Современная венгерская пьеса

Йожеф Дарваш

ПРОПАСТЬ{1}

Драма в трех действиях

Перевод Б. Гейгера.

Действующие лица

Л а й о ш  Х о р в а т.

К л а р и — его дочь.

Л а ц и — младший брат Клари.

У ч и т е л ь.

Б а л о г н е — служанка.

М и к у ш.

И м р е  М и к у ш — его сын, судебный исполнитель.

Ш а н д о р  Б а к.

Ф е р е н ц  К о в а ч.

К о в а ч н е — его жена.

Э р ж и к е — их дочь.

Д о к т о р  Б е к ш и ч — сельский врач.

Т а в а с и н е, Р о з и — поденщица.

Е е  д о ч ь.

Ф е х е р н е, Ю л и ш.

Е е  с ы н.

Т е т у ш к а  Ж у ж а.

К р е с т ь я н е — мужчины, женщины.

Действие первое

Небольшая, скудно обставленная комната в обветшалой сельской школе. Она одновременно служит и кабинетом учителя и канцелярией школы. Мебель бедная, подобрана кое-как: книжная полка, ветхая кушетка, служащая хозяину кроватью, два-три облезлых кресла, несколько стульев. На столе — стопки книг, бумага, учебные пособия: глобус, чучела птиц и т. д. На стене — школьная карта Венгрии. Напротив двери — фисгармония.

Два окна, выходящих на улицу, сейчас распахнуты настежь. Стоит летняя жара. Учебный год уже закончился, и сейчас должна начаться запись в школу новых учеников. Когда занавес поднимается, на сцене Б а л о г н е — служанка учителя и две крестьянки — Т а в а с и н е  с  д о ч к о й  и  Ф е х е р н е  с  с ы н о м. Они только что вошли.

Явление первое

Б а л о г н е, Т а в а с и н е, е е  д о ч ь, Ф е х е р н е, е е  с ы н.

Б а л о г н е (пожилая крестьянка в платке, протирает ламповое стекло). Записывать в школу будут здесь, потому как там нынче начали белить стены…

Т а в а с и н е (бедно, но опрятно одетая поденщица, на плече у нее плетеная корзинка. Держит за руку дочку шести-семи лет, в другой руке у нее крепко зажаты бумаги, завернутые в носовой платок). К слову сказать, пора бы давно их побелить. Давеча, когда была здесь на экзаменах дочки, увидела на стене свое имя. А ведь я написала его еще тогда, когда ходила сама сюда.

Б а л о г н е (немного обидевшись). Нечего тебе возводить напраслину на господина учителя. Он и прошлым годом делал побелку!

Ф е х е р н е (с виду такая же, как Тавасине, сыну ее лет семь-восемь. Перебивает ее). Скажите, тетушка Мари, а скоро придет господни учитель?

Б а л о г н е. Я же вам сказывала, он забежал на минутку в сельскую управу.

Т а в а с и н е (в нерешительности). Я, пожалуй, успею сбегать на базар. Еще не знаю, что нынче на обед состряпать. А мне ведь его в такую даль нести.

Б а л о г н е. Твой муженек у какой молотилки?

Т а в а с и н е. Какая там молотилка? Пока что на косом поле жнут. У Мартонов. После обеда я тоже подсоблю, а то на этом жалком клочке земли им до самого рождества не управиться. Пшеница-то вся полегла, колосья к земле пригнулись, а корни — торчком. А с молотилки уже сообщили, что пора являться да к делу приступать. (Фехерне.) А ты, Юлиш, остаешься?

Ф е х е р н е (колеблясь). Пожалуй, и я пойду.

Б а л о г н е. Да вы не расходитесь, голубушки! Я говорю же, господин учитель вот-вот придет! (Всячески удерживает женщин, видно, ей не терпится с ними поделиться. Осматривается по сторонам, убедившись, что никто из посторонних не слышит, шепотом.) Уж больно счастливы наш господин учитель… Вчера помолвка состоялась… я тоже была там…

При этих словах обе молодые женщины подходят к ней совсем близко.

Т а в а с и н е (шепотом, но с большой заинтересованностью). Стало быть, помолвка все-таки состоялась?

Б а л о г н е. Ей-ей, состоялась. Вчера вечером.

Ф е х е р н е. Что ж так наскоро, ни с того ни с сего?

Б а л о г н е. Как — наскоро? Эта волынка с каких пор тянулась. А вот теперь господин учитель набрался храбрости и заявил Хорвату, дескать, так или этак.

Т а в а с и н е (загоревшись). Экая новость! Ее, поди, еще никто в деревне не знает! (Направляется к выходу.) Пошли, доченька! Пошли на базар!..

Ф е х е р н е (с обостренным интересом). Вас, тетушка Мари, тоже туда пригласили?

Б а л о г н е. А как же. Пригласили…

Тавасине возвращается.

Вы же знаете, у господина учителя никого из родных нет, так вот, чтобы и от него кто-нибудь… (Покашливая, в смущении.) Пригласили… и даже всячески упрашивали. Говорили ласково, мол, тетушка Мари, душенька, не пришли бы вы помыть посуду?

Т а в а с и н е (рассмеявшись с оттенком злорадства). А я-то думала, вы там среди желанных гостей восседали.

Б а л о г н е (оправдываясь). А гостей вовсе и не было. Только своя семья. Но я была там аккурат вроде гостьей. Все видала, все слыхала. Приметила и то, как старик Хорват, дед невесты, засовывал себе в карман целую горсть пряников. Бедняга и поесть-то не осмеливался. Что и говорить, эти скопидомы держат несчастного старика в черном теле.

Ф е х е р н е (нетерпеливо, перебивая). Ну, а сама помолвка как получилась, тетушка Мари?

Б а л о г н е. Ты ведь меня, Юлишка, знаешь как облупленную, я не из таковских, чтоб зря оговорить кого-нибудь или дурно отзываться о людях. Но все же скажу по совести — помолвку единственной дочери Хорваты могли бы устроить и пошикарнее. Добра у них хватает, земли, поди, хольдов{2} сто… Но вместо того чтоб погулять на радостях, отец невесты весь вечер просидел с кислой миной, будто уксуса напился. Правда, по чести говоря, вино было таким же прокислым, как уксус. Я с трудом выпила четыре, нет, пять стаканчиков. И это за весь-то вечер! А ведь, бывало, когда еще мой покойный муж жив был — весельчак был, бедняга, — мы с ним…

Д е в о ч к а (до сих пор играла с мальчиком на счетах). Не трогай мой нос!

Т а в а с и н е (ребятам). А ну-ка, угомонитесь. (Балогне.) А как господин учитель?

Б а л о г н е. Сколько он стаканчиков пропустил, того я не ведаю.

Т а в а с и н е. Да я не о том спрашиваю. Доволен был?

Б а л о г н е. О, об этом даже спрашивать грешно! У них настоящая любовь, слышите, — большая, пылкая любовь! Должно быть, сам господь бог создал их друг для друга. Я вам верно говорю. Ах, до чего же пригожая, умная, обходительная эта Кларика! Словно и не дочь своего отца.

Ф е х е р н е. Она, поди, достаточно ходила в школу, чтоб научиться быть обходительной. За деньги нынче уж и такое можно приобрести.

Б а л о г н е (протестуя). Кларика — это совсем другое дело! Про нее этакое не скажешь. Просто диву даешься, как она перечила своему отцу, заступаясь за господина учителя!

Т а в а с и н е. А почему бы ей за него не заступиться? Небось учительшей станет. Барыней. А ведь она всего-навсего мужицкая дочь. Каким бы богатеем ни был ее отец — все одно, он был и останется мужиком. А она, сколько бы ее ни школили, все равно деревенская девка! (Спохватившись.) Ой, я пошла! Муженек убьет меня, коли не поспею к нему вовремя с обедом! (Уходит, таща за собой дочку.)

Ф е х е р н е. Не помолвка, а диковинка какая-то. Люди сказывают, будто Хорват еще в воскресенье говорил своим дружкам… (Сыну.) Сынок, выйди-ка во двор.

Т а в а с и н е (услышав, о чем пошла речь, возвращается; дочке). Бёжике, выйди-ка и ты с Шани! Поиграйте немножко.

Д е т и  выбегают.

Явление второе

Т е  ж е, без детей.

Б а л о г н е (вскипев). Ну и что болтал этот хам?

Ф е х е р н е. Говорят, будто он сказал, что скорее выдаст свою дочь за цыгана Вакарча, чем за этого… учителя… ничтожного паршивца, отец которого еще батрачил у них, Хорватов.

Б а л о г н е. Да, им это не дает покоя… Слыханное ли дело — сын бедняка посмел выйти в люди. Этот Хорват так спесив, что собственную дочь загубить готов.

Т а в а с и н е. Сельский писарь! Вот кого хотелось бы ему заполучить в зятья!

Б а л о г н е. А кем был отец у этого прощелыги? Нищим.

Ф е х е р н е. Но барином. Все-таки барином, хоть и паршивым, как поросенок кочующего цыгана. А этим выскочкам только того и надо! Чтоб из крестьянской девки сделалась барыней, щеголихой.

Б а л о г н е. Ну уж о Кларике ты ничего дурного не говори! Знаешь, как она заявила отцу? Мол, коли не отдадут за учителя, в колодец брошусь.

Ф е х е р н е. Я о ней ничего дурного и не говорю, да и не могу сказать. Я скажу только сущую правду: коли мужик начнет карабкаться вверх по лестнице, то он еще безжалостнее придавит тех, кто стоит ступенькой ниже его самого.

Т а в а с и н е. Этот Хорват идет по улице так, словно считает ниже своего достоинства ступать по земле. Противно смотреть, как он задается. И все из-за ста хольдов? Их же ему отец нажил, сам-то он к отцовскому наследству ни одной борозды не прибавил. Да его хлебом не корми — дай только покрасоваться. Коляска с балдахином, галстук, пианино… А для бедного рабочего человека ему и воды жалко.

Ф е х е р н е. Это уж верно. Всегда таким был.

Т а в а с и н е. Слыхала, он привез домой Ферко — сына Ковачей. Мальчонка служил у них, пас гусей.

Умолкают — снаружи слышится стук в дверь.

Явление третье

Т е  ж е  и  т е т у ш к а  Ж у ж а.

Т е т у ш к а  Ж у ж а (входя). Здравствуйте. Я хотела бы записать в школу своего внучонка.

Б а л о г н е (поддразнивая). Я уж подумала, не сама ли ты, Жужа, решила записаться в школу. Тебе не мешало бы малость подучиться!

Т е т у ш к а  Ж у ж а. Ты, кажется, ходила сюда добрый десяток лет, а ничему не научилась; как была глупой, так и осталась.

Тавасине и Фехерне смеются.

Т а в а с и н е. Вот и вам досталось, тетушка Мари.

Б а л о г н е. И поделом. Мне вечно достается, как заезженному коняге цыгана. Как-то раз некий цыган нещадно хлестал свою лошадь, потому что она не могла стронуть с места тяжелый воз. Какой-то прохожий крикнул: «Что ж ты бьешь доброго коня, его пожалеть надо, воз-то тяжелый», а цыган в ответ: «А чего жалеть-то? Мой конь к побоям привык, он без них обойтись не может»…

Все смеются.

(Тетушке Жуже.) Входи, входи, Жужа. Вот стул, присаживайся. Господин учитель сейчас придет. Он забежал на минутку в сельскую управу.

Ф е х е р н е (смеясь). К писарю?..

Т а в а с и н е. Ой, да не стану я ждать. (Порывается уйти, но у дверей останавливается.)

Т е т у ш к а  Ж у ж а (неодобрительно). Лучше бы дождаться господина учителя на улице. Негоже в его комнате сборища устраивать.

Б а л о г н е. А когда тут не было сборищ? Всегда были. Но теперь-то уж все равно. Недолго теперь осталось здесь жить господину учителю. Сказывают, Хорват уже приказал строить новый дом.

В с е  ж е н щ и н ы (в большом изумлении). Ах, неужто новый дом?

Б а л о г н е. Конечно. Вы что думаете, новая хозяйка захочет здесь жить? Нет… Хорват возведет молодым хоромы почище докторских. (Поясняя тетушке Жуже.) Помолвка-то ведь состоялась!

Т е т у ш к а  Ж у ж а. Да ну! Все-таки состоялась?

Б а л о г н е. То-то и оно. Вчера вечером отпраздновали.

Т е т у ш к а  Ж у ж а. А ведь как этот надутый пузырь Хорват противился… Твердил без конца, мол, учитель такой-сякой, паршивец этакий… А все-таки наперекор ему вышло. Теперь небось не скажет, что отец господина учителя когда-то батрачил у Хорватов. Вот так-то и вертится мир.

Б а л о г н е. Коли так, то правильно вертится. Пусть хоть разок солнышко и бедняцкого сына пригреет.

Т а в а с и н е. Я рада — теперь и мы можем тыкать в нос хозяевам: видали, мол, и бедняку случается выйти в люди, хоть вы, богатеи, ни во что нас не ставите.

Т е т у ш к а  Ж у ж а. Бёжи Кардош, что батрачит у Хорватов, родственницей нам приходится — она племянница мужа моей дочки. Так вот она рассказывала — вся родня Хорватов — братья, сестры, ну, словом, все, были против учителя. Теперь-то уж могут только локти кусать от досады. На этот раз беднота взяла верх.

Б а л о г н е. Откровенно говоря, я этому рада больше, чем если бы меня сосватал какой-нибудь хозяйский сын.

Т е т у ш к а  Ж у ж а (с наигранным испугом, ехидно). Ох-ох-ох, не говори, Мари, этакое, да еще громко! Чего доброго, Анти Кочонди услышит. Я слыхала, на прошлой неделе он собирался из-за тебя в колодце утопиться…

Все смеются.

Ф е х е р н е. Однако рановато радоваться. Коли к гнилой картошке положить хорошую, она тоже сгниет…

Б а л о г н е (горячо, убежденно). Но это вовсе не та картошка. Господин учитель не из таких. Я его сызмальства знаю, да и бок о бок с ним живу не один год. Стало быть, могу сказать, что он за человек. Настоящий, правдивый.

Т а в а с и н е. Да, он именно такой… Всегда за бедняков, за правду вступается.

Б а л о г н е. И впредь так будет. Картофель был добротный, значит, и семя отменным будет.

С улицы уже давно доносится колокольный звон, но только теперь женщины его услышали.

Колокола по старику Ковачу звенят.

Ф е х е р н е. Помер, бедняга.

Женщины умолкают. Их лица скорбны, задумчивы.

Т е т у ш к а  Ж у ж а (неторопливо). Матушка господина учителя, Юлча, мне дальней родственницей приходилась. Брат моего отца, Михай, мой дядя, значит, женился на самой младшей сестренке отца матушки Юлчи. Поэтому мы обращались друг к дружке запросто — кума, просто кума. Я даже помню, когда Пишта… то есть господин учитель, на свет божий появился. Мальчонка был никудышненький, хилый такой, болезненный… Словом, с виду всегда он казался неказистым, и никак нельзя было сказать, что из него когда-нибудь толк выйдет. Правда, Юлиш, матушка, значит, еще в ту пору все уверяла, дескать, сделает из своего сына ученого человека, не глядите, что с виду такой хилый да худосочный. Я же ей, бедняжке, ныне уже покойнице, говорила: «Послушай, кума, напрасно ты стараешься сделать из своего дитяти ученого мужа, от этого добра не жди. Бедняцкий сын сроду не станет барином». Будь она, бедняжка, сейчас жива, я бы ей сказала, что на сей раз я ошиблась, потому как хоть он и вышел в люди, но не забыл, кто были его отец и мать… Жаль, что они не дожили до этого дня… (Растроганная, вытирает глаза краем передника.)

Б а л о г н е. Господин учитель совсем не барин, он человек особенный. Всех людей уважает… К нему всякий может прийти со своим горем, заботами, бедой — всегда поможет. Сами же знаете.

Т а в а с и н е. Что верно, то верно.

Ф е х е р н е. Поживем — увидим, чем все кончится! Вот взять того же Микуша, судебного исполнителя. Тоже взял в жены дочку богатого хозяина, а теперь своих бедных родителей и знать не хочет!

Б а л о г н е (горячо). Микуш совсем другой человек. Он уже с малых лет зазнавался. Еще в школу ходил, а уж никого не замечал, даже не кланялся никогда.

Т е т у ш к а  Ж у ж а (убежденно). У того и должность прескверная.

Т а в а с и н е. Люди рассказывают, что намедни, когда мать к ним наведалась, невестка ее только в кухню впустила. А еще говорят, будто Микуш не позволяет своей матери обращаться к невестке на «ты».

Т е т у ш к а  Ж у ж а (с иронией). А неужто прикажешь величать ее «ваше степенство госпожа-невестка»?

Б а л о г н е (озираясь и шепотом, будто выдавая большую тайну). А мне господин учитель велел звать его запросто — Пиштой. Но я отношусь к нему уважительно… (Испуганно замолкает, так как раздается негромкий стук в дверь.)

Явление четвертое

Т е  ж е  и  у ч и т е л ь.

У ч и т е л ь (весело, с сияющим лицом заглядывает в дверь). Позволите зайти?

В с е (хором, с некоторым замешательством). Доброе утро, господин учитель!

У ч и т е л ь. Доброе утро. Доброе утро, тетушка Жужа. Вот уж никак не ожидал увидеть в своей холостяцкой квартире столько красавиц. (Подходит к столу, садится и начинает перебирать книги, бумаги.)

Т а в а с и н е (с улыбкой). Конечно, такого еще никогда не бывало. Чтобы разом да столько женщин, а?

У ч и т е л ь (смеясь). Бросьте подтрунивать, Тавасине. Грешно возводить напраслину на скромного холостяка.

Ф е х е р н е. Еще бы, чего доброго, услышит кто. (Показывает на обручальное кольцо учителя.)

Т е т у ш к а  Ж у ж а. Мы ведь слыхали радостную новость. От души желаем господину учителю всяческих благ, большого счастья.

В с е (хором). Дай вам бог счастья, здоровья!

По очереди подходят к нему и пожимают руку.

У ч и т е л ь (растроганно улыбается). Благодарю! От кого же вы слышали? (Шутливо погрозив пальцем Балогне.) Тетя Мари, тетя Мари! Опять проболтались?

Б а л о г н е (в сильном смущении). Господин учитель, я и словечка не проронила. Ей-ей, у меня и времени-то нет разговоры эти вести. Нет уж, тут не до разговоров. Мне вовсе недосуг лясы точить! (Торопливо идет к выходу; в дверях.) Господин учитель, старик Шандор Бак вас спрашивал, сказал, позже заглянет. (Уходит.)

Явление пятое

Т е  ж е, без Балогне, позже  м а л ь ч и к  и  д е в о ч к а.

У ч и т е л ь. Ну что ж, пора делом заняться, посмотрим, что и как! Кто сюда первым пришел?

Т а в а с и н е. Я пришла самая первая. Меня муж насмерть забьет, если я не поспею вовремя в поле с обедом.

У ч и т е л ь. Ну, полно, что за чепуха! (Берет у нее табель и начинает записывать.) А где же ваша дочка, Тавасине?

Т а в а с и н е. Здесь она. Во дворе дожидается. (Подходит к двери и громко зовет.) Бёжике! Зайди-ка, доченька. (Возвращается к столу учителя.)

Т е т у ш к а  Ж у ж а (пока учитель пишет). Какая жалость! Не довелось бедной куме дожить до такого радостного дня… (Поднимает фартук к глазам, сморкается.)

Учитель поднимает на нее глаза, понимает, о чем она говорит, лицо его становится серьезным, продолжает писать.

Нам ведь матушка господина учителя как бы родной приходилась. Отцов брат, Михай, мой дядя, женился на Юлче, как бишь ее… (Сконфузившись.) На самой младшей сестренке батюшки вашей матушки… Так что мы стали запросто говорить друг другу — кума… Небось вы изводите еще помнить все это…

У ч и т е л ь. Как же, конечно, помню… тетушка Жужа.

Д е т и  тем временем робко входят в комнату и становятся каждый рядом со своей матерью.

Т е т у ш к а  Ж у ж а (приободрившись). Бедняжка, бывало, всегда говорила, сделаю, мол, из своего сына человека ученого. В добрый час, кума, подбадривала я ее, потому как господин учитель уже тогда был красивым, умненьким парнишкой хоть куда, так что все предсказывали: «Из него толк выйдет».

У ч и т е л ь (улыбнувшись). Ладно, тетушка Жужа. (Девочке, приветливо, дружелюбно.) Ну, Бёжике, скажи, как у тебя проходят каникулы?

Д е в о ч к а. Хорошо, дядя учитель.

М а л ь ч и к (радостно). Уроки учить не надо.

Т а в а с и н е. Может, ты сначала поздороваешься? Ты еще не сказала «здрасте»!

Ф е х е р н е. И ты, Шани, поздоровайся как следует.

Д е т и (хором, по-школьному). Здра-а-авству-уй-те…

У ч и т е л ь (возвращает Тавасине табель. Ребятам, с нарочитой серьезностью). Ну в таком случае можете, пожалуй, остаться здесь уроки учить.

Д е т и (хором). О-о-ой!

У ч и т е л ь (женщинам). Да, кстати, пока не забыл. С детской группой, кажется, получится. Я договорился с господином секретарем сельской управы. Он тоже сочувственно относится к вам и хотел бы помочь. Возможно, уже с понедельника вы сможете приводить сюда детишек. Они будут получать здесь завтрак, обед, а вечером — ужин…

Т а в а с и н е. Что ж, это было бы прекрасно. Я теперь старшего могу прихватывать с собой, а уж малышку таскать так далеко в поле не под силу. Километров десять отсюда! А с молотилкой еще дальше уходят…

Ф е х е р н е. С детской группой давно бы пора!.. У меня у самой четверо ребятишек… (С некоторым недоверием.) А будет кому за ними присмотреть?

У ч и т е л ь (таинственно усмехается). А как же, обязательно будет, не беспокойтесь. За детьми будет присматривать заботливая нянечка.

Т е т у ш к а  Ж у ж а. О господи, как это распрекрасно… Воистину…

Т а в а с и н е. Храни вас господь, господин учитель. Я пошла, а то мой муж…

У ч и т е л ь (смеясь, перебивает). Не убьет, не бойтесь, я его хорошо знаю. Ну, счастливо, Тавасине.

Д е в о ч к а. До-о-сви-да-а-ания…

Т а в а с и н е, держа  д о ч к у  за руку, торопливо уходит.

Явление шестое

Т е  ж е, без Тавасине.

У ч и т е л ь (берет у Фехерне табель сына; мальчику). Ну, а ты, Шани? Все еще не оставил в покое собак?

Мальчик, смущаясь, прячется за мать.

Ф е х е р н е (почти в отчаянии). Уж и не знаю, господин учитель, что из этого шалопая получится. Живодер, наверно. Только и знает, что с собаками возиться.

У ч и т е л ь. Скорее, добрый ветеринар. Я слышал, он умеет за ними ухаживать, лечит их.

Ф е х е р н е. Одним врачеванием не проживешь. А живодерством и подавно.

У ч и т е л ь (не переставая записывать). Да что вы! В Пеште иным живодерам вовсе не плохо живется!

Ф е х е р н е. Я своего сына в Пешт не отпущу. Ни за что, лучше прибью.

Т е т у ш к а  Ж у ж а. В этом ты, Юлишка, права. Пешт людей портит!

У ч и т е л ь (смеется). Не такой уж скверный город Пешт, как вы думаете. (Фехерне, серьезно.) А что слышно о кредите на строительство дома?

Ф е х е р н е. Должно быть, ничего не выйдет.

У ч и т е л ь. Займемся и этим, чтоб вышло.

Ф е х е р н е. Дом-то ведь как кусок хлеба нужен. Что за жизнь, коли своего угла нет. Вот и приходится ютиться с этакой оравой детей по чужим углам. Беда, да и только… Задолжали с арендной платой за жалкую лачугу, теперь целую кучу денег должны. Глазами так и колют хозяева, дескать, убирайтесь, и все тут. Нам, беднякам, совсем невмоготу жить стало…

У ч и т е л ь. Я займусь этим делом. Может быть, удастся помочь вам найти человеческое жилье. У вас четверо детей.

Ф е х е р н е. Четверо. Вот этот, да еще трое поменьше.

У ч и т е л ь. Маленьких приведите в детскую группу.

Ф е х е р н е. Да, но…

У ч и т е л ь. За них вам платить не придется. (Протягивает ей табель.)

Ф е х е р н е. Покорно благодарю, господин учитель.

У ч и т е л ь. Не благодарите. За то, что полагается каждому венгру, меня благодарить не стоит. Разве что — господа бога!

Ф е х е р н е (беря сына за руку, направляется к выходу). Дай вам бог счастья, господин учитель.

М а л ь ч и к. До сви-да-а-ания…

У ч и т е л ь. Будьте здоровы, Фехерне. Сервус, Шани. Ты уж присматривай за собаками!

М а л ь ч и к. Присмотрю, дядя учитель.

Ф е х е р н е  с  с ы н о м  уходят.

Явление седьмое

Т е  ж е, без Фехерне.

У ч и т е л ь (берет табель у тетушки Жужи). Почему вы пришли без внука, тетушка Жужа? Где же вы его оставили?

Т е т у ш к а  Ж у ж а. Одна вот пришла. Внучонок мой на хуторе. Отец его свинопасом пристроил.

У ч и т е л ь. Мал еще, не справиться ему с кабанами.

Т е т у ш к а  Ж у ж а. Он, мой бедняжечка, слабенький еще, это верно. Но ведь дома что — ни еды, ни одежонки. Там хоть поесть дадут, да и одежку какую-нибудь. Вот зимой-то он не мог аккуратно ходить в школу, сапожков у него, сердечного, не было… Вы же изволите это знать…

У ч и т е л ь (задумчиво). Знаю… (Короткая пауза.) А помните, тетушка Жужа, мое детство? Тоже ни сапог, ни одежды… да и есть часто нечего было…

Т е т у ш к а  Ж у ж а. Помню, как же не помнить… Господин учитель был бедняцким сыном. Уж таков удел бедняка — достатка в семье нет, и самая частая гостья беспросветная нужда.

У ч и т е л ь (растроганный). Нет достатка, беспросветная нужда. Как часто мне эти слова говорила моя мать. Нет достатка, беспросветная нужда… (Встает, приглаживая волосы.) Ах, тетушка Жужа, когда же мы добьемся наконец, чтобы оборванные, бедняцкие дети больше не слышали: нет достатка, беспросветная нужда… Вы говорите эти слова своим детям, я сам их часто слышал от матери… Разве нельзя этого добиться?

Т е т у ш к а  Ж у ж а (расстроенная, прижимает к глазам фартук). Ах господи, господи боже мой…

У ч и т е л ь (тяжело опускается на стул, берет ручку, но не пишет). Правда, тетушка Жужа, об этом не надо спрашивать? Этого надо добиваться. Скажите же, тетушка Жужа, что я прав.

Т е т у ш к а  Ж у ж а (всхлипывая). Да…

Короткая пауза, присутствующие расстроены, хранят молчание.

Б а л о г н е (просовывая голову в дверь). Старик Шандор Бак пришел.

У ч и т е л ь. Эх, что ж это вы, тетушка Мари! Разве я не говорил, что моя комната не министерство и докладывать не нужно?! У кого ко мне дело — пусть заходит.

Явление восьмое

Т е  ж е, и  Ш а н д о р  Б а к.

Б а к, сняв шляпу, тихо входит, но у порога все же стучит в открытую дверь.

Б а к. Здравия желаю!

У ч и т е л ь. Добрый день, дядюшка Шандор. Слыхал, вы меня искали.

Б а к. Да, я приходил, хотел было внука записать. Потому как отец с матерью работают на току, у молотилки.

У ч и т е л ь. Пожалуйста, сейчас запишем. Вот только сперва закончу с тетушкой Жужей. (Пишет при полной тишине, затем возвращает табель старухе, улыбаясь.) Будьте здоровы… кума. Правда ведь, надо сделать?

Т е т у ш к а  Ж у ж а. Да. Надо, непременно, господин учитель! (Уходит.)

Явление девятое

Т е  ж е, без тетушки Жужи.

Шандор Бак смотрит вслед Жуже, в недоумении переводит взгляд на учителя, затем подходит к столу и вручает табель учителю.

У ч и т е л ь (начинает записывать). Присядьте, дядюшка Шандор.

Б а к. Благодарствую, я не устал.

У ч и т е л ь. Как вы поживаете? Как здоровье?

Б а к (примостившись на скамье). Здоровье вроде ничего, слава богу, вот бы и все прочее было таким…

У ч и т е л ь. Работаете?

Б а к. Дровишки колю на усадьбе Дери. Я бы подрядился работать и на току, у молотилки, да вот прошлым летом сопрелая скирда подо мной расползлась, так что… (Распаляясь.) А ведь, по правде сказать, не я был тому виной. Сопрелая солома оказалась до того скользкой, будто каждую соломинку старательно намылили… И нынче меня звали сгребать мякину (с чувством собственного достоинства), но неужто я позволю сделать себя всеобщим посмешищем, не срамиться же мне с мякиной! Целых три десятка лет я скирдовал. Такие исправные скирды складывал, господин учитель, — словно горы стояли. Уж они-то, скирды, что я сам складывал, — ни одна не протекала. А уж заправские скирдовальщики в деревне — все у меня учились! Бог только прошлым летом вся солома сгорела да больно скользкой стала… так что я маху дал… (Сконфуженно гмыкая, умолкает.)

У ч и т е л ь (возвращает табель). Все сделаю, дядюшка Шандор.

Бак берет табель, но не торопится уходить, переминается с ноги на ногу; ему явно хочется сказать еще что-то.

(Замечает нерешительность старика.) Что это с вами, дядюшка Шандор, или беда какая случилась?

Б а к. Беда? Ну… ну… беды-то никакой нет. (Собирается идти, но по-прежнему топчется на месте.)

У ч и т е л ь. Гляжу, вы вроде что-то сказать хотите. А ну, выкладывайте, смелее…

Б а к. Как бы вам сказать это… Фамилия моя, господин учитель… Фамилия… (Мучительно скребет затылок.)

У ч и т е л ь (удивленно). Фамилия? Что же с вашей фамилией?

Б а к. Ну вот… нельзя ли с ней что-нибудь сделать…

У ч и т е л ь. Что сделать?

Б а к. Ну… изменить… коли возможно…

У ч и т е л ь (смеется). Изменить, говорите? У вас же, дядюшка Шандор, вполне приличная фамилия да честное имя — Шандор Бак. Целых шестьдесят лет она вас устраивала? А теперь вдруг не подходит?

Б а к. Больно много у меня хлопот с ней. Вот и вчера чуть было человека не убил.

У ч и т е л ь. Из-за чего?

Б а к. Да из-за фамилии… Бак-то значит козел.

У ч и т е л ь. Ну и что же?

Б а к. Один негодник с дурной башкой привел свою козу на усадьбу Дери, где я колю дрова. Заходит, стало быть, этот человек во двор и говорит: «Нашей козочке козел требуется, вот я его и подыскиваю…» Меня такая злость взяла, схватил я топор, замахнулся, чтобы тут же наказать обидчика, да каналья успел скрыться…

У ч и т е л ь (громко смеется). Помилуйте, дядюшка Шандор! Не станете же вы из-за такой глупой шутки убивать человека.

Б а к (беспомощно). Вот я и говорю, надобно бы мне фамилию поменять…

У ч и т е л ь (все еще смеясь). Фамилия у вас вполне приличная и порядочная, и человек, который ее носит, тоже порядочный, так что оставьте уж как есть, не меняйте.

Б а к (снова собирается идти, но мешкает, видно, не разубедившись в своих сомнениях). Ну потом и внучок мне зимой читал из какой-то книжки… где говорилось, что после революции тысяча восемьсот сорок восьмого года австрияк Шандор Бак люто свирепствовал, мучил и терзал мадьяр. Это мне тоже не по душе, потому как для меня революция тысяча восемьсот сорок восьмого года — дело справедливое, святое.

У ч и т е л ь (снова рассмеявшись). Изверга того звали не Баком, а Бахом{3}, дядюшка Шандор.

Б а к (удивленно). Бах, говорите?.. А не Бак?..

У ч и т е л ь. Да нет же. К тому же тиран был австрийцем, а вы мадьяр.

Б а к (мнется, неуверенно). Ну, раз это так…

У ч и т е л ь. Никакой тут беды нет, дядюшка Шандор. Пусть и внуки станут такими же порядочными и честными венгерскими патриотами, как их дед. (Протягивает старику руку.) Ну, всего хорошего, будьте здоровы.

Б а к. Будьте здоровы, господин учитель. (Медленно выходит.)

Явление десятое

Учитель садится за фисгармонию и начинает играть. Он не замечает, как в дверях неслышно появляется  К л а р и. Она одета как городская барышня. В костюме ее нет ничего крестьянского. Клари не одна, с ней пришел младший брат, Л а ц и, лет девяти-десяти; он перешел в четвертый класс.

Явление одиннадцатое

У ч и т е л ь, К л а р и, Л а ц и.

К л а р и (делая книксен). Здравствуйте, дядя учитель. Кларика хотела бы записаться в школу…

У ч и т е л ь (радостно бросаясь к ней). Целую ручку, Клари. (Пожимает ей руку, порывается обнять, но девушка застенчиво кивает в сторону брата.) Ну разве можно обрушивать на мою голову такую неожиданную радость. Я совершенно не готов, право же, здесь такой беспорядок… (Пытается навести порядок, но из этого ничего не получается.)

К л а р и (смеется). Оставьте, Пишта, не то вы устроите такой порядок, что мы уже не сможем тут остаться. Я прошу вас, не заметайте, пожалуйста, следы ваших погрешностей. Я должна, я хочу познакомиться со всем этим… (С деланной строгостью и нескрываемым любопытством осматривается.) Словом, это и есть та знаменитая медвежья берлога? Ну что ж, выглядит она не такой уж устрашающей.

У ч и т е л ь (рукавом пиджака вытирает стул). Вы лучше присядьте, Клари.

К л а р и (нарочито строго). Вот это здорово! Почему бы вам не снять пиджак и не смахнуть им пыль со стола?

У ч и т е л ь (с шутливым отчаянием). Господи помилуй! Что же будет после свадьбы, раз уж вы теперь так безжалостно со мной расправляетесь?

К л а р и (смеясь, перебивает). Нет, нет, теперь уж вы не спасетесь. Я прибегу к вам сюда, в вашу берлогу!

У ч и т е л ь (опускает голову). Видно, мне не остается ничего другого, как покориться своей участи…

К л а р и. Решительно ничего не остается. (Другим тоном.) Итак, любезнейший господин учитель, я хотела бы записать в школу своего братика.

У ч и т е л ь (близко подходит к Клари). Разве это столь срочное дело? (Хочет ее обнять.)

Клари, смеясь, отводит его руку и кивает в сторону брата, который стоит чуть поодаль и пристально смотрит на них.

(Очень серьезно, мальчику.) Скажи-ка, Лацика, у тебя по географии была пятерка?

Л а ц и. Да, господин учитель.

У ч и т е л ь. А ну-ка посмотрим, не забыл ли ты географию. Вон там на стене карта. (Показывает на висящую карту.) Ты можешь показать, где Будапешт?

Л а ц и (с готовностью подбегает к карте, и прежде чем учитель успевает обнять Клари, оборачивается и показывает). Вот здесь.

У ч и т е л ь (отдергивает руку и с комичной досадой чешет себе подбородок). Гм… Очень хорошо.

Клари смеется.

А смог бы ты показать, где Дебрецен?

Л а ц и (так же, как прежде). Вот здесь!

Клари смеется еще звонче.

У ч и т е л ь (почесывая затылок). Кажется, я малость переусердствовал в своей педагогической работе. (Мальчику.) Ну, раз ты такой сообразительный, отыщи на карте… найди-ка… Бюргёздпаплак.

Лаци, подойдя вплотную к карте и, стоя спиной к ним, усердно ищет по всей карте названный населенный пункт, а учитель тем временем обнимает и целует Клари. Девушка сначала протестует, но затем уступает.

Л а ц и (полуобернувшись). А в каком комитате{4} этот Бюргёздпаплак, господин учитель?

У ч и т е л ь (отпрянув от девушки). Ну где-то в Трансильвании… Если же там не найдешь — погляди в Задунайском крае… Но только непременно ищи.

Влюбленные снова сходятся и, прижавшись друг к другу, целуются.

К л а р и (освободившись из объятий учителя). Однако не заставляйте бедного парнишку пересказывать весь учебник географии. К тому же за нами вот-вот придет отец.

У ч и т е л ь (изумленно). Сюда придет?

К л а р и. Да, он так сказал. Хочет с вами о чем-то переговорить.

У ч и т е л ь. В таком случае надо оформлять его в школу. Присядьте, Клари. (Подходит к столу, садится и, улыбаясь, смотрит на мальчика, который все еще ищет на карте город.) Ну как, Лаци, нашел?

Л а ц и (грустно). Никак нет, господин учитель.

У ч и т е л ь. Ну, не беда. Потом… Мы потом будем это учить. Но ты все же найди.

К л а р и (смеется). Ну и хитрец же вы, Пишта.

У ч и т е л ь (став серьезным). Кстати, Кларика, пока мы одни. Группа продленного дня у нас все-таки в школе будет.

К л а р и (радостно). В самом деле?

У ч и т е л ь. Мне хотелось бы уже в понедельник ее открыть, но вы, Клари, вы сдержите свое обещание? Сможете присматривать за детишками?

К л а р и. Разумеется. Это самое малое, что я могу сделать. Правда, к подобным начинаниям у отца интереса нет, но я уламывала его и в более трудных случаях. Не так ли? (Смеется, показывая на пальце обручальное кольцо.)

У ч и т е л ь. Вы очаровательны, вы прелестны!

К л а р и. Теперь не до ухаживаний и комплиментов, — лучше подскажите, что я еще должна сделать?

У ч и т е л ь. Надо выпросить немного молока ребятишкам. Да мешок картошки, муки…

К л а р и (смеется). О, это будет гораздо труднее, чем заручиться отцовским согласием на нашу помолвку. Ну, да не беда. Обойдется. Как-нибудь устроим. У вас что-нибудь еще, господин учитель?

У ч и т е л ь (растроганно). А еще мне хотелось бы, чтоб эти горемыки полюбили вас так же… как я люблю…

К л а р и (подходит к нему, берет за руку). Я буду стараться, Пишта, я буду делать все, чтобы они меня полюбили. Я знаю, в вас они души не чают, поэтому, быть может, полюбят и меня.

У ч и т е л ь. Души не чают? Я это чувствую. Но для того чтоб эти люди полюбили, требуется совсем немного, поверьте. Ведь на их долю выпало слишком мало радостей, их вечно обманывали, обкрадывали, и они стали недоверчивыми, поэтому тем, кто способен о них по-настоящему заботиться, помогать, — словом, любить их, они всегда откроют свое отзывчивое сердце. Я дорожу их доверием и потому сделаю для них все, что смогу, все, что будет от меня зависеть. В этом я вижу свой долг и перед моим отцом, и перед матерью, и перед всеми моими далекими предками, батрачившими всю свою жизнь… (Улыбаясь.) Возможно, вам все это непонятно, вы не можете почувствовать, но…

К л а р и. Таким я впервые увидела вас, Пишта, таким полюбила.

Растроганные, они некоторое время молчат.

Пожалуй, я не стану дожидаться отца. Пойду домой, чтобы собраться с силами для будущих сражений. (Смеется.) Прощайте, Пишта, приходите к обеду. Да не опаздывайте!

У ч и т е л ь (провожает ее до двери). Целую руки, Клари.

Л а ц и (лукаво). Господин учитель, я ведь знаю, что никакого такого города Бюргёздпаплака нет.

У ч и т е л ь (улыбаясь, грозит ему пальцем). То-то и оно, что знаешь!..

К л а р и к а  с  б р а т о м  уходят.

Явление двенадцатое

Учитель несколько раз прохаживается в раздумье взад-вперед по комнате, затем садится за стол и принимается за работу.

Явление тринадцатое

У ч и т е л ь, М и к у ш.

Тихо, постучав о косяк двери, входит, смущаясь, М и к у ш. Это старый, бедно одетый крестьянин.

М и к у ш. Мое почтение!

У ч и т е л ь. Добрый день, дядюшка Микуш. (Встает, идет ему навстречу, приветливо здоровается с ним за руку.) Садитесь, пожалуйста, да расскажите, что вас привело ко мне.

М и к у ш (робко садится на край стула). Проходил вот мимо, дайка, думаю, загляну на минутку к господину учителю.

У ч и т е л ь. И правильно сделали, дядюшка Микуш. Но почему вы не обращаетесь ко мне запросто? Вы должны были сказать: вот, решил заглянуть к тебе, сынок. Ведь когда-то вы качали меня на коленях и небось не величали господином.

М и к у ш. То было давным-давно. А может, и вовсе не было…

У ч и т е л ь. А может, все же было? Я-то ведь помню.

М и к у ш. Может быть, и было, но я давным-давно усвоил — кто стал господином, тот им и останется, независимо от того, как я его прежде называл. Даже если я и обращался к нему — сын мой, Имре…

У ч и т е л ь. А что с Имре?

М и к у ш. Признаться, не знаю. Описывает и продает с молотка имущество недоимщиков, стало быть, он судебный исполнитель. Давненько я его не видел, а ведь наше-то село не такое уж большое… Как раз давеча сказал я своей старухе: давай, мать, не будем платить налоги, авось тогда наш сын навестит нас…

У ч и т е л ь (неуверенно). Верно, у него дел по горло.

М и к у ш (грустно). Возможно. Он любит говорить, что, мол, хлопот у него полон рот… Ну так пусть себе работает. Я тоже немало потрудился, чтоб его в люди вывести. Правда, говорили мне, что я дураком буду, коли сделаю из своего сына господина. Он, мол, тогда и отца-то родного не заметит, мимо пройдет… Но ведь детей-то своих не для себя растишь. Как только обретут они крылья, глядишь, и выпорхнули из родного гнезда… Вот и остаются старики одни-одинешеньки…

Учитель внимательно слушает.

Конечно, по правде говоря, еще хорошо, коли они в родное-то гнездо этак разок-другой залетят поглядеть, живы ли старики или уж отправились на тот свет… Но что поделаешь, если им отчий дом нелюб и недорог? Разоренное, старое гнездо… Да… Вот давеча прислал десять пенгё{5}. Так, между прочим, через прислугу — у них ведь и служанка имеется. Вот я и раздумываю, как мне поступить. Поначалу решил я эти деньги вернуть ему при встрече и заявить, что за любовь да за ласку деньгами расплачиваться не принято… Но теперь уж не могу этого сделать, потому как деньги пришлось истратить… Нужда заставила… Нужда заставила…

У ч и т е л ь (тихо). Может, мне с ним поговорить?

М и к у ш (испуганно). Да нет, нет! Боже упаси! Беды потом не оберешься. Я не для того пришел, чтоб на него жаловаться. Я уж давно примирился с тем, что так оно и должно быть. Только вот старуху свою жалко, больно уж иной раз горюет бедняжка. Но все-таки Имре ни о чем не надо говорить. Я не жаловаться пришел, проходил просто мимо… а теперь вот пойду… (Встает.)

У ч и т е л ь. Куда вам торопиться, дядюшка Микуш, успеете.

М и к у ш. Вспомнил я господина учителя, потому что нынче ночью приснился мне, мир праху его, мой покойный кум, и я сказал бедняге: послушай, кум Иштван, твой сын славный малый, он стал теперь достойным человеком, и уж коли вы с кумой не успели увидеть, каким молодцом стал ваш сын, так мы, бедняки, теперь видим это… Вот как я говорил ему во сне.

Расстроенные, оба замолкают, но когда учитель порывается что-то сказать, уверенно, без стука входит  Х о р в а т.

Явление четырнадцатое

Те же и  Х о р в а т.

Х о р в а т (зажиточный крестьянин, человек дородный, крепкий, с уверенной походкой. Одет по-крестьянски, но в его костюме есть детали и городской одежды). Здравствуйте! А что, Клари с парнишкой уже ушли? (Здоровается с учителем за руку, не удостаивая старика даже взглядом.)

У ч и т е л ь. Ушли, незадолго до вашего прихода.

Х о р в а т. Не беда. (Вынимает из кармана жилета часы на толстой серебряной цепочке, смотрит на них.) Малость задержался в клубе…

М и к у ш (тем временем отходит к двери). Храни вас бог, господин учитель.

У ч и т е л ь (подходит к нему, протягивает руку). Всего доброго, дядюшка Микуш. Будете в этих краях — заглядывайте.

М и к у ш (шепотом). Уж Имре-то, пожалуйста, ничего не говорите…

У ч и т е л ь. Нет-нет, не скажу.

М и к у ш  уходит.

Явление пятнадцатое

Т е  ж е, без Микуша.

Х о р в а т (кивает в сторону ушедшего Микуша). Этот старик отец судебного исполнителя?

У ч и т е л ь. Да.

Х о р в а т. Некогда работал у нас поденщиком.

Оба чувствуют себя стесненно, неловко.

(Спохватившись, несколько смущенно старается перевести разговор.) Так вот, господин учитель… Я хочу сказать, любезный сын мой, после обеда к нам придет строитель. Будем говорить о проекте. Разумеется, и тебе надобно быть. Говорю об этом заранее, чтоб ты смог освободиться.

У ч и т е л ь. После обеда у меня никаких особых дел нет. В школу что-то не больно идут записываться…

Х о р в а т. Ну что ж, добро! Пока все. А после обеда мы с тобой еще потолкуем. Правда, у меня не так уж много времени, нужно на хутор съездить. Столько всяких забот да хлопот, просто беда! (Вытирает лицо и шею носовым платком.)

У ч и т е л ь. Что-нибудь случилось? Неприятность какая?

Х о р в а т. Неприятность? Этого добра всегда хватает. Вот, к примеру, жатва. Работа не спорится, если самому за уборкой не присматривать. Все время надо следить за жнецами, потому что поденщики только и знают что лодыря гонять. А зерно-то уже осыпается… Потом всегда что-нибудь неожиданное да происходит. Вот и нынче ночью не успел даже домой, на хутор, заехать, пришлось катить на коляске за доктором.

У ч и т е л ь. За доктором?

Х о р в а т. Да. Наш пастушонок, что пасет гусей, такой дурной щенок — распорол себе на стерне ногу да расковырял ранку… Ух… Вот и придется теперь туда наведаться, поглядеть, что стало с мальчишкой. Одно только горе со всеми этими бездельниками. Будто и без того неприятностей мало. Ну, мне пора, пойду. Будь здоров, сынок. Сервус! Ждем тебя к обеду. (Протягивает ему руку.)

У ч и т е л ь. Непременно приду.

Х о р в а т  уходит.

Явление шестнадцатое

У ч и т е л ь  один.

Учитель садится за фисгармонию и импровизирует. Раздается стук в окно.

У ч и т е л ь (обернувшись). Это ты? Сервус, Имре! Так можно насмерть перепугать.

Г о л о с  И м р е  М и к у ш а. Видать, совесть у тебя не чиста.

У ч и т е л ь (смеется). Значит, чтоб испугаться судебного исполнителя, нужно иметь нечистую совесть? Ну, заходи.

Г о л о с  И м р е  М и к у ш а. Боюсь помешать твоему вдохновению.

У ч и т е л ь. Лицезреть судебного исполнителя для вдохновения — это просто необходимо.

Явление семнадцатое

У ч и т е л ь, И м р е  М и к у ш.

Входит  И м р е  М и к у ш, молодой человек, примерно одного возраста с учителем. В его костюме есть некоторая щеголеватость. Под мышкой у него портфель. Обменявшись с учителем рукопожатием, осматривается.

И м р е  М и к у ш. Ну, вещей здесь не так-то много, чтоб можно было описать их и наложить арест. Но, я слыхал, ты тоже решил позаботиться о завтрашнем дне. Что ж, старина, позволь тебя поздравить с помолвкой. (Пожимает учителю руку.)

У ч и т е л ь. Благодарю. Вам уже известно?

И м р е  М и к у ш. Нам обо всем известно, старина. (Садится, закуривает, протягивает портсигар учителю.) Угощайся! Ах да, ты же не куришь. А отныне — тем паче? Кларика не выносит запах табака? Не робей, через несколько лет даже тот, кто никогда не курил, привыкает к табаку, чтоб только досаждать жене.

У ч и т е л ь. Тебе видней. Как-никак ты уже почти год женат…

И м р е  М и к у ш (хохочет). Я тебя только запугиваю. Меня тоже этак стращали, ну и я так поступаю, А ведь ты, старина, счастливый малый. Кларика девушка хоть куда, привлекательная. Вот уж никогда бы не предположил, что ты сумеешь этак ловко ухватить свое счастье. Из нее выйдет замечательная жена. К тому же сто хольдов приданого тоже не валяются.

У ч и т е л ь. Я не ради приданого…

И м р е  М и к у ш. Знаю, знаю. Любовь. Но даже при всем при том сто хольдов чего-нибудь да стоят. Секретарь нашей сельской управы Мишка охотно согласился бы заполучить их в приданое. Слыхал, ты к нему заходил… Ты, кажется, придумал спасительную идею и хочешь ее навязать ему? Печешься, так сказать, о благе народном… Ну что еще там за группа при школе? Смотри не подорви местный бюджет, а то придется мне побегать за денежками налогоплательщиков.

У ч и т е л ь (резко). Да, задумал, но это вовсе не спасительная идея всенародного блага, а вполне реальная помощь односельчанам. Я никому ничего не навязываю и никого не прошу приносить какие-либо жертвы, даже тех, у кого есть подобная возможность.

И м р е  М и к у ш (тихо). Ну-ну, не буду, старина. Я вовсе не хотел тебя обидеть. Беру свои слова обратно.

У ч и т е л ь. Значит, идешь на попятный. Хорошо, что ты высказался, мне давно хочется с тобой серьезно поговорить.

И м р е  М и к у ш. Ну что ж… Изволь. Я к твоим услугам.

У ч и т е л ь. Послушай, Имре! Я не собираюсь быть духовным наставником или судьей. Каждый живет как хочет. Правда, нас с тобой кое-что связывает, и поэтому мы не вправе проходить мимо того, что касается тебя или меня. Мы с детских лет знаем друг друга. Вместе росли, мужали, в общем, судьба у нас складывалась одинаково, как, впрочем, у всех венгерских бедняков. Не многим из нас удается выбраться, подняться на более высокую ступеньку социального бытия, и потому нам не может быть безразлично, как живут и ведут себя люди, подобные нам с тобой. И если те, кто остался там, в нищете и бесправии, откуда мы с тобой вырвались, не могут нас спросить, так ли мы живем, то мы сами должны быть требовательны друг к другу. Не берусь судить, правильно ли живешь ты, но над тем, что я делаю, над тем, как живу и во что верую, я никому не позволю глумиться.

И м р е  М и к у ш. Но послушай, старина, это же…

У ч и т е л ь. «Нам обо всем известно!» — заявил ты. Так вот, я тоже знаю, как зло говоришь ты по поводу всего, что я здесь делаю, — словом, о моей работе.

И м р е  М и к у ш. Право же, старина, я вовсе не…

У ч и т е л ь. Всякий вправе иметь о ней свое суждение. Считать ее недостаточной, ни во что не ставить, осуждать, даже смеяться над ней, если угодно, — всякий, но только не ты. Я и сам знаю, как мало я еще сделал. Но разве кто-либо пытался здесь сделать больше? Ты ведь хорошо знаешь, какую глухую стену недоверия мне приходится пробивать. Это относится и к тем, кто живет в лачугах, и к тем, кто в барских хоромах. Мы с тобой здесь родились, и все нас прекрасно знают с детских лет, и все же, когда несколько лет тому назад я вернулся сюда, меня встретили настороженно, словно я был чужим. И как много времени и сил мне потребовалось, чтобы создать обстановку взаимного доверия. И если за все это время я ничего особенного не делал, разве что только старался помогать каждому, кто нуждался, — голодному давал кусок хлеба, плачущей утирал слезу, — то и это кое-что да значит. Не утверждаю, будто я делаю что-то великое или необыкновенное, но для меня это святое дело, в этом я вижу свое призвание. И если ты не хочешь помогать, не хочешь, чтоб эти будничные дела переросли в большие, значительные, то хоть не мешай мне, не ставь палки в колеса.

