Чуть не забыл: баб, что приняли причастие, солдатам больше не отдавать.

Рене и монах понимающе кивали.

…Максимилиан притащил человечка в лагерь.

– Под мостом прятался, – сообщил знаменосец. – Сказал, что говорить будет только с вами. Оружия у него нет.

Человек был плюгав, ногами тонок, немолод. Одежду носил не очень хорошую, но и не обноски.

– Как звать? – осмотрев человека, спросил Волков.

– Виллим Хойзауэр, господин.

– Ну, и что же ты мне сказать хотел, Виллим Хойзауэр?

– Если вы, господин, дадите мне слово, что заплатите триста талеров, я скажу вам, где купчишки Майнцер, Валленорт, Швайнбахер и Крюминг держат большие богатства, которые они от кавалера фон Эрлихенгена получили.

Волков усмехнулся.

– Триста монет тебе, отчего же не тысячу?

– Вы не пожалеете, там богатств на тысячи и тысячи талеров. И медный лист у них спрятан, и ткани дорогие, и вина изысканные, южные, есть такие, которые герцоги и графы пьют, которые по семьдесят талеров за бочку стоят.

«Ах, вот, значит, какое вино я теперь пить буду, не думаю, что у Железнорукого в подвале другое было».

– И железо есть двойной ковки, – продолжал Виллим Хойзауэр, – целый амбар его, как раз для доспеха и оружия. Свинца и пороха и всякого-всякого другого добра во множестве. Они за часть сразу с господином фон Эрлихенгеном рассчитались, а что и на продажу взяли. Теперь радуются, что сразу деньги не отдали, прибыль считают. Но боятся, что вы про те богатства прознаете, вывозят их в укромное место.

– А ты откуда знаешь про эти богатства?

– Так я полжизни приказчиком в доме купцов Крюмингов служу. Сам все видел, а многое и сам считал.

– И что же, отчего хозяина своего не любишь?

– Больно жадны они, что отец-покойник, что нынешний глава дома. Сами в роскоши живут, а всех слуг в черном теле держат, – пожаловался человек, – даже на Рождество подарка хорошего не видал от них.

– Триста монет, говоришь? – с некоторым сомнением спрашивал кавалер.

– То доля малая от того, что вы там возьмете, – заверял его приказчик Виллим Хойзауэр.

– А может, мне палачей позвать? – спрашивал Волков в задумчивости. – Ты им все и расскажешь, и обойдется мне это в пять монет, не больше.

У приказчика лицо вытянулось, явно такого он не ожидал. Рот раззявил, а ничего сказать не может.

– Ладно-ладно, – кавалер засмеялся, – дам сто монет, если добыча будет хорошей.

– Сто монет? – Рожа Виллима Хойзауэра вместо страха теперь выражала разочарование. Быстро он про страх забыл.

– Или все-таки палачей? – угрожающе спросил полковник.

– Давайте лучше сто талеров, – нехотя согласился приказчик.

– Нет, никаких «давайте», сначала мне все покажешь, а уж потом поговорим о деньгах.

– Пусть так. Только лучше ехать сейчас, сразу, они ведь за ночь многое успевают вывезти.

– Господин Фейлинг! – крикнул Волков. – Капитана фон Реддернауфа ко мне, и скажите ему, чтобы, пока сюда идет, распорядился первому эскадрону седлать лошадей.

Уже стемнело, когда полковник в сопровождении Максимилиана, Фейлинга, капитана фон Реддернауфа, своей личной гвардии и семидесяти кавалеристов первого эскадрона выехал к мосту, что вел на Ламберг. Ехали без факелов, с дорожными фонарями, да и тех зажигали немного. Виллим Хойзауэр говорил, что всю ночь из амбаров будут вывозить товар и могут по огням их заметить.

Кавалер уже догадывался, где находятся богатые амбары: раз их могут заметить – значит, амбары на том берегу реки. Так и случилось, там они и были, а с того берега, где был расположен лагерь мужиков, где сейчас располагалась его армия, их не получалось разглядеть из-за кустов и деревьев, что густо росли на берегу. Несмотря на ночное время, у амбаров было людно. Двери распахнуты, внутри помещений горят лампы. Телеги, люди снуют.

Волков, когда лишь свернул от моста направо, на неприметную дорогу, и когда увидел огни вдоль реки, так сразу и сказал:

– Капитан, ловите всех, кто там копошится. Надобно узнать, что за люди по ночам тут промышляют.

– Будет исполнено! – отозвался фон Реддернауф. – Эскадрон, за мной, хватаем разбойников, но не убиваем.

И кавалеристы, поднимая дорожную пыль, поскакали к огням. Волков со своей свитой не спеша поехал за ними.

Вдоль реки тянулась дорога, у которой и стояли шесть длинных амбаров с дверями по разные стороны: и на реку, чтобы товары с барж и лодок принимать, и к дороге, чтобы на телеги грузить. Пять амбаров были открыты, телеги стояли тут же во множестве, товар вывозили тайно, чтобы, не дай бог, кто с того берега суету не увидал. Приказчики суетились, на грузчиков и возниц покрикивали, торопили их. Тут на них, как снег на голову, обрушились кавалеристы и давай хватать всех да в амбары загонять. Мало кто по темноте убежать смог, а из телег так и вовсе ни одна не укатила.

Волков приехал, когда кутерьма уже улеглась, купчишки, их приказчики, грузчики да возницы сидели в амбарах притихшие, ждали своей участи.

– Почти всех поймали, – сообщил ему капитан, – только те, что в кусты к реке кинулись, и ушли. Ловить прикажете?

– Нужды в том нет, нам не люди нужны, капитан, ваши ребята молодцы, – сказал Волков, спешился и вошел в амбар, там при свете ламп и фонарей притихли у бочек около десятка разных людей, один из них в одеждах хороших.

Кавалер заглянул в первый попавшийся бочонок – гвозди. Во втором тоже гвозди, но других размеров. В большом коробе скобы, в следующем бочонке подковы. Бруски ржавого железа насыпаны горой на земле, полосы железные, тоже уже поржавелые, лежат у стены. Железа тут много, а еще туго стянутые тюки с отменной пенькой.

– Ну, – наконец говорит кавалер, – и кто хозяин?

Конечно же, вперед выходит тот, что хорошо одет, кланяется.

– Член купеческой гильдии города Ламберга купец Швайнбахер.

– Чей же это товар, купец Швайнбахер? – спрашивает Волков, запуская руку в перчатке в бочку с оловянными брусками и вытягивая один из них.

– То товары мои, добрый господин.

– И амбар твой? – Кавалер кинул брусок обратно, отряхнул перчатку.

– Мой, добрый господин, и товар мой, и амбар мой.

– А отчего же ты, как вор, ночью в свой амбар пришел и свой товар в темноте, как вор, грузишь?

Видно, такого простого вопроса купец не ожидал, он сначала замялся, а потом и выпалил:

– Нужда такая возникла.

– Ах, нужда такая возникла? – Волков подошел ближе к нему и, заглядывая в лицо, говорит тихо: – Врать мне надумаешь, так повешу прямо на воротах твоего же амбара. Понял?

– Понял, – говорит купец, а сам шапку с головы снял да лицо ею вытер.

– Ну так отвечай честно, отчего такая ночная нужда и у тебя, и у твоих соседей возникла?

А купец молчит, глаза таращит, но соврать теперь боится. А вдруг свирепый полковник и вправду на воротах вздернет? Веревка на складах-то найдется.

И правильно делает. Полковник кричит:

– Сержант Хайценггер! А ну, давай сюда этого приказчика!

Тут же в амбар сержант приволок Виллима Хойзауэра, тот едва не рыдал, но как кавалер с ним заговорил, так стал отвечать как на духу:

– Про купца Швайнбахера я в точности сказать не могу, может, он и оплатил товар кавалеру фон Эрлихенгену, а может, и нет. Но что товар этот взят с грабежа, то истинно.

– Какого еще грабежа? – не очень-то уверенно лепетал купец.

– С такого грабежа. Вон, баржа притопленная стоит у берега еще с февраля, с которой ты гвозди и железо брал, – твердо говорил Виллим Хойзауэр. – Сначала купчишка-хозяин пошлину заплатил, чтобы его дальше пустили, а потом с него еще серебра взять захотели, мало им было, а он заартачился, так его мужики подрезали в брюхо и еще живого в воду бросили с кишками навыпуск. Так товар и добыли.

– А чего же он его с февраля не продал? – спрашивает Волков.

– Так кто же железо в зиму продает? Железо к лету берегут, когда цена на треть выше будет, – поясняет бывший уже приказчик.

Кавалер заглядывает купцу в глаза, ждет от него ответа, а тот отворачивается. Чего уж тут скажешь, раз свидетель твоих дел рядом стоит.

– Товар не твой, – резюмирует кавалер, – товар Железнорукого. И посему я его забираю, теперь он мой. – Теперь он говорит грузчикам и возницам: – Все в мой лагерь свезите, а заплатит за работу вам он. – Кавалер пальцем указывает на купца.

Глава 20

Убедившись, что грузчики стали грузить железо в телеги, и оставив с ними за старшего сержанта Вермера с парой гвардейцев, Волков пошел в следующий амбар. Там, помимо людишек притихших, – бочки с вином, с маслом, еще кое-какое железо, порошок черный в ящиках, и тех ящиков немало.

– Что сие? – спрашивает кавалер, оглядывая людей в амбаре.

Вперед выходит нестарый вовсе человек, худой, с ногами тонкими. На лице улыбочка подобострастная. Кланяется.

– Краска, господин, сукно красить в зеленый цвет, – говорит он словно о безделице, с пренебрежением говорит.

Только не знает мерзавец, с кем говорит, думает, что господина пришлого одурачит, но господин многое повидал за свою беспокойную жизнь, он слышал, что краски для сукна – товар цены немалой. Это и по ящикам видно: ящики из дерева хорошего, крепкого, без щелей, с плотными крышками. Кавалер, видя, что мерзавец ему врет, спрашивает у человека еще что-то. Оказалось, что самого купчишки нет, а тонконогий всего лишь приказчик. Приказчик тот еще плут, врал, где мог, да изворачивался, что, дескать, товар честно купленный, но с ним кавалер даже и говорить на стал. Велел опять предателя позвать. Как пришел Виллим Хойзауэр, так кавалер и спросил у него:

– Краски для сукна у Железнорукого покупали?

– Ну а то у кого же? – сообщил Виллим Хойзауэр. – С ними, помню, другая история была: купчишка, что их вез, заплатил за проход по реке, но показалось рыцарю фон Эрлихенгену, что мало. Он отправил человека к купцам, а те сказали, что краски такие стоят в три раза против оплаченного. Рыцарь и осерчал, краски велел забрать, а купчишку бить. Ой, как того били, живого места не оставили.

Тонконогий плут начал было оправдываться, но Волков выслушивать все это и не думал, не стал даже спрашивать, заплатил ли хозяин за товар, а сразу сообщил ловкачу:

– Товары забираю. Воровством они добыты.

– Вот как? – удивился тот. – Дозволите ли сию весть передать хозяину склада?

– Ступай, передай, – милостиво дозволил кавалер и тут же велел рабочим да возницам: – А вы не стойте, все ко мне в лагерь везите. – И пошел в соседний амбар, оставив и тут сержанта из своих гвардейцев.

В других амбарах товаров было меньше, расторопные хозяева уже успели вывезти половину, а из одного амбара так все свезли, но тем не менее всякого доброго товара было немало. Так он нашел и лист медный, и медь в хороших количествах, и парусину крепкую, и отлично выбеленный холст, и башмаков добротных триста пар, и дегтя девять бочек, и уксус необыкновенно крепкий, очень дорогой, и всякое другое. Кавалер, прицениваясь, думал, что тех товаров будет тысяч на тридцать, притом что на многие товары он верной цены не знал и стоимость их явно занижал.

Последний амбар, запертый, он велел взломать, когда солнце уже золотило верхушки деревьев на западе. А амбар этот оказался пуст. И тогда кавалер сказал капитану фон Реддернауфу, что едет спать, а его оставляет за старшего и просит проследить за погрузкой и доставкой добра в лагерь. И капитан заверил, что ничего не упустит.

Проснулся Волков от духоты: полог шатра был закрыт, а солнце поднялось уже высоко, внутри становилось жарко. Около шатра кто-то тихо разговаривал, один голос полковник тут же узнал, то был голос юного Курта Фейлинга, а второй голос – невыносимо знакомый, с заметной хрипотцой, резкий, но вспомнить обладателя сего голоса кавалер поначалу не смог.

– Фейлинг! – крикнул Волков.

Тут же полог отлетел в сторону, и в шатре стало светлее.

– Звали, кавалер? – спросил мальчишка, появляясь на пороге.

– Кто там?

– Капитан-лейтенант прибыли, – сообщил оруженосец.

– Брюнхвальд! – воскликнул Волков, сразу вскочив с постели.

– Я здесь, господин полковник! – Карл Брюнхвальд собственной персоной показался на пороге шатра, аккуратно отстраняя оруженосца.

Волков, не разглядев его как следует, не раздумывая, как был в исподнем, кинулся к нему, обнял крепко.

– Как я рад, друг мой, что вы на ногах… Мне вас очень не хватало!

– А я так грущу, что не был при вашей победе, – говорит капитан-лейтенант, тоже обнимая Волкова и уронив при этом костыль, на который до этого опирался.

– О! Да вы с палкой, друг мой, как ваша нога?

– Весьма сносно, мясо заросло хорошо, без гнили, но лекарь сказал ходить с палкой, пока кость не окрепнет. Вот… теперь хожу.

– Проходите, проходите… Садитесь. – Волков поднял палку и протянул старому товарищу. – Гюнтер, мыться, одежду, завтрак!

Кажется, не было на этом свете человека, которого он был рад видеть больше, чем Карла Брюнхвальда. Разве что одна рыжая дама могла оспорить это первенство, но в этом старый солдафон даже себе не признался бы. Хотя с того дня, как отправил ей письмо, он все время ждал от нее ответа.

А пока Волков поспешно мылся, одевался, и не прошло и десяти минут, как они с капитан-лейтенантом сидели под навесом, на теплом ветерке, что бывает в конце мая, и наслаждались завтраком.

– Так расскажите, как взяли лагерь? – спрашивал Брюнхвальд. – Вы представить себе не можете, какое было уныние среди раненых там в Бад-Тельце, когда поначалу узнали, что фон Беренштайн не смог даже перейти реку. Генерал и не остановился там, чтобы рассказать, как все было. Переговорил только с фон Боком, никому больше ничего не сказал и, не удостоив нас даже кивком головы, уехал к себе в Нойнсбург.

– С утра как пошли, так на том берегу и завязли, мужики выставили против меня полторы тысячи людей и уперлись. Мне помог вылезти на берег Пруфф и его картечь, а Эберст даже и построиться на том берегу не смог. Своих сил было мало, чтобы мужиков отодвинуть, а фон Беренштайн не дал мне резервов, хотя я просил его о том два раза, ландскнехты так и простояли на нашем берегу весь день.

– А потом, как все было потом? – спрашивал капитан-лейтенант.

– А потом я узнал, что Железнорукий уехал. – Волков не стал говорить товарищу про Агнес, не нужно ему знать это. – Ну и решил повторить атаку. А мужички без своего главного даже не попытались толком биться, всё больше разбегались.

– Ах, какое славное было дело! Уже все о том говорили, что вы и вправду Длань Господня. Жалею о том, что меня с вами не было.

– Не волнуйтесь, друг мой, доля из трофеев, что причитается второму офицеру, за вами.

– Благодарю вас, друг мой! – Карл Брюнхвальд встал и поклонился.

– Полноте, – Волков жестом велел ему сесть, – ешьте лучше и не волнуйтесь, нет у меня второго офицера, равного вам.

– А господин Рене?

Полковник только поморщился.

– А Роха? Он и человек редкой стойкости!

– Тут не поспоришь, Роха храбрец и очень мне помог, кроме него и Пруффа, не на кого было мне опереться… Но все дела, которые должен вести старший офицер, перекладывает на подчиненных, сам же будет сидеть и пить вино.

– А другие офицеры, новые, как они вам? – спросил Брюнхвальд.

Волков ответить не успел, внимание их привлекли возня и крики слезные.

– Прошу вас, прошу!.. – взвизгивал кто-то с другой стороны шатра.

– Куда? Куда прешь, паскуда! – слышали офицеры грубый голос, в котором Волков сразу узнал голос сержанта своей охраны Уве Вермера.

– Мне надобно к вашему полковнику, к Инквизитору… – рыдал некто голосом тонким.

– Гюнтер, – распорядился Волков, – узнай, что там.

Денщик, что прислуживал офицерам за столом, тут же ушел и почти сразу вернулся.

– Посетитель к вам, а наши люди ему руки ломают.

У кавалера было сейчас очень хорошее настроение, рад он был, что старый его товарищ снова с ним, может, поэтому сказал:

– Пусть допустят.

Гюнтер ушел и вскоре снова вернулся, но теперь с ним шли сержант Вермер и молодой заплаканный человек лет девятнадцати-двадцати. Он сразу начал низко кланяться и, всхлипывая, говорить, хотя не знал, к кому обращаться, смотрел то на Волкова, то на Брюнхвальда:

– Добрый господин, помилосердствуйте, у меня жена на сносях, а детей уже двое, две сестры не замужем, брат больной…

– Кто таков? – перебил кавалер, не дав дураку договорить про семью.

– Я купец, Хельмут Майнцер из Ламберга, – глотая слезы, рассказывал купчишка. – Вы нынче ночью изволили у меня товары забрать, а у меня брат больной и матушка слепа и глупа по старости…

– Как ты сюда попал? – Кавалер поморщился. – Кто тебя пустил в лагерь?

Купчишка замялся, рыдать престал.

– Отвечай, мерзавец, – велел Карл Брюнхвальд сурово. – Не забывай, перед Инквизитором стоишь, он все равно правду узнает!

– Меня сюда господин пустил, – пролепетал купец.

– Какой еще господин? – спросил капитан-лейтенант.

– С черной бородой.

– Одноногий? – догадался Брюнхвальд, усмехаясь.

– Да, добрый господин.

– Роха, мерзавец, не первый раз уже берет взятки и пускает в лагерь всякую сволочь, – засмеялся Волков.

Карл Брюнхвальд тоже засмеялся, отпивая из бокала разбавленного вина, так как кофе он не жаловал.

– Вот поэтому я и говорю вам, Карл, что мне без лейтенанта никак, да и комендант из Рене так себе, – тихо, чтобы не слышали подчиненные, произнес кавалер и тут же спросил громко, обращаясь к купцу: – Так что тебе надобно?

– Прошу вас, добрый господин, выслушать, – заговорил купец быстро, боясь, что ему не дадут договорить. – Товары, что вы у меня забрали… краски для красилен, зеленые и бурые. За них я уже задаток взял у торговцев из Фёренбурга, а у наших менял так и заем еще, чтобы с кавалером фон Эрлихенгеном рассчитаться, а теперь я по миру пойду, а у меня матушка…

– Да слышал я, – прервал его кавалер, – матушка глухая, брат слепой, сестры на выданье… А о том, что товар твой ворованный, ты будто бы и не знал, не знал, что его мужики-еретики у честного купчишки отняли, а самого купчишку до полусмерти били притом. Ну, соври, что не знал про то.

– А я-то не еретик! – воскликнул купец радостно, словно сие должно все переменить. – Я чту истинную церковь – матерь нашу, чту папу и хожу к причастию. Прошу вас, добрый господин, не разоряйте нашу фамилию, верните хотя бы краски, спасите мою семью, иначе нас и дома, и всего другого имущества кредиторы лишат. Помилуйте брата по вере. – Молодой купец сложил руки в молитве и упал на колени.

– Брат по вере? – Волков поморщился. – И чем же ты лучше еретиков? Такой же вор, как и они. Сержант, гони его из лагеря вон, и чтобы сюда его больше не пускали.

Уве Вермер крепкой рукой старого сержанта схватил Хельмута Майнцера, купца из Ламберга, за шиворот и дернул так, что добротная ткань затрещала и нитками пошла.

– А ну, вставай!

А купчишка на ноги не встает, тащится по земле и орет:

– Стойте, стойте, добрый господин, не гоните, дозвольте сказать.

– Пошли, ты наговорился уже. – Сержант тянет его по земле, утаскивает за шатер.

– Господин, я знаю тайну… тайну о большом богатстве.

Тут офицеры, смотревшие на это жалкое зрелище с презрением, в лицах переменились, переглянулись, и Волков крикнул:

– Вермер, отпусти его.

Молодой купец тут же вскочил и подбежал к полковнику, поклонился еще раз на всякий случай.

– Уж только обещайте, что вернете мне мои товары, если я вам расскажу про большое богатство.

Учитывая, каким выгодным вышло дело приказчика Виллима Хойзауэра, Волков долго не размышлял и кивнул.

– Если богатство это есть и я его найду, то верну тебе все твое. А если врешь… так велю тебя пороть, имей в виду.

– Есть-есть, добрый господин, – затараторил купец, – и оно рядом.

– Ну, говори. – Волков был заинтересован. Как, впрочем, и Карл Брюнхвальд, и даже сержант Вермер.

– Хорошо-хорошо… – Купец собрался с мыслями. – Значит, зимою, до Рождества еще, но было уже студено, так что по берегам и лед намерз, приехали к рыцарю фон Эрлихенгену важные люди.

– Важные люди? – Волков поболтал в чашке кофейную гущу и жестом подозвал Гюнтера, показал ему: пусть сварят еще. – И что же это были за люди?

– Очень важные купцы, трое их было, – чуть не с придыханием от благоговения продолжал Хельмут Майнцер. – И вот они говорили с рыцарем о тайном деле. Говорили о том, чтобы он пропустил по реке их товары.

– Сам ты этих купцов видел? – уточнил кавалер. Он сомневался, что этого сопляка допустили до и вправду важной информации.

– Нет, не сам, глава нашей гильдии господин Альтшуллер рассказывал, – признался молодой купчишка. – И вот они договорились, господин кавалер пообещал, что их лодки трогать не будет.

– Куда плыли лодки и что в них был за товар? – спросил Волков.

– Куда плыли? – Хельмут Майнцер даже удивился. – Плыли с востока, к Фёренбургу, к Марте, а оттуда, думается мне, на север в Нижние земли.

Волков прикинул: то есть баржи плыли из Экссонии на северо-запад. Важные люди, серьезный груз…

– Серебро, что ли, везли? – догадался он.

От такой догадливости купец удивился еще больше.

– Вы тоже про то слышали?

Волков на этот вопрос отвечать не стал, он уже чувствовал, вернее, он очень надеялся, что разговор этот не пустой.

– С чего бы вашим купчишкам знать про серебро, авось невелики птицы, чтобы им о таком деле большие купцы рассказывали.

– Так те купцы, что везли серебро в трех баржах, по всем берегам предлагали менять его на золото по хорошей цене. И многие менялы, и купцы, и банкиры о том знали, – объяснял купец, – и наши тоже. Кто имел золотишко, на том караване неплохо заработал.

Волкову от поваров Гюнтер принес свежесваренный кофе, налил его в супную чашку, а кавалер ложкой зачерпнул густых сливок из маленькой крынки и кинул их туда же, стал глядеть, как они исчезают, плавятся в горячей черной жиже. Денщик, зная уже привычки хозяина, поднес ему колотый сахар на тарелке.

Пока происходило это таинство, купец молчал, не смея отрывать господина от столь важного дела. И дождался, пока Волков его сам спросил:

– Ну и где же мне тут прибыль, ну был тут караван серебряный полгода назад, и какой от того мне прок?

– Так такой и прок, что одна из трех барж тут потонула! – выпалил Хельмут Майнцер.

Волков и Брюнхвальд, да и сержант с денщиком теперь смотрели на него выжидательно, кавалер даже чашку свою отставил. Все ждали продолжения. И купец продолжил:

– Говорят, те баржи были слишком уж перегружены серебром, уж очень тяжелы. Они тогда в Рункеле стояли, серебро на золото поменяли и пошли дальше по реке, по течению, а тут налетел ветер сильный, буря, да такая, что в тот день солому с домов у мужиков сдувало. Вот волны и поднялись на реке, купчишки и кормчие решили бурю у берега переждать, а одна баржа от ветра на другую наскочила и, говорят, сломала ей руль. Они ж тяжелые были. И стало ту баржу боком к ветру ставить и на середку реки тащить. А волны-то от ветра большие, и ей через борт стали залетать они. Ну, ее за веревку к берегу потащили, но не успели.

– Потопла? – с удивлением спросил сержант Вермер.

– Потопла, – подтвердил купец.

– Ишь ты! – восхитился сержант. – Целая баржа серебра!

– Сержант, язык прикуси! – рыкнул Волков и спросил у купца: – И что же, лежит на дне серебро и до сих пор его не подняли? Может, там глубоко очень?

– Нет, как она потопла, так сразу купчишки нашли охотников серебро достать, но уж очень была зима нынешняя лютой, говорю же, лед по берегу реки до февраля стоял. Охотники ныряли, баржу нашли, ящики стоят, как стояли, но уж невозможно вода холодна. Решили ждать тепла, и рыцарь фон Эрлихенген обещал, что по теплу достанет купцам серебро за десятую часть для себя. Вот в мае вода потеплела, да не успел рыцарь, тут вы пришли, не до серебра ему стало.

– И ты знаешь, где та баржа утонула? – подал голос Брюнхвальд.

– Нет, я того не видел, – сообщил Хельмут Майнцер, – но о том вам любой мужик пленный скажет, баржа-то, говорят, прямо напротив лагеря утонула, они всё видели.

Волков задумался, взял чашку с кофе и держал ее в руке, а купчишка снова стал ныть:

– Господин, я вам все сказал, что знал, может, вернете мне мои товары?

– Твои слова еще проверить надо, да и проверки мало мне будет: пока то серебро перед собой не увижу, ничего тебе не отдам, – закончил кавалер. – А пока ступай.

– Господин, – купец, кажется, опять собирался зарыдать, – прошу вас… Семья моя… Матушка слепа…

– Сержант! – рявкнул Волков. – Ну чего ждешь, взашей его…

Купчишка мешал ему думать.

Глава 21

В словах купца он нисколько не сомневался, но купчишка мог напутать что-то. Поэтому, отправив Брюнхвальда заниматься тем, к чему того Бог приспособил лучше всего, а именно войском, сам же сразу пошел к реке, к пленным. Там Волкова встретил возбужденный брат Ипполит и радостно стал ему рассказывать, что почти все, и мужики, и бабы, готовы принять причастие и вернуться в лоно истинной матери церкви, что раскаиваются… И еще что-то он хотел говорить, но кавалер его прервал:

– А чего ты-то так рад?

– Так то честь мне великая, не каждому выпадает такое дело – возвращать людей в веру истинную, я чувствую себя святым Матвеем, что нес слово Божие диким язычникам.

– Он плохо кончил, – напомнил монаху рыцарь.

– Ничего… – радовался брат Ипполит.

– Ты напоминай им, что прощение им будет только в том случае, если примут они мою власть над собой. Иначе петля.

– Всем напоминаю.

– И списки, списки составь на всех, смотри, кто бос и гол. Пока у меня есть и сукно, и полотно, и башмаки имеются.

Волков уже думал о том, что людишек-то придется не только кормить, но и обувать, одевать, иначе как они зиму переживут. А еще необходимо им пожитки какие-никакие собрать: посуду, инструменты, скотинку хоть самую малую, хоть бы коз. Кур купить, хлеба на зиму… В общем, дел и трат было много. Но сейчас все отходило на второй план. Сейчас он думал лишь о серебре, что, возможно, лежит на дне реки, рядом, только руку протяни.

Он шел среди людей, те сразу вскакивали, кланялись, один из них, кудлатый, заросший многодневной щетиной мужик, крикнул ему:

– Господин, спасибо за харчи, как с попом вашим поладили, так кормить нас стали. Спасибо.

Волков молча указал на него пальцем, сержант и два гвардейца кинулись к говорившему, схватили за локти, поволокли к полковнику. Мужичок-то перепугался, говорит гвардейцам:

– Вы чего, ребята, чего? Я же с благодарностью… Я же согласен в поместье к господину, в крепостные… Я согласен…

Как подвели его, Волков и говорит:

– Зимой тут баржа утонула в шторм.

– Было такое, было. – Мужик обрадовался, но еще не был уверен, что его сейчас не повесят. – Как раз перед Рождеством.

– Сам видел или рассказал тебе кто?

– Как тонула – не видел, а как людишки ныряли к ней – видел сам. Как серебришко оттуда доставали ломтиками, но недолго, больно вода была студена.

– Какими еще ломтиками? – не понял кавалер.

– Так ломтиками… Такими, в ладошку длиной, в три пальца шириной, в два пальца толщиной.

– Слитки, – догадался Волков. – А монеты были? Деньги?

– Нет, денег нет, только ломтики доставали.

– А ну, пошли, место покажешь.

– Покажу, господин, я туда часто ходил – котлы и чаны мыть.

Мужик сопроводил их вверх по течению к мосту, который вел к городу Рункелю, и притом болтал без умолку. Кавалер уже пожалел, что не взял коня, как мужик остановился на небольшом песчаном пляже, указал рукой на реку.

– Вот, господин, тут она потопла.

Место тут широкое, река сто шагов в поперечнике, не меньше.

– Далеко от берега? – спросил Волков, оглядывая реку и берег.

– Не-е… Меньше, чем до середки, у них лодка стояла, когда они ныряли в воду, – вспоминал мужик.

– А ты сможешь нырнуть? Денег дам, – предложил полковник.

– Эх, господин, кабы я умел, – вздохнул человек.

– А ты помнишь тех мужиков, что ныряли?

– Конечно, помню, пара мужичков из моей корпорации были, из нашей деревни. Но так кого вы побили, кто сбежал, сейчас их уже не найдешь.

– Отыщешь – пять талеров дам, – пообещал Волков.

– Так я клич кликну, желающие найдутся, коли денег посулите, – размышлял мужик.

– Иди, найди желающих, деньги будут. Уж не пожалею серебра.

Пока мужик искал охотников нырять за серебром, Волков тоже без дела не сидел, уже послал в город Ламберг сержанта Хайценггера, чтобы тот нашел пару крепких лодок, купил еще веревок и весы из города привез, взвешивать богатства. Сержанта Вермера послал в лагерь, чтобы принес корзин каких, ящиков. Кавалер уже собирался доставать серебро. Подумал немного и заодно велел сержанту обед нести. Обедать надумал тут же. Расположился на бережке удобно, на солнышке, ногу вытянул больную и сидел гадал, сколько серебра удастся из той баржи вытащить. Размечтался. А тут приезжает к нему гонец от дежурного офицера и отвлекает его от мыслей приятных и волнующих вестью неприятной и раздражающей:

– Господин, там генерал приехал, вас добивается.

– Чего? – не понял поначалу кавалер. – Кто?

– Ну, генерал. Фон Беренштайн. Бывший наш, – объяснял посыльный.

– Выздоровел, значит, – мрачно произнес Волков и стал подниматься с земли. – И где он?

– Там. По лагерю ходит.

– По лагерю? – Кавалер хотел рявкнуть на вестового что-то типа: кто его пустил? Но разве вестовой знает? Да и кто осмелится не пустить генерала?

«Приехал трофеи делить, жадный мерзавец!»

Максимилиан, опередив Фейлинга, подал руку, помог господину вскарабкаться вверх по крутому берегу. За ним спешили четыре человека из гвардии. Поднявшись, полковник велел:

– Максимилиан, господин Фейлинг, найдите лейтенанта Брюнхвальда, капитана Роху, капитана Рене, капитана Хайнквиста, ко мне их направьте и гвардию тоже.

А сам с четырьмя гвардейцами пошел искать генерала.

Тот, так и есть, выздоровел и теперь в сопровождении полудюжины штабных офицеров и адъютантов, что уехали с ним, по-хозяйски прохаживался у южного входа, но уже внутри лагеря, заговаривая с солдатами и младшими офицерами. А увидав Волкова, так стал улыбаться и развел руки, словно для объятий.

«Не иначе как старого приятеля видит».

Волков обниматься с ним не стал, подошел ближе и сухо кивнул. Генерал и офицеры также отвечали ему поклонами. И тянуть он не стал:

– Чем обязан, господин генерал? Что вам угодно?

– Что значат ваши слова? – Фон Беренштайн сделал удивленное лицо. – Я не в гости к вам приехал, а в войско свое.

– В войско свое? А разве вы выздоровели уже? Вы, кажется, захворали после проигранного дела у Овечьих бродов?

– Я-то выздоровел, а вот вы, полковник, кажется, в горячке – забываетесь, милостивый государь. Я генерал этих солдат и прибыл в расположение моего войска. Моего! Коим я руковожу в отсутствие маршала фон Бока.

Тут к ним уже спешили гвардейцы и капитан Рене. Рене и сержанты встали за спиной у Волкова.

– Прибыли в расположение своего войска… А где вы были, генерал, когда ваше войско сбивало заслоны у реки, когда оно шло на лагерь врага? – поинтересовался кавалер и, не дав генералу ответить, продолжал: – Полно вам, генерал, поживиться вам тут будет нечем, долю первого офицера, на которую вы, думается мне, претендуете, я жаловал нижним чинам.

– Я отдал вам приказ вести войско в Бад-Тельц, – побагровев, отвечал фон Беренштайн. – Вы пошли на врага по самоуправству, может, за то вас еще и судить придется.

– Судить? Уж не себя ли вы судьей мните?

Волков усмехнулся, видя, как хромают к нему Брюнхвальд со своим костылем и Роха на своей деревяшке. А с Рохой шел еще и Вилли. А с другой стороны сюда же направлялись полковник Эберст, его лейтенант и два командира рот из его полка. И если офицеры Волкова были ему в помощь, то чью сторону займет Эберст со своими людьми, пока неясно.

– А что же, думаете, вы неподсудны? – пыхтел генерал. – Если офицер отвергает субординацию, то он бунтарь!

– Да бросьте вы, генерал; единственный, кто мог меня осудить, так это наниматель, а не вы, а наниматель мой моими действиями будет доволен, потому как это я, а не вы и не маршал разбил мужиков и освободил от грабежа важную судоходную реку и всю землю окрест нее.

– Вы должны мне подчиняться! – воскликнул фон Беренштайн. – Иначе это бунт!

И тут вдруг заговорил подошедший к ним полковник Эберст. Он сразу понял суть – всем было ясно, зачем приехал генерал, – и сказал:

– Господа, господа, к чему эти прения и угрозы, мы можем обратиться к старым солдатским законам, что существуют со времен первых кондотьеров.

– К каким еще законам? – Генерал был явно недоволен тем, что Эберст не стал на его сторону, а бубнит здесь про какие-то законы.

– Ну, к тому закону, что гласит: коли в командирах нет единодушия о старшинстве, так пусть солдатские корпорации выбором решают, какой командир им мил.

– Я согласен на солдатский суд, – сразу согласился Волков, – соберем корпоралов, и пусть они скажут слово, каждый от своей корпорации.

– Что за глупость! – воскликнул фон Беренштайн, при этом зло глядя на полковника Эберста. – Меня, как и вас, дорогой мой полковник, нанимали не солдатские корпорации, и деньги вам платят не они.

– Кстати, насчет денег, – заговорил Волков, – раз уж вспомнили мы об уложении кондотьеров, так еще одно правило вам напомню, господин генерал: коли офицер и люди его не были при деле, то и доли в трофеях, взятых при деле, требовать они не могут, и долю себе он может взять лишь по решению совета всех солдатских корпораций, что при деле состояли. А посему, генерал, сдается мне, что ни пфеннига вы тут не получите.

Фон Беренштайн побагровел еще сильнее, только губы сжал в нитку, так что белыми они стали, смотрел он то на Волкова со злобой, то на Эберста. А Эберст руками разводил: «Что? Я ни при чем, законы такие».

– Так что, господин генерал? – спросил Волков. – Собирать корпоралов на совет?

Фон Беренштайн ничего не ответил, а взглянул лишь с презрением на полковника Эберста, повернулся и пошел прочь.

– Уж и не знаю, чего он так осерчал? – удивлялся полковник Эберст. – Я же предложил способ, как должно споры решать.

Волков только рукой махнул в ответ: пусть убирается.

А за генералом пошли и офицеры, что прибыли с ним. Но не все, двое остановились и стали меж собой переговариваться. А Брюнхвальд, что стоял рядом с кавалером, сказал ему негромко:

– Уж и не знаю, что вам лучше удается: бить врагов или заводить их.

– К дьяволу его, сквалыгу, – усмехнулся кавалер. – Его фон Бок прислал, думали поживиться тут. Ни крейцера, ни пфеннига не получат. Я лучше своим офицерам… вам, мой друг, долю выхлопочу. А нет, так из своей части вам приз выдам.

– Спасибо вам, – с поклоном отвечал капитан-лейтенант.

Все офицеры стали расходиться.

Тем временем два офицера, что не ушли с генералом, видно, о чем-то договорились, и один из них подошел к полковнику. Это был знакомый кавалеру адъютант фон Бока Мильке, и он заговорил с Волковым тоном уверенным, как с равным:

– Полковник, я слышал, что после этого дела вы продолжите кампанию, но уже с горцами.

– Откуда вы все знаете, Мильке? – удивился кавалер, об этом разве что Брюнхвальд знал да Максимилиан краем уха слышал.

– Я офицер штаба, я должен все знать про других офицеров. И для того ума много и не нужно, чтобы догадаться. Вы с соседями не первый год в раздоре, а тут у вас войско уже собрано и до сентября на контракте и частично проплачено. Чего же такой удачей не воспользоваться?

– Может быть, – неопределенно отвечал кавалер. – А вам до того что за дело, господин адьютант?

– Дело у меня простое. Раз вы и дальше воевать думаете, то офицеры штаба вам потребуются, не все же вам на своем капитан-лейтенанте Брюнхвальде ездить. Войско-то теперь у вас большое, не один полк, теперь, как бы ни был хорош ваш капитан-лейтенант, со всеми делами ему не совладать будет.

– А вы, значит, поможете? – Теперь полковник был заинтересован, но своей заинтересованности старался не выказывать, чтобы не дать Мильке набивать себе цену.

– Конечно. Я займусь логистикой, снабжением, распределением провианта, квартирами и постоем, устройством лагерей, а мой друг, – Мильке повернулся к своему товарищу, представляя его, – офицер штаба Эрик Георг Дорфус – картами, разведкой и кавалерией.

Этот Дорфус был немногим старше молодого Мильке, опрятен, подтянут, на вид серьезен. Дураков при штабе держат, только если они родовиты или чьи-то родственники. Но ни родовитые, ни знакомцы маршала не стали бы проситься к Волкову. Скорее всего, оба в штабе были не для безделья. Да и Мильке показался кавалеру при знакомстве человеком дельным.

В общем, это было то, что нужно, Волков сам уже подумывал, кого из своих офицеров назначать на штабные должности, но, во-первых, офицеров у него и так не хватало: ротмистрами, после больших потерь, у него уже вовсю служили мальчишки и выходцы из сержантской среды. А во-вторых, при штабе еще нужно уметь служить. Брюнхвальд, конечно, на штабную работу годился, но Волков метил его в командиры полка. Ему нужен был хотя бы один сильный полк с сильным полковником. А, к примеру, Роха или Рене на полковников не тянули, как и на офицеров штаба.

– И что же вы попросите, господа, за свою работу? – наконец спросил кавалер после раздумья.

– Ничего, что не подобало бы офицеру штаба, – в первый раз заговорил Эрик Георг Дорфус, – попросим у вас жалованье и чин капитана.

– То есть шестьдесят талеров в месяц на каждого? – уточнил Волков, это было справедливое требование.

– Да, – подтвердил Мильке. – На долю во взятой вами тут добычи, мы, конечно, не претендуем, но в будущей доле мы претендуем на порцию старшего офицера – на капитанскую долю.

И это было справедливо.

– То есть вы думаете, что доля в войне с горцами будет? Мы их победим? – улыбался кавалер.

Офицеры переглянулись, и Дорфус сказал:

– Мы поговорили с вашими людьми, и с солдатами, и с офицерами. Все утверждали, что человек вы злой, но умный и крепкий. Что сами не побежите и другим не дадите. Но притом и в пекло не полезете из-за спеси рыцарской.

– Значит, я вас устраиваю?

Молодые офицеры засмеялись, и Мильке сказал:

– Конечно, вы ведь Длань Господня.

– Что ж, посмотрим, на что вы способны, надеюсь, что вы стоите капитанских чинов и зарплат, приступайте к своим обязанностям, господа. – Он помолчал, размышляя, и продолжил: – Поход в кантон Брегген будет непростым, потребуются свежие силы, думаю набрать еще людей, посему мне потребуются деньги. Посмотрите, кого в округе можно ограбить, притом что Ламберг мне уже заплатил, а мерзавец Кленк разграбил Рункель. А стоять мы тут будем еще пару недель.

– Мы займемся этим немедленно, – пообещал Мильке.

А Карл Брюнхвальд, что держался невдалеке и услышал что-то из разговора, спросил:

– Вы их взяли в штаб?

– Да, вы против, Карл?

– Они люди фон Бока, не будут ли вредить?

– У меня нет особого выбора, офицеров на эти должности не найти.

– Я бы мог попробовать, – предложил Брюнхвальд.

– Нет, Карл, мне нужен командир полка. Хороший командир полка. Попробуйте себя на этой должности.

Карл Брюнхвальд открыл рот, но ничего произнести не смог. Видно, не ожидал он такого.

Глава 22

Еще до вечера все было готово. К нужному месту пригнали две лодки, в них были веревки. Мужики, их прибыло пятеро, набрали тяжелых камней, чтобы нырять на дно сподручнее, обвязали камни веревками, чтобы потом со дна их доставать, отплыли.

На нужном месте хозяин лодки бросил якорь и крикнул собравшимся на берегу людям:

– Шестнадцать локтей глубина.

Первый мужик, в портах и рваной рубашке, перекрестился, взял в руки камень и прыгнул за борт лодки.

Прошло время, другие мужики стали втягивать его за веревку с камнем обратно. Другие смотрели в воду, думая хоть что-то там разглядеть. Волков, Максимилиан и гвардейцы сидели на берегу, а юный Фейлинг даже разулся и зашел в воду по колено. Так и стоял, наблюдая за происходящим на реке.

Как ни долго тянулись мгновения, но мужик наконец вынырнул. Максимилиан вскочил, подбежал к реке.

– Ну что?

– Ничего! – кричали ему в ответ с лодки. – Нет баржи под нами.

Максимилиан и Фейлинг растерянно повернулись к кавалеру: и что дальше? Волкову пришлось встать и подойти к воде.

– Ныряйте еще, ныряйте ниже по течению, выше. Все видели, что она тут потонула, не иголка же, баржа целая – ищите.

Ну и стали мужики нырять дальше, искать баржу с серебром. До ужина мужики ныряли. Волкову ужин принесли, мужики встали чуть выше по течению – искали. Волков поужинал – лодку поставили на якорь ближе к середине реки, мужики ныряли. И пока не стало солнце клониться к закату, ныряли. Лишь потом один из них, забравшись из воды в лодку, прокричал:

– Господин, под водой уже ничего не видать, темно. Так мы ее не сыщем. Утра надо ждать.

Кавалер тяжело поднялся с теплого еще песка, махнул рукой и велел Максимилиану:

– Скажите им, чтобы на рассвете все были на месте, – продолжим.

Хотел лечь спать сразу, а его офицеры дожидаются. Два новых штабных, капитан кавалерии фон Реддернауф, Брюнхвальд, Рене и с ними со всеми брат Ипполит. Пришлось проводить совещание при лампах. Сели за стол на улице, вечер был очень теплый. На лампы сразу стали слетаться всякие ночные насекомые. Гюнтер принес стаканы и вино.

Штабс-капитан Мильке пожаловал с уже подготовленными приказами в руке, расторопный штабист оказался: приказами о передаче всех дел по снабжению от командиров частей к нему, к начальнику интендантской и логистической службы, также приказом о ежедневной подаче данных о личных составах, о расходе провианта и фуража. Волков тут же и с радостью подписал все эти бумаги. Давно хотел сбросить с себя эту обузу. Пока командовал одним полком, эту работу еще можно было делать быстро, а когда полка два, да еще ландскнехты, да кавалеристы, да стрелки, да пленные, да обозные с кашеварами – тут полдня с бумагами и расчетами прокопаешься. Вернее, полдня пройдет, пока расход одного провианта посчитаешь. А не будешь считать все время, не станешь контролировать расход, так вскоре и вовсе съестного лишишься: разворуют. Обязательно должен быть в войске человек, который за провиант будет отвечать. Вот пусть Мильке и займется этим. Теперь пусть он и следит за сотнями обозных возниц и десятками кашеваров, за сотнями меринов и за провиантом с фуражом. Мильке тут же попросил себе в помощь пару людей на сержантские должности, и, понимая большой объем работы по учету всего нужного, Волков дал добро.

Штабс-капитан Дорфус просил разрешения на глубокую рекогносцировку, для того ему нужны были двадцать кавалеристов. Волков полностью был с ним согласен в том, что окрестности нужно изучить на предмет грабежа, и просил фон Реддернауфа выделить требуемых капитаном Дорфусом людей. И заодно попросил Дорфуса взять с собой в разведку молодого кавалерийского офицера Гренера.

– Отец у него погиб недавно, а молодой человек весьма неглуп. Обучите его, капитан, своим знаниям, будет вам помощником.

– С радостью, – согласился штабс-капитан.

Рене и брат Ипполит принесли списки всех пленных.

– «Четыреста сорок шесть мужиков, шестьсот семьдесят две бабы, сто семьдесят два ребенка, – читал кавалер вслух. – Все здоровья сносного. Хворых нет, старых нет. Одежа на всех худая, обуви у всех нету». Кажется, в первый раз мне другие цифры подавали, кажется, больше народа было, – вспоминал Волков.

– Больше было, больше, – соглашался Рене с некоторым злорадством, – но кого-то повесили, а остальные бегут, сволочи. Не хотят к вам в поместье. Как ночь наступает, так кидаются в воду и уплывают. И мужики, и бабы уплывают. Пробовали их ловить по берегу, так почти никого не поймали, тонут дураки, что ли.

Это Волкову не понравилось, он взглянул на Рене и сказал:

– Начинайте конвоировать людей. Человек по триста в день уводите за брод к Хайнквисту и Пруффу в наш старый лагерь.

– Будет исполнено, – отвечал Рене. – Дозвольте в дороге их связывать веревками. Коли станут разбегаться, мне их будет не переловить.

– Капитан фон Реддернауф, будьте добры, выделите пять десятков кавалеристов в распоряжение капитана Рене для конвоя пленных. Чтобы к утру были у него.

– Распоряжусь сразу после совещания, – отвечал капитан.

– Капитан Мильке, – продолжал Волков.

– Да, полковник, – отозвался штабист.

– Подготовьте обозы с провиантом, – кавалер заглянул в список пленных, что подал ему Рене, – на тысячу триста человек. Люди раздеты и разуты, идти им месяц; у меня в обозе, что я уже переправил в старый лагерь, есть башмаки и хороший холст, у солдат здесь на складах сукно, если его еще не распродали. Людишек моих нужно одеть, обуть и кормить месяц. Если чего-то будет не хватать, то из моего обоза можно продавать товары и покупать необходимое. Я не хочу, чтобы они у меня передохли на марше или по прибытии или были тощи и хворы.

– Займусь сразу с утра, – пообещал штабс-капитан. – Кормить их буду хорошо, как солдат на марше.

Волков кивнул, этого он и хотел.

– Только согласовывайте со мной траты и продажи.

– Обязательно.

Только после этого совет наконец закончился, и кавалер пошел спать. Так устал в этот день почему-то, что даже не помылся как следует, завалился на перины, едва раздевшись, и сразу заснул.

Проснулся он с мыслью, что уже светает и надо ему спешить к реке, людишек собирать, чтобы искали утонувшую баржу. Как одержимый сделался, больше ни о чем думать не мог. Завтрака ждать не стал, едва помылся, оделся – и к реке пошел, еще роса на траве лежала. Ни Максимилиана, ни Фейлинга ждать не стал. Спят и спят, без них обойдется. Только двух гвардейцев с собой взял.

Лодка с мужиками уже на реке, Рене не поленился, пригнал их спозаранку и сам пришел делом руководить.

Стали снова нырять мужики – ничего. Нет баржи, нет серебра. Волков помрачнел. Рене, видя это, не будь дурак, сослался на то, что у него с Мильке дела, и ушел. Мол, сам давай свое серебро лови. Волков пошел к воде ближе, стал сам указывать, где мужикам нырять. А тут пожаловал Максимилиан и сказал, что госпожа Агнес приехала и кавалера дожидается.

– Приглядите за ними, Максимилиан, – попросил его полковник и отправился к лагерю.

Агнес сидела за столом, перед ней лежала книга раскрытая и стояла большая чашка с кофе. Увидав Волкова, девушка встала, подошла, поцеловала ему руку и заговорила радостно:

– А я не позавтракала и спросила у вашего холопа, что господину на завтрак подают, а он говорит: когда пироги с курицей или печенкой, когда колбасы жарят, еще сыры подают, хлеб свежий и кофе со сливками и с сахаром. Я и попросила его сделать мне такой завтрак, что вы едите.

– И что? – Волков прошел к столу, уселся поудобнее.

– А то, что принесли мне кофе, я-то раньше его уже у вас пробовала, бурда бурдой, еще и воняет, а тут со сливками и сахаром весьма вкусно выходит. Вкусно.

Девушка улыбалась. Волков редко видел ее такой. Он заглянул в начало книги, прочитал название на языке пращуров: «О лечении хворей», писана книга неким Сабайоном Полиньяком, доктором медицины.

– Интересно?

– Дурь! – коротко охарактеризовала книгу Агнес и, видя удивление кавалера, пояснила: – Пишет балбес, что хвори в организме человека образуются из-за разлития черной или белой желчи или из-за ветров в чреве. – Она засмеялась. – Из-за ветров в чреве! Ох и дурень этот Полиньяк.

Пока Гюнтер поставил перед кавалером приборы и блюда с едой, Волков болтал с Агнес.

– А ты что приехала? Соскучилась?

– Соскучилась, с тоски помираю в том вашем лагере, слава богу, что ваш капитан Хайнквист хоть на ужин приглашает. Приглашает еще и капитана Пруффа, так лучше бы этого зануду не приглашал. Напыщен, говорит скучные глупости и считает себя галантным.

Волков засмеялся, хоть ненадолго забыл про баржу с серебром.

– Тоска и скука. Не забери я книг у ведьмы, так от скуки уже померла бы, – продолжала Агнес, беря чашку с кофе. – В общем, я вам тут больше не нужна, господин мой. Железнорукий и баба его, а с ним и ублюдок их, и двести, кажется, солдат далеко уже, бегут куда-то. Вернуться сюда и не помышляют.

– Уехать хочешь? – спросил полковник.

– Хочу, господин мой, да вот не на чем. Двух коней я запалила, конюх говорит, их только живодеру на шкуру и мяснику на колбасу, больше никуда. Другие два коня тоже уже не бегуны, их лучше продать тому, кто в лошадях не понимает. В общем, деньги мне нужны.

– Хорошо, пошли. – Волков встал, повел ее в свой шатер, что охраняли день и ночь трое гвардейцев с сержантом. Там, в полумраке шатра, он достал ключ и отпер один из трех сундуков.

– Бери, – сказал девушке рыцарь.

– А сколько можно? – спросила та, разглядывая мешки из грубой и крепкой ткани.

– Сколько унесешь. В каждом мешке по тысяче талеров, и талеры те не Ребенрее, то талеры земли Экссонии, они на десятую часть тяжелее.

Агнес схватила мешок, да какой там! В мешке не менее чем полпуда серебра. Пальчики девичьи не смогли такую тяжесть из ящика вытащить, соскользнули.

Волков сам достал один мешок, бросил его на пол.

– Это тебе на коней и платья. – Достал второй мешок, тоже бросил его на землю. – А это на жизнь. Деньги береги. Учись жить экономно.

Агнес снова поцеловала его руку.

– Спасибо, господин мой! – Она тут же подбежала к пологу шатра, откинула его и закричала: – Игнатий! Игнатий, где ты есть?

– Тут я. Тут, госпожа.

Большой и мрачный мужик с черной бородой, тяжко топая сапожищами, торопливо кинулся к ней.

«Ишь как она его выдрессировала, галопом идет», – подумал кавалер.

– Что изволите? – спросил конюх, добежав до шатра и поклонившись Волкову.

– Бери вон те мешки, – велела Агнес, указывая ему, – в телегу неси, сейчас поедем коней покупать.

Когда Игнатий унес мешки, Агнес, улыбаясь, сделала перед Волковым глубокий книксен.

– Спасибо вам, господин мой, и прощайте, уеду сейчас же, как куплю коней. Домой хочу, в Ланн, в кровати своей мечтаю спать.

Она уехала, а Волков пошел завтракать и снова думать о серебряной барже.

В этот день так ее и не нашли. Мужички стали нырять все реже, у них интерес пропал, все больше сидели в лодке да рассуждали, где они еще не ныряли. А когда кто-то из них все-таки нырял, то, вынырнув, говорил:

– Баржи тут нет, а вот налимы есть.

– Налимы?

– Ага, – мужик показывал руками, какие они, – вот такие.

После обеда Волков распорядился послать за теми, кто видел, где тонула баржа. Среди пленных сыскали парочку таких.

– Ну, где она утонула? – спрашивал Волков.

– Да вроде тут, господин, – оглядываясь, отвечал мужик.

– Вроде? – зло переспрашивал кавалер. – Ты что же, дурак, места вспомнить не можешь?

– Так тогда зима была, сейчас-то все по-другому, – пояснял пленный. – А так вроде как вон там она потонула. – Он указал рукой как раз туда, где сегодня раз десять ныряли.

Волков поморщился, махнул рукой: уводите болвана. Ну не бить же дурака, тем более что другие свидетели крушения указывали совсем другие места. Не могли вспомнить. Он начал уже сомневаться, что отыщет баржу, но приказал тем мужикам, что сидели в лодке, и дальше нырять.

– Максимилиан, – говорил Волков, указывая рукой, – пусть они снова проверят всю воду от того холма и до тех ив. – И, отдав распоряжения, отправился в лагерь обедать.

После обеда к Волкову пришел Брюнхвальд и стал рассказывать:

– Хотел вывести полк, посмотреть, как обстоят дела с ротами. А рот-то и нет, только третья рота да рота Рохи.

Так и было: вторую роту Хайнквиста Волков отправил за брод, в старый лагерь, охранять ценности, а первая рота, рота Рене, занималась охраной пленных.

– Да, так и есть, – соглашался кавалер.

– Первую и вторую роту я посмотрю завтра, а вот рота капитана Фильсбибурга на сегодняшний день почти небоеспособна. Выучка отсутствует, слаженности нет как таковой, да и со стрелками не все в порядке.

– А что не так с людьми Рохи? – удивился Волков. Он-то думал, что это одна из его лучших частей.

– Рота малочисленна, едва сто шестьдесят человек насчитал, у них оружия больше, чем людей, – рассказывал новый командир полка. – Да еще и беда с мушкетами.

– Что? – Вот тут кавалер совсем взволновался. – А что не так с мушкетами?

– Мы с Рохой и Вилли как раз посмотрели все мушкеты, у одиннадцати на срезе стволов трещины, нужен ремонт, остальные… Ну, пока в порядке, но надолго ли? Роха просил порох пострелять, так я пока не дал, боюсь, что и другие трескаться начнут.

Вот что значит хороший офицер. У кавалера совсем руки не доходили до своего полка. Бросил на самотек, положился на нерадивых офицеров, которые даже не доложили ему о состоянии дел в своих частях.

– Займитесь мушкетами, Карл. Посмотрите роты Хайнквиста и Рене. Коли нужны будут деньги, так получите, сколько нужно.

– Займусь, о том не беспокойтесь. Роты приведу в порядок, а мушкеты отремонтирую. Но если мы пойдем на горцев после этого дела, то деньги нам понадобятся. Думаю, если планируем кампанию на кантоны, то нужно будет уже сейчас послать сержантов в Ланн и Фринланд для набора новых людей. Слава о вас идет великая, я думаю, что набрать людей труда не будет. Думаю… Потери у нас были большие, мне в полку нужно… эдак еще полтысячи человек. Также я думаю поговорить с Эберстом, Мильке и кавалеристом фон Реддернауфом, спросить, не нужны ли им пополнения. Еще думаю, что стрелков Рохи нужно довести до трех сотен и чтобы мушкетов было не меньше сотни, уж больно хорошо они стреляют. Найдете деньги на все это?

Волков выслушал все это, похлопал товарища по руке, и единственное, что смог ответить, было:

– Как хорошо, Карл, что вы вернулись.

После обеда он снова отправился на реку, мечтая о том, что вот он придет туда, а там… серебро из воды уже вылавливают. И что дно в той лодке уже завалено серебряными слитками, которые «в ладонь длиной, в три пальца шириной и в два толщиной».

Но ничего такого не было. Максимилиан стоял у воды, кричал что-то мужикам, а те из лодки лениво что-то ему отвечали. Зато тут же на берегу он увидал его: Хельмут Майнцер собственной персоной пришел на берег узнать, как вылавливают серебро, про которое он рассказал.

– Сержант, – злорадно произнес Волков, увидав купчишку, – а притащи ко мне вон того мерзавца.

Сержант Хайценггер и еще один гвардеец приволокли к полковнику купца. Тот был немного напуган, чувствовал, что что-то не так.

– Ну и где твоя баржа? Не первый день на берегу сижу, мужики скоро плавать как рыбы научатся, а баржу найти не можем.

– Но была же баржа, – пролепетал Хельмут Майнцер. – Все о том знают.

– Так где она? Укажи место.

Тут купец на секунду задумался, а после и сказал:

– Руди Кольдер, сын золотаря Кольдера, за серебром нырял и сам то серебро доставал. Рыцарь фон Эрлихенген его наградил талером. Он о том хвалился.

– Ваш он, этот Руди Кольдер, из Ламберга? – спросил Волков с надеждой.

– Наш, наш, – кивнул купец.

– Сержант, – велел полковник, – бери купчишку и еще пару людей своих, езжай в Ламберг, найди мне этого Руди Кольдера.

– Да, господин, – ответил сержант. – Сделаю.

Но до вечера сына золотаря так и не отыскали. И, не дожидаясь сумерек, Волков отправился ужинать.

Глава 23

Человек, который многие годы провел в лагерях и ночевал в палатках, по звукам, что доносятся снаружи, сразу поймет, что в лагере неспокойно. Лошади заржали. Волков открыл глаза. Темно. Только ночник горит на сундуке. Солнце еще не встало. А где-то вдалеке застучал барабан. Негромко и расслабленно, словно барабанщик поутру проверяет свой инструмент. Полковник сел на постели, прислушался. Сомнений не было, что-то в лагере происходило, хотя криков «к оружию» и не было. Но звук суеты, сборов, звон железа он слышал отчетливо.

– Гюнтер! – закричал полковник, вставая с постели.

Денщик появляется сразу, как будто за пологом шатра стоял и ждал. И уже нес воду в тазу и свежую одежду господина на локте.

– Я тут, господин.

– Что за шум в лагере? – с тревогой спросил кавалер.

Гюнтер как ни в чем не бывало поставил воду, принялся заправлять перины и раскладывать на краю кровати одежду, а сам в это время рассказывал:

– Полковники Брюнхвальд и Эберст решили провести смотр солдатикам, господин. На заре будут их строить, вот те железки свои и начищают.

– Почему же мне ничего не сказали? – Кавалер успокоился и стал умываться.

– Не могу знать, господин. Они мне не докладывали, – отвечал денщик с едва заметной иронией.

– Умный ты очень, – заметил Волков, беря у него полотенце. – Завтрак не готов еще?

– Какой там, эти мерзавцы кашевары и костров не разводили.

Кавалер оделся и, выйдя из шатра, нос к носу столкнулся с Мильке. Штабс-капитан поклонился.

– С добрым утром, господин полковник.

– Да, и вам доброго утра.

– Полковники наметили смотр поутру, просят вас быть.

– Хорошо. Буду.

Волков хотел на этом закончить разговор, но Мильке не ушел.

– Солдаты будут при полном доспехе и оружии. Полки – при барабанах и знаменах.

– На смотр обычно так и являются, – резонно заметил кавалер.

А тут штабист и говорит ему:

– Было бы прекрасно, если бы и их командир был в полном боевом облачении и на лучшем коне и при своей гвардии.

С каких это пор капитан советует полковнику, как и куда ему являться? Волков выразительно посмотрел на Мильке, он уже думал, как ответить ему поумнее, но тут в голову кавалеру явилась трезвая мысль: может, штабист знает, что делает?

– Хорошо, – ответил он и сказал уже подошедшим к нему и Мильке Максимилиану и Фейлингу: – Господин Фейлинг, приготовьте доспех, а вы, Максимилиан, оседлайте моего гнедого со звездой.

– Конь уже оседлан, кавалер, – ответил Максимилиан.

– И доспех я уже из ящика достал, – добавил Фейлинг.

Все это было весьма удивительным, не иначе как к его пробуждению все уже было готово. Мильке это устроил. Проворен, хитрец. Видно, это будет какой-то важный смотр. А Фейлинг уже принес раскладной стул: садитесь, господин полковник. Гюнтер проворно притащил молоко с медом, Максимилиан достал из ящика с доспехами стеганку и кольчугу. Все у них уже готово. Ладно. Кавалер посмотрит, что они все задумали. Солнце уже поднималось из-за тумана на западе.

Волков сел на стул, а знаменосец и оруженосец принялись надевать на него доспехи. Денщик тут же, помогал им. И самое странное, что и Мильке никуда не уходил, стоял в пяти шагах и за всем наблюдал. А из лагеря уже выходили первые колонны, чтобы строиться в поле. Уже не в шутку, не в разминку рук, одни барабанщики выбивали дробь «в колонну стройся», другие били «бодрый шаг». Как всегда звонко и неожиданно взревела труба – совсем недалеко. Странно все это, необычно. Но кавалер не спешил с расспросами, он просто готовился к смотру.

Солнце уже поднялось достаточно высоко, гвардия ждала кавалера уже верхом, знаменосец со знаменем и оруженосец тоже оба на конях, Волков на коне. Все готово. Мильке исчез еще до того, как кавалер сел в седло. Все солдаты со своими офицерами уже покинули лагерь. Барабаны били «готовься» на южном поле.

– Полковник, – сказал Максимилиан, – нас, кажется, уже ждут.

– Ну так едем, – ответил Волков и дал лучшему своему коню шпоры.

На поле вышли все, кто был в лагере. И Брюнхвальд, и Эберст, и Кленк, и фон Реддернауф, и Роха с Рене. Но вот что действительно удивило Волкова, это даже не то, что приехал из-за реки, из построенного им лагеря, Хайнквист, а то, что с ним прибыл и капитан его артиллерии Пруфф. «Что они все затевают? Даже Пруфф бросил пушки?»

Солдаты при полном вооружении, офицеры в самых лучших доспехах и одежде. Построились все в огромное каре без одной стенки, посреди каре стол зачем-то поставлен. У стола стоят старшие офицеры. Брюнхвальд, Эберст, Кленк и Мильке.

