Елена Логунова

Маска, я вас знаю!

© Логунова Е.И., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Все началось с глупой странности, которую можно было бы назвать и странной глупостью.

Проходя по бульвару, Михаил Иванович Лосиков заметил нечто весьма необычное и очень раздражающее: по ходу его следования беспричинно моргали лампочками и трезвонили ожидающие туристов самокаты. Причем моргать и трезвонить эти олени городских ландшафтов начинали в момент приближения к ним Михаила Ивановича, по мере его удаления замолкая – и передавая эстафету таким же самокатам на следующем перекрестке. Даже на входе в тихий старый парк представление повторилось.

Поскольку ни вчера, ни раньше, ни даже полтора часа назад, когда Лосиков только вышел из дома, никакой дегенеративный транспорт иллюминацией и гимнами его не приветствовал, Михаил Иванович резонно рассудил, что за прошедшие 90 минут с ним произошла некая перемена, вызвавшая новую реакцию на него со стороны самокатов.

Какая именно – догадаться было несложно. Михаилу Ивановичу, во всяком случае, это труда не составило.

Больше часа из этих полутора Лосиков провел в частной стоматологической клинике «Белый клык», где ему поставили новую пломбу в коренной зуб.

Пломба была обширная. Материал ее производитель рекламировал как «ультрасовременный высокотехнологичный».

Лосиков решил, что ему в зуб запихнули миниатюрное устройство, тоже ультрасовременное и высокотехнологичное. Скорее всего, шпионское.

Клиника была российско-израильская. Лосиков, строго говоря, тоже: его мама происходила «из тех», папа – «из этих». «Из тех» была и бывшая любимая супруга Михаила Ивановича – незабвенная Фира, уже много лет обитающая с новым мужем в Хайфе. И, кстати, благоверный Фиры вроде бы имел отношение к тамошним военизированным структурам.

Зачем новому мужу бывшей жены понадобилось оснащать челюстной аппарат Лосикова шпионской микротехникой, было неясно, но поощрять подобные действия Михаил Иванович не собирался. Внимательно оглядевшись, он быстро вычислил среди гуляющих в старом тихом парке наблюдателя: наверняка за ним следила во‑он та рыжеволосая женщина на лавочке под липой! По мнению Михаила Ивановича, она вела себя крайне подозрительно: показательно игнорируя замершего Лосикова, что-то делала со снятой с ноги босоножкой.

Михаил Иванович уверенно предположил, что в невысоком квадратном каблуке тоже спрятана какая-то аппаратура, вероятно, связанная со шпионским устройством в зубе бдительного пенсионера и вышедшая из строя. Собственно, именно об этой поломке сигнализировали ему самокаты.

У одинокого старичка Михаила Ивановича было очень богатое воображение. Он применял его на литературном поприще, о чем широкая общественность, к сожалению, не знала. Писательский талант Лосикова еще не получил признания.

Михаил Иванович приблизился к лавочке, занятой рыжей женщиной, кстати, красивой, как все шпионки, хотя и с немодными нынче крупными формами. Он сел на свободный конец скамьи, кашлянул и вежливо произнес, идеально копируя незабываемые интонации бывшей супруги:

– Шалом, а вы же из Моссада, таки да? Как поживают дорогие Фира с Изей, век бы их не помнить?

– Дедуль, вы совершенно напрасно панамку не носите, – едва взглянув на него, заботливо сказала рыжеволосая. – У кого шевелюра есть, и тем сейчас головы напекает будь здоров, а вам бы особенно поберечься.

– Я таки не понял, мы будем обсуждать мой экстерьер или поговорим о деле? – обиделся Лосиков. – Просто скажите, у меня в зубе передатчик или маячок?

– Реально дикая жара, все вокруг одурели, – сказала женщина уже не Лосикову, а старой липе, выглядящей (в отличие от Михаила Ивановича) вполне нормальной.

И, нацепив на ногу свою неисправную шпионскую обувь, захромала по аллее прочь.

А Михаил Иванович остался сидеть и думать: избавился он от внимания Моссада или только обозлил спецагента – и теперь должен ожидать новых необычных неприятностей?

Однако размышления Лосикова не имели никакого значения. Свою роль в истории он уже выполнил.

Рыжеволосая женщина, из-за вмешательства Михаила Ивановича не успевшая приладить под новую обувь мозольный пластырь, изменила свои планы и направилась совсем не туда, куда собиралась.

Глава первая

В дверь позвонили, когда я задумчиво созерцала желто-розовый картофельный клубень, решая, надо ли его поскоблить – или чего возиться, лучше незатейливо сварить картошку в мундире?

– Сейчас, сейчас! – покричала я, приняв чье-то неожиданное появление за ответ небес: в мундире, конечно.

Не чистить же картошку, принимая незваного гостя.

Я побросала клубни в кастрюлю с водой, поставила ее на огонь и прошлепала в прихожую. Голый кафельный пол приятно холодил босые ноги. Близился сентябрь, но август никак не сдавал позиций, день за днем стабильно выкатывая обычные для краснодарского лета +40.

– Уф-ф-ф! – Ирка ввалилась в прохладный сумрак кондиционированной квартиры с плотно задернутыми шторами, шумно отдуваясь и пыхтя. Подъем на третий этаж без лифта по нынешней жаре – серьезное испытание. – Я передумала, тащи мои старые лапти!

Она бухнулась на лавочку в прихожей и стянула, кривясь и морщась, новые босоножки, которые надела всего-то четверть часа назад. Перед этим подруга сходила на шопинг в расположенный неподалеку торговый центр и ко мне заявилась, чтобы похвастаться обновкой, переобуться и оставить на временное хранение прежние черевички.

– А я говорила тебе, в такую жару надевать новую обувь – самоубийство. – Я сходила на балкон, куда успела выставить оставленные подружкой разношенные сандалии, и вернула их переменчивой хозяйке.

– Водички дай, – попросила Ирка, обмахиваясь ладонью.

– Может, душ примешь? – предложила я, притащив ей ледяной минералки. – Потом полежишь немного и тогда уже поедешь, к вечеру попрохладнее станет.

– Нет, пойду. – Страдалица переобулась, сунула коробку с новыми босоножками под мышку и, отважно рванув на себя дверь, шагнула за порог. – Я же машину на платной парковке оставила, не дошла до нее, потому что ногу натерла, и не хочу за лишнее время платить. Все, адью! На этот раз я ушла.

– Пока. – Я закрыла за ней дверь и вернулась на кухню.

Картошка варилась. Я вытащила из холодильника пару крупных розовых помидоров, огурец, болгарский перец, зелень… что еще? А, луковицу почистить!

Я уже взялась за нож, когда кто-то снова потребовал его впустить, на этот раз не звонком, а могучим ударом. Дверь содрогнулась, когда кто-то врезался в нее, как стенобитное орудие!

За первым ударом последовал второй, и я не стала медлить. Не спросив «Кто там?» и даже не посмотрев в глазок, просто распахнула дверь и резво посторонилась.

Ирка вломилась в прихожую, как билась в дверь – боком, и сразу рухнула на скамью, выразительно помахав растопыренной пятерней перед открытым ртом. Я снова сбегала за холодной водичкой, дождалась, пока стакан опустеет, а подруга перестанет хрипеть, и спросила:

– Ты передумала? Холодный душ и сиеста?

– Да какая сиеста! Вечный сон! – обретя наконец дар речи, возбужденно заговорила Ирка. – Блин, и угораздило же меня… И зачем только я зашла в ваш подвал…

– Это ты зря, в самом деле, – встревожилась я, – недавно блох травили, там, наверное, до сих пор ужасно воняет ядовитой химией. И дохлые намекомые противно хрустят под подошвами.

– Дохлые намекомые? – саркастически повторила подруга. – Это явное преуменьшение. Идем, я покажу тебе… – Она с трудом поднялась и кособоко побрела на лестницу, маня меня за собой с видом, одновременно интригующим и зловещим. – Идем, идем… ты должна это видеть…

Спорить было бесполезно – с Ирки сталось бы вернуться и потащить меня силой, а это унизительно. Поэтому я вздохнула, сунула ноги в резиновые тапки для быстрых набегов к мусорному баку во дворе и поплелась за подругой. А на близких подступах к подвалу даже ускорилась, потому что из темного проема приятно тянуло прохладой.

Стало понятно, почему Ирку занесло в подвал: она туда на автопилоте зарулила – поддалась неконтролируемому желанию охладиться.

– Вот! – сказала подруга, пройдя по коридору с клетушками персональных кладовок метров десять. – Стоп… А где?

Она растерянно оглянулась на меня.

– Где – что? – благодушно уточнила я, наслаждаясь прохладой подземелья.

– Ну труп же, – нетерпеливо заозиралась подруга, и я подавилась воздухом.

– Какой труп?! – Я тоже заозиралась.

Ирка включила фонарик в смартфоне и поелозила голубым лучом по полу.

Трупов на нем было много.

Они лежали вповалку, скошенные ядохимикатами.

Ого, каким густонаселенным было наше общедомовое помещение! Мильон блох на квадратный метр. Левшу бы сюда, вот бы он разгулялся.

– Что значит – какой труп? – повторила подруга с необоснованной претензией. – Такой! Синий!

– Ты чего это придумываешь? – Я покрутила пальцем у виска. – У нас дом образцового содержания! Кто бы дал здесь какому-то трупу залежаться до посинения? Блох – и тех завтра Герасим выметет.

Герасим – это наш дворник. Ужасно разговорчивый, за работой со всеми вокруг беседует: с прохожими-мимохожими, кошками, птичками, даже с собственной метлой. За что и прозван – в насмешку, конечно же, – именем своего немого коллеги из «Муму». Собачки у нашего Герасима, кстати, нет.

– Я неправильно выразилась. Синим был не сам труп, а мешок, в котором он помещался.

– Какой еще синий мешок?

Единственный синий мешок, припоминающийся мне, был из бархата и с серебряной вышивкой. С ним Дед Мороз к нам в детский сад на утренники приходил. Ох, давно это было…

– Большой, пластиковый. – Иркины фантазии оказались крайне далеки от новогодних. – Вернее, из непрозрачного полиэтилена.

– Ага! – Я подумала, что поймала ее на противоречии. – Если он был непрозрачный, как ты рассмотрела, что в нем труп?

– Так лицо изнутри отчетливо выпирало, туго обтянутое синей пленкой! – Подруга передернулась. – Жуть просто: глаза выпученные, нос, как клюв, и рот открытый, будто яма!

– Но ты же видишь, ничего такого тут нет. – Я повела рукой со смартфоном, тоже работающим в режиме осветительного прибора.

В коридоре было пусто, только у двери кладовки восемнадцатой квартиры, как обычно, громоздилась куча неопознаваемого хлама.

Там у нас живет одинокий пенсионер Артемов, в доме его называют Плюшкиным. Кладовку свою он забил так, что туда блоха не пролезет, и теперь норовит складировать свое сомнительное добро под дверью. Управдом Маринка из-за этого с ним регулярно ругается, пугает штрафом за нарушение пожарной безопасности. Плюшкин пугаться не спешит.

– Хочешь сказать, это мне голову напекло, что такая жуть примерещилась? – Ирка приложила ладонь ко лбу. – Да уж, действительно надо панамку носить… Хотя – нет, не может такого быть, ясно видела – это никакая не галлюцинация!

– Пойдем. – Я потянула ее к выходу из подвала. – Поговорим в комфортной обстановке.

Мы поднялись в квартиру и устроились на кухне.

Картошка уже сварилась, салат я могла настрогать за минуту, буженина стыла в холодильнике, но от обеда деморализованная подружка решительно отказалась, заявив, что сейчас кусок в горло не полезет. Я налила ей холодного компота и тоном доброго психоаналитика предложила «поговорить об этом».

– Итак, ты думаешь, что видела в нашем подвале мешок с трупом, – вкрадчиво начала я мягким бархатным голосом. – Но, когда мы обе спустились туда, его там не было. Куда же он, по-твоему, делся?

– Либо спрятан за дверь одной из кладовок, либо вынесен из подвала, – ответила Ирка без задержки.

Видно, сама уже об этом подумала.

– Спрятан или вынесен – всего за пять минут твоего отсутствия? Положим, да, затащить мешок в кладовку – минутное дело. А вот вынести…

Я посмотрела в окно. За ним был августовский полдень – практически мертвый час, когда все живое плашмя лежит в тени или под вентиляторами. Часов до шести, когда жара начнет спадать, жизнь в городе за пределами кондиционированных оазисов – квартир, офисов и дорогих иномарок – будет вялотекущей.

Можно ли средь бела дня в тихом старом центре вынести из подвала труп в мешке? Если речь о жарком летнем дне в Краснодаре, то мой ответ – да запросто!

Хоть десять мешков! Никто и не заметит. Все сами, как трупы, лежат под вентиляторами и сплитами.

– Зайдем с другой стороны, – предложила я. – Если труп с мешком вынесли из подвала, то куда именно? Не на помойку же?

– А кто его знает, надо бы заглянуть в ваши мусорные баки. – Подружка вскочила и перебежала из кухни в гостиную, окна которой выходят во двор. Остановившись у подоконника, она вытянула из своей сумки бинокль – у нее всегда имеются с собой такие полезные вещицы – и присмотрелась к площадке с контейнерами.

Те были пустыми и чистыми. Коммунальщики молодцы – в летнюю жару вывозят мусор дважды в день, так что он не успевает скапливаться.

– Еще вариант: мешок погрузили в машину и вывезли, – предложила другую версию подруга. – У вас же тут броуновское движение, то и дело кто-то заезжает-выезжает, и свои, и чужие.

В ее голосе отчетливо прозвучало недовольство.

Наш дом стоит рядом с историческим парком, у которого автостоянка небольшая и платная, поэтому желающие погулять по старинному городскому саду то и дело заруливают в наш двор в поисках парковки. Из-за этого самой Ирке поутру не нашлось места под моими окнами.

– Так или иначе, тот синий мешок если и был, то уже сплыл, – подытожила я. – Предлагаю забыть его, как страшный сон.

– Видимо, придется, – неохотно согласилась Ирка и засобиралась уходить.

Остаток дня и вечер у меня прошли спокойно, безмятежно. Ночью я тоже мирно спала, но в пять утра – небо едва посветлело – за окнами, алчно распахнутыми навстречу ночной прохладе, зашаркала метла и забубнил дворник.

В предрассветной тиши, нарушаемой только голосами птичек, ворчливый голос во дворе звучал отчетливо, как в театральном зале с хорошей акустикой.

– Вот люди, а? Удивительные существа, – доверительно делился Герасим с кем-то – должно быть, с совами. – Загадили двор мишурой и сухими еловыми иглами – летом! До августа, стало быть, елку свою держали, чего ж до Нового года не дотянули, всего-то четыре месяца осталось!

Прикрывшись шторой, поскольку жаркой ночью была в наряде голой королевы, я высунулась в окно, с высоты третьего этажа оглядела двор и действительно увидела обрывки серебристых нитей новогоднего «дождика». Герасим сметал их и разноцветные кружочки конфетти в аккуратную кучку.

Уличный кот – вот кто был собеседником дворника! – внимательно наблюдал за его действиями с крыльца, явно намереваясь в финале процесса рухнуть сверху на заманчиво шевелящуюся и блестящую мишуру.

Представив, как разорется по этому поводу Герасим, я поспешила закрыть окна и включить кондиционер.

Под его негромкое монотонное гудение уснуть не получилось. Я лежала и вяло мыслила на заданную дворником философскую тему: «Вот люди, а?»

В самом деле, с кем я живу рядом? Ёлку они в августе разбирают, трупы в мешки запихивают…

Неожиданно блестящая догадка вспыхнула в мозгу, как бенгальский огонь.

Я снова вылезла из постели, завернулась в простыню и, утопав на кухню, чтобы не помешать спокойно спящим мужу и сыну, позвонила Ирке.

– Ты с ума сошла? Шестой час! – душераздирающе зевнула она мне в ухо.

– Совсем наоборот, – бодро ответила я ей несколько невпопад. – Спешу обрадовать: ты не сошла с ума! Вчера у нас кто-то выбросил новогоднюю ёлку и прочие атрибуты зимнего праздника, дворник сейчас сметает мишуру и конфетти. И я догадалась: то лицо в мешке – вовсе не труп!

– А что же? – В голосе подруги смешались надежда и скепсис.

– Маска! – торжествующе ответила я. – Карнавальная маска! Ее запихнули в мешок с другими новогодними прибамбасами, а потом все вместе выбросили! Но, должно быть, не в нашем дворе, а в соседнем, в те контейнеры мы с тобой не заглядывали. А ночью поднялся ветер, легкую мишуру разнесло по окрестностям…

– Да какая маска?! – перебила меня Ирка. – Я что, по-твоему, карнавальных масок не видела? У меня каждый год то пара зайчиков, то сразу два Дарта Вейдера! – Она вспомнила новогоднюю экипировку своих близнецов. – Но это же было что-то жуткое!

– Не сомневаюсь, – согласилась я. – А ты посмотри в Интернете, как выглядит, к примеру, дико популярная у подростков карнавальная маска «Крик».

– Минутку.

Подружка отключилась и почти сразу же перезвонила мне.

Она недолго искала – маска «Крик» и впрямь ужасно популярна, поисковик по запросу мгновенно кучу картинок выдает.

– А ты права, дорогая! – Теперь в голосе звучало облегчение, смешанное с весельем. – Это очень похоже на то, что я видела! – Ирка засмеялась. – Фух, отлегло… Но если выяснится, кто этот затейник, избавляющийся от новогоднего хлама в августе, шепни мне его имя, пожалуйста. Я проведу с ним воспитательную работу.

– За Герасимом очередь занимай, – пошутила я в ответ.

Очень довольные найденным объяснением и друг другом, мы с подружкой распрощались.

Герасим уже навел порядок во дворе и пошел подметать аллею перед домом, с той стороны его бубнеж до меня не доносился, и я прекрасно поспала еще час-другой.

На работу-то мне ходить не нужно! Хо-хо! Я свободный писатель и вольнонаемный журналист, тружусь из любой точки мира в комфортном для себя режиме.

Кто понимает толк в реальных карьерных достижениях – оценит.

В восемь утра заверещала неизменно энергичная малышня в соседнем дворе – там место выгула ближайшего детского сада. У мелюзги началась утренняя зарядка, из-за чего у моего семейства случилась вынужденная побудка.

– На каких-то там утят быть похожими хотят, быть похожими хотят не все, не все, – с печальным смирением пробубнил в такт задорной мелодии Колян и попытался спрятать голову под подушкой.

И правда – не как утенок, а страус, я бы сказала.

В комнате у нашего условно мелкого что-то грохнуло – не иначе, товарищ сын сноровисто убрал постельные принадлежности в ящик для белья, и почти сразу в коридоре послышался бодрый юношеский голос:

– Доброе утро, котики мои! А что у нас на завтрак?

– Можно, я буду не котиком? – из-под подушки безнадежно поинтересовался супруг. – А еще немного останусь медведиком в спячке?

– Понедельник, – напомнила я, – пора становиться лошадкой и впрягаться в работу, – и вылезла из постели, чтобы заняться завтраком.

Зеленый салат, мягкий сыр, вяленое мясо, вареное яйцо, кефир, кофе – мужу. Овсянка с медом, йогурт, бутерброд с сыром, яйцо и чай – сыну. Творог со сметаной и малиной – мне.

Хорошо, что у нас нет домашних животных, так утомительно готовить каждому свой персональный завтрак!

Ирка позвонила, когда я мыла посуду после завершившейся трапезы и размышляла, можно ли как-то унифицировать питание всех членов семьи и при этом не вызвать локальный народный бунт.

– Ты помнишь, что в десять у нас встреча в «Булках с маком»? – спросила Ирка, деловито почавкивая. Видно, тоже торопилась закрыть тему завтрака. – Клиент имеет привычку опаздывать, но лучше на это не рассчитывать. Ты как, успеваешь?

Моя лучшая подруга – бизнесвумен и поэтесса. Кошмарное сочетание.

Пишет она так себе, а на поэзию нынче спрос невелик, так что серьезные издательства произведения Ирэны Макс упорно не берут. Узок круг ее читателей, страшно далека она от народа, чем весьма тяготится, но, в отличие от других непризнанных авторов, не ноет беспомощно, а делает все возможное для того, чтобы изменить ситуацию.

Выход подруга нашла простой: она собирает таких же графо… ой, извините – непризнанных гениев, и они вскладчину выпускают сборник своих бессмертных стихов за собственный счет. А я в этих проектах выступаю литературным редактором, причем бесплатно, по долгу дружбы и из чистого гуманизма. Просто потому, что было бы слишком жестоко выдавать на публику шедевры Ирэны Макс и Компании в первозданном виде. Это же настоящее оружие массового поражения умеющих читать.

В «Булках с маком» мы должны были встретиться с какой-то дамой-чиновницей, вдохновенно кропающей любовные вирши. Ирка возлагала на нее большие надежды: чиновница с легкостью могла в одиночку оплатить все расходы на печать, но страшилась дебютировать с сольным проектом, предпочитая командное выступление. Нужно было убедить ее денег дать побольше, а места в сборнике занять поменьше. Я уже имела сомнительное счастье ознакомиться с творчеством пишущей дамы и понимала: ее поэзию можно без вреда для здоровья принимать только в гомеопатических дозах.

Пообещав подруге, что успею в «Булки» к назначенному времени, я поспешила привести себя в порядок и собраться к выходу. В итоге к назначенному сроку я успела, дама, как ожидалось, опоздала, а Ирка явилась даже с некоторым опережением графика и успела заказать нам с ней кофе.

Мы как раз раздумывали, не съесть ли по пирожному, когда на свободный стул за нашим столиком рухнуло как подкошенное тело в белом.

Но не чиновница, которую мы ждали, а наш общий знакомый Роман Оберман, больше известный в профессиональных кругах как Рома Обормот.

Он фотограф, раньше работал в СМИ, а потом, когда коронавирус спровоцировал тотальное сокращение штата в газетах и интернет-изданиях, нашел себя в неожиданном месте – в правоохранительных органах. Там тоже всегда нужны фотографы, только снимают они обычно не живую натуру, а мертвую.

– Боже, боже, что за жизнь пошла! – душераздирающе вздохнул Обормот и прикрыл лицо ладонью, в щелочку разведенных пальцев внимательно наблюдая за нашей реакцией.

– Здравствуй, Рома, что случилось? – повелась на представление Ирка.

Она обожает мелодрамы.

– То есть что еще, кроме ста пакетов санкций, инфляции и падения всего подряд на финансовых рынках? – невозмутимо поинтересовалась я и глотнула кофе.

Рома через амбразуру растопыренной ладони стрельнул в меня недовольным взглядом и с готовностью развернулся к более благодарному слушателю – Ирке.

– У нас в городе завелся маньяк, – объявил он, открыв лицо, чтобы иметь возможность выразительно гримасничать.

– Сексуальный? – оживилась подруга, отставив стакан.

– Нет! Просто серийный убийца. – Обормот помотал головой и с нарочитым сомнением взглянул на Ирку. – Ты уверена, что хочешь это знать?

– Конечно! – ответила та, заметно заинтригованная. И, поймав мой укоризненный взгляд, поспешила оправдаться: – Не из пустого любопытства, разумеется, а просто потому, что кто предупрежден – тот вооружен. Какой маньяк, что делает, как заявил о себе?

– Решительно, – ответил Обормот и зачем-то посмотрел на наручный хронометр. – За сутки – две жертвы. Сначала женщина, потом мужчина. То есть нашли сначала ее, потом его, а уж в какой последовательности он их… того… как у нас говорят, покажет экспертиза.

Меньше всего прекрасным летним утром за чашкой вкусного кофе мне хотелось говорить о серийном убийце, который кого-то… того.

Но я не успела придумать, как бы изящно и непринужденно сменить тему, а Ирка охотно включилась в предложенный разговор. Ей обязательно нужно было знать:

– И как он их… того?

– Ужасно! – подавшись к ней, доверительно шепнул Обормот. – Во всяком случае, результат смотрится просто жутко, режиссеры голливудских страшилок курят в сторонке. Он задушил их!

Прозвучало не слишком пугающе. После анонса я ожидала чего-то действительно кошмарного и притом оригинального. А «задушил» – это мы еще на первом курсе филфака проходили: трагедия Шекспира «Отелло», пятый акт, вторая сцена. Хотя в итоге бедняжка Дездемона не от удушения умерла, а от удара кинжалом…

– Задушил – и что? – Ирке тоже этого показалось мало.

– А ты видела, как выглядит человек, задохнувшийся в натянутом на голову пакете? – Обормот обиделся, что их обоих не оценили: его как рассказчика и душителя как маньяка. – А я тебе покажу!

Что-то мне подсказывало: полицейский фотограф не вправе демонстрировать штатской публике свои работы, сделанные на месте преступления, но разве остановишь амбициозного автора, жаждущего признания?

Обормот шваркнул на столик смартфон, потыкал в него пальцем, полистал картинки и зафиксировался на нужной:

– Вот!

Ирка смотрела так долго, что я заволновалась. А когда подруга подняла на меня хмурый взгляд, почти струхнула.

Выражение лица у Ирки было пугающее. Не настолько, чтобы режиссеры голливудских ужастиков массово побежали на перекур, но всё же…

– Что? – коротко спросила я и вытянула шею.

Обормот услужливо развернул ко мне смартфон, чтобы снимок был не вверх ногами.

Хотя ноги на фото не попали.

Выразительный кадр представлял собой крупный план лица.

Бледного, закостеневшего, с выпученными глазами, носом-клювом и провалом широко открытого рта.

– Маска «Крик», говоришь? – съязвила Ирка и постучала пальцем по экрану смартфона. – Однако невеселый карнавал получается!

– Может, это не он, – пробормотала я, прекрасно понимая, на что намекает подружка. – Или не она… Рома, кто это вообще?

– Вообще – труп, – довольным голосом насытившегося эмоционального вампира ответил фотограф и убрал в карман смартфон. – А частности не подлежат разглашению. Вы же понимаете, тайна следствия и все такое прочее. Ладно, дамы, мне пора! Наша служба и опасна, и трудна…

Вскочив со стула, воспрянувший духом Обормот бодро протопал к выходу.

– Убила бы, – проводив его взглядом, беспомощно сказала Ирка. – Вот где теперь информацию искать?

– Можно в криминальной хронике, – я принялась загибать пальцы, – или в полицейских сводках, у меня есть приятельница в пресс-службе ГУВД, или… – Я посмотрела на подругу с намеком.

– Чур, ты звонишь! – быстро сказала она, угадав мою мысль.

– Почему я? Это ты видела тот мешок!

– А ты живешь в том доме, где я видела тот мешок, значит, тебя это ситуация особенно близко касается!

– Логично, – признала я, обдумав этот довод, и потянулась за мобильным. – Значит, так и скажу ему…

– Здравствуйте, здравствуйте, рада вас видеть, прошу прощения за опоздание, дела, дела… – На стул, который своевременно освободил Обормот, опустилась дама в костюме цвета молочного поросенка.

Укороченные брючки ей были тесноваты, а пиджак и вовсе трещал по швам, угрожая произвести контрольный выстрел пуговицей, поэтому я осмотрительно сдвинулась с линии огня. Пусть эту опасность грудью встретит Ирка, для нее это будет не смертельно.

С таким бюстом, как у моей подруги, в горячих точках можно спокойно пренебрегать бронежилетом. Увы, не могу похвастаться тем же.

– Здравствуйте, здравствуйте, дорогая Анна Игнатьевна, – заворковала Ирка. – Ну конечно, мы понимаем, как вы заняты…

И в атмосфере взаимопонимания мы перешли к обсуждению планов относительно нового поэтического сборника.

А к прозаической теме трупов в упаковке и без таковой вернулись минут через сорок, уже распрощавшись с дорогой Анной Игнатьевной.

Позвонив полковнику Лазарчуку, я рассказала ему о подозрительном мешке, увиденном Иркой в нашем подвале, и закончила риторическим вопросом:

– И как, по-твоему, я теперь смогу спокойно спать, зная, что в нашем доме кого-то убили?!

Я выплеснула в трубку точно выверенную порцию негодования и вопросительно посмотрела на Ирку. Убедительно прозвучало, нет?

Подруга беззвучно поаплодировала, одобряя.

– Почему обязательно в вашем доме? – устало отбивался от меня полковник Лазарчук. – Убить могли и в другом, а в ваш просто принесли труп. И потом унесли…

– Вот успокоил! Я же теперь буду с подозрением присматриваться ко всем сумкам и рюкзакам своих соседей!

– Ну, в сумку целый труп не поместится…

– Тем более!

– Так, давай-ка с самого начала и по пунктам. – Полковник в трубке собрался. – На данный момент нет никаких оснований считать, что в том вашем мешке было мертвое тело. Карнавальная маска – это гораздо больше похоже на правду. Тех жертв серийного убийцы, о которых вам кто-то разболтал, кстати, найду это трепло – уволю на… навсегда.

– Не отвлекайся, – попросила я. – Тех жертв серийного убийцы – что дальше?

– Их нашли не в твоем районе, а на другом конце города – в пруду у НИИ рисоводства.

– Они утонули?

– Смеешься? Там курица не утонет, воды всего по колено, но камыши по берегам знатные, вот там тела и нашли. Голые, босые, естественно, без всяких личных вещей. И…

Тут полковник спохватился, что выдает мне слишком много закрытой информации, и замолчал, а после короткой паузы резко свернул разговор:

– И не суйтесь в это дело, пожалуйста, вас оно никак не касается.

Я не успела возразить – он положил трубку.

– «Вас это никак не касается!» – передразнила Лазарчука недовольная Ирка.

Она прекрасно слышала весь разговор, потому что я включила громкую связь.

Конечно, с учетом деликатной темы беседу мы вели уже не в кафе, где полно посетителей, а на уединенной лавочке в парке. Солнце – сияющий серебряный гвоздь в небосводе – стояло в зените, слегка дрожала на аллее кружевная тень ветвистых деревьев, приятный ветерок шевелил траву и листья, пышно цвели розы, мелодично щебетали птички – прекрасное место и время, чтобы поговорить о серийных убийствах.

– Как нас, ответственных граждан, не безразличных к судьбам Родины, может не волновать столь вопиющий факт?! – спросила подруга богатый розовый куст и потянулась, чтобы его понюхать. – М-м-м-м… Это Isaac Pereire – одна из самых ароматных роз, ты знаешь, что из ее лепестков с запахом малины даже варят варенье?

Я не поленилась встать, подойти к кусту и понюхать бордовый цветок.

– И правда пахнет малиной… Но не нагнетай, судьбы Родины тут ни при чем. – Я вернулась на лавку. – Я правду сказала, меня беспокоит тот факт, что кто-то из жильцов моего дома может быть замешан в истории с убийством. Мне не хотелось бы терзаться подозрениями…

– Поэтому лучше все выяснить, – легко согласилась Ирка. Она не скучный полицейский полковник Лазарчук, ее не нужно уговаривать. – Ну, так с чего начнем?

Глава вторая

Марина Лосева стояла на въезде в наш двор, меж массивных квадратных колонн, к которым когда-то крепился прочный кованый забор. В девяностые его какие-то ушлые граждане под покровом ночи уперли и сдали на металлолом. С тех пор въезд в наш уютный старый двор открыт всем ветрам, бомжам и жлобам, не желающим платить за парковку в отведенном для этого месте.

Маринка как управдом уже несколько раз пыталась уговорить жильцов дома скинуться и установить шлагбаум, но на это всем денег жалко. У нас же номенклатурная сталинка, помещения просторные, потолки высокие, а квартир всего-то две дюжины. Дорого получается, даже если на всех раскидывать.

Выбранная Маринкой позиция, а также лист бумаги и стило в руках наводили на неприятную мысль об очередной попытке сбора денег. Я попыталась, прячась за плющом и вьюнками, прошмыгнуть в калитку справа от отсутствующих ворот, но бдительная Лосева меня заметила, метнулась наперерез и изловила уже во дворе.

– Стой, кто идет!

– Привет, Мара, – вздохнула я, покоряясь. – Что опять?

– Скидываемся на Герасима. – Лосева потрясла бумагой – та предсказуемо оказалась списком, кое-где уже декорированным аккуратными галочками.

– Он умер?! – Я ужаснулась.

Маринка меня успокоила:

– Наоборот. У него скоро день рождения, вот, собираем на подарок.

– Это что-то новенькое. – Я потянула из рук управдомши бумагу и посмотрела, кто уже сделал пожертвование. – Прежде мы дворников так не баловали.

– И потому теряли их с огорчительной регулярностью, – напомнила Лосева.

Это правда, труженики совка и метлы не любят наш участок. Отчасти из-за бабки Плужниковой, которая вечно швыряет с балкона на третьем этаже мелкий мусор, бомбардируя фруктовыми косточками, яблочными огрызками и иными снарядами появляющихся во дворе посторонних. Рявкает: «Ходють тут всякие!» – и прицельно бросает свои объедки. Зрение у старушки в возрасте под девяносто слабое, а память и того хуже, так что своих от чужих она не отличает. В результате страдают все, особенно дворники.

Кроме того, из-за отсутствия ворот во двор регулярно заглядывают бомжи, а те имеют обыкновение копаться в мусорных баках и делают это не слишком аккуратно.

И, наконец, главное: деревья. Вблизи нашего старого дома их много. Огромный тополь в начале лета засыпает весь двор толстым слоем пуха, под шелковицей на асфальте образуется огромное чернильное пятно, абрикосы щедро украшают двор яркими рыжими кляксами, а есть же еще старые раскидистые липы! Целая аллея вдоль фасада. Цветущие липы упоительно пахнут, но желтой пыльцы с них осыпается столько, что сгребать ее приходится совковыми лопатами. А по осени все деревья сбрасывают листву, и опять дворник машет своим инструментом, не разгибаясь.

Короче, непростой у нас участок. Перефразируя известную пословицу: что жильцу хорошо, то дворнику – смерть. И мы уже многих потеряли.

– Мне позвонила приятельница из РЭПа, предупредила, что Герасим просит дать ему другой участок, – озабоченно сказала Маринка. – Думаю, это его вчерашняя мишура доканала. Виданое ли дело – в августе новогодний мусор убирать! Узнать бы, кто у нас такой затейник, и заставить перед дворником извиниться.

– Есть предположения?

Личность хозяина разбросанного новогоднего барахла меня тоже интересовала.

Хотелось выяснить, был ли на самом деле мешок с карнавальной маской «Крик» или права Ирка: она видела небрежно упакованный труп.

– Точно могу сказать, что это не я, не ты, не бабка Плужникова, не Челышевы и не жилец Ребровых, – сказала Маринка и сразу же объяснила свои выводы: – Насчет себя я твердо знаю, что ничего такого не выбрасывала, а ты свою елку сразу после старого Нового года разобрала, но до помойки не донесла: я видела в окно, ее увезла твоя подруга на джипе… Кстати, зачем?

– Это был смелый экологический эксперимент. Ирка где-то прочитала, что в Германии после Рождества специальная команда собирает выброшенные елки, высаживает их в землю. Некоторые снова пускают корни и прирастают.

– И?

– Моя не приросла.

– Жаль. Но я продолжу: бабка Плужникова, если бы ей нужно было избавиться от мишуры и прочего, запулила бы все с балкона, ты же знаешь, это ее традиционный способ избавляться от мусора…

Я вдруг подумала: «Может, девяностолетней старухе просто трудно лишний раз спускаться с третьего этажа, поэтому она не носит свой мусор на помойку?»

Стало немного стыдно за невнимание к старой соседке.

– Что касается Челышевых, то они на все зимние праздники уезжали к родственникам в деревню, и я помню, как Катька радовалась, что ей удастся сэкономить на новогоднем украшении интерьера, – продолжила Маринка. Она такая – обстоятельная. Можно даже сказать – занудная. – А жилец Ребровых, как его там? Антон, что ли. Или Артем…

Я подняла одну бровь. Показалось странным, что Маринка не знает имя точно.

У нее, вообще-то, есть досье на всех жильцов, я сама видела ветхие картонные папки, заведенные кем-то – точно не самой Маринкой, она тогда еще и не родилась – в 1954 году, когда наш дом только заселялся.

Хотя Антон или Артем у нас тут наверняка не прописан, он снимает квартиру у пенсионеров Ребровых, которые несколько лет назад переселились за город.

– Он точно не выбросил бы мусор так неаккуратно, – договорила Маринка.

Я подняла вторую бровь и дополнила миманс вопросом:

– Откуда такая святая вера в аккуратность мужика, которого ты даже по имени уверенно назвать не можешь?

– Ну привет! – Маринка всплеснула руками, едва не упустив бумажку со списком – был бы еще один плевок в ранимую душу дворника. – Ты разве забыла историю той квартиры?

Я помотала головой – как такое забудешь!

Двушка Ребровых находится на первом этаже в третьем подъезде. Вообще-то в доме по две квартиры на каждом этаже, но у Ребровых вовсе нет соседей, потому что трешку рядом с ними лет пять назад продали под коммерцию – там теперь «Оптика» со входом с фасада. Свое тихое уютное жилище пенсионеры Ребровы сдали приличной с виду одинокой даме, а та, не спросив согласия хозяев, устроила в квартире кошачий питомник. Это выяснилось, только когда дама загремела в больницу с ковидом, а оставшиеся без присмотра и кормежки мейнкуны в количестве двенадцати наглых мохнатых морд подняли такой шум, что его услышали в квартире через стену – в четвертом подъезде. Пришлось вызывать участкового и МЧС, ломать дверь, ловить всем двором озверевших котеек… Веселый был денек, такое не забывается.

– Бедняги Ребровы потом полгода квартиру сдать не могли, такая вонь там стояла, – поморщилась Маринка. – И с этим Артемом или Антоном договорились, что он в счет оплаты сделает ремонт. Он там и пол поменял, и стены до кирпича ободрал, потом заново отштукатурил, но главное – мусор строительный весь до пылинки упаковал в мешки и вывез, как это, вообще-то, и положено, специальной машиной. Поэтому в его аккуратности я не сомневаюсь… Так ты сдаешь на Герасима? – К сожалению, управдомша все-таки вспомнила, с чего мы начали.

– Сколько?

– Сколько не жалко. Мы с Семой пятьсот дали, кто-то по триста, а Золотухин с барского плеча – целую тысячу.

– Ну, я не буржуин, как Золотухин. – Я вынула из сумки кошелек и, подумав, достала из него купюру. – Пусть будет пятьсот. Неохота опять от твоих субботников уклоняться, утомительно очень.

В прошлый раз, когда нас безвременно покинул очередной дворник, Маринка затерроризировала жильцов, организуя регулярные сеансы коллективной уборки.

– Прекрасно. – Лосева спрятала денежку в карман. – Постепенно набирается приличная сумма, надеюсь, Герасим это оценит.

Я кивнула и пошла к себе, а Маринка осталась на своем посту в воротах, но часа через полтора опять напомнила о себе телефонным звонком.

– Что еще? – спросила я настороженно: частота коммуникаций не сулила ничего хорошего.

Управдом – это персона, которая у меня четко ассоциируется с разнообразными бытовыми неприятностями.

– Хочу посоветоваться. – Маринка была задумчива. – Пресловутый Артем или Антон куда-то запропастился…

– Его и так не видно и не слышно было, – напомнила я.

– Да, но за квартиру он Ребровым всегда платил исправно, день в день. А тут просрочил, должен был прислать деньги вчера еще… И Инга Трофимовна встревожилась – сама понимаешь, после той истории с кошачьей фермой старушка боится новых проблем. До своего жильца она не дозвонилась и попросила меня сходить проверить, все ли в порядке с квартирой, но там закрыто, видимо, Антон-Артем отсутствует. А мне неудобно туда-сюда бегать со своего верхнего этажа на нижний в соседний подъезд, и я подумала оставить ему записку, чтобы он, когда появится, зашел ко мне или позвонил…

– И в чем проблема? У тебя закончилась бумага, вся на списки ушла? – не удержалась от шпильки я.

– Нет, просто не знаю, как вежливо обратиться к человеку, чье имя не помню, – призналась Маринка. – Не писать же: «Уважаемый Антон, в скобках – Артем» или «Гражданин Антон, он же Артем». Придумай что-нибудь изящное, ты ведь училась на филфаке…

– Мы вместе там учились, – напомнила я, но постаралась придумать. – Не зная имени, ничего задушевного, конечно, не напишешь, но ты же не любовное послание сочиняешь, можешь обратиться официально: «Уважаемый квартиросъемщик».

– О! Точно! Спасибки! – Маринка отключилась.

А я вернулась на диван, который еще в период локдауна постановила считать идеальным рабочим местом писателя-редактора-копирайтера, и минут пять яростно правила очередную графоманскую рукопись.

Прислали мне недавно на редактуру такое чудо чудное, диво дивное – фантастический роман про боестолкновения наших с пришельцами, удивляющий не столько сюжетом, столько вопиющей безграмотностью автора.

Такое чувство, будто текст Чужой писал! На каждом шагу перлы-загадки: кок рас, иди от суда, не кто не каму, или мент (это «элемент», как выяснилось).

Я долго гадала, как понять: «Оставлю тебя пака». Оставлю тебя, пока? Оставлю тебя пока? Спасибо, на следующей странице нашла подсказку в сцене прощания: «Пака-пака!» Потом зависла над описанием боя с пришельцами, где герой «упал напал». Упал, а потом напал? Или «напал» – это напалм? Поняла, что это «на пол», когда рядом с героем его боевая подруга «облокотилась о стену и скотилась напал».

Ох, нелегка жизнь литературного редактора! Порой так хочется попросить: «Дорогие авторы! Пожалуйста, не отключайте встроенную проверку орфографии, пока не получите свою первую Нобелевку по литературе! Потом-то и ошибки сойдут за изыски, но ПАКА РАНА! Редактор может СКОТИТЬСЯ НАПАЛ!»

На очередном ребусе я плотно забуксовала. Некоторое время смотрела на загадочное слово «скойкех», как египтолог Шампольон на иероглифы Розетского камня, а потом закрыла макбук и потянулась к смартфону. Он у меня под боком лежал, слева, а справа – беспроводная мышка. Красивая такая симметрия.

– Мне сейчас неудобно говорить, я тут мульчирую, – скороговоркой пробормотала Ирка в трубке и тут же отключилась.

– Мульчирует она, – повторила я с досадой. – Там.

Можно подумать, если я тут не мульчирую (кстати, что это значит?), то вообще ничем дельным не занимаюсь. А я занимаюсь! Я мыслю. Предпочла бы потупить в такую жару, да кто ж позволит.

Вот безответственный квартиросъемщик Антон-Артем, что он творит? Пропал куда-то. Когда, почему, как? Уж не покинул ли наш условно милый дом образцового содержания в синем пластиковом мешке?

– Да, совпадение нехорошее, – выслушав меня после завершения процесса мульчирования, в чем бы он ни заключался, согласилась Ирка. – Вопрос в том, насколько основательно пропал этот ваш Антон-Артем. Может, он уже и не жилец… во всех смыслах. А может, мужик просто прячется от Ребровых, потому что денег им задолжал. Найдет, чем за квартиру заплатить, и объявится. А есть его фото?

– Да откуда? – ответила я машинально, а потом вспомнила: – Хотя… Погоди, нужно в телефоне посмотреть, перезвоню.