И м р е  М и к у ш. Пишта, право же… я просто ума не приложу, отчего ты именно на меня так накинулся.

У ч и т е л ь (смягчившись). Я не накидывался, но пора объясниться начистоту.

И м р е  М и к у ш. Ну что ж, ладно. Хоть я и не заслужил всего этого, но готов простить обиду, которую ты мне нанес. От другого я бы подобных оскорблений не потерпел. Ну, пока. У меня тоже найдется что тебе сказать, но не теперь. Мне недосуг этим заниматься.

У ч и т е л ь. Буду с нетерпением ждать. Любопытно послушать. Будь здоров.

И м р е  М и к у ш  торопливо уходит.

Учитель садится за стол и как человек, довольный успешно проделанной работой, начинает весело насвистывать. Он перебирает свои книги, бумаги, наводит на столе порядок. Затем смотрит на часы, словно хочет удостовериться, может ли еще прийти кто-нибудь, и, решив, что нет, начинает складывать папки. Стук в дверь.

Входит поденный рабочий лет тридцати пяти — Ф е р е н ц  К о в а ч. Он в рабочем костюме, видно, он только что вернулся домой с молотьбы. У него растерянный подавленный вид.

Явление восемнадцатое

У ч и т е л ь, Ф е р е н ц  К о в а ч.

Ф е р е н ц  К о в а ч (тихо здоровается). Добрый день.

У ч и т е л ь (от неожиданности вздрагивает, но, увидев вошедшего, приветливо улыбается). Здравствуйте, господин Ковач. Добро пожаловать. Ну, значит, будем записывать обоих сорванцов?

Ференц Ковач молчит, не двигаясь с места.

Как поживает мой дружок Ферко, мой самый любимый ученик? Что-то он стал неверным, совсем меня позабыл. А ведь я приготовил ему несколько книжек для чтения.

Ковач по-прежнему подавленно молчит.

(Тем временем достает книгу для записи учеников в школу и заглядывает в нее.) А как Эржике? (И, поскольку Ковач не отвечает и на этот вопрос, с удивлением смотрит на него.) Уж не случилась ли с ней какая беда?

Ковач горестно вздыхает.

Бога ради, скажите, что произошло?

Ф е р е н ц  К о в а ч (сдерживая рыдания). Беда… страшная беда, господин учитель… Ферко… (Плачет.)

У ч и т е л ь (хватает его за плечи). Что случилось?! Возьмите же себя в руки, ведь вы мужчина. Говорите.

Ф е р е н ц  К о в а ч (пересилив себя, прерывисто). Господин учитель, прошу вас… зайдите, пожалуйста… Ферко очень плохо… Он все вас поминает… Будьте так добры, придите… сделайте что-нибудь… ему очень плохо… прошу вас, загляните… авось ему полегчает…

У ч и т е л ь (настойчиво). Да что случилось? Скажите толком, что случилось.

Ф е р е н ц  К о в а ч. Я не знаю… я всю неделю работал на току при молотилке… А тут вдруг меня вызвали домой… Он там лежит… в беспамятстве… бредит… господина учителя поминает… Вы всегда изволили говорить, дескать, из Ферко толк выйдет… а я и не знаю, что теперь будет…

У ч и т е л ь (почти кричит). Но что же с ним? Доктор у него был?

Ф е р е н ц  К о в а ч. Не знаю… Я только что пришел домой… работал… деньги нужны, чтоб семье жить… чтобы хлебом были сыты… И Ферко… Не знаю, что будет… заражение крови, говорят… заражение крови… его привезли с хутора уже больным… Зачем я только его отдал? За что ж у нас такая горькая доля? Сделайте одолжение, придите… Сделайте, пожалуйста, что-нибудь, господин учитель.

У ч и т е л ь (настороженно). Где служил Ферко, у кого?

Ф е р е н ц  К о в а ч. У Хорватов… я отдал его в пастухи… Гусей пасти — чтоб ему же одежку справить… Придите, пожалуйста… сделайте хоть что-нибудь…

У ч и т е л ь (медлит, затем, словно решившись на что-то, идет к двери). Пошли!

Ф е р е н ц  К о в а ч (идет вслед за ним). Пожалуйста, сделайте что-нибудь… Вы ведь всегда говорили, что Ферко в люди выйдет… Прошу вас…

Оба выходят.

Некоторое время сцена пуста.

Явление девятнадцатое

Б а л о г н е.

Входит  Б а л о г н е, прибирает в комнате. Спустя какое-то время тишина нарушается неясным шумом голосов. Вначале ничего невозможно понять, но, по мере приближения шума, можно разобрать голос, женщины, истерично выкрикивающей: «Где мой муж? Ой, сыночек мой… Ферко…» За дверью сильный шум. Балогне спешит к дверям, но в это время входят люди.

Явление двадцатое

Б а л о г н е, К о в а ч н е, Т а в а с и н е, Ф е х е р н е, Ш а н д о р  Б а к, М и к у ш  и еще  н е с к о л ь к о  к р е с т ь я н.

Ковачне — молодая крестьянка-поденщица, неряшливо, по-домашнему одетая, волосы ее растрепаны, глаза заплаканы, весь вид говорит о том, что она провела тяжелую бессонную ночь.

К о в а ч н е. Мужа моего… нет здесь? Он сказал, что сюда пошел.

Б а л о г н е. Он был здесь и ушел. Только что ушел с господином учителем. Что с вами? Беда какая стряслась?

К о в а ч н е (плача). Ферко… сыночек мой… Его не стало… Мой умненький сыночек… Помер… Ой, боже мой, помер… Конец моему Ферко… Нет у меня больше ненаглядного сыночка… Ой, горе мне! Зачем только я отдала его проклятым негодяям? Этим мерзавцам… Они его погубили… Они убили его. Умирая, он сам мне сказал, что его жестоко били… Сам хозяин бил, эта злая гадина… Врут безбожно, будто заражение крови… Небось и доктора подкупили… Будь они прокляты! У бедняка даже последнее забирают — собственного ребенка… Зачем только я отдала его… Нет у меня больше сыночка, умненького… Загубили. Сказал бедняжка в свой смертный час… А теперь врут бесстыдно, изворачиваются… подло обманывают… Но, сколько бы эти негодяи ни врали, меня не обмануть. Придется им поплатиться. Они, душегубы, дорого заплатят за моего сыночка. Из дому мой ненаглядный ушел крепеньким, здоровым, как ягодка… Ох, горе мне. Что ж со мной будет? Где мой муженек?.. Куда же он запропастился? Куда мне податься?.. (Плачет, уткнувшись в передник.)

Крестьяне потрясены. Они молча смотрят на происходящее.

(Продолжая рыдать, вдруг срывается с места и выбегает на улицу, откуда еще некоторое время продолжают доноситься ее причитания.) Душегубы подлые… Загубили моего умненького сыночка…

Все по-прежнему молчат. Видно, что крестьяне озадачены, ошеломлены происшедшим, одна старуха, прижав к глазам край фартука, тихо всхлипывает.

Явление двадцать первое

Т е  ж е, без Ковачне.

Т а в а с и н е. Разве я не говорила? Говорила же я, что так оно и есть? Что этот живодер Хорват вернул бедного парнишку домой совсем больным.

Т е т у ш к а  Ж у ж а (всхлипывая). А ведь до чего смышленым был… мальчонка… Как прекрасно на экзаменах отвечал. И вот поди-ка, его-то и загубили.

Ф е х е р н е (страстно). Известное дело, коли бедняцкое дитя умное, его и надо загубить, а то, чего доброго, подрастет да взыщет с них за все их подлости, за все причиненное зло.

Ш а н д о р  Б а к (многозначительно). Теперь-то мне все понятно…

Крестьяне выжидающе смотрят на него.

Г о л о с а. Что? Что вам понятно?

— А ну-ка расскажите, да поскорее!

— Что? Говорите же, дядюшка Шандор.

Ш а н д о р  Б а к. Ну да, теперь понятно, почему полный воз Хорвата нынче утром стоял перед домом доктора Бекшича…

Все ошеломлены.

Ч е й - т о  г о л о с. Почему?

Ш а н д о р  Б а к (таинственно). Потому как воз Хорвата стоял там нынче утром, сам видел своими собственными глазами. Видел, как с этого воза сгружали полные мешки с пшеницей. Я еще было подумал, должно быть, дюже много горьких снадобий прописал этот доктор Хорватам, коли за них такая уйма пшеницы причитается…

Т а в а с и н е (возбужденно). Ну, что я говорила. Вот и свидетель всей подлости.

Ш а н д о р  Б а к (испуганно). Э… нет! Я свидетельствовать не стану… Нет уж, увольте…

Ф е х е р н е (перебивая старика). Теперь все ясно как божий день. Стоит только подбросить воз пшеницы, и тут же причина смерти установлена. Дескать, заражение крови, и все тут. Да это заражение любой хвори можно приписать.

Т е т у ш к а  Ж у ж а. Слыханное ли это дело, значит, стоит разок занозить на стерне ногу, и пожалуйте — заражение крови… И это у такого крепкого мальчугана? Да вот мои ноги, бывало, от этого самого жнивья каждое лето болячками покрывались. Когда еще девчонкой была…

М и к у ш. А ведь, кажись, давненько это было.

Т е т у ш к а  Ж у ж а. И все-таки я жива-здорова. За всю свою жизнь ни разу не болела.

Б а л о г н е (перебивая). Правда ли это, вы спросите? Конечно, правда. Кстати, и я вспомнила, ведь я тоже видела, когда на базар ходила. Это примерно этак с четверть часа тому назад было, верно, дядюшка Шандор?

Ш а н д о р  Б а к. Пожалуй, с час тому назад.

Т а в а с и н е (горячо). Ну это уж слишком! Подобную подлость сносить никаких сил нет. Неужто бедняцкое дитя для них скотина бессловесная и его можно вот так запросто забить?

Ф е х е р н е. Случись кому цыпленка придавить, и то строго взыщешь.

Атмосфера заметно накаляется, все возбуждены.

М и к у ш. А я вам так скажу: для этих мироедов вроде Хорвата ребенок бедняка всегда куда меньше цыпленка значил.

Б а л о г н е. Что правда, то правда. Так уж испокон веков повелось.

Т а в а с и н е. Вот именно, так оно и останется, коли по-прежнему будем молча все обиды терпеть. Безропотных пуще всего терзают да гнут. Так не будем же на сей раз смирными. Надобно отдать этого кабана-мироеда в руки правосудия.

Ш а н д о р  Б а к. Да ведь и правосудие больше к толстосумам расположено.

Ф е х е р н е. Но нельзя же оставлять этакое злодейство безнаказанным. Не должно это сойти душегубам с рук.

Б а л о г н е. Пожалуй, коли все это правда…

Т е т у ш к а  Ж у ж а (Балогне). Правда? А ты слышала, что сказал бедный мальчонка в свой смертный час? Он уж не солгал. Да и пшеничка к тому же… Я сама видела этот воз с набитыми мешками. Еще как видела, собственными глазами! Ясное дело. Надо требовать справедливого возмездия!

М и к у ш. Не плохо бы спалить усадьбу брюхатого кулака. Вот это и было бы справедливым возмездием!

Т а в а с и н е. Надо жандармам пожаловаться. Под суд отдать мерзавца. Пора ему шею свернуть, и так уж на его совести грехов хватает, кругом виноват…

В дверях появляется  у ч и т е л ь, его не замечают.

Ш а н д о р  Б а к. У него хватит пшеницы, чтоб откупиться да выскочить из петли.

Ф е х е р н е. Тут уж не выкрутишься. На все свидетели найдутся. Закон-то не подкупишь!

Поднимается сильный шум.

Явление двадцать второе

Те же, у ч и т е л ь.

У ч и т е л ь (выходит вперед). Что у вас тут происходит?

Все в смущении замолкают.

(Сдержанно.) А ну-ка расскажите мне, что за беда? Не иначе вам что-то понадобилось, раз все вдруг собрались здесь.

Т а в а с и н е (нерешительно). Да вот Ферко Ковачей…

У ч и т е л ь. Я только что оттуда. Мальчик скончался от заражения крови… (Небольшая пауза.) Уколол на стерне ногу, в рану попала инфекция…

Ф е х е р н е (запальчиво). Мать мальчонки совсем другое говорит…

У ч и т е л ь (раздраженно). Мать? Что же она говорит?

Все напряженно молчат.

Что говорит его мать? Мне тоже хочется услышать!

Ф е х е р н е (строптиво). Дескать, заражение крови — выдумка, неправда все это!

У ч и т е л ь. А что же правда?

Ф е х е р н е. Вранье все это, вот что она твердит…

Т е т у ш к а  Ж у ж а. Хорват доктору пшеницу отвез.

Т а в а с и н е. Ферко обо всем успел рассказать…

М и к у ш. Тут дело кляузное, господин учитель, какая-то грязная история…

У ч и т е л ь. Послушайте! Можно понять, когда мать в отчаянии сзывает всю деревню. Но вам-то следовало бы сохранять хладнокровие, быть более разумными. Врач сказал правду. Никакого обмана тут нет, никакого подлога, это несчастный случай. Можете мне поверить. А теперь ступайте все по домам, спокойно, без шума. И поверьте мне, потому что я вам не лгу.

Крестьяне нерешительно направляются к двери, всем своим видом показывая, что учителю не удалось их разубедить. Неожиданно с улицы вновь доносятся причитания Ковачне.

Г о л о с  К о в а ч н е. Где мой муж?.. Вы не видели моего мужа? Ой, горе мне, помер мой сыночек… Погиб мой ненаглядный, умненький мой сыночек. Загубили канальи… Они за это поплатятся, гады…

Люди останавливаются у порога, оборачиваются и смотрят на учителя. Учитель и крестьяне безмолвно, почти враждебно стоят друг против друга. Обстановка напряженная.

З а н а в е с.

Действие второе

Та же декорация, что и в первом действии. При поднятии занавеса в комнате двое — у ч и т е л ь  и  К л а р и. Учитель сидит за столом, опустив голову на руки. Клари стоит у окна и смотрит на улицу, словно ожидая кого-то. На ней поверх платья надето что-то вроде белого халата, который обычно носят патронажные сестры. Напряженная тишина.

Явление первое

У ч и т е л ь, К л а р и.

Учитель встает из-за стола и начинает ходить по комнате. Клари, не оборачиваясь, продолжает стоять у окна. Учитель подходит к ней, обнимает и целует, затем поворачивает лицом к себе.

У ч и т е л ь (наигранно беспечным тоном). Желанный гость всегда запаздывает, как любила говорить моя мать. Она всегда была права. Насколько мне известно, это она первая во всей мировой истории сказала, что все гости желанные, но самый желанный тот, кто остается у себя дома. (Взглянув на ручные часы.) Ого! Скоро уже пять. Снимайте-ка халат да ступайте домой. А то, чего доброго, предъявите мне иск, что я заставляю вас перерабатывать.

К л а р и (серьезно). Перестаньте шутить, Пишта. Думаете, я не вижу, что все ваше веселье наигранное? Скажите, что тут происходит?

У ч и т е л ь (продолжая шутить). А что тут может быть? Вы разве не слышите, как звонко смеются во дворе дети?

К л а р и. Должно быть, вы считаете меня глупенькой, неспособной понять, что у вас здесь что-то неблагополучно? Но раз вы не удостаиваете меня своим доверием и не хотите поделиться со мной, то…

У ч и т е л ь (целует ее в лоб). И как только такое могло прийти вам в голову. Я же говорю, никакой беды нет. Вам это просто померещилось.

К л а р и (недовольно высвобождаясь). Выходит, мне померещилось и то, что вот уже четвертый день мы понапрасну ждем здесь детей. И ни один не приходит. (Насмешливо.) Или вы все еще слышите во дворе звонкие детские голоса? Слышите? Я не слышу. И прекратим эту детскую игру. (Помолчав.) А ведь над нами все в деревне смеются, вам это известно?

У ч и т е л ь (серьезно). А кого вы подразумеваете под понятием «все»?

К л а р и. Всех, кого вы знаете. А вам известно, что здешние кумушки распускают про нас с вами различные сплетни? И так и эдак судачат на тему — почему я повадилась сюда ходить.

У ч и т е л ь. Про кого тут только не сплетничают?!

К л а р и (перебивает). Папа строго-настрого запретил мне бывать здесь. Но я, как видите, прибежала. Вы же знаете, я верю в вас. Я готова бороться вместе с вами, но мне необходимо знать, что тут происходит. А вы скрытничаете. (Спокойно.) Если вы решили отделаться от меня шутками, пожалуйста, воля ваша… (Хочет снять халатик, но учитель хватает ее за руку.)

У ч и т е л ь (помолчав). Что вам сказать? Да я и сам не знаю, что здесь творится.

К л а р и. Но почему ни один отец, ни одна мать не идут к нам? Почему не приводят своих детей?

У ч и т е л ь. Я дважды объявлял об открытии детской группы через глашатая — барабанщика…

К л а р и. И они все-таки не приходят…

У ч и т е л ь. Пока не пришли…

К л а р и. Пока? А потом придут? Мне стыдно пройти по улице. Или вы намерены еще раз объявить о своей затее с барабанным боем? В третий, а может, и в четвертый раз? Чтоб над нами потешались пуще прежнего?

У ч и т е л ь. Я сам обойду всех. Зайду в каждую семью, в каждый дом…

К л а р и. Значит, придется их упрашивать, чуть ли не в ножки кланяться, чтоб они пришли. Видно, отец все-таки прав. Глупец тот, кто ради этих людей хоть мизинцем пошевельнет, заявил он мне.

У ч и т е л ь. Помилуйте, нельзя же так говорить.

К л а р и. А что тут скажешь другое? Да, эти несчастные живут в чудовищной бедности, но почему они так упорно отказываются, когда им хотят помочь? Что же нам в таком случае делать? Или, выходит, правы те, кто считает, что не стоит за них болеть душой, ибо большего они не заслуживают.

У ч и т е л ь. Клари, не говорите так. Вы не можете, вы не должны так говорить. Вы еще многого не понимаете.

К л а р и. Возможно, Пишта. Но я как раз и жду от вас разъяснений. Я вовсе не принимаю близко к сердцу болтовню, я боюсь, что вы… (Умолкает, так как в дверях появляется Балогне, ведущая за руку Эржике Ковач, сестру умершего мальчика.)

Явление второе

Т е  ж е, Б а л о г н е, Э р ж и к е  К о в а ч.

Б а л о г н е (торжествующе). А вот и первая гостья! Поздоровайся, доченька, вежливо.

Эржике — десятилетняя девочка с умным, серьезным лицом; она босонога. Смущенно потупив глаза, останавливается. Б а л о г н е  некоторое время выжидательно смотрит на нее, затем уходит.

Явление третье

Т е  ж е, без  Б а л о г н е.

У ч и т е л ь (приветливо). Здравствуй, Эржике. Ты ведь умеешь здороваться, правда?

Э р ж и к е (все еще не поднимая глаз, чуть слышно). Целую ручки.

У ч и т е л ь. Проходи, проходи, пожалуйста.

Эржике, метнув взгляд на Клари, снова опускает глаза и не двигается с места.

А ну, подойди-ка сюда, девочка. Тебе нечего бояться, тетя тоже любит детей. Иди же, не бойся!

Эржике, по-прежнему уставившись в пол, медленно, как-то нерешительно делает несколько робких шагов. Учитель подходит к ней, берет за подбородок, поднимает ее голову и, дружелюбно улыбнувшись, смотрит ей в глаза. Девочка тоже робко улыбается.

Ну вот. Давно бы так. Мы же с тобой всегда были добрыми друзьями. Разве нет? А теперь расскажи-ка толком, зачем ты пришла. Мама прислала?

Эржике снова опускает глаза и отрицательно качает головой, по-прежнему не произнося ни слова.

Нет? Она знает, что ты пришла сюда?

Эржике опять отрицательно качает головой.

Так не годится, Эржике. Ты должна была спросить разрешения.

Э р ж и к е (робко). Тогда бы она меня не отпустила…

У ч и т е л ь. Нет? Почему же?

Э р ж и к е. Потому что… потому что мама сказала… что мне нельзя сюда ходить, к господину учителю… не позволено… вот почему.

У ч и т е л ь. А почему тебе не позволено сюда ходить? Мама объяснила?

Э р ж и к е. Потому что… да все из-за Ферко…

У ч и т е л ь. Из-за Ферко?

Э р ж и к е (преодолевая смущение). Да… она сказала, что не позволено… Но я так люблю господина учителя… (Улыбаясь смотрит в лицо учителю.)

У ч и т е л ь (растроганно гладит девочку по голове). Ладно, Эржике. Я тоже тебя люблю. Потому что ты хорошая девочка.

Клари с напряженным вниманием следит за ними.

Э р ж и к е (с жаром). Я звала и Маришку Чеби, и Верону Паткош, и Эсти Лукач, и Шани Таваси, и других, но они сказали, что боятся. А я вот не побоялась…

У ч и т е л ь. А почему же они боятся?

Э р ж и к е. А так… потому что нельзя…

У ч и т е л ь. Но почему же нельзя?

Э р ж и к е. Потому что дома не разрешают…

У ч и т е л ь. А почему не разрешают?

Э р ж и к е. А потому… потому что взрослые говорят: в школу ходить нужно, если не будешь туда ходить, тебя строго накажут, а вот в детскую группу не разрешают, потому что хозяин Хорват убил Ферко. Они говорят — потому эту детскую группу и придумали, чтобы люди не узнали, что Хорват натворил… Толкуют еще, будто Хорват вздумал даже молоко даром давать. Все это неспроста: он хочет показать людям свою доброту, а сам угробил Ферко, и все это вранье, будто Ферко умер сам по себе… Да еще говорят, будто господин учитель… (Запинаясь, умолкает.)

У ч и т е л ь (настаивая). Продолжай, рассказывай дальше, Эржике. Что обо мне говорят?

Э р ж и к е (со слезами). Я не смею…

У ч и т е л ь (снова гладит ее по голове). А ну, рассказывай все по порядку. Ты же умная девочка, смелая. Не бойся, я не дам тебя в обиду. Говори же, ну, смелее!

Э р ж и к е (колеблясь). Говорят, будто вы… будто господин учитель и сам знает о мошеннических проделках Хорвата… и затеял эту детскую группу потому… потому что задумал жениться на… (Покосившись в сторону Клари, умолкает и снова опускает глаза.)

Учитель и Клари, потрясенные этим сообщением, некоторое время молчат.

У ч и т е л ь. Кто же плетет подобную чушь?

Э р ж и к е. Ну… все говорят… Вот так и говорят… Все…

У ч и т е л ь. И что ж они еще говорят?

Э р ж и к е (нерешительно). Что еще? Чего ж еще? Много чего говорят. И то, что детей сюда не нужно пускать, потому что ходить сюда вовсе не обязательно, что за это, мол, никого из взрослых не накажут. Да еще сказали: все равно все это плохо кончится, сколько б Хорват ни подкупал пшеницей, как бы ни старались пустить пыль в глаза, устроив группу при школе, — правда остается только одна: хозяин уморил Ферко… Вот почему никому из детей нельзя сюда приходить… Еще подговаривают поджечь усадьбу Хорвата — в отместку за убийство Ферко…

У ч и т е л ь. А ты всему этому веришь?

Э р ж и к е. Я люблю господина учителя… потому что вы такой добрый, хороший… Вот я взяла да и пришла сюда к вам…

У ч и т е л ь. Хорошо, Эржике. Ты славная девочка, правильно поступила, ты молодец. А теперь ступай домой и скажи маме, чтоб… Кстати, отец твой дома?

Э р ж и к е. Он на молотьбе. Хлеб зарабатывает.

У ч и т е л ь. Тогда передай своей маме, что я прошу ее на минутку зайти сюда. Ничего другого не говори, только то, что я прошу ее прийти. Ладно?

Э р ж и к е (испуганно, со слезами). Но тогда она меня побьет… Тогда она меня поколотит, потому что она запретила сюда приходить…

У ч и т е л ь. Не бойся, девочка, за правду тебя не накажут. И помни — всегда надо говорить только правду. А теперь ступай домой и скажи своей матери то, что я просил. А сама приходи когда захочешь.

Э р ж и к е (нехотя, едва сдерживая слезы, идет к двери). До свидания… (Уходит.)

Явление четвертое

Т е  ж е, без Эржике.

Некоторое время в комнате царит напряженная тишина, словно присутствующие затаили дыхание.

К л а р и (наконец взрывается). Скажите, Пишта, что тут происходит? Что это за безумие?

У ч и т е л ь (подавленный). Вы правы. Действительно, безумие. Кто-то сболтнет, обронит не подумавши слово, а молва подхватит его, и тут уж никакого разумного довода, никакого убедительного объяснения, способного пресечь эти ложные слухи, рассеять эти сомнения, не найдешь…

К л а р и (страстно). Только сумасшедшим могло прийти в голову этакое… будто мой отец… Будто он лютый зверь — просто чудовищно. Старик несколько грубоват, строг, но он человек, а не зверь… Это… это… я даже и не знаю что сказать. Разве он виноват в случившемся? Если он повинен, то виноваты и все. И мальчишка и его родители, все до единого. Или они хотят, чтоб отец воспротивился воле божьей? Моего отца самый отъявленный клеветник, самый поганый враль никогда не осмелится назвать убийцей… Но разве доктор не установил заражение крови? Скажите, Пишта, чего добиваются эти несчастные? Чего они хотят от моего отца? Скажите! Ведь не успели ему толком рассказать о случившемся, как он тут же повернул лошадь и повез мальчика к доктору. И ведь находятся люди, которые верят всем этим… (Пристально смотрит на учителя.) Скажите, Пишта! Неужели вы верите этим сплетникам?

Учитель молчит.

Вы знали об этой сплетне? Признайтесь, что знали. Теперь я понимаю. Именно это вы и не хотели мне сказать. Чуяло мое сердце, что вы что-то утаиваете от меня. Ведь правда же, вы именно об этом умалчивали?

У ч и т е л ь (нерешительно). Быть может… Возможно и так… Я сам толком не знаю… Во всяком случае, я знал об этих разговорах, но не предполагал, что дело обернется так скверно…

К л а р и (прерывая). Но почему же вы ничего не сказали? Почему не поставили в известность меня, отца или… не знаю уж кого… Почему вы молчали?

У ч и т е л ь. А что из того, что я сказал бы? Поймите, Клари, я и сам ничего толком не знал. Эта девочка ошеломила меня точно ток же, как и вас. Конечно, кое-что мне было известно, но я думал, не сегодня-завтра страсти улягутся и пересуды постепенно прекратятся, — словом, как это бывает обычно. Но что я мог сделать, даже если б предупредил вас?

К л а р и. Что? Доискаться правды и схватить за шиворот злостного сплетника, распустившего ложные слухи. Там, где речь идет о столь чудовищных обвинениях, снисхождение неуместно. Кто возводит обвинение, должен предъявить доказательство вины. (Все более распаляясь.) И если он не может доказать, если он безответственно клевещет — выдать его жандармерии… Отдать под суд… Но терпеть такую обиду — это уж слишком…

У ч и т е л ь (перебивая). Видите ли, Клари, это именно то, чего не следовало бы…

К л а р и (азартно). А почему нет? Объясните мне, Пишта, почему нет? Разве можно терпеть, чтобы подобные чудовищные сплетни беспрепятственно распространялись, коварно опутывая нас и втягивая в мерзкую грязь, словно в трясину. Вы слышали, кумушки и про вас судачат… Тут уж не только честь моего отца задета…

У ч и т е л ь. Даже знай мы обо всем заранее, мы все равно ничего бы не смогли сделать, пресечь эти разговоры, уладить все, особенно тем методом, что вы предлагаете. Подобным путем ничего не добьешься, только напортить дело да обостришь обстановку. Кому хоть немного известно, как возникают подобные легенды…

К л а р и (перебивая). Легенды!

У ч и т е л ь. Безразлично, как это назвать. Не будем спорить. Важно одно: мы не должны чинить произвол — это все равно что тушить пожар, подливая масло в огонь. Теперь, после рассказа девочки, я окончательно убедился — насильственные меры в таком деле недопустимы. Раз уж у мальчика загноилась рана и погубила несчастного, не стоит бередить раны других обездоленных.

К л а р и. Словом, будем мириться и потворствовать подстрекателям, сбивающим с толку людей? Вы разве не слышали, к чему они призывают? «Поджечь бы его усадьбу!»

У ч и т е л ь (нетерпеливо). Это всего лишь безответственная болтовня.

К л а р и. Как и все остальное? Нет, надо положить этому конец (топнув ногой), да поскорее.

У ч и т е л ь. Успокойтесь, Клари.

К л а р и. Как же я могу успокоиться, когда говорят, будто мой отец… будто я… да и вы… Когда я вишу, что эта мразь забрасывает нас грязью, затягивает в болото, а мы стоим как истуканы и выжидаем?!. Мне хочется смеяться и плакать одновременно, как только я подумаю, что вот уже несколько дней мы ждем здесь этих людей, в ножки им готовы поклониться, чтоб они пришли, жаждем им помочь, а они замышляют удавить нас…

У ч и т е л ь (берет ее за руку, успокаивая). Не надо сгущать краски. Вы же слышали, я послал за этой несчастной женщиной. Я поговорю с ней откровенно.

К л а р и (спокойнее). Ладно, Пишта, поговорите с ней. (Снимает халат.) А я пойду поговорю с отцом…

У ч и т е л ь (упрашивая). Повремените, Клари. Дайте мне переговорить с этой женщиной.

Клари колеблется.

Послушайте меня. Я вас понимаю. Знаю, что по-своему вы правы, но… но теперь в наших общих интересах… прошу вас… Потом вы поймете, почему я прошу вас пока повременить…

К л а р и (сразу же утратив свой апломб и решительность). Пишта… все это так ужасно… Право же, я просто теряюсь… Я… я так боюсь чего-то…

У ч и т е л ь (обнимает ее). Полно, полно! Чего вы боитесь? Увидите, все обойдется, все уладится.

К л а р и (льнет к нему). За вас… за тебя боюсь…

У ч и т е л ь (гладит ее волосы). Ты… ты моя дорогая…

Горячо целуются.

К л а р и (освободившись из его объятий). Пожалуй, мне пора уходить. Не хочу встречаться с этой женщиной…

У ч и т е л ь (с надеждой). Хорошо, я поговорю с ней. Все уладится. Я не могу допустить, чтобы все то, что я с таким трудом воздвиг, рухнуло.

Еще раз в дверях целуются, и К л а р и уходит.

Явление пятое

У ч и т е л ь  один.

Как только Клари выходит, с лица учителя сразу же исчезает выражение уверенности. Теперь он полон раздумий. Несколько раз прохаживается туда и обратно по комнате, затем подходит к окну и, облокотившись на подоконник, сосредоточенно смотрит на улицу. Кто-то здоровается с ним.

У ч и т е л ь. Здравствуй, дядя Густи!

Явление шестое

У ч и т е л ь, Б е к ш и ч.

Б е к ш и ч (останавливается возле окна, обменивается с учителем рукопожатием). Здорово, Пишта. Что хорошего на ниве народного просвещения?

У ч и т е л ь. А что нового на поприще народного здравоохранения?

Б е к ш и ч. Увы, здравоохранение хиреет. Кстати, как обстоят дела с твоей гениальной затеей? С детской группой? Мне на улице только что повстречалась Кларика…

У ч и т е л ь (невесело). Я хотел бы у тебя кое-что спросить, дядя Густи.

Б е к ш и ч (с иронией). Может, какой-то недуг мучает? Сердечная болезнь? А? В твоем возрасте это бывает…

У ч и т е л ь (не расположен шутить). Нет, не то… Послушай, может, зайдешь на минутку?

Б е к ш и ч. Ну, вижу, случай тяжелый, из ряда вон выходящий. Что ж, придется, пожалуй, зайти.

Явление седьмое

У ч и т е л ь, Б е к ш и ч.

Входит  Б е к ш и ч, сельский врач среднего возраста, торопливый в движениях, подвижной, с докторским баульчиком, который тут же ставит на стол.

Б е к ш и ч. Послушаем-ка! Ну, что за беда? На что ты жалуешься? Послушаем!

У ч и т е л ь. Присядь, пожалуйста, дядя Густи.

Оба садятся.

Б е к ш и ч. Ух, до чего ты серьезен. Уж не вздумал ли драться с кем-нибудь на дуэли?

У ч и т е л ь. Помилуй! (Не знает, как начать разговор. От смущения мнется, ерзает на стуле. После небольшой паузы, нерешительно.) Скажи, дядя Густи, этот… несчастный паренек, Ферко Ковач… Ты его помнишь?

Б е к ш и ч (серьезно). Да. Заражение крови. А что тебе до него?

У ч и т е л ь. Ничего… только, знаешь, он был моим самым любимым учеником… Вот и не выходит из головы трагическая судьба мальчика… Очень мне его жаль.

Б е к ш и ч. Мальчишку невозможно было спасти. Сепсис. Даже госпитализировать было уже поздно. (С подозрением.) Ты что-то хотел о нем спросить?

У ч и т е л ь (в замешательстве). Ничего особенного… Только… видишь ли… Я ничего не смыслю в медицине… Ну и хотел бы услышать популярное разъяснение, что это такое — сепсис… Какое-нибудь совсем немудреное разъяснение, доступное пониманию простого неграмотного человека.

Б е к ш и ч. Видишь ли, эта штука очень коварная. Особенно она опасна для тех крестьянских детей, которые растут в глуши и с ранней весны до поздней осени ходят босиком. Случается, они поранят ногу или занозят ее и, не обращая внимания, продолжают ходить. Если рана кровоточит — ничего, пусть себе кровоточит, авось сама заживет… Если болит, тоже не велика беда — поболит-поболит, да перестанет. Дети с раннего возраста ко всему притерпелись, они не жалуются и не хнычут из-за подобных пустяков. Ты же сам знаешь, как это обычно бывает. Поболит-поболит, а там, глядишь, ранку и затянуло. Так чаще всего бывает, все проходит без каких-либо осложнений и последствий. Но будь на сей раз столь трагического исхода с этим беднягой, я вообще считал бы крестьян невосприимчивыми к инфекции. Да и сами-то они не больно верят, будто от подобных пустяков может случиться беда. В этом, конечно, есть доля истины, ибо, если учесть количество разнообразных болячек у них на коже, то каждый второй ребенок неминуемо должен был бы погибнуть от столбняка. Именно поэтому-то они и не обращают внимания на симптомы болезни даже тогда, когда дело принимает серьезный оборот! В данном случае так и произошло. Парнишка уколол ногу на стерне, она заныла — что ж за беда! И прежде ведь болело. Он пожаловался слишком поздно, когда вся нога у него распухла. А инфекция — это, понимаешь ли, штука серьезная, за какие-нибудь несколько часов проникает в организм, и тогда, если сердце не выдерживает, токсический яд убивает человека.

Короткая пауза.

У ч и т е л ь. Словом, дядя Густи, по-твоему, никто не виноват в этом несчастье?

Б е к ш и ч. Виноват? А кто виноват, что этакому мальцу все лето приходится бегать босиком по стерне да пасти скотину за какие-нибудь два кило пшеницы… (Другим тоном.) Ну чего ты допытываешься, к чему клонишь? Ты словно допрос ведешь, да еще с таким пристрастием.

У ч и т е л ь (торопливо). Нет-нет, да нет же! Я только говорю, что очень уж любил этого парнишку… Все еще не могу примириться с тем, что его больше нет… Он был умным, хорошим мальчиком… Я возлагал на него большие надежды…

Б е к ш и ч. К сожалению, не остается ничего иного, как смириться с волей божьей… (Помолчав, меняя тему разговора.) Расскажи-ка лучше о своей детской группе. Что с ней? Я ведь никаких новостей не знаю, с утра до вечера бегаю по своим делам, даже времени нет с кем-либо словом перемолвиться. Все недосуг. Ну, как у тебя идут дела? Когда проведем первый осмотр?

У ч и т е л ь (изумленно). Осмотр? Какой осмотр?

Б е к ш и ч (с наигранным гневом). Какой, спрашиваешь? Ну ясное дело — медицинский! Взвешивание детей, измерение роста, затем зубы надо проверить. Не мешало бы и просвечивание легких сделать. Ты делаешь вид, будто никогда не слышал о диспансеризации…

У ч и т е л ь. Так-то оно так, но ведь…

Б е к ш и ч (перебивая). Что «но»? Или ты не хочешь?

У ч и т е л ь (изумленно). Как же не хочу, дядя Густи! Мне только никогда не верилось, что…

Б е к ш и ч (прерывает его, с наигранной суровостью). Ну, милый братец, ты и теперь-то не особенно верь! Дядя Густи впредь никогда не будет чувствительным. Раз в жизни позволил себе это и вот, нате вам, остался в накладе. Но смею заверить — отныне он простачком больше не будет! Да только что может поделать черствый сухарь вроде меня, ежели встретится с одержимыми идеалистами, этакими вот молокососами? (Указывает пальцем на учителя.) А? Что ему остается делать? Или допустить, чтоб на дядюшку Густи возвели поклеп, дескать, это бесчувственный, невежественный знахарь, жадный до денег хапуга?..

У ч и т е л ь (смеется). Про тебя, дядюшка Густи, такого не скажешь!..

Б е к ш и ч (все еще разыгрывает из себя высокомерного человека, циника). Думаешь, я не из таких? Дядя Густи вовсе не душа-человек, он не из сентиментальных. Пойми же!

У ч и т е л ь (с напускной серьезностью). Понимаю!

Б е к ш и ч. Ну то-то же! Медосмотр этот я тоже проведу по расчету, из чисто шкурных интересов. Глядь, и обнаружу уйму плохих зубов. Кто ж их вылечит? Доктор Бекшич… Не дядя Густи, а доктор медицины Густав Бекшич, врач с дипломом!

У ч и т е л ь (смеясь). В мошну которого бедняцкие деньги потекут такой рекой, что через какой-нибудь месяц ему под силу будет купить родовое имение графов Алмаши{6}… Ты золото, дядюшка Густи. Пардон! Доктор медицины Густав Бекшич!

Б е к ш и ч. Ладно, ладно, смейся! (После паузы.) Кажется, напрасно я к тебе пришел. Старому мотыльку вовсе негоже проявлять в полете этакую прыть, у яркого огонька недолго и крылышки спалить. Твоя комната напоминает мне мою — лет пятнадцать тому назад. Я снимал в ту пору маленькую каморку на задворках Пешта, в Зугло{7}, и строил вроде тебя грандиозные планы. И они согревали меня… Готовился стать хирургом, многие говорили, будто я подаю большие надежды, но я еще мечтал стать и апостолом. Мечтал врачевать не только телесные раны… И вот приехал сюда… Думал, найду здесь хорошую благодатную почву… Но я обманулся, я обнаружил здесь лишь трясину, засасывающую человека… (С волнением.) Когда-то и я верил, надеялся, мечтал, но что поделаешь, если всюду вокруг оказались лишь зияющие пропасти!

У ч и т е л ь. Над ними надо сооружать мосты, дядюшка Густи…

Б е к ш и ч (словно не слышал). Я потерял веру, устал. Жизненные невзгоды подавили меня… И вот теперь я встречаю молодого человека, который произносит те же речи ж мечтает о том же, что некогда хотел осуществить и я. Соорудить над пропастями мосты, чтоб между одним и другим мадьяром не зияла бездна?!. Но что может сделать усталый, разуверившийся человек вроде меня? Попытать судьбу еще раз?.. (Вдруг спохватившись.) Эх, куда там! Все это пустое словоблудие, жалкие потуги сентиментальности. А дядя Густи отнюдь не сентиментален!

У ч и т е л ь (с улыбкой). Да, не сентиментален.

Б е к ш и ч (с наигранной деловитостью). Ну, когда же теперь приходить, чтоб заиметь новых пациентов?

У ч и т е л ь (смущенно). Придется еще кое-что уладить…

Б е к ш и ч. Словом, скажешь, если понадоблюсь. Проведем и взвешивание. А теперь тороплюсь к старику Бёржёку. (Идет к двери, но на пороге останавливается.) Да, кстати, вот тебе курьезный случай, происшедший у меня со стариком. Ты ведь его знаешь, не так ли? Так вот, у него хронический ревматизм, другой человек при такой запущенной болезни уж и пошевельнуться не мог бы. Ну, значит, решил я направить старика на курорт подлечиться, поскольку денег у него, как говорят, куры не клюют. Вначале он никак не поддавался на мои уговоры, он ведь страшный скряга, но в конце концов удалось его уломать, и он поехал на воды лечиться. Не прошло и нескольких дней, как вдруг вижу — вернулся. «Как же так, дядюшка Бёржёк, спрашиваю. Что ж вы так быстро вернулись?» Отвечает: «Я сделал все аккурат, как вы мне прописали, господин доктор». — «Но я же назначил вам тридцать часов купанья». — «А я столько же и искупался»… — «Но, помилуй бог, я же говорил, чтоб вы только по часу купались». — «Уж не обессудьте, господин доктор, но ведь совестно в страдную пору купаться только один час, а все остальное время ничего не делать на этом курорте». Вот какие это люди. (Смеется.) Ну, будь здоров, Пишта. (Торопливо протягивает учителю руку.)

У ч и т е л ь. Будь здоров, дядя Густи. (Провожает его, затем возвращается.) Тетя Мари! Зайдите, пожалуйста, ко мне.

Явление восьмое

У ч и т е л ь, Б а л о г н е.

Б а л о г н е (входит, вытирая руки о фартук). Что вам угодно, господин учитель?

У ч и т е л ь. Тетя Мари, сходите, пожалуйста, к Ковачам… и пригласите сюда Ковачне. Я уже посылал за ней, но ее все нет и нет.

Б а л о г н е (в замешательстве). Ковачиху… Рози?..

У ч и т е л ь. Да.

Б а л о г н е. Пригласить сюда?

У ч и т е л ь (нетерпеливо). Разве я непонятно говорю?

Б а л о г н е (испуганно). Да что вы, нет, нет. (Торопливо идет к выходу, но вдруг у порога задерживается, видимо, ее что-то беспокоит.)

У ч и т е л ь. Погодите-ка немного, тетя Мари.

Балогне вопросительно смотрит на учителя.

Послушайте, тетя Мари, вы часто встречаетесь со здешними людьми, знаете, можно сказать, всех, и прежде, бывало, много рассказывали мне то об одних, то о других, а в последнее время что-то все молчите. Скажите, вы знаете, о чем теперь больше всего толкуют люди?

Б а л о г н е (уклончиво). Ну… стало быть, о своей бедности… больше всего о нужде, вот о чем.

У ч и т е л ь. Да я не об этом. Не случилось ли, часом…

Б а л о г н е (понимает, о чем ее спрашивают, но уклоняется от прямого ответа). Как же, случилось! Веркина родня давеча ухажера спугнула. Тот, испугавшись, дал тягу, да на беду свою застрял в окне, ну и поколотили его, сердечного. И до тех пор колотили, пока он не поклялся жениться. Вот об этом нынче люди и толкуют, дескать, вот как ловко родные Верки женишка заарканили… Да еще сказывают…

У ч и т е л ь (с досадой махнув рукой). Ну ладно, идите, тетя Мари!

Балогне направляется к выходу, но по всему видно, что ее так и подмывает сказать что-то.

(Замечает это.) Вы хотите еще что-то сказать?

Б а л о г н е (в сильном замешательстве). Нет, ничего… (Снова идет к двери, затем решившись.) Вот разве только если б вам найти сюда заместо меня кого-нибудь, господин учитель…

У ч и т е л ь (опешив). Что это вы, тетя Мари? Неужто собираетесь меня покинуть? Почему же вы хотите уйти?

Б а л о г н е. Да вот домик у меня имеется, и теперь там все пришло в запустение, зять не справляется… да еще мой старшенький больно уж зовет.

У ч и т е л ь. Что ж, ладно, тетя Мари. Силой удерживать вас не могу. Но ведь последние годы ваш дом, кажется, был в исправности и сын вас не звал. Почему же именно теперь вы решили уехать?

Б а л о г н е (опустив глаза). Кого-нибудь найдете сюда…

У ч и т е л ь. Послушайте, тетушка Мари, этот дом всегда был вашим домом. Вы знали моего отца, мою мать, и меня вы с пеленок знали. И я всегда относился к вам как к родной матери. Но раз уж вы теперь решили меня покинуть, что я могу поделать. Я не вправе вас удерживать, но вправе спросить, почему вы это делаете. Скажите мне откровенно, почему вы хотите уйти?

Балогне низко опускает голову, нервно теребит свой передник, пытаясь то и дело утереть им глаза.

Что же вам люди наговорили?

Балогне продолжает молчать.

Признайтесь, ведь дело в этом. Вам забили голову какой-то чепухой — словом, наговорили что-то… Я и сам бы их послушал, узнал бы, в чем дело.

Балогне продолжает молчать, опустив голову.

Право же, я думал, что заслужил вашу откровенность, думал, вы сразу же подойдете ко мне и спросите — правда или неправда то, о чем говорят люди. Но раз уж вы этого не сделали раньше, хоть теперь скажите мне обо всем. Не бойтесь, я не стану скрывать истину… говорить неправду.

Б а л о г н е (чувствуя неловкость). Я знаю это, сынок, помилуйте, как вы можете говорить этакое… Я ведь господина учителя сызмальства знаю, когда вы еще вот таким вот были (показывает), совсем махоньким. Как же я, старуха, могла подумать, будто вы соврете…

У ч и т е л ь (нетерпеливо). А раз так, почему же вы молчите, почему не откроете правды?

Б а л о г н е. Истинно вам говорю, только из-за дома, да из-за сына моего, да и стара уж я стала… (Ухватившись за эту мысль.) Да, вот и старость подошла. Раньше-то я как-то все забывала сказать, потому как и рассудок ослаб… вот и ноги…

У ч и т е л ь (в отчаянии). Послушайте, тетя Мари! Все это чепуха… Нагородили тут всякий вздор — и о женихе Верки и о многом другом. Вы знаете, я никогда вам раньше не приказывал, но сейчас требую — вы должны сказать мне правду, только правду.

Б а л о г н е (с болью). По правде сказать… (Мнется.) Я говорила чистую правду…

В это мгновение распахивается дверь и в комнату без всякого стука врывается  Х о р в а т. Он сильно возбужден, но, увидев в комнате постороннего человека, пытается сдержаться. Он нехотя здоровается и, видимо, только из-за старухи протягивает учителю руку. Затем, смерив взглядом Балогне, выпроваживает ее за дверь.

Явление десятое

У ч и т е л ь, Х о р в а т.

Х о р в а т (не успела закрыться за Балогне дверь, как его словно прорвало). Ну уж этого я от господина учителя никакие ожидал! Этого я от тебя не ожидал!

У ч и т е л ь (изумленно). Чего? Что я такое сделал?

Х о р в а т (резко). Я никого не убивал и не понимаю, почему ты ведешь расследование и хочешь собрать против меня всякие там улики. Я не убивал этого щенка. Боже мой, до чего же я дожил, а?! Мой будущий зять ведет дознание, норовит выведать обо мне все… Хорошо еще, жандармов на меня не натравливает…

У ч и т е л ь (прерывает его, спокойно). Я не веду никакого дознания и ничего не выведываю.

Х о р в а т (не обратив внимания на его слова). Вот уж и до меня стали доходить всякие слухи. О чем только не болтают грязные языки этих жалких голодранцев. Ладно, пусть себе болтают. Они только и могут что перемывать косточки тому, кто не хочет паршиветь да околевать от нищеты. Меня мало заботит, о чем судачат кумушки, но когда я слышу гнусные небылицы о моей семье, то я говорю — это уж слишком. Что я такого натворил? Почему нужно всюду разнюхивать, шпионить, выслеживать меня, словно разбойника? И все это делает тот, кого я еще вчера называл своим любимым сыном…

У ч и т е л ь (спокойно, с достоинством). А я еще и сегодня говорю вам — отец. Но при этом хочу добавить — не в моих привычках что-то разнюхивать да выслеживать кого-то…

Х о р в а т (немного поостыв). Встретил я доктора Бекшича. Был, говорит, здесь. О чем толковали, спрашиваю. Стал рассказывать: так и так, мол. И не мудрено, если человек возмутится, услышав такое. Разве мало того, что всякая погань чешет языки, изрыгая несусветную чушь? Когда это делают посторонние люди, мне наплевать, но когда кто-то из моей семьи становится на их сторону, это уж слишком…

У ч и т е л ь. Не знаю, что вам рассказал доктор Бекшич, но ничего особенного он рассказать не мог. Только то, что было. Я хотел услышать непосредственно из уст врача…

Х о р в а т (перебивая). А разве я не сумел бы тебе объяснить? Я сам мог бы рассказать все как было, стоило лишь обратиться ко мне. Дескать, расскажи-ка, «батя»… или «дядя Лайош», или в крайнем случае «господин Хорват», то-то и то-то… Как угодно, но обратиться ко мне, а не к чужому человеку, от которого — не пройдет и часа — вся деревня узнает, что учитель что-то разнюхивает про своего будущего тестя. И тогда, как ни старайся, призови в свидетели хоть всех святых, ничем уже своей правоты не докажешь.

У ч и т е л ь. Я как раз и хотел призвать врача в свидетели, и не на суд, а для того, чтобы он растолковал людям. Я хотел выяснить у него, как все это произошло, чтоб разъяснить истину сбитым с толку людям.

Х о р в а т (резко). К чему это им разъяснять?! Этим никудышным, дрянным людишкам, которые решили заняться вымогательством. Я из жалости подбросил им два центнера пшеницы. А теперь им взбрело в голову распускать всякие слухи, чтоб простофиля Хорват с перепугу перетащил все свое добро к ним в амбар. Вот им чего бы хотелось. Потрепать языком да отобрать у рачительного хозяина все добро, заработанное им упорным трудом. Но не на того напали, скажу нам. Паскудный, паршивый народишка!

У ч и т е л ь. Но такими доводами вряд ли удастся убедить их в необоснованности обвинений.

Х о р в а т. А кто собирается их убеждать?

У ч и т е л ь (твердо). Я!

Х о р в а т. Пустое! Пусть себе болтают сколько угодно. А ежели мне станет невмоготу все это слушать, то я и без всяких обстоятельных объяснений да упрашиваний сумею отстоять свои интересы, свою честь. Напущу на них жандармов да судью, и никаких объяснений с ними не будет. Уж я-то позабочусь, чтобы всяким там подонкам неповадно было в другой раз задевать мою честь…

У ч и т е л ь. Однако в данном случае речь идет о несколько большем, нежели честь одного человека.

Х о р в а т. О чем это таком большом?

У ч и т е л ь. В частности, например, обо мне и, главное, о моей работе, которой я здесь занимаюсь и намерен заниматься и впредь. Мне стоило неимоверных усилий всколыхнуть эту «никудышную, дрянную, паршивую» и уж не знаю какую там еще голытьбу, из среды которой, кстати сказать, я и сам вышел. И поскольку мое призвание быть их наставником, помощником, советчиком, добрым другом, то я не хотел бы отпугнуть их от себя, ожесточить, даже сознавая, что на сей раз они не правы… Я говорю «отпугнуть от себя», потому что в их глазах я уже связан с Лайошем Хорватом узами…

Х о р в а т (неприязненно). Так вот в чем загвоздка. Ну, коли эти узы помеха, их еще не поздно развязать.