Барабаны, как Волков появился у первых линий солдат, стали бить изо всех сил «готовься». Трубы взревели, играя сигнал «внимание, услышать всем». Солдаты застучали о кирасы оружием. Волков остановился, стал оглядываться. За ним встала вся колонна из его охраны.

– Вам надобно к столу, – поравнявшись с командующим, сказал Максимилиан.

Волков посмотрел на него с осуждением, ему не нравилось, что его знаменосец знает, что происходит, а он нет. Тем не менее он поехал вперед, как и предлагал ему Максимилиан. Подъехал к столу.

К кавалеру тут же подбежал Мильке и сказал:

– Господин полковник, вам придется спуститься с коня.

– Слезть с коня? – Волков еще больше озадачился.

Он посмотрел на Брюнхвальда, а тот кивнул: спускайтесь, спускайтесь, друг мой. А барабаны все бьют, солдаты гремят оружием и доспехами. Волков не любил участвовать в том, что ему неведомо или непонятно, но, кажется, все собравшиеся, включая и солдат, ждали, что он слезет с коня. Да и Брюнхвальд со всеми заодно. Кавалер нехотя перекинул ногу. Мильке не побрезговал – подбежал, учтиво придержал ему стремя.

Полковник слез с коня. И тут шум стал стихать, барабаны, как по команде, смолкли. А Мильке подошел к столу и заорал так, что было слышно во всех полках, даже в последних рядах:

– Рыцарь Божий Иероним Фолькоф фон Эшбахт, коего многие прозывают Инквизитором и Дланью Господней, говорю вам, что все солдатские корпорации вверенных вам полков, все корпорации ландскнехтов, что стоят тут на поле, все корпорации кавалеристов и корпорация артиллеристов приняли решение, которое было единогласно одобрено и советом офицеров… – Тут Мильке сделал паузу и поглядел на Волкова, чтобы видеть реакцию кавалера. И уж после продолжил так же громко, как и начинал: – И решение корпораций солдатских таково: Рыцарь Божий Иероним Фолькоф фон Эшбахт пусть произведен будет в чин генеральский. Ибо другого генерала нет, а полковнику войском с другими полковниками командовать несподручно.

При этих словах Мильке откинул материю со стола и взял с него ленту белоснежного шелка с золотым позументом, скрепленную на концах золотой брошью.

Волков даже еще не понял, что происходит, а Максимилиан бросил перед ним на землю подушку и тихо сказал:

– Встаньте на колено, кавалер.

Полковник растерянно взглянул на своего знаменосца и просьбу выполнил – не без труда поставил колено на подушку. Сказать, что он был удивлен, было бы мало. Он был поражен такой неожиданностью. И лишь одно вертелось у него в голове: «Не сочтут ли меня самозванцем? Патента хоть от какого-нибудь государя у меня нет на такой чин. Точно обзовут самозванцем».

А тем временем Брюнхвальд, Эберст и Кленк взяли у Мильке ленту и, неловко все вместе неся ее, подошли к Волкову. Остановились.

– Поднимите правую руку, господин полковник, – сказал ему Мильке.

Волков послушно поднял правую руку, и офицеры через нее надели на него ленту, не расстегивая брошь.

– Вставайте! – сказал Мильке. – Скажите, что благодарны корпорациям.

Удивление, вернее, обескураженность, что поначалу овладела Волковым, проходила, он бы не был хорошим бойцом и командиром, не умей брать себя в руки. Опираясь на руку Максимилиана, кавалер встал.

– Добрые люди, спасибо вам за оказанную честь. Уж не опозорю ваш дар, – он разгладил на груди ленту, – ни трусостью, ни каким другим бесчестьем. И не будет у меня дара более ценного, чем ваш. Храни вас Бог!

Мильке взмахнул рукой – и взревели трубы, застучали барабаны, грохот доспехов и железа понесся над полем вместе с криками:

– Эшбахт! Длань Господня! Эшбахт!

Офицеры стали подходить к кавалеру и кланяться, поздравлять его. А Волков всем жал руки, всех обнимал, даже тех, кем по делам их доволен не был.

– Это вы придумали? – спросил он тихо, когда обнимал Карла Брюнхвальда.

– Рад бы сказать, что я, – отвечал тот, – но не привык присваивать чужие заслуги. То штабиста вашего нового затея. Он еще в первый день, как поступил к вам на службу, стал говорить, что полковнику другими полковниками командовать нельзя, всякий раз может склока случиться. И он прав.

– Думаете, не зря я взял молодца этого на службу?

– О, – Брюнхвальд изобразил восхищение, смешанное с опасением, – этот далеко пойдет. Прыток.

Товарищи засмеялись.

Что ж тут скажешь, Волков, конечно, все никак не мог в себя прийти, гладил и щупал шелк ленты. Он представлял, как великолепно будет смотреться она на хоть и потрепанном, побитом, но все еще прекрасном доспехе.

Ну никак он не ожидал такого от своих людей. Думал, что его жесткость с солдатами, его требовательность к офицерам уж точно симпатий к нему не вызывает ни у одних, ни у других. А тут вон как все обернулось. Возможно, сыграло роль то, что победа над хамами случилась сразу, как только он взял бразды правления в свои руки. И была она, спасибо Агнес, весьма легка и почти бескровна. А может, благосклонность подчиненных случилась потому, что взял он у врага большую добычу и каждый, даже самый последний возница в лагере, теперь ждал своей доли.

Все равно это удивляло Волкова. Дело-то было редкое. Помнится, когда он был молод, еще в южных странах, его рота лишилась капитана. Он не был убит, не был ранен, он сбежал с ротной казной. И поймать его не смогли. Лейтенанту, заместителю капитана, естественно, доверия не было никакого. А командир требовался, командир всегда нужен. Тогда представители корпораций собрались и выбрали нового капитана, и оставшиеся офицеры роты безоговорочно приняли выбор солдат. Но выбирали-то капитана, не генерала.

Кавалер опять думал о том, что в его земле недруги обязательно и с удовольствием окрестят его выскочкой и самозванцем. Но отказаться теперь от чина, снять прекрасную перевязь было невозможно. Это все равно что плюнуть в своих солдат и офицеров. Ну что ж, сделано так сделано, видит Бог, не сам он себе сию ленту устроил.

– Мильке!

– Да, генерал, – отозвался капитан штаба.

«Генерал». Звучит-то как непривычно. Высокопарно. Все равно что «епископ», не меньше.

– Дам вам сто талеров, – сказал Волков, все еще находясь под впечатлением от слова «генерал». – Купите свиней, вина, пива, еще чего-нибудь, пусть людям будет праздник. И пленным тоже пусть пожарят мяса.

– Будет исполнено. Сейчас же займусь праздничным обедом.

«Это прекрасно, конечно…»

– А как наши другие дела? – спросил новоиспеченный генерал.

У штабс-капитана всегда, кажется, ответ готов.

– Я вчера по вашему распоряжению выдал вашим пленным холста из ваших трофеев и сукна из общих, за сукно в общую казну придется вложить двести два талера. Раздал без малого триста пар башмаков; ниток и иголок, тесьмы и шнура купил на семнадцать талеров, список расходов я вам подам завтра. Людишки ваши вам благодарны, сейчас обшиваются. Думаю, завтра капитан Рене сможет первую партию в триста человек отправить в наш лагерь за реку. Думаю, дойдут и без обоза, идти тут недалеко, капитану Хайнквисту я уже сказал, чтобы он готовился принимать пленных. Хайнквист сказал, что до завтра приготовится.

– Прекрасно! – Волков кивнул в знак окончания разговора и пошел к себе в шатер снимать доспех, так как, несмотря на раннее утро, становилось жарко.

А вот солдат офицеры с поля не отпускали. Раз уж собрали всех, так отчего же не провести смотр. Причем полковник Брюнхвальд и капитан Мильке, будто невзначай, стали смотреть и роты полковника Эберста, и кавалеристов, и даже на ландскнехтов взглянули, притом не стеснялись задавать всякие вопросы командирам частей. И те, хоть и без заметной радости, на те вопросы отвечали, понимая, что и Брюнхвальд, и Мильке теперь к генералу люди ближайшие, с ними лучше не спорить.

Волков сел разоблачаться. Бережно и даже благоговейно Курт Фейлинг снял с господина белоснежную перевязь – символ генеральской власти. Гюнтер стал расстегивать пряжки наплечников, а тут Роха пришел.

– Дозволите, господин генерал?

– Входите, – отвечал кавалер, не поворачиваясь.

Роха, как всегда грузно, так что складной стул заскрипел жалобно, уселся напротив генерала, выставив вперед свою деревяшку.

– Еще раз с Вилли посмотрели все мушкеты… Двадцать один мушкет… Трещины на срезе ствола или у запального отверстия. Из двенадцати стрелять нельзя, даже не знаю, можно ли их будет отремонтировать.

– Нужно отремонтировать все, что удастся… – У Волкова даже настроение испортилось от таких новостей. – Мне мушкеты эти нужны.

Роха понимал это.

– Если у нас есть деньги, я отправлю Вилли с мушкетами в Нойнсбург. Там, я думаю, есть мастера-оружейники. Может, что смогут с ними сделать.

– Деньги будут, отправляй его немедленно.

После того как Роха уковылял, а Волков снял доспех и сел завтракать, пришел сержант Хайценггер, настоятельно попросивший принять его.

– Что случилось, сержант? – спрашивал Волков, а сам щипцами колол сахар для кофе.

– Привел я этого Руди Кольдера из Ламберга, как вы и просили.

– Руди Кольдера? – Генерал не смог вспомнить, кто это.

– Ну, это парень… Сын золотаря из Ламберга, который должен знать, где серебро потонуло, – пояснил сержант.

– А, вот оно что. Отлично, и где он?

– Я сюда его не повел, оставил на берегу, за ним ребята присматривают.

– Отлично, сержант. – Волков и вправду был рад этой новости. С этим генеральским чином он позабыл даже о столь важном деле, как утонувшее серебро. – А ты не спросил у него, где затонула баржа?

– Нет, думал, вы сами спросите.

– Хорошо, спрошу сам, как только позавтракаю.

Вскоре он, Максимилиан и Фейлинг были на берегу, там-то генерал и увидал худого долговязого парня в дурной одежде. Парню было лет шестнадцать, и после первых его слов Волков подумал, что сын золотаря медлителен и туп, впрочем, как и положено ему по статусу и родству.

– Знаешь, где баржа с серебром утонула? – сразу спросил кавалер.

– Баржа? – переспросил Руди Кольдер.

– Да, баржа. Зимой тут потонула баржа с серебром. Купец Хельмут Майнцер говорил, что ты доподлинно знаешь, где это произошло.

– Купец говорил? – снова повторил сын золотаря.

Волков стал уже раздражаться.

– Так ты, болван, знаешь, где баржа потонула, или нет? Купец из твоего города сказал, что ты к ней еще зимой нырял, а Железнорукий тебя за то наградил талером.

– Это я помню, – обрадовался парень. – Помню, как нырял, как судорогой от холода ногу сводило. И талер помню. – Он замолчал и принялся оглядываться. – Но ведь вы хотите знать, где баржа лежит.

– Да уж хочу.

– А вот того я не помню. – Руди Кольдер продолжал оглядываться и вздыхать.

«Дать ему, что ли, оплеуху, чтобы память освежить».

– Места теперь совсем другие, чем зимой, – продолжил парень и вдруг пошел по берегу. – Зимой все по-другому было. Листьев с травой не было, по кромке берега лед намерз. Все по-другому было, не так, как сейчас.

Волков направился за ним, и идти за мальчишкой приходилось быстро, а уже за Волковым и Максимилиан, и сержант пошли. И Фейлинг поспешил за ними. Всем было интересно узнать, где лежит баржа с серебром.

– Так ты место сможешь вспомнить или нет?

– Там, – Руди указал на запад, – выше по течению лодка потонула, там берег был покруче, чем здесь.

– Далеко?

– Сдается мне… нет… – Парень замотал головой.

Все шли за парнем по берегу реки, а тот останавливался, осматривался и продолжал путь. А по воде за ними поплыла и лодка с ныряльщиками.

– Найдешь баржу, я тебе десять талеров дам, – сказал генерал, морщась от быстрой ходьбы.

– Это само собой, – с резоном сказал парень, останавливаясь наконец. Он поднял руку, указывая на воду. – Тут лодка потонула.

– Тут? – Волков поглядел на реку. – Точно тут?

– Меня сюда позвали нырять, конный за мной приехал, – важно сообщил сын золотаря. – Я же ныряю лучше всех в городе, иной раз кто для забавы полталера с моста, что у Ламберга, кинет, так я нырну и достану, а как-то Георг-мясник…

– После про Георга-мясника расскажешь, сейчас по делу говори, – прервал его генерал.

– Ну ладно… Когда я пришел сюда… тут как раз костры горели, потонувшие грелись у них. А один из них… ну, что в той лодке был, у него еще одежа не просохла, а он от костра встал и пошел бродить по округе. И я бы на него не глянул, если бы он большой камень с земли не поднял бы. Я тогда подумал: к чему он этот камень тащит? А камень-то тяжелый был.

– При чем здесь этот камень? – раздражаясь, спросил Волков. – Ты про баржу можешь сказать?

– Вот и я в тот раз думал: при чем тут камень? – спокойно продолжал паренек, глядя в реку. – Только теперь скумекал, что камнем он место пометил, потому как в другое время и берег поменяется после паводка, и зелень кругом нарастет, а камень останется. Вон он, тот камень. – Руди Кольдер указал рукой на немалой величины камень, лежащий в траве. – А значит, лодка потонула как раз тут.

Надежда стала греть душу кавалера: кажется, парень знал, о чем говорил.

– Может, нырнешь, найдешь баржу, достанешь серебра, так сразу дам тебе десять монет.

– Нырну, чего же не нырнуть, авось вода уже не так холодна, как была в тот раз, – согласился Руди и стал разуваться.

Глава 24

Волков знал, что мальчишка нашел серебро, еще до того, как ему о том крикнули с лодки, потому что сначала над водой появилась худая рука Руди Кольдера, а уж потом и голова. Кто-то из лодки потянулся к его руке, но Руди небрежно кинул белый предмет в лодку. А уж там предмет схватил лодочник, поднял над головой и, повернувшись к берегу, закричал:

– Господин, нашли! Тут серебро…

Волков, волновавшийся до сих пор, вздохнул, сел на поросший свежей ярко-зеленой майской травой берег и повторял негромко:

– Вот так день выдался, вот так день!

Он дождался, пока сын золотаря вынырнет еще раз и опять закинет в лодку три или четыре белых «ломтика». И потом позвал:

– Максимилиан.

– Я тут, генерал, – откликнулся знаменосец.

– Нужно послать в город, купить сундуков пару с замками и весы. И найти в обозе веревку и крепкий парусиновый мешок.

– Сейчас распоряжусь и все отыщу, – сказал Максимилиан и ушел.

А кавалер, не в силах сидеть, встал, дошел до воды и крикнул только что вынырнувшему парню:

– Руди! Много там серебра?

– За день все не вытащим! – прокричал ему в ответ сын золотаря. – Я беру только то, что из ящиков выпало, его тут кучи, и несломанных ящиков еще много!

– Подумай, как ящики поднимать! – кричит ему генерал.

– А думать тут нечего: у ящиков ручки есть, веревку принесете – так и поднимем ящики.

Веревку и мешок принесли. И тут уже начали серебро вытаскивать как следует. Пока пара мужиков, нырнув, привязывала ящик, Руди и еще один мужик, нырнув, собирали в мешок рассыпанные бруски. Как в мешке было достаточно серебра, так они дергали за веревку: тяни.

Время еще и к полудню не подступило, а лодка первый раз к берегу поплыла. И уставшие от ныряний мужики стали разгружать тяжеленные ящики, шесть штук, да небрежно выбрасывать на прибрежный песок десятки слитков серебра. Волков поднял один из слитков. Края ровные, отлили хорошо. Никаких сомнений – чистейшее серебро, еще и с клеймом одного из князей Экссонии.

– Вот так день выдался, – повторил он негромко. – И перевязь генеральская, и серебра горы. – Он повернулся к мужикам: – Ну, выгрузили – плывите остальное доставайте.

– Господин, пообедать бы, – сказал один из мужиков.

– До обеда еще время есть, – ответил ему генерал. – Плывите и доставайте серебро, обед для вас будет с пивом и из офицерской кухни. И награжу всех. Но отдыхать будете потом, как все выловим.

Когда после обеда приехал Максимилиан и в телеге привез два сундука и хорошие купеческие весы, то на берегу уже была большая куча рассыпного серебра и стояло восемь ящиков. Волков подошел к телеге и, взглянув в нее, сказал:

– Весы привезли хорошие, а вот сундуки малы будут.

– Господи! Сколько же здесь серебра! – воскликнул знаменосец.

– Мужики прикинули, что в каждом ящике пуда два, не меньше, а россыпью… – Волков прикинул на глаз, но потом покачал головой, – даже не знаю, сейчас взвешивать будем.

Ближе к вечеру ныряльщики, не дожидаясь разрешения генерала, велели хозяину лодки плыть к берегу. Волков уже хотел спросить, чего это они бросили работу, но Руди Кольдер опередил его, прокричав с лодки:

– Солнце уже низко, господин. Не видно ничего в воде. Темень там.

Кавалер после этого ничего говорить не стал, а послал одного гвардейца на кухню за едой для ныряльщиков. В лодке, когда она причалила к берегу, он увидал еще три ящика с серебром и кучу слитков на дне.

По итогам дня получилось: в каждом из ящиков оказалось по два пуда чистого веса металла. То есть в двадцати выловленных к вечеру ящиках было сорок четыре пуда.

– И еще девять пудов и четыре слитка россыпью, – добавил Максимилиан, который вместе с Фейлингом взвесил на больших купеческих весах все рассыпное серебро, – всего пятьдесят три пуда серебра. Нам нужны еще сундуки.

– Пятьдесят три пуда, – повторил за ним кавалер. – Один пуд – это две с лишним тысячи талеров Ребенрее.

– Ух ты, так это… – Курт Фейлинг прикинул в уме, – это сто тысяч талеров!

– Серебро – это еще не талеры, – резонно заметил Волков.

– Так найдем в Малене чеканщиков, они нам начеканят из этого серебра монет, – предложил оруженосец.

– Возможно, – задумчиво отвечал генерал, – возможно, чеканщики в Малене и найдутся, но если об этом узнает герцог, то мне и чеканщикам, а возможно, и вам, мой юный друг, отрубят головы.

– О! – удивился Фейлинг.

– Да, именно так. Тайную чеканку своей монеты любой князь посчитает делом худшим, чем предательство. – Фейлинг, задумавшись, примолк, а Волков продолжил: – Максимилиан, вам с сержантом Вермером придется остаться тут на ночь, чтобы никому в голову не пришло понырять в темноте.

– Хорошо, я прослежу.

– Хайценггер.

– Я тут, господин.

– Телеги нужны, я тут серебро на ночь оставлять не хочу. Пошли в лагерь кого-нибудь, пусть найдут Мильке. Требуется не менее десяти телег, и то за один раз не управиться. В общем, займись перевозкой серебра.

– Да, господин.

Пока дожидались телег, пока отвозили серебро в лагерь, наступила ночь. Кавалер собрался ужинать в темноте. В шатре, в духоте, сидеть не хотел, просил ужин подать на улице. Аппетит у него был отменный, еда вкусна, а вино отлично. Ко всему этому не хватало ему собеседника, очень ему хотелось поделиться с кем-нибудь и радостью, и мыслями, и тревогами. Ну не с денщиком же. И как будто Господь его услыхал – пришел полковник Брюнхвальд.

Поначалу Волков обрадовался товарищу, да вот только тот вид имел озабоченный такой, что даже и при свете одной лампы, что стояла на столе, кавалер увидал эту озабоченность.

– Что случилось, Карл? – позабыв про свои радости, спросил Волков.

– Сержанты говорят, что среди солдат пошел разброд, – произнес Брюнхвальд.

– Что? – искренне удивился генерал. Он думал, что солдаты им довольны, сегодня же только чин его поддержали. – В чем дело, Карл? Что им не так?

– Вы на берегу целыми днями находитесь… Вы не видели, что у восточного моста на Рункель купцы целым табором встали, скупают все, что вы дозволили продать, казна солдатских корпораций полна серебром, девки со всей округи собрались, пивовары везут и везут сюда пиво.

– Так солдатам-дуракам радоваться нужно.

– А они не радуются.

– Отчего же? – не понимал генерал.

– Слух по лагерю пошел, что вы войско распускать после кампании не намерены, что вы их на горцев поведете. А им очень того не хочется. – Брюнхвальд развел руками: вот так вот.

«Ах вот оно что». Теперь Волкову все стало ясно. А Карл продолжал:

– Говорят, что добыча очень велика, солдаты думают деньги от добычи получить да по домам разойтись.

«То явление обычное, одно дело – на тяготы похода и даже на смерть с пустым животом и с пустым карманом идти, и совсем другое – когда сыт и мошна полна серебра. Сытому да с деньгой погибать нет никакой охоты, никакой».

Он и сам таким был. Сам, получив хорошую прибыль с добычи, воевать более не хотел и с другими солдатами требовал от офицеров расторжения контракта с нанимателем, что хотел продолжить кампанию.

– Сержанты, значит, говорят? – Волков отбросил вилку. – И разговоры такие ходят в нашем полку?

– В нашем молчат, в нашем солдаты вас знают, на такое не осмелятся, но я уверен, что думают так же. Это у Эберста, у кавалеристов говорят. А значит, и среди ландскнехтов такие разговоры ходят.

– Карл, это очень важно, – сказал Волков твердо и притом ногтем указательного пальца стал стучать по столу, – мне нужно разбить горцев, и как следует разбить, иначе мира с ними нам не видать. А пока мира с ними не будет, с герцогом мне не замириться.

– Я понимаю. И готов помогать вам, друг мой, по мере сил. Но что мы будем делать сейчас? Дело непростое, как только они получат свои доли добычи, так…

– Устроят мятеж?

– Ну или начнут требовать роспуска войска.

– Контракты у всех до первого сентября. Начнут разбегаться – буду вешать.

– Они будут саботировать ваши приказы, на марше плестись, телеги ломать, лошадей портить и при первом деле, при первой стычке с горцами начнут разбегаться.

Волков вздохнул, все это ему было знакомо, сам такое видел, и не раз.

– Кто же солдатам сказал о наших планах идти на кантоны?

– Не кто иной, как наши офицеры, – сразу ответил Брюнхвальд. – Они тоже получат немало денег, к чему им еще война? Может, новые штабисты воду мутят?

– Нет, – Волков покачал головой, – им деньги нужны, они как раз доли в добыче не получат. Они лишь на жалованье рассчитывают, им, наоборот, подольше повоевать хочется.

– Значит, кто-то из других офицеров, – продолжил полковник. – Да и не важно оно уже, нужно думать, что делать.

– Может, с солдатами поговорить? – предложил кавалер и сам от своих слов усмехнулся: что за дурь предложил? Усмехнулся и задумался.

– Нельзя идти на поводу у солдат, вот что я знаю точно, – произнес Брюнхвальд прервав его размышления.

– У вас есть мысли, Карл?

– Нужно действовать быстро, смело и решительно, как вы умеете, друг мой, – отвечал полковник. – Думаю, что нужно арестовать казну корпораций.

– Арестовать?

– Да, и обещать раздать деньги от трофеев только по истечении контрактов. Приказ такой издать. А чтобы не волновались, что погибшим деньги не достанутся, чтобы не думали, что мы их присвоить хотим, объявить, что передадим доли семьям погибших.

– Тогда нужно купцам запретить платить корпоралам, чтоб платили, к примеру, Мильке, – продолжил мысль товарища Волков.

– Да, именно так. Пусть Мильке торгуется и берет у купцов деньги за добычу под присмотром старшин из корпораций, но деньги корпорациям не отдает, пока не закончатся контракты.

– Хорошая мысль, Карл, – согласился Волков. – Я обещаю выплатить все деньги, только когда закончим летнюю кампанию. На заре берите Роху и его людей, конфискуйте солдатскую казну под вашу подпись, со свидетелями и пересчитав ее. Если начнется буча, я всех успокою.

– Лучше сделать это сейчас, – предложил полковник.

– Сейчас? – удивился кавалер.

– Вернее, ночью, в полночь, как все спать лягут и сменятся первые караулы, – продолжал Брюнхвальд. – Подниму на всякий случай третью роту, всех свободных от караула людей из роты Рене и роту Рохи. В полночь арестую их казну. До утра подготовлю в других частях офицеров, заодно и проверю их желание служить вам дальше, а утром зачитаю ваш приказ.

– Действуйте, Карл, – дал добро Волков, думая о том, что Брюнхвальд вернулся очень вовремя.

Он благодарил Господа за такого товарища.

Глава 25

Поутру в лагере началась суета, солдаты и старшины корпораций бегали по частям, советовались, разговаривали с офицерами. Но еще на заре Роха со стрелками и Рене с половиной своей роты окружили шатер генерала. Все при доспехе и оружии, полковник Брюнхвальд при них. И вид у них такой, что только попробуй сунуться. Да и среди офицеров, с которыми Брюнхвальд еще ночью побеседовал, солдаты поддержки не нашли.

– Чтоб я даже не слышал о всяком таком! – предупредил своих подчиненных капитан кавалерии фон Реддернауф. – Я в эскадронах бузы не потерплю!

– Кто отважится идти к генералу и требовать вернуть казну, будет считаться бунтовщиком, – предупредил на всякий случай своих людей Рене, и те сразу все поняли.

А Рохе и говорить никому ничего не пришлось, стрелки – солдаты привилегированные, высокооплачиваемые. Из них никто и не думал бузить или чего-то требовать. Тем более что все сержанты из роты с Волковым с первых дней. Они в него поверили еще в те тяжкие дни, которые провели в чумном Фёренбурге.

Если какая-то суета и случилась поутру, так это были люди из полка полковника Эберста да ландскнехты. Но эти бузотеры известные, у них буза по любому поводу прорастает. Но и их капитан Кленк не поддержал, все так и сошло на нет. И к тому времени, как господин генерал проснулся, от всей суеты в лагере были лишь шесть депутатов от рот, что просили дозволения говорить с генералом.

Генерал принял их во время завтрака у своего шатра в присутствии половины своей гвардии и высших своих офицеров. Он объяснил солдатским старшинам, что берет их казну на хранение. И что все будет солдатам возвращено, как только истекут контракты. А возможно, казна еще и приумножится после окончания кампании.

– Говорят, что воевать мы будем с кантонами, – без всякой радости заговорил один депутат.

– А хоть и с кантонами, – беззаботно и ласково отвечал генерал, – что с того? Я с ними уже воевал и не один раз бил их крепко. Не веришь, так можешь у моих людей спросить, что на ярмарке на той стороне со мною были, и что у реки их били, и что у холмов их громили.

– Про то мы слыхали, – признался другой депутат, – но вот война – дело неверное: сегодня ты горцев бьешь, завтра они тебя.

– Людишки многие промеж нас думают, что хотели бы отсюда домой пойти, а не кантоны воевать, – поддержал его другой. – Они думали, что мужика побьют да по домам разойдутся. Говорят, что горца бить не подписывались, только на мужика.

– Я сам эти контракты писал, – заметил кавалер теперь уже строго, – думаю, что у полковника Эберста контракты от моих не отличались, и ни у меня, ни в его бумагах ни слова про мужика нет, сказано там, что до осени, до первого числа. Каждый из вас под таким контрактом палец ставил и на том крест целовал, а посему, если кто до осени уйти надумает, тот дезертир, и с ним я кротким и добрым не буду.

На такое и сказать депутатам было нечего, не злить же генерала, поэтому один из корпоралов и сказал:

– Май кончается, а нам за июнь жалованье положено, вперед платить обещали.

– Вот это разговор правильный. – Генерал сразу стал мягче. – Идите в роты, пусть офицеры подадут списки личного состава. Жалованье получите вперед, как и договаривались.

Он хотел закончить этот разговор и закончить завтрак, чтобы побыстрее отправиться к реке серебро вылавливать, а эти глупцы его отвлекали. Слава богу, ушли наконец. И когда Волков уже вставал из-за стола и вытирал рот салфеткой, Брюнхвальд, довольный, сказал ему:

– И побузить им не дали. Теперь пойдут за нами на горцев, никуда не денутся, а купчишкам я уже сказал, чтобы трофеи все покупали только у Мильке, иначе в лагерь не пущу.

Тех двух сундуков, что привезли люди из Ламберга, опять не хватило, хотя сундуки были большие. Рассыпного серебра вошло в них по семь пудов в каждый, так тяжелы они стали, что два самых крепких гвардейца на крутой берег такой сундук еле затащить могли. И при этом еще немалая куча слитков россыпью осталась лежать. А уж сколько серебра в ящиках со дна достали, так Волков сбился со счета. Хорошо, что Фейлинг с Максимилианом додумались у брата Ипполита бумаги и чернил просить и теперь все, что взвесили или посчитали, записывали на листы. Кавалеру обед к реке принесли; пока он ел жаренную с чесноком курицу, запивая ее пивом и заедая солеными кренделями, Максимилиан взвесил следующую партию, почесал темя грязными от чернил пальцами и крикнул:

– Кавалер, а знаете, сколько у вас серебра уже?

– Тихо, тихо, глупец! – неожиданно обозлился генерал и встал из-за стола. Подошел и уже негромко сказал: – О том, сколько у меня серебра, никто наверняка знать не должен.

– А, понял, – тут же одумался знаменосец и, показывая кавалеру лист с записями, озвучил: – Сто пятьдесят пудов уже есть. Не считая вон той кучи, я ее еще не взвесил.

«Сто пятьдесят пудов! Сто пятьдесят пудов!» У кавалера даже в голове не укладывалось, что это за деньги, как их считать, в чем их считать? Волков смотрел в неряшливые записи Максимилиана и не поверил бы, если бы сам не видел все эти тяжелые ящики вокруг, сундуки и сваленные в кучу россыпи белых слитков на песке.

А тут стали люди приходить. То, что он ищет утонувшее серебро, в округе, кажется, все прознали. Тут слух разошелся, что серебро-то отыскалось. Первыми пришли зеваки из Ламберга, так как идти недалеко было. Встали на берегу, и мужики, и дети, и даже бабенка любопытная пришла, издали смотрят, как ящики со дна достают, как их на берегу осматривают, как слитки, серебро, из которого деньги делают, небрежно крепкие руки выбрасывают на песок из лодки, словно сор какой. Этих зрителей Волков велел прогнать. Раздражали они его.

Потом прискакал Хельмут Майнцер.

– Господин, – начал он, не поздоровавшись, – видите, не обманул я вас, серебро нашли вы.

– Нашел, – согласился генерал.

– А раз нашли, то, может, отдадите мне мои товары?

Волков взял у Максимилиана перо с бумагой и молча написал Мильке записку, в которой просил того вернуть купцу его краски. И написал, где ящики стоят.

Купчишка прочитал записку и вдруг говорит:

– А остальные мои товары? Там всякого другого товара было с излишком.

– Ты, мерзавец, – напомнил кавалер, – слезами умывался, просил вернуть хотя бы краски. А теперь тебе красок уже мало?

– Другие товары тоже были цены немалой, – принялся канючить купчишка. – Может, раз товаров не отдаете, так хоть серебришком одарите. Это я вам про него рассказал. Вон его сколько вы наловили.

А это уже наглость, Волков начал злиться.

– А лучше я велю тебя плетьми одарить, так мне дешевле выйдет. Убирайся-ка подобру-поздорову, иначе и краски отберу.

– Понял я, понял. – Хельмут Майнцер спешно ушел и даже не поклонился, подлец.

Не успел купец сесть на коня, как пришли солдаты. Шесть человек. Волков сразу узнал в них тех солдатских старшин, что были у него, когда он жаловал им половину своей доли. И старый корпорал заговорил:

– Дозволите ли спросить, господин генерал?

– Спрашивай, – отвечал кавалер не очень-то ласково, не нужны ему были тут люди, не хотел он, чтобы они видели, сколько тут серебра.

– Говорят, вы серебра из реки выловили много, – начал старый солдат.

– Выловил, – отвечал Волков лаконично.

– А то серебро как считано будет, как трофей или только ваша добыча?

– Трофей? – Волков был даже удивлен. – Мы его что, с боем взяли? – Он посмотрел на солдат, те молчали. – Нет, господа корпоралы, то серебро я со своими людьми нашел. А ежели вам серебришка надобно, так река большая, поищите, может, найдете еще какую баржу потонувшую, – сказал и пошел от них.

«Дьявол, вон сколько желающих на мое серебро. И от этих-то я отмахнусь, невелики птицы, а с другими как быть? С теми, от кого так просто не избавиться?»

А после старшин почти сразу пришел Мильке. Мильке умный человек, глазами сундуки да ящики сосчитал тут же, кучу слитков на берегу приметил – на ней взглядом остановился. Все ему здесь, на берегу, было любопытно, но виду он не подавал. Даже вопроса не задал, как будто тут для него ничего интересного не было. И заговорил он совсем про другое.

– Купчишке я ящики, как вы просили, отдал, – сказал капитан, – а людей ваших пленных, триста шесть человек, одетых и обутых, отправил в старый лагерь к капитану Хайнквисту. Отправил пока без обоза, провиант у капитана там есть, прокормит их.

– Прекрасно, капитан, – похвалил Волков, а сам надеялся, что Мильке на этом закончит и уйдет.

Но Мильке не ушел.

– С полотном и сукном все в порядке, на всех ваших пленных хватит, все одежду справят. Но вот башмаки из ваших запасов почти кончились. Двести пар я раздал, осталось чуть больше сотни, и то всё большие размеры, на мужиков, а на баб и детей обуви нет. Путь до ваших земель неблизкий, а бабам и детям идти босыми.

– Знаю, что требуется обувь. Мне больные и с язвами на ногах не нужны. Сегодня дам вам денег на закупку обуви, – сказал кавалер и уже закончил разговор сам: – Приходите ко мне после ужина.

Только тут капитан откланялся, хотя все еще озирался.

А серебро в реке стало заканчиваться. За весь день после обеда лодка лишь два раза подплывала к берегу, чтобы выгрузиться.

– Все, что сверху было, господин, мы взяли, – рассказывал Руди Кольдер посиневшими губами. – Россыпью еще есть, много рассыпано, да пара-тройка ящиков, что привалены к борту, их взять нелегко. Но придумаем, как их вытащить.

– Надо взять все, – сказал кавалер. – Вы уж постарайтесь, я вас всех в обиде не оставлю.

Мужики кивают.

– Постараемся, постараемся, господин.

Волков слушает их, но не очень-то верит: что этим мерзавцам стоит пару ящиков на дне для себя оставить? Сам он нырять, конечно, не будет, не проверит. В общем, до вечера выловили совсем немного белого металла.

Почти дотемна серебро складывали и перевозили в лагерь. Когда Волков, уставший, приехал к своем шатру, там его встретил Вилли.

– Вы ко мне, ротмистр? – спросил он, надеясь, что молодой офицер не задержит его надолго.

– Да, господин генерал.

– Что у вас? Только быстро давайте, я устал.

– Я только что из Нойнсбурга, отдавал мушкеты в ремонт. Кажется, мастер неплохой, сразу разобрался с делом, говорит, знает, как чинить трещины.

– Отлично, – сказал Волков, усаживаясь за стол, что был возле шатра.

Гюнтер стал подавать ужин, а Вилли продолжал:

– Я сказал мастеру, что нам очень нужно, чтобы ремонтировал он мушкеты побыстрее, так как в них у нас нужда, а он в ответ, что если у нас в них нужда, то он, помимо тех, что отремонтирует, может продать мне новых дюжину.

Вот эта маленькая новость кавалера порадовала.

– У него есть дюжина мушкетов? Вы их видели?

– Нет, он сказал, что они сейчас не у него, но к тому времени, как я приеду забирать отремонтированные, они у него будут.

– Дам денег, если хороши, так обязательно купите.

– Прекрасно, господин генерал, большая помощь от них в бою.

Это Волков и сам прекрасно знал, он махнул молодому ротмистру: ступайте. Тот повернулся было, но остановился.

– Чуть не забыл, я на почту в городе зашел письмо отправить, а почтмейстер и спрашивает, не из войска ли я маршала фон Бока, а то писем для офицеров много. Для вас вот письма. – Вилли достал из-под бригантины пачку писем и протянул их генералу.

– Мне? Все? – удивился тот, забирая бумаги.

– Все вам, – ответил Вилли, после поклонился и ушел.

– Гюнтер, еще света! – крикнул Волков, а сам стал смотреть, от кого письма.

Первое от жены – нет, не то он искал. На втором всем известный герб – это от его высокопреосвященства. И его кавалер отбросил – потом. Корявые буквы, кляксы, ошибки в каждом слове – от графини Брунхильды фон Мален. Тоже не то. И вот оно. То письмо, что он искал. Буквы красивы и ровны, он их сразу узнал, хоть видел этот почерк не очень много раз. Кавалер сразу развернул письмо. Гюнтер еще только ставил свечи в подсвечники, а он уже, щурясь, взялся за письмо.

«Милый друг мой на множество лет. Хочу знать, как вы, о том все мои мысли, иной раз до утренних звезд заснуть не могу, все думаю про вас. Хоть и не глупа, а слезы все равно прорываются, как подумаю, что вы ранены, или попали в плен, или, храни вас Бог, еще что хуже. Без вас я и жизни своей теперь не помышляю, хотя жизнь во мне, что дал Бог, живет и крепнет. Теперь ее уже и другие замечают. Ведьма, что монахиней прикидывается, все замечает. Уже говорит мне о том и жене вашей сказала. Жена ваша теперь ни к обеду, ни к ужину не выходит, только злится на меня, бранится непрестанно. Слуг подбивает мне не повиноваться, грозится из дома гнать. Но я ее не слушаю, что мне до нее, Ёган и другие слуги меня слушают, а не ее. Ёган говорит, что, если с вами что случится недоброе, я в беде одна не останусь, что вы обо мне уже позаботились. Но мне того мало, хочу, чтобы вы живой и здоровый домой вернулись, видеть вас мечтаю, молю о том Господа всякую минуту. Обо мне вы не беспокойтесь, я, слава Богу, здорова и сильна, и плод ваш во мне, слава Богу, растет, как положено.

Верная вам Бригитт».

Казалось бы, письмо это кавалер ждал более всяких других, а оно его огорчило. Теперь он злился на жену и на ее монахиню за то, что не дают его Бригитт спокойно жить. Он взял в руки письмо от жены и бросил его на стол опять, не стал даже читать. «Как приеду, построю для нее дом. В месте самом красивом, на берегу реки. И дом этот будет богаче и больше моего, пусть жена злится».

Не мог он спокойно сидеть и есть, когда казалось ему, что его Бригитт кто-то обижает. Даже аппетит пропал у него, хотя только что Волков был голоден. Чтобы успокоиться, взял письмо от архиепископа, начал читать.

Ну, тут сплошные похвалы да восхваления. Уже знал хитрец, как дело было. Старый льстец понимал, как тешить душу всякого воина. Восхищался курфюрст его победой над мужичьем, что было непобедимо два года кряду до него. Волков даже усмехнулся, когда прочитал про себя, что он «подобен Александру, Юлию и Карлу». А еще архиепископ благодарил Волкова, что вразумил купчишек из Фринланда и заставил их идти к своему господину на поклон. Также князь божий просил и дальше притеснять подлецов, не давать им продыху, а то и грабить их при случае. И еще просил архиепископ кавалера быть к нему при всякой возможности, чтобы мог он обнять его по-отечески.

Чуть-чуть это письмо отвлекло Волкова от тревожных мыслей о Бригитт, и он взялся за письмо от графини.

«Любезный брат мой, здоровья вам желаю на долгие лета. Думы мои подтвердились, Господь меня милостью не оставил – хочу сообщить вам, что я снова беременна».

У кавалера аж лицо вытянулось. «И эта брюхата?! Жена, Бригитт, а теперь и графиня? Надеюсь, это герцог постарался». Он стал читать дальше.

«Герцог при дворе после ремонта отвел мне покои, покои хороши: с окнами большими, с камином и нужником, наконец покои у меня есть, что меня достойны. А слуг его высочество назначил всего двух, коих мне мало, так как конюха у меня нет и камердинера тоже, а есть лишь девки, что при мне и при моих покоях состоят. Я уж герцога просила, но он на скудость казны пеняет. А мебель у меня не новая, и платья другие нужны, уж те, в каких я приехала, в Вильбурге давно не носят, посему была бы рада я, если бы вы мне, брат, от щедрот своих хоть малую мзду жаловали. Хоть тысячи две, а лучше три талеров прислали бы».

«Три тысячи! Ох, и нагла графиня, забыла, что зуб ей телок выбил в хлеву, где она ночевала по детству».

«А про вас при дворе говорят много: что воин вы изрядный и, наверное, поможете маршалу какому-то мужиков одолеть».

«Давно писала, еще не знала, что мужиков я побил».

«А тут приехал ваш и мой недруг, граф. Герцог его принимал. Знаю, что они про вас говорили, так как человек, что прислуживал им за столом, про вас от них слыхал. А меня туда герцог не позвал, хотя всегда на обеды и ужины зовет.

С мольбами за вас, сестра ваша

графиня Брунхильда фон Мален».

«Вот курица, про всякую дурь, про платья да про холопов своих целый лист исписала, а про главное, про визит графа, всего одна строка! Баба, что с нее взять. Красоты сама редкостной, а мозги как у прочих баб. А денег все-таки придется ей послать. Не то, что просит, но монет пятьсот придется».

Вот как тут ему перестать тревожиться? Пока он воюет, враги его времени не теряют, затевают что-то. Да, и слава, и особенно деньги ему теперь совсем не помешают. И еще больше ему помехой не будет свой епископ в городе Малене.

Последним кавалер взял письмо жены. Писала она то, что всякая женщина глупая может написать: мол, за него молится и ждет с войны, Бригитт ей докучает, холопы непослушны. Читал он все это без интереса, единственное, на чем остановился, так это на том, что бремя ее проходит, и чрево ее велико, как Господом положено, что теперь ее и не тошнит больше, и что роды будут в начале сентября, коли Бог назначит. И что монахиня говорит, что первенец ее будет мальчик.

Волков положил письмо на стол. Ночь уже на дворе глубокая, лагерь спит, девки с солдатами не гуляют, тихо. Только сержанты окликают караульных вдали. К ужину кавалер почти не прикоснулся, а попросил Гюнтера принести бумагу и чернила и принялся писать. Первое письмо, конечно, писал ей, милой сердцу Бригитт.

Глава 26

Вилли пришел на заре за деньгами. Взял сто сорок четыре монеты и уехал в Нойнсбург за мушкетами, ему не терпелось попробовать оружие, что делал другой мастер. Заодно прихватил все письма, которые кавалер написал ночью. Волков сел завтракать, и тут ему доложили, что к нему пришли купцы.

– Что за купцы? – спросил он, отламывая горячего хлеба и глядя, как Гюнтер наливает в супную чашку ароматную черную жижу.

– Купцы из Рункеля, как они говорят, – отвечал ему сержант Хайценггер.

Волков подумал, что они пришли жаловаться на грабеж, что им устроили ландскнехты, и решил их не принимать, но тут сержант добавил:

– Говорят, что по делу о серебре.

– О серебре? – удивился генерал. Он щипцами колол сахар и маленькие кусочки его бросал в чашку с кофе.

«Уж не хозяева ли нашлись на мое серебро?»

– Ладно, зови.

Купчишки были знатные. Сразу видно, не нищие, хотя жили в маленьком городке. Три купца из гильдии менял, а еще один был выборный глава коммуны восточного Рункеля. Волков уже готовился услышать, что серебро они потеряли, нытье и просьбы возвратить, но старший из купцов сказал:

– Слух ходит, что вы, господин генерал, серебро экссонское нашли.

А Волков на это ничего не ответил. Мало ли какие слухи ходят.

– Вот мы и пришли, чтобы у вас его купить, – продолжал купец.

– Ах, купить? – Кавалер даже обрадовался. – Что ж, назначьте цену.

Времени у него не было, он хотел закончить и дело это, и завтрак побыстрее, чтобы пойти на берег, где Максимилиан уже снова вылавливал серебро.

Купцы переглянулись.

– Думаем дать вам за пуд восемнадцать эгемских золотых крон, – предложил старший. И говорил он это так, будто какое-то богатство предлагает Волкову. Даже палец для многозначительности поднял вверх на последних словах: «…восемнадцать эгемских золотых крон».

Уж что-что, а считать Волков умел хорошо. Пусть даже эгемская крона и тяжелее гульдена, а слитки серебра – это далеко еще не талеры Ребенрее, тем не менее это был форменный грабеж.

– Уж видно, вы меня, господа купцы, совсем за болвана держите, – заметил генерал с усмешкой.

– Отчего же у вас такие мысли о нас? – удивлялись купцы.

«Оттого, что вы чертовы жулики; знай я, каковы вы, так я, может, вместе с ландскнехтами вашу мошну потряс бы, как в молодости».

Волков чуть помолчал, а потом объяснил:

– От знаний, господа купцы, от знаний. А знания мои мне говорят: из одного пуда серебра можно отчеканить без малого две тысячи талеров Ребенрее, а за двадцать семь талеров мне любой меняла в Вильбурге даст гульден. Пусть даже гульден и легче кроны на часть десятую, все равно получается, что пуд серебра, даже по цене щедрой, стоит крон пятьдесят пять, а то и шестьдесят, но никак не восемнадцать. Вот оттого и кажется мне, что вы меня, господа купцы, за болвана держите.

– Так вы говорите про чеканную монету, господин, а мы-то у вас покупаем металл, – заметил один из купцов.

– Все равно даете мало, а прибыль получите чрезмерную, – отвечал кавалер, и говорил он довольно громко, – я же знаю, для чего вам серебро. Пока настоящего господина здесь не было, пока над здешней землей хамы куражились, вы, наверное, и монетку чеканили? Ну, признавайтесь! Какой талер чеканили? Экссонии? Ланна? Ребенрее? Нижних земель?

Купчишки притихли сразу, а кое-кто из них и побледнел.

– Что вы?! Что вы, господин генерал?! – залепетал старший из купцов. – Город наш славен серебряных дел мастерами. Для того и торгуем у вас материал для работы.

– Ладно, не мне вас судить, – продолжал Волков с ухмылкой, как будто и не слышал слов купца, – пусть князья за свои монеты переживают, мне дела до того нет, чеканили и чеканьте дальше, но цену на серебро дайте мне хорошую.

– Может, двадцать две кроны за пуд? – предложили купцы.

– Двадцать семь, – просил Волков.

Сошлись в итоге на двадцати четырех с половиной кронах за пуд серебра. Купцы взяли четыре пуда, они просили десять, но генерал, боясь продешевить, так как истинных цен на товар он не знал, больше не отпустил.

А когда золото и серебро поменяли хозяев, кавалер поспешил на реку, узнать, как идут дела у Максимилиана и Руди Кольдера.

А дела у них шли так себе.

– Ящики все достали, остались четыре, что у борта, а их просто так не вытащить, зажаты, баржа криво лежит, – объяснял Руди. – Но рассыпанного серебра еще малость насобираем. Такого пока хватает.

– Соберите всё до последнего слитка, – отвечал ему Волков. – Максимилиан, сколько всего получается?

– Сто семьдесят два пуда уже достали, генерал, – сказал, заглянув в бумаги, знаменосец.

Волков пошел, сел на теплый песок. Стал считать. Если считать выловленный металл по той цене, что ему давали купцы… Нет, на замок этого не хватит.

И на замок ему не хватало, и граф с герцогом что-то затевали против него, и солдаты думали лишь о том, как получить прибыток с трофеев да разбежаться по домам. Нет, жизнь его была нелегка и требовала от него новых и новых усилий.

Пришел вестовой и доложил, что в лагерь вернулся капитан Дорфус из рекогносцировки. Говорит, что, если у господина генерала есть время, он готов сделать доклад.

Когда кавалер вернулся в лагерь, старшие офицеры уже собирались за столом у его шатра. Полковники Эберст и Брюнхвальд, капитаны Кленк, фон Реддернауф, Мильке и Дорфус ждали его. Волков поздоровался и предложил господам офицерам садиться.

– Капитан Дорфус, вы с дороги, давайте не будем тянуть и сразу перейдем к делу, – начал совещание Волков.

– Да, господин генерал! – Дорфус достал большой лист и разложил его на столе. – Я подготовил карту местности на восток от Рункеля.

Офицеры стали разглядывать карту, штабс-капитан Дорфус продолжал:

– Под властью Железнорукого и его хамов мужики окрестных сел и деревень жили весьма неплохо. Деревни и села повсюду весьма зажиточны.

– Еще бы, – заметил Волков, – господ всех перерезали, на барщину их никто не гонял, оброк не платили и за аренду земли тоже, одними податями в казну Железнорукого отделывались, нетрудно им было салом обрасти.

– Именно так, – согласился Дорфус. – И города тоже не бедствовали. В дне пути верхом на восток отсюда есть город Арфурт, по словам местных крестьян, городок достатком крепок. Я сам его видел. Скажу так: город не мал и не велик, десять тысяч человек в нем живут, не меньше, стены у города высокие и совсем новые, вокруг посады и фермы, сыроварни, красильни. Город зажиточный, в том сомнений нет, в нем есть что взять.

– Стены крепки? – удивленно спросил капитан ландскнехтов Кленк. – Уж не в осаду ли вы его намереваетесь брать?

– Нет, не в осаду, – заверил капитан Дорфус. – Стены сложены хорошо, но вот у южной стены болван инженер не срыл большой холм, для нашей полукартауны прекрасная позиция. Готов биться об заклад, что за три дня пробьем брешь, коли пороха и ядер будет в достатке, – и город наш. Думаю, что уже в первый день придет к нам делегация от города. Ибо вся округа знает, как постарались ваши люди, капитан Кленк, когда ворвались в Рункель, никто такого не пожелает своему городу, и все знают, как был милостив наш генерал с людишками из Ламберга. Думаю, горожане захотят откупиться.

– А если упорствовать вздумают, если не возьмем город, если кто на помощь им придет? – поинтересовался полковник Брюнхвальд.

– То мы там задерживаться не будем, – тут же выпалил Дорфус, – сожжем посады и пойдем обратно. По дороге там будет шесть больших сел и семь деревень поменьше. Народишко, как я говорил, везде зажиточный, возьмем там лошадей пару сотен, не меньше, скота, провианта, фуража, может, и людишек в плен, коли господину генералу еще пленные нужны будут. В общем, сил, чтобы дать нам отпор, в той округе нет, можем брать все, что захотим.

– Ну, если добрых людей против нас не будет, отчего же не прогуляться, – разумно рассуждал полковник Эберст.

– Да, люди отдохнули, небольшой поход им не помешает, может, еще и поживиться чем получится, – согласился с ним капитан Кленк.

Другие офицеры, кажется, соглашались с предложением капитана Дорфуса.

И Волков был готов поддержать небольшой поход: солдат от лагерного сидения начинает дуреть, пить много, лениться, на баб продажных, опять же, тратиться без меры, и все от безделья. Солдата нужно делом занимать, и только караулами тут не отделаешься.

– Время торопит нас? – спросил он у Дорфуса.

– Время? Да нет, не думаю, – отвечал капитан.

– Тогда давайте подождем два дня, все обдумаем, подготовимся, – предложил генерал офицерам.

Ему никто не возражал. Все офицеры стали расходиться, а он велел позвать к себе ротмистра Гренера и оставил для разговора Мильке.

– Капитан, видите, как все складывается, – начал разговор генерал, когда они с Мильке остались вдвоем. – Если придется двинуться на этот город… как его там…

– Арфурт, – напомнил ему капитан, заглянув в карту.

– Да, Арфурт, если придется идти на него, мне бы не хотелось оставлять здесь, в тылу, тысячу пленных без присмотра.

Про сто семьдесят пудов серебра он говорить не стал. Волков сразу бы согласился на предложение Дорфуса, не будь у него теперь этого связывающего руки богатства. И это еще не считая тех денег, что ему выплатили горожане. Однако идти в поход за новой добычей нужно: и солдатам будет дело, и новый куш. Он уже принял решение: если пойдет, то оставит Брюнхвальда охранять серебро и деньги с его самой надежной первой ротой. Но оставлять с Карлом еще и пленных?

– Нужно побыстрее отправить всех пленных. Пусть уже идут в мое имение.

– Сегодня же займусь покупкой для них обуви, – пообещал Мильке. – И сегодня же начну формировать обоз. Думаю, ста десяти телег им хватит. Нужно также выделить им десять кашеваров, этого достаточно – пусть бабы помогают готовить. А кого вы назначите командиром конвоя, господин генерал?

– Думаю так же, – генерал кивнул, – а начальником конвоя будет Рене. Пусть возьмет сотню людей из третьей роты полка Брюнхвальда и полсотни кавалеристов у фон Реддернауфа и сейчас же начнет готовить пленных к маршу. Пусть проверит у всех одежду и обувь. О провианте позаботитесь вы, капитан.

– Я все организую, генерал. – Мильке поклонился.

«Уж с этим-то делом Рене должен справиться. Хотя с ним все равно нужно будет поговорить».

Это уже был совсем не тот молодой Гренер, что ездил за Волковым до этого похода с братьями Фейлингами, Максимилианом, Увальнем и фон Клаузевицем, он изменился: и в плечах стал шире, и ростом выше. А главное, в глазах его уже не было ничего того, что есть у беззаботного юноши. Теперь это был человек, видевший войну. И потерявший на ней отца.

– Как вам капитан Дорфус? – спросил Волков, пригласив юношу сесть рядом с собой за стол.

– Человек ума большого, – сразу ответил молодой ротмистр. – Карты писать мастер. Людей допрашивать и выведывать у них нужное одним лишь добрым словом умеет.

– Помните, зачем я вас к нему назначил?

– Учиться у него, господин генерал.

– Ну, научились? Как карты писать, знаете?

– Карты писать – дело, большей мудрости требующее, так сразу его не освоить.

Волков видел, что для ротмистра это простым не казалось.

– Все верно, – соглашался он, – это так. Я думаю попросить капитана, чтобы держал вас при штабе, при себе адъютантом. Чтобы учились вы у него. Думаю, чин ротмистра вам притом оставить. Согласны вы? Или хотите в эскадронах быть?

– То большая честь для меня, – отвечал Гренер. – Но не знаю, справлюсь ли я, в деле штабном и в деле разведки премудростей много.

– Были бы вы глупы, я бы вас о том и не спрашивал, но я вижу в вас ум и честолюбие. Поэтому и предлагаю штабную должность. Никто в чинах не растет так быстро, как офицеры штаба. Вон, взгляните на Мильке, немногим старше вас, а уже должность капитанскую просит, не стесняется.

– Я согласен, господин полковник, просто боюсь, что не справлюсь, надежд ваших не оправдаю.

– А вы оправдайте, – закончил разговор генерал. – Все, ступайте.

Гренер ушел, а когда за ним поднялся и генерал, появился денщик и спросил: прикажет ли господин подавать обед?

– А что, уже пора? – удивлялся кавалер.

– Так полдень уже давно был, господин.

Волков подивился тому, как быстро пролетело время, и приказал подавать обед.

Пока его не было, на берегу серебра прибавилось не много. Фейлинг сидел на ящиках со слитками с видом совсем усталым, лишь Максимилиан еще бодрился, хотя за последние дни посчитал и взвесил сотни пудов металла.

– Четыре пуда еще достали, – доложил он.

– Мало. – Волков покачал головой. – Кончается серебро в реке?

– И серебро кончается, и людишки поистрепались, – отвечал знаменосец. – Квелые все, долго в воде сидеть уже не могут. Мерзнут, долго дух переводят.

– Надо собрать все, что еще на дне осталось, положите им к награде по пять монет сверх обещанного.

– Да, генерал, – отвечал Максимилиан.

Волков немного помолчал, оглядел своих людей усталых и добавил:

– Вы и господин Фейлинг тоже будете вознаграждены по заслугам своим. Думаю, вы рады окажетесь. – И прибавил, чтобы гвардейцы его слышали: – И стража тоже будет вознаграждена.

– Спасибо, господин генерал, – отвечал Максимилиан с поклоном.

– Спасибо, господин генерал, – устало произнес Фейлинг.

А вот сержант Хайценггер, услышав про награду, рявкнул на весь берег:

– Эшбахт!

Так громко это вышло, что ныряльщики на лодке услыхали и головы повернули: чего это там на берегу опять затевают.

Кавалер вернулся, чтобы поговорить с Брюнхвальдом. Нашел того, Роху и Фильсбибурга в поле. Брюнхвальд под барабан муштровал злых и потных солдат третьей роты. И как им не быть злыми и потными, если после обеда солнце жарило людей немилосердно.

Волков отвел Карла в сторону.

– Карл, есть дело, которое я никому, кроме вас, доверить не могу.

– Рад буду помочь, – отвечал полковник.

– Если я пойду на Арфурт, то серебро, подарки и деньги куда мне деть? Не тащить же с собой такой обоз. Понимаете?

– Да, разумнее будет оставить все ценное в надежном месте.

– И с надежным человеком, – добавил Волков. – Думаю, оставлю вас с ценностями.

– Я бы предпочел поход, – заявил Брюнхвальд, – но, если вам нужно, я останусь тут.

– Нет-нет, – не согласился кавалер, он, кривясь в презрении, показал на лагерь мужиков. – Этот лагерь невозможно оборонять: ни рва, ни частокола. Лучше мы все ценное, включая солдатскую казну, перевезем в тот лагерь, что построил я, на ту строну реки. Заделаем проходы, еще немного окопаем его, и будет у вас не лагерь, а крепкий форт, с одной стороны которого овраг, с другой – крутой берег реки, а с третьей – пара кулеврин.

– Хорошая мысль, тот лагерь уже крепкий орешек, а если еще его укрепить, получится настоящий форт. Думаю, что времени у нас не много, поедем сейчас? – предложил Брюнхвальд.

– Сейчас, возьмем с собой только инженера Шуберта и поедем. А как вернемся, так начнем готовить груз к переезду и броду.

– Да, телеги придется выбирать самые крепкие.

Солдаты, увидав, что генерал забирает с собой мучившего их полковника, стали кричать радостно:

– Храни Бог нашего генерала!

– Эшбахт!

На что полковник Брюнхвальд показал мерзавцам кулак и обещал, что еще ими займется.

Глава 27

Хлопоты. Подготовка к новому, хоть и небольшому походу – дело хлопотное, особенно если тебе вести две с половиной тысячи человек, да еще и с артиллерией. Приехав в свой лагерь, Волков до вечера обсуждал с Шубертом, Брюнхвальдом, Пруффом и Хайнквистом самые разные вопросы. Надо было знать, сколько солдат оставить Карлу и как для его количества людей укрепить лагерь; где сложить ценности, как их сложить, чтобы никому из солдат и в голову не пришло что-либо пытаться своровать; как переправить через брод полукартауну, которая будет надобна в походе на город Арфурт; где размещать пленных, которых скоро, буквально через пару дней, окажется больше тысячи. В общем, пока все решили, день и закончился.

А на следующее утро лагерь ожил. Возницы еще до света стали с руганью запрягать лошадей, в толчее меж палаток подъезжали к шатру генерала, где все было заставлено тяжелыми ящиками и еще более тяжелыми сундуками. Все это грузилось на подводы и под присмотром офицеров вывозилось из лагеря на дорогу, где собирался обоз. И обоз этот обещал быть немаленьким. Максимилиан насчитал одного серебра сто восемьдесят восемь пудов, прежде чем ныряльщики сообщили ему, что металла в барже и вокруг нее они больше не находят. Четыре пуда Волков продал, но все равно богатство его было так велико, что возить его в укрепленный лагерь с учетом непростой переправы придется весь день. А тут еще солдатская казна, кое-что из его вещей, из вещей офицеров. А тут еще пленные, их тоже нужно переправить на тот берег. Мильке расстарался, и уже к утру было готово сто пятьдесят человек. А еще Мильке и Волков приняли решение побыстрее распродавать все трофеи, что были в лагере. В общем, дел было у всех по горло.

Те части, что не задействовались в погрузке и сопровождении товаров, выводились из лагеря на тренировку. Даже кавалеристы вышли погонять коней, чтобы не застаивались. Единственные, кто так и остался в лагере, были ландскнехты, эти люди себя лишний раз не утруждали, считая, что учиться им давно нечему.

Волков, как и обещал, всем, кто доставал серебро из реки, и хозяину лодки хорошо заплатил. Сын золотаря так и вовсе получил двадцать монет от щедрот генерала. Фейлинг – тридцать, а Максимилиану кавалер пожаловал целых пятьдесят талеров. Даже гвардейцам, что день и ночь охраняли берег и ящики, и тем перепало по паре монет, а обоим сержантам по пять. Генералу денег было жалко, но раз слово дал, так держи, иначе пойдет слух как о фон Боке. Нет уж, пусть лучше все говорят, что он, Рыцарь Божий, – щедрый и честный человек. А то, что он чуть не плачет, когда с деньгами прощается, так кто это видит? Жадность свою Волков давно научился в себе давить. Да и как не давить ее, если хочешь, чтобы люди тебе служили верой и правдой? Вот и отсыпал денег всем, кто ему помог серебро добыть. Две сотни талеров как корова языком слизала. Единственное, что он сделал, чтобы по старой своей привычке выиграть хоть что-то для себя, – так это со всеми расплатился талерами Ребенрее, а не монетами экссонскими, которые тут были в ходу. На том немного и выиграл.

Солнце еще не поднялось как следует, а первые телеги обоза уже тронулись на юг, к броду. Максимилиан, очень довольный своим приработком, опять проявлял рвение: вел телеги к реке и переправлял их. А на том берегу встречал серебро и прочие дорогие вещи его отец, которому теперь предстояло их хранить.

Капитан Пруфф и инженер Шуберт занимались обустройством берега: стелили помост, чтобы спустить к реке тяжелую пушку и чтобы та не увязла в песке или, не дай бог, не перевернулась и не сломала ось или лафет.

Волков руководил погрузкой и отправкой телег. Мильке собрал купцов и быстро, как мог, распродавал все захваченное у мужиков. Дорфус снова выехал из лагеря, отправился на восток от Рункеля, чтобы еще раз посмотреть дорогу и особенно мосты на Арфурт, проверить, выдержат ли пушку, а также выбрать место для ночевки войска во время похода. Рене раздал привезенную купцами обувь и повел партию пленных на юг за обозом.

В этот день забот хватало всем, дел оказалось столько, что к обеду за офицерским столом едва десять офицеров насчитывалось, четверо из которых были ландскнехты.

Тем не менее за весь день удалось переправить на другой берег лишь две трети серебра. А перед вечерней зарей Волков, доехав до реки, увидал, что ни одного пленного и ни одной телеги на переправе не осталось, что все они уже в лагере под охраной Брюнхвальда. Убедившись в этом, кавалер решил ехать к себе, чтобы выспаться, а по дороге Максимилиан сказал:

– Кажется, стреляли.

Волков прислушался, но ничего не услышал. А сержант Вермер и говорит:

– Я тоже слыхал. Мушкет бил. – Он указал рукой в сторону поля, что было чуть восточнее лагеря.