Минувшей весной, когда жильцы нашего дома в очередной раз страдали от безвременной утраты дворника, Маринка выцарапала всех на субботник и, чтобы как-то поднять настроение угрюмым людям с вениками и совками, устроила фотосессию. Потом прислала в Вотсап подборку кадров, и некоторые были откровенно уморительные. К примеру, гламурная супруга нашего богача Золотухина белила деревце, от усердия высунув кончик языка. А этот самый Антон, который, возможно, Артем, дырявил деревянным колышком землю на клумбе, делая аккуратные ямки для цветочной рассады, с таким зверским видом, как будто убивал вампиров.

Ну не могла я такие веселые картинки не сохранить!

Я порылась в куче фоток в смартфоне и нашла там два снимка Антона-Артема. На одном он был запечатлен в процессе работы, а на другом уже специально позировал с испачканным сырой землей колышком и подобающей гримасой.

Я переслала эти фотографии Ирке, и вскоре она мне позвонила.

– Даже не знаю… Какое-то сходство есть…

– Глаза вытаращены, рот раззявлен, – я перечислила общее. В роли убийцы вампиров Антон-Артем выглядел страшновато, не имелось у него героической красоты киношного Ван Хельсинга. – С такой гримасой кто угодно будет похож.

На кого – говорить не стала. Ясно же, что речь о том, чье мертвое лицо можно было спутать с маской «Крик».

– Но это не он, – с сожалением договорила подруга. – Не тот, кто на фото Обормота. У того, я заметила, на щеке что-то темное было – то ли небольшое родимое пятно, то ли крупная родинка…

– То ли мелкая пиявка, то ли соринка прилипшая, – перебила я. – Лазарчук же сказал: трупы выловили из пруда! Их вряд ли умывали и прихорашивали для полицейской фотосъемки.

– Это верно, – согласилась подруга и замолчала, призадумавшись. – Может, сообщим нашему другу полковнику об исчезновении Антона-Артема? Логическая связь четкая: он пропал, а труп в мешке появился!

– И исчез, – напомнила я. – А нет тела – нет дела, так любит повторять наш друг полковник.

– Но есть же тело! Даже два! Те, что из пруда, – напомнила Ирка.

– А как их связать с нашими пропавшими?

– Почему во множественном числе? Пропал еще кто-то, кроме Антона-Артема?

– Да труп же в мешке!

– А! Точно… Да, как бы их связать? – В трубке послышался скрежет – не иначе, подруга энергично почесала голову. – Вот, если бы на трупе из пруда нашли обрывки мишуры или серпантина…

– Эврика!!! – Меня вдруг озарило. – Погоди, я отключусь ненадолго, нужно кое-кому позвонить и кое-что проверить.

– А потом сразу мне! – поставила условие любопытная подруга и освободила линию.

– Я же сказал – не лезьте! – без всяких там «здрасьте» рявкнул в трубку Лазарчук, едва увидев мой номер.

– Удивительный ты все-таки человек, Сереженька, – произнесла я восторженно-льстиво. – Умеешь мысли читать и события предугадывать! Скажи, а прошлое так же открыто твоему пронзительному взору?

– Насколько далекое? – невольно заинтересовался Лазарчук.

– Ну, я не знаю, когда те трупы в озере нашли? Вчера?

– В пруду, а не в озере. В чем суть вопроса?

– Скажи-ка, а не было ли на щеке у жертвы маленькой такой аппликации в виде бумажного кружочка? – Я заговорила нормальным деловитым голосом.

– Откуда знаешь? – помолчав, спросил Лазарчук.

– То есть была? Ла-ла-ла! – Я обрадовалась, но от ответа на неудобный прямой вопрос увернулась – не хотелось сдавать фотографа. Обормот он, конечно, но гневливый полковник его и уволить может, а работу в наше время найти непросто. – Тогда слушай сюда. Как говорят наперсточники, следи за руками…

– Вот-вот, подходяще ты себя определяешь, – ввернул ехидный мент.

– Не болтай, ты слушай! Насчет того мешка предположительно с трупом, который Ирка вчера видела в нашем подвале: мы почему подумали, что там была карнавальная маска «Крик»? Вчера же в нашем дворе появился необычный для этого времени года мусор: мишура, серпантин и – внимание! – конфетти. А как выглядит конфетти, ты еще не забыл?

– Такая мелкая блестящая фигня? – неуверенно ответил полковник.

Закоренелый холостяк, что с него взять? Никакого представления о традиционных семейных праздниках.

– Да нет же! Мелкая блестящая фигня – это содержимое хлопушек, а обычное конфетти – маленькие бумажные кружочки! Как из-под офисного дырокола, только разноцветные, сечешь?

– Ты намекаешь, что на щеке жертвы была конфеття… конфеттю… тьфу ты, как правильно-то будет?

– Правильно будет не игнорировать подсказки добрых и умных людей, с которыми тебе посчастливилось состоять в теплых дружеских отношениях, – ласково посоветовала я. – Пока, Сереженька! Лови маньяка.

Изящно уязвив полковника, я тут же перезвонила Ирке, пересказала ей наш разговор и предположила:

– Теперь полиция никуда не денется, поищет нашего пропавшего Антона-Артема.

– А если он к этой истории с трупами в конфетти не имеет никакого отношения? – запоздало засомневалась подруга. – Он, может, своими личными делами занимается, к примеру, у любимой женщины ночует, а мы на него полицию натравим. Негуманно это.

– А гуманно задерживать оплату за жилье малоимущим старикам-пенсионерам? – парировала я. – Сам виноват. Если жив, конечно. А если нет, то хуже ему точно не будет.

– Логично, – согласилась подруга и заторопилась: – Тогда пока, звони мне в случае развития событий. У меня как раз бульон готов, пора борщ варить.

Борщ не борщ, а кашу мы заварили ту еще!

Вдруг, откуда ни возьмись, явился участковый, постучался в квартиру, арендуемую Антоном-Артемом, нашел оставленную управдомшей записку, поднялся к Лосевым и вместе с Маринкой прогулялся по подвалу.

– Расспрашивал о квартиранте Реброве и почему-то о нашем дворнике, боюсь, это не к добру, – сообщила она мне вечером, когда мы случайно встретились у магазина.

Маринка туда за хлебом ходила, а я – за минералкой.

Из краткого донесения приятельницы-управдомши я сделала вывод о том, что коллеги полковника Лазарчука приняли нашу информацию к сведению и зашевелились. Это меня порадовало: не потому даже, что меня очень волновала судьба пропавшего квартиранта Ребровых, – просто приятно было, что в полиции с нами считаются. А то у Лазарчука есть такая гнусная манера – высокомерно игнорировать нас с Иркой, почитая женский любительский сыск за глупую бабью блажь.

Срочным звонком я сообщила подруге, что друг-полковник пустил добытую нами инфу в дело, и мы решили, что на этом можем успокоиться. Пусть дальше профессиональные сыщики сами роют, им за это деньги платят.

Увы, человек предполагает, а Бог располагает. Высшие силы определенно не хотели, чтобы мы с подружкой взяли самоотвод, и дали мне это понять неожиданным ночным шоу.

Не знаю точно, с чего началась знаменитая Варфоломеевская ночь в Париже, а в нашем дворе ее версия стартовала с драматического шепота Катерины Челышевой.

– Ах ты ж, сволочь! – прошипела она громко и страшно, как большая змея удав Каа, собирающийся пообедать упитанными бандерлогами.

Катькин самый крупный бандерлог зовется Василием и приходится родным отцом ее пяти деткам. Именно из-за наличия у них малолетних потомков Челышевы вышли скандалить во двор – они всегда выясняют отношения за пределами своей квартиры, опасаясь морально травмировать отпрысков. А тут еще и час был поздний, дети уже улеглись в свои двухэтажные кровати, а их мамочка и папочка выдвинулись под дерево в центре двора.

Там у нас круглая клумба, на которой почти семьдесят лет рос превосходный ветвистый орех – любимый спортивный снаряд моего собственного сына в его детские годы. Потом орех спилили, и теперь вместо него могучий раскидистый побег, который управдомша Маринка считает деревом со странным названием Павловния. Я не уверена, что в итоге получится дерево. Сейчас это больше похоже на гигантский однолетник вроде борщевика или подсолнуха.

Но не суть важно. Главное, под сенью нового дерева пока невозможно уединиться и приватно поскандалить, так что семейная драма Челышевых развернулась на глазах у соседей. А поглазеть было кому: на ночь все распахнули окна и, естественно, услышали Катькино интригующее шипение:

– Ах ты, с-сволочь, Вас-с-ська! С-с-совести нет с-с-совсем!

– Да я разочек всего… Ну, может, два… – Массивный Василий переминался с ноги на ногу, поворачиваясь к наскакивающей на него тощей верткой супруге то одним боком, то другим.

При небольшом усилии воображения с них можно было писать охотничью сцену «Медведь, затравленный борзой».

– Я с-с-сколько раз тебе… Я прос-с-сила! Я умоляла! – В руке у Катерины появилось вафельное полотенце, захлеставшее по бокам Василия. – Продукты подорожали, на коммуналку еле наскребаем, детям зимнюю одежду покупать, а ты!

– Так я же как раз поэтому! – Василий увернулся, пропустив грозно свистнувшее полотенце мимо уха, и попытался схватить Катерину за локти. Не вышло – Катька отскочила, согнулась и ловко хлестнула супруга по бедру с заходом на ягодицы.

– А че он сделал, Кать? – пыхнув дымом, невозмутимо поинтересовался со своего балкона дядя Боря Трошин.

Он успел принарядиться – накинул поверх майки-алкоголички парадный красный пиджак из 90-х. Как в ложе театра устроился, право слово.

– Играл на деньги в шахматы! – доложила Катерина, даже не обернувшись на голос. Она продолжала сверлить Василия недобрым взглядом. – Опять! Хотя я ему уже с-с-сто раз… – Она снова сделала выпад, хлестнув супруга по филейной части.

– Ну хорош уже, Кать! – взмолился Василий. – Тем более я же выиграл!

– А мог и проиграть! – Полотенце засвистело, заметалось в ночи, белой молнии подобно.

– Сволочь! – охотно поддакнула, проявляя похвальную женскую солидарность, бабка Плужникова со своего третьего этажа и запулила в Челышева тем, чего публика не разглядела, а Василий принял на голову с отчетливым стоном.

– Чем это ты его, Светлан Петровна? – исторгнув очередной клуб дыма, меланхолично поинтересовался дядя Боря.

– Морковкой, мать ее! – плаксиво сообщил Василий, пока довольная своей меткостью бабка неинформативно хихикала. – Здоровой такой!

– Да не топчись ты. – Катерина его подвинула, деловито подобрала упомянутую морковку и сунула в карман фартука. – Теть Свет, а свеколки лишней нету?

– Пущай Васька встанет поближе, найду и свеколку, – пообещала бабка Плужникова.

– Борщ сваришь, Кать? – добродушно спросил дядя Боря.

– Ага. На чьих-то мясных костях! – Катерина щелкнула зубами в сторону супруга.

– Да ну вас всех, – буркнул тот и по сложной кривой в обход жены с полотенцем и лобного места под балконом бабки со свеколкой юркнул в свой подъезд.

Катька, тиская в руках полотенце, устремилась за ним.

– Всё, что ли? – В голосе дяди Бори прозвучало легкое разочарование. Он явно настроился на полноценное представление из нескольких актов.

И не зря: ночное шоу только началось.

– Да отстань ты! – донесся до моего слуха страдальческий бас с другой стороны дома.

Я бесшумно, на цыпочках – муж и сын крепко спали – легким балетным галопом перебежала из одной комнаты в другую, чтобы выйти на балкон.

На соседнем уныло согнулся, свесив голову ниже плеч, Маринкин муж Семен Лосев. Локти он установил на парапете, а пепел с сигареты стряхивал между натянутыми веревками, игнорируя высокий риск испачкать, а то и прожечь вывешенные на просушку простыни.

– Это я отстань? Это ты отстань! – огрызнулась из квартиры невидимая Маринка.

Судя по звукам, она нервно мыла посуду. Я приготовилась к появлению на сцене второй разозленной женщины с вафельным полотенцем.

– Сам же ноешь: я толстый, мне тяжело ходить, у меня одышка и ноги болят! – передразнила Маринка супруга плаксивым клоунским голосом, звякая тарелками в такт своим словам. – А я жалей тебя! Корми полезной едой! Контролируй твой вес! А ты, с-с-с…

– Сволочь? – пробормотала я, вспомнив аналогичную реплику Катьки Челышевой.

Но Маринка ее чуть переиначила:

– …с-с-старый дурак!

– Чего это я старый? – обиженно буркнул Семен и покосился на меня. – Лен, я разве старый?

– Я бы другое спросила, – сказала я дипломатично. – Чего это ты дурак?

– Да! Чего это я дурак?! – развернувшись, с вызовом покричал получивший моральную поддержку Семен в открытую балконную дверь.

– А кто чебуреки жрал?! – Маринка высунулась ему навстречу из-за тюлевой занавески. – Огромные, жирные чебуреки, зажаренные до хруста?!

– Ум-м-м! – простонал Семен мечтательно.

– Я ему паровую запеканочку из обезжиренного творога, супчик протертый и сок сельдерея! – Маринка поглядела на меня и заломила брови – горестно, как Пьеро. – А он все не худеет и не худеет. Наверное, говорит, у нас весы сломались, все время одно и то же показывают. – Она свирепо оскалилась, перевела взгляд на мужа и рыкнула: – Навер-р-рное, это у тебя мозги сломались!

– Да я ж разочек всего… Ну, может, два, – незаметно уронив на улицу окурок, чтобы Маринка не связала его с поруганными простынями, примирительно протянул Семен.

Я заподозрила, что реплики им с Челышевыми писал один сценарист.

– Иди уже, дурень, спать ложись. – Маринка вытолкала мужа с балкона и крикнула ему вслед: – Твой диетический кефир на столе, не холодный уже, можешь пить! – Она обернулась ко мне. – Ходит в парк и тайно жрет там чебуреки и шаурму, представляешь? Это с его-то холестерином и целым пудом лишнего веса!

– Ужас, – посочувствовала я обоим: и Семену с его лишним пудом и гиперзаботливой супругой, и самой Маринке с ее неразумным мужем.

Лосевы ушли в квартиру, и на краткий миг в мире стало тихо.

Потом со двора донеслось:

– Ах ты, с-с-с-с…

В третьей версии слово прозвучало непечатное.

Я мягкой рысью промчалась в другую комнату и с разбегу высунулась в окно. Чуть не перекинулась за подоконник – спасибо, подоспевший Колян удержал за талию.

– А что происходит? – спросил он, зевнув мне в ухо.

– Да много чего, ты уже два акта проспал. – Я, торча в окне, просканировала взглядом двор.

– Половых? – обнадежился супруг.

– Боевых! – Я шлепнула его по шаловливой ручке.

– Добрый вечер, Леночка! – приветливо помахала мне пожилая учительница Татьяна Васильевна из десятой квартиры.

Сразу видно – культурная женщина. Вышла на балкон аккуратно причесанная и с театральным биноклем.

– Теперь у нас Золотухины на арене, – правильно трактовав вопросительное выражение моего лица, охотно пояснил дядя Боря, со вкусом смоля очередную цигарку. – Что за ночь, а?

– Неблагоприятная, – вздохнула Татьяна Васильевна. – Луна в Скорпионе, а это грозит…

Чем и кому грозит Луна в Скорпионе, я так и не узнала: Золотухин снова матерно взревел, что вообще-то было странно.

Я толком не знаю, каким образом сей богатенький Буратино сколотил свой капитал, но все два года, что Золотухин живет в нашем доме, он старался выглядеть приличным человеком с достойными манерами. Скандалов не устраивал, матом не разговаривал, а что джипы свои вечно бросал во дворе как попало, так это не столько от бескультурья, сколько из-за недостатка водительского мастерства.

Мадам Золотухина, во всяком случае, точно не ас. Я однажды наблюдала, как она пыталась припарковаться у самого тротуара – елозила туда-сюда, залезла на газон, свалила бордюрный камень, опять сползла на дорогу вместе с пластом дерна и раздавленным пионом, широко размазала по асфальту грязюку и, в конце концов с треском провалив элементарное упражнение «параллельная парковка», бросила свой гламурный танк, как обычно, посреди двора.

Алиночка Золотухина – типичная блондинка из анекдотов: красотка с крутыми формами, губами уточкой и татуированными бровями. За все время, что они с мужем живут в нашем доме, она не только не подружилась, но даже толком не познакомилась с соседями. И не здоровается ни с кем! За что бабка Плужникова, наш всенародный мститель, с особым рвением осыпает ее мелким мусором. Причем злокозненно выбирает снаряды, которые наносят максимум вреда обретенной в дорогих бутиках и косметических салонах красоте: сочные красные помидоры, липкие сладкие персиковые косточки, раскисшие карамельки. Золотухин, спасая супругу от праведного гнева Светланы Петровны, пытался старуху задобрить, новые челюсти ей вставил за свой счет. Бабка Плужникова зубы приняла, но в отношении Алиночки не смягчилась.

Однако я отвлеклась.

– Ах ты, с-с-с… – раненым зверем взвыл Золотухин и мастерски, как Шекспир – венок сонетов, сплел затейливое словесное кружево из отборнейших матерных слов, каждое из которых крайне нелестно характеризовало его супругу.

– Ого! – оценил неожиданное богатство ненормативной лексики Колян. – Я даже не все слова понял. Что означает «лярва прошмандовистая», ты не знаешь?

– Вообще-то, изначально лярва – это из древнеримской мифологии: душа умершего злого человека, приносящая живым несчастья и смерть, а у славян в прошлом – злой дух, вселяющийся в женщину, превращая ее в распутницу. – Во мне некстати проснулся всезнайка-филолог, но я сделала усилие и снова усыпила его. – А тут, по-моему, все из контекста понятно. Похоже, Золотухин уличил свою мадам в измене.

– Сейчас прольется чья-то кровь, – предположил дядя Боря Трошин, нимало не устрашенный обозначенной перспективой, и чиркнул спичкой, прикуривая очередную сигарету.

– А хде там хто? – прокряхтела, опасно перегибаясь через перила, бабка Плужникова.

Ей было плохо видно сцену. Наш дом построен буквой «Г», и квартиры Золотухиных и Плужниковой расположены в одном крыле.

Золотухины скандалили на кухне. Свет был включен, а песочного цвета шторы задернуты, так что получилось подобие театра теней.

– В правом углу ринга – сам Петька, в левом – его благоверная, – любезно прокомментировал дядя Боря, облегчая понимание ситуации тем, кому достались не такие хорошие места в импровизированном зрительном зале. – Петро руками машет, трясется, кулаками грозит. Его мадам стоит столбом – растерялась, наверное. А, нет, за голову схватилась.

– Космы рвет? Убивается? – Бабка Плужникова свесилась за балкон, тряся своими собственными космами.

Их даже в темноте было прекрасно видно: Светлана Петровна кокетливо красит волосы натуральной хной, а она на чистую седину ложится дивным апельсиновым цветом.

– Ха, станет эта фифа волосы рвать! У нее же, небось, нарощенные, тыщ пятнадцать в салоне оставила, – хмыкнула снизу Катька Челышева. Они с Василием вышли на шум и снова заняли позицию под условным деревом, запрокинув головы, чтобы лучше видеть окно Золотухиных. Они держались за руки – помирились, стало быть. – А убиваться…

Она не закончила свою мысль – окончание фразы потонуло в истошном визге пресловутой фифы.

Глава третья

– А я те говорю, это она его убила, точно, – заявила бабка Плужникова, положила в рот абрикос, а потом шумно выплюнула во двор косточку.

– Да как бы она его убила? Она в одном углу стояла, он в другом, и между ними стол был, я же все видел, – возразил дядя Боря Трошин и глотнул что-то из стакана.

– Ну и что – стол? А она стрельнула и его убила! – предположил еще один наш сосед – насквозь проспиртованный дед Максим Иванович.

Он не успел увидеть трагедию Золотухиных своими глазами и теперь, не стесненный фактами, безудержно фонтанировал смелыми версиями.

– Выстрел мы бы услышали, – напомнил Василий.

– Не услышали бы, если пистолет с глушителем, – возразила ему Катерина.

Супруги Челышевы чинно сидели во дворе на вынесенных из своей квартиры табуретках.

Народное вече собралось спонтанно, в колокола бить не потребовалось. Призывный звон, впрочем, вполне заменила собой сирена «Скорой», вся помощь которой в итоге ограничилась успокоительным уколом, сделанным жене Золотухина. То есть теперь уже вдове.

Самого Золотухина вынесли, накрыв с головой. И не сразу, а после приезда полиции.

– Да не было у нее пистолета, я же все видел. – Дядя Боря, помещавшийся во время трагедии в первом ряду, присвоил себе статус главного свидетеля и крепко за него держался.

– Что вы видели, Борис? Только тени, – рассудительно заметила Татьяна Васильевна. – Алина вполне могла прикрывать оружие своим телом.

– Да! За ее бюстом не то что пистолет – гранатомет свободно спрятать можно! – оживился Василий – и тут же сник, получив оплеуху от строгой супруги.

– А может, он сам помер? – с надеждой спросила Маринка Лосева, адресуясь непонятно к кому. Смотрела она при этом на старый тополь, сизым облаком темнеющий на фоне розового предрассветного неба. – От инфаркта. Разволновался, узнав об измене жены, сердце и не выдержало. Нам бы лучше, чтобы от инфаркта. – Она вздохнула. – Или от инсульта… А то начнется сейчас – опрос свидетелей, протоколы, поиск улик, проверка алиби…

Я не успела удивиться ее познаниям в специфике полицейской работы – помешало явление нового персонажа.

Дворник Герасим, насвистывая, вошел во двор с метлой на плече и замер, неожиданно для себя оказавшись в окружении бессонных граждан.

– Вы тут чего это? – спросил он озадаченно, оглядев народ на балконах и в окнах.

– Мы-то? Мы ничего, метеоритный дождь смотрели, как раз Персеиды пролетали, красиво – ух! – находчиво соврала наша управдомша и замахала руками, заморгала глазами, разгоняя народ по квартирам.

«Не хочет беспокоить пугающей информацией дворника, – поняла я. – Боится, что тот все-таки сбежит из нехорошего двора».

– Всё, всем спасибо, все свободны! – Маринка похлопала в ладоши, как в театре, и убралась из окна. Через секунду из другой его створки исчез и Семен, будто вытянутый пылесосом.

– Спокойной ночи, соседи, – зевнул дядя Боря и тоже скрылся в квартире.

– Увидимся утром, – исчезая, добавила Татьяна Васильевна.

– С теми, кто до него доживет, – оптимистично добавил Максим Иванович.

– Эй, кто тут косточками наплевал?! – осмотревшись, возмутился Герасим.

На третьем этаже громко хлопнуло – ретировалась бабка Плужникова.

Я проводила взглядом Челышевых, потянувшихся в подъезд с табуретками наперевес, и тоже отошла от окна.

– М-м-м? Чем там все кончилось? – подняв голову с подушки, сонным голосом спросил Колян, променявший реалити-шоу на лишний час в объятиях Морфея.

– Думаю, только началось, – напророчила я и рухнула в постель.

Надо было набраться сил. Чувствовалось – они мне понадобятся.

Традиционную детсадовскую побудку я проспала. Даже не услышала, как позавтракали, чем холодильник послал, и разбежались по своим делам муж и сын. У меня утро началось с переклички, которую попытался организовать Василий Челышев.

– Эй, соседи! Надеюсь, все живы? – бодро покричал он, встав посреди двора.

Соседи нестройно отозвались, бросив в окошко кто слово, кто взгляд, а кто и перезрелый огурец, разлетевшийся при ударе об асфальт фонтаном желто-зеленых брызг.

– Жаль, что живы все, – пробурчал, убираясь под козырек над подъездом Василий, заляпанный ошметками огуречной плоти.

Это был хамский прямой намек, на месте бабки Плужниковой я бы обиделась. Она так и сделала, бросив очередной снаряд на козырек, под которым спрятался грубиян.

– Баба Света, отбой воздушной тревоги! – Челышев запросил пощады и покричал с крыльца: – Вдовицу кто-нибудь проведал?

Я посмотрела на окна Золотухиных. У них в кухне горел свет, хотя был уже белый день.

– Я те проведаю! – Катька выглянула в окно со скалкой, погрозила ею мужу, и тот убрел в подъезд.

– Да Алиночке такую дозу успокоительного вкололи, что она, наверное, до вечера спать будет, – сообщила Татьяна Васильевна, отследившая ночное нашествие к Золотухиным специально обученных людей – ее двушка на том же этаже.

– А свет горит, а счетчик крутится, – вздохнула у своего окна наша рачительная управдомша. – Тетя Таня, вы, может, постучитесь к Алине?

– Не стоит, – высунувшись в окошко, отсоветовала я, – к ней сейчас и без нас постучатся, – и помахала зарулившей во двор машине, из которой вылез знакомый персонаж.

Старший лейтенант Касатиков, подняв взгляд на голос и увидев меня, непроизвольно перекрестился:

– Свят, свят…

– И тебе доброго утра, Максимушка! – отозвалась я с улыбкой Чеширского котика. – Заглянешь потом на утренний кофе? Я сделаю бутерброды с семгой и огурцом.

Шварк! Смачно взорвался у ног старлея Касатикова брошенный недрогнувшей рукой бабки Плужниковой упомянутый овощ.

– Ходют тут всякие!

– Туда! – Я указала Касатикову на нужный подъезд, и он без промедления воспользовался подсказкой, резво доскакав до крыльца, путь к которому по пятам за ним пунктирно отметили пятна ляпнувшихся на асфальт томатов.

Подгнивших, судя по цвету. Надо будет порадовать нашу старушку гранатометчицу – купить ей свежих овощей. А Маринку огорчить – сообщить, что причиной смерти Золотухина явно стал не инфаркт или инсульт.

Судя по утреннему визиту к вдовице опера, Золотухин ушел в мир иной не по доброй воле.

Дожидаясь Касатикова, я сварила кофе, налепила бутербродов и даже сделала шоколадный кекс в кружке, щедро намешав в тесто изюма и густо запорошив готовую выпечку сахарной пудрой.

Суровые мужчины – они же как дети. Любят сладкое и не замечают, как ими коварно манипулируют.

Старлей переступил мой порог опасливо. Как в бандитское логово шагнул, право слово!

И чего боится, дурашка? Я же его накормлю, напою, а на лопату сажать и в печь совать не стану. Нет у меня таких, чтобы пришлись по размеру высокому широкоплечему оперу.

– Вот бутерброды, вот кофе. – Я поставила перед Максом тарелку и кружку. – Три ложки сахара, как ты любишь, положила и размешала. Как поживаешь, Касатиков? Давненько не виделись.

По выражению лица старшего лейтенанта можно было понять, что дни в разлуке не показались ему слишком долгими, но ничего такого он не сказал. Нарочно запихнулся бутербродом, чтобы не ляпнуть лишнего.

Привычно игнорируя демонстративную неразговорчивость полицейского товарища, я непринужденно набросала еще вопросиков:

– Как там Алина? Причину смерти ее мужа уже установили? Кого подозреваете?

– В чем? – поперхнувшись и откашлявшись, спросил Касатиков.

– В убийстве Золотухина, в чем же еще.

– А с чего ты взяла, что его убили? – Старлей покончил с одним бутербродом и взял второй, держа его так, чтобы при необходимости моментально заткнуть себе рот.

Понятно, боится, что я выпытаю у него тайны следствия.

– А с чего бы иначе к вдове явился опер убойного отдела?

– А может, мы это… близкие знакомые! И я приехал выразить соболезнования! – нашелся опер и, очень довольный своей находчивостью, отсалютовал мне бутербродом.

– Что, правда знакомые? И близкие? Уж не с тобой ли Алина изменяла мужу?

– Конечно, не со мной! Совсем с другими! – возмутился Касатиков, не заметив, что попался в ловушку.

Я поставила локоть на стол, положила подбородок в ладошку и поморгала полицейскому простофиле:

– Рассказывай уже, не тяни! Сам же понимаешь, я все равно узнаю – если не от тебя, то от полковника или от девочек из вашей пресс-службы. И не спрашивай, зачем мне: я живу в этом доме и должна понимать криминогенную обстановку.

– Ладно. – Макс сдался и заел горечь поражения третьим бутербродом, а потом потянулся за кексом. – Обрисую тебе ситуацию, но только в общих чертах и не для передачи третьим лицам.

– Третьим – ни-ни, – пообещала я, подумав, что лучшая подруга – это же, считай, мое второе я. Значит, ей можно.

– Причина смерти гражданина Золотухина Петра Павловича – отравление.

– Чем?

– Сильнейшим на Земле органическим ядом. – Касатиков, нисколько не испортив себе аппетита упоминанием смертельной отравы, в три укуса слопал кекс, допил кофе, промокнул рот бумажной салфеткой и встал из-за стола. – И, предваряя твой вопрос: он принял его сам.

– Зачем?!

– Правильно было бы спросить – почему. – Макс отодвинул стул и пошел в прихожую. Уже влезая в оставленные там кроссовки, он назидательно договорил: – Вот до чего мужиков доводят неверные жены! А вы все спрашиваете, почему я никак не женюсь. Спасибо за завтрак, пока! – Старлей дернул дверь и шагнул на лестницу.

– До новых встреч! – с намеком покричала я ему вслед – чтобы не думал, будто отделается этой скудной информацией.

Закрыв дверь, я вернулась на кухню, скоренько перемыла посуду и устроилась на своем рабочем диване с макбуком, чтобы попытать теперь уже Интернет. Какой органический яд самый сильный на нашей планете, я, к стыду своему, знать не знала. Упущение, однако.

Для поисковика сие тайной не было. Сильнейший на Земле органический яд – это ботулотоксин. Смертельная для человека доза – тридцать нанограммов.

– Нанограмм – это одна миллиардная часть грамма, – просветила я Ирку по телефону. – А половины килограмма чистого вещества теоретически хватило бы, чтобы убить всех людей на планете, представляешь?

– Ничего себе, – впечатлилась подруга. – Надеюсь, этот яд очень редкий и население планеты может чувствовать себя в безопасности? Откуда он вообще берется?

– Его делают какие-то бактерии, я не запомнила их название.

– Спрошу по-другому: откуда его взял твой сосед?

– Понятия не имею! Но он был небедный мужик со связями, видать, нашел где разжиться смертельной отравой.

– Да-а-а… – Ирка помолчала, размышляя. – Вот интересно, почему полиция уверена, что это самоубийство? Разве не могла жена накапать ему яду в кофе или еще куда-нибудь?

Я вспомнила диспозицию, представленную в ночном театре теней имени скоропостижно скончавшегося Петра Золотухина, и уверенно заявила:

– Нет, не могла. Она в одном углу стояла, он в другом, и они разговаривали, вернее, он на нее орал, а потом вдруг резко замолчал – и тут она завизжала.

– То есть он орал, орал – и вдруг помер? А когда же принял яд? В процессе, между делом?

Пожалуй, из Ирки получился бы неплохой театральный критик. Такое внимание к деталям сюжета, такое чувство темпоритма!

Я попыталась представить финал трагической сцены.

Вот Золотухин, узнавший о неверности жены, в непарламентских выражениях клеймит ее позором. Алина молчит и то ли в ужасе хватается за голову, то ли готовится покаянно рвать на себе волосы. Петр же, вместо того чтобы предоставить последнее слово обвиняемой, как цивилизованный человек, или же попытаться ее придушить, как нормальный Отелло, нелогично комкает гневный монолог, самолично падая замертво.

Не складывается пьеса! Станиславский кричит: «Не верю!», Шекспир забрасывает актеров гнилыми помидорами, как бабка Плужникова.

– В принципе, Золотухин мог, конечно, закинуться ядовитой пилюлькой в процессе ора, но это как-то нелогично, – признала я. – По классике, должно быть наоборот. «Гертруда, выпей яду!» – и замертво падает неверная жена, вот это было бы естественное развитие событий.

– Согласна. – Ирка снова помолчала, сосредоточенно сопя, а потом слегка поменяла вектор. – Кстати, о павших замертво. Нет ли новостей о нашем трупе в мешке?

– С какой это стати он наш?

– Мы в ответе за тех, кого обнаружили! Особенно в мешке.

– Ага, особенно в виде трупа.

– Ну! Я реально чувствую ответственность! – Ирка добавила в голос драматизма. – А ты разве нет? По-моему, пора уже позвонить Лазарчуку и узнать, нашла ли полиция с нашей подачи хоть что-нибудь.

– Что, например?

– Например, Антона-Артема, живого или мертвого!

– Узнаю, пожалуй, – согласилась я. – Но не у полковника. Зачем из пушки по воробьям стрелять.

Сразу после того, как подруга, получив мое клятвенное обещание держать ее в курсе, положила трубку, я стала собираться на утреннюю прогулку.

А почему нет? Солнце еще не в зените, дворы у нас на районе тенистые – можно с приятностью прогуляться к участковому Румянцеву. Мы с ним неплохо знакомы, его отпрыск Вадик – приятель моего сына. В школьные годы наши потомки вместе бедокурили, что, собственно, и обусловило мои и мужа частые контакты с участковым.

Алексей Иванович сидел в своей хатке, потея над бумагами.

Наш местный участковый пункт полиции выглядит очень лирично – беленый одноэтажный домик с зелеными деревянными ставнями и шиферной крышей. В таком, скорее, ожидаешь увидеть юного поэта Лермонтова, сочиняющего роман «Герой нашего времени», главу «Тамань», чем прозаического дяденьку средних лет, вымучивающего скучный полицейский отчет.

– Доброе утро, Алексей Иванович! – приветствовала я труженика пера, войдя в настежь распахнутую по причине усиливающейся жары дверь.

В поэтическом домике участкового, к сожалению, нет кондиционера.

– Привет, Елена Ивановна. – Участковый охотно отложил ручку, но предупредил: – Если ты по вопросу выявления факта очередного незаконного сброса мусора…

– То ты ничем не сможешь помочь, потому что бабка Плужникова – уважаемый ветеран тыла и может безнаказанно творить, что хочет, – кивнула я, непринужденно присаживаясь на низкий подоконник, потому что там было прохладнее, чем на стуле – в распахнутое окошко тянуло сквозняком. – Я по другому вопросу. Ты вчера приходил и искал пропавшего жильца Ребровых, Антона или Артема. Нашел?

– Во-первых, не Антона или Артема, а Андрея. – Румянцев похлопал ладонями по бумагам, сплошь покрывающим его стол, нашел под ними мобильный, вытянул его на свет божий, потюкал пальцем в дисплей и зачитал с экрана: – Андрей Витальевич Косоногов, одна тысяча девятьсот восьмидесятого года рождения, зарегистрирован по адресу улица Рогозина, десять… ну, это тебе не надо. Где он зарегистрирован, там и нашелся. Живой, здоровый, невредимый. Если не считать повреждением обширную плешь среди кудрей, но это его жизнь погрызла, как я понимаю. – Участковый усмехнулся и горделиво пригладил свой собственный седой, но непогрызенный ежик.

– Не поняла, – удивилась я. – Если он проживает по адресу регистрации, зачем снимает квартиру у Ребровых?

– Ну, Елена Ивановна, ты маленькая, что ли? Объяснять тебе… По адресу регистрации у этого самого Косоногова жена, тесть, теща и двое детей.

– А! Ты намекаешь, что у Ребровых он свою тайную личную жизнь устраивал? – сообразила я. – То-то его почти не видно было, уж таился так таился… Значит, говоришь, он жив-здоров?

– А ты как будто этим недовольна?

– Да бог с тобой, я людям только хорошего желаю и вообще за мир во всем мире. – Я встала с подоконника. – Ладно, мерси за информацию, оставляю тебя с трудами твоими праведными.

– А говоришь – желаешь людям хорошего, – вздохнул участковый, неохотно возвращаясь к отчету.

Я неторопливо прогулялась дворами в обратном направлении и у наших воображаемых ворот снова встретила Маринку Лосеву. Она опять стояла там со списком и протянутой для пожертвований ладошкой.

– Золотухину на венок собираем, – увидев меня и упреждая вопрос, сообщила она и качнулась в сторону, преграждая путь нацелившемуся на калитку Максиму Ивановичу.

Несмотря на довольно ранний час, он явно успел принять на грудь и шествовал моряцкой походкой в развалочку, рискуя не попасть в проем между массивными квадратными колоннами. Калитка у нас довольно узкая.

– На Золотухина надо! – против ожидания, легко согласился Максим Иванович. – Такое представление вчера было! Петька заслужил цветы.

– Циничный вы, Максим Иванович, – упрекнула его управдомша.

– И щедрый! – ответил тот, широким жестом прилепив к ее ладони сторублевку.

Он прищурился, собрался, качнулся вперед и просквозил между Сциллой и Харибдой коварной калитки, лишь чиркнув плечом по одной из колонн.

– Вот как он через дорогу сейчас пойдет, а? – вздохнула Маринка. – Зеленый свет от красного не отличит, когда сам такой синий…

– Образно выражаешься, – похвалила я и тоже потянула из кошелька сторублевку. – Кстати, выяснила, как на самом деле зовут жильца Ребровых: Андрей.

– А фамилия его Косоногов, – кивнула Лосева. – Тоже знаю уже, у Инги Тимофеевны записаны его паспортные данные, она вчера ими со всеми официальными лицами поделилась – и со мной, и с участковым. Хотя для меня это уже лишняя информация, потому что Косоногов от нас съезжает. За прошлый месяц он Ребровым так и не заплатил, но они оставят себе сумму залога, так что все в порядке.

– Да шикарно, – сказала я, но не в связи с ее словами.

Засмотрелась на выплывающую со двора Элину Абрамовну Фунтову – роскошную пожилую даму, приходящуюся, как ни странно, унылой Маринке родной матушкой.

Шурша расписанными вручную шелками и звеня дизайнерскими браслетами, Элина Абрамовна приблизилась к нам. Дыша духами и туманами, она поинтересовалась низким голосом с эротичной хрипотцой:

– На что опять собираем?

– Тебе не нужно, мама, я за нас уже сдала, – отмахнулась Маринка.

– А я, по-твоему, уже не часть этой экосистемы? – обиделась Элина Абрамовна, картинно всплеснув руками.

Я опять засмотрелась – широкие рукава цветастой туники завихрились вокруг запястий языками пламени.

В суровый коронавирусный год, в самый локдаун Элина Абрамовна умудрилась найти персональное женское счастье и переселилась к своему прекрасному принцу, который хоть и немолод, зато обеспечен. Теперь мадам Фунтова радует нас своим присутствием лишь изредка, навещая дочь и любимую внучку Настю, которая втайне от Маринки помогала бабуле в сердечных делах.

– Мама, ты неподражаема, незабываема и просто жизненно нам всем тут необходима!

– То-то же, – Элина Абрамовна приняла дифирамбы, презрев саркастический тон, и величественно уплыла за символические ворота, но в паре шагов от нас притормозила, чтобы небрежно бросить через плечо: – Заходил юноша, я дала ему ключи, он пошел собирать свои вещи.

– Какой юноша? – не поняла Маринка.

– Такой кудрявый, с лысиной, как там его… – Элина Абрамовна требовательно пощелкала пальцами, отгоняя склероз, но имя юноши так и не вспомнила. – Жилец Ребровых, теперь уже бывший, – и, удостоверившись, что новых вопросов у опешившей Маринки не возникло, прощально кивнула нам и поплыла дальше.

Управдомша, ожив, объяснила:

– Инга Тимофеевна попросила закрыть квартиру на оба замка. У Косоногова ключ только от верхнего, а у меня вся связка. Ребровы оставили, еще когда переселялись, на случай протечки водопровода, прочистки дымохода, проверки газового оборудования…

– Не надо подробностей, – попросила я.

Маринке только дай заговорить о проблемах содержания и ремонта вверенных ее заботам помещений, до самого вечера бухтеть будет.

Вручив управдомше сторублевку, я наконец вошла во двор, но не успела дойти до подъезда, как Маринка догнала меня и развернула к себе, дернув за руку.

– Что такое? – встревожилась я.

– Какой еще кудрявый и лысый?! – выдохнула она, испуганно тараща глаза. – У того Антона, который Артем, а на самом деле Андрей, аккуратная стрижка!

– Да нет же, у Косоногова кудри и плешь, мне участковый сказал. – Я попыталась ее успокоить.

– А я своими глазами видела – стрижка, канадка! – Маринка охнула. – Кому это мама ключи отдала? А ну как ворюге!

– Пойди посмотри, – предложила я. – Он же сейчас как раз в квартире, вроде вещи собирает.

– Пойдем вместе! – Маринка крепче вцепилась в мою руку. – Если там вправду чужой, ты станешь свидетелем, что я его выгнала! Не хочется, чтобы Ребровы были ко мне в претензии, я и в прошлый раз еле-еле прошла выборы, теперь каждый голос на счету…

Быть вечным и бессменным управдомом – заветная Маринкина мечта. Ей бы родиться в могучем клане и править до скончания века какой-нибудь азиатской страной, переименовывая в свою честь тамошние города, включая столицу. Маринсултан, звучит же? Прекрасное название для стольного града, по-моему.

– Ходют тут всякие! – донеслось из горних высей.

Вслед за боевым кличем на нас с Маринкой посыпалось что-то мелкое, твердое, застучавшее по асфальту, как сухой горох.

– Бежим! – Управдомша потянула меня в ближайшее укрытие – под козырек над крыльцом.

Мелкое и твердое под нашими ногами хрустело и трещало, как виноградные улитки.

– Это макароны, – яростно вытряхнув каннелони из прически, резюмировала Маринка. – Герасим будет очень недоволен… Так, ладно, пошли смотреть на кудрявого лысого!

– Ну пойдем. – Я не очень сопротивлялась.

Мне было интересно, какой он все-таки – таинственный Антон-Артем-Андрей Косоногов? Кудряво-лысый или канадско-стриженый?

На фотографиях, которые я нашла в своем смартфоне, этот безответственный квартиросъемщик красовался в худи с капюшоном, под которым не разглядеть прическу.

Дверь в квартиру Ребровых была не только не заперта, но даже приоткрыта. Это нас с Лосевой не удивило: человек, который собирается выносить вещи, не будет закрываться на замок. К тому же, пока Антон-Артем-Андрей где-то пропадал, воздух в квартире сделался спертым, я бы тоже на его месте первым делом открыла окна и двери, еще бы настежь их распахнула.

– Проветривает, молодец, но мух же из подъезда напустит, – проворчала вечно недовольная Маринка и все-таки прикрыла входную дверь за нашими спинами, едва мы вошли в прихожую.

В квартире царила тишина, типичных шумов, выдающих паковку багажа и подготовку к переезду, не было слышно. Зато из большой комнаты доносился негромкий храп.

– Поспать завалился, – недовольно поджала губы Маринка.

Чувствовалось, что ей хочется поскорее спровадить из нашего дома загадочного типа, утратившего статус жильца.

Беречь сладкий дневной сон постороннего товарища управдомша вовсе не собиралась, сразу же покричала противно-бодрым голосом:

– Андрей, добрый день, вы уже закончили сборы? – и прислушалась.

– Ходють тут всякие! – донесся со двора приглушенный закрытой дверью сторожевой вопль бабки Плужниковой.

– Приходють и спять, – ворчливо поддакнула Маринка.

Не дождавшись ответа от Косоногова, она решительно прошагала в комнату и вдруг севшим голосом, который наконец-то приобрел сходство с обворожительным контральто Элины Абрамовны, прохрипела:

– Да вашу ж мать!

Я приблизилась к дверному проему, с порога заглянула в гостиную и поняла, что выраженная Маринкой надежда не оправдалась.

День у Андрея выдался недобрый. И закончил он уже, похоже, не только сборы, но и вообще всё, включая свое земное существование.

Тело лежало у стола под окном.