У ч и т е л ь. Я говорю не о какой-то помехе. Речь идет не о том, чтобы упрашивать и пытаться подкупить их. Я знаю их как свои пять пальцев и уверен — они ждут не этого. Они уже ни на что не рассчитывают и ничего от нас не хотят. В своей вражде они как бы находят выход той горечи и отчаянию, которые их охватывают в этой тяжелой жизни. Они верят — и об этом они шепчут друг другу, — что у них есть основания питать эту вражду, и эта уверенность дает им силы переносит все тяготы судьбы, иначе жизнь стала бы для них невыносимой.

Х о р в а т. Значит, я должен позволить запятнать свое имя, терпеть, когда меня называют убийцей…

У ч и т е л ь. Я не о том. Я просто хотел объяснить, каково положение, с которым нам пришлось столкнуться. Если мы будем действовать не по-доброму, а принуждением и угрозами, если станем давать отпор этим толкам, то еще больше обострим обстановку и дадим новую пищу для разжигания ненависти.

Х о р в а т (с иронией). Но коль скоро им этак легче живется… Ведь вы же сами только что изволили сказать, господин учи… ты только что говорил…

У ч и т е л ь. Я знаю и лучший способ, чтоб им легче жилось. Надо пытаться облегчить, улучшить их жизнь. Враждой ничего не добьешься. Доброжелательностью, сочувствием — многого.

Х о р в а т (нетерпеливо махнув рукой). Я не собираюсь дискутировать на этот счет. Все это меня не интересует. Меня волнует только одно — чтоб тот, кого я принимаю в свою семью, не потворствовал людям, строящим козни против меня.

Стук в дверь, затем она медленно открывается и входит  Б а л о г н е, а за ней  К о в а ч н е. Ковачне тихо здоровается; заметив Хорвата, начинает волноваться.

Явление одиннадцатое

Т е  ж е, Б а л о г н е, К о в а ч н е.

Б а л о г н е (показывая пальцем на Ковачне). Она встретилась мне по дороге, сюда шла.

Ковачне застенчиво жмется, в ее глазах испуг и неприязнь.

Х о р в а т (кричит Ковачне). Что это за гнусные сплетни вы тут распускаете, а? Смотрите, как бы вам не нарваться на неприятность…

У ч и т е л ь (прерывая его, Ковачне и Балогне). Выйдите, пожалуйста, и подождите меня там.

Ж е н щ и н ы  выходят в другую комнату.

Явление двенадцатое

У ч и т е л ь, Х о р в а т.

У ч и т е л ь (выждав, когда за женщинами закрылась дверь, твердо и решительно Хорвату). Подобное грубое обхождение с людьми недопустимо.

Х о р в а т. Это еще что? Может, я должен просить прощения? Или броситься перед ними на колени?

У ч и т е л ь. Я пригласил эту женщину к себе и хочу с ней поговорить.

Х о р в а т (вспылив). Значит, я могу катиться к чертовой матери?! Разве я меньше значу, чем эта… паскудная баба… эта убогая нищенка? Ну да ладно, мы еще об этом потолкуем! (Выходит, с яростью захлопывая за собой дверь.)

У ч и т е л ь (выждав некоторое время, подходит к двери, за которой скрылись женщины). Заходите, пожалуйста!

Явление тринадцатое

У ч и т е л ь, К о в а ч н е, Б а л о г н е.

Входит одна  К о в а ч н е. Сделав несколько шагов, останавливается.

У ч и т е л ь (выждав минуту, громко). Тетя Мари, вы тоже идите сюда.

Входит  Б а л о г н е, на ее лице испуг.

Присядьте, Ковачне. И вы, тетя Мари, садитесь, если желаете.

Ковачне робко садится на край стула, а Балогне продолжает стоять и во время разговора учителя с Ковачне незаметно бочком приближается к двери, собираясь в удобный момент выскользнуть из комнаты.

Послушайте, Ковачне, вы, должно быть, хорошо знаете, зачем я вас пригласил. Давайте поговорим как друзья, откровенно. Вы знаете, я всегда был другом вашей семьи, вы ведь убеждены в этом, не правда ли? (Выжидательно смотрит на женщину, но та, опустив глаза, по-прежнему молча смотрит в пол.) Я знаю, вы с мужем обвиняете Хорвата в смерти Ферко, верно?

Ковачне, не поднимая глаз, продолжает молчать.

У ч и т е л ь. Ответьте мне, Ковачне, в чем вы обвиняете Хорвата? Расскажите все начистоту, не бойтесь, ничего вам за это не будет. Я никогда не дам вас в обиду. Поверьте, я не собираюсь кого-то судить за это, просто хочу разобраться. Отвечайте же, прошу вас.

Ковачне упорно молчит.

Почему же вы не хотите мне ответить? Расскажите все, что знаете.

К о в а ч н е (после небольшой паузы, тихо, но решительно). Я ничего не знаю… Я знаю только одно — мы отпустили Ферко из дома здоровым, а привезли его совсем больным. На другой день он помер…

У ч и т е л ь. Бедняжка умер от заражения крови, а вы утверждаете, будто это Хорват забил его насмерть.

К о в а ч н е. Мы вовсе не утверждаем, господин учитель…

У ч и т е л ь (удивленно). А кто же тогда растрезвонил по всей деревне? Все только об этом и говорят.

К о в а ч н е. Мы ни о чем таком не ведаем. Знаем лишь одно — наш сын помер.

У ч и т е л ь. Выслушайте меня, Ковачне! Я говорил с доктором Бекшичем, он сказал, что у мальчика получилось заражение крови. Он распорол на жнивье ногу, рана засорилась, в нее попала инфекции, которая и поразила весь организм. Отравила ядами. Вот истинная правда. Такое заражение крови может погубить даже самый крепкий организм, не то что слабого ребенка. Словом, в этом несчастье нет ничего подозрительного, ничего необъяснимого. Если хотите, мы вместе сходим к доктору Бекшичу, и он вам все более подробно, более точно растолкует. Хотите пойти?

Ковачне не отвечает.

Конечно, вы и ему-то не больно поверите… Кое-кто утверждает, будто Хорват его подкупил. Но как же можно поверить, что дипломированный врач, давший клятву честно исполнять свой долг, оказался способным на такой ужасный обман даже за целый воз пшеницы? Вы только сами подумайте: если все это правда и если бы обман доктора обнаружился, он лишился бы не только своей должности и куска хлеба, но в довершение ко всему его посадили бы в тюрьму. Ведь рано или поздно, а истина всегда выходит наружу, правду никогда не скроешь. (Пауза. Выжидательно смотрит на женщину.) Ну поразмыслите сами, трезво, спокойно. Ведь мальчика лихорадило, он бредил, не так ли?

Женщина несколько секунд сидит неподвижно, затем утвердительно кивает.

Так вот, если кто умирает от побоев, у него горячки не бывает. А были на нем следы побоев?

Ковачне молчит.

Вот видите, стоит только здраво поразмыслить, как сразу же все предстает в ином свете. Я понимаю и сочувствую вашему горю. Но нельзя так безответственно обвинять кого-то в столь страшном преступлении…

К о в а ч н е (тихо, с упорством). Мы никого не обвиняем.

У ч и т е л ь (теряя терпение). Но почему же вы все отрицаете? Скажите, к чему это упорство?

Ковачне по-прежнему не отвечает.

И разве не вы говорите, будто я затеял устройство детской группы лишь для того, чтобы замять дело, скрыть преступление? И не вы ли запретили детям приходить сюда, ко мне? Почему, вы ни одного ребенка не привели в детскую группу?

Ковачне неприязненно молчит.

Тетя Мари, а вам что известно обо всем этом?

Б а л о г н е (испуганно). Я ничего не знаю, господин учитель.

У ч и т е л ь (сдерживаясь). Скажите, Ковачне, чем я заслужил вашу немилость? И почему вы относитесь ко мне, как к своему заклятому врагу? Разве я когда-нибудь пытался обманывать вас или сбивать с толку? Разве я не старался всегда, с тех пор как я здесь, помогать вам? Или это не я всегда стоял горой за вас, бедняков? Я поступаю так вовсе не ради признания или какого-либо вознаграждения. Я считаю это своим долгом, обязанностью. И впредь буду поступать так же. Но что я могу поделать, если вы без всякой на то причины отталкиваете меня и порочите мое доброе имя? Скажите, Ковачне, что вы думаете обо всем этом?

К о в а ч н е. Мы ничего не думаем… Ничего не знаем… И на господина учителя ничего не наговариваем…

У ч и т е л ь (резко). Ну что ж, ладно. Вы ничего не знаете и ничего не говорите. А теперь я вам скажу. Я не позволю, чтобы между мной и детьми возводили глухую стену недоверия. Это не в моих интересах и не в интересах ваших детей. Я этого не допущу. (Делает несколько шагов по комнате и снова останавливается возле Ковачне.) Послушайте, Ковачне, я знаю, вы разумная, трезвая женщина, и думаю, что весь этот шум, переполошивший все село, подняли не вы. Вероятно, в отчаянии вы обронили какое-то слово, а людская молва подхватила его и теперь твердит о том повсюду на разные лады. Если это так, вы должны как можно скорее положить конец всем этим слухам. И это надо не Хорвату и не мне, а в первую очередь вам самим. Давайте снова станем друзьями и общими усилиями будем помогать друг другу. Нельзя нам враждовать. Бедному Ферко уже ничем не поможешь, даже если б мы нашли козла отпущения.

Ковачне всхлипывает.

Остались другие дети, и им надо помогать, чтоб никому из них в шесть-восемь лет не приходилось тянуть тяжелую лямку, как бедному Ферко.

Балогне утирает глаза передником.

Надеюсь, вы меня поняли, Ковачне? И теперь вы сами пойдете к соседям и знакомым. Договорились?

Ковачне молчит.

Хотите пойти, Ковачне? Отвечайте!

К о в а ч н е (упрямо). Мы никому ничего не говорили… Мы ничего не знаем… Только одно, что Ферко помер…

У ч и т е л ь (раздраженно). К чему это упрямство? Вы же не перед жандармом или следователем. Поймите, я не хочу, чтобы вы к ним попали.

К о в а ч н е (все более волнуясь). Я и тогда скажу то же самое… Пусть даже жандармам выдадут… Я все одно буду твердить — ничего не знаю… Хоть убейте…

У ч и т е л ь (успокаивая ее). Не говорите глупости. Кто хочет вас убить?

К о в а ч н е (истерично). Что мне до того, пусть выдадут жандармам… По крайней мере все выскажу, без обиняков… Всю правду скажу, без прикрас… Расскажу, кто загубил мое дитё… И про пшеницу скажу. Люди видели, как мешки с воза стаскивали… Ведь ребенок бедняка дешевле скотины… Я уж все начистоту выскажу… Правда известна… Вся деревня знает…

Учитель растерян.

Правда и огне не горит и в воде не тонет, правду не скроешь… Ни пшеницей, ни детской группой… Я расскажу, отчего помер Ферко… И не пойду я никуда с господином учителем… Ни к кому не пойду… Вы никакого права не имели меня сюда вызывать. (Встает со стула и, яростно крича, пятится к двери.) Да, не имели! И наших детишек сюда зазывать не имеете права… Куда хочу, туда и пускаю своего ребенка… Хватит и того, что одного уже загубили, да!.. По мне, пожалуй, пусть хоть убьют! (Пятясь, уходит за порог и захлопывает за собой дверь.)

Явление четырнадцатое

У ч и т е л ь, Б а л о г н е.

Учитель стоит в растерянности. Перепуганная Балогне мнет свой передник.

У ч и т е л ь. А вы, тетя Мари, что же не уходите? И вам, пожалуй, незачем тут оставаться! Вы ведь вроде уходить собирались…

Б а л о г н е (всхлипывает). Я не хочу оставлять здесь господина учителя. Вот только люди… все корят, поносят всячески да угрожают. Я не хочу оставлять господина учителя одного…

У ч и т е л ь (спокойно). Мне уже все равно. Можете оставлять…

Б а л о г н е (всхлипывая). Но я не хочу.

У ч и т е л ь. Ладно, тетушка Мари, пусть будет по-вашему.

Б а л о г н е  нехотя выходит.

Явление пятнадцатое

У ч и т е л ь, затем  И м р е  М и к у ш.

Учитель тяжело опускается на стул, опустив голову на руку. Некоторое время он сидит в такой позе, затем встает и осматривается, словно очутился в незнакомом месте. Заметив лежащий халат Клари, поднимает его и, не зная, что с ним делать, складывает, слоено хочет совсем убрать. Стук в дверь.

У ч и т е л ь. Войдите!

И м р е  М и к у ш  вначале заглядывает, а затем входит.

И м р е  М и к у ш (бодрым развязным тоном). Здорово, Пшита! Не пугайся, покамест я нагрянул как частное лицо… Что с тобой? Что такой невеселый?

У ч и т е л ь. Здравствуй. Да так, ничего.

И м р е  М и к у ш. Ну, ладно. Не стану тебе докучать. Только, понимаешь ли, в последний раз ты мне кое-что сказал, а мне тогда недосуг было тебе ответить. Понимаешь ли, я не люблю оставаться в долгу перед кем бы то ни было… за словом в карман не полезу. (Искусственно смеется.) Прежде всего, что с детской группой? До меня дошли слухи, будто… (Жестом показывает, что кое-что не в порядке.)

У ч и т е л ь (недовольно). Да, вижу, за моими делами строго следят, все учитывается…

И м р е  М и к у ш (с иронией). А для чего же в сельской управе существует счетная часть? Ну, а теперь вполне серьезно. Что тут у тебя происходит?

У ч и т е л ь. Ничего!..

И м р е  М и к у ш. Ничего. Так! Словом, ничего? За других говорить не могу, но я лично весьма сожалею…

У ч и т е л ь (иронически). Поистине это очень мило с твоей стороны.

И м р е  М и к у ш. Ты, верно, думаешь, что у меня нет никакого интереса ко всякого рода общественным нуждам. А ведь ты ошибаешься! Если, конечно, критически подойти к людям моей профессии, то они не очень-то щедры к народу, впрочем, тебе это хорошо известно. Однако ты не думай, будто я глух к людской беде, будто не хочу сделать что-нибудь доброе. Напротив, я много размышлял над тем, как бы помочь всем этим беднякам, но ничего не смог сделать. Тебя просто не понимают, даже отец родной, не говоря уж о братьях и сестрах. Протянешь им руку помощи, а они злобно огрызаются. Но если у тебя в руках бич, они сразу же становятся смирными, как говорится, поджимают хвосты. Ты ведь знаешь, какие у меня отношения с семьей? Впрочем, оставим это. Лучше не выносить сор из избы. Честно говоря, я давно пришел к выводу — человеку выпадает та судьба, которую он заслуживает.

У ч и т е л ь (с иронией). Значит, тот, кому выпала счастливая судьба, получил ее по заслугам!

И м р е  М и к у ш. Я предпочитаю не касаться конкретных личностей, а говорю вообще. Могу добавить ко всему сказанному лишь одно: идеалисты благородны, они необходимы в жизни, и я всегда огорчаюсь, если кто-нибудь начинает думать, как я…

У ч и т е л ь. Словом, твой визит — выражение сочувствия?

И м р е  М и к у ш. Ты, Пишта, склонен всегда все истолковывать превратно. По всякому поводу готов иронизировать.

У ч и т е л ь. Боже упаси! Спасибо, что навестил, и прими мою признательность за сочувствие. (Протягивает ему руку, давая понять, что ждет его ухода.)

И м р е  М и к у ш (чувствуя, что над ним смеются, зло). Ну, раз у тебя дела, не стану мешать…

Вбегает  К л а р и.

Явление шестнадцатое

У ч и т е л ь, И м р е  М и к у ш, К л а р и.

С языка Клари вот-вот готовы сорваться слова, но, заметив постороннего человека, она сдерживается. Она бледна и, видно, чем-то встревожена.

И м р е  М и к у ш. Целую ручки, Кларика. Я всего лишь на минутку забежал к Пиште потолковать по душам. Не обижайтесь, что уже собрался уходить. Целую ваши ручки. Будь здоров, Пишта. (Уходит.)

К л а р и (со слезами). Пишта! Что вы наделали?

У ч и т е л ь. Что случилось?

К л а р и. Что вы сказали отцу? О чем вы с ним говорили? Он прибежал домой в страшном гневе. Требовал, чтоб я немедленно вернула вам обручальное кольцо. Он и слышать не хочет о нашей свадьбе. Говорите, Пишта, я с ума сойду. Я никогда не видела отца в таком гневе… Говорите же!..

У ч и т е л ь (стоит с растерянным видом). Не знаю, что вам сказать. Не сердитесь на меня, Клари, я чувствую себя заживо погребенным, на меня обрушилась земля, я кричу, взываю о помощи, но никто и, наверное, теперь уже никогда не услышит моего голоса… (Тяжело опускается на стул, закрывая лицо руками.)

К л а р и (подбегает к нему, обнимает, гладит по голове, со слезами). Пишта! Родной мой! Я здесь. Я услышу! Говори! Не мучай меня!

У ч и т е л ь. Тогда я еще не знал… когда говорил с твоим отцом… Теперь уже знаю… Здесь всему конец…

К л а р и. Чему конец?

У ч и т е л ь. Я всегда верил во что-то, ибо чувствовал, что без веры не могу жить… Верил, надеялся и как ребенок строил карточный домик… И вдруг все рухнуло. Может быть, вера всего лишь игра… И наша беда в том, что мы играем ва-банк и ставим всю свою жизнь на одну карту. Ребенок может заново построить свой домик, взрослому же человеку начинать все сначала невмоготу. (Пауза.) Может, я виноват сам… Может, принялся воздвигать нечто безнадежное, что заранее было обречено на неудачу… Как знать… Может, я где-то допустил оплошность… Заложил непрочный фундамент? Должно быть, для созидания нужен трезвый ум и холодный расчет, одних чувств недостаточно, на них далеко не уедешь… Раньше я всегда действовал как заведенный. (Пауза.) Да, все началось с того дня, когда я в последний раз виделся с матерью. В ту пору! Я еще учился в педагогическом училище. И мать навестила меня в студенческом общежитии в первый и последний раз… Словно пришла ко мне проститься… Мне было неловко перед другими — стыдился своей матери, бедной женщины с косынкой на голове. Она заметила мое смущение и сказала только одно: «Уж больно ты изменился, сынок»… Вскоре она умерла… И я увидел ее уже на катафалке… Я думаю, люди осознают, что они часто были несправедливы к матери, слишком поздно, когда ее уже нет в живых. Так случилось и со мной. Я ждал тогда чуда, хотел, чтоб она воскресла хоть на один день или на час, чтобы я мог вымолить у нее прощение и сказать, как я любил ее… Она всегда брала самую тяжелую работу, чтоб вывести меня в люди, сделать из меня барина, а когда увидела, что потеряла меня, сказала всего несколько слов: «Уж больно ты изменился, сынок»… С тех пор меня мучает неоплаченный долг. И если уж мне не суждено было отплатить за всю ее душевную щедрость, самоотверженность, любовь и теплоту ей самой, я решил выплатить свой долг таким же бедным людям, какой была она, людям, из среды которых вышел я сам. Я думал, моя маленькая семья умерла, один я выжил. Но теперь я нашел себе большую семью… А она отреклась от меня… Я очень одинок, Кларика…

К л а р и (беззвучно плачет). А я?.. Разве я для тебя уже ничего не значу?

У ч и т е л ь. Я тебя очень люблю! Не будь тебя, я уже сегодня ушел бы отсюда.

К л а р и. Да что произошло? Неужели тебя так расстроили обывательские сплетни?

У ч и т е л ь (встает). Сплетни — это что. У меня такое чувство, будто я попал в какое-то чудовищное, зубчатое колесо. И дело не только в том, что рухнуло все, во что я верил, ради чего жил и неустанно трудился все эти годы. Дьявольская, непостижимая игра судьбы столкнула меня с людьми, и между нами возникла такая непримиримость, что не только другом и помощником, но и учителем я теперь не могу быть…

К л а р и. Но почему же? Все из-за этих глупых сплетен? Ты же знаешь, это сплошные выдумки. Ты же не чувствуешь себя виноватым. А выгнать тебя они не смогут.

У ч и т е л ь. Выгнать они, действительно, не смогут, и каждое первое число я буду исправно получать свое жалованье. Но разве я могу с этим примириться? Наверное, было бы разумнее довольствоваться этим и не мечтать ни о чем другом. Тогда из меня получился бы заправский чинуша, исправно исполняющий свои обязанности, и не больше. Я же всегда стремился к чему-то большему, и вот теперь это стало невозможным. Ведь в глазах этих людей я навсегда остался бы лютым врагом, а то и того хуже — предателем.

К л а р и. Ты смотришь на вещи слишком мрачно. Рано или поздно люди все забывают.

У ч и т е л ь. А я? Я смогу забыть? Стану жить, будто ничего не случилось, и твердить про себя, дескать, люди глупы, они заслуживают своей участи, потому что не доросли и не смогли оценить по достоинству мою готовность помочь им… Пожалуй, можно еще добавить — я, мол, все-таки считаю идеализм прекрасным и нужным делом и глубоко скорблю, если кто-нибудь приходит к такому же заключению, что и я. Нет, этого я не смогу! Слишком глубоко мое убеждение и слишком остро чувство собственного достоинства, чтоб я докатился до этого.

К л а р и (настоятельно). Тогда уедем отсюда!

У ч и т е л ь (в смятении). Уехать? Отсюда?

К л а р и. Да. Уехать.

У ч и т е л ь. Куда?

З а н а в е с.

Действие третье

Та же декорация, что и в первых двух действиях, но теперь все выглядит иначе: окна, выходящие на улицу, разбиты, на полу — осколки стекла, битый кирпич, камни, куски ржавого железа. В комнате валяется поломанная мебель, несколько худых кастрюль. Постель учителя в полном беспорядке. Вся обстановка являет собой неприглядную картину погрома.

Явление первое

Б а л о г н е.

Б а л о г н е  пытается навести в доме порядок, но разрушения так велики, что ей это не удается. Она ходит из угла в угол, часто останавливается, всхлипывает, утирая глаза краем передника. Видно, устав от непосильной работы, она садится на один из уцелевших стульев и тихо плачет. Затем встает, вытирает лицо и снова принимается за уборку. В этот момент ее окликают.

Явление второе

Б а л о г н е, И м р е  М и к у ш.

И м р е  М и к у ш (заглядывая в окно). Доброе утро, тетушка Мари! Что это у вас тут было? Вечеринка?

Б а л о г н е (вздрогнув от неожиданности). Доброе утро, ваше благородие… (Плачет.)

И м р е  М и к у ш. Ну-ну, бросьте хныкать… Расскажите-ка лучше поскорей, что тут у вас стряслось? Что произошло?

Б а л о г н е (всхлипывая). А я не знаю…

И м р е  М и к у ш (с интересом). А господин учитель дома?

Б а л о г н е. Нет, ушел на рассвете. Я и не знаю, что…

И м р е  М и к у ш (перебивая). А ну-ка, погодите, я сейчас зайду. (Исчезает.)

Балогне беспомощно суетится, пытаясь навести кое-какой порядок, смахивает пыль со стула.

И м р е  М и к у ш (входя). А теперь прекратите хныкать и расскажите толком, что здесь произошло? Кто это так набезобразничал?

Б а л о г н е. Я ничего не знаю. Нынче ночью, около полуночи, я проснулась от ужасного грохота и шума… Вбегаю сюда — я ведь, изволите ли знать, сплю на кухне, — а тут уже же вот так…

И м р е  М и к у ш. А господин учитель?

Б а л о г н е. А он-то, сердечный, сидит на краю своей постели. Все уговаривал меня уйти, лечь спать, говорил — ничего, дескать, не случилось, никакой беды…

И м р е  М и к у ш. Да, явное преувеличение налицо…

Б а л о г н е (словоохотливо). А мне — где уж тут спать! У меня, изволите ли знать, сердце пошаливает, так вот оно так начало колотиться, того и гляди, из груди выскочит… И господину учителю не до сна было, так и не прилег… Все ходил, ходил здесь всю ночь напролет. Я слышала. А рано утром совсем ушел из дому… Не знаю, как же это так… (Снова тихо, по-старушечьи плачет.)

И м р е  М и к у ш. И он не говорил, куда пойдет?

Б а л о г н е. Ничего не сказал, ни единого слова…

И м р е  М и к у ш (оглядывая комнату, трет подбородок). Вот так штука! Что и говорить, история неприятная! Камни да кирпичи вряд ли свалились с неба. Вероятно, их кто-то кинул сюда с улицы, вернее, кинули… Здесь не иначе как покушение. Видать, налетчиков было несколько. (Балогне.) Кто бы это мог быть, как вы думаете?

Б а л о г н е (причитая). Право же, не знаю… Люди такие жестокие… Весь мир такой ужасный… Ума не приложу, чего они взъелись на господина учителя… А ведь господин учитель и впрямь добрейший человек… Даже страшно подумать, на что способны люди…

И м р е  М и к у ш (осторожно). Словом, вы тоже полагаете, что этот налет учинили недруги господина учителя? Те, кто точит на него зубы?

Б а л о г н е (испуганно). Я ничего не знаю, ваше благородие… Ничего на свете… Только то, что ночью, около полуночи…

И м р е  М и к у ш (перебивая). Это я уже слышал. Что-нибудь другое вам известно?

Б а л о г н е. Я ничего не знаю, ваше благородие…

И м р е  М и к у ш. Кто-нибудь уже приходил сюда сегодня утром? Скажем, господин секретарь сельской управы или из жандармерии?

Б а л о г н е (испуганно). Никого не было…

И м р е  М и к у ш. Так вот, послушайте меня, тетя Мари! Я сейчас побегу к господину секретарю в сельскую управу. Через несколько минут вернусь. Но покамест я буду отсутствовать, вы ни до чего не должны дотрагиваться. В интересах следствия очень важно, чтобы все оставалось так, как есть. (Направляется к выходу, но в дверях оборачивается.) А пока меня не будет, вы подумайте, авось что и припомните. Все, что вы сможете рассказать, будет иметь важное значение для следствия…

Б а л о г н е (испуганно). Для следствия?..

И м р е  М и к у ш. Да, для следствия. Уж не думаете ли вы, что такое гнусное дело можно оставить безнаказанным?

Б а л о г н е. Но ведь господина учителя нету дома… Да и он мне сказал, что ничего особенного здесь не случилось… А не выйдет ли из этого следствия какая-нибудь большая неприятность для господина учителя?

И м р е  М и к у ш (нетерпеливо). Полно говорить глупости. Ну, я мигом вернусь. Кто бы сюда ни пришел, пусть все остается как есть. Это в интересах следствия, понимаете? (Уходит.)

Явление третье

Б а л о г н е.

Балогне нервно ходит по комнате, теребя свой передник. Выглядывает в окно, затем снова ходит; она сильно взволнована, часто озирается. Затем, помедлив, поднимает большие камни и перекладывает их на другие места. Все это она делает только потому, что побаивается Микуша, не верит ему и хочет, чтобы комната не оставалась в прежнем виде… Сцена эта несколько комичная, но не следует доводить ее до смешной. Балогне поспешно наводит порядок, все время осторожно посматривая по сторонам.

Явление четвертое

Б а л о г н е, у ч и т е л ь.

Входит  у ч и т е л ь. Он одет небрежно, кое-как. Сейчас его одежда промокла, на ней дорожная грязь, видно, что он был где-то в поле. Учитель серьезен, спокоен, его движения уверенны.

Б а л о г н е (не знает, как ей поступить, но после некоторых колебаний все же решается обратиться к нему). Доброе утро, господин учитель…

У ч и т е л ь (приветливо). Доброе утро, тетушка Мари… (Подходит к окну.)

Б а л о г н е  мнется, ее так и подмывает поговорить с ним, но она, не проронив ни слова, выходит из комнаты.

Явление пятое

У ч и т е л ь, Б а л о г н е.

Учитель долго смотрит в окно, затем начинает ходить по комнате, не обращая внимания на беспорядок, словно не замечая осколков кирпичей, больших камней и стекла, которыми усеян пол комнаты. Затем садится за свой стол и принимается наводить порядок. Достает школьные тетради, книги… Затем снова встает и подходит к двери, в которую только что ушла  Б а л о г н е.

У ч и т е л ь. Тетя Мари!

Б а л о г н е (входя). Слушаю вас, господин учитель!

У ч и т е л ь (помедлив). Тетя Мари, вы ничего ни о чем не знаете, вы меня поняли?

Б а л о г н е (испуганно). Понимаю, господин учитель! Ничего ни о чем не знаю.

У ч и т е л ь. Вы ничего не видели и не слышали. Кто бы вас ни спрашивал. Вы всю ночь крепко спали. А окна разбил ветер.

Б а л о г н е. Окна разбил ветер…

У ч и т е л ь. А был ночью ветер?

Б а л о г н е. Нет, не было.

У ч и т е л ь. Ну, в таком случае их разбил не ветер, а кто-то из пьяной компании угодил камнем в окно.

Б а л о г н е. Кто-то из пьяной компании угодил камнем в окно…

У ч и т е л ь. Но вы даже этого не слышали. Понимаете?

Б а л о г н е. Понимаю, господин учитель.

У ч и т е л ь. Если люди станут расспрашивать, вы все равно ничего не знаете.

Б а л о г н е. Это правда, я ничего не знаю. Я и его благородию господину Микушу так сказала — я ни о чем ничего не знаю…

У ч и т е л ь (изумленно). Кому?

Б а л о г н е (с опаской). Да вот его благородию господину Микушу…

У ч и т е л ь. Он был здесь?

Б а л о г н е. Да.

У ч и т е л ь. Когда?

Б а л о г н е. Только что. Проходил под окнами, ну и заглянул, а потом, когда увидел то это… Вот это… (Показывает на разбросанные книги.) Так и зашел…

У ч и т е л ь (удрученный). И что он сказал?

Б а л о г н е. Что сейчас же вернется, только сбегает на минуту к господину писарю… И что в комнате нельзя прибирать. Все должно оставаться так, как есть. Из-за следствия…

У ч и т е л ь. Из-за чего?

Б а л о г н е (испуганно). Из-за следствия…

У ч и т е л ь. Господин Микуш пошел к писарю?

Б а л о г н е. Он так сказал. И что тут же вернется.

У ч и т е л ь (торопливо идет к выходу). А вы соберите-ка весь этот мусор и поскорее приберите комнату.

Когда учитель подходит к двери, та открывается и на пороге он чуть не сталкивается с входящим  М и к у ш е м.

Явление шестое

У ч и т е л ь, Б а л о г н е, И м р е  М и к у ш.

И м р е  М и к у ш (приветливо). Здорово, Пишта! Рад тебя видеть! Проветривал, значит, голову, чтоб забыть всю эту скверную историю? (Заметив, что Балогне собирает камни.) А что вы делаете? Разве я не приказывал оставить все как есть? В интересах следствия…

У ч и т е л ь (спокойно). Делайте-ка, тетя Мари, то, что я вам сказал. Впрочем, оставьте пока уборку и выйдите. (Подождав, пока Балогне уйдет.) Спасибо, Имре, что ты принял так близко к сердцу мои дела, но предоставь мне действовать по своему усмотрению.

И м р е  М и к у ш (растерянно). Помилуй! Я счел своим долгом…

У ч и т е л ь (прерывая его). Не утруждай себя. К тому же ничего из ряда вон выходящего здесь не случилось.

И м р е  М и к у ш (широким жестом указывая на комнату). А это вот все?

У ч и т е л ь. Должно быть, какая-то пьяная компания натворила. Просто глупая выходка. Я не придаю этому особого значения.

И м р е  М и к у ш. И ты говоришь вполне серьезно?

У ч и т е л ь. Вполне серьезно. (Другим тоном.) Скажи, где ты сейчас был?

И м р е  М и к у ш. В сельской управе. Я предупредил Мишку об этом скандальной случае.

У ч и т е л ь. К чему?

И м р е  М и к у ш (серьезно). Послушай, Пишта! Я прекрасно знаю, что тут надебоширили вовсе не пьяные и никакая это не глупая выходка ради потехи. И если мы не особенно вмешивались в твои дела, все же кое-кто из нас отлично знал, какие гнусные сплетни ходят насчет тебя и Хорватов. Пожалуй, мы допустили оплошность, что до сих пор энергично не вмешались. Тогда дело наверняка не приняло бы столь дурной оборот… Но подобное безобразие и впрямь нельзя оставлять безнаказанным, это им даром не пройдет…

У ч и т е л ь. Это сугубо мое личное дело, и я могу судить о нем, как мне заблагорассудится. Повторяю — я не придаю всему случившемуся никакого значения.

И м р е  М и к у ш (несколько театрально). Это уже не личное дело!..

У ч и т е л ь. Нет?!. Почему же? Чьи окна разбиты — ваши или мои?

И м р е  М и к у ш. Здесь разбито не твое окно, а окно одного из уважаемых людей села. Потому что, хотя мы, интеллигенция, здесь на селе каждый в отдельности и являемся частными лицами и между нами, как частными лицами, могут быть расхождения во взглядах, в одном мы должны быть едины — мы должны поддерживать покой села, его душевное равновесие и гармонию.

У ч и т е л ь (иронически). Покой, равновесие, гармония… И ради этого понадобится вести следствие, не так ли?

И м р е  М и к у ш. Да-да, покой. Теперь уж мы воочию убедились, к чему приводят попытки воздействовать на людей уговорами. Вот к чему. (Показывает на разоренную комнату.) Раз уговоры не помогают, придется действовать принуждением. Если мы энергично не выступим, то завтра, чего доброго, разобьют мои окна, послезавтра — другого, так, глядишь, у всех перебьют. Это уж не похоже на ребяческие выходки. Посуди сам. Нынче разбили твое окно, а завтра могут проломить тебе голову.

У ч и т е л ь. Твоя забота просто трогательна. Но все же в данном вопросе самое компетентное лицо я. И сам переговорю с Мишкой. (Направляется к двери.)

И м р е  М и к у ш (идет вслед за ним). Но, Пишта, пойми же, тут дело идет не об обычном происшествии…

Дверь за ними закрывается, и дальнейший их разговор не слышен.

Явление седьмое

Б а л о г н е  входит с метлой и с совком. Она усердно принимается за уборку. Собирает камни, куски кирпича, битое стекло, щебень. Затем подходит к одному из разбитых окон и рассматривает его.

Б а л о г н е (заметив кого-то). Поди-ка сюда, Жужа! Эй ты, оглохла, что ли? Не слышишь, что я говорю? (Короткая пауза.) Жужа, ты слышишь? Чем я тебе не угодила? (Еще какое-то время смотрит вслед той, кого окликала, затем отходит от окна. Садится на стул и плачет, вытирая передником глаза.) Вот до чего пришлось дожить на старости лет… Даже словом обмолвиться со мной не хотят… Вот какие люди… И бедного учителя…

Стук в дверь. Балогне мгновенно вскакивает, быстро смахнув слезы.

Явление восьмое

Б а л о г н е, Х о р в а т, К л а р и.

К л а р и  и  Х о р в а т  буквально врываются в комнату. Видно, что они очень торопились и сильно встревожены.

К л а р и. Тетя Мари! Где господин учитель?

Б а л о г н е. Только что пошел в сельскую управу. С его благородием господином Микушем.

К л а р и. Он здоров, с ним ничего не случилось? Он не ранен?

Б а л о г н е. Я вроде ничего такого не заметила.

К л а р и (отцу). Видишь? (Показывает на разоренную комнату, на разбитые окна.) Вот что натворили. Всю комнату закидали камнями. Счастье еще, что Пишту не ранило осколком стекла.

Х о р в а т (с яростью). Паскудное отребье! Не хватало еще задабривать да упрашивать это чертово отродье! За решетку их всех, черт побери. Сколько ни толкуй Пиште — все впустую. Теперь-то уж он на собственной шкуре испытал, что это за сволочь… Устраивать для их щенков детскую группу, проявлять о них заботу? Как бы не так! Разве что следует позаботиться о том, чтоб за этими канальями надзирали тюремщики. (Балогне.) А ну-ка, тетка Мари, расскажите, как все это произошло?

Б а л о г н е (растерянно). Так вот — ветром захлопнуло окна…

Х о р в а т. Не городите чепуху!

Б а л о г н е (еще больше смутившись, бормочет). Аль ветра и не было ночью? Тогда, должно быть, мужики пьяные буянили…

Х о р в а т. То-то, значит, мужики пьяные. Совсем из ума выжила старая хрычовка!

Б а л о г н е (в испуге). Я ничего не знаю… Я ничего не слыхала… Я всю ночь спала без просыпа на кухне…

Х о р в а т. Спите как сурок, коли ничего не слышите. Что и говорить!

К л а р и. Не обижай тетю Мари, папа. Ты же видишь, как она, бедняжка, перепугалась.

Х о р в а т. Ах, бедняжка! Какая жалость! Бедняжка! Точь-в-точь такая же, как и все остальные. Вот и сейчас заступается за своих бедных да обиженных. Ничего, дескать, не слыхала, ничего не видела.

Б а л о г н е (совсем перепуганная, топчется на месте). Я ничего не знаю… Ничего не видела… Ничего не слыхала…

К л а р и (ласково). Ладно, тетя Мари. Должно быть, господин учитель вам наказывал так говорить. Верно ведь?

Б а л о г н е (нерешительно). Верно.

К л а р и. Но нам вы можете преспокойно все рассказать. Когда же это случилось?

Б а л о г н е (колеблется, потом нехотя). Ну… примерно около полуночи.

Х о р в а т. Ну вот, значит, слыхала все ж таки? Не спала, значит, беспробудно…

К л а р и. Да ну, папа! Перестань. (Балогне.) А скажите, тетя Мари, что же сделал господин учитель?

Б а л о г н е. Ничего. Всю ночь неспамши по комнате ходил. С зарей, чуть свет, ушел куда-то. А куда — того не знаю… Вот только недавно домой вернулся…

К л а р и. Бедный Пишта… (Отцу.) После всего случившегося ему и впрямь ничего не остается, как уйти отсюда. Срочно перевестись в другое место.

Б а л о г н е, воспользовавшись удобным моментом, что на нее не обращают внимания, украдкой уходит из комнаты.

Х о р в а т. Это мы еще посмотрим. Теперь уж я сам возьмусь за дело и наведу здесь порядок. Да такой, что эти паршивцы на всю жизнь запомнят. Очернить понапрасну человека, растоптать его честь! Возвести напраслину ни за что ни про что, обвинить во всех смертных грехах?! Я уже сделал донесение…

К л а р и (испуганно). Когда?

Х о р в а т. Позавчера. Только тебе не хотел говорить.

К л а р и. Может, этого не следовало делать? Без ведома Пишты.

Х о р в а т. А мне именно так и хотелось. Без его ведома. Опять стал бы мешать, вставлять палки в колеса. Дескать, надобно действовать добром, убеждением и все такое прочее в том же роде. (Широким жестом обводит комнату.) Может, хоть теперь ума-разума наберется, извлечет из всего этого урок.

К л а р и (с трепетом). Папа, все же не надо было так…

Х о р в а т. Ты уж послушай меня. Хватит этой гнусной комедии… Пора положить конец раз и навсегда. Пусть эти мерзавцы зарубят себе на носу — нельзя безнаказанно замарать честь человека.

Явление девятое

Х о р в а т, К л а р и, у ч и т е л ь.

Неожиданно дверь открывается и входит  у ч и т е л ь. Лицо его уже не такое спокойное, как прежде, он сильно взволнован.

К л а р и (подбегает к нему). Пишта! Вы здоровы? С вами ничего не случилось? Скажите. Боже мой, как я за вас тревожилась. Когда мы узнали о случившемся, сразу же прибежали с отцом сюда. С вами в самом деле ничего не случилось? Вам нездоровится?

У ч и т е л ь. Нет, ничего. Я вполне здоров.

Х о р в а т (выходит вперед, протягивает учителю руку). Доброе утро, сын мой. Нечего сказать, замечательная история вышла. Хорошо еще, тебе в голову булыжником не угодили. Ты, поди, в управе был?

У ч и т е л ь. Да.

Х о р в а т. У секретаря?

У ч и т е л ь. У него.

Х о р в а т. Стало быть, ты подал заявление?

У ч и т е л ь. Нет, напротив, я взял его обратно.

Х о р в а т (остолбенев). Взял обратно?

У ч и т е л ь. Да, взял. Кто-то подал его вместо меня, а я забрал. Теперь я попрошу и вас пойти со мной в управу и забрать свое заявление обратно… Ваше заявление…

Х о р в а т (ошеломлен). А как вы это себе представляете, госп… как ты это понимаешь?

У ч и т е л ь. Так, как говорю. Я только что узнал, что позавчера вы написали заявление в жандармерию по делу бедняги Ферко. Мне очень хотелось бы, чтобы теперь вы взяли его обратно.

Х о р в а т (показывая на разоренную комнату). После всего этого?

У ч и т е л ь. Именно после всего этого. Быть может, еще не совсем поздно…

Х о р в а т. Какое это имеет отношение ко всему случившемуся?

У ч и т е л ь (негодуя). А такое, что теперь эти несчастные подумают, будто я наслал на них жандармов. Я — их учитель, который всегда старался быть им другом, доброжелателем, который вышел из их среды, а теперь, как они считают, вознесся и стал барином…

Х о р в а т (с раздражением). Ну так я им скажу, что это я науськал на них жандармов. Что это я на них донес. В конце концов, я в этом деле тоже лицо заинтересованное. Что ж, разве я не имею права постоять за свою честь?

У ч и т е л ь. Сейчас не в этом суть.

Х о р в а т. В чем же?

У ч и т е л ь. Обстановка и без того напряженная, и если мы не сумеем, а тем более не захотим удержать людей от необдуманных поступков, кто знает, не приведет ли это к роковым последствиям. Трудно предположить, до чего могут довести разгоревшиеся страсти.

Х о р в а т. Страсти потому и разгораются так без удержу, что мы этому потворствуем, попустительствуем этим негодяям. Надо было с самого начала унять горлодеров. Заткнуть паршивцам глотку, тогда все было бы как надо.

У ч и т е л ь. Сейчас не стоит пререкаться по этому поводу. Я прошу вас взять ваше заявление назад.

Х о р в а т (все более расходясь). Посреди ночи вышибают твои окна, разбивают все в пух и в прах, а ты ведешь этакие разговоры? Неровен час, тебя еще пристукнут в потемках. Выгонят с позором из села. А чего доброго, и мою усадьбу подожгут. Ведь об этом уже открыто толкуют. Уж больно сволочной здесь народ. Он не заслуживает даже своей жалкой доли. А ты из кожи лезешь, заступаешься за них. Может, объясняться с ними надумал?

К л а р и (в отчаянии). Не кипятись, папа!

Х о р в а т. Не кипятиться? А что еще сказать, коли слышишь подобное? Хорошо еще, что от меня не требуют раздать мои земли этим канальям в благодарность за то, что так удружили — очернили меня при всем честном народе…

У ч и т е л ь (гневно). Если на то пошло, я вынужден вам сказать, что отныне между нами нет ничего общего!..

К л а р и. Пишта, помилуйте! Как вы можете?!

Х о р в а т (запальчиво). Вот тебе и на! Тебе ли говорить этакое… К лицу ли господину учителю говорить, будто между нами нет ничего общего? Из-за кого же я влип в эту скверную историю? Аль это меня угораздило бегать за господином учителем, чтоб заарканить его в зятья?

К л а р и (бросается к отцу, хватает за руку и хочет зажать ему рот рукой). Папа, пана, папочка! Нельзя же так. Перестань, умоляю тебя! Не говори так, отец!

Х о р в а т (отталкивает Клари). Нет, буду говорить! С меня довольно. Я сыт по горло всем этим безобразием… (Клари.) Сколько раз я тебе говаривал — добром эта убогая комедия не кончится. А теперь остается лишь горько пожалеть, что всегда тебе уступал. Но сейчас хватит спорить! Нам тут больше нечего делать. Пусть каждый остается на своем месте, где ему положено быть. Пошли! (Идет к двери.)

К л а р и (пытается удержать отца, с отчаянием упрашивает). Папа, не надо. Ты не должен так уходить. (Учителю.) Пишта, не отпускайте его. Вы не должны допустить, чтоб он так ушел.

Учитель молча взирает на эту сцену.

Х о р в а т (цыкнув на дочь). Сию же минуту иди, тебе говорят!

На мгновение воцаряется напряженная тишина.

К л а р и (успокоившись, весьма категорически). Не пойду!

Х о р в а т. Не пойдешь?

К л а р и. Не пойду!

Х о р в а т. В таком случае я знать тебя не знаю! (Выходит, сильно хлопнув за собой дверью.)

Клари протягивает вслед ему руки, но уже не в силах что-либо сказать, падает на стул и громко рыдает.

Явление десятое

У ч и т е л ь, К л а р и.

У ч и т е л ь (с минуту молча смотрит на нее, затем подходит и, обняв, гладит по голове). Кларика, дорогая моя… Моя маленькая! Не плачь! Ну перестань же плакать!

К л а р и (подняв залитое слезами лицо). Пишта! Конец всему!.. Нельзя же так резко…

У ч и т е л ь (успокаивая). Да нет. Какой там конец!.. Все уладится, ты пойдешь к отцу и попросишь прощения. Отец же… Его тоже надо понять…

К л а р и (вскочив). Пишта, ты ведь пойдешь со мной? Пойдем вместе и все уладим. Верно? Ты веришь, что это не конец? Не сердись на отца. Ты правда не сердишься?

У ч и т е л ь. Не сержусь.

К л а р и. Наверно, он уж и сам пожалел, что наговорил сгоряча. Пойдем догоним его. Или, если хочешь, сначала я с ним поговорю. Да, так, пожалуй, будет лучше всего. Верно, Пишта? Все уладим, устроим. А потом вместе уйдем отсюда. Скажи же, мой дорогой, что так будет. Мы уйдем из этой деревни и все забудем. Вот увидишь, забудем это скверное место, будто его вовсе никогда и не было. Или станем вспоминать, как жуткую сказку, которой нас запугивали в детстве. Мне хочется уехать отсюда как можно дальше. Куда-нибудь в Задунайский край… Свить гнездо в укромном уголке посреди лесистых холмов, в живописной долине, у самого берега речки…

У ч и т е л ь (прерывает ее, спокойно и уверенно). Я никуда отсюда не уеду…

К л а р и (испуганно). Что ты говоришь?

У ч и т е л ь. Я никуда отсюда не уеду. Я должен остаться здесь…

К л а р и. Я тебя не понимаю, Пишта. После всего случившегося ты хочешь остаться здесь? Поело такой кошмарной ночи?

У ч и т е л ь. Да, после этой ночи. В последние дни я действительно думал над тем, не перевестись ли мне куда-нибудь. Мне казалось, ты права, мы должны уехать отсюда. Не будь этого ночного происшествия, возможно, я так и поступил бы. Но теперь я уже не могу уйти.

К л а р и. И как раз сейчас, когда положение безотрадное и все кажется таким безнадежным, ты пришел к этому решению?

У ч и т е л ь. Порой и безнадежность придает силу и энергию не меньше, чем уверенность в успехе. А то и больше, потому что стремление плыть против течения требует от человека куда больше сил, если он не хочет утонуть. А я не хочу идти ко дну.

К л а р и. Чего же ты, собственно, хочешь? Хочешь идти напролом, противопоставить себя всей деревне? Допустить, чтоб в следующий раз на тебя напали ночью на улице? Или станешь перед недругами и скажешь: так и так, вы во всем правы, правильно, мол, сделали, что напали на мой дом да забросали окна камнями. Скажи, Пишта, только откровенно, какой ты видишь выход?

У ч и т е л ь. Выход? Теперь меня волнует лишь первый шаг. И чутье мне подсказывает, что я должен сделать его не по дороге, уводящей из деревни…

К л а р и (нерешительно, растерянно). Тогда… (выждав немного) тогда что же мне делать?

У ч и т е л ь. Прежде всего ступай за отцом. Помирись с ним.

К л а р и. Но что ему сказать? И что сказать самой себе? (Внезапно.) Пишта, пойдем вместе. Я не хочу отсюда уходить. Не хочу одна выходить на улицу. Только с тобой, рука об руку. Идем! (Берет его за руку.) Каким бы ни был первый шаг, я хочу его сделать вместе с тобой…

Стук в дверь.

У ч и т е л ь. Входите, пожалуйста!

Явление одиннадцатое

У ч и т е л ь, К л а р и, М и к у ш.

Медленно открывается дверь, и в комнату входит  М и к у ш. Увидев, что учитель не один, он смущенно топчется на пороге, не зная как поступить — уйти или остаться. Он, конечно, предпочел бы незаметно юркнуть в дверь и скрыться, но не решается на это. В сильном смущении он переминается с ноги на ногу, тихо бормочет что-то похожее на приветствие.

У ч и т е л ь. Входите, дядюшка Микуш!

М и к у ш (все еще мнется на пороге). Простите, пожалуйста, за надоедливость. Мне ничего особенного не надо. Так, проходил здесь мимо, дай, думаю, зайду проведать.

У ч и т е л ь. И правильно сделали, дядюшка Микуш. В последнее время вы слишком часто обходили мой дом… Должно быть, не желали со мной знаться…

М и к у ш. Ну что ж… (Как бы не понимая намека.) Я, пожалуй, пойду… (Мнется.) А вот потом, спустя некоторое время, снова буду в ваших краях… Буду опять ненароком проходить мимо, тогда уж снова загляну, ежели…

У ч и т е л ь (добродушно). Расскажите-ка сейчас, зачем пожаловали, дядюшка Микуш.

М и к у ш (в сильном смятении). Мне ничего особенного не надо…

К л а р и (с некоторым недовольством). Я, пожалуй, выйду.

М и к у ш. Да нет, помилуйте! Я не хочу вам докучать. Мне только хочется убедиться в своей правоте. Я-то ведь знаю, что я прав, но все-таки хочу лишний раз убедиться, так ли это. Потому, как я всем говорил, быть того не может, чтобы господин учитель пошел на такое. Быть не может. В крайнем случае его силком тянули, против желания. Мыслимо ли допустить, чтоб он по своей охоте засадил людей за решетку. Потом я еще сказал, дескать, узнай я, кто так гадко набезобразничал нынче ночью, вот своими бы руками взял за жабры да свернул шею. Я-то ведь знаю, что господин учитель не таков… (Делает маленькую передышку.) Болтают, конечно, чтоб я, дескать, помалкивал, а то и мой сын… Мой сын? А кому какое дело? Каков мой сын, это моя печаль, и каковы ваши дети — тоже ваша забота. Коли уж на то пошло, мой сын вовсе не скверный человек. Можно сказать — добрый малый. Только вознесся высоко, вот голова и закружилась… Оно, конечно, так, сбили малость парня с панталыку, но все-таки он человек не пропащий… (Снова переводит дыхание.) Вот я и решил заглянуть да сказать, чтоб вы все-таки отсюда не уходили…

У ч и т е л ь. Я никуда не уйду, дядюшка Микуш.

М и к у ш. А то горланят, окаянные, так, мол, и так, а учителю, дескать, отсюда придется убираться… иначе, мол, они не утихомирятся… Толкуют еще про сто хольдов земли… А ведь господин учитель не из таких, чтоб за сотню хольдов позволил так запросто запутать себя. Даже за целую тыщу! Скорее, бросит все к чертям, коли вздумают сбить его с толку… Он уж такой.

К л а р и (нетерпеливо слушает, затем обрывает старика). Что значит вздумают сбить с толку? И кто собирается его сбивать? Господин учитель никогда никого не обижал. Скорее, помогал, когда мог. И вот такая благодарность за все…

М и к у ш. Я знаю… Говорил я им, окаянным, что господин учитель не сделал ничего такого… а они все свое гнут; твердят, будто… (Запинается.)

К л а р и. Что — будто?