Генерал сразу повернул коня в ту строну. Он не волновался, там, скорее всего, Роха со своими людьми постреливает. И оказался прав. Вскоре кавалер увидал три десятка человек стрелков. Роха и Вилли были с ними. Вилли сразу взял мушкет у одного из стрелков и поднес его генералу.

– Только что из Нойнсбурга вернулся. Купил, как вы велели. Двенадцать штук.

– А он не такой, как наши, – заметил генерал, беря в руки оружие. – Тяжелее.

– Точно, – ротмистр кивнул, – ствол короче нашего, но железо толще. Железо хорошее, думаю, что так трескаться, как наше, не будет. Только вот диаметр ствола больше.

– Диаметр больше? Это что же, нам теперь под каждый мушкет свою пулю покупать? – Это Волкову сразу не понравилось.

– Ничего покупать не будем, – заверил его Роха, – кроме свинца. Мы с ребятами подумали и решили, что сами пули лить станем. Завтра сделаем формы и под мушкетные пули, и под аркебузные. Сами отольем себе пуль, сколько нужно и каких нужно. Авось не безрукие.

Любая экономия Волкову была по душе: свинец простой всяко дешевле пуль стоит.

– Отличная мысль. Ну а как он бьет?

– Не хуже нашего. На пятидесяти шагах кирасу пехотную пробивает навылет, – радостно сообщил Вилли. – Сейчас, пока не стемнело, хотим на ста шагах попробовать, а утром на двух сотнях проверим.

Волкову, может, и самому хотелось посмотреть или даже выстрелить, но больно он сегодня устал.

– Хорошо, завтра придите, расскажите мне, – велел кавалер, отдавая Вилли оружие.

– Господин генерал, – спохватился молодой ротмистр прежде, чем Волков уехал, и полез под куртку, – опять на почту заезжал, опять письма вам.

Если в тот, в первый раз, когда Вилли привез ему письма из Нойнсбурга, Волков лишь подивился: как нашли его? То теперь… Теперь письма эти вызвали у него тревогу. Он сам понять не мог, откуда взялась она, но так вдруг нехорошо стало на душе, что смотрел на протянутые ротмистром бумаги и не решался их взять.

– То вам письма, вам, господин генерал, – удивленно повторил Вилли, так и протягивая бумаги.

Картина сия была глупа, и, чтобы не длить ее, кавалер принял почту.

– Благодарю вас, ротмистр, – сказал он и спрятал письма на груди под колетом, даже не взглянув на них.

Приехал в лагерь, сел за стол в ожидании ужина, а сам бумаги все не смотрел, хотя и помнил о них. И лишь когда смеркаться стало и Гюнтер принес на стол лампу, достал письма. Одно было, слава богу, от его Бригитт ненаглядной, и то было письмо из глупостей бабьих: писала она, что страшные сны видит, оттого волнуется о нем, писала, что с женой они все не ладят и что здоровье у нее в порядке. Тут он немного успокоился. Хоть с ней все в порядке. И с женой тоже, раз на склоки им сил и здоровья хватает. И, уже выпив вина и отломив несколько кусочков сыра, взял письмо второе.

Почерк этот вспомнить кавалер не мог, пока в текст не вчитался. Писал ему богатый его родственник, и писал Дитмар Кёршнер вещи пренеприятнейшие. Что пришло в городской совет письмо от его высочества, в котором курфюрст выказывает недовольство нынешним бургомистром.

«И бургомистр, – писал родственник, – как узнал про это, тотчас подал в отставку, а совет его отставку принял, даже прений не было, единогласно. А еще было в письме высочайшее повеление, и гласило оно: „Кавалера Фолькофа фон Эшбахта и людей его в город не допускать. Ворота перед ним и людьми его закрывать. Торговли и дел других всяких с ним и людьми его не вести, ибо кавалер сей смутьян и ослушник“. И сие пожелание герцога тут же было передано командиру стражи».

Дальше Волков читать не смог.

Гюнтер тут подал ему блюдо с куском печеной говяжьей вырезки, с травами и кореньями, с тремя соусами, а кавалер даже и не взглянул на еду. Глаза у него кровью налились, а от лица кровь отступила, губы поджал, руками за край стола взялся, сидит в темноте такой, что глядеть страшно.

Вот о чем «сестра» Брунхильда не писала, вот о чем не знала она. Вот зачем граф к герцогу ездил, не герцог это придумал – то задумка графа. По сути, граф его тыла лишает: с купцами из Фринланда, а значит, и со всем Фринландом у него отношения дурные, во славу архиепископа, а теперь ему еще и от Малена отказано. Теперь Волков даже и не знает, куда бежать, случись беда, куда жену с Бригитт отправить. И такая злость разом на него накатила, что будь тут хоть какой-нибудь недруг, так убил бы его немедля и не думал бы ни о чем, а лишь упивался бы смертью и кровью. Он даже правой рукой проверил, при нем ли меч его обломанный.

А пока ярость его не иссякла, вдруг боль пришла, как недавно уже случалось. Родилась она опять в груди и по руке по левой прострелила до самой ладони, до кончика безымянного пальца. Быстрая, острая, резкая. Аж в глазах побелело, несмотря на ночь черную. Ни вдохнуть, ни выдохнуть! Перетерпел он первый приступ и схватил стакан с вином, стал пить; выпив до дна, не дожидаясь денщика, налил себе еще и опять все выпил. И сидел некоторое время, правой рукой левую растирая, ждал, пока боль утихнет. А боль сразу не отошла и теперь больше бередила грудь, и от нее дышать было тяжко. Пришлось посидеть, потерпеть. Но ему-то не привыкать, он и не такую боль переживал. Пережил и сейчас еще в силах. Видно, вино помогало, сначала острота пронизывающая отпустила, а потом и вздохнуть он смог, боль лишь в руке отдавалась временами.

Злоба, от которой мутнел рассудок, отошла вместе с болью, теперь ум его был ясен, теперь Волков думать мог.

Поначалу хотелось горожан Малена проклясть, но что толку, холопы жалкие, чего от них ждать. Был бы город свободным, так еще о чем-то можно было б с ними говорить, а если герцог – сеньор города… Нет смысла. Герцог… Да, этот человек не был ему другом, но не был и врагом. Герцогу всякий сильный человек нужен. Тем более который успешен в войнах. От такого ни один сюзерен никогда не откажется. С герцогом кавалер еще мог договориться и помириться. Тем более что при дворе герцога у Волкова друзья были: и Брунхильда, и канцлер, и барон фон Виттернауф поможет по старой памяти. А вот кто действительный враг, так это граф Мален. Волкова в город не пускать – то граф придумал, не иначе. Мелочный, ничем не брезгующий, перчатку не бросит, войны не объявит, но будет пакостить по мелочи, не хуже хорька в курятнике. «Подлец, подлец! Фон Клаузевица убил и продолжает подлости свои, не уймется никак. Нет, ни пощады, ни чести ему не положено, для мерзавца всякая кончина хороша, даже бесчестная».

В эту минуту участь графа была решена, так как еще раз Волков убедился, что двоим им с графом в одном графстве не ужиться.

Чтобы не дожидаться новой волны ярости и злости на графа, он взял второе письмо. И не узнал почерк поначалу, и снова узнал автора, лишь когда начал вчитываться. Писал это купчишка Гевельдас из Фринланда. Оказывается, звали его Иеремией. И писал Иеремия Гевельдас, что купцы Фринланда прознали про победы господина и тому рады. Думают, что теперь-то господин с ними рассчитается.

«Как же мне с ними рассчитаться, если князь и архиепископ Ланна просит и дальше их притеснять?»

Теперь купцы с Гевельдасом ласковы, бить его и дом его спалить не обещают. И тут Волков понял, что купец Иеремия Гевельдас болван: пишет ему о всякой чепухе поначалу, а о главном упоминает только под конец письма.

«А вчера был я в кантоне и говорил с другом с нашим».

Кавалер сразу вспомнил писаря казначейства кантона Франса Веллера. Вспомнил, насторожился и стал читать дальше.

«А он и сказал мне, что был у них накануне секретарь совета кантона, и сей совет постановил, и ландаман с тем решением согласился, что быть сбору ополчения со всего кантона. И на то казначейству выделить денег. Собрать решено тысячу восемьсот человек с двумя сотнями конных людей благородных и обозом, и денег на то велено выдать четырнадцать тысяч двести талеров. А городу Арвен дать из арсеналов своих две пушки с офицером, с пушкарными людьми, зельем и ядрами для боя. Также для похода взять по сто десять телег и сто десять меринов для обоза со всех сел, коммун и городов земли по-честному.

Людям всем собираться и вставать лагерем у селения Милликон. Припасы фуражные и провиант свозить туда же.

Также велено звать в помощь тысячу четыреста человек с офицерами, арбалетчиками и барабанщиками из земли Эйпенцель, на то денег дать восемнадцать тысяч талеров. Также звать в помощь добрых людей из земли Таффенхаузен, восемьсот человек с офицерами, арбалетчиками и барабанщиками, и дать им денег девять тысяч шестьсот талеров. Просить всех этих добрых людей к себе для работы воинской на два месяца. И выдать им, как водится, половину денег вперед. А коли не будет денег в казне, так взять их у честных торговых людей. Также изыскать четыре тысячи талеров на обоз и инструменты и припасы разные. И восемь сотен монет на оплату лодок и барж».

«А, значит, не защищаться вы надумали! Думаете в Эшбахте высадиться».

«Все полезное для дела свозить в лагерь у Милликона».

«Поближе к берегу, поближе к месту погрузки».

Приготовлениям этим должно быть законченными к пятнадцатому июля».

Волков отложил письмо.

«К пятнадцатому июля… Значит, у меня всего полтора месяца».

Как это ни удивительно, но, прочитав это письмо, ни злобы, ни ненависти он не почувствовал. Горцы есть горцы, враги они, чего еще от них ждать? Напротив, он вдруг почувствовал себя даже лучше. Он знал, что раньше или позже, но ему с ними еще дело разрешить придется. И миром никак то дело не разрешалось. А тут и время определилось. Он снова взял письмо… А денщик, это увидав, сказал:

– Господин, еда-то остыла совсем, вы бы ее съели.

Волков взглянул на тарелку с мясом, на соусы, на хлеб и отодвинул от себя поднос, отвечая:

– Можешь съесть, но сначала найди мне капитана Дорфуса.

– Сейчас? – удивился Гюнтер. – Господин, ночь темная на дворе.

– Немедля, болван! – рявкнул кавалер. – Немедля!

И стал перечитывать письмо.

Капитан Дорфус был старше Мильке, но ненамного. Его все еще можно было считать молодым, но Волков уже понял, что человек это толковый. По приглашению генерала капитан уселся рядом и стал читать письмо, что прислал купец, повернув его к свету лампы. Прочитав, он поднял глаза на Волкова.

– Значит, на Арфурт не идем?

Умный капитан сразу все понял. В его вопросе кавалер услышал разочарование человека, который с любовью сделал работу, которая не пригодилась заказчику.

– Вы же читали письмо, времени у меня полтора месяца плюс три дня. А мне еще солдат надобно добрать в роты и две недели туда идти, – отвечал Волков.

Дорфус кивнул, он все понимал.

– А мне выехать на место, впереди всех?

– Поутру.

– Сделать карту?

– И карту тоже. Поедете к купчишке моему. Он часто бывает в кантоне. Оденетесь помощником его и все посмотрите, дороги, мосты. Потом от купца отстанете, посмотрите их лагерь в Милликоне, заодно найдете там человечка, проживает он в деревне Бирлинг, это две мили от Милликона на юг, сирота-свинопас, зовут его Клаус Швайнштайгер. Он там все знает и вам поможет. Сделаете все, так три оклада вам выдам.

– Для таких дел у фона Бока другой человек был… – начал Дорфус, – дело сие непростое… Но три оклада… Я берусь.

– Отлично, я напишу письмо купцу своему, – сказал Волков. – Гюнтер, бумагу и чернила.

– Я пока соберусь в дорогу. – Капитан кивнул и ушел.

– Вы бы отдохнули, – пробурчал денщик, принося письменные принадлежности, – весь день скачете, а всю ночь бумаги пишете. Разве ж так можно? Человеку ночь дана Богом, чтобы он спал.

– И вина еще принеси. – Кавалер не слушал слугу, принимаясь за письмо.

И тут он на мгновение задумался. Времени у них почти не было, а ведь нужно было набрать в роты еще людей. И его полк, и полк Эберста были потрепаны. Нужно уже утром отправлять сержантов за новыми солдатами. А для этого требуется знать, сколько им дать денег. А для этого посчитать, сколько в ротах не хватает людей.

Гюнтер принес еще вина, уже собрался сесть на другом конце стола, чтобы съесть ужин господина, но тот ему не дал.

– Не садись, не садись пока! – закричал ему господин, не отрывая глаз от бумаги.

– Так что же еще? – удивился денщик.

– Полковника Эберста ко мне, капитанов Кленка, Роху, Рене, Мильке, Хайнквиста… Всех ко мне. И Максимилиана с Фейлингом тоже.

– Ясно, – ответил недовольно Гюнтер. – Весь лагерь вздумали переполошить.

– А как соберешь всех, так ешь быстро, – продолжал кавалер, все так же не отрывая глаз от письма.

– Что еще?

– Как поешь, так собирай вещи, по заре отъедем.

– Куда? – удивлялся денщик.

– На твою родину, в Ланн. Будешь молодцом, возьму тебя во дворец к архиепископу на прием.

То, как вытянулось лицо слуги, кавалер не видел, он продолжал писать письмо с инструкциями для купца Иеремии Гевельдаса и капитана Дорфуса. Писал подробно, ибо от этих двоих зависело многое, очень многое.

Глава 28

Скорую перемену планов офицеры встретили без восторга. Еще бы, только что намеревались прогуляться по богатому краю, пограбить вдоволь, а тут на тебе – собирайтесь, господа, горцев воевать. И все это вот так с ночи сразу. Со сна сидели они хмурые.

– Что скажете, господа офицеры? – поинтересовался кавалер.

– Отчего вы бледны так, господин генерал? – спросил Роха, приглядываясь к лицу кавалера, которое даже в свете лампы имело цвет нездоровый.

– Не о том я спрашивал, – отвечал Волков достаточно резко. – Я прошу по делу военному говорить.

Ему не понравилось, что и другие офицеры стали приглядываться к его виду, и он отодвинул обе лампы от себя подальше. Офицеры молчали.

– Что мы скажем? – заговорил наконец старший по званию полковник Эберст. – Что мы скажем – то вам известно. Мы, как всегда, соберемся и пойдем, куда прикажете, а вот что скажут солдатские корпорации? Сие вопрос.

Волков уже собирался что-то ответить, но его опередил капитан Кленк:

– Ландскнехты словом своим дорожат, и пока – по праву или нет, доподлинно того не знаю, – господин генерал является держателем нашего контракта, пойдем туда, куда он укажет.

Роха – он все понимал, у него у самого дом в Эшбахте, а еще жена и земля там же – теперь уже не рассматривал цвет лица своего товарища и говорил по делу:

– А что тут думать? Казна солдатская у нас, куда мы с ней поедем, туда и солдаты ваши пойдут, господин полковник. А вздумают баловать – так мои ребята их успокоят. Скажите своим людям, господин полковник, чтобы бузотерить даже не думали.

Эберст нехотя согласился и кивнул.

На том прения по изменению планов были закончены. А что тут спорить, если контракты подписаны у всех до первых дней сентября. Убедившись, что возражений нет, Волков перешел к следующей повестке и понял, что предложений у офицеров по поводу будущего похода к горцам было много. И всякое новое выходило дороже прежнего.

– Думаю, что с горцами нам еще пара сотен кавалеристов не помешает, – высказался Эберст. – И для маневра, и для разведки. В пехоте горцы весьма упорны и хороши, а вот конницей они не знамениты.

– Верно, это мысль разумная, – сразу согласился с ним кавалерист капитан фон Реддернауф. – Хотя бы «легких» пару сотен набрать.

«Эти легкие ненамного дешевле, чем „тяжелые“».

– Картауна нам еще одна нужна, – вспомнил Кленк, – уж больно хорошо она бьет картечью.

«Тысяча талеров? А может, уже и две».

– Мушкеты – сколько будет, столько и брать, по любой цене, – предлагал Роха. – И пороха побольше, но только зернистого. И еще мне полторы сотни людей.

Волков посмотрел на товарища с укоризной: куда тебе-то?

– У нас в полку роты малочисленные, – вспомнил капитан Хайнквист. – В первой роте и двух с половиной сотен нет, во второй и третьей едва по сто пятьдесят. А должно по триста человек быть, да двести доппельзольднеров, да арбалетчиков, если нет стрелков, хотя бы две сотни. И чтобы арбалетчики были в распоряжении полковника. Не на мужиков собираемся – на горцев.

«Тут не поспоришь. Конечно, прав капитан, нужны арбалетчики, у Эберста в полку есть сто человек».

– Доппельзольднеры нужны, это верно. А если по-серьезному воевать с горцами думаем, так надо пик больше, – добавил Кленк. – В ваших полках пик мало.

– И мушкетов, – снова заговорил Роха.

Волков не успевал записывать. И ведь это все по делу было, не глупости и не излишества, ни от одного предложения не отмахнешься.

Шесть сотен человек в полки добрать. Из них доппельзольднеров двести, а одни они стоят как четыреста простых солдат. Две сотни в кавалерию, пусть даже «легких», – все равно две тысячи в месяц, не считая фуража и провианта. Рохе сто пятьдесят человек, да им прикупить оружия придется. Да порох, да всякое иное, что сразу и не вспомнишь, но понадобится потом. А если еще пушку одну прикупить, то к ней и артиллеристов нанимать придется, а эти мерзавцы стоят больше, чем ландскнехты или доппельзольднеры. Деньги, деньги, деньги… Целый лист трат, все цифрами исписано. По первым прикидкам, так уже на девять тысяч одного жалованья новым людям набралось, и это он еще над пушкой вопрос поставил. И все эти траты придется умножить на два месяца.

Мильке молчал, он тоже что-то записывал для себя. Видно, позже генерала «обрадует». Хорошо, что лошадей, палаток, провианта, фуража и телег в достатке, а не то все двадцать восемь тысяч монет, что ему привезли горожане, ушли бы на этот поход.

До рассвета считали, сколько людей в роты надо добрать. Роха продолжал утверждать, что ему нужно сто пятьдесят человек, он предлагал довести количество стрелков до трех сотен, убеждая Волкова, что в этом есть толк и будет сила. Отчасти кавалер с ним соглашался, но при этом морщился.

– Больно дорого.

– А мы не возьмем стрелков опытных, и со своим оружием нам не нужны, наберем людишек простых, по два да по три талера, приоденем, и я сам их обучу. Оружие доберем, одну роту человек в сто составим из лучших. Будут мушкетеры, две роты аркебузиров – горцы взвоют. Залп, перезарядка, залп – шесть сотен пуль со ста шагов – и сто человек мертвых и раненых.

«Сто мушкетеров? Да, неплохо, к ним еще двести аркебузиров – большая сила получается, если в одном месте всех собрать».

– Ладно, готовьте сержантов-рекрутеров, – согласился кавалер, – дам денег. Но чтобы новобранцев до уровня ваших стрелков подтянули до начала дела.

– Тогда пороха больше покупай, – заметил Роха и тут же поправился: – Порох будет надобен, господин генерал, и свинец.

Другие офицеры тоже просили себе в части всего, чего могли выпросить. Жаль, что совет проходил впопыхах, ни обдумать просьбы те времени не было, ни удешевить их. Волков продолжал на листах писать цифры.

До завтрака офицеры не разошлись, даже за завтраком сидели и еще вносили правки и пожелания.

Как завтрак был закончен, кажется, основные решения приняты, Волков встал.

– Деньги, сумму, утвержденную для найма людей, я сейчас же выдам. Отправляйте сержантов за ними как можно быстрее. Закупки сделаем в Ланне. Господа, я сейчас же отъезжаю, приказ по войску мной уже подписан. Всем частям покинуть лагерь и двигаться во Фринланд. Командиром в мое отсутствие будет полковник Брюнхвальд.

Все встали вместе с Волковым, кланялись ему, и его порадовало, что у офицеров не осталось вопросов: значит, всем все ясно. Осталось отдать последние распоряжения.

– Рене, вы со своей ротой и приданным вам кавалерийским эскадроном будете конвоировать пленных. Ведите их ко мне в поместье. Не прохлаждайтесь, но и не загоняйте людей, они все-таки не солдаты. Выступайте прямо сейчас.

– Сейчас? Да, но у них нет обуви, капитан Мильке… – Рене повернулся к Мильке, ища в нем поддержки.

– Ведите без обуви, обувь купите по дороге. Деньги я Мильке выдам. Максимилиан!

– Я тут, генерал, – отозвался знаменосец.

– Серебро. Это главное. Сегодня же до вечера оно должно быть все – все! – переправлено на тот берег и передано под ответственность полковника Брюнхвальда. – Волков понизил голос: – Друг мой… Будьте при серебре неотлучно.

Максимилиан понимающе кивнул.

– Да, кавалер.

– Капитан Хайнквист! – крикнул Волков.

– Я здесь, господин генерал! – К нему быстрым шагом подошел командир второй роты.

– Ваша рота будет охранять серебро, а вы, капитан, помогите прапорщику.

– Я помогу прапорщику Брюнхвальду, – обещал капитан Хайнквист, – о том можете не переживать.

Генерал пожал руку капитану и повернулся к остальным офицерам.

– Полковник Эберст, начинайте снимать лагерь. Надеюсь, что завтра к вечеру все люди и весь обоз окажутся на той стороне реки, а послезавтра войско выступит на Нойнсбург.

– Приложу все силы, генерал, – отвечал полковник.

– Мильке!

– Слушаю вас, генерал.

– Не оставляйте здесь ничего, что стоит хотя бы крейцер. Постарайтесь продать все здесь, чтобы не тащить лишнего с собой. Но продавайте только в присутствии солдатских депутатов, чтобы потом нас не упрекали в том, что мы вели дела тайно.

– Я все время так и делаю.

Волков кивнул офицерам, те в ответ ему поклонились.

Вещи генерала уже были собраны и уложены в телеги, с ним ехала его гвардия, два десятка людей при двух сержантах. Гюнтер, Фейлинг и шесть возниц при шести телегах. В четырех телегах стояли тяжелые сундуки и крепкие ящики, скрытые от глаз людских рогожей, в двух – его вещи. Так он и отъехал от лагеря.

Уезжая, Волков видел, как оживает лагерь, как поднимается суета: возницы спешно впрягают коней в возы и телеги; телеги выстраиваются в очередь на погрузку; грузят тяжелые ящики с его серебром; солдаты убирают палатки, носят вещи к обозу; кашевары складывают свои котлы; мужики, бабы и дети, все босые, выходят и под окрики и команды конвоиров строятся на дороге. И все, все они выполняют его повеление. Если бы кавалер выспался, если бы у него рука не побаливала, то мог бы он посчитать себя весьма влиятельным человеком. А как иначе, если все эти тысячи и тысячи людей согласны с его волей и готовы идти туда, куда он решит.

Доехали до реки. Через реку перебраться было уже легче: инженер Шуберт со своими людьми срезал подъемы и уплотнил грунт до и после брода. Волков для себя отметил, что человек он все-таки толковый, и решил наградить его после кампании.

– Господи, друг мой! – воскликнул Брюнхвальд, увидав его.

– Вам нездоровится, генерал? – вкрадчиво спросил капитан Пруфф.

Волков отмахнулся.

– Мне уже лучше. Надеюсь, вы в курсе, господа, что мы снимаемся?

Но Брюнхвальд не был беспечен, он поймал первого попавшегося на глаза солдата.

– Быстро найди генералу монаха-лекаря, он около пленных все время бывает.

Солдат кивнул и убежал.

А офицеры прошли к любимому шатру Волкова, тому, который он захватил в Фёренбурге, и сели в его тени.

– Идем на горцев? – сразу спросил Брюнхвальд.

– Да, верный человек мне писал, что эти мерзавцы наконец решились на войну. До того у них были дела, а тут вдруг нашли деньги. Стали собираться с силами, нанимают из соседних кантонов людей. Пора их вразумить.

– Ну что ж, пора так пора, – флегматично согласился капитан Пруфф. – Жаль только лагерь этот бросать, уже обжились в нем.

– Карл, я уезжаю в Ланн по делам, для нас всех важным, вас назначаю командиром войска.

– То для меня большая честь. – Полковник встал и поклонился.

– До конца завтрашнего дня все силы должны быть собраны тут, все ценности должны быть собраны тут, все пленные, – Волков сделал на этом ударение, – все мои пленные должны быть здесь. Максимилиан и Хайнквист отвечают за мое серебро, Рене отвечает за моих пленных, а вы, Карл, отвечаете за всех остальных. Послезавтра вы с обозом должны выйти на Бад-Тельц и Нойнсбург.

– Приложу все силы, чтобы оправдать ваше доверие.

– Капитан, – обратился Волков к Пруффу.

– Я понял, генерал, – отвечал тот. – Начну готовиться к большому походу, сегодня же велю кормить моих коней овсом и ячменем: пушки у нас тяжелы, путь у нас неблизкий.

– Это не все. Офицеры, видевшие вашу работу, отзывались о ней с большим уважением, – продолжал генерал.

Артиллерист расцвел и едва сдерживался, чтобы не заулыбаться от счастья после таких слов. А Волков продолжал:

– Они просили прикупить вам еще пушку, и я счел их просьбу разумной. Нам надобно выбрать еще одно орудие. Такое же сильное, как и наша полукартауна. Полагаюсь тут на ваш выбор. Думаю, в Ланне мы найдем то, что нужно.

Теперь Пруфф уже не сдержал улыбки и воссиял. А как же иначе, коллеги признали его вклад в победу, руководство ему доверяло. Много ли надо старому артиллеристу?

– Приложу все силы, господин генерал, – отвечал он, так и не прогнав с лица улыбку удовольствия.

– Господин, да вы больны! – Брат Ипполит, не стесняясь Брюнхвальда и Пруффа, схватил Волкова за запястье, подержал так, а потом внешней стороной ладони прикоснулся к его лбу. – Что с вами произошло?

– Ночью в груди заболело, – ответил Волков чуть смущенно. – А потом в руке. Наверное, это старая рана, ты же помнишь, у меня кости в плече поломаны, я же тебе говорил.

– От костей в плече люди не белеют как полотно, – назидательно отвечал монах. – Биение в жилах у вас очень слабое. Пойдемте в шатер, я вас осмотрю. Уж простите, господа, но кавалеру нужен отдых.

Господа все понимали, они вставали и кланялись, когда брат Ипполит уводил Волкова в шатер.

Монах поднял его руку.

– Так болит?

– Немного. Да, впрочем, нет уже.

– А в груди? Режет? Горит?

– Ночью немного. А сейчас только в пальцы отдает.

– Где?

– Тут. – Волков указал место, где ночью чувствовал жжение. – Говорю же тебе, сейчас все прошло. А бледен я потому, что не спал ночь да поужинать времени не было.

– Молю Господа, чтобы так и было, – монах с укором вздохнул, – да боюсь, что причина вашего недуга не в бессонной ночи. Все в горячности вашей. Может, кто-то разозлил вас.

– Да никто меня не разозлил, ты вот сейчас злишь, – отвечал кавалер с досадой. – Эка невидаль, рука заболела. После того как меня сбил кавалерист, она у меня года два болела. Из-за нее, может, меня в писари взяли. Так как я ею недостаточно хорошо владел.

– А вести дурные получали, злились ночью или, может, с девой пребывали? – не отставал монах.

– С девой я не был, письмо получил, в письме вести были недобрые.

– А вас, по вашей привычке, от злобы и перекосило, да так, что в груди защемило, – догадался брат Ипполит. – Понятно.

Нравоучительный тон молодого монаха Волкова покоробил, он встал и начал одеваться.

– Хватит уже меня отчитывать. Посплю, и пройдет.

А монах ему и говорит:

– До следующей вашей злобы. А потом вы помрете вмиг.

– До сих пор не помер, а тут помру?

Волков усмехнулся. Но усмехнулся не очень весело, он, честно говоря, до сих пор чувствовал себя нехорошо. И когда ночью офицеров собрал, и к утру, и сейчас ему все еще было нехорошо, хотелось прилечь. Не будь у него столько важных дел, так прилег бы, отдохнул. Но разве отдохнешь, когда подлец граф затевает интриги, а дикари с гор и вовсе хотят войной идти? Не до отдыха. А монах все бубнит и бубнит, как пономарь, не останавливается:

– Дело ваше не в плече и не в костях. У вас грудная болезнь, а она жестока. Был у нас в монастыре один брат. Именовали его брат Альфонсо, тихий был человек и незлобивый, уборщиком трудился. Приходил к нам с жалобой на боль в груди, говорил, что жжение чувствует, которое отдает в руку. Так вот, он один раз прямо на мессе воскресной схватился за грудь, крикнул: «Как жжет!» – и упал. Пока до кельи его донесли, он уже преставился. И трех минут не прошло, как помер.

Теперь Волков смотрел на монаха уже взглядом недобрым, к чему, мол, ты меня пугаешь? А наглец продолжал:

– У вас жена на сносях, и госпожа Ланге тоже обременена. Не будете себя беречь, так даже и не узнаете, кто кого родил.

– Ну так дай лекарство какое, – с раздражением сказал кавалер, – и хватит уже читать мне проповеди.

– И опять злитесь. В книгах пишут, что от волнений и приступов злости случаются внутренние язвы и разлитие черной желчи в теле. Нельзя вам больше злиться. Ступайте полежите. Я не знаток в деле лечения грудной болезни, придется в книгах посмотреть. А пока намешаю вам зелье из настоя боярышника и настоя мелиссы и накапаю туда йода, буду молить Бога, чтобы помогло.

Когда монах вернулся со склянкой, генерал уже прощался со своими офицерами. Курт Фейлинг придерживал ему стремя, он садился на коня.

– Я же просил вас лечь! – воскликнул брат Ипполит с упреком. – Нельзя вам в седло.

– Знаю, монах, знаю, но надо ехать, враги ждать моего выздоровления не будут, – отвечал ему генерал. – А с коня я слезу. Но пока нельзя, чтобы солдаты видели мою хворь. Лягу в телегу, как только отъеду от лагеря.

Монах только руками развел: ну что тут поделать.

– Господин Фейлинг, – позвал генерал, пришпоривая коня, – заберите у лекаря мое лекарство. Обещаю, монах, что буду его пить.

– Три раза в день после еды, по две большие ложки! – закричал ему вслед брат Ипполит.

Волков это слышал и запомнил. А еще, как только отъехал от лагеря, он с радостью слез с коня и лег в телегу. Он действительно чувствовал себя дурно. И выпил две ложки лекарства, после чего в телеге сразу заснул.

Глава 29

В Бад-Тельце его небольшой обоз остановился на ночь. Волков очень надеялся, что маршал фон Бок, который был тут на излечении, уже уехал. Едва проснувшись и быстро поев и выпив пару ложек настойки монаха, снова заснул на всю ночь. Утром уже ему сообщили, что маршал отбыл неделю назад. Кавалер чувствовал себя лучше, но все еще не очень хорошо.

Перед тем как уехать, он решил пройтись по тем домам, где лежали раненые из его полка с того самого дня, как полк его попал в засаду у бродов. Вот уж солдаты удивились и обрадовались, тем более что он еще и выдал каждому из них небольшое содержание на жбан пива и на хорошую свиную рульку с кислой капустой, выдал денег местному лекарю, сиделкам и прачкам, а также дал серебра и хозяевам, у которых были расквартированы раненые. Потратил семнадцать с половиной талеров, еще и время. Жалко было и того и другого, но за ним шло его войско, и оно обязательно встанет в Бад-Тельце на ночь, и тогда раненые, когда товарищи придут их навестить, обязательно расскажут о визите командующего, его щедрости и благодетельстве. Так и пойдут слухи о нем не только как о командире удачливом, но и как о командире добром, что любит своих солдат, как чад своих. А такие слухи очень хорошо сказываются при наборе новых солдат.

В Нойнсбурге он не остановился, хотя спать в телеге Волкову осточертело. И никакие хорошие постоялые дворы его не соблазнили. Нойнсбург – это вотчина фон Беренштайна, он тут жил. И у кавалера были веские причины полагать, что тот при случае сделает ему любую каверзу. Ведь что там ни говори, а любой генерал в своем родном городе – лицо не последнее, лицо как минимум уважаемое. Поэтому тут его обоз не задержался. Он лишь зашел на почту узнать, нет ли для него еще писем. И когда услышал, что нет, так тут же покинул город через южные ворота, повернув к Ланну. А на дороге нашли постоялый двор, где Волков наконец заночевал в кровати. И где спал уже спокойно и почти не просыпался оттого, что неудобно лег на больную левую руку.

Хоть и пил он зелье, что намешал ему брат Ипполит, но к Ланну подъехал разбитый. Самочувствие такое, что хотелось лечь и не вставать. Хорошо, что в город удалось прибыть до ночи, до того, как ворота закрыли. Один из гвардейцев уже в сумерках поднял плеть, чтобы рукоятью постучать в ворота, а они сами распахнулись: въезжайте. И на дворе уже ждала его Агнес. Подошла и своими ручками девичьими помогла ему вылезти из телеги, приговаривая:

– Уж и не чаяла, что доедете. Думала, помрете.

Волков взглянул на нее тяжело, но спрашивать, откуда она про хворь его узнала, не стал.

– Пойдемте, господин, я все уже приготовила. Постель, вода теплая, еда, лекарство – все вас ждет.

– Не держи, – сказал он, отводя от себя ее руки. – Сам еще в силах, дойду, не упаду. Устал просто.

– Конечно, устали, дорога всегда не шутка, я от вас едва живая приехала, – отвечала девица, все равно идя с ним рядом по лестнице.

Гюнтер уже нес за ними наверх мешок с одеждами генерала, но Агнес юношу в покои не пустила.

– Куда? Вниз ступай.

– Я помогу господину…

– Сама управлюсь, – бросила она, отбирая у слуги тяжелый кофр.

Она и правда сама управилась. Усадила кавалера на край кровати, сняла сапоги, колет, чулки, панталоны, и все это кидала в кучу, за этим полетело исподнее. Волков не сопротивлялся и даже ничего не говорил, он знал, что устал. Сильно устал, а еще он знал, что болен. И настойка монаха уже мало ему помогала.

Агнес же, скинув с себя верхнюю одежду, схватила мягкие тряпки, намылила их в теплой воде и стала его обмывать. Тщательно, быстро и на удивление умело, словно много раз так кого-то мыла уже. А потом закричала так, что он поежился:

– Ута! Еще воды!

Служанка принесла чистую, забрала грязную. Агнес омыла господина чистой водой.

– Ложитесь.

– Одеться, – сухо сказал ей кавалер.

– Нет, так ложитесь, лечить вас буду. Рубаха помешает.

– Даже не покормишь сначала? – Он покорно стал укладываться в перины, на подушки.

– Потом, все потом, – говорила она, вставая рядом с ним на колени и кладя руки ему на грудь. – Сначала лечить буду, хворь у вас нешуточная. То, что доехали с ней до меня, – и то чудо.

Он так и не поел в тот вечер, отчего проснулся на следующее утро голодным. Жарко под перинами. Солнце светит в окно. Полдень, что ли, уже? Волков встал, вода уже в тазу не горячая, видно, ее еще утром принесли, но будить его не стали. Он умылся, оделся, а сам чувствовал запахи с кухни, что проникали в спальные покои даже через дверь: что-то жарили на сливочном масле.

Он стал спускаться сверху и удивился увиденной картине: во главе стола сидела Агнес, а за столом – дюжина его гвардейцев с сержантом Вермером, и Фейлинг был с ними. Места для такой оравы оказалось не много, но солдаты весьма бодро орудовали ложками. Без всяких сомнений, еда им нравилась. У плиты суетилась горбунья, как всегда, вся в черном, и помогала ей здоровенная девка, служанка Агнес с собачьим именем Ута.

А вот сама хозяйка, в новом великолепном платье, в замысловатом головном уборе, сидела среди воинов и вид имела такой благородный, что больше походила на представительницу древнего и славного рода, который остался без мужчин-наследников. Да, что-что, а подать себя Агнес умела. Давно не осталось в ней той холопской худости, нервности и старания угодить. Сидела пред ними благородная юная дева, и никак иначе.

Но, увидав кавалера, девушка вскочила и, шурша юбками, резво пошла между камином и столом к нему навстречу. Подошла, сама взяла его руку, поцеловала. Служанки ему кланялись, гвардейцы отставляли свой обед, тоже вставали, тоже кланялись.

– Как вы себя чувствуете, дядюшка? – спросила девушка так, чтобы все слышали слово «дядюшка».

Только тут он вспомнил, что еще вчера болел, болел всю дорогу от лагеря до Ланна. А тут – чудо чудное: дышится ему легко и в руке нет никакой боли.

– Прекрасно, – отозвался Волков негромко, но с чувством. – Ты меня излечила!

– Не излечила я вас, а подлечила, я не знаю, как вашу хворь до конца вылечить. Хворь сия от вас зависит, от норова вашего, будете яриться и буйствовать, так она обязательно вернется. Покой вам нужен, дядя. Другого лекарства нет.

– А то лекарство, что монах дал?

– Пейте его, раз он дал, монах наш не дурак, дрянью пичкать не будет, – отвечала девушка.

Он взял ее за плечи и при всех людях дважды поцеловал, сначала в одну щеку, потом в другую. И оба раза крепко, как любимую родственницу. И все это видели, и от этого Агнес счастлива была.

Но она смешно поморщилась и потрогала его лицо.

– Ах, дядя, вы колючи, как еж!

Все вокруг заулыбались, а он провел рукой по подбородку. Да, давно не брился. Но сегодня ему лень.

– Завтра побреюсь.

Она, продолжая счастливо улыбаться, проводила кавалера на свое место во главе стола, усадила.

Ута расторопно принесла тарелку и красивый стакан красного стекла, так девушка отняла у служанки посуду и ставила ее на стол перед господином сама, словно сама его служанка. Сама же брала из блюд лучшие куски мяса, отламывала хлеба, наливала дорогому гостю вина разбавленного. А когда он начал есть, так она согнала сержанта Вермера с его места и села рядом с кавалером, стала на него смотреть, ловя и опережая всякое его пожелание. Так и сидела с ним, и ему даже неловко было от такого внимания. А девушка, вспомнив вдруг, крикнула:

– Ута, ты кофе для господина размолола?

– Размолола, госпожа, – отвечала служанка.

– Так начинайте варить, а сюда неси пока сливки и сахар. Господин пьет кофе со сливками и сахаром.

Он поблагодарил Агнес, похлопав по ручке. Это был прекрасный день. День выздоровления.

Вот только дел было много, и все одно важнее другого, а заниматься ими совсем не хотелось. Казначей его высочества и сам он, банкиры, оружейник, сержанты, что уже, наверное, начали набирать тут людей для его войска, – со всеми ними ему нужно было обязательно встретиться, ну и, конечно же, он хотел повидаться с жидом Наумом Коэном и послушать, как старый хитрец будет его хвалить за победу. Но сегодня… Сегодня он решил ничего не делать. Каждый день для него был сейчас важен, очень важен, но кавалер позволил себе такую расточительность – побыть в безделье. Хоть один такой день для него был счастьем. И то после обеда Волков велел Фейлингу седлать коней, чтобы ехать на почту отправить письма людям своим. Первое в Мален, родственнику и богачу Дитмару Кёршнеру, чтобы тот вызнал, есть ли у него, у Волкова, в городе Малене люди, что ему симпатизируют. А также просил вызнать, какие еще каверзы затеял граф. Следующее письмо предназначалось Иеремии Гевельдасу из Лейденица. От него кавалер хотел знать, уехал ли его купец (капитан Дорфус) в кантон на торговлю (для разведки) и нет ли еще каких вестей из кантона. Другие два письма он слал жене и, конечно же, ей, его ненаглядной Бригитт, о которой он думал все чаще и чаще. Бригитт Волков писал, помимо всякой ласки и того, что желает ее видеть, еще и о том, что скоро в Эшбахт явится тысяча триста людей на поселение и чтобы они с Ёганом думали о том, где их разместить и чем занять.

Как Волков отдал все письма, так поехал домой, а по пути завернул в монастырь к казначею его высочества и его высокопреосвященства аббату Иллариону, так как монастырь был прямо за стеной дома Волкова, а с аббатом у него установились самые добрые, почти что дружеские отношения. Но брата Иллариона он в аббатстве не застал: тот отбыл по делам во дворец курфюрста. Посему Волков вернулся домой.

Дома толклись гвардейцы. Телеги с большими ценностями заполонили весь двор, но здесь, в прекрасном и безопасном Ланне, в столь большой охране нужды не было, и он велел сержантам найти людям постой, а на охрану ценностей оставить лишь четверых людей днем и восьмерых ночью.

Ужинать кавалер просил, когда колокола монастыря едва прозвонили на вечерню, то есть едва шесть часов было. А сразу после этого он захотел спать. То ли от болезни еще не до конца избавился, то ли усталость, что накопилась за всю кампанию, его одолевала – в общем, лег он еще засветло.

Что такое слава? Если ты не просыпался в своем доме, а внизу в твоей столовой тебя не ждало полдюжины важных господ, то ты не знаешь, что это такое.

Утро, солнце встало совсем недавно. Рука… Рука почти не болела, и в груди ничего не ощущалось, дышалось легко. Даже здесь, в спальне, пахло кофе. Гюнтер, как услышал, что господин встал, тихонечко приоткрыл дверь.

– Велите подавать мыться?

– Давай. – Волков кивнул и тут же остановил денщика: – Стой!

– Да, господин.

– Там что, внизу люди?

– Да, господин, много разных господ вас дожидается.

– Что за господа?

– Разные господа, разные, – объяснял слуга, – все из нашего города.

– Одежду хорошую неси.

– Синюю? Что недавно купили?

– Да.

Волков спустился на первый этаж, чисто выбритый, в великолепной одежде и благоухая благовониями Агнес, что нашел на комоде у зеркала. А внизу за столом с Агнес и вправду десяток людей, и, судя по одеждам, цепям и кольцам на пальцах, всё люди важные; были среди них и убеленные сединами, и совсем юные.

Кавалер приветствовал их кивком, они же вставали и кланялись низко, а молодежь без всякой гордости кланялась еще ниже. И лишь одно из лиц показалось Волкову знакомым – то был молодой темноволосый красавец с изящной бородкой. Но имени его генерал, конечно, не помнил.

– Добрый день, господа, храни вас Бог. В чем же счастье мое, что я вижу вас всех у себя в гостях? – обратился к собравшимся Волков.

А к нему уже спешила Агнес.

– Дядюшка, сии господа пришли выразить вам свое восхищение. По городу слух пошел, что приехали вы, победитель мужичья еретического, вот люди и собрались. Многим еще пришлось отказать, а зеваки из простолюдинов так и торчат под воротами.

«Прознали, значит, ну, немудрено: вчера на почту ездил, так со мной десяток гвардейцев был в моих цветах».

– Дозволите, дядюшка, представить вам уважаемых людей? – продолжала Агнес, а сама прошептала: – Людишек мелких так я отсеяла, тут все народ из первых городских семей, все нобили истинные. Люди нужные.

– Будь так любезна, дорогая моя, – отвечал кавалер.

И Агнес позвала первого господина, того, что сед уже, с ним был молодой человек лет пятнадцати.

– Эдуард фон Тишель и его, кажется, сын, извините, молодой господин, но нас не представляли, – с улыбкой большой вежливости произнесла Агнес.

– Уж то мое упущение, – фон Тишель поклонился, – теперь же я его исправлю. Этот юноша – мой младший сын Конрад. И мы с ним взяли на себя смелость явиться без приглашения, чтобы свидетельствовать свое восхищение вашими победами, господин полковник.

Отец и сын еще раз поклонились ему низко. А сержант Хайценггер, стоявший невдалеке, осмелился вставить:

– Господин генерал.

– Что? – не понял фон Тишель, поворачиваясь к нему.

– Надобно говорить «господин генерал», – пояснил сержант. И вроде как был и неучтив, влезая в разговор господ, но по существу – прав.

– Ах вот как! – воскликнул седой господин. – Генерал! Вы уже генерал?!

– Сие звание было присвоено мне советом солдатских корпораций и офицерами одобрено. – Волков развел руками, как будто извинялся за это. – Сам я себе звания не просил, но офицеры сказали, что полковник другим полковникам указывать не должен, и просили принять чин. Я был вынужден согласиться.

– И по заслугам, – заговорил молодой красавец с бородкой. – Думаю, что чин сей вами давно заслужен. Поздравляю, генерал!

– По заслугам, по заслугам.

– Поздравляем вас, генерал! – дружно говорили гости и снова кланялись, и ему снова приходилось отвечать им. А юный Конрад фон Тишель попросил:

– Господин, дозвольте сказать.

– Слушаю вас, юный господин, – согласился кавалер.

– О вас я знаю с детских лет, еще о том вашем походе в чумной город, в Фёренбург.

– Да, и откуда же? – удивлялся Волков.

– От Ганса Блюминга, он был в том походе с вами, а сейчас служит при нашей фамилии, – отвечал за сына отец. – Мои сыновья сотню раз слушали его рассказы о том, как вы дрались там с мертвецами.

– А потом мы узнали, как вы сражались с горцами, – продолжал юный фон Тишель. – О том рассказывал один артиллерист, он был с вами в сражении у холмов.

– Кажется, я известен в городе Ланне, – не без удовольствия отвечал кавалер.

Все стали с ним соглашаться, а молодой человек с бородкой снова заметил:

– Думаю, больше, чем вы полагаете, и тому послужила и ваша доблесть, и сам курфюрст, который зовет вас в своих проповедях паладином, опорой трона святого Петра и мечом Господа.

Волков улыбался и кланялся, иногда все-таки похвалы достигали своей цели и проникали в его сердце, хотя в обычное время к лести он был прохладен.

– Господин, – снова обратил на себя внимание юный Конрад фон Тишель, – дозвольте мне просить вас.

– Просить? – Кавалеру не хотелось бы сейчас разбирать чьи-то просьбы.

– Он желает просить вас о великой чести, – заговорил отец юноши.

– О чем же? – спросил Волков.

– Он хочет просить вас о великой милости состоять при вас, – продолжал фон Тишель-отец.

– Ах вот в чем дело, – понял генерал, – но в таком случае думаю, что я вам вынужден отказать.

Юноша вспыхнул от отказа, что-то хотел сказать, но Волков остановил его жестом.

– У Овечьих бродов, восточнее Бад-Тельца, мы попали в засаду, и один славный воин, чуть старше вас, по имени Александр Гроссшвулле, по прозвищу Увалень, погиб с великой честью, стоя рядом со мной плечом к плечу. Там же погиб и любимый мой офицер Гаэтан Бертье, храбрец и великий умелец в рукопашном бою. А до того за два месяца рыцарь фон Клаузевиц был убит в схватке при нападении на меня в городе Малене. Что же скажу я вашей матушке на ее упреки, случись с вами такое?

– Я уже все ей сказал сам, господин, – отвечал юноша. – Она знает, что я выбрал стезю воинскую и что я почту за честь погибнуть, стоя с вами плечом к плечу, как погиб ваш славный господин Увалень.

А пока молодой человек говорил это, Агнес прошептала кавалеру из-за спины:

– Фамилия фон Тишель имеет земли южнее Гамерсдорфа, сорок душ крепостных, за стенами города мыловарни и постоялый двор, а в городе дома и склады сдают внаем. Семья эта весьма влиятельна, племянник Эдуарда фон Тишеля Теодор фон Тишель – член городского совета, а второй сын его – заместитель командира стражи города.

– Откуда ты все знаешь? – тихо удивлялся кавалер.

– Слушать я умею, – отвечала девушка не без гордости, – всегда слушаю, что мне говорят, а сказанное запоминаю.

Выслушав ее, кавалер еще раз осмотрел гостей и спросил:

– И что же, все остальные молодые люди пришли сюда с тем же пожеланием, что и юный господин фон Тишель?

Молодые люди стали ему опять кланяться в знак того, что так оно и есть.

Глава 30

Желающих поступить к нему в свиту молодых людей оказалось аж пять человек.

– Их было больше, но остальных я просила вас не беспокоить, – говорила Агнес из-за его плеча. – Господин Стефан Кристиан Габелькнат. С сыном…

– Тоже Стефан, – добавил за нее господин Габелькнат. – Тоже мечтает состоять при генерале.

– Господин Габелькнат – заместитель главы гильдии водоносов, – продолжала девушка и тут же добавила тихо: – У него две купальни, говорят, много земли непахотной и скотный двор. Купальни весьма прибыльны, он богат. Всегда покупает дрова в любых количествах. Готов внести за сына содержание на год вперед – сто двадцать талеров, дать ему двух коней для езды и коня вьючного, доспех полный кавалерийский, послуживца в доспехе полном на коне хорошем и слугу к ним.

– Господа из моей свиты живут в простой избе, все вместе, еда у них простая, – заметил кавалер, а сам смотрел на юного господина Фейлинга, который подпирал косяк, с ухмылкой бывалого человека поглядывая на молодняк, что просится на службу.

Что ж, он имеет право так смотреть, в засаде у бродов он остался с ротой Брюнхвальда и держал знамя до самого конца, даже когда арбалетчики сбежали и брат его уехал.

– Он у меня молодец, сам просился к вам, днями целыми истязал себя на ристалищах и в атлетических залах, неизбалован, мечтает о ремесле воинском, – продолжил господин Габелькнат и, слегка толкнув сына в бок, велел: – Ну, говори же генералу, что стоишь, сам же меня просил устроить тебе аудиенцию.

– Господин генерал, возьмите меня. Я уж не подкачаю, когда надо будет, – заговорил крепкий молодой человек, высокий не по годам.

Молодые люди, на хороших конях и в хорошем доспехе, были нужны Волкову. И скорее не для дела, боевая ценность мальчишек невелика, но ему требовался красивый выезд, помимо гвардейцев. Гербы, шелка, перья, кони и доспехи молодых людей нужны были, чтобы производить впечатление на окружающих.

– Агнес, дорогая, запиши всех господ, желающих поступить ко мне на учение. Господа, завтра к рассвету явитесь на своих конях, со всеми своими послуживцами и слугами, в полном облачении. Стану смотреть вас и говорить с вами без отцов ваших.

Аудиенция была закончена, все раскланялись и принялись расходиться. Все, кроме молодого красавца с бородкой. Волков все никак не мог вспомнить, где видел этого человека. А тот сам заговорил:

– Уж извините, что проник к вам до завтрака, это все благодаря знакомству с вашей преумнейшей племянницей. – Он поклонился Агнес. – Я, Энрике Ренальди, от лица дома Ренальди и Кальяри нижайше прошу вас принять приглашение на ужин, главы дома будут счастливы видеть вас у нас в резиденции.

«Ну, вот и начались дела, даже самому ничего предпринимать не нужно. Впрочем, надо бы перед встречей с ними кое-что разузнать, например цены на серебро, не иначе, из-за него они меня зовут, уж лучше отказаться. Пока».

– Ужин со мной вы намечали на сегодня? – спросил кавалер, думая, что, когда Ренальди ему ответит, он с сожалением сошлется на то, что сегодня не сможет.

Но все было не так просто, красавец-банкир отвечал:

– Да, если, конечно, вас это устроит, а если ваш вечер занят, то главы дома смиренно просят вас принять их немедленно. Пока вы будете завтракать, я пошлю человека, и к концу вашей трапезы они прибудут.

«Ах, как они проворны и настойчивы, эти банкиры, когда чувствуют поживу. И не отмахнешься от них».

– Нет-нет, сие излишне, я буду у вас к ужину.

– Не смею больше отвлекать вас от завтрака. – Молодой человек поклонился. – Я и главы нашего дома с нетерпением ждем встречи с вами.

– Не могла его не пустить, – как бы оправдываясь, сказала Агнес. – Неудобно было отказывать.

Волков, садясь за стол, махнул рукой: ничего страшного, попробуй им откажи.

– Сильнейшие люди Ланна и Фринланда. У них курфюрст в должниках ходит. Я и сам думал с ними встречаться, но позже. Ну, что там у тебя на завтрак?

Аббат Илларион, казначей его высокопреосвященства, сам вел какую-то службу, когда один из монахов подошел и что-то шепнул ему на ухо. Брат Илларион поручил ему продолжить, а сам поспешил прочь с амвона и вовсе покинул молельную, чтобы в маленьком монастырском саду обнять Волкова.

– Друг мой, как я рад вас видеть! Как живы-здоровы?

– Жив и уже поправил здоровье, – говорил генерал, отвечая на объятия аббата.

– Ранены были? – искренне взволновался монах. – Рассказывали, что ваш полк крепко били.

Они пошли по саду вдоль стены, что окружала монастырь. Летнее утро, все вокруг цвело, генерал рассказывал:

– Били, мужичье весьма хитро было, и командир их железнорукий, судя по всему, колдун, но ранен я не был и с молитвами и именем Господа на устах колдуна одолел, ран не получив, но заболел после. А откуда вам известно про дела мои?

– О! После ваших неудач и неудач фон Бока в городе появилась масса людей, что стали рассказывать о вас. Всякие беглые солдаты.

– Арбалетчики-ламбрийцы?

– И они тоже, и многие, кроме них, а у нас для того есть целая служба, чтобы всякие слухи слушать и наверх докладывать, – рассказывал аббат.

«Уж мне-то можете о том не говорить».

– А еще что обо мне тут говорят?

– Ну, говорят, что генерал ваш уехал советоваться к раненому маршалу, а вы в его отсутствие подбили других офицеров на бой, в котором мужиков и побили, хотя все для того сделал тот самый генерал, кажется, его звали фон Беренштайн.

– Именно так его и звали, – согласился Волков, с улыбкой слушая рассказ брата Иллариона.

И монах продолжал:

– А когда он вернулся, вы победу присвоили себе, а его, подбив на то своих офицеров и чтобы не делиться богатой добычей, от войска погнали. А после сами себя произвели в генералы.

– Прекрасная история! – воскликнул Волков. – Слава богу, я храню приказ того самого генерала фон Беренштайна, в котором он пишет, что отбывает из войска по нездоровью и приказывает мне войско и обоз вести в Бад-Тельц.

– То уже не важно, друг мой, совсем не важно. Важно, что это вы победили взбесившихся еретиков, для архиепископа и императора победитель – вы. А победителя, как известно, не судят.

– Думаете, и император знает обо мне? – спросил Волков.

– Уверен в том.

Осознание того, что о нем известно самому императору, приятно трогало душу. Волков некоторое время шел, молча думая о том. Пока аббат не спросил его:

– Но вас, кажется, волнует что-то еще?

– Дело у меня все то же, – начал Волков, – мне предстоит война с кантоном, силы на то собираю, готовлюсь, как и просил архиепископ, но герцог и граф мне козни строят, герцог издал эдикт, чтобы мне и всем моим людям город Мален в гостеприимстве отказывал и дел никаких не вел.

– Ах, какие бесчинства! – воскликнул аббат. – Что нужно сделать? Может, я вам чем-нибудь в силах посодействовать?

– Конечно, затем я здесь. – Волков сделал паузу и продолжил твердо: – Коли вопрос с епископом курфюрст разрешил, то будет мне большая помощь.

Тут казначей отвернулся от него, как будто прятал глаза, и говорит:

– Этот вопрос положительно для вас разрешен не был.

– Что? Почему же? Разве не понял архиепископ, что мне без хорошего помощника в Эшбахте не быть? – воскликнул кавалер удивленно и раздосадованно. – Неужто архиепископ не понимает, что слишком сильны и влиятельны недруги мои, чтобы без всякой помощи я с ними совладал?

– Да-да, я и сам так считаю и готов всеми силами содействовать, но не все в силах нашего сеньора. Уверяю вас, архиепископ далеко не всегда может снять человека, тем более такого, которого вам в Мален назначил. Поступить так – значит настроить против себя многих знатных людей в княжестве. А то будет сильно на руку недругам его.

– И что же мне делать? – спросил кавалер удивленно. – С горцами у меня война, я по просьбе архиепископа ее затеял, оттого и с герцогом у меня распря, и опять же по просьбе курфюрста. С купцами из Фринланда я в ссоре из-за долгов, он просил их притеснять. Где же мне помощь искать? Были у меня союзники в городе, так и город теперь для меня закрыт, и епископ тамошний отнюдь не друг. А теперь и в архиепископе я не вижу опоры. Уж не бросить ли мне затею, не уйти ли с людьми моими из Эшбахта?

– Уж и не знаю, что вам посоветовать, друг мой, – отвечал аббат. – Но, чтобы отстранить епископа из столь влиятельной фамилии от кафедры, нужна веская причина. Я же в прошлый раз говорил вам, что дело это почти безнадежное.

«Ах, веская причина? Что ж, такая причина у меня есть».

И лекарь его брат Ипполит, и Агнес говорили в один голос, что хворь кавалера последняя от его же норова горячего происходит, что злиться ему нельзя, что пагубно для него это. Но как тут спокойным быть, как сохранять хладнокровие, когда не чувствуют ноги нигде опоры верной? Словно по зыби болотной ходит, а не по тверди. Едва сдержал он себя, чтобы не кинуть этому монаху с добрым и приветливым лицом слова резкие. Нет, сдержался, сдержался.

«Что ж, хотел отдать то в дар, теперь отдам то за услугу».

– Я привез с собой телегу экссонского серебра в слитках. Там ровно двадцать пудов, сия причина для архиепископа может считаться веской?

– О! Это умно. Слухи ходили о том, что вы нашли спрятанное в реке сокровище мужиков, правда, никто не знал, как велико оно.

«Никто не знал, и надеюсь, никто не узнает!»

Волков тут разозлился на этого монаха, хотя виду старался не показывать, что давалось ему нелегко. Лицемер из него был не очень хороший, все его мысли и чувства всегда появлялись у него на лице. Но теперь он пытался даже улыбаться. И продолжал смотреть на монаха. Смотрел и словно увидел то, что до сих пор ему видеть не доводилось. Увидал он, что за всей дружелюбностью и теплотой прячется прожженный делец, каких мало. Не всякий банкир так хорош, даже Науму Коэну тихий и добрый, всегда ласковый брат Илларион в деле своем не уступит. А разве могло быть иначе, разве мог умный и все уже видавший на своем веку курфюрст-архиепископ назначить на эту должность иного человека? Это вам не кафедра в Малене, куда всякого дурака за фамилию благородную назначают. Это казначей, один из главных людей при всяком дворе.

И тут вдруг рыцарю явилась недобрая мысль: он понял, что все надежды на этого монаха заканчиваются для него тратами. Так было в Хоккенхайме, к тому шло и сейчас.

А аббат тем временем, не видя в собеседнике неприятных перемен, быстро посчитав в уме, отвечал:

– Коли перечеканить двадцать пудов серебра, так архиепископу хватит на две недели, если, конечно, долгов не возвращать. Это большие деньги, большие. А это все серебро, что есть у вас?

На последний вопрос кавалер отвечать не собирался, он сказал казначею без всякой мягкости:

– Сразу передам вам все двадцать пудов, как только отзовете с кафедры Малена нынешнего епископа и поставите на кафедру ту брата Николаса, о котором я уже с вами говорил.

Аббат словно и не заметил ни в голосе, ни в речи кавалера ультиматума.

– Что ж, это причина веская, весьма веская, я уже устал искать деньги, чтобы латать дыры в казне его высочества. После войны и чумы мы никак не оправимся. Немедленно иду к нему и буду хлопотать по вашему вопросу. Как все прояснится, дам вам знать, а вы пока к сеньору не ходите.

– Не пойду, а вы уж будьте так добры, похлопочите, – отвечал кавалер, прежде чем откланяться.

Как рад он был, когда шел в монастырь к аббату, словно к старому другу, а выходил сумрачен, как будто друга того потерял. Да, он не был ребенком, все понимал, знал, как устроена власть, для того и тащил сюда телегу с серебром. Он собирался торжественно преподнести серебро в дар архиепископу и матери церкви, но, честно говоря, думал, да что там, он был уверен, что вопрос с епископом Малена уже решен. Ведь не только ему это было нужно. И либо архиепископ этого не понимал, либо… либо за эту его просьбу желал получить с него побольше.

И все-таки Волков надеялся, что за делами и заботами князь церкви просто не придает должного значения его желанию сменить епископа в Малене, а казначей не может или не желает донести до сеньора важность этого дела. Да, ему придется самому говорить с архиепископом еще раз.

Глава 31

Кузнец-оружейник Яков Рудермаер на его земельке-то обжился, обстроился. Кузня, поначалу небольшая да нестройная, теперь выглядела совсем иначе. Все здесь было по делу, умно, а само место прибрано.

Баба на сносях, увидав кавалера, вскрикнула.

– Чего ты, чего? – засмеялся Волков. – Авось не воры.

– Ой, да я знаю, что не воры, так, от дури перепугалась, – отвечала женщина, краснея, – я знаю, вы господин наш.

– Верно. – Фейлинг помог господину слезть с коня, и Волков достал из кошеля талер, протянул женщине. – То не мужу, то тебе, за испуг и на чадо твое. А где муж твой?

– Я тут, господин. – Яков Рудермаер подошел и поклонился Волкову.

– А, вот и ты, вижу, ты хозяин толковый. – Кавалер оглядывал все то, что выросло на мусорном пустыре у стены, который он некогда купил. – Все у тебя хорошо, все ладно.

Он снова полез в кошель, думал дать кузнецу двадцать монет, но пожадничал, вытащил десять.

– Господин, – нерешительно беря деньги, сказал мастер, – это вы мне за новые мушкеты платите? Так у меня новых всего два готово, господин Вилли, когда вы на войну ехали, недавно всё забрал.

– Нет, это тебе за твое усердие, а про мушкеты я тебе вот что скажу: нужно делать их крепче.

– Крепче? – удивился Яков Рудермаер.

– Да, многие из твоих мушкетов трещинами пошли. А некоторые так разорвало с ущербом для людей.

– Не может быть такого! – закричал кузнец.

– Да как же не может быть, если я сам их видел, трещины идут от среза ствола и от запального отверстия также.

– А аркебузы тоже трескаются?

– Про то мне Вилли не говорил, – отвечал Волков.

– Это все оттого, что кладут по две пули, – догадался кузнец. – А я говорил господину Рохе и господину Вилли, чтобы по две пули не клали, а то они привыкли, если с пятидесяти шагов стреляют, по две пули класть. Оттого и пороха нужно больше, а порох нынче очень крепкий, вот и рвет он железо.

– А может, оттого, – предположил кавалер, – что последний раз пришлось нам на берегу реки вести бой весь день, так стрелки по тридцать залпов сделали, и так стволы нагревались, что в них порох невозможно было сыпать. Ребятам приходилось ходить к реке охлаждать оружие в воде.

– Ах вот оно что… – задумался кузнец. – Тридцать выстрелов – это много.

– Да, немало, мужиков они набили в тот день кучу. В общем, нужно сделать стволы крепче.

– Да как? Больше железа на них отводить? Так Вилли жаловался, что и без того тяжелы.

– А по-другому никак нельзя?