Пробившийся в щель между шторами слепящий солнечный луч отражался от гладкой лысины интенсивным сиянием, похожим на нимб, но оно не мешало увидеть, что волнистые космы с правой стороны потемнели и слиплись.

А храп оказался хрипом. И он практически затих, пока мы с Маринкой стояли двумя столбами и пялились на эту картину. Вот честно, «Да вашу ж мать!» – самое подходящее для нее название!

Второй внезапный труп в доме меньше чем за сутки!

Даже третий, если считать кого-то в мешке. Хотя кто там мог быть, если Антон-Артем-Андрей тут, прямо перед нами…

– А может, он еще живой?! – спохватилась я.

– Не знаю! Не буду проверять – боюсь! Не тупи, «Скорую» вызывай! – коротко глянув через плечо, вызверилась на меня Маринка.

– А ты полицию! – рявкнула я в ответ.

Мы синхронно потянулись за мобильниками.

Глава четвертая

Лазарчук приехал вечером.

Уже закончилась безрадостная суета в квартире Ребровых, глубоко шокированных случившимся. Инга Тимофеевна, срочно приехавшая на такси, уверенно заявила: всё, теперь они с мужем квартиру точно продадут, она будто проклятая, одни проблемы с ней.

Уже отпустил нас с Маринкой следователь, отправившийся опрашивать других соседей.

Уже я отскребла от подошвы засохшую конфету, на которую наступила, выйдя во двор, и чуть не грохнулась, поскользнувшись.

Уже примчалась оказывать мне моральную поддержку коротко проинформированная по телефону о новом ЧП Ирка.

Уже вернулись домой Колян и Колюшка, поахали, выслушав новости, и с удовольствием съели сваренный Иркой борщ – лучшую, по ее мнению, форму моральной поддержки.

– Как же я рад вас видеть! – с порога возвестил полковник с интонацией, которая больше подошла бы заявлению «Глаза бы мои на вас не смотрели!».

Он обменялся рукопожатием с Коляном и Колюшкой, которые проявили поразительную деликатность и со словами: «Ну, не будем вам мешать!» – оставили нас на кухне втроем. При этом утащили с собой к телевизору кружки со свежим компотом и половину пирога, тоже спроворенного бесценной Иркой.

– Борщик будешь? – заискивающе спросила подруга угрюмого Лазарчука.

– Буду, – ответил тот с печальной кротостью Сократа, которому предложили порцию смертельного яда.

Ирка налила ему борща, и мы с ней в уважительном молчании отследили, как полковник с прискорбием опустошает свою горькую чашу.

Поев, Серега положил ложку, отодвинул пустую тарелку и, посмотрев грустными глазами приговоренной к утоплению собачки Му-му сначала на меня, а потом на Ирку, риторически вопросил:

– Вот как это у вас получается, а?

– Ты про борщик? Я могу поделиться рецептом, – предложила подруга, притворяясь, будто не понимает, о чем речь.

– Я не про борщик. Я про трупик, – помотал головой настоящий полковник и уставился на меня. – Как, а?

– Клянусь, совершенно случайно! – Для убедительности я размашисто перекрестилась. – Вообще не ожидала ничего такого, сама удивилась!

– Правда? – не поверил Лазарчук. – А вот я почему-то нисколько не удивился. Ни когда про вчерашний труп в этом доме узнал, ни когда мне о сегодняшнем сообщили.

– А что насчет позавчерашнего? – влезла Ирка, которой не давала покоя пропажа мешка то ли с трупом, то ли без.

Она у нас очень хозяйственная, ничем не разбрасывается.

– Да погоди ты с позавчерашним, – отмахнулся от нее Серега. – Я вообще сомневаюсь в его существовании…

– Конечно, какое существование у трупа! – завелась Ирка.

– Да погоди ты, я сказал! – полковник повысил голос.

Подружка притихла, и я смогла вклиниться в образовавшуюся паузу с логичным вопросом:

– А почему ты не удивился, когда узнал про вчерашний труп?

– Минуточку, я вижу необходимость в систематизации, – влезла неугомонная Ирка. – Вчерашний труп – это у нас кто? Золотухин? А сегодняшний?

– Очень хороший вопрос, между прочим! – Я пристально посмотрела на Серегу. – Мы тут немного запутались. По словам участкового, кудрявый дядька с лысиной – Андрей Косоногов. Но жильцы нашего дома под этим именем знали совсем другого персонажа – со стрижкой «канадка»! Так чей же труп мы с управдомшей нашли в квартире Ребровых? Следователь нам не сказал, и это внушает сомнения в его компетентности. Он сам-то знает, чье это было хладное тело?

– Андрея Витальевича Косоногова, именно ему почти год назад сдали квартиру ваши Ребровы.

– А кто же тогда колышки в клумбу забивал?! – возмутилась я.

– Какие еще колышки? – Голос полковника сделался страдальческим.

– Деревянные! Какими вампиров в кино убивают!

– А тут еще и вампира убили? – Лазарчук наконец удивился, причем неприятно.

– Нет. Не знаю. Но тот мужик, которого в нашем доме знали как жильца Ребровых, участвовал как-то в общем субботнике и втыкал в землю колышки.

– Зачем? – встрепенулась Ирка.

Как совладелица компании по продаже принадлежностей для сада-огорода, она живо интересуется разными землеройными работами.

– Не помню, – призналась я. – Но точно безотносительно убиения вампиров.

– Уже хорошо, – устало обронил Лазарчук и крепко потер лоб. – Так… С чего я начал-то?

– С того, что тебя не удивил вчерашний труп, – подсказала Ирка и продемонстрировала похвальное знание материала. – Скоропостижно скончавшийся от отравления самым сильным на Земле природным ядом Петр Золотухин.

– Так почему не удивил-то? – снова спросила я. – По мне, так он удивительно неожиданно появился. В смысле, Золотухин крайне внезапно стал трупом. Жильцов нашего дома это заметно впечатлило, а тебя, значит, нисколько?

– Вообще-то я не должен этого говорить, но будем считать, что ты – важный свидетель, оказывающий помощь следствию, поэтому как бы не посторонняя. А ты… – полковник в сомнении посмотрел на Ирку.

Та быстро спряталась за холодильник и уже оттуда, невидимая, успокоила его:

– А меня тут вообще нет!

– Ну предположим, – неохотно согласился Лазарчук.

Чувствовалось, что делиться с нами секретами следствия ему ужасно не хочется, но вроде как надо.

– Чего ты от меня хочешь, Сережа, скажи честно? – я попыталась помочь ему.

– Веришь – сам не знаю! – Друг пощипал себя за переносицу и несколько раз моргнул. – Мерещится что-то такое…

– Какое? Смелее, мы тут все свои, – подбодрила я.

– Это ты тут вся своя, – громким шепотом поправила Ирка из-за холодильника. – Меня здесь вообще нет.

– Даже не знаю, как это объяснить. – Лазарчук вздохнул и, занятно смущаясь и отводя глаза, наконец начал рассказывать: – Тут вроде самоубийство, но очень странное. Такое, знаешь… Нарочно не придумаешь. Как в дурацком детективе, сочиненном дамочкой со слишком богатой фантазией.

Он посмотрел прямо на меня, и я обиделась:

– Но-но! Это что за намеки? Я к внезапной смерти Золотухина никакого отношения не имею!

– А что не так с его самоубийством? – спросила из-за холодильника та, кого с нами как бы нет. – Траванулся дядя ядом, с кем не бывает? Это же классика!

– Вот Сократ, например… – подсказала я.

– Я не знаю про Сократа, – с чувством возразил Лазарчук, – с его смертью пусть историки разбираются. А вот Золотухин отравился затейливо, до такого, небось, и Сократ не додумался бы. Он раздавил свой ядовитый зуб!

В кухне повисла тишина, которую дерзко нарушил засвистевший чайник. Я молча протянула руку и выключила газ.

– Какой-такой ядовитый зуб? – Ирка высунулась из-за холодильника половинкой вытянувшейся от изумления физиономии. – Как у змеи, что ли? Откуда такое чудо?

– Ты серьезно? – Я уставилась на Лазарчука, подозревая, что он меня разыгрывает. – Ядовитый зуб был у Лето Атрейдиса в «Дюне», но это же чистая фантастика, хоть и классическая. Ну, еще в шпионских романах верные и неподкупные агенты, попав в плен, таким образом навеки уходят от допроса с пристрастием…

– Вот, видишь, тебе тоже на ум приходят примеры из беллетристики, – кивнул полковник.

– А еще, по слухам, нацистский преступник Герман Геринг избежал виселицы, раскусив крошечную ампулу с ядом, спратанную то ли в дупле зуба, то ли под коронкой, – припомнила я. – То есть, видимо, такое возможно. Но зачем это могло понадобиться нашему Золотухину?! Он вроде бы не преступник и не шпион…

– Он просто ненормальный, – уверенно диагностировала Та, Кто Сидит За Холодильником.

– Не просто ненормальный! – Лазарчук поднял палец. – А параноик.

– Что, псих со справкой? – Я поежилась.

Поздно, конечно, переживать по этому поводу, но не очень приятно, что в нашем доме жил неадекватный товарищ.

– Нет, справки у него не было, а вот фобия имелась. – Лазарчук оживился, повеселел. Видимо, эта информация тайны следствия не составляла. – Лет пятнадцать назад у вашего Золотухина был компаньон, Василий Котовский…

– Котовский, Котовский, – забормотала я, припоминая. – Ассоциируется у меня эта звучная фамилия с каким-то криминалом, но с чем конкретно – запамятовала.

– А я тебе скажу, почему она у тебя с криминалом ассоциируется. Котовского этого в девяносто втором бандиты похитили и страшно пытали, выбивая из него денежки.

– Точно! – Я кивнула. – Я тогда в телевизионной службе новостей работала и снимала сюжет об этой жуткой истории. У бедолаги Котовского, помнится, вытрясли все из его банковских закромов, а потом все равно убили, да? Руки-ноги к пыточному креслу привязали, а на голову натянули полиэтиленовый пакет… Боже мой!

– Паке-е-ет?! – Ирка выскочила из укрытия за холодильником и встала посреди кухни – руки в боки, ножка нервно притопывает. – И что, это ничего не напоминает?! Никто сейчас не подумал о подвальном трупе в мешке?

– Еще раз прошу: давайте пока оставим в стороне другие трупы, – досадливо поморщился полковник. – Сейчас мы говорим о Золотухине. И фобии, которая возникла у него после той давней истории с Котовским.

– Он стал бояться, что его тоже похитят и замучат до смерти? – догадалась я.

– И уведут все нажитое непосильным трудом, – подтвердил Лазарчук. – Так он страшился подобной, признаем, реальной перспективы, что решил: если что, по собственной воле примет легкую смерть, лишь бы не подвергаться пыткам. Жена сказала, у него был низкий болевой порог, он вопил как резаный, всего лишь прищемив себе палец. Даже гастроскопию и ультразвуковую чистку зубов требовал делать ему под общим наркозом.

– Точно псих, – буркнула Ирка.

– Да нет же. – Я успела загуглить красивое слово «фобия» и прочитала с экрана смартфона: – «Человек, страдающий фобией, ведет обычный образ жизни, ничем не выделяясь на фоне других. Заболевание может никоим образом не влиять на умственную активность, семейную жизнь и карьерный рост. Все проблемы в этом случае начинаются в момент соприкосновения с фобическим стимулом, причиной фобии. Человек при этом мгновенно теряет над собой контроль, причем страх не поддается никаким влияниям рационального мышления и логики».

– А позвольте спросить, если фобией Золотухина был страх жутких пыток в плену у бандитов и именно на такой случай он обзавелся ядовитым зубом, почему же он использовал его не по назначению? Не в сыром подвале на пыточном стуле раскусил, а в своем мирном доме, в кругу семьи? – язвительно поинтересовалась подруга.

– Так он же случайно! – Я встала на защиту соседа. В конце концов, о покойных либо хорошо, либо ничего. – Его Алина выбесила, жена неверная. Петр выяснил, что она ему изменяет, и впал в неистовство. Орал, ругался, скрежетал зубами… И доскрежетался. Да, Сереж? Я верно понимаю, как все было?

– Видимо, так. – Лазарчук пожал плечами. – Глупая история, если вдуматься. Трагикомичная. Говорю же – сюжет для женского иронического детективчика.

– Не глупее, чем смерть от укуса змеи, прятавшейся в черепе мертвого коня, – возразила я. – Но Пушкина почему-то никто не критикует, «Песнь о вещем Олеге» – достойная уважения благородная классика! А смерть Золотухина почему-то дурацкая трагикомедия!

– Так вот, где таится погибель моя – мне смертью моляр угрожает! – сымпровизировал ехидный Лазарчук. – Моляры, если кто не знает, это верхние коренные зубы.

Я тихо скрипнула своими собственными коренными, а Ирка возмущенно посмотрела на меня, засемафорила бровями и выразительно кивнула на стену с кухонной утварью, словно спрашивая: ты это так и оставишь? Не оскорбишься показательно, не шарахнешь наглеца начищенным медным ковшиком или удобной блинной сковородкой?

– Кстати! – Я отложила расправу над грубияном, кое-что вспомнив. – А чем ударили по кудряво-лысой голове Косоногова? Что было орудием преступления?

– Ох, засиделся я у вас. – Лазарчук встал из-за стола. – Спасибо, борщ был вкусный, беседа интересная, но мне уже пора.

– Вас в какой-то полицейской школе учат сбегать от неудобных вопросов? – нахмурилась я, провожая неодобрительным взглядом ретирующегося полковника. – Вчера Касатиков так же драпанул, даже не попытался изящно улизнуть, убедительный повод придумать. «Спасибо за завтрак, пока!» – и все, убежал.

– Спасибо за ужин, пока! – сказал Лазарчук.

И все. Убежал!

Ирка тоже засобиралась: она отказалась от компота с пирогом и поехала к себе.

Сын принарядился, сообщил, что отправляется на прогулку с подружкой, когда вернется – не знает. Смягчая невысказанное неудовольствие родителей, напоследок поинтересовался, явно рассчитывая на отрицательный ответ:

– Есть какие-то распоряжения, просьбы, пожелания?

– Да! – Я вспомнила о своем благом намерении. – Ты не мог бы обезвредить бабку Плужникову?

– Как именно? – Потомок, уже занесший ногу над порогом, шагнул назад, и глаза его загорелись интересом.

Однажды он уже обезвредил бабку Плужникову, да так, что старушка не появлялась в своей ложе бельэтажа больше суток. А изобретательный юноша всего-навсего нарядился Сатаной и явился бабусе в клубах пиротехнического дыма.

– Просто поднимись к ней, забери мусор и отнеси на помойку.

– Как это скучно. – Сын скривился, но возражать не стал и утопал вниз по лестнице.

– А где все? – Неся на подносе пустые кружки и тарелки, пришел из своего оазиса у плазмы в мою горячую точку у плиты Колян.

– Ты опять все пропустил, – упрекнула я, принимая поднос с посудой.

– Да нет же, я в курсе, – не согласился муж и в темпе аллегро погремел крышками кастрюлек на плите, освежая знание главного – нашей ситуации с продовольствием. – Золотухин выпил яд и умер, жилец Ребровых получил по голове и тоже умер. Можно сказать, они жили долго и счастливо и умерли в один день. А вот ты, Кыся, кое-чего еще не знаешь.

Он выудил из кармана домашних льняных штанов смартфон.

– Я знаю, что я ничего не знаю, – уместно процитировала я того же Сократа.

– Смотри! – Колян сунул мне под нос свой гаджет и пролистал несколько картинок. – Ты видишь? Теперь мы в курсе, кто продырявил мне колесо. Задохлик из второй квартиры, вот же с-скотина!

Я безошибочно узнала интонацию, выдающую внезапное обретение неприятного знания.

«Ах ты, с-сволочь!» – вспомнилось в этой связи из первого акта ночной драмы, из сцены с Челышевыми.

А потом «Ах ты, с-старый дурень!» – из диалога Лосевых.

И, наконец, «Ах, ты с-с… (собака женского рода, скажем так)» – из финала с Золотухиными.

– И ведь я его спрашивал: вам не мешает, что я паркуюсь под вашим окном? И он такой: нет, ни капельки, паркуйтесь сколько угодно. А сам, значит, шилом в колесо мне под покровом ночи, подло, без объявления войны, – запоздало сердился на коварного задохлика из второй квартиры Колян.

Я подняла руку:

– Вопрос!

– Да? – Муж сразу перестал тараторить.

– Откуда у тебя эти фотки с задохликом, дырявящим твое колесо?

– Прислал кто-то на мейл. – Колян закрыл фото, вернулся в почту и снова пожал плечами. – Адрес незнакомый, подписи и комментария нет.

– Когда прислал?

– Ночью еще, но я тогда спал и только днем увидел, а…

– Время, конкретно! – потребовала я.

– Да зачем тебе? Ну, в ноль часов три минуты, это достаточно точно или еще секунды назвать?

– Не язви, тебе не идет. – Я скосила глаза, отследив и догнав промелькнувшую мысль.

Заодно увидела, как в прихожей открылась дверь и в нее заглянул сын.

– Кто не идет, куда не идет? – поинтересовался он. – Лично я ухожу, куда планировал. Докладываю: бабу Свету обезвредить не удалось. Она мне даже не открыла, через дверь сказала, что у нее нет никакого мусора. Вообще ничего лишнего.

– Ага, все только запасное, – пробурчала я недовольно, огорченная тем, что мой план по разоружению зловредной бабки, красиво замаскированный под благотворительность, провалился.

– И, чтобы вы знали, ей кто-то исправно подносит снаряды, – добавил сын напоследок. – На коврике за порогом яблоки в миске стоят, а на ручке двери висит пакет с черешней. Предупредите мирное население, пусть готовятся к ковровой бомбардировке. – И он закрыл дверь.

По лестнице с ускорением прогрохотали шаги.

Я прошла в прихожую, сбросила домашние тапки и сунула ноги в шлепки для непарадных выходов.

– А ты куда? – спохватился Колян. – Предупреждать мирное население?

– Почти. – Я открыла дверь и шагнула за порог. – Потом расскажу. Скоро вернусь.

Я спустилась по лестнице, вышла во двор, свернула в соседний подъезд и постучалась к Челышевым. Звонок у них вечно не работает, вернее, просто отсутствует, чтобы не тревожить громким звуком очередного спящего младенца.

– Что? – выглянув на лестничную площадку, коротко и нервно спросила Катерина. И тут же, оглянувшись, покричала в глубь квартиры: – Я кому сказала, положите это!

– Кать, ты когда и каким образом узнала, что Василий в шахматы на деньги играет? – спросила я быстро и четко, дождавшись, пока многодетная мать снова обратит внимание на меня.

Тянуть не стоило. Весь вид Катерины выдавал хронический дефицит времени и терпения.

– Ночью, в полночь кукушка из часов вылезла – и тут же сообщение на мобильный пришло, – быстро ответила Катька, даже не поинтересовавшись, зачем мне эта информация, и снова отвернулась: – Положите и не трогайте!

В квартире за ее спиной не положили и потрогали, в результате что-то упало и разбилось. Громыхая по неровному дощатому полу, в прихожую с задорным подскоком выкатилось твердое бугристое яблоко.

– Давай потом, а? Ну, я вам сейчас! – Катька захлопнула дверь перед моим носом, но хоровой рев в квартире от этого тише не стал.

Опасливо оглядываясь на дверь, содрогающуюся от ударов изнутри, я быстро поднялась с первого этажа на последний и придавила звонок квартиры Лосевых.

– Настя, открой! – донеслось из-за двери.

– Папа, открой!

– Мара, открой!

Я привалилась плечом к стене и приготовилась ждать, пока Лосевы найдут в своих рядах крайнего, который и станет привратником. Через минуту дверь приоткрылась и мне улыбнулся пухлый беззубый младенец.

– Агу! – сказал он жизнерадостно.

– Привет, заходи, – добавила его мамочка, распахнула дверь и тут же умчалась прочь, унося подпрыгивающего на ее руках ребенка.

Я прошла в прихожую и огляделась, высматривая Маринку.

Та стояла на табуретке в центре большой комнаты, точно под люстрой, и была мрачнее тучи.

– Мара, не надо! – испугалась я. – Хотя бы не сейчас! Наш дом и так уже не выбывает из криминальных сводок!

– Ты это о чем? – управдомша сделала совсем уж зверское лицо и гаркнула: – Ну и сколько мне ждать еще?!

– Не знаю, может, неделю-другую, со временем точно все наладится! – заверила я, одним глазом присматривая за Маринкой на табурете, а другим кося в поисках подходящей к ансамблю веревочной петли.

– Несу, несу! – В кухне загремело, зашуршало, и появился Семен, торжественно транспортирующий зажатую в кулаке электрическую лампочку.

– Никакого толку от тебя, все самой делать нужно. – Маринка цапнула поднесенную стеклянную грушу и со скрипом ввинтила ее в патрон.

Она слезла с табурета, жестом отмела в сторону бестолкового мужа и нормальным голосом спросила:

– Какие сводки, ты о чем?

– О всплеске ЧП в нашем доме, – объяснила я, решив не говорить Лосевой, что ошиблась в оценке ее настроения, сочтя его суицидальным. – Ты обратила внимание, что в один день и час под нашим мирным кровом случилось сразу несколько скандальных разоблачений? Катя Челышева вдруг узнала, что Василий играет на деньги в шахматы, ты – что Семен безответственно ест чебуреки, а Золотухин – что Алина ему неверна.

– Вот что Луна в Скорпионе делает, – покрутила головой Маринка. – Видимо, ночь была неблагоприятная для мирной семейной жизни.

– Да ни при чем тут Луна со Скорпионом, как, впрочем, и семейная жизнь. Колян мой тоже сделал открытие – узнал, кто ему колесо продырявил.

– И кто? – живо заинтересовалась Маринка.

– Задохлик из второй квартиры.

– Смотри ж ты! А всегда такой скромный и вежливый! В тихом омуте…

– Не будем сейчас об этом. – Я одним разом отмахнулась и от обсуждения задохлика, и от мелькнувшей в связи с упоминанием омута мысли о неопознанных трупах из пруда. – Скажи, как ты узнала о преступлении мужа против здорового образа жизни? Получила в полночный час анонимное письмо с портретным фото «Семен с чебуреком»?

– С чебуреками! – поправила Маринка, опять мрачнея. – Он держал по чебуреку в каждой руке и откусывал от них поочередно, блаженно улыбаясь и пуская слюни, как клинический идиот. И это было видео, а не фото.

– Его прислали с незнакомого адреса?

– Увы. Иначе я бы поблагодарила неизвестного доброжелателя за своевременный сигнал.

– Понятно. – Я повернулась и пошла к двери.

Маринка поплелась за мной и высунулась на лестничную площадку с вопросом:

– А ты чего хотела-то?

– Да как всегда – мира во всем мире и счастья для всех, – отговорилась я, рассматривая натюрморт у двери бабки Плужниковой.

Зеленые бугристые яблоки показались мне знакомыми – одно такое я только что видела у Челышевых. А в пакете была не черешня, а вишня, Колюшка ошибся.

– Как опасливо ты смотришь на подношения бабе Свете, – хихикнула Маринка. – Боишься, что это данайские дары? Не бойся. Не знаю, откуда вишня, а яблоки из сада нашего нью-деда, маминого нового мужа.

– Бабка их не разгрызет, будет целиком метать и убьет кого-нибудь, – зловеще напророчила я.

– Разгрызет! – успокоила меня Лосева. – Ты забыла, ей Золотухин, царство ему небесное, новые зубы справил? Она теперь, как бобер, деревяшки точить может. Я ей хотела еще айву дать, тоже из сада нью-деда, но решила не частить. Заберет яблоки – поставлю айву.

– А почему в руки не дашь? – не поняла я.

– А потому, что бабка дверь не открывает! Никому. Даже полицейским, которые по квартирам ходили, про кудряво-лысого спрашивали, представляешь? Боится, что ее следующей прикончат.

– Почему именно ее? В доме двадцать четыре квартиры и под сотню жильцов, есть выбор!

– А ей, видишь ли, ночью покойный муж приснился. Он печально качал головой и пальцем манил ее к себе на облако.

– Точно на облако? Может, то был пар из адского котла? – ехидно поинтересовался из-за ее спины муж.

– Ой, Сема, кто бы говорил! Можно подумать, ты у нас херувимчик с крылышками! Ангелы, небось, чебуреками не запихиваются! – Злопамятная Маринка развернулась к супругу, забыв про меня.

– Спокойной ночи, не поубивайте друг друга, пожалуйста, – попросила я и, не получив ни ответа, ни привета, пошла к себе.

Колян так и сидел на кухне – ждал меня и обещанных объяснений, от нечего делать отщипывая кусочки от пирога, от которого уже мало что осталось. С моим появлением он замер с оттопыренной щекой и вопрошающим лицом.

– Ты понимаешь, какая история, – я села за стол и утащила из-под руки мужа последний сладкий кусочек, – тут у нас приключился какой-то сеанс одновременной игры. Минувшей ночью минимум три человека из числа жильцов нашего дома практически одновременно получили анонимные сообщения с тем или иным компроматом.

– Не я один? – удивился Колян.

– В том-то и дело! Маринка Лосева таким образом узнала, что ее Сема нарушает диету, лопая чебуреки и шаурму, Катька Челышева – что Василий играет на деньги в шахматы. И я полагаю, что скандал у Золотухиных случился по той же причине: все тот же неизвестный доброжелатель проинформировал Петра о неверности супруги. Отсюда два вопроса. Первый: кто этот аноним, который знал так много чужих секретов? И второй: почему он выдал все эти тайны разом, если хронологически компрометирующие события не совпадали? Тебе колесо прокололи еще в мае, а Лосев с Челышевым провинились уже летом. Причем чебуречная в парке открылась в июне, а шахматный клуб появился только на прошлой неделе.

– Отсюда не два вопроса, а три, – внимательно выслушав, поправил меня Колян. – Третий: как он это сделал? Очень похоже на веерную рассылку, когда одно сообщение отправляют по множеству адресов, только тут содержание писем разное. Я бы сказал, что это запрограммированная рассылка, когда письма висят, уже готовые к отправке, и разом уходят к адресатам в определенный момент.

– В минувшую полночь, – кивнула я. – Но почему именно тогда? Должна же быть какая-то причина…

– Если хочешь, я покопаюсь и кое-что узнаю, – предложил муж.

Оглядев разоренный стол, со словами «Ну, если больше ничего не осталось…» он вернулся к телевизору смотреть очередной сезон смешнючего сериала про вампиров «Что мы делаем в тени».

Я убрала со стола, вымыла посуду и, решив, что утро вечера традиционно мудренее, стала готовиться ко сну. Уже чистила зубы в ванной, когда ко мне пришла гениальная идея.

Точнее, пришел опять Колян и тем самым навел на мысль.

– Ой, а это что у тебя? – с живым интересом вопросил супруг, нарисовавшись за моей спиной внезапно и пугающе.

Я поперхнулась, едва не перекусив зубную щетку. Хотя вообще-то шокироваться не стоило. Где как, а у нас санузел отнюдь не приют спокойствия, трудов и вдохновения.

Ручка на двери сломалась еще три года назад, и с тех пор гарантированно уединиться для водных и прочих процедур стало невозможно. Зачем, да? Все же свои. Апофеоз этикета – упреждающе проорать за дверью «Кто не спрятался – я не виноват!» – и вэлкам. А ежели у кого к диарее инфаркт приплюсуется, так это мировой революции фиолетово в крапинку.

– Эфо вувной повошок, – ответила я, свободной от щетки рукой потянувшись хлопнуть любознательного супруга по наглой лапе.

Не успела. Колян сунул палец в коробочку, нюхнул, чихнул, лизнул, скривился и объявил:

– Это неправильный порошок!

– И его делают неправильные корейские пчелы, – согласилась я. – Постой! А откуда ты знаешь, каким должен быть правильный порошок?!

Вот так-то, век с мужиком живи и все это время открывай в нем новые горизонты!

– Порошок должен быть белым, – сообщил Колян, утаив, откуда ценные сведения. – А этот черный!

– Потому что из пепла бамбука, – объяснила я.

– Сама жгла?! – восхитился Колян.

– Укушу, – пообещала я и показала зубы.

– Ой, да не бесись так, не надо, – попятился супруг. – У тебя вон уже пена на губах, прям берсерк какой-то корейский!

– Это порошок! – возмутилась я.

– Ага, ага. Пепел бамбука стучит в мое сердце! – возвестил он и убежал.

А я осталась стоять с щеткой в зубах, пораженная, как молнией, внезапной мыслью.

Про пепел, стучащий в сердце, Колян не сам сочинил, а перефразировал слова главного героя книги Шарля де Костера «Легенда об Уленшпигеле». А знаменитое «Пепел Клааса стучит в мое сердце» – это у нас что?

Иносказательное напоминание о погибшем и призыв к отмщению!

Так не ответ ли это на вопрос, почему рассылка накопленного компромата жильцам нашего дома произошла минувшей ночью?

– Это была месть! – с нажимом сказала я Ирке по телефону.

– Кому и за что? – уточнила она.

– Кому конкретно – отправитель не знал, именно поэтому адресатов было много, а за что – думаю, за какой-то серьезный вред, причиненный ему кем-то из жильцов нашего дома. Понимаешь? Кто-то из наших ему знатно напакостил, и он отомстил, ответив не точечным ударом, а ковровой бомбардировкой, чтобы наверняка.

– Понимаю. Но почему ты ограничиваешь круг потенциальных вредителей жильцами вашего дома?

– А потому, что отправитель, как мне кажется, и сам из наших! Он продолжительное время наблюдал за соседями, имел возможность видеть их как во дворе, где, например, Колян паркует машину, так и в парке, где Семен чебуреки лопал, а Василий в шахматы рубился. Напомню: на парк выходят окна по фасаду нашего крыла дома.

– А много ли таких квартир, у которых окна на обе стороны?

– Всего одиннадцать, ведь рядом с Ребровыми нынче «Оптика».

– Значит, круг подозреваемых довольно узок?

– Склоняюсь к тому, чтобы свести его в точку. – Я наконец подошла к цели своего позднего звонка. – У тебя какие планы на завтра? Составишь мне компанию? Собираюсь съездить по адресу прописки Косоногова, потому как именно он мне максимально подозрителен. Посмертно, правда, но все же… Хочу побольше узнать об этом мутном гражданине.

– Конечно, я с тобой! – заверила подруга.

Для проверки возникшей у меня идеи требовался помощник, и я порадовалась тому, что он – вернее, она! – у меня всегда есть.

Глава пятая

Если бы за Герасимом кто-то записывал, на свет появилось бы новое лирико-драматическое произведение, по проникновенности не уступающее «Плачу Ярославны».

– Боже мой, боже! И за что мне все это? И чем провинился я, бедный, несчастный, и доколе будут длиться мучения мои?! – ранним розовым утром плаксиво причитал наш дворник, нервно шаркая своим инструментом.

Вставать с кровати, чтобы подойти к окну и посмотреть, что именно на этот раз так травмировало нежную душу честного труженика метлы, мне было лень. Я перевернулась на другой бок и по примеру мирно сопящего рядом Коляна накрыла голову подушкой, подумав, что кто-нибудь из бессонных соседей меня потом просветит.

Немного ошиблась: распространение нового знания произошло безотлагательно.

– А пентаграмма где? – поинтересовался дядя Боря Трошин.

Голос у него один в один, как у харизматичного персонажа актера Булдакова из «Особенностей национальной охоты» – громкий и благодушный, но с отчетливыми командирскими нотками. Его крайне трудно игнорировать, даже когда дядя Боря произносит невинное «здрасьте» – так и хочется вытянуться во фрунт и гаркнуть в ответ: «Здравия желаю, товарищ генерал!» А уж такой неожиданный вопрос, как «Где пентаграмма?», озвученный генеральским голосом, и вовсе невозможно пропустить мимо ушей.

– Какая пентаграмма? – Я разлепила ресницы и похлопала ими в недоумении.

– Пятиконечная, думаю, – сонно пробормотал Колян и ограничился этой банальностью.

У моего любимого мужа на редкость крепкие нервы. Собственно, благодаря этому мы с ним прекрасно уживаемся.

Лично мне невозмутимости природа выделила сущий минимум, а вот любопытства – неисчерпаемый запас. Поэтому я все-таки встала, приблизилась к окну и, привычно задрапировавшись занавеской, устремила пытливый взор на сцену двора.

Пентаграммы там действительно не хватало.

С ней превосходно сочетались бы трупики черных птиц – не то ворон, не то грачей, а может, галок, не знаю, я ни разу не орнитолог. Бездыханные, с окровавленными клювами, они были живописно разбросаны на асфальте, усеянном красными пятнами. Герасим, стеная, метлой сгребал их в кучку, заодно украшая двор волнистыми линиями и руническими знаками.

Смотрелось весьма эффектно.

Я поняла, что Маринке действительно пора начинать искать нового дворника, этот с нами точно не останется. Не в том смысле, что он разделит участь дохлых птичек, а при первой возможности переведется на другой, более спокойный участок.

Эх, не надо было деньги на него сдавать, зря я потратилась, теперь уже никакой подарок не поможет – уйдет Герасим. Канет в Лету, как Му-му в Москву-реку.

– Люди, вы звери! – продолжив, сам того не зная, тему литературной классики, простонал из своего окна Барабанов.

Для человека, который очень любит поспать, он выбрал неподходящую профессию: Лешка таксист, домой возвращается поздно ночью и обычно в тихие предрассветные часы усиленно давит ухом подушку.

– То скандал за скандалом, и Золотухин, бедняга, дал дуба! То твари мелкие буянили, а бабка их урезонивала! То теперь дворник акынские песни поет! – Лёшка страдальчески напел: – Черный дво-орник… Что ж ты вье-ошься… Над моим родным дворо-о-о-ом…

– А талантливо, да? – кивнул на певца дядя Боря, встретившись со мной взглядом. – Немного мрачно, я бы сказал…

– Это ему дохлые птицы навеяли, – объяснила я.

– Уже убираю их, – неприязненно сообщил снизу Герасим.

Брезгливо кривясь и отворачиваясь, он побросал птичьи тушки в черный мешок для мусора и отнес его в контейнер.

– То есть демонов вызывать сегодня не будем, – с легким огорчением резюмировал дядя Боря, окончательно закрывая тему отсутствующей пентаграммы.

– Да были уже и демоны, и ведьмы, – со вздохом сообщила, белым призраком нарисовавшись между двумя цветущими геранями на своем подоконнике, Татьяна Васильевна. – В четвертой квартире молодежь чей-то день рождения отмечала, вы разве не слышали? Ах да, у вас же окна на парк, а у них на улицу. Зато мы с Алексеем в полной мере насладились концертом…

– Давайте потом поделимся впечатлениями, пожалуйста? – раздраженно попросил упомянутый Алексей. – А сейчас еще немножко поспим в тишине! – И, припечатывая сказанное, он с громким стуком закрыл свое окно.

– Тс-с! – Татьяна Васильевна приложила палец к губам и, отступив от подоконника, растаяла.

– Ну… за тишину! – насмешливо пробасил дядя Боря, но продолжать не стал и ушел с балкона.

Я последовала примеру соседей, вернулась в постель и благополучно проспала до сигнала будильника, с вечера поставленного на семь сорок.

Ирка обещала заехать за мной в половине девятого, мне следовало поспешить, чтобы успеть собраться к выходу и – главное – приготовить своим дорогим и любимым завтрак.

Они, конечно, и сами прокормятся, если что, но первым делом слопают самое вкусное и дорогое: сыр, колбасу и конфеты. Всего побольше и можно без хлеба.

Хлеб действительно не понадобился: Ирина Иннокентьевна, мудрая женщина, приехала с пиццей.

– Махнемся? – Она подняла большую квадратную коробку, опасно удерживая ее на ладони левой руки, а правой подтянула к себе меня. – Пицца вам на завтрак, а Ленку я забираю до обеда.

– Осторожно! Не урони. – Колян потянулся, через мою голову бережно принял коробку и с торжественной важностью английского дворецкого понес ее на кухню.

Колюшка, добрый мальчик, предпринял попытку поторговаться:

– За такую хорошую мамочку – всего одну пиццу? Кстати, с чем она?

– С пепперони, – веско ответила Ирка.

– Пока, мам! Увидимся за обедом. – Сын поспешил за папой.

– «Ты взвешен на весах и найден очень легким», – с горечью пробормотала я, проводив взглядом этих предателей.

– Ты что? Это двойная пепперони. – Подруга не дала слишком низко упасть моей самооценке и поторопила: – Шевелись уже, у меня времени мало, к полудню надо башибузуков на тренировку везти!

Когда мы вышли во двор, Ирка осторожно поинтересовалась:

– Боюсь спросить, у вас опять кого-то убили?

– Почему ты так… А! – Я поняла, что ее смутили темно-красные кляксы на асфальте. – Это были птицы. Не знаю, что с ними случилось, но под утро дворник убрал с асфальта несколько тушек.

– Может, старая карга обзавелась стрелковым оружием и теперь пуляет с балкона по-настоящему?

Старой каргой Ирка за глаза называет бабку Плужникову. Как-то наша дряхлая старушка щедро осыпала мою подругу переспелой шелковицей, а на Ирке как раз был шелковый брючный костюм цвета слоновой кости. Не сиди бабка в тот драматический момент на своем третьем этаже, череда смертоубийств в нашем доме началась бы уже тогда.

– Да кто бы продал ей огнестрельное оружие? Светлане Петровне под девяносто, и она с головой не дружит. – Я подошла к ближайшей кляксе и присела, рассматривая ее.

– Голубя можно и из воздушки убить. – Ирка тоже приблизилась, потянулась потрогать кляксу, но остановилась, не донеся до нее вытянутый палец. – Я не уверена, что это кровь…

– А я не уверена, что то были голуби. – Я распрямилась и посмотрела на мусорные баки в углу двора, куда Герасим выбросил тушки птичек.

– …на сок похоже, и пахнет сладким, – договорила подруга и встала, обведя взглядом балконы. – У вас никто вино домашнее не делает? Знаешь, бывает, птицы наклюются пьяных ягод…

– Знаю! – обрадовалась я. – В моем детстве у бабушки в станице был такой случай. Андрюха, мой двоюродный братец, накормил кур винной ягодой, они и полегли, как мертвые. Бабушка поспешила их ощипать, а они возьми – и восстань! Представь: голые, пупырчатые, на заплетающихся лапах побрели вдруг по двору!

– Прям, куриный зомби-апокалипсис! – засмеялась Ирка. – Ладно, давай не будем отвлекаться, чай, мы-то не курицы безмозглые. Поехали, куда собирались.

В машине Ирка первым делом вбила в навигатор адрес, который я узнала от участкового – улица Рогозина, дом 10, - и посетовала:

– Жаль, номер квартиры не знаем. Вдруг там новостройка, человейник в двадцать этажей?

– Будем решать проблемы по мере их появления, – предложила я, пристегиваясь. – Навигатору хватит улицы и дома, а мы с тобой уж как-нибудь на месте разберемся.

Повезло: десятый дом по улице Рогозина оказался длинным одноэтажным зданием казарменного типа, незатейливо переделанным в многоквартирный дом, похожий на общежитие.

Двери отдельных жилых помещений выходили в протяженный общий коридор, в простенках с двух сторон заставленный разнообразным хламом так, что двигаться приходилось по довольно узкому фарватеру. Ирка, дама крупная, шла боком, приставным шагом: втянув живот, но все равно периодически цепляясь шифоновыми рюшечками на груди за наиболее растопырчатые предметы быта. Это ей быстро надоело, и она прекратила поступательное движение, ворчливо сообщив мне, что подождет на улице.

Рюшечки свои пожалела. А не надо было на такое дело в новом платье идти!

Оставшись в одиночестве, я просквозила по коридору от начала до конца, но ничего информативного не обнаружила: ни поквартирного списка с фамилиями жильцов, ни табличек на дверях. На входе, подпертые снизу тремя детскими колясками разной степени ветхости, висели пронумерованные почтовые ящики, но все они пустовали. Иначе я бы не постеснялась глянуть на корреспонденцию и вычислить квартиру Косоноговых по ФИО адресатов.

Живые существа, если не считать кого-то, шмыгнувшего по полу мне наперерез (я предпочла думать, что это маленький котенок, а не большая крыса), мне не встретились. Доносящиеся из некоторых квартир голоса ничего не сказали. Приглушенный эмоциональный диалог, в котором я отчетливо расслышала «Дебил ты, Серый!» – «Сама идиотка!», могли вести как искомые Косоноговы, так и какие-нибудь Криворуковы, например.

Я помедлила под дверью, за которой ругались дебил и идиотка, не решаясь постучаться к ним с вопросом и тоже получить подобный диагноз. Как минимум дурой буду, если сунусь к незнакомым людям в разгар семейной ссоры.

Но как-то прояснить местоположение Косоноговых все-таки требовалось, и я уже занесла руку над обшарпанной дверью, когда у меня в кармане затрясся мобильный.

– Выходи из этой гробницы, я уже нашла их! – довольным голосом сообщила Ирка.

Я с облегчением отказалась от мысли ввязаться третьей лишней в сцену с умственно неполноценными скандалистами и поспешила выйти из дома.

Иркин джип с намеком поморгал мне фарами. Я приблизилась, подруга опустила стекло в двери с водительской стороны и важно сказала:

– Обратите внимание на палисадники, Ватсон.

Я молча проглотила подколку. Все правильно, Холмс в нашем дуэте – звание переходящее.

– А что не так с палисадниками? – Я окинула взглядом полосу условной зелени вдоль фасада бывшей казармы.

Видно было, что ее нынешние жильцы поделили это пространство, ограничив суверенные территории разномастными заборчиками. Ориентируясь на них, я насчитала пять локальных зон.

Ближайшая к нам представляла собой ухоженную клумбу с затейливо петляющими лилипутскими дорожками. С ней соседствовал огородик с однообразными картофельными грядками, дальше был аккуратно подстриженный газон с мангалом и пластиковой садовой мебелью – столом и парой стульев, потом засыпанный гравием участок со столбами для сушки белья. Замыкала эту странную выставку действующая модель амазонских джунглей в миниатюре: непролазные заросли кустов и деревьев, из которых на моих глазах вылетел и в три высоких прыжка по стволу кривой шелковицы ускакал на шиферную крышу карликовый тигр. Серый, в черную полоску.

Я засмотрелась на него – люблю котиков! – и не сразу услышала, как моя Холмсиха авторитетно объясняет:

– Рекомендую оценить цвет белья на веревках.

– Это не белье, – машинально возразила я. Филолог же, органически не переношу речевые ошибки. – Бельё – нижняя одежда, предназначенная для ношения непосредственно на теле. А тут, я вижу, брюки, рубашка, два платья, юбка, кофта какая-то…

– И все черное! – перебила меня подруга. – Смекаешь, к чему это?

– Кто-то готовится облачиться в траур? – сообразила я. – Причем всей семьей, поскольку одежда как женская, так и мужская, к тому же разных размеров.

– Именно так! – Ирка назидательно воздела палец, но тут же спрятала его, подняв стекло, и потеснила меня, открыв дверцу. – Идем, поговорим с печальной прачкой.

По узкой дорожке под стеной дома к площадке для сушки белья семенила дородная пожилая женщина с тазом, полным мокрых тряпок самых мрачных расцветок. Кто-то готовился носить траур не один день.

Мы подошли, когда она уже цепляла прищепками на веревку просторные черные портки, похожие на потрепанный в боях пиратский флаг.

– До… – начала было Ирка – и осеклась.