М и к у ш (запинаясь). Что… будто… ну, словом, не верят…

К л а р и (все более тревожась). Я им поперек горла стала?

М и к у ш (мучаясь). Этого я не сказал…

К л а р и. Словом, люди говорят, что господин учитель из-за меня да из-за моего отца пошел против них?

М и к у ш (в сильном волнении, чуть не плача). Я знаю только одно — мне уж ничуть не верят, вечно только сыном попрекают… а коли уж и господина учителя так легко сбивают с дороги, завлекают в свои сети — тогда у меня уж, видать, не остается никакой надежды вернуть сына… Я-то уж знаю… (Прослезившись, умолкает.)

У ч и т е л ь. Ладно, дядюшка Микуш. Никуда я отсюда не уеду, и с моего пути меня никто не собьет, не беспокойтесь. Идите-ка спокойно, и если вам случится еще раз проходить мимо моего дома, заглядывайте ко мне…

М и к у ш (лепечет благодарственные слова). Доброго вам здоровья… (И бредет к выходу.)

Явление двенадцатое

У ч и т е л ь, К л а р и.

К л а р и (словно очнувшись). Что за страшный ералаш, какая неразбериха здесь царит, Пишта. Весь мир стал похож на эту вот комнату. Сплошные руины, обломки, грязь. Может быть, нам никогда не удастся навести в нем порядок. И ты все еще хочешь здесь оставаться?

У ч и т е л ь. Да. Хочу.

К л а р и (тихо). Я тебя не понимаю…

У ч и т е л ь. Возможно, ты никогда этого и не поймешь! Этого понять нельзя, надо прочувствовать. Да и прочувствовать может лишь тот, кто вышел оттуда, откуда вышел я сам — из самых низов общества, из гущи самых обездоленных людей. Знаешь, когда ночью случилось это несчастье, меня охватило отчаяние, я думал — всему конец. Никак не мог совладать с собой, заставить себя лечь и ни о чем не думать. На рассвете я вышел, не мог больше оставаться дома. Пошел в деревню. Я шел туда, словно хотел проститься со всем, что было для меня дорого. На краю деревни стояла бедная лачуга, где я родился и где прошло мое детство. Я подошел к ней. Вот здесь, думал, я вырос в нужде и познал, что значит родиться в семье бедного крестьянина… От этого порога я начал свой нелегкий путь, чтобы пробиться в люди и расширить свой кругозор. Затем я вышел за околицу в поле. Вот здесь, на этих полях, от зари и до зари с детских лет и до глубокой старости трудились мои отец и мать. Здесь, на этой земле, шла борьба за кусок хлеба, хотя ни один клочок земли им не принадлежал. А до них за тот же хлеб обильно поливали эту землю по́том и кровью мои деды и прадеды, и кто знает, сколько их было… Потом я пошел на кладбище поклониться могиле отца с матерью. Ты не представляешь, какое скорбное чувство вызывает вид погоста. Какие душевные силы он способен пробудить. Так было и со мной. Я ушел из дому на заре с намерением проститься со всем этим, с родной деревней, навсегда, а вернулся с ощущением, будто только теперь я по-настоящему вернулся домой. Не знаю, где и когда я отчетливо понял и почувствовал, что не могу оставить все это. Может, это пришло ко мне там, в поле, за околицей, может, у могилы матери… Не знаю. Но это чувство овладело мною незаметно, как незаметно озаряет все небо утренний свет. Когда я подошел к своему дому, моя душа уже не терзалась, я слышал голос своего сердца, своей совести: «Ты не должен уходить отсюда, тебе не пристало убегать». (Помолчав.) Ведь как бы то ни было, мой уход будет подобен бегству. И сколько бы я ни обольщался, сколько бы ни переубеждал себя, я ничего не решил бы этим поступком. Пасовать перед трудностями, уйти — проще всего. Но нерешенные вопросы так и остались бы нерешенными. Такой поступок только усилит недоверие и ненависть в людях, и если на смену мне придет другой учитель, ему будет еще труднее завоевать их доверие, расположить их к себе. И в довершение всего я убедился — во всей этой печальной истории правда на их стороне…

Клари с тревогой и недоумением смотрит на него.

Нет-нет, не пойми меня превратно. Я знаю, твой отец не виноват, так же как и я… Кто-то сказал, кто-то сделал предположение, люди создали свою версию и ответили на нее взрывом негодования. В этом была их правда. Их ожесточение можно понять — за ним стоит вековая нужда, горе, недоверие венгерских бедняков к своим угнетателям. Беспросветная нужда была уделом и моей матери и всех моих предков. Так что, как видишь, бывают и парадоксальные случаи, когда ложь оборачивается суровой правдой. Так получилось и на сей раз. И мне нельзя не считаться с этим, раз я хочу посвятить свою жизнь обездоленным людям, в душах которых еще теплится надежда на счастливую долю. И если я выбрал этот путь, мне не к лицу бежать отсюда. Меня никогда не покидало ощущение близости моей покойной матери, словно ее недремлющие очи пристально наблюдают с неба за мной. Я всегда вижу ее лицо с маленькими, прищуренными татарскими глазами, и она, одобрительно улыбаясь, всегда меня подбадривает. Уже по одной этой причине мне не дано уйти отсюда, а то она настигнет меня и шепнет на ухо: «Сынок, уж больно ты изменился…»

Явление тринадцатое

У ч и т е л ь, К л а р и, М и к у ш, Т а в а с и н е, т е т у ш к а  Ж у ж а, Б а л о г н е  и  н е с к о л ь к о  к р е с т ь я н.

С улицы доносятся шум голосов, крики. Слышен чей-то возмущенный голос. Голоса приближаются. Клари перестает плакать и с ужасом смотрит на учителя. Встревоженный учитель подбегает к окну и выглядывает на улицу.

У ч и т е л ь (приближающимся крестьянам). Что вы шумите? Что все это значит? Что случилось, дядюшка Микуш?

В ответ раздаются еще более резкие выкрики крестьян, из которых ничего нельзя понять. Клари в ужасе озирается, ища убежища, где можно было бы спрятаться. М и к у ш  почти вталкивает в дверь  Т а в а с и н е, в руках у нее плетеная корзинка. Женщина упирается, но возмущенный старик все-таки заставляет ее войти.

М и к у ш. Вот, господин учитель, извольте и ей растолковать… Пожалуйста, пусть она сама услышит из уст господина учителя!

У ч и т е л ь (недоуменно). А что же я должен вам сказать, Тавасине?

Т а в а с и н е (смотрит исподлобья, напряженно). Не знаю, чего ему, этому очумелому старику, от меня надо! Ни с того ни с сего силком приволок меня сюда. Мне ничего не… Старый хрыч втолкнул меня к вам, а зачем — сама не ведаю.

М и к у ш. Мыслимо ли распускать всякие там ложные слухи? Пусть теперь господин учитель сам тебе растолкует, собирается он уходить или нет?

У ч и т е л ь (подходит к двери). Войдите и вы. Входите же, входите все.

Крестьяне медлят.

Входите! Вы держитесь так, словно никогда здесь прежде не бывали.

Крестьяне медленно, один за другим входят. На их лицах не застенчиво-стыдливое выражение, а скорее всего неприязнь. Они незаметно оглядывают разоренную комнату и делают вид, будто ничего не замечают. С Клари никто не здоровается.

(Показывая на беспорядок в комнате, с горестной иронией.) У меня некоторый беспорядок… Но так уж бывает утром… в холостяцкой квартире… Это простительно, не правда ли?

Все молчат, многие недобро смотрят исподлобья.

(Тавасине.) Словом, вы, Тавасине, полагаете, что я скоро отсюда уеду…

Т а в а с и н е (медля). Мне самой так кто-то сказал…

У ч и т е л ь (всем). А вы? Вы тоже так думаете?

Крестьяне молчат.

Так вот что я вам скажу — я остаюсь здесь. Здесь, в этой комнате. Как-нибудь наведу тут порядок и никуда отсюда не уйду. В этой деревне я родился, зачем же мне отсюда уходить?

К л а р и (до сих пор молча наблюдавшая за всеми, подходит к учителю; запальчиво). Не об этом вы должны их спрашивать. Не об этом! Лучше спросите, кто это натворил? Зачем они это сделали? (Указывая на Тавасине.) Вы почему не отпустили своего ребенка в детскую группу?

У ч и т е л ь (берет Клари за руку; спокойно, ко всем). Это я сам спрошу! (Тавасине, более мягко, чем Клари.) Почему вы, Тавасине, запретили своей дочке приходить сюда?

Т а в а с и н е (медля). Так ведь… другие тоже…

У ч и т е л ь. Стало быть, другие тоже… все… Ну что ж, вот и выдался подходящий случай поговорить. Теперь-то уж все одно, все позади и терять нам нечего. По крайней мере объясните мне — почему? (Выждав немного.) Из-за чего, дядюшка Микуш?

М и к у ш. Я… да я и не знаю ни о чем…

У ч и т е л ь. А вы, тетушка Жужа? Вы тоже ничего не слышали?

Т е т у ш к а  Ж у ж а (робея). Я-то никуда не хожу, господин учитель… Стара уж стала…

У ч и т е л ь (обводя жестом комнату). Этого вы тоже не видите?

Все молчат.

Кто это сделал? И зачем? (Выждав немного.) Конечно, вы думаете, что и сразу же побегу доносить в жандармерию. Даже будь вам известно, кто это натворил, вы и тогда бы отмалчивались. (Горячо.) Но отчего же вы все меня боитесь? Почему чураетесь? Разве я не заслужил вашей искренности? (Еще более горячо.) Прошу вас, в намять матери, говорите! Обругайте, если сердитесь, обругайте так, как вы обычно пробираете своих провинившихся детей. Ведь я сын ваш!

Крестьяне молчат, опустив низко головы, во всем их виде скорее выражение строптивости, упрямого недоверия, чем стыда или растроганности.

Совсем по-иному стояли мы друг против друга еще несколько недель тому назад. Помните? (Выжидает.) Дядя Шандор, вы помните козла? И наш разговор насчет перемены фамилии на венгерский лад? А вы, Фехерне? Что с вашим домом? (Выжидающе смотрит на крестьян, затем спокойно.) Правда, тогда мы беседовали не при таком еще беспорядке в комнате…

Некоторое время царит тягостная тишина.

(Делает несколько неуверенных шагов, затем, словно его осенила какая-то идея.) Послушайте-ка, Тавасине, что было бы, скажи я вам сейчас, что завтра откроется детский сад?

Тавасине не отвечает.

(Настоятельно.) Что вы скажете, если я попрошу вас помочь мне привести эту комнату в порядок? Чтоб она стала такой же, как прежде!

Тавасине в смятении отворачивается.

(После непродолжительного молчания.) Ну что ж, идите, Тавасине… (Короткая пауза.) И вы все уходите…

Все медленно идут к выходу.

М и к у ш (показывая на комнату). Господин учитель, я не прочь… Я охотно подсоблю вам прибраться…

У ч и т е л ь. Спасибо, дядюшка Микуш. Ступайте и вы. Придется мне самому взяться за дело…

Все выходят.

Продолжительная пауза.

К л а р и. Что же теперь ты станешь делать, Пишта?

У ч и т е л ь. Останусь здесь и начну все сначала. Я знаю, теперь мне будет куда труднее, чем прежде, но я готов продолжать работу, за которую взялся, когда пришел сюда. Да, нелегко будет снова заслужить их доверие, ведь они считают меня пособником. Придется приложить все усилия. Придется заново восстановить то, что рухнуло, но так, чтоб оно было лучше и прочнее прежнего. Конечно, одному мне не избавить их от бедности, от нужды и невзгод, вряд ли мне одному под силу создать им другую жизнь, но я должен доказать им свою преданность, помочь, облегчить им жизнь — в этом я вижу свое призвание, смысл своей жизни. Ради этого я хочу жить и трудиться. Понадобились вот эти кирпичи (показывает на обломки, разбросанные по полу), чтоб осознать все это.

К л а р и. А как же я? И что будет с нами?

У ч и т е л ь (немного помолчав). Из того, что я сказал, ты, вероятно, понимаешь…

К л а р и (испуганно). Ты хочешь меня бросить? Ты смог бы меня оставить?

У ч и т е л ь (погладив ее по голове). Нет! Не хочу. Для этого я слишком люблю тебя. Но пойми, эти люди считают, что из-за тебя я стал на путь укрывательства… из-за тебя стал предателем…

К л а р и (вцепившись в него). Нет! Нет! Это же безумие! Я тебя не отдам! Пишта, я не уступлю тебя. Это надо как-то… уладить… Нет, не могу поверить, что все пошло прахом!..

У ч и т е л ь. Я тоже не могу поверить. Да и не хочу. Я тоже говорю, это дело надо как-то уладить. Но именно поэтому я и должен теперь уйти от тебя… Я обязан пойти вслед за ними и найти их снова… Чтоб затем вернуться за тобой.

Клари плача склоняет голову ему на плечо.

З а н а в е с.

Миклош Хубаи

ТРИ НОЧИ ОДНОЙ ЛЮБВИ{8}

Музыкальная трагедия

Стихи Иштвана Ваша.

Авторизованный перевод Е. Бочарниковой и Г. Белянова.

Стихи в переводе Вл. Корнилова.

Действующие лица

Б а л и н т.

Ю л и я.

В и к т о р.

Д-р   Л а й о ш  С е г и л о н г и — судья.

М е л и т т а — его жена.

Ф р и д е ш  Х е н к е р — капитан.

Ш а н д о р — поэт кроткий.

К а р о й — поэт строгий.

У ч а с т к о в ы й  к о м е н д а н т  п о  П В О.

Г а с п а р }

М е л ь х и о р }

В а л т а с а р } — волхвы{9}.

Д е з е р т и р ы.

М о л о д о й  с о л д а т.

К р и т и к.

Ц в е т о ч н и ц а.

Ч и л л а.

Место действия — Будапешт.

Время действия — первая половина 40-х годов.

Перед занавесом

На авансцену выходят  Ш а н д о р  и  К а р о й, кроткий и строгий поэты. Им обоим под пятьдесят. Шандор поет балладу, Карой — антибалладу.

Ш а н д о р (баллада о молодости).

Кто скажет нам, куда исчезли

Безумцы бедные твои?

Тела, расцветшие чудесно

И не узнавшие любви?

Где страсти нового столетья?

Где грезы древнего старья?

Как ты жила на грани смерчи,

Ответь мне, молодость моя?

К а р о й (антибаллада о молодости).

Где банды возжелавших власти

Диктаторов, директоров,

Что разрывали нас на части

И выпивали нашу кровь?

Как средь предателей, шакалов,

Шпионов, гангстеров, ворья

И автоматов расцветала, —

Ответь мне, молодость моя?

Ш а н д о р.

А где казненные любови?

Где поцелуев чистота?

Где те витии, что до боли

Терзали глотки и уста?

Где сходки до рассветов серых,

Куда не каждый смелый вхож?

Где свет надежды, пламень веры,

Что отличали молодежь?

К а р о й.

А где красавцы из генштаба,

Что обещали чудеса?

Что нынче с их искусством стало?

Что не слышны их голоса?

Их словно нынче нет в помине,

Следов их даже не найдешь.

Но не увиливай — в их мире

Ты обитала, молодежь!

Ш а н д о р.

А где пророки, что хотели

Открыть вселенную для нас?

Где те, чьи чувства онемели,

Чей мозг убит, чей дух угас?

А где отважные провидцы,

Которых раздавила ложь?

Где нищие твои счастливцы,

Прекраснейшая молодежь?

К а р о й.

Где эти судьи, для которых

Превыше власти был закон?

Где критики, которым дорог

Один талант был испокон?

А где профессора с их бывшей

Теорией ценою грош?

Где сброд, так за тобой следивший,

Прекраснейшая молодежь?

Ш а н д о р.

Как разгадаешь это время?

Как тайну душ сейчас прочтешь?

Ты средь падений и парений

Металась, молодежь.

К а р о й.

Ее шакалы и гиены

Сожрали. Нет ее… А все ж

Полоской среди затемненья

Светилась молодежь!

Свет гаснет.

Действие первое

Большая комната, служившая раньше салоном, теперь она почти пуста. Три-четыре двери, ведущие в смежные комнаты. Мебели нет, только вмонтированные в стены книжные полки, небольшой шкафчик-бар, камин, обитые гобеленами скамейки, над окнами карнизы для штор, на потолке разноцветные неоновые трубки. На стенах темные места, где раньше висели картины.

На заднем плане за огромным окном панорама Будапешта — монтаж из фотографий с изображениями достопримечательностей города. За окнами предзакатный свет летнего дня, смеркается, изображение на панораме постепенно высвечивается, там как бы зажигаются уличные фонари, отчего летние сумерки становятся гуще, а город озаряется красноватым заревом. Сцена долгое время пуста.

Явление первое

Ю л и я, Б а л и н т.

Снаружи доносится неясный шум. В комнату входят  Ю л и я  и  Б а л и н т с перекинутыми через плечо плащами, с чемоданами и туго набитыми портфелями в руках. Молодые люди останавливаются в дверях, ставят вещи на пол, молча осматриваются, затем переглядываются и, довольные, смеются.

Ю л и я. Не слишком ли велика для нас эта квартира?

Б а л и н т. Это, по-видимому, всего лишь холл, а залы там дальше.

Ю л и я. Тебе и эти хоромы малы? Да в них уместились бы все меблированные комнатушки, мансарды и каморки для прислуги, в которых мы с тобой до сих пор ютились…

Б а л и н т. Что ж, попробуем, каково жить в бальных залах.

Ю л и я. Ты всегда уверял, что достаточно иметь одну кровать, а писать ты можешь, примостившись с краю, у себя на коленях.

Б а л и н т. Так я писал четверостишия. Здесь я напишу поэму. (Расхаживает большими шагами по комнате.) Чувствуешь пафос этих широких масштабов? (Звонким голосом.) Отважный поэт и его прелестная супруга забрались в барские хоромы и отважно шествуют по его огромным залам.

Ю л и я. Тссс…

Б а л и н т. Что такое?

Ю л и я. Слышишь, какое здесь эхо?

Б а л и н т. Ау!..

Ю л и я. Похоже, весь дом пуст… Ау!..

Б а л и н т. Послушай, Юли, просто не верится, неужели здесь не будет ни домовладельца, ни дворника, ни квартирной хозяйки?

Ю л и я. Кто же станет орать на нас, если мы включим электрическую плитку?

Б а л и н т. Кто запретит нам любить друг друга?

Ю л и я. Кто постучит в стену, когда ты будешь читать стихи?

Б а л и н т. И подслушивать, когда мы целуемся!

Ю л и я. Никто!.. Никто!..

Б а л и н т. Начнем же исследовать этот неведомый мир. Ты иди туда, я — сюда!.. И если попадешь в беду, кричи «ау!..», я поспешу на помощь… А может, и я позову тебя!.. (Прощально махнув рукой, уходит влево.)

Ю л и я (открывает дверь справа). Ау!

Б а л и н т (возвращается). Ты уже попала в беду?

Ю л и я. Нет. Я обнаружила ванную, а в ней бассейн, как у бегемота Ионы{10} в зоопарке.

Б а л и н т. Значит, мы сможем здесь еще и нырять. (Уходит.)

Ю л и я. Но сначала наполним его водой. (Уходит.)

Явление второе

Ю л и я, Б а л и н т, у ч а с т к о в ы й  к о м е н д а н т  П В О.

В комнату входит  к о м е н д а н т  в каске, с повязкой на рукаве, со скучающим видом осматривается, пихает носком ботинка лежащий на земле узел.

Г о л о с а  Б а л и н т а  и  Ю л и и (справа и слева). Ау!.. Ау!..

Они одновременно выбегают и, увидев незнакомца, останавливаются.

Б а л и н т  и  Ю л и я. Добрый день!

К о м е н д а н т (бормочет какое-то приветствие, затем, повышая голос). Сколько раз я уже говорил — держать на чердаке огнеопасные предметы воспрещается. Вы соображаете, что делаете?

Ю л и я. Должно быть, это прежние жильцы сложили туда свои вещи.

К о м е н д а н т (пинает ногой портфель). А здесь что?

Б а л и н т (поднимает портфель с пола). Рукопись.

К о м е н д а н т. Огнеопасная?

Б а л и н т. Всякая бумага легко воспламеняется.

К о м е н д а н т. Покажите!

Б а л и н т. С чего это?

К о м е н д а н т. Чтобы проверить, соблюдаете ли вы правила ПВО по противопожарной безопасности. Вот для чего.

Б а л и н т. О чем я только не передумал, когда писал, но вот мысль о соблюдении правил противопожарной безопасности как-то не приходила в голову.

К о м е н д а н т. На этот раз вы дешево отделались… Но только попадитесь мне!.. В следующий раз!.. (Словно задохнувшись от негодования, хватает ртом воздух и, резко повернувшись, уходит.)

Явление третье

Т е  ж е, без коменданта.

Снаружи доносится стук захлопнувшейся двери.

Б а л и н т. В следующий раз?.. А что будет в следующий раз? (Юлии.) Открой окно!.. Разве ты не чувствуешь смрада? Здесь стало душно от его зловещих угроз.

Ю л и я (распахнув окно). Какой чудесный вид отсюда!

Б а л и н т (обнимая ее). И весь этот город — ты только вглядись повнимательней! — может внезапно воспламениться. Судьба его еще не решена. Кто подожжет его раньше: нацистские огнеметы или наши стихи?

Ю л и я. В этом доме мы будем жить друг для друга… Дадим обет.

Б а л и н т. Только друг для друга и для человечества… Клянемся!

Раздается тихая музыка, являющаяся как бы вступлением к величальной песне. После нескольких тактов ее прерывает резкий телефонный звонок.

Что это?

Ю л и я. Телефон. Вон там, на полке… Что нам с ним делать?

Б а л и н т. Оставь, пусть звонит!

Телефон продолжает звонить.

Ю л и я (телефону). Ну, чего трезвонишь? Чего тебе надо?

Б а л и н т. Завидуешь нам? Нашей любви? (Обнимает Юлию.)

Телефон умолкает.

Ю л и я. Устыдился-таки…

Б а л и н т. Кто его знает? Может, на нас готовится новый налет. Будем начеку, Юлика. Есть такие точки, куда молнии ударяют с особым пристрастием. Наши предшественники наверняка что-то знали, иначе зачем бы им столь поспешно бросать эту квартиру?

Ю л и я. Может, они опасались бомбежки.

Б а л и н т. Уж этого-то я боюсь меньше всего.

Ю л и я. А чего ты боишься больше всего?

Б а л и н т. Лишиться тебя.

Ю л и я (изумленная и растроганная его неожиданным ответом). Дурачок! Не бойся, если мы потеряем друг друга, будем перекликаться: «Ау! Ау!»

Начинается музыка.

ДУЭТ ГАЗЕЛЕЙ

Б а л и н т.

В каждом взгляде, в каждой мысли — только ты.

Радость, красота всей жизни — только ты.

Ю л и я.

Я бродила, как слепая, без тебя.

В снах моих и пробужденьях — только ты.

Б а л и н т.

И внезапный ливень мая — только ты,

Солнца луч в листве зеленой — только ты.

Ю л и я.

Под луною в плаче ветра мнилось мне,

Что на свете для меня есть — только ты.

Б а л и н т.

Вздох твой, кожа, эти губы — жгут меня!

В стуке сердца, в шуме крови — только ты.

Ю л и я.

Я не знаю, что мне делать без тебя.

Ты, как шторм… На целом свете — только ты.

Б а л и н т.

Жизнь моя, меня ветвями обхвати!

Я горю. Меня сжигаешь — только ты!

Ю л и я.

Пусть сойдут ночные тайны на меня!

Звездным светом засияешь — только ты!

В м е с т е.

Грязь взмывает, задыхается земля.

Чистота моя и пристань — только ты!

Мир распался и летит в тартарары,

И одна моя надежда — только ты!

Видишь, небо обнимается с землей…

Кто мне будет обещаньем? — Только ты!

Музыка кончается.

Только ты.

Балинт хочет поцеловать Юлию.

Ю л и я. Погоди, я выключу телефон. (Выключает аппарат.) Вот теперь мы одни. (Целует его.)

Из ванной слышится пение, кто-то поет популярную оперную арию.

Ой! Кран! Я забыла закрыть воду!

Б а л и н т. С каких это пор водопроводные краны поют?..

Ю л и я (подходит к двери ванной, стучит). Эй! Алло!.. Кто там в ванной?

Г о л о с  В и к т о р а (из-за двери). Вы уже пришли? Вот и отлично! Просто здорово!

В приоткрытую дверь показываются голова и обнаженные плечи  В и к т о р а  и тут же исчезают.

Ю л и я. Добрый день, Виктор. (Балинту.) Поздоровайся с ним.

Б а л и н т. Привет. (Юлии.) Кто это?

Ю л и я. Виктор. Не знаю, кто он такой, что за человек, но это он достал нам квартиру…

Б а л и н т. Забыв предупредить, что будет приходить сюда принимать ванну.

Явление четвертое

Т е  ж е  и  В и к т о р.

Из ванной выходит  В и к т о р, в халате, он держится непринужденно, как у себя дома.

В и к т о р. Здравствуйте! Извините, что не встретил — проспал.

Ю л и я. Вы тут живете?

В и к т о р. Неужели вы подумали, что я пришел с первым визитом в пижаме?

Б а л и н т (подозрительно). А кто тут еще живет?

В и к т о р. Кроме меня, никого. Я полагал, что не буду вам обузой.

Б а л и н т. Надеюсь, что нет. Более того, мы вам весьма признательны, ведь благодаря нашим заботам мы обрели приют, и, судя по его размерам, это не просто квартира, а хоромы.

В и к т о р. Вам тут нравится? (Юлии.) А вам? Представьте, как все это роскошно выглядело прежде: шелковые портьеры, мебель в стиле рококо, статуэтки, китайские вазы…

Б а л и н т (холодно). Представляю. Это, должно быть, выглядело ужасно. Теперь с голыми стенами еще терпимо… На всякий случай пойду закрою входную дверь во избежание дальнейших сюрпризов. (Уходит.)

Явление пятое

Т е  ж е, без Балинта.

Ю л и я (возмущенно, но вполголоса). Скажите, зачем вы это сделали?

В и к т о р. Раз вы спрашиваете, значит, уже угадали. Хочу видеть вас каждый день. Только и всего.

Ю л и я. В таком случае нам действительно лучше уйти.

Короткая пауза.

В и к т о р. Я не стану вас стеснять.

Явление шестое

Т е  ж е  и  Б а л и н т.

Возвращается Б а л и н т.

Б а л и н т. Я, в сущности, не знаю, чем мы обязаны такой любезности. Позавчера мы случайно встретились в кафе, вчера ты позвонил, что нашел для нас квартиру, а сегодня мы уже живем с тобой под одной крышей. Надеюсь, ты не у Гитлера научился подобной напористости?

В и к т о р. Нет… Он, как и я, научился этому в мире бизнеса… С тех пор как я вернулся на родину с документами одного бедняка, умершего в Аргентине, я вынужден считать себя авантюристом. Мне думается, что тот, другой господин, тоже отпетый авантюрист, только бизнес у него покрупнее да размах пошире.

Б а л и н т. Я полагал, что сравнение с Гитлером уязвит твое самолюбие.

В и к т о р. Я бы и оскорбился, будь это с твоей стороны лестью.

Б а л и н т (рассмеявшись). В таком случае беру свои слова обратно.

В и к т о р. Признаться, я тоже когда-то мечтал стать поэтом.

Б а л и н т. Теперь мне все понятно. И барские хоромы, которые ты очистил из уважения ко мне, и эта сказочная быстрота, с которой все произошло… Но не будем терять времени. Достань из кармана халата свиток рукописи, которую ты, разумеется, случайно захватил, и читай! Я готов тебя слушать. (Садится.)

Начинается музыка.

В и к т о р. О моем поэтическом даровании говорят лишь факты.

Б а л и н т. У тебя нет никаких рукописных стихов?

В и к т о р. Ни строчки. Но все же у меня есть ars poetica.

Б а л и н т. Послушаем.

ARS POETICA АВАНТЮРИСТА

В и к т о р.

Никогда недоставало мне таланта,

Чтоб строфа сверкала вроде бриллианта,

Но зато деньга всегда водилась густо.

Как змея, я зачаровывал валюту,

И покуда я не изгнан ниоткуда,

Жизнь моя всегда была моим искусством!

А ведь в юности томился я немало,

Только женщина стихов не понимала,

Нет! — твердила мне, ах, чтоб ей было пусто!..

Но когда позвал ее в отель на ужин,

Оказалось, что совсем я ей не скушен.

Жизнь моя всегда была моим искусством!

И, поужинав со мною в ресторане,

Не сказала нет! — как отвечала ране,

Поднялась наверх и отдалась мне с чувством.

И Петрарку я оставил и толково

Применял с тех пор рецепты Казановы.

Жизнь моя всегда была моим искусством!

Но сонетную строфу совсем отринув,

Обдурить могу четырнадцать банкиров,

Ибо формою сонета не обуздан.

Не корплю я над туманными стихами,

Я сорю теперь фальшивыми деньгами,

Жизнь моя всегда была моим искусством!

И живу теперь, бездумен и беспечен,

И растрачиваю деньги я на женщин,

Я поэт, хотя мне в это верить грустно.

Презирая деньги, стал я бескорыстным

Самой чистой высшей пробы аферистом,

Жизнь моя всегда была моим искусством!

Б а л и н т (аплодирует). Увы, свою тоску по более деятельной жизни мы можем выразить лишь рукоплесканиями.

В и к т о р (Юлии). А вам по душе такая жизнь?

Ю л и я. Признаться, я не испытываю к ней ни малейшего влечения. (Встает.) Разве что после горячей ванны. Будет очень обидно, если никто не пойдет купаться, а вода остынет.

В и к т о р. Сделайте одолжение!

Ю л и я (достает из сумки полотенце). Благодарю.

В и к т о р. У меня припасен южноамериканский концентрат для ванны с дивным ароматом. Можно вам предложить?

Юлия колеблется, принять ли это предложение.

Ваши раздумья напрасны, я все равно уже всыпал его в воду. (Улыбается.) Дело сделано.

Юлия уходит.

Явление седьмое

Б а л и н т, В и к т о р, потом  ц в е т о ч н и ц а.

Б а л и н т. Ты любишь, как я погляжу, ставить других перед свершившимися фактами.

В и к т о р. Если хочешь преуспевать в жизни… Ты ведь сам сказал, что хотел бы иметь квартиру, где никто не будет вас беспокоить. Вот ты и обрел ее. Что ж тут плохого?

Б а л и н т. По-твоему, это именно то, что надо?

Через боковую дверь входит  ц в е т о ч н и ц а, неся огромную корзину цветов.

Ц в е т о ч н и ц а. Доброе утро!

В и к т о р. Как вы сюда попали?

Ц в е т о ч н и ц а. По черной лестнице. Ей-богу, я вошла с черного хода…

Б а л и н т. Вы тоже здесь живете? Или желаете только принять ванну?

Ц в е т о ч н и ц а. Еще чего?.. Мне велели отнести эти цветы господину директору.

Б а л и н т (Виктору). Это ты господин директор?

В и к т о р. За цветы уплачено?

Ц в е т о ч н и ц а. Да.

В и к т о р (Балинту). В таком случае директор — это я… Дай ей пенгё.

Б а л и н т. Возьми, пожалуйста.

Ц в е т о ч н и ц а (не берет). Купаюсь я дома, когда мне вздумается… (Идет к двери.)

Б а л и н т. Я не хотел вас обидеть. (Достает из портфеля книжку и протягивает ей.) За корзину цветов — томик стихов. Надеюсь, не откажетесь?

Ц в е т о ч н и ц а (растроганно кивает). Большое спасибо!

Б а л и н т. Не туда, сюда, по парадной лестнице.

Ц в е т о ч н и ц а  уходит.

Явление восьмое

Б а л и н т, В и к т о р.

Б а л и н т. Неужели они еще могут вернуться?

В и к т о р (ставит корзину с цветами в угол). Кто?

Б а л и н т. Твои друзья… как, бишь, их зовут… господин директор со своими чадами и домочадцами.

В и к т о р. Они мне не друзья. И до поры до времени они сюда не вернутся. К тому же директор-то он липовый, выскочка… Вздумал податься в оптовую торговлю текстилем, рассчитывал нажиться, хапать, сколько душа пожелает, как в свою бытность на интендантской службе, когда он расхищал солдатские консервы. Прикарманить вагон-другой из товарных поставок для него — пара пустяков, но акционеры оказались более обидчивыми, чем венгерские солдаты. Разыгрался скандал. Господин директор вновь поспешно напялил офицерский мундир, жену отослал в имение, вещи, которые у него могли конфисковать, рассовал по родственникам. А уж квартиру придется караулить тебе.

Раздается звонок.

Б а л и н т. Я не открою! Мы договаривались о пустой квартире, а здесь из всех щелей лезут призраки. Я не хочу, чтоб непрошеные гости вторгались в мою жизнь.

В и к т о р. Я все же посмотрю, кто там так растрезвонился. А волноваться тебе незачем. (Уходит.)

Явление девятое

Б а л и н т, Ю л и я.

Б а л и н т (стучит в дверь ванной). Юли!.. Выйди! Сейчас же уложим вещи и уйдем отсюда!

Ю л и я (показывается в дверях ванны, укутавшись в купальную простыню). Знаешь, я так испугалась… просто ужасно.

Б а л и н т. Что там еще стряслось? И в ванной призраки?

Ю л и я. К туалетному зеркалу прикреплена фотография…

Б а л и н т. Всего-навсего! Лишь бы акционеры не вылезли из канализационной трубы… того и гляди, последнюю простыню с тебя стянут. Они на все способны…

Ю л и я. Да, но что это за фотография! Мне страшно…

Б а л и н т. Ерунда, не обращай внимания, не бойся… Уйдем отсюда.

Ю л и я. В таком виде?

Б а л и н т. А хотя бы! Ева, наша прародительница, когда ее изгнали из рая, была одета не лучше.

В передней слышится пение.

Ну вот, мы и в окружении!.. Спрячься!

Юлия скрывается за дверью ванной.

(Вслед ей.) А фотографию брось в унитаз.

Явление десятое

Б а л и н т, В и к т о р, К а р о й  и  Ш а н д о р.

Входят  К а р о й  и  Ш а н д о р. Они выглядят лет на двадцать моложе, чем при первом появлении перед занавесом. Держа в руках по бутылке вина, они поют.

Ш а н д о р.

Гей, пусть пошлет новоселам господь,

Гей, гей! — двух телят,

Тома стихотворений, и

Литературную премию,

И все, чего они хотят! Гей, гей!

В и к т о р (входя вслед за ними). Я же говорил, что волноваться незачем.

Б а л и н т. Добро пожаловать!

Ш а н д о р. Мы хотели первыми приветствовать поэта в его новой обители.

К а р о й (осматривается, потом презрительно). Здесь можно делать все что угодно, только не стихи писать.

Ш а н д о р (поворачивает выключатель). Неоновый свет! Настоящий неоновый свет! Наконец в двадцатом веке благоденствует хоть один из поэтов.

Музыка.

К а р о й (иронически). Наш собрат поэт завтра примет солнечную ванну, послезавтра начнет брать уроки тенниса, а через неделю станет учиться играть в гольф. (Балинту.) Продолжай в том же духе, приятель! Твоя фотография появится в «Театральном обозрении»{11}, там ты будешь снят в этой самой комнате, залитой неоновым светом, и, конечно, за чтением «Театрального обозрения»… Только, прошу вас, не путайте роскошных особняков на холме Роз{12} с просвещенным двадцатым веком.

Ш а н д о р. Здесь мы сможем регулярно собираться. И построим для чистой поэзии башню из слоновой кости.

К а р о й. Да здравствует башня из слоновой кости! Пока нас не угонят из нее месить окопную грязь.

Ш а н д о р. Пусть наш окоп — штаб-квартира гуманизма — будет тут!

К а р о й. Размечтался, как цыган, у которого не было пороха.

Ш а н д о р. Мы будем сражаться духовным оружием!

К а р о й. Никогда никто в мире еще не смеялся так, как будут смеяться над твоим оружием.

Б а л и н т. Дорогие друзья, я рад вас видеть у нас на новоселье. Но расскажите лучше, что произошло в Будапеште за те полтора часа, как мы расстались? Что слышно о нашем великом критике — верховном судье? Вчера он заверял, что, выпустив свой новый том стихов, я выдвинулся в число лучших поэтов нашего поколения. Он знает мои стихи наизусть. Он уже пишет рецензию на сборник моих избранных стихов.

К а р о й. Я не могу больше этого слушать. (Достает из кармана газету.) Прочти-ка, что он тут о тебе пишет… наш тугоухий критик, верховный жрец искусства!

Б а л и н т (бледнея). Написал разгромную статью? Раскритиковал?

Ш а н д о р. Раскритиковал и разоблачил… Выдал тебя с головой…

Б а л и н т. Уму непостижимо! (Принимается читать.)

Ш а н д о р. Да не читай ты!

К а р о й. Пусть читает…

Музыка.

Б а л и н т (восклицает). Чудовищно! Просто ужасно!

В и к т о р. Мне пришлось видеть черную пятницу на бирже. Разорившиеся банкиры, словно кузнечики, прыгали с шестого этажа. Но чтоб поэт так глубоко переживал злопыхательскую рецензию… Бессмертие, вот что будет ужасно. Но об этом тебе поведает моя спотыкающаяся баллада.

СПОТЫКАЮЩАЯСЯ БАЛЛАДА О БЕССМЕРТИИ

Ты станешь классиком, талант растратив,

Тебя начнут в сафьянах издавать,

Цитировать и кстати и некстати

И даже в школе на дом задавать.

Ты одуреешь от бессвязных лекций,

От дамских визгов, докторских похвал.

Так вот не принимай обиды к сердцу

И радуйся, что критик разругал!

Б а л и н т (громко, перебивая его). Даже имя мое он умышленно искажает.

В и к т о р.

Ораторы тебя покроют вздором,

И все авторитетные круги

Причислят к знаменитостям, которым

При жизни ты не подавал руки.

Из-под земли ответить им не сможешь,

Ответь, покуда голос не пропал!

Покуда ты безвестен и ничтожен,

Возрадуйся, что критик разругал!

Ш а н д о р. Но маленькая толика бессмертия никогда не повредит.

В и к т о р.

К литературоведам неумелым

Ты после смерти в руки попадешь.

За то, что подадут тебя примером,

Тебя возненавидит молодежь.

И на твою любовь посмотрят косо,

И наживется на тебе нахал.

Так вот, пока к стихам не дали сносок,

Возрадуйся, что критик разругал!

РЕКОМЕНДАЦИЯ

Не поддавайся, друг, нападкам грубым

И не горюй, что славы недобрал.

Ты жив, и мы тебя живого любим,

И радуйся, что критик раздолбал!

Б а л и н т. Что ж мне делать с этим пасквилем?

К а р о й. Изорви в клочья! Растопчи!

Балинт рвет газету.

(Достает другую газету.) И эту!

Б а л и н т (обиженным тоном, вставая с места). Я не собираюсь паясничать.

К а р о й. Я хотел лишь доказать тщетность твоей ярости, в ней нет никакого смысла. Газета вышла тиражом в тридцать тысяч экземпляров. (Снова сует газету в карман.) Весьма вероятно, что ее прочтут и в прокуратуре.

Ш а н д о р. Что ты намерен делать?

Б а л и н т. Как-нибудь переживу.

К а р о й. Вот так-то лучше.

Б а л и н т. Все же покажи мне еще раз газету.

К а р о й. К чему тебе терзаться?.. Впрочем, на, бери!

Явление одиннадцатое

Т е  ж е  и  Ю л и я.

Из ванной выходит  Ю л и я, она выглядит свежей и миловидной.

Ю л и я. Доброе утро… А может, добрый вечер? Все в голове перемешалось. Здравствуйте… Хорошо, что зашли. (Балинту.) Что пишут в газете? Что-нибудь интересное?

Б а л и н т. Ничего, Юлика… Ничего особенного. (Возвращает газету Карою.) Победные реляции с фронтов. Всюду одни победы.

Ю л и я. Будем упаковывать вещи или останемся?

Б а л и н т (гостям). Вам, случайно, не нужна прекрасная квартира? Мне она, увы, не сулит ничего хорошего.

К а р о й. В таком случае придется тебе переселиться в мир иной, потому что в этом мире ныне никто ничего хорошего не сулит.

В и к т о р. А ты попытайся его изменить! Начни с этой квартиры… Обзаведись обстановкой в стиле рококо… (Юлии.) Ванна освободилась?

Ю л и я. Да. Пожалуйста.

В и к т о р. Благодарю. (Уходит.)

Явление двенадцатое

Т е  ж е, без Виктора.

Б а л и н т. Мне даже шторы не на что купить… Голые стены, на которых прежде висели картины, и то насмехаются надо мной — у господина директора, мол, на этом месте висело полотно Меднянского{13}, но он увез его с собой. Здесь была картина Сени{14}, а тут Риппль-Ронаи{15}…

К а р о й. Ты ошибаешься! Здесь висели грубые имитации, безвкусная мазня. А мы повесим подлинные произведения искусства.

Б а л и н т. Когда?

К а р о й. Сейчас. Я буду вешать, а ты налей нам по чарке вина.

На каждом темном квадрате стены, где прежде висели картины, Карой надписывает углем имя художника: Деркович{16}, Пикассо, Гулачи{17}.

Ю л и я. Не обессудьте, но я не очень люблю Гулачи.

К а р о й (шутливо). Слушаюсь, сударыня, извольте, если вам угодно, мы можем заменить его Чонтвари{18}.

Ю л и я (радостно хлопает в ладоши). Обожаю Чонтвари. Я всегда мечтала об огромной картине Чонтвари на огромной стене…

К а р о й. Нет ничего проще. Вот огромная стена. (Надписывает на стене имя Чонтвари.) А вот и полотно Чонтвари на ней. Ведь вы изволили мечтать именно о такой картине?

Ю л и я. В сумеречном освещении она будет восхитительна. От нее как бы исходит свет.

Б а л и н т. Когда за окном совсем стемнеет, мы сядем перед ней, Юлика, и будем любоваться игрой красок во мраке зимней ночи.

К а р о й. У меня еще есть великолепные восточные ковры. Возлежать на них одно удовольствие. Вот этот темно-бордовый бухарский подойдет вам? (Рисует на полу прямоугольник ковра.)

Ю л и я. Да. Пусть он будет большим, чтобы мы все на нем уместились.

Ш а н д о р (зажигая спиртовку под кофеваркой). Выпьем…

Из ванной доносится голос Виктора, он поет арию из оперы Пуччини «Богема».

В с е (смеются). Богема!..

Б а л и н т. Он измывается над вами! Черт бы его побрал! Мы только было собрались спеть «Марсельезу», а он тянет «Богему». Это он про нас! Понимаете? Что мы — богема, и все тут! Не хочу больше этого слышать! (Уходит.)

К а р о й. Пойдем и мы, надо еще обставить другие комнаты.

Все уходят.

Явление тринадцатое

С у д ь я  с  ж е н о й  и на какой-то момент  В и к т о р.

Несколько мгновений сцена пуста, Виктор продолжает петь в ванной. На спиртовке начинает закипать кофе. Входят  с у д ь я  и его жена  М е л и т т а. На судье смокинг, Мелитта в вечернем платье. Они останавливаются в растерянности.

С у д ь я. Кажется, мы ошиблись адресом.

М е л и т т а. Не беда. (Прислушивается.) Это моя любимая опера. (Подпевает Виктору.)

С у д ь я. Я убежден, что мы попали в чужой дом. Прошу вас, перестаньте петь.

М е л и т т а. Неужели вы думаете, мой дорогой, что, попади мы туда, куда шли, я запела бы на пороге? Стараюсь спасти положение, вот и все. (Продолжает напевать.)

С у д ь я. Уйдем, пока не поздно.

М е л и т т а. Теперь уже поздно. В передней мы наткнемся на горничную, и она может нас принять за жуликов. (Продолжает напевать.)

С у д ь я (нервно). Прошу вас, Мелитта, перестаньте! Вы же прекрасно знаете, у меня голова трещит.

М е л и т т а. Это другое дело.

С у д ь я. Я абсолютно уверен, что это не та квартира. Возможно, этажом выше, а может, и ниже… Но эта явно не та… К тому же нас приглашали на ужин, а тут уже готовят кофе. Следовательно, они или поужинали, или…

М е л и т т а. Прекратите, прошу вас. От ваших логических рассуждений положение отнюдь не прояснится, а станет еще более невыносимым, да к тому же и голова у вас разболится еще больше.

С у д ь я. У меня начинается головная боль, когда вы мне возражаете, да еще от пения. Дайте же мне разобраться.

Мелитта жестом показывает, что больше не произнесет ни звука.

Расположение комнат совершенно то же, но вот обстановка стала куда скуднее, чем в последний раз.

М е л и т т а. Прошу вас прекратить следствие. Это не приведет ни к чему хорошему. Мы попали куда надо. Вот и корзина цветов, которую мы послали супругам Залавари.

С у д ь я. Браво! Я, не колеблясь, сразу же назначил бы вас судебным следователем! Все верно. Теперь и мне стало ясно… Значит, в ванной поет Залавари. (Озадаченно.) Вот только непонятно, при чем тут кофеварка? Ну, да ладно… (Идет к двери в ванную и стучит.) Сервус, Ричи!..

В и к т о р (приоткрыв дверь, высовывает голову). Привет… Что вам угодно?

Судья с изумлением смотрит на полуобнаженного незнакомца.

М е л и т т а. Мы хотим вас попросить, перестаньте, пожалуйста, петь.

С у д ь я. Понимаете, у меня болит голова.

В и к т о р. Пожалуйста. (Закрывает дверь.)

М е л и т т а. Видите! Я же говорила вам — не доискивайтесь!

С у д ь я. Нам не следовало сюда приходить. Не следовало… Я же говорил, не надо идти…

М е л и т т а. Вы говорили, Лала, что нам не следует идти к Залавари, но ведь это не Залавари. Будьте логичны.

С у д ь я. Это я должен быть логичным? Будьте сами логичной. Я встаю в шесть утра. У меня ежедневно по три судебных заседания, а в ветреную погоду у меня вдобавок начинается мигрень. К тому же я терпеть не могу Зала…

М е л и т т а (перебивая). Можете спокойно договаривать. Там, где на стене написано имя Пикассо, семейства Залавари быть не может.

Виктор в ванной начинает насвистывать.

С у д ь я. У меня голова раскалывается от боли. Уйдем отсюда.

М е л и т т а. Подождем. Вот разгадаем загадку, и мигрень вашу как рукой снимет.

С у д ь я. И хоть бы один стул найти… посидеть…

М е л и т т а. Сядьте на ковер.

С у д ь я. Какой ковер?

М е л и т т а. Вот тут написано: бухарский.

С у д ь я. Бухарский? У Залавари никогда не было бухарского ковра. И никакого ковра тут нет!.. А если б и был, я бы на него не сел.

М е л и т т а. Правильно, надо всегда сохранять чувство собственного достоинства.

Пауза.

С у д ь я. Когда вы сегодня звонили, кто с вами говорил по телефону?

М е л и т т а. Трубку никто не поднял.

С у д ь я. И мы, зная, что хозяев нет дома, все же пришли!

М е л и т т а. А почему бы и нет? Раз в ванной свистят и варится кофе, значит, кто-то дома.

С у д ь я. Но ведь нас приглашали не на чашку кофе, а на ужин.

М е л и т т а. Вы же говорили, что все равно ничего не будете есть, потому что у вас мигрень.

С у д ь я. Совершенно верно, я сказал, что ничего не стану есть за ужином. Но я вовсе не намерен отказываться от еды только потому, что тут вообще нечего есть.

М е л и т т а. Лала, вы неисправимый формалист.

С у д ь я. Ничего не поделаешь. Когда в передней не пахнет едой, а из столовой не доносится стука посуды, и нас не приглашают к столу, у меня вдруг просыпается аппетит, в желудке урчит, и желудочные соки требуют утоления голода калорийной нищей. В судебной медицине об этом ничего не сказано, но, мне думается, Мелитта, мои условные рефлексы действуют наоборот.

М е л и т т а (вздыхает). Если б вам удалось направить свои рефлексы на правильный путь, вы, пожалуй, могли бы осчастливить и меня. Вам бы следить за своими желудочными соками, чтобы они не дремали, когда им дают поесть.

С у д ь я. Попытаюсь, Мелитта. (Целует ей руку.)

М е л и т т а (гладит мужа по голове, с некоторым сомнением). Ну что ж, дорогой, поживем — увидим.

Явление четырнадцатое

Т е  ж е  и  В и к т о р.

Из ванной выходи т  В и к т о р; на нем смокинг. Несколько секунд он наблюдает за умилительной сценой.

В и к т о р. Целую ручки, мадам! Сервус, Лала! (Чтоб разрядить атмосферу, галантно целует руку Мелитте, обменивается сердечным рукопожатием с судьей.)

С у д ь я. Ты на короткой ноге с семейством Залавари?

В и к т о р. В деловых отношениях… (Мелитте.) Но я, кроме того, поэт.

М е л и т т а. Обожаю поэтов! К сожалению, мне редко приходится общаться с ними.

В и к т о р. Здесь собралась славная плеяда поэтов, к тому же истинных лириков.

С у д ь я. Очевидно, Залавари на сей раз решили пригласить к себе ни ужин более пестрое общество.

В и к т о р. Увы, Залавари тут больше нет.

С у д ь я. Как так?

М е л и т т а. Мой дорогой, вы не выносите Залавари, так почему же вы не можете примириться с отрадным фактом, что их тут нет? Ну и слава богу, что их нет.

С у д ь я. Но ведь они пригласили нас на ужин.

В и к т о р. Верховное командование не могло обойтись без нашего друга Ричи Залавари. Сам понимаешь… международные события огромной важности… Словом, Ричи нет. И ужина тоже нет.

С у д ь я. Тогда нам, пожалуй, ничего не остается, как отправиться восвояси.

М е л и т т а. Жаль… Я только стала входить во вкус…

С у д ь я. Как прикажете. Но я не желаю вместо ужина пить черный кофе.

В и к т о р. Сударыня, а вот и поэты!

Явление пятнадцатое

Те же, Ш а н д о р, К а р о й, Б а л и н т  и  Ю л и я.

Б а л и н т, войдя, в изумлении останавливается у порога. За ним входят все остальные.

М е л и т т а. Добрый вечер.

В и к т о р. Друзья, позвольте вам представить моих закадычных друзей… (Вынимает из корзины с цветами визитную карточку, читает.) «Доктор Лайош Сегилонги — председатель коллегии венгерской королевской судебной палаты, и его любезная супруга».

Ю л и я (бросается к кофеварке). Ой, совсем забыла про кофе! (Снимает с огня кофейник.) Ну конечно, треснул!

М е л и т т а. Вам удивительно везет, Лала. Теперь нечего опасаться, что придется вместо ужина пить черный кофе. Его тоже нет. (Юлии.) Помочь вам, милая?

Ю л и я. Этому уже не поможешь.

М е л и т т а. В следующий раз, когда мы сюда придем, я принесу вам кофеварку из небьющегося стекла. Надеюсь, вы нас еще пригласите? Мы чувствуем себя у вас превосходно. (Садится на пол.) Угостите меня, пожалуйста, стаканчиком вина.

Виктор протягивает ей пустой стакан и садится рядом, скрестив ноги по-турецки. Остальные садятся на скамейки у стены.

В вас чувствуется истинный поэт… Мне страсть как хочется хоть раз в жизни послушать свободные стихи. Прочтите, пожалуйста, что-нибудь.

В и к т о р (в замешательстве). Я? Свободные стихи?

М е л и т т а. Ничего, если они чуть фривольны. Я вам разрешаю. Или вот что — прочтите мне ваши стишки на ухо.