– Можно, но то дольше будет, придется стволы дольше проковывать, угля больше нужно будет. Работы больше мне, время на их изготовление увеличивается.

Волков это предполагал и приготовился к этому. Он достал кошелек.

– Тут сто двадцать монет, думаю, ты дорос до того, чтобы завести подмастерье.

– Спасибо, господин, – произнес кузнец негромко.

– Дней через семь или десять тут будут Роха и Вилли, к тому времени возьми себе помощника и сделай мушкетов по старому образцу как можно больше, а потом начинай делать новые, такие, что не будут трескаться.

– А сколько же делать их нужно, господин?

– Чем больше, тем лучше, – отвечал Волков, идя к своему коню.

«Чем больше, тем лучше, коли мне не понадобятся, так продам с выгодой, скоро без них ни одна война обходиться не будет».

А время уже к обеду шло, кавалер поехал домой. Горбатая кухарка Агнес еще с утра интересовалась, что господин желает на обед. Господин желал жареной свинины с луком, и теперь он надеялся, что получит желаемое.

Ехал, а горожане его узнавали, может, в лицо, а может, по его гвардейцам, что были одеты в бело-синие одежды. Видели его, с дороги уходили, кланялись. Многие кричали его имя, а некоторые так и вовсе досаждали гвардейцам, когда пытались подбежать и прикоснуться к его стремени.

– Господин! – Пузатый мужичок бодро семенил наравне с конем кавалера. – Это вы рыцарь Фолькоф? Господин!

Волков не отвечал, лишь покосился и поехал дальше. Зато один из гвардейцев на мужичка стал наезжать конем.

– Куда? Чего лезешь? Плети добиваешься?

– Да нет же, я пивовар, Клосс моя фамилия. Господин, примите в дар бочонок пива. В честь победы вашей над еретиками!

Не до пива Волкову сейчас было, он все никак не мог отойти от разговора с казначеем архиепископа, но он должен был нравиться горожанам. Генерал остановился и сделал знак гвардейцу, чтобы подпустил мужика.

– Спасибо тебе, честный человек, присылай свое пиво мне домой, я буду его пить со своими офицерами и друзьями.

Тут пивовар Клосс стал победно оглядываться, видит ли кто его триумф. И его видели, на улице собирались зеваки. Поэтому он закричал:

– Видели, болваны, мое пиво будет пить паладин, хранитель веры и меч Господа. Сам Рыцарь Божий Фолькоф!

Люди с соседних улиц и переулков стали сбегаться к этому месту. Все хотели знать, что происходит.

– Брюнер, ты меня слышишь, выливай свои помои в канаву, а сам можешь удавиться от зависти! – кричал пузан, созывая всех, кто его слышал.

Теперь зеваки, особенно женщины, стали выглядывать из окон всех домов на улице.

– Победитель еретиков и мужичья кавалер Фолькоф будет пить пиво пивовара Клосса! – продолжал орать мужик на всю улицу.

А тут еще, растолкав зевак и обойдя гвардейцев, к Волкову вышла сухая, но бойкая старушка.

– Господин рыцарь, допустите руку целовать, меня сам архиепископ допускал!

Уж и не очень-то ему хотелось, старуха не слишком чиста и, видно, полоумна, но вокруг были люди, все смотрели на него, и кавалер, слегка наклонившись с коня, протянул ей руку. Черт с ней, пусть целует, все равно в перчатке рука.

Ловкая старушка схватила его руку и поцеловала в перстень.

– Благословенны будьте, молиться за вас теперь стану, святой, святой вы человек! – кричала старуха радостно.

А он уже видел, как какой-то калека лезет к нему через гвардейцев, а те не знают, что с ним делать: останавливать или пустить. Волков сделал знак сержанту: хватит уже, не пускай. Но меж коней уже проскочила крепкая баба и подняла повыше голозадого ребенка лет двух.

– Рыцарь, благословите! – И так и держала на вытянутых руках перед Волковым.

Он кивнул и, улыбаясь, положил руку на голову ребенка, а потом и осенил его крестным знамением.

– Спасибо, господин! – Баба, взяв ребенка под мышку, успела схватить его руку и тоже поцеловать перчатку.

И конечно, к нему немедленно полезли другие. Тоже со своими пожеланиями.

– Всё-всё, господа горожане, мне пора! – воскликнул Волков и уже зло взглянул на своих гвардейцев: помогайте!

– С дороги! – стали орать те и расталкивать конями собирающуюся толпу. – Прочь, болваны! Дорогу кавалеру Фолькофу!

Но люди не спешили расходиться по своим делам и пошли вместе с кавалером и его охраной, а впереди шествовал пивовар Клосс, шел и продолжал орать:

– Мое пиво будет пить победитель мужиков, сам Рыцарь Божий Фолькоф. Все слышали, сам кавалер Фолькоф!

Так и ехали до ворот дома, благо что было недалеко, и лишь там толпа отпустила его, не посмев ввалиться во двор.

– Что же, дядя, вы столько людей привели? – с укором говорила Агнес, разглядывая из ворот толпу.

– Не вел я их, сами увязались, – отвечал кавалер.

– Лишь бы тут не остались, а разошлись, – заметила девушка, которая не любила большого скопления народа. – А то ведь с них станется, будут теперь тут торчать.

Когда он сел за стол и ему стали подавать еду, Агнес заговорила:

– Глава гильдии мясников и колбасников и люди с ним просят разрешения видеть вас. Пыталась втолковать им, что вы заняты, так они упорствуют, мол, времени много не отнимут. И не одни они такие.

– Еще кто есть? – спрашивал Волков, глядя, как она накладывает ему в серебряную тарелку отлично пожаренные куски свиной шеи с луком. Как отламывает хлеб, кладет его в тарелку хлебную, тоже из серебра, как наливает вино в великолепный стакан красного стекла.

– Конечно. Цех шляпников, гильдия мукомолов, коммуны городские всякие, община прихода Святой Магдалены – главы общины говорят, что они ваши старые знакомцы, и глава коммуны Святого Якова тоже. Цех валяльщиков. И другие, кто помельче.

– Подарки дарить хотят? – беря вилку и нож, уточнил кавалер.

– Как водится, – отвечала Агнес, садясь рядом с ним. – Спрашивали, когда вам будет угодно принять их.

– Вечер сегодня у меня уже занят.

– Я знаю, – кивала девушка, – завтрашнее утро тоже.

– Утро тоже?

– Завтра утром вы собирались смотреть юношей себе в учение и свиту.

– Ах да, точно, пусть тогда все визитеры будут к десяти утра, до обеда их приму.

Агнес кивнула.

Каждый знает, что добиться от банкира приглашения на ужин непросто, а объятий – и того труднее. А Фабио Кальяри уж на что сед и стар, но не поленился, вышел встречать дорогого гостя во двор.

– Дорогой мой генерал, давно меня так ничто не радовало, как ваш визит.

Как только кавалер слез с коня, так старик кинулся его обнимать и не отпускал довольно долго. А как отпустил, так стал представлять всех остальных господ, что вышли встречать Волкова:

– Энрике Ренальди, мой крестник и друг, в отсутствие отца является главой фамилии Ренальди.

Волков и Ренальди чинно раскланялись.

– Пьетро Ренальди, племянник Энрике. Казначей нашего банка в Ланне. – Фабио Кальяри чуть понизил голос. – Весьма сведущий человек в делах двора его высокопреосвященства.

С ним тоже кавалер раскланялся.

– А это мой зять, Карл Франк Леманн.

Высокий и статный господин низко поклонился Волкову.

– Ну, этого человека вы уже видели, это старший и любимый из моих внуков, повеса и транжира Алесандро Кальяри.

Алесандро поклонился кавалеру, а тот сказал:

– Жаль, что мне в молодые годы не довелось побыть повесой и транжирой.

Все засмеялись.

– Прошу вас, дорогой генерал, к столу. Дни стоят теплые, дождя не предвидится, жара спала, и я велел накрыть стол в саду, вы, надеюсь, не против, генерал?

– Конечно, нет, – отвечал Волков, – я привык. Половину жизни ем под открытым небом.

Господа пошли по саду и стали задавать вопросы про его поход и боевые действия. Но Волков знал, что это вовсе не визит вежливости и разговоры про его дела и похвалы этих господ пустые. Кавалер прекрасно понимал, что позвали они его для дела, он даже имел на тот счет некоторые мысли. А еще он помнил, что эти мягкие на первый взгляд люди зубы имеют железные, и этими зубами они за свою долгую жизнь загрызли не одного несчастного из тех, кто был с ними доверчив или неосторожен. Генерал держался начеку, почти как на марше в тяжелой кампании.

– Удобно ли вам будет это место? – спрашивал Фабио Кальяри, указывая на самое престижное место за столом.

Стол стоял в тени деревьев, и Волкову было все равно, где сесть.

Слуги, а их было не меньше половины дюжины, все в красно-синей одежде, были расторопны и услужливы, такие слуги сделали бы честь и какому-нибудь графскому дому. Не успел кавалер подойти к столу, как тут же подбежал слуга и отодвинул ему стул, чтобы генерал сел.

– Несите аперитивы, – распорядился старый банкир.

И на прекрасно сервированном столе тут же появились изящные графины во множестве с самым разным по цвету содержимым. Волков сразу узнал некоторые из них, чем очень порадовал хозяев. Напитки были ему известны с молодости, с тех лет, когда воевал он в бесконечных войнах на юге, в благословенных Богом странах, чьи господа никак не могли жить в мире друг с другом.

К аперитивам приносили блюда с закусками. Изысканное вяленое тонко резанное мясо, десяток видов сыров, чищеные апельсины и слишком хорошие для этого времени года яблоки с медом.

Несмотря на богатство стола, генералу едва давали что-либо съесть. Банкиры спрашивали и спрашивали его о кампании. Их интересовало все: и его отношения с маршалом фон Боком, и кто воевал за мужиков, и какие потери он нес. Многие вопросы Волкову не нравились. Особенно не понравился ему вопрос про мушкеты, его задал господин Леманн:

– А правда, что новые ружья, эти… мушкеты, так хороши, как о них говорят? Неужели они так сильны?

«А не слишком ли ты любопытен, друг мой? Зачем тебе это знать? Или вы решили торговать ими? И что же мне тебе ответить? Сказать, что оружие дрянь, так подумают, отчего я его делаю и делаю у себя в мастерских. Сказать, что оружие хорошо, так еще сами затеют делать. Проныры, с них станется».

Но нужно было отвечать на вопрос, и Волков произнес:

– Волшебное оружие дано Господом пока только излюбленным архангелам его. А нам дано всякое, что в одном месте хорошо, а в другом плохо. Хорош мушкет тем, что бьет так крепко, что пробивает пехотный панцирь на ста шагах, но притом еще далек он от совершенства, ибо тяжел, очень долго заряжается и не выдерживает силы своей собственной. Разрывает его частенько, и посему стрелка ранит и увечит, а после тридцати выстрелов, за день сделанных, – была такая стрельба у моих людей – так железо у многих ружей трещинами пошло. – Ответил хорошо, складно, вроде и не соврал, но и того, что во многом его победы мушкетами сделаны, не выказал. Да еще и добавил того, что всякому банкиру покажется важным: – Да и дороги они, и стрелять из них накладно, и ремонтировать – все накладно.

Господин Леманн и другие господа банкиры понимающе кивали, а тем временем прошла перемена блюд. Но столе появилась крупная селедка. И не та, что едят простолюдины, а перед посолом потрошенная, жирная, с тмином и без горечи. Отличная еда. Но к ней надо пиво, а у этих банкиров на столе пива не было. А с селедкой появилась белая и красная рыба на великолепных блюдах, и вареная рыба с укропом, и жареная. К ней несли лимоны и белые вина во множестве, и рейнские, и токайские.

Каждому поставлена была серебряная чаша для омовения рук и даны белоснежные полотенца, все положили их себе на колени.

Как новые блюда были поставлены на стол, как господа начали пробовать рыбу и вино, банкиры снова стали засыпать кавалера вопросами. Словно на комиссии перед святыми отцами он сидел, а не на званом ужине.

И тут вопросы пошли уже более дельные, тонкие, хитрые. Видно, до того эти господа банкиры ему больше зубы заговаривали да ждали, пока он выпьет вина. А потом раз – и с улыбочкой вежливой спрашивает один из них:

– Говорят, вы взяли большую добычу?

Пьетро Ренальди спросил и глядит проницательно, за выражением лица гостя наблюдает. Глаз от него не отводит, кусочек белой рыбки на вилочке его стынет напрасно, но банкиру плевать на рыбку, он ждет ответа.

«А вот мы, кажется, и о деле начинаем разговор».

А кавалер делает вид, что это вопрос простой и он готов на него сразу отвечать.

– Слава богу, слава богу, – кивает он, выжимая лимон на отличный кусок красной рыбы, – взяли, но людишки мои стали злиться, и пришлось передать половину моей доли солдатским корпорациям. Так что мне из той добычи не многое достанется.

– Ах, какая досада, – сочувствовал Фабио Кальяри. – А каких-нибудь контрибуций разве не взяли вы из окрестных мест?

– Взял, взял, – говорил генерал, отпив токайского, – с одного города, да городок тот был мал, денег взял с него немного, но взял хорошего столового серебра и товаров, а второй городок, что был рядом, разграбили ландскнехты, воры! С него и взять было нечего.

Волков чувствовал, что господа подходят всё ближе и ближе к главному предмету их беседы, и не ошибся. Тут как раз заговорил самый молодой из присутствующих за столом. Алесандро Кальяри задал вопрос легко, словно мимоходом, но Волков знал, что это и есть суть их интереса:

– А еще слухи ходят, что вы отыскали в реке сокровище Эйнца фон Эрлихенгена, которого называют Железноруким.

«О! Да вы, молодой человек, даже потрудились вызнать и запомнить имя этого колдуна, видно, вас это дело очень интересовало».

– Ах да, – вспомнил кавалер эту «мелочь», – это так. Представляете, отобрал у одного местного купчишки его товарец, всякий хлам. А он и говорит, верни, дескать, мне мое, а я тебе открою, где лодка с серебром потонула зимой. Ну, я и согласился. Достал немного серебра со дна реки.

И вот тут банкиры и заерзали: кто вилку кинул громко в тарелку, кто схватился вино пить, а Пьетро Ренальди, кажется, вылез вперед уговора, что был среди них, и спросил, не дождавшись кого-то другого:

– А много ли нашли серебра?

То, что Ренальди задал вопрос не по договору, Волков понял по осуждающим взглядам других банкиров. «Что ж, видно, это дело их волнует не на шутку».

– А толком и не посчитал, – беспечно отвечал генерал. – Все серебро считано ящиками да сундуками, а люди, что взвешивали его, так глупы были, сбивались со счета часто, и верный вес серебра мне неизвестен. Пудов сто двадцать будет или сто пятьдесят, а, – Волков небрежно махнул рукой, – Господь его знает.

– Ах вот как, – единственное, что и смог сказать Фабио Кальяри.

Остальные молчали, кажется, сильно этим сообщением генерала удивлены были. И то ли небрежность его к счету серебра удивляла их, то ли количество найденного.

И только самый опытный из них отважился спрашивать дальше. Фабио Кальяри отодвинул от себя тарелку: не до кушаний ему было уже, тут речь о больших деньгах пошла.

– А что же вы, дорогой мой генерал, собираетесь делать с этим серебром?

«Ну, вот и дошли мы до самого главного».

И в это время стали вторую смену блюд подавать: голуби, вальдшнепы, куропатки, перепела и яйца всяких иных птиц с уксусом, с горчичными и медовыми соусами и соусами острыми, а к ним мускаты и хересы из вин. И Волков стал делать вид, что жирный, искусно жаренный вальдшнеп интересует его больше всех этих разговоров про серебро. Указал он на одну птицу пальцем, и тут же расторопный слуга уложил ее кавалеру на серебряное блюдо и в новый стакан хотел лить мускат, но генерал указал слуге на токайское, которое ему понравилось. А сам отвечал тем временем на вопрос старого банкира:

– С серебром что делать? Даже и не знаю, чеканного двора у меня нет, монету мне не отчеканить, продать его – так я цен не знаю, а посему части этого богатства преподнесу в дар сеньорам своим. Им нужнее.

– Каким еще сеньорам? – вырвалось у многоумного Энрике Ренальди.

Он схватил полотенце с колен и стал вытирать жирные пальцы и при этом смотрел на генерала как на сумасшедшего. И было в его вопросе столько удивления, а во взгляде столько праведного возмущения, что Волков едва сдержался, чтобы не рассмеяться. Банкир видел, что его обогащению, что большому его кушу угрожает что-то, сеньоры какие-то, и оттого не смог даже сдержать чувств своих, которые обычно такие люди скрывать умеют, как никто другой. Чтобы не засмеяться, кавалеру пришлось сделать большой глоток вина и стараться не смотреть в сторону возмущенного и удивленного Энрике Ренальди. И, лишь взяв себя в руки, он важно произнес:

– А сеньоров у меня два. Один – мирской мой сеньор, коему я приносил оммаж перед всем его рыцарством, то князь Карл Оттон Четвертый, герцог и курфюрст Ребенрее, а второй мой сеньор – то сеньор по вере, то наш любезный князь божий, его высокопреосвященство архиепископ, курфюрст Ланна и Фринланда. – Волков поднял палец вверх, показывая, кто его второй сеньор.

Все банкиры молчали, переглядываясь, и лишь Фабио Кальяри, старейший и мудрейший среди них, произнес негромко:

– Сие мудро. Мудро.

Глава 32

Потом купцы молчали, пока самый молодой из них не взял на себя смелость сказать:

– Верность своему благодетелю и сеньору – вещь очень важная, но не хотели бы вы, генерал, и о себе немного подумать?

– Все время о себе думаю, – отвечал Волков, – а вы про что, друг мой, говорите?

– Про то, что, может, вы не будете отдавать все серебро вашим сеньорам? Может, продадите его за хорошую цену? Вам после трудов ваших ведь не помешает некоторое вознаграждение, – вкрадчиво и без спешки предлагал Энрике Ренальди.

– Не помешает, не помешает, – соглашался кавалер. – А что же вы, друг мой, знаете таких людей, что купят серебро? Думал я, что серебро покупают те, у кого есть свои чеканные дворы. Люди с титулами. Или какие-то серебряных дел мастера.

– Можем и мы купить, – не выдержал Алесандро Кальяри.

– Вы? – Волков немного удивился. – Вот уж не думал. А почем же вы готовы купить, сеньор Алесандро?

– Ну, не знаю даже, – начал прикидывать банкир, он даже на небо поглядел, словно там были цифры для подсказки, и, опустив глаза, закинул первый крючок: – Пятнадцать золотых гульденов.

«Пятнадцать золотых гульденов? Прекрасно звучит. Послушаешь его и подумаешь, что гульдены бывают еще и медные. – Волков едва не усмехнулся. – Да, а эти волки позубастее тех, что ко мне из Рункеля приходили, те начинали с восемнадцати крон, притом что крона еще и тяжелее гульдена».

– Пятнадцать гульденов? – Волков откинулся на спинку стула и стал вытирать руки полотенцем.

Банкиры ждали его ответа, и опять Пьетро Ренальди не выдержал:

– Что, мало вам, генерал? Давайте дадим вам шестнадцать.

– Шестнадцать? – Волков посмотрел на него выразительно и ответил: – Пришли ко мне купцы из города Рункеля – я вам рассказывал, что его разграбили ландскнехты, – так вот, они предложили двадцать четыре с половиной кроны за пуд.

– Двадцать четыре с половиной кроны? – переспросил Фабио Кальяри.

– Именно так, – подтвердил кавалер.

Алесандро Кальяри склонился к деду, стал ему что-то шептать на ухо. А Пьетро Ренальди в упор смотрел на Волкова уже как на противника.

К старому банкиру подошел слуга, стал ему на ухо что-то говорить, наверное, спрашивать про следующую перемену блюд, а тот раздраженно махнул ему рукой, мол, убирайся.

«Кажется, наелись банкиры». А Волков как ни в чем не бывало поглядывал на банкиров, из последних сил догрызая крыло вкуснейшего вальдшнепа.

А старый банкир, выслушав молодого и покивав головой, произнес:

– Мы готовы вам дать двадцать пять гульденов за пуд. Но если вы продадите нам не менее ста пудов.

– А двадцать четыре с половиной кроны – это в гульденах… – Волков сделал вид, что считает, хотя давно уже подсчитал.

– Хорошо, мы дадим вам двадцать шесть! – выпалил Пьетро Ренальди. – Но вы нам отдадите сто пудов.

– Двадцать четыре с половиной кроны – это почти двадцать семь гульденов, – наконец «подсчитал» кавалер. – На ста пудах – это сто золотых монет.

– Двадцать семь? – Фабио Кальяри скривился.

И тут Волков отбросил всякое притворство и заговорил как надобно, так что банкиры сразу поняли, с кем имеют дело:

– Пуд серебра – это почти две тысячи талеров земли Ребенрее, две тысячи талеров Ребенрее – пятьдесят шесть гульденов у любого менялы.

– Монеты и металл – разные вещи… – начал было господин Леманн.

Но Волков только поморщился.

– Не делайте из меня дурака, господин Леманн. Ваше влияние и ваши связи с княжескими дворами позволяют вам пользоваться их монетными дворами. Все князья в округе, все до единого, – ваши должники. Вряд ли вам откажет, к примеру, брат Илларион, когда вы попросите его перечеканить это серебро в талеры Ланна. А за то вы просто спишете долгов его преосвященству тысяч на пятьдесят, и все. Ваша прибыль очевидна и огромна. Ну, это я так думаю.

– Не так уж и огромна в описываемом вами случае, – заметил господин Леманн.

Но Волков лишь улыбнулся ему в ответ: он знал, что прав, он догадывался, что их прибыль будет в два раза выше их затрат, так что можно было не отступать.

– Что ж, – наконец решил Фабио Кальяри, – думаю, что мы сможем дать двадцать семь гульденов за пуд вашего серебра. – Он повернулся к Энрике Ренальди: – Энрике, ты не будешь возражать против такой цены?

Старший представитель фамилии Ренальди только горестно развел руками: ну, если господин генерал хочет лишить наших детей хлеба, пусть забирает наши двадцать семь золотых за каждый пуд своего серебра.

И тут господа банкиры получили от генерала еще один удар – вместо того чтобы с радостью согласиться на их предложение, Волков заметил:

– Ваше предложение весьма щедро, господа, но в делах денежных я предпочитаю не торопиться. Прошу у вас времени на размышление.

Банкиры снова переглянулись, и Энрике Ренальди спросил:

– И сколько же времени вам, господин генерал, потребуется на размышление?

– О том я вам сообщу, господа, – отвечал Волков, вставая из-за стола.

Банкиры для того его и пригласили, потому и торопились с приглашением, что хотели выторговать у него серебро, пока другие желающие не сыскались. Это было ясно, а значит, ему нужно было ждать. Значит, объявятся и другие желающие. Вот только времени ждать у него не было. Как тут ждать покупателя, когда у твоих земель сильный враг собирает людей?

Молочники и булочники, что на рассвете обходят своих заказчиков, разнося товар, были тому удивлены, что на улице Форели, прямо за монастырем Святых Вод Ёрдана, собралось много всяких военных людей. А ведь солнце еще не взошло.

Видно, слухи разнеслись по городу, что славный кавалер собирается набирать себе выезд. Оттого еще до рассвета к его воротам стали собираться молодые люди на конях и при железе. С некоторыми были боевые слуги-послуживцы. И почти со всеми пришли их отцы.

Агнес разбудила кавалера со словами:

– Господин, люди собрались, всю улицу забили, вас ждут.

– Люди?

– Те, которых вы обещали смотреть себе в свиту.

– Не в свиту, а в выезд, – уточнил кавалер, вставая с постели.

Волков на удивление хорошо себя чувствовал, несмотря на излишества на званом ужине. Он посмотрел на девушку.

– Что вы? – спросила она и уже готова была выполнить всякое его пожелание.

– Не болит ничего, – сказал он. – Удивительно сие, но, когда ты рядом, так все хвори мои отходят.

– Пойду распоряжусь завтрак накрывать. – Она улыбнулась, довольная тем, что господин это понимает. Девушка даже нос вздернула от гордости.

– Вели накрыть стол во дворе, буду завтракать и смотреть людей.

А у ворот вышел шум, видно, не поделили очередь. Чтобы впредь прекратить всякую брань и свару у своих ворот, Волков вышел на улицу сам. И вовремя. Пылкие молодые люди уже стали хвататься за оружие.

– В чем дело?! – крикнул генерал. – Что за склоки у моего дома?

Люди сразу замолчали, принялись кланяться, и зеваки, что пришли поглазеть на скопление молодых военных, тоже.

– Дозвольте сказать, господин, – вежливо и с поклоном начал один молодой человек лет семнадцати, что был одет весьма небогато. Из доспехов на нем была лишь стеганка и старенькая кираса. И меч у него был, видно, дедовский, с простой незатейливой гардой, как и у меча Волкова.

– Говорите, – разрешил генерал.

– Я Юрген Кропп фон Эльбен, пришел сюда два часа как, был у ваших ворот первый, а этот… господин… хочет пройти вперед меня.

Господин был вооружен отменно, отличный доспех на три четверти из самых последних новшеств от лучших оружейников. И этот господин тут же нашелся что сказать.

– Я Фердинанд Гебельман, мой род старше рода Кроппов, мы и на городских шествиях идем впереди Кроппов, и на городских пирах сидим выше. Посему я и просил его пустить меня вперед.

Волков взглянул на него довольно холодно и вспомнил, что пировал с отцом Фердинанда Гебельмана как-то раз, после того как вернулся из Фёренбурга. Но теперь это не играло никакой роли.

– Я знаю вашего батюшку, – сказал генерал, и от этих слов молодой Гебельман приосанился, стал на соперника орлом поглядывать, но кавалер продолжал: – Батюшку вашего знаю, а вас нет. На пирах сижу я нечасто, а шествую еще того реже, и посему людей я ценю не за титулы и знатность фамилии, а за крепость духа и остроту ума. И значит, все, кто пришел раньше вас, пойдут раньше вас. Сержант!

– Я здесь, господин генерал, – сразу откликнулся сержант Вермер.

– Проследи, чтобы все было тихо и никаких распрей не возникало, а не то эти пылкие воины устроят еще поединок у ворот моего дома. – Он повернулся к Юргену Кроппу: – Раз пришли первым, так прошу вас войти. Только и коня своего захватите.

Тут Фердинанд Гебельман ехидно хмыкнул, а Кропп, бросив на него взгляд, смущенно сказал:

– Господин, у меня нет коня.

Волков, который уже готов был войти в свой двор, остановился:

– И как же вы думаете быть в выезде моем без коня? Уж не бегом ли поспевать собирались за мной?

Все вокруг стали потешаться над молодым человеком, а тот покраснел и проговорил сбивчиво:

– Может, при вас… должность какая будет, чтобы… без коня…

Волков посмотрел на этого волнующегося человека. Вспомнились ему сразу Хилли и Вилли. В первый раз, когда их увидал, те были еще более жалкие.

– Хорошо, заходите, – кивнул он и пошел в свой двор.

Он уселся за накрытый для него столик. Агнес взялась сама прислуживать, а за его спиной встали сержант Хайценггер и господин Фейлинг.

Юрген Кропп фон Эльбен остановился в трех шагах от стола.

– Ну, говорите, зачем хотите пойти в ремесло воинское? – спросил кавалер, глядя, как из шипящего еще жира Агнес вытаскивает и кладет ему на тарелку колбасы, а кухарка-горбунья приносит и ставит на стол свежесваренный кофе в маленьком медном котелочке.

– Решил, что только это ремесло мне подходит.

– Славы ищете или богатства? – с усмешкой интересовался кавалер.

– Это уже как Бог одарит, – отвечал молодой человек. – Но хотелось бы и того и другого.

– Бог не очень милостив к люду солдатскому, – продолжал генерал, – богатство достается немногим, а слава – так и вовсе единицам, всех их по пальцам можно пересчитать. А тяжести воинского ремесла беспримерные, ни один мужик так не трудится, как трудится солдат. Ни один господин так не отвечает за вверенных ему людей, как офицер. А всех их притом увечат и убивают, и ни за каким доспехом, ни за каким чином не спрячешься от ран или смерти. Три молодых человека пришли ко мне пару лет назад, так двое из них уже убиты.

– Все равно другого для себя не мыслю, в жизни мирной у меня путей нет, – твердо произнес молодой человек.

Волков молчал, думал, а тут вдруг взял на себя смелость не кто иной, как Курт Фейлинг.

– Возьмите его, господин генерал. Сдается, что этому горемыке и пойти больше некуда. Беден, сразу видно.

– И куда же я его возьму? – Волков скривился.

– Так пусть к капитану Рохе идет, ротмистру Вилли будет другом, а то он часто грустить стал после того, как ротмистр Хилли погиб.

– Грамотны? – спросил Волков.

– Грамотен, счет хорошо знаю, пишу бегло, молюсь и читаю на языке пращуров.

– Ладно. – Волков стал резать колбасу. – Дня через три-четыре тут будет мое войско, найдете капитана стрелков Роху. У него в ротах есть ротмистр Вилли, пойдете к нему юнкером. Жалованье будет сержантское. Если он вас согласится оставить, значит, останетесь. Все будет зависеть от него – и от вас. Лености, трусости и снисходительности к делу он не потерпит. Имейте в виду.

– Спасибо, господин, – обрадованно произнес Юрген Кропп фон Эльбен и поклонился.

– Теперь говорите «господин генерал», – поправил его Фейлинг.

– Да-да, – тут же согласился Кропп. – Спасибо, господин генерал.

В то утро Волков посмотрел два с лишним десятка молодых людей, а взял всего лишь семерых. То были крепкие и умелые люди, все из хороших семей, с которыми он хотел сблизиться. Агнес то хлеб ему отламывала, то кофе наливала, а сама тут же говорила тихо:

– Этот юноша – племянник Карла фон Хайнцхоффера, род у них захудалый, бедный, оттого все что ни есть мужчины в роду военные. Хоть и бедные они, но в городе влиятельные. Тут каждый третий городской офицер из их фамилии.

Или:

– А, Румениге – знаю таких. На обеде дважды у них была. – Она улыбалась и кивала молодому человеку и его отцу, что стояли перед генералом. – Его, кажется, дед два срока в бургомистрах был. А его дядя так при дворе его высокопреосвященства и сейчас пребывает обер-шталмейстером. Юноша сей, я слыхала, оскандалился романом со знатной замужней дамой из дома Мериногов-Вестов, вот семейство и хочет его убрать из города с глаз долой, пока оскорбленный дом его не зарезал.

Она поставила серебряный соусник со сливками перед кавалером на стол, а сама подошла к представителям семьи Румениге, чтобы перекинуться с ними парой вежливых слов. Они и разговаривали как старые знакомцы.

«Ишь как она тут освоилась. Своя среди местных стала. И хорошо бы то было, да как бы потом за нее хлопотать не пришлось, как бы она имени моего не запятнала».

Почти по каждому из соискателей службы у девушки были сведения. Волков удивлялся всякий раз, хотя должен был уже и привыкнуть к цепкости ее ума. Все она запоминала, что хоть раз слышала.

Помимо этих он взял еще Людвига фон Каренбурга и одного юношу по имени Рудольф из купеческой, но очень богатой семьи Хенриков. Не хотел брать купца, но Агнес настояла, сказала, что все дела купеческие в городе разрешает дед этого молодого человека, который является главой Первой купеческой гильдии города Ланна, а это большая сила, большие деньги. Он не стал ей перечить.

Габелькнат и Тишель сами попросились в кавалерию, Кропп фон Эбель за неимением коня был отправлен генералом в стрелки, а четверых – Хайнцхоффера, Румениге, фон Каренбурга, Хенрика – он взял в выезд, так как кони и доспехи были у них хороши. Да еще и послуживцев они имели четверых, а ко всему прочему их отцы, чтобы сыновей взяли в службу наверняка, еще и заплатили Волкову триста шестьдесят монет на содержание своих чад.

В общем, дело было выгодным, он получил семь отлично вооруженных людей к своим гвардейцам, да еще и деньги на их содержание. По окончании смотра кавалер оглядел всех молодых людей и их боевых слуг, что остались на его дворе, и еще раз убедился в правильности своего выбора.

Глава 33

Всех остальных соискателей он тоже посмотрел, всем им с извинениями отказывал, ни один не ушел обиженным.

А тем четырем господам, что остались при кавалере, он так сразу и сказал:

– Господа, один мой оруженосец стал знаменосцем и уже получил чин прапорщика, еще один – чин ротмистра кавалерии, двое были убиты, остался у меня только господин Фейлинг. – Курт Фейлинг сделал пару шагов из-за кресла генерала и поклонился новым господам, а Волков продолжил: – Он вам и будет начальником.

Шестнадцати- и семнадцатилетние молодые люди с удивлением смотрели на четырнадцатилетнего мальчишку, что стоял перед ними и был ниже всякого из них по росту. Видя их взгляды, Волков разъяснил молодым господам:

– Господа, мои слова для всякого из вас приказ, ежели я сказал, что господин Фейлинг для вас старший, то так тому и быть. Все вы крепче его и старше, все вы не один год истязали себя упражнениями в атлетических и фехтовальных залах. Но господин Фейлинг был со мной в сражении при холмах и участвовал в бестолковой, но храброй атаке рыцарей на арбалетчиков. А еще он был со мной при Овечьих бродах, и когда многие бежали, даже его старший брат, он остался со знаменем, один, без охраны. И стоял с моим знаменем, пока не зашло солнце и я не дал приказ отступать.

При этих словах сам Курт Фейлинг застыл, и лицо юноши пошло красными пятнами.

– Да и доспехи мои, оружие мое, мой шатер и моих лошадей он знает лучше всякого другого, оттого он и будет среди вас старшим.

Тут уж господа стали кланяться, принимая тем старшинство Курта Фейлинга. А сам он до самых ушей покраснел.

– Господи боже мой. Его не восстановить! Нет, не восстановить! – причитал лучший в городе оружейник, разглядывая доспехи кавалера.

Волков тут же стоял при нем, смотрел, как старый мастер разглядывает его некогда великолепный доспех, и слушал эти причитания.

– Узор погиб навсегда, особенно левый наплечник, левый наруч, шлем… О господи, что они делали с вашим шлемом!

– В тот день мне было нелегко, – сухо отвечал Волков.

– Нетрудно догадаться, – кивал мастер.

– Черт с ними, с узорами, – наконец произнес генерал, – верните мне крепость лат, а красота… – Он махнул рукой.

– Попробую, попробую, – говорил оружейник, не отрываясь от осмотра шлема. – Вот тут придется напаять, тут вытяну, и забрало встанет на место. Сделаю крепко, но, опять же, узор я восстановить не смогу, и от новой закалки шлем поменяет первичный цвет. Приводить его в цвет со всеми остальными доспехами придется по новой.

– Хорошо, и сделайте новую перчатку, ту я в бою обронил, а мужики как раз нас потеснили к берегу, и я ее уже не видел больше.

– Попытаюсь повторить, не знаю, удастся ли, уж больно хороша перчатка, – отвечал мастер, вертя в руках латную перчатку от доспеха. – Отличный мастер делал.

А тут Волков еще и меч обломанный свой достал, показал мастеру.

– Иисус и Мария, вы и меч свой сломали! – воскликнул мастер и уже глядел на генерала как на дикаря, которому достались произведения искусства, а он и не понял того.

– Возьметесь отремонтировать?

– Ремонтировать тут уже нечего, нет смысла, лучше новый клинок ковать, – отвечал мастер.

– Делайте.

– Предупреждаю, с мечом все просто, а вот с доспехом, особенно с левым наплечником и шлемом, да и со всем другим… Былой красоты в тех местах, где стану ремонтировать, уже не вернуть. А где можно, узор попробую восстановить. Но уж больно тонок, больно изящен узор.

– Делайте. Делайте как сможете. Сколько за все выйдет?

– И за все попрошу с вас… – Оружейник сделал паузу, оценивая кавалера как плательщика. – Работа тонкая, долгая… Двести монет Ланна, думаю, не меньше.

– Что ж, – кавалер полез в кошель, – если в неделю уложитесь, то вот вам деньги.

Он стал доставать золотые монеты.

– Добрый господин! Неделя? То немыслимо. Месяц, месяц на работу уйдет!

– Неделя, – настоял Волков, выкладывая на стол мастера семь золотых гульденов, – через месяц я уже должен быть на войне в крепком доспехе, война, кажется, будет нешуточной.

– А что же, – удивлялся мастер, разглядывая мятый и битый доспех, – прошлая ваша война была прогулкой?

Волков ждал этого. Никто в подлунном мире так не осведомлен, как церковники и банкиры. Не мог, нет, не мог казначей его высочества курфюрста Ланна не узнать тотчас о том, что кавалер вчера ужинал со всеми банкирами дома Ренальди и Кальяри. Конечно, монах об ужине прознал, но того, о чем там велась беседа, казначей мог и не знать.

И теперь он пришел к Волкову в гости сам. Добрый брат Илларион, когда надобность имелась, спеси не проявлял, особенно когда речь могла идти о больших деньгах. Сидел и ждал генерала на краешке скамьи, попивая сильно разбавленное вино и беседуя с Агнес. Крест деревянный на веревке, простые сандалии, сутанка штопаная, сам чист, брит и светел, взглянешь на него и не подумаешь, что перед тобой прелат святой матери церкви, викарий, да еще и человек, через руки которого проходят за год миллионы серебряных монет.

Он улыбался кавалеру, снова обнял его.

– С доброй вестью я к вам, – сообщил монах, как только отпустил Волкова из объятий. – Утром сегодня был я у его высокопреосвященства и сказал, что вы привезли нам приз для монетного нашего двора, архиепископ был очень рад, ваш дар нам очень поможет.

– Прекрасно, – кивнул Волков, усаживаясь за стол. – Отобедаете со мной, святой отец?

Кавалер думал, что монах откажется, но тот не отказался, видно, у него были еще вопросы.

– Отобедаю, отобедаю, – соглашался брат Илларион, усаживаясь рядом.

Ута и Зельда стали быстро расставлять посуду на стол, графины для вина, блюдо с хлебом, покрытое чистой тряпицей. А монах на все это смотрел немного отстраненно и вел беседу:

– Видел у вас тут поутру столпотворение, всё люди военные были.

– Да, почтенные отцы приводили своих сыновей в учение мне, я отобрал семерых.

– Вы теперь в городе в большом почете. Люди сетуют, что не устроили вы шествия, говорят о пирах, что в вашу честь надо затеять.

– Людям хорошо, но мне пока не до пиров. – Кавалер оторвался от беседы, увидав Агнес. – Дорогая моя, что там у нас на обед?

– Каплун, господин, – отвечала девушка. – Велела его в вине тушить. Пирог с печенкой, сливы, варенные в сахаре.

– Прекрасно. – Волков снова повернулся к монаху. – А когда же мне ждать решения дела, когда архиепископ даст мне помощника?

– Так на аудиенции все с ним сами и решите, он будет рад вас видеть через недельку, – отвечал аббат.

– Через недельку? – Волков уставился на монаха.

– Ну или дней через десять… – Брат Илларион стал объяснять кавалеру ситуацию: – Сейчас сеньору нездоровится, хворь по весне его мучает особенно сильно, и он надеется встретиться с вами чуть позже.

Волкова все это не устраивало. «Чертовы попы, всегда хитры. Видно, серебро хочет сейчас получить, а аудиенцию с архиепископом через неделю устроить».

А монах смиренно смотрел, как Зельда ставит на стол красивый котел с тушеным петухом.

– Вы уж простите, брат Илларион, – вдруг заговорил Волков твердо, ему было не до петуха, – но, пока я не узнаю, что брат Николас рукоположен в сан епископа и что у него при себе есть эдикт на маленскую кафедру с подписью и печатью архиепископа, серебро, что я вам обещал в дар, придется придержать.

И тут лицо монаха переменилось, такая перспектива его удивила.

– Что значит «придержать»?

«А, ты мое серебро уже за свое считал? Уж наверное, и перечеканил его в мыслях?»

– А то и значит, святой отец, – спокойно продолжал генерал, – что горцы собирают войско, а еще и нанимают людишек в соседних кантонах. И мне с ними воевать уже через месяц. – Кавалер наклонился к монаху, чтобы тот лучше прочувствовал ситуацию. – Мне одному придется воевать с целой страной. Понимаете, святой отец? Мне нужен или союзник, или серебро для найма новых людей. И по-другому не будет.

– Ах вот как? – удивлялся такому обороту монах.

– Именно так, – продолжал генерал все так же твердо, – и ждать неделю или десять дней, пока архиепископ поправит здоровье, я не могу. Через неделю меня тут уже не будет.

Брат Илларион, не отрываясь, смотрел на Волкова. И во взгляде этого смиренного и тихого человека читалось его железное нутро, что он искусно прятал в себе: «Высоко же ты, сын мой, взлетел на крыльях своего самомнения, не убиться бы».

А генерал взгляда не отводил, и в глазах его читалось: «Да хоть и так, хоть и взлетел, а что мне, славному генералу, победителю хамов и еретиков, сделается?»

Агнес, которая как раз была рядом, видя взгляды двух этих влиятельных и сильных мужчин, притихла. А за хозяйкой и Ута с Зельдой замерли, дышать перестали. Даже беспечный обычно Фейлинг – и тот застыл на другом конце стола.

И монах, поняв, что генерал в желаниях своих тверд и отступать не думает, потупил взор и сказал смиренно:

– Что ж, просьба ваша вполне справедлива. Подумаю, как донести ее до нашего сеньора.

– Я был бы вам признателен, дорогой друг, – так же с лаской отвечал кавалер.

Тут брат Илларион обратил взор на Агнес.

– А вы, умница и красавица, отчего я еще не слыхал о вашей помолвке? Дядюшка не сыскал подходящую для вас партию?

Тут Волков немного растерялся, не знал, что ответить на такой вопрос, но Агнес всегда знала, что сказать.

– Я просила дядю с этим повременить, – отвечала девушка.

– Душа моя, чего же вам тянуть? – удивился монах. – Вы уже в тех летах, когда можно и по заповеди Божьей искать себе спутника в мирском пути. Вы бываете в лучших домах города, неужели никто из молодых людей вам не приглянулся?

– Еще не решила я, какой путь выбрать, – отвечала Агнес. – Может, составить кому-то партию, а может, идти в невесты Христовы.

– Ах, вот даже как? – удивился монах. – А есть ли у вас духовник?

«Уж не вы ли, святой отец, мылитесь в духовники моей „племянницы“?»

– Есть, святой отец, есть, – сказала Агнес, но имени священника называть не стала, хотя могла рассказать этому монаху, что своему духовному отцу она продает зелья для привлечения.

А брат Илларион про ее духовника больше ничего спрашивать не стал, не для того он пришел, он завел речь про другое:

– А вас, друг мой, наверное, тоже горожане приглашают на обеды?

«Зачем же спрашивать, святой отец, о том, о чем вы и так знаете? Уж спросили бы сразу о том, чего вы не знаете».

– Да, вот только вчера банкиры приглашали на ужин.

– Ренальди и Кальяри?

– Они, они.

– О, эти никогда не пригласят просто так, – заметил святой отец.

«Что они, что вы… Вы все никогда и ничего не делаете просто так».

– Да, ужин был деловой, они сделали мне предложение.

– Предложение, конечно, секретное?

– Да, секретное, но от вас, друг мой, у меня секретов нет, – простодушно произнес Волков. – Они хотят купить у меня серебро.

– То серебро, что вы хотите передать в дар церкви?

«В дар церкви? Да вы его уже в мыслях перечеканили в казну курфюрста Ланна».

– Нет, помимо двадцати пудов, что я хочу передать вам, у меня есть еще серебро.

– Еще серебро? – удивился монах. – Сколько же его у вас, друг мой?

– Сто пудов, – отвечал кавалер, – или около того. До верности не знаю, взвешивал дурно.

Лицо брата Иллариона вытянулось, как ни умел он владеть собой, как ни скрывал себя за маской спокойствия и благообразия, тут маска не удержалась на его лице.

– Сто пудов? Это… Это большие деньги… – И, уже не пытаясь быть спокойным, он спросил: – А сколько же вам предложили эти мошенники?

– Доторговались до тридцати гульденов за пуд.

Казначей его высокопреосвященства считал в уме, наверное, лучше, чем Волков, он сразу вычислил:

– За двести тысяч талеров Ланна они предложили вам всего три тысячи гульденов! Так они предлагают вам меньше половины стоимости вашего серебра!

– Да, кажется, так.

– Истинные мошенники. Надеюсь, вы не дали им письменного согласия? – волновался монах.

– Я обещал им подумать.

– Это мудро. Вот что скажу я вам, друг мой, я предложу вам за сто пудов вашего серебра сто десять тысяч талеров Ланна и Фринланда.

– Сто десять тысяч? – Волков прикинул: да, это предложение было заметно весомее того, что предлагали банкиры. На тридцать тысяч серебряных монет больше.

– Только, – монах чуть поморщился, – я смогу расплатиться с вами не сразу. Я буду отдавать вам по двадцать тысяч монет в месяц.

«Ах, какой вы умный, святой отец, возьмете у меня сто пудов серебра и из него на своем же монетном дворе отчеканите своих же монет двести тысяч штук и из этих монеток потихоньку будете отдавать мне долг в сто десять тысяч полгода. А может, и вовсе их зажмете при надобности или если я погибну на войне. А еще банкиров называли мошенниками».

– Долго, мне деньги сейчас нужны, говорю же вам, у меня война большая предвидится, – отвечал Волков.

– Хорошо, сорок тысяч я вам за неделю соберу, если вы мне те двадцать пудов, что обещали, немедля передадите, – предлагал монах.

Волков видел, что казначей готов был идти на уступки, он никак не хотел упускать эти сто пудов серебра.

– О двадцати пудах мы уже все оговорили, пока не будет у меня нового епископа, про двадцать пудов забудьте.

Гримаса недовольства появилась на лице брата Иллариона, да Волкову было на то плевать. Ему требовался новый епископ, и, если аббат монастыря Святых Вод Ёрдана хотел получить хотя бы двадцать пудов серебра, он должен был сделать все, чтобы Волков поехал в Эшбахт с новым епископом.

Брат Илларион встал.

– Пойду к его высокопреосвященству. Говорить буду о вашем деле.

– О нашем деле, – поправил его генерал.

– Да, о нашем деле, – сказал монах, поклонился Волкову, затем поклонился Агнес и ушел.

– И к еде даже не притронулся, – заметила девушка.

– Не до того ему, – отвечал кавалер, погружаясь в думы.

Да, кажется, монахов он уломает, будет ему новый епископ, но отдавать сто пудов серебра за обещание курфюрста, пусть даже письменное, кавалеру не очень-то хотелось. Монет из серебра начеканит, потратит на свои нужды и скажет: извини, сын мой, сейчас денег нет, зайди попозже. Попробуй потом взыщи с князя обещанное.

Времени, конечно, оставалось очень мало, но Волков решил подождать. Должен был прийти за серебром как минимум еще один человек. Этот человек не мог не знать про серебро и не мог пропустить мимо себя такое богатство. А еще думал кавалер о том, что о визите казначея курфюрста обязательно узнают и банкиры. И этот визит высокопоставленного монаха, разумеется, должен повысить их предложение. В общем, все складывалось пока хорошо, но надо было ждать, ждать тогда, когда время и неугомонные враги так торопили.

После обеда один из сержантов показался в проеме двери, и Волков стал гадать, кого это привел Господь, надеясь, что Господь привел того, кто ему был сейчас нужен. А сержант и говорит:

– Господин генерал, там к вам господа.

– Что за господа? – на всякий случай уточнил кавалер. – Горожане с подарками?

– Нет, там господин говорит, что он штатгальтер его императорского величества.

– Штатгальтер? – Вот уж кавалер удивился так удивился: никак после их недоброй последней встречи не ожидал он подобного визита. – Хорошо, зови его.

– А с ним еще два господина, их тоже пускать?

– Всех зови.

Глава 34

Глаза и уши его императорского величества в Ланне, господин Краугер был все так же бледен, как и в прошлую их встречу, а вот учтивость его заметно выросла. Теперь он не корчил гримас пренебрежения и в спеси не оттопыривал нижней губы. Напротив, он склонился в долгом поклоне, как и его спутники.

Волков тоже встал и поклонился. Но затем сел и, мстительностью своею упиваясь, господам сесть не предложил: ничего, постоят. Но господа недовольства от этого совсем не выказали, а, напротив, всем видом своим показывали любезность, особенно любезен был сам штатгальтер. Он и заговорил:

– Кавалер Иероним Фолькоф, полковник его императорского величества, владетель Эшбахта?

– Да, это я, – отвечал Волков, пропустив мимо ушей слово «полковник», – а вас я помню, вы штатгальтер Краугер.

Краугер кивнул и продолжил:

– Его императорское величество восхищен вашей победой над хамами, единственное, о чем он сожалеет, так это о том, что грубиян фон Эрлихенген не был схвачен.

– Я и сам о том сейчас сожалею, – отвечал кавалер, – но он слишком рано покинул поле боя. Я даже его не видел, когда атаковал повторно. Если бы схватил его, то преподнес бы смутьяна в дар его величеству.

– Тем не менее император восхищен вашей победой, он говорит, что и не знает, что ему сейчас нужно больше: золото или истинные рыцари и полководцы, такие как вы, кавалер Фолькоф.

Это было лестное сравнение. Если сам император и вправду так говорил о нем… Волков даже заволновался немного. А штатгальтер продолжал:

– Император просит вас, полковник, принять в дар безделицу.

Он сделал знак своему спутнику, и тот достал из-за спины небольшую шкатулку, передал ее Краугеру, и тот, откинув крышку, преподнес Волкову брошь для закрепления пера на шляпе или на каком другом головном уборе. И брошь эта была великолепна: огромный непередаваемо синий сапфир в обрамлении серебра.

«Десять золотых? Да нет… Двадцать! Двадцать пять!»

– Лазурь и серебро, – произнес Краугер, ставя шкатулку на стол перед Волковым, – ваши цвета, кавалер.

Да, лазурь и серебро. Неужели император теперь знает про его цвета? Скорее всего, нет, но его советники знают точно.

– Благодарю вас, господин штатгальтер, – отвечал кавалер, стараясь сдерживать страсти, что бушевали в его душе. – Внимание императора – уже великая награда, а уж такое сокровище и вовсе благодать.

– В таком случае разрешите считать мою миссию оконченной. – Краугер поклонился. – Не смею вас больше донимать своим присутствием.

Штатгальтер и господа, что были с ним, ему снова кланялись, Волков тоже встал. И прежде чем они уже повернулись к двери, кавалер, как будто между прочим, «вспомнил» о том, о чем ни на миг не забывал.

– Господин штатгальтер.

– Да? – Краугер и его спутники остановились.

– А как же неразрешенное наше с вами дело?

Волков хотел уже напомнить ему о векселе, о деньгах. Но штатгальтер его опередил:

– Так нет между нами никаких неразрешенных дел, а тот вексель, что вы мне приносили, будет вам выплачен тотчас, как только вы его подадите снова. Можете даже сами не приходить, а прислать верного человека с ним и подать вексель моему секретарю. И того будет достаточно.

– Прекрасно, завтра же все и улажу, – сказал Волков.

– Распоряжусь, чтоб вас или вашего человека завтра ждали, – пообещал штатгальтер.

После он принимал посетителей с подарками, потом разговаривал с молодыми людьми из своего выезда. Повесы еще не поняли, что жизнь их изменилась, не знали они, что такое дисциплина, пришлось их вразумлять, объяснять им, что это дома они были господами, а тут они его оруженосцы и станут делать то, что им по чину положено, то есть сами чистить его коней, а не поручать это своим слугам. И господину Фейлингу генерал сделал внушение, что он чересчур мягок и добр, а раз он старший, то должен быть требователен к подчиненным.

У кавалера были планы на вечер, он собирался проехаться по кабакам и трактирам, узнать, как его сержанты нанимают новых солдат. Ему надо было понять, как идет набор, охотно ли идут люди под его знамя, хватает ли денег у сержантов, но тут пришли известные ему господа. Это были городские военные, которые просили его быть на пиру, что они устраивали в его честь. Как отказать тем, кого ты считаешь братьями своими? Конечно же, Волков пошел, тем более что, в отличие от штатгальтера, который называл его полковником, эти господа, чтя солдатские традиции, звали его генералом.

Дело было в хорошем трактире, который звался «Кабанья башка» и располагался на площади, как раз против городской ратуши. Кавалера посадили во главе стола, по правую руку от него разместился капитан городского ополчения, по левую – капитан городской стражи. Остальные чины сидели по убыванию. Еще не начали ставить на стол блюда, как господа военные стали пить вино и спрашивать Волкова, как было дело, как вел себя фон Бок, как воевали мужики. Волков рассказывал без утайки. И то, что с маршалом у него сразу не заладилось. И с генералом фон Беренштайном отношения были дурны. И что он угодил в засаду, и как солдаты не хотели строить лагерь, а желали отступать. И как он построил лагерь, и как отбил атаку на него. Как генерал попытался переправиться через броды, но не дал резервов, когда это было нужно. И как после неудачи отъехал, сославшись на болезнь. Только про Агнес он ничего не рассказал. А сказал лишь, что после первой отбитой атаки мужики стали отдыхать, а их офицеры уехали. А он, хоть и приказано ему было отступать, уговорил офицеров провести еще одну атаку – и она-то оказалась успешной. Так он хамов побил и захватил их лагерь. Господа офицеры слушали с большим вниманием, перебивая лишь уточняющими вопросами. А потом пили за здоровье генерала до самой ночи. И выпили крепко, так крепко, что многие не могли сами идти домой, а легли спать прямо там в трактире на лавках. Сам Волков, когда возвращался домой, едва держался в седле.

Утром ему понадобилось умение Агнес врачевать, так как чувствовал он себя нехорошо, а его уже дожидались люди. То были всякие купчишки с подарками. Кто куль муки привез, кто пива, кто пришел подарить шитья для женщин дома фон Эшбахтов. Но один из них был монах, но не из монастыря за забором, коим руководил аббат Илларион. То был монах иной. Волков сразу понял, что посыльный это от двора его высокопреосвященства, и оказался прав.

– Что тебе? – спросил у него Волков, все еще не очень хорошо себя чувствуя и беря чашу с кофе, что подала ему Агнес.

– Брат Родерик просит вам передать, что сегодня после вечерней мессы его высокопреосвященство примет вас у себя.

«Ну конечно, как разговор зашел про деньги, про большие деньги, так уже неделю ждать не нужно, нашлось для меня время у архиепископа».

– Передай викарию, что буду непременно, – ответил он монаху, после чего тот удалился.

Кавалер привел себя в порядок и, пока было время, поехал по городу. Он уже знал, где сидели его сержанты, нанимавшие солдат, о том ему рассказали вчера офицеры на ужине. Говорили, что многие их подчиненные подумывают наняться к нему на одну кампанию. Среди солдат и сержантов его считали очень удачливым командиром, который всегда с добычей. Это Волкову льстило, и его ожидания оправдались. Те сержанты, что нанимали людей в стрелковые роты Рохи, доложили, что уже набрали полторы сотни желающих и больше уже не берут, ждут, когда подойдет войско, чтобы передать новонабранных капитану. У других тоже дела шли неплохо, и немудрено: Волков предлагал за два месяца девять с половиной монет. Это было на три талера щедрее, чем за то же время предлагали рекрутеры императора совсем недавно. Единственное, что отпугивало людей, так это разговоры, что придется воевать с грозными горцами. Но разговоры о том, что кавалер Фолькоф фон Эшбахт уже бил их дважды и один раз грабил, настраивали людей на нужный лад. И записывался в роты народ хороший, опытный.

Поговорив с сержантами, кавалер поехал домой, а тут как раз рядом был городской арсенал, около которого собирались купцы, что торговали оружием, стояли оружейные ряды, где красовались вывески лучших оружейных домов Ланна и Фринланда. Волков слез с коня, пошел глядеть, чем торгуют. Но сколько ни бродил генерал, ничего интересного для себя не нашел. Купчишки как прознали, кто меж них ходит, так подбегали, шапки снимали, кланялись, просили на их товар взглянуть, но ничем ему угодить не могли. Всего у него было в достатке, те трофеи, что взял он в лагере у мужиков, оказались избыточны: и кирасы, и шлемы, и бригантины, и рукавицы латные с наплечниками и горжетами – все у него было, всего хватало.

А пик и копий так полковники для своих полков сами прикупят по надобности, как будут в городе. Единственное, что искал кавалер, были мушкеты. Но ни один из купцов такого товара не имел, хотя многие предлагали ему хорошие легкие аркебузы. Но Волкову они были без надобности. И поначалу он злился на то, что у дурней нет мушкетов, а потом, поразмышляв, стал даже радоваться. Огромный город Ланн слыл во всех окрестных землях главным оружейным и цехом, и рынком, и если тут нет мушкетов, то, значит, и спроса на них нет. Еще так никто и не понял, насколько это грозное оружие, а значит, и у горцев такого оружия не будет.

С этими мыслями генерал поехал домой обедать.

Глава 35

В огромной приемной зале дворца архиепископа люди, как всегда, были, а шума не было, все говорили тихо, ногами не топали и не шаркали, потому как за большим столом у дверей в зал аудиенций сидел человек весьма строгий. То был старый знакомец Волкова, старый его неприятель, канцлер его высокопреосвященства викарий брат Родерик.

Волков как вошел в зал, так сразу пошел к нему, а за ним, вызывающе гремя своими мечами и кавалерийскими сапожищами с каблуками, пошли два молодых человека – один из них Фейлинг, другой Хайнцхоффер, которого кавалер взял из-за внешности: он был высок, статен и широкоплеч. Волков же был в лучшей своей одежде, при новом мече с изящной гардой и богатыми ножнами, что он взял себе из трофеев в мужицком лагере. Он был хорош, все-таки на прием пришел, а на берете его черном сиял неестественно синим цветом сапфир в серебре, подарок императора.

Брат Родерик, хоть и не любил кавалера, из-за стола встал, кивнул ему без лишней учтивости.

– А, вот и вы, генерал. Брат Илларион за вас хлопотал.

Волков кивнул ему в ответ. А монах продолжал:

– Хорошо иметь влиятельных друзей при дворе. Одно их слово – и вы на приеме у архиепископа.

– Друзей хорошо иметь везде… – заметил кавалер тоном нейтральным и добавил: – Прошу вас доложить обо мне курфюрсту.

– У его высокопреосвященства проситель, надо будет подождать.

– Я подожду, но прошу вас немедля сообщить, что я прибыл, – настоял кавалер.

Приор поджал губы, изображая улыбку, и, не произнеся ни слова, открыл тяжелую дверь и скрылся за ней. И до десяти не успел бы сосчитать кавалер, как дверь распахнулась и тут же, почти в объятия его, из покоев выбежал монах. Кавалер сразу узнал его. То был его старый приятель, с кем они ездили в инквизицию, брат Николас.

Он был возбужден. Узнав Волкова, поздоровался и заговорил быстро:

– Господин, видно, вы в желаниях своих очень упорны.

– Почему вы так думаете? – осведомился Волков.

– Вчера вечером меня звал к себе отец Илларион, велел исполнять пост трехдневный, самый суровый, велел поститься на хлебе и воде и молиться сорок раз в день. А сегодня звал меня к себе сам архиепископ, разговоры со мной вел.

– И к чему же это все? – спросил Волков.

– Такой пост назначают перед рукоположением в сан, – многозначительно сказал монах. – Вот я и думаю, что это ваша затея удалась.

– А вы не рады? Епископом будете.

– Ох, уж и не знаю даже, этот чин по мне ли. Я же больше по инквизиции служил, а тут вон как… Интриги да политика…

– Вы мне будете там нужны, а интриговать научитесь быстро, умом вы не обделены. – Волков хотел что-то добавить, да тут дверь открылась, и появившийся брат Родерик сказал высокопарно:

– Генерал, его высокопреосвященство примет вас. – И отошел, пропуская кавалера.

Молодые люди, что были с генералом, по незнанию попытались идти следом, да викарий молча стал у них на пути с видом холодным: «Куда собрались? Вас не звали!» И они остались за дверью.

Его высокопреосвященство мало изменился с их последней встречи.

Он, увидав Волкова, начал тяжело вставать из кресла, с подушек, монахиня и лекарь его ему в том содействовали, а он уже издали говорил кавалеру, протягивая руки:

– Ну, иди сюда, сын мой, дай старику обнять тебя.

От него пахло благовониями, лекарствами и вином, а объятия его были еще весьма крепки.

– Рад, рад, что тебе доверили дело с мужиками, – говорил курфюрст, выпуская Волкова из объятий. – Кто же тебя пригласил туда?

– Старый мой знакомец жид Наум Коэн приезжал ко мне. Уговаривал.

– Знаю его, слуга императора и карман его. Значит, приехал он к тебе, наверняка привез золото, а ты и согласился?

– Я бы не согласился, да он привез от императора патент полковника, как тут устоять было?

– Ловкач он, ловкач, – говорил архиепископ, не выпуская руки кавалера. – Пойдем сядем, я долго стоять не могу, ноги мои опять распухли.

Курфюрст опустился в свое кресло, а молодой монах поставил для кавалера раскладной стул подле него.

– Ну, рассказывай, как было дело? – продолжал архиепископ. – Как побил мужиков, которых два года до тебя никто побить не мог, хотя были среди них люди, именитые в военном ремесле?

Волков, поначалу польщенный такими словами, стал рассказывать, и рассказывал то же, что вчера вечером говорил офицерам города Ланна. Вот только они слушали молча, едва рты не раскрыв, каждое его слово ловя, так они хотели все услышать из первых уст, а архиепископ слушал вполуха, вернее даже, делал вид, что слушает. Волков тут и понял, что не для того звали его во дворец, чтобы слушать военные байки, понял, что весь интерес курфюрста показной, что ждет курфюрст, когда гость закончит, чтобы перейти к делам, к тем делам, что волнуют его высокопреосвященство. Поняв это, кавалер вздохнул и быстро закончил рассказ:

– А подлеца рыцаря фон Эрлихенгена изловить мне не удалось.

– Прискорбно, прискорбно сие, – заметил архиепископ расстроенно и тут же ожил в интересе своем: – А говорят, что ты, сын мой, взял большой плен. Многих мужиков изловил.

«Все-то вы, ваше высокопреосвященство, знаете!»

– Взял полон немалый, почитай полторы тысячи человек, – ответил Волков.

– И все были еретики, Лютера да Кальвина дети?

– Все как один, сеньор. Все как один.

– А слышал я, что при войске твоем нашелся человек истинной веры, что не дал тебе казнить всех детей сатанинских и обратил их в веру праведную, привел к причастию и почитанию церкви.

– Был такой монах, брат Ипполит его имя, – отвечал Волков медленно, волнуясь, что архиепископ захочет увидать того монаха, а то еще и забрать его у Волкова. – Молодой человек, человек честный, но нестойкий, поплакать любит, когда трудно.

– То молодости присуще, – отвечал архиепископ и, к радости Волкова, не стал дальше говорить про монаха, а продолжил разговор про пленных: – А ты тех пленных, говорят, не отпустил? При себе оставил?