Вовремя сообразила, что говорить «добрый день» в данном случае неуместно.

– Здравствуйте, – осторожно сказала я. – Вы, наверное, теща Андрея?

Участковый сказал, что Косоногов жил по адресу регистрации вместе с тещей, тестем, женой и двумя детьми. Для супруги усопшего печальная прачка была старовата, она явно уже не первый год состояла на законном довольствии в Пенсионном фонде.

Опять же, у вдовицы, как мне представлялось, был бы более скорбный вид. У мрачной прачки даже глаза не покраснели. Явно не рыдала она, оплакивая безвременно отправленного на тот свет Косоногова.

– Я-то теща, а вы кто такие? – вытирая мокрые руки о фартук, без приязни поинтересовалась прачка.

– Подруги, – ответила Ирка и быстро добавила, отступив на шаг, когда косоноговская теща сжала мозолистые руки в кулаки: – Давние, школьные еще! Вместе учились, сто лет не виделись, хотели собраться всем классом, стали созваниваться – и вот узнали такую печальную новость…

– Подруги, значит. – Теща проехалась тяжелым взглядом по Иркиному легкомысленному крепдешиновому фасаду. Промахнулась подружка, неправильно нарядилась, не в тему. – Школьные… И чего вам надо? На Дроновых похоронах всем классом собраться, если другого повода не нашлось?

Я не сразу сообразила, что Дроном она называет зятя. Видно, так Андрея кликали дома.

– Ну, во‑первых, мы хотели бы выразить свои соболезнования. – Я подвинула Ирку, поскольку та явно не справлялась с дипломатической миссией.

– Это не мне, я по дурню Дрону убиваться не стану. – Любящая теща оглянулась и покричала кому-то в окне: – Мамку позови, чертяка! Пусть сопли вытрет и идет соболезнования принимать.

Она снова повернулась к нам:

– Соболезнования-то хоть со всего класса собрали, надеюсь? Не полкопейки наскребли?

– От класса будет позже, пока только от нас лично. – Ирка быстро сориентировалась – достала из сумки кошелек, а из него красную купюру.

Она помахала ею в воздухе, взвихрив его и заодно сдув темную тучу с сурового чела потерявшей зятя тещи.

– Зойка! А ну, живо сюда! – снова покричала повеселевшая баба через плечо.

И, не дождавшись ответа, вперевалочку заторопилась прочь – к подъездной двери в торце здания.

– Не уходите, щас я ее, тетёху, пригоню…

– Пять тысяч – не многовато ли? – шепотом попеняла я избыточно щедрой подруге, провожая взглядом удаляющуюся экс-тещу.

– За то, чтобы не получить по мордасам мокрой тряпкой? Нормально, я считаю, – пожала плечами Ирка. Она, вообще, не жадная. – И Зойку эту жалко, одна с двумя детьми осталась, а маменька у нее, видишь, не душевная женщина. Знаешь, что я думаю? Если она к родной дочери в такой ситуации без сочувствия, то зятю с ней явно жилось несладко.

– Намекаешь, что Косоногов мог снять квартиру не для амурных дел, а просто чтобы отдыхать от гнетущего семейного быта? – подхватила я. – Пожалуй, соглашусь с тобой. Хотя в квартире Ребровых я дальше большой комнаты не заходила, условную спальню не видела. Может, там классическое любовное гнездышко свито.

– Упущение, – попеняла мне подруга.

– Но еще не поздно, у нашей управдомши есть ключи…

– А разве квартиру не опечатали? Как наши полицейские друзья говорят… – Ирка подняла глаза к небу, словно собираясь считать подсказку с одинокого облака. – «Для сохранения следов преступления и последующего проведения повторного, более тщательного обыска».

– Представь себе, нет! Оказывается, сделать это следователь может только с письменного разрешения хозяина квартиры, а дед Ребров уперся и согласия не дал…

– Вот! Это вдова, то есть Зойка! – Запыхавшаяся баба притащила худую заплаканную женщину, установила ее перед нами, протянула руку и нетерпеливо пощелкала пальцами: – Давайте свои соболезнования!

– Простите, любезная, но это деликатный момент, уж позвольте, мы как-нибудь сами…

Ирка выкатила грудь, как голубь, решительно оттеснила наглую бабу и погнала ее за угол, коротко глянув на меня через плечо и подмигнув.

– Зоя, давайте присядем. – Я огляделась, высмотрела в зарослях давно отцветшей сирени деревянную лавочку и потянула к ней вдову.

Та пошла за мной без возражений и вопросов. Выглядела она ко всему безразличной.

– Как под наркозом, – шепнула я вернувшейся Ирке. Она каким-то образом быстро избавилась от бабки – подозреваю, и ей тоже денег дала. – Как с ней такой разговаривать?

– Нормально, можно даже не очень деликатно, она сейчас боли не почувствует, – нашептала она мне в ответ и громко откашлялась. – Гхм-гх! Зоя… простите, не знаю вашего отчества?

– Романовна, – прошелестела вдова, незряче глядя на оказавшийся перед ней куст.

– Ой, да ни к чему вам пока отчество, вы ж еще совсем молодая! – оживленно заговорила Ирка. – Вот я не помню, вы разве тоже в нашей школе учились, с Андреем вместе?

Я мысленно схватилась за голову. Сейчас как спросит вдова, в какой-такой школе мы все учились, в каком году выпускались – и что отвечать?

Но вдова ничего не спросила.

– Нет, я из сорок третьей, а Андрей из шестой, – сообщила она безразлично.

– Хорошая школа – сорок третья? Наша-то родная шестая неплохая была, и класс вроде дружный, а после выпуска разбежались все в разные стороны, теперь и собраться не получается, – продолжала врать Ирка. – А Андрей с кем-то из наших поддерживал связь? Или у него только новые приятели были? С кем он дружил, не знаете?

– С Джоном, – сказала Зоя и встала. – Больше ни с кем. Я пойду…

Женщина вышла из кустов, даже не пригнувшись. Потревоженные листья щедро надавали ей оплеух, а она и не поморщилась.

– А соболезнования-то! Соболезнования! – Ирка, очнувшись, припустила вслед за Зоей.

Я поудобнее уселась на узкой скамейке. Подружка наверняка попытается узнать у вдовы еще что-то, а дипломатия – не ее сильная сторона, беседа может затянуться.

– Пс-с! Пс-с! – осторожным сусликом свистнул кто-то мне в спину.

Я оглянулась. Через подоконник открытого окна перевесился сухопарый дедок в некомплектном одеянии. На голове у него был носовой платок с узелками на концах, с которых капало. Пунктирные ручейки бежали по голому костлявому торсу, теряясь за подоконником. Надеюсь, они встречали на своем пути к земле-матушке хоть какую-то преграду, к примеру, трусы.

Тет-а-тет с голым старцем под сенью отцветших сереневых кущ меня не привлекал.

– Пс-с! Это вы тут соболезнования раздаете? – спросил дедок и на диво ловко перебрался через подоконник.

Я облегченно выдохнула: на старце были треники – древние, посеревшие и истончившиеся от бесчисленных стирок, легким движением чьей-то руки с ножницами превращенные в шорты.

– А вы кто? – притворившись, будто не услышала вопроса, поинтересовалась я в ответ.

– Убитый горем тесть, – бодро сообщил дедок и, воровато оглянувшись на окно, скользнул на свободный край лавки. Рука его привычно нырнула в травяные заросли и приподняла над лопухами блеснувшее стекло. – Помянем Дрона?

– Позже, – пообещала я.

– На соболезнования? – обнадежился дед. – От моей-то ни копейки и ни капли не допросишься, уперлась – жди поминок, и все тут! А я, быть может, страдаю. Мне, быть может, Дрон как родной был. Тоже дурак, не нашел, куда получше поджениться, угодил в наше змеиное гнездышко. – Он снова пугливо оглянулся. – Одни мы с ним друг у друга были, как лучи света в темном бабьем царстве…

– У Дрона Джон был, – напомнила я, изящно сворачивая на интересную мне тему.

– Тю! Это не у Дрона Джон, это у Джона Дрон был, – захихикал дедок.

– В чем разница? – не поняла я. – Если они были лучшими друзьями…

– Если! – уточнил дед. – Лучшие друзья, ха… Я те так скажу: Джон Дрона использовал, а наш дурак и рад был. Он же кто? Никто, ночной сторож в спортивной школе, а что оттуда поимеешь? Козла домой припрешь, пудовую гирю или поролоновый мат? – Он опять захихикал. – Лопух он был, наш Дрон, бестолковый и неудельный.

– А Джон?

– О! Тот у Дрона был – кумир! С юности еще, вроде даже со школы. – Дед поерзал на скамье, снова выудил из лопухов неполную бутылку, посмотрел на нее с тоской и неохотно вернул на место. – Знаешь, как бывает у пацанов? Один – ведущий, второй – ведомый. Первый сильный, смелый и вообще всем хорош, девки липнут к нему, парни уважают, а второй – каша манная, размазня натуральная, крутому другану в рот смотрит, вьется рядом, крошки за ним подбирает. Вот это Джон и Дрон, они всю жизнь так.

– То есть Джон был успешный, а Дрон к нему примазывался?

– Ну! – Дед кивнул и снова воровато оглянулся на открытое окно. – Даже Зойку нашу за ним подобрал: она же сначала с Джоном крутила, а потом тот ее бросил, тогда ей и Дрон уже сгодился.

Где-то хлопнула дверь.

– Ну, побёг я! – заторопился дедок и со сноровкой, выдающей немалую практику, совершил стремительную ретираду со скамейки в комнату за окном.

Я только и успела просунуть в щель между смыкающимися створками сторублевку. Какая скорбь – такое и соболезнование.

Вернулась Ирка и, почесывая пробор, задумчиво сообщила:

– Я выяснила интересную подробность. Осиротевшее семейство узнало о смерти Косоногова вчера вечером, а рыдать Зоя Романовна начала за сутки до этого! Вот как так? Неужели предвидела?

– Откуда информация?

– Соседка сказала. – Ирка махнула рукой за угол. – По ее версии, не иначе как у Зойки вещий сон был. Печально пророческий.

– Муж стоял на облаке и прощально махал ей рукой? – вспомнив бабку Плужникову, скептически уточнила я. – У меня другая версия. Тут мне одна птичка начирикала, что у Зойки до замужества был роман с лучшим другом Косоногова, неким Джоном. Потом тот ее бросил, а Дрон утешил и в жены взял.

– И?

– И я вот думаю: узнать бы, как здоровье этого самого Джона. Не случилось ли с ним чего плохого примерно за сутки до убийства Косоногова?

– О! Ты думаешь, Зоя оплакивала свою старую любовь? – Голубые глаза подруги загорелись, как ксеноновые фары авто: Ирка обожает мелодрамы. – Тогда это просто жутко трагично: потерять одновременно и бывшего, и нынешнего! Но как такое могло случиться, я бы хотела знать подробности. – Она нетерпеливо огляделась, словно надеялась увидеть кого-то, способного ей это незамедлительно сообщить.

– Моя птичка чирикнула, что Дрон и Джон дружили еще со школы, так что, думаю, туда нам и дорога…

– В нашу родную шестую школу! – перебив меня, с большим чувством провозгласила подруга. И тут же озадачилась: – Где хоть она находится?

Интернет Всезнающий не подвел – дал ответ. «Наша родная» шестая школа оказалась поблизости, всего-то в пяти кварталах от змеиного гнездышка, как назвал жилище недружного семейства родитель Зои Косоноговой.

Мы сели в машину и направились к СОШ № 6.

У окруженного решетчатым забором здания типичной архитектуры кипела работа. Дети, вооруженные вениками, яростно мели дорожки, поднимая в воздух клубы пыли.

– Умножать и вычитать, энергично подметать учат в школе, учат в школе, учат в школе! – напела Ирка, слегка переиначив слова популярной песни.

– Во всяком случае, наш Герасим без смены не останется, – сказала я и утвердительно чихнула.

– Скроемся от пыльной бури в помещении. – Ирка заторопилась к массивным дверям.

Охранник на посту не сидел – вероятно, во время школьных каникул он отдыхал, так что в здание учебного заведения мы вошли беспрепятственно. Там было сумрачно и тихо, как в церкви, только где-то наверху периодически бухал в пол, пробуждая гулкое эхо, одинокий ленивый мяч.

– Куда идем? – Ирка повела руками, предлагая мне выбрать направление.

– Наверх – к начальству, – рассудила я и пошла к лестнице. – Если не сам директор, то какой-нибудь завуч должен нести вахту…

– И что будем врать? Легенда о том, что мы бывшие выпускницы, боюсь, не прокатит, – на ходу озабоченно зашептала подруга.

– Значит, не будем врать, – легко согласилась я, окинув пытливым взором просторы второго этажа.

В дальнем конце широкого и длинного коридора виднелся вход в спортивный зал, а в тупике короткого и узкого я заприметила дверь, обитую красным дерматином.

– Звукоизоляция – это роскошь, доступная только директору, – рассудила я, вспомнив свой опыт работы в школе.

Пять долгих лет в этих мрачных застенках… Иному преступнику за убийство меньше дают.

Я вспомнила, что как раз убийствами, вернее, их дилетантским расследованием мы сейчас и занимаемся. А значит, нечего стоять столбом, опасливо глядя на дверь директорского кабинета: я уже и не ученица – за родителями не пошлют, и не учитель – выговор не сделают.

– Нам сюда! – Я решительно прошагала к дерматиновой двери, толкнула ее и оказалась в узкой приемной, обшитой потемневшими от времени деревянными панелями и оттого чрезвычайно похожей на пенал.

Или на гроб – у кого какие ассоциации.

В пенале (или в гробу) помещалась кудрявая дева в пене кружев. С нарядным светлым платьем разительно контрастировали резиновые боты – черные, глянцевые и непоседливые, как пара особо крупных мадагаскарских тараканов.

Сидя за столом под окном и нервно переступая ботами, словно осуществляя бег на месте, дева лепетала в трубку стационарного телефонного аппарата:

– Ну течет же… ну не знаю… ну как я сама?! Ну нет, пришлите водопроводчика… Секундочку. – Она прикрыла заунывно поквакивающую трубку ладонью, перевела тоскливый взгляд на нас и сообщила: – Директора сегодня не будет, завуча тоже.

Я даже поздороваться не успела.

– Водопроводчика вызывали?! – гаркнула Ирка, выступая вперед.

– Ну да… Но…

Дева посмотрела на трубку в руке, потом снова на Ирку.

Та замерла, выкатив грудь, как новобранец перед командиром, – только крепдешиновые рюшечки трепетали.

– Вы водопроводчик? – недоверчиво уточнила дева.

Моя подруга молча запустила руку в сумку, пошарила там и вытащила разводной ключ.

Хомяк Сапиенс – так я в шутку называю нашу дорогую Ирину Иннокентьевну. Она невероятно запаслива, в ее торбе всегда есть нужные вещи на любой случай.

Подозреваю, если бы деве понадобился не водопроводчик, а сантехник, Ирка так же легко и непринужденно достала бы из своей ручной клади, к примеру, крышку сливного бачка унитаза.

– Где протечка? Показывайте. – Водопроводчица ловко поиграла разводным ключом.

– Идите за мной! – Дева вскочила и заспешила из приемной.

Ирка пошла за ней. А я осталась. Подергала дверь кабинета директора – закрыто, оценила скудный интерьер, высмотрела в застекленном шкафу скопище пестрых грамот в рамках, латунных медалей на полосатых лентах, алюминиевых кубков с гравировкой и бесцеремонно уволокла с этой выставки достижения учебного хозяйства большой и толстый фотоальбом.

Интуиция меня не повела: это была школьная летопись. На страницах альбома помещались традиционные памятные фотографии – групповые снимки выпускников и их учителей.

Я вспомнила: участковый говорил, что Андрей Косоногов восьмидесятого года рождения. Приплюсуем к восьмидесяти семнадцать…

Фото выпускников 1997-го в альбоме имелось. Десятый класс в том году был один, на снимке красовались двадцать четыре выпускника и восемь преподавателей в овальных пузырях персональных карточек.

Андрей Витальевич Косоногов в далеком восьмидесятом году был молод, зелен и кудряв, как капуста. Большеглазый пухлощекий юноша с мягкими телячьими губами смотрелся подрощенным херувимчиком.

Я поискала на фото его лучшего друга, но никого по имени Джон среди выпускников не нашла. Это меня не обескуражило: я заранее знала, что Дрон и Джон – клички. Школьные прозвища из незатейливо переделанных имен.

Дрона на самом деле звали Андреем, а Джона…

Я пробежалась глазами по виньеткам с ФИО десятиклассников. Мальчиков в 10 А было меньше, чем девочек: всего девять. Три Сережи, Витя, Вова, Ваня, два Саши и Женя.

На взгляд филолога, Джоном наиболее естественно было назвать Ивана, поскольку Джон – распространённое английское мужское имя, происходящее от еврейского Йоханан и соответствующее русскому имени Иоанн, редуцированным вариантом которого как раз и является Иван.

Но у меня были сомнения в том, что школьники тоже это знали.

А посему я постановила считать искомым Джоном единственного в классе Женю – Евгения Ильича Дорохова.

Вообще-то аналогом имени Евгений в английском языке будет Юджин, но Женя и Джон звучат похоже, пацанам этого хватает. Точно знаю: мой муж своего лучшего друга детства до сих пор кличет Джоном, хотя тот давно уже Евгений Игоревич.

А Евгений Дорохов еще и выглядел подходяще: взгляд дерзкий, ухмылочка наглая – сразу видно, харизматичный тип. При таком пухлощекий кудрявый Дрон с коровьими очами вполне мог состоять вечным оруженосцем.

Я пересняла фото Дорохова камерой смартфона и поставила фотоальбом на место. Как раз вовремя – вернулись Ирка и дева.

– Я Вера, – сказала она мне, сияя улыбкой. – Простите, так внезапно все вышло, я даже не успела представиться. А вас я знаю, видела на экране, вы же на телевидении работаете?

– На нем, родимом, – согласилась я, не вдаваясь в подробности.

Вообще-то на телевидении я нынче только подрабатываю, когда подворачивается случай. Как прошлой осенью, когда мне очень удачно заказали фильм о трагически погибшем бизнесмене, убийство которого мы с Иркой расследовали в нашем фирменном стиле[1].

– Просто удивительно, что люди, которые работают на телевидении, умеют устранять протечки водопровода! – продолжала радоваться Вера.

Я вопросительно посмотрела на Ирку: что она наплела доверчивой девушке? Мне бы тоже знать это, чтобы наши версии не разошлись.

– Ну, я всего лишь перекрыла воду и устранила течь в резьбовом соединении, это даже какой-нибудь пишущий журналист сумел бы, – отмахнулась от комплимента моя подруга, такая же водопроводчица, как и телевизионщица.

– Хотите кофе? Ну или давайте чаю попьем, и вы расскажете, зачем пришли, – предложила Вера.

Ирка в сомнении покосилась на тумбочку, увенчанную стеклянной банкой с дешевым растворимым кофе.

– Спасибо, как-нибудь в другой раз, – вежливо отказалась я за нас обеих. – Заглянем к вам, когда директор будет на месте.

– А? – подруга глянула на меня, высоко подняв брови.

– Ага, – ответила я, медленно моргнув.

– Ну, тогда до свиданья. – Ирка прощально улыбнулась Вере и направилась к выходу, на ходу бросив через плечо: – А мастера все-таки вызовите, пакля – это сугубо временное решение…

Я мягко вытолкала ее из приемной и погнала по коридору.

– Идем уже! Пока ты устраняла течь, я нашла нужную информацию.

– Ну, я именно на это и рассчитывала, вызываясь на мокрое дело!

– Звучит двусмысленно.

– Ну, в контексте дела об убийствах…

– Ты подцепила словесного паразита. – Я остановила подружку. – Вера все время нукает, и ты теперь тоже.

– Да ну?! Ой, блин… Ну и как теперь от этого избавиться? – Ирка зачем-то энергично отряхнула оборки, будто Верино слово-паразит могло забиться в слои крепдешина.

– Помолчать немного, – посоветовала я. – Послушать чистую литературную речь. Промыть, так сказать, мозги живой водой родного слова.

– Ну так сядем. – Подруга кивнула на окно. За ним была баскетбольная площадка с пустыми длинными скамейками с двух сторон. – И ты мне хорошим русским языком расскажешь, что узнала в школе.

Глава шестая

После короткого брифинга на спортивной площадке мы с подругой расстались: она поехала за своими башибузуками, чтобы закинуть их на тренировку, а я вернулась домой на трамвайчике.

Лето еще не закончилось, но уже утекало сквозь пальцы, как быстро тающее мороженое.

Блестящий и яркий, словно игрушка, новый трамвайчик со свистом несся по рельсам, увитым кружевными тенями нависающих над улицами ветвей платанов и лип. За чисто вымытым стеклом мелькали кованые навесы над каменными крылечками, витрины кондитерских и булочных, цветные зонты на террасах уличных кафе, и даже закрытые по причине работающего кондиционера окна не мешали проникающим в вагон ароматам кофе, ванили, насыпавшихся на тротуар абрикосов и слив, а также плавящегося от жары асфальта.

Обычный краснодарский август, все, как всегда.

Лирическую картину испортил телефонный звонок. Вернее, используемое вместо него в привязке к этому контакту четверостишие.

– Мы писали, мы писали, наши пальчики устали! – напел мой мобильный весьма противным голосом, неумело стилизованным под детский. И пригрозил: – Мы немного отдохнем – и опять писать начнем!

– Не сомневаюсь, – буркнула я и неохотно приняла вызов.

Звонила Виолетта Комаровская – предводительница местного писательского сообщества с затейливо нескромным названием «Высшая проба пера».

Это литобъединение на 80 % состоит из матерых графоманов пенсионного возраста. Остальные – сборная солянка, включающая несколько заплутавших молодых дарований, одного или двух литературных критиков, пару журналистов, пишущих о культуре, вездесущих ушлых коучей по нетворкингу и алчных продажников коммерческих издательств.

Я к этому пестрому сборищу не принадлежу, тем не менее меня постоянно приглашают на его заседания. Виновата в этом Ирка: в вечном поиске партнеров по изданию поэтических сборников она посещает все графоманские тусовки и как-то однажды затащила туда меня. И всё! С тех пор – ни сна, ни отдыха измученной душе. Дважды в месяц, с регулярностью, способной посрамить график выплаты зарплаты в «Газпроме», бумагомаратели «Высшей пробы» пытаются затянуть меня к себе на шабаш.

– Дорогая Елена, и вновь я к вам с приятной вестью! – восторженно и со страстным придыханием возвестил в трубке звонкий женский голос.

– Слушаю вас, Виолетта, здравствуйте, – вздохнула я.

– У нас все по плану, и завтра мы, как договаривались, ждем вас у себя!

Я снова вздохнула. Деваться было некуда: я уже трижды продинамила гостеприимных графоманов, ссылаясь на экстремальную занятость в июле, и клятвенно обещала выкроить время для встречи в августе. Наступил час расплаты.

Не услышав от меня возражений, Комаровская сменила тон и заговорила деловито:

– Семнадцать ноль-ноль, литературное кафе «Гоголь-моголь», вы заявлены как почетный гость с выступлением длительностью до часа. Мы ждем вас персонально или с сопровождением? Плюс один, плюс два?

– Плюс один.

Я не сомневалась, что лучшая подруга не отпустит меня одну в графоманское логово, а кроме нее никто не пожелает убить дивный летний вечер на литературные чтения.

– Отлично! – Виолетта снова бурно возрадовалась. – Какая-то помощь для организации выступления вам нужна? Проектор для показа слайдов, музыкальное сопровождение, сценический свет? Или достаточно будет микрофона?

– Достаточно будет стула и стола.

На стул я собиралась сесть, об стол – биться лбом в неизбежном приступе горького сожаления о том, что приняла это приглашение. Выступление-то не у меня одной будет, каждый участник литобъединения, успевший накропать что-то за минувшие две недели, непременно поделится плодами творческого труда со всеми присутствующими.

– Да брось, какая проблема? Устанем слушать – уйдем по-английски, – успокоила меня Ирка, которой я позвонила сразу, как только закончила разговор с Виолеттой. – Лучше скажи, ты с темой своего выступления уже определилась?

– Да. Устрою показательный разбор полетов. – Я хищно усмехнулась.

Я нынче зарабатываю на хлебушек с маслицем как три в одном – писатель, журналист и редактор. В качестве последнего я регулярно получаю заказы на литературное редактирование текстов сразу от двух издательств. Одно из них – большое, солидное, лучшее в стране, другое – наоборот: маленькое, сомнительное, публикующее авторов за их же деньги. Качество материала, которое я получаю из второго источника, такое, что моя редакторская копилка разнообразных ляпов и перлов лопнет, если я не буду ее регулярно опустошать. Поэтому я периодически публикую в своем аккаунте в соцсети подборку «Записки злого редактора», конечно, не упоминая имен опростоволосившихся авторов.

Делаю я это, надо сказать, не ради лайков и не просто на потеху публике.

Мои «Записки злого редактора» – своего рода акция устрашения: таким образом мне удается отпугивать большую часть желающих навязать мне для безвозмездного прочтения, редактирования и рецензирования свои опусы.

Они же раньше, когда я была белая и пушистая, косяками ко мне в личку валили, как селедка на нерест! А теперь боятся, что их произведения попадут в число публично препарированных, и лишний раз не суются. Поэтому у меня есть время знакомиться с работами хороших знакомых и добрых друзей – им я никогда не отказываю.

– Твой разбор полетов – в тихой графоманской заводи? – Ирка весело ужаснулась. – Распугаешь всех борзописцев!

– Так и задумано. Не хочу, чтобы они меня массово атаковали, добиваясь помощи в продвижении в издательство № 1, - объяснила я. – Но не волнуйся, я буду деликатна и проведу разбор не их полетов, а чужих.

– А тебе и Чужие присылают свои романы? – пошутила подруга.

– Не сами Чужие, но их летописцы из наших. – Я поддержала шутку, вспомнив роман про войну бравых земных героев с инопланетными захватчиками, который все никак не могла домучить.

Хорошо, что по нему у меня дедлайна нет, он не от издательств по мейлу прилетел, а прямиком на домашний адрес – по почте от незнакомого отправителя. Я бы не взялась за эту работу, если бы на мой банковский счет не упала полновесная и щедрая предоплата.

Меня запоздало кольнула здравая мысль: откуда у этого анонимного летописца Чужих реквизиты моей карты? Выходит, мы с ним уже имели какие-то коммерческие отношения?

Но Ирка помешала мне поразмыслить на эту тему, попросив:

– Моё любимое процитируй обязательно.

Её любимое – это выдержки из присланных мне на редактуру сентиментальных романов. Некоторые авторы самым уморительным образом живописуют любовные сцены. «Он нежно взял ее лицо в ладони и положил на ступеньки» или «Он чутко взвесил ее груди, идеально уместившиеся во всех его руках» – в таком роде.

Я пообещала, что предоставлю ценителям прекрасного возможность со всей приятностью скотиться напал, и, закончив разговор, занялась составлением соответствующей подборки. Благо моя коллекция перлов и ляпов хранится в «облаке», и у меня есть к ней доступ со смартфона.

За интеллектуальной работой двадцать минут в трамвае пролетели незаметно, а дома меня ждал приятный сюрприз. Даже два!

Во-первых, сын приготовил обед – он это умеет, но обычно ленится.

Во-вторых, муж нашел время и, как обещал, поискал отправителя «писем счастья», одномоментное получение которых некоторыми жильцами нашего дома спровоцировало сразу три семейных скандала.

– Значит, так: у каждого письма есть заголовки, которые позволяют определить, с какого IP-адреса оно прилетело, через какие сервера проходило…

Колян попытался дать мне обстоятельное объяснение, но я эту попытку пресекла:

– Давай попроще и покороче. Не все тут компьютерные гении.

– Куда уж проще? – искренне удивился супруг. – Короче, сервис стимулирует пользователей указывать настоящее имя и мобильный телефон, так что личность отправителя установить легко, если только он не зарегистрировался под псевдонимом…

– Еще короче! – попросила я. – Ты выяснил имя и номер отправителя?

– Да! Держи. – Супруг пошарил у компьютера, едва не свалив очередную пирамидку из кофейных чашек, увенчанных яблочным огрызком – мистическое сооружение, которое мне строго-настрого запрещено разбирать, – и прилепил к моей протянутой ладони желтый стикер с записью.

Я посмотрела на циферки и буковки.

Телефонный номер оказался незнакомым, чего нельзя было сказать о ФИО.

«Евгений Дорохов» – бисерным почерком вывел на бумажке Колян.

Сладкие послеобеденные часы я потратила на поиски в соцсетях лучшего друга убиенного Андрея Косоногова.

Дороховых там оказалось намного больше, чем нужно. Аж восемнадцать Евгениев, три Жени (разного пола) и два Жеки! При этом локацию свою указали только пятеро, а собственное фото на аватарку поставили лишь двенадцать человек, остальные обошлись картинками из Интернета.

Я просмотрела все аккаунты, то и дело поглядывая на переснятое со школьного снимка фото искомого Дорохова, но никого похожего не нашла.

Поиск по имени «Джон» выдал мне десяток Леннонов и с полдюжины Элтонов, проживающих в городах и весях земли русской. Среди этих самозванцев нужного мне персонажа тоже не оказалось.

– То ли дело было в старые добрые советские времена! – посетовала Ирка, которой я сообщила о своем фиаско по телефону. – Придешь в адресное бюро, спросишь про Ивана Ивановича Иванова – и точно узнаешь место, где его искать. Там у дома лавочки, на них зоркие бабушки, в квартирах рядом чуткие соседи – Иван Иваныч весь на виду, как на витрине. А что теперь? Защита личной информации, закон о персональных данных – ищи того Иваныча свищи.

– Да ладно, как раз сейчас любую базу данных можно купить в два счета, – возразил Колян, который услышал нашу беседу, потому что я вывела подругу на громкую связь.

Не хотела занимать руки телефоном – продолжала рыться в компьютере. Думала, вдруг Всезнающий и Всеведущий Интернет пометет у себя по амбарам, поскребет по сусекам – и поставит Евгения Ильича Дорохова предо мной, как лист перед травой.

Не поставил.

Но базы данных Колян не зря упомянул.

– Последнее средство осталось, – со вздохом сказала Ирка. – Тяжелая артиллерия… Уж в полицейских-то базах кого только нет, небось и этот Дорохов сыщется. Позвонишь Сереге? А если он упрямиться будет, скажи, что Моржику из Керчи целый ящик свежей барабули подвезли, мы как раз думаем, не пожарить ли ее сегодня вечером…

– Отличная мысль, в котором часу подъезжать? – активно вмешался в разговор Колян.

Договорились собраться к семи. Муж немедленно умчался в магазин за белым вином к рыбе для дам и пивом для джентльменов, а я собралась с мыслями и позвонила Лазарчуку.

Про барабулю сразу говорить не стала, оставила этот весомый аргумент про запас. Начала издали:

– Привет, как дела?

– Боюсь, сейчас ухудшатся, – пожаловался полковник и торопливо почавкал, а потом чем-то хлюпнул. – Всё, я готов, говори!

Мне даже совестно стало. Вечно мешаю бедняжке Лазарчуку трапезничать, звоня со своими вопросами.

«Нет, это потому, что кто-то слишком много ест!» – сказал мой внутренний голос с противными интонациями Кролика из мультфильма про Винни Пуха.

Я отбросила сомнения и колебания. Подумаешь, позвонила в разгар трапезы! Ведь по важному делу. И вообще, хороший полицейский должен быть всегда готов пить чай-кофе вприкуску с шокирующими новостями.

– У меня к тебе предложение, – сообщила я. – Давай меняться?

– В смысле, к лучшему? – по-своему понял полковник. – Я – за. Особенно если вы с Максимовой начнете с того, что перестанете совать свои носы куда не надо.

– Не дождешься! – твердо сказала я.

Вот ведь нехороший полицейский. Не ценит помощь активной общественности.

– А меняться я предлагаю информацией.

– Опять двадцать пять… Впрочем, ладно, давай, но ты первая! И учти: меняться будем по курсу один к одному, а не как ты любишь – я тебе все тайны следствия, а ты мне шиш с маслом!

– Не доверяешь старой верной подруге? Фи, как некрасиво. – Я запросто могла бы развить тему черной полицейской неблагодарности, но не стала отвлекаться. – Тогда слушай: перед тем, как разгрызть ядовитый зуб, Золотухин орал на жену, потому что узнал о ее неверности. А откуда у него взялась эта информация, вы выяснили?

– Да мало ли…

– Нет, это важно! Вряд ли ты в курсе, но той ночью, вскоре после полуночи, сразу несколько наших соседей получили эсэмэски с каким-то компроматом. Одной даме сообщили, что ее муж играет на деньги в шахматы, другой – супруг злостно нарушает диету, поедая чебуреки, а Коляну открыли личность поганца, который подло пробил колесо его машины. Думаю, Золотухин внезапное знание получил из того же источника.

– Интересно, кто же это такой информированный?

– А я скажу тебе, кто. Колян выяснил, на кого зарегистрирован адрес, так что я могу сообщить тебе ФИО и год рождения, а ты уже…

– Год рождения вы, умные такие, тоже через почту узнали? – Полковник не скрывал сарказма.

– Нет, год рождения я примерно высчитала, зная дату окончания школы, но это сейчас не важно. – Я не собиралась выдавать Лазарчуку всю раздобытую нами информацию оптом. Иначе в следующий раз не на что будет тайны следствия выменивать. – Вопрос в другом: можешь поискать этого гражданина в ваших закрытых базах?

– С учетом возможности того, что это из-за его сообщения трагически погиб рогоносец Золотухин? Запросто. – Полковник не стал кричать «Нет, нет, ни за что на свете!» – редкий случай. – Диктуй его ФИО, год рождения и телефончик тоже.

– Сейчас все тебе пришлю, – пообещала я, обрадованная и обнадеженная. – И буду ждать от тебя ответочку.

На удивление, ждать пришлось совсем недолго.

Лазарчук перезвонил через тридцать секунд после того, как я отправила ему обещанное сообщение.

– Ты серьезно? – спросил недоверчиво. – Евгений Дорохов, который Ковбой Джонни?

– Он что, уголовник с кликухой?! – охнула я.

– Наоборот, – непонятно ответил Серега. – Но это не телефонный разговор. Давай так: я к вам вечером заеду…

– Не к нам! – быстро возразила я и рассказала про барабульку.

– Окей, тогда я вечером заеду к Максимовым, – охотно согласился полковник.

Очевидно, это был не тот случай, когда место встречи изменить нельзя.

И Лазарчук положил трубку, оставив меня терзаться любопытством и теряться в догадках: как это – «наоборот»? Не уголовник с кликухой, а безымянный борец с преступностью?

В дверь позвонили. Поскольку мои мужики плотно сидели за своими компьютерами, оба в наушниках и по горло в работе, я открыла сама.

– Держи, это яблоки. – Марина Лосева сунула мне в руки увесистый бугристый пакет и переступила порог, не дожидаясь приглашения. – У нашего нью-деда в этом году какой-то невероятный урожай, уже не знаем, куда их девать. Водички дашь? – Она обмахнула лицо подолом длинной майки и пожаловалась: – На третий этаж поднимаюсь, как на Эверест. Это уже годы, да?

Версия мне не понравилась. Мы с Маринкой ровесницы.

– Это сидячий образ жизни, – не согласилась я и налила приятельнице холодной минералки.

– Ничего себе – сидячий! – Управдомша всплеснула руками, едва не разлив водицу. – Да я как белка в колесе, то одно, то другое!

– Еще кто-то умер? – опасливо поинтересовалась я.

– А то ты не знаешь! Какие-то птицы массово сдохли во дворе – отчего, почему? Надо же выяснить! – Маринка выхлебала воду и со стуком поставила на стол стакан. – Рассказывай!

– Я к этому не имею никакого отношения! – Мне не понравился инквизиторский тон управдомши. – Я не особо люблю птичек, а голубей откровенно не жалую, читала, что они хуже крыс, но это же не значит, что я стану их убивать!

– А кто говорит, что это ты их убила? Есть подозрение, что они сами отчего-то сдохли, а массовый падеж пернатых во вверенном мне дворе – это, я тебе скажу, дело серьезное. Ковид, вон, с одной летучей мыши начался, а у нас тут сразу несколько птиц. Рассказывай: ты видела печальную картину своими глазами, а я – нет.

– Дядя Боря, Герасим, Татьяна Васильевна и Леха Барабанов тоже видели, – добросовестно перечислила я всех зрителей ночного шоу.

– Их я уже расспросила, – кивнула Маринка, доставая из кармана укороченных штанов свернутую трубочкой тетрадь и ручку. – Всех, кроме Барабанова, он беспробудно спит. – Итак, что это были за птицы, как выглядели их безжизненные тела?

– Неповрежденными. – Мне припомнились ощипанные куры моей бабушки. – А почему ты сразу думаешь о самом плохом? Может, те птицы не сдохли, а просто наклевались винных ягод и уснули?

Я хотела успокоить управдомшу, а получилось наоборот.

– Господи, что за жуткую картину ты рисуешь?! – Маринка вытаращила глаза. – Только представь: если они не сдохли, просто уснули, а Герасим их в мешок закинул и в мусор выкинул. Они там потом очнулись – в тесном замкнутом пространстве мешка, в шоке и ужасе…

Я представила и содрогнулась. Тема мешков в последнее время вообще сделалась очень пугающей.

– Стой! – Маринка трактовала мою дрожь неправильно. – Поздно бежать их спасать, бак с мешком еще утром вывезли, иначе я бы уже вызвала эпидемиологов и отдала птичьи трупы на анализ…

В дверь опять позвонили. Я пошла открывать, и Лосева, продолжая неаппетитный рассказ, потащилась за мной.

На пороге стоял Герасим с метлой.

Это меня удивило. До сих пор фронт работ дворника не распространялся на внутренние помещения дома, за исключением подвала. Лестницы у нас подметает и моет Катя Челышева – это ее скромный заработок. Правда, наличие пяти малолетних деток мешает ей делать это регулярно, так что наши подъезды не всегда чисты.

Герасим был взволнован – и явно не санитарной обстановкой на лестнице.

– За мной, скорее! – призвал он и, развернувшись, порысил вниз по ступенькам с метлой на изготовку.

Поскольку дворник не уточнил, к кому, собственно, относится его призыв, я увязалась за ним и Маринкой.

Мы торопливо протопали вниз по лестнице, выскочили из подъезда, пересекли двор и оказались у сетчатого забора, отделяющего его от соседнего.

Под прорезанной в заборе дырой и уходящей в проем трубой теплотрассы лежало что-то темное, меховое, похожее на старый пыльный воротник.

– Вот! – Дворник осторожно подпихнул находку метлой, выталкивая ее из тени толстой трубы. – Тоже сдох!

– Это же кот! – горестно ахнула я и потянулась к темной тушке. – Что ж вы его метлой-то, он, может, живой еще…

– Не трогать! – гаркнула Маринка и звонко шлепнула меня по руке. – Ой, извини, я не хотела так сильно, тебе же не больно?

– Ему тоже не больно, – вмешался Герасим. – Я что, по-вашему, дохлого кота от живого не отличу?

Мы с Маринкой ничего не ответили. Я с тихим шипением потирала ушибленное запястье, а управдомша с угрюмой сосредоточенностью взирала на дохлого котика.

– До того, как ты подпихнул его метлой, он лежал за забором, а это уже чужая дворовая территория, и отвечает за нее другой управдом, – хмурясь, сказала Лосева. – Теперь, спасибо тебе, это моя зона ответственности. А дохлый кот посерьезнее мертвых птичек… Так! Отошли все! Я звоню в МЧС.

– Чего сразу в МЧС-то? – слегка струхнул Герасим.

– Ты! – Маринка развернулась и ткнула пальцем в его грудь так, что дворник попятился. – С тобой еще особый разговор будет. Птиц зачем в контейнер выкинул? Мертвые животные носят статус биологических отходов и в соответствии с ветеринарно-санитарными правилами их сбора, утилизации и уничтожения подлежат сожжению!

– Так я костер тут должен был развести?! – Герасим тоже психанул.

– Совсем уже? – Маринка покрутила пальцем у виска. – Дворник вправе лишь сообщить о местонахождении тел четвероногих или пернатых в управляющую компанию или в единую диспетчерскую службу города…

– Я тебе сообщил! – Герасим отвесил управдомше шутовской поклон, отступил в сторону, отвернулся от нас и даже руки на груди попытался скрестить, да метла помешала.

– Матчасть не учат, правил не знают, – пожаловалась Маринка, шаря по карманам в поисках мобильного. – Вообще-то, конечно, мне положено в администрацию округа сообщить или в городскую коммунальную службу, но не в такой же ситуации! Сначала птицы, теперь кот, кто следующий? Собаки или сразу люди? МЧС уж точно быстро среагирует, есть надежда, что не все мы умрем…

Я тихо попятилась, отступая к своему подъезду.

Лосева – редкая пессимистка и отчаянная паникерша, она даже небольшую неприятность способна раздуть до проблемы всемирного масштаба. Нет сомнений, что из нынешней, соглашусь, подозрительной ситуации Маринка выжмет максимум. После МЧС, наверное, еще в ВОЗ и ООН позвонит, оно мне надо – в таком грандиозном спектакле участвовать?

Пользуясь тем, что управдомша занята разговором по телефону, а дворник стоит ко мне спиной, я убежала к себе и подняла домашних по тревоге приказом:

– Живо поднимаемся, одеваемся и эвакуируемся к Максимовым, пока тут не началось!

– Мы же к семи собирались, – напомнил муж, снимая наушники, не заглушившие мой командный голос. – Приедем раньше – будем рыбу чистить, оно нам надо?

– Во-первых, барабулю не чистят и даже не разделывают. Максимум, чем тебе грозит преждевременное появление у Максимовых, – постоишь у кипящего котла вместе с Моржиком.

– И с пивом! – Муж дорисовал картинку, просветлел челом и через полминуты уже выключил свой макбук.

Не понадобилось даже придумывать, что во‑вторых.

Зато сына пришлось оттаскивать от компьютера в четыре руки – он никак не мог уйти с криптобиржи по-английски. Лишь угроза всей семьей на неопределенный срок оказаться под домашним арестом из-за борьбы с неизвестной эпидемией подействовала: воспоминания о тоскливом коронавирусном локдауне еще не изгладились из юношеской памяти.

Через десять минут после сигнала управдомши о чрезвычайной ситуации на вверенной ей территории мы сели в машину и покинули наш нескучный двор.

– Некоторые серии вполне можно пропустить, – покосившись на меня, сползающую на пассажирском сиденье, чтобы избежать прямого попадания укоризненного взгляда Маринки, поделился со мной Колян собственной проверенной тактикой.

У Максимовых было весело и шумно. Глава семьи раскочегаривал в саду многофункциональную печь, где можно приготовить что угодно (хоть Иванушку на лопате, кстати говоря). Его супруга в доме громыхала противнями, дверцей духовки и прочим кухонным железом. Хозяйские дети, судя по собранным рюкзакам, снаряжались в суровый и дальний поход.

– Вроде бы и Северный, и Южный полюс уже открыты? – проходя мимо близнецов, с сосредоточенным пыхтением навьючивающих собак, поинтересовался Колян.

– А мы к озеру пойдем, – сообщил кто-то из башибузуков. Когда близнецы избавились от дефектов речи, я перестала их различать. – Там у нас водяной монстр завелся, его уже три человека видели.