С у д ь я. Мелитта, дорогая, вы спутали свободные стихи со свободной любовью.

М е л и т т а. Дорогой мой, позвольте нам сначала согрешить, а потом уж осуждайте, как это бывает в жизни.

С у д ь я. Я осуждаю ваше поведение, Мелитта.

М е л и т т а. Слышите? Значит, есть еще судьи в Венгрии. Господин председатель призвал к порядку свою супругу и вот-вот прикажет очистить зал заседаний от публики. (Встает, с умилением.) Обожаю Лалу, когда он председательствует на суде. Лала, дорогой, скажи еще раз: «Я осуждаю»…

С у д ь я. Я уже осудил ваше поведение, сударыня!

М е л и т т а. Вот-вот, слышите? О, если б вам довелось хоть раз оказаться перед ним, ну, скажем, на скамье подсудимых. Вы получили бы огромное удовольствие. Он олицетворение правосудия, беспристрастности, справедливости. О, Лала, какое блаженство слушать вас в зале суда…

ПЕСЕНКА СУПРУГИ СУДЬИ

Модных магазинов кутерьма

Не мила мне, а мила тюрьма.

Суд — моя любимая обитель —

Следствие и прения сторон

Душу мне тревожат испокон,

Ведь судья — мой муж и повелитель.

Я живу в суде, и, как судьбе,

Я внимаю моему судье.

Впрочем, и подследственных жалею.

Всякий раз при кратком слове «казнь»

Я впадаю в истинный экстаз,

И по жилам кровь течет живее.

Вор, насильник, гангстер и бандит,

И закон, который их клеймит, —

Это увлекательнее скачек.

Я всему внимаю, не дыша.

Верьте, только женская душа

Может вам сказать, что это значит!

И когда я нахожусь в суде,

Я убийцу чувствую в себе,

Жертву и блюстителя закона.

Добродетель, преступленье, кровь,

Поцелуи — оживают вновь

В глубине души моей бездонной.

С у д ь я (подходит к жене, целует ее в лоб). Поверьте, Мелитта, я тоже увереннее веду процесс, когда вы присутствуете в зале заседаний…

В и к т о р. Редко приходится наблюдать подобную душевную гармонию между супругами. Конечно, когда есть общность интересов…

М е л и т т а. Попредседательствуй немного, Лала! Мне кажется, наши друзья оценят тебя по достоинству.

С у д ь я. Сейчас? Здесь?

М е л и т т а. А почему бы и нет? Ведь служат же полуночные мессы… Право, можно хоть раз провести и ночное судебное заседание! Как председательствующий, объяви, Лала, — «Именем святой венгерской короны». Я так люблю это слушать.

С у д ь я. Нет… нет… Этим шутить нельзя.

М е л и т т а. Почему? Ты же всерьез изображал в новогодний вечер председательствующего на суде. (Обращаясь к присутствующим.) В ту ночь мы разыгрывали бракоразводный процесс. Лала играл судью. На другой день многие из участников процесса покончили жизнь самоубийством… (Мужу.) Лала, если ты меня любишь, скажи: именем…

С у д ь я. Именем святой венгерской короны… Извольте, раз уж вам так хочется!

М е л и т т а. Вот-вот. (Официальным тоном.) Встаньте! Все должны слушать его стоя!.. Вы прочувствовали всю серьезность момента? Продолжай, Лала! Под Новый год у тебя это получилось так чудесно. Ну, говори же: судебное заседание объявляю открытым.

С у д ь я. А кого будем судить?

М е л и т т а. Какая разница. Там видно будет. Говори дальше.

Ю л и я. Нет!.. Не надо!..

М е л и т т а. Эта сцена, мой дорогой, получилась вполне правдоподобной. Так обычно кричит жена обвиняемого. Господин председатель!

С у д ь я. Ох уж эти мне дамские капризы!.. (Внезапно изменив тон, солидно и официально.) Именем святой венгерской короны… Судебное заседание объявляю открытым.

М е л и т т а (вполголоса). У тебя прошла мигрень, дорогой, так?

С у д ь я. Прошла, милая.

М е л и т т а. Господа, нельзя ли попросить кого-нибудь принести из передней мой плащ.

В и к т о р  выходит в переднюю.

(Непринужденно.) Обожаю судейскую мантию. И сожалению, в Венгрии это не принято. Поэтому мне пришлось заказать такую мантию для себя.

В и к т о р  возвращается с плащом.

Благодарю. Прошу вас, Лала, наденьте!

С у д ь я. Да что вы… Это же дамский плащ.

М е л и т т а. Наденьте на него… Вот видишь, как тебе идет! Повтори еще раз, Лала, я обожаю слушать, как ты это говоришь, скажи в третий и последний раз. (Умоляюще складывает руки.)

Ш а н д о р. К чему все это? Здесь же нет подсудимого.

С у д ь я. За свою многолетнюю практику, дорогой друг, я открывал множество судебных заседаний, но еще ни разу не случалось, чтоб не было подсудимого. Правда, бывали случаи, когда не являлся палач, которого в тот день приглашали быть крестным отцом новорожденного. Но еще ни разу судопроизводство не застопорилось из-за отсутствия подсудимого. Обвиняемый всегда найдется. (Все более оживленно.) Кто огласит обвинительное заключение?

К а р о й (достает из кармана газету). Я… (Начинает читать.) «Нам хочется заняться анализом томика стихов, вышедшего под названием «Льется свет».

С у д ь я. Ага! Продукт интеллекта. А в чем обвиняется автор? В плагиате?

Б а л и н т. Помилуйте, что за вздор!

С у д ь я. Судя по вашему возмущению, деяние, инкриминируемое обвиняемому, куда серьезнее, и, несомненно, его совершили вы.

Б а л и н т. Да. Критическая рецензия написана о моих стихах.

С у д ь я. Ваше место на скамье подсудимых. (Оглядывается.) Как видите, я был прав — обвиняемый всегда найдется.

Ш а н д о р. Я буду его защитником.

С у д ь я. Уголовно-процессуальный кодекс предписывает соблюдение еще кое-каких формальностей, но их пока можно обойти. Итак… Именем святой венгерской короны судебное заседание по рассмотрению дела поэта, автора томика стихов «Льется свет», объявляю открытым…

Тихая, приглушенная музыка.

Б а л и н т. Я не признаю себя виновным!

С у д ь я. Упорное отрицание вины, как правило, к добру не приводит.

Ю л и я. А что ему говорить, раз он не виноват?

С у д ь я. Посторонним на суде подавать реплики не полагается.

Ю л и я. Я желаю дать свидетельские показания.

С у д ь я. Мы вас вызовем, если понадобится. А сейчас слово представителю обвинения.

К а р о й (читает газетную рецензию). Разберемся, какого рода свет проливает автор этих стихов?

Б а л и н т. К чему подобный риторический вопрос? Читайте мои стихи.

К а р о й. Уже первое стихотворение сборника вызывает у нас подозрение. «По небосводу сверкают огненные гривы доисторических драконов». Уж не вздумал ли поэт сравнивать самолеты германского рейха с семиглавыми драконами? Перелистываем несколько страниц и убеждаемся, что подозрения эти отнюдь не лишены основания. Автор сам разоблачает себя, высказывая свои самые затаенные мысли:

«Ночь висит над Европой нашей,

Воют «штукасы» в небесах.

Униженье и страх…

Когда же

Победим униженье и страх!»

М е л и т т а. Браво!.. Пардон… Я хотела сказать — мне очень понравились рифмы.

С у д ь я. Судебное разбирательство объявляется законченным, а предъявленное обвинение доказанным. От предъявления обвинения в преднамеренном оскорблении вооруженных сил союзной нам Германской империи суд на сей раз считает возможным воздержаться. Куда более тяжким прегрешением представляется нам намек на социальное неравенство в распределении материальных благ, что следует рассматривать как подстрекательство к классовой вражде.

Б а л и н т. Я рад, что мои стихи вам понятны. Ваш литературный анализ, господин судья, значительно глубже, чем у моего рецензента. Благодарю вас.

С у д ь я. Могу ли я рассматривать реплику подсудимого как признание вины?

Б а л и н т. Мне не в чем признаваться. Я создал пока еще слишком мало и ходатайствую об отсрочке судебного разбирательства до тех пор, когда я напишу еще более хлесткие стихи. Я, кажется, начинаю входить во вкус.

С у д ь я. В вашем признании нет и намека на чистосердечное раскаяние.

Ш а н д о р. Позвольте заметить, стихи, как правило, распространяются в узком кругу читателей. Ящики моего письменного стола набиты рукописями, а я до сих пор не сумел составить сборника своих стихов.

С у д ь я. Доводы защиты будут учтены судом при рассмотрении смягчающих вину обстоятельств.

Б а л и н т. Я не нуждаюсь в смягчающих вину обстоятельствах. Поверьте, мои стихи скоро получат широкую известность. Их популяризирует вот эта критическая рецензия, ведь она напечатана в газете тиражом в тридцать тысяч экземпляров. Разве этого недостаточно?

С у д ь я (сбрасывая с себя плащ-мантию). Позвольте заметить, друг мой, — сказанное вами выходит за рамки игры.

Б а л и н т. Вы только сейчас спохватились? Чего вы боитесь?

С у д ь я. Мелитта, мы уходим. Вот ваш плащ.

М е л и т т а. Помилуйте, дорогой, ведь игра только-только начала принимать забавный оборот.

Б а л и н т. Я настаиваю на вынесении мне приговора!

С у д ь я. Оставьте меня в покое!

Б а л и н т. Не увиливайте. Раз уж вы судите меня именем святой короны, то должны вынести мне смертный приговор.

М е л и т т а. Лала, продолжайте слушание дела.

С у д ь я. Что за дикая мысль. Мы не выносим смертных приговоров на основании кляуз. Это смешно…

Б а л и н т. А если б я предстал перед вами на настоящем суде? Не ровен час, и меня могут привлечь к суду и всерьез, не правда ли?

С у д ь я. Не волнуйтесь. Если вы попадете к моему коллеге Тёреки, вам грозит месяц лишения свободы, да и то условно. (Берет Балинта под руку.) Не так-то это просто стать мучеником. Со времен инквизиции все же и у нас наметился некоторый прогресс. Что бы там ни говорили, средневековье кануло в прошлое.

Явление шестнадцатое

Те же, Х е н к е р, Ч и л л а.

В глубине сцены открывается дверь. Г е р м а н с к и й  о ф и ц е р  вталкивает в комнату девушку в нарядном платье.

Ч и л л а. Ой!

Х е н к е р. Перестань визжать. Целую ручки!.. Сервус, Лала… Я думал, в квартире никого нет.

Б а л и н т. Как вы сюда попали?

Х е н к е р. С черного хода. А вы?

Ю л и я (тихо). Кто этот человек?

Х е н к е р. Капитан Хенкер.

М е л и т т а. Так вот оно что! Значит, вы, Фрицике, получили ключ от прелестной хозяйки квартиры мадам Залавари. Рекомендую пойти в отель, Фрицике, здесь не дом свиданий.

Ч и л л а. Меня зовут Чилла.

Х е н к е р. Простите за вторжение…

Ч и л л а. Почему ты меня не познакомишь?

Х е н к е р. Не пищи!.. Ступай!..

М е л и т т а. И вы тоже, Фрицике. Можете уйти не стесняясь.

Ю л и я (тихо). Кто он такой?

Х е н к е р. Честь имею! Целую руки! Будем считать, что ничего не произошло! (Уходит вместе с Чиллой.)

Явление семнадцатое

Т е  ж е, без Хенкера и Чиллы.

Ю л и я. Кто это был?

М е л и т т а. Как — кто был? Разве ты его не знаешь? Фриц Хенкер, любовник госпожи Залавари.

Ю л и я. Что ему тут надо? Чего ему от нас нужно?

С у д ь я. Пошли, Мелитта.

Ю л и я. Он еще вернется… Я видела его фотокарточку там, у зеркала. Он стоит между двух повешенных и ухмыляется. (Всхлипывает.)

М е л и т т а (ласково). Ну, полно… успокойся! (Обнимает плачущую Юлию.) Идите, Лала. Я сейчас!

Б а л и н т. А палач все-таки явился на суд, хотел, наверное, снять мерку…

С у д ь я. Очень рад был познакомиться с вами. (Кланяется, идет к двери, затем у порога оборачивается; тихо, Балинту.) Замечу, кстати, что хотя за такой поступок дается всего лишь месяц тюремного заключения, но подчас мы доводим это до сведения компетентных военных органов… В сущности, мне не следовало разглашать служебной тайны, во я изучал римское право и усвоил, что скрывать, предусмотренные законом санкции не подобает. Преступник всегда должен знать, какая его ожидает кара. Так-то… Пошли, Мелитта. (Уходит.)

М е л и т т а (целует Юлию, жеманно). Право же, у вас тут очень мило. Мы чувствовали себя превосходно. (Другим тоном, шутливо.) Присматривай за своим одержимым поэтом. (Кивнув остальным, поспешно уходит.) Лала! Лала!

Явление восемнадцатое

Т е  ж е, без судьи и Мелитты.

Б а л и н т (тихо). Юлика, ненаглядная…

Ю л и я. Жаль все-таки, что мне не удалось дать показания в твою пользу.

Б а л и н т. А что бы ты сказала?

Ю л и я. Что может сказать свидетель защиты? Только одно, что любит обвиняемого.

К а р о й. Итак, продолжаем обставлять квартиру… Здесь мы поставим гарнитур в стиле ампир. (Пишет на полу.)

В и к т о р. Лучше рококо.

Б а л и н т. Брось эту ерунду!

К а р о й. Я уже написал…

Б а л и н т (тушит свет. Запевает песенку на французском языке).

Qu’est-c’ qui passe ici si tard?

Compagnons de la Marjolaine?

Qu’est-c’ qui passe ici si tard?

Gai, gai dessus le quai?

Ю л и я. Я же не знаю французского!

К а р о й.

Эту ночь пересиди!

Скоро ей придет конец.

Эту ночь пересиди!

За полночь проходит страх!

Ш а н д о р.

Эту ночь пересиди!

Скоро рассветать начнет.

Эту ночь пересиди!

За полночь проходит страх!

Поют все вместе, стоя в темноте у открытого окна, поют нестройно, взволнованно и самозабвенно. Песня звучит все громче, с нарастающим задором.

Явление девятнадцатое

Т е  ж е  и  у ч а с т к о в ы й  к о м е н д а н т  П В О.

Входит  к о м е н д а н т  с затемненным электрическим фонариком.

К о м е н д а н т (исступленно). Что у вас тут за праздничная иллюминация?

Б а л и н т. Опять мы забыли запереть входную дверь… (Продолжает напевать.)

К о м е н д а н т. Я вас спрашиваю: почему у вас горит свет?

В и к т о р. Во всем Будапеште горят фонари, даже на мостах. Выгляньте в окно, старина.

К о м е н д а н т. Меня это не интересует. На этом участке я комендант. И все должно быть по моему указу.

Ю л и я.

Эту ночь пересиди!

Скоро ей конец придет!

Эту ночь пересиди!

За полночь проходит страх!

Эту ночь пересиди!

Скоро рассветать начнет!

Эту ночь пересиди!

За полночь проходит страх!

К о м е н д а н т (орет вне себя). Замолчите! Замолчите! Из ваших окон льется поток света!.. Прямо ослепнуть можно!.. Замолчите!

Все продолжают петь, не обращая внимания на коменданта.

З а н а в е с.

Действие второе

Декорация первого действия, только панорама Будапешта на заднем плане выглядит старой, потрепанной. Зимний солнечный день, но небо постепенно заволакивается тучами, все тускнеет, приобретая желтоватый, сумрачный оттенок. На окнах появляются морозные узоры. Между первым и вторым действиями прошло больше года, но убранство комнаты мало изменилось, только книг стало больше. В углу комнаты на полу устроена постель из положенных друг на друга матрасов. На стенах сохранились надписи, объясняющие, какие здесь висят картины. Посреди сцены открытый солдатский сундучок.

Явление первое

Б а л и н т  и  В и к т о р.

Б а л и н т  расхаживает по комнате, время от времени останавливаясь у воображаемых картин, словно действительно рассматривает их.

Из смежной комнаты выходит  В и к т о р, он в пальто, старательно завязывает шею шарфом. Заметив Балинта, останавливается.

В и к т о р. Что, сударь, прощаетесь со своей картинной галереей?

Б а л и н т (смотрит на воображаемую картину, с напускной серьезностью). Мне полюбилась эта маленькая картина Пикассо. (Прикидывает на глаз ее «размеры».) Она, пожалуй, уместится в моем сундучке.

В и к т о р. Не думаю, что картина Пикассо может способствовать поднятию духа венгерской королевской армии.

Б а л и н т. Тем более! (Рукавом стирает со стены надпись.) Не робей, маленький Пикассо, я повешу тебя на стене казармы или конюшни. А может, замерзая, напишу на снегу твое имя.

Явление второе

Б а л и н т, В и к т о р, Ю л и я.

Ю л и я  выходит из ванной, она босая, в халатике, в руках у нее стопка рубашек. Приседает на корточки возле сундучка.

Ю л и я. Сколько рубашек тебе положить?

Б а л и н т. Такие вопросы обычно задает в пьесах жена, собирая чемодан мужу, когда он отправляется в Англию на дерби… Положи все три.

Ю л и я. Я просто не знаю, разрешают ли солдатам носить гражданские рубашки.

Б а л и н т. Ты тоже опасаешься за боевой дух венгерской королевской армии? Можешь быть абсолютно спокойна, мы проиграем войну не из-за моих рубашек. А для большей уверенности положи еще мою зубную щетку.

В и к т о р (направляется к выходу, с некоторым раздражением). Что вы так спешите укладываться? Как знать, за один день всякое может случиться.

Б а л и н т. Пройдет и этот день.

Ю л и я. Виктор, вы много где бываете, со всеми знакомы…

В и к т о р. Все, что угодно, только не просите у меня сливочного масла.

Ю л и я (холодно). Благодарю. Я у вас ничего не прошу.

В и к т о р (удрученно). Все-таки попытаюсь нам достать масло. (Уходит.)

Явление третье

Б а л и н т, Ю л и я.

Б а л и н т (смотрит, как Юлия укладывает в сундучок вещи). Если ты попросишь, он что угодно достанет.

Ю л и я (с живостью). Все три сорочки найдешь на дне сундучка.

Б а л и н т (огорченно). Сорочки всегда кладут сверху! Разве ты не знаешь, как укладывать вещи в чемодан?

Ю л и я (вынимает из сундучка рубашки, поднимается и пристально смотрит на Балинта). А откуда мне знать? Мы ведь с тобой еще никуда не ездили…

Б а л и н т (вздыхает. После короткого молчания). Ты бы надела туфли, еще простудишься, чего доброго… Время в самом деле терпит, куда нам торопиться.

Ю л и я (медленно идет к ванной, у двери останавливается). Который час?

Б а л и н т (глядя на часы). Двадцать один.

Ю л и я. Который? (Не дождавшись ответа, уходит.)

Явление четвертое

Б а л и н т  один.

Б а л и н т. Двадцать один. Через двадцать два часа я должен явиться в казарму. Теперь в моей жизни это отправная точка. По ней я измеряю время. В моем распоряжении еще двадцать один час, почти целые сутки. Может показаться, что это очень много. Двадцать один час! (Садится на сундучок, смотрит на часы. Тихо.) Тысяча двести шестьдесят минут… Чувствуешь ли ты, как быстро они пройдут! Думаю, нынешний день будет самым коротким днем нашей жизни. (Громко.) Юлика! Мы потеряли одну минуту! Остается всего лишь тысяча двести пятьдесят девять минут. А секундная стрелка все бежит и бежит. И как весело бежит, словно насвистывает: ти-ти-ти-ти-ти… Поторапливайся, Юли! Если будешь слишком долго искать свои тапочки, мы потеряем еще одну минуту… Юлика! Юлика! Выйди ко мне! Останови время!

Явление пятое

Б а л и н т  и  Ю л и я.

Вбегает  Ю л и я  в халатике.

Б а л и н т (тихо). Вот и еще одной минуте конец. Остается тысяча двести пятьдесят восемь. Тик-так, тик-так…

В оркестре какой-то инструмент или метроном подражает быстрому тиканью часов. Этот звук слышен в течение всего действия, то громче, то почти, совсем затихая. Юлия подходит к Балинту сзади, привлекает к себе его голову.

(Очень тихо.) Ты ведь можешь остановить время, Юли? Правда?

Ю л и я. Нет, не могу.

Б а л и н т. Ты слышишь, Юли, как проходит время?

Ю л и я. Это наши сердца стучат так громко.

Б а л и н т. Сколько времени у нас еще осталось? Взгляни на часы. (Протягивает к ней левую руку с часами.)

Юлия берет руку Балинта.

Б а л и н т. Сколько у нас еще осталось До завтрашнего утра? Ну-ка! Ты и считать не умеешь?

Ю л и я. Как же… Целых четыре года.

Б а л и н т. О каких годах ты говоришь?

Ю л и я. О тех, в течение которых мы любили друг друга.

Слышится звонкий бой часов.

Б а л и н т (с досадой). Во всем доме ни души, только мы с тобой… Слышишь? Бьют часы! Ты сосчитала, сколько раз они пробили? Что это? (Вскакивает.) Откуда эти часы?

Ю л и я (медленно отходит от него. Улыбаясь). Не помнишь, милый? Это было, когда я впервые пришла к тебе. По соседству слышался звон часов с музыкой. Они сначала пробили, затем… (На цыпочках пробегает по комнате.)

Издали доносится мелодия часов с музыкой.

Б а л и н т. А потом…

Ю л и я. Потом…

Б а л и н т. Ты вскочила с постели…

Ю л и я. Ой, мы с тобой проспали! — сказала я.

Б а л и н т. А в окно, выходившее во двор-колодец, каждый день в восемь утра на минутку заглядывало солнце. Это та самая минута… Гляди!

Юлия, освещенная солнцем, стоит у окна.

ПЕСНЯ БАЛИНТА О КВАРТИРЕ, КУДА КАЖДЫЙ ДЕНЬ НА ОДНУ МИНУТУ ЗАГЛЯДЫВАЛ СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ

Помнишь луч на юном теле?

Яркий луч играл с тобою.

Ты стояла в темной келье,

Осветив ее любовью!

Солнце в келье!.. Этот миг

В памяти у нас двоих!

В конце песни Юлия оборачивается и выжидающе смотрит на Балинта.

Пауза.

А потом? Что было потом?

Юлия начинает кружиться в вальсе.

(Вспомнив мотив, подпевает.) Однажды мы слышали эту песню. Помнишь? Мы даже остановились у открытого окна… Вспомни-ка, где это было?.. Где мы слышали эту песню? Скажи?

Юлия продолжает танцевать.

ПЕСНЯ О ВОСПОМИНАНИИ

Как появляется воспоминанье это?

Ю л и я.

Оно является из ветра или света

К тебе, ко мне?

Б а л и н т.

И наподобие осенней паутинки

В м е с т е.

Прилипнет вдруг к твоей косынке

И исчезает во тьме.

Ю л и я (внезапно). Мы гуляли на бульваре в Буде у крепостного вала и остановились под чьим-то окном. Там мы и услышали эту песню. В тысяча девятьсот тридцать девятом году…

Б а л и н т. Восьмого…

Ю л и я. …июля!

Б а л и н т. С Южного вокзала как раз отходил поезд в Венецию. На другой день я взялся репетировать двух срезавшихся на экзаменах гимназистов. К концу августа мы скопили немного денег.

Ю л и я. И уложили чемоданы.

Веселая, ликующая музыка.

ПЕСНЯ О ПЛАНАХ ПОЕЗДКИ В ИТАЛИЮ

Б а л и н т.

На юг курьерский мчится!

Лети, лети мечтой!

Мы за ночь две границы

Оставим за собой.

Ю л и я.

В Карнеро будем утром

И в Мирамере днем,

Потом Большим каналом

В гондоле поплывем.

Б а л и н т.

И ты в моих объятьях,

И в мире нет беды,

И только в этом мире

Венеция и ты!

Ю л и я.

Не бойся, мы уедем

Вдвоем, моя любовь,

И среди пиний Рима

Мы будем жить с тобой.

Б а л и н т.

Сицилия, Сиена,

Венеция и Рим!..

Мы больше ждать не в силах,

В Италию летим!

Ю л и я. А потом? Мы стали укладываться…

Б а л и н т. Разве ты не помнишь? Вспыхнула война — вот что случилось! Прощай, Италия! Возможно, мы уже никогда не увидим полосатого, как тигр, собора Сиены{19}.

Ю л и я (прижавшись к Балинту). И тогда мы попали в ту жуткую квартиру, где по ночам в мусорном ящике возилась крыса… Как нам хотелось вырваться оттуда!

Б а л и н т. А сколько потом развелось этих крыс! Просто ужас!

Слышится увертюра из первого действия.

Узнав ее, они улыбаются.

И вот уже полтора года, как мы перебрались сюда, на эту квартиру. Помнишь, как это было?

Юлия берет Балинта за руку. Они стоят в дверях.

Ю л и я. Вспомни-ка!.. Что ты тогда сказал?

Б а л и н т. Не будет ли это жилье слишком просторным для нас?.. Теперь твоя очередь.

Ю л и я. Нет, не моя, снова ты… Сказав это, ты поцеловал меня.

Б а л и н т. И тогда зазвонил телефон.

Ю л и я. Тогда здесь вовсе не было телефона.

Б а л и н т. Нет, был.

Ю л и я. Да, но он был испорчен. Не помнишь?

Б а л и н т. Разве?

Ю л и я. Конечно. А если даже он и звонил, мы его не слышали. А потом ты стал уверять меня, что мы будем жить тут совсем одни, душа в душу и только друг для друга.

Б а л и н т. Я не говорил: только…

Ю л и я. Именно так ты и сказал: только друг для друга. Разве не помнишь? Мы сидели вот здесь, на мне было красное платье, ты еще сказал, чтоб я его не помяла.

Оркестр исполняет мотив «Дуэта газелей».

Б а л и н т (в раздумье). А гостей у нас не было?

Ю л и я. Гостей? Ты же сам запер дверь на ключ.

Б а л и н т. Действительно.

Ю л и я. Мы лежали тут рядом. И ты сказал мне: никого, кроме тебя, только ты одна. И я сказала: никого, кроме тебя, только ты один.

Б а л и н т. А когда же разбился кофейник из иенского стекла?

Ю л и я. У нас никогда не было иенского кофейника! (С внезапной горечью.) Почему ты не хочешь поверить, что мы были одни? Эти четыре года так коротки! Используем же каждую минуту. Не думай ни о чем другом. Никого другого не было! Только мы одни, ты да я!..

Б а л и н т (шепотом). У нас осталось еще больше полутора лет…

Ю л и я (медленно идет к ванной, затем останавливается). Как вдруг стало темно. Отчего бы это?

Б а л и н т. Солнечное затмение. Или уже наступил вечер. А возможно, мы начинаем слепнуть.

Ю л и я. Скажи, каким будет все, когда мы состаримся?

Б а л и н т. Это единственное, чего я даже представить себе не могу.

Ю л и я. А ты попытайся. Ведь надо же!

Б а л и н т. Как ни стараюсь, все попусту…

Ю л и я. А лет через десять?

Б а л и н т. Через десять лет? Наступит мир. Люди будут счастливы. А молодые поэты примутся воспевать несчастную любовь. Хоть бы поскорее дожить до этой счастливой поры! С каким удовольствием я стал бы читать уйму беспомощных стихов о смерти, попивая крепкий кофе. Это будет блаженная жизнь!

Явление шестое

Б а л и н т, Ю л и я, В и к т о р.

Входит  В и к т о р.

В и к т о р. Счастливого вам будущего!

Ю л и я. Не вспугните его… Мы как раз мечтали вслух о будущем.

В и к т о р. Простите, у меня только что состоялся деловой разговор с бравым представителем унтер-офицерства. Отсюда и солдафонский стиль.

Б а л и н т. Небось продал солдатские ботинки или купил продажного генерала?

В и к т о р. Все генералы уже давно продались. Да я и не зарюсь на такой завалящий товар… Я провернул великолепное дело, заключил выгоднейшую сделку.

Ю л и я. Словом, достали сливочное масло…

В и к т о р. Ох уж эти мне обывательские интересы! Где ваше дерзание? Ваше воображение? Больше фантазии, сударыня! Вместо сливочного масла чуть-чуть сюрреализма!

Ю л и я (снова склоняется над сундучком). Я и старые использованные лезвия на всякий случай запаковала. А квасцы вот тут.

В и к т о р. Что вы делаете?

Ю л и я. Разве не видите? Укладываю вещи, как в таких случаях делают все обывательницы. (Балинту.) Не забыть бы купить тальк. Если ботинки натрут тебе ногу.

В и к т о р. Укладываться незачем. Все улажено.

Б а л и н т. Ах вот оно что! Война, что ли, кончилась? Тогда и тальк не понадобится.

В и к т о р. Между прочим, твои остроты неуместны.

Б а л и н т. Тогда и ты не остри.

В и к т о р. Тебе не надо идти на военную службу.

Ю л и я. Что вы говорите!

В и к т о р (садится). Вот именно. Я уже сообщил вам о выгодной сделке. Я выкупил у главного командования венгерской королевской армии поэта. Мне даже продали его совсем дешево, всего за шестьсот пенгё… Где повестка о призыве?

Ю л и я. В этом кроется какая-то… (Делает выразительный жест.)

В и к т о р. Да, махинация! Подкуп! Афера! Ничего не поделаешь! Уж таков мир, в котором мы живем.

Ю л и я. Я знала, Виктор, вы не оставите нас в беде. Как вам это удалось?

В и к т о р. Были, конечно, и трудности. Они норовили во что бы то ни стало сбыть мне по сходной цене витязя Шомодьвари{20}, но я настоял на твоей кандидатуре.

Б а л и н т. За шестьсот пенгё?

В и к т о р. На этой сумме мы сошлись. Бескорыстный унтер сказал мне, что четыреста из них он должен отдать поручику. Полковнику перепадет разве что двадцатка. Денег я ему, разумеется, не дал — получит, когда принесет справку об освобождении от военной службы.

Ю л и я. Сюда принесет?

В и к т о р. Нет. Хозяин угловой прачечной доводится ему зятем. Мы договорились так: он придет туда в три часа дня с бумагой, а ты отдашь ему шестьсот пенгё. А потом уж пиши себе на здоровье стихи о мире, пока другие позволяют себя убивать.

Б а л и н т. У меня на такое дело нет шестисот пенгё.

В и к т о р. Теперь ты рассуждаешь, словно комический персонаж из бульварного водевиля, собирающийся ехать на дерби. У тебя на «такое» нет денег, нет шестисот пенгё на такую пустяковину, как своя собственная жизнь!.. Скажи прямо, что у тебя вообще нет денег, и мы раздобудем, сколько нужно.

Б а л и н т. У меня нет шестисот пенгё.

В и к т о р. Вот это понятно. (Встает.) Через полчаса вернусь с деньгами. Долг отдашь из первой же Нобелевской премии — эти деньги для меня верный выигрыш.

Явление седьмое

Т е  ж е  и  Ш а н д о р.

Входит  Ш а н д о р  в военной форме явно с чужого плеча — френч узкий, но длинный, рукава закрывают руки, брюки тоже чересчур длинные, висят на нем, сапоги растоптанные, не по ноге. Все на нем донельзя изношенное, потрепанное. Военной выправки никакой.

В и к т о р. Шандор!

Ш а н д о р. Привет!..

Ю л и я. Шандорка! Вы живы?

Б а л и н т. Разве призраки носят военную форму?

В и к т о р. Тогда и умирать не стоит.

Ш а н д о р. Как видно, вам ничего не стоит похоронить друга.

Б а л и н т. Ходили слухи, что ты умер от тифа.

Ш а н д о р. И вы поверили?

Ю л и я. Значит, будете долго жить. Лет до ста.

Ш а н д о р (упрямо). И вы поверили?

Б а л и н т. Никто не опроверг слуха о твоей смерти.

Ш а н д о р (резко). Скажи, а кто писал обо мне некролог?

Б а л и н т. Некролог?!

Ш а н д о р (настойчиво). Вот именно. В журналах? Или в газетах? Было же какое-нибудь сообщение? (Пауза.) Мое имя с портретом в траурной рамке. (Все безнадежнее.) Ну, хоть должное мне воздали? Был, мол, он — то есть я — славным малым, одаренным поэтом, подавал кое-какие надежды. (Внезапно.) Ты написал?

Б а л и н т. Я не писал о тебе, старина…

Ш а н д о р. А кто писал?

Б а л и н т. Насколько мне известно, никто.

Ш а н д о р. Словом, вот как вы меня ценили — ни в грош не ставили… Ну что ж, учту, лучше поздно, чем никогда…

Ю л и я. Поверьте, Шандорка, мы все любим вас…

Ш а н д о р. А вы спросите у него, напишет он обо мне некролог, если со мной случится непоправимая беда? Через два дня я снова возвращаюсь на фронт. Тиф-то и в самом деле едва не отправил меня на тот свет.

Пауза.

В и к т о р (Балинту). Унтер ждет тебя в прачечной на углу к трем часам. Время летит, смотри не опаздывай.

Б а л и н т. Едва ли нам придется писать некрологи друг о друге. Меня тоже призвали.

Ш а н д о р. Ну и что? Твое положение куда лучше, как-никак два сборника стихов уже вышли в свет, тебе и умереть не страшно, потомки не забудут. Твое имя даже в литературной энциклопедии красуется, сам видел: «Достойный представитель молодого поколения». Чего тебе еще?

Б а л и н т. Действительно, чего? Петёфи{21} не дожил и до моего возраста.

Ш а н д о р. Ему тоже было легко. Вы не знаете, что испытывает поэт, всем сердцем жаждущий славы и умирающий, не оставив ни одной напечатанной строчки! Даже разносной рецензии обо мне никто не написал.

ПЕСНЯ ШАНДОРА О ТОМ, ЧТО РАНО УМЕРШИЙ ПОЭТ МОЖЕТ ОСТАТЬСЯ БЕЗВЕСТНЫМ

Я классиком не стану, но при этом

Я не желаю обращаться в прах,

Хоть сам не изваял я монумента,

Которым буду выситься в веках.

Мои творения в столах редакций

Пылятся. Не пришла моя пора.

Я мало пел, так что ж тут удивляться,

Что критик не вонзил в меня пера?!

Кто разузнает, где, в какие сроки

Я жил, как жил, за что погиб, когда

И где погиб — на западе, востоке? —

Поскольку не оставлю я следа.

Но жизнь моя — мой клад. И стыд не точит,

Что мне она моих стихов милей?!

Я жить хочу. А критик, если хочет,

Пусть топится в чернильнице своей.

Друзья, а у вас еще есть в ванной горячая вода?

Ю л и я. Виктор, вот теперь достаньте-ка ваши бесценные запасы южноамериканского экстракта для ванны с волнующим ароматом.

Ш а н д о р. Спасибо… Не сердитесь, но мне вдруг стало так жаль самого себя… И все-таки я буду жить наперекор всему! Всех переживу! В этом будет моя месть. (Уходит вместе с Виктором.)

Явление восьмое

Б а л и н т, Ю л и я.

Ю л и я. А ты вот к своей судьбе относишься пренебрежительно.

Б а л и н т. Неужели и ты не понимаешь? Если б мне сказали: беги! — дали оружие или аэростат, кило взрывчатки, чтоб я действовал по своему усмотрению… Я принял бы такой дар от судьбы, от Виктора, от кого угодно, чтоб беззаветно драться с фашистскими подонками до последнего патрона, до последнего вздоха. Но взять в долг шестьсот пенгё и стать сообщником прохвоста солдафона… скрываться… затем снова и снова доставать шестьсот пенгё и снова прятаться… Нет уж, увольте!

Явление девятое

Т е  ж е  и  В и к т о р.

В и к т о р (входя). Ну так как же?

Б а л и н т. За адрес спасибо. Остальное я решу сам.

В и к т о р. Все же… Шесть сотенных на всякий случай…

Ю л и я (кивнув). Оставьте.

В и к т о р. Хорошо.

Б а л и н т. Сколько мы заплатили за это серийное издание по искусству?

В и к т о р (стоя спиной к ним, сердито). Сколько бы ни заплатили, это никакого значения не имеет. Теперь и четвертой части стоимости не выручите.

Ю л и я. Помнится, милый, мы купили всю серию за восемьдесят пенгё.

Б а л и н т (бросает книги в сундучок, вдруг, как бы спохватившись, останавливается, берет в руки одну из них). Вот эту нам нельзя продавать. Я давно задумал перевести из нее небольшое стихотворение… Я уже чувствую его ритм… Мне кажется…

В и к т о р. Только не теперь, старина.

Б а л и н т. Ладно, будь по-твоему!.. (Ставит книгу на полку.)

Ю л и я. Это всегда так бывает, когда приходится продавать книги.

Б а л и н т. Пожалуйста, отбери ты.

Ю л и я (быстро перебирает книги). Эту не отдавай… эту можно, эту тоже… а эту нет…

Б а л и н т. Эту можно, эту нет, как у тебя все легко решается. (Берет из сундучка томик.) Ты бы и эту выбросила! Эту!.. Тигрица!

ПЕСНЯ О БУКИНИСТЕ

Богач, когда потребуются деньги,

Приходит в банк, берет две тыщи пенгё.

Имеет важный господин

Завод, а также магазин

И акции, что банком учтены,

А также и приданое жены,

И виноградники, и земли,

И дядюшку, что дышит еле-еле.

И как не получить ему две тыщи пенгё.

Ю л и я.

Бедняк, когда потребуются деньги,

Пойдет в ломбард, получит десять пенгё,

Поскольку летом шуба ни к чему

И без перины проще спать ему,

А нет простынь — в конце концов

Он обручальное кольцо

Заложит или дедушкин брегет,

Иль крестик крестной — дар далеких лет, —

И он получит эти десять пенгё.

Б а л и н т.

Поэт, когда потребуются деньги,

У букиниста получает пенгё,

Вольтер идет за пенгё, а Платон

И полный Казинци{22} — по два за том.

К чему поэту Заратуштра{23}?

И Танчич{24}? Пусть прощаться грустно

С двенадцатью томами Араня{25},

Но к молодым поэтам старые,

Как рыцари, на выручку спешат,

И с ними можно раздобыть деньжат!

В и к т о р. Поторапливайтесь же, ради бога! Не мешкайте!

Б а л и н т. Я не могу продать своих лучших друзей, даже не попрощавшись с ними. Унтер, каким бы тупым он ни был, и то поймет. Пусть подождет.

В и к т о р. Пусть. А если ему, допустим, не захочется ждать? Вдруг его, скажем, пригласят перекинуться в картишки? Может же произойти подобная случайность!

Б а л и н т. Благодаря подобной случайности Шелли{26} сел на парусник и погиб во время шторма, а Петёфи — на повозку, которая отвезла его в Шегешвар{27}, и он нашел там смерть… (Поднимает сундучок.)

В и к т о р. Скажу тебе только одно: постарайся вовремя соскочить с такой повозки.

Б а л и н т. Должно быть, их тоже предостерегали доброжелатели… И это им, наверное, было приятно. Ну, будьте здоровы! (Уходит.)

Явление десятое

Ю л и я  и  В и к т о р.

В и к т о р. Вы думаете, все это пустяки?

Ю л и я. Он единственный не склонен принимать все это всерьез.

В и к т о р. О, если б он отнесся к этому так же серьезно, как к переводу стиха, к которому подыскивает рифму. Знаете, какие усилия мне пришлось приложить, чтобы уговорить этого продажного мошенника? Он даже разговаривать не стал бы, предложи я ему менее двух тысяч. Но я пообещал ему еще паровую прачечную… Откуда я ее раздобуду? Скажи-ка мне!

Ю л и я. А шестьсот пенгё где бы вы смогли раздобыть?

В и к т о р. Понятия не имею. Положился бы на собственное вдохновение… Посулил бы и святому Антонию паровую прачечную, авось бы он помог, подсказал, из кого можно выжать деньжат. Кстати, они все равно понадобятся, ведь за всю эту макулатуру Балинт получит гроши. Вам не приходит в голову какая-нибудь счастливая идея? А может, у вас есть знакомый богатей? (Листает телефонную книгу.) Интересно, ни одного приятеля на букву «А»… Да и среди Балогов сплошные незнакомцы.

Ю л и я. Виктор, я не знаю, почему вы так добры к нам?

В и к т о р (набирает телефонный номер). Во-первых, вы знаете. Во-вторых, я вовсе не добр. Вот уже больше года места себе не нахожу… (В телефонную трубку.) Алло! Господин директор дома? Благодарю. (Кладет трубку. Снова набирая номер.) …Я с каждым днем все сильнее люблю вас… Если б я не видел вас хоть день… (В трубку.) Это ты, Артур? Говорит Виктор… (Закрывает ладонью трубку.) …я бы зачах от тоски. (В трубку.) На холме Роз продается участок, требуется аванс в шестьсот пенгё. Жду. (Юлии.) Вот почему я и прозябаю в Будапеште, вместо того чтоб поскорее удрать с фальшивыми документами, я давно уже ими запасся. (В трубку.) Аванс надо внести до трех часов дня, иначе… Вот как! Уже половина третьего? (Юлии.) Нынче утром вы снова пленили меня своей красотой, когда вышли из ванной о рубашками Балинта… (В трубку.) Понимаю, прекрасно понимаю. Ладно, я поинтересуюсь на Орлиной горе{28}. (Кладет трубку.) Вы сами это отлично знаете… Попытаюсь еще. (Набирает номер.) Мне хочется выть от любви…

Ю л и я. Тем благороднее то, что вы сейчас делаете для нас.

В и к т о р. Эгоизм, сущий эгоизм! Во-первых, мне тяжело видеть вас такой печальной. Во-вторых… Почему не берут трубку?.. Не понимаю… Во-вторых, если вы останетесь одна, вы, конечно, не захотите жить под одной крышей с чужим мужчиной, и мне, при всем своем рыцарском благоговении к вам, придется съехать с этой квартиры. Когда и где я смогу вас тогда видеть? (Кладет трубку.) Дело безнадежное. Да вы не беспокойтесь, деньги найдутся, вопрос нескольких минут. Ведь если денег не будет, его заберут. А раз заберут, то и убьют. Он же непокорный, да к тому же не умеет приспособляться…

Ю л и я. Виктор! Я вспомнила одного знакомого, у него наверняка есть деньги. Судья Сегилонги…

В и к т о р. Эврика! Сегилонги. Знаете, Юлия, я, словно завзятый Дон Жуан, завлек вас в эту квартиру… (Листает телефонную книгу, затем набирает номер.) Можно попросить к телефону ее превосходительство?.. Благодарю вас. (Продолжает листать телефонную книгу.) Ее превосходительство, как сказал мне супруг, сейчас находится в Красном Кресте. «Насколько мне известно», — добавил он. Как видно, господину председателю не только как судье, но и как мужу известны пределы истины. (Набирая номер.) Я вел себя Дон Жуаном, хотел увлечь вас, обольстить. А что вышло из моих потуг? Печальный Сирано! (Декламирует.)

«О жизни дивный пир,

Ты поцелуй любви, ты упоенье рая!

Как нищий голоден и сир,

Как Лазарь, крохи подбирая

От пира дивного… и этим счастлив я!

Да, да, здесь радость и моя:

Ведь на его устах она теперь целует

Все те слова, что я ей говорил!

Да, эта мысль и придает мне сил,

И больше сердце не тоскует!»[1]

Нет, сударыня, это я не вам. Вы тоже любите Сирано? Вот и чудесно! А теперь соедините меня с попечительницей солдатских сирот, отцы которых погибли на войне. (Юлии.) И в пылу увлечения я прозрел и осознал, что самое благородное призвание мужчины — уподобиться Сирано. (В трубку.) Слава Иисусу! Прошу позвать к телефону ее превосходительство госпожу Сегилонги.

Явление одиннадцатое

Т е  ж е  и  К а р о й.

Входит  К а р о й.

К а р о й. Целую ручки. Я слышал, Балинту прислали призывную повестку. Этого следовало ожидать.

Ю л и я. Мы еще не теряем надежду. Пытаемся вот… (Кивает на Виктора.)

К а р о й. По-моему, надежды никакой. (Садится.) Нас всех заморят газом, а выживших скосит чума. Земной шар превратится в выжженную пустыню. Потом наползут муравьи и термиты и создадут новую, более гуманную цивилизацию. Все это уже предопределено.

В и к т о р. Алло!

Ю л и я (Виктору). Нашли?

В и к т о р. Спасибо. (Кладет трубку.) Уклончивость господина судьи была не лишена основания. Его дражайшая супруга явно где-то на свидании. Но где? Не могу же я набирать подряд все номера телефонной книги! Или позвонить мужу, чтоб он сам подсказал, где ее можно застать.

К а р о й. К тому же нам грозит новый ледниковый период. На нас неотвратимо надвигается космический холод — абсолютный нуль. Человечество обречено на гибель от замерзания.

В и к т о р. У тебя снова кончилось топливо?

К а р о й. Увы, да!

В и к т о р. Так бы и говорил. Сколько тебе надо?

К а р о й. Центнер брикета, плюс доставка на дом, плюс сапожнику за подбивку подметок. Короче говоря, полусотенной хватит.

В и к т о р. Ты явился кстати. (Снова идет к телефону.) Завидую поэтам, когда их осеняет вдохновение…

Явление двенадцатое

Т е  ж е  и  М е л и т т а.

Входит  М е л и т т а.

М е л и т т а. Добрый день. Простите, что так нежданно-негаданно…

В и к т о р. Отнюдь нет. Мы вас ждали, да еще как! Я не жалуюсь на свое вдохновение, оно способно творить чудеса.

М е л и т т а (Юлии). Ты меня не забыла? Помнишь, как раз тогда лопнула ваша иенская кофеварка…

Ю л и я. Как же! Мы только что вспоминали тебя.

М е л и т т а. Это очень мило с вашей стороны. А почему вы вдруг обо мне вспомнили?

В и к т о р. Дело в том, что есть один фельдфебель…

М е л и т т а. Я… и фельдфебель?

В и к т о р. Прошу вас, не обращайте внимания на чин. В порядке исключения.

М е л и т т а. Вы просите невозможного.

В и к т о р. Оставим табель о рангах. Скажем так: один из представителей венгерской королевской армии, в прачечной на углу…

М е л и т т а. Прачечная? Ваши ассоциации, мои друг, прямо-таки оскорбительны.

В и к т о р. Позвольте еще одно слово?

М е л и т т а. Ни одного! Продолжая в том же духе, вы в следующий раз заговорите о деньгах.

В и к т о р. Вот спасибо! Вы меня опередили! Я как раз собирался об этом заговорить.

М е л и т т а. Я же говорю, что с вас станет. А ведь мне потому так полюбилась ваша братия, что вас не интересуют ни бизнес, ни деньги… Вы выше всего этого.

К а р о й. Или считаем это ниже своего достоинства.

В и к т о р. Вы так презираете деньги, сударыня?

М е л и т т а. К несчастью, я их обожаю. Но так приятно иной раз забыть о них. Например, оказавшись здесь, среди вас. Мне кажется, будто я прихожу сюда каяться, искупать свои грехи, оставляя позади себя весь этот меркантильный, суетный мир. Вы согласны со мной?.. Вы примете меня к себе, словно кающуюся Магдалину?

В и к т о р. С радостью. Но сначала потолкуем о плате за отпущение грехов.

М е л и т т а. За это мне ничего не жаль.

В и к т о р. Речь пойдет о ничтожно малой сумме.

М е л и т т а. Даже странствующий в пустыне скиталец многое отдал бы за такой оазис.

К а р о й. Здесь не оазис, а пустыня! Но и нам, увы, нужны деньги!

М е л и т т а. Нет, нет, нет! Умоляю вас! Не будите во мне алчность. Монтекукколи{29} был знатный вояка, но и он всегда говорил, что для ведения войны необходимы три вещи — деньги, деньги и деньги!

ПЕСНЯ О ДЕНЬГАХ

М е л и т т а.

Нет счастья, если денег нет,

А если деньги есть — беда.

Несчастлив этот белый свет —

И богачи и беднота!

В и к т о р.

Нет счастья, если денег нет,

А если деньги есть — беда.

Несчастлив этот белый свет —

И богачи и беднота!

М е л и т т а.

Нехорошо и так и сяк?

Ах, деньги — попросту пустяк!

Давно тебе пора бы знать,

Что деньги надо презирать.

В м е с т е.

Нет счастья, если денег нет… и т. д.

М е л и т т а.

Презрение тебе дано,

Когда их у тебя полно.

И ты копи их и лови,

И их кляни, когда твои!..

В м е с т е.

Нет счастья, если денег нет… и т. д.

М е л и т т а.

С деньгами и без них — беда!

К чему ж нам деньги, господа?

Но знает тот лишь, кто богат,

Что деньги приведут нас в ад!

В м е с т е.

Нет счастья, если денег нет… и т. д.

М е л и т т а. А вы знаете, сколько денег мне самой нужно. Я и мужа втянула в коммерцию. Мне еще и за этот грех придется каяться. Я чувствую.

К а р о й. Господин судья и коммерция?

М е л и т т а. Да. Во славу святой венгерской короны он перешел на поприще торговли текстилем. Теперь он усердно поставляет сукно для нашей доблестной армии.

В и к т о р. Немыслимо! Один из столпов независимого венгерского королевского суда!

М е л и т т а. Ох, уж эта мне независимость! Как судья, он никогда не был независимым. У него появилось куда больше независимости, когда он перешел на оптовую торговлю текстилем. Вот теперь у него денег куры не клюют. Просто душа не нарадуется!

Звон пенгё… Не ждите даром!

Нынче счастье Аладарам!

Мой Лала теперь удал!

Коммерсант он, Аладар!

Славен в Пеште он и в Буде,

Он от бога прямо к людям,

Словно ангел, залетал,

Наш посредник Аладар!

Но в глубине души в ответ на это заговорила совесть: «Фу! Зачем тебе такая уйма денег, Мелитта?»

В и к т о р. И мы тоже говорим, милая сударыня: «Зачем вам столько денег, Мелитта?»

М е л и т т а. Еще! Еще! Совесть грешницы Мелитты обожает искупать свою вину. Еще!

К а р о й. Мне нужны деньги всего лишь на центнер брикета. Плюс за доставку…

М е л и т т а. О!..

В и к т о р. Плюс еще шестьсот…

М е л и т т а. О, зачем вы будите во мне жадность к деньгам? Берегитесь! Я ведь тоже начала с таких мелочей. Но как потом возросли мои потребности! И они все продолжают расти…

В и к т о р. Бедный Лала!

М е л и т т а. Не жалейте его. Он и в коммерции остался джентльменом. В глубине души я люблю его за несгибаемую стойкость истинного джентльмена.

Он не стонет на работе,

Он теперь одет по моде!

И мужчины идеал —

Джентльмен мой — Аладар!

Дураки от горя плачут,

С ним же пьет и ест удача!

У него особый дар!

Процветает Аладар!

И воинственный, спортивный,

Консерватор прогрессивный

С нашим веком совладал,

Мой деляга Аладар!

И, пока кордон не заперт,

На восток глядит, на запад,

Вроде флюгера он стал,

Европеец Аладар!

В и к т о р. Я никогда не предположил бы ничего подобного о его превосходительстве.

М е л и т т а. Он и меня поразил. И словно помолодел! Наши исторические времена пошли ему впрок. И физически и духовно.

В и к т о р. Взгляните, наш друг поэт получил повестку о призыве.

М е л и т т а. Он призывается? Герой… Думаю, он будет недурно выглядеть в парадной форме.

Ю л и я. Я страшно боюсь за него.

М е л и т т а. Нам всем приходится дрожать за кого-то. У меня тоже есть близкий друг, его хотят арестовать, даже в газетах о нем пишут. Собственно, я из-за него и пришла сюда.