И тут кавалер подумал вдруг, что лучше бы, если бы этот старый и хитрый поп про монаха продолжил разговор, а не про пленных. И оказался прав. Архиепископ в ожидании ответа наклонился так близко, что кавалер опять почувствовал запах вина и лекарств.

– Не отпустил, при себе держу, – отвечал Волков. – В крепость их себе записал. – «Тебе-то, поп, что до того?» Волков все больше и больше волновался, но нужно было отвечать честно, разве попу этому соврешь? Князь церкви все-таки. Да и знает он все уже. – Записал себе в крепость. Отпускать-то их нельзя было.

– Это большая мудрость, сын мой, большая мудрость, вижу я, что в тебе не ошибся. – Архиепископ на секунду откинулся на спинку кресла, отвел от генерала взгляд и тут же вернулся к нему. – Сын мой и друг мой, а дай мне из этих мужиков своих хотя бы двести душ.

И сказал он это так, словно о какой безделице говорил, о пустяке, о яблоке или о башмаке старом, который вдруг ему понадобился, о пустой какой-то вещи, а не о сотнях людей. И эта простота так поразила Волкова, что он по первости не находил что ответить, смотрел на архиепископа взглядом, полным удивления, а потом наконец вымолвил:

– Двести душ вам дать?

– Да хоть двести. Понимаешь, после войн да чумы земельки мои людишками оскудели. Пустые стоят, поля не паханы. Так ты бы дал мне немного своих пленных, душ двести, а я тебе тоже услужу, – продолжал поп весьма настойчиво.

– Услужите? – Кавалер все еще пребывал в растерянности и, кажется, не понимал, о чем говорит курфюрст.

– А как же, конечно, вон у меня только что был знакомец твой, брат Николас; коли ты мне с людишками поможешь, так я тебе завтра же рукоположу его в епископы и отправлю его на кафедру в твой Мален.

– Да как же так? Мы же с аббатом Илларионом договаривались, что за это я дам вам двадцать пудов серебра, – растерянно произнес Волков.

– Эх, понимаешь, сын мой, – начал объяснять ему архиепископ, – серебра того я и не увижу, уйдет оно сразу в долги. А людишки твои лично для меня будут.

И кавалера тут едва не перекосило от злости. «Чертовы попы, жеребячье семя, псы алчные, в алчности своей пределов не знающие. Тянут, тянут, тянут себе все, до чего только дотянуться могут. Из руки вырывают, ни стыда, ни страха не имеют. Что силой взять не могут, так клянчить будут. Будьте вы прокляты».

А архиепископ по лицу гостя увидал, кажется, его настроение, в чтении по лицам старик знал толк, и тут же поднял руку, а в руку его секретарь, стоящий за креслом, сию секунду положил бумагу. И архиепископ ту бумагу протянул Волкову.

– Слыхал я, что солдаты твои провозгласили тебя генералом, это большой почет, большой. Но вот патента на чин солдаты дать не могут. Вот тебе патент от меня. Отныне ты генерал земель Ланн и Фринланд с патентом. А завтра будет тебе и епископ.

Волков рассеянно заглянул в бумагу и даже не поблагодарил курфюрста, а тому и не надо было благодарности, он продолжал выуживать свое, вцепился, словно пиявка:

– Так что, дашь мне двести мужичков?

– Двести мужичков? – Кавалер так и сидел с бумагой в руке, но уже стал приходить в себя. – Нет, сеньор, двести мужиков дать никак не получиться. Мужиков тех у меня переписанных лишь четыреста пятьдесят, остальное всё бабы да дети неразумные. А из тех мужиков многих я своим офицерам за доблесть обещал. Коли вам две сотни отдам, так мне самому совсем мало останется.

– Что ж, – вздохнул архиепископ горестно, – дай хоть сто пятьдесят. Я и тому буду рад. Ты даже не представляешь, как пустынны земли мои.

– Сотню дам, – твердо пообещал Волков, – больше не могу.

– Сотню так сотню, – архиепископ опять вздохнул, – но только с бабами давай, ни к чему нам бобылей плодить. Не по-божески это.

«Не по-божески? Не по-божески?!»

– Как вам будет угодно, монсеньор, – ответил Волков, вставая. – Пришлите тогда ко мне завтра брата Николаса с эдиктом на кафедру Малена, а я, как придут люди, отсчитаю вам сто мужиков и сто баб с ними.

– Ступай, ни о чем не переживай. Завтра будет у тебя новый епископ, – заверил его курфюрст, – а ты как его у себя увидишь, так серебро казначею посылай, не тяни, больно нам оно к спеху.

Волков вышел из приемной залы белый. Патент курфюрста смял в руке. И лишь одно слово повторял он про себя: «Воры! Воры!» И других слов сейчас он не находил. Направился к выходу. Брат Николас, что дожидался кавалера, даже не отважился заговорить с ним. Фейлинг и Хайнцхоффер поспешили за генералом озабоченные. Находившиеся в зале иные люди молчали. И лишь брат Родерик откровенно посмеивался ему в спину с присущим высокомерием.

Когда Волков вернулся домой, там был молодой банкир Энрике Ренальди. Они с Агнес, удивительное дело, пили кофе, хотя Агнес раньше его иначе чем бурдой не именовала. И, кажется, им вдвоем было весело.

– Дядя. – Агнес встала, вышла из-за стола и, как положено благовоспитанной девице, сделала книксен и сказала: – Гости к вам.

Ренальди поклонился. Волков же лишь кивнул в ответ. Не до гостей ему сейчас было, совсем не до гостей. И, по его сумрачному виду поняв это, банкир сразу сказал:

– Уж простите, генерал, что зачастил к вам непрошеный, я всего на одну минуту. Сделать вам новое предложение.

«А, прознали, что у меня казначей курфюрста был».

– Я вас слушаю, друг мой. – Кавалер опустился на свое место во главе стола.

– Отцы подумали и решили предложить вам тридцать три гульдена за пуд серебра.

Волков положил перед собой бумагу, патент на генеральский чин, подписанный курфюрстом Ланна, разгладил и ответил красавцу:

– Предложи ваши отцы мне эту цену на ужине, так я бы сразу согласился. А теперь я лишь могу сказать то же, что и говорил до этого: я подумаю.

Энрике Ренальди низко поклонился.

– Надеюсь, что ваши размышления приведут вас к нам.

Когда он ушел, девица подошла к кавалеру.

– Опять злились? – И без всякого стеснения стала расстегивать его колет на груди, а потом просунула руку под одежду. – Говорила вам, нельзя вам яриться, ярость ваша убьет вас быстрее, чем железо врагов.

Ах, как она этой своей ручкой маленькой выручала его. Как только проникла ее рука к нему под одежду, так сразу растаяла тяжесть, что давила грудь. Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза. А она, одной рукой врачуя его, взяла другой со стола бумагу и заглянула туда.

– О! Архиепископ дарует вам чин генеральский.

– Дарует, – буркнул он.

– А вы такую бумагу комкаете! – сказала девушка, возвращая патент на место. – Неумно это. Ну, говорите, что стряслось?

– Добился я того, что мне было нужно, – проговорил кавалер, – завтра тут будет новый епископ Маленский.

Она убрала руку с его груди, села рядом.

– Епископ этот будет мне в большую помощь, но один человек… все равно мне сильно мешает. Влиятелен больно. Никак мне его не одолеть.

– Да, уже говорили вы мне о нем, кажется… – догадалась Агнес. – Только не назвали имя этой занозы.

Волков помолчал, не хотел он к этому прибегать, не хотел Агнес в это дело втягивать, видит Бог, не хотел, но как с таким подлым и неустанным в своей подлости человеком еще можно было совладать? Другого способа, кроме как просить девицу, что сидела перед ним, он не видел. И он назвал его имя:

– То граф фон Мален. Сосед, родственник и враг мой.

– Ну и не печальтесь о нем, – с необыкновенной легкостью сказала Агнес. – Подумаю, что с ним можно сделать. Завтра утром что надумаю, то и скажу вам.

И тут же забыла она об этом разговоре, словно о пустяке они болтали, стала звать Зельду, чтобы та подавала господину ужин. А Волков смотрел на девушку и в который раз удивлялся. Она стала красивее. Взрослее. Сильнее. Опаснее. Как бы с такой лиха не испить. Как бы беду она не накликала. Впрочем, она была еще и умна. На то он и уповал.

Видно, архиепископу деньги очень требовались. Уже после завтрака Волков принимал у себя свежеиспеченного епископа города Малена. С ним был и казначей его высокопреосвященства аббат Илларион.

«Ишь, как им деньги нужны, не дали даже брату Николасу трехдневный пост перед рукоположением выдержать».

Брат Николас под одобрительные кивки аббата протянул кавалеру красивую бумагу. Тот взял ее в руки, начал читать. Потом поднял голову.

– Значит, монсеньор епископ, при рукоположении в сан вы изволили взять себе имя Бартоломей.

– Да, – кивнул бывший брат Николас, – в честь святого Бартоломея Аквинского.

– Прекрасно. Прекрасно.

– Надеюсь, паства меня не отринет, – продолжал новый епископ города Малена.

– Уж я об этом позабочусь, – пообещал епископу кавалер. – Не волнуйтесь, монсеньор, у вас там будут друзья. У вас они уже есть.

Слово «монсеньор» для простого монаха из инквизиции было непривычным. Он смотрел на Волкова удивленно и, кажется, чуть испуганно.

«Ничего, пусть привыкает, он теперь духовный отец целого города, целого графства».

А казначею, видно, не терпелось. Эти все разговоры слушать ему было недосуг.

– Генерал, а серебро, обещанное церкви, в тех ящиках, что лежат в телегах на дворе?

– Да, это оно при моих гвардейцах день и ночь. Все десять ящиков ваши. Ящики крепки, берите топор, мой друг, смотрите сами.

– А не одолжите мне свои телеги и своих лошадей? – просит аббат.

– Ну разумеется, попрошу гвардейцев вас сопровождать.

Аббат сразу встал, ему не терпелось увидеть серебро на своем монетном дворе. Волков и епископ Бартоломей вышли на двор за ним следом. Пока впрягали коней, брат Илларион осмотрел и проверил на крепость все ящики. Как только все было готово, немедленно откланялся.

А Волков наставлял сержанта Вермера:

– Не вздумай им телеги с лошадьми оставить, потом их не сыщешь. Ящики сгрузишь – и уезжай с телегами.

Сержант все понял. Уехал, повез серебро. А новый епископ Малена и генерал вернулись в дом.

– Думаю сейчас уехать, – сказал брат Бартоломей. – Приеду, осмотрюсь, с отцами в приходах познакомлюсь.

– У вас и кареты нет, – заметил Волков, глядя на монаха.

– Доберусь с попутными телегами. У меня имеется немного денег, но сначала думаю купить подобающее сану облачение. Люди станут смеяться над моим рубищем, говорят, Мален – город небедный.

Да, вид у него был отнюдь не епископский. Волков посмотрел на брата Бартоломея пристально и сказал:

– Ничего не покупайте. Езжайте так. Ведите себя скромно. Возьмите себе монаха-помощника, пусть при всех зовет вас «монсеньор епископ», сами же будьте неприхотливы. В Мален не езжайте, отправляйтесь поначалу ко мне в Эшбахт, там станете в доме моем.

Брат Николас был совсем не глуп, он сразу смекнул, что задумал кавалер.

– Хотите, чтобы я явился в Мален в нищете праведной, как первые подвижники церкви?

– Именно. – Волков улыбался, довольный тем, что монах сразу все понимает. – Но вам придется дождаться меня. Сидите у меня дома, пока я не приеду.

– Буду жить у вас и объезжать окрестности в простой телеге, знакомиться с настоятелями церквей, с местной знатью, но в город до вашего возвращения не поеду.

– Отличная мысль, пусть попы в городе и сами горожане раздумывают над вашими действиями. Только в Малендорф к графу не заезжайте, держитесь от греха подальше.

– Так и сделаю.

– Сейчас напишу вам письма к жене и к моей подруге Бригитт. Передадите их. Напишу Бригитт, чтобы вам помогала по возможности. Как напишу, так езжайте, – сказал Волков.

– Будь славен Господь, да осветит он путь наш, – отвечал ему епископ, осеняя себя крестным знамением. – А я, пока вы пишете, схожу в монастырь, найду спутника себе и помощника.

Волков, как ушел монах, сел писать письма, а тут в обеденной зале появилась Агнес. Под глазами круги, бледна, в щеках спала, словно похудела. И сама совсем не так красива, как была вчера; сделала книксен, села рядом, велела подать себе… кофе! С сахаром и сливками и со сдобой жирной. А пока Зельда в ступке толкла кофейные зерна, Агнес и говорит кавалеру:

– Слыхала я сверху, что вы какого-то монаха к себе в Эшбахт отправляете.

– Да, отправляю, – отвечает тот, откладывая перо.

– Человек тот, о котором мы говорили вчера, непрост, – тихо произносит девушка. – К нему и не подобраться.

Волков смотрит, не слышат ли его слуги или господин Фейлинг, так же тихо ей отвечает:

– Сие немудрено. Он граф. Вечно при нем люди: свита, холопы.

– Да уж ладно, – продолжает дева, – поеду в Эшбахт, Сыч для дела мне понадобится.

– Я ему напишу, чтобы помогал тебе.

Агнес взглянула на господина и, кажется, улыбнулась.

– В том нет нужды, сама ему скажу. Я к вам в Эшбахт поеду, посмотрю, как к этому человеку можно подобраться. Сразу его не убью, время на то потребуется. А монаху сообщите, что с собой его взять могу.

– Нет. – Кавалер подумал и повторил: – Нет, пусть сам добирается. И знаешь что…

– Что? – Девушка внимательно глядела на него.

– Ты до моего приезда… – тут он стал подбирать слово, – до моего приезда дела не делай. Мне сначала кое с кем поговорить нужно будет.

– Хорошо, господин, – кивнула Агнес.

Волков взял уже перо, чтобы продолжить письма, но остановился.

– И еще… ты в доме у меня не останавливайся. Остановишься в трактире. Скажешь трактирщику, что я велел лучшие покои тебе предоставить.

Агнес вместо благодарности посмотрела на него взглядом долгим. Смотрела пронзительно и с обидой, так же и говорила:

– Монаха со мной в дорогу не пускаете, в доме своем жить не дозволяете, словно я с проказой или умалишенная.

– Не мели чепухи, – строго возразил Волков, снова принимаясь за письмо. – Как сказал, так и делай. Не прокаженная ты, и ценю я тебя, и люблю даже. Но для дела лучше будет, если поступишь, как я велю.

Да, все правильно он сказал, девушка не нашлась что ответить и смотрела на него все еще зло, но, кажется, уже успокаивалась. На самом же деле он действительно не хотел, чтобы она жила в его доме, потому что он боялся… Там, в доме, две беременные женщины, его женщины, а Агнес – она… В общем, пусть побудет в трактире, от греха подальше, авось не умрет. Все равно недолго ей там жить, он скоро сам приедет в Эшбахт.

Глава 36

Агнес собиралась в дорогу с руганью, с суетой. Тиранила Уту, кухарку Зельду, все ей было не так. Она и на конюха своего накричала бы, да тот в дом не входил, запряг новых лошадок в карету и был с ними на дворе. Между хлопотами по укладке сундуков Агнес успевала подбежать к кавалеру, просунуть правую руку ему под одежду, левой рукой обхватить шею и говорить при том негромко:

– А вы, господин мой, помните: злобиться и яриться вам нельзя, ярость ваша вас в могилу сведет. Как злиться начинаете, так пейте хоть зелье, что вам брат Ипполит намешал. Если и не поможет, но уж и не навредит, я по запаху чувствую. – И тут же оставляла его, убегала с криком: – Ута, дура стоеросовая, а батистовые рубашки, которые расшиты, ты положила?

– Ох, госпожа, позабыла. Они сушатся, сейчас уложу.

– «Позабыла», – передразнивала служанку хозяйка, – гусыня безмозглая. А туфли новые где?

– Сейчас положу.

Напоследок, как все было готово, девушка подошла к Волкову, обняла и прошептала:

– А за графа, занозу эту, не волнуйтесь, теперь он не ваша, теперь он моя забота.

Наконец они собрались и уехали, двор дома стал пуст: ни кареты, ни телег с серебром. Только пара гвардейцев осталась да трое молодых господ из выезда дома за столом. Волков и часа не провел в раздумьях, как вошел гвардеец и доложил:

– Два кавалериста из наших приехали.

– От Брюнхвальда? – обрадовался Волков.

– Кажись, от него.

Невысокий кавалерист, весь в пыли дорожной, в комнату не пошел, говорил с порога:

– Полковник Брюнхвальд велел передать вам, господин генерал, что завтра, если Бог даст, войско ваше здесь будет. И обоз, и плен с ним.

«Раньше на день, чем я думал. Да, у Карла не забалуешь, у него никто не отстанет».

– Спасибо, солдат, как помоетесь, так попросите сержанта, он даст вам еды, а спать сегодня можете в доме, в людской.

И тут, то ли от ласковой заботы Агнес, то ли от хороших вестей, стало у него на сердце легче. А что враг в горах силы собирает, ну и Волков не бессилен. Граф воду мутит, так к нему девица неумолимая поехала; опять же, епископ теперь в городе будет его; серебро продаст – огромные деньги выйдут. И обида на корысть архиепископа, что душила его последний день, сошла на нет. «К черту его. Служил ему как мог, а ему всего мало и мало, больше я ему не слуга, а он мне не сеньор, отныне только себе буду служить».

И тут взгляд его упал на молодых господ, что в безделье ожидания приказов находили для себя глупые занятия и шутки. Одного них, Стефана Габелькната, остальные юноши дразнили «водоносом». Его-то Волков и позвал к себе и, когда тот подошел, усадил молодого человека рядом.

– Фамилия ваша, кажется, купальни в городе имеет?

– Истинно так, сеньор, – отвечал молодой человек. – Лучшие в городе купальни наши. Самая лучшая – та, что у Габенского ручья.

Остальные молодые господа, естественно, притихли и тянули шеи, чтобы лучше расслышать то, о чем они говорят.

– И что, хороши там девы?

– Девы? – Молодой человек чуть подумал. – Девы там хороши, да больно жадны, но ежели вы, господин, в купальни собираетесь, то можно туда пригласить и других дам.

– Других дам? – удивился Волков.

«Уж не про уличных ли и трактирных девок он говорит?»

– Достойных дам, сеньор, – понизив голос, чтобы его не слышали приятели, продолжал Габелькнат.

– Что значит «достойных»? – так же тихо спросил кавалер.

– Вдов, из тех, что молоды, да и замужних некоторых дам, за которыми мужья уследить не могут… – Он тут добавил многозначительно: – Или не хотят.

– Не хотят? – удивленно переспросил Волков.

На что молодой человек просто кивнул: да, не хотят. И продолжил:

– А если сказать, что лично вы, рыцарь Фолькоф фон Эшбахт, устраиваете пир, так еще и незамужние девы многие захотят прийти. Девы младые из семей хороших.

– Даже девы младые из хороших семей? – сомневался генерал.

– Придут-придут, – заверял его Габелькнат. – О вас весь город только и говорит, все с вами знакомиться мечтают, люди еще и злятся, что вы пир не устраиваете и бал не даете в честь своей победы, хотя взяли большие трофеи. Одни говорят, что вы заносчивы, а другие – что вы человек отнюдь не светский, а вовсе даже солдафон и обществом пренебрегаете, а лишь с солдатами дружбу водите.

– Вот как? – опять удивлялся кавалер. Может, в том и был смысл, может, и стоило потратить денег на пир и на бал. Впрочем, не до пиров и балов ему: времени до новой войны оставалось все меньше и меньше. – К черту пиры. Если горцев одолею, обещаю пир на тысячу талеров, а пока давайте-ка, Габелькнат, соберите мне дев и вдов и всех этих неверных жен, что вы знаете. И арендуйте мне вашу купальню у ручья на вечер.

– Купальню вам арендовать нет нужды, сеньор, – отвечал ему молодой человек. – Скажу отцу, так он вам ее без денег предложит, а насчет дам… Лучше, если то ночью будет.

– Ночью?

– Ночью, сеньор. Дамы, и особенно девы, при свете на пир не явятся. А вот как ночь настанет, так будут обязательно. Прилетят, как мотыльки на свет, только поманите.

– Как мотыльки?

– Да, сеньор. Многих звать?

– Ну, не знаю, тех, что помилее. Полдюжины зови.

– Позову первых красавиц города, – обещал Габелькнат и направился к выходу, а его приятели Румениге и фон Каренбург кричали ему вслед:

– Пройдоха! Купчишка!

– Чертов водонос! Вот так продвигаются они по службе!

А он только посмеивался в ответ.

Тот человек, которого кавалер ждал и которому уже собирался сам нанести визит, наконец появился. Жид Наум Коэн был помят и выглядел уставшим.

– Три дня гнал лошадей к вам, – говорил он, по-стариковски шаркая ногами и всерьез опираясь на палку.

Молодые господа смотрели на посетителя весьма удивленно, не понимали юноши, как Рыцарь Божий может принимать в доме своем христоубийцу да еще предлагать ему сесть за стол.

– Садитесь сюда, прошу вас, – говорил Волков, указывая на стул рядом с собой.

– Поздравляю вас, друг мой, с большим делом, вижу я, что не ошибся в вас. Враг побит и рассеян, сам император вами восхищен был.

А Волков смотрел на старика и вдруг стал понимать, что не для того тот коней три дня гнал. Что победа для Коэна не много значит, что говорить он собрался о другом. «О серебре, конечно. Ну что ж, давай поговорим про мое серебро, потому я на все предложения и не соглашался, что тебя, старик, ждал, хочу твою цену услышать».

И Волков не ошибся. Старик повернул голову, посмотрел на молодых господ, сидевших в конце стола. Волков этот взгляд сразу понял.

– Ступайте на двор, господа.

Молодые люди вышли. А Коэн, убедившись, что они теперь с кавалером остались наедине, начал говорить. Думал генерал, что гость торговаться примется, да просчитался, не затем Коэн коней гнал.

– После победы вы взяли большой трофей, полон взяли. Думаю, вам досталось всего немало. Ведь немало?

– С чего бы вам мои деньги считать? – поинтересовался кавалер.

А Коэн словно вопроса не слыхал.

– К добыче по праву вашей вы еще присовокупили и не свое!

«Ах вот ты о чем!»

– Что же не свое я присовокупил? – уже тоном не удивленным, а скорее холодным спрашивал кавалер.

– То серебро, что взяли вы из реки, – спокойно отвечал Коэн. – Надобно будет его вернуть.

– Вернуть? – Волков едва сдержался, чтобы не усмехнуться, чтобы даже не засмеяться ему в лицо.

– Да, вернуть, – твердо повторил Коэн. – Ну, за исключением той части, что вы уже отдали в дар его высокопреосвященству. Ту часть серебра будем считать утерянной, я уговорю хозяев, что то серебро ушло безвозмездно.

– Уговоришь хозяев?! Что ты там себе надумал? Обозлить меня желаешь? – Теперь уже кавалер смеялся, не скрываясь. – Знаешь, жид, сейчас я сижу и думаю: а не позвать ли мне моих людей. Позову – пусть принесут мне мой любимый топор или крепкий люцернский молот. Возьму, что принесут, да и убью тебя. Одним ударом убью. Или нет, не буду я благородное оружие о тебя марать, прикажу гвардейцам повесить тебя на заборе. Я всех мерзавцев на заборе вешаю.

– Я тут ни при чем, – вымолвил Коэн, а сам повернулся и посмотрел на своего человека, который стоял у дверей: на месте ли, успеет ли помочь. – Я лишь посланец тех людей, хозяев серебра. Уверяю вас, друг мой, те люди влиятельные.

– Влиятельные? – Волков уже и впрямь начал раздражаться. – Кто они? Может, это сам император? Так он мной доволен, брошь подарил мне за победу, брошь дорогую. Недавно штатгальтер его у меня был. – Кавалер заметил удивление во взгляде гостя. – Что, не ведал про то, жид? – Волков зло рассмеялся и продолжил: – Или, может, курфюрст какой на меня обозлится? Так то мне уже не страх, я с одним курфюрстом уже враждую не первый год. И с другими готов за свое серебришко повраждовать. Ну, жид, говори, кто те влиятельные люди.

– Те люди весьма влиятельны, господин рыцарь, вы даже не знаете, с кем распрю затеваете!

– Знаю, – прорычал Волков, – знаю. То купчишки богатые из Нижних земель или из Экссонии, а может, и те и другие вместе. Поганые еретики, сволочь, торгаши. – Тут кавалер, нагнувшись, схватил гостя за плечо, подтянул ближе к себе, заглянул ему в лицо и щелкнул пальцами перед носом Коэна. – Вот так пальцами щелкну и буду знать их имена. Это не я не знаю, с кем связываюсь, это они не знают, с кем связываются. – И взгляд его в это мгновение так холоден был, так страшен, что Коэн попытался отстраниться, но кавалер держал крепко. – Что твои купчишки мне сделают? Войну затеют? Горцам еще денег дадут? Это им дороже потерянного серебра станет, много дороже. А если я еще и побью горцев? Тогда вообще, считай, деньги на ветер кинули. Или что, сеньору моему на меня пожалуются? – Кавалер только усмехается. – Что еще? Убийц наймут? Так это им денег не вернет, а я про то опять же узнаю. И такое им устрою, что они кровью блевать будут, а их дети язвами изойдут. Ну, говори, жид, чего еще мне бояться от твоих влиятельных людей?

– Коли так, то нечего вам бояться, господин рыцарь, – разумно предположил гость, вставая.

– Ну а раз ты так считаешь, то иди и напиши дружкам своим про это, – успокаиваясь и выпуская гостя, произнес генерал. – Ступай, пиши. Дурак старый! Бог свидетель, ждал тебя как гостя желанного, а теперь видеть тебя не хочу. Убирайся.

Наум Коэн уходил, кланяясь и кланяясь, чтобы больше не злить яростного генерала. А когда ушел, кавалер откинулся на спинку стула и вздохнул: «Жаль, что ушел. Я уже думал, что он хоть малость поторгуется за серебро. А он о том и словом не обмолвился, наверное, взялся для купчишек это серебро у меня отобрать за долю для себя. И не вышло. Вот купить и не попытался. И опять я ярился, готов задушить уже был вора этого. А гнев – это грех. Агнес и монах в один голос велят держать себя в руках. А как тут удержишь? Один воры вокруг. Одни воры».

Как стало темнеть, поехали в купальни. С Волковым из молодых господ были Георг Румениге, Рудольф Хенрик, Людвиг фон Каренбург, самый юный из всех Курт Фейлинг и, конечно, тот, кто брался устроить вечер, – Стефан Габелькнат. В охрану кавалер взял сержанта Хайценггера и четверых гвардейцев.

Ночь стояла теплая и тихая, безветренная. До купален доехали, когда уже на небе появилась луна. Въехали в ворота, в большой двор. Красивое большое здание со множеством больших окон, из которых лился свет и едва-едва слышно доносилась музыка.

У ворот их встречал богато одетый господин.

– То Карл, наш распорядитель купален, – сказал Габелькнат, помогая Волкову спуститься с коня. – Карл, дамы прибыли?

– Отчасти, господин. Лишь четыре пока, они в главной зале, – отвечал тот с поклоном.

Молодые люди заметно волновались, шутили, толкались, поправляли одежду и прихорашивались, вели себя, как и положено молодым людям перед встречей с женщинами. А Волков не прихорашивался. Он уже был далеко не молод, раны старые на лице и голове, хромота… Что тут поделать? Дамам придется принять его таким, каков есть.

При входе его встречали сразу несколько людей. Все низко кланялись. Габелькнат сразу представлял их кавалеру:

– Мейстер Маркус, глава наших музыкантов.

– Что господин генерал желают слушать? – спросил музыкант.

– Веселое, – отвечал кавалер, даже не задумываясь, – только веселое, и еще играйте танцы, и пусть барабаны бьют потише, они мне на войне надоели.

– Все так и будет, – с низким поклоном произнес мейстер Маркус и ушел.

– Наш виночерпий, Габриель, – продолжал Габелькнат.

– Вин у нас целый погреб, с какого изволите начать вечер?

– С токая, и мадеру поставьте на стол, херес тоже.

– Это всё вина крепкие, дамы могут и захмелеть, – предупредил виночерпий.

– То и надобно, – отвечал кавалер. – Впрочем, поставь то, что любят дамы.

Тут он увидал еще одного человека в летах. В хорошей одежде, с большой плоской шкатулкой под мышкой, тот низко кланялся генералу.

– А это кто? Может, лекарь какой? – спросил кавалер у Габелькната.

– То ювелир, Шнейдер. Мы дозволяем ему тут у нас торговать.

– Ювелир торгует в купальне? – удивился кавалер и спросил у Шнейдера: – Неужто у тебя тут что-то покупают?

– Так иногда случается, господин генерал, – снова кланялся ему ювелир и при этом улыбался.

После кавалера провели в большую залу с неглубоким бассейном и множеством ванн, деревянных и каменных. У бассейна уже был накрыт богатый стол, и за ним сидели четыре дамы.

– Я же просил больше женщин, – произнес Волков негромко, внимательно разглядывая дам.

– Не волнуйтесь, сеньор, будет больше, не все еще приехали, – обещал Габелькнат.

И вправду, тут же в зал вошли еще две девы в замысловатых головных уборах, и даже это были не все – пока генерал знакомился с красавицами, пришла еще одна, а пока все рассаживались, в залу впорхнули еще две совсем молодые девицы лет пятнадцати-шестнадцати.

– Сабин, а где же ваша вечная подруга Эльвира? – воскликнул Габелькнат, вставая и приглашая опоздавших за стол.

– Ах, простите нас за опоздание, господа, – отвечала бойкая и вправду юная блондинка Сабин, – ждали, когда стемнеет, чтобы сбежать из дома, а Эльвиру, подругу нашу, схватил отец, он у нее строг, думаю, достанется ей, будет ей косы драть. Но ничего, вот я вам, господа, привела новенькую. Это Сусанна. Давно меня просила взять ее в купальни.

Такая же юная и такая же красивая, только темненькая, Сусанна покраснела. Впрочем, Габелькнат не соврал, дамы были действительно хороши, ни рыхлых, ни тощих, ни рябых не было, только красивые, одна к одной, как на подбор. И красоты они были самой разной, и лет самых разных – от совсем юных, как изящная и легкая Сабин, до умудренных опытом, солидных тридцатилетних матрон.

А тут и музыка заиграла, лакеи понесли горячие кушанья на стол, стали разливать вино. Умный господин Фейлинг, вспоминая пиры в военных лагерях, на которых присутствовал, даром, что был тут самый молодой, встал и предложил тост за генерала, велел пить до дна.

И все выпили тост за генерала до дна, слуги тут же вновь наполнили бокалы. Дамы и господа стали брать себе еду, а одна очень-очень приятная госпожа, которую звали Эмилия, встала и, подойдя к господину Фейлингу, что сидел по левую руку от генерала, весьма бесцеремонно его попросила:

– Уступите мне место, юный господин, будьте добры.

Она скорее повелевала, чем просила, но делала это с очаровательной улыбкой.

Конечно же, тот уступил ей, уступил безмолвно, еще бы, она в матери ему при случае сгодилась бы, а дама, сев на его место, улыбалась теперь Волкову, взяла нож, вилку, отрезала от большого куска на блюде тонкий ломоть мяса и, укладывая его кавалеру на тарелку, попросила:

– Дозвольте мне быть вашей прислугой сегодня, господин генерал, о большем и не прошу.

– Почту за честь иметь таких служанок, – отвечал кавалер, разглядывая даму.

Она и вправду оказалась очень собой хороша, тугой лиф платья не мог скрыть ее прелестей, кожа на лице чиста, зубы ровны, ручки ловкие. Она без разрешения взяла его бокал и отпила из него.

– Ах, у вас тоже белое, господин генерал.

– Это токайское, – отвечал он, совсем не злясь на красавицу из-за ее своеволия. Ему это даже нравилось.

– А будут ли певцы? – спрашивает еще одна дама.

– Да-да, – закричала, вскакивая со стула, юная Сабин. – Хочется песен!

– Габелькнат, певцы будут? – повернулся к музыканту Волков.

– Непременно, – отвечает тот, – сейчас распоряжусь.

Когда он проходил мимо, Волков схватил его за рукав.

– А отчего Румениге так мрачен? Не пьет ничего, с дамами молчит.

Габелькнат склонился к уху генерала и прошептал:

– Он скорбит из-за бесчестья.

– Что? Из-за какого еще бесчестья?

– Эмилия Вайсберг, – Габелькнат покосился на красавицу, что сидела подле генерала, – родственница его, жена покойного его дяди. Он считает, что она позорит его фамилию.

– Ах вот оно что?

– Да, он не ожидал ее тут увидеть. Вот и бесится, дурень. Ничего, выпьет, так дамы его развеселят.

Волков усмехнулся, а музыканты уже играли всем известную и всеми любимую песню про любовь. Вперед, к столу, вышел тонконогий певец и стал петь высоким звонким голосом. Дамы притихли, умиляясь словам песни и чувственному голосу, а Эмилия Вайсберг, слушая певца, – ничего, что мрачный родственник рядом, – взяла кавалера за руку.

А как песня закончилась, молодая шумная Сабин снова вскочила, выпила залпом полный бокал вина до дна и закричала:

– Господа, отчего же мы не купаемся? Ванны свободны, бассейн тоже, воды и простыней вдоволь, я хочу купаться, а ну-ка, Сусанна, помоги снять платье!

Она вылезла из-за стола и стала разоблачаться, а подруга ее, румяная и чернобровая, стала в том ловко помогать. И полминуты не прошло, как изящная юная Сабин осталась в прозрачной нижней рубахе, с распущенными волосами. Приплясывая под жадными взглядами молодых господ и недобрым взглядом госпожи Эмилии Вайсберг, подбежала к генералу и, схватив его за руку, заговорила весело:

– Пойдемте, господин мой, купаться. Ванны горячие, невозможно как хороши.

Ее рубашка так тонка, что почти ничего не скрывает, тело ее молодое так и влечет к себе мужские взгляды.

– Да подождите вы, – смеется кавалер, вылезая из-за стола, – какая вы, право, неугомонная. Не полезу же я в воду в одежде!

– А я вам помогу разоблачиться! – Сабин немедля склонилась пред ним. – Давайте я помогу вам снять туфли.

– А я помогу – чулки. – Темноволосая Сусанна, тоже уже почти разоблачившаяся, кинулась к нему.

Волков смеется и соглашается. Играет веселая музыка. Другие гости тоже выходят из-за столов, тоже начинают раздеваться, причем дамы раздеваются быстрее молодых господ. Те еще сидят, краснея, за столом, а красавицы, одна другой помогая, распускают шнуровки на корсетах и, оголяя ноги, стягивают чулки. А слуги несут всем простыни и кувшины с вином к бассейну, к ваннам. А девы, разоблачаясь, даже не уходят за ширмы и тела свои прекрасные едва прячут в простыни, прежде чем погружать их в горячие воды. А погрузив, так простыни те бросают за ненадобностью и плещутся в воде в своей естественной красоте. Волков выпивает еще токайского и радуется. Две дамы, сами уже разоблачившись, теперь помогают раздеться и ему и смеются тем звонким смехом, которым обычно смеются молодые красавицы, что о стыде позабыли.

Кавалер был доволен тем, как прошла та ночь, далеко не всем дамам он смог уделить внимание, но всем дамам, что были тогда в купальнях, достались от него подарки. К утру Волков узнал, зачем в купальнях пребывает ювелир, когда тот пришел к бассейну, в котором кавалер плескался сразу с тремя девами, и стал показывать красавицам украшения.

– У меня нет столько серебра, мошенник, – ругал ювелира Волков, сидя по плечи в воде на ступенях бассейна в окружении нескольких обнаженных женщин.

Прекрасные дамы, обнимая генерала объятиями жаркими, не забывали и разглядывать украшения, что подносил им в шкатулке ювелир. А там всякой было красоты на красном бархате.

– Ступай, говорю, нет у меня денег при себе, – гнал хитреца Волков.

– Ах, какие пустяки, – улыбался пройдоха. – Денег сразу и не нужно, мне будет достаточно вашего слова, господин генерал. Дамы, а вот сережки, полюбуйтесь, чистое золото, ах, как хорошо они будут смотреться в ваших прекрасных ушках.

– Да, мне пошли бы эти сережки, – говорила ласковая и пьяненькая юная Сусанна. Она прижималась к кавалеру, обхватив его бедро стройными ножками, гладила его по одной щеке, целовала его в другую. – Господин, как хочется мне эти серьги.

– Хочется вам? Так берите, – отвечал Волков и добавлял громче: – Эй, мошенник, дай дамам всего, что они пожелают, пусть каждая возьмет то, что ей приглянется.

Дамы радостно вылезали из воды и, забывая про простыни, которые хоть как-то скрывали их наготу, бежали выбирать себе украшения. Видя такую выгоду, ювелир, весь мокрый от брызг, что летели с дам, подсчитывал прибыль, а заодно любовался их прекрасными телами.

Волков проснулся уже днем, почти в обед, в постели у очаровательной госпожи Эмилии Вайсберг. Проснулся от ее поцелуев и с удовольствием вспоминал удивительную ночь, а заодно вспоминал и цену, которую назвал ему мошенник-ювелир. А цена та была триста шесть талеров. Но он об этом не жалел. Конечно, не каждой из прекрасных дев он уделил внимание вчера, но каждая из дам, уходя на рассвете, несла на себе какую-нибудь золотую память о нем. Ну а деньги… Черт с ними, для того они и нужны, чтобы одаривать красавиц золотом, а он себе еще завоюет серебра или золота.

Глава 37

Он еще не выбрался из цепких объятий вдовы, а фон Тишель уже приехал и сообщил, что первая часть его войска прибыла, что кавалерия фон Реддернауфа уже встала лагерем перед северными воротами Ланна и ждет генерала. Прощай, Эмилия! Он смог покинуть ее только после того, как обещал ей, что будет при случае наведываться.

Капитан фон Реддернауф занимался пополнением, осматривал коней новонабранных в Ланне кавалеристов. В Нойнсбурге он взял в свои эскадроны тридцать шесть человек. И здесь, в Ланне, сержанты-вербовщики набрали ему еще восемьдесят два.

Но в первую очередь Волкова волновало другое.

– Как обоз? Идет? – Он волновался и за пленных, и за серебро. Казалось бы, о чем ему еще беспокоиться, кроме этого, но он беспокоился. Не меньше пленных и сокровищ его волновали и солдаты, настроение в ротах.

– Все слава богу, – отвечал капитан-кавалерист. – На заре тронулись в дорогу, все было хорошо. Часть должна уже подойти, а телеги будут к вечеру.

– Что говорят офицеры о настроениях солдат?

– Да ничего, – отвечал капитан. – Кажется, ничего особенного не говорили.

– Что ж, хорошо, буду ждать. А что у вас с людьми?

– С учетом выбывших четыреста двадцать восемь человек, – рапортовал капитан. – А еще по дороге до Эшбахта присоединятся люди. Может, и четыреста пятьдесят человек наберется. Люди все довольные.

– А сами люди-то хороши, лошади не больны ли? – интересовался кавалер, еще не понимая, куда клонит капитан.

Фон Реддернауф пожимал плечами.

– Есть и хорошие, есть и похуже. Только вот у меня теперь еще один капитан из набранных появился. Местный, из Ланна, говорит, что с вами знаком.

– Со мной знаком? И что? А, так вы капитан и он капитан… Получается, что вы ему не указ? Вас теперь вроде как в полковники следует произвести? – догадался тут Волков.

– В моем отряде достаточно человек, – продолжал фон Реддернауф все так же вкрадчиво, – по меркам кавалерийским то уже полк.

Это так. Пятью сотнями кавалеристов командовать полагается полковнику. Но уж больно немалое содержание у полковника, да еще и на долю в трофеях он претендует совсем не на ту, что капитан. Ко всему прочему, не всеми порядками доволен был Волков в эскадронах фон Реддернауфа, уж больно много позволял фон Реддернауф своим людям.

– В терциях, где служил капитан Роха, есть такое звание «старший», это заместитель полковника, – заметил генерал.

– Звание «майор» мне известно, – кивнул фон Реддернауф.

– И содержание он получает такое, которое как раз находится посередине между содержанием капитана и полковника.

– Меня и чин, и содержание майора вполне устроят, – сразу согласился кавалерист.

«И слава богу». Волков сейчас готов раздавать и звания, и деньги, и посулы. Ему было очень важно, чтобы офицеры оставались им довольны, чтобы были на его стороне, ведь солдаты на его стороне точно не окажутся. Большинству солдат не хочется идти воевать в кантоны: уж больно горцы страшны, больно свирепы и жестоки.

Генерал с новоиспеченным майором продолжили смотреть набранных кавалеристов. А после обеда появилась и следующая часть обоза. И с удивлением Волков узнал, что впереди, обогнав солдат и ландскнехтов, не говоря уже о телегах и пушках, шли правильной колонной пленные мужики, бабы и дети. А во главе их на хорошем жеребце ехал сам капитан Арчибальдус Рене.

– И что, – удивлялся Волков, – не падали они от усталости? Не просили пощады, не говорили, что больше не могут?

– Всякое было, – отвечал родственник, слезая с жеребца, – но начальник обоза полковник Брюнхвальд сказал, что не допустит отставания. Потому поблажки я им не давал. А когда один мужик сел на землю и заявил, что больше идти не может, что у него в брюхе что-то там болит, так я его велел повесить, чтобы другие видели и то было им для острастки. Первые дни людишкам тяжело пришлось, а сейчас ничего, расходились, ведь налегке идут, ни брони у них, ни железа. Шагай да шагай. В общем, с тех пор идут бодро. Правда, помирают немного.

– Немного? – Волков хотел знать подробности.

Капитан бодро отчитывался, словно заранее доклад готовил:

– Один мужик немолодой, две бабы хворые, одна из них тоже немолода, да два хворых чада. Ах да, еще один сбежал, кавалеристы его сыскали, так подлец прыгнул в реку, скрылся или утоп, нам неизвестно, не нашли его.

– А монах где? – спрашивал Волков, оглядывая людей, что усаживались вдоль обочины дороги.

На вид люди хоть и грязны, хоть и усталы, но кажутся вполне упитанными.

– Обычно в конце колонны с последними шел, – отвечал капитан, – да вон и он.

А монах уже подходил к генералу, кланяясь и улыбаясь, и Волков был рад его видеть.

– Ну, как ты, брат монах?

– Что со мной будет? Как вы, господин? Как болезнь ваша в груди? Не докучает?

– Помогло твое зелье поначалу, а после хворь долечил один искусный лекарь.

– Искусный лекарь? – удивился брат Ипполит и потом, поняв, о ком идет речь, добавил: – Ах вот как!

А Волкову разговоров было уже достаточно, и он сказал:

– Друзья мои, обещал я архиепископу сто душ мужиков.

– Сие очень щедро, – заметил капитан Рене.

Волков так скривился, что и Рене, и монах поняли, что обещание это кавалер дал не с радостью, и продолжил:

– Отберите сто мужиков для его высокопреосвященства, отберите самых старых и квелых, коли у них будут семьи, так не разлучайте, пусть бабы их и дети с ними идут. В общем, сто душ мужиков и баб с детьми, общим числом чтобы всех было не больше двух сотен. По именам перепишите и отведите на центральную площадь, туда, где стоит кафедрал архиепископа, там и его дворец рядом. Канцлеру курфюрста их по описи сдайте.

– А с остальными что делать? Дальше гнать? – спросил Рене. – Или остальных ждать будем?

– Нет, раз они так хорошо ходят, так пусть вперед идут, им еще до зимы нужно дома в Эшбахте построить, скотину закупить, землю поделить и поля распахать в зиму. Времени немного. Ведите их, господа. Сегодня переночуйте тут, покормите людей как следует и завтра на заре выходите, взяв с собой обоз и провиант. Дальше сами пойдете, полки тут пока останутся на пополнение.

– Будет исполнено, господин генерал, – отвечал капитан Рене.

– Хворых нет, дойдем быстро, – пообещал брат Ипполит.

Карл Брюнхвальд пришел со своим полком следом за пленными и ничего нового генералу не сообщил: дошли, слава богу, больных столько-то, померших столько-то, дезертир был всего один, так повесили его. Серебро цело, едет перед полком Эберста. Генерал и его первый помощник, немного посовещавшись, решили встать лагерем у города на несколько дней, чтобы разобраться с пополнением.

Часть пополнения, та, что взяли в Нойнсбурге, уже была в войске, уже была распределена, но большая, главная часть новобранцев была набрана в Ланне. Теперь их требовалось распределить по ротам и полкам. Послали людей за сержантами, что нанимали солдат в Ланне, и ближе к вечеру те стали приводить в лагерь набранных солдат.

А пока их ждали, пожаловал Роха со своими стрелками, приехал усталый и похудевший Максимилиан. Видно, ответственное задание давалось молодому человеку нелегко. Он был чумаз, словно не умывался и от ящиков с серебром не отходил сутками напролет.

– Спал мало, – отвечал молодой прапорщик, поясняя отцу и генералу, которые его встречали, свой усталый вид. – Боялся, что разворуют, ходил проверял день и ночь.

– Ценю ваши усилия, Максимилиан, – говорил кавалер, отправившись с Максимилианом смотреть свои сокровища. Он даже положил прапорщику руку на плечо. – Вы будете награждены.

– Быстрее бы от них уже избавиться. Тогда и гора бы с плеч.

– Нет, друг мой, быстрота нужна в атаке или маневре, а деньги – они раздумий требуют, а иначе их у вас не будет. Впрочем, на раздумья времени и у меня не осталось. Придется и вправду поторопиться.

Все серебро, кажется, было на месте. Ящики крепки, сундуки заперты. И Волков еще раз поблагодарил Максимилиана, но от службы его не освободил:

– Как продам все, так и отдохнете, а пока продолжайте сторожить.

Вскоре подошел полк Эберста, потом приехали пушки, а с ними запыленный капитан Пруфф на огромном сером жеребце. Был Пруфф ворчлив, как обычно, пока Волков не сообщил ему, что ждал его, чтобы выбрать и купить еще одну пушку, благо в Ланне их в продаже предостаточно. Тут капитан сразу переменился, тон его скрипучий стал более ласков. Пруфф сообщил генералу, что немедля идет домой (он в городе имел дом), а на заре готов выйти с генералом в литейные цеха, где мастера и делают пушки. Так и договорились.

А за артиллерией ехали и ехали, почти дотемна, бесконечные телеги обоза. И уже в сумерках, когда был готов ужин и поставлены палатки, за последними телегами пришли замыкавшие колонну ландскнехты Кленка.

Вот теперь все были в сборе.

Волков, Брюнхвальд и Роха не ждали, пока придет обоз и Кленк. Они еще после обеда стали распределять новонабранных солдат по ротам. Солдаты были неплохи.

Волков мог бы, конечно, высказать Брюнхвальду за то, что обоз растянулся на целый день. Но уж больно много было телег и тяжелых возов, да еще и пушки. Поэтому неудовольствие свое от полковника генерал утаил. Дошли все в целости, и слава богу.

Глава 38

Волков едва успел вернуться в город до закрытия ворот. А у дома его, несмотря на сгущающуюся темноту, ждал его монах из монастыря Святых Вод Ёрдана. Приютился у стены, сидит смиренно. Волков сразу понял: посыльный от аббата. Так оно и вышло.

– Настоятель просит вас, господин, быть у него при первой возможности. Пусть даже в полночь, – говорит монах.

– Устал, скажи аббату, что буду спать, – попытался отказаться от визита кавалер.

Но, кажется, на этот ответ у монаха было приготовлено предложение. Волков подумал, что на все его ответы монах получил подробные инструкции, и теперь тот говорил:

– Сеньор просил вам передать, что за оговоренное вами количество он готов предложить вам сто пятнадцать тысяч талеров, и сорок тысяч из них сразу. Через два дня можете забирать.

«Сорок тысяч сразу? А эти сорок тысяч он начеканит из моих двадцати пудов, что я уже ему подарил! Очень он мудр, этот брат Илларион».

Теперь кавалер не испытывал никаких теплых чувств ни к аббату, ни к архиепископу. Ни в ком из них не видел он друга, после того как, выкручивая ему руки, курфюрст забрал у него сто душ мужиков.

– Предложение аббата мне понятно, коли приму его, так сразу сообщу. А пока ступай.

Он зашел домой. Дом был пуст, очаг холоден: Агнес забрала всю свою прислугу. Волков сам разжег лампу, нашел в комоде у камина полкувшина хорошего вина (у Агнес все вино в доме было хорошее), налил себе в грязный стакан. Хотел уже отпустить Фейлинга и Румениге и отправить спать гвардейцев, но задумался. Сел за стол, понемногу пил вино. И вдруг решился: не хотел Волков больше служить архиепископу, не хотел угождать ему и его казначею; когда у тебя под рукой четыре тысячи вооруженных людей, то не ты угождать должен, угождать должны тебе. Обдумав все, он допил вино и сказал:

– Господин Фейлинг.

– Да, сеньор.

– Дом банкиров, где недавно ужинал я, помните?

– Помню, сеньор.

– Езжайте туда с господином Румениге…

– Так ночь сейчас, сеньор… – начал было Фейлинг.

– Езжайте туда, – повышая голос, продолжал генерал, – найдите любого человека из домов Ренальди или Кальяри, скажите, что от меня. И передайте им, что готов отдать им пуд за тридцать шесть гульденов. Всего у меня сто двадцать девять пудов. Пусть с ответом поторопятся: мне ждать некогда. Запомнили?

Фейлинг все повторил в точности, и они с Георгом Румениге уехали в темноту, а Волков налил себе еще один бокал вина. К черту попов, если банкиры согласятся на тридцать шесть золотых, он отдаст серебро им. И не потому, что любит банкиров больше, чем попов, а потому, что банкиры не посмеют просить лишнего, да еще и платят сразу. А ему сейчас нужны деньги.

Если кто и может быть проворнее крыс, так это банкиры в те времена, когда носы их почуяли верную наживу. Волков поднялся в покои, а там летняя ночная духота. Подошел к окну, растворил створки, и вместе с приятным ночным воздухом в комнату проник стук подков, что бьют по камням мостовой. То возвращались Фейлинг и Румениге. Да, так и есть, уже заскрипели ворота, которые гвардейцы распахнули перед ними.

– Сеньор спит? – спросил господин Фейлинг у гвардейцев.

– Только что лампу погасил внизу, – отвечали те.

– Фейлинг! – закричал Волков из окна в темноту. – Что они ответили?

– Они согласны! И просят сделать все сейчас!

– Как сейчас? – удивился такой прыти банкиров кавалер. – Подождите, я спускаюсь.

И когда он спустился, Курт Фейлинг передал пожелания дома Ренальди и Кальяри.

– Сначала слуги позвали ко мне одного господина, не старый еще который, он меня послушал и сразу позвал другого, старого. И старый немедля говорит: скачите к своему сеньору, скажите, что мы принимаем его предложение и просим торговать сейчас же.

– Серебро за городом в лагере, – сказал генерал. – Думаю я, что придется господам банкирам подождать до утра.

– И я им то же самое сказал, – заверил его молодой человек. – Но они говорят: не волнуйтесь, мы все устроим, просите своего сеньора не ложиться спать.

Хорошо. Не ложиться так не ложиться. Кавалер велел оруженосцам-гвардейцам оседлать его лошадь, а сам вернулся за стол. Хотел выпить еще вина, что оставалось в кувшине, но, подумав, решил воздержаться. Кто знает, может статься, что хмель в эту ночь будет лишним.

Не прошло и часа, как на затихшей в ночи улице снова зазвенели по мостовой подковы. Приехал посыльный и сказал ему:

– Господин Кальяри просит вас быть у северных ворот, нам их откроют.

Телеги, кони, люди пешие и конные, факелы, фонари. Полтора десятка людей, все при оружии. Даже старый седой Фабио Кальяри – и тот при мече. Раскланялись – поздоровались. Как по мановению руки, отворились ворота, которые до рассвета отворять категорически запрещено. Но то запрет для простых людей, а для кредиторов курфюрста запретов, видно, нет.

Получаса не прошло, как уже банкиры, все, что были на ужине, передавали слитки серебра из рук в руки, разглядывали его при свете ламп и говорили:

– Сомнений нет, товар экссонский.

– Да, это из северных рудников князей Экссонии. Вот клеймо.

– И ящики их.

– Отлично, отлично, – не скрывал своей радости Фабио Кальяри, – так сколько пудов вы нам готовы продать, господин генерал?

Волков вспомнил записи Максимилиана: всего было сто восемьдесят восемь пудов металла в ящиках и россыпью в сундуках. Тот, что в ящиках, не взвешивался. Максимилиан говорил, что в каждом по два пуда. Десять ящиков – двадцать пудов – он уже отдал казначею архиепископа, двадцать пудов думал оставить в подарок курфюрсту Ребенрее. Для замирения. Значит…

– Сто сорок восемь пудов готов вам продать, – отвечал он.

– Прекрасно. – Энрике Ренальди, не скрываясь, потирал руки в предвкушении и покрикивал на своих людей: – Эй, бездельники, хватит спать, ставьте весы, огня больше! Писцам нужен свет!

Люди банкиров тут же поставили большие весы, стали разводить костры, разжигать лампы, другие принялись аккуратно взламывать топорами ящики, вываливать серебро на землю возле костра и взвешивать его.

Когда они начали ломать третий ящик подряд, генерал сказал банкирам:

– Зачем ломать все ящики, ведь вы видели, что в каждом точный вес. Можно для быстроты просто пересчитать ящики, не взвешивая их.

А Фабио Кальяри ему и отвечал, сокрушаясь:

– К сожалению, дорогой мой генерал, в нашем деле нельзя доверять ни людям, ни ящикам, то не в укор вам я говорю, ни в коем случае не принимайте на свой счет, то в укор человеческой натуре. Да, нам, к сожалению, придется взвесить все серебро. Ведь вы не можете знать наверняка, что во всех ящиках равное количество металла. А люди в большинстве своем хитры и бесчестны.

«Ну да, кто бы говорил. За вами за самими нужен глаз да глаз».

– Максимилиан! – позвал Волков и, когда тот подошел, продолжил: – Знаю, что вы устали, не спали толком много дней, но это последняя ваша ночь с этим серебром, уж потрудитесь, помогите мне. Мы будем считать серебро и золото сегодня.

Прапорщик кивнул.

– Как закончим, так высплюсь. Давайте взвешивать.

И взвешивали они серебро почти до самого рассвета, светало-то как раз рано. И к удивлению и огорчению молодого прапорщика, серебра оказалось меньше, чем он считал. На целых полпуда! И это не банкиры их обсчитали. Они оба присутствовали при всех взвешиваниях, все происходило на их глазах.

– Больше о таком деле прошу вас меня не просить, господин генерал, – зло говорил молодой человек, заглядывая в свои записи и сверяя их с записями банкиров.

– Успокойтесь, – отвечал ему Волков, – никто вас не винит в утрате или в воровстве, уверен я, что вы с Фейлингом плохо считали, когда серебро доставали из воды. Или, может, и вправду в ящиках было серебра меньше, чем надобно.

А прапорщик все так же зло взглянул на генерала.

– Нет, как раз в ящиках серебра было столько, сколько и положено. Два пуда в каждом, – продолжал Максимилиан все тем же тоном. – Но впредь я за такую работу не возьмусь.

Его можно было понять: по недосмотру, или по незнанию, или по злой чьей-то воле, но сеньор его лишился… тысячи! Тысячи талеров!

А Фабио Кальяри тем временем поднес генералу клочок бумаги. И на той бумаге были цифры. Ничего, кроме цифр. Волков понял, что там записана сумма, которую банкиры должны ему за серебро.

– Вексель или наличные? – спросил старый банкир, когда Волков взял у него из рук бумажку.

– Наличными. Золотом, – сказал генерал.

– Пять тысяч триста десять гульденов. Все, как договаривались.

– За исключением… – Волков не договорил, как будто задумался.

Седой банкир замер: ну что еще? Что еще придумал этот солдафон? В чем задержка? Уже пора ударить по рукам! А на помощь старику тут же поспешили Энрике Ренальди и другие представители банкирских домов, все остановились и ждали, что скажет генерал.

– Вычтите из этой суммы двадцать тысяч талеров за тот дом, в котором я проживаю.

Банкиры переглянулись. А Энрике Ренальди и сказал вкрадчиво:

– Но тот дом, в котором проживает ваша племянница, немного подорожал. У него теперь другая цена.

А Волков ему отвечал спокойно и даже холодно:

– Нет, не другая, а все та же. Двадцать тысяч талеров чеканки Ланна и Фринланда. И не забудьте предоставить мне на дом купчую.

Фабио Кальяри и Энрике Ренальди переглянулись. Кажется, эти достойные мужи понимали друг друга без слов, и посему Фабио Кальяри поклонился.

– Купчая на дом будет у вас, как только нотариусы начнут работать. А золото можете пересчитать прямо сейчас. Оно при нас.

– Отлично, господа, – кавалер улыбнулся, – я хочу видеть свое золото.

Два небольших сундука, наполненных мешочками с золотыми монетами, по сто штук в каждом, перешли в его собственность. Еще и неплохой дом. И все это грело ему душу. Пусть теперь казначей архиепископа скрипит зубами, и его сеньор вместе с ним, пусть к ним присоединится пройдоха Наум Коэн со своими дружками-еретиками из Экссонии и Нижних земель. Да пусть все они хоть до корней сотрут свои старые зубы, главное, что у Волкова есть теперь два сундука золота. И войско в четыре тысячи человек. Теперь-то он уж не пропадет. Кавалер прекрасно знал, что невозможно стать богатым, не нажив себе врагов. И пусть пока врагов много, ничего-ничего, даст бог, их поуменьшится. И для того, чтобы так и случилось, он уж расстарается.

Банкиры увезли серебро в город, когда небо уже светлело на востоке. Максимилиан, Фейлинг и Румениге улеглись спать в опустевших от серебра возах, даже гвардейцы его дремали. А Волкову было не до сна. Рене уже гнал мужиков, баб и детей до ветра и мыться. До ветра, чтобы потом в дороге никто не просился в кусты, чтобы не задерживал движение. А мыться – мыться утром, если есть поблизости ручей или река, было обязательно. Так брат Ипполит велел. Мужики и бабы не очень-то верили в то, что если мыться, то не будешь болеть, но раз велели, что ж тут поделаешь. Затем все получали хлеб, солонину и чеснок на завтрак. Еду кашевары не экономили. Господин велел довести как можно больше людей живыми и здоровыми, значит, кормить их нужно хорошо. Волкову нравилось, как монах и Рене все устроили. Все было по делу, строго, но без лютости, как и надо. Хорошо, что спать со своим выездом не завалился. Теперь кавалер был спокоен, что людишек, доставшихся ему, до Эшбахта доведут.

– Пойду пораньше, пока роса, чтобы по пыли меньше идти, – попрощался с ним Рене. – Думаю на четвертый день выйти к реке.

– Дай вам бог, дорогой родственник, дай вам бог! – напутствовал его кавалер.

А тут уже весь лагерь ожил, задымил множеством костров, запа́х простой стряпней из складских котлов и едой более изысканной из запасов для офицеров. Поварята-подручные рубили кур, набивали колбасы, выбивали днища у бочек с пивом, откупоривали дорогие бочки с вином. Вино щедро разбавляли водой: не пристало офицерам с утра во хмелю быть. Возницы задавали корм лошадям, воду им несли, вычерпывая ближайший ручей до мути, до дна. Волков шел по лагерю и опять был доволен. Все было устроено правильно, если не считать того, что лагерь совсем незащищен. Но зачем тут защита? Кого бояться? А все остальное в лагере было правильно.

Тут к нему из-за телеги с мешками выскочил Роха. Уже по тому, как у капитана глаза горели, Волков понял, что он взволнован. Скарафаджо не из тех, кто ходит вокруг да около, он начал сразу, даже не здороваясь:

– По лагерю слух пошел, что ты, друг мой старый, этому дураку-кавалеристу фон Реддернауфу чин присвоил майорский.

– Отчего же он дурак, он не дурак вовсе, – заметил кавалер.

– Все кавалеристы дурни, ты и сам про то знаешь, – продолжал уверять генерала Роха. – Ничего, кроме как гнать вперед, больше и не умеют. Либо вперед бегут сломя голову, если атака удалась, либо разбегаются кто куда, как зайцы, если атака не получилась.

– Может, и так, может, ты и прав, или думаешь, что кавалерия в войске не нужна? – заметил Волков, не останавливаясь.

– Да нет, кавалерия, конечно, нужна, – согласился Роха, прыгая рядом на своей деревяшке и едва поспевая за рослым генералом. – Я просто про то, что ты звание ему дал.

– А как не дать, когда у него под рукой уже больше четырех сотен людей? А он еще полсотни набрать грозится. Четыреста человек – целый кавалерийский полк. Он мог бы и полковника просить, а я ему только чин майора дал.

– То верно, то верно, конечно, – согласился Роха.

Волков даже заулыбался, зная, о чем капитан заговорит далее.

А тот и продолжал:

– А ежели так рассуждать, то у меня тоже три сотни людей.

– Три сотни людей? Неужели?

– Да! Три сотни. Одних мушкетеров сто шесть человек. Сто шесть мушкетеров. Да еще двести шесть человек аркебузиров.

– Сто шесть мушкетеров? – Это число кавалера радовало.

– Да, прикупили мушкетов в Нойнсбурге, отремонтировали свои. Твой кузнец нам еще подкинет четыре штуки, обещал, говорил, почти готовы, и будет сто шесть мушкетов. Да аркебуз хороших я в Нойнсбурге купил. Людей набрал. Будет тебе триста двенадцать человек.

– Триста двенадцать человек? Так то простая пехотная рота, – генерал посмеивался, – у Брюнхвальда в первой роте и то больше народа.

– Что? Да как же так?! – кипятился Скарафаджо. – Не знай я, что ты на войне столько лет прожил, так подумал бы, что ты гражданский какой. Наподобие вон хоть пивовара какого или какого мясника.

– А что? – удивлялся кавалер. – Разве не так?

– Да конечно, не так! Возьми любого пехотинца, хоть даже хорошего, к примеру, хоть доппельзольднера, вот сколько ты ему платишь?

– Шесть или семь монет. Кажется. – Волков сделал вид, что вспоминает. Хотя последних «людей первого ряда», тех, кто имел отличный доспех и большой опыт, тех, кого и называли доппельзольднерами, он нанимал уже по восемь талеров.

– Вот, и стрелков ты нанимаешь по такой же цене.

– Ну и что, – отвечал генерал, – не пойму, к чему ты клонишь.

– Да как к чему? Как к чему? – воскликнул Роха, нагло схватил его за рукав и остановил. Видно, устал уже бежать за старым приятелем. – Я это к тому, что у меня без малого тоже полк.

– И что? – Волков делал вид, что не понимает его.

– Так я тоже хочу быть майором! Как фон Реддернауф!

– Да? – Волков чуть помедлил и продолжил: – Ну ладно.

– Что «ладно»? – Скарафаджо не поверил своим ушам. – Что «ладно»?

– Ну, будешь майором.