– Больше не увидят, – пробормотала я, оценив пристроенный на спину овчарки арсенал из пары водяных ружей, игрушечного трезубца, самодельной рогатки и пистолета с присосками.

На вторую собаку, меньшей грузоподъемности, была навьючена бухта капронового шнура с заранее завязанной петлей. Судя по ее размеру, водяной монстр в местном озере завелся крупный, с хорошо откормленного бегемота.

– Ой, это же надо зафиксировать для истории! – загорелся мой собственный сын и сунул мне в руки сумку с привезенными деликатесами. – Мам, я с мелкими пойду, пригляжу за ними и заодно фотки сделаю.

Я оглянулась на кухонное окно, из которого высунулась разрумянившаяся Ирка.

– Пусть идут, – сказала она. – Нам спокойнее будет. А рыбы мы им оставим, вернутся – поедят, если своего монстра не добудут.

Экспедиция, громыхая снаряжением, потянулась прочь со двора.

– Фух, как же кстати подвернулось это озерное чудище! – порадовалась подруга, закрыв глаза и подставив разгоряченное лицо прохладному ветерку. – Вечер обещает быть особенно приятным…

– Озерное чудище с тобой не согласилось бы, – заметила я, прислушиваясь к отдаляющимся звукам боевого клича – участники экспедиции начали отрабатывать его загодя, еще на марше.

Я бы на месте чудища нырнула поглубже и сидела там, не высовываясь.

– Будем надеяться на лучшее. – Подруга исчезла из окна и появилась в двери. – И на то, что это чудище не одноразовое.

Она села на верхнюю ступеньку деревянного крыльца и приглашающе похлопала по теплому дереву рядом.

– Присядь, расскажи мне, что нового.

– Где именно? В стране, в мире? – Я опустилась на ступеньку, с которой открывался прекрасный вид на ухоженный внутренний двор со множеством цветущих растений и альпийской горкой, увенчанной бетонным кубком садового вазона. Из него волной выплескивались зеленые плети с крупными белыми бутонами.

– Можно не так масштабно. – Ирка проследила за моим взглядом. – Это ночной вьюнок, на закате цветы раскроются и аромат будет – м-м-м-м! Даже запах жареной рыбы бесследно потеряется.

– Поэтому ты назначила общий сбор на семь – закат у нас нынче в половине восьмого, и к моменту, когда мы сядем за стол, вьюнки истребят вонь и чад от рыбы?

– Нет, просто у Сереги рабочий день до шести, и примерно час ему понадобится, чтобы по вечерним пробкам проехать через весь город, – объяснила подруга. – Так что тебе сказал Лазарчук, он добыл информацию о загадочном Джоне?

– Несомненно, – кивнула я. – Но не пожелал ею со мной делиться в телефонном разговоре, обещал поведать при личной встрече.

– Теперь поведает, никуда не денется. – Ирка встала и потянулась. – Начнем накрывать на стол? Предлагаю сидеть в саду, там эффект вьюнков будет сильнее.

С королевской точностью – за минуту до семи – прибыл Лазарчук: уже в цивильном, в шортах и майке, значит, успел заскочить домой и переодеться. Оставив машину за забором, он влетел в калитку, осматриваясь и принюхиваясь – явно в надежде безотлагательно найти обещанную барабулю.

Как же! Подступы к жареной рыбке мы с Иркой грамотно преградили столом и садовыми креслами, в коих и устроились, как в засаде.

– Блин! – огорчился полковник, столкнувшись с неожиданным препятствием.

– Могу и блинов напечь, – невозмутимо согласилась Ирка, приветственно помахав званому гостю пучком свежей зелени.

Я забрала его и энергично покрошила в салат, после чего тоже помахала Сереге зазелененным ножом.

– Я понял, понял! – Он поднял руки. – Вы типа Сфинксы. Чтобы пройти дальше, я должен разгадать загадку, а иначе плохо будет. Ладно, спрашивайте!

– Присядь. – Подруга развернула к нему свободное кресло.

– Что, разговор будет долгий? – расстроился полковник.

Он наконец учуял запах рыбы и услышал звон стаканов из-за кустов, скрывающих печку и обосновавшихся у нее Коляна и Моржика.

– Это зависит только от тебя, – приободрила я. – Выкладывай все, что знаешь, без задержки – и сможешь присоединиться к мужской компании. Колись, что тебе известно о Евгении Дорохове?

– И почему ты назвал его Ковбоем Джонни? – влезла Ирка.

– Так его звали у нас в отделе, когда я еще капитаном был. – Лазарчук оглядел полуоформленный стол, стянул с ближайшей тарелки кусочек колбаски и сунул его в рот.

Показал, стало быть, что он очень голодный. Но мы не сжалились.

– Дальше! – потребовала я и переставила блюдо с мясными нарезками подальше от голодного полковника.

– А Жека Дорохов в отдел стажером пришел, – продолжил Серега и потянулся к сыру.

Ирка стремительно – кобра позавидовала бы! – выдернула и это блюдо из-под шарящей руки.

– Да что ж такое-то! – Пустые руки пригодились полковнику, чтобы досадливо шлепнуть себя по коленкам. – Ладно, слушайте все, что знаю: Ковбоем Жеку прозвали за нелюбовь к субординации и пренебрежение приказами, он нагловатый был, с самомнением и злопамятный, обиды не глотал. Дерзил начальству, вольничал – а у нас такого не терпят. Короче, в отделе Дорохов не прижился и после стажировки у нас не появлялся. Вообще в органах не задержался, вскоре ушел на вольные хлеба. В охранной фирме какой-то работал, потом, я слышал, в пинкертоны подался…

– Куда? – не поняла Ирка.

– Ну, в частные детективы!

– Тогда все сходится! – Я громко хлопнула в ладоши. – Теперь все понятно!

– Вот и хорошо! Тогда я пошел. – Лазарчук выскользнул из кресла, как мыло из мыльницы, и, ловко обогнув стол, шмыгнул за куст.

Я перестала радоваться и недовольно посмотрела ему вслед:

– Вот торопыга! А у меня еще есть что сказать и спросить!

– Не волнуйся, и скажем, и спросим – куда он денется с подводной лодки? – успокоила меня Ирка. – Сейчас рыба дожарится – и все соберемся за одним столом. А пока ты мне одной объясни свое внезапное понимание. Что там у тебя сошлось?

– Жека-Джон Дорохов был частным детективом, так? – Я сунула в рот кусочек колбаски. Ирка посмотрела неодобрительно, но смолчала, ожидая продолжения. – А по классике у сыщика должен быть помощник…

– Дружище Косоногов! – смекнула она.

Я кивнула:

– Да! Уж не знаю, как часто Дорохов привлекал его к своим делам и насколько глубоко в них погружал, но у нас есть факт: квартиру стариков Ребровых арендовал Косоногов, а обитал в ней или, скорее, периодически туда наведывался, Дорохов.

– Это была его конспиративная квартира. – Ирка тоже кивнула.

– Типа того. Пошли дальше. – Я потянулась к блюду с сыром и сунула в рот кусочек маасдама.

Давно заметила: когда жуешь – лучше думается. Даже не знаю, почему. Может, импульс от размеренных движений нижней челюсти передается выше и включает шарики и ролики в черепной коробке?

– А мы с тобой, если помнишь, уже задавались вопросом, кто это такой пронырливый и наблюдательный разузнал секретики жильцов нашего дома, – продолжила я. – Для справки: окна квартиры Ребровых выходят и на двор, и на парк.

– Значит, это сыщик Дорохов, когда бывал в вашем доме, по привычке присматривался-прислушивался и всю добытую информацию складировал, – рассудила подруга. – По принципу «авось, пригодится».

– Соображаешь, – похвалила я. – Продолжим наше дедуктивное рассуждение. Добытую информацию – всю, не только тайны нашего мадридского двора – сыщик где-то хранил.

– В компе, – подсказала подружка, – где ж еще в наше время?

– Скорее, в «облаке», – уточнила я. – И, поскольку Дорохов, по словам нашего друга Лазарчука, был человеком злопамятным и обиды не глотал, он должен был предусмотреть какой-то механизм возмездия…

– Какой механизм? – не поняла Ирка.

– Возмездия! Ответочку, которая автоматически прилетит обидчику, если ему не сможет отомстить сам сыщик.

– Это если, к примеру, его убьют и в мешок затолкают, а потом тело в пруд выбросят? – оживилась подруга, нащупав связь сюжетов.

– Именно такой! – подтвердила я. – Сама понимаешь, у частного детектива опасная работа, клиенты разные бывают, фигуранты в разработке – тем более наверняка желающих сплавить назойливого сыщика куда подальше…

– Например, в пруд, – вставила Ирка.

– …было немало, – закончила я. – И сам Дорохов, конечно же, это понимал – оценивал вероятность того, что однажды его пристукнут, как реальную, но, разумеется, не мог заранее угадать, кому именно это удастся.

– И потому должен был предусмотреть ответочку широкого профиля! – сообразила подруга. – Такую ковровую бомбардировку – всем сразу, без разбору! Авось в числе прочих накроет и кого надо!

– Совершенно верно, – согласилась я. – А это значит, что в случае внезапной смерти сыщика должны были разом вскрыться все накопленные им чужие секреты и тайны. Вопрос: как это можно осуществить технически, если Дорохов не был ясновидящим и не знал заранее дату своей гибели?

– А вдруг был и знал?! – Ирка округлила глаза.

– Не в ту сторону думаешь, – предупредила я. – Отходишь от дедуктивной линии.

– Ну, если ей следовать, акт возмездия должен был осуществить помощник сыщика.

– Правильно! Но как он мог наверняка узнать, что тот погиб?

– А вот это действительно вопрос, – задумалась подруга. – Разве что помощник был медиумом, и дух убитого сыщика без промедления явился к нему…

– Опять не в ту сторону думаешь.

– Да, пожалуй, извини. А что нам подсказывает дедуктивная линия?

– Был какой-то сигнал, по которому Косоногов нажал на кнопочку «Отправить» – и масса заранее подготовленных разоблачительных писем вывалилась на головы всех, без разбору, клиентов и фигурантов, как кара небесная за смерть Дорохова. – Я встала и попыталась заглянуть за кусты. – И по этому поводу мне бы хотелось приватно пообщаться с твоим мужем…

– Насколько приватно? – Ирка напряглась.

– В твоем присутствии, – успокоила я ее.

– Тогда нет проблем. – Подруга тоже встала, развела руками густую зелень и покричала в образовавшуюся брешь: – Моржик, зайка, мне очень нужна твоя помощь! Будь добр, подойди на секундочку!

Я одобрительно улыбнулась. Упоминание срочной помощи гарантировало, что Моржик явится один, без любопытствующих товарищей.

Мне не хотелось слишком щедро делиться информацией с Лазарчуком. Я, наверное, как Дорохов – злопамятная. Возможно, это общая черта всех частных детективов.

Пусть настоящий полковник, если он без должного уважения относится к женскому любительскому сыску, сам тянет лямку расследования, без нашей с Иркой неоценимой помощи.

– Да, дорогая? – Слегка нетрезвый веселый Моржик явился, поигрывая мускулами.

Наверное, подумал, его попросят что-то принести, достать, переставить – использовать грубую мужскую силу.

– Присядь, милый, – ласково попросила Ирка. – У нас к тебе есть один важный вопрос.

– А что я сделал?! – сразу заволновался Моржик.

– Спокойствие, только спокойствие! – Я выступила вперед. – Речь о делах давно минувших дней. Фактически нужна твоя помощь как эксперта.

Много лет назад, еще до знакомства с Иркой, ее супруг, который сейчас носит имя Сергей, звался Монте, имел гражданство другой страны и на благо ее служил секретным агентом. Мы об этом не говорим, но домашнее прозвище Моржик, образованное Иркой из слияния уменьшительных имен Монтик и Сержик, служит вечным напоминанием о тех временах[2].

– Скажи, пожалуйста, нет ли такого устройства, очень маленького, которое можно спрятать на теле или даже вживить, чтобы оно отправило сигнал, если человек вдруг умрет? – спросила я, тщательно подбирая слова.

Ирка посмотрела на меня с уважением, Моржик – с подозрением:

– А это тебе зачем? Во что вы ввязались?

– Ни во что, просто детектив пишу, – ответила я – и даже не соврала.

Всегда пишу какой-нибудь детектив, по четыре книги в год сдаю своему любимому издательству.

– А, тогда ладно. – Наш эксперт успокоился. – Да, были у нас такие штучки. Но ты же понимаешь, что моя информация – двадцатилетней давности?

– Это даже хорошо, – заверила его я. – За двадцать лет такие штучки должны стать куда более доступными и вполне могли перекочевать из уникального снаряжения спецагента в арсенал рядового частного сыщика.

– А как они выглядели, эти штучки? – спросила Ирка, с новым интересом обшаривая взглядом мускулистый торс супруга, по причине долгой вахты у кипящего котла облаченного только в шорты.

– Не смотри так, у меня ничего подобного нет, – хмыкнул Моржик. – Как они выглядели? В мое время – как горошины с радиоэлектронной начинкой. На теле – как маленький бугорок под кожей, вроде вздутия от укола или укуса комара.

– А как они действовали? – спросила я.

– Очень просто. Если сердечная деятельность полностью прекратилась – через некоторое время идет сигнал, получив который в Центре снимают шляпы и фуражки, дабы почтить память павшего.

– Горошина, значит, – повторила я и прикусила ноготь.

Как бы узнать, нет ли на теле, найденном в озере, подозрительного бугорка?

– Спасибо, зайка, можешь идти. – Ирка признательно чмокнула мужа и тут же стерла ему память о заданном вопросе по методу Штирлица – последней запоминающейся фразой: – А барабулю нам еще долго ждать, она у вас не пережарится?

– Да все прекрасно с барабулей, последнюю партию в котел загрузили, вот-вот готово будет! – Моржик резко вскочил и умелся за кусты.

– О чем думаешь? – От проницательной подруги не укрылась моя озабоченность.

– Думаю, если из озера вытащили Дорохова, то где-то у него на теле спрятана такая горошина. Она посигналила, и Косоногов отправил компромат в рассылку.

– Что-то не сходится, – возразила Ирка. – Народ в вашем доме «письма счастья» получил еще до того, как Косоногов явился на конспиративную квартиру Дорохова.

– Да на квартиру он совсем с другой целью явился, не для того, чтобы письма отправить. Они же в «облаке» висели, при наличии пароля были доступны из любого места и с любого устройства, – объяснила я. – Думаю, на съемную квартиру Косоногов пришел, чтобы забрать оттуда ценные вещи Дорохова. Там плазма здоровенная, холодильник, стиральная машина, посудомойка, сплит-система, даже мебель – всё не хозяйское, жилец в пустую квартиру заехал, как я помню.

Пока я перечисляла имущество квартиросъемщика, Ирка кивала, а потом резко вскинула голову и спросила:

– А комп? У сыщика должен быть компьютер, ты его видела?

– Нет, – с невольным удивлением ответила я, припоминая. – Странно, но компа не было. А ведь я видела в комнате отличный рабочий стол и дорогое компьютерное кресло, как раз возле него убитый Косоногов лежал…

Мы переглянулись.

– А что, если он не зря у стола оказался? Как раз компьютер искал, к нему в этот момент кто-то сзади подкрался и – хрясь по голове?! – понизив голос, нашептала Ирка. – А комп унес потом, потому-то ты его и не увидела.

– Стоп, стоп, не торопись, дай подумать… Во-первых, я могла не увидеть комп просто потому, что он в каком-то другом помещении находился. Говорю же, я в той квартире только в одной комнате была, в спальню, на кухню и в санузел не заглядывала…

– А зря, – вставила Ирка.

Я развела руками.

– Во-вторых, возвращаясь к твоей версии о том, что компьютер сыщика унес убийца Косоногова: зачем, по-твоему, он это сделал?

– Охотился за какой-то информацией, зачем же еще!

– Да, но ведь вся компрометирующая информация уже ушла в народ в рассылке! Ничего нового сыщик накопать не мог, он уже мертв был!

– Нестыковочка, – подумав, согласилась подруга и махнула рукой. – А, да ну их, эти детективные дела! У мужиков, наверное, уже барабуля готова, пора за стол садиться. Выбрасывай все из головы, сейчас будем рыбу есть.

Глава седьмая

Возвращались мы от Максимовых поздно, уже за полночь. Поскольку и Колян, и я за долгим ужином пили вино, за рулем был наш юный трезвенник – сын, а он водитель неопытный и потому очень осторожный. Во двор мы зарулили медленно, парковались долго – остаться незамеченными не получилось.

Выйдя из машины, я нос к носу столкнулась с управдомшей.

– Так-так. – Она постучала носком шлепанца по асфальту. Звук получился влажный, чавкающий – двор был мокрый, хотя дождя вроде не наблюдалось. – Значит, пока мы все тут как один, некоторые из нас сами по себе, да?

– Марин, ты же дипломированный филолог, выражайся яснее, – попросила я, рукой за спиной давая знак мужу и сыну ретироваться.

Иногда нужно, чтобы все как один, а иногда – чтобы один за всех. Я Лосеву со студенческой скамьи знаю и в состоянии ее нейтрализовать.

– Мы, значит, тут санировали все! Обеззараживали! – Управдомша символическим жестом охватила просторы в границах двора. – А вы…

– А мы эвакуировались, сознавая серьезность ситуации, – перебила я и сразу же пошла в наступление. – А чем именно была заражена наша территория, выяснили?

Лосева смешалась.

– Ничем, – веско молвил голос свыше. На втором этаже чиркнула спичка, и пламя осветило невозмутимую, как у сфинкса, физиономию дяди Бори Трошина. – Котейка, царствие ему небесное, отравился.

– Сам? – невольно вырвалось у меня.

Вроде котов-суицидников в природе не бывает. И ядовитых зубов у них нет.

– Сожрал отраву какую-то, – ожила Маринка. – Может, одну из тех птиц, что тут валялись. – Она кивнула на лужу посреди двора. И вдруг встрепенулась, гаркнув: – Вера, куда?! Пластик – отдельно, специальный контейнер поставили!

Вера Седнева из четвертой квартиры попыталась спрятать за спину пакеты с нерассортированным мусором, но не сумела: спина у нее узкая, а полные пакеты очертаниями походили на дирижабли.

– Ну что за люди! – Лосева нашла новую тему для страданий и переживаний. – Боремся, боремся за звание Двора образцового содержания, а они никак раздельный сбор мусора не освоят!

– Мара, какой раздельный?! – Седнева яростно сдула со лба потный локон и тоже завелась: – Чтобы просто собрать и вынести, бригада клининга нужна. Не квартира, а авгиева конюшня!

– Мальчик хорошо отметил день рождения? – с пониманием пыхнул со своего балкона дядя Боря.

Вера вскинула голову, как норовистая лошадь:

– Так юбилей же! Аж двадцать лет! С весны канючил: мам, позволь, мам, разреши, мам, мы тихонько, все цивильно будет, мам, ну мы же взрослые! Ты, мам, на дачу давай, а мы тут все сами, тебе даже делать ничего не придется, отдыхай там, мам! Ага, как же! – Она громко фыркнула, усугубляя сходство с лошадью. – Кухню засвинячили – девочки их сами готовили, в комнатах все вверх дном, всюду немытые тарелки, рюмки, пустые бутылки, объедки, огрызки!

При слове «огрызки» я автоматически подняла голову и посмотрела на балкон бабки Плужниковой. Странно, что-то нет нашей бессонной старушки-гранатометчицы на вечном боевом посту…

– А одежда?! – Седнева еще не закончила жаловаться на сына и его гостей. – Я ж ему специально к празднику и шорты, и футболку, и носки, и трусы – новое, белоснежное! Было. – Она вздохнула и понурилась. – Пришлось все это, даже кеды, в тазу с отбеливателем замочить, после обычной стирки пятна не сошли, только побледнели…

– Это их Светлана Петровна бомбанула чем-то ядреным, – с удовольствием объяснил дядя Боря. – Шарахнула сверху, как шрапнелью, чтобы не шумели во дворе.

– Чем, интересно? – пробормотала Седнева. – По цвету на пейнтбольные кляксы похоже.

– Да вишней же! – уверенно сказала Маринка. – Бабусю кто-то угостил, у нее на двери пакет висел, ты же видела. – Она кивнула мне.

– Что? Вишней?!

В моей голове вспышками стробоскопа одна за другой коротко высветились отдельные картинки: вишня в пакете на ручке двери, бурые кляксы на асфальте двора, дохлые птицы с клювами в чем-то красном, мертвый дворовый кот.

– Мара, за мной! – Я снова глянула на пустой балкон бабки Плужниковой и побежала к подъезду.

Лосева догнала меня на втором этаже. Перепрыгивая через две ступеньки, она выдохнула:

– Что… еще… страшное… у нас… стряслось?

– Боюсь, то же самое. – Я выскочила на верхнюю площадку лестницы, согнулась и уперлась руками в колени, спеша отдышаться.

– Еще кто-то, как Верка, мусор не сортирует?! – У управдомши было свое представление о страшном.

– Нет! Еще кто-то, как Золотухин и Косоногов, того! – Я подошла к двери Плужниковой, уже не украшенной плодово-ягодными дарами, и одной рукой придавила кнопку звонка, а другой заколотила в дверь.

– Ты с ума сошла, так стучать и трезвонить! Бабуся помрет с перепугу! – Лосева моего намека не поняла.

– Мара! – Я оглянулась на нее, не прекращая звонить. – Я боюсь, что бабуся УЖЕ померла!

– Да с чего бы это?! – Маринка искренне удивилась.

Мне, впрочем, тоже прежде всегда казалось, что бабка Плужникова как неотъемлемый элемент нашего старого дома будет жить вечно. Или, по крайней мере, до тех пор, пока здание не снесут по причине ветхости или какой-нибудь городской реконструкции.

– А с того, что ее угостили вишенками, поклевав которые сдохли птички, сожрав одну из коих, помер котик! – объяснила я.

– Это не мы! Мы ей только яблоки дали, вишню кто-то другой, вот честное слово! – Паникерша Маринка успела подумать, что в отравлении старушки обвинят ее ближайших соседей Лосевых.

Вот, кстати!

– Мара, не держишь ли ты по-соседски запасные ключи бабы Светы? – спросила я, оторвав наконец палец от кнопки.

– Держу, а что? Она сама дала, ты не подумай…

– Мара! Потом будем думать, ключи тащи!

– Вот они, – побренчала увесистой связкой холеная рука.

Увлеченная штурмом двери, я и не заметила, как на площадке появилась Маринкина матушка Элина Абрамовна – в роскошном атласном халате с райскими птицами и в бигуди под чепцом. Из-за ее плеча выглядывал обеспокоенный Семен с веточкой петрушки в зубах. Поймав мой взгляд, он торопливо втянул траву внутрь, чавкнул и спросил:

– Что тут происходит?

– Может, лучше вызовем полицию? – струхнула управдомша.

Ее величественная матушка бестрепетной рукой вручила мне ключи:

– Открывай.

– А если бабка просто погулять пошла? – трепыхнулась еще Маринка.

– А если она помирает там?! – парировала Элина Абрамовна и похлопала трусоватую дочь по плечу. – Спокойно, Маруся, вообще-то именно на такой случай Светлана и дала нам ключи… Желтый от верхнего, белый от среднего, черный от нижнего, – объяснила она мне, видя, что я не могу разобраться с ключами.

Торопясь, немузыкально бренча и впопыхах царапая металлом краску на двери, я открыла замки – верхний желтым, средний белым, нижний черным, – толкнула дверь и позвала:

– Светлана Петровна! Ау, вы дома?

Она была дома.

Лежала на диване – очень неловко и неудобно: ноги на полу, тело на боку, одна рука свесилась, словно догоняя упавшую и откатившуюся шариковую ручку. Очки почти свалились и висели на одной дужке, придавленный грудью журнал со скандвордом в порыве ветра от распахнутой входной двери трепетал и шуршал страницами, как рассерженное насекомое.

– А ну разошлись! – прикрикнула на нас с Маринкой великолепная Элина Абрамовна, поскольку мы снова замерли в нерешительности, как совсем недавно над телом Косоногова в квартире Ребровых.

Надо как-то привыкать, что ли. Менять реакцию на подобные находки.

Мы расступились, Элина Абрамовна подошла к дивану, присела, подобрав полы халата, перед бабкой и приложила два пальца к ее морщинистой шее.

Мы затаили дыхание.

– Вж-ж-ж-ж? – отчетливо вопросительно прожужжал журнал.

– Ну чего встали? Живая она! «Скорую» вызывайте! – скомандовала Элина Абрамовна и встала, выдернув из-под живой (а с виду и не скажешь!) бабки источник нервирующего звука – журнал со сканвордом.

Разбудил меня телефон. Кого за это благодарить, я не посмотрела, а голос в трубке не узнала и даже напугалась:

– Ой, кто это?!

– Да я это, я, Лазарчук. – Хрипы в трубке с трудом складывались в осмысленные слова. – Прости, что так рано, но мне срочно нужна помощь друга.

– Что у тебя с голосом, Сережа? Стекловаты наелся? – Я села в постели.

– Вот! Потому и звоню. Не перебивай, мне разговаривать трудно. Напомни, что принимать от горла – стрептоцид или стрептомицин?

– Стрепсилс, Лазарчук! Стрептоцид – для лечения гнойных ран и инфицированных ожогов, а стрептомицин – антибиотик, когда-то от туберкулеза и чумы применялся.

– Зачем же их так похоже назвали? – возмутился полковник.

– Тайны нейминга. – Я пожала плечами. – А ты что, предрассветной порой решил навести порядок в домашней аптечке?

– У меня горло болит, – пожаловался Лазарчук.

– Бедненький, – сказала я язвительно. – А не надо было холодное пиво в себя заливать, как бензин в бак: литрами!

– Они заливали, а я чем хуже?!

– Они начали с домашнего лимонада со льдом, подготовили горло, а ты пришел с жары, распаренный – и давай хлестать холодное, как лошадь Мюнхгаузена! – Я вздохнула. – Стрепсилс-то у тебя в аптечке есть? Такие большие круглые леденцы?

– Угумн. – Похоже, полковник нашел леденцы и закинулся ими.

– Жениться тебе надо, Сереженька, – посоветовала я.

– Опять?! – ужаснулся старый друг.

– И снова! Жена бы и в аптечке порядок навела, и чаю бы тебе сейчас сделала, кстати, пей не горячий, а теплый, но побольше, и поесть бы приготовила, и бумагу с ручкой поднесла.

– А бумагу зачем? – не понял Лазарчук.

– Завещание писать! Ты же, судя по голосу, помирать собрался? Еще бы, горло заболело – всё, кранты тебе!

– Не язви, – попросил больной.

Но то ли мои колкости, то ли леденцы помогли – полковник перестал хрипеть, как умирающий, и даже разговорился:

– Про завещание я еще не думал… почти. Да это нынче и не модно – предсмертные записки калякать, сейчас даже суицидники свои прощальные слова не пишут, а наговаривают и отправляют голосовыми сообщениями… благодаря чему, кстати, многих успевают спасти. Да что там далеко ходить, твой сосед, который с зубом…

Лазарчук осекся, но я не дала ему отмолчаться:

– Золотухин? А что с ним?

– Ну ладно, дело закрыто за отсутствием состава преступления, так что можно уже и сказать, – разрешил себе полковник. – Он, Золотухин ваш, тоже объяснялку на свой телефон наговорил!

– Какую еще объяснялку?

– Ну такую: сознавая грозящие мне опасности, у меня нашелся способ безболезненно уйти из жизни в любой момент.

– Нельзя так говорить, это речевая ошибка, – машинально поправила я. – Можно так: сознавая грозящие мне опасности, я нашел способ уйти из жизни в любой момент.

– Как скажешь, тебе виднее. – Серега не стал спорить.

– Это он про свой ядовитый зуб? – уточнила я.

– Угумн.

– Ты что, уже второй леденец взял? Не части, их нужно принимать с интервалом в пару часов, – предупредила я. – Слушай, а эту объяснялку точно Золотухин наговорил? Сам, своим собственным голосом?

– Несомненно. – Полковник зевнул. – Ладно, спасибо за экспресс-консультацию и спокойной ночи.

Но снова спокойно уснуть у меня не получилось. В голове растревоженной мышкой шуршала и скреблась какая-то смутная мысль, кажется, ассоциирующаяся с Золотухиным и зубами. Я попыталась ее выловить, но не преуспела и махнула рукой: ладно, созреет – сама вылезет!

Второй интересный телефонный разговор в тот день состоялся ближе к обеду. Позвонила Лосева. Накануне мы с ней расстались примерно в два часа ночи: «Скорая», вопреки названию, прибыла по вызову без спешки, а мы с Маринкой, дожидаясь ее, стерегли беспробудно спящую бабку Плужникову. Опасались, что та все-таки отойдет в мир иной, но нет, старушка оказалась из тех людей, которые крепче гвоздей.

– Светлана Петровна снотворного перебрала, – сообщила мне Маринка.

Все-таки хорошо быть управдомом: как официальное лицо Лосева смогла добыть кое-какую информацию. Кому-то другому врачи вообще ничего не сказали бы – разве что родственникам, но их у Светланы Петровны нет.

– У нее были проблемы со сном? – удивилась я.

– Да уж наверное, если она днем и ночью на балконе сидела, – рассудила Маринка.

– Но я не видела в квартире никакого снотворного! Ни таблеток в аптечке, ни пустого блистера в мусорном ведре.

Я не повторила ошибку, совершенную в квартире Ребровых, и в жилище бабки Плужниковой осмотрелась как следует.

– Так ведь она весь свой мусор с балкона бросала! – напомнила Маринка. – Может, и блистер из-под снотворного туда выбросила, а Герасим подметал во дворе – и убрал всё. Так что твоя версия, будто бабку угостили отравленными вишнями, не подтвердилась.

– В вишни могли вколоть снотворное, – уперлась я. – И бабке очень повезло, что она съела совсем немного, основную часть угощения высыпала на Ромку Седнева и его гостей.

– Ой, да зачем кому-то бабку усыплять, не настолько она вредная, – отмахнулась управдомша.

У меня по этому поводу были свои соображения, но я не стала ими делиться с Лосевой. А вот Ирке чуть позже сказала:

– Думаю, наша бессонная бабка видела такое, чего не должна была.

– Например? – Подруга покосилась на меня и снова уставилась вперед, на дорогу.

Мы с ней ехали в кафе «Гоголь-моголь» на заседание литературного объединения с нескромным названием «Высшая проба пера».

– Например, убийцу Косоногова, – предположила я. – Он же вошел в квартиру Ребровых, а перед этим – в подъезд, и Светлана Петровна с балкона могла его видеть. Она, кстати, после того, как мы с управдомшей умирающего Косоногова нашли, заперлась у себя в квартире и даже полиции не открывала. Боялась, что станет следующей.

– Чем она объяснила внезапно возникший страх?

– По словам управдомши, явлением во сне покойного мужа, который выразительными жестами звал ее с собой.

– Это у нее сверхъестественная чуйка сработала, – заявила подруга, которая слишком часто и подолгу смотрит телевизор. – Нет, а что? Чего ты фыркаешь? Бабка явно улавливает какие-то тонкие вибрации. Не зря же она себе такую привычку завела – всякую плодово-овощную фигню с балкона выбрасывать. Как чуяла, что однажды это спасет ей жизнь! Небось, если бы она все «снотворные» вишни слопала, не откачали бы. А так – жить будет. Правда, птички померли…

Она пригорюнилась.

– Вообще-то, это только версия, которую уже нельзя подтвердить доказательствами, – напомнила я и тоже приуныла. – От тех вишен и следа не осталось: ни анализ сделать, ни происхождение установить…

– Ничего-ничего, правда все равно откроется. С нашей помощью, конечно! – Ирка подпихнула меня локтем, подбадривая, и ловко зарулила на стоянку. – Ну же, гляди веселей, не пугай унылой миной ранимых и трепетных прозаиков и поэтов! Мы приехали.

Ранимых прозаиков и трепетных поэтов в кофейне собралось человек двадцать. В основном это были принаряженные по мере сил и вкуса немолодые женщины, хотя присутствовали и три девицы под окном, и юноша бледный со взором горящим, и несколько бодрых пенсионеров.

Один дед показался мне знакомым, и я поглядывала на него с подозрением: кто таков?

– Где-то его видела, – шепотом сказала я Ирке.

– В вашем парке, наверное, лично я его там наблюдала, – ответила она, остро глянув на подозрительного деда сквозь очки, и снова вернулась к просмотру моих бумаг.

Отвязаться от Ирки, если ей что-то нужно, решительно невозможно, поэтому я не стала активно противиться ее горячему желанию составить мне компанию за столиком основного докладчика. Мы договорились, что я буду зачитывать ляпы и перлы разных авторов, а она станет эти шедевры уместно комментировать. Или помалкивать, если нечего будет сказать, но на такой вариант я всерьез не рассчитывала.

Когда это Ирэне Макс нечего было сказать? Да с нее станется прямо тут, на месте сложить балладу о происходящем шестистопным ямбом!

Собравшиеся снабдили себя кофе с плюшками и расселись, шушукаясь и постреливая глазами в нас с Иркой. Предводительница литературного сообщества Виолетта Комаровская произнесла небольшую пламенную речь, приветствуя своих соратников, представила почетного гостя – меня – и со словами: «Просим! Просим!», беззвучно соединяя ладони, отступила в уголок с хорошим обзором.

Сообщество вежливо похлопало и воззрилось в ожидании. Я отрекомендовала Ирку как подающую надежды поэтессу, которая будет сегодня мне ассистировать, и зачитала с листа первый перл:

– «Она бросила обвинение ему прямо в лицо, плюнув в спину».

– Несколько сложно представить этот акробатический этюд, правда? – прокомментировала Ирка.

Зал замер. Сообщество включило воображение.

– «Она бросила обвинение ему прямо в лицо, плюнув в спину», – повторила я.

Раздался первый неуверенный смешок, затем второй. Закрепляя успех, я продолжила:

– «Годы забрали у него все волосы, оставив лишь небольшие островки по бокам».

– И идет он дальше по жизни с волосатыми боками, бедняга, – фальшиво посочувствовала Ирка.

Смешки сделались веселее и дружнее.

Я продолжила:

– «Ее глаза засияли, как огни светофора».

– Один зеленый, второй желтый? – дотошно уточнила Ирка. – Или желтый и красный?

Народ развеселился. Кто-то уже хохотал от души, кто-то смешливо хрюкал в кофейный стакан. Мы с Иркой срывали аплодисменты.

– «Для зелья нужны были могильная крапива, кротовий коготь и кое-что довольно странное», – с невозмутимым видом читала я.

– А могильная крапива и кротовий коготь, конечно, самые заурядные ингредиенты, – поддакивала Ирка.

– «И она, когда каблук подломился, громко крякнув, упала», – продолжала я.

– А до этого серой утицей плыла, – добавляла подруга.

– «К сожалению, Олеся, на которой Антон женился, едва найдя постоянную работу, растолстела и подурнела», – читала я.

– Еще бы! Постоянная работа – она никого не красит, – вздыхала Ирка.

Я:

– «Эрик устало кивнул головой, широко зевнул ртом и потер лоб рукой…»

Ирка, наставительно:

– Надо было еще посмотреть глазами, понюхать носом, пнуть ногой и поерзать задом.

Я:

– «Пароход дал газу и под радостные крики публики быстро растаял вдали».

Ирка, морща лоб:

– Тут непонятно: то ли газ веселящий, то ли конструкция двигателя необычная?

Я:

«– Ирма! – вскричала матушка, в ужасе топорща глаза на строптивую дочь. – Что с тобой, ты так кошмарно выглядишь!»

Ирка:

– Матушке на себя бы посмотреть! Сама красотка, можно подумать, со встопорщенными-то глазами.

Народ рыдал и бился головами о столешницы. Восторг присутствующих не охладил даже последующий детальный разбор этих и других ошибок. Мы тщательно препарировали десятка три самых разных ляпов, потом по многочисленным просьбам присутствующих еще немного почитали с листа и бисировали с непревзойденным:

– «Королевский пекарь был выше всяких похвал, барон не мог оторвать взгляд от его пышных булок».

– Хочется осторожно уточнить, какова ориентация барона?

Виолетта Комаровская подошла к нам из своего угла, вытирая слезы:

– Если бы я знала, как это будет, продавала бы билеты, а не сделала бесплатный вход!

– В следующий раз, – успокоила ее Ирка.

– Следующего раза не будет, – шепотом возразила я, ретируясь с лобного места в задние ряды благородного собрания. – Считаю, моя гуманитарная миссия выполнена.

– Стой! Ты куда?! Так сразу драпать мы не можем, это будет невежливо! – Подруга не дала мне просочиться за дверь. – Нас с тобой слушали, и еще как, теперь мы должны послушать других.

Пришел мой черед биться головой о столешницу.

На мое счастье, сегодня активисты литобъединения не зачитывали свои произведения. Нынешняя встреча имела характер рабочей: коллеги рассказывали друг другу о тонкостях своего творческого процесса и делились полезными лайфхаками.

Одна дама-поэтесса, пишущая баллады и элегии, рассказала, как она ищет неизбитые рифмы.

– Беру то слово, к которому нужно подобрать идеальную пару, и вместо первой его буквы подставляю другие – по алфавиту, – сообщила она.

Народ потребовал уточнения.

– Ну, скажем, нужно мне зарифмовать слово «конник», – дама, спец по романтической поэзии, охотно привела пример: – Я убираю первую «К» и последовательно заменяю ее другими согласными. Сначала «Б», потом «В» – и так далее. Бонник, вонник…

– Вонник – отличный неологизм, очень выразительный, – пробормотала я, сморщив нос.

От романтической поэтессы невыносимо несло какими-то сладкими арабскими духами.

– …гонник, донник, – азартно продолжала дама. – О! Донник, есть такое слово!

– Род травянистых малолетников семейства бобовых подсемейства мотыльковых, – машинально прокомментировала моя аграрно образованная подруга. – Некоторые виды – лекарственные растения, ценные кормовые, хорошие медоносы…

– И рифма тоже ничего, – справедливости ради заметила я. – Конник – донник, а? Даже какая-то логическая связь угадывается между всадником и кормовой базой его скакуна.

– «Как в седло взберется конник – лошадь бросит кушать донник!» – будто услышав меня, дама-поэтесса тут же пустила в дело найденную рифму. – А если мы продолжим подбор, то дальше по алфавиту еще будет «С» – сонник, и это тоже превосходный вариант. «Заглянула дева в сонник – ей в ночи приснился конник», согласитесь, это интригует?

Публика согласилась, и даму проводили аплодисментами.

Потом вышел застенчивый бледнолицый юноша. Смущаясь, он признался, что пропивает все свои стихи. Аудитория заволновалась.

– В смысле, вы что же, пропиваете гонорары?! – утратив томность, с места выкрикнула простоволосая волоокая дева.

Собравшиеся загудели. Тема гонораров крайне живо интересовала всех присутствующих, и обойти вниманием сделанное юношей признание его коллеги по творческому цеху никак не могли. Вопросы посыпались градом:

– То есть вам исправно платят за ваши сочинения?

– За стихи?!

– Причем такие суммы, что на них можно напиться?!

Юноша, наконец-то разрумянившись, вскинул руки, усмиряя народное волнение:

– Нет, нет! Вы меня не так поняли. Я не пропиваю свои строки, а пропеваю их! Буква «Е», а не «И» – от слова «петь».

Про пение аудитории было куда менее интересно, чем про оплату поэтических трудов, и дальнейший рассказ младого стихотворца о том, как он добивается безупречной мелодичности своих строк, слушали невнимательно. Аплодировали без энтузиазма, выразив жиденькими хлопками откровенное разочарование.

Третьим вышел тот самый дед, который показался мне знакомым. Он высокомерно отстаивал превосходство документальных произведений над художественными, чем задел присутствующих за живое. В зале оказалось мало авторов, творящих в жанре нон-фикшн.

– Как всем нам, должно быть, известно, для документальной прозы характерно построение сюжетной линии исключительно на реальных событиях, с редкими вкраплениями художественного вымысла, – назидательно вещал старикан.

– Он пишет мемуары, – склонившись и приобняв нас с подругой за плечи, шепотом пояснила незаметно подошедшая Виолетта Комаровская.

– Известная личность? – Ирка прищурилась, разглядывая старика. – Как зовут?

– Михаил Иванович Лосиков.

– Не слышала, – призналась подруга. – Но видела!

Комаровская уже испарилась – так же бесшумно, как подкралась к нам, – и Ирка пояснила мне одной:

– Вспомнила – он подсел ко мне на лавку в парке, и мы даже перебросились парой слов. Дедуся нес какой-то бред о слежке, а я посоветовала ему носить в жару панамку, чтобы голову не напекало.

– Похоже, все-таки напекло, – заметила я, краем уха слушая разглагольствования мемуариста Лосикова.

– Скажи, а все писатели такие? Записки на манжетах, всё в копилочку, нам каждая соринка в желудке витаминка? – тихо спросила подруга.

Я кивнула:

– Иногда сама себе напоминаю того дивно запасливого мужичка из анекдота, который ехал по дороге, увидел дохлую ворону, подобрал ее и закинул в телегу со словами: «Пригодится…» А через год проезжал там же и выбросил, резюмировав: «Не пригодилась…» Только я бы не выбросила. Дохлая ворона – это же шикарная вещь, самое то в сюжете мистического романа или ужастика.

– Дедуся тоже оригинально трактует реальные факты, – не без уважения отметила Ирка.

Лосиков как раз хвастливо рассказывал, как он вычисляет тех, кто тайно ведет за ним наблюдение.

– Иногда эти «мышки-наружки» очень хорошо маскируются, но все равно их выдают какие-то несоответствия, – самодовольно вещал Михаил Иванович. – К примеру, сидит на скамейке в парке бомж, казалось бы, чего тут удивительного? Полчаса сидит, час – ну некуда человеку податься, отдыхает там, где можно. Обычный такой бомж, я бы сказал, классический: штаны и куртка в пятнах, борода лохматая, из-под шапки нестриженые космы паклей, рядом тележка, в ней квадратная сумка доставщика пиццы, еще какое-то барахло…

Я выпрямилась и стала слушать внимательнее.

– Банальная, в общем, картина, глаз не цепляет. Но! – Лосиков поднял шишковатый указательный палец. – При ближайшем рассмотрении выясняется, что от бомжа нет никакого дурного запаха, его пятнистая одежда не грязная, а просто маскировочной окраски – добротные вещи из магазина спорттоваров, из отдела для охотников. А длинный кривой шов на рукаве – не неумелая штопка некрасивого разреза, а имитирующая ее строчка! Какой же это бомж?

– Знакомый! – ответила я с чувством, но негромко, и не мемуаристу, а Ирке. – Я не раз видела его в нашем дворе. С той самой квадратной зеленой сумкой на тележке…

– И что?

– А то, что прежде он частенько у нас шнырял: то у мусорки крутился, то в подвал лез. Но в последние дни что-то совсем не попадается мне на глаза…

– И что? – повторила подруга.

Я посмотрела на нее:

– Ты же сама говорила, что видела в подвале мешок с трупом! А у нас в доме все живы… кроме Золотухина и Косоногова, но они без мешков…

– А, ты сейчас прикидываешь, кто мог быть в том мешке, среди живых соседей недостачи не находишь и думаешь: не бомжа ли я видела, пугающе упакованным в полиэтилен? – сообразила Ирка. – Успокойся, не его. Лицо в мешке было гладким – безбородым.

– Он мог побриться, – неуверенно возразила я.