Ю л и я. Кто он такой? В чем его вина?

М е л и т т а. Некий гонимый. Разве этого недостаточно? (Достает из сумочки бумажку.) Если он случайно зайдет, передайте ему этот адрес. Там его искать не будут. И дайте штатскую одежду, пусть он у вас переоденется.

В и к т о р. В последнее время вы что-то пристрастились к благотворительности…

М е л и т т а. Что поделаешь, торговля текстилем не может целиком заполнить мою жизнь, как некогда заполняли ее волнующие судебные разбирательства. (Юлии.) Не тревожьтесь, дорогая, за мужа. Мы будем посылать ему через Красный Крест посылочки! Пока!.. (Уходит.)

В и к т о р. Делец не муж, а его дражайшая супруга!

К а р о й. Центнер брикета, плюс доставка, плюс новые подметки, Только и всего.

Ю л и я. Я приготовлю вам чашку чая. (Включает электрическую плитку.) Раз уж ничего другого мы не можем вам дать.

К а р о й (с глубокой убежденностью). Меня мутит от липового чая.

Ю л и я (насмешливо). Я положу в него немного суррогата лимонной кислоты.

К а р о й. Брр… Лучше не продолжайте.

Ю л и я (подзадоривая его). И чуть-чуть сахарину.

К а р о й (встает с места). Ну что ж, налейте мне чашечку. Христу тоже пришлось испить свою горькую чашу. Пусть эта чашка эрзац-чая даст мне почувствовать весь океан человеческого страдания.

Явление тринадцатое

Т е  ж е  и  Ш а н д о р.

Из ванной выходит  Ш а н д о р, посвежевший, вместо куртки на нем дамский пеньюар.

К а р о й. Шандор! Ты жив?

Ш а н д о р. Нравится это кому-то или нет, но я жив-здоров. И хватит об этом болтать. Нет в мире лучше эрзац-чая! Налейте и мне чашечку.

В и к т о р (бросает телефонную трубку и подбегает к Шандору). Дай пожму твою руку, друг! Липа! Нет в мире лучше эрзац-чая! Эврика! Теперь все необходимое обеспечено.

К а р о й. Что?

В и к т о р. Деньги! Паровая прачечная, брикет! Издание полного собрания твоих сочинений! Сейчас я позвоню директору фабрики эрзац-чая и продам ему эти стихи — непревзойденный поэтический шедевр. (Набирает номер.) Ведь это идеальнейшая в мире реклама! Кто услышит ее хоть раз, никогда не забудет. Как бишь звучит твой стишок? (В трубку.) Попросите начальника бюро рекламы, а еще лучше генерального директора…

Ш а н д о р. Я тебе за одну минуту сочиню десяток таких реклам.

В и к т о р. Да, я подожду, спасибо.

ВОСХВАЛЕНИЕ ЭРЗАЦЕВ

Ш а н д о р.

Чай-эрзац — прекрасней нету

Пойла для зимы и лета!

Века нового наказ:

Если пьешь, так пей эрзац!

В и к т о р. Колоссально! Господин генеральный директор?.. Здесь собрался цвет венгерской поэзии. Я сейчас передам вам блестящие результаты одного поэтического конкурса. Напой ему.

Ш а н д о р (в трубку).

Чай-эрзац — прекрасней нету

Пойла для зимы и лета!

Века нового наказ:

Если пьешь, так пей эрзац!

В и к т о р. Колоссально! Вот это я называю истинным вдохновением!

Ш а н д о р. Генеральный директор говорит, что ему нравится.

В и к т о р. Я был в этом уверен! Дешевле, чем за тысячу пенгё, я этот шедевр ему не уступлю. (В трубку.) Гениально? Не так ли? Эти стихи отражают все, и современную эпоху, и новую Европу с решимостью тоталитарного строя, и уверенность в конечной победе. А теперь выслушайте и нечто идиллическое: «Чай-эрзац зимой и летом, нет прекрасней…» (Закрывает ладонью, трубку.) Забыл рифму.

К а р о й. Дай я сам. (Берет у него трубку.)

Плутократы, демократы

Пьют английский чай сейчас.

Где же победить им нас,

Пьющих только чай-эрзац?!

Как велят в Европе новой,

Чай-эрзац мы пить готовы!

В с е  в м е с т е.

До чего ж ты тешишь нас,

Обожаемый эрзац!

К а р о й (отдает трубку Виктору). Я впервые сочинил стихи наперекор собственному убеждению. Так и хочется плюнуть самому себе в лицо. Слушайте еще:

Дисциплина, самовластье

К счастью приведут,

Покупай эрзац! По счастью —

В лавках продают.

Ш а н д о р. Вдохновение заразительно! Сюда трубку! (Вырывает трубку у Виктора.)

Кончится война, такого

Вовсе не найдешь.

Пей, а то исчезнет скоро,

Пей, пока хорош!

(Отдает Виктору трубку.)

В и к т о р (берет трубку, удрученно). Как?.. Да, сию минуту. Директор говорит, что ему нравятся стихи о люстре Грюна{30}, они, мол, классические. Как бишь звучат эти стихи?

Ш а н д о р.

Мне ни капельки не грустно,

Я купил у Грюна люстру.

В с е  в м е с т е.

Нам ни капельки не грустно,

Взяли мы у Грюна люстру.

В и к т о р. Вот! Вот! Вроде получается! Уж коли я купил люстру у Грюна, как не купить липового чая! Старайтесь, ребята, сочиняйте бессмыслицу, чем глупее, тем лучше! Ведь дело идет о жизни — быть или не быть!

К а р о й.

Чтобы спать, эрзац пей вволю,

Не вредит эрзац здоровью.

В и к т о р (держа трубку у уха). Господин генеральный директор просит выпячивать лишь положительные качества, а отрицательные обойти молчанием.

К а р о й. Сейчас я ему выложу, но вряд ли он моему панегирику обрадуется.

Ш а н д о р.

Наша сила — наша ложь!

Только чай-эрзац хорош!

В и к т о р. Слишком цинично.

К а р о й.

Творим эрзац-поэзию!

Эрзац всего полезнее!

В и к т о р. Слишком профессионально. Эти стихи предназначены лишь для узкого круга специалистов. Выразите как-нибудь, что эрзац-чай лучше настоящего. Все потребители липы как манны небесной ждут от вас, чтоб вы воздали ей хвалу.

К а р о й.

Творим эрзац-поэзию!

Эрзац — всего полезнее!

В и к т о р. Такие нескладные стишки я господину генеральному директору передать не могу! Ни в коем случае!

К а р о й. Ты чьи интересы защищаешь в данный момент, его или наши?

В и к т о р. Раз ключ от сейфа у него, значит, директорские.

Ш а н д о р.

Начался замен экстаз!

Лучше солнца — свет-эрзац,

И протез — ноги милей,

Врач-эрзац — врача смелей!

В и к т о р. Вот так, это вполне подходит!

К а р о й.

Эх, эрзац-поэзия!

Эрзац, эрзац-поэзия!

Утешение для нас,

Эрзац-песня, чай-эрзац!

В с е  в м е с т е.

Начался замен экстаз!

Лучше света — свет-эрзац,

И протез — ноги милей,

Врач-эрзац врача смелей.

Все мозоли, ячмени

Из эрзацев сочини!

К а р о й.

Пусть же славятся эрзацы!

Эрзац-раса лучше расы!

В с е  в м е с т е.

Пусть же славятся эрзацы!

Эрзац-раса лучше расы!

А порядок тут у нас

Не порядок, а эрзац!

Аллилуйя, джовинецца{31},

Славься ложь, цари, эрзац!

Аллилуйя, джовинецца,

Побеждает всех эрзац!

Чепуха, неправда, ложь,

Только чай-эрзац хорош!

Чай-эрзац теперь у нас

И везде-везде эрзац!

В и к т о р. Ну, что вы скажете?

Явление четырнадцатое

Т е  ж е  и  Б а л и н т.

Входит  Б а л и н т с пустым сундучком, сначала его не замечают.

Б а л и н т. Да здравствует липа! Ура! Это звучит куда приятнее, чем «хайль Гитлер» и прочая сволочь.

В и к т о р (остолбенело стоит на авансцене с телефонной трубкой в руке). Тише вы!.. (В трубку.) Алло! Господин генеральный директор, попрошу вас… (Опускает трубку.) Бросил трубку, не сказав ни слова. Должно быть, обиделся. Любопытно узнать, что ему не понравилось, протез или эрзац-раса?

Б а л и н т. Объясните мне наконец, что вы тут затеяли?

В и к т о р. Пытаемся спасти твою жизнь.

Ш а н д о р. Думаю, мы расстались с нашей последней иллюзией о гуманности капитализма.

Ю л и я. Скажи, милый, ты продал книги?

Б а л и н т. Да, продал.

Ю л и я. Ну, и?..

Б а л и н т. И сундук мой пуст, можешь укладывать вещи.

В и к т о р. А деньги?

Балинт отрицательно качает головой. Короткая пауза. Виктор молча берет пальто, шарф.

К а р о й. Позвони еще раз этому директору…

В и к т о р. Не стоит…

Ш а н д о р. Для него эти стихи слишком хороши.

К а р о й (с наигранной бодростью). Я знаю, что ему нужно. Этакую разухабистую венгерскую песенку. (Надрывно.)

Три истины открыл господь мадьярам,

А чай-эрзац один, один недаром!

Б а л и н т (зажимает уши). Хватит! Замолчи!

К а р о й. А я готов подхватить:

Кончится война — такого

Больше не найдешь!

Пей, а то исчезнет скоро,

Пей, пока хорош!

Гей, гей, гей!..

В и к т о р. Да замолчи ты!

Тягостное молчание.

Пойду укладываться. Я уезжаю отсюда.

К а р о й. Неужели нельзя их продать? Мне бы полусотенную, больше не надо… Такие скверные стихи, и вдруг не продаются. Это самые скверные стихи на свете, почему же их никто не покупает?

Звонок.

Все переглядываются.

В и к т о р. А вдруг это пришел бескорыстный унтер, чтоб оказать помощь в кредит… Разве чудеса бывают только тогда, когда мы жертвуем деньги святому Антонию?

Ю л и я (подходит к двери). Мне страшно…

Б а л и н т. Кто это может быть?

Снова настойчивый звонок.

Ю л и я. Я посмотрела в глазок и увидела чьи-то глаза. Я где-то их видела, но где?

Б а л и н т (равнодушно). Они тебе не понравились? Ну и пошли его к черту. (Укладывает вещи в сундучок.)

Снова звонок.

Впусти его!

Ю л и я  выходит.

Явление пятнадцатое

Т е  ж е  и  Х е н к е р.

Входит  Х е н к е р, за ним — Ю л и я. На нем забрызганный грязью плащ.

Х е н к е р. Мы, кажется, уже знакомы. Капитан Хенкер.

В и к т о р (резко). Значит, это вас преследуют?

Х е н к е р. Да. Я не знаю, что там сочинили обо мне в газетах борзописцы. Ситуация сложилась весьма пикантная. Женщина визжала, со муж стал куражиться, задел мою офицерскую честь. Я его тут же на месте и прикончил… Насколько мне помнится, тут ванная. (Входит в ванную, оставляя дверь открытой.)

Б а л и н т. Еще один пикантный случай.

Х е н к е р (в дверях ванной). Что это тут за вшивое тряпье? (Выкидывает куртку Шандора.) Я хочу догнать свою воинскую часть. Там такие истории раздувать не станут. (Прикрывает дверь.)

Ю л и я. Что ему тут надо?

Б а л и н т. Бог отдал его в наши руки. И поскольку мы хорошо знаем, что делают убийцы с нами, попадись мы им в лапы, мы должны решить, как нам поступить с этим палачом: пристукнуть его, выдать полиции или отпустить на все четыре стороны.

В и к т о р. Пока этот мерзавец принимает ванну, у вас есть достаточно времени для дискуссии о гуманизме. А я пошел. (Уходит.)

Явление шестнадцатое

Т е  ж е, без Виктора.

Б а л и н т. Виктор по-своему уже высказался в этой дискуссии. А вы что скажете?

Музыка.

ДИСКУССИЯ О ГУМАНИЗМЕ

Ш а н д о р.

Убивающий меня — все же человек!

К а р о й.

Кто оружье взял, людскую суть свою отверг.

Ш а н д о р.

Лютой злобою захвачен, сможешь победить,

Но тогда ты перестанешь человеком быть.

К а р о й.

Старина, играй надеждой, сердце свое тешь,

Только все же помни лозунг: бей, коли и режь!

Б а л и н т  и  К а р о й.

Бросьте чистые слова!

Красоте какой ни следуй,

Остается напоследок:

Бей, коли и режь — раз-два!

Ш а н д о р.

И под дулом пистолета все-таки смогу,

Что такое человечность, объяснить врагу.

К а р о й.

Философия напрасна. Кто тебя поймет,

Если в споры аргументом входит пулемет?!

Б а л и н т  и  К а р о й.

Бросьте чистые слова!

Красоте какой ни следуй,

Остается напоследок:

Бей, коли и режь — раз-два!

Г о л о с  Х е н к е р а (из-за двери ванной). Дайте мне чистую рубашку!

Молчание.

Х е н к е р (выходя из ванной). Ну, что же вы?.. Ах, пардон! Я забыл, что здесь дама. (Берет из сундучка одну из рубашек Балинта, разглядывает.) В такое время не приходится быть слишком разборчивым. (Возвращаясь в ванную.) Продолжайте, господа, я люблю веселую музыку. (Уходит.)

К а р о й (язвительно). Смелее, друзья, наступила решительная минута! Или, может быть, зачитаем ему манифест Томаса Манна? Ты уже уступил ему почти последнюю свою рубашку.

Ш а н д о р (страстно).

Нет,

Нет!

И чего стою я,

Если в пламени лет

Человечность моя

Не идет мне вослед?!

Нет,

Нет!

Силы нет у любви,

Если, выйдя на свет,

Аргументы мои

Победить не могли

Его пистолет!

Б а л и н т.

Так,

Так,

Ты рехнулся, чудак!

Не тебе превозмочь

Этот дикий кабак,

Вавилонскую ночь!

Х е н к е р  выходит из ванной, на нем темный костюм Виктора. Он демонстративно запихивает в карман револьвер.

Б а л и н т  и  К а р о й.

Что там Цицерон с Руссо?!

Красоте какой ни следуй,

Остается напоследок:

Бей, коли, гвозди, и все!

Х е н к е р (Юлии). Прошлый раз я имел возможность нанести вам лишь короткий визит вежливости. На сей раз я решил воспользоваться вашим гостеприимством на более длительный срок. Я намерен остаться здесь до тех пор, пока полиция не перестанет меня разыскивать. Я не придаю этому серьезного значения. Полицейские лишь делают вид, будто гонятся за мной… Все это из-за репортеров, поднявших шумиху вокруг инцидента. Вы мне разрешите задержаться? Благодарю. Я проведу у вас несколько приятных дней.

Ю л и я. Пожалуй, по этому адресу вы найдете для себя куда более надежное убежище. Вот, возьмите. (Передает ему записку.)

Х е н к е р. А, так это Мелитта, моя дорогая… Это она прислала, не правда ли? Представляю, как она тревожилась. К вам, сударыня, я загляну в следующий раз. (Надевает пальто Кароя. Благодушно.) Военный трофей! При случае пришлю вам его обратно… А ну-ка спойте мне на прощанье песенку! (Уходит.)

Явление семнадцатое

Т е  ж е, без Хенкера.

Балинт порывается броситься за Хенкером.

Ю л и я. Берегись! Он вооружен.

Б а л и н т. Ха-ха! Вооружен! Ну и что же?

Что там Цицерон с Руссо?!

Красоте какой ни следуй,

Остается напоследок,

Бей, коли, гвозди, и все!

Ш а н д о р.

Вот,

Вот

Видишь, что за урод,

Зол и дик,

Славит штык,

Нас пускает в расход.

Б а л и н т.

Так,

Так,

Ты умнеешь, чудак,

Разглядел, что и как,

Но, попавши под танк,

Пропадешь и так и сяк.

Явление восемнадцатое

Т е  ж е  и  Х е н к е р.

Х е н к е р (вбегает, запыхавшись). Полиция! Там, на углу, под газовым фонарем, стоит полицейский.

Б а л и н т (вызывающе). Не теряйте голову, герр капитан! Постарайтесь сохранить хотя бы видимость военной доблести. Действуйте смелее, по-гусарски!

Х е н к е р (вынимает револьвер). Попытаюсь выбраться через сад.

Б а л и н т. Может, прикажете подать вам веревочную лестницу? До чего мне нравятся трусливые романтики!

Х е н к е р. За подобные выпады стоило бы пристрелить вас тут же на месте…

Ю л и я (торопливо). Здесь под окном вход в подвал. По крыше вы легко спуститесь вниз.

Х е н к е р. Одному? В кромешной темноте? Раз вы так хорошо знаете, как пройти…

Б а л и н т. Я тоже знаю. Идите за мной. (Открывает окно, в комнату врывается ветер со снегом. Влезает на подоконник.)

Х е н к е р. А вы пойте, пусть полицейские послушают. (Вылезает вслед за Балинтом.)

Явление девятнадцатое

Ш а н д о р, К а р о й, Ю л и я.

К а р о й.

Философия напрасна. Кто тебя поймет,

Если в споры аргументом входит пулемет?!

Ю л и я (закутавшись в халатик, подбегает к окну, пристально всматривается в темноту). Та-та, та-та, та-та…

Ш а н д о р.

Брось пулеметы и автоматы,

Не нужны баррикады тебе.

Критика чистого разума Канта —

Вот оружье в твоей борьбе!

К а р о й.

Старая песня! Нам брошен вызов.

Логике с пулями не совладать.

Критика чистого разума — бисер.

Стоит ли свиньям ее метать?!

Ш а н д о р.

Варвар, сын сумасшедшего века,

Я твоей логики не признаю!

Поднял я, чтоб защитить человека,

Логику гуманизма мою!

К а р о й.

Речь идет о собственной шкуре.

Если хочешь победу ковать,

То не оружие критикуя,

Надо оружием критиковать!

Ю л и я (у окна). Где же он так долго задержался? Где же ты, мой дорогой?

Явление двадцатое

Т е  ж е  и  Б а л и н т.

Б а л и н т  появляется в окне, садится на подоконник. На лбу у него небольшое красное пятнышко.

Б а л и н т (негромко декламирует).

Бросьте чистые слова!

Красоте какой ни следуй,

Остается напоследок:

Бей, коли и режь — раз-два!

Ю л и я. Мой дорогой, что это у тебя на лбу? Кровь?

Б а л и н т (рассеянно щупает лоб). Ударился, очевидно, обо что-то! (Закрывает окно.)

Ш а н д о р. Мы так хорошо спелись. Не продолжить ли нам дискуссию о гуманизме?

Б а л и н т. Оставь! Мы уже сдали по нему экзамен.

Явление двадцать первое

Т е  ж е  и  В и к т о р.

Входит  В и к т о р. Он в пальто, в руках сверток.

В и к т о р. Я уже собрал свои вещи. Только темного костюма не могу найти. Может, я отнес его в ломбард? Но тогда была бы квитанция.

Б а л и н т (Карою). А тебе, старина, нанесли еще больший ущерб. На наших глазах украли твое зимнее пальто. Возьми мое, оно висит в передней. Мне оно теперь вряд ли понадобится. (Пожимает Карою руку.)

К а р о й. Спасибо тебе.

Б а л и н т. Не стоит благодарности. (Шандору.) Да, не забыть бы. Днем я заглянул в типографию Зрини{32}. Он не прочь издать твои стихи. Отнеси им рукопись.

Ш а н д о р. Старый Зрини с поэтами и разговаривать не станет, пока они не выложат ему деньги на бочку — по меньшей мере четыре сотенных.

Б а л и н т. А ты смело иди к нему и увидишь, он будет с тобой разговаривать. Он ждет тебя.

Ш а н д о р. Первый экземпляр своей книги я посвящу тебе, Балинт.

В и к т о р (Юлии). Если я вам когда-нибудь понадоблюсь, дайте знать… Обещайте мне.

Ю л и я. Обещаю.

В с е, кроме Юлии и Балинта, уходят.

В и к т о р (возвращаясь). Да, чуть не забыл. (Достает небольшой пакетик.) Сливочное масло!.. Немного растаяло. (Уходит.)

Явление двадцать второе

Б а л и н т  и  Ю л и я.

Слышен резкий и частый стук метронома.

Б а л и н т. Увы! От двух тысяч пятисот минут осталось так мало.

Ю л и я. За эти полтора года мы наконец впервые остались наедине. О чем ты думаешь?

Б а л и н т. О чудесном стихотворении размером всего в пять строчек. Я уже давно мечтаю перевести его. Ритм стиха так и звенит у меня в ушах.

Ю л и я (немного обиженно отходит от него). Ладно, не стану тебе мешать.

Б а л и н т (улыбается). А я как раз ищу ответ в твоих глазах.

Ю л и я. Ты всегда его найдешь, стоит только тебе захотеть.

Б а л и н т. Знаю. Я всегда храню в сердце свет твоих очей. Так в зрачках умершего застывает мгновение, за которым уже ничего не последует.

Ю л и я (неторопливо подходит к нему). Где эти стихи?

Б а л и н т (осторожно привлекает ее к себе, напевая, расстегивает на ней халатик).

J’ai cueilli ce brin de bruyère

L’automne est morte souviens t’en

Nous ne nous verrons plus sur terre

Odeur du temps brin de bruyère

Et souviens toi que je t’attends.

Темнеет. Слышится стук метронома.

Б а л и н т. Светает. (Напевает перевод стихов.)

Я сорвал эту веточку вереска,

Помни, осень мертва давно…

Слушай же, Юли!

Ю л и я (выходя из ванной в одной юбке). Уже солнце взошло! (Улыбается, глядя на Балинта, натягивает чулки.)

Б а л и н т. Представь себе, Юли, вот сейчас где-то в Сербии или в Советской России собирается в поход против фашистских захватчиков молодой поэт. Голова его полна поэтическими замыслами. Ему, должно быть, тоже хочется перевести стихи Аполлинера{33}.

Ю л и я (застыв в ожидании, серьезно на него смотрит). Ну и?..

Б а л и н т (с горечью). И этот поэт сознает, что поступит правильно, если пристрелит меня, как бешеную собаку! (Отворачивается.) Если хочешь проводить меня на вокзал, бери пальто.

Ю л и я. Конечно, хочу… (Быстро одевается.)

Б а л и н т. Ты была права. Вторая строка у меня поначалу как-то не получалась… Послушай теперь:

Я сорвал эту веточку вереска,

Помни, осень мертва давно.

На земле мы с тобой не встретимся.

Запах времени, запах вереска!

Но я жду тебя все равно.

Ю л и я (оцепенев). Что это?

Б а л и н т. Стихотворение «Прощание», автор Аполлинер… Ну, как, тебе нравится?

Юлия стоит молча, по ее щекам катятся слезы.

Спой и ты, моя хорошая, и сердце перестанет ныть.

Я сорвал эту веточку вереска,

Помни, осень мертва давно…

Ю л и я.

Я сорвал эту веточку вереска,

Помни, осень мертва давно…

Б а л и н т.

На земле мы с тобою не встретимся…

Ю л и я. Нет, нет! Я не могу! Только не это!

Б а л и н т (нежно).

На земле…

Ю л и я.

На земле…

Б а л и н т (берет ее за руку).

…мы с тобою не встретимся…

Ю л и я.

Не встретимся.

Б а л и н т.

Запах времени, запах вереска!

Но я жду тебя все равно.

(Поднимает с пола сундучок.)

Ю л и я (не поет, а говорит тихо). Но я жду тебя все равно.

З а н а в е с.

Действие третье

Пролог

Б а л и н т  и  Ю л и я  стоят перед темным занавесом в правом и левом углах авансцены, прожектор освещает только их лица.

ПЕСНЯ О ВЕРНОСТИ И О ДЕСЯТИ ТЫСЯЧАХ СЛУЧАЙНОСТЕЙ

Б а л и н т.

Огромная ночь нас накрыла с тобой

И поглотила нашу любовь.

Где мне найти тебя?

Всюду опасность, на каждом шагу,

Приободрить я тебя не могу.

Зачем развела нас судьба?

Что она делает в эту минуту?

Ю л и я.

Грустно ли милому в эту минуту?

Голодно? Холодно? Тяжко ли? Худо?

Думает о любимой своей?

Б а л и н т.

Я должен быть рядом с ней.

Любимая ждет меня день и ночь.

Должен идти к ней, должен помочь.

Ничто удержать меня не должно…

Ни оружье, ни топи, ни шквал огня,

Ничто уже не удержит меня.

Ю л и я.

Но я жду тебя все равно…

Прожектор, освещавший Юлию, гаснет.

Б а л и н т.

Я иду, я иду,

Отведите беду,

Помогите мне, десять тысяч случайностей.

Вы, которые могут меня убить,

Вы, которые могут меня укрыть,

Помогите вы мне, пожалуйста.

Я иду,

Иду,

Отведите беду,

Помогите,

Добрые случаи!

Вы играете

Нашей

Судьбой,

Защитите

Нашу любовь!

Хоть однажды

Меня послушайте!

Я иду! Иду!

Сквозь ад

Кромешный.

Где башня?

Нет башни.

Зола, головешки…

Я в снегу, я в крови…

Десять тысяч случайностей,

Помогите нашей любви,

Пожалуйста…

Десять тысяч удач,

Камыши и рвы,

Сохраните меня

Во имя любви,

Отведите

Десять тысяч случайностей

Злобных,

Приведите

Десять тысяч случайностей

Добрых.

В развалинах Запад,

Восток в огне…

Десять тысяч случайностей,

Будьте добры ко мне!

Неужели встретиться нам не дано?!.

Г о л о с  Ю л и и.

Но я жду тебя все равно…

Б а л и н т.

Иду…

Прожектор гаснет. Короткое музыкальное интермеццо.

Занавес поднимается.

Прошло полгода. Война уже кончилась. На дворе весна. Слышны гудки автобуса. Та же комната, но теперь в стене зияет безобразная круглая дыра.

Явление первое

К р и т и к, к о м е н д а н т  П В О, В и к т о р.

На сцене  к р и т и к, в дверях бывший участковый  к о м е н д а н т  ПВО, но его трудно узнать, теперь это солидный на вид господин, управдом, а может, и домовладелец.

К р и т и к (словно продолжая разговор между Балинтом и Юлией в конце второго действия). И он пустился в путь. Вот все, что мы о нем знаем. А «дальше тишина»… — как сказал Гамлет… Что с ним сталось? Кто знает… (Бывшему коменданту.) Что вам о нем известно?

К о м е н д а н т (немного помолчав). О ком?

К р и т и к. О поэте, который здесь жил.

К о м е н д а н т. Тут никто не жил. (В упор смотрит на него.)

К р и т и к. Он жил здесь.

К о м е н д а н т. Что вы хотите о нем узнать?

К р и т и к. Нас интересует решительно все. Расскажите все, что вам известно.

Пауза.

К о м е н д а н т. Я хочу знать, почему вы им интересуетесь? Вы из полиции? Родственник из-за кордона? Или…

К р и т и к. Я литературовед.

К о м е н д а н т. Так какое же вы имеете право все разнюхивать? Смотрите, как бы я сам за вас не принялся! (Уходит.)

К р и т и к. За меня? Моя жизнь — чистая страница, ничем не запятнана! Хотя она и полна противоречий. Я хвалил Балинта в глаза, неодобрительно отзывался о нем в печати, теперь оплакиваю его.

Входит  В и к т о р, исхудалый, довольно обтрепанный, словно только что вырвался из концлагеря, в руках у него сверток.

В и к т о р. Что вы здесь делаете?

К р и т и к. Собираю биографические данные о безвременно погибших писателях. Сборник выйдет в роскошном библиофильском издании, в черном кожаном переплете, на тончайшей бумаге. Под моей редакцией. Может, вы тоже подпишетесь?

В и к т о р. Вы знали их?

К р и т и к. Я автор первой обстоятельной рецензии о творчестве Балинта. (Самодовольно улыбается.) Прайда, я тогда его сурово раскритиковал.

В и к т о р. Ах, это были вы! Как же, помню. (Презрительно смерив взглядом критика с головы до ног, кивает головой. Негромко насвистывает мотив песенки «В сафьяновом ты выйдешь переплете…». Затем, осмотревшись, с внезапной горечью, даже с отчаянием.) Быть того не может, что его уже нет в живых. Знаете ли вы, как ждали его возвращения!

К р и т и к. Что, кстати, стало с ней? С его женой?

В и к т о р. Я был тут. Стояла зима. Фронт проходил совсем близко, за две улицы отсюда… (Поднимает воротник куртки и останавливается на пороге, словно только что вошел.)

Критик остается в глубине сцены и внимательно наблюдает за тем, что происходило несколько месяцев назад и что теперь воскрешает Виктор.

(Тихо.) Добрый вечер!.. Алло! Юлия! Вы дома? (Чиркает спичкой и, прикрывая ее пламя ладонью, осматривается по сторонам, затем пробирается вперед ощупью, словно бредет в потемках.) Что это? Здесь кто-то свистит… (Как бы обнаружив на электрической плитке чайник.) Гляди-ка! В чайнике кипит вода! Кто-то, верно, собирался пить чай. (Делает вид, будто выключает плитку.) Какое обнадеживающее зрелище — обнаружить вдруг на необитаемом острове кипящий чайник. С превеликим удовольствием выпил бы чашку чая. Но будет вежливее дождаться хозяйку… Гостю не подобает самому наливать себе чай, пусть ждет, пока угостят. Я вычитал это в «Книге о правилах хорошего тона». Но ни в одном кодексе не сказано, какой этикет надо соблюдать, поедая падаль. Неужели и для потребления конины надо ждать появления хозяйки?

Музыка.

ПЕСНЯ ОБ ЭТИКЕТЕ

О, этикет, о, этикет,

Чему нас учит этикет?

Что рыбу не едят ножом?

Мы это знаем с детских лет!

Но почему не рассказал,

Ох, этикет, ох, этикет,

Чем элегантней на тот свет

Отправить — газом ли, штыком?

Эх, этикет, эх, этикет,

От мертвецов тебе привет!

О, этикет, о, этикет,

Чему нас учит этикет?

Как ручки дамам целовать?

Мы это помним с юных лет.

Но почему не рассказал,

Ох, этикет, ох, этикет,

Как хоронить детей и мать,

Когда на бедных рухнет дом?

Эх, этикет, эх, этикет,

От мертвецов тебе привет!

О, этикет, о, этикет,

Чему нас учит этикет?

Ты учишь нас, когда пиджак

Надеть, когда напялить фрак,

Но ты, пожалуйста, скажи,

Ох, этикет, ох, этикет,

Когда одолевают вши,

Чесаться надо или нет?

Эх, этикет, эх, этикет,

От мертвецов тебе привет!

О, этикет, о, этикет,

Чему нас учит этикет?

Какую обувь и когда

Носить нам надо, господа,

Но не сказал нам — вот беда! —

Ох, этикет, ох, этикет,

Что надо на ноги надеть,

Когда ступней обеих нет.

Эх, этикет, эх, этикет,

От мертвецов тебе привет!

Вот видите, сколько проблем создает человеку война.

Шум за сценой.

К р и т и к. И тогда пришла Юлия?

В и к т о р. Нет, не Юлия.

Явление второе

В и к т о р, М е л и т т а.

Входит  М е л и т т а  в пальто.

М е л и т т а. Добрый день. Целую вечность вас не видела.

В и к т о р. Вы меня узнаете?

М е л и т т а. О, конечно! Поскольку нынче усы только у тех, кто их прежде не носил, а те, у кого они были, избавились от них. Мне нетрудно было догадаться, кто вы… Где Юлия?

В и к т о р. Я жду ее. А как поживает господин судья?

Музыка.

М е л и т т а. О, Лала? Лучше не спрашивайте. Он укладывается. А я вот хожу по городу и прощаюсь с друзьями. И что за странность: люди, которых я любила, остаются здесь, а те, кого терпеть не могла, уезжают с нами.

ПРОЩАЛЬНАЯ ПЕСНЬ МЕЛИТТЫ

Прощай, дорогой Будапешт мой,

Прощай, моя светлая ночь!

Все тонет уже в тьме кромешной.

Отсюда уеду я прочь!

О роскошь, былая химера,

Куда ты ушла? Отзовись!

Прощайте, мои кавалеры,

Прощай, моя сладкая жизнь!

Ведь все промелькнуло так быстро.

Не верю, что юность была!

Однажды на бале юристов

Мы встретились с ним — о-ла-ла!

И как дерзновенно и просто,

Как бешено сразу сошлись!

Прощайте, мои сумасбродства,

Прощай, моя сладкая жизнь!

Где роскошь прекрасных отелей?

Изящный интим номеров?

Где скрипки цыганской веселье?

Разгулье ночных кабаков?

Где загородная поутру

Прогулка? Хотя бы приснись!

О, как ты мила и беспутна

Была, наша сладкая жизнь!

А где королевское дерби?

Журфиксы, балы, вечера!

И лето в поместье, в деревне?

Где жизнь, что была как игра?

О, сколько имели мы! Сколько!..

Оплачен был каждый каприз…

Хоть это и больно и горько,

Прощай, моя сладкая жизнь!

Передайте Юлии мой привет. Ее я тоже любила. И она, понятно, тоже остается здесь… Нет, пожалуй, не говорите ей ничего. Не выношу слезливых прощаний-расставаний. А для чего же я сама хожу, прощаюсь со всеми? (Пожимает плечами, идет к выходу.) А вот и бухарский ковер. Мы тут сидели. Здесь висела маленькая картина Пикассо, а вот тут — нет, не подсказывайте — пейзаж Чонтвари. (С порога.) Представьте себе, друг мой, до чего ужасно будет для меня состариться в компании с мадам Залавари, скажем, где-нибудь в Австралии! (Уходит.)

Явление третье

В и к т о р, затем  Ю л и я.

В и к т о р (вслед Мелитте). Алло!.. Ушла, значит! Как-то забыл спросить ее, какова судьба солдатских сирот, отцы которых погибли на войне? Надеюсь, их не запакуют и не увезут вместе с вещами. Предпочитаю, чтобы благотворительность имела свои пределы. (Закуривает.)

Слышится какой-то шум.

А вот и Юлия. Все-таки стоило соблюсти этикет.

Г о л о с  Ю л и и (за сценой). Ау! Ау!..

Входит  Ю л и я  в плаще, с маленьким чемоданчиком.

Ю л и я. Дорогой мой!

В и к т о р. К сожалению, это не он, а всего лишь я.

Ю л и я (застыв в дверях). А я была так уверена, всем сердцем чувствовала, что сегодня он непременно вернется. Я бежала по лестнице, думая, а вдруг он уже здесь. В передней я почувствовала запах табачного дыма. И вот… (Садится.) Зачем вы меня обманули? (Пауза. С раздражением.) Вы хоть бы свет зажгли!

В и к т о р. Вы все еще надеетесь?

Ю л и я. Да, надеюсь! Я уверена — он вернется. Октябрь всегда был для него счастливым месяцем.

В и к т о р. Вы продрогли… Вся дрожите. (Плотно закрывает окна, заклеенные черной бумагой.)

Ю л и я. Надежда вдруг покинула меня. Вот почему я зябну.

В и к т о р. Вода в чайнике закипела, я выключил плитку.

Ю л и я. Спасибо. (Встает.) Я оставила чайник на плитке только потому, что думала, а вдруг он придет! (Зажигает свет.) Он наверняка вернется. (Улыбается.) Вот видите, мне уже совсем не холодно. Хотите чашечку чая?

В и к т о р. Спасибо.

Ю л и я (рассеянно). Что это вы усы отрастили? Думаете, они вас украшают? Кому вы хотите понравиться?

В и к т о р. Жандармам на улице.

Ю л и я. Я вас так давно не видела. Вы — неверный друг, совсем позабыли меня.

В и к т о р. Но ведь я же говорил, что приду, если только понадоблюсь вам.

Ю л и я (протягивает ему чашку чая). А разве сейчас вы мне нужны?

В и к т о р. Да. Я пришел, чтоб увести вас отсюда.

Ю л и я. Куда?

В и к т о р. В более надежное место.

Ю л и я. Я никуда отсюда не уйду.

В и к т о р. Это необходимо. Вас будут здесь разыскивать. Поймите же — вы в опасности.

Ю л и я. Чего доброго, прольете свой чай. И на том спасибо, что предупредили. Придется мне тоже отрастить усы. Тогда уж меня никто не узнает.

В и к т о р. Вам грозит смертельная опасность.

Ю л и я. Смертельная опасность? Как это понять?

В и к т о р. Я принес вам книгу, полистайте ее.

Ю л и я. Что это?

В и к т о р. Список политически неблагонадежных лиц, составленный органами внутренних дел. В алфавитном порядке, как в телефонной книге. Вы найдете в нем и свое имя.

Ю л и я. Какая скрупулезная точность! С каким знанием дела составляют черные списки…

В и к т о р. Можете поискать в нем и мое имя.

Ю л и я. Ваше?

В и к т о р. Иначе говоря, человека, по чьим документам я нелегально вернулся на родину. Не думал, что он такой порядочный человек. Даже в черный список занесен. Вот, прочтите и сразу станете относиться ко мне с большим уважением.

Ю л и я. Да перестаньте вы! Чем-чем, а уж политикой-то вы никогда не занимались.

В и к т о р. Но теперь я просто обязан заниматься ею. Не могу же я опозорить присвоенное мною чужое имя! Сожалею, что до сих пор не старался стать героем. Уж если меня повесят, так пусть за собственные поступки. Разве не так? В этом есть что-то вдохновляющее. Но погибать под чужим именем глупо. Пойдемте со мной.

Ю л и я (отрицательно качает головой). Если Балинт вернется и не найдет меня здесь, он придет в отчаяние.

Стук в дверь.

Я знала! Это он!

Явление четвертое

Те же и  т р и  в о л х в а.

Входят  т р и  в о л х в а — демобилизованные ополченцы, веселые и печальные, цепляющиеся за свое благодушие, как за спасательный круг, и, кто знает, может, оно и в самом деле помогло им остаться в живых. Говорят то речитативом, то прозой.

В о л х в ы.

Добрый день и добрый вечер!

Доброго вам всем досуга!

Мы три ваших лучших друга,

Три волхва, и каждый стар,

Валтасар, Мельхиор, Гаспар!

Г а с п а р.

Здесь живет поэт?

М е л ь х и о р.

Вернее,

Здесь поэт когда-то жил?

В а л т а с а р.

Что певцом родного края

Называться заслужил?

Ю л и я. Что с ним? Откуда вы пришли? Что он просил мне передать?

В а л т а с а р.

Мы из тех краев, откуда

Возвращенье, словно чудо.

В и к т о р. Кто вы?

Г а с п а р.

Три волхва, три старых друга.

М е л ь х и о р.

Держимся мы друг за друга.

Г а с п а р.

Будь то снег, иль град, иль дождь.

М е л ь х и о р.

Будь то грязь по пояс…

Г а с п а р  и  М е л ь х и о р.

Что ж,

Затянувши пояс туго,

Держимся мы друг за друга,

Три волхва, и каждый стар.

В а л т а с а р.

Валтасар, Мельхиор, Гаспар.

В с е  в м е с т е.

Мы смеялись над сержантом,

Перед нашим лейтенантом

Танцевали на снегу.

Забавляя генералов,

Поедали тараканов,

Шли из ада

В ад кромешный

И попали в Будапешт мы.

Привела нас темнота.

Остальные навсегда

Под сугробами остались.

Тот, кто не шутил, загнулся,

Те, кто не плясал, тем «aus».

И капут тому болвану,

Кто не лопал таракана,

Дорогого таракана!

В и к т о р. Ишь как разошлись! Кого вам надо?

Г а с п а р. Супругу поэта.

М е л ь х и о р. Точнее, его вдову.

В а л т а с а р. Ту, которую мы чтим музой поэта, увенчанного лаврами, — певца нашей многострадальной родины.

Пауза.

Ю л и я. Что с ним? С моим мужем?

Г а с п а р. Словом… скапутился он, значит.

М е л ь х и о р. Капут!..

В а л т а с а р. Аус… или, как бы это сказать?..

Ю л и я. Это неправда!

В а л т а с а р. Мы сами видели, как он повалился на снег.

Ю л и я. Вот и неправда! Он встал и пошел дальше.

В а л т а с а р. Увы! Этого мы не видели.

М е л ь х и о р. Будь правда на вашей стороне, мы были бы рады.

Г а с п а р. Такого не бывает, чтобы павший встал из снега.

Ю л и я. Вы его не знали. Вы только видели его. Да и то не его, а кого-то другого, какого-нибудь беднягу, который, возможно, споткнулся и упал на снег. Вы пришли не по адресу.

Г а с п а р. Как это так — мы его не знали?

В а л т а с а р. Стихотворца?

М е л ь х и о р. Увенчанного лаврами поэта?

В а л т а с а р. Кто же, как не мы, зачитывались его стихами?

Г а с п а р. Именно нам он доверил свои последние строки.

М е л ь х и о р. Свой завет.

Г а с п а р. Мы запомнили его наизусть.

М е л ь х и о р. Наша память не подвластна цензуре.

В а л т а с а р. Наши черепные коробки крепки.

Г а с п а р. Ни один шпик не просунет туда носа.

М е л ь х и о р. Вы понимаете нас, сударыня?

Г а с п а р. Мы принесли вам последние стихи вашего мужа. Всего три строфы… (Мельхиору.) Начинай!

М е л ь х и о р. Ты начнешь!

Г а с п а р. О да, разумеется… Он… как бишь его. Вот только первое слово не могу вспомнить. Подскажи-ка!

В а л т а с а р. Я умею лишь продолжать… Начинаешь всегда ты.

М е л ь х и о р. Тогда продолжай…

В а л т а с а р. Я продолжаю, если кто-то уже начал.

Г а с п а р. Беда в том, видите ли, что в дороге меня сильно контузило в голову при взрыве гранаты. И вот теперь я иногда за-за-заикаюсь.

М е л ь х и о р  и  В а л т а с а р (успокаивают его). Ничего, не тужи… Все обойдется!.. Забудь…

Г а с п а р. Но-но-но ведь…

Ю л и я. Что он велел мне передать?

М е л ь х и о р. Сейчас пройдет приступ и он заговорит.

Г а с п а р. Приступ! Атака! Так-так-так-так-так… Трах-тарарах! Бум!

В а л т а с а р. Знакомый ритм. Вот он! Тата-тити-та-ти-ти-та-та…

М е л ь х и о р. Та-та! Так! Так! «Вижу», я помню, это слово было. Та-ти-ти! Вижу!

Г а с п а р. Бах! Ти-и-и! Та-та-ти-ти-ти-та-та! Бах!

Ю л и я (затыкает уши). Боже мой!

В о л х в ы. Бах! Трах-тарарах!

В и к т о р. Попытайтесь все-таки припомнить… Его слова!

Г а с п а р. У нас память отшибло.

М е л ь х и о р. А ведь в пути мы все время повторяли про себя…

Г а с п а р. Мы теперь никак не можем вспомнить ни строчки! Увы!

М е л ь х и о р. Да где вам понять, что нам пришлось пережить!

Г а с п а р. Вот они здесь, у меня в голове! Слова так и просятся на язык. А начать не могу! Поэт наказал мне: «Коль скоро я умру, Гаспар, разыщи Юлику и прочти ей мои последние стихи!» Почему же я не могу их вспомнить? Почему?

М е л ь х и о р. Потому что тебя сильно контузило взрывной волной.

В а л т а с а р. Будьте покойны, сударыня, когда-нибудь мы их вспомним.

М е л ь х и о р. И тогда уж скажем вам без запинки, слово в слово!

Г а с п а р. Я еще вернусь к вам.

В и к т о р (спокойно). Хорошо. А теперь идите-ка к себе домой.

Волхвы идут к выходу, то и дело останавливаясь и скандируя ритм забытых стихов. У порога они смотрят на небо.

М е л ь х и о р. Вот только что было на языке.

Г а с п а р. А у меня в голове.

В а л т а с а р. А у меня в сердце…

В с е  в м е с т е (кланяясь). Желаем вам доброй ночи! (Уходят.)

Явление пятое

В и к т о р  и  Ю л и я.

Ю л и я (падает на стул). Они говорят — сами видели…

В и к т о р. Почти всем там один конец.

Ю л и я. Но эти же вернулись домой!

В и к т о р. Да, домой… В дом умалишенных. Отныне их приют там.

Ю л и я. Меня снова знобит.

Виктор укрывает ее шинелью.

А что будет, если они вернутся?

В и к т о р. Еще не самая большая беда, если вернутся эти.

Ю л и я (встает). Я ничего с собой не возьму. (Осматривается.) Чайник я все же поставлю на плитку. Если он не вернется, к утру загорится весь дом. (Оживленно.) Когда мы сюда перебрались, то дали обет никуда больше отсюда не уходить, поклялись жить только друг для друга и для человечества. Так сказал Балинт.

В и к т о р (тихо). Да.

Ю л и я (еще более оживленно). Мы задумали повесить вот сюда картины, мечтали приобрести много мягких ковров, к книжной полке поставить торшер. И еще мы хотели обзавестись электрической кофеваркой. Но у нас ни на что не было денег. Наша жизнь прошла среди голых стен. (Помолчав немного, запевает, изливая всю свою горечь.)

ПЕСНЯ О ПОДЛОМ МИРЕ

Подлый мир,

Презренный клоун, гнус!

Как глумился ты над красотою.

Притупил к любви и жизни вкус…

Только ты не справился со мною!

Бейся, сердце!

Вырвись из тюрьмы!

Разве не живет в нас жажда дела?

Разве ужасов не нагляделись мы?

Не достигла ненависть предела?

Рухни, подлый мир, сгори в огне!

Ты не выдержишь такого гнева!

Смерть над нами скачет на коне,

Падают на нас земля и небо.

(Плачет. Кончив петь, оглядывается и вдруг мягко и с некоторой гордостью.) Надо бы снова написать что-нибудь на стене. Пусть узнают, что мы жили здесь…

Снаружи слышен шум, топот ног.

В и к т о р (обняв Юлию за плечи). Идемте!

Явление шестое

Т е  ж е  и  Х е н к е р.

Входит  Х е н к е р, на нем форма капитана СС, позади него  с о л д а т.

Х е н к е р. Я вам не помешал? (Обернувшись, отдает приказ.) Двое остаются здесь, остальные — марш на чердак! (Юлии.) Простите за неожиданный визит. Ничего не поделаешь, служба! (Пришедшему с ним солдату.) Ты обойдешь тут все. В ванной, если память мне не изменяет, имеются потайные стенные шкафы. Обыщи всю квартиру!

С о л д а т  уходит.

(Фривольно, с явным желанием развлечь даму.) Дезертиры с особым пристрастием прячутся за дамскими нижними юбками. Нередко мы пристреливаем их в ящиках для грязного белья. Им свойственны извращенные вкусы.

Ю л и я. Кого вы теперь разыскиваете?

Х е н к е р. Трех типов. Утром они околачивались возле Цепного моста{34}, а теперь их видели здесь, в этом районе. Проверить их документы так и не удалось… Кстати, что с вашим дражайшим супругом?

Ю л и я. Он на военной службе.

Х е н к е р. Браво! (Подходит к ней, ближе.) Неужели вы меня боитесь?

В и к т о р. Мы как раз собрались уходить.

Х е н к е р. Кто вы такой? (Жестом показывает, чтобы Виктор предъявил документы.)

В и к т о р (спокойно). Я эксперт-ювелир. Меняю серебро на золото, золото на брильянты, их легче упаковать или припрятать.

Х е н к е р (пристально смотрит на него). Вот это, пожалуй, меня может заинтересовать.

В и к т о р. Я рассчитываю на нашу сговорчивость и готовность пойти на сделку. Речь идет о солидной партии драгоценностей.

Х е н к е р. Приложу все старания.

В и к т о р (Юлии). Нам пора идти. (Пропускает вперед Юлию, делает движение, словно хочет пойти за ней, но возвращается, опускает воротник куртки и снова превращается в Виктора послевоенного времени. Подходит к критику и устало опускается на свой узел.) Вот как все происходило при моем последнем посещении этой квартиры.

Хенкер застывает, словно восковая фигура, на лице у него полугримаса, полуулыбка, в руке — визитная карточка Виктора.

К р и т и к. Дальше! Что было дальше?

В и к т о р. Не знаю. Меня уже здесь не было, я ушел.

К р и т и к (указывая на Хенкера). А меня все-таки крайне занимает, не было ли обнаружено при обыске что-нибудь интересное: письма, дневники? Не мог бы нам об этом поведать тот пресловутый капитан?

В и к т о р. После войны его казнили как военного преступника… В живых не осталось ни одного очевидца, кто мог бы рассказать, что здесь произошло.

С о л д а т (появляясь, зычным голосом). Поэт встретился со своей женой! Я тому живой свидетель.

К р и т и к. Все ясно… Типичный случай рождения живой легенды.

С о л д а т. Поэт вернулся домой и встретился…

К р и т и к (перебивает его). Вот оно, классическое проявление народной фантазии! По крайней мере сотня очевидцев утверждали, что видели Петёфи после его гибели. Они клялись, что видели его собственными глазами.

С о л д а т. Поэт вернулся домой и встретился со своей супругой. Я готов подтвердить под присягой, что именно так и было. (Отдает честь Хенкеру.) Осмелюсь доложить — ничего подозрительного я не обнаружил.

Х е н к е р (выходит из состояния неподвижности, начинает насвистывать; как бы вскользь). А что ты вообще обнаружил?

С о л д а т. Тут все пусто, и гардеробы, и чуланы.

Х е н к е р. Голодранцы! Я заберу солдат и проверю соседний дом, а ты оставайся тут.

С о л д а т. Слушаюсь.

Х е н к е р. При первом же подозрительном шорохе открывай огонь. (Уходит.)

Явление восьмое

С о л д а т, затем  Б а л и н т  и  д е з е р т и р.

С о л д а т (насвистывает, опускает винтовку, смотрит на чайник, дотрагивается и, обжегшись, отдергивает руку. По-домашнему располагается у чайника, словно пастух у костра в степи. Поет на мотив чувашской песни.)

Грязь и дождь, все грязь да дождь.

Скоро ли домой придешь?

Вижу, Тисса впереди,

Только силы нет идти.

Раз-два, раз-два, улыбнется ли судьба?!

Б а л и н т (осторожно выдавливает оконное стекло и вскакивает на подоконник; тоном приказа). Руки вверх!

Солдат поднимает руки.

(Соскочив с подоконника, хватает винтовку солдата и кричит в окно.) Заходи и ты! Вот мы и дома.

К р и т и к (ликующе). Вот оно влияние бульварной литературы, низкопробного чтива, возбуждающего фантазию! Сущая разбойничья романтика!

Тем временем в окно влезает  д е з е р т и р.

Б а л и н т. Садитесь, гостями будете!

Садятся у электроплитки, греют руки.

(Солдату.) Я же сказал тебе: садись!

С о л д а т. Слушаюсь! (Садится.)

Д е з е р т и р. И этот уже признал тебя командиром.

Б а л и н т. Сколько вас здесь?

С о л д а т. Вместе с капитаном шестеро.

Б а л и н т. Ты и себя к ним причисляешь?

С о л д а т. Без меня их пятеро.

Б а л и н т. Ты откуда?

С о л д а т. С улицы Юллём.

Б а л и н т. С улицы Юллём… Ее отсюда из окна видно.

С о л д а т. Авось и мне когда-нибудь посчастливится вернуться домой… А вы что, дезертиры? Как это вам удалось?

Б а л и н т. Нас свел случай. Если посчитать — ты девять тысяч девятьсот девяносто девятый, с которым нам довелось повстречаться по счастливой случайности.