Роха раскрыл рот, а Волков пошел дальше, улыбаясь. Пусть Роха станет майором, полковником, да хоть генералом. Денег, конечно, придется платить ему больше, но сейчас Волков мог уже спокойно позволить себе траты. Он чувствовал себя вполне уверенно. Еще бы, когда у тебя два сундука золота, любой почувствует себя хорошо. Тем более что Роха, при всей своей наглости и бесцеремонности, своею преданностью заслужил лишний десяток монет.

– Стой! – заорал новоиспеченный майор и устремился за кавалером на своей деревяшке. – То есть обождите, господин генерал.

– Ну что еще, давай быстрее, а то я есть хочу. – Волков все же остановился.

– Я что тебя искал… Я же по другому поводу тебя искал.

– Ну…

– Офицеров у меня не хватает, вот что. Те, что приходят, совсем не знают, как стрелять линиями, как строиться в бою, мушкеты видят в первый раз.

– И что же делать?

– Хотел я у тебя забрать своего сержанта, что дал тебе в гвардию.

– Вермера хочешь обратно? – Волкову было жаль отдавать его: сержант оказался смышленым и серьезным.

– Да, поставлю его ротмистром на третью сотню. Он человек твердый. – Роха сжал и показал кулак. – Как раз подтянет новых солдат до нашего уровня.

Жалко было отдавать такого человека, но для дела так было лучше.

– Ладно, забирай. А Вилли куда деть думаешь?

– Вилли на вторую сотню поставлю, соберу туда лучших аркебузиров, а сам с ротмистром Ляймфусом, которого здесь, в Ланне, только что наняли, буду командовать мушкетерами.

Генерал не знал, что это за новый ротмистр, может, он сам поступил бы по-другому, но оспаривать решение командира стрелков посчитал неумным, поэтому согласился:

– Пусть так и будет.

Глава 39

Генерал перекинулся парой слов с полковниками Брюнхвальдом и Эберстом, убедился, что все в порядке. Уже хотел ехать в город спать, ведь всю ночь спал мало, а в прошедшую и вовсе не смыкал глаз, но тут появился капитан Пруфф – и сразу к нему.

– Господин генерал, доброго здравия, доброго здравия. Как хорошо, что вас застал, думал уже, не нанести ли вам визит. А вы тут, значит, и мне у дверей ваших не стоять.

Такая болтливость и вежливость была для артиллериста нехарактерна. Обычно он что-то бурчал недовольно, а тут вон как соловьем заливается. «Может, тоже хочет чин майорский?» Нет, Пруфф заговорил о другом:

– Вчера, возвращаясь домой, встретил старого приятеля, он тоже по пушкам, я с ним в осаде сидел. Так он теперь при литейных дворах служит. Говорит, есть хорошее орудие, отличный лаутшланг.

– Лаутшланг? – Признаться, Волков не помнил такого орудия. Впрочем, он и не знал всех видов пушек. – А под какое он ядро?

– Под восемнадцать фунтов.

– О! – Генерал сразу разочаровался: это было меньше трети пуда. – Я бы хотел присмотреть картауну.

– Нет-нет, – стал уверять его Пруфф, – вы не спешите отказываться. Лаутшланг – отличная пушка. И в поле будет хороша, так как много легче, чем картауны, и по стенам бить из нее можно. У нее хоть и не тяжкое ядро, но зато длинный ствол, стены бьет она отлично, и дальность у нее прекрасная. И картечь из нее можно кидать. Я очень хорошо кидал картечь из такой же пушки со стены по еретикам. С кулевринами ее не сравнить. Лаутшланг – серьезное орудие, тем более что стоит она сейчас всего две тысячи четыреста талеров.

– Две тысячи четыреста? – удивился Волков. – Да я свою полукартауну подумывал за тысячу продать.

Артиллерист покосился на него с гримасой некоторого презрения, того презрения, которое испытывает настоящий специалист в отношении всяких там любителей, он даже слегка отстранился от генерала и сказал после нравоучительно:

– Слава Создателю, что вы ее не продали. Ваша полукартауна стоит пять тысяч или, вернее, даже пять с половиной тысяч талеров. И не меньше.

– Да? Хорошая новость, – отвечал кавалер. – А за этим лаутшлангом хотите ехать прямо сейчас? Дело не подождет?

– Именно сейчас. Думаю, что нам сейчас же нужно ехать смотреть орудие, боюсь, упустим, уж очень хороша цена.

В длинном закопченном цеху, что располагался у восточной стены города, находилось много пушек всех видов и размеров – от затинных пищалей и ручниц до осадных мортир. Но тут было мало света, поэтому важным покупателям нужное орудие выкатили на чисто выметенный двор.

– Видите, видите, какой лафет, – не унимался Пруфф, которому эта пушка, кажется, очень нравилась. – Лафет легок, не в пример тому, на котором лежит полукартауна. Под полукартауной всякий мост трещит, а эта везде пройдет. Полукартауну тянуть – так к вечеру две шестерки коней из сил выбиваются, а с этой и две четверки управятся.

Пушка была неплоха, ну, на взгляд кавалера, но и ничего особенного он в ней не находил.

Мастер Леопольд Розенфюльд имел окладистую бороду и важный вид. Все его распоряжения выполнялись тут же. О Волкове он, конечно, слыхал и его появлением тут был польщен.

– Большая честь, господин генерал, большая честь. – И Пруффу кивнул: – Здравствуйте, капитан. Пришли взглянуть на лаутшланг, господа?

– Да, – отвечал капитан и продолжал уже спокойнее, тоном, который не выдавал его заинтересованности: – Пушка неплоха на вид. А не были ли у нее отломлены цапфы? Не выгорело ли запальное отверстие?

– Я, господа, гнусный товар не продаю! Цеховой устав не велит, – важно и с пафосом отвечал мастер Розенфюльд. – Цапфы не приварены, трещин ни в стволе, ни в запале нет. Пушка почти новая. Стреляли из нее мало. Можете сами убедиться.

– А отчего же такая хорошая цена у нее? – спросил Волков, хотя, честно говоря, сам не знал, так ли она хороша, как говорит Пруфф.

– Я ее не делал. Эту пушку мне продали задешево бывшие хозяева. Потому и я отдаю недорого, мне с нее и так прибыток будет.

– Извините, мастер, – сказал Пруфф, он взял кавалера за локоть, отвел его на пару шагов и заговорил мягко, но убедительно: – Надо эту пушку брать. В бою будет большой подмогой, а коли нужда в ней отпадет, так мы ее продадим с выгодой.

Никогда Пруфф не был таким. Обычно вспыльчивый, он говорил с жаром и быстро раздражался, а тут ворковал, как голубица. Уговаривал так, словно это был не старый его знакомец-артиллерист, а какой-то иной человек. И так как кавалер в своей солдатской жизни повидал в войнах всякого, вспомнил свою службу в кавалерии и смекнул, что капитан и мастер в сговоре. Могло быть так, что Пруфф просто хочет нагреть руки на этой покупке? Да, так могло статься. Почему же такому не быть, когда капитан за сделку ратует? Волков задумался на пару мгновений.

Может, когда-то такая мысль, одно лишь подозрение на подобное дело сразу оттолкнули бы Волкова от сделки, но сейчас все было иначе. Пруфф ему был очень нужен. А то, что мастер за купленную пушку даст артиллеристу мзду… Черт с ними, с деньгами. Люди ценнее денег.

– А точно, что пушка эта хороша? – спросил генерал. – Я не хочу покупать вещь лишь потому, что она дешева. Мне надо, чтобы она картечью сносила горцев, сносила целыми рядами.

– Клянусь вам, генерал, что большой толк от нее будет, – заверил капитан артиллерии и этим еще больше убедил генерала в личной заинтересованности. – Не как полукартауна, конечно, с той мало что сравнится, но тоже хороша, а вот бить будет дальше и прицельнее, чем полукартауна. И много крепче, чем кулеврины.

– Хорошо, – согласился Волков. «Пусть порадуется старик». – Но выторгуйте у него хоть сотню монет.

– Сотню? – растерянно спросил Пруфф.

– Ну, не сотню, так сколько сможете.

– Хорошо, – согласился артиллерист. – Попробую.

Пушку купили. Уговорились на две тысячи триста шестьдесят монет, на том и ударили по рукам. Счастливый капитан Пруфф побежал докупать лошадей, две упряжки по четыре штуки, и нанимать новых людей для орудия. А Волков поехал домой за деньгами и чтобы выспаться.

А ехал он через весь город, и как раз через главную площадь, и по пути заскочил к штатгальтеру получить деньги по старому тому имперскому векселю. Штатгальтер не соврал, и пяти минут ждать не пришлось. Да, хорошо, когда о тебе знает император. Все-таки прав, прав был покойный епископ, да упокоит Господь его душу, говоривший: «Все будут целовать тебе руки, пока ты побеждаешь». Даже имперский заносчивый штатгальтер, родственник кого-то важного и влиятельного, и тот будет целовать и кланяться, коли ты на коне.

Вышел Волков из приемной на улицу, передал мешок с деньгами Фейлингу, встал на солнышке. Еще не жарко, люди заполнили площадь, никто мимо не проходит, не поклонившись, и здравия ему желают. Даже те, кто его не знает, и то кланяются на всякий случай. Он кивает всем, даже тем, у кого простое и бедное платье, даже мальчишкам-разносчикам. Он добр, великодушен и не спесив. А еще он думает, что хорошо жить этим людям. Пусть у них малые дома, пусть у них нет сундуков с золотом, нет войска, но у них нет и злобных врагов, что собираются на войну с ним, нет влиятельных князей, что мечтают упрятать их в холодный подвал, нет предводителей дворянства, что мечтают сжить их со света, нет жадных покровителей, что при всякой возможности запускают руку в их кошели. Может, все эти люди даже счастливее его. Может, и ему стоит жить простой жизнью. Но обдумать такое он не успел. Встряхнулся. «Глупости. Что за бабье нытье, надо готовиться к войне, а не завидовать глупым бюргерам».

Тут же на площади располагалась и почта. Зашел Волков туда, и почтмейстер – как и все прочие почтмейстеры и почтальоны, бывший ландскнехт, – узнав генерала, сразу сообщил:

– С утренней оказией для вас письмо пришло из Лейденица.

Он как раз и ждал оттуда вестей. От Иеремии Гевельдаса, лейденицкого купца. А вернее, от капитана его штаба Эрика Георга Дорфуса, что под видом купца должен был побывать в кантоне Брегген и собрать там военные сведения. Кавалер едва сдержался, чтобы не начать читать послание прямо на почте. Погнал коня к дому, распугивая прохожих.

В общем, доехал, вошел в пустой и тихий дом, теперь уже принадлежащий ему, сел за стол, развернул бумагу. Так и есть: письмо писано разными руками. Первая рука – почерк корявенький, то купчишка писал. Опять он ныл, дескать, купцы остальные его притесняют, опять грозятся, опять с палками и кулаками к нему приходят. Волков про это и читать не стал, пробежал лишь взглядом. А вот дальше… То, что было написано почерком твердым и четким, словно у заправского писаря, то генерал читал жадно и въедливо, перечитывая некоторые предложения по два раза.

«Прежде всего, командовать кампанией уговорили старого генерала Каненбаха, штандарт его: черно-белое поле с красным медведем. Он отпирался, да ему посулили денег. Поставили лагерь в полумиле от берега. Чуть восточнее города Милликона, как раз на удобном перекрестке меж двух дорог, одна из которых идет вдоль берега, а вторая от пристаней Милликона на юг, на деревню Мюлибах, что от перекрестка в половине дня солдатского шага, и на город Ленгнау, в полутора днях солдатского шага от Милликона.

Лагерь тот немалый и вовсе не укрепленный, рогатки кое-где есть, но не окопан и частокола нет. Охрана ленивая. Командиры в службе небрежны, уповают на свою землю и страха не ведают. В лагере том до ста палаток, и люд о железе каждый день еще и еще приходит, с бабами и детьми. Думаю, пока люд идет местный, наемников из других земель нет. Телег не менее полусотни. Провиант складывается в мешках навалом под легкими навесами, амбаров не строят, пакгаузов на берегу не арендуют, значит, лежать провизия долго там не будет. Помимо меринов и лошадей тягловых, в загонах стоят лошади строевые, более двух сотен. Для офицеров то слишком много. Лошади есть породы знатной. Значит, собирают и местных кавалеров или купили иных.

Видел, как везли бочонки, то не масло и не солонина. Похоже на порох. Нет сомнений, что воевать собираются, но не скоро. Барж и лодок пока не нанимали. О том разговоров нет, значит, им не время, плыть еще не думают. А вот разговоры о том, что цены на провиант растут и растут, купчишки в Милликоне говорят повсеместно. Значит, еще людей в лагере прибавится. Думаю, что кампания пока не готова. Силы собираются. Оттого в округе весь провиант и скупают. В лагере всякого люда менее тысячи человек, при ста кавалеристах и ста кашеварах и возничих. Штандарта главнокомандующего у лагеря не висит. На том пока все, рисую карту, думаю упросить купца вашего еще раз съездить в кантон, чтобы еще раз все поглядеть и до столицы кантона доехать. А свинопаса вашего видел. Мальчишка смышленый. Говорит, что и дальше вам готов служить. Дал ему денег шесть талеров из тех, что вы мне выдали, обещал еще, так он себе в тот же день купил конька захудалого и седло. Ездил верхом, чем был горд».

Подписи не было, дальше снова шел текст купца, опять нытье. Волков дочитывал послание, делая над собой усилие. Дочитал, отложил бумагу, взял кувшин, что стоял тут со вчерашнего вечера, потряс. Пара капель там еще была. Он допил их, кажется, вместе с дохлой мухой.

Вот как все сделано мастерски! Так все написано, что у генерала и вопроса не возникло. Все ясно, четко, понятно. Дорфус еще и карту кантона обещает сделать.

Со двора пришел Фейлинг, с ним были Румениге и Габелькнат. И Гюнтер уже вернулся от жены, к которой Волков отпускал денщика на побывку. Гюнтер принес дрова, бросил их с грохотом на пол, а Фейлинг спросил:

– Сеньор, может, огонь разведем, может, сварим еды?

Господа из выезда явно хотели есть. Но сеньору все равно. Сеньор не слышит своего оруженосца. Он обдумывает письмо капитана. Ведь в письме капитан нарисовал такую картину, что и глупый призадумался бы. А Волков глупым не был. Сидел, молчал, смотрел перед собой и вдруг понял, вдруг осознал, что времени-то у него нет совсем. Не то что месяца у него нет, на который он рассчитывал, нет даже лишней недели!

Враг собирает силы, уже тысяча человек в лагере, провианта горы – значит, будет больше людей, еще больше вражеских солдат. И не простых солдат, а горцев. Невысокие, но широкоплечие, с мощными ляжками и крепкими икрами горные мужики, выросшие среди скал и долин, среди холода и вечно ледяной воды в быстрых ручьях, – упрямые сволочи, неуступчивые, дружные и свирепые. И на сей раз пожалуют они с порохом и кавалерией, с хорошим командиром и опытными офицерами, на сей раз все будет как положено, всерьез. Теперь горцы не принимают его за дурака-помещика, что вздумал бузить у них на границе. Теперь они к нему отнесутся с должным почтением.

Нет, не было у него ни месяца лишнего, ни недели, ни дня лишнего. Нельзя было давать горцам собраться с силами и потом в поле с честью мериться с ними крепостью рядов. Тем более что чести это поганое мужичье не знает.

Фейлинг с Гюнтером, не дождавшись ответа генерала, принялись разводить в печи огонь, Габелькнат им помогал. Потянуло дымом, первые лепестки пламени уже облизывали сухую щепу, как генерал встал, взял со стола письмо, спрятал его под колет и сказал:

– Надо ехать, господа.

– Куда ехать? – удивленно спросил Курт Фейлинг, отворачиваясь от печки. – В лагерь? Там поедим?

– В Эшбахт, – отвечал кавалер, – но в лагерь мы заедем. Гюнтер, скажи Хайценггеру, чтобы запрягал лошадей, и собирай мои вещи, мы уезжаем.

– Сегодня? – растерялся денщик. – Я с женой хотел…

– Жену тоже собирай, поедет в Эшбахт с тобой.

Вид у всех, кто его слышал, был такой, словно всех их на похороны близкого родственника пригласили, молодые господа и слуга поняли, что новая кампания, новая война уже началась. Они думали, что она придет позже. Когда-нибудь. Через неделю или через две. А война почти всегда начинается вдруг, сейчас, немедля, даже если ты ее ждал. Даже если ты мало спал за последние две ночи. Войне все равно. Она начинается. И начинается она, как правило, с быстрых сборов.

Телеги с вещами отправились вперед, а Волков собирался в дорогу, и сержант уже запирал дверь на ключ, когда у ворот появился прелат святой матери церкви, викарий и казначей его высокопреосвященства аббат Илларион. Был он с двумя братьями из монастыря.

– Друг мой, храни вас бог, вы уезжаете? И вещи собрали? – удивился он.

– Да, – отвечал Волков, поклонившись, но не слезая с коня, – мне пора.

– Очень жаль. – Аббат вздохнул. – А как же дело наше? Вы так и не сказали мне о своем решении.

– Дело наше не вышло, – коротко ответил кавалер. Ему не хотелось продолжать беседу, но уехать было совсем не вежливо.

– Ах, не вышло? – переспросил казначей курфюрста. И сказано это было так, что и не разберешь, чего в голосе больше: разочарования или скрытой угрозы. – Думаю, что его высокопреосвященство будет очень расстроен.

– Расстроен? Но ведь печаль есть грех, разве не так? – Волков изобразил на лице удивление. – Да и как может быть разочарован человек, коему только вчера подарили сто душ мужиков с бабами и детьми, а до того – кучу серебра.

– Может, вы и правы, – со смиренной улыбочкой попа ответил аббат и продолжал: – Говорят, ночью в городе было шумно, неспокойно, говорят, банкиры всю ночь суетились, возили телеги по городу. Может, слыхали?

Монах не спрашивал, монах все и так знал.

– Да, мне о том известно, я видел их ночью, – согласился кавалер. Хотелось ему сказать прелату дерзость про чужие дела и длинные носы, но он сдержался. – Телеги они везли от меня.

– Как жаль, – сокрушался поп. – Горе церкви, что прихожане… причем лучшие из них… в друзья выбирают не церковь, а алчных ростовщиков. Я только что от его высокопреосвященства, он сокрушен этой вестью.

– Мне очень жаль, но я еду на войну, и мне нужны деньги. Сразу и все. Ждать я не могу, горцы уже собирают силы. И силы те нешуточные.

– Ах вот оно как?! Теперь я понимаю, понимаю вашу поспешность, друг мой.

Он сделал такое проникновенное лицо, что не узнай недавно кавалер истинной сути монаха, так поверил бы, что его опасения и волнения могут передаться и аббату.

– А по какой же цене, если, конечно, в том нет секрета, вы отдали товар этим поганым ростовщикам?

«Поганым ростовщикам?» Волков едва не улыбнулся, монах этим выражением выдал свое раздражение, свою неприязнь. Понятное дело, из его цепких пальцев утекло настоящее богатство. Можно было не сомневаться, что неприязнь эту брат Илларион испытывал не только к банкирам. «Ну и хорошо, не нужно было мне выкручивать руки с назначением епископа! Вымаливал у вас себе помощника, лоб от поклонов разбил, а вы в спеси лица отворачивали да руками разводили, пока не вытянули у меня все, что смогли. Чего ж вы теперь удивляетесь?»

Но злить монаха было неразумно. И он ответил:

– Большого секрета тут нет, предложили они мне чуть больше вашего, но предложили деньги вперед. Сразу. В том и вся моя корысть.

Монах кивнул: ясно. И продолжил:

– Кстати, архиепископ просил напомнить вам, что подданные его во Фринланде все еще недостаточно почтительны и чтобы вы вниманием своим их не оставляли.

– Не оставлю, – пообещал кавалер. – Еду туда прямо сейчас, придумаю, как еще их потревожить.

На том и раскланялись.

Волков вслед за своими телегами поехал к северным воротам. И думы его были печальны: «Раньше мое положение в Ланне было прочно. Теперь же зыбко. Впрочем, пока я побеждаю, это не должно меня тревожить». Он понял, что отныне не иметь ему здесь, в Ланне, убежища верного. Не простят ему алчные попы такой потери – потери серебра, которое они уже считали своим.

Глава 40

Волков собрал офицеров, и те принялись отчитываться ему о поступающем пополнении. Все шло хорошо, люди приходили неплохие, командиры распределяли их по ротам, но было видно, что офицеры не торопятся.

– Сегодня записал в полк еще семь десятков людей. Итого без арбалетчиков у меня девять с лишним сотен людей в трех ротах, – рапортовал Эберст. – Арбалетчиков еще сто двадцать два человека. Сейчас начну их новых командам и нашим построениям учить, чтобы свое место сразу понимали, за неделю обучу, они и обвыкнут. Полк, думаю, через недельку будет готов.

– У меня тоже пополнение хорошее, – говорил Брюнхвальд. – Людей под тысячу уже, это не считая тех, что с капитаном Рене конвоируют пленных, по той роте у меня данных нет. Арбалетчиков взяли восемьдесят шесть. Командир их человек, кажется, опытный.

Все эти арбалетчики были из Ланна, пришли одной корпорацией, со своим командиром. Волков этого командира видел и раньше, но хотел с ним пообщаться, познакомиться поближе, спросить, где бывал, что видел. Но с учетом того, что времени совсем не оставалось, кавалер уже не успевал.

– Сейчас же начну слаживание, – продолжал Брюнхвальд, – если у нас есть неделя, то за это время подтяну людей до надобного уровня. Барабанщики, трубачи есть.

Командир стрелков особой точностью не отличался.

– Людишки пришли неплохие. Даже со своим оружием некоторые, жаль, что мушкетов у них нет, одни аркебузки. Итого мушкетов у меня сто шесть будет, аркебуз штук двести или около того.

«Дурень уже и не помнит, что мне в прошлый раз говорил».

– Если есть неделя и порох, то я новонабранных научу стрелять рядами. Порох дадите, господин генерал? – попросил майор Роха. – Мне порох нужен: мушкеты новые, солдаты новые, нужно пристреляться, командирам приладиться к новым людям, к ротам, людишкам команды выучить.

– Без малого четыреста пятьдесят человек на хороших конях. Это вместе с теми двумя, что от вас пришли, господин генерал. – Майор фон Реддернауф на мгновение задумался, вспоминая имена. – Эрвин Хайнцхоффер и Конрад фон Тишель, кажется. Они будут юнкерами при опытных ротмистрах.

Капитан Кленк пожал плечами. Новых людей ему не прибыло, старых не растерял – как и Роха, он округлял цифры:

– Шесть сотен, как и было. Один помер от старой хвори, да и сам он был немолодой.

Инженер Шуберт сообщил, что набрал в саперы тридцать семь человек. Капитана Пруффа не было, видно, еще нанимал новых людей и разбирался с новой пушкой.

Пока офицеры говорили, генерал молчал, только кивал. Замечаний не высказывал, вопросов не задавал. Он слушал и обдумывал решение, а в голове уже складывался план. Дерзкий, даже вызывающий, но план, который мог стать успешным.

– Господа, – наконец начал он, – у нас нет недели. У нас даже дня лишнего нет. Даже часа. – Генерал достал письмо. – Вот что пишет капитан Дорфус. – И прочитал все то, что офицерам было нужно знать.

Как только он закончил чтение, полковник Эберст спросил:

– Полагаете, господин генерал, разгромить лагерь противника, пока он не сконцентрировал там все свои силы?

«Эберст не дурак, на лету все схватывает».

– Именно. Одной быстрой атакой от берега. От реки до лагеря всего полмили. Прямо с барж строиться в колонны, баталию не строить. Идти ночью, вернее, под утро, не дать им проснуться и построиться. Думаю, что за неделю они много людей в лагерь не соберут. Пока там меньше тысячи. Идем одним полком и стрелками, чтобы высадку не затягивать, иначе они прознают и приготовятся. Для того хватит десяти барж. Высадиться в темноте и к заре быть у лагеря.

– Дозволите высказать возражения? – начал Эберст.

– Для того и собрал вас.

– Ваш план решителен и в случае удачи обеспечит половину победы в кампании, но он содержит слишком много допусков. А вдруг вы не успеете до рассвета высадиться, а вдруг ночью на берегу окажутся люди, какие-нибудь рыбаки, которые побегут в лагерь врага и сообщат о вас. А вдруг противника в лагере будет больше и вы окажетесь отбиты от лагеря и прижаты к берегу, а коли пойдете одним полком, останетесь без помощи. Тогда не все ваши люди сбегут к баржам и получится форменный разгром. Очень уж много в плане вашем зависит от удачи и военного счастья. Да и разве можно так полагаться на внезапность? Разве у врага нет глаз? Нет ушей? Хитрых людей нет? Купчишек ушлых, что не только торгуют, но и приглядываются ко всему вокруг? Первейшая из глупостей считать противника дураком.

– Будь я на вашем месте, я сам бы так говорил, – отвечал ему Волков. – Но вот что я знаю, а вы, господа, пока нет: горцы соберут своих людей полторы тысячи и еще с соседних кантонов придут две тысячи. Уже совет кантона деньги на то из казначейства затребовал. И в поле они выставят три с половиной тысячи человек против наших трех с половиной тысяч. Ответьте мне, господа, выстоим ли мы против горцев, против которых многие наши солдаты уже сейчас не хотят воевать? Долго ли продержимся мы в честной битве, баталия против баталии?

Все молчали, даже задиристый Роха и самоуверенный Кленк.

– Не вижу другой возможности для успеха, кроме быстрой атаки на их лагерь, – продолжил генерал.

– И когда вы намечаете дело? – спросил Брюнхвальд.

– Через неделю, через восемь дней. Восемь и то много будет, лучше начать быстрее, капитан пишет, что каждый день в лагерь приходят новые отряды. Каждый день!

– Сие невозможно! – воскликнул Эберст. – Мы никогда не дотащимся до Лейденица со своим обозом и пушками за семь дней, да еще надо будет грузиться на баржи. Нет-нет. И десяти дней тут мало.

– Верно, – согласился Волков, – поэтому с обозом и пушками пойдете вы, полковник Эберст, и будете идти со всей возможной поспешностью. Выйдете завтра на рассвете. Дождитесь капитана Пруффа. Проверьте телеги, покормите как следует лошадей. Утром выступайте.

– Будет исполнено, – отвечал Эберст.

– Полковник Брюнхвальд, капитан Кленк, майоры Роха и фон Реддернауф, – он сделал паузу, чтобы все поняли важность слов, которые последуют дальше, – вы, господа, снимаетесь немедля.

Офицеры внимательно слушали генерала.

– Кленк и фон Реддернауф, возьмете обоз с провиантом и фуражом на шесть дней. Но пойдете не на Эвельрат, я не хочу, чтобы вас там видели. Отправитесь ровно на запад, к Быстрому броду. Переправитесь и окажетесь в Малендорфе, там не задерживайтесь, то земли графа Малена, недруга моего. Оттуда свернете на юг, прямо ко мне в Эшбахт. Полдня пути, и вы у меня. У вас, фон Реддернауф, служит ротмистр Гренер, он местный, он те земли отлично знает.

– А нам что делать? – спросил Роха. Говоря о «нас», он, конечно, имел в виду Карла Брюнхвальда.

– Тоже собираться, – отвечал Волков, – вы идете на Эвельрат, это меньше одного дня пути до Лейденица. Я подготовлю для нас баржи. Встанете в Эвельрате ждать моего приказа. Как получите его, так сразу выступайте. Выйдете утром, пойдете скорым шагом и к вечеру будете в Лейденице, там садимся на баржи и до утра окажемся уже у горцев в гостях. Обоз возьмите маленький. Провианта не больше чем на семь дней. Палатки не берите.

– На семь дней еды? Этого маловато будет, – заметил Брюнхвальд.

– На восьмой день либо мы будем есть в лагере противника, либо еда нам вообще уже не понадобится, – отвечал ему кавалер. – На этом все, господа. Командиром обоза остается полковник Эберст, заместителем – капитан Мильке. Присматривайте за пушками, полковник, они не должны отставать. Ландскнехты и кавалерия – командир майор фон Реддернауф. Брюнхвальд и Роха – командир колонны Карл Брюнхвальд.

– Все-таки, с вашего позволения, возьму провианта дней на десять, – произнес Карл, чуть подумав.

Волков махнул рукой: бог с вами, берите.

Генерал уже собирался уйти, но, как обычно, у офицеров возникли вопросы. Всякая мелочь, разрешить которую было необходимо. Он даже успел перекусить, пока разбирался с этими мелочами, и выехал только через час.

Двинулся на юго-запад, по дороге на Эвельрат и Лейдениц. С ним были: господин Максимилиан Брюнхвальд, прапорщик; господин Курт Фейлинг, оруженосец; господа из выезда Стефан Габелькнат, Георг Румениге, Людвиг фон Каренбург, Рудольф Хенрик. А еще сержант гвардии Хайценггер, который по чину приравнивался к прапорщику, и новый сержант гвардии Ёзеф Франк вместо ушедшего на должность ротмистра Уве Вермера. Франк тоже из стрелков, самый высокий и крепкий из них. Он был с кавалером давно, еще с Фёренбурга. Считался неплохим сержантом, однако иногда держался с подчиненными грубо и иной раз без нужды распускал кулаки. Еще он был неграмотен. Волков взял его в гвардию, объяснив, что в гвардии кулаки и ругань недопустимы, что любой гвардеец за грубость может вызвать его на поединок. Генералу среди своих людей никаких происшествий не нужно. Также он велел Франку выучить грамоту. Сержант клялся, что станет смирным и вежливым и что читать выучится. Еще были девять гвардейцев из пехоты и девять из стрелков. Еще пять телег, в которых везли вещи генерала и его казну. И кроме них денщик Гюнтер, его жена и его два дитяти.

Так Волков и поехал из города. Торопился впереди всего своего войска. Правда, нашел время заскочить к оружейнику. Оказалось, тот отремонтировал меч, хорошо его сделал, и шлем неплохо, и наплечник, и все остальное было исправно, хотя уже не так красиво, а перчатку к латам сделать не успел. Пришлось Волкову взять у мастера простую, без узоров и всякой красоты, но крепкую и удобную. И, выказав мастеру неудовольствие, он уехал на войну.

Волков не мог ждать ни дня, ни часа, время пошло. А дел было столько, что другой и за месяц не переделал бы. Но Волков готов был прилагать силы. А после лечения и заботы Агнес сил у него прибавилось. Мешало то, что он за последние две ночи спал совсем мало. Ничего. Из седла пока не падал, а выспаться можно и позже.

Уже ближе к вечеру кавалер догнал колонну своих пленных, которых Рене в это время готовил ко сну. Волков переговорил со своим полковником, сказал, чтобы поторапливался, что Брюнхвальд уже идет за ним следом и Рене должен довести пленных до Эшбахта, а после присоединиться к полку.

Рене был удивлен такой торопливостью, но пообещал пленных вести быстрее. Также он предложил генералу ужин, но Волков отказался – до заката было еще два часа – и поспешил дальше.

Уже через два дня, на заре, кавалер миновал Эвельрат, даже не остановившись там, а после полудня, когда солнце уже покатилось к вечеру, был совсем рядом с Лейденицем. В двух милях севернее города он заметил хутор, ферму на отшибе. Волков очень не хотел, чтобы кто-то из кантонов, купец какой-нибудь увидал его раньше времени, поэтому расположился со всеми своими людьми на этой ферме у дорожного мужика. Загнал всех коней и все телеги к нему на двор, чтобы не было их видно с дороги. А сам с Максимилианом и Румениге после раннего ужина, прихватив мешок серебра, поехал в город, пряча лицо от редких встречных.

В городе были уже в сумерках. Волков проехал мимо пристаней. У пристаней барж и больших лодок столько, что иной лодке больше и пристать негде будет, тюки с товарами свалены прямо на пирсах и на берегу. Бочки, бочки, бочки всех возможных размеров. Костры, огни, люди, возы с лошадьми – для вечера большая суета. «Торгует Фринланд. Надо, чтобы так и в Эшбахте было. Купчишки фринландские вон как жиреют. Видно, неспроста на них архиепископ серчает, что из их доходов нескромных мало ему перепадает».

Уже в темноте они нашли дом купца Иеремии Гевельдаса. Стали стучать в ворота.

– Господи, Христа ради, уйдите, – заныл из-за двери купец. – Хоть ночью мне дайте от ваших угроз отдохнуть. Нет у меня вестей хороших, как будут, так вам сразу скажу.

– Открывай, болван, это я! – Кавалер засмеялся.

– Кто «я»? Кто «я»? – закричал купчишка со страхом, но и с надеждой.

– Болван, это я, Эшбахт. – Волков продолжал смеяться.

– Вы? Вы, господин?

– Открой же дверь, дурень, – велел Максимилиан, – долго нас на улице держать будешь?

– Господи, вы ли? – Засовы на дверях залязгали, наконец крепкая дверь отворилась, а там свет от лампы, домашний запах и купчишка в исподнем.

– Я, я, – ухмыльнулся кавалер, переступая порог. – Что, соскучился по мне?

– Господь наконец услышал молитвы мои и моей жены! – обрадовался Гевельдас. – Прошу вас, господа, прошу вас. Садитесь к столу. Клара, Клара… Неси господам вина.

Хрупкая чернявая женщина, не спуская ребенка с рук, ловко и быстро ставила на стол и стаканы, и кувшин с вином, хлеб, сыр.

– Что, заждался меня? – спрашивал кавалер, усаживаясь.

– Ох, заждался, ох, заждался, господин, – отвечал купец, а сам косился на большой мешок, который с ласкающим ухо звоном бросил на стол Румениге. – Купцы местные ко мне злы, все грозятся и грозятся расправою, бранятся, собакой и крысой зовут. Говорят, что выкрест хуже сарацина.

Волков еще громче рассмеялся, за последние дни хоть что-то веселое.

– Хуже сарацина, говоришь?

– Да, господин, говорили, что скажут попу, чтобы в церковь меня не пускал, а самые злые грозились, что на базаре жене моей подол задерут, если я у вас для них денег не выпрошу. Меня, подлецы, винят, что вы деньги им не отдаете.

– Жене твоей подол задрать? – Волков никак не мог перестать смеяться. – Значит, дураки тебя винят, а не жадность свою?

– Меня, господин, меня.

Волков успокоился, вытер глаза.

– Ладно. С человеком моим как плавал в кантон? Что там делали?

– Ох, – охал купчишка, – два раза плавал, вчера только оттуда вернулись. Ох, и страху я с ним натерпелся. Ох, и наволновался. Ведь в каждом кабаке желает остановиться, с каждым желает выпить, с каждым пьяным поговорить. А мне все чудится, что донесут на нас, что схватят нас. Но нет, обошлось.

– И о чем же он с людьми говорил? – поинтересовался генерал.

– Разговор начинает всегда про семью. Есть ли у человека баба, дети. Живы ли мать, отец.

– Вот как?

– Да, всякий человек про свою семью говорить хочет, все про родственников ему и говорит, кто жену хвалит, кто ругает, но все про баб своих говорят. А потом он спрашивает, откуда человек, из каких мест, что за ремесло у него, какие налоги платит. Тут опять всякому есть что сказать, когда про налоги да подати спрашивают. Так он к своему и подводит всегда, так про свое и выспрашивает. Поговорит с человеком про всякое, а человек ему и жаловаться начнет, что староста на войну деньги собирал и из деревни двенадцать мужиков на войну с лошадью и кормом отправили.

– Значит, хитер друг мой? – спрашивал Волков.

– Хитер? – воскликнул купец. – Да он змей райский! Но первый раз мы не весь кантон объехали, он карту не успел дорисовать, пришлось второй раз ехать. Теперь все правильно у него.

Волков отпил вина, рассказом купца кавалер явно был доволен, а тут вдруг сморщился:

– Фу, ну и дрянь ты, купец, пьешь! – Он отставил стакан и положил руку на мешок с серебром. – Ладно, бедам твоим конец. Вот деньги. Собери купцов, всех, кому я должен, спросишь, кому сколько, пусть векселя принесут, сверху всякого дашь по два талера, чтобы не обижались.

– Господи, радость какая, храни вас бог, добрый господин.

– Здесь три тысячи монет, возьмешь отсюда сверх долга еще двадцать. – Волков посмотрел на купца с укоризной. – Не радуйся, дурень, то не тебе, то на пир для купцов: извинишься от моего имени и пригласишь на пир. Вино купишь лучшее, лучшую рыбу морскую, из говядины только вырезку. Денег не экономь и не воруй. Пусть пьют и едят, я им теперь в радость должен быть.

Гевельдас послушно кивал, он был счастлив, что господин наконец расплатится с долгами, из-за которых жизнь его была так тяжела. А Волков, желая отблагодарить его за терпение, и сказал:

– А на пиру между делом обмолвишься, что ты теперь мой поверенный в делах торговых. И что я буду торговать с Фринландом через тебя. И что если кто моего поверенного без должного уважения будет встречать или, боле того, бранить, так тот вообще на реке торговать не сможет.

– Что, так и сказать? – не верил купец.

– Так и скажи всякому, кто браниться станет, что все те злые слова, которые говорит тебе, говорит он и господину Эшбахта и что всю ту брань ты мне передашь. А я уже решу, как мне грубияна судить. И на свои лодки и баржи, как войну закончу с кантоном, можешь мои гербы рисовать, если хочешь, конечно, чтобы всякий знал, что ты друг мой.

– Спасибо, господин, спасибо! – Купец схватил его руку, облобызал перстень.

Жена купца, баюкая проснувшееся дитя, прослезилась.

– Будет, будет тебе, ты мне скажи, где мой офицер? – спросил кавалер, не было у него времени радоваться с купцом вместе.

– Господин Дорфус стоит в трактире «Гнилой налим».

– Это тот, что южнее пристаней? – спросил Волков, вставая, ему не терпелось поговорить о предстоящем деле, деле настоящем, а не о всяких делишках купеческих.

– Да, господин, тот самый, что южнее пристаней. – Купец вскочил провожать гостей.

– А сколько у тебя барж, Гевельдас? – задал вопрос кавалер, уже подходя к двери.

– Барж? Так три уже у меня. Две стоят у берега, одна с товаром, уйдет в Рюммикон на заре, через три дня вернется, а одну я сдал внаем, она ушла до самого Хоккенхайма, месяц ее не будет.

Кавалер на секунду задумался и потом сказал:

– Значит, две баржи есть. Я у тебя их арендую, пусть через три дня они у пристаней будут, и еще семь барж найми мне, денег не жалей, нанимай те, что побольше.

– Вам надо десять барж? – удивился Гевельдас, он начал понимать, что баржи господину нужны вовсе не для перевозки товаров. От этого его опять стали точить черви сомнения.

– Да, десятка мне хватит. – Волков прикинул в уме количество людей в полку Брюнхвальда и в баталии Рохи. – Да, хватит. Хозяевам не говори, что их лодки я нанимаю, а то решат, что на войну их беру. Объяви, что для себя, для торговли, иначе разбегаться от тебя будут, прятаться.

– Господи, раньше на меня только купцы здешние злились, теперь еще и все лодочники взъярятся, – снова начал причитать Иеремия Гевельдас.

– Не скули, не скули, дурак, все будет хорошо. Отныне тебя никто не тронет. Ты, главное, верь в Бога истово и молись, чтобы у меня все вышло.

– Молю Господа о том, – вздыхал купец.

– А знаешь что, купец, пошли со мной на войну! – Волков положил руку на плечо Гевельдасу.

– Что, на войну? – Купец побледнел так, что даже в полумраке стала видна его бледность. – Что же мне там делать?

– Там всегда есть что добыть и кого пограбить. Разве же ты не хочешь пограбить кого-нибудь?

– Господи, да что вы такое говорите?

– Ты не бойся, станешь с доппельзольднерами в первый ряд, там двойная оплата тебе будет и двойная доля в добыче. Я дам тебе шлем, кирасу, алебарду!

– Иисус и Мария, Господь с вами, господин! Где я и где ваша алебарда? Мне от одного этого слова дурно становится! – запричитал Гевельдас.

– А, не хочешь, значит, вставать в строй? Ну, тогда найди мне десять барж, чтобы через два дня уже стояли у пирсов, готовые к отплытию. И не дай бог ты опоздаешь, точно тебе говорю, поедешь тогда со мной к горцам при кирасе, шлеме и алебарде.

– Я сделаю все, что смогу, – вяло пообещал купец.

– Ну, что ты так квел? Будь бодр, ибо печаль и уныние грех есть. Это я тебе как опора Святого Престола, меч Господа, защитник веры и как паладин матери церкви говорю.

Купец кивнул, но все равно не так бодро, как надобно.

– Буду молить Господа за дело ваше.

– Кстати, ты ту дрянь, что на стол для гостей ставишь, вылей, то нельзя честному человеку пить, то пойло адское, – сказал генерал купцу на прощанье.

Глава 41

Эрик Георг Дорфус встретил его в простой одежде. В совсем простой, как подмастерье какой-нибудь. Может, так для дела и надо. Он хотел Волкову что-то сказать, а тот обхватил молодого офицера крепко, обнял как родного, как отпустил, так сразу с расспросами к нему:

– Знаю, что дело вы сделали большое. Купец говорит, карта у вас готова?

– Готова, господин генерал, дозвольте сходить за ней.

Они стояли на улице, Волков решил в трактир не заходить, чтобы купчишка какой не признал его и не разболтал завтра где-нибудь на милликонской пристани, что в Лейденице ночью видел Эшбахта. Так он думал сохранить в тайне свое пребывание еще хоть на день или на два.

Капитан сходил к себе, принес карту и лампу. Уселись прямо наземь на берегу реки, расстелили промеж себя листы с рисунками дорог, речушек, городов и сел.

– Милликон, – указывал капитан палочкой. – Вот лагерь. Полмили от берега. Сто – сто десять палаток было вчера.

– Вы не ошибаетесь, капитан? Точно там сто десять палаток? – спросил генерал. – Полк Карла Брюнхвальда идет сюда скорым маршем, завтра встанет на отдых у Эвельрата, в одном дне пути отсюда, будет ждать приказа. Ландскнехты и кавалерия тоже на марше, через пару дней появятся в Эшбахте. Баржи уже готовятся. Ошибка ваша после высадки на тот берег может дорого мне статься.

– Нет, не ошибаюсь, – отвечал капитан. – Вчера там был, если и ошибаюсь, то ненамного.

– Генерал их… как его там? – вспоминал кавалер. – Каненбах, кажется…

– Да, он. Штандарта его над лагерем нет.

– Значит, они еще не все собрались?

– Руку дам на отсечение, что они еще не готовы, – отвечал Дорфус с такой твердостью, что Волков поверил. – Если нам удастся взять лагерь со всеми припасами, что там есть, даже если все остальное не получится, так сорвем им кампанию на это лето.

Тут он был прав. Абсолютно прав. Волков не отрываясь смотрел на карту.

– А это что? – Генерал ткнул пальцем.

– Так и знал, что вы обратите внимание на этот город, – сказал капитан. – Висликофен. Городишко зажиточный, немаленький, тысяч на двадцать человек. Если пойдем вглубь кантона, на Мюлибах, то придется его брать.

Это было понятно, если двигаться вглубь территории врага, то оставлять такой крупный город у себя в тылу нельзя. Но Волков сомневался. Он вообще подумывал ограничиться большим набегом. А тут город… осада… Очень-очень не хотелось ему всей этой возни, особенно учитывая то, что солдаты и так не горят желанием воевать с горцами.

– Стены, башни, рвы?

– Я бы и сам сомневался в необходимости брать город, не повидай я его, – начал капитан.

– Что, стены старые?

– Старые-старые. Людишки горные так запугали соседей, что те к ним не совались лет двести уже. Стены с тех пор, кажется, и не ремонтировались, кое-где уже трещинами пошли. Рвы засыпались, как будто и не было их никогда, у главных ворот, южных, был подъемный мост – нынче он в землю врос и поднимется если только провидением Божьим. Ворота были некогда дубовыми и обиты железом, но даже дуб и тот обмяк за столько лет.

– Значит, горожане страха не знают, – резюмировал кавалер.

– Понятия о нем не имеют. Да кто из ближних князей осмелится с ними воевать? Ребенрее? Архиепископ? – Дорфус небрежно махнул рукой. – У вас есть полукартауна, за два дня в любом месте пробьем стену и войдем.

Волков смотрел на карту, он все еще сомневался, а капитан продолжал:

– Главным лагерем будет Милликон: река близко, хороший подвоз. А Висликофен удобен как оперативная база, от него в любую сторону кантона, хоть на юг, хоть на запад, два-три, максимум четыре дня солдатского шага до границы. Возьмем Висликофен – и вся земля Брегген под нашим контролем. Дороги у них везде отличные, отсюда можно и на столицу идти, и округу выжечь.

Тут капитан был прав. Город придется брать. Хорошо, что еще одну пушку прикупили, точно не помешает. Город придется брать, и причем брать по возможности быстрее, начать сразу, как только Эберст приведет свой полк и артиллерию, не ждать, пока горожане решат стены подлатать.

– Думаете, возьмем город без труда? – спросил Волков, не отрывая глаз от карты.

– Города у них слабы все. И столица тоже. Нет нигде ни башен хороших, ни современных стен. Любой можно брать. Если в поле их одолеешь, конечно… – заметил молодой капитан Дорфус.

Ночь, полное звезд небо, кузнечики стрекочут, с лягушками в реке соревнуются в голосе. Кони оседланные щиплют траву, Максимилиан и Румениге в десяти шагах от генерала и капитана затеяли костер. А генерал и капитан с небольшой лампой так и не разгибаются от карты, так и смотрят в нее.

– Значит, думаете, возьмем город? – снова спрашивает генерал.

– Город возьмем, если возьмем лагерь, – отвечает капитан. – Но кампания легкой не будет.

– Не будет?

– Нет. Смотрел я там все, смотрел – все у них хорошо, богато живут люди… Ну, те, что в долинах и у реки. Дома крепкие, дороги хорошие. Но вот что я приметил: там каждый клочок земли вспахан, вскопан, засажен, а где ничего посадить нельзя, так там скот пасут.

– И что же в том плохого? Будет что взять.

– Так то и плохо, что земли у них мало, а людишек много, – объяснил Дорфус. – И много люда безземельного, бедного. Поэтому у них во все времена так многочисленны их баталии, что людей бедных, крепких, дружных да злых в избытке. Всякий раз они на войну по первому зову горазды.

Свет маленькой лампы едва попадал на умное лицо капитана. Волков косился на него и вздыхал, понимая, что Дорфус хоть и молод, но умен и, скорее всего, прав в том, что дело будет нелегким.

Они всё говорили и говорили, вопросов было много, говорили, пока масло в лампе не стало кончаться, пока звезды не стали гаснуть на небе. И лишь когда потух костер, Волков встал.

– Прошу вас еще раз съездить в Милликон да взглянуть на их лагерь, осталось три-четыре дня до дела, может, еще что выведаете.

– Хорошо, отправлюсь сегодня, послезавтра вернусь, – отвечал Дорфус. – Отвезу туда пару бочек меда, попытаюсь продать его прямо в лагере.

Волков обнял капитана:

– Храни вас Бог.

Рано, еще до рассвета, по реке поплыл туман. Волков, и Максимилиан, и Румениге ехали по берегу реки, поверху. А внизу, в тихой заводи, с мостка трое людей укладывали длинные весла в большую лодку.

– Эй, почтенные, – окликнул их кавалер.

– Что вам, добрый господин? – отозвался один.

– А сколько возьмете, чтобы двух людей и двух коней переправить на тот берег?

– Это к разбойнику Эшбахту вас перевезти?

Максимилиан хотел было крикнуть что-то злое наглецу, но Волков его остановил, засмеявшись.

– Да, к нему.

– Без коней и за двадцать крейцеров перевез бы, а с конями… Полталера, добрый господин!

– Уж больно ты жаден, братец! – заметил Волков, сразу перестав смеяться, как только ему озвучили цену.

– Нет, добрый господин, это хорошая цена! – настаивал мужик. – Других лодок тут нет, а на пристани с вас больше возьмут.

– Ладно, но Бог еще тебя накажет за твою жадность! – крикнул ему кавалер и сказал уже Максимилиану: – Прапорщик, езжайте за моей казной и людьми, доставьте все ко мне в Эшбахт.

– Сеньор, но, если мы поедем вместе, вы потеряете пару часов, но сэкономите полталера. На кой черт вам этот жадина?

– Не могу ждать, Максимилиан, не могу больше ждать, – ответил Волков и направил коня к воде.

Он и вправду не мог больше ждать. Он хотел домой. Первый раз в жизни с ним было такое, в груди его поселилось чувство тревожное, щемящее, но радостное. Будь он женщиной или человеком душевным, так, возможно, даже и прослезился бы, но старый солдат на такое был не способен. Тем не менее волновался, волновался, хоть и виду не показывал. Кажется, лишь сейчас кавалер понял, что значит возвращаться домой. Туда, где тебя ждут. Конечно, он очень хотел видеть Бригитт. Хотел видеть ее живот, который, наверное, уже заметен. Ну и жену. Ей вообще скоро рожать. И Ёгана хотел видеть, и Сыча, и даже кухарку Марию. Но все-таки больше всех ее – свою ненаглядную Бригитт. Наверное, у нее опять вся спина в веснушках, весь носик тоже.

А мужики на весла налегают: тут выше пристаней течение быстрое, река сильная. Лодка уже на стремнину выплыла, лошади стоят, не шелохнутся, только ушами прядают, боятся воды, а хозяин лодки вдруг сказал:

– Извините, добрый господин.

А сам мрачен стал, сидит на руле насупившись.

– За что? – Волков догадался, почему лодочник просит прощения.

– За то, что лаял вас, – промолвил мужик, – сразу нужно было догадаться, что вы и есть сам Эшбахт.

– А как сейчас догадался?

– По коню. Конь-то у вас талеров сто стоит, перстни на перчатках, камень синий на шапке. Одежа все бархат да шелк. Все дорого. Здесь таких других, как вы, нет, здесь все господа прижимисты похлеще какого мужика, ездят на меринах да на кобылах, а у вас все напоказ. Сразу видно, военный. И едете в Эшбахт. И ростом велики. И при военных людях были. Надо было смекнуть сразу. Я за ругань свою с вас плату не возьму.

Волков достал монету в талер, кинул ее лодочнику.

– Деньги возьми, а вот рта не разевай. Чтобы никому ни слова, что видел меня. И людям своим скажи, чтобы три дня молчали. Никому. Ни слова. Под страхом смерти.

– Как пожелаете, господин. Слышали ребята, держите языки за зубами! – крикнул он гребцам.

Одета она была в простое платье и передник, на голове штойхляйн из тех, что носят замужние женщины. С одной из дворовых девок кормила кур и тут же взяла от стены метлу и собственноручно подмела угол двора. Но даже в простом платье, и с метлой, и в штойхляйне она была чудо как хороша.

Тут служанка подняла глаза от кур и произнесла:

– Ой, господин приехал!

Бригитт тут же обернулась, и лишь сейчас стал заметен ее живот. Вот почему она не в узких платьях, которые так любит. Женщина отбросила метлу и сначала шагом, а после и бегом кинулась к Волкову. Он едва успел слезть с коня, прежде чем красавица была в его объятиях. Да еще вдруг и плакать стала. Кавалер даже растерялся. Он немного отстранился, чтобы видеть лицо своей женщины. Да, она все так же была зеленоглаза, а веснушки засыпали ее носик. Да, это была его Бригитт. Плачущая Бригитт.

– Отчего же вы так долго? – спрашивала она, обхватив его небритые щеки своими ладошками. – Купцы давно уже говорили, что хамов вы побили, а вы все не ехали и не ехали.

– Ну что это вы? – говорил Волков, целуя ее в губы и тут же пытаясь своей тяжелой и вовсе не мягкой рукой вытереть с нежного женского лица слезы. – Отчего плачете? Приехал я, ехал к вам. Удержаться не мог, людей своих с обозом кинул и к вам поехал. Не плачьте, моя дорогая.

– Ко мне ехали? – спрашивала она, пытаясь поцеловать его руку.

От этой красивой женщины пахло топленым молоком.

– К вам. – Он сжал ее крепко. – К вам.

Он отпустил Бригитт.

– Рада, что вы вернулись, вот и рыдаю. – Она кивала, вытирая слезы. – Знаю, что глупость то бабья, а сдержаться не могу. Последнее время часто рыдаю, как дура. Видно, это отсюда… – Она провела руками по своему округлившемуся животу.

Волков наконец высвободился из ее объятий и аккуратно положил руку ей на живот.

– Как ваше здоровье?

– Хорошо, – отвечала женщина, накрывая его большую руку своими маленькими. Бригитт не стала ему говорить, что тошнота ее изводит, что от нужника дальше чем на сто шагов она отойти не может. Зачем о том мужчине знать? Ему и своих волнений достаточно. – Монахиня наша уверяет, что все хорошо у меня. А у вас, господин, как здоровье, как нога ваша, как плечо?

– Да что им будет? Так же, как и раньше.

– Я волновалась, не ранили ли вас.

– Да как же меня ранят? У меня теперь чин генеральский, я за солдатами далеко на коне сижу.

Она тут на него посмотрела строго, не веря.

– А как же господина Увальня убили, господина Бертье? Господину Брюнхвальду едва ногу не отрубили? Он две недели встать не мог.

«Видно, сестра ей разболтала, а сестре Рене; вот старый болван, наверное, еще и жаловался на меня в письмах».

– Ну, они же не полковники были, – нашел он что ответить.

Волков, хоть и очень не хотел, наконец отпустил Бригитт – мало того что слуги видят, так еще и госпожа фон Эшбахт увидеть может. Госпожа Ланге это понимала. Достала платок, стала вытирать с лица последние слезы.

– Велю воду греть для вас.

Он кивнул и пошел в дом. А там случилось то, чего Волков ну никак не ожидал. Не успел он до стола дойти, чтобы сесть в кресло и позвать девку, которая стянет с него сапоги, как на лестнице появилась его жена. Была она грузна, крупна более прежнего и уже с большим животом. Увидев мужа, Элеонора Августа фон Мален фон Эшбахт кинулась вниз, рискуя скатиться по лестнице кубарем.

– Ой, что вы, матушка, что вы?.. Остановитесь! – кричала ей вслед старая монахиня, ковыляя за госпожой.

А Элеонора Августа уже бежала к кавалеру, тянула к нему руки, забыв о том, что она дочь графа, и завывая, как простая деревенская баба. Он едва встать успел, как она бухнулась в него своим круглым животом, подвывая, повисла на муже.

– Господи, наконец приехали вы, господин мой.

Пахло от нее по́том, а не топленым молоком. И была она тяжела, даже для него, и слезлива, как и раньше.

Глава 42

Жена сидела рядом и со всхлипываниями и со слезами рассказывала ему о том, что Бригитт совсем ее не слушает и уважения не выказывает, слуг подбивает ей, госпоже Эшбахта, не повиноваться. А у кавалера после ванны глаза сами закрывались, он очень устал. Очень. Он просто хотел поесть перед тем, как лечь спать.

– А она ни к обеду, ни к ужину уже не выходит, брезгует, – жаловалась Элеонора. – Ест со слугами. Во все дела свой нос сует. С Ёганом все сама решает, как хозяйка, меня не спрашивает.

– Госпожа моя, что вы от меня хотите? – устало спрашивал кавалер.

– Откажите ей от дома.

– И куда же ей идти?

– Куда угодно, пусть в Мален едет, авось с ее распущенностью пристроится куда-нибудь.

Волков смотрел на пополневшее, отечное лицо жены, слушал ее голос, готовый вот-вот сорваться в крик, в слезы, и молчал. «Куда ей до Бригитт».

– Пусть из дома моего съезжает, – настаивала Элеонора Августа.

И вся беда в том, что она имеет право этого требовать. Будь Бригитт девкой дворовой и понеси она от господина, может быть, дочь графская не требовала бы убрать ее с глаз долой. Сын холопки законному сыну никогда ровней не будет. Но тут было все по-другому… И жена, и Бригитт обе беременны и обе могут родить сыновей. Тогда даже незаконный сын, рожденный под крышей Эшбахта и признанный отцом, может набраться наглости или преисполниться удачей и станет претендовать на наследство помимо истинного наследника. Этого ни одна мать, конечно, допустить не могла. Это было понятно. Но убирать Бригитт от себя Волков не хотел. Убрать жену не мог, а Бригитт не хотел. Может, это он только из-за нее домой и спешил. Но разве глупая дочь графа, ослепленная волнением за свое чадо, до этого додумается?

Он думал, что ответить жене, а тут в дверях появилась Агнес. Никто из слуг о ней не сказал. Просто встала в проходе молча и оглядывала всех, кто был в обеденной зале. Волков просто почувствовал ее взгляд и повернулся к двери. Взгляд недобрый, у нее часто такой. Но сама красива стала. Жена Агнес тоже увидала, сразу смолкла, изобразила на лице нечто похожее на улыбку.

Девушка сделала низкий книксен госпоже, подошла к кавалеру, поцеловала ему руку.

– Здравствуйте, дядя.

– Рад видеть тебя, – сказал Волков, указав ей на стул. – Садись, есть у меня чем тебя порадовать.

– Июнь нынче жарок, душно у вас, нехорошо мне. Дозвольте, дядя, на улице с вами поговорить, – произнесла Агнес, при этом улыбаясь Элеоноре Августе так же фальшиво, как и та ей.

Волкову вставать не хотелось, но он поднялся и под укоризненным взглядом жены пошел с девушкой на двор.

– Дело мое готово, Сыч мне помог, – сразу сказала Агнес, – вы просили без вас не начинать. Вы приехали, так давайте дело делать.

– Не терпится, что ли? – спросил Волков, сразу помрачнев.

– Не терпится, – уже зло отвечала девица. – А чего мне терпеть, в хлеву, со скотами пьяными живу. Кабак, одно слово. Ор, вонь да морды козлиные, что облизываются на меня и днем и ночью. А жена ваша, корова толстозадая, даже к ужину ни разу не позвала. Хотя в первый же день я ей визит нанесла. Хоть девка ваша рыжая иной раз заходила, спрашивала, не надобно ли мне чего… Да и просто поговорить, а то иначе как с Сычом мне бы и словом перекинуться не довелось все то время, что вас ждала.

– Не была бы ты такой злобной, так, может, и звали бы тебя на ужин чаще, – заметил кавалер.

– У меня в Ланне и недели не проходит без приглашения, хоть злобная я, хоть какая иная, потому что там люди живут… – еще злее прежнего говорила Агнес. – А тут деревня, глушь, дичь и одно быдло вокруг! С ума я тут схожу! И грязь! Грязь везде! Как ни выйду куда, так подол застирывать надо! Так что давайте уже дело делать.

Волков наклонился к ней и прорычал сквозь зубы тихо:

– Дело будешь делать, когда я тебе велю. А грязь… Грязь потерпишь, ты этой грязи до меня побольше видала, чем со мной.

Агнес насупилась, но дерзить в ответ не посмела, а кавалер выпрямился, отвернулся и задумался. Конечно, он мог сказать ей, чтобы сидела в трактире и ждала того момента, который господин сочтет нужным, и она сидела бы и ждала, да дело было в том, что момент этот уже давным-давно наступил. Вот-вот Волков начнет войну, имея у себя в тылу лютого недруга. А вдруг случится что? С горцами шутить нельзя, побить могут запросто. И побить могут так, что придется бежать. И если удастся бежать во Фринланд, еще повезет ему, тамошним людишкам он долги раздал, пир устроил, вроде как и замирился. А вдруг во Фринланд сбежать не придется, а в Малене защиты искать – что тогда? Очень легко будет в лапы графа попасть, и хорошо, если тот выдаст его тогда герцогу, а ведь может и горцам выдать, даром что родственник. Нет, с графом нужно было разрешить все до войны.

– Сегодня займусь этим делом, люди мои из-за реки приедут – сразу и займусь, думаю, что завтра и ты приступать должна, – наконец, после раздумий решил генерал.

– Уж сообщите мне, когда начинать, – поджав губы, произнесла она, – и Сыча мне в помощь дайте. Он мне надобен будет.

Сон? Какой еще сон? Не до сна ему. Отдых? После, все после. А пока дела, дела нужно решать, те, что, кроме него, никто не устроит.

Тут же за ушедшей Агнес пришел к кавалеру Ёган, и, пока господин завтракал, он и Бригитт сидели рядом и говорили с господином.

– Тысяча людей? – У Ёгана глаза округлились.

– Кажется, больше, – отвечал кавалер, отрезая себе колбасы. – Как придут Рене и брат Ипполит, тебе скажут, сколько их.

Ёган, видно, заволновался.

– Господи, да где же я столько расположу?

Волков перестал есть, посмотрел на него недовольно.

– Ты же, болван, мне говорил, что у нас около реки земли теперь пахать не перепахать и что ты еще за это лето осушишь под луга. А теперь что?

– Земли-то… Земли, да, у нас немало, и земля та хорошая, но тысяча душ… Это… очень много… Это ж надо дома им строить.

– Да, и сараи строить, и скот, кур, коз купить. И землю нарезать на каждый дом для огорода, – перечислил Волков.

– А дома построить до зимы, поля распахать… Лошади, плуги! А кормить… А кормить их чем все это время?

– Большой обоз за моим войском едет, на пару месяцев им хватит, если экономить, а уж за пару месяцев ты придумай, где им на зиму еды взять.

– Господи, святые угодники, как же мне все это сделать?! – Ёган чуть без чувств со стула не сполз.

– Успокойся, Ёган, – Бригитт повернулась к нему, – буду тебе помогать. Коли господин денег даст, так справимся, с голода никто не помрет.

Ёган посмотрел на нее как на святую, едва руки молитвенно не сложил.

– Ах, госпожа, на вас вся надежда, один я не справлюсь. Слыхано ли дело – за тысячу душ отвечать. Страшно.

– Денег дам, сколько нужно будет, – пообещал кавалер. – А вы найдите племянника моего Бруно и архитектора нашего, пусть прикинут, сколько леса, сколько кирпича нужно им на дома и на сараи. Посчитайте все… Про кузнеца не забудьте, пусть помогает по мере сил, чем сможет.

И у Бригитт, и у Ёгана были вопросы, Волков по их лицам видел, что вопросов много, но прибежала девка и сказала, что к господину пришли святые отцы.

– Зови святых отцов, – велел Волков. – А с тобой, Ёган, мы после поговорим.

Бригитт и Ёган поняли, что теперь господин занят будет, и встали. Не будь тут жены, что сидела, неразлучная со своей монахиней, в конце стола, так Волков бы руки Бригитт коснулся, а сейчас просто сказал:

– Госпожа Ланге, коли силы в себе найдете, помогите нашему управляющему.

– Непременно, – пообещала Бригитт, сделав быстрый книксен. – Думаю в город поехать, кое-что узнать. Сейчас же прикажу карету запрягать.