– Ага, и еще помыться, как положено по христианскому обычаю перед смертью, – съязвила подруга. – Кстати, насчет мытья, точнее, пребывания в воде: мы же вроде склонялись к тому, что наш труп в мешке – один из тех, которые полиция из озера выловила? И зачем в таком случае приплетать сюда какого-то бомжа, если этим убитым вполне может быть друг Косоногова? Тот самый сыщик, который тайно пользовался квартирой в вашем доме?

– Не знаю, как это проверить, – призналась я, растерянно огляделась, словно надеясь найти какую-то подсказку, и только тут заметила, что литераторы смотрят на нас с неодобрением, а некоторые даже шикают, призывая к тишине.

Лосикову все-таки удалось увлечь аудиторию, а мы своим шушуканьем мешали публике внимательно слушать.

– Пойдем. – Я встала, не разгибая спины, и потянула за собой к выходу такую же скрюченную Ирку.

Мы вышмыгнули из заведения и только на крыльце распрямились. Подруга даже сладко потянулась:

– Ах, как хорошо тут, на свежем воздухе! – сделала несколько энергичных рывков руками, разминаясь после утомительных литературных посиделок, и бодро сбежала с крыльца к лавочке в кустах. – Садись и слушай.

Я села и приготовилась слушать. Даже глазами похлопала, показывая – вся внимание.

– Думаю, пора прямо спросить Серегу, опознали ли они мужика из озера.

– Так он же не скажет!

– Почему это? Сказал «А», скажет и «Б»! Мы…

Я непонятливо моргнула:

– Мы тоже будем перебирать буквы и рифмы?

– Мы будем перебирать факты и укладывать их в одну версию! Вспомни: Лазарчук уже признал твое право участвовать в расследовании смерти Золотухина…

– Ты преувеличиваешь, – снова перебила я. – Полковник просто выдал мне часть информации, потому что хотел узнать мое экспертное мнение об этом сюжете…

– Ну! Считай, привлек к расследованию! – не смутилась подруга.

– Это дело закрыли, Золотухина признали самоубийцей, – напомнила я.

– Поэтому наша задача – убедить полковника, что нелепая гибель Золотухина – только часть дела, ведь так оно и есть. – Ирка поерзала на лавке и замерла, сосредоточиваясь. – Следи за логикой. Погибший Золотухин скрипел зубами, включая ядовитый, из-за того, что получил компромат на жену, отправленный ему убитым Косоноговым по сигналу о смерти Дорохова. В этой истории целых три покойника!

– Насчет Дорохова мы не уверены.

– Вот и спросим Серегу, не Дорохова ли они выловили из пруда! Звони нашему дорогому другу, не будем тянуть.

Я послушно достала смартфон, послала вызов полковнику и, не дожидаясь отклика, первой заговорила:

– Привет страдальцу, как твое больное горло?

– Лучше, – нормальным голосом отозвался Лазарчук. – Похоже, леденцы и теплое питье помогли.

– А то! – Я приободрилась.

Простую человеческую благодарность еще никто не отменял – теперь Сереге труднее будет отказать мне в маленькой просьбе.

– Тогда скажи, пожалуйста: вы опознали тело из пруда, – это Евгений Дорохов, он же Джонни Ковбой?

Полковник в трубке закашлялся. Не иначе, держал за щекой целебный леденец и подавился от неожиданности.

– Зха… чхем… и пха… чхему…

– Зачем и почему я интересуюсь? Отвечаю: мы тут решили, что все недавние ЧП в нашем доме не случайны. Смерть Золотухина, Косоногова, птиц и кота…

Ирка толкнула меня локтем, чтобы я не уходила в сторону от заранее намеченной линии беседы.

– Про птиц и кота не понял, – прокашлявшись, признался Лазарчук.

– Про Золотухина и Косоногова, кажется, тоже, – съязвила я. – Смотри: Золотухин разгрыз капсулу с ядом, когда скандалил с неверной женой. Информацию он получил в одном из писем, отправленных Косоноговым, а накопал этот компромат Дорохов. Золотухин мертв, Косоногов мертв, так жив ли Дорохов?

– Вот это свое дедуктивное рассуждение подробнее объясни, пожалуйста. – Полковник сделался серьезен.

Ирка, внимательно прислушивающаяся к разговору, в знак одобрения показала мне большой палец, а потом перевернула его вниз – мол, добивай уже.

И я добила:

– Мы думаем, что Дорохов запланировал массовую рассылку собранного им компромата в случае его внезапной смерти. А на кнопку «Отправить» нажал Косоногов, когда узнал, что его друг-сыщик мертв. Сигнал о гибели Дорохова могло послать миниатюрное устройство, вшитое ему под кожу: Моржик рассказывал, что есть такие. Вы хорошо осмотрели мужика из пруда, у него нет подобной отметины?

– Вроде вздутия от укола или укуса комара? – вырвав у меня смартфон, подсказала Ирка.

– Привет, Ирина Иннокентьевна, и ты там?

– Считай, что меня тут нет! – Подруга хорошо помнила первоначальную договоренность.

– Думаете, мы сами со всем этим не разберемся? – Кажется, полковник тянул время, не желая отвечать на неудобные вопросы. – Не доверяете родной полиции?

– Знаешь, как говорят? Доверяй, но проверяй! Это не мои слова – народные, – ответила Ирка.

– Не будем о фольклоре. – Я вернула себе трубку. Дискуссий о великом русском слове на сегодня было достаточно. – Скажи по существу: труп из озера – это Дорохов?

– Да.

– Отлично! То есть, гм… Царство небесное Евгению Ильичу… А что насчет сигналки на его теле?

– Посмотрим.

– Бросил трубку, – сообщила я Ирке и спрятала смартфон в сумку. – Но я попозже перезвоню и еще раз спрошу про сигналку.

Однако перезванивать не понадобилось. Примерно через час, когда подруга уже завезла меня домой и отправилась к себе, пришла короткая эсэмэска от нашего общего друга-полковника: «Есть. На правом плече».

Глава восьмая

И снова меня разбудили голоса во дворе.

Одновременно со сном меня покинули сожаления по поводу возможного ухода Герасима. Да кому нужен такой шумный беспокойный дворник?! Найти бы уже, в самом деле, какого-нибудь кроткого немого…

А утро было прекрасное, в такое грех не поспать подольше. Кажется, впервые за лето температура воздуха упала до двадцати двух градусов, дул приятный легкий ветерок, неся горьковато-пряный аромат подступающей осени.

Я выбралась из постели и подошла к окну с намерением, как минимум, выразительно погрозить болтунам во дворе кулаком – может, дошло бы, что за негуманную побудку в семь утра можно и санкции от недовольных жильцов схлопотать.

Но оказалось, что тишину нарушает не дворник, а управдомша. Это я спросонья не разобрала голоса, хотя они были мне знакомы.

Под будущим украшением двора – как бы деревом, пока что больше похожим на гротескный подсолнух, – ругались Маринка Лосева и экс-теща Косоногова.

Маринка, одетая по-домашнему – в обтягивающие шорты-велосипедки и маечку, – зябко куталась в просторную шаль и демонстративно врастала в землю. Наседающая на нее собеседница, низкорослая, толстая и вся в черном, пыталась сдвинуть управдомшу с места.

На взгляд сверху пара сильно походила на тореодора и быка. Особенно хорошо в эту воображаемую картину вписывалась Маринкина красная шаль.

– Вы обалдели – так орать?! – высунувшись из окна, сердитым шепотом вопросила я, поскольку моего грозящего кулака возбужденные дамы попросту не заметили.

Они яростно спорили. Недобитая горем теща что-то требовала, Лосева ей отказывала. Противостояние грозило затянуться.

Я натянула шорты и майку, сунула ноги в шлепанцы и поспешила во двор.

Иногда для примирения конфликтующих сторон необходимо явление миротворца с дубиной. Или хотя бы с грозящим кулаком.

– Вот! – Увидев меня, с хмурым видом сбегающую с крыльца, Маринка нелогично обрадовалась. – Сейчас мы спросим знающего человека!

Косоноговская теща развернулась ко мне, как бык к матадору, взглянула исподлобья, яростно раздувая ноздри, но ничего не сказала. Похоже, не узнала. Должно быть, не разглядела как следует в прошлый раз, с ней же преимущественно Ирка общалась, а в нашей паре подруга – фигура гораздо более заметная и запоминающаяся.

– Скажи, Елена, разве можно посторонним вторгаться на место преступления?

– Ни в коем случае! – ответила я на автомате – просто потому, что Маринкин тон и сама постановка вопроса априори требовали от меня отрицания.

Секундой позже до меня дошло очевидное:

– Гражданка хочет вторгнуться в квартиру Ребровых?

– Представляешь? Вот, уважаемая Лариса Дмитриевна требует немедленно дать ей ключи. – Лосева решила, что в моем лице обрела союзницу.

Как бы не так! Я вообще-то тоже не прочь была вторгнуться в ту квартиру, так что скорее скооперировалась бы с упомянутой гражданкой.

– Там наше имущество! – вступила в разговор набычившаяся Лариса Дмитриевна. – Не имеете права препятствовать вывозу!

Я быстро огляделась, ожидая увидеть поблизости машину с грузчиками. При нашей первой встрече косоноговская теща произвела впечатление женщины крайне бесцеремонной и хваткой. Интеллигентной Лосевой против нее было не выстоять.

– Никакого вывоза в отсутствие хозяев, вы что? – испугалась Маринка, даже не заметив, что уже сдает позиции.

– А нашему имуществу они не хозяева! – Лариса Дмитриевна сделала шажок вперед, Маринка – назад. – Всё куплено на денежки жильца, а это мой покойный зятюшка, которого тут у вас насмерть убили, между прочим! Совсем за порядком не следите, какой вы после этого управдом?!

Аргумент был во всех смыслах убойный. Лосева, которая боится потерять свою должность, сдулась:

– Ну, я не знаю…

– Я знаю! – Я втиснулась между управдомшей и наседающей на нее экс-тещей. – Начнем с того, что находящееся в квартире движимое имущество приобрел гражданин Дорохов, являвшийся жильцом Ребровых де-факто.

– Чё? – Лариса Дмитриевна тоже растерялась, но лишь на секунду, и тут же снова пошла в атаку: – А вы докажите, что это всё Джон купил! Числился-то квартирантом кто? Наш Дрон.

– Чеками подтвердить факт приобретения имущества можете? Транзакции платы за съемное жилье с чьей банковской карточки совершались? – поинтересовалась я.

– Не знаю ничего, теперь там всё наше! – яростно фыркнув, уперлась Лариса Дмитриевна. – Джон, между прочим, по завещанию Дрону всё оставил!

– А вы сначала в права наследования вступите! – нашлась наконец Маринка.

– Да мы-то вступим, – угрожающе пообещала Лариса Дмитриевна, – не сомневайтесь даже, у нас вдовица безутешная и детки малые, мы своё возьмем не мытьём, так катаньем. А вы добро-то наше сохраните ли в целости и сохранности? Что-то сомневаюсь я. Вы тут убийство проморгали, небось, покражу тем более провороните. А мы с вас слупим потом всё до копеечки, будьте уверены!

– Э-э-э… – протянула Маринка и беспомощно посмотрела на меня.

Я поняла, что в способности Ларисы Дмитриевны «слупить с нее все до копеечки» Лосева ничуть не сомневается и отвечать за возможную «покражу» никак не хочет.

– Предлагаю компромисс, – сказала я и развернулась, чтобы подцепить обеих спорщиц под локотки. – Сейчас мы все идем в квартиру Ребровых, но ничего оттуда не выносим и не вывозим. Проводим инвентаризацию движимого имущества, составляем список, я готова подписать его как свидетель.

Под успокаивающее журчание миротворческой речи мы в сцепке начали движение к нужному подъезду.

– Я в этот список каждую вещь запишу, – предупредила Лариса Дмитриевна. – Ничего не упущу, даже не надейтесь!

– Пропал день, – пробормотала Маринка, не возражая, а смиряясь с неизбежным. – А какое хорошее было утро!

Ключи от квартиры Ребровых у нее были с собой. Видимо, выдвигаясь из своего жилища по зову настырной Ларисы Дмитриевны, Маринка заранее допускала возможность капитуляции.

– Прошу запомнить, я была против! – С этими словами Лосева открыла дверь квартиры Ребровых и отступила в сторону.

Лариса Дмитриевна протиснулась в прихожую и сразу же принялась там выразительно озираться, пытливо осматривая, щупая и чуть ли не нюхая предметы быта. Первой ее внимания удостоилась увенчанная одинокой бейсболкой рогатая вешалка, относительно которой Маринка поспешила сказать:

– Это испокон века тут стоит, старая вещь хозяев, не из новых покупок!

– Да не очень-то и нужно. – Фыркнув, Лариса Дмитриевна направилась в гостиную.

Мы с Лосевой помедлили на пороге. Слишком свежи еще были воспоминания о мертвом теле на полу той самой комнаты.

– После вас, – предложила Маринка.

Я вздохнула и проследовала за бестрепетной экс-тещей.

Та, невозмутимо высясь рядом с меловым контуром на полу, стояла у стола. Уже нашла там бумагу и ручку, приготовилась к составлению списка имущества!

– Ты! – Она ткнула пальцем в Лосеву. Оказавшись в квартире, мадам уверилась, что победила, и резко изменила манеру поведения. Теперь она давила и хамила, даже не пытаясь быть вежливой. – Пиши давай: стол письменный, кресло компьютерное, стеллаж книжный.

Я только порадовалась, что покойный Дорохов не захламил свою конспиративную квартиру, спартански обходясь минимумом мебели и личных вещей. Составление списка не должно затянуться.

– Кондиционер! – провозгласила Лариса Дмитриевна.

– Сплит-система, – поправила ее Маринка.

– Еще лучше, – согласилась с ней хозяйственная женщина. – Диван раскладной, на нем покрывало в клетку, на полу коровья шкура, на окнах шторы плотные и тюлевые. И всё в этой комнате, что-то негусто.

Она по-хозяйски уверенно потопала в спальню и оттуда обрадованно возвысила голос:

– О, а тут телевизор огромный! Новый, плоский… кровать двуспальная, покрывало «под зебру», две подушки, комод, платяной шкаф…

Мы с Маринкой заглянули в спальню с порога. Лариса Дмитриевна, вдохновленная и энергичная, растолкала нас, выбираясь обратно, и умелась на кухню. Оттуда она покричала:

– Холодильник большой двухкамерный, плита электрическая с духовкой, водонагреватель газовый! Ты пишешь там? Две машины – стиральная и посудомоечная, скороварка, кофеварка, микроволновка, электрогриль, тостер! Из мебели стол с тремя стульями, кухонный гарнитур – в ящики после заглянем, сначала все крупное опишем. А тут что? – Она выдвинулась в коридор и воззрилась на сдвижную дверь.

– Кладовка, – подсказала я. – Одна из двух, вторая в конце коридора.

– Из трех, – поправила Лосева.

Опись имущества оказалась процессом увлекательным, я ощутила, что помимо воли заражаюсь азартом Ларисы Дмитриевны.

– Третья в подвале, ты же знаешь, – договорила Маринка в ответ на мой вопросительный взгляд.

Лариса Дмитриевна попыталась открыть кладовку, но не преуспела – не поняла, что дверь не распахивается, а сдвигается.

– Вот так надо. – Я помогла ей.

Небольшая, примерно метр на метр, кладовка практически пустовала. С палки-перекладины свисал зимний вязаный шарф, на полу, занимая почти всю площадь, помещался не то чемодан, не то сундук – странно низкий и квадратный.

– Так, а тут что? – Лариса Дмитриевна наклонилась и попыталась выволочь лежащий плашмя сундук-чемодан из кладовки, не сообразив, что он элементарно не пройдет в дверь, но обрадованно сказала:

– О, тяжесть неподъемная!

Наверное, подумала, что там полтонны золота в слитках.

– Вы поднимите и поверните его, – посоветовала ей Маринка.

– Сама бы я не догадалась! – огрызнулась Лариса Дмитриевна. – Не поднимается он! И не ворочается!

– Давайте просто откроем и посмотрим, что там. – Я дотянулась и отщелкнула замки на крышке.

О чудо! Она сама по себе пошла вверх, откинулась, плотно прижавшись к дальней стене, и из открывшегося темного проема потянуло знакомой прохладой с легким запахом едкой химии.

– Не поняла, это еще что? – оглянулась на нас с Лосевой раскрасневшаяся недоумевающая Лариса Дмитриевна.

– Вот негодяй! – восхитилась сообразительная Маринка, звучно хлопнув себя по туго обтянутым велосипедками коленкам. – Это же он, когда ремонт тут делал, в подвал пробился!

– В кладовку номер три, – согласилась я и присела, чтобы осторожно сунуть руку в проем. – Ну точно, тут ступеньки! Мара, посвети мне…

– Секунду. – Лосева сунула опешившей претендентке на имущество незаконченный список и ручку, извлекла из складок шали смартфон и объявила: – Внимание, включаю!

– Позвольте. – Я потеснила Ларису Дмитриевну, шагнула в кладовку и нашупала ногой первую ступеньку. – Мара, вниз свети, я не хочу свернуть себе шею!

– Не свернешь, там не так высоко, в подвале потолок всего два метра, – успокоила меня управдомша. – Ну, что там? Где ты?

– Как и предполагалось – в подвальной кладовке Ребровых, – доложила я снизу.

– Повезло, что у них кладовка точно под квартирой, – позавидовала Маринка. – Хотя все равно теперь придется восстанавливать перекрытие, это же получается незаконная перепланировка…

– А ну, пусти-ка…

Судя по звукам, ожившая Лариса Дмитриевна попыталась последовать за мной, но Маринка этому неожиданно воспротивилась, заявив:

– Э, нет! Вот этим помещением можете даже не интересоваться, на него у вас никаких прав нет, оно числится как общедомовое! – и сама полезла в подполье.

Я сошла с лестницы, посторонилась и, пока спускающаяся Лосева светила исключительно себе под ноги, оживила фонарик в собственном мобильном и нашла выключатель на стене.

– Вот так, всего лишь? – разочарованно молвила Маринка, осмотревшись.

Не знаю, что именно она ожидала увидеть в подвальном помещении с секретным ходом: хранилище сокровищ, пыточную, укромную комнату для сексуальных игр?

На самом деле это было что-то вроде очень скромной театральной гримерной-костюмерной. Цементный пол, голые кипичные стены, на одной из них – зеркало, под ним стол с тремя пластмассовыми болванками для париков, рядом вешалка с одеждой на плечиках. У оставшейся на штатном месте наружной двери в подвальный коридор – ряд крючков, на них еще одежда: теплая, зимняя.

Мой взгляд уперся в пятнистую куртку с имитацией неловко заштопанного кривого разреза на рукаве, а потом опустился в угол – на квадратную сумку-коробку с лямками. Зеленую, с логотипом службы доставки. Крышка короба была откинута, позволяя видеть заполняющую ее глянцевую синеву – аккуратно сложенную стопку полиэтиленовых мешков.

– Что все это значит, не понимаю? – неожиданно спросили у меня над ухом.

Я подпрыгнула:

– Мара! Нельзя же так подкрадываться!

– В смысле – подкрадываться? Я уже две минуты так стою, а ты таращишься в этот угол, как будто никогда не видела рюкзак доставщика пиццы! Кстати, что он тут делает? Позвоню-ка я Ребровым. – Лосева выключила фонарик, чтобы использовать смартфон по прямому назначению.

– Лучше сразу в полицию, – посоветовала я, переводя взгляд с зеленой сумки на дверь.

– В какую полицию, зачем в полицию? – заволновалась в квартире наверху Лариса Дмитриевна. – Так, девки, я пока что пойду, но списочек у себя сохраню, даже не сомневайтесь!

Не удостоив ее ответом, я приблизилась к двери, повернула защелку обычного английского замка и шагнула в слабо освещенный подвальный коридор.

Из одного его конца вскоре донесся шум торопливых шагов – это Лариса Дмитриевна удалилась из квартиры и из подъезда. Из другого плеснуло жидким светом, и ко мне выдвинулась непонятная фигура пугающих очертаний.

– Это еще что за черт с рогами?! – чуть не взвизгнула Лосева, опять подкравшаяся незамеченной.

– Ой, кто здесь?! – испуганно отозвался предполагаемый черт.

– Дядя Саша, это вы, что ли? – Маринка узнала голос пенсионера Артемова, он же в просторечье Плюшкин, сразу перестала трусить и перешла в нападение: – Опять какой-то хлам в подвал тащите?! Я уже сколько раз вам говорила…

– Да я всего одну табуреточку, Марочка, – залебезил наш Плюшкин, опуская на пол табуретку, которую нес над головой ножками вверх, отчего его тень украшали роскошные высокие рога.

– Одну табуреточку, один столик, один комодик, один шкафчик – да вашим сомнительным добром уже целое общежитие меблировать можно! А пожарный инспектор…

Я повернулась спиной к сошедшимся в очередной схватке вечным антагонистам и пошла к выходу из подвала через другой подъезд, на ходу размышляя, кому позвонить – Лазарчуку или Ирке?

Если Лазарчуку, то с гуманитарной помощью в виде оперативной информации, которой он явно не заслужил.

Если Ирке, то с заслуженными извинениями.

Подруга была права. Теперь я уже нисколько не сомневалась: труп в синем пластиковом мешке действительно имел место быть.

И, кажется, я поняла, как именно он убыл из нашего подвала.

Я позвонила полковнику и рассказала о новом открытии: из квартиры, которую снимал Дорохов и в которой убили Косоногова, тайный ход ведет в подвал-костюмерную.

– Жди, – коротко ругнувшись в сторону, велел мне Лазарчук. – Сейчас ребята подъедут, покажешь им все и расскажешь.

– Жду, – согласилась я.

И, пока ребята ехали, позвонила Ирке, чтобы рассказать ей всё то же самое.

– Жди, – ахнув, велела подруга. – Без меня ничего больше не делай, сейчас я приеду.

– Жду, – повторила я.

Иркин джип влетел во двор с ревом и затормозил с визгом.

Старший лейтенант Касатиков, проявляя поразительные выдержку и хладнокровие, даже ухом в сторону агрессивного внедорожника не повел. Он захлопнул дверцу, закрывая меня на заднем сиденье, обошел свою «Гранту» и сел за руль.

Через три секунды, за которые экипаж машины боевой успел и десантироваться, и атаковать условного противника, по капоту скромного детища отечественного автопрома опасно застучала ладонь:

– Ни с места!

Касатиков раздумал трогаться, вопросительно посмотрел на меня в зеркало заднего вида. Я молча пожала плечами и открутила крышечку с бутылки минералки.

– И меня тогда задержи, сатрап! – Ирка дернула на себя дверцу «Гранты» и ввалилась на заднее сиденье. – Вези нас обеих в свои застенки!

Под дополнительным (немалым) весом машину качнуло, меня тряхнуло, я поперхнулась водой, которая пошла не в то горло, и мучительно закашлялась.

Хладнокровный Касатиков повернул ключ в замке зажигания, аккуратно объехал джип, который подруга бросила посреди двора в лучших традициях мадам Золотухиной, и выехал за условные ворота.

– Ну, ну, не переживай, все будет хорошо! – Ирка старательно похлопала меня по спине, отчего сделалось скорее плохо, чем хорошо, поскольку рука у подруги тяжелая. – В любом случае – я с тобой!

Я благодарно кивнула и вытерла с глаз слезы, а с коленок минералку.

Остаточный кашель клокотал в горле, не давая заговорить.

Касатиков, зараза невозмутимая, все молчал.

Ирка продолжала стучать по моей спине.

Ритмический узор отчетливо выдавал нестареющую песню «Врагу не сдается наш гордый «Варяг».

Я жестами попросила пощады. Ирка, ошибочно решив, что тишина в салоне – результат единогласного решения замкнуться во враждебном молчании, тоже взяла паузу. Так мы проехали несколько кварталов, обогнули парк и причалили в непонятном закутке между старыми купеческими особняками.

– Выходим, – распорядился Касатиков и пальцем указал нам направление. – Застенки нынче там.

Он отконвоировал нас через низкую подворотню в крошечный дворик, с трех сторон огороженный вечнозелеными кустами. Там на пятачке асфальта одиноко стоял квадратный столик – чугунная нога, мраморная столешница, незажженная свеча-таблетка в широком бокале, четыре кованых стула с подушечками. Касатиков махнул на них:

– Садитесь, – и ушел за кусты.

– Как интересно нынче декорируют узилища, – с вызовом сказала Ирка, недоуменно озираясь. – Или это летний вариант полицейской допросной? Там, за самшитом, сидят и смотрят в просветы среди зелени люди в погонах?

Я не успела ничего сказать. Где-то за кустами хлопнула дверь, зашуршали по песку приближающиеся шаги, и в нашу предполагаемую допросную вывернул полковник Лазарчук. В одной руке у него была плоская прозрачная коробка, в другой – картонная подставка с бумажными стаканами. Следом шел Касатиков с такой же подставкой на два гнезда в левой руке и сахарницей в правой.

– Хм? – Ирка посмотрела сначала на коробоку, торжественно выставленную Серегой в центр стола, а потом на меня. – А ведь это очень похоже на извинения…

– Был не прав. Признаю. Сожалею, – коротко отчитался Лазарчук и сел за стол.

Касатиков молча шаркнул ножкой, присоединяясь к словам начальника, и тоже сел.

– Надо еще сказать: «Больше так не буду!» – наставительно молвила Ирка и с треском, похожим на пистолетный выстрел, открыла коробку с пирожными.

Наши полицейские друзья отмолчались.

«Будут, – поняла я. – Снова будут недооценивать непрофессиональный сыск, как только раскроют с нашей помощью очередное запутанное дело».

А, ну и ладно! Горбатого могила исправит.

– Вы же понимаете, что одними пирожными не отделаетесь? – Ирка пошевелила пальцами над открытой коробкой, примеряясь к ее содержимому.

Касатиков молча придвинул к ней стакан с кофе.

– Нет, друзья, делитесь информацией, теперь ваша очередь! – потребовала я. – Рассказывайте, чего мы еще не знаем?

– А что вы хотите знать? – Лазарчук посмотрел, какое пирожное выбрала Ирка, и взял себе такое же.

Ну никакой самостоятельности! Ни шагу без подсказки!

– А что вам известно? – Я еще не успела сформулировать вопросы.

– Такого, что неизвестно нам? – уточнила Ирка.

– А что вам неизвестно?

Я поняла: так мы с места не сдвинемся – и примирительно предложила:

– Давайте объединим и систематизируем то, что нам и вам известно.

– Начинай, – предложил полковник, откинулся на стуле и хлебнул кофе.

– Кого нашли в пруду? Дорохова?

– Да.

– Как он умер?

– Задохнулся в натянутом на голову пакете. Но сначала был опоен снотворным.

– Снотворным?! – Я подпрыгнула на стуле. – Совсем как…

Чуть не сказала «бабка Плужникова», но в последний момент прикусила язык.

Рановато выдавать дружественным операм новую эксклюзивную информацию, они и уже полученную от нас толком не отработали. Надо хотя бы второй коробки с пирожными дождаться.

– То есть сыщика усыпили, сунули головой в пакет, подождали, пока он задохнется, потом тело спустили в подвал…

– А почему ты решила, что его убили в квартире? – перебил меня Лазарчук.

– Так его же усыпили! В квартире есть кровать и диван, – объяснила я ход своих мыслей. – И в подвальной кладовке мешки, я видела там целый ворох синего полиэтилена. А вот тележки на колесиках, с которой таскался сыщик в образе бомжа, в кладовке-костюмерной не было. Значит, ее убийца использовал для транспортировки тела в мешке. Какую-нибудь тряпку сверху набросил, костюм бомжа надел – и вуаля! На него никто внимания не обратил, все давно привыкли к этому персонажу. Кстати, теперь понятно, почему мы редко видели жильца Ребровых: он чаще приходил и уходил под видом бездомного через подвал.

– Но разве костюм бомжа не остался на своем месте в подвале? – Ирка, как ей показалось, нашла неувязку. – Та куртка со штопкой…

– Куртка – это зимний прикид, летом наш бомж ходил в мешковатом комбинезоне, как у автомехаников… Синем, вроде как саржевом. Его в подвале не было. И одного из париков тоже. – Я припомнила головы-болванки на столе под зеркалом. – Черный остался, рыжий тоже, а третья башка пустая.

– По логике, там был белый парик, – предположила Ирка.

– Грязно-белый, как пакля, косматый, в комплекте с бородой. Обычная прическа нашего псевдобомжа, – уточнила я.

– Лосиков тоже его так описал, – кивнула подруга.

– Кто такой Лосиков? Свидетель?

Лазарчук попытался вклиниться в наш стремительный диалог, но Ирка его выпихнула в два счета всего парой слов:

– Придурковатый дедушка! – И, пока полковник озадаченно соображал, она ему на вопрос ответила или обозвала, подруга снова обратилась ко мне: – Слушай, а я вот чего не понимаю: как в мешок с трупом попали конфетти?

– Случайно, – предположила я. – И не в мешок, а на него. Ветер был, из мусорного контейнера с выброшенным новогодним барахлом конфетти разнесло по округе, и бумажные кружочки налипли на тряпку, которой убийца прикрыл груз на тележке. А потом, когда он тело в пруд вываливал, натряс в воду конфетти.

– Тогда еще вопрос: почему мешок с трупом стоял в подвальном коридоре? Как-то странно оставлять такой багаж без присмотра.

– А это ты слишком неожиданно появилась и спугнула убийцу, – рассудила я. – Скрыться вместе с мешком он не успевал, тот все-таки габаритный, а тележка неповоротливая. Услышав твои шаги, убийца вернулся в кладовку, а мешок оставил в коридоре, понадеявшись, что его содержимое останется незамеченным. Там же столько хлама громоздится, и нужно тебе было присматриваться именно к этому мешку!

– Я не нарочно, – повинилась подруга.

Касатиков кашлянул.

– Что? – Ирка посмотрела на него.

– По-вашему, убийца, нарядившийся бомжом, с мертвым телом в мешке на тележке через весь город прошел?

– Зачем – прошел? – Подруга пожала плечами. – Проехал. Общественный транспорт у нас прекрасно работает, и какой-то трамвай, не помню номер, как раз идет от самого Ленкиного дома до парковой зоны у института риса.

– «Двойка», – подсказала я. – Интервал движения всего десять минут, кондиционированный вагон, ни одной ступеньки – пол вровень с платформой, очень удобно для мамаш с колясками…

– …и убийц с тележками, – кивнула Ирка. – А нарядиться бомжом, чтобы стать неприметным, это просто гениальная идея! Люди никогда не присматриваются к бездомным, инвалидам, нищим побирушкам и прочим обездоленным, поскорее отводят взгляд от неприятной картины, чтобы не огорчаться и не испытывать вины за свое собственное благополучие.

– То есть найти убийцу вам будет непросто, – посочувствовала я полицейским товарищам. – Разве что в близком окружении Дорохова сам отыщется кто-то подходящий… У него, вообще, был кто-нибудь?

Лазарчук помотал головой:

– Родители умерли. Братьев-сестер не имелось. Жена с ребенком живет на другом конце страны – они давно развелись.

– А подруга какая-нибудь? – подсказала Ирка. – Он же молодой был, здоровый мужик…

Серега и Макс переглянулись.

– Колитесь! – потребовала я. – Была подруга?

– Была, – признался полковник.

– Нашли? Допросили? – спросила я, жестом поторапливая его с ответом.

– Нашли. Не допросили.

– Почему это?!

– Да потому, что ее нашли в том же пруду! – не выдержал Касатиков.

– Это второй труп, который женский? – сообразила я. – Ну, дела… А ее как убили?

– Так же. Сначала снотворное, потом пакет.

– Вот это, я понимаю, любовь до гроба! – некстати восхитилась Ирка.

– Да погоди ты мелодраму разводить, – одернула ее я. – Сережа, расскажи про подругу: кто, какая, как зовут?

Лазарчук посмотрел на Касатикова. Тот кашлянул и заунывным голосом, как церковный дьячок, затянул:

– Женщина лет тридцати пяти, славянской внешности, рост метр семьдесят, худощавого телосложения, волосы длинные, рыжие, кожа гладкая, розовая…

– Словесный портрет рисуешь? Вы не выяснили ее личность? – догадалась я.

– А почему же тогда вы решили, что она была подругой сыщика? – резонно поинтересовалась Ирка. – Может, они совершенно случайно в одно время в одном пруду оказались?

– Одним способом убитые? – добавила я укоризненно.

Мол, что ты, подруга дорогая, несешь: не бывает таких совпадений.

– Генетический материал, – коротко ответил Лазарчук и запихнулся пирожным.

Я прищурилась: знаю эту манеру, она выдает нежелание сказать больше, чем нужно.

– Чей? – спросила Ирка.

– Его, – обронил Касатиков и тоже сунул в рот пирожное покрупнее.

– Где? – не отстала моя въедливая подруга.

Наши полицейские друзья дружно закашлялись.

Ирка помогла им прийти в себя, энергично похлопав по спинам двумя руками, раскинутыми, как крылья, и повторила настойчиво:

– Так где?

– Не хотелось бы отвечать в рифму, – вздохнул полковник, пока старлей дул щеки и краснел. – Как бы сказать-то? Не на теле, там вода все следы истребила, а в нем. Внутри.

– О! – До меня дошло. Боюсь, я тоже покраснела, но молчать не стала и спешно – пока она еще чего не ляпнула – объяснила подруге: – Видимо, у них был половой акт. Незащищенный.

– У кого?! – Ирка вытаращилась на Серегу, потом перевела взгляд на Макса. – Это что еще за новости?! Нормальные же были мужики!

Я не выдержала и заржала: уж очень комично выглядели в этот момент мужики. Прям как совсем ненормальные.

– Да ты с ума сошла, Ирина Иннокентьевна? – наконец ожил настоящий полковник. – Мы вообще-то про потерпевших говорим!

– Про парочку из пруда, – подсказал Касатиков.

– А-а-а! Так у них был секс? – Ирка выдохнула и тут же снова напряглась, оценив драму: – Прямо перед смертью?!

– Ну, точно не после нее, – пробурчал Лазарчук.

У него зазвонил мобильный, полковник принял вызов, молча, с хмурым лицом послушал, коротко бросил в трубку:

– Едем, – и шевелением бровей поднял с места старшего лейтенанта.

– Э, нет! – Ирка цепко ухватила Касатикова за ремень и резко дернула за него, возвращая Макса на стул. – Сегодня это наша роль!

Она встала, одернула на себе блузку, подчеркнуто вежливо произнесла:

– Засиделись мы, спасибо за кофе, нам пора! – и ушла.

Но через две секунды высунулась из-за куста, чтобы сдернуть со стула меня.

А еще через две – чтобы стянуть со стола коробку, в которой еще остались вкусные пирожные.

Глава девятая

Ирке нужно было забрать машину, которую она бросила у моего дома, и мы с ней вместе поехали на трамвайчике.

Как говорилось в старом фильме, наши люди в булочную на такси не ездят. И в другие места тоже, если дело происходит летом в Краснодаре. В жару у нас куда приятнее передвигаться на общественном транспорте: трамваи и троллейбусы в городе с кондиционерами, а вот такси – нет. К тому же трамваи двигаются по своим рельсам и в пробках не стоят, а это большой плюс для перенаселенного мегаполиса.

К сожалению, недавно обретенное знание о том, что в таком же прекрасном кондиционированном трамвае буквально на днях с комфортом ехал убийца в прикиде бомжа и с собственной жертвой в мешке, портило Ирке впечатление от поездки. Подруга с таким вниманием присматривалась к пассажирам с багажом покрупнее, что кондукторша заволновалась, заподозрив проверку.

Добросовестно обилетив других пассажиров, она наконец подошла к нам и, вежливо поинтересовавшись проездными документами, не выдержала и спросила:

– Контролеры, что ль?

– Да… – Судя по тону и выражению лица, Ирка собиралась ответить что-то вроде «Да с чего вы взяли?!», но не договорила, и кондукторша услышала именно то, что ожидала.

– А чего ко мне-то?! – с полоборота завелась она. – Розка что-то наплела? Мурзынбабаеву проверяйте!

– Не… – Иркино «Не знаем мы никакую Мурзынбабаеву» полностью прозвучало только в моей голове, кондукторша опять не дослушала.

– Пашу как лошадь, а они еще проверяют!

– Не вас! – быстро сказала я.

Убедилась, что нервная женщина меня услышала, и только тогда продолжила, понизив голос:

– Трудовая инспекция. По жалобе! Проверяем условия работы кондукторов.

– Розка нажаловалась? – опять спросила кондукторша, но уже без возмущения.

Я, глядя на нее со значением, приложила палец к губам.

– Поняла. – Женщина повеселела. – Ну, глядите сами, какие у нас условия. Трамвай битком, на два вагона один кондуктор, скачу туда-сюда, как заяц, конечно, кого-то обилетить не успеваю. А некоторые пассажиры просто отказываются платить, и что мне делать? По правилам я обязана высадить, но как, если это бабка дряхлая или ребенок-школьник?

– Или бомж, да? – подсказала я.

– Тоже тема, – согласилась кондукторша и, поскольку место в ряду перед нами как раз освободилось, села на него боком, чтобы продолжить интересный разговор с большим удобством. – Зимой особенно, когда холодно. Залезет такой в вагон, сядет и спит, а я его расталкивай, деньги требуй, но откуда у него? Я ж обязана, а теребить его удовольствие маленькое, он же вонючий, грязный, еще заразу какую подхватишь. Хотя…

Она задумалась, будто что-то вспомнив, и недоверчиво усмехнулась.

– Бомжи – они тоже разные бывают. Недавно сел один – с виду типичный бродяжка: тряпье с чужого плеча, лохмы сто лет немытые, борода во всю морду. А расплатился банковской карточкой! – Она удивленно подняла брови. – Бомжара – картой, представляете?

– Широкодоступны стали банковские услуги в нашей стране, – покивала я.

– Или он просто спер чужую карточку, – подсказала Ирка.

– Нет, ему женщина сама дала, я потом увидела, когда он карту ей возвращал. Она и за себя, и за него, и за его багаж заплатила.

– Какая женщина?

– Какая-то… Нарядная, модная, волосы блестящие, как начищенная медь. Видно, что небедная, и карта у нее была платиновая. Я еще подумала – как ее занесло в трамвай-то…

– Говорю же – широкодоступны стали банковские услуги в нашей стране, – повторила я. – Это раньше платиновые карты только у богачей были, а теперь их кто угодно оформить может.

– Да я не об этом. То есть она посмотрела и поняла, что он бомж, но тоже человек приличный, понимаете? – продолжила кондукторша, поглядывая то на меня, то на внимательно слушающую Ирку. – А он же еще и в маске был!

– В маске? В какой маске? – встрепенулась моя подруга.

Не иначе, вспомнила карнавальный «Крик».

– В обычной, медицинской. У нас вообще-то в транспорте все еще положено защитные маски надевать, вы в курсе? А никто этого уже не делает, – кондукторша бегло оглядела повально безмасочных пассажиров в вагоне. – А вот бомж надел! И маску, и даже перчатки!

– Перчатки? – эхом повторила я.

– Ну! Причем не одноразовые – тонкие, а серьезные такие, типа, для мытья посуды. Резиновые, розовые. – Она хихикнула. – Я сначала, когда руку его увидела, подумала, что он инвалид с протезом. Ну, неестественно розовая рука, гладкая и без ногтей! А он в перчатках, надо же. – Она покачала головой, продолжая удивляться. – Вот это я понимаю, человек боится что-то нарушить, перестраховывается! А наше начальство в управлении вовсе страх потеряло: выходные зажимают, отпуск вовсе не дают, зарплату задерживают и урезают, вот кого проверять надо!.. Граждане, граждане, не забываем оплачивать проезд!

Она вскочила и поспешила навстречу группе новых пассажиров, вошедших на остановке.

– Ой, мы же тут выходим! – спохватилась я.

Мы едва успели протиснуться в закрывающиеся двери.

Глядя вслед удаляющемуся трамваю, я занесла в «Заметки» на смартфоне его бортовой номер и – пока не забыла – фамилию кондукторши: Дубова. Она была написана на карточке, вложенной в прозрачный кармашек ее служебной сумки.

– Значит, мы правильно догадались: убийца Дорохова действительно уехал в трамвае под видом бомжа, – радовалась Ирка, пока мы шагали через парк к моему дому.

– Это мог быть и какой-то другой бомж, – справедливости ради заметила я.

– Ха, стал бы другой бомж в такую жару перчатки и маску надевать! Нет, это точно наш убийца. Под маской он спрятал ту часть морды, которую не скрывала борода, а перчатки натянул, чтобы пальчиками не наследить!

– Мы не спросили, какой у него был багаж, – вспомнила я.

– Полиция спросит, – успокоила меня подруга. – Звони Сереге, обрадуй его. Мы ему свидетеля нашли, надо же, как повезло, удачно мы зашли…

– Я бы так не сказала, – пробормотала я, поскольку мы как раз свернули в наш двор – и не особо удачно: под псевдодеревом стояла, скрестив на груди руки, Лосева.

– Вы двое! – При виде нас она расплела верхние конечности и вытянула правую руку, устремив на нас указательный палец. – От вас одни неприятности!

– Не одни, – возразила я, подходя ближе.

– От нас много разных неприятностей, – по-своему поддакнула Ирка.

Маринка, не опуская руки, повернула корпус, как танк – башню, и наставила указующий перст на джип:

– Живо уберите это, а то «Скорая» к подъезду не проедет!

– «Скорая»? К кому? – встревожилась я.

– К Татьяне Васильевне, у нее снова приступ случился – давление, – устало объяснила управдомша. – Хорошо, Ольга как раз приехала мать навестить, она и вызвала. Теперь точно увезет тетю Таню к себе в прерии.

Ольга – единственная дочь нашей старой соседки-учительницы, они с мужем живут в собственном доме в коттеджном поселке далеко за городом, на каком-то полукурортном хуторе. «Там свежий воздух, простор, тишина – как на кладбище», – говорит по секрету от дочери Татьяна Васильевна, которая упорно не хочет «выпиливаться» из активной жизни в городе. А Ольга в прошлый раз, когда у ее несговорчивой матушки случился приступ, громогласно и публично заявила: «Запомни, мама: свалишься снова – сюда уже не вернешься, из больнички поедешь прямиком к нам на хутор как миленькая!».

Эту угрозу весь двор слышал. Неудивительно, что сейчас соседи на балконы высыпали и в окна свесились – провожать Татьяну Васильевну практически в последний путь.

Ирка переставила свою машину, вернулась к нам с Маринкой, и тут же во двор заехала «Скорая». Мы постояли и подождали – всего минут через пять из подъезда под белы руки вывели Татьяну Васильевну. Неохотно продвигаясь к «Скорой», она беспомощно озиралась и лепетала:

– Оль, ну что ты… Зачем… Я и так никуда сейчас… Лето же, отпуск…

Ольга, осторожно, но непреклонно подпихивая мать в сторону машины медиков, сердито фыркнула:

– Всё, отработала ты своё, мама! Закрыли эту тему. Больше никакой школы.

Зрители наблюдали за происходящим в сочувственном молчании. Бессмысленно спорить с любящей дочерью – Татьяне Васильевне за семьдесят, давно пора на пенсию. С другой стороны, имелось подозрение, что тихая жизнь на покое доконает старушку учительницу быстрее, чем затянувшиеся труды на ниве просвещения. Это же как с бегом на длинные дистанции: нельзя резко останавливаться, даже после окончательного финиша надо двигаться, замедляясь постепенно.

Больную поместили в машину.

– Я следом на своей! – крикнула дочь.