С о л д а т. Нелегким был, должно быть, ваш путь.

Б а л и н т. Я уже начинаю забывать об этом.

С о л д а т. Вам-то уже хорошо.

Б а л и н т. Здесь дома никого не было?

С о л д а т. Были.

Б а л и н т. Женщина?

С о л д а т. Да.

Б а л и н т. Она была одна?

Солдат молчит.

(Оживленно.) Наверно, пошла в магазин, посмотреть, что можно купить. (Встает, идет к книжной полке. Перебирает книги.) Ей удалось-таки и мои книги выкупить.

С о л д а т. Вы ее ждете?

Б а л и н т. Ее.

С о л д а т. И детишки есть?

Б а л и н т. Пока только уголок для люльки…

С о л д а т. Тогда надо заиметь люльку, а остальное само приложится.

ВАРИАЦИИ НА ЧУВАШСКИЙ МОТИВ

Б а л и н т.

Иней, утренник, туман,

Осыпается платан,

И тоскливою зимой

Ты прощаешься со мной.

Раз-два, раз-два, улыбнется ли судьба?!

Д е з е р т и р.

Ох, какие холода,

Хоть пылают города.

А ведь греют сердце мне

В печке жар да свет в окне!

Раз-два, раз-два, улыбнется ли судьба?!

С о л д а т.

Трупы не погребены,

Спят вдоль снежной целины.

А когда растает снег,

Ты куда их денешь всех?

Раз-два, раз-два, улыбнется ли судьба?!

Б а л и н т.

Осень, не видать ни зги,

Но грохочут сапоги.

То солдат домой спешит,

Прячется любовь, дрожит.

Раз-два, раз-два, улыбнется ли судьба?!

Стук захлопнувшейся входной двери.

Балинт и дезертир вскакивают.

С о л д а т. Ступайте в ванную! Патруль не станет искать вас в стенном шкафу… Это уж наверняка!

Д е з е р т и р. Берегись! Он обманет нас! (Вылезает в окно.)

Балинт с винтовкой солдата тоже пятится к окну.

С о л д а т (мирно). Если вы заберете мою винтовку, меня вздернут на виселицу.

Балинт возвращает ему винтовку, озирается, куда лучше бежать. Снаружи доносится свист.

Б а л и н т. Сюда, говоришь, лучше? (С раздражением.) Снова игра нелепого случая. (Уходит в ванную.)

Солдат стоит перед ванной, словно на часах, не сводя глаз с входной двери.

Явление девятое

С о л д а т, Ю л и я, к о м е н д а н т.

Входит  к о м е н д а н т  с  Ю л и е й.

К о м е н д а н т. Следуйте за мной.

Ю л и я. Что вам от меня нужно?

К о м е н д а н т (с автоматом в руке, чувствует себя хозяином положения). Вы тоже собирали здесь воспламеняющиеся бумаги. Не отпирайтесь! Вы тоже горланили на весь дом, что так долго продолжаться не может.

Ю л и я. Я не пойму, о чем вы.

К о м е н д а н т. Вы умышленно нарушали распоряжения по противовоздушной обороне. Устраивали иллюминации… (Внезапно.) Где бухарский ковер?

Ю л и я (с усмешкой). Здесь.

К о м е н д а н т. Где?.. Куда вы его упрятали? (Еще более распаляясь.) А картины?

Ю л и я. Снимайте их сами.

К о м е н д а н т. Меня вы не проведете! Мне, как должностному лицу, донесли, будто бы политически неблагонадежные элементы, чьи имена занесены в список подозрительных лиц…

Ю л и я. Я не понимаю, о ком вы говорите.

К о м е н д а н т. Есть список! И в нем все подозрительные личности! Вы, может быть, отрицаете?

Ю л и я. Я отрицаю все. Оставьте меня в покое и уходите.

К о м е н д а н т. А иллюминации?..

Ю л и я. Да, отрицаю. Уходите вон!

К о м е н д а н т. Какие-то бумаги. Подозрительная компания. Муж дезертир.

Ю л и я. Вы явно путаете меня с кем-то другим…

К о м е н д а н т. Все станет ясным на набережной Дуная{35}.

Солдат хочет вмешаться.

Отставить! Здесь командую я!

Солдат застывает по стойке «смирно».

Марш!

Явление десятое

Т е  ж е  и  Б а л и н т.

Б а л и н т (выходя из ванной). Ну, будет! Довольно!

Юлия тихонько вскрикивает, но тут же замолкает.

К о м е н д а н т. Так это вы, значит! Вас-то мы и ждали. (Юлии.) Вот и супруг ваш прибыл.

Ю л и я. Я не знаю этого человека.

К о м е н д а н т (Балинту). А вы? Знаете ли вы эту разыскиваемую сыскной полицией преступницу?

Юлия дает знак, чтоб он ответил отрицательно.

Б а л и н т. Нет. Не знаю.

К о м е н д а н т. Это ваша жена. Она стояла вот тут и пела, что уже не долго продлится.

Б а л и н т. Моя жена сидела дома в красном платье.

Музыкальный фрагмент из песни «Только ты».

К о м е н д а н т (вне себя от снова, Юлии). Вы отрицаете, что проживали в этой квартире?

Ю л и я. Я жила в другом доме. Через окошечко, выходившее в узкий двор…

Музыкальный фрагмент из песни «Помнишь солнечный луч».

…каждое утро на одну минуту заглядывал солнечный луч.

К о м е н д а н т. А что вы делали, когда…

Ю л и я (перебивает). Восьмого июля тысяча девятьсот тридцать девятого года я уехала с мужем в Италию.

Мелодия песни «Поедем в Италию».

Я отчетливо помню маршрут нашего путешествия: Умбрия, Сицилия… (Чуть не расплакавшись.) Мы плыли в гондоле по Большому каналу.

К о м е н д а н т (внезапно, Балинту). А вы?

Б а л и н т. Я в ту пору репетировал двух провалившихся гимназистов.

К о м е н д а н т (подходит к нему ближе). А ковры? Скажите, куда девались ковры?

Б а л и н т. Моего заработка на ковры не хватало.

К о м е н д а н т (яростно). Врете! Я докажу, что вы оба нагло врете! Где бумаги? Рукописи? (Вытаскивает из кармана листок бумаги.) Вся эта макулатура легко воспламеняется. (Протягивает листок Юлии.) Что это? Читайте!

Ю л и я (читает). «Прощание». Стихотворение Аполлинера.

К о м е н д а н т (Балинту). Станете отпираться? Это написали вы, это ваш почерк. Читайте!

Б а л и н т (читает). «Я сорвал эту ветку вереска… Осень мертва давно…» (Неожиданно.) А что такое вереск?

К о м е н д а н т. Здесь только я вправе задавать вопросы. Говорите о стихах.

Б а л и н т. Превосходные стихи… И перевод вполне удался.

К о м е н д а н т (сует листок под нос Юлии). Что вы скажете насчет этого почерка? Вы узнаете его?

Ю л и я. Вижу, что это почерк смелого и одаренного человека.

К о м е н д а н т. Ага! Вот оно что!

Ю л и я. Мне приходилось заниматься графологией… «Осень мертва давно»…

К о м е н д а н т. Молчать! Я запрещаю вам разговаривать между собой!

Ю л и я. Я читала стихи.

К о м е н д а н т (Балинту). Вы признаетесь?

Б а л и н т. «На земле мы с тобой не встретимся».

К о м е н д а н т. Я же сказал!

Б а л и н т (берет у него из рук листок). Это здесь написано.

Ю л и я. «…мы с тобой не встретимся…».

К о м е н д а н т. Молчать!

Ю л и я. «Но я жду тебя все равно…». Это тоже здесь написано.

К о м е н д а н т. Не подлежит никакому сомнению, что вы тут жили. Личность ваша установлена, вы опознаны…

Б а л и н т. Люди, которые тут жили, мечтали жить только друг для друга и для человечества… Нам этого не удалось. Мы не те люди.

В и к т о р (в глубине сцены, с невольной радостью в голосе). Спаслись?

С о л д а т. Нет. Вошел капитан.

Входит  Х е н к е р, закрывает за собой дверь, с удовлетворением видит, что облава принесла ему желаемые результаты.

Х е н к е р (напевает). «Мудрей не выдумает речи ни Цицерон…». (Обычным голосом.) Как мне помнится, здесь под окном есть вход в подвал. (Коменданту.) Там и поставишь их к стенке.

Ю л и я. Мы сейчас умрем?

Б а л и н т. Это не будет больно.

К о м е н д а н т (подталкивая их к двери, скороговоркой бубнит). Согласно статье закона тысяча девятьсот двадцатого года об усилении охраны существующего строя и последующих к этой статье дополнений, а также соответственно с параграфом статьи закона об изъятии ковров…

Ю л и я (уходя). Мы сейчас умрем?

К о м е н д а н т (все быстрее). Уголовно-процессуальное право военного времени исключает возможность обжалования смертного приговора и подачи прошения о помиловании.

Ю л и я. Мне чудится, что все это уже происходило с нами когда-то. Но только это и было нашей жизнью. (Уходит.)

К о м е н д а н т  выходит за Юлией.

Б а л и н т. Встречи я буду ждать.

Г о л о с  Ю л и и (из-за сцены, бодро). Ау!..

Б а л и н т. Ау!..

За сценой звук выстрела.

Хенкер пристально смотрит на Балинта.

(Едва слышно.) Останови время, Юли! (Уходит.)

Виктор сидит сгорбившись, сжимая руки ладонями. Критик, побледнев, наблюдает за происходящим. За сценой звук выстрела.

В и к т о р (с отчаянием в голосе). Нет! Нет! Это, должно быть, хлопнула дверь!

К р и т и к (встает). Как хотите, но даже романтически настроенные мечтатели не в силах изменить рокового конца. Воскреси их хоть сотни раз в своем воображении, конец все тот же… Они погибли… Сомнений нет… Ушли из жизни безвозвратно! (Идет к выходу, но сталкивается с вошедшей цветочницей.) Кто вы такая? Как вы сюда попали?

Ц в е т о ч н и ц а. Однажды я приносила сюда цветы. Поэт, что писал такие чудесные стихи, еще живет тут?

В и к т о р. Он тут жил.

Ц в е т о ч н и ц а (с живостью). Нынче, когда я ехала в трамвае, мне показалось, будто я видела его на улице, в толпе. И рядом с ним ту самую миловидную женщину.

К р и т и к (обомлев, восклицает). Сколько же у них жизней?

Входят  Ш а н д о р  и  К а р о й, идут на авансцену.

Ш а н д о р.

Если живы мы с тобой, быть может,

Те, кто пал за нас, себя продолжат

В нашей жизни, в памяти, в любви.

К а р о й.

Если чувствуешь: слабеет голос,

Вспомни тех, кто за тебя боролся,

Тех, непобедимых, позови.

Ц в е т о ч н и ц а.

Хризантем не надо им унылых,

Розы пусть цветут на их могилах,

Хоть могил мы этих не найдем.

В с е  т р о е.

Розы пусть из жизней их пробьются,

Пурпуром к нам павшие вернутся,

Жертвы их пылают пусть огнем!

Ш а н д о р.

Их любовь, их памятное время

В каждое вторгаются мгновенье,

Пребывают с нами их года.

К а р о й.

Мы идем по следу этих судеб.

После нас счастливей время будет

И таким пребудет навсегда!

Ц в е т о ч н и ц а  и  Ш а н д о р.

И не только из стихов поэта,

А из камня, из травы, из света

Поднимается живая мысль.

В с е  в м е с т е.

Не транжирь отпущенные годы,

Помни, как добились мы свободы,

Защищай свободу и борись!

З а н а в е с.

Ласло Немет

БОЛЬШАЯ СЕМЬЯ{36}

Перевод Н. Денеш.

Действующие лица

Э р н ё  Б о д о р.

К а т а — его жена.

В и ц а — его дочь.

П е т е р — его сын.

А н д р а ш  С и л а ш и — учитель-пенсионер.

Г а р а — домоуправ.

К л а р а — уборщица.

Л и д и  М э с л е н и — студентка.

В е р а — подруга Лиди.

К а р ч и  В о г е л — жилец.

Ш а н д о р  Т о т — его друг.

С л е с а р ь.

Действие первое

Кабинет в доме Бодоров, окна выходят на улицу. Слева сплошная стена с установленными на металлических подставках книжными полками, посередине большой проем для раздвижного рекамье. В глубине вход в холл. Справа посредине дверь в детскую. На этой стене также книжные полки. На переднем плане справа в углу у окна большой письменный стол, по обеим сторонам его — стулья. В другом углу цветы: рододендрон, санзаверия. Слева от двери, ведущей в холл, небольшой стол и два кресла. Судя по обстановке, люди прожили вместе годы, но их вкусы и интересы различны. На книжных полках слева стоят беллетристика, книги по экономике и технике, некоторые из них без переплета, видны несколько библиофильских изданий, плашмя лежат альбомы с репродукциями. Эта стена — яркое пятно, с которым хорошо гармонирует желто-красная обивка кресел и светлая мебель. Справа в отдельном шкафу главным образом естественнонаучные труды в более солидных темных переплетах, рядом большой, покрытый стеклом письменный стол со старомодным креслом. Справа на столе груды книг, папки, у противоположной стороны стола скамеечка для ног. При поднятии занавеса  К а т а  стоит у письменного стола, по всей вероятности, она только что вошла, потому что сумка ее, полная продуктов, лежит на столе. Она просматривает различные открытки и пригласительные билеты, не поднимая их со стола. Затем, резко отбросив их, страдальчески прижимает ладони к вискам.

В и ц а (выглядывает из соседней комнаты и с умоляющим видом протягивает ей белую нижнюю юбку, затем вытаскивает из-за спины гладильную доску). Ма-а-ам!

К а т а. Может, ты хоть раз сама выгладишь?

В и ц а. Но ты же знаешь, что я не умею.

Ката берет гладильную доску и устанавливает ее между письменным столом и придвинутой к нему подставкой для цветов.

В и ц а. Я так тебя ждала… Думала, забудешь, что мне нужно идти на свидание.

К а т а. Петер дома?

В и ц а. Петер? Да-а, дома.

К а т а. Он занимается?

В и ц а. Лежит на диване и читает какую-то пьесу.

Раздается звонок в дверь, В и ц а  выбегает, оставляя дверь открытой.

К а т а (включает утюг и расправляет на гладильной доске юбку). Кто это? Папа?

В и ц а (входя). Какой-то дяденька. Говорит, твой старый знакомый…

К а т а. Мой?

За Вицей входит  С и л а ш и.

(Взглядывает на него, ставит утюг на доску.) Простите, вы по какому делу?

С и л а ш и. Прошу прощения, что не представился. Мне было интересно, узнаете вы меня или нет…

К а т а. О, конечно… Ваш голос мне сразу…

С и л а ш и. Я всегда любил такие эксперименты и в жизни…

К а т а (взвизгивает). Господин учитель! Дядя Банди… (Оставляет утюг на доске и идет к Силаши; с минуту колеблется, обнять ли его, но затем горячо пожимает ему руку обеими руками.)

С и л а ш и. Я думал, в этой маскарадной маске, которую надевает на нас старость…

К а т а. О нет! Вы не правы… Просто это от неожиданности. Сколько лет мы не…

С и л а ш и. Двадцать три…

К а т а. Как только я услышала ваш голос… Нет, ни за что на свете не соглашусь, будто я не узнала вас. Ведь вы почти не изменились. (Смотрит на него.) Я уже давно привыкла к вашей седине.

С и л а ш и. Да и кое к чему другому…

К а т а. Я, наверно, изменилась куда больше…

С и л а ш и (смотрит на нее). Нет. Только, пожалуй… больше стали походить на самое себя. Вы скинули…

К а т а. Молодость?

С и л а ш и. Которая уже и тогда служила вам маской… Кажется, что-то горит?

К а т а (хватая утюг). Ну конечно…

В и ц а (испуганно). Моя юбка?

К а т а. Нет, не юбка… Дядя Банди столь же наблюдателен, как и раньше на уроках физики…

В и ц а. Мамочка… Мне нужно собираться… Ты ведь выгладишь… (Показывает на юбку и выходит.)

К а т а (с некоторой досадой). Ладно, ладно… Выглажу… (Выворачивает юбку.) Я уже привыкла, что даже в праздничные дни мне преподносят подобные сюрпризы… (Со смехом, Силаши.) Остаться в субботу вечером дома, с ее точки зрения, — моральное самоуничтожение.

С и л а ш и. И, разумеется, нижнюю юбку-колокол может выгладить только мамочка.

К а т а. О, вы так разбираетесь в моде?

С и л а ш и. Кто был учителем в женской гимназии…

К а т а. Тогда мы этого не замечали.

С и л а ш и. Или я так ловко это скрывал… Когда я иной раз по утрам прохожу мимо женской гимназии и думаю о своих коллегах, которые спустя несколько минут начнут там урок, то невольно обращаю внимание на фигурки сегодняшних девочек, спешащих в школу.

К а т а. И все же вы им изменили. Сами попросились к мальчикам…

С и л а ш и. Да, последние двадцать лет я преподавал в Сентеше.

К а т а (задумчиво). Должно быть, у вас на то была причина… Но вам следовало бы сохранить привязанность к нам, своим старым ученицам. Мы так ждали вас на нашей встрече в день десятилетнего юбилея. Весь смысл этой встречи был в том, что и вы пожалуете…

С и л а ш и. Да, помню, мне в тот день позвонили с утра. Можете представить, какой это был для меня соблазн…

К а т а. Мы были так огорчены…

С и л а ш и. Я все учел… И ту сердечную боль, которую я мог бы причинить кое-кому своим приходом…

К а т а. А сейчас? Что вы делаете в Будапеште? Уж не откомандировали ли вас на курсы повышения квалификации?

С и л а ш и. На курсы? Нет, меня уж больше не пошлют на курсы. Увы, я пенсионер. А в Будапешт я переехал в семью дочери.

К а т а. Как, она уже замужем? Маленькая…

С и л а ш и. Эмма… Да, замужем. Вышла за моего молодого коллегу. Даже их сынишка уже в таком возрасте, когда дедушка может быть столь же заботливой няней, как и бабушка.

К а т а. А бабушка… тетя Бора?

С и л а ш и. Она навсегда осталась в Сентеше… Рак… Так что маленькому Банди приходится довольствоваться моим обществом…

К а т а. Это единственное, в чем я завидую вашему внуку, — у моих детей нет такого деда.

С и л а ш и. Но ваши дети уже большие. Эта девочка…

К а т а. Она младшая. Тем более. (С наигранной живостью.) Я даже не могу выразить, как вы осчастливили меня своим посещением. Как я ждала, что вы возьмете вдруг да нагрянете. Когда я была еще студенткой и потом, уже будучи замужем.

С и л а ш и. И вот в один прекрасный день, когда меня уже давным-давно не ждут, я все-таки появился, как собственная тень.

К а т а. Но как вы разузнали, где я живу? Вы знали мою фамилию по мужу?

С и л а ш и. Да, из присланного приглашения на свадьбу.

К а т а. Ну, разумеется, несравненная память господина учителя…

С и л а ш и. А кроме того, скромный провинциальный учитель, стараясь не быть назойливым, все же внимательно следит за судьбой своей лучшей ученицы.

К а т а. Лучшей…

С и л а ш и. Несколько лет назад к нам в гимназию попал молодой коллега, который слушал ваш спецкурс. Некий Сегё.

К а т а. Как же, помню… Не так-то много у меня было слушателей.

С и л а ш и. А к тому же ваши научные статьи… в «Вестнике физики».

К а т а. О, если б я знала, что вы их тоже читаете… Мне было бы за них еще более неловко.

С и л а ш и. Нет, почему же? Они очень интересны. Особенно прошлогодняя, об элементарных частицах.

К а т а. Это всего лишь научно-популярный очерк, не более. Стоило ли тратить столько сил на то, чтобы их автор стал чем-то большим, нежели просто машинистка или секретарша.

С и л а ш и. Замечательно и то, что человек может жить в атмосфере науки. Может просматривать самые свежие журналы, вести семинары, следить за новейшими научными достижениями.

К а т а. Постепенно и эти занятия становятся такой же обязанностью, как исправление курсовых работ, покупка продуктов, глажка модных юбок…

С и л а ш и. Да, вы, женщины, мало выиграли от эмансипации.

К а т а. А вы читали мою кандидатскую диссертацию? Теория относительности в электродинамике.

С и л а ш и. А как же… В диссертации было немало оригинального. Я даже хотел вас поздравить…

К а т а. Я тогда собиралась послать ее вам. Но потом решила, что пошлю следующую работу… Которая была бы достойна ваших ожиданий. Но позже уже нечего было посылать. Да и стареешь тем временем. Самый старший по возрасту ассистент на кафедре. Вы же знаете, как смотрят молодые гении на застрявшую в ассистентах старуху. (С живостью.) Впрочем, я не собираюсь жаловаться. Просто надо признать тот печальный факт, что из меня ничего путного не вышло… А теперь пора и порадоваться нашей встрече. Ведь то, что вы здесь… Чем я обязана вашему приходу? Лишь тем, что вы переехали к дочери в Пешт?

В и ц а (заглядывает в комнату). Мамочка, юбка готова?

К а т а. Да, можешь взять.

В и ц а. Как по-твоему, какие туфли к ней надеть?

К а т а. Красненькие.

В и ц а. А можно я надену твои?..

К а т а. Ну что ты спрашиваешь?

Вица берет юбку и уходит к себе.

(Силаши.) На мою беду у нас одинаковый размер ноги.

С и л а ш и. Да, вы схожи не только в этом. Ваша дочка очень напоминает ту девушку, что сидела на третьей парте… около окна.

К а т а. К сожалению, мы похожи только внешне. Характер у нее, скорее, отцовский. В сыне гораздо больше моего. Хотя он иной раз меня пугает. (Зовет сына.) Петер!

Г о л о с  П е т е р а. Да?

К а т а. Зайди-ка на минутку. Хочу тебя кое-кому представить… Тому, о ком я тебе много рассказывала.

Входит  П е т е р  с раскрытой книгой в руках, безучастно смотрит на старика.

Господин учитель Силаши.

П е т е р. Да, слышу. Легендарный господин учитель Силаши! Мама обычно из-за вас жалеет меня.

С и л а ш и (улыбаясь). Жалеет?

П е т е р. Да, потому что у меня нет такого учителя, как вы. Который мог бы слегка навести порядок в моих мыслях.

С и л а ш и. А вы? Или… можно на ты?

П е т е р. Как вам угодно. Взрослые имеют право обращаться ко мне, как они хотят.

С и л а ш и. А вы не разделяете мамино мнение?

П е т е р. Нет, я не думаю, чтоб в моих мыслях — как это представляет себе мама — кто-либо мог навести порядок… Двадцать лет назад вообще было легче привести в порядок мысли любого человека.

С и л а ш и. Я чувствую это на собственном опыте. Только я думал, это оттого, что я состарился…

П е т е р. Возможно, и вы постарели. Только молодежь нынче не склонна быть… простофилями… И если молодые люди и считают себя достойными жалости, то вовсе не оттого, что обожаемый учитель в минуты их юношеского умиления не смог накинуть им на шею аркан.

К а т а. Ты слишком торопишься выложить свои карты…

П е т е р. Я думал, ты позвала меня, чтобы представить. Но если тебе угодно, я могу отвечать, как на приемных экзаменах в институте.

С и л а ш и. Ни в коем случае… Ведь тогда я не узнаю, почему нынешняя молодежь жалеет себя. А это очень важно — знать, почему то или иное поколение жалеет себя.

П е т е р. Почему? Ну, хотя бы потому, что у нас нелады с правдой.

Ката и Силаши переглядываются.

С и л а ш и. Можно полюбопытствовать, что за книгу вы читаете?

П е т е р. Вы все равно с ней не знакомы. Это книга одного швейцарского писателя…

С и л а ш и (не глядя на книгу). Дюрренматт. Мой зять филолог, поэтому я случайно знаю… Интересная книга?

П е т е р. Несомненно. Жаль, что я не совсем понимаю. Плохо знаю немецкий.

С и л а ш и. А почему вы не читаете переводы его произведений?

П е т е р. Я уже все прочел. (Уходит.)

К а т а. Вот видите…

С и л а ш и. Если учесть исходные данные, это весьма обнадеживающее уравнение.

К а т а. Вы серьезно?

С и л а ш и. Вы же знаете, я всегда говорю серьезно.

К а т а. Значит, он не безнадежен? Вы тоже считаете, что в нем есть какое-то рациональное зерно… Мы столько спорим об этом с его отцом.

С и л а ш и. Угол зрения педагога, конечно, намного удобнее родительского. Ему не обязательно пребывать в постоянном беспокойстве.

К а т а. Да. (Смеется.) Ваши формулировки по-прежнему точные. Лучше и не определишь, что самое тягостное в роли родителей! Постоянное беспокойство. Родители считают себя несерьезными, беспечными, если это беспокойство не сжимает им сердца. Но как же мне о нем не беспокоиться? Вы только подумайте, какая спесь! Эта постоянная готовность к выпаду. Эти неверно понятые идеалы. Я уже смирилась с мыслью, что его не примут в институт. Он хотел бы стать врачом. Только бы его сейчас, в последний год, не вышибли из гимназии. Я не хочу всего говорить… Даже из того, что я сказала, можно себе представить, что мне приходится выдерживать. Как я вынуждена порой подавлять в себе желание встать на его сторону!

С и л а ш и. Эти значительные перемены в нашей жизни создают значительную дистанцию между родителями и детьми…

К а т а. Да, пугающую дистанцию… Я часто ощущаю, что подобное отдаление вовсе не предусматривалось. Вот, к примеру, я и дочь. Хоть я иной раз и чувствую, что выросла в другой атмосфере, я ближе стою к нынешнему миру… Не только потому, что выросла в бедной полукрестьянской семье и знаю, что именно изменилось… Речь идет о той вере, согласно которой человек живет и которая трудно укладывается в формулы! Меня воспитывали в духе следования долгу, и это вы, мои учителя, привили мне: если я этим поступлюсь, вокруг меня все рухнет. И сейчас, даже если б я захотела, я не смогла бы отступиться от своего долга. У моей дочери иное, непонятное для меня кредо: стремление к наслаждению. Сын же, в котором есть что-то благородное, живет в состоянии постоянного бунта, словно та материя, из которой я столь спокойно и естественно сформировалась, никак не может понять законы кристаллизации.

С и л а ш и. Может, это потому, что перед ним нет готовых схем. И он все должен понять сам, даже схему сетки кристалла.

К а т а. Вы так думаете, дорогой дядя Банди? Как хорошо, что вы пришли. Разве с чужими об этом поговоришь… Просто удивительно, что двадцать три года спустя именно сейчас вы… Нет, есть все-таки на свете телепатия… Вы уж простите меня, дядя Банди, за мой вопрос, но как вам пришла в голову мысль…

С и л а ш и. Прийти…

К а т а. Только из-за того, что вы оказались в Пеште?

С и л а ш и. Я уже давно собирался наведаться. Когда уходишь на пенсию, вместо живых учеников обращаешься к бережно хранимым в памяти. К тому же исчезло еще одно сдерживающее меня обстоятельство…

К а т а (колеблясь). Тетя Бора…

С и л а ш и. Да, вы и сами, должно быть, помните. Она чрезвычайно болезненно реагировала на мои отношения с ученицами… Хотя она была совсем простая женщина, но обладала повышенной чувствительностью. Вот почему я и перевелся в мужскую гимназию…

К а т а. Так я и думала. И восхищалась вами.

С и л а ш и. Чем тут восхищаться. Просто я бережно относился к ней. Но теперь, когда ее уже нет, я могу позволить себе сию небольшую компенсацию.

К а т а. Присмотреться к заботам своих старых учениц…

С и л а ш и. Да. (Колеблясь.) Хотя в вашем случае этому способствовало одно случайное обстоятельство…

К а т а. Да?

С и л а ш и. Дело в том, что моя дочь работает вместе с вашим мужем.

К а т а. На заводе автосамосвалов? Она инженер?

С и л а ш и. О нет, она не была преуспевающей ученицей… Всего-навсего счетовод.

К а т а. Как ее фамилия?

С и л а ш и. Печине.

К а т а. Не помню, чтоб мы с ней встречались.

С и л а ш и. Одно время она работала в отделе вашего мужа.

К а т а. Да? И она что-нибудь рассказывала?

С и л а ш и. Нет, ничего особенного. Просто мне показалась знакомой его фамилия: Эрнё Бодор. Насколько я помню, вы познакомились в университете.

К а т а. Скорее, в столовой. Он учился на экономическом факультете, а мы ходили туда обедать…

Звонок.

Г о л о с  П е т е р а (из соседней комнаты). Вица! Знакомый звонок!

К а т а. Вица уже ушла. Открой сам, это, наверно, отец. (Не дожидаясь Петера, идет открыть дверь. Силаши.) Простите. (Уходит. Из передней доносится ее голос: «У нас желанный гость!»)

Г о л о с  Б о д о р а (рассеянно). Гость? Кто?

К а т а (возвращается в комнату; обернувшись к идущему за ней следом мужу). Господин учитель Силаши!

Б о д о р. Силаши… (Вспоминая.) Тот самый Силаши? Из Сегхата? (Заметив гостя, подходит и пожимает ему руку.) Очень рад. (Кате.) Наконец-то мне посчастливилось познакомиться с господином учителем Силаши! (Силаши.) В нашем доме, особенно одно время, господин учитель играл роль дельфийского пророка. Как молодожен я даже несколько ревновал к нему свою жену.

С и л а ш и. Но вы не производите впечатление человека, попусту терзающегося душевными муками.

Б о д о р. Понимаете, молодым мужьям трудно свыкнуться с мыслью, что, кроме них самих, у жен существует кумир… По любому вопросу, где только можно было аргументировать изречениями Силаши, не стоило и вступать в спор…

К а т а. Как называется в поэзии преувеличение?

С и л а ш и. По-моему, гипербола.

Б о д о р. А я думал, это какая-то кривая. Все это я говорю вам не из учтивости… (Кате.) Вспомни, сколько раз я тебя уговаривал: поедем в Сентеш — вы, кажется, тогда там преподавали, — поселимся в гостинице, как будто мы случайно проездом оказались в городе, и ворвемся в святилище Силаши.

К а т а. Да, было такое…

Б о д о р. Я прикидывался великодушным, будто бы желая угодить жене. А на самом деле хотел лицезреть реальные черты моего постоянного соперника… Признаюсь, я всегда представлял себе господина учителя стройным, респектабельным мужчиной с ликом пророка.

К а т а. Он таким и был.

Б о д о р. А поскольку сам я всегда выглядел несколько моложе своих лет… Вам, вероятно, знакомо это чувство.

С и л а ш и (смягчая свои слова смехом). Если я действительно причинил вам беспокойство, то заслуживаю, чтоб вы отомстили тому, что осталось от прежнего учителя.

К а т а (глядя в глаза мужу). Дочь господина учителя работает вместе с тобой на заводе.

Б о д о р (оторопев). Да? Я что-то не помню такой фамилии.

С и л а ш и. Она носит фамилию мужа: Печине.

Б о д о р (помрачнев). А, Печине… С Печине я, разумеется, хорошо знаком. Значит, она ваша дочь? Этого я действительно не знал. Выходит, этим столь давно ожидаемым посещением мы обязаны вашей дочери?

К а т а. Она назвала господину учителю твою фамилию.

С и л а ш и. Думаю, я и без того к вам наведался бы.

Б о д о р. А позвольте узнать, что же обо мне рассказывала ваша дочь? Отчего вы сразу… Полагаю, она сказала что-нибудь любопытное.

С и л а ш и. Мне известно лишь, что вас интересуют вопросы реконструкции завода.

Б о д о р. Да… Не отрицаю, меня эти вопросы очень интересуют. Хотя моя жена, как представитель точных наук, со строгостью физика считает мои идеи пустыми прожектами.

С и л а ш и. Полагаю, речь идет о проблеме организаций производства, и как таковая она достойна изучения. Весь новейший прогресс, в том числе и развитие современных естественных наук, стал возможным благодаря организационным усовершенствованиям…

Б о д о р. Ты слышишь? Господин учитель говорит… Я и не думал, что Печине даст обо мне столь беспристрастную информацию. Но, по-моему, визит господина учителя к своей прежней ученице вызван организационной проблемой иного рода…

К а т а (Силаши). Я замечаю, что всякий раз, когда мой муж испытывает замешательство, он начинает острить.

Б о д о р. Если уж ты так пытаешься докопаться до смысла моих слов, скажи лучше, что я голоден как волк. На заводе ем только всухомятку.

С и л а ш и. О, простите, я уже ухожу…

К а т а. Ни в коем случае. Вы меня обидите, дядя Банди…

Б о д о р. Да мне вовсе не к спеху, к тому же я могу поесть в другой комнате.

К а т а. Останьтесь, дядя Банди, я купила всего вдоволь, и вы перекусите с нами… (Выбегает.)

С и л а ш и (осматриваясь). Превосходная у вас библиотека, господин Бодор.

Б о д о р. Да, хотя она несколько разностильна.

С и л а ш и. Вижу. Здесь книги вашей жены… Научные труды, классики.

Б о д о р (показывая). Среди них есть и «В мире идей физики».

С и л а ш и. Моя позабытая книжица.

Б о д о р. Эти полки с книгами в пестрых обложках мои… Экономические труды, научно-популярные технические издания — смежная область науки и журналистики. Если как следует присмотреться, можно обнаружить и легкое чтиво.

С и л а ш и. Да, здесь две разные сферы. Так по крайней мере это кажется, судя по библиотеке.

Б о д о р. Эти сферы мирно сосуществуют, как два полушария земли.

С и л а ш и. Будь я молодым человеком, я предпочел бы иметь партнера с другим кругом интересов.

Б о д о р. Да, молодежь это привлекает. А позже способствует превращению брачной жизни в две соседние крепости. Как этот наш «общий» рабочий кабинет… Ну, не хочу жаловаться. У вас, вероятно, уже сложилось определенное мнение о нашем браке…

С и л а ш и. Я не могу мгновенно ставить диагноз. Не считаю себя настолько компетентным, чтоб в столь сложных делах, как современные браки, высказать суждение.

Б о д о р. А выразить участие? Своей прежней любимице…

С и л а ш и (угрюмо). Вы ошибаетесь в своих предположениях.

Б о д о р. Разве это предположения?

С и л а ш и. Меня привела сюда обострившаяся ностальгия старого педагога.

Б о д о р. А может, вы снизошли как ангел-хранитель в критический момент?.. Что ж, возможно.

Входит  К а т а  со скатертью и тарелками в руках.

К а т а. Уже кипит. Правда, ничего особенного, свежезамороженные почки.

С и л а ш и (смотрит на часы). Половица седьмого… Кстати, я вспомнил… пожалуй, я все же не смогу принять вашего приглашения. Дело в том, что моя дочь относится к числу людей, которые считают себя ущемленными, если в субботу вечером им приходится сидеть дома. Сегодня они с мужем идут смотреть «Смерть коммивояжера».

К а т а. Еще одна причина, чтобы остаться с нами.

С и л а ш и. Вы забываете, что у них есть ребенок.

К а т а (смотрит на мужа). А вы это не выдумали, дядя Банди?

Б о д о р. Было бы очень приятно провести вместе вечер.

С и л а ш и. Сожалею. Как-нибудь в другой раз. (Идет к двери.)

К а т а. Еще через двадцать пять лет. Подождите секундочку, я даже адреса вашего не записала. Если вы не придете, хоть я вас разыщу…

С и л а ш и (уже в передней). В телефонной книге есть адрес моего зятя: Тивадар Печи.

Ката уходит за  С и л а ш и.

Б о д о р (оставшись один, накрывает на стол. Заглядывает в соседнюю комнату). Ты здесь?

Г о л о с  П е т е р а. Да. Но уже недолго…

Б о д о р. Пора ужинать.

П е т е р  выходит из темной комнаты, жмурится на свету. Оба с неприязнью смотрят друг на друга.

Входит  К а т а  с дымящейся сковородкой. Все садятся к столу. Молча едят.

Господин учитель Силаши — в роли няньки! Так пропадают великие таланты мира сего!

К а т а. Если он и вправду пошел домой. Может, он ушел просто в силу своего такта.

Б о д о р. Такт! Рад, что встреча с кумиром не принесла тебе более серьезных разочарований.

П е т е р. Башковит!

Б о д о р. Кто?

П е т е р. Этот старик.

Б о д о р. Ты имел случай в том убедиться? Или это из одной симпатии к матери?.. Признаться, не люблю старых сплетников.

К а т а. Эти сплетни — лишь плод больного воображения твоей нечистой совести.

Б о д о р (вспылив). Его дочь самая отвратительная интриганка на заводе…

Звонок. П е т е р  выходит, вскоре возвращается.

П е т е р. Товарищ домоуправ. Со слесарем.

Г а р а (входя со слесарем). Извините. Знай я, что вы ужинаете… Вы еще весной говорили, что в кабинете холодно, слишком мала батарея.

Б о д о р (встает, пожимает ему руку). Да, укладываясь спать, я одеваюсь, как на лыжную прогулку.

Г а р а. Это слесарь.

Бодор пожимает руку и ему.

Он живет здесь в доме и мог бы посмотреть…

К а т а. Можно сделать батарею побольше?

С л е с а р ь (измеряя батарею). Можно присоединить несколько секций.

К а т а. Очень вам благодарна, товарищ Гара…

Г а р а. Это всего лишь простая арифметика. Размер поверхности батареи и кубатура комнаты… (Уходит со слесарем.)

Небольшая пауза.

Б о д о р. Нельзя пожаловаться на отсутствие рыцарей. Сначала былой кумир с поблекшими усами, а теперь домоуправ, влиятельный партиец со своими теплыми батареями.

К а т а. Может, ты прекратишь свои разглагольствования? Мало того, что ты выжил моего гостя, теперь и меня хочешь обидеть…

Б о д о р. Какая чувствительность! Уж и пошутить нельзя. Кого это я выжил? И объясни, пожалуйста, что тут обидного?

К а т а. Ты даже не можешь понять, что объяснять обиду… унизительнее, чем переносить ее. Но я объясню. Во-первых, упоминая о моих рыцарях, ты даешь понять, что я и сама отношусь к числу этих людей, которых, кстати, я очень уважаю, но которые в твоих глазах выглядят старыми, смешными чудаками.

Б о д о р. Ну что ж, можно понять и так.

К а т а. Во-вторых… отталкивая меня к этим людям, ты в глубине души испытываешь удовольствие от того, что сам относишься к совершенно иному кругу, где в понятия «рыцарь», «любовь» и «кумир» вкладывают более серьезное содержание.

Б о д о р. Ага, мы уже ближе к истине.

К а т а. И наконец, ты бы не переживал, будь у меня действительно рыцари. Тебе это даже было бы на руку. Ты мстишь мне, укоряя за эти человечески очень ценные, но по твоей философии унизительные связи, чтобы наказать за отсутствие таковых.

Б о д о р. Истинно естественнонаучный анализ… А теперь поставь себя на место человека, которого ежеминутно анализируют подобным образом.

К а т а. Для этого не надо быть глубоким мыслителем… К тому же я уже давно стараюсь ничего не замечать.

Б о д о р. А после того как разговорчики Печине несколько открыли тебе глаза…

К а т а. Неужели ты не понимаешь, что эта Печине — не что иное, как твоя совесть.

Б о д о р. Если б твое воображение было столь же чистым, как моя совесть!

П е т е р (поднимает голову, смотрит на отца). Кафе «Роза»…

Б о д о р. Что ты сказал?

П е т е р. Кафе «Роза».

Б о д о р. Говори яснее… Я еще не усвоил вашего сногсшибательного стиля.

П е т е р. Я только хотел обратить твое внимание на некое кафе.

Б о д о р. Это уж действительно слишком! (Жене.) Вы организовали вокруг меня форменную слежку. Мало этого престарелого поклонника, так еще и сына сделали шпиком.

К а т а. Вы что, совсем потеряли рассудок?.. Петер, выйди из комнаты…

Б о д о р. Не надо… Я сам уйду… Хочу хоть в воскресенье пожить спокойно. Если меня будут спрашивать с завода, я поехал к нам на дачу, в Хидегкут. (Уходит.)

К а т а. Мне не следовало в твоем присутствии вступать в этот… спор.

П е т е р. А мне и подавно не следовало ввязываться в этот… спор. Разумеется, я жалею об этом отнюдь не из-за него.

К а т а. Ты должен уважать отца.

П е т е р. Один из известных недостатков молодого поколения в том и заключается, что оно не признает априорного уважения.

К а т а. О, ты даже нахватался философских терминов, только…

П е т е р. Я уважаю то, что достойно уважения.

К а т а. И критерий тому — твоя непогрешимость… А разве господин учитель Паи недостоин уважения?

П е т е р. Господин учитель Паи?

К а т а. Он был у меня сегодня утром, именно из-за тебя. Ты хоть бы ради нашей старой дружбы пощадил его.

П е т е р. Будильник?

К а т а. И что это за идея — сунуть будильник в ящик учительского стола?

П е т е р. Надеюсь, он понял намек. Он еще довольно молод и относительно умен. Если он подтянется и станет преподавать физику чуть интереснее…

К а т а. Он даже не стал искать виновного. Слишком очевидно все улики были против тебя. Он попросил меня откровенно с тобой поговорить…

П е т е р. Очень жаль, что из-за такой ерунды он сразу же побежал к тебе…

К а т а. Тебя выгонят из гимназии до аттестата.

П е т е р. Есть такие профессии, где аттестата зрелости не требуется… Поскольку мой отец считается интеллигентом, мне таковым все равно не быть…

К а т а. Отец тут ни при чем. Все это от твоего безрассудного бунтарства. Из-за нескольких звонких фраз хочешь испортить себе будущее…

П е т е р. Пусть хоть эти остатки роскоши будут принадлежать мне, мамочка. И не надо нравоучений. Неужели ты не видишь, что учишь меня совсем не тому, что проповедуешь?

К а т а. Я? Не тому?

П е т е р. Ну, разумеется, не так, как отец… В более тяжелой форме. Неужели ты не чувствуешь, что твоя жизнь — воплощенное банкротство того, что ты проповедуешь. Ведь что собой представляет твоя так называемая нравственность? Это всего лишь недостаток в твоем развитии, которым все мы пользуемся. В первую очередь мы трое, но, по всей вероятности, другие мелкие эгоисты тоже. А если ты чему и учишь, то лишь тому, чтоб всякие затасканные идейки не задурили бы мне голову.

К а т а. А ты так уверен, что не унаследовал этого недостатка?

П е т е р. Может, и унаследовал. Но я стараюсь перевоспитаться… Очень жаль, но придется прервать этот урок.

К а т а. Ты уходишь?

П е т е р. К Анци.

К а т а. В театр?

П е т е р. Нет. К ней… Слушать пластинки. (Уходит в другую комнату.)

К а т а. Вот видишь, этого я тоже не могу понять.

Г о л о с  П е т е р а. Чего, мамочка?

К а т а. Этой вашей «дружбы»…

Г о л о с  П е т е р а. Анци очень приятная женщина.

К а т а. Женщина, а ты…

Г о л о с  П е т е р а. Ученик средней школы. Видишь ли, она воспринимает вещи более здраво… А именно: она — Анци, а я — Петер.

К а т а. Но я была знакома с мужем этой Анци.

Г о л о с  П е т е р а. Они разошлись.

К а т а. Но она не смогла смыть с себя следы этого стареющего, распутного волокиты… И мне страшно, что ты с ней… слушаешь пластинки.

Г о л о с  П е т е р а. Ты хочешь, чтобы я таскался с такими пискушками, как Вица?

К а т а. Не могу себе простить, что я сама привела ее в наш дом.

П е т е р (выходя одетый). Не упрекай себя хотя бы за это. Самое глупое в вопросах совести то, что если ее нет, она не мучает человека даже в том случае, когда он совершает подлости, а если есть, то терзает и невиновного… Ну, пока, мамочка. Если б я знал, что мы тебя так огорчим, я бы не оставил тебя одну… Что же касается Анци, то считай, что я пошел на тренировку в спортивный клуб металлистов. (Уходит.)

К а т а (остается в комнате одна, ходит взад-вперед, хватает телефонную книгу, нервно листает ее, набирает номер). Дядя Банди?.. Кто?.. Зять? Извините… Он, наверно, пошел с дочерью в театр… Одна?.. Да, попрошу на минуту… Дядя Банди! Это я — Бодорне… Нет, пожалуйста, не объясняйте… Я все понимаю: мой муж… Но на меня вы не обиделись? Вы мне так необходимы… Вы произвели на моего сына большое впечатление… Хорошо, посоветуемся. Можно вас спросить? Быть может, мой муж все же правильно почувствовал?.. Что вы из сочувствия… Поняли, сколько мне приходится терпеть… Правда?

Звонок.

Простите, звонят. (Выбегает, впускает кого-то.) Извините. (Бежит обратно к телефону.) Разъединили… (Обращается к кому-то в холле.) Входите, пожалуйста!

Л и д и (входя). Вы меня узнали?

К а т а (стараясь взять себя в руки). Как же… Конечно… Вы посещаете мой кружок.

Л и д и. Я думала, в таком платье…

К а т а. Я и фамилию вашу помню… Мэре…

Л и д и. Мэслени. Лиди Мэслени.

К а т а. Присаживайтесь, пожалуйста.

Л и д и. В университете как-то не получается…

К а т а. Да, мой кабинет — проходной двор…

Л и д и. Один раз вы дали понять, что можно дома… Вот я и подумала, что в субботу после обеда…

К а т а. Насколько я вас знаю, вам нелегко было решиться на этот визит.

Л и д и. Да, я очень стеснительная…

К а т а. В таком случае наберитесь храбрости и расскажите, зачем пришли.

Л и д и. Вы были ко мне так внимательны… Спросили, не из провинции ли я.

К а т а. Вы из села Кардошкут.

Л и д и. Да. А вы, сказали вы, из Сегхата. Ваш отец служил смотрителем дамб.

К а т а. Да… По сути дела, он тоже был крестьянином.

Л и д и. Да, только он набрался опыта… Вот поэтому я и решила обратиться к вам. Вы, пожалуй, смогли бы представить себя на моем месте.

К а т а. Вы плохо себя чувствуете в институте?

Л и д и. Я гораздо слабее, чем думала. За курсовую получила кол.

К а т а. Да, помню. Вы, вероятно, мало решали устные задачи.

Л и д и. Да, только самые обычные. Начальную школу я кончила в деревне. А позже не удалось наверстать упущенного. Бывает, что я боюсь написать слово, настолько неуверенно себя чувствую.

К а т а. Это и с другими случается.

Л и д и. В гимназии я училась посредственно и только по доброте мне натянули в аттестате «хорошо». Из-за крестьянского происхождения…

К а т а. А почему вы поступили учиться именно к нам?

Л и д и. Наша учительница математики довольно хорошо относилась ко мне. По математике у меня была пятерка. И я решила — может, что получится. А на приемных экзаменах опять…

К а т а. Происхождение…

Л и д и. Одну задачу я все-таки решила, а потом струхнула — такие вокруг меня все были умные…

К а т а. Зачастую это лишь кажется, ведь не так трудно разыграть из себя умника.

Л и д и. Но я чувствую себя какой-то неуклюжей, словно я вдвое выше, чем нужно, и только ум совсем малюсенький. Правда, насколько это возможно в общежитии, я занимаюсь.

К а т а. Так всегда бывает, когда человек попадает в непривычную обстановку. Наверное, вы раньше и не бывали в Будапеште.

Л и д и. Была… Один раз на экскурсии со школой.

К а т а. Ну и какой вы хотите получить от меня совет?

Л и д и (замявшись). Оставаться мне здесь? Может, лучше смотать удочки?

К а т а. Бежать? Так быстро?

Л и д и. Дело не только в этом. В Кардошкуте, вы знаете, образовался кооператив. У моих родителей было немного земли, и они вступили в него. Они уже в возрасте, маме за пятьдесят… Я была последышем… А старикам ведь тяжело дается такая работа… Да и ездить на велосипеде далеко. Может, мне легче было бы там освоиться…

К а т а. Вы готовы работать в деревне?

Л и д и. Так я же раньше там работала. Я люблю работать в поле. А потом, молодым легче в этой новой обстановке… Да и от аттестата, пожалуй, могла бы быть польза.

К а т а. А родители… вы думаете, они этому обрадуются?

Л и д и. Нет. Они рады, что можно сказать соседям: «Лиди учится в университете на физика…» Но им станет легче, если я вернусь.

К а т а. Вижу, вы ждете не столько моего совета, сколько одобрения: «Правильно, мол, деточка, поезжай-ка, сматывай удочки»… Но я не могу этого сделать.

Л и д и. Ну еще бы, разве может преподаватель сказать студенту крестьянского происхождения — уезжайте, мол… Но клянусь вам, я никогда никому об этом не расскажу.

К а т а. Нет, вовсе не потому. Вы для меня… ну, как младшая сестра… пришли за советом, а я буду бояться чего-то! За кого вы меня принимаете?

Л и д и. Извините… Но всем нам приходится многое учитывать.

К а т а. Вы меня вовсе не убедили, что университет не для вас. Вы сейчас в шоке, и он пока еще не прошел… Кроме того, вы начали учиться в университете с меньшей подготовкой, чем другие, а чтобы наверстать упущенное, нужен год, другой.

Л и д и. Но это не только из-за учебы… Если я пойму, как надо учиться, я могу работать как вол, — так было в гимназии с латынью. Но для меня здесь все…

К а т а. Понимаю… Все, чем мы живем…

Л и д и. К этому я никогда не привыкну… А если и привыкну, то уже потеряю свое «я»…

К а т а. И вы пришли ко мне как к человеку, вышедшему из тех же низов, чтоб я подсказала, как вам быть?

Л и д и. О, у меня и в мыслях не было сравнивать вас с собой. Вы такая способная… Вы печатаете свои статьи. Корбуй, который занял первое место на курсовом конкурсе, с таким уважением отзывается о вас. И эта прекрасная квартира, книги… А эта фотография на стене… наверное, ваши дети…

К а т а. Да, только теперь они уже не такие маленькие.

Л и д и. Нет, этого мне никогда не достичь.

К а т а. А если б достигли… вы были бы очень счастливы?

Л и д и. Об этом я даже думать не могу. О счастье у меня всего лишь такие… деревенские понятия. Мои родители, брат, — он работает мастером на заводе по ремонту весов, — девочки и ребята, с которыми мы вместе учились в школе, — все под стать мне.

Слышно, как отворяется входная дверь.

К а т а (в сторону двери). Кто там? (Лиди.) Сейчас мне нелегко ответить вам на это. Мой совет — подождите. Моя акклиматизация проходила значительно легче. Но в конечном итоге… (Смотрит на входящего мужа.) Мой совет — подождите. То, что вас так напугало, не минует вас и дома. Прежней деревенской жизни пришел конец… Нарождается новый мир, в котором нравственность, счастье — все получает новое содержание. Тот, кто не опоздал, должен все открывать для себя заново.

Б о д о р (подходя к Кате). Ката, мне нужно с тобой поговорить.

Л и д и. Извините, я вас слишком задержала.

К а т а. Нет-нет, напротив. Мы продолжим этот разговор. Первое, что вы должны понять, — это что и как нужно учить. Позвольте вам в этом помочь. Мир представляется совсем иным, когда чувствуешь в себе уверенность. (Протягивает ей руку.)

Л и д и. Я вам очень признательна… Чем я могу отблагодарить вас?

К а т а. Это я вам благодарна, что вы обратились ко мне… Так часто занимаешься никчемными делами… и меня радует, если я чувствую, что кому-то действительно могу помочь. (Провожает студентку.)

Бодор, приосанившись, делает глубокий вздох, машинально потирает руки. К а т а  возвращается, молча останавливается перед мужем.