Отец Семион и отец Бартоломей, еще в недавнем прошлом инквизитор брат Николас, представляли собой противоречивое зрелище. Любитель вина и женщин, дважды изгонявшийся из прихода, причем один раз самими прихожанами, отец Семион выглядел роскошно: сутана синего бархата, вызывающе синего, как раз того цвета, что многими святыми отцами порицаем, широкий пояс, серебром расшитый, серебряная цепь с позолоченным распятием, мягкие туфли и золотой перстень с лазуритом. А отец Бартоломей, епископ Маленский, как и просил его Волков, одет был в сутану темно-коричневую, старую, штопаную, деревянное распятие на веревке, сандалии такие же, какие носил брат Ипполит, и подпоясан был толстой веревкой. Увидев их, человек, незнакомый с ними, решил бы, что брат Бартоломей – монах нищенствующего ордена, а брат Семион – епископ.

Тем не менее Волков был доволен: вид епископа был как раз такой, какой и нужен. Кавалер, хоть и устал смертельно, все-таки встал, подошел и, к удивлению присутствующих, поклонился и поцеловал брату Бартоломею руку. Все должны знать, что новый поп – человек высокого статуса.

– Монсеньор, как вы тут? Всего ли было в достатке?

– Всего было даже с избытком, – отвечал епископ. – Брат Семион радушный хозяин. Все святые отцы из окружных мест уже были у меня, со всеми я познакомился. Даже отец Марк был, – продолжал брат Бартоломей многозначительно.

– Отец Марк? – Волков не знал, о ком говорит епископ.

– То настоятель храма в Малендорфе, – пояснил брат Семион, – духовник его светлости.

«Ах, вот кто это, поп графа!»

– И как вам показался отец Марк? – спросил Волков у епископа.

– Достойный муж, – коротко отвечал тот.

– Может, он встретил вас без должного уважения?

– Нет-нет, – отвечал отец Бартоломей, – приехал по первому зову, как и другие святые отцы, говорил без заносчивости и спеси.

– Да-да, – поддакивал брат Семион, – говорил со всем почтением.

– Прекрасно. Святые отцы, прошу вас к столу, сейчас уже будет обед… Или поздний завтрак.

– Благодарю вас, сын мой, но совсем недавно мы отобедали. Я пришел к вам, чтобы узнать, когда мне уже на кафедру города быть пора.

– А сегодня в Мален и поедем, – отвечал Волков беззаботно. – Сейчас мои люди с обозом прибудут, и сразу отправимся в Мален. Понимаете, герцог велел горожанам мне ворота не открывать, так мне их епископ откроет.

– Я? – удивлялся отец Бартоломей. – Смею вам напомнить, что чина я не воинского, я ворота замков взламывать не умею. Не думаю я, что уместно будет начинать дело с противоречия мирскому сеньору.

Волков тут почувствовал, что затея эта совсем не нравится епископу, не хочет поп начинать служение в Малене с распрей с герцогом. И Волкова тут пробрало; тихо, чтобы другие не слышали, он сказал попу:

– Друг мой, за ваше назначение на эту кафедру я отдал архиепископу вашему двадцать пудов серебра и целую деревню людей. Целую деревню! Двести душ: мужиков, баб и детей! И просил я на кафедру эту назначить именно вас, так как думал, что вы мне помощью будете, опорой, что вы под себя город возьмете, а не с герцогом в любезности жить станете.

– Хорошо-хорошо, – тут же отвечал епископ так же тихо, – просто я не знаю, как вам те ворота открыть.

– Вам ничего и не придется делать, – заверил его кавалер, – перед вами откроют, а я за вами проеду. Мне нужна поддержка в городе. А герцог – он далеко, он в Вильбурге.

– Хорошо, так все и сделаем, – ответил отец Бартоломей.

– Отец Семион с вами отправится, – сказал кавалер, – если желаете, будет вам помощником на первое время.

– То было бы очень хорошо, – обрадовался епископ. – Но кто останется на приходе?

– Брат Ипполит, он тут будет через три-четыре дня, – отвечал Волков.

– Да, то хороший святой отец, сведущий и благочинный, несмотря на молодость, – согласился брат Семион.

– Как только прибудут мои люди, так сразу поедем в Мален. Я за вами пришлю.

Святые отцы откланялись, а Волков сел за стол, так как Мария стала подавать обед. До ночи отдохнуть ему точно не придется, так хоть поесть как следует надо.

Мария поставила на стол бобы в мясной подливе на бараньем жиру. Расторопная девка уже принесла жареной баранины с чесноком. Вина поставили. Жена вдруг села рядом – раньше садилась в середину стола. Монахиня там, где и обычно. Четвертого прибора за столом не было: госпожу Ланге тут никто не ждал.

Элеонора Августа стала себе брать еду, брала много и бобов, и кусков баранины и вина наливала.

– Уж лучше пиво пейте, – заметила монахиня.

– Не к сердцу мне пиво, вина хочу, – отвечала госпожа Эшбахт. – Кислого хочу.

– Так хоть разбавляйте, водой разбавляйте, – настаивала монахиня.

Элеонора Августа послушно разбавила вино водой и, чуть отпив, стала есть, есть жадно и неприятно. Волков тут подумал, что эта женщина совсем ему не мила, совсем. Ест ненасытно, как будто отнимут у нее. Уже толстая, рыхлая, лицо отечное, а все равно ест жадно. И даже не поставила тарелку для Бригитт. Нехороша Бригитт, чтобы за одним столом с ней, с чавкающей и обсасывающей бараньи кости, сидеть. Волков хоть и хотел съесть тоже баранины, но быстро, по-солдатски, поел бобов и начал вставать, вытирая рот полотенцем.

– Куда же вы, господин мой, – переполошилась жена, кладя свои пухлые пальцы на его руку, – неужто уже поели?

– Уже поел. – Он высвободился и вытер руку полотенцем. – Простите, госпожа моя, дела у меня.

– Да что это у вас за дела все время? – запричитала Элеонора Августа. – Только приехали, скоро опять уезжаете, а с женой, что чадо вам носит, и за столом посидеть не можете?

Стала еще что-то говорить, да все с упреками, со всхлипами, со слезами в голосе. Захотелось наорать на нее, сказать ей, что она глупа и некрасива, прямо в ее отечное лицо, в заплывшие глазки, но он сдержался. Как бы там ни было, она носила его чадо, а пред людьми и Господом была его супругой. А что она ненавидела Бригитт, так имела на то право. И поэтому Волков лишь наклонился к ней, поцеловал в темя и сказал как можно более ласково:

– Госпожа моя, мне через несколько дней ехать на войну, а до того сделать надобно много всяких дел, вы уж не серчайте на меня.

Сказал и направился к дверям, а вслед ему неслось слезливое:

– Как на войну? Опять на войну? Когда же вы уже навоюетесь? Когда угомонитесь?

Глава 43

На дворе уже карета запряжена, Бригитт приоделась в хорошее платье – в узкое, а живот выпирает. Уже садится в карету, Ёган собирается лезть следом за ней.

– Подождите, – остановил их Волков. – В город вместе поедем, а пока давайте съездим к реке.

– К реке? – удивилась Бригитт.

Они с Ёганом переглянулись. Ну, к реке так к реке. Все сели в карету. Тут Волков уже мог не стесняться: кроме Ёгана, этого никто не увидит, – кавалер сел рядом с госпожой Ланге и взял ее за руку. Ёган дипломатично отвернулся и уставился в окно.

– Господин мой, а куда же мы едем? – спросила женщина.

Он не удержался, быстро поцеловал ее в губы.

– Узнаете.

Ехать до реки недолго, вскоре они подъехали к амбарам, где у пирсов разгружалась баржа.

– Сворачивай налево! – скомандовал генерал, и кучер повернул с дороги на берег реки. – Да езжай дальше, дальше. К тому холму.

На холме Волков приказал кучеру остановиться, вылез сам, помог выйти Бригитт.

– Вам нравится здесь? – Он держал ее за руку.

Она оглянулась. С холма открывался прекрасный вид на реку.

– Да, – сказала красавица, – тут очень хорошо.

– Вон видите? – Он указал рукой.

– Да, это дом госпожи Рене, вашей сестры, – отвечала она.

– Верно, а вон сыроварня Брюнхвальдов.

– Вижу, да. А зачем вы мне это показываете?

– Как вернетесь из города, найдите нашего архитектора, скажите, что хотите построить дом на этом месте, пусть покажет вам рисунки, выберете, какой вам понравится. Пусть строит тут дом.

– Дом? – Ее глаза округлились. – Кому? Мне?

– Вам и вашему чаду, – отвечал Волков. – Я давно это место приметил. Архитектору скажите, чтобы все было: и колодец, и конюшни, и скотный двор, и большие окна от потолка до пола, как у князей, – все должно быть самое лучшее. Мебель самая хорошая, и посуда, и все остальное. Скажите ему… скажите, что у вас есть двадцать тысяч талеров.

– Спасибо вам, господин мой, – только и пробормотала она, причем без особой радости, на удивление спокойно. – Но мне можно дом и поскромнее, мне и двух тысяч хватит. А двадцать… Так это дворец будет.

– Что? – Он даже растерялся. – Почему вы отказываетесь?

Она молчала.

– Почему вы молчите?

– Слишком большой дом для меня. У меня слуг не хватит его содержать.

– Слуги будут, – заверил он. – Я дам вам пять тысяч десятин земли и десять душ мужиков, из их жен и дочерей себе прислугу наберете. Хватит у вас слуг.

А Бригитт подняла на него глаза и произнесла твердо:

– Коли надумали от меня избавиться, откупиться думаете, так мне таких подарков дорогих не нужно, мне и простой дом будет в радость. К чему траты такие?

– Да не задумал я от вас избавляться. – Кавалер был безмерно удивлен. – Я подарок вам сделать хотел, чтобы вы себя в доме моем не чувствовали притесненной.

– Жена ваша не желает меня видеть, так пристройте мне флигель к своему дому, – так же твердо продолжала Бригитт.

– Флигель желаете вместо дома? – удивился кавалер.

– Желаю с вами жить. Подле вас. Чтобы вы в моей постели просыпались. Желаю, чтобы чадо мое с детства видело родителя своего. – Бригитт говорила так заносчиво, словно она королева или принцесса крови, которая повелевает своим слугой. – А дом мне построите, так я вас видеть не буду вовсе и ребенок вас не будет знать.

– Нет-нет, я буду при вас. – Волков взял ее руки в свои.

– При мне? – Она не верила. – Жить будете со мной?

– Да, буду жить с вами. Я всей душой желаю жить с вами, а с женой я живу только по закону Божьему.

Тут красавица стала улыбаться, и улыбалась победно, гордо выпрямилась, выпятила живот свой и говорит:

– Хорошо, если вы обещаете, что будете со мной жить больше, чем с женой, то дом будет вам соответствовать. Тогда богатый дом тут построим.

«Другая бы руки целовала, а эту еще нужно уговаривать взять подарок. Спесива госпожа Бригитт Ланге».

– Буду жить с вами больше, чем с женой, – говорит Рыцарь Божий Иероним Фолькоф, генерал фон Эшбахт.

Теперь Бригитт была довольна, она еще раз оглядела окрестности.

– Да, тут прекрасное место для дома. А вон там, на южном склоне, сад разобью. Хочу, чтобы птицы по утрам пели.

На берегу, возле пристани, он встретил Бруно, племянника своего. Михель Цеберинг, как всегда, держался тут же.

– Как у вас дела, друг мой? – спросил Волков, остановив карету.

– Слава богу, дядя, – отвечал молодой человек, кланяясь.

– Торговля углем идет хорошо?

– Спрос на уголь упал на треть, дядя, но с мая месяца хорошо пошел брус и доска. А в Милликоне стали брать весь медный лист и весь железный лист, сколько ни дай. Главы гильдий в Малене уже дважды спрашивали меня, собираетесь ли вы дозволить строить склады у нас на берегу. Особенно глава гильдии медников интересовался.

– Перебьются, – коротко ответил кавалер. – А если еще раз спросят, так скажите, что пока хорошей дороги от Малена до амбаров нет, так и смысла нет в складах. А медью и железом так сами торгуйте. Пусть Гевельдас, как освободятся баржи… – Тут кавалер на мгновение задумался: какие еще баржи в Милликоне, там через четыре дня он воевать будет. – Лучше к осени… пусть начнет возить туда медь и железо.

– Дядя, мы так и думали, но потом поняли, что купчишки в Милликоне наши товары продают другим купцам, тем, что из Хоккенхайма и Нижних земель приплывают. Вот если бы нам в милликонских торговых рядах место получить… Вот где деньги настоящие. Покупать у маленских мастеров, а продавать в Милликоне. Вот где золото. Но разве разрешение на торговлю там достанешь? Гевельдас говорит, что и пробовать смысла нет, не пускают купчишки местные иных.

Много всего надо было сказать племяннику, многое надо было спросить, но вот времени не оставалось. Как раз к пристани стала поворачивать баржа, в которой были его телеги и его выезд. На носу баржи стоял Максимилиан.

Дел у кавалера было много, а вот времени не осталось совсем. Не дожидаясь, пока баржа разгрузится, лишь узнав у Максимилиана, что все в порядке, он сказал прапорщику, что гвардейцы и выезд ему сейчас понадобятся, чтобы ехать в Мален, но, когда они вернутся, чтобы лошадей ставили в конюшни старого дома и телеги там же рядом. Распорядившись таким образом, Волков поспешил домой.

А причиной того стало то, что Бригитт сказала между прочим, что Сыч привез в Эшбахт человека и держит его в железе как раз в конюшне старого дома. И уверяет, что это и есть убийца кавалера фон Клаузевица. Волков рот открыл от удивления. Как он мог про это забыть? И сразу приказал кучеру гнать домой.

Сыч уже прознал, что господин вернулся. Он и его товарищ Ёж сидели на завалинке у старого дома; как только карета Бригитт остановилась, так он кинулся к ней дверцу открывать, помогать господину выйти.

– Обед только-только, а от тебя уже винищем несет, – говорил Волков, выходя из кареты.

– И я рад вас видеть, экселенц. – Фриц Ламме улыбался. Дыры вместо зубов – память о тюрьме в кантоне, сам шепелявил заметно, но все равно оставался весел. – А винище это вчерашнее… Посидели малость с ребятами в кабаке нашем.

– Ну, показывай, хвались, – сказал кавалер и пошел к конюшне, а сам заметил, что платье у Сыча совсем уже и не грязное.

– Ёж, Ёж! – закричал Сыч, идя впереди. – Лампу господину неси. Темно там. Ох, экселенц, взять этого подлеца было непросто, – хвастался он. – Сейчас покажу вам его. Ребята из солдат, что вы мне дали… Они, конечно, крепкие, но только руками. Головой вовсе не крепки. Дуболомы. Но, скрывать не буду, помогли, помогли…

Ворота конюшни на замке; отворили – темень, резкий запах нужника, тишина, и только железо едва слышно звякнуло.

Ёж тут же прибежал с зажженной лампой. Сыч взял лампу и пошел в темноту, к дальней стене конюшни. Господин за ним. Там человек и был – сидел у стены, заросший, черный, в сгнившей уже одежде. Ноги в железе, руки в железе. Цепь вбита в стену.

– Кузнецу надо будет заплатить, – сказал Сыч, – я ему обещал, что как приедете, так расплатитесь. Он сказал, что подождет.

Кавалер присел рядом, хотел заглянуть пленнику в лицо. Ламме поднес лампу поближе, но человек, сидевший у стены, головы не поднял.

– Экселенц, вы так близко к нему не наклоняйтесь, он во вшах весь, – предупредил Ламме и башмаком толкнул человека в лоб. – А ну, сволочь, рыло-то покажи господину.

Пленник послушно поднял лицо. Глаза, непривычные к свету, щурит, а сам грязен, худ, по одежде и вправду вши ползают, зарос щетиной до глаз.

Здоровье у кавалера было, конечно, уже не то, что в молодости, но глаза, глаза оставались верны так же, как и в двадцать лет. И память его хорошо хранила увиденное. Волков узнал этого человека и через грязь, и через щетину.

– А вот и ты, – с удовлетворением произнес кавалер. – Думал, не найду тебя?

Разбойник молча снова опустил голову.

– Это ты добил кавалера фон Клаузевица после того, как в него попал арбалетный болт, – продолжал Волков. – Конечно, он и так умер бы, с болтом в голове люди не живут, но твой удар его и прикончил.

Пленник молчал.

– Чего молчишь? – Сыч снова пнул пленника. – Говори, ты убил рыцаря?

– Нет, о том мне говорить не нужно, то я и сам знаю, – произносит кавалер. – Мне другое нужно знать… Ведь ты знаешь, что мне от тебя нужно…

– Вши… – тихо проговорил разбойник.

– Что? – не расслышал Волков.

– Вши зажрали вконец, – продолжал мужик все так же негромко. – Ни днем ни ночью покоя от них нет. Спать не сплю…

– Помоешься, одежду новую получишь, пиво и мясо жареное, – пообещал кавалер. – Говори, кто нанял.

– Имени его я не знаю, – ответил пленник, он, звеня цепями, даже поудобнее уселся. – Но человек из благородных, при деньгах. Не торговался.

– Как выглядел? Герб какой видел? Слуги в каких цветах были? Говор какой?

– Нет, – наемник покачал головой, – ничего такого не видел. Пришел в трактир «Повешенный кот» богатый господин, искал ловких людей, трактирщик указал на меня.

– Как он выглядел?

– Как богач. Перчатки, бархат.

– Лет сколько, волосы, борода?

– Стар он был, лет пятидесяти или больше. Седой.

– Седой? – Кавалер сразу помрачнел. Он уже догадывался, о ком говорит разбойник.

– Да, вся голова серая. Невысокий такой.

– Усы и борода седые были?

– Да, он весь в щетине недельной был, вся морда серая.

– Фон Эдель, – тихо произнес Волков, скорее самому себе, чем кому бы то ни было.

Но Сыч его услыхал.

– Он, псина. Я тоже на него сразу подумал. Чертов прихвостень графа. Я про него спрашивал, и купчишка один говорил вчера в кабаке, что эта сволочь сейчас живет в Малене у одной бабенки, вдовы купеческой. Зовут ее вдова Габен. Лавка у нее в квартале ткачей. Торгует льном, тесьмой и всякими другим тряпками.

– Отлично, – так же тихо и весьма зловеще продолжал Волков. – Как раз то, что и нужно. Молодец, Фриц Ламме, ты и все, кто был с тобой на этом деле, получите награду.

«О, если разбойник опознает фон Эделя при свидетелях, это будет очень-очень хорошее дело. Отличный козырь против бесчестного графа, который не хочет отдавать обещанное поместье Брунхильде фон Мален и готов даже нанимать убийц через своих подручных».

Да, это была удача. Оставалось только найти фон Эделя и опознать его.

– Поедешь в Мален, – сказал кавалер разбойнику. – Опознаешь нанимателя.

– Обещаете не убивать? – с надеждой спросил тот, поднимая на рыцаря глаза.

– Обещаю не снимать с тебя с живого кожу, – отвечал ему рыцарь, поднимаясь с корточек и разминая колено. – Сыч, помойте его, возьми мыла, одежду ему найди новую, покорми мясом, дай пива, цепей не снимай, возьми телегу и вези его в Мален, к этой самой вдове.

Фриц Ламме кинулся за ним.

– Экселенц, вы награду обещали. А сколько дадите?

– Двадцать талеров, – ответил Волков. – Но это на всех. И подели по-честному.

– По-честному? – удивился Сыч. – По-честному – это как?

– По-честному, мерзавец, это значит по-честному, – сурово отрезал Волков. – Всем людям, кто ездил с тобой, дашь поровну.

– А что же мне останется, экселенц? – возмутился Сыч, делая при том жалостливое лицо и забегая вперед господина.

Конечно, мерзавец, был жаден, как и всегда. Привык Фриц Ламме к хорошей жизни, к той жизни, при которой серебро звенит в кошельке всегда, привык из кабака выползать под утро, привык быть начальником и заводилой в попойках. Обнаглел. Но, как ни крути, полезен он был всегда и предан тоже.

– Ладно, тебе лично дам десять монет. Но не смей пить сегодня! – Волков показал ему кулак. – Даже чтобы не думал.

– Экселенц, да ни в жисть, – поклялся Сыч. – Разве ж я не понимаю, что сегодня в городе фон Эделя ловить будем? То дело важное.

– Все, иди мой и корми разбойника, скоро поедем в Мален. Сейчас только попов найду, и будем собираться.

Но перед этим Волков зашел в трактир. Трактир оказался битком забит, и это с утра. Купцы кушали. Трактирщик как его увидал, так кинулся к нему.

– Господин, ах, какая радость! Приехали! Чем же услужить вам?

– Вижу, хорошо у тебя дела идут, – заметил Волков, осматриваясь.

– Сказал бы, что плохо, так Бога погневил бы. Его милостью и вашей живу. – Трактирщик поклонился.

– Постоялица твоя где?

– Не извольте сомневаться, в лучших покоях проживает, сам каждый день хожу к ней, спрашиваю, не надобно ли чего.

– Денег с нее не бери.

– Ни крейцера, ни пфеннига, – заверил трактирщик.

Волков отправился наверх. Уже там встретил зареванную Уту, та несла таз с рубахами госпожи. Она сделала перед господином книксен, и Волков взглянул на служанку.

– Что, не в духе госпожа?

– Какой день уже не в духе, – отвечала большая и грузная Ута и тут же, испугавшись своих слов, убежала вниз.

Кавалер без стука толкнул дверь. Агнес сидела на кровати, на коленях одна книга, рядом другая, обе открыты. На девушке была лишь легкая прозрачная нижняя рубаха, волосы не убраны. И сама на себя не очень похожа – красива слишком. Девица тут же вскочила с кровати, подошла, поцеловала руку.

– Простите, дядя, что так вас принимаю.

Он сел на стул.

– Сейчас уезжаю по делу нашему. Кое-что мне знать надобно.

– Узнаю, скажите, что и про кого вы знать хотите?

– Мне за моим шаром сходить или ты в свой заглянешь?

– Ну, раз вы про мое стекло догадались, к чему тогда за вашим ходить, – отвечала девушка.

Она подошла к двери, заперла ее на засов. Потом подошла к сундуку, на груди у нее ключ был на веревке, им его и отперла. Достала из мешочка свой светлый шар. По ходу к кровати скинула с себя последнюю одежду, вовсе господина не стесняясь. Уселась на кровать, волосы прибирая на затылок. Красивая.

– Ну, дядя, что знать желаете?

Все его люди: и новый епископ с отцом Семионом, и выезд во главе с прапорщиком Максимилианом, гвардейцы, Сыч с Ежом и пленником, а также госпожа Ланге с управляющим Ёганом – поехали в город. Хоть дни сейчас были самые длинные в году, а городские ворота закрывались на вечерней заре, кавалер все равно велел ехать побыстрее. Боялся не успеть. А ждать утра у него времени не было.

Времени, вот чего ему теперь не хватало. Дела не кончались, а время убегало, словно вода сквозь пальцы. Вот-вот, через пару дней, полковник Брюнхвальд пошлет к нему гонца о том, что стал лагерем у Эвельрата и ждет приказа двигаться дальше. Скоро, может уже завтра, кавалеристы фон Реддернауфа появятся на границе его владений, а через день и ландскнехты Кленка будут тут. В общем, тысячи и тысячи людей, готовых драться, через пару дней станут ждать его приказа. И нельзя заставлять их ждать. Нет ничего хуже, чем томить солдат перед тяжелым делом. И даже не потому, что это всякий день стоит безумных денег на содержание, но и потому, что дух солдат начинает падать. Дух – падать, а еще… еще они и разбегаться начнут, так что никакими виселицами их не удержишь. Ведь чем ближе дело, тем сильнее страх. Горцев воевать – дело то нешуточное. В общем, времени у Волкова не было ни дня, ни часа лишнего. Оттого, наверное, он уже забыл, когда высыпался. В седле стал засыпать, прямо на ходу, даже нога болевшая не бодрила. Не хватало еще, на радость графу и горцам, упасть с лошади да сломать себе шею. Встрепенувшись после очередного приступа дремы, он все-таки слез с коня и сел в карету к Бригитт. С ней рядом. Только лишь сел, только лишь за руку взял ее, так и уснул сразу, даже не заметил, что, к радости красавицы, упала его голова к ней на колени, а она, довольная таким событием, гладила его волосы и улыбалась. И даже по нужде не ходила всю дорогу, хотя и надобность такая была.

…У поворота, за милю от города, Максимилиан всех остановил, к радости госпожи Ланге, разбудил его:

– Господин генерал, Мален.

Злой от дневного сна, он вылез из кареты, осмотрел людей, подошел и каждому говорил о том, что тому надобно делать. Гвардейцам:

– От пыли отряхнитесь. Выглядеть красиво всем.

Максимилиану:

– Прапорщик, разверните мое знамя. Поедете сразу за мной.

Оруженосцу:

– Фейлинг, коня мне. И господа пусть приведут себя в порядок.

Епископу и брату Семиону он все еще в Эшбахте объяснил.

– Святые отцы, вы знаете, что делать, отсюда до города идите пешими.

Сам сел на коня, Бригитт уже вернулась к карете, Ёган помог ей.

Святые отцы вышли вперед и двинулись по дороге, как и просил Волков. Он последовал за ними, а за ним Максимилиан с его штандартом. После все остальные.

Не преодолели они и половину пути, как пара стражников вышла из городских ворот, загнала в город торговцев, что стояли у входа, и стала толкать тяжелые створки. Волков знал, что так будет, горожане не осмелятся противиться пожеланию герцога. И когда он подъехал к воротам, те были заперты, хотя мост и не поднят. А на привратной башне собрались несколько стражников, и старший из них, видимо сержант, прокричал:

– Извините, господин, но бургомистр распорядился вас не пускать. Наш капитан велел закрывать перед вами ворота.

– Так ты, подлец, знаешь, кого не пускаешь? – Максимилиан выехал вперед. – То сам кавалер Фолькоф, генерал архиепископа Ланна и полковник императора, меч Господа, опора Святого Престола, паладин, гроза горцев и победитель мужиков. И что же, ты не пустишь его, негодяй?

– Уж простите меня, господин генерал, но ворота перед вами я раскрыть не могу. Герцог не велел перед вами открывать ворота.

– А перед епископом новым велел герцог тебе запирать ворота? – крикнул отец Семион.

Теперь сержант стражи молчал, смотрел вниз, но ничего ни сказать, ни сделать не решался. Боязно было человеку: с одной стороны, герцог, бургомистр и капитан городской стражи запретили ворота отпирать, а с другой стороны, там великий воин под своим знаменем, со своими опасными людьми да еще епископ, попробуй не отопри. Тут бы всякий призадумался.

– Что же ты молчишь, добрый человек? – закричал ему брат Семион. – Неужто ты его преосвященство епископа города и графства Мален ко престолу его не пустишь?

– Не знаю я, что делать! – крикнул в ответ стражник. – Не велено господина фон Эшбахта пускать…

– Так ты его и не пускай, ты только епископа пусти…

– Так тогда и Эшбахт проскочит. Я лучше сейчас за ротмистром пошлю. Пусть он разбирается.

– А ну, стой! – первый раз рявкнул сам епископ. Рявкнул звонко и грозно, такой голос как раз хорош будет проповеди читать, в самых дальних уголках церкви его все расслышат. – Стой, нечестивец! Велю тебе сначала ворота мне открыть, а уже потом бегать за своими начальниками. А не откроешь, так отлучу тебя и жену твою на год от церкви за неуважение к сану святому, отлучу под тяжкую епитимью. Уж жена твоя тебе благодарна за то не будет. Отворяй мне двери, безбожник, немедля, а уже потом бегай за своими начальниками.

Смотрит сержант на епископа, и кисло ему на душе: епископ одет просто, как самый бедный монах, сразу видно – истый в вере человек. С таким не шути, он сам к себе строг и других не помилует. И сержант стражи решился: будь что будет, но такого попа лучше не злить.

– Простите, монсеньор, сейчас отопру.

Когда мимо сержанта проехал господин фон Эшбахт, сержант тяжко вздохнул, думая о грядущих неприятностях. А один молодой господин, склоняясь с коня, сказал сержанту:

– Не бойся, сержант, генерал за тебя похлопочет.

Глава 44

Как только въехали в город, кавалер велел Сычу:

– Езжай найди дом этой вдовы… Как ее там…

– Габен, – напомнил Сыч.

– Да. Узнай, там ли фон Эдель, если там, то подумай, как нам в дом попасть, не ломая дверей.

– Все сделаю, экселенц. Ёж, эй, Ёж, пошли, лопоухий, дело есть.

Как только они уехали, так и Курт Фейлинг попросился домой, хотя бы до утра. Волков его отпустил и поехал к родственнику купцу Кёршнеру. Ну а куда еще?

И как только генерал въехал в его двор, сам Дитмар Кёршнер и его жена Клара вышли во двор встречать генерала. Двор купца был большой, дом большой, конюшни большие. Куда еще мог податься кавалер со всеми своими людьми?

– Друг мой, дорогой родственник, уж не взыщите, что в столь поздний час я беспокою вас так нежданно, – сказал кавалер, обнимая широкие плечи купца, а потом и кланяясь низко хозяйке. – И вас, сударыня, прошу простить, но новому епископу еще нет постоя, первый день он приехал в город. – Он повернулся к отцу Бартоломею. – Монсеньор, дозвольте вам представить моих родственников.

Госпожа Клара с поклонами подошла к монаху, да и сам Кёршнер поторопился целовать ему руку. Волков видел, что и купец, и его жена сильно взволнованы. Да и монах тоже порозовел щеками. Простой монах-инквизитор еще не привык к своему новому сану, еще удивлялся он, что так ему радуются хозяева большого дворца.

– Его преосвященству негде пока жить, дворец бывшего епископа был его фамильной собственностью, а в приходе при кафедрале покои еще не подготовлены. Не обременит ли монсеньор вас, дорогие мои родственники, своим присутствием, пока покои для него не будут готовы? – попросил Волков, прекрасно понимая, что епископа и его самого в этом доме примут как самых желанных гостей. Для Кёршнеров все еще было большой честью принимать славного рыцаря, пусть даже и опального, и главного священнослужителя целого графства. И Волков продолжал: – Монсеньор епископ весьма скромен в своих желаниях и прост в жизни, он не обременит вас, дорогие родственники.

– Что вы, что вы говорите, дорогой вы наш родственник? – воскликнула Клара Кёршнер. – Для нас то честь великая, чтобы монсеньор епископ жил под нашей крышей. И мы будем просить, чтобы его преосвященство был у нас как можно дольше.

– Да-да-да, – поддакивал ее муж.

С этим делом было улажено, теперь нужно было познакомить городских нобилей с новым епископом. Волков взял под локоть хозяина дома и отвел купца в сторону.

– Друг мой, у меня есть задолженность перед важными жителями города, брал я у них деньги, золото. Теперь я уже в займах не нуждаюсь…

– Да, дорогой родственник, ходили слухи, что вы хорошо поправили свои дела на последней войне, – произнес Кёршнер.

– Под нашим небом нет тайн, что возможно долго скрывать. – Кавалер усмехнулся. – Да, признаться, дела мои денежные несколько улучшились. И я думаю раздать все долги. Поэтому и хотел просить у вас разрешения пригласить моих кредиторов сюда к вам. Понимаю, что доставлю вам неудобства, все-таки уже почти ночь, но времени у меня нет, завтра на заре мне нужно будет уехать.

– Конечно, друг мой, конечно. Я велю готовить ужин. Поздний ужин – это так волнующе! – воскликнул купец. – Клара, дорогая моя, у нас сегодня будут еще гости.

– Это прекрасно! А сколько персон ждать? – спросила госпожа Кёршнер.

– А вот у меня список моих кредиторов, – Волков протянул купцу бумагу, – друг мой, не могли бы вы разослать людей, чтобы пригласить их всех от моего имени к вам.

– Конечно-конечно, – отвечал Кёршнер, – сейчас же распоряжусь.

Поднялась кутерьма, какая обычно случается в большом доме, когда туда пожаловали гости. И особенно Волкову понравилось то, что госпожа Кёршнер взяла госпожу Ланге под руку и, улыбаясь ей, как лучшей подруге, повела ее в дом, говоря притом:

– Для вас, госпожа, я найду лучшие покои в доме. Епископ – монах, господин рыцарь – солдат, они будут всяким рады, а для вас выберу самую удобную комнату с самой удобной кроватью.

Волков и господа из выезда были приглашены на вино в обеденную залу. Хозяин держался радушно и, успевая раздавать слугам и поварам распоряжения, сам же расспрашивал кавалера, как тот воевал с мужиками. За окном уже стемнело, Волков, выпивая вина, рассказывал, как шла война, а тут и первые гости пожаловали. Пришел слуга и шепнул купцу такое, отчего тот удивился и сказал:

– Господин Фейлинг пришел, спрашивает, приму ли я его в столь поздний час.

– Ему сын его Курт, что служит у меня, наверное, сказал, что я в городе. Если вам не в тягость, примите его.

– Конечно, мне не в тягость, – отозвался Кёршнер. – Фейлинги – фамилия почтенная. – И он распорядился: – Зови.

Слуга поклонился, и через пару минут господин Фейлинг уже был за столом со всеми.

– Ах, какая радость видеть вас, господин генерал, разрешите поздравить вас с новым чином, – говорил господин Фейлинг, поднимая стакан с вином. – Сын рассказывал, что сие звание вам присвоили ваши же солдаты после разгрома мужиков, а господин архиепископ на то звание после вам патент выдал.

– Да, солдаты были добры ко мне, а курфюрст милостив, – скромно произнес генерал.

Тут за стол пришли и дамы, и все снова стали пить вино и просить его рассказать про войну, но опять говорил он недолго, так как его стали отвлекать те господа, которым Волков был должен денег, они приходили один за другим. Кавалер то и дело вставал, чтобы свериться с векселем и выплатить нужное количество золота и даже немного сверх того кредитору, кредиторы благодарили его, после чего радушный господин Кёршнер усаживал пришедших за стол и потчевал. Осталось всего два человека, которым Волков должен был денег в Малене. Кавалер думал их дождаться, но тут в зал быстрым шагом вошел Фриц Ламме. Он без всяких церемоний приблизился к столу, наклонился к Волкову и прошептал ему в ухо:

– Пес графа у вдовы, можно взять его прямо сейчас. До рассвета ждать будем?

– До рассвета мы уедем, бери пленника, и поехали, – отвечал кавалер так же тихо, а после, вставая, добавил: – Простите, господа, но у меня есть важное дело, через час или два я вернусь.

– О добрый господин, – воскликнула Клара Кёршнер, – какие же дела могут быть сейчас, полночь скоро.

– Ах, госпожа Клара, нашего господина ни ночь, ни дождь, ни буря не остановят, когда он свершает свои дела, – произнесла госпожа Ланге со смирением и вздохом.

– Мы скоро вернемся, – пообещал он и, проходя мимо, коснулся ее руки.

Молодые господа из выезда поднимались из-за стола и шли вслед за господином.

Ночь была светлой, испуганные горожане просыпались от стука множества конских подков по мостовой. С чего бы столько верховых ночью ездят? Самые любопытные зажигали лампы, выглядывали из окон в надежде что-то разглядеть. Волков не стал брать всех своих людей, только выезд и четверых стрелков с сержантом Франком. Да еще Сыч на веревке тащил разбойника, который шел пешком и всех задерживал.

Вскоре они все-таки добрались до места. Ёж, достав из-под куртки потайной воровской фонарь, издали им посветил. Господа стали спешиваться, чтобы дальше идти пешком, не поднимая шума. Сыч, перепоручив пленника одному из гвардейцев, сам вышел вперед Волкова и, подойдя к Ежу, сказал:

– Ну, придумал, что сказать вдове, чтобы она отперла дверь?

– Да на кой… Я уже сам открыл ее, как говорится, дверь-то крепка, да в ней щель велика. Я ножом засов отковырял в сторону.

– Молодец, сволочь. Ловок! – похвалил товарища Фриц Ламме.

Дружки тихо засмеялись, а Волков в который раз усомнился, что Ёж из судейских. Из воров его Сыч взял, точно из воров.

Дверь с легким скрипом отворилась, и Ёж, подсвечивая себе фонарем, первый вошел в дом, остановился, а остановившись, огляделся, осветил на столах товары, которыми торговала вдова. Рукой даже погладил штуку полотна – хорошо ли. Точно не впервой он входил в чужой дом, да еще и в темноте. Головой вертел, словно принюхивался. И, лишь постояв так, двинулся дальше, на лестницу. Там без спеха, но легко, ставя ноги на самые края ступеней, чтобы не скрипнули, стал подниматься вверх, к покоям.

За ним поднимались Фриц Ламме и Волков. А после и все остальные шли, шли осторожно, стараясь не топать и не задевать мечами мебель.

Ёж остановился у двери, приложил ухо, стал прислушиваться.

Конечно, господа так ходить, как он, не умели, и старые ступени то под одной тяжкой ногой, то под другой немилосердно и протяжно скрипели. И в тихом доме, в ночной час, ясное дело, такой звук хозяйку разбудил и всполошил.

– Кто там? – взвизгнула за дверью женщина.

Потом тихий говор, шум какой-то, и крик повторился:

– Кто там?

И тут же под дверь проскользнул неровный свет свечи. Что-то загремело, дверь распахнулась, оттолкнув Ежа, и…

– А! Воры! – заорал свирепый почти обнаженный муж, и в тусклом свете свечи белым вспыхнул меч. – Ах вы ублюдки, порублю всех! И стражу звать не буду…

– Железо у него! – заорал Ёж и ударил по двери, навалился на нее.

Свеча тут же упала, потухла, а человек стал орать и тыкать мечом в темноту.

– Помогайте! – кричал Ёж, прижимая человека дверью.

– Воры! Собаки! – орал в ярости муж.

– Помогите, помогите, грабят! – горланила в покоях женщина, срываясь на визг. Тут же тише, переводя дух: – Господи, спаси! – И снова с визгом: – Помогите, стража!

– Дьявол! – Волков, чуть не налетев на клинок мужчины лицом, поднялся к Ежу, чудом в полумраке нашел руку, что сжимала оружие, и с силой вырвал, вернее, выломал его из пальцев человека. – Дай сюда!

– Ах ты мерзавец! А ну, не сметь! – рычал тот.

– Помогите! – орала женщина.

– Свет, дайте мне свет! – потребовал кавалер, скидывая оружие с лестницы.

Тут же он схватил человека за горло и, приоткрыв дверь, втолкнул его в покои. Кинул на кровать, после чего женщина наконец заткнулась и престала орать.

В комнате появился Ёж со своей лампой, да и Сыч уже поднял с пола свечу, разжег ее и подошел к кровати, на которой в простыне прятались голая всхлипывающая женщина и почти голый мужчина. Сыч поднес свечу к ним поближе.

– Он, экселенц?

Волков подошел, присмотрелся. Седая голова, хотя сам еще телом крепок, белая бородка франта, глаза хитрые – да, это был фон Эдель, доверенное лицо графа Малена. Он держался за кисть руки, видно, Волков неслабо ему помял ее, когда выворачивал из нее оружие.

И тот, конечно, тоже узнал кавалера, стал ему улыбаться весьма злорадно и задиристо говорить:

– А, Эшбахт, чертов грабитель, вы теперь уже не только купчишек грабите на реке, вы уже и за горожан принялись!

– Что вы мелете, негодяй! Я не граблю вдов и бюргеров.

– Да уж, не зря вас зовут раубриттером, – словно не слышал его фон Эдель, глядя Волкову в глаза.

Странно, но его слова, впрочем имеющие под собой основания, кавалера задели.

– Замолчите, мерзавец, кто бы то говорил! – Он с таким видом подошел к кровати, так страшны были его сжатые кулаки и мрачно лицо, что женщина подтянула ко рту простыню и тихонько завыла. – Мне вашу хулу слушать недосуг, я воин и брал то, что мне по праву меча полагалось, и притом ни имени, ни лица не прятал, а вы подлый убийца, трус, бьющий из темноты, исподтишка и чужой рукой.

– Что вы несете, глупец? Кого еще я убил? – с вызовом отвечал фон Эдель. – Ну, скажите, кого?

– Пытались убить меня, а убили честного и благородного человека, кавалера фон Клаузевица.

– Чушь! Глупость! Вы глупец, Эшбахт! – Фон Эдель засмеялся. – Я к тому делу не имею никакого отношения. Никакого! А если вы пришли меня убить, так не ищите себе оправданий, делайте ваше дело, но, видит Бог, я не виноват в смерти фон Клаузевица.

– Убить вас? Черта с два я дам вам так просто умереть. Вас ждет суд.

– Что за вздор! Вы мне не судья! Много вам чести будет судить меня! – выкрикнул фон Эдель.

– Конечно, не судья, вас будут судить судом чести дворяне графства!

– Да? У вас что, есть свидетель моего преступления?

Волков повернулся к Сычу и сделал ему знак. Сыч кивнул, вышел на пару мгновений из комнаты и тут же вернулся, таща за собой на веревке пленника. Тот, придя на свет из темноты, немного щурился и озирался по сторонам.

– Сюда смотри, сволочь! – Фриц Ламме подтащил его к кровати. – Видишь этого господина?

Разбойник уставился на ухмыляющегося фон Эделя. Тот в ответ смотрел на него, словно говоря: ну, давай уже заканчивать этот балаган. А Волков вдруг почувствовал, что все идет не так, как надо. Он еще глаз пленника не видал, смотрел на того сбоку, но уже понял – что-то не так.

– Ну, чего молчишь, подлец? – Сыч дал затрещину пленнику. – Что вылупился, словно в первый раз видишь? Этот человек тебе платил?

Но разбойник Сычу не ответил, он повернулся к кавалеру и только помотал головой: нет, не этот.

– Я говорил вам, Эшбахт, что вы дурак? – радостно воскликнул фон Эдель и засмеялся. – Что вы там насчет суда болтали?

Волков быстро подошел к пленнику, пальцами своими железными схватил того за шею, да так, что тот от боли оскалился и завыл, нагнул его ближе к приспешнику графа, к самому лицу того, и, сжимая свою хватку еще сильнее, прошипел:

– Внимательнее смотри, сволочь! Внимательнее! Ну?! Он давал тебе деньги?

– Нет, господин, не он. – Разбойник кряхтел от боли.

– Ты же говорил, благородный, седой, – шипел от злости Волков. – Говорил, что с бородой.

– Я говорил, что тот был в щетине.

Наконец кавалер отпустил шею разбойника.

– А каков был тот?

– Волосы того были седые, но до плеч. А у этого короткие, – вертя головой и разминая шею, отвечал разбойник.

– Седые до плеч? – переспросил генерал.

– Да, и сам он был старее этого господина.

Волков схватил его за руку, потащил из покоев на темную лестницу, спрашивая на ходу:

– Старее? А еще что у него было особенного?

– Голос, – отвечал разбойник.

– Голос? И какой у него был голос?

– Чуть отдавал карканьем ворона. Знаете, из горла его на букве «р» вырывается звук, как ворон каркает.

– Карканьем ворона, – повторил кавалер. – Карканьем ворона… – Кажется, он знал человека с седыми волосами до плеч, который говорил именно так.

– Эй, Эшбахт, так когда у меня будет суд? – кричал ему из покоев фон Эдель. И смеялся, мерзавец.

И это он делал явно зря, так как кавалер, отпихнув кого-то, кто стоял у двери, влетел в комнату, подбежал к кровати и наотмашь, со всей тяжести своей руки влепил насмешнику оплеуху. Так тяжела была та оплеуха, что фон Эдель слетел с кровати. Лежал, схватившись за щеку, и негромко сыпал ругательствами в адрес обидчика. А генерал ему и говорит:

– Коли обиделись, дражайший фон Эдель, так шлите мне вызов. Приму его обязательно. Но оружие выберу сам. И никаких чемпионов, только вы и я.

Глава 45

Верное дело было и вдруг сорвалось. Если бы не усталость, может, злился бы. А так он ехал молча по ночному городу и обдумывал слова разбойника: седой, волосы до плеч, каркает, как ворон. Волков знал, кто это. Может, причина у этого человека, что организовал нападение, и неочевидна, но она была.

«Да, жаль, что фон Эдель и граф тут ни при чем, как хорошо было бы устроить над фон Эделем дворянский суд, и чтобы на суде он признался в том, что на нападение дал добро сам граф. Нет, ничего такого не выйдет. Жаль. Жаль. Жаль».

Ну а с каркающего господина кавалер еще спросит. Но это уже будет в том случае, если ему удастся вернуться из кантона живым. А с графом… С графом пусть всё решит Агнес. И решать с ним придется немедля. Нельзя начинать войну, имея в тылу у себя такого недруга.

Волков въехал на двор дома Кёршнера, а там столпотворение. Еще издали он увидел, что все окна во дворце горят огнями, но не думал, что будет так многолюдно. Слуги, кони, возки, кареты – весь двор полон. И это ночью! Слыханное ли дело? Он с молодыми господами поднялся в обеденную залу, а там духота от десятков людей и десятков свечей. Окна настежь, но это не спасает: ветра в ночном воздухе нет, ночь теплая.

И ему навстречу бежит хозяин дома, обливаясь потом, возбужденный и радостный.

– Первый судья Мюнфельд приехал. И бывший бургомистр Виллегунд тоже, и глава Первой гильдии купцов Роллен. И еще другие господа, что первые в своих цехах и коммунах.

Кёршнер так и светился, ему, человеку, родившемуся за пределами города, несмотря на большое богатство, никак не удавалось ранее всех этих городских господ видеть своими гостями из-за их высокомерия, а тут вон как… Кланяются, просят принять. Хозяин млел от счастья и приказывал слугам тащить из кладовых на стол все самое лучшее.

– Все хотят с новым епископом познакомиться, – догадался Волков.

– Может, и так, может, и так, – говорил купец загадочно, – но сдается мне, что люди просто раздражены повелением герцога не пускать вас в город, считая такое повеление монаршим сумасбродством, а многие думают заполучить земельку возле ваших пристаней под свои склады, вот и пришли к вам.

– К нам, друг мой, к нам, – поправил его Волков, тем самым потешив самолюбие родственника.

Купец расцвел. Улыбался и еще пуще краснел, чем раньше. Но при этом говорил вещи правильные:

– Значит, к нам. Как вам будет угодно, дорогой родственник. Граф придет в ярость, когда узнает об этой нашей ночной трапезе. И всех, кто тут был нынче, запишет в вашу партию, в ваши друзья. А нам друзья в городе нужны.

– Думаете, дорогой родственник, что тут собирается моя партия? – спросил кавалер.

– Герцог герцогом, граф графом, но когда горцы или еретики стояли под стенами города, так ни герцога, ни графа рядом не оказывалось, – говорил купец, вдруг перестав улыбаться и цвести, и со всей серьезностью продолжал: – Город отбивался сам, как умел, и все горожане, вплоть до последнего бедняка, понимают, что городу нужен свой генерал. А другого полководца, вам подобного, такого же славного и удачливого, на пятьсот миль в округе нет.

«Купчишка-то не так прост, как кажется. Хотя к лести слаб, но не дурак, главное понимает. Хорошо, что он со мной».

А из-за стола вставали важные господа, шли к Волкову, чтобы лично выразить генералу восхищение его победой. И Волков был с этими господами любезен. Отвечал на их поклоны, говорил слова благодарности в ответ на их слова восхищения – и судье, и другим господам, а бывшему бургомистру Виллегунду он выразил сожаление, что из-за неправедных желаний высших лиц он досрочно был вынужден покинуть свой пост, и обещал в присутствии других господ, что вместе с епископом лично будет поддерживать его, если он соизволит вновь баллотироваться на должность бургомистра. И господа, что слышали эту речь, в том числе и глава Первой купеческой гильдии Роллен, обещали всячески тому содействовать. Виллегунд был так счастлив, что даже прослезился.

«Да, кажется, теперь у меня и вправду есть своя партия в городе».

Потом все сели за стол, слуги носили к столу уже поспевшие к тому времени блюда и несли из погребов старые вина. Господа стали выпивать, то за генерала, то за нового епископа, который от такого внимания краснел и смущался.

А за полчаса до рассвета кавалер вдруг встал и просил у собравшихся прощения. После людям своим велел собираться в дорогу. Господа просили его остаться, даже дамы просили, но он вежливо отказывал им всем, ссылаясь на важное дело.

Лишь госпожа Ланге не просила. Она подошла и шепнула:

– Можно ли мне ехать с вами, господин мой?

– Нет-нет, госпожа моя, – отвечал он, целуя ей руку при всех собравшихся, – но карету я вашу возьму, мне надо хоть немного поспать в дороге. Другого времени у меня не будет.

Она, едва сдержав слезы, благословила его крестным знамением.

И кавалер со всеми своими людьми, с выездом, с гвардейцами, с Сычом и с Ежом, был у северных ворот города еще до их открытия. Спал в карете, дожидаясь рассвета и открытия ворот.

Крестьянин Петер Мюллер возвращался с покоса в полдень. Лошадка его, недавно ожеребившаяся, тащила телегу с нетяжкой поклажей весьма легко. Домовитый Петер – с разрешения старосты, разумеется, – выкашивал клин у оврага и половину сена полагал оставить себе. Ехал он не спеша, вполне довольный жизнью, и еще издали увидал то, что его насторожило. Прямо у дороги два неопрятных на вид мужика развели костер. Люди те были весьма необычны в этих местах.

Господа? Нет, не господа, но и не мужицкого звания тоже. Не попы, не купцы и не солдаты. Что ж за людишки-то? «Городские, сволочи!» – как подъехал ближе, сразу определил для себя мужик. Понял, удивляясь, что городских так далеко занесло от города. И еще сильно его удивляло то, что от их костра уж очень вкусно пахло. Пахло жаренным на углях мясом. И чем ближе подъезжал он к ним, тем тревожнее становилось мужику. Эти городские выглядели не просто как заезжие бюргеры. Они были вида небедного, и весьма… «Разбойники! – похолодел мужик. – Как есть разбойники!» А кто ж еще это мог быть? Морды страшные, один хмырь ухмыляется беззубо, морда до глаз заросшая, другой, лысый и лопоухий, злых зенок своих от крестьянской лошадки не отводит. А что еще хуже, прямо у дороги лежит голова оленя, копыта тут же, а на вертеле над дымящими углями висит мясо бедного животного. Ну вот и думайте сами, что это за люди, которые отважились в лесу господина бить его оленей и прямо у дороги их жарить. Это ж дело висельное! «Точно разбойники! Висельники, не иначе, другие на такое не отважились бы!»

Петер, не дожидаясь, когда эти мужики ножи из-под одежи достанут и к нему пойдут, врезал коняшке своей хлыстом, да так, что сам испугался. Коняга вздрогнула и пустилась вскачь, а крестьянин, честный человек, пролетел мимо костерка, да потом еще и оборачивался: не бегут ли за ним. Отъехал подальше, и даже дышать ему легче стало. И так как был Мюллер человек богобоязненный и господина своего чтущий, сразу отправился к дому второго егеря господина, к дому Клауса Кёллера.

Приехал и, увидав того у свинарника, заорал ему через забор радостно:

– Свиней кормишь, Клаус, а у тебя там оленей убивают!

Высокий и сильный Клаус Кёллер обернулся. Посмотрел, кто это там орет у забора. Такой крик был явной наглостью, не всякий мужик может вот так вот просто кричать егерю господина таким обидным тоном.

– Что ты мелешь, дурень?

– Да то и мелю, господин егерь, – продолжал мужик, – там два каких-то человека убили оленя господина и жарят его прямо у дороги, даже в лес не прячутся.

– Да ты пьян, дурак.

– Да не пьян я. Коли не веришь, так езжай сам погляди. Тут и недалеко, даже до оврага не доедешь.

Клаус в такое жуткое преступление не поверил бы, но простой мужик так подшучивать над ним не осмелится. Видно, правду говорит.

– А что то за люди? – спрашивает егерь, понимая, что придется ему ехать. – Не военные ли?

Кто ж еще, кроме военных, осмелится на такое дело?

– Нет, – кричит Петер Мюллер, – не военные. На вид городские.

Не стал мужик говорить егерю, что люди те кажутся опасными. Зачем? Пусть егерь господский сам все увидит.

– Ну так что, Клаус, поедешь?

– Не твое собачье дело, – отвечает ему егерь, – твое дело сказать. А сказал, так езжай дальше, не стой у моего забора.

– Оно, конечно, конечно, – прокричал Петер и радовался, что не сказал егерю о том, что те двое, что жарят оленя, на вид весьма опасные, взмахнул хлыстом и повез сено дальше, половину надо ведь было старосте отдать.

А Клаус Кёллер стал собираться. Взял большой нож, аркебузу, что господин ему выдал, пороховницу повесил через плечо. Быстро и умело оседлал конька своего и направился по дороге в сторону оврага. Надо, конечно, было напарника позвать, но напарник его всю заслугу по поимке браконьеров себе бы приписал, так как он был старшим егерем, а Клаус младшим, поэтому Клаус решил изловить сволочей сам, единолично. Тем более что это простые горожане.

Торопился егерь и вскоре оказался на месте. Уже чувствовал запах дыма и жареного мяса, что разлетался по округе. Он даже следов на дороге не смотрел, так торопился нарушителей изловить. За такое дело можно и награду получить – господин молод и поэтому еще не жаден, – а может, даже повышение.

А когда увидал этих бюргеров, во-первых, пожалел, что не позвал напарника, а во-вторых, про себя пообещал набить морду мужику Мюллеру за то, что не сказал, что эти людишки весьма на вид непросты, хоть и не солдаты. Но отступать было уже нельзя. Клаус, взяв аркебузу и подпалив фитиль, поехал к этим разбойникам. А разбойники жрали мясо и пили пиво из жбана, а увидав егеря, вовсе даже не испугались, а лишь поднялись с земли и встали, руки в боки, в ожидании, когда он подъедет. А он, подъезжая, уже кричал им грозно, чтобы страха нагнать:

– Эй, вы, сволочи! А ну-ка, покажите руки! И говорите, есть ли железо при вас? – А сам подъезжает ближе и поднимает аркебузу.

– Ты дядя, не лаялся бы так с незнакомыми-то людьми, – нагло заявляет ему лопоухий.

И оба стоят с ухмылками, оружия не боятся. Арбалет лежит рядом, и ножи у обоих на поясе.

«Ох, Петер Мюллер, быть твоей морде битой, крепко битой», – думал егерь.

А пока он думал, тот, что пониже да покоренастей… раз – и уже у его коня стоит… два – и под уздцы его цепкой рукой схватил… три – и уже в ствол аркебузы вцепился, на себя ее тянет и смеется ртом беззубым.

– Это ты что, дядя, фитиль-то поджег, а на полочку запального пороха насыпать забыл? Как ты стрелять-то собирался? Или думал, что мы фитиля дымящегося испугаемся?

Егерь даже растерялся от такого проворства опасного человека и думал, что теперь ответить, а тут этот мужик так дернул за ствол, с такой силой, что вырвал аркебузу из сильных, в общем-то, рук егеря.

– Дай сюда, не игрушка это для дураков. Вещь сие опасная.

Но при этом узду коня он выпустил, а егерь тут же коня поворотил и погнал прочь, думая, что аркебузу он вернет, сейчас только до поместья господского доскачет и вернет. А Петер Мюллер… У, подлец, теперь-то точно легко не отделается.

– Ишь, как полетел, – глядя ему вслед, говорил Ёж. – Скоро и сам господин пожалует.

– Пожалует, куда денется, – соглашался Сыч, разглядывая аркебузу. – А вот аркебузка-то дрянь. Больше трех талеров нам за нее не дадут.

– Врешь, – отвечает ему товарищ, – опять врешь. Пять талеров выручим. И я свои две с половиной монеты должен за нее получить.

– Пять талеров, – кривляется Сыч и смотрит на приятеля с укоризной. – Неблагодарный ты, Ёж, человек. И очень жадный к тому.

– Уж кто бы про жадность говорил, – отвечает Ёж и садится снова к мясу и пиву поближе.

Часа не прошло с тех пор, как Сыч и Ёж отобрали у егеря аркебузу, как из кривых ворот старого и неказистого замка с шумом и залихватским гиканьем выехали шесть господ на отличных конях.

Были они, те господа, молоды, при железе и при аркебузах, и даже пистолеты у них имелись. И первым среди них летел на отличном коне не кто иной, как семнадцатилетний Гюнтер Дирк фон Гебенбург, сын покойного Конрада Густава, восьмого графа фон Малена, и младший брат нынешнего Теодора Иоганна, девятого графа фон Малена. А сзади на своем коньке, едва поспевая за господами, спешил егерь Клаус. Ехали они ловить обнаглевших браконьеров, что осмеливаются убивать оленей в лесу господина и, обнаглев от безнаказанности, жарить их прямо у дороги. Нет, Гюнтер Дирк фон Гебенбург, родной брат девятого графа фон Малена, такого допустить не мог и гнал своего коня, волнуясь, что бродяги, которые убили оленя, убегут быстрее, чем он успеет до них добраться. Очень ему хотелось их повесить. Прямо у дороги, на крепком суку, чтобы все проезжающие видели, как господин этих мест бывает строг с ворами и браконьерами.

К радости молодого господина, браконьеры не сбежали, а лишь поднялись и ждали, когда он и его свита приблизятся. Но чем ближе подъезжал молодой человек, тем удивительнее было для него то, что он видел. А видел он, как из леса, из-за спин пирующих браконьеров, выходят люди весьма военного вида, и не один, и не два их, а целый десяток, и все с аркебузами, и у всех на запястьях дымятся фитили, и ставят они свое оружие на рогатки, и целятся мерзавцы… целятся в Гюнтера Дирка фон Гебенбурга и его людей. И командир у них есть. И смотрит этот командир на господина окрестностей и на людей его весьма недружелюбно.

Гюнтер Дирк фон Гебенбург коня остановил в двадцати шагах от военных людей-браконьеров и закричал им как можно более грозно:

– Кто вы такие, и кто из вас старший, и что вы делаете на моей земле?!

И тут из леса выехали два человека на добрых конях, оба при железе, люди, сразу видно, благородные, один из них, тот, что ехал первым, без шапки, молодой, белокурый, красивый, вида опять же военного, и ехал он с видом заводилы. Подъезжая, поклонился и сказал с достоинством:

– Господа, угрозы никому из вас нет. Спрячьте оружие.

– Кто вы такой?! – закричал Гюнтер Дирк фон Гебенбург. – И что ваши люди делают на моей земле?! – Но дрогнул его голос, выдавая волнение.

А тут еще к нему подъехал его егерь и прошептал:

– Господин, они еще и сзади!

Фон Гебенбург повернулся и видит: дорогу назад ему преграждает десяток всадников.

– Кто вы такой, добрый господин?! – срывающимся голосом снова закричал Гюнтер Дирк фон Гебенбург.

– Имя мое я назову вам только наедине, – отвечал белокурый красавец. – Другим его знать не надобно.

– И что же вам нужно, господин, который скрывает свое имя от честных людей?! – закричал самый смелый из свиты фон Гебенбурга.

– Только разговор с вашим сеньором, только разговор. Уверяю вас, господа, вашему сеньору ничего не угрожает, ни животу его, ни свободе, ни чести. Мне нужно только отъехать на пятьдесят шагов отсюда и переговорить с ним с глазу на глаз.

Гюнтер Дирк фон Гебенбург обернулся, видно было, что ему очень не хочется беседовать с кем-то подобным, но показать трусость перед своим выездом он, конечно же, не мог.

– Хорошо, господин, который скрывает свое имя, я отъеду с вами для разговора.

Белокурый молодой человек поклонился и показал рукой, куда ему ехать.

– Меня разбирает любопытство, – сказал белокурому фон Гебенбург, – о чем же мы будем с вами говорить?

– Говорить вы будете не со мной, а с другой персоной, – отвечал его спутник, – а имя мое Максимилиан Брюнхвальд.

– С другой персоной? – удивился фон Гебенбург. – С кем же?

– Он ждет вас, сейчас вы все узнаете…

Они свернули с дороги в лес и скрылись из вида всех прочих.

– Хорошо… Брюнхвальд… Брюнхвальд… Я где-то слышал ваше имя… – Гюнтер Дирк фон Гебенбург старался вспомнить, и тут его глаза округлились: он вспомнил. И даже хотел коня повернуть. – Брюнхвальд! Вы же служите фон Эшбахту!

– Да, и господин фон Эшбахт ждет вас, – отвечал Максимилиан, хватая за узду коня молодого господина, чтобы, не дай бог, он не кинулся прочь отсюда. – Прошу вас сюда, вон его карета.

Глава 46

Пришлось молодому господину с коня слезать, так как господин Эшбахт был не верхом. Родственники раскланялись вполне вежливо. И Гюнтер Дирк фон Гебенбург спросил:

– Говорят, моя сестра на сносях, как ее здоровье?

– Да, так и есть, скоро, думаю, у вас будет племянник новый, если, конечно, монахиня, которую я приставил к жене, не врет, – отвечает кавалер. – Может, уже к концу сентября.

– Дай того Бог, – вежливо говорил господин Мален-младший. Он все еще не понимал, для чего его таким способом вызвали на разговор, но начинал думать, что господин Эшбахт хочет через него помириться с графом и еще больше укреплялся в тех догадках, когда Волков начал спрашивать:

– Кажется, графиня принесла чадо мертвое?

– Да, к сожалению, долгожданный мальчик умер, – отвечал молодой фон Гебенбург.

– Господу будет еще один ангел, – произнес Волков и перекрестился.

– Прими Господь его душу, – согласился с ним Гюнтер Дирк, тоже крестясь.

– А ведь других сыновей у него нет?

– Нет, только две дочери.

– А второй ваш брат хвор, и жену навещает не часто, и детьми до сих пор не богат? – спрашивал кавалер.

– Да, второй мой брат, Генрих, детей не имеет вовсе, он и с постели из-за болезни не каждый день поднимается.

– Думаю, случись что с вашим старшим братом, так ваш брат Генрих титул вам по недужности своей переуступит.

– Что? К чему вы это спрашиваете? Зачем говорить о таком? – не понял Гюнтер Дирк. – Да и что же случиться может с графом?

Волков не стал отвечать на вопрос молодого человека и продолжал:

– Говорю, что семейство ваше в случае смерти графа титул передаст вам, а не Генриху.

– О чем вы рассуждаете?! – воскликнул фон Гебенбург.

– Вы ведь, как никто другой, заслуживаете титул. Герб с графской короной был бы вам к лицу, – спокойно продолжал Волков, хотя собеседник его стал заметно бледнеть. – Замок ваш убог, а конь хоть и неплох, но не достоин своего седока, вам нужен скакун вороной масти, такой, что и сам герцог позавидовал бы.

– Я… Я… – начал было родственник, но тут же встрепенулся. – Что вам от меня нужно, Эшбахт?

– Только одно, – спокойно говорил Волков, – я прошу вас, когда примете титул, отдайте поместье Грюнефельде моей сестре, как того требует ее брачный договор. Иного я и не прошу у вас.

– Да за одно то, что я вас слушаю, мой брат имеет право посадить меня в подвал! – воскликнул молодой человек. – И даже казни он меня, никто его не упрекнет! Потому что это измена!

Волков подошел ближе и сказал, заглядывая в глаза своему собеседнику:

– Только поместье Грюнефельде, и больше ничего.