Мы посторонились, пропуская Ольгу к ее «Тойоте».

– Нельзя маму тут оставлять, – мимоходом пожаловалась она, открыла машину, тяжело плюхнулась на водительское сиденье и вздохнула. – Смотреть за ней надо. «Я, Олечка, вообще ничего такого: на жару не выходила, новости по телевизору не смотрела, дома была, чай пила»! – передразнила она матушку. – А с чего приступ такой тогда?

Она захлопнула дверцу и выехала со двора вслед за осторожно выруливающей «Скорой».

– А это смотря какой чай, между прочим, – первым подал голос со своего балкона Максим Иванович, традиционно уже поддатый. – Ежели, к примеру, залить кипяточком настойку боярышника на спирту, то чаёк будет ароматный и вкусный, но давление зело понижающий…

– Да уж, вам ли не знать про настойку боярышника! – невесело хохотнул из своего окна Василий Челышев. – Дядь Макс, тетя Таня у нас непьющая, алкоголь ни на дух. Эх… Не будет больше у моих короедов бесплатного репетитора.

Он со стуком закрыл окно, и в других квартирах, как по сигналу, тоже захлопали створки: народ спешил закупориться, чтобы не упускать в окружающую среду охлажденный кондиционерами воздух.

Я тоже закрыла окна и села за работу, из-за чего, как впоследствии выяснилось, пропустила очередное шоу.

После обеда я взялась за редактуру той самой рукописи, где доблестные защитники планеты Земля сражались с инопланетными оккупантами.

Трудилась, поминутно пополняя свою коллекцию новыми перлами, и мысленно благодарила мужа: если бы не он, я бы не смогла прополоть все сорняки в этом тексте. Его же мне прислали не в электронном виде, а как бумажную распечатку, а с таким носителем толком не поработаешь. Спасибо, Колян прогнал листы через сканер и программу распознавания печатного текста, выдав мне в результате нормальный «вордовский» файл.

Несмотря на обилие ошибок, сюжет затягивал. Фантазия у автора имелась, и рассказчик он был от природы талантливый. Чужих живописал так, что я, считавшая себя свободной от ксенофобии, чуть ли не крестилась: не дай Боже человечеству этаких братьев по разуму! Уж лучше круглыми сиротами во Вселенной быть, право слово.

Я наконец преодолела первую четверть рукописи и постановила считать это промежуточным финишем, на котором пора бы и подкрепиться. Как раз и мелкий от своего компьютера отлепился, с надеждой покричав:

– Как насчет полдника, котики?

Котик папа был за полдник всеми лапками, котик мама тоже, особенно если почетную обязанность накрыть на стол и убрать с него возьмет на себя кто-то другой. Сын вызвался добровольцем, заварил чай, распаковал печенье и шоколад. Колян было вякнул, что горячий чай нынче не по погоде, уместнее будет холодный компот, но Колюшка объяснил, что он замерз под кондиционером, а я объявила:

– Кто хочет компоту – достает его из холодильника, наливает себе и пьет. Человек свободен в выборе и сам определяет своё поведение!

– Это кто сказал? – Сыну явно понравилась чеканная формулировка.

– Экзистенциалисты, философы прошлого века, – объяснила я с удовольствием – всегда приятно продемонстрировать знания, полученные еще в универе и с тех пор не востребованные. – Они рассматривали человека как уникальное духовное существо, способное к выбору собственной судьбы.

– Никогда не понимал, что такого оригинального в этой мысли, – сказал Колян, открывая холодильник. – Вот я хочу компот – и пью его, поскольку способен к выбору.

– Сравнил судьбу с компотом! – возмутилась я. – Да что ты вообще понимаешь в экзистенциализме?!

– Я читал Сартра. И Гегеля, – сообщил муж, аккурат на фамилии классика немецкой философии хлюпнув компотом.

– Гегеля?! Ха! А надо было Кьеркегора! И Камю…

Сын, настойчиво вклиниваясь в назревающую дискуссию, спросил:

– Камю шоколадку? Что, никамю?!

– Всем! – быстро сказала я.

А то вот так промолчишь о своем экзистенциальном выборе – и без сладкого останешься.

После полдника работа у меня пошла веселей, хотя у персонажей редактируемого текста дела заметно ухудшились.

Чужедальние захватчики скосили мощным инопланетным оружием почти всех защитников нашей планеты, и землянам осталось надеяться только на главного героя. Он как раз отправился на особо важное и крайне секретное задание в глубокий вражеский тыл на безымянную планету, вращающуюся вокруг солнцеподобной звезды Тау Кита на расстоянии двенадцати световых лет от Земли. И я бы последовала за ним – а куда деваться! – но тут ко мне заглянул Колян и спросил, почему это я не беру трубку. Мол, звонит Лазарчук – уже ему, поскольку со мной связаться не может.

– Извини, я не услышала вызов – увлеклась космической битвой, – взяв мобильный мужа, сказала я полковнику.

– Интересно живешь, – позавидовал он. – А мне Максимова интригующую эсэмэску прислала. «Что мы выяснили – ты упадешь!» Что бы это значило, не объяснишь?

– У кого-то выдержки не хватило. Мы же договорились, что встретимся вечером, когда кое-кто заберет детей с занятий, и позвоним тебе по громкой связи, – посетовала я.

– До вечера ждать и у меня не хватит выдержки. Давай ты все расскажешь мне прямо сейчас?

– А Ирка меня убьет.

– Не убьет, мы ей скажем, что я вытряхнул из тебя сведения шантажом и угрозами, – пообещал Лазарчук. – А Ирка сама виновата, не надо было будить мое любопытство.

– Ну, если вопрос поставить так…

Я немного поколебалась и решилась:

– Ладно, слушай. Мы сегодня ехали в трамвае, как раз в той самой «Двойке», которая к институту риса идет, и тетенька-кондуктор проговорилась, что на днях ее пассажиром был необычный бомж…

Я пересказала полковнику все, что мы услышали от кондукторши, не забыв сообщить ее фамилию и бортовой номер трамвая.

– Везет же дуракам! – восхитился Лазарчук. И тут же поспешил соврать: – Это я не про вас с Ириной, конечно. Я про себя с коллегами. Повезло нам, что вы у нас такие находчивые. Свидетеля нашли. А может, и не только свидетеля…

Он задумался.

– Давай вслух, – попросила я.

Когда еще выпадет случай проследить за дедуктивными размышлениями настоящего сыщика!

– Знаешь, что интересно? – Полковник не стал запираться.

Каждому Холмсу нужен Ватсон, это классика, куда против нее.

– Что?

– Безымянная пока подруга Дорохова – ну, вторая жертва из пруда – как раз рыжая.

– И волосы у нее блестящие, как медь?! – сообразила я.

– Сейчас, конечно, вряд ли, хотя я поинтересуюсь в морге, но при жизни, наверное, были похожи на аккумуляторную проволоку.

– Блин! Так она, выходит, с ними еще живая ехала?!

– С ними – это с кем?

– Ну, с мертвым Дороховым в мешке и его убийцей в бомжацком прикиде! – Я заволновалась, загорячилась, зачастила. – И, значит, не случайно она за него заплатила, сообразив, что у убийцы налички нет, а свою карту ему светить нельзя… О, карта! Вы же сможете пробить эту транзакцию – перевод оплаты за проезд в трамвае в конкретный день, два билета и багаж?

– Ты представляешь, сколько таких поступлений на счет трамвайно-троллейбусного управления? Больше трехсот тысяч в день!

– А вы допросите кондукторшу, узнаете дату и примерное время, за ограниченный период будет уже не триста тысяч, а в десять раз меньше! А если она вспомнит, какой банк выдал ту карту, то и по этому параметру можно будет сделать выборку, и по сумме – оплата сразу за три билета, такое тоже нечасто бывает. В итоге останется какая-нибудь жалкая тысяча транзакций, а то и сотня-другая. Дальше в банк, а там вам отсепарируют клиентов-женщин с платиновыми картами – и дело в шляпе!

– Как у тебя все быстро получается, – крякнул Серега.

– И у тебя получится, только время не тяни, – посоветовала я. – Приступай уже, план действий я тебе, считай, наметила.

– Премного благодарен!

– Не нужно благодарности, просто позвони, когда узнаешь, кто эта рыжая.

– Рыжая бестия, – хмыкнул полковник, явно подумав о чем-то своем. – Лады, сообщу.

Ого, кажется мы достигли консенсуса! Будем теперь с профессиональными сыщиками плечом к плечу, рука об руку…

И тут словосочетание «рыжая бестия», запавшее мне в голову, блеснуло в извилинах золотой рыбкой и четко проассоциировалось с оранжевыми волосами бабки Плужниковой.

Ох, мне никто не сказал, а я никого и не спросила, как там наша старушка-бомбистка?

Зашла в домовой чат – Светлана Петровна там отсутствовала. Это был плохой знак: обычно наша бабуля и в чате сидит, как в засаде, иногда неожиданно выскакивая, чтобы осыпать кого-нибудь неосторожного нехорошими словами.

Отряд не заметил потери бойца. В общедомовом чате бурно обсуждали событие, которое я благополучно пропустила. Оказывается, нынче днем у нас едва не случился пожар! Загорелось барахло, складированное в подвале безответственным квартиросъемщиком Плюшкиным.

«А я говорила! А я предупреждала!» – зудела управдомша.

Народ гадал о причинах возгорания. По одной версии, виноваты были неугомонные дети Челышевых: их старшенького кто-то заметил курящим, из чего был сделан логичный вывод, что у парнишки имеются спички, которые детям не игрушка. По другой версии, барахолку Плюшкина поджег бомж, которого многие видели шныряющим в подвал и обратно.

Прочитав это, я хмыкнула, зная, что тем бомжом был частный сыщик Дорохов, который по причине отсутствия не только в нашем дворе, но и вообще на белом свете ничего уже не мог подпалить, кроме разве что адских котлов. Но в чате писать об этом не стала. Тем более что версия сама развалилась, когда на ее нелогичность указал Василий Челышев:

«Зачем бы бомжу летом кастрик палить, не зима, чай, не холодно!»

Тогда знающие люди припомнили, что в первой половине дня в нехорошей квартире Ребровых что-то делали полицейские – не охватили ли они своим вниманием и подвал? Но обвинять нашу полицию, которая нас бережет, в поджоге никто не рискнул, и эта версия тоже заглохла.

Я предложила сообществу новую тему для дискуссии.

«Всем добрый вечер, нет ли информации о самочувствии уважаемой Светланы Петровны?» – обратилась я к коллективному разуму.

«Она еще в больнице», – написала Катя Челышева.

«Скоро выпишут, – добавила управдомша. – Может, даже завтра».

«То есть она уже в норме?» – уточнила я.

«В том состоянии, которое в ее случае считается нормой, – съязвил вечно злой Лешка Барабанов. – Хотя кого-то другого заперли бы в дурку».

«Побольше уважения, когда говоришь о матриархе нашего дома», – потребовал дядя Боря Трошин.

Барабанов вышел из чата – психанул, наверное.

«Я навещала СП сегодня, – написала Маринка, сократив имя-отчество всем известной старушки до минимума. – Она уже бодрячком, только ничего не помнит о последних событиях».

«С ккакого ммента? – заинтересовался Максим Петрович. У него даже в чате язык заплетался, видимо, дед был уже хорош.

«Надеюсь, с момента ГКЧП, – написал дядя Боря. – Все последующее я и сам бы забыл с удовольствием».

«Давайте не будем о политике, – попросила боязливая Маринка. – Хватает проблем и в одном нашем доме. А СП не помнит только последние три-четыре дня».

«Какая ты молодец, Мариночка, что навестила в больнице одинокую бабушку! – подольстилась к управдомше Вера Седнева. – А мы все даже не подумали проявить внимание и участие».

«Да нам пора специального навещателя назначать, – съязвила Челышева. Или, скорее, ее муж с телефона жены – Катька не такая ехидная, как Василий. – У нас уже трое нуждающихся во внимании и участии. СП, ТВ и АЗ».

СП – Светлана Петровна, ТВ – Татьяна Васильевна, АЗ – Алина Золотухина – расшифровала я. Другие тоже с этим не затруднились.

«К АЗ как раз ТВ регулярно наведывалась, как ближайшая соседка», – написала управдомша.

«Пора организовать что-то вроде профкома, – конструктивно предложил дядя Боря. – Чтобы кто-то занимался всеми этими делами с больными и усопшими, их что-то много у нас стало».

«Этими делами занимаюсь я!» – поспешила заявить Маринка и через минуту позвонила мне на мобильный.

– Я не понимаю, как это понимать, а ты понимаешь?! – нервно затарахтела она. – Я разве плохо делаю свою работу, кого-то не устраиваю, какой еще профком?!

– Ты всех устраиваешь.

– Или я не в курсе болевых точек нашего дома?! Не вижу проблем? Не держу руку на пульсе? Давай, спроси меня хоть о чем, вот увидишь – я знаю все назубок!

– Правильно говорить «выучить назубок», а не «знать назубок», – автоматически поправила я.

И тут наконец из глубин моего подсознания вынырнула мысль, которая уже не первый день маячила расплывчатой тенью. Та, что смутно ассоциировалась с покойным соседом и его зубом.

Точнее, это был вопрос, и вполне резонный: кто, интересно, произвел такой небанальный апгрейд челюстного аппарата Золотухина? Не самолично же он пристроил себе в зуб капсулу с ядом? Для этого нужны были специальные инструменты и особые навыки. Не говоря о том, что требовался собственно яд.

– Мара, – перебила я причитающую управдомшу. – Ты, случайно, не знаешь, в какой клинике бабке Плужниковой по протекции Золотухина сделали новые зубы?

Не спрашивать же напрямую – услугами какого стоматолога пользовался сам покойный, такой вопрос Маринку удивит. Она же ничего не знает про золотухинский ядовитый зуб, эта информация до сведения широкой общественности не доводилась. Все думают – от инфаркта помер.

– Тебе тоже надо? – В голосе Лосевой прозвучало сочувствие. – Вот что бы ты ни говорила, а возраст наш дает о себе знать. Конечно, я в курсе, где тете Свете сделали протезирование зубов – это клиника «Сияние» на Батырбекова. Там недешево, но за бабку Золотухин покойный заплатил, он же был у них ВИП-пациентом со скидками и бонусами. Тетя Света так хвалила работу тамошнего зубного техника, что я и Сему туда отправила, и сама сходила. У них, что приятно, ставят нормальную металлокерамику, а не только эти новомодные дорогие импланты…

Маринка разливалась соловьем, охотно показывая, что действительно способна ответить на любой вопрос, поскольку знает все проблемы назубок, а я отстраненно размышляла. Вернее говоря, прикидывала план ближайших действий, для которых мне снова понадобится помощь верного Ватсона.

«Сияние», куда мы с Иркой явились утром нового дня, оказалось не только стоматологией, а многофункциональной клиникой красоты. На огромном баннере, занимающем половину фронтона здания, так и было написано – прямо под изображением полномаштабно прекрасной девы с розовым, без единой морщинки лицом, белоснежной улыбкой, пышной упругой грудью и крутыми ягодицами.

Стремясь продемонстрировать одновременно и грудь, и ягодицы, дева изогнулась в неуютной фотопозе, отчего ее полнозубая улыбка походила на страдальческий оскал. Локоны у девы были длинные, блестящие – видимо, красотой волос в клинике тоже занимались. От прекрасной девы, оправдывая название заведения, исходило видимое глазу сияние.

Ослепленная Ирка притормозила у входа:

– Фу-ты ну-ты!

Я тоже остановилась, но не для того, чтобы полюбоваться сияющей красоткой. Меня запоздало обуяли сомнения:

– Может, пусть туда полиция идет?

– С чего бы? – Ирка перевела взгляд с красотки на баннере на меня и помотала головой. – Они закрыли дело, как ты объяснишь, зачем теперь туда соваться?

– Так же, как нам с тобой Лазарчук объяснял, – без особой уверенности ответила я. – Помнишь, как он сказал про Золотухина с его смертью от зуба? «Веришь – сам не знаю, мерещится мне что-то такое…»

– Видимо, это знаменитое сыщицкое чутье, – кивнула подруга. – Но его к делу не пришьешь.

– Я бы сказала, писательская интуиция. Чудится мне какая-то сюжетная связь, будто разные эпизоды должны укладываться в общую картину…

– С писательской интуицией к полиции тем более соваться не стоит, – рассудила Ирка и потянула на себя стеклянную дверь. – Идем уже, не съедят нас там.

– С такими зубами – могут, – пошутила я, но последовала за подругой.

Наружная стена просторного холла была стеклянной, а напротив нее подобием гротов тянулись арочные проемы входов в разные отделения. Мы высмотрели табличку «Стоматология» и нырнули в нужный.

В небольшой уютной приемной за стойкой рецепции сидела и откровенно скучала приятная во всех отношения особа в медицинском халатике. Лет ей было никак не меньше тридцати, но походила она на хорошенькую маленькую девочку из тех, которых хочется трепать за пухлые щечки и гладить по кудрявым головам: крепенькая, румяная, голубоглазая, с губками бантиком и белокурыми волосами.

– Добрый день! – возвестила Ирка, шествующая первой, таким тоном, что никто бы не усомнился: день сегодня не просто добрый, а один из лучших во всей мировой истории. – А мы к вам!

– Новенькие? – безошибочно определила девушка, видимо, не наблюдавшая прежде таких жизнерадостных пациентов.

– Новенькие, – охотно согласилась моя подруга. – Но готовенькие: пришли по рекомендации вашего ВИП-пациента Петра Золотухина. Знаете такого?

Судя по тому, что улыбка девушки осталась солнечной, о том, что Петр Золотухин уже навеки выбыл из числа каких бы то ни было пациентов, она не знала.

Прекрасно, значит, опера в клинику не наведывались.

И то сказать, зачем? По их версии, Золотухин с его затейливой фобией сам нечаянно убился.

– И Петра Павловича, и Алину Васильевну, – девушка подтвердила, что знает всех Золотухиных, но я заметила, что перед этим она заглянула в компьютер.

– Так вот, мы хотим к тому же самому врачу, который лечит Золотухиных, – объявила Ирка. – Уж очень он его хвалил!

– Ее, – поправила девушка, и ее улыбка отчетливо потускнела. – Золотухины – пациенты Эммы Львовны Левиной. К сожалению, она сейчас не принимает…

– Ничего, мы зайдем позже, – пообещала Ирка.

– Я не смогу вас записать. – Девушка оторвала взгляд от монитора и виновато посмотрела на нас. – Эмма Львовна… внезапно взяла отпуск… бессрочный…

– Уволилась, что ли? – прямо спросила моя подруга, всем своим видом показывая, что это ей очень не нравится.

– Я не знаю. – Девушка тоже расстроилась. Упускать новых пациентов ей явно не хотелось. – Мне неизвестна причина отсутствия Эммы Львовны, тут не отмечено, но я вижу, что ее график сбился…

Мы с Иркой переглянулись и явно подумали об одном и том же: не иначе, Эмма Львовна, мастерица фаршировать зубы ядом, пустилась в бега!

– Хотите, я запишу вас к Артуру Гамлетовичу, он очень хороший специалист?

– Мы еще подумаем, – пообещала Ирка и, развернувшись, пошла к выходу.

– Ты рано сдалась, мы могли бы еще что-нибудь узнать об Эмме Львовне! – попеняла я подруге, догнав ее у дверей.

– Ошибаешься, мы очень вовремя ушли. – Она кивнула на стекло.

По ступенькам пружинисто поднимался старший лейтенант Касатиков.

– Стой, кто идет! – скомандовали мы, выйдя за дверь старлею наперерез.

– Вот это встреча! – Касатиков остановился, наклонил голову к плечу. – А что это вы здесь делаете?

– Это ты что здесь делаешь? – спросила я. – Только не говори, что пришел вставлять зубы. Все равно не поверим.

– И не вздумай заговаривать зубы нам, – добавила Ирка. – Все равно не получится.

– Заговаривать не буду, – неожиданно легко согласился опер. – Полковник это и сам хотел вам сообщить, но не дозвонился. Вот! – Он протянул мне смартфон, на экране которого было выведено женское лицо.

– Это что за красавица? – насупилась Ирка.

– Наша рыжая бестия? – Я оценила цвет волос незнакомки.

– Она самая, – подтвердил Касатиков.

– И кто такая? – спросила подруга. – Имя у нее есть?

– Да, и тоже красивое, – подтвердил старлей. – Нашу рыжую бестию звали Эмма Львовна Левина, работала она в этой самой клинике…

– Оп-па! – воскликнула Ирка.

А я свой возглас изумления поскорей проглотила, чтобы добавить к сказанному опером немаловажное:

– …где была лечащим врачом Петра Золотухина!

И, ухватив за руки друга и подругу, потянула их вниз по ступенькам прочь от клиники:

– Коллеги, нам срочно нужно посовещаться!

Глава десятая

Экспресс-совещание мы провели в машине подруги, потому что у Касатикова в тачке кондиционера нет, а у Ирки – есть.

– Не подвела меня писательская интуиция, эти эпизоды – из одного сюжета! – похвалилась я. – Итак, что получается? Ядовитый зуб Золотухину организовала рыжая бестия Эмма. И ряженого бомжом убийцу Дорохова с его жутким грузом в трамвае по пути к пруду сопровождала она же, платила там за всех – за себя, за убийцу и за труп в мешке – своей собственной платиновой картой. И Эмму в том пруду нашли мертвой, как и Дорохова, с которым у нее незадолго до их общей смерти был секс… Я ясно излагаю, сюжет понятен?

– Не совсем. – Ирка почесала висок. – Складывается впечатление, что Эмма и убийца Дорохова были заодно. Но ведь факт сексуального контакта доказывает, что Эмма и Дорохов являлись парой? Если да, почему она помогала убийце избавиться от тела своего любовника?

– И почему тот, кому она помогла, убил ее точно так же, как Дорохова? – Я добавила свой вопрос.

Касатиков внимательно слушал.

– Чьей же она была подругой, эта Эмма? Дорохова или убийцы? – Наша любительница душераздирающих телесериалов вырулила на близкую ее сердцу любовную линию.

– Вот об этом ты сейчас и разузнаешь в «Сиянии»! – Я развернулась к Касатикову – мы с ним сидели сзади, а Ирка – за рулем. – Там на рецепции такая милая девушка скучает, читает любовные романы – я заметила мягкий томик с полуголой парочкой на обложке у нее под столом. Думаю, она с удовольствием обсудит чужие сердечные дела, нам бы только снять чью-то строгость и сердитость…

– Девушка вовсе не выглядит строгой и сердитой, – возразила Ирка.

– Речь не о ней.

Я протянула руку и бесцеремонно разворошила прическу Касатикова. Зачесала пальцами челку направо, налево… Суровый опер от этого душечкой не сделался.

– Нет, тут без мастера не обойтись. – Я повернулась к подруге. – Ириш, на соседней улице парикмахерская есть, я видела. Давай туда. А рядом цветочный магазин, можно будет букет взять…

Подруга молча повернула ключ в замке зажигания.

– Какая еще парикмахерская? Какой цветочный магазин? Зачем? Наш оперативный бюджет таких трат не предусматривает! – заволновался старлей.

– Ничего, зато наш предусматривает! – Ирка похлопала себя по карману, оттопыренному бумажником, и двумя руками взялась за руль.

Через несколько минут она высадила меня и Касатикова у вынесенного к дороге щита с изображением томной волоокой дамы с копной парикмахерских кудрей, а сама поехала дальше – в цветочный магазинчик.

– Это же женская парикмахерская, – уперся было Макс.

– Прайс видишь? «Дамы – от 300 р., джентльмены – от 250 р.», – я похлопала по щиту-раскладушке. – Тут универсальные мастера, шагай смелее.

Меня, правда, насторожил крайне невысокий ценник, но я не стала на этом фиксироваться. Не в барбершоп же друга вести, на это и Иркиного оперативного бюджета не хватит.

Парикмахерская располагалась в полуподвальном этаже обычной пятиэтажки и выглядела под стать ценам – затрапезно-непритязательно. Труженицы ножниц и фена в заведении были сплошь предпенсионного возраста, так что лично я бы там обслуживаться не рискнула, чтобы не получить прическу в стиле шестидесятых годов прошлого века. Хотя «Бабетта» с начесом, например, снова модный хит…

Два кресла из трех были заняты, причем дамами – видимо, экономные гражданки не обходили салон вниманием.

– Добрый день, мужчину подстрижете? – спросила я с порога.

– С большим удовольствием! – Полная женщина в фартуке поверх футболки с лосинами с готовностью развернула к нам свободное кресло.

Я подтолкнула к нему Касатикова и объяснила:

– Ничего радикального, немного освежить прическу, чтобы видно было: молодой человек собирался на свидание, а не в натуральном виде явился.

– Брат? – с пониманием уточнила мастерица, ловко окутывая Макса накидкой. – Для сына слишком взрослый.

– Брат, – согласилась я, а вскинувшему на меня изумленный взгляд Касатикову шепнула: – По разуму. Младший, то есть менее умный.

Опер, смущенный обстановкой бабьего царства, смолчал. Я устроилась на банкетке у окна, приготовившись наблюдать за процессом и, если надо, контролировать его: чтобы «Бабетту» с начесом, не ровен час, не получил Касатиков.

Мастерицы за работой оживленно беседовали – обсуждали качество продуктов.

– Вот раньше было молоко в стекле, помните? У каждой хозяйки специальный ершик имелся, потому что без него отмыть бутылку не получалось, – ловко щелкая ножницами над головой нашего друга, говорила пожилая парикмахерша. – А теперь что? Молоко выльешь – бутылка чистая, будто там вода была!

– А сгущенка? – поддержала ее такая же немолодая коллега за креслом справа от места, занятого Касатиковым. – Круассан разломишь – а там какой-то подкрашенный жир, больше на солидол похоже, чем на вареную сгущенку! А в нашем детстве мы сгущенку сами варили, такие вкусные ириски-тянучки делали!

– Ох, а ириски нынче… – Дама слева покачала головой, всколыхнув башню-начес на макушке. – Пришла ко мне недавно молодая мамашка: ей дочка мелкая влепила в волосы пожеванную ириску, а она не сразу заметила. Спохватилась – а на голове уже жуткий колтун! Мыть стала – ни фига, в ванне голову отмачивала – ириске хоть бы хны! Из чего, блин, их делают? Будто эпоксидной смолой на голову плеснули! А у нее волосы длинные, густые, хоть плачь.

– Остригла? – с сочувствием спросила ее товарка.

– Да чуть ли не обрила! Там всего два варианта было: либо стричь под мальчика, либо каким-то мощным растворителем очищать, а это же не только волосам хана, но и коже, пожгли бы все корни – ходить девке вовсе лысой.

– А у нас в другом салоне был случай с эмалевой краской, – включилась в разговор четвертая дама, скучавшая за стойкой. – Клиент – приличный такой мужчина, из чиновников. У них в доме подъезд ремонтировали, а он выскочил в спешке утром и на площадке наклонился шнурок завязать. И, представляете, проехался башкой по свежеокрашенной стенке! Такой шикарный ирокез получился – широкая яркая полоса! Розовая!

Женщины захохотали.

– Ну, он скорее к мастеру, а она и говорит: мужчина, мол, вы уверены, что не хотите так оставить? Смотрите, у вас волос жесткость набрал, прическа держится хорошо, кончики под эмалью сечься не будут – сплошные плюсы. И, кстати, розовый вам к лицу!

Мастерицы дружно грохнули смехом. Касатиков открыл глаза и обеспокоенно посмотрел в зеркало – не иначе боялся, что ему тоже сейчас что-то экстремальное на голове сообразят.

– А ты парня с косами помнишь, Валь? Он в прошлом месяце у нас был? – Соседка мастерицы, облагораживающей нашего Макса, мелко затряслась, беззвучно хихикая. – На море парень ездил, сделал там себе афрокосички, причем попросил, чтобы использовали только натуральный материал. За экологию он, видите ли! Ему и наплели на башке не синтетику, как обычно, а настоящую пряжу. Домашнюю, из овечьей шерсти.

– Тепленько, мягенько! – вставила регистраторша.

– А парень, значит, решил свои экокосички беречь – и давай обрабатывать их спреем от моли! – Рассказчица, веселясь, пустила слезу и с риском для органов зрения утерла ее рукой с ножницами. – И, конечно, полезли у него волосы клочьями! Помнишь, Валь?

– Пришел такой весь, как гиена плешивая, спасите-помогите, говорит, – всхлипнула регистраторша, захлебываясь весельем. – А чем поможешь-то? Косицы шерстяные расплетать бессмысленно было, они уже вместе с родными волосами отваливались, пришлось побрить все наголо и сделать масочку для роста волос.

– Отросли? – зачем-то спросил Касатиков, перекрикивая жужжание фена.

– Не знаю, он больше не приходил, – ответила регистраторша.

– Значит, нет, – проявил дедукцию опер.

– Готово! – объявила мастерица Макса, откладывая фен. – Ну? Хорош брат?

– И хорош, и пригож! – раздался из-за наших спин голос Ирки.

– Еще сестра? – весело удивилась мастерица.

– По разуму! – важно ответила моя подруга.

А вредный Касатиков, убедившийся, что подстригли его вполне нормально, осмелел и съязвил:

– У кого-то мысли сходятся!

– Подерзи мне, братишка! – Я потянулась отвесить нахалу символический подзатыльник, но наша общая сестра Ирина Иннокентьевна перехватила мою руку:

– Не порть причесочку!

Она расплатилась за стрижку, а я повела повеселевшего брата-опера к машине.

Половину заднего сиденья занял букет, поэтому Касатиков сел впереди. Едва мы отъехали от парикмахерской, он потребовал выдать ему инструкции:

– И что мне делать с этим веником?

– Да что бы ты понимал! Это не веник, а модный букет из лизиантуса и эвкалипта! – обиделась Ирка.

– Эвкалипт – это который панды жрут?

– Да что бы ты понимал! Не панды, а коалы!

– Так я в зоопарк иду, что ли? С кем у меня свиданье-то? – Касатиков снова заволновался.

Я закатила глаза.

– Да что бы ты понимал, – в третий раз досадливо повторила Ирка. – Когда ты вообще последний раз ходил на свидание?

Опасную тему Макс предпочел не развивать. Наша общая подруга и сестра по разуму без того неустанно сватает и ему, и Лазарчуку всех своих свободных от уз брака родственниц и приятельниц.

– Свидание – это твоя легенда, Максимушка, – вмешалась я. – Ты как бы поклонник рыжей Эммы, ищешь с ней встречи на рабочем месте. Девушка на рецепции скажет тебе, что Эмма Львовна отсутствует, ты горестно вздохнешь, отдашь барышне букет и с пристрастием порасспрашиваешь ее о личной жизни рыжей бестии. Типа, хочешь все знать про возможных соперников.

– Заодно можешь спросить милую девушку, что она сама делает сегодня вечером, – добавила Ирка и припарковала машину у клиники «Сияние», мастерски угодив в лужу тени от одинокого дерева. – Убьешь двух зайцев.

Но массовое убийство зайцев в планы старшего лейтенанта нынче не входило (хотя мог и передумать, барышня на рецепции была как раз в его вкусе). Он поспешил уйти от нас и заодно от продолжения разговора о знакомствах.

Я пересела с заднего сиденья на переднее, и мы с подругой стали ждать возвращения нашего засланного казачка.

Касатиков появился минут через двадцать – без букета и с задумчивым видом. Он сел в машину и со скрежетом почесал в затылке, не жалея новую прическу.

– Ну что? – Мы с подругой синхронно развернулись, чтобы лучше его видеть.

– Ваша правда, Юлечка – очаровательная девушка, мы очень мило поболтали…

– Потом про Юлечку расскажешь! Сейчас про Эммочку давай, – потребовала я, опередив Ирку.

Та как раз с удовольствием послушала бы про Юлечку: тема перспективных для брака знакомств ей неизменно интересна.

– Про Эммочку… – повторил Касатиков и снова почесал голову, теперь в районе макушки. Я заподозрила, что у сурового опера аллергия на уходовые средства для волос. – Про нее самое интересное – невероятное…

– О, раньше была такая передача – «Очевидное невероятное», помните? – оживилась наша любительница телевизионных программ.

– Была и сплыла, – задумчиво молвил Касатиков. – Это точно про Эмму Львовну Левину, да…

– Макс, не тяни, – попросила я. – Что узнал-то?

Старлей поднял на меня затуманенный взгляд.

– Самое интересное – тут всем известно, что рыжая бестия была «не по нашей части». Это Юлечка так сказала, имея в виду, что Эмма Львовна не интересовалась мужчинами.

– Совсем? – не поверила Ирка.

– Разве что как пациентами.

– То есть личные отношения она заводила исключительно с девушками? – аккуратно сформулировала я.

– Нет, она не из этих, – помотал головой Касатиков. – Она… как ее… А, вспомнил: радикальная феминистка!

– Это что за зверь? – Ирка посмотрела на меня.

– Радикальный феминизм – это движение, которое требует, чтобы женская часть населения организовалась в единую группу, так называемое сестринство, для преодоления дискриминации и гнета, – я уже нашла объяснение в Интернете и с выражением читала с экрана. – Фактически многие последовательницы радфема стремятся к установлению матриархата – доминированию женщин в большинстве сфер общественной жизни.

– Ага, она и соратниц себе вербовала, Эмма наша Львовна, – влез Касатиков. – Кстати, и Юлечку агитировала, и больных своих. Одна пациентка даже пожаловалась администрации клиники. Правда, до скандала не дошло, Левина перед той девушкой извинилась, и как-то они между собой договорились.

– Хорошая девушка Юлечка, но свидетель неинформированный, – немного подумав, заявила Ирка. – Мы-то знаем, что у Эммы был секс с Дороховым, это доказанный факт.

– А радикальные феминистки очень даже используют мужчин в сексуальном плане, – влезла уже я. – Они их просто ни в грош не ставят, считают промежуточным звеном между обезьяной и человеком женского пола.

– Не нравятся мне эти радфемки. – Макс поежился и, чтобы отвлечься, посмотрел в окно – на баннер с лучезарной красоткой. – А знаете, кто та прекрасная пациентка, на которую запала доктор Эмма?

– Кто? – Ирка затаила дыхание.

Касатиков выдержал мхатовскую паузу.

– Кажется, догадалась, – медленно проговорила я.

– Неужели? – усомнился старлей.

Мы с ним одновременно произнесли:

– Алина Золотухина!

– Что? Но как?! – Ирка посмотрела на меня, потом на Макса – я отвела взгляд в сторону, Касатиков поднял глаза к небу. Подруга поняла эту пантомиму совершенно правильно: – Дело ясное, что дело темное. Слушайте…

Она сунула в рот кончик пушистой косы, пожевала его, выплюнула – разволновалась, однако! – и призналась, не тая досады:

– Вроде бы льдинки складываются вместе, но что-то я никак не могу прочесть получающееся слово!

– Какие еще льдинки? – похоже, Касатиков вообще ничего не понимал.

– Из которых мальчик Кай в сказке «Снежная королева» должен был сложить слово «вечность», – объяснила я. – Это метафора. Наша поэтесса хочет сказать, что из фактов постепенно собирается картинка, которую пока не получается разглядеть из-за оставшихся прорех.

– Типа, как пазл? – Макс оживился. – Знаете, у меня племяш – чемпион класса по сборке пазлов на скорость, я много раз наблюдал, как он это делает, и понял стратегию! Первое и главное, что нужно сделать, – рассортировать детали! Чтобы была не одна большая гора кусочков, а три-четыре кучки поменьше.

– Ну-ка, ну-ка! – заинтересовалась подруга.

– Скажем, в одну кучку кладешь детали с красными загогулинами, в другую – с синими полосками, в третью – фрагменты рамки, они с ровным краем. И уголки туда же.

– В этом что-то есть, – признала Ирка. Она задумчиво повозила кончиком косы, как кисточкой, по носу и решила за всех: – Значит, сядем вместе и рассортируем кусочки пазла. Сегодня в семь у нас, явка строго обязательна. Понятно? – Она ткнула пальцем в Касатикова. – И Лазарчук чтоб тоже был!

– Я не могу приказывать полковнику! – заартачился Макс.

– Приказывать и не надо, его легко заманить. Я попрошу Моржика, он позвонит Сереге и настоятельно пригласит на дегустацию нового сорта домашнего самогона, у нас как раз готов фиговый.

– Фиговый самогон – звучит не очень заманчиво, – усомнился Касатиков.

– Во-первых, не фиговый, а фиговый, то есть из фиги – иначе говоря, из инжира. Экологически чистые абхазские фрукты по оригинальному рецепту! Фактически чача из инжира! А во‑вторых, молод еще меня учить.

– Ты просто не знаешь, что такое ежегодная дегустация самогона у Максимовых, – объяснила я старшему лейтенанту, успокаивающе похлопав подругу по напрягшемуся плечу. – Это целый цикл последовательных мероприятий, посещать которые нужно без пропусков. Под страхом исключения из состава экспертов-дегустаторов!

– Конечно, надо без пропусков, иначе как оценить все представленные образцы и объективно выбрать лучшие?! – не успокоилась подруга.

– Короче, не сомневайся, полковник будет в наших рядах, – заверила я Макса. – Он знает эту систему и полностью с ней согласен, за три года ни одного заседания не пропустил.

– Очень дорожит своим местом в нашем экспертном совете! – добавила Ирка и стрельнула недобрым взглядом в старшего лейтенанта. – В отличие от некоторых!

– Понял! Польщен! Благодарен за оказанную честь! – вскинул руки Касатиков, сдаваясь, и полез из Иркиной машины, торопясь пересесть в собственный автомобиль. – До вечера!

– Ну то-то же, – пробурчала вслед ретирующемуся старлею подруга, удовлетворенная своей маленькой победой, и покосилась на меня: – Тебя куда отвезти? Домой или куда-то в городе подкинуть?

– Домой, – решила я.

В городе у меня срочных дел не имелось, а вот дома дожидалась продолжения литературной правки злосчастная рукопись про эпическую битву землян с таукитянами. За нашими местными детективными делами до межпланетных разборок руки никак не доходили, и совесть меня за это уже покусывала.

Ирка подвезла меня к дому, но во двор заезжать не стала, потому что в проем отсутствующих ворот увидела под чудо-деревом Лосеву.

И то верно, общение с нашей управдомшей – верный способ испортить себе настроение. У нее же что ни новость, то неприятная!

Сегодня, судя по выражению ее лица, огорчительная традиция не нарушилась.

– Привет, – поздоровалась я, поскольку никак не могла проскользнуть мимо Лосевой незамеченной. – Что у нас плохого?

– Иди сюда, – позвала Маринка.

Она стояла в центре двора, глядя на угол, образованный двумя крылами дома, и физиономия у нее была такая напряженная и недобрая, что мне сразу вспомнился школярский фольклор: «Биссектриса – это крыса, которая бегает по углам и делит угол пополам».

Не в обиду уважаемому человеку будет сказано, но управдомша с острым взглядом, полным невысказанного подозрения, здорово смахивала на рассерженного грызуна.

Притом это определенно был добычливый грызун: на сгибе левой руки у Маринки висела плетеная корзинка с крышкой, явно не пустая – в просветах между прутьями что-то белело.

– Встань тут и смотри туда, – велела мне Лосева, чуть подвинувшись. – Видишь меловой контур?

– У нас опять кого-то убили?! – Я высмотрела на асфальте пресловутый контур и помотала головой. – Нет, не может быть, никакое тело не могло иметь такую конфигурацию!

Контур, очерченный желтым мелом, представлял собой кривой круг. Даже не знаю, кого надо было убить, чтобы получился такой отпечаток. Я не Дроздов, конечно, в фауне не особо разбираюсь, но, по-моему, на нашей планете нет сухопутных животных шаровидной формы. Может, где-то на Тау Кита…

Мои мысли закономерно устремились к дожидающейся внимания рукописи, но Лосева оборвала их полет:

– Никого не убили, типун тебе на язык!

– Значит, все-таки вызывали демонов? – выдвинула я другую версию.

А что? Меловой круг – классическая защита от темных сил. Помнится, еще гоголевский Хома Брут от Вия и Панночки таким образом прятался.

– Опять не угадала. – Маринка приоткрыла корзинку, сунула туда руку, вытащила что-то маленькое беленькое, ударила его оземь и велела: – Смотри внимательно!

Легкий белый шарик, похожий на мячик для пинг-понга, но шершавый, из смятой в комок бумаги, резво покатился по асфальту, ловко обогнул круглую клумбу с будущим деревом и на границе загадочного мелового круга вдруг закружился, наматывая витки по сужающейся спирали.

– Это что, какая-то аномальная зона? – заинтересовалась я.

Расставаться с версией про меловой круг – границу между мирами не хотелось. Было бы прикольно, если бы в центре окружности из асфальта вдруг вынырнула черная когтистая лапа, схватила белый шарик и…

Что «и», я не успела придумать.

Бегающий шарик припечатала нога подоспевшей Маринки. Раздавив его, как таракана, она наклонилась, подобрала плоскую бумажку, сунула ее в корзинку и объяснила:

– Никакой метафизики, чистая аэродинамика. В углу есть местечко, куда задувает весь мусор. Вспомни, по осени за ночь куча сухих листьев собирается.

– Точно. – Я разочарованно выдохнула.

Не то чтобы мне очень хотелось увидеть в нашем дворике пугающего пришельца из чужих миров, но всегда огорчительно, когда нечто загадочное получает прозаическое объяснение.

– И эти мелкие паршивцы, отпрыски Челышевых, решили установить точные границы того, что они назвали «Наш Бермудский треугольник», – продолжила Лосева.

– Пытливый детский ум! – веско одобрил паршивцев Челышевых голос свыше.

Я подняла голову и поздоровалась:

– Добрый вечер, дядя Боря!

– И тебе не хворать, – милостиво отозвался сосед, чиркнув спичкой и прикурив.

– Я ничего не имею против пытливых умов! – запальчиво заявила Маринка. – Но никак не могу одобрить социально вредные эксперименты! Вы представляете, что сказал бы Герасим при виде целой кучи мятых бумажек?

– Да ладно вам, теть Марина! Чё там, дворнику даже удобно, что мусор сам собой собирается в одном месте! – За москитной сеткой в окне квартиры на первом этаже замаячил сложносоставной растопырчатый силуэт: пытливые отпрыски Челышевых пожелали высказаться в свою защиту. – Ему так убирать легче, раз – и сгреб все сразу, не надо за каждой бумажкой по двору гоняться!

– Оптимизаторы! – весело пыхнул сверху дядя Боря.

– Не спорю, в случае с листьями дворнику удобнее, – согласилась Маринка. Однако тон у нее был такой, что я сразу поняла: аргументы «против» не закончились. – Но бумажки?! Мало того что увеличили количество мусора. Вы эти ваши экспериментальные снаряды из чего изготовили, а?

За сеткой заволновались, растопырчатый силуэт рассыпался на части, обеспокоенно забубнили детские голоса.

– Из бумаги, а чё? – отозвался самый громкий.

– Из какой бумаги? – не унялась управдомша. – Где вы ее взяли?

В квартире опять загомонили и по итогам короткого совещания опасливо сообщили:

– Мелкие насобирали, а чё?

– А ничё! – Управдомша снова сунула руку в корзинку, вытянула бумажку, расправила ее и потрясла: – Где насобирали, в подъездах?!

За окошком притихли.

– Эти ваши пытливые умы, дядя Боря, повыдергивали из щелей почтовых ящиков квитанции, которые только сегодня разнесли коммунальщики, – устало объяснила Маринка. – И в результате их познавательного эксперимента жильцы нашего дома не получат расчетные листы на оплату за прошлый месяц!