И молодой человек вдруг не стал больше возмущаться. Он молчал. Стоял, не отводя глаз от глаз кавалера, и молчал. И этого молчания старому солдату было достаточно. Слова ему не требовались. Он знал, что юноша, как и всякий другой молодой человек на его месте, мечтает о графском титуле, об огромных поместьях, о чине первого виночерпия при дворе, о месте за столом его высочества и о богатстве, конечно. И поэтому… Гюнтер Дирк фон Мален фон Гебенбург просто молчал, уже видя себя десятым графом фон Мален.

– Я буду вашим верным другом, – закончил разговор кавалер, видя все это в глазах молодого человека, – можете на меня рассчитывать. Но поместье должно быть отдано моей сестре.

И опять родственник не ответил, молчанием лишь подтверждая свое согласие вернуть поместье Брунхильде.

– А за оленя вы уж меня простите, – добавил Волков, уже залезая в карету. – В моей глуши оленей нет, зато кабанов и волков так много, что я иной раз и мужиков не ругаю за то, что они какого-нибудь кабанчика возьмут да и зарежут на пропитание. Приезжайте ко мне охотиться, друг мой, вы не пожалеете. И еще, – Волков сделал многозначительную паузу, – не говорите о нашей беседе никому, даже своему ближнему кругу, – донесут графу обязательно, и тогда вы и впрямь окажетесь в подвале графского замка.

– И как прошла беседа? – спросил Максимилиан, когда карета уже выезжала на дорогу.

– Лучше, чем я надеялся, – отвечал кавалер.

Доехали до города уже к вечеру, хотел выспаться во дворце у родственника, а Кёршнер ему новость рассказал, новость уже до города дошла, как говорится, из уст в уста. И конечно же, она касалась Волкова.

Оказывается, майор фон Реддернауф, проходя по Малендорфу со своим полком, встретил там самого графа Малена. Граф стал спрашивать, кто дозволил фон Реддернауфу по его земле водить войска, на что кавалерист отвечал ему, что он идет в Эшбахт по приказу, а приказ ему дал не кто иной, как сам генерал Иероним Фолькоф. Граф стал возмущаться и требовать, чтобы полк убрался туда, откуда пришел, на что майор отвечал ему без особого почтения, что графа он знать не знает, а генерала фон Эшбахта знает хорошо, и тот человек крутой, который приказы просто так отдавать не будет, и если генерал приказал ему идти этой дорогой, то пусть граф свои претензии высказывает генералу. А если граф надумает мешать, так майор грозился построить своих людей в боевой порядок и пройти по земле графа, как того требует ситуация. После такого граф убрался в замок и был притом в бешенстве. Волков посмеялся, и посмеялся бы еще, зная, что за кавалеристами по земле графа, отставая от них, наверное, на день, пойдут еще и ландскнехты Кленка. И уж их капитан точно с графом вести светские беседы не станет, а пошлет графа к черту и пойдет, куда ему надо.

Но была во всем этом одна досада: зная мерзкий норов графа и его к себе нелюбовь, Волков ни секунды не сомневался, что фон Мален догадался, для чего в Эшбахт идет целый полк кавалерии, а за полком еще и хорошая баталия лучших имперских солдат. В общем, кавалер был уверен в том, что гонец от графа уже послан в кантон Брегген с предупреждением о том, что к его границам стягиваются немалые силы. Как говорится, враг моего врага… И поэтому уже сегодня, ну или к концу завтрашнего дня, в кантоне будут знать о том, что в Эшбахте собираются военные силы. А значит, ему нужно начинать дело как можно быстрее.

Время! Время! Как быстро ты убегаешь, проклятущее…

Он решил не ночевать в городе, забрать Бригитт и Ёгана и тут же ехать домой. А Бригитт ему перед этим и говорит:

– Господин Кёршнер посоветовал нам человека, который в хозяйстве умел. Я поговорила с ним, он от графа ушел.

– От графа ушел? – удивился кавалер.

– Да, господин Кёршнер так и сказал. Может, поговорите с ним?

– Господин, – добавил Ёган просительно, – поговорите с ним. Может, приглянется вам, человек он весьма ученый.

Может так случиться, что через месяц, а может, недели уже через две, горцы примутся жечь его дом и его пристани. Мужики с бабами, которых он пригнал из-под Нойнсбурга, станут разбегаться радостные. А он сейчас умелого управляющего нанимать будет? Да, будет, почему-то Волков верил в свою звезду.

– Ну, зовите его, госпожа моя.

Пришел человек высокий, немолодой, пятидесяти лет. Худой, но видом бодрый, в хорошей одежде. В руках он держал весьма толстую книгу, на боку у него висела чернильница и пенал для перьев, как у заправского писца. Пальцы от чернил черные – грамотный. Это Волкову сразу понравилось.

– Эрнст Кахельбаум, – представился человек с низким поклоном. – Последние двенадцать лет работал управляющим у графа фон Малена во всех его доменных владениях.

– А отчего же вас от должности отставили? – спросил кавалер.

Эрнст Кахельбаум сразу как будто обиделся, но отвечал он с почтением:

– Я не отставлен был от должности, а ушел по своему разумению.

– Ах вот как, – продолжал Волков и указал на книгу, что была в руках управляющего. – А что это за книга у вас?

– То простая книга, с чистыми листами, – начал объяснять Эрнст Кахельбаум и показывать книгу кавалеру, – но у меня в ней будут вписаны все добытки и все траты вашего хозяйства. Все будет занесено в таблицы и реестры, вот видите, вот сюда. – Он стал показывать расчерченные страницы книги. – И ни о чем я не позабуду и ничего не пропущу.

«О, да ты, братец, из тех ученых зануд, что все записывают».

– Я это сам изобрел, – говорил управляющий с гордостью, тыча испачканными в чернилах пальцами в расчерченные страницы книги, – весьма полезно то для ведения хозяйства. В том числе и господин всегда сможет проверить, как идут дела в его земле. Разобраться в этом не сложно, главное – желание иметь и грамотным быть.

– Уж очень вы учены, – сказал кавалер задумчиво, – какую же вы плату потребуете за ученость свою?

– Прошу я немного, – отвечал Эрнст Кахельбаум, – прошу лишь шестьдесят талеров Ребенрее и два процента с прибыли.

– Шестьдесят талеров содержания да еще два процента? – удивился кавалер.

А тут заговорил Ёган:

– Господин, вы больше тысячи душ приведете, мне с такой прорвой не справиться, ей-богу, я даже думать боюсь, что мне с ними со всеми делать. Возьмите этого господина. Сразу видно, что он человек сведущий.

– Два процента! – воскликнул кавалер. – Да еще содержание.

– Господин мой, – заговорила Бригитт, – давайте возьмем этого ученого мужа, коли станет он нам не по карману, так будем его просить уйти. А пока пусть он поможет.

– Да-да, – поддерживал ее Ёган, – я с господином Эрнстом Кахельбаумом говорил, он и в посевах, и в скоте, и в земле оказался сведущ. Как только я сказал ему про нашу землю, так он сразу мне назвал, что будет у нас расти, а что нет, и все без ошибки.

Волков немного подумал и спросил:

– А отчего же вы все-таки ушли от графа?

– Говорить о своих нанимателях прежних считаю неприличным, – важно отвечал Эрнст Кахельбаум.

– Неприличным? Ну что ж, может, вы и правы… – произнес кавалер. – Ладно, я вас беру, но управляющим будет мой человек Ёган. Его я знаю не первый год, он мне предан. А вы станете вторым человеком, и его слово над вашим будет решающим.

– Воля ваша, господин, – отвечал Эрнст Кахельбаум с поклоном. – Соберу семью и вещи и через два дня окажусь у вас.

Когда он ушел, Волков, садясь в карету к уже сидевшей там Бригитт, заметил:

– Дорог, да еще и спесив. И не говорит, почему от графа сбежал. Подбили вы меня на глупость, кажется.

– Господин, мне одному со всем не справиться, – говорил Ёган, закрывая за ним дверцу. – Слыхано ли дело, тысяча душ придет. И мне отвечать за всех! Боязно.

– Боязно! – передразнил его Волков. – Трус!

Дома были уже ночью. Сыч с Ежом пришли к господину и спросили, что делать с пленным.

– Он мне еще нужен, – ответил Волков.

Кавалер надеялся, что, когда вернется с войны, все-таки вызнает наверняка, кто и почему на него нападал. А мысли у него были. Подозрения были. И зачинщик, кажется, уже нашелся. Одного недоставало – причины. Но ничего, когда он найдет зачинщика и припрет его к стене, поставив перед ним разбойника-свидетеля, то все и выяснится. А пока он, не зайдя даже домой, чтобы поцеловать жену, лишь высадив Бригитт, поехал сразу в трактир. Кабак был битком. Духотища страшная, откуда столько всякого народа набралось – непонятно.

Раньше, когда Волков только приехал в Эшбахт, была тут пустыня, в деревню кабаны дикие забегали, а сейчас в полночь за столом в кабаке места свободного не найти. Поденщики, купчишки мелкие и не очень, строители, девки, солдаты из тех, что ранены были или изувечены в прежних делах и в новый поход с господином не пошли…

Трактирщик немедленно прибежал, кланяясь.

– Присесть желаете, господин?

– Нет, – ответил кавалер сухо и огляделся. – Народу у тебя тут много. Нет ли воров? Имей в виду, ни жуликов, ни воров тут не потерплю. Узнаю, что воры завелись или, пуще того, конокрады, так и их выгоню, и тебя с ними.

– Что вы, что вы, господин! – уверял хозяин заведения, перепугавшись. – Ни воров, ни жуликов тут нет, играют в кости людишки, но по мелочи, без драк, а всех злых людей отсюда господин Сыч сразу отваживает. Они тут не приживаются, нет.

Волков повернулся и пошел наверх в покои. Думал будить Агнес, а она не спала. Да еще и одета была в платье, словно ждала его.

– Я свои дела решил, – сказал он, поздоровавшись и садясь на постель подле девушки. – Теперь ты делай.

– Сделаю, – отвечала девица. Лицо ее белое, красивое, но холодное аж до мороза, даже кавалеру она показалась сейчас страшной. – Сыча я с собой заберу. Надобен будет. – Она закричала: – Ута!

Тут же дверь отворилась, и на пороге комнаты появилась служанка Агнес.

– Игнатий карету запряг?

– Я ему сказала, как вы велели, сейчас пойду спрошу.

– А вещи все собрала? Не дай бог забудешь что… – продолжала девушка с угрозой.

– Ой, пойду проверю… – Испуганная служанка ушла.

– Ты что, сейчас думаешь уехать? – удивился кавалер.

– А чего тянуть?

«Она знала, что ли, что я сейчас приеду? Спать не собиралась, собралась уже!»

– А Сыча ты с собой взять хотела… Так, может, не сыщешь его сейчас.

– Чего его искать? – Девушка встала с кровати. – Он сейчас тут, в кабаке, место только что свое любимое себе отвоевал, деньгой перед девками хвастает, думает с приятелем своим пьянствовать до утра да бабам подолы задирать.

– Ты что, видишь все это? – холодея сердцем, спросил кавалер.

Агнес засмеялась.

– Да нет, просто Сыча, подлеца, знаю. Давайте прощаться, дядюшка, пойду Сыча огорчать, скажу, что не попьянствует он сегодня.

Волкову казалось, что она врет. Он думал, что она уже так наловчилась чувствовать, что даже через стены знала, есть ли кто из ее знакомых в кабаке.

Он встал, обнял девушку, поцеловал в лоб. Она поцеловала ему руку.

– Ты смотри, аккуратна будь, чтобы на тебя и не подумали.

– Не волнуйтесь, дядя, – отвечала дева уверенно, – я буду тиха, не подумает на меня никто, а на вас и подавно, А ворога вашего через неделю не станет.

Говорила она это так спокойно и уверенно, что он даже перестал волноваться о деле страшном. Волков долго смотрел на девушку и наконец задал тот вопрос, который его волновал даже больше, чем судьба графа:

– А я?.. Буду ли я еще тогда, переживу ли врага своего? Я ведь опять на войну еду, и война та будет пострашнее прежней.

– Будете, дядя, будете, – отвечала Агнес уверенно.

А он вдруг ей не поверил. Почувствовал, что не знает она наверняка, говорит, чтобы его успокоить. Поцеловал ее еще раз и пошел прочь.

Когда кавалер спустился, услыхал знакомый голос. То Фриц Ламме сидел за лучшим столом и уже в объятиях молодой и не худой трактирной девки с распущенными волосами, груди которой едва удерживались за лифом платья, и кричал разносчице на весь кабак:

– Где мое вино, толстуха Гретхен? Где пиво? Долго нам ждать? Неси скорее, а то у моей бабенки все пересохло!

Кричал он нагло, с вызовом, повелительно, как кричит любимец господина, гордый своей близостью к персоне и осознанием собственной важности. И смеялся потом беззубым ртом, видя, как пугается и суетится толстая разносчица. Ёж, другие женщины и мужички подозрительного вида, что были за его столом, тоже смеялись, кричали на Гретхен и требовали себе выпивки. А расторопный трактирщик лебезил перед ним и услужливо подгонял толстуху, чтобы важный гость не ждал лишних минут.

«Хорошо тебе тут, подлецу! Заводила, главный человек в кабаке. Да при деньгах, да при расположении господина, да при уважении. Ничего, сейчас Агнес спустится, тебе веселье-то подпортит, с собой заберет на важное дело».

Волков прошел, ими не замеченный, думая с усмешкой о том, что этой ночью выпить Сычу, может быть, не удастся вовсе.

Пока он не отъехал, прибежал дворовый мальчишка и сообщил, что от майора фон Реддернауфа приезжал вестовой и сообщил, что полк встал в десяти милях от Эшбахта и завтра до полудня окажется на месте. И что ландскнехты идут следом и прибудут через сутки.

Все шло по плану. Пока. Волков молил Господа, чтобы и дальше так продолжалось.

Глава 47

Время. Оно не давало ему остановиться, не давало лечь и выспаться. Разве во сне дела переделаешь?

Гвардейцы были набраны из простых солдат, но даже им проводить дни и ночи в седле непросто, и лошадям непросто, хоть лошади гвардейцев очень хороши. А уж набранные в Ланне молодые господа так и вовсе чуть не падали из седел от усталости. Но Волков никому поблажек давать не собирался. Решили воинское ремесло осилить, так будьте добры терпеть. Это вам не бюргером жить, в перинах нежась до утренних колоколов. Тут все иначе, привыкайте. Сам же кавалер теперь ездил в карете Бригитт, не стесняясь: генералу не возбраняется.

Как только лошади поели, попили и немного отдохнули в ослабленных сбруях, так еще до рассвета он отъехал к амбарам. Волков должен был знать наверняка, что купчишка Гевельдас сделал все как надо. И главное – что собрал и оплатил баржи. Десять барж, в которые легко поместятся полторы тысячи солдат, уже должны стоять у пирсов. Чтобы, подойдя к пристаням, полк Карла Брюнхвальда в тысячу с лишним человек, считая арбалетчиков, и три с лишним сотни стрелков майора Рохи могли начать погрузку прямо с марша.

Десять барж должно быть у пристаней, и не меньше. С солдатами большая поклажа: и порох, и болты для арбалетов, и провианта с фуражом на пару дней. А еще пять десятков коней для молодых господ, для гвардии, для офицеров и для вестовых. Все должно влезть, поэтому он и брал баржи с запасом. И очень волновался о том, что может что-либо сорваться, или о том, что о его приготовлениях прознают враги в кантоне. В общем, для волнений и беспокойств поводов было предостаточно. Вот и гнал он в ночь своих людей, чтобы до рассвета оказаться на том берегу реки.

Приехал до рассвета, но, к радости молодых господ, оставшихся спать на берегу Эшбахта, нашел лишь лодку и поплыл в Лейдениц только с Максимилианом, Фейлингом и Габелькнатом.

В рассветном тумане посчитал порожние баржи, что обнаружил у пристаней. Почувствовал неладное, поспешил к Гевельдасу домой.

– Семь? – шипел он, хватая купца за ухо. – Всего семь? Я же сказал тебе – десять. Десять!

– Так нет больше, нет больше барж, людишки прознали, что я ваш друг, так боятся, прячут лодки. Но еще одна к вечеру сегодня будет.

– Боятся? Чего они боятся? – Волков выпустил ухо купца.

– Так вас же, у вас тут репутация дурная. Считают вас тут забиякой, обзывают раубриттером. Думают, что вы опять какую-то склоку начинаете. Боятся лодки потерять люди, господин.

– Я же сказал тебе не говорить, что для меня!

– Я и не говорил, так разве они без моих слов не догадаются? – Купец вздохнул. – Господин, может, все-таки хватит вам восьми лодок.

Вот как, как объяснить дураку, что две баржи, которые он называет по местному обычаю лодками, – это три сотни солдат? Целая рота! Как объяснить купчишке, что и сто лишних солдат, бывало, решали исход дела? А тут триста! Разве поймет этот дурень, что сам Волков и все его люди послезавтра поплывут на опасное дело, поплывут в пасть льва, и что каждый человек будет на счету. Каждый! Что он и так для скорости и тайны оставляет значительную часть своих сил на берегу, осмеливается высадиться на земле злейших людей лишь с половиной своих сил? То огромный риск, но разве этот глупый торгаш сие уразумеет? Нет. И не было смысла в объяснениях и уговорах, поэтому кавалер сказал тихо:

– Завтра к утру чтобы баржи были у пирсов. Двойную цену предлагай, где хочешь ищи, но чтобы баржи стояли. А не будет барж… Кирасу, шлем и пику я тебе найду… Со мной поедешь.

Купец закивал, лицо у него было кислое, прямо воплощение уныния и смирения перед судьбой, а не лицо.

– Попробую сыскать, – пробормотал он. – Этот мерзавец Плетт приехал и арендовал две баржи, и держит их, хотя ничего не грузит третий день.

– Плетт? – Волков помнил его. – Лесоторговец?

– Да, он и вся их компания рюммиконская тут: и он, и Фульман, и Вальдсдорф – все тут, проживают сейчас на постоялом дворе у купца Гафта.

– Советник славного города Рюммикон, помощник судьи города Рюммикон и глава Линхаймской коммуны лесорубов и лесоторговцев, секретарь купеческой гильдии леса и угля кантона Брегген господин Вальдсдорф, – вспоминал Волков задумчиво.

Это новость его порадовала. Ну, не то чтобы порадовала, но… Он повернулся к своим людям:

– Максимилиан?

– Да, генерал.

– Знаете, где постоялый двор купца Гафта?

– Найду, генерал.

– Прекрасно, разыщите там советника Вальдсдорфа, неопрятного толстяка из Рюммикона.

– Я помню его, генерал.

– Скажите, что фон Эшбахт хочет переговорить с ним и с другими купцами из Рюммикона немедля. И с глазу на глаз.

– Да, генерал! – Максимилиан уже стал поворачиваться, чтобы уйти, но Волков его остановил:

– Они, думается мне, не захотят говорить, побоятся скомпрометировать себя, но вы скажите, что у меня есть выгодное для них предложение. Скажите, что очень выгодное. У купцов жадность посильнее страха.

Не хотели купчишки с ним видеться, уж очень боялись; не скажи им Максимилиан, что генерал сулит им выгоду, так встречи и не случилось бы. Но, поспрашивав у молодого прапорщика, что за дело у генерала, и ничего не выведав у него, на встречу согласились, но просили, чтобы все было тайно.

У Волкова при себе, на луке седла, был крепкий мешок с двумя тысячами талеров. Вот с ним-то он и пошел к купцам из Рюммикона на встречу. Через двор не пошел, там народа полно, объехал дом с другой стороны, где он и зашел с кухни, да и то опустив голову.

Купцы и советник ждали Эшбахта в большой хорошей комнате, где ему предложили кресло и вино. В кресло он сел, бросив на пол подле себя мешок с серебром так, чтобы оно как следует звякнуло. Пусть купчишки знают, что у него есть. А вот от вина отказался, сославшись на утреннее время.

– Господин фон Эшбахт, общение наше не должно быть продолжительным, – заговорил толстяк, – сами понимаете…

– Понимаю, понимаю, – отвечал Волков. – Знаю, что ваша репутация может пострадать, если кто в ваших землях узнает, что вы встречаетесь с врагом кантона Брегген. Поэтому буду краток. – Он указал на мешок, что лежал рядом с креслом. – Тут две тысячи монет Ребенрее. Прошу вас, господа, взять их и употребить на дело.

– На какое же? – спросил лесоторговец Плетт.

– И вам, и мне вся эта распря ни к чему, нам с вами торговля нужна, нам нужен ваш лес и ваш уголь, а вам, уверен, по душе будет мой овес и мой ячмень. Поэтому нам нужен мир.

– Мир? – Купцы стали переглядываться, и в их взглядах Волков читал явственно: что за вздор он несет? Перепугался, вот и просит мира.

Да, именно так купчишки и думали. Они были уверены, что кантон его одолеет. И тут Фульман спросил с этакой вальяжностью важного человека, который из вежливости да боголюбезной скромности снизошел до просителя:

– И что же нам делать с этими деньгами? Уж не подскажете ли?

«Свинья, лавочник, силу почувствовавший. Эка спесь из него прет».

– Здесь две тысячи, употребите их на дело, уговорите совет отвести войну со мной, и еще вам восемь тысяч дам для того. Скажите, что невыгодна вам война, выгоден мир.

– Мы и сами знаем, что нам сказать надо будет, – заносчиво произнес Плетт. – Только боюсь, что никто нас не послушает, уж больно много обид вы нам нанесли.

А вот советник Вальдсдорф говорил с почтением, потому как был умнее своих товарищей:

– Вы уж простите нас, господин фон Эшбахт, но сейчас наши предложения о мире с вами в совете кантона будут неуместны и даже глупы. Господин Плетт прав, уж очень много обид вы нанесли нашей земле. И совет земли выделил уже деньги на войну, разве ж ее теперь остановить?

«Вот тут ты, толстяк, прав, коли деньги на войну есть, так войне быть, наемники деньги никогда обратно не отдадут».

– А еще наш новый консул, – все так же высокомерно продолжал Фульман, – сам господин Райхерд. Он человек твердый и непреклонный.

– Райхерды род в нашей земле древнейший, – подтвердил Вальдсдорф, – он не отступит. И посему просьбу вашу мы исполнить не можем.

– Жаль, – сказал кавалер, беря мешок с деньгами и вставая. – А ведь я мир вам предлагал, господа.

Купцы и советник снова переглянулись, и снова в их взглядах была насмешка над ним.

– Мы ничего не можем сделать, – повторил толстяк, разводя руками и изображая сочувствие на круглом лице.

Волков вышел на улицу, неся в руке мешок со своими деньгами. Купчишки денег не взяли! Виданное ли дело? Да еще отказали с насмешками. Но разочарован он не был. Нет, не был. Идя предлагать мир, он был уверен, что купчишки станут над ним смеяться. Так и вышло. Были они и высокомерны, и заносчивы. И это было хорошо. Хорошо. Потому что поганые лавочники уверены, что кантон его одолеет. Уверены так, что имущество свое поставить на победу родной земли могут. А значит, они, купчишки, первые в мире шпионы и соглядатаи, о его планах, о его приготовлениях ничего не знают. Знали бы – так заносчиво себя не вели бы.

Еще раз поговорив с купцом Гевельдасом и вновь пообещав ему казни и муки, если он не сыщет нужных барж, Волков поехал на свой берег. Не успел вылезти из лодки, как по причалу к нему уже бежал и на ходу кланялся архитектор господин де Йонг.

– Вот как кстати я вас увидел, господин генерал, – сказал он, подбегая. – Поздравляю вас с таким знатным чином.

– Да-да, спасибо, друг мой. – У Волкова и говорить сил уже не было, он даже не поел у купца, хоть тот и приглашал. Но с молодым архитектором нужно было перекинуться парой слов.

– Госпожа Ланге только что сказала, что задумали вы строить дом на берегу реки.

– Да, – кивнул кавалер, устало усаживаясь на сложенные на пирсе мешки, чтобы дать ноге отдохнуть.

– И когда же вы пожелаете посмотреть рисунки домов?

– Я ничего смотреть не стану, – отрезал кавалер. – Хозяйкой дома будет госпожа Ланге, пусть она сама себе и смотрит.

– Ах вот как? Она мне об этом ничего не сказала.

– Да, хозяйкой станет она, а вы сделайте хороший дом. Дом, в котором все будет: и конюшни, и каретный сарай, и все-все-все… И уложитесь в… – он мгновение думал, – в восемнадцать тысяч талеров. – Волков обещал Бригитт двадцать, но знал, что ловкий строитель, потратив всю сумму, все равно будет просить еще, на недоделки. И поэтому сказал строго: – Слышите меня, де Йонг? Восемнадцать тысяч!

– Я все понял, господин генерал.

– И это не все. Скоро, может уже через день, тут, в моей земле, будет тысяча человек.

– Тысяча человек? – удивился де Йонг.

– Вы разве о том не слышали? – в свою очередь удивился Волков.

– Ну, ваш управляющий говорил мне, что прибудут люди, но я думал, что тысяча человек – это фигура речи…

– Нет, это не фигура речи. Это тысяча душ людей, которым надобно помочь с жильем, иначе зиму переживут не все. Зимы здесь, в предгорьях, вовсе не мягкие.

– Это я знаю, – кивал архитектор, кажется, он был доволен, – знаю.

– До ноября нужно будет построить хоть две сотни каких-нибудь лачуг, чтобы были очаги для готовки пищи и места для сна.

– Да-да, я понимаю. – Кажется, архитектор был счастлив, что работа у него не заканчивается.

– Найдите моего племянника, приходите вечером ко мне оба. Надо будет посчитать, сколько требуется леса и прочего для этого.

– До ужина будем у вас, – обещал архитектор.

А кавалер с трудом встал с мешков и направился к карете. Как хорошо, что взял у Бригитт карету. Сил влезть на коня у него сейчас просто не оставалось. Только опозорился бы перед своим выездом.

Глава 48

А с женой вдруг произошли перемены. Монахиня, что ли, ее научила. Раньше была Элеонора Августа к нему спесива до брезгливости. А тут вдруг ласкова и заботу свою всячески выказывала. Вышла во двор встречать супруга, лишь услыхав крики мальчишек, что господин едет, и пошла к нему сама, переваливаясь по-утиному и придерживая большой живот, когда он вылезал из кареты. И обниматься полезла. Бригитт в стороне стояла, едва улыбку сдерживая.

А жена стала сама слугами распоряжаться да покрикивать на них взялась, прямо хозяйка имения:

– Не стойте столбами, олухи, несите господину воду, мыться. Одежду чистую. Еду… Мария, что там есть у тебя? Неси все на стол!

– Ванну, – сказал Волков, обнимая жену не шибко крепко, – ванну принять хочу.

– Слышали? Петер, Матиас, таскайте воду, дрова, готовьте господину ванну. Эй, Гюнтер, ты новый лакей господина, где его вещи? Второй день сидишь, бездельничаешь, отдал бы вещи господина прачке.

Всем работу нашла быстро. И сама дочь графа, изредка бросая косые взгляды на Бригитт, усадила мужа в кресло у стола, стала помогать ему снимать одежду. Виданное ли дело?! Точно ее монахиня этому всему научила. А Волков уж и не знал, как быть. Все это казалось ему таким странным, что лучше бы жена оставалась такой, как была раньше, злой да заносчивой, – ему так привычнее.

Едва помыться успел, едва к трапезе приступил, как послышались крики. Мальчишки деревенские вбежали на двор и орали что было сил:

– Конники, конники приехали!

Поначалу, от усталости видно, Волков и понять не мог, о ком кричат, а потом вспомнил: это фон Реддернауф привел свой полк. Доехал.

Встал, пошел смотреть.

– Господин мой, куда же вы? – сердилась на это госпожа Эшбахта. – Только присели, вы же даже есть не начали!

Но он не мог не выйти. А когда вернулся, был уже с майором фон Реддернауфом, сказал жене:

– Госпожа моя, распорядитесь стол готовить, у нас будет двенадцать гостей.

– Двенадцать? – ахнула слышавшая это старшая из слуг и отвечающая за стол и кухню Мария.

– Да, двенадцать, – подтвердил генерал.

И это были еще не все офицеры полка. В полку, кроме фон Реддернауфа и его заместителя, имелись еще ротмистры, прапорщики, корнеты. Но часть офицеров осталась при конях и людях организовывать постой, поэтому к столу были приглашены всего двенадцать человек.

– Ну, как добрались? – спрашивал майора генерал, в знак своего расположения собственноручно наливая тому вина.

– Божьей милостью, – отвечал тот, принимая стакан. – Люди все целы, ехали без усердия, коней берегли, посему отставших нет, хворых и дезертиров тоже. Больных коней нет, ни потертостей, ни сбитых копыт. Придется подковы кое-где подправить, а в остальном все слава богу.

– Прекрасно, – кивал генерал. Он был доволен командиром кавалеристов: за пять дней марша не потерять ни одного человека, ни одного коня – это хорошая работа. – Дайте коням и людям день отдыха. Я распоряжусь, чтобы мой управляющий предоставил вам овес, если найдет, подкормите коней, покормите людей. Кстати, а как там ландскнехты идут?

– Ландскнехты весьма бодры. Готов поспорить, что и дня не минет, как они окажутся тут, – отвечал майор.

Опять генерал был доволен, впрочем, в ландскнехтах он не сомневался. Сии люди воинские не зря кичились честью своей корпорации. Может, и нехороши они были, когда дело касалось дисциплины, но во всем остальном мало кому уступали, а в свирепости и стойкости даже с горцами могли потягаться.

Но больше всего генерал, конечно, хотел знать, как поругался майор с графом, когда проезжал через его земли. И майор рассказывал про то, стараясь в рассказе быть сдержанным, потому как думал, что командир станет журить его за склоку, но Волков, наоборот, его хвалил и, смеясь, говорил, что надо было графу отвечать злее, чтобы тот от бессилия гневался до красноты в лице.

Вскоре стали приходить господа офицеры, а тут Элеонора Августа, вместо того чтобы быть радушной хозяйкой и всех рассаживать за столом, вдруг устала и, усевшись со своей монахиней, лишь вздыхала. И пришлось столом и гостями заняться той, у которой все выходило ладно. И госпожа Ланге весь обед устроила лучшим образом, так, что все офицеры полка были приемом генерала довольны.

Не успели они уйти, как пришел племянник Бруно Фолькоф, а с ним архитектор де Йонг и неразлучный приятель племянника Михель Цеберинг. Пришли, чтобы посчитать сколько бруса, и теса, и гвоздей нужно будет вскорости. Но с ними кавалер долго не сидел, еще раз объяснил, что скоро, со дня на день, прибудут в его землю люди. Много людей – тысяча, не меньше, – и людям этим до зимы надо дать кров. Вот и посчитайте, господа, все, что для этого надобно.

Только выпроводил их и уже, на радость жене, думал подняться наверх в опочивальню, как прибежал мальчишка и сказал, что люди во множестве идут к деревне, люди те военные и все в прекрасных нарядах, в таких прекрасных, что здесь таких никогда не видали. «Прекрасные наряды!» Волков усмехнулся. Пестрое, вызывающее, похожее на лохмотья тряпье, которое носили ландскнехты, для местных и вправду могло показаться прекрасным. В общем, сон опять откладывался. Генерал поехал встречать прибывающих солдат и был приятно удивлен тем порядком и строем, с каким эти бравые ребята входили в деревню в колонне по четыре. Барабаны, пики, как лес, качаются в такт ровному солдатскому шагу и барабанному бою, ряды идеальные – глаз не оторвать. Доспехи сверкали бы, не будь на них толстого слоя дорожной пыли, а под доспехами – желтые колеты с широченными рукавами, иссеченными десятками разрезов, чулки всевозможных цветов. Шляпы, береты, замысловатые шапки и перья, перья, перья. Перья на головных уборах настолько роскошные, что им позавидовали бы и городские нобили, и земельные аристократы. Для простых людей, что жили в таком захолустье, как Эшбахт, для которых поездка в ближайший город на ярмарку являлась событием удивительным, появление таких людей и вовсе было чудом. Все выбегали смотреть на шагающих под барабан красавцев. Даже полупьяные посетители кабака и разгульные девицы и сам трактирщик – все выбежали посмотреть на такое зрелище.

Впереди разбитой на роты колонны под черно-желтым знаменем императора и бело-голубым знаменем кавалера фон Эшбахта ехали офицеры – сам капитан Кленк и его лейтенант Холиман. Да, зрелище было прекрасное и местным очень нравилось.

Волкову было видно, что шествие подготовлено, что ландскнехты ходят так не всегда, но все равно это было красиво. Единственное, что ему не нравилось, так это то, что уже к утру о приходе бравой баталии в Эшбахт станет известно в кантоне.

Кавалер пожал руку и Кленку, и его лейтенанту. Сказал, что расположить солдат можно за околицей, на южном выезде из села, там, где встали кавалеристы фон Реддернауфа. А еще велел своим дворовым мужикам резать свиней. Всего у него в свинарнике имелось шесть свиней, и хорошо накормить такую прорву усталых людей ими было невозможно, поэтому Волков приказал также зарезать бычка и телочку. И выкупил у трактирщика все пиво и вино, что у того было. И так как этого тоже оказалось мало, пришлось добавлять еще кое-что из своих погребов.

Он освободился от забот и закончил разговоры с офицерами, когда солнце уже закатилось. Лишь тогда Волков, на радость жене, вернулся в дом и лег с ней в постель. Элеонора что-то ему говорила, но он не понимал ни слова, ни единого слова не разобрал и сразу провалился в сон.

Ночь пролетела за мгновение, казалось, вот только что лег, а уже жена тормошит.

– Господин мой, к вам пришли.

– Что? Утро уже? – едва открывая глаза, спросил кавалер.

– Давно уже, и к вам человек пришел. Говорит, дело важное.

Волков приподнялся на локте, посмотрел на жену.

– Что за человек? – Он бы еще спал и спал.

– Из ваших какой-то.

– Имя он назвал свое?

– Назвал-назвал, – отвечала Элеонора Августа, – да я позабыла.

«Дура».

– Распорядитесь, чтобы Гюнтер нес мне воду. – Кавалер сел на кровати.

– Да уже давно все готово, еще поутру велела вам согреть, – сообщила жена, довольная собой, и добавила: – Я распорядилась вашего человека кормить.

Она улыбалась и ждала… похвалы, что ли…

– Благодарю вас, – проговорил кавалер и начал одеваться.

А жена вместо лакея кинулась ему помогать. Это опять удивило генерала. Отчего она такая стала?

А человек его ждал, конечно, по делу важному. Когда Волков спускался из покоев к столу, встал с места и поклонился не кто иной, как капитан его Эрик Георг Дорфус собственной персоной. И кавалер так ему обрадовался, что обнял молодого человека вместо ответного кивка.

– Позавтракали?

– Госпожа Эшбахт была весьма гостеприимна, – отвечал капитан.

– А что это у вас? – Волков сел за стол, а сам показал на бумаги, что лежали подле руки капитана.

– Как вы и приказали, снова был на том берегу. Чуть обновил карту и осмотрел еще раз лагерь.

– Видели лагерь?

– Я в нем был, продал две бочки меда интенданту.

– И что?

– С лагерем все так же, – отвечал капитан, – укреплять его никто не собирается. Ров неглубок, частокола нет, рогатки на входах, и все. То нам на руку.

Казалось бы, все хорошо, но тон Дорфуса был вовсе не успокаивающий. А тут Мария принесла господину сдобные булки, только что испеченные, кофе горячий, печеную свинину в горчице. Пока она ставила все это на стол, кавалер молчал, но, как она ушла, спросил своего офицера:

– Вижу, что не все вам там показалось хорошим.

Капитан кивал, соглашался: да, не все.

– За день, что я там был, в лагерь приехало двенадцать кавалеристов с южных сел. А к вечеру пришли еще двадцать четыре арбалетчика. И, пока я лагерь не видел, там палаток-то поприбавилось.

Волков, увидав капитана, окончательно проснулся, а теперь, от последних слов его, и взбодрился. Отложил кусок булки, отодвинул тарелку с бужениной. А вот и он, главный момент всякого человека, который принимает решения, от которых будет зависеть его жизнь и жизни многих-многих людей, что пойдут с ним. Главный момент, и ошибиться тут нельзя. Хочется, хочется, конечно, переложить часть своей ответственности на кого-то другого, да на кого же? Кто за тебя примет это решение? И все-таки он хотел знать наверняка.

– Думаете, тянуть нельзя?

Капитан принялся зачем-то ворошить свои бумаги, как будто потерял в них что-то важное, от осознания своей причастности к важному решению, от осознания своей ответственности за будущую кампанию, он молод и не хочет отвечать за принятие решения, ему неуютно под тяжелым взглядом генерала. Но отвечать на заданный вопрос ему придется, и он наконец проговорил:

– День-два… или, может, три дня у нас еще есть для атаки на лагерь, дальше… – Дорфус покачал головой, – дальше не знаю… Одним полком со стрелками можем и не управиться. Думаю, что каждый день в лагерь приходят новые части, каждый день они усиливаются. А если протянем, так еще и генерал их приедет. Тогда точно придется ждать полковника Эберста с его полком и артиллеристов Пруффа.

Большего кавалеру знать было и не нужно. Он сделал два больших глотка кофе из чашки, немного помедлил, словно ловил удовольствие от напитка, и уже после крикнул:

– Гюнтер, господ Максимилиана и Фейлинга ко мне! – И снова повернувшись к капитану, сказал: – Раз тянуть нельзя, значит, и не будем. Начнем дело.

Эрик Георг Дорфус, капитан его штаба, кивнул. Молодой человек был рад, что подобные решения приходится принимать не ему.

Глава 49

Сам собой пропал аппетит. Вернее, не пропал, просто стало сейчас Волкову не до еды. Им овладело то волнение, которое бывает перед очень важным делом. И когда это волнение посещает деятельного человека, разве может он усидеть на месте?

Господ Румениге и Габелькната Волков отправил к полковнику Брюнхвальду и майору Рохе, которые со своими частями стояли под Эвельратом, ожидая приказа выдвигаться в Лейдениц для погрузки. Молодые господа получили тщательные инструкции, которые они должны были донести до Брюнхвальда и Рохи, после чего сразу уехали.

А сам генерал, так толком и не позавтракав, велел господину Фейлингу ехать в лагерь, что был разбит чуть южнее Эшбахта, и сказать капитану Кленку и майору фон Реддернауфу, чтобы собирались со своими ближайшими офицерами на рекогносцировку. Волков думал показать господам места, дорогу на юг и берег, на котором они будут ждать баржи, после того как он сам высадится в кантоне.

– Что? – Жена, спустившись на первый этаж, увидала суету в доме, готовящихся в дорогу молодых господ и с ними своего мужа. – Куда вы? Уезжаете?

– Надобно мне, госпожа моя, – как можно теплее отвечал он.

– Да как же вам надо?! Вы же одну лишь ночь дома были! И уже уезжаете.

– Говорю же вам, дорогая супруга моя, – продолжал Волков терпеливо, – враг зашевелился, надо мне ехать.

И конечно, она тут же спросила:

– А куда едете? А вернетесь-то когда?

Сама его за рукав поймала, не выпускает, в лицо ему заглядывает.

Вот и что ей, гусыне, отвечать? Сказать, что едет он на войну и не разумеет до конца, вернется ли вовсе?

– Еду я с господами офицерами сначала на юг наших владений, а оттуда в Лейдениц, встречать друга нашего Брюнхвальда. А как узнаю, когда домой вернусь, так о том вам весть пришлю, – сказал кавалер. – А волноваться вам в вашем положении не нужно. – Он даже погладил ее по большому животу. – Чрево свое берегите.

– Войну затеяли? – Ее лицо потемнело буквально на глазах.

– Да не затевал я ее, я ее закончить думаю.

– Да когда же вы уже навоюетесь? – завыла Элеонора Августа. Слезы ручьями, словно воду кто на лицо ей льет. – Когда я мужа видеть буду, когда спать буду спокойно? Когда мне виденья про смерть вашу перестанут мерещиться?

Она вцепилась в его одежду еще сильнее.

«Ну не дура ли?» Он аккуратно высвободился из ее рук.

– Нет нужды вам такие видения смотреть, сам я не воюю, я генерал, воюют мои солдаты и офицеры, а я от войны далеко сижу. И говорю же вам, скоро вам весть пришлю. Не кручиньтесь и себя злыми думами не изводите.

Кони были оседланы, вещи уложены в телеги, Гюнтер, гвардия, молодые господа ждали генерала. А на выходе, вот еще незадача, и Бригитт на него кинулась. Повисла, держа крепко, и тоже в слезах.

«Да что же вы меня оплакиваете?! Глупость какая! Так ведь и беду накличете, бабы глупые».

Он отправил Максимилиана с частью своих гвардейцев и со своими вещами к амбарам, а с Кленком, фон Реддернауфом и ближайшими их офицерами и капитаном Дорфусом поехал на юг, к рыбацкой деревне.

Сержант Жанзуан обжился там. У берега две лодчонки, сети сушатся на солнышке, лачуги подправлены, дым из очагов идет, пара женщин настороженно и даже с опаской поглядывала на приехавших офицеров, понимая женским своим чутьем, что такое неспроста.

«О, бабенок завели люди сержанта. Это хорошо».

Надо отдать должное старому сержанту, маленькую заставу на холме он превратил во вполне себе крепкий маленький форт. Окопал как следует: ров в человеческий рост глубиной окружал заставу. Крепкий частокол, рогатки – все по уму. Старый сержант знал, что делал, за что и получил при встрече заслуженную похвалу от генерала.

– Ну, – спрашивал Волков, уже оглядевшись, – как они там?

Жанзуан, конечно, понимал, о ком идет речь, и, видя, что его слушают все остальные офицеры, доложил:

– Так-то тихо, баржи ходят туда-сюда, а солдат мой, Вилли Гупп, неделю назад поутру, когда снимал сеть, видел офицеров ихних, были они верхом, дюжина, не меньше. Рано было, но они приехали к реке, смотрели на нашу сторону, а один все рукой показывал на наш берег и что-то говорил.

– Вот поэтому, господа, – говорил генерал, – мы на берег не пойдем, смотреть на ту сторону станем из-за кустов. Не хочу, чтобы и нас так увидали с той стороны.

Так они и сделали – прячась за кустами, ходили вдоль берега и слушали капитана Дорфуса, который, сверяясь со своей картой, все объяснял:

– Вот, господа, как раз напротив этого места и стоит их лагерь. Меньше мили отсюда, берег там пологий, и вода глубока, я видел, как к нему баржи приставали. Лучше места для выгрузки нет, разве что только на пирсы выходить.

Офицеры понимали, кивали головами, спрашивали:

– Так, значит, лагерь прямо тут?

– От берега направляйтесь ровно на юг, мили не пройдете, как будет дорога, двести шагов по ней на запад – и вот уже рогатки, восточный край лагеря.

– А с другой стороны можно дойти? – интересовался генерал.

– Можно, – капитан снова заглядывал в свою карту, – выходите прямо на пирсы Милликона, идете также на юг, и на окончании города будет западный край лагеря. Не промахнетесь.

Офицеры говорили о том, что сегодня же выведут к этому месту войска, чтобы быть готовыми. А Волков, хоть и думал о своем, разглядывая карту капитана, просил их встать лагерем в миле от берега, чтобы, не дай бог, враг ничего не заподозрил. И когда те обещали, что сохранят свое присутствие от противника в тайне, стал говорить сержанту Жанзуану:

– Высаживаться будем до рассвета, и чтобы местом в темноте не ошибиться, тебе надобно в трех местах к утру ближе разжечь костры.

– Где прикажете разжечь? – спрашивал сержант.

– Один прямо здесь, на этом берегу. Другой – ниже по реке, прямо напротив пирсов Милликона, а третий – на восточной оконечности острова, чтобы мы в темноте на остров не наскочили.

– Думаете идти на лагерь с двух направлений? – удивился Дорфус.

– А что? Нехороша мысль? – спросил кавалер. – Почему не атаковать его с разных сторон, вы же говорите, что лагерь не защищен ни с одной из сторон.

– Не знаю даже… Сил у нас мало будет. Бить придется одним полком, может, лучше собрать все силы в кулак и смять их с одного направления?

Другие офицеры слушали их молча.

– Может, может, – как будто соглашался с капитаном генерал. Но далеко не первый раз Волков собирался воевать с горцами. – И все-таки ударим с двух. Не дай бог, успеют проснуться, не дай бог, построятся. Тогда их только ударом с тыла и можно будет взять. – Больше с генералом никто не спорил, и он резюмировал: – Значит, так, господа, как только я с Брюнхвальдом и Рохой выхожу на тот берег, сразу освободившиеся баржи посылаю за вами, грузитесь без суеты, но и без промедления, к вечеру завтрашнего дня будьте готовы.

– Места для погрузки тут не много, – заметил Кленк, – три или четыре баржи станут только, кому грузиться первому? Кому готовиться вперед?

Вопрос был правильным. Но Волков даже не знал, как на него ответить. Он не мог сейчас сказать, кто ему потребуется на том берегу раньше: ландскнехты для взятия лагеря, если враг упрется, или кавалерия, чтобы громить отступающего противника.

– Я вам сообщу, господа, – после некоторого раздумья отвечал он.

К вечеру того же дня он был у амбаров и переправился в Лейдениц. И что же? Всего восемь барж, с подошедшей, а этого мало. Раздраженный и уже ни от кого не скрываясь, Волков поехал к Гевельдасу. А тот, прижимая руки к груди, говорил:

– Господин, хоть казните, хоть помилуйте, но барж нет, только те, что уже зафрахтованы. Других вовсе не найти. Ни одной лишней не пришло сюда за последние два дня.

Ну и что с ним сделать? Не казнить же, в самом деле.

– Верни мне оставшиеся у тебя деньги, – зло сказал кавалер.

– Да-да, конечно, – засуетился купец, полез в сундук. – Я все вам записал, все вот тут. – Он протягивал мешок с деньгами и бумагу. – Долги купцам раздал и обед им устроил. Очень-очень им понравилось, они с женами приходили, за вас выпивали. Говорили, что если еще что-то надобно будет, так они со всем почтением…

«Сволочи торгаши… Выли, скулили, проклятьями сыпали, а как деньги получили, так разве что не лучшие друзья…»

– Я у тебя лягу, не хочу, чтобы в постоялых дворах меня видели. – Он вспомнил, что только немного перекусил хлебом, даже не вылезая из седла. – И поесть дай мне да моим людям тоже.

– Всем вашим людям дать еды? – испуганно спросил купец, вспоминая, что людей у кавалера целый отряд.

– Да. Что, боишься разориться? – Волков усмехнулся. – А представь, купец, что мне их каждый день кормить.

– У меня просто нет столько еды дома. Надобно купить, а где сейчас купишь – ночь на дворе. Разве что в трактире…

– Так купи. Не мог лодок найти, сколько нужно, так хоть еду отыщи.

…Последний день перед началом дела – он всегда самый тяжелый. Если нет у человека дел, которые его отвлекут, так его будут тревожные мысли изводить. Все ли он сделал правильно, все ли предусмотрел. И главный вопрос, что мучает всякого, кто ремеслом воинским живет: вернусь или нет, а если вернусь, не хворый ли, не увечный ли? У него, конечно, была Агнес, и она ему все наперед говорила, но… Он не верил ей до конца. Какая бы она ни была видящая и знающая, все равно не верил. Генерал и раньше, в молодости своей солдатской, ходил к гадалкам, как и все его суеверные товарищи, и заговоренные предметы с собой носил в молодости. Но прекрасно понимал, что и предсказатели ничего толком предсказать не могут, а амулеты не защитят тебя от копья жандарма или от сильного удара клевца по шлему.

Сидеть в доме купца до вечера, до прихода Брюнхвальда и Рохи, и думать о всяком этаком Волков не мог, это было выше его сил. Поэтому кавалер, взяв с собой несколько человек, поехал на пристань. Чего ему бояться? Что купчишка какой увидит его, сообщит о том завтра в кантоне кому-нибудь? Так горцы о его приезде уже знают, а войска с ним нет, значит, им и волноваться не о чем. Если, конечно, не прознают они, что кавалерийский полк и баталия ландскнехтов выдвинулись уже к их стороне.

А на пирсах как раз встала на выгрузку новая еще большая баржа. Под рогожами горы разных тюков. Товары, кажется, из Нижних земель. На барже заправляет всем молодой здоровый детина, стоит на корме, на всех покрикивает. Волков пошел к нему.

– Ты хозяин?

– Я, что надобно вам? – спрашивал детина так, что сразу видно – знает себе цену.

– Нанять тебя хочу. На неделю. Плачу вперед.

Он еще договорить не успел, а хозяин баржи закричал:

– Нет! – и для верности головой потряс.

– Отчего же нет? – Волков посмотрел на него пристально.

– Дела у меня, уже есть заказ, – отрезал детина.

– Две цены даю, – не отступал генерал.

– Говорю же, нет, – отвечал хозяин и тоном говорит таким, что тверже, чем железо.

– Давал тебе две цены, так теперь за одну поплывешь со мной. – Кавалер сделал знак рукой.

Тут же Максимилиан что-то прошептал Людвигу фон Каренбургу и Рудольфу Хенрику, и оба молодых господина, расталкивая грузчиков, что несли с баржи тюки, забрались на баржу, ловкие, быстрые, подошли к лодочнику, держа руки на эфесах мечей.

– Это что? – восклицает тот.

– Сказал я тебе, что нанимаю тебя, просил по-хорошему, две цены давал. А ты только дерзил мне и упорствовал в глупости своей.

– Да разве ж так можно? – восклицал изумленный детина, глядя на стоящих рядом с ним молодых господ неопрятного, угрожающего вида, которые еще и руки свои держали на железе. – Это беззаконие!

Тут Волков даже смеяться стал.

– Беззаконие? Дурак, в этих местах закон – это я.

– Я жаловаться буду! – продолжал дурень.

А генерал еще сильнее засмеялся.

– Жаловаться? Кому? Кому ты, дурак, жаловаться будешь? Может, архиепископу Ланна? Или курфюрсту Ребенрее? Или, может быть, консулам кантонов пожалуешься? Может, горцы тебя послушают?

– А, – понял детина, – знаю я, кто вы.

– Знаешь? И кто же я? – Волков улыбнулся.

– Вы тот, кто людям спокойно жить не дает по всему верховью реки, вы Эшбахт, местный задира и раубриттер.

Эти слова, вернее даже, презрительный тон, которым они были произнесены, вдруг задели генерала. Да еще и сказанные ему в присутствии его выезда и нескольких гвардейцев. Он сразу смеяться перестал, помрачнел прямо на глазах и крикнул господину Хенрику, высокому и широкому в плечах:

– Господин Хенрик, а ну-ка, дайте мерзавцу в рыло как следует.

Господину Хенрику повторять надобности нет, он сразу ударил кулаком лодочника в лицо. А фон Каренбурга и просить нет нужды, он еще и еще добавил наглецу по физиономии. Тот схватился за разбитое лицо, но на ногах устоял, а Волков и закричал ему:

– Хотел с тобой по-хорошему, так ты, дурак, ласки не понимаешь! Поедешь со мной без денег, а еще раз рот раззявишь и начнешь дерзить, так велю тебе брюхо распороть и бросить тебя в реку, на радость ракам! А лодку твою заберу себе! А если вдруг кто отважится спросить у меня про тебя, так отвечу, что наказал тебя за дерзость языка, и того моего ответа для всякого будет довольно!

Лодочник, вытирая кровь с разбитого лица, лишь косился на обидчиков и больше ничего не говорил.

Так кавалер нашел еще одну баржу для похода, и та баржа была весьма для него выгодна.

Глава 50

И все-таки тревога так и не покидала генерала, даже за обедом. Ел мало, пил больше, пока наконец не приехал Габелькнат и не сообщил:

– Господин полковник Брюнхвальд обещал быть до ужина. А господин майор Роха со своими людьми пожалуют еще раньше, так как идет он очень споро.

– Максимилиан, – начал кавалер, – как люди придут, надобно их перед посадкой на баржи накормить как следует.

– И напоить было бы неплохо, – согласился знаменосец.

– Да, – Волков кивнул и полез в кошель, – возьмите часть гвардейцев и сержанта, найдите мясников, выкупите у них мясо, у пивоваров пиво, поваров пригласите, посуду достаньте, чтобы к приходу людей была горячая еда. Их будет больше тысячи человек. Все, что найдете, приказывайте свозить сюда.

Максимилиан, взяв с собой сержанта Франка и пятерых гвардейцев, поехал в город искать нужное. А кавалер позвал к себе Хенрика и фон Каренбурга и сказал им:

– Слышали, господа, что скоро уже тут будут наши части?

– Слышали, господин генерал, – отвечает ему фон Каренбург.

– Думаю я, что враги наши раньше времени знать об их приходе не должны.

– Не должны, господин генерал, – согласились молодые господа.

– А купчишки тут есть и из горцев, люди они ушлые, увидят наших, так сразу поплывут в кантон о том сообщать.

Молодые люди его понимали, но молчали. Не знали они, что говорить и что делать. И Волков продолжал:

– Отсюда с пирсов я никого уже до ночи не отпущу, а вот от города отплыть они могут.

– И что же делать нам, генерал?

– Найдите тут лодку большую, с гребцами, спуститесь чуть ниже города по течению, и если кто на лодке до ночи решит проплыть мимо вас, так всех хватайте и ко мне тащите.

– Сделаем, генерал, – обещал фон Каренбург.

– Господа, это важно, коли кто предупредит врага о нашем походе, так встретят нас на берегу так, что кровью умоемся.

Молодые господа кивали, понимая важность своего дела, и ушли исполнять поручение. А Волков сел у пирсов смотреть на воду, на людей и думать о том, что Роха должен быть уже недалеко.

И вправду скоро у причалов, где находился генерал, появился капитан стрелков Вилли. Самый молодой из всех капитанов, которых видел генерал за всю свою жизнь, он въехал на причал на дорогом вороном коне. И с ним шла его первая рота, рота грозных мушкетеров. А уже за ними ехал на убогом меринке и сам майор Роха со всеми остальными людьми. А рядом с Рохой капитан Мильке. Генерал удивился, что он приехал вместе с Брюнхвальдом и Рохой. Место штабного офицера было скорее при обозе, при полковнике Эберсте, а он выбрал дело более опасное, не получая на то никакого приказа. «Выслужиться хочет! Что ж, хорошо, он пригодится».

Пока Волков приветствовал прибывших офицеров, на улице, что вела к пристаням, появилась голова колонны полка Карла Брюнхвальда. И сам полковник ехал впереди своих людей на таком же, как у Рохи, невзрачном мерине. Полк шел без знамени. И правильно.

Пришли солдаты раньше намеченного времени. Но Волков был тому рад. Вот теперь все глупые мысли о том, все ли он сделал правильно, и о том, что враг о его приходе будет знать и к нему подготовится, – все эти переживания развеялись, как туман поутру. Не до них стало. Надо было кормить людей, сотни и сотни людей, сотни сильных мужчин, что делают тяжелую работу. А пока солдаты размещались на отдых, офицеры собрались и стали обсуждать дела. Капитан Дорфус разложил на ящиках карту, а старшие офицеры и генерал склонились над ней.

– Вот, господа, их лагерь тут. – Дорфус указывал пальцем. – А здесь самый удобный для выгрузки берег. Полмили на юг до дороги, полмили на запад по дороге.

– Ясно. Сколько их там? – спросил Роха.

– Около тысячи, – отвечал капитан. – Два дня назад было сто десять палаток, около двух сотен кавалеристов. Командира в лагере два дня назад еще не было. Есть порох.

– Мы идем с востока, – говорит Карл Брюнхвальд. – Как с той стороны укреплен лагерь?

– Слава богу, беспечны они, не думают, что мы начнем дело, и посему лагерь никак не укреплен.

– Что ж, хорошо.

– Здесь, с востока, места открытые, дороги, лесные опушки. Есть место где построиться… – продолжает Дорфус.

– Для стрелков место будет? – спрашивает командир стрелков.

– Да, полковник Брюнхвальд строит баталию в десять рядов, тут им места хватит, и вам, майор, и слева, и справа тоже место остается, если противник, конечно, успеет построиться, вы можете хоть слева по лесу подойти и стрелять им во фланг из мушкетов.

– Во фланг мы пострелять любим, – кивает Роха, – моим ребятам нравится, когда ни одна пуля впустую не улетает.

И тут кавалер берет слово:

– Только вот я думаю, что на лагерь мы пойдем с двух сторон. Карл, вы с двумя ротами и Роха с двумя ротами выступайте с востока, а я с вашей третьей ротой и с третьей ротой стрелков высаживаюсь прямо на пирсах в городе и иду через него к лагерю с севера.

– Так можно врага всполошить раньше времени, – говорит полковник.

– Нет-нет, я начну высаживаться позже вас, когда вы уже будете к лагерю подходить. Думаю, что бить нужно с двух направлений, вдруг они успеют построиться и упрутся. Дело может застопориться. Тогда я выйду к ним в тыл.

– Да, так, наверное, будет лучше, – соглашается Брюнхвальд. – Хотите взять мою третью роту?

– Да. Как там зовут ее командира?

– Капитан Фильсбибург.

– Точно, – вспомнил генерал.

– Может, лучше дать вам вторую? Там крепкий офицер, зовут его Хогель. Он мне нравится.

– Я помню Хогеля и Хайнквиста, – кивает Волков. – Нет. Пусть лучшие роты будут с вами, вам предстоит самое сложное дело.

– У меня третья рота тоже не очень, – заметил Роха. – Половина вроде уже воевала, но стрельбы линиями еще не знает, а половина и вовсе новобранцы.

– Тогда с этой ротой ты дашь мне Вилли.

– Может, вам взять еще пару десятков мушкетеров? – предлагает майор стрелков.

– Нет. Лучшие части должны идти с востока. Главный удар будет там, – отвечает Волков.

– Хорошо, – не спорит Роха, – тогда Вилли пойдет с третьей ротой.

Волков смотрит на капитана Мильке.

– Мильке.

– Да, генерал, – отозвался тот.

– Как только полковник Брюнхвальд и майор Роха освободят баржи, сразу, сразу отправляйте их на противоположной берег, там Кленк и фон Реддернауф уже будут ждать вас. И с быстротой наиболее возможной начинайте переправлять их к нам на помощь.

– Да, генерал.

– Надеюсь, что к тому времени, как они начнут высаживаться, дело будет решено, но все равно вы должны торопиться.

– Понимаю. Я все сделаю, генерал.

Но этом совет не кончился. Главные вопросы были решены, потом офицеры принялись решать другие. Кто грузится первым, в каком порядке плыть, в каких баржах везти коней, сколько с собой брать пороха и арбалетных болтов, еды, фуража и всего прочего. Офицеры все говорили и говорили, когда капитан первой роты Хайнквист, покормив своих людей, приказал им грузиться на баржу. И Волков одобрил его распоряжение: как ни крути, а плыть нужно немало. После началась погрузка и второй роты, а за ней стрелков. Хорошо, что Брюнхвальд и Роха привели своих людей пораньше. Пока покормили их, пока распределили по баржам, пока погрузились, на колокольнях в городе колокола к вечерне давно уже отзвонили.

В последний момент, уже перед отплытием, пришли Хенрик и фон Каренбург, приволокли человека.

– Вот, господин генерал, пытался уплыть на лодке вниз по реке, да мы его схватили.

Человек тот был изрядно помят молодыми господами. Лицо его опухло и посинело. Он на генерала даже глаз не поднимал.

– Спрашивали его, откуда он, – продолжал фон Каренбург, – так он запирался. Пришлось его бить.

– И что он сказал?

– Сказал, что из Рюммикона он. Сознался. Хотел к себе в землю ехать и выдать нас, рассказать своим людям воинским, что войско наше уже на берегу, уже грузится.

– Значит, сознался? – спросил генерал.

– Да, господин генерал, все как есть выложил, – радостно подтвердил господин Хенрик. – Что с ним делать, господин генерал? Говорят, шпионов вешают. Может, повесить его?

– Чего его вешать, то долго, веревку еще искать, – заметил фон Каренбург. – Брюхо проткнуть да в воду кинуть. Река-то рядом.

– Да нет же, повесим вон на тех палках, чтобы все видели и знали, что бывает со шпионами, – настаивал Хенрик.

Но Волкову это сейчас не нужно было. Ему мир с кантоном Брегген требовался, а убийство его жителей ну никак миру не поспособствует.

– Нет, господа, убивать этого несчастного мы не станем. Он за свою землю радел, в том греха нет. Я Рыцарь Божий и просто так человека убивать не хочу.

Бедняга шпион, слушавший все это время о том, как выбирают ему смерть, впервые поднял глаза на кавалера.

– Но и отпустить мы его не можем, – продолжал генерал, – а то опять кинется предупреждать своих. Так что, господа, сломайте-ка ему ногу, пусть тут сидит.

Господа с генералом спорить не решились, но на всякий случай, взяв тяжелый кол, сломали шпиону обе ноги, чтобы вернее было.

Но вот суета погрузки улеглась, последние люди уже поднимались на баржи. Волков был одним из самых последних. Да, как раз одной баржи не хватало, пришлось тесниться. В отряде его была рота Фильсбибурга, больше трех сотен людей, да третья стрелковая рота с капитаном Вилли, чуть больше сотни солдат. Да еще два десятка гвардейцев с двумя сержантами, прапорщик Максимилиан Брюнхвальд, молодые господа из выезда: пять человек, тридцать одна лошадь. Еле влезли в три баржи, солдаты сидели плечом к плечу, оружие толком положить негде, тем не менее спали почти все: люди весь день шли, а до зари начнется дело – пусть выспятся.

Сам же Волков, сев на носу самой первой баржи, глаз сомкнуть не мог. Глядел на реку. На воду, на свою землю, что была по правую его руку, на чужую землю, что проплывала слева. Опять вернулась тревога. Правильно ли он разделил отряд? Карл хоть и согласился, но без радости. И другие офицеры тоже не приняли его задумку. Роха просто промолчал: с двух сторон бить, так ударим с двух. А еще думал он, не прознал ли враг про их вылазку, иначе горцы устроят ему то, что он сам им устраивал на реке. А еще сможет ли Мильке в случае нужды быстро переправить помощь с его берега. И другие, другие опасения, которые нельзя, никак нельзя прояснить, пока не дойдет до дела, но которые также и прогнать от себя трудно.

Уже смеркалось, когда баржи дошли до южной точки его владений, до самого красивого холма над рекой. Как раз до того места, где река быстрой стремниной сворачивала от юга и начинала течь на запад. Тут к Волкову пришел Максимилиан.

– Кормчий сказал, пять часов – и будем в Милликоне.

– Пять часов? – Волков смотрел вперед, в сторону запада, на садившееся за горы солнце. – Через пять часов рассветать начнет.

Максимилиан кивнул.

– Надо было выходить раньше. Чтобы хоть полковник до солнца выгрузился.

– Ничего, полковник успеет, а вот нам придется при свете на пристани выгружаться, – сказал прапорщик.

С этим уже ничего нельзя было поделать. Баржи плыли по течению и никак свой бег ускорить не могли. А Волков больше не мог уже думать обо всем том, что может пойти не так, он уже устал от этого. «Черт с ним, пусть будет как будет. Да хранит меня Господь».

Content

Борис Конофальский
Графиня фон Мален

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50