– Да все давно уже в Интернете оплачивают! – вякнул было одинокий голос протеста за сеткой – но тут же потонул в дружном шиканье.

– И ведь было уже у нас такое в прошлом месяце, жаловались мне некоторые квартиросъемщики на отсутствие квитанций, но тогда я не поняла, что к чему, – посетовала Лосева. – Признавайтесь, вы сегодня уже второй раз эспериментировали?

– Так нужна же серия опытов! – обиженно сказали за сеткой.

– Опыт – лучший учитель! – важно молвил дядя Боря.

– Лучший учитель – ремень! – парировала Маринка. – Вот я вашему отцу расскажу об этой научной деятельности, он вам выдаст рецензию – каждому эспериментатору по пятой точке персонально!

Окно квартиры Челышевых плотно закрылось.

– Поганцы, – вздохнула управдомша.

– Но смышленые! – добавил Трошин.

– Очень смышленые, – согласилась Маринка и пожаловалась мне, поскольку дядя Боря явно принял сторону поганцев. – В прошлый раз они мало бумаги набрали, так теперь специально дождались, пока во все почтовые ящики квитанции положат. – Она похлопала ладонью по крышке своей корзинки. – Ровно двадцать четыре бумажных шарика собрала, четко по числу квартир! Все одинаковые по размеру и фактуре, чистоту эксперимента идеально соблюли, не подкопаешься!

– Мел бы еще стереть. – Я кивнула на смущающий меня контур. – Как-то пугающе выглядит.

– Сам сотрется, – отмахнулась Маринка и посторонилась, позволяя сойти по ступенькам крыльца женщине в черном.

Это была Алина Золотухина, но как она изменилась! Я даже не сразу узнала ее. Куда девались модные наряды, парикмахерские локоны, броский макияж, дерзкий взор и горделивая поступь? С крыльца сошла понурая неухоженная женщина в мешковатом темном платье. Прошелестела приветствие, сходила к мусорным бакам, вернулась, шаркая тапками, как старуха, и не поднимая глаз.

Мы молча проводили ее взглядами.

– Видала, вдова Золотухина остригла волосы? – нашептала мне Маринка, когда Алина скрылась в своем подъезде.

– И посыпала голову пеплом, – пробормотала я, впечатленная произошедшими с красавицей переменами.

– Страдает! – одобрил Трошин и, докурив, уронил во двор бычок.

– Дядя Боря, имейте совесть, хоть вы-то не берите пример с тети Светы! – возмутилась управдомша и коршуном ринулась на тлеющий на асфальте окурок.

Держа его двумя пальцами и выразительно кривясь, она понесла свою добычу к мусорке и пожаловалась:

– А Золотухина кучу бумаги выбросила, лучше бы этим нашим экспериментаторам отдала! Или в пункт сбора вторсырья отнесла, там бы ее переработали, а так просто сожгут. Что за люди, никакой культуры обращения с отходами! – Она поставила на асфальт свою корзину и позвала меня: – Лен, помоги!

Я неохотно приблизилась, заглянула в контейнер.

– Давай хотя бы то, что сверху – тетради эти, папки, что тут еще? – переложим туда. – Маринка кивнула на один из трех сетчатых ящиков с табличками-пиктограммами: для стекла, для пластика, для бумаги.

Отказаться было неловко, еще подумают, что у меня тоже никакой культуры обращения с отходами! Я покорно вытянула из контейнера пару увесистых картонных папок с матерчатыми завязками.

– Что это такое вообще?

– Архив Петра, думаю.

– Что за архив? И какого Петра?

По старорежимному виду папок запросто можно было предположить, что речь о царе Петре Первом.

Лосева нервно хохотнула.

– А ты никогда не бывала у Золотухиных? Я как-то заходила по вопросу дополнительного финансирования… ну это тут ни при чем. И Петр меня принял в своем кабинете.

В четыре руки мы сноровисто выбрали из контейнера и перегрузили в специальный ящик примерно пуд макулатуры.

– У него был кабинет? – удивилась я.

У Золотухиных трешка. Просторная, с высокими потолками, двумя балконами и тремя кладовками, но все же не дворец.

– Да, представляешь? И еще какой кабинет – там можно снимать историческое кино из жизни начальника Тайной канцелярии. – Маринка посмотрела на папки, выглядящие в мусорном ящике не величественно, а сиротливо, и поправилась: – Можно было снимать. Представь: сплошной темный дуб, и по широкой стене от пола до потолка гигантский шкаф с бумагами!

– А что за бумаги он архивировал? – Я перегнулась через бортик ящика, чтобы открыть верхнюю папку и заглянуть в нее. – Счета какие-то, фактуры…

– У Золотухина, если ты не знала, был один заскок…

«Вовсе даже не один», – захотелось добавить мне.

– …он жутко боялся, что его обманут. Никому не доверял, всю бухгалтерию предприятия проверял и, похоже, дублировал. – Маринка отряхнула руки. – Теперь, похоже, вдова расчищает авгиевы конюшни. А-а-а! – она что-то вспомнила и сообразила: – Так вот почему Татьяна Васильевна говорила, что слышит за стеной какую-то подозрительную возню и беспокоится за Алиночку! Даже ходила навещать ее, боялась, что бедняжка потеряла сон и покой, раз шебуршит по ночам!

– Мам, ну где же ты? – Из подъезда выглянула Маринкина дочка Настя с младенцем на руках. – Ты же обещала посидеть с мелким, забыла?

– Помню, помню, уже бегу!

Лосева устремилась в свой подъезд, а я пошла наконец к себе.

Пора уже дать решительный окорот таукитянским захватчикам.

Я поднялась к себе, оповестила мужа и сына о наших планах на вечер и повелела не беспокоить меня до отбытия в гости, то есть до 18:30.

И села работать.

Таукитяне мощно давили по всей линии галактического фронта. Главный герой практически в одиночку противостоял имперским амбициям Чужих. Как землянка, я ему сопереживала, сочувствовала и желала всяческих успехов, но как редактор – убила бы своими руками! Занудный он оказался, этот герой-одиночка – нет сил и слов!

Каждое свое действие и даже намерение ему обязательно нужно было обстоятельно и многословно обосновать, мотивировать, объяснить. Каждое решение – подкрепить аргументами на пару-тройку страниц. Каждое соображение – разжевать в кашу, каждую идею препарировать и разобрать по косточкам.

Я грешным делом подумала, что не так уж не правы таукитяне, желающие этому представителю Земли всего самого нехорошего.

А потом – точно помню, на сто тринадцатой странице – я волей-неволей ознакомилась с планом, который предусмотрительный до отвращения герой составил на случай попадания во вражеский плен, и меня точно бластером поразило!

Ослепило, оглушило, но, слава богу, не отупило и не парализовало, так что я резко вскочила, резво обежала упавший стул и, чудом разминувшись в прихожей с Коляном, который своевременно отскочил и потому не разделил участь сбитого стула, выскочила из квартиры.

Как была, в домашних тапках-кроликах! И в дикой ажитации!

Почта России – учреждение консервативное, солидное, в принципе, чуждое всякой пошлой суеты. Однако женщина в тапках-кроликах, врывающаяся в отделение со скоростью финиширующего кенийского бегуна, даже на тамошний невозмутимый персонал и ко всему привычных бабушек в очереди способна произвести довольно сильное впечатление!

Старушки порскнули прочь от окошка, как испуганные кролики (настоящие, не тапки), а знакомая служащая за барьером поспешила сказать:

– Ой, для вас ничего пока…

Я вообще-то на почту регулярно являюсь два раза в месяц – чтобы получить очередной набор документов из издательства и отправить обратно новую порцию подписанных бумаг. Но обычно я туда хожу, а не бегаю.

– Галя! – Я навалилась на барьер. Надо было отдышаться. – Ответь, у меня вопрос жизни и смерти…

– Вот! И я говорю! – встрепенулась одна из бабусек, выглянув из-за большого почтового ящика. – Тут помрешь, пока дождешься!

– В прошлом месяце я у тебя бандероль получала, помнишь? – Я невежливо перебила почтенную даму. – А не было ли еще такой же, но на адрес другой квартиры в нашем же доме?

– Как же не было? – Галя, умница, склерозом не страдала. – Но осталась невостребованной. Завтра, кстати, придется ее обратно отправить – тридцать дней прошло, срок хранения истек.

– Галя! – Я молитвенно сложила ладошки. – Я не прошу тебя выдать мне эту бандероль, понимаю, ты не можешь – не по правилам.

Она кивнула.

– Но ты же можешь мне ее показать? Вот просто взять с полки, или где там она у вас лежит, вынести сюда и показать мне прямо через стекло, держа в своих собственных руках?

– Да зачем?

– Надо, Галя, надо!

– Покажи, – неожиданно заступилась за меня бабуся из очереди. – Видишь, девка не в себе, не нервируй болезную пуще прежнего. И давай уже дальше народ обслуживай.

Галя, пожав плечами, удалилась в подсобку. Я ждала, не дыша. Бабки тоже. Все замерли, как в знаменитой немой сцене «Ревизора». Только тапочные кролики нервно вздрагивали, потряхивая ушками.

– Нашла. – Вернулась Галя с большим конвертом – точь-в-точь таким же, какой я получила примерно месяц назад.

Я посмотрела на него, провозгласила:

– Так и знала! – и развернула своих нервных кроликов на выход.

Но с порога вернулась, чтобы сфотографировать бандероль в руках Гали. А потом позвонила старшему лейтенанту Касатикову.

– Отправляйтесь к Максимовым без меня, я приеду позже – с Максом, – сказала я мужу и сыну, заскочив домой, чтобы переобуться.

Негоже детективу идти по следу преступника в тапках-кроликах. Не солидно это.

– Лена, стой, я хотела… – Во дворе приставучая Маринка попыталась меня остановить, но я снова летела на почту, где назначила скорую встречу старшему лейтенанту, и только махнула рукой. Мол, всё потом!

Пролетая в ворота, я чуть не сбила пару соседей. Вася Челышев как раз задержал на выходе со двора Золотухину – та шествовала куда-то с вместительной сумкой-шопером, из которой торчала большая клетчатая коробка.

– Вау, какие классные шахматы, размер нестандартный, по спецзаказу делали? – Василий потянулся к деревяной коробке загребущими лапами, но Алина ловко увернулась и продолжила путь, не реагируя на слова нашего дворового шахматиста.

Тот причитал ей вслед:

– Куда? Кому? Оставь на память о Петре, поставим во дворе, играть будем!

– Все б тебе играть! – прикрикнула на мужа из окна Катька Челышева. – А ну, домой иди, Ботвинник!

Огорченный Василий побрел домой, а я полетела на почту.

Глава одиннадцатая

– Ну наконец-то! – всплеснула руками Ирка.

– Здоров. – Лазарчук поднялся, пожал руку Касатикову и снова сел за стол.

– А где все? – огляделась я, откровенно недоумевая.

Стол был накрыт и практически нетронут, только в радиусе загребущих рук полковника красота сервировки сделалась небезупречной. В доме не светились окна, в саду царила тишина, нарушаемая только пением цикад и шебуршанием ёжиков.

– Наши детки и их папочки ушли на озеро, – объяснила мне Ирка и, вспомнив об обязанностях хозяйки, жестом пригласила нас с Максом за стол.

– Хана озерному монстру, – вздохнула я.

– А вот и не хана! – ухмыльнулась подруга. – Башибузукам в школе как раз рассказали про экологию. А поскольку монстр у нас животное редкое и вымирающее…

– Я надеюсь, – желчно вставил Лазарчук.

Он летом пару раз купался в том самом озере и сообщение о появлении в нем какого-то монстра воспринял без радости.

– …то его решено защищать, – закончила Ирка.

– От кого? – спросил Касатиков и выразительно огляделся.

Мне тоже было интересно. Уверена, в естественной среде обитания у монстра нет и никогда не было таких опасных врагов, какими могли стать наши с Иркой детки, да еще вместе с их папочками.

– От всего. – Подруга не стала вдаваться в подробности существования посторонних нам монстров, добавила только технических деталей: – Для начала решено наблюдать. Мальчики взяли квадрокоптер, радиоуправляемый катер и инфракрасную камеру в водонепроницаемом чехле…

– А далеко то озеро? – Касатиков, едва усевшись, подскочил.

Еще бы, столько прекрасных игрушек!

– Сиди! – прикрикнула на него Ирка. – Потехе час, а делу время! Мы вас минут сорок дожидались, все извелись от нетерпения и любопытства, скажи, Сереж?

– Сами не свои, – поддакнул полковник, невозмутимо пластая в тарелке поджаристую колбаску.

– Рассказывайте, что у вас! – потребовала Ирка.

– А что у вас? – полюбопытствовал Касатиков, оглядывая стол.

– Купаты из свинины с можжевельником, жаркое с грибами, салатики вот, нарезочки, еще заливное есть, но оно пока в холодильнике. – Подружка переключилась в режим хозяюшки.

Я терпеливо дождалась, пока она навалит на тарелку Макса гору еды, и только тогда сказала:

– Если вы готовы слушать, то я могу рассказать.

– Минутку, я все-таки принесу заливное. – Ирка сбегала в дом, притащила глянцево блестящее блюдо с рыбой в желе, поместила его почему-то персонально перед Лазарчуком, села на место, повозилась, устраиваясь поудобнее, и наконец успокоилась: – Всё, я готова. Начинай!

– Дорогие коллеги, – начала я.

Полковник крякнул. Я этот неуважительный звук проигнорировала.

– У меня для вас две новости: хорошая и плохая. Хорошая – я собрала этот пазл и реконструировала всю криминальную историю! Плохая – доказательств нет…

– Сами найдут. – Ирка раскинула руки крыльями и ободряюще похлопала по плечам полковника и старшего лейтенанта. – Должны же они сделать хоть что-то!

Лазарчук снова крякнул.

– Ты, надо сказать, был абсолютно прав, – обратилась я к нему.

– Когда это? – ревниво нахмурилась Ирка.

– Когда проассоциировал историю смерти Золотухина с женским детективом, – напомнила я. – Это он и был – самый настоящий! И я угадала сюжет, когда стала думать о случившемся как о литературном произведении.

– Ну повествуй. – Лазарчук доел колбаску и положил нож и вилку.

– Жили-были Алина и Петр Золотухины, – дождавшись всеобщего внимания, напевно начала я. – Она его не любила и бегала налево, но разводиться с богатым мужем не собиралась, потому что тот оставил бы ее ни с чем.

– Такой был брачный договор? – встряла Ирка.

– Такова логика сюжета!

Подружка молча вскинула руки – сдаюсь, мол, снимаю неуместный вопрос.

– Он, Золотухин то есть, был ужасно недоверчив и мнителен, и это еще мягко говоря, – продолжила я. – Очень боялся, что его подставят, обманут, предадут, оберут и так далее. Всех вокруг подозревал, жену тоже, а однажды взял и нанял следить за ней частного детектива.

– Евгения Дорохова, – вставила Ирка.

– Его самого, – подтвердила я. – И чуйка нашего знатного параноика не подвела, у Алиночки рыльце уже было о-го-го в каком пуху: она не просто наставляла супругу рога, готовилась спровадить его на тот свет!

– Как это? – Верная подруга исправно подавала мне реплики.

– О, способ она нашла весьма оригинальный, причем Золотухин его сам подсказал.

Я сделала паузу, нагнетая интригу.

– Ну? – поторопил меня полковник, приглядываясь к заливному.

– Тот голосовой файл в «Заметках» мобильного Золотухина – его объяснение про ядовитый зуб, которое вы сочли подобием прощальной записки… Знаешь, что это было? – Я снова посмотрела на Лазарчука.

– Ну? – повторил он.

– Авторская проба, – с удовольствием объяснила я. – Ну, дикторская начитка фрагмента книги, сделанная самим автором! Знаете же, что Самиздат, Литрес, Лабиринт и другие интернет-ресурсы выкладывают у себя не только бумажные книги, но и электронные? И многие амбициозные авторы желают самолично начитывать тексты своих бессмертных произведений, не доверяя это профессиональным дикторам!

– А Золотухин как раз был тотально недоверчив! – сообразила Ирка. – Постой, так он что же, книгу писал?!

– Не так: он ее написал! – Я перегнулась через подлокотник садового кресла, чтобы залезть в оставленную у его ножки сумку и достать из нее почтовую бандероль. – Вот!

– Это что? – Лазарчук прищурился на большой увесистый конверт.

– Вещдок, – разомкнул уста молчавший дотоле Касатиков. – Изъят в почтовом отделении по всей форме.

– И что там? – Полковник взял и повертел в руках заклеенный конверт.

– Распечатанный текст фантастического романа «Свой среди Чужих», довольно интересное повествование, двести сорок три страницы, шрифт Таймс Нью Роман, двенадцатый кегль, одиночный пробел…

– Откуда знаешь? – Полковник поднял конверт на уровень глаз и попытался посмотреть на просвет.

– Я получила точно такой же. – Я откинулась на спинку кресла, наслаждаясь созерцанием удивленных физиономий. – Мне этот шедевр на редактуру прислали. Только я с бумажным носителем не работала, попросила Коляна отсканировать текст и делала литературную правку на компьютере, а саму рукопись, уж простите, выбросила. У нас во дворе как раз новый мусорный ящик поставили, специально для бумаги, экологичненько так…

– Не отвлекайся! – Ирка выхватила у Сереги конверт и рассмотрела его лицевую сторону. – Отправитель – ООО «Корона», Васецкая И. И. Это кто еще?

– Это секретарь Золотухина, «Корона» – его предприятие, – подсказал Касатиков.

– Ну не идти же генеральному директору на почту. – Я пожала плечами. – Послал секретаршу. Дал ей два запечатанных конверта и два адреса…

– Почему два? – не поняла Ирка.

– Один мой, второй – его собственный.

– Я не понял, зачем Золотухину понадобилось отправлять текст самому себе? – прожевав кусочек колбасы, спросил Касатиков.

– Так это же классика жанра! Самая что ни на есть графоманская мулька! – Ирка обрадовалась, что тоже может рассказать друзьям-сыщикам что-то новое. – Распиаренная в интернетах самодеятельная практика защиты авторских прав! Берешь свою рукопись, запечатываешь в конверт, отправляешь самому себе, получаешь и хранишь, не вскрывая, пока кто-нибудь наконец не стырит твой гениальный текст и не опубликует его под своим гнусным именем. А тогда идешь с этим конвертом в суд и доказываешь, что произведение твое собственное, а не чужого дяденьки. Он-то не мог завладеть им раньше, чем ты сам, почтовый штемпель с датой – аргумент!

– Что ж, похоже, это было вполне в духе параноика Золотухина, – заметил полковник.

– Вот только он не получил эту свою бандероль, – сказала я. – Я получила, хотя извещение и мне не пришло, потому что регулярно захожу на почту за документами из издательства, и Галя, милая женщина у нас в отделении, вынесла этот конверт заодно с другими. А Золотухин ждал извещение для получения почтового отправления, а его из почтового ящика вытащили хулиганистые детки – им как раз бумага нужна была…

– Давно ведь придумали туалетную! – удивилась Ирка.

– Им не для этого, они ставили научный эксперимент…

– Давайте отмотаем немного назад, – попросил Лазарчук. Про эксперименты и экскременты ему было неинтересно. – Объясни мне, какая связь между сочинением Золотухина и его смертью?

– Прямая, Сережа! Цитирую – не дословно, конечно, но очень близко к тексту, проверишь потом, найдешь на сто тринадцатой странице: «Сознавая грозящие мне опасности, я нашел способ уйти из жизни в любой момент, как говорится, по-английски: не простившись и не выдав Чужим секретов и тайн. Этот способ не нов, но весьма оригинален. По моей просьбе и с моего согласия мне в зуб установили миниатюрную ампулу со смертельным ядом. Если я попаду в лапы врагов и потеряю надежду на спасение, достаточно будет очень сильно сжать челюсти – и всё мгновенно закончится». Это тот самый текст, который вы нашли в телефоне Золотухина?

– Слово в слово.

– Как можно было не понять, что это художественный текст, притом фантастика? – вмешалась Ирка. – «Лапы врагов», «не выдать секреты Чужим» – ясно же, что речь идет не о людях, а об инопланетянах!

– Если книжку читать, то, конечно, понятно, но правильно воспринять на слух одну фразу, вырванную из контекста, не так легко, – я заступилась за сыщиков. – К тому же Алина могла сократить сделанную Петром начитку, чтобы осталось только объяснение про зуб, а вся фантастика пропала. Уверена, файл с текстом рукописи она с компьютера мужа вообще удалила, во избежание, так сказать.

– А можно узнать, что было дальше? – оторвался от салатика Касатиков. – В смысле, как потом развивалась эта увлекательная история?

– Динамично, – заверила я его. – Во-первых, Алина реализовала смелую идею Петра про ядовитый зуб, только он об этом не знал. Очень удачно – для Алины, не для Петра – вышло: она как раз близко познакомилась с докторшей Эммой Левиной, стоматологом обоих Золотухиных. А та была радикальной феминисткой, мужчин считала недостойными существования и, видимо, по просьбе новой соратницы Алиночки согласилась начать очищать Землю от них с Золотухина.

– Ну предположим. Технически нафаршировать зуб пациента чем не надо ушлая докторша вполне могла: нам рассказали, Золотухин так боялся боли, что под общим наркозом пломбы ставил. Но яд они где взяли, эти радикальные мужененавистницы?

– Не знаю, – честно сказала я. – Может, в той самой клинике «Сияние». Она не только стоматологическая, но и вообще по красоте, а ботулотоксин – это же ботокс, его колют от морщин. А может, ампулой с ядом сам Золотухин как-то обзавелся, с него сталось бы. Параноик же, вполне мог носить такое средство в потайном кармашке или, скажем, зашитым в уголок воротника, чтобы легко раскусить, если что…

– Уже фантазируешь, – упрекнул меня Касатиков, а Лазарчук только закатил глаза.

– Фантазирую, – согласилась я. – Я же сразу сказала: это мой метод в данном случае.

– Фантазируй дальше, – разрешила Ирка и положила щеку в ладонь – приготовилась слушать.

– Итак, Алина организовала Петру ядовитый зуб. Теперь ей оставалось только подождать, пока неуравновешенный супруг в очередной раз по какому-нибудь поводу распсихуется, стиснет челюсти и падет, сраженный ядом. Но тут возникло неожиданное осложнение!

– Какое же? – Ирка переложила голову с правой руки на левую.

– Алина узнала, что Петр нанял для слежки за ней детектива! Наверное, она подслушала разговор мужа с Дороховым… не знаю. Это вы у нее потом сами спросите. Так или иначе, о слежке она узнала и сыщика вычислила, а потом ей на помощь пришла все та же верная подруга Эмма.

– Докторша самоотверженно закрутила роман с Дороховым! – догадалась Ирка и захлопала в ладоши, аплодируя хитроумным дамам – то ли Алине с Эммой, то ли нам с ней.

Я развела руками – мол, что тут скажешь, логичный ход.

– Хочешь подобраться к мужику поближе – лезь к нему в постель, – кивнула подруга. – Все стервы так делают! И в кино, и в книжках, и в жизни…

Я взглядом поблагодарила ее за поддержку и продолжила:

– Эмма и Дорохов стали встречаться на его конспиративной квартире – в двушке Ребровых. Для пущей скрытности попадали туда, наверное, из подвальной кладовки, так докторша и узнала про потайной ход. В один прекрасный день сыщик получил от подруги не только порцию секса, но и дозу снотворного. И, когда он после постельных игрищ уснул, она натянула ему на голову пакет. Этот способ убийства, думаю, ей подсказала Алина, которой Золотухин с его фобией рассказывал о трагической гибели бывшего компаньона. Очень дамский способ, если вдуматься. Никакой крови, чистенько…

– Но сначала Эмма сыщика, наверное, еще как-то обездвижила, – подруга пожелала уточнить сюжет. – Связала спящего или, к примеру, руки к столбикам кровати прикрутила. А то вдруг бы он, начав задыхаться в пакете, пробудился и всё испортил?

– Всё – это что? – уточнил полковник, посмотрев на нашу общую подругу с новым – отчетливо опасливым – интересом.

– Ну что – убийство своё, конечно же! – не стушевалась Ирка. – Окей, дальше мне понятно: красавицы спустили тело сыщика в подвальную кладовку, Алина нарядилась бомжом и на тележке отвезла прикрытый сверху мешок с трупом к трамваю, а потом к пруду. Эмма ехала в том же вагоне: оплатила их проезд, помогла подруге избавиться от тела. А потом… – Она посмотрела на меня и вопросительно подняла брови.

– Потом сообщницы отметили успешное завершение дела, хлебнув чего-то прямо на берегу пруда, – подхватила я. – Причем в напитке Эммы было снотворное! А дальше по тому же сценарию: докторша заснула, подруга натянула ей на голову пакет, а потом утопила в пруду второй труп.

– Чтобы два раза не вставать, как говорится, – кивнула Ирка.

– Тележка, наверное, тоже в пруд отправилась, – немного подумав, добавила я. – Если поищете, найдете ее там.

Полковник и старший лейтенант переглянулись.

– Что, уже нашли? – догадалась я. И обрадовалась: – Это доказывает, что моя версия верна!

– Не доказывает, а всего лишь подкрепляет, – поправил Лазарчук.

– Вот ты вредный! – возмутилась Ирка. – Трудно чужие заслуги признать? Убудет от тебя?

Я великодушно махнула рукой:

– Да ладно, нам ордена и звания не нужны. Дальше рассказывать?

– А как же! – Касатиков выложил на стол мобильник с включенным диктофоном.

– Даже так? – Я уважительно покосилась на гаджет и, собравшись с мыслями, продолжила с выражением: – Итак, Алиночка избавилась и от сыщика, и от подельницы. Никто теперь не мог ее выдать, разрушить коварный план… так она думала. Но хитроумная дамочка недооценила сыщика! Он оказался парнем мстительным и позаботился о том, чтобы в случае его внезапной смерти всё тайное стало явным. Косоногов, верный паладин Дорохова, получив сигнал о его гибели, осуществил рассылку компромата. Золотухин в числе прочих клиентов детектива получил информационную бомбу, впал в неистовство, случайно раздавил ампулу в зубе и умер. Алина благополучно обвела вокруг пальца полицию, рассказав следователю про фобию Петра и предъявив «объяснялку» в его телефоне.

– Уж прям так и обвела! – проворчал Лазарчук. – Напомню, что у меня, например, были сомнения!

– Которыми ты любезно поделился со мной, – кивнула я.

– И со мной! – поспешила вставить Ирка, но тут же вспомнила: – Хотя меня там как бы не было…

– А у Алины тоже возникли сомнения, – продолжила я. – Прилетевший от покойника компромат запоздало заставил ее задуматься: а где хранится собранная сыщиком информация? Логично было предположить, что в компе Дорохова.

– Его компьютер не нашли, – заметил Лазарчук.

– Вы не нашли. – Я акцентировали местоимение. – А Алиночка как раз без труда обнаружила. Одна беда: когда она явилась в квартиру Ребровых, чтобы забрать компьютер сыщика, там уже был Косоногов. И он как раз добрался до компа – уже открыл его и что-то там смотрел, причем, наверное, со звуком, раз не услышал, как к нему подкралась Алина…

– А она подкралась, да? – засверкала глазами Ирка. – Со спины подобралась потихоньку и – шарах его по голове? А чем, Лен? Чем она его стукнула?

– Не ко мне вопрос. – Я повела рукой, приглашая профессиональных сыщиков сказать свое слово.

– Барометром, – неохотно сообщил Касатиков.

– Чем?!

– Барометром!

– Э-э-э… Я, конечно, слышала выражение «барометр резко упал», но чтоб на голову… – усомнилась я.

Старлей поморщился:

– Барометр – это такой прибор, он измеряет…

– Я знаю, что измеряет барометр! Не понимаю, как он-то попал на место преступления? – Моя фантазия забуксовала – редкий случай!

– Да не попадал он. Лет сорок спокойно висел в квартире стариков, на гвоздике у двери, – объяснил Макс, от слова к слову оживляясь. – В советские времена были в моде такие своеобразные украшения интерьера. Увесистый деревянный кругляш, окованный медью, внутри собственно прибор… Он, кстати, даже не сломался!

– Голова сломалась, а он нет? – уточнила Ирка. – И вы нашли его, да? А где?

– В куче хлама у двери чужой кладовки в подвале.

– До того, как эта куча загорелась, или после? – спросила я с острым интересом.

Очень мне было интересно, кто же все-таки устроил пожар.

– Во время, – хмыкнул Лазарчук. – Помнишь, мы кофе с пирожными пили, и нас с Максимкой высвистали по службе? Это звонили коллеги, которые как раз проводили повторный обыск квартиры, где убили Косоногова, в связи с тем, что там нашелся тайный ход в подвальное помещение. Они потушили пожар и заодно поинтересовались содержимым горящей кучи. Нашли там пропавший барометр, который уже был на подозрении как орудие убийства.

– А на барометре – пальчики Золотухиной? – предположила Ирка.

Полковник покачал головой:

– Барометр она начисто протерла. Но вот на прочем барахле нашли-таки ее пальчики. Какую-то полированную доску она неосторожно потрогала. Наши парни все отпечатки собрали.

– А поджог кто устроил? – спросила я.

– Так Золотухина же! Увидела, что у Ребровых снова обыск идет, услышала, что обнаружен тайный ход. Поняла, что на этот раз куча барахла в подвале не останется без внимания, и попыталась замести следы. Не вышло!

– Бедный наш Плюшкин, разворошили его хламовник, – посетовала я, но не стала этот момент драматизировать – еще с другой трагедией не покончила. – Значит, сразу после убийства Касатикова выйти из подвала с испачканным кровью жертвы барометром Алина не рискнула. А комп все же вынесла?

Сыщики отмолчались.

– Значит, вынесла, – решила я и продолжила свою литературную реконструкцию. – И бабка Плужникова со своего балкона видела, как Золотухина вошла в чужой подъезд, а потом вышла из него с ноутбуком.

– Что, есть свидетель? – встрепенулся Лазарчук. – Откуда знаешь?

– Бабка плюнула в Алину ириской. – Я хихикнула. – Попала в голову. Алина это не сразу заметила, а когда спохватилась – было уже поздно, конфета намертво влипла в волосы. Пришлось нашей красавице состричь свои кудри…

– Постой, я это уже слышал! – вспомнил Касатиков.

Я глубоко кивнула:

– И даже видел парикмахершу, которая стригла Золотухину. Уверена, она опознает Алину.

– Еще свидетель! – обрадовался Макс и потер ладони. – Теперь мы…

– Погоди, я еще не закончила. – Я не позволила себя перебить. – Золотухина, опасаясь, что бабка Плужникова даст показания против нее, попыталась убрать свидетеля.

– Тут еще и попытка убийства? Почему мы не в курсе? – Полковник недовольно посмотрел на младшего по званию.

– Не ругай Макса, эта история не получила огласки, – заступилась я за Касатикова. – Алина наколола снотворным вишни и оставила их в пакете у двери бабки Плужниковой. У нас так многие делают – в смысле не травят бабку, а приносят ей угощение. Жалеют одинокую старуху, она вообще-то не злая…

– Не отвлекайся, – попросила Ирка.

– По счастью, Светлана Петровна съела только несколько вишенок, все остальные высыпала на молодежную компанию, шумевшую ночью во дворе, – продолжила я. – И бабка уснула не вечным сном, в больнице ее откачали. Только она напрочь позабыла события последних дней…

– То есть этого свидетеля мы вычеркиваем, – огорчился Касатиков.

– Ты подожди, может, она еще все вспомнит, старческие провалы в памяти – вещь непредсказуемая, – успокоила его Ирка.

– Чуть не забыла: Золотухина же еще одной бабуле чего-то подсыпала! – вспомнила я. – Своей соседке Татьяне Васильевне! Та, добрейшая душа, то и дело приходила проведать «бедную Алиночку», беспокоилась, что вдова ночами не спит… А «бедная Алиночка» просто рылась в архивах супруга – искала тот самый роман Петра на бумаге. Видно, знала, что он текст распечатывал. Ну и добавила заботливой соседке в чаек то, от чего старушку на «Скорой» из дома увезли. Избавила себя от назойливого внимания. Татьяну Васильевну после больницы дочь к себе на хутор увезла…

– Так, минуточку! – Ирка заволновалась: – Постойте, получается, что бабка Плужникова в опасности? Ее-то никто никуда не увезет, она из больницы вернется домой, а там Алина, которая хочет ее смерти…

– А Алина не там, – сообщил Лазарчук и хрустнул соленым огурчиком. – Гражданка Золотухина уже не дома, она сегодня в ИВС ночует, утром будем с ней предметно разговаривать.

– Задержали-таки? – обрадовалась я. – Когда только успели!

– Сегодня днем, – ответил Касатиков и потянулся за салатом. – Не дома взяли, а у реки, куда вдовица хотела сыщицкий комп зашвырнуть. Удачно вышло – не взбудоражили ваш дружный двор.

– Она вынесла комп со двора? Как? – Я вспомнила, что как раз видела вдовицу-преступницу выходящей за ворота. – А, знаю, знаю! Она вложила ноутбук в нестандартно большую шахматную коробку, да?

– Так точно! Когда ты мне позвонила, чтобы я срочно летел на почту изымать конверт, Золотухина уже под наблюдением была. Сейчас ее как раз определили на постой в камеру. Мы ж, говорю тебе, нашли барометр и на нем полустертые следы рук обнаружили. А они, как оказалось, у нас в базе имеются – гражданочку Золотухину как-то задерживали за нарушение ПДД, что-то серьезное там было, ее тогда в отделение доставили и пальчики откатали.

– То есть я напрасно всю эту историю по кусочкам собирала? – огорчилась я. – Вы и сами ее из Алины Золотухиной вытрясете?

– Вытрясем, – подтвердил Лазарчук. – В первый раз, что ли?

Я насупилась.

Хоть бы спасибо сказал!

Ирка, сочувствуя, похлопала меня по руке и объявила:

– А меня эта история не просто впечатлила! Она меня сподвигла на то, на что я всё никак не решалась.

– Боюсь даже предположить, о чем речь, – буркнул Лазарчук.

– Вот и молчи, всё равно не догадаешься, где уж тебе, – отбрила Ирка. – Решилась я, друзья мои, попробовать себя в издательском бизнесе. А что? Если гора никак не идет к Магомету, то Магомет и сам может стать горой, так?

– В пословице немного по-другому, – напомнила я. – Но я понимаю, о чем ты. Надоело сбивать в стаю поэтов для печати сборников вскладчину? Я знала, что рано или поздно до этого дойдет. Но ты понимаешь, что коммерческого успеха трудно ожидать?

– Только впустую просадишь семейные капиталы, – просто и прямо сказал Лазарчук.

– Вы меня первый день знаете? – неприятно удивилась подруга. – Когда это я что-то впустую просаживала? Уж если инвестирую – всегда получаю прибыль, с чего бы тут делу обстоять иначе?

– С того, что стихи сейчас никто не покупает! – продолжал рубить правду-матку полковник.

– А я не буду издавать стихи!

Это было неожиданное заявление.

– Поясни, – попросила я.

– Вернее, я буду издавать и стихи, но не сразу, сначала заработаю капитал на модном бестселлере.

– И где его возьмешь? – осторожно спросила я. – Сама напишешь?

– Зачем? Использую подвернувшийся шанс. – Подруга взяла с края стола отодвинутый полковником конверт. – Опубликую роман Золотухина. Его даже продвигать не нужно будет: СМИ, когда узнают историю преступлений Алины, такую рекламу этому произведению сделают – читатели книжку из рук рвать будут! Вот увидишь, это еще будут обсуждать в ток-шоу на центральных каналах!

– Весьма вероятно, – пробормотала я, впечатляясь коммерческим планом подруги.

Все-таки как бизнесвумен она много круче, чем поэтесса! Такую идею родила в один миг!

– А что тут с авторскими правами, как ты думаешь? – Бизнесвумен продолжала стратегически мыслить.

– Даже не знаю. – Я задумалась. – Автор умер, могла бы наследовать жена, но она же убийца, значит, прав лишается… Детей у Петра не было, родители уже умерли…

– Чудесно, тогда решено, это будет первый опыт моего издательства!

– Отдай вещдок. – Касатиков не позволил подруге прихватизировать конверт с рукописью.

Будущая издательница насупилась.

– Не расстраивайся, зачем тебе эта бумага? Я пришлю тебе текст в электронном виде, уже отредактированный, – успокоила я Ирку.

– Супер! – Она затихла, мечтательно улыбаясь.

В саду вновь установилась тишина, нарушаемая только шелестом зелени, шуршанием ежиков, пением цикад и чоканьем неблагодарных черствых типов – наших полицейских товарищей.

– Мы писали, мы писали, наши пальчики устали! – вдруг громко запел мой мобильный. – Мы немного отдохнем – и опять писать начнем!

– Это кто еще пишет? – почему-то устрашился Касатиков, не донеся до рта вилку.

– Контора! – зловеще сощурясь, припугнула его Ирка.

Я приняла вызов.

– Добрый вечер, дорогая Елена! – серебряным колокольчиком зазвенел в трубке голос Виолетты Комаровской. – Я к вам с нижайшей просьбой: давайте повторим ваше замечательное выступление! По многочисленным просьбам публики, так сказать, на бис!

Я покосилась на подругу, которая, грозно шевеля бровями, все еще играла в гляделки со старшим лейтенантом, и прикрыла трубку рукой. Если Ирка услышит, что нас зовут бисировать, заставит меня принять приглашение!

– Ах, боже мой, как жаль, что в ближайшие недели я плотно занята: помогаю одному новому издателю с выпуском очень необычной книги, – вздохнула я. – Но знаете что? Я вам порекомендую чрезвычайно интересного гостя. Записывайте: полковник Сергей Лазарчук из ГУВД края.

Звякнула упавшая вилка. Я посмотрела на полковника – у него вытянулось лицо – и с удовольствием продолжила:

– Позовите его, не пожалеете! Он вам расскажет, как фантастический роман начинающего автора, кстати, нашего, краснодарского, помог раскрыть реальное преступление сразу с тремя убийствами! Совершенно невероятная история, скажу я вам! Сама по себе сюжет для детектива!

– Получил? – Ирка показала язык полковнику. – А нечего было обижать автора женских детективов!

И, приосанившись, молвила:

– Мастеров слова нужно уважать!

Эпилог

– Елена! Можно вас на минуточку? – непривычно важно позвал знакомый голос.

– Прошу прощения. – Я воспользовалась случаем отойти от приставучей Виолетты Комаровской, с готовностью обернувшись на зов. – О, Женя, что вдруг так официально?

Мой давний приятель и многолетний напарник выразительно покосился на свою новую коллегу. С этой телевизионной девочкой я была незнакома, а она явно не знала меня. Знала бы, не сунулась ко мне с микрофоном с разгона. Я наглых не люблю. Сама такой была когда-то, пока добрые люди не перевоспитали.

Игнорируя подпрыгивающую от нетерпения девочку, я ловко вклинилась между ней и Жекой и вопросительно поморгала. Старый друг-оператор отвел включенную камеру в сторону, направив ее на веселящуюся толпу, и негромко объяснил:

– Тут один товарищ утверждает, что имеет место скандальный факт плагиата. Мол, про зуб с начинкой – это была его идея, автор ее подло украл.

– Какой товарищ? – Жека подбородком указал на хмурого деда с тарелкой канапе. – А, Михаил Иванович Лосиков! Секундочку…

Я изящным пируэтом отдалилась от съемочной группы и ввинтилась в толпу.

Презентация нового издательства «Буквица» и первой выпущенной им книги проходила с блеском и шумом, не хватало только маленького скандальчика, и Лосиков, спасибо ему, таковой обеспечил. Ирка спокойно может заказывать в типографии дополнительный тираж, читатели все раскупят.

– Елена!

– Лена!

– Леночка!

Я волнообразно скользила в толпе, салютуя на призывы бокалом и не останавливаясь. Народ меня приветствовал, но не цеплялся. Все понимали, что у организатора мероприятия полно забот и хлопот. Я мимоходом поправила загнувшийся уголок скатерти на длинном столе, где уже почти не осталось пахнущих типографской краской ярких томиков: роман Петра Золтухина «Свой среди Чужих» шел на ура, гости раскупали книжки, как горячие пирожки. Жаль, некому ставить автографы…

Я сочувственно улыбнулась Золотухину на портрете, установленном на середине стола – над почти разобранной горой книг. Под портретом лежали разномастные цветочки, возложенные активистами литобъединения «Высшая проба пера». Уж они-то понимали, каково это – не дождаться признания при жизни…

Это, впрочем, тоже по-своему украшало праздник, поскольку умеряло зависть неудачников к успешному автору практически до нуля. Всем было ясно, что новых бестселлеров Петр Золотухин, царство ему небесное, уже не напишет, а «Буквица» их не издаст. Но что-то же новорожденному издателю печатать надо, так почему бы не предложить ему свои собственные произведения!

От многочисленных предложений замученный соискателями издатель прятался в укромном углу за невысокой раскидистой пальмой.

– Вот ты где! – Я отвела в сторону разлапистый зеленый лист, и Ирка от неожиданности подавилась и закашлялась. – Жуй быстрее, по твою душу идет наше местное телевидение.

– М-м-м? – Подруга запихнула в рот остаток пирожного и подняла брови.

– Лосиков наплел им, что Золотухин сплагиатил его идею. Украл блестящую сюжетную находку – ядовитый зуб.

Ирка перестал жевать и замерла. Секунд пять стояла столбиком с оттопыренной щекой, потом помотала головой, сглотнула и объявила:

– Лосиков бессовестно врет! Я прекрасно помню, как он подсел ко мне в парке с бормотанием про свой начиненный чем-то зуб. Это было в тот день, когда я увидела труп в мешке, такое не забывается. А к тому моменту роман Золотухина уже был написан и даже отчасти отредактирован – тобой! – Она ткнула в меня пальцем и развеселилась: – Смотри-ка, вот и пригодился конверт с почтовым штемпелем, не зря параноик Золотухин подстраховался: мы легко докажем, что никакой он не плагиатор! И… О, кого я вижу!

Расплывшись в улыбке, подруга раскинула руки и танком поперла сквозь заградительную зелень мимо меня – на подоспевшую съемочную группу.

– Это еще раз доказывает, что идеи витают в воздухе! – услышала я начало ее вдохновенного спича на камеру. – Все уже когда-то было сказано, ни один сюжет не нов, и кто чему на самом деле автор – знает только Бог…

– И еще следователь по делу, – прозаично добавил Лазарчук, незаметно возникший рядом со мной с двумя бокалами. – Держи.

Я поставила пустой на ближайший стол, взяла полный и потребовала:

– Скажи тост!

– За наши и ваши успехи! – предложил настоящий полковник.

Я согласно кивнула, и мы сдвинули бокалы.

– Как там Алиночка? – светски спросила я, пригубив шампанское.

– Сидеть ей не пересидеть, – непринужденно ответил Лазарчук.

Я удовлетворенно кивнула.

Люблю истории с хорошим концом. Такие, где преступники в финале сидят в тюрьме, инопланетные захватчики с поджатыми хвостами бегут к себе на Тау Кита, а герои получают заслуженную награду – хотя бы посмертно.

Ну, за литературу!

Примечания

1

Читайте об этом в романе Елены Логуновой «Помеха справа».

2

Читайте об этом в романе Елены Логуновой «Принц в неглиже».

Content

Елена Логунова
Маска, я вас знаю!

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Эпилог

Примечания