Б о д о р. Ката, я не поехал на дачу. Я хотел пройтись пешком, чтобы немного подумать. Но с полпути вернулся… Мне трудно начать объяснение с тобой.

К а т а. Говори…

Б о д о р. Никогда не думал, что нам придется объясняться на эту тему… Но, поскольку я уважаю тебя и себя тоже…

К а т а. Я жду…

Б о д о р. Я не хочу, чтобы мы оба вели себя недостойным образом: чтобы я лгал, а ты следила за мной…

К а т а. Я не следила…

Б о д о р. Ну, чтоб другие следили. Чтоб мой сын делал намеки, от которых я чувствую себя виноватым… Я не знаю, что тебе известно, но не хочу, чтоб ты услышала правду от других.

К а т а. Действительно, почему бы тебе самому не сказать?

Б о д о р. Не будь ты такой сильной… или, скажем, люби ты меня…

К а т а. Конечно, у тебя нет никаких причин лгать. Усложнять себе жизнь. В конце концов, ты не сделал ничего такого, что было бы противозаконным…

Б о д о р. Что?

К а т а. И даже такого, что противоречило бы теперешней морали. В конечном итоге мы с тобой равны… Только я постарела раньше тебя… В чем именно — не стоит искать.

Б о д о р. Ты же знаешь, что речь идет не об этом. Из-за этого я бы никогда тебя не оставил…

К а т а. Разумеется, нашлась такая понимающая душа, которая лучше меня смогла оценить твои планы реконструкции завода… Я бы на твоем месте не стала отрекаться от своих поступков и считала бы недостойным прикрывать их подобными приемами. Раз ты не хочешь лгать, не лги и самому себе.

Б о д о р. Это же сущая правда, что ты обращалась со мной как с болваном…

К а т а. Признаться, несмотря на твой диплом с отличием, я не считала тебя слишком умным… Я знавала по-настоящему умных людей. Но это не было помехой моей любви к тебе. Я даже считала тебя очень милым, несмотря на твою мальчишескую угловатость. Ведь когда мы с тобой познакомились, ты был таким увальнем…

Б о д о р. По крайней мере ты признаешь, что я сумел это преодолеть.

К а т а. И если в юности, когда у меня тоже еще были козыри, меня не тревожило, что чувство справедливости в тебе развито не так уж сильно, то зачем мне говорить об этом сейчас, когда я и сама знаю, что моя карта бита? Теперь же ты начинаешь возмущаться моим тогдашним обхождением, которое в ту пору, когда я была еще красива, ты переносил весьма покорно.

Б о д о р. Не только люди со слабо развитым чувством справедливости, но даже болваны любят, когда то, что они считают своим кровным делом, воспринимается всерьез…

К а т а. Это я-то не воспринимала всерьез? Разве я не предлагала тебе помощь, чтобы превратить твои «прожекты» в серьезное дело? Я хотела учить тебя статистической математике. Но ты не смог понять даже кривой рассеивания Гаусса{37}.

Б о д о р. Не переношу математику.

К а т а. Ведь это я обратила твое внимание на информационные расчеты, я занималась ими по воскресеньям, чтобы ты понял их суть. Но ты искал более поверхностных слушателей… Которые легко приходят в восторг от рассуждений товарища начальника…

Б о д о р. Товарища начальника?

К а т а. По-настоящему меня беспокоило лишь то, что ты не был действительно умным. Что этот твой недостаток секретарша или машинистка…

Б о д о р (с удивлением). Ката, ты не знаешь, о ком идет речь?

К а т а. О тебе. Никто другой меня не интересует.

Б о д о р. Ты думаешь, это банальный случай с секретаршей? Ты должна более ясно представлять себе суть случившегося.

К а т а. Ты собираешься показать мне ее фотографию?

Б о д о р. Нет, я только хочу тебе растолковать.

К а т а. Если б я хотела, я через полчаса знала бы, кто она… Но я не следила за тобой. А если кто и осмеливался намекать, я отваживала доброжелателей.

Б о д о р. Да, с твоей спесивостью…

К а т а. Если это спесивость… Я изучала тебя с феноменологической точки зрения… Наблюдала, каким ты хотел казаться. Ты не настолько уж сложен, чтобы твое поведение не рассказало мне того, что я хотела знать…

Б о д о р. В самом деле?

К а т а. Я знаю, что это не первый случай…

Б о д о р. Вот как…

К а т а. Три года назад, когда у тебя были настолько «расстроены нервы», что ты один поехал на курорт.

Б о д о р. Все это было лишь мимолетным увлечением по сравнению с нынешним.

К а т а. Знаю. Тогда из-за угрызений совести ты был очень ласков. А теперь с помощью постоянных нападок ты хочешь заглушить… свое отчаяние.

Б о д о р. Значит, теперь я, по-твоему, впал в отчаяние?

К а т а. Да. Потому что теперь тебя сильно держат. И ты еще не знаешь, что сделаешь, чтобы угодить ей. А пока что обвиняешь меня…

Б о д о р. А как ты думаешь, что я буду делать?

К а т а. Пока что то, что делал до сих пор.

Б о д о р. Как это понять?

К а т а. Я не знаю, что она хочет… Развести нас?

Б о д о р. Нет. (Колеблясь.) Отнюдь нет.

К а т а. Она тебе еще этого не сказала? В противном случае ей придется подождать.

Б о д о р. Сколько?

К а т а. Скажем, год.

Б о д о р. Ты думаешь, за это время что-нибудь изменится?

К а т а. Я думаю не о себе. Не о том, чтобы (язвительно) снова пленить и вернуть тебя… Я уже не обладаю чарами… О тебе думаю… Чтобы у тебя открылись глаза.

Б о д о р. А пока?

К а т а. А пока… (После некоторого раздумья.) Я уступлю тебе нашу комнату.

Б о д о р. А ты?

К а т а. Петера я переселю в гардеробную. Нехорошо, что они с Вицей спят в одной комнате. (Спокойно.) А я переберусь… к Вице.

З а н а в е с.

Действие второе

Холл в квартире Бодоров. Сзади слева дверь комнаты, в которой происходило первое действие, ближе к авансцене дверь в другую комнату. В глубине сцены две двери поменьше, ведущие в ванную комнату и в помещение, которое прежде было гардеробной, а теперь там живет Петер. Направо застекленная дверь в переднюю и вход в кухню. В переднем углу справа простой гарнитур — стулья с плетеными соломенными спинками, стол из полированного клена. Двери в ванную и в первую большую комнату немного приоткрыты. К а т а  выходит из ванной — на ней шорты и бюстгальтер — и вытирает плечо. Она осторожно снимает босоножки и делает несколько физкультурных упражнений. Затем она заглядывает в первую комнату. Тихонько закрывает дверь и приносит из ванной скакалку; начинает прыгать, стараясь, по возможности, делать это бесшумно. Постепенно она входит в азарт, забывая об осторожности. Из соседней комнаты выходит  В и ц а  в пижаме, с растрепанной головой; она таращит сонные глаза на мать, затем заливается хохотом… Ката останавливается и отворачивается.

В и ц а. Мамочка!

К а т а (поворачивается, держа скакалку в руках, чувство стыда не позволяет ей больше прыгать, а упрямство — отбросить скакалку). Ты уже встала?

В и ц а. Я слышала прыжки: прыг-прыг… Думаю, что это такое? Я уж все себе воображала, только не это… (Снова чуть искусственно смеется.)

К а т а (с неловкостью). Сожалею, что нарушила твой воскресный сон. В другое время я уже полностью заканчивала уборку комнаты, а ты лишь натягивала на голову одеяло.

В и ц а. Я и сейчас собиралась это сделать. Но ты вышла, я следила за тобой, прикрыв глаза, думала, ты хочешь меня разбудить… Ты как будто что-то скрывала. А потом — прыг-скок, прыг-скок… Это победило даже мою законную лень в воскресное утро. Но почему ты не крутишь хула-хупп? Эта скакалка — прошлый век… (Смеется.)

К а т а (бросая скакалку). Наконец-то ты нашла что-то смешное и дома.

В и ц а (подходит к ней). Не сердись, мамочка. Но, право, это было так смешно. Ты прыгала с таким рвением. Зачем это тебе? Похудеть собираешься? Или для того, чтоб у тебя были упругие движения? (Хочет ее поцеловать.)

К а т а. Ну, ладно, хватит. (Отстраняет от себя дочь.) Повеселилась, и будет. (Входит в ванную, довольно громко хлопнув дверью, слышно, как она запирается.)

В и ц а (перед дверью). Ну, мамочка… Я не думала, что ты сегодня так чувствительна…

П е т е р (в пижаме высовывает голову из своей комнатки). Что здесь происходит?

В и ц а (показывает на дверь, шепотом). Обиделась. В последнее время она прямо недотрога.

П е т е р. Наверное, ты опять была дурой.

В и ц а. Проклятая скакалка… Ну откуда я знала, что мне нельзя этого замечать.

Петер поднимает скакалку, гневно смотрит на Вицу.

Ну что я могу поделать… это было так комично. Я никогда не видела, как она занимается зарядкой. А ты видел?

П е т е р. Как может женщина быть столь бестактной… Слабый пол!

В и ц а. Не все же могут быть столь изысканными, как некоторые дамы… (Под взглядом Петера замолкает, следит за ванной.)

П е т е р (тоже следит). Как будто ты сама не понимаешь, что…

В и ц а (беспомощно). Думаешь, она поэтому?..

П е т е р. Не говори с ней об этом, ладно? Раз уж в тебе нет ни грана… понимания.

В и ц а. Вечно ты делаешь из мухи слона… Вот видишь, она уже моется…

П е т е р (прислушивается). Да, смывает слезы.

В и ц а. Как по-твоему, мне следует извиниться?

В эту минуту из ванной выходит  К а т а  в домашнем платье, старается выглядеть веселой.

Мамочка! Не сердись!

К а т а. Да не сержусь я, осленок мой! В конце концов ты права.

В и ц а. Нет, это Петер прав.

П е т е р. Дура!

К а т а. В том, что он встал, — несомненно. По крайней мере я смогу рано закончить уборку. (Уходит в переднюю.)

П е т е р. Мы тебе поможем.

В и ц а. Я с удовольствием помогла бы, но…

К а т а (возвращаясь со щеткой для натирки полов). Нет, вы поскорее одевайтесь, чтобы я могла и в ванной вымыть. (Непринужденно.) Вы не знаете, отец дома?

П е т е р. Я не слышал. (Открывает дверь в первую комнату.) Ужин на столе…

В и ц а. Папа? Я только что вспомнила, он приходил домой, тебя еще не было — только переоделся. Просил передать, чтобы мы его не ждали. Какой-то банкет на заводе. Какой он был элегантный…

П е т е р. Ну, забыла, и ладно. О чем тут говорить…

К а т а. Да, конечно, банкеты обычно затягиваются. Наверное, он переночует у своего друга, а потом пойдет в бассейн. Тем лучше, я пока смогу у него убраться. (Направляется в комнату.)

В и ц а. Право, я так хотела бы тебе помочь, мамочка. Но я договорилась с Верой…

К а т а. Ладно, ладно, только поторапливайся.

В и ц а  уходит в ванную, К а т а  — в большую комнату. Звонок. П е т е р  идет открывать. В передней слышен какой-то спор.

Г о л о с  П е т е р а. Ну, а если мы хотим нюхать?..

К а т а (выходя). Кто это?

П е т е р (появляясь). Небольшой спор из-за мусора. Я считаю, что решение выставлять или не выставлять мусор — неотъемлемое право человека.

К а т а. Зачем же спорить вместо того, чтобы вынести мусор? Уборщица права.

П е т е р. Так я же отдал…

К а т а (кому-то в переднюю, извиняющимся тоном). Извините нас. Вы совершенно правы. Если все так нерегулярно будут выставлять мусор, то в один день его наберется слишком много, а в другой ничего не будет.

П е т е р. Об этом еще можно спорить, надо бы спросить математика. (Уходит к себе.)

К л а р а, уборщица, входит улыбаясь.

К л а р а. Я уже заметила, что он любит поспорить. Говоря по правде, мусор был только предлогом.

К а т а. У вас есть к нам и другие претензии?

К л а р а. Нет, что вы. Вы самые симпатичные жильцы… А я, знаете, оттуда (показывает наверх), с высоты последнего этажа смотрю… Этот Гара обмолвился…

К а т а. Товарищ домоуправ?

К л а р а. …что надо бы несколько облегчить вашу участь. В последнее время вы немного бледны, а эти сумки, которые вы таскаете…

К а т а. А-а, вспомнила. Мы с ним как-то шли от автобусной остановки. Он интересовался, почему я не найму домработницу. Так ведь они канули в вечность. Оказалось, что у него тоже нет.

К л а р а. Так то ж совсем другое дело. Он это из принципа. Сам готовит и убирается и даже бухгалтерский учет ведет — во сколько обходится жизнь самостоятельного гражданина.

К а т а (нерешительно). А вы на самом деле можете мне кого-нибудь порекомендовать?

К л а р а. Иначе бы я к вам не позвонила.

К а т а. Сказать по правде, я не очень-то люблю впускать в квартиру чужих. Да и средства не позволяют, чтобы за работу, которую я и сама…

К л а р а. Пять форинтов. Ну, скажем, четыре…

К а т а (смеется). Ну, где же вы найдете дурака, чтоб за такие деньги…

К л а р а. Я, например…

К а т а. Вы?.. Это серьезно?

К л а р а. Так вы же здесь живете. Мне никуда не надо тащиться…

К а т а. Вы мне очень симпатичны… Но не скрывается ли за этим что-то…

К л а р а. Что именно?

К а т а. Какая-то неправильно понятая товарищем домоуправом галантность?

К л а р а. Вы что же думаете, моя дорогая, что я как сообщница разыгрываю комедию, чтобы пощадить вашу гордость?

К а т а (с удивлением смотрит на нее). Это действительно возвышенно!

К л а р а. Так я ж вам говорю, под чердаком живу.

К а т а (внезапно с облегчением). И вы согласились бы начать уже сегодня? Мне так хочется сегодня вырваться… в горы, одной.

К л а р а. В воскресенье?

К а т а. О, воскресенье для нас день домашней работы. Но если это противоречит вашим принципам…

К л а р а. Нет, почему же, поезжайте спокойно. А я пойду к обедне. Поезжайте и избавьтесь от того, что гнетет вашу душу. Пойду спущу лифт и вернусь.

К а т а. Значит, я могу одеваться?

К л а р а. Конечно.

К а т а  направляется в свою комнату.

К л а р а. Только я хочу еще что-то сказать.

Г о л о с  К а т ы (из комнаты). Пожалуйста!

К л а р а. О моих принципах… Чтобы позже не удивлялись.

Г о л о с  К а т ы. Пожалуйста.

В дверях, ведущих в переднюю, появляется  Г а р а.

К л а р а (обращаясь к нему). Я уже сказала. (Кате.) Дело в том, что я монахиня.

Г о л о с  К а т ы. Да?..

К а т а  входит и смотрит на нее.

К л а р а. Прежде чем наш орден распустили, я работала в одном задунайском детском саду.

К а т а. А в доме… об этом знают?

К л а р а. Дворничиха знает. Только у нее с этим связаны важные интересы.

К а т а. Да, я слышала, что она очень болезненная, бедняжка. А товарищ домоуправ?

Г а р а (входя). Я тоже знаю.

К л а р а. Только неофициально. Он попросил, чтоб я не разводила в доме клерикальную реакцию.

К а т а (с удивлением). О, этот товарищ домоуправ!

Г а р а. У гражданки Клары — не могу же я называть ее сестрой — настоящий крестьянский юмор. Но в качестве рабочей силы! Можете спокойно на нее положиться.

К а т а (раздумывая, смотрит на них). Только…

Г а р а. Пусть вас не беспокоит, что она монахиня. Она, по сути дела… вы же знаете, что среди францисканских монахинь очень многие были из простого народа.

К л а р а. Да, я безукоризненный крестьянский кадр.

К а т а. О, поймите меня правильно: у меня нет никаких ни религиозных, ни даже антирелигиозных предубеждений. Только… мне не хотелось бы использовать эту ситуацию. Я имею и виду низкую плату.

Г а р а (смеется). Сестру Клару нельзя использовать. Она или делает от всего сердца, или никак не делает. В доме она самый толковый мой помощник. Вы видели эту красивую решетку в подъезде?

К а т а. Да. Я даже удивилась, насколько профессионально она выполнена.

Г а р а. И даже свой заработок (Кларе) — не обижайтесь, что я и это разузнал, — она отдает больным сестрам своего ордена.

К а т а. А теперь и я буду больной сестрой?

К л а р а (резковато). Нечего об этом разглагольствовать. Я же сказала, что вы мне симпатичны.

На лестничной клетке раздается шум.

Должно, из-за лифта шумят. (Кричит вниз.) Иду-иду! (Уходит.)

Г а р а (идет за ней; Кате). Будьте спокойны. Она настолько неприхотлива, что…

К а т а (смеется). Что, по сути, получает сама, когда отдает что-то.

Г а р а. Нечто в этом роде.

К а т а. Теперь-то я понимаю, товарищ Гара, почему вы так печетесь о делах нашего дома. Вы рветесь отдавать.

Г а р а. О, это, так сказать, для того лишь, чтоб немного занять свободное время. Приходишь к пяти домой, а в доме пусто: после определенного возраста уж невозможно привыкнуть к положению вдовца. Ну, а дом — вы же знаете, что я председатель домкома, — мне в некотором роде заменяет семью.

К а т а. Для вас это обнадеживающее семейство? Я имею в виду собрания жильцов.

Г а р а (уже за дверью). Форма — конечно… В том-то вся и трудность, чтобы наполнить содержанием существующую форму. (Еще раз возвращаясь.) Люди как пчелы — не любят искусственные соты. (Уходит.)

К а т а (проводив его). Они даже хуже ос — разрушают воздвигнутые ими соты. (Уходит к себе.)

В это время  П е т е р  выходит полуодетый из своей комнаты и стучит в ванную.

П е т е р. Торопись, мне нужно бриться.

Г о л о с  В и ц ы (из ванной). «Нужно»! Дерешь свою кожу, чтобы показать, что бреешься.

П е т е р. Ну, хватит спорить о моих вторичных половых признаках. (Смотрит на вышедшую из комнаты мать.) Мамочка! Как элегантно!

К а т а. Мне захотелось подышать весной.

П е т е р (нерешительно). Если б я знал раньше…

В и ц а (выходя из ванной). А уборка? Мне, честное слово, надо уйти. Мы договорились…

К а т а. Ну, не пугайся… К нам спустился ангел… с чердака и будет убираться.

П е т е р. Ага, уборщица… Ну наконец-то у этой старой карги родилась удачная идея.

К а т а (уходя). Дети, если случайно зайдет Лиди…

В и ц а. А кто это? Твоя студентка?

К а т а. Скажите, чтоб она ехала за мной в Хидегкут.

П е т е р (ошеломленно). Ты собираешься ехать в Хидегкут?

К а т а. Да, окопаю деревья. В этом году мы совершенно запустили участок. Что ты так озабоченно на меня смотришь?

П е т е р. Лучше бы тебе прогуляться со мной.

К а т а. Нет, ты готовься к выпускным экзаменам. (Как бы извиняясь.) Спасибо, но мне очень нужно немного побыть одной… (Неправильно поняв выражение лица Петера.) Не бойся, я не собираюсь делать глупостей. (Уходит.)

П е т е р (бреясь около зеркала). Куда это ты направляешься в этой обручной юбке?

В и ц а. Если тебе угодно знать — на утреннюю мессу.

П е т е р. Скажите пожалуйста… Ты верующая?

В и ц а. Вовсе не верующая.

П е т е р. Но твои кавалеры…

В и ц а. Все мои кавалеры хорошо воспитанные мальчики из приличных семей.

П е т е р. И точно так же не верующие, как ты или я. Только они воображают, будто делают великое дело, простояв на коленях службу.

В и ц а. Как и ты со своей стильной прической.

П е т е р. Мне было бы стыдно ходить с таким крестоносцем, как этот Якабхази.

В и ц а. Что ж мне, по-твоему, с женатыми мужчинами ходить?

П е т е р. По крайней мере… с настоящими мужчинами, а не с этакими вешалками.

В и ц а. Не знаю, что бы ты сказал, если б в один прекрасный день я пришла домой и призналась, что…

П е т е р. Попросил бы вмешаться гинеколога… Даже будь у тебя какие-нибудь серьезные чувства, я, к сожалению, и тогда бы этому не поверил. В крайнем случае подумал бы, что тебя споили… шоколадным ликером.

К л а р а (со строгим лицом появляется в дверях). Вы не знаете, где щетка для паркета?

В и ц а. Щетка для паркета? Я даже не знаю, как она выглядит…

К л а р а. Очень жаль. Я бы на вашем месте не позволяла, чтоб мать натирала полы.

В и ц а (смотрит на Петера, смеется). Ну, я пошла. (Уходит.)

К л а р а. Чего только не наслышишься у вас.

П е т е р. И не насмотришься. Например, всяких теток-уборщиц, проповедующих нравственность и читающих нотации по часовой оплате.

К л а р а  раздраженно смеется и уходит в кабинет.

Звонок, Петер идет открывать дверь.

Г о л о с  П е т е р а (удивленно). Господин учитель Силаши! К сожалению, в вашем распоряжении только я…

С и л а ш и (входя за Петером). Такая прекрасная погода… Дай, думаю, зайду — нет ли у вас настроения прогуляться…

П е т е р. У мамы было. Тоже под влиянием хорошей погоды. Вероятно, она ни с кем так охотно не гуляла бы сейчас, как с вами.

С и л а ш и. То есть предпосылки для совместной прогулки были налицо… Но тем не менее прогулка не состоялась… А вы?

П е т е р. Мне нужно присмотреть за уборщицей… Однако, прошу вас, присаживайтесь.

С и л а ш и (садится). Ваша мама, я слышал, меня дважды разыскивала.

П е т е р. Вероятно, ей было необходимо с кем-то поговорить. Дома она не может удовлетворить этой потребности…

С и л а ш и (смотрит на него). Что-нибудь случилось?

П е т е р. Нет. В том-то и дело, что не случилось… И я не знаю, что бы могло случиться. (С отчаянием.) Кроме того, что она будет страдать… Я думаю, для вас не новость то, о чем я говорю.

С и л а ш и. Да, я кое-что слышал…

П е т е р. И я не могу ее утешить. Говорить ей возвышенные глупости. Только смотрю на нее и злюсь… Я уж думал, забегу к вам…

С и л а ш и. Чтобы я говорил ей возвышенные глупости?

П е т е р. Я считаю, что все с самого начала было плохо. И то, что ее сейчас постигло, — логично, это наказание за ее душевную доброту. За то, что она считала добротой…

С и л а ш и. А разве это не было добротой?

П е т е р. Если дерево узнают по плодам… Нас, например, она испортила.

С и л а ш и. Не совсем. Раз вы ей сочувствуете…

П е т е р. И на этом все кончается. (После небольшой паузы, вспыхивая.) Между нами существует какая-то биологическая связь, которая не позволяет мне смеяться над нею… так, как, на мой взгляд, того заслуживает ее неудачная жизнь…

С и л а ш и. А если это все же больше, чем биологическая привязанность…

П е т е р. Что? Умиление нравственным превосходством! Клянусь, нет! Я ненавижу эту мораль! Как паразита, который впился в нее, чтобы высосать все жизненные соки.

С и л а ш и. Посмотрим, высосал ли…

П е т е р. А разве оставил что-нибудь? От этой чудесной женщины? (Спотыкается о скакалку.) Эту скакалку, вот что он оставил. По утрам она старательно пытается прыгать — колени согнуты, глаза на выкате… как бесперспективный бегун, который только сейчас поднажал, чтобы достигнуть… (с горечью) своего счастья. Сестра моя при виде этого смеялась. А я даже не видел. (Беспомощно замолкает.)

С и л а ш и. У нравственности после отдельных поражений возникают помехи для равновесия… Но есть и резервы, увидите…

П е т е р. Пустые слова. Я потому и хотел зайти к вам: раз уж вы ее тогда отравили, то сейчас необходимо использовать этот яд в качестве наркотика.

С и л а ш и. Этот яд больше нужен не ей…

П е т е р. А мне?

С и л а ш и. И еще многим молодым… В ком есть благородство, которое не находит себе выхода.

П е т е р. Хорошо! Только знаете, в чем наше счастье? В том, что мы получали этот… хрестоматийный материал в столь высокой концентрации, что он перестал действовать. Потому что его можно применять только… как это называют у медиков, которые в таких маленьких дозах…

С и л а ш и. Гомеопаты.

П е т е р. Да, гомеопаты. Мама получала от вас и от других этот называемый моралью яд в таких гомеопатических дозах, и, нужно признаться, в довольно привлекательной упаковке. И он действовал в ее суровой, закаленной крестьянской натуре до тех пор, пока от нее не осталось лишь прыгающее через скакалку загнанное животное. На нас же сей обман обрушивался лавиной и к тому же в столь прозрачной форме, что даже законченные простофили вынуждены были защищаться. Или цинично, по принципу — своя рубашка ближе к телу, или вроде нас — восставая против всего… Возмутительно то, что я говорю?

С и л а ш и. Нет, вовсе не возмутительно. Я, как учитель, в свое время тоже протестовал против того, что мы слишком рано взываем к добродетелям, которых в молодых душах еще нет и которые могут появиться лишь с помощью малых… гомеопатических доз. Разумеется, после этого молодым трудно различать.

П е т е р. Различать?.. Что?

С и л а ш и. То, что является лишь фразой, и то, что действительно необходимо для завершения развития души… Потому что я в свою очередь, как сформировавшийся в провинции приверженец естественных наук, нравственность также отношу к животворным силам. Это то, с помощью чего личность после сильных биологических изменений, каковыми является и отрочество, пытается… достичь своих наивысших возможностей.

П е т е р. Да, и как раз их-то и теряет…

С и л а ш и. Верно, зачастую… Ведь существует и ошибочная мораль… И даже более того: любая мораль так или иначе одностороння. Однако она имеет одно счастливое свойство: даже среди плохого она может выбрать для себя наиболее подходящее. Я был знаком с одной пожилой женщиной спириткой, которая от своих духов узнала, что в образе ее калеки внука на землю вернулась свекровь, против которой она когда-то много грешила. И хотя это, как и любое переселение душ, явная ошибка, она на старости лет с удивительной самоотверженностью ухаживала за этим калекой.

П е т е р. Как мать за нами! Ну и что она от этого получила?

С и л а ш и. Достоинство, уверенность, выдержку. И, вероятно, покой…

П е т е р. А постоянные насмешки собственных детей?

С и л а ш и. Не будем пока торопиться с этим смехом. Я, как физик, предпочитаю дождаться конца опыта. Если все обстоит так, как мы предполагаем, ваша мать пережила большое потрясение, и, быть может, вы и правы, что там, в Сегхате, мы привили ей во многих отношениях отжившую мораль. И все же беру на себя смелость быть оракулом и утверждаю…

П е т е р. …что рано или поздно она бросится под поезд…

С и л а ш и. …что ее мужественная душа выйдет из этого испытания еще более сильной.

Звонок.

В двери передней появляется  Л и д и.

П е т е р. Мамы нет дома.

Л и д и. Нет? О, как жаль.

П е т е р. Не стоит жалеть… Она сегодня все равно не могла бы вами заняться.

Л и д и. Я не поэтому…

П е т е р. С нее хватает — семья, институт.

Л и д и. Вижу; в последнее время она такая бледная.

П е т е р. Она поехала в горы.

Л и д и. Я только хотела сообщить ей хорошую весть.

П е т е р. Что, и такие еще бывают?

Л и д и. К сожалению, это относится только ко мне. И не так уж важно. Но, может, тетя Ката была бы рада…

П е т е р. Лотерейный выигрыш…

Л и д и. Нет, всего лишь четверка по контрольной.

П е т е р. Великолепно!

Л и д и. Интегрирование. А поскольку она со мной занималась…

П е т е р. Понятно… (Что-то обдумывает.) Но если вы согласны ее подождать…

Л и д и. С удовольствием.

П е т е р. Если тут кто-то останется, я мог бы проводить господина учителя Силаши.

Л и д и (впивается в Силаши глазами). Господин учитель Силаши!

С и л а ш и. Мы с вами знакомы?

Л и д и. Только заочно… Тетя Ката мне рассказывала… Когда объясняла ряды… что она это еще от господина учителя Силаши…

С и л а ш и. Вы ее студентка?

Л и д и. Она руководитель нашей лаборатории… Но для нас она значит гораздо больше…

П е т е р. Эта девушка связывает свободную моральную валентность матери… которая не используется в процессе семейных забот. Правда, я хорошо помню химию?

Л и д и. Мы с ней отчасти земляки. И она действительно меня немного опекает…

С и л а ш и. И, как я слышу, с успехом.

Л и д и. О да. Теперь уж и математика легче дается. Предельные значения… Как раз она тогда и упомянула, что этому еще от господина учителя Силаши…

С и л а ш и. Да, у нас был небольшой математический кружок.

Л и д и. Не будь тети Каты, я, надо думать, удрала бы обратно в деревню.

С и л а ш и (посмотрев на Петера). В таком случае вы, вероятно, не считаете ее жизнь неудавшейся.

Л и д и (с удивлением). Ее? Нет. Отчего же? Все ее так любят. Другие, если у них какая-то беда, становятся угрюмыми, а она еще более приветлива.

П е т е р. Откуда вы знаете, что у нее беда?

Л и д и. Право, не знаю. Мне так казалось…

С и л а ш и. Словом, она популярна.

Л и д и. Да, такая тихая, простая… Человек ведь чувствует, что внутри… (Словоохотливо.) Девчонки с курса прямо зеленеют от зависти, что я к ней хожу.

С и л а ш и. Они тоже хотели бы?

Л и д и. О, не только они. У меня есть одна знакомая… в кондитерской работает. Я ей рассказывала о тете Кате, так и она мне покоя не дает, чтобы я их познакомила…

С и л а ш и. Так…

П е т е р. Что вы хотите сказать этим «так»?

С и л а ш и. Я думал над нашим опытом. Первое, что нам необходимо, — полная обозримость всего поля эксперимента… (Лиди.) Очень рад, что познакомился с вами.

Л и д и (смотрит на Петера). Значит, я… остаюсь здесь?

С и л а ш и. Да, подождите ее. И расскажите ей, что думаете… И подругу свою приведите…

С и л а ш и  и  П е т е р  уходят. К л а р а  выходит из маленькой комнаты и начинает убирать в холле.

Л и д и. Вам помочь?

К л а р а. Нет, оставайтесь-ка на этой кушетке… Вы у нее берете уроки?

Л и д и. Не беру… получаю.

К л а р а. Бесплатно?

Л и д и. Да.

К л а р а. Тогда вы спокойно могли бы приходить сюда по воскресеньям убирать.

Л и д и. Я?

К л а р а. А вам в голову не пришло, что за добро нужно платить?

Л и д и. Мне очень стыдно. Вы думаете, я могла бы ей этим помочь? Я с радостью…

К л а р а. Теперь уж обождите. А то отберете мой заработок. Придумайте что-нибудь другое! (Продолжает натирать полы.)

Лиди с опаской смотрит на нее.

(Складывая воск и щетку.) Ну, остальное в следующий раз. (Смотрит на Лиди.) Вы деревенская девушка.

Л и д и. Из Кардошкута.

К л а р а. В церковь ходите?.. Мне можете сказать.

Л и д и. Дома, ради мамы… (Смеется.) Она боится, что я буду проклята.

К л а р а. А вы, конечно, не боитесь.

Л и д и. Знаете, у меня столько других страхов. Коллоквиумы.

К л а р а. А если бы вы попали в пустыню и искали ночлег… Под чьим кровом вам спокойней спалось бы — у того, кто благочестивый, или у того, кто нет?

Л и д и. Я об этом как-то не думала… Наверное, у того, кто благочестивый, спокойнее. А вы почему спрашиваете?

К л а р а. Чтобы узнать, могу ли я оставить на вас эту квартиру.

Л и д и. Вы уходите? Тогда, разумеется, и я уйду.

К л а р а. Зачем же сразу пугаться.

Л и д и. Нет, правда. Я могу и у дома подождать.

К л а р а. Оставайтесь.

Л и д и. Даже если я не верю в проклятия?

К л а р а. Я не в вашу веру верю.

Л и д и. А во что же?

К л а р а (оборачиваясь). В молочко вашей матушки, ангел мой. (Уходит.)

Слышно, как за ней закрывается дверь. Лиди остается одна. Поднимает с пола скакалку, делает перед зеркалом несколько движений, словно в ее руках шаль… Затем заглядывает в большую комнату… Входит, рассматривает книги. Слышно, как поворачивается ключ во входной двери. К а т а  входит в холл. Осматривается и, никого не видя, опускает на пол сумку и, опершись о косяк двери, разражается рыданиями. В большой комнате раздается стук — это Лиди роняет книгу.

К а т а (встрепенувшись, быстро утирает слезы). Петер, ты здесь?

Л и д и (выходя с поднятой книгой в руках). Это я… Рассматривала книги.

К а т а. Петер не сказал? Правда, это было бы напрасно… Я так и не доехала…

Л и д и. Вам плохо, тетя Ката?

К а т а. Нет, вовсе нет… Просто я испугалась… А сестра Клара?.. Я хочу сказать, уборщица?

Л и д и. Она тоже ушла. Я одна в квартире.

К а т а. Да, конечно, в церковь…

Л и д и. Ваш сын… Петер сказал, чтобы я обязательно вас подождала… У меня небольшая радостная весть.

К а т а. Радостная весть — мне?.. А Петер?

Л и д и. Он пошел проводить господина учителя.

К а т а. Господина учителя?

Л и д и. Господина учителя Силаши. Представьте себе, мы познакомились.

К а т а. С учителем Силаши?

Л и д и. Он был еще здесь, когда я пришла. Он тоже говорил, чтобы я осталась и рассказала вам все.

К а т а. Что?

Л и д и. Как вас все любят в институте.

К а т а. Ах, вот что? (Сама с собой.) Это предчувствие… Просто удивительно… Так вдруг таинственно появиться… Ведь столько лет прошло… (Лиди.) Ты, конечно, хотела бы сегодня немного заняться. Примеры для курсовой… Интегрирование, замена…

Л и д и. Так ведь контрольная уже была!

К а т а. Разве? Значит, просто так, побеседовать. Ты не обидишься, если я тебя о чем-то попрошу?

Л и д и. Ну, конечно, нет…

К а т а. Давай сегодня не будем разговаривать… Вдруг я скажу что-то не так, как тогда, в первый раз. Завтра, в институте, хорошо?

Л и д и. Конечно. Но, может, все-таки лучше мне остаться с вами?

К а т а. Нет-нет. У меня дела… Значит, ты говоришь, господин учитель Силаши искал меня?

Л и д и. Да.

К а т а (поднимает трубку, потом вспоминает, что не знает номера телефона. Ищет номер в телефонной книге). Господин… как же зовут его зятя?

Л и д и. Ну, тогда я… (Незаметно уходит из комнаты.)

К а т а (сама с собой). Может, Юхас… (Вспоминает, лихорадочно ищет в книге. Набирает номер.) Алло, будьте любезны господина Силаши… Дядя Банди?.. Слышала, вы меня искали… Петер? Нет, он еще не пришел домой… Передали с ним?.. После обеда… Очень хорошо… Как я?.. О-о…

Слышно, как поворачивается ключ во входной двери. Осторожно входит  Б о д о р.

(Смотрит на него, кладет трубку, совершенно забыв о ней.) Ты пришел домой?

Б о д о р. За тобой… Ты нас страшно испугала.

К а т а. Разве я что-нибудь сказала? Не помню.

Б о д о р. Нет, просто тем, как ты повернулась и вскочила в уже тронувшийся автобус.

К а т а. Тогда зачем же?

Б о д о р. Матильда тоже сказала, чтоб я сразу ехал за тобой.

К а т а. Какие вы благородные. Впрочем, хорошо, что ты пришел. По крайней мере сразу же договоримся…

Б о д о р. О чем?

К а т а. Чтоб ты больше сюда не приходил. У меня нет сил… Физически. Уж не говоря о душевных силах, я просто больше не могу. Я уже не могу, чтобы ты был — или не был — за той дверью. А сейчас… Ты должен отсюда уйти.

Б о д о р. Так сразу?

К а т а. Да… Или я уйду.

Б о д о р. Но это не так просто. Где мне так быстро найти квартиру?

К а т а. Есть же у нас домик. Не так уж трудно ездить оттуда на работу.

Б о д о р. Это твой дом!

К а т а. Возьми его себе. Я все равно не смогу больше переступить его порога… Если хочешь, готова и договор подписать…

Б о д о р. Об этом и речи быть не может, пока ты в таком состоянии.

К а т а. Вам тоже будет лучше. Не придется воровать у меня… пасторальные свидания. Ты же говорил, что не любишь врать. А для двух… любящих… это вполне подходящий дом. Можно отапливать.

Б о д о р. Конечно, я попробую приспособиться к твоим желаниям. А когда мне лучше… забрать свои вещи?

К а т а. Это уже частный вопрос. Позвонишь. Но сейчас… (Показывает, чтобы он ушел.)

Б о д о р. Может, сейчас мне лучше все-таки остаться? Пока ты не успокоишься?..

К а т а. Ты полагаешь, твое присутствие принесет мне покой?

Б о д о р. Я бы так хотел сказать что-нибудь такое…

К а т а (плача). И именно она, Эрнё! Это ужасно… Я всего ожидала, только не этого.

Б о д о р. Ты и вправду не знала?.. Я не хотел тебе верить.

К а т а. Ведь тогда… Уйди, очень прошу, уйди!

Б о д о р. Нет, до тех пор, пока кто-нибудь… А где дети?

Звонок. Б о д о р  идет открывать дверь. Входит С и л а ш и.

Господин учитель. Слава богу.

С и л а ш и (задыхаясь от быстрой ходьбы). Что-нибудь случилось?

Б о д о р. Нет. Но я очень прошу вас не оставлять ее одну. По крайней мере, пока не придут дети. (Кате.) Бог с тобой, Ката! (Уходит.)

К а т а (смотрит на запыхавшегося Силаши). Вы очень торопились, дядя Банди?

С и л а ш и. Нет, это я быстро поднялся по лестнице… Наш разговор как-то странно оборвался…

К а т а. Телефон! (Смотрит на лежащую трубку.) Я совсем забыла…

С и л а ш и. Это ваше горестное «о-о», а потом тишина. Я думал…

К а т а. К сожалению, нет.

С и л а ш и. …что у вас обморок…

К а т а. И вы, бросив воскресный обед, прибежали сюда посмотреть, что делает эта безумная…

С и л а ш и. Полагаю, это вполне естественно.

К а т а. Вы пришли в самый разгар наших семейных дрязг!

С и л а ш и. Действительно ничего не случилось?

К а т а. Нет, только неожиданно появился муж… как второй сердечный приступ. Спустя несколько минут после первого.

С и л а ш и. Милая Ката, один раз я уже сильно поплатился за то, что кое-что знал.

К а т а. Когда это было?

С и л а ш и. Когда я впервые пришел к вам. Я тогда действительно кое-что слышал. И подумал, старый осел, зайду посмотрю, как вы… А вы оба сразу же поняли мой странный визит. Не так вы, как ваш муж… И я боюсь…

К а т а (улыбаясь). Что из-за этого все пошло на нет.

С и л а ш и. Что это тоже сыграло свою роль.

К а т а. Бедный дядя Банди! Вот почему вас невозможно было затащить сюда. Боюсь, вы даже скрывались от меня.

С и л а ш и. Нет, отчего же, ведь я пришел.

К а т а. По принципу телепатии. Могу вас заверить: то, что вы пришли именно тогда, было чудом, словно существует бог, который протянул мне руку помощи… То, что последовало, — было закономерным, и я примерно уже знала… Невозможно было не знать. Но то, что мне еще предстояло узнать, новый сюрприз, уготованный мне судьбой, это… (Рыдает.)

С и л а ш и. Вы узнали это сегодня утром.

К а т а. Это похоже на травлю. Словно меня заманили в западню и нацелили на меня ружье.

С и л а ш и. Что же все-таки произошло?

К а т а. Ночью я то и дело просыпалась. С тех пор как он сказал мне в лицо — если угодно, признался, — мы спим в разных комнатах. Я тогда ответила, что хочу дать ему время. Чтобы он опомнился. Просто, чтобы он вернулся. Но я только мучала себя. Это было невыносимо — и когда он там, за дверью, и когда его там нет. Вечером я отнесла ему в комнату ужин. Но ночью, проснувшись, я не знала, дома он или нет. То мне казалось, что я даже слышу его дыхание, то снова глубокая тишина за этой стеклянной дверью… Я строила всякие бредовые планы, дескать, буду ходить плавать. И вообще хотела помолодеть. С этим чувством я и проснулась утром. Я делала зарядку здесь, в холле. И… Нет, этого я даже вам не могу рассказать. Так стыдно…

С и л а ш и. Думаю, это не так уж и важно.

К а т а. Да. Словом, я дошла до того, что даже дети меня высмеяли. А это уже само по себе достаточно. Но комната моего мужа была пуста. (Смеется.) Он был на банкете.

С и л а ш и. Да, моя дочь тоже.

К а т а. И он мог в любую минуту вернуться. Я понимала, что не смогу устоять и загляну в его лукавое лицо, хранящее следы ночных воспоминаний… Но как я могла убежать из этого ада… Ведь меня ждала обычная воскресная уборка. И обед… И тогда вновь как бы случилось чудо! Домоуправ, который обычно видел меня только на лестничной площадке, прислал уборщицу.

С и л а ш и. Я ее видел.

К а т а. Да, и я ухватилась за это предложение, приняла даже ее жертву — не пойти на заутреню… лишь бы освободиться… Не помню, говорила я вам, что у нас есть небольшой домик в Хидегкуте?

С и л а ш и. Да, знаю.

К а т а. Хидегкутский домик! Четыре года подряд это была идея, объединяющая нашу семью… Сначала участок, а потом, после смерти моего отца, и домик: мы получили какие-то деньги за его дом в Сегхате. Прошлой осенью дом был готов. Деревья мы посадили еще в первый год, так что и урожай уже сняли. В первый год все работали с воодушевлением; Эрнё купил книгу Мохачи «Плодоводство», а Петер вскопал участок. Но, разумеется, им и это надоело. Я подумала — поеду, вскопаю, слегка проветрюсь. Там так красиво. Я даже почувствовала некоторую радость, хотя сердце мое так и сжималось…

С и л а ш и. Представляю, что за этим последовало.

К а т а. Нет, этого даже представить себе нельзя. Думаете, я застала их в домике? На купленном на премиальные диване? Нет, все было не так банально… Я сделала всего несколько шагов по тропинке, ведущей к дому… И вдруг — они вдвоем, непринужденно держась за руки, как два студента…

С и л а ш и. Это и было тем нацеленным ружьем.

К а т а. Нет, даже не это. Вы думаете, это было ужасно, дядя Банди? Нет, господь бог приберег для меня еще кое-что, такая жестокость не может быть случайной… Здесь я узнала, кто эта женщина.

С и л а ш и. Вы не знали?

К а т а. А вы знаете, дядя Банди?

С и л а ш и. Насколько мне известно — счетовод.

К а т а. Счетовод! Да, она свела счеты. О, какой она была милой, стройной девочкой, когда попала к нам. Еще был заметен небольшой шов после операции заячьей губы. Но даже это ей шло, у нее была такая заячья мордашка… Я неохотно загружала ее работой, такая она была хрупкая и вместе с тем — огонь. В ее обязанности входило лишь следить за детьми.

С и л а ш и. Она была вашей няней?

К а т а. Вы с таким облегчением об этом говорите, дядя Банди. Думаете, она родственница? Нет, не родственница, больше… Мы оба работали, бабушки с дедушкой, на шею которых можно бы посадить детей, у нас не было. Я была так благодарна ей, что могла оставлять детей с ней. Ей было четырнадцать лет. Легкая, как птичка, ребячливая, шаловливая… Я даже побаивалась, но она заботливо присматривала за ними.

С и л а ш и. Значит, это было очень давно.

К а т а. Она жила у нас, пока Вица не пошла в школу… В ту весну я помогла ей сдать экзамены на аттестат зрелости. Потому что она любила читать — Стендаля, Анну Седеркени{38}, энциклопедию… Как раз в то время открылись вечерние школы. И я уговорила ее кончить гимназию. Их было четыре сестры — учились они хорошо, хотя из них и получилось только — парикмахер, продавщица, няня…

С и л а ш и. Умная девочка?

К а т а. Нет, думаю, что нет. Скорее, с внешним блеском… Во время экзаменов с ней приходилось много заниматься, Эрнё даже высмеивал меня… Но я считала, что все же дам ей что-то за любовь к моим детям. Не думала, что платой будет мой муж.

С и л а ш и. Но зачем же связывать эти вещи?

К а т а. События десятилетней давности и настоящие? Кто знает. Кто поймет род человеческий? Во всяком случае, не я. Эрнё, как я уже говорила, высмеивал нашу дружбу… Но под конец на горизонте уже появилось небольшое облачко. Во всяком случае, я почувствовала облегчение, когда она ушла от нас и поступила работать. Раза два она потом забегала к нам — уже после замужества. Она вышла замуж за инженера.

С и л а ш и. Но, насколько мне известно, они разошлись…

К а т а. Ее муж в пятьдесят шестом эмигрировал. Для меня осталось неясным, почему он уехал без нее. Я еще ее жалела. Эрнё как-то раз упомянул, что она была у него, просила работы. Квартиру свою она продала, имущество прожила… Позже я спросила, смог ли он ее устроить. Он ответил только, что пока не решено. Я еще подумала, что ему неприятно мое напоминание. Он вообще-то не особенно любил оказывать протекцию.

С и л а ш и. Думаю, для вас лучше считать это случайностью…

К а т а. Что?

С и л а ш и. Что эта женщина — ваша бывшая няня. И не ищите тут чего-то рокового.

К а т а. Не все ли равно теперь, что я ищу. Сердце мое все поняло в ту минуту, когда я увидела на склоне их фигуры. Даже в минуту смерти они будут стоять перед моими глазами как олицетворение человеческой неблагодарности…

С и л а ш и. Благодарность — это чувство, проявляющееся в затишье. В пылу страстей оно неспособно проявиться.

К а т а. Пыл страстей! Какой тут пыл? Маленькой Матильде вновь захотелось подняться туда, откуда она скатилась. А для этого наиболее целесообразно воспользоваться старыми, хорошо знакомыми слабостями дяди Эрнё. Она с благоговением слушает его планы реорганизации завода. Уже тогда она слушала с таким же преданным выражением лица, если Эрнё иной раз снисходил до нее и рассказывал ей о чудесах техники.

С и л а ш и. Если все обстоит так, как вы рассказываете, что они могут отнять у вас?

К а т а. Что? Теперь уже ничего! Все, что можно было, я отдала сама.

С и л а ш и. Что именно?

К а т а. Свою жизнь.

С и л а ш и. Это не совсем так… Во-первых, вы живете.

К а т а. Лишь для того, чтобы оплакивать свое украденное прошлое.

С и л а ш и. Прошлое — ваше неотъемлемое достояние, и никто не в силах отнять его у вас.

К а т а. Молодой женщине никогда не почувствовать того, что чувствовала я… там. Ее бы до такой степени не обидели, не унизили. Она еще за все в жизни может расплатиться. У нее в руках козырь: она сама. Но что могла сделать я? Повернуться и бежать, во всяком случае, очень спешить — так, что я чуть не упала, вскочив в автобус.

С и л а ш и. У вас тоже есть козырь.

К а т а. Да. Сорок два года — не так уж страшно. Можно еще себя подремонтировать и на склоне лет наскрести горсточку идиллий. Если б я не изуродовала себя этой столь достойно оплеванной верностью. Если б я не подавила в себе здорового инстинкта.

С и л а ш и. Я думал не об этом…

К а т а. Но я думаю об этом, и к тому же постоянно. Как в темной башне прохожу я по своей жизни, тщетно стуча в замурованные окна. Сразу же после освобождения я попала на работу в лабораторию одного завода, руководитель которой… Вы, вероятно, слышали о нем — он одновременно с с англичанами провел первый опыт с радиолокатором. А, да что говорить! Где свидетельство, которое выдается за подобное самоотречение? Где тот банк, коль скоро мы отменили бога, в котором оно разменивается? Мужчина, знающий больше меня, одной со мною профессии и каждую минуту находящийся рядом со мной… Правда, мои воспоминания порой иллюзорны. Может, их приукрашивает так долго сдерживаемое, а сейчас бурно прорвавшееся чувство неудовлетворенности? Но тогда у меня уже было двое детей, а муж — в плену. Его увели прямо на улице, весной сорок пятого года. Тогда это было просто подло с моей стороны! В результате его подцепила какая-то пустышка; первая его жена погибла от осколка во время бомбежки. Это было самое большое окно — настоящие ворота. Остальные я заделала значительно проще…

С и л а ш и. Вы говорите: окна… Но действительно ли был через них выход…

К а т а. Да, и в этом-то весь ужас! Я переношусь в прошлое и заново переживаю свои решения.

С и л а ш и. Вы и сейчас решили бы точно так же.

К а т а. Да, как будто бы и нельзя иначе. Но, быть может, это всего лишь мираж. Потому что, возможно, не характер определяет наши решения, а решения — характер. Позже щель казалась мне все более узкой, заделка окон все быстрее… пока я не оказалась замурованной в этой тюрьме настолько, что почувствовала: у меня даже никогда и не было возможности выбора.

С и л а ш и. А если б вы в первом или последующих случаях выбрали другое, вы уверены, что…

К а т а. Даже в самом худшем случае я привыкла бы, что сегодня сплю в постели одного, завтра — другого…

Тишина.

С и л а ш и. Словом, мы промахнулись с нашей нравственностью.

К а т а. Да, моральная надстройка относительна. Нельзя жить моралью прошлой эпохи. Мы там, в Сегхате, на основе романов, склонности своего сердца и при поддержке учителя составили рецепт благородства.

С и л а ш и. И это анахронизм? Это повлекло за собой наказание? Я сегодня уже слышал подобное обвинение.

К а т а. От кого?

С и л а ш и. От вашего сына…

К а т а. Петер еще ребенок. Должно быть, он допустил какую-то бестактность.

С и л а ш и. Он налетел на меня так, словно надеялся, что у меня найдется какой-нибудь аргумент или что-то в этом роде, с помощью чего я смогу оправдать побуждения, которые он считает постыдными и осуждает. Он проводил меня до дома.

К а т а. Чтобы под предлогом этой прогулки улизнуть от меня и от занятий…

С и л а ш и. Он натура более глубокая, чем вы предполагаете. Он может страдать за других и вместо других. Это великое дело…

К а т а. Ну, и что вы ему ответили?

С и л а ш и. Я принял вызов. От имени всей морали прошлого.

К а т а. А именно?

С и л а ш и. Я сказал ему: вы выйдете из этого кризиса окрепшей.

К а т а. Я?

С и л а ш и. Да, потому что ваша жизнь была экспериментом, на основе которого он хотел сделать слишком поспешные выводы.

К а т а. Дядя Банди, так вы полагаете, что они слишком поспешные?

С и л а ш и. Да, я это вижу.

К а т а. Что вы видите?

С и л а ш и. Что нравственность — единственная сфера, где в расчет принимается лишь пыл и искренность усилий.

К а т а. И целесообразность!

С и л а ш и. И целесообразность. Но не успех.

К а т а. Как это понять?

С и л а ш и. А вот так, что усилие здесь проявляете вы: оно становится моральным капиталом, и неудача не может лишить его ценности.

К а т а. То есть дети мои могут развратиться, муж — отбросить меня как тряпку…

С и л а ш и. А ваше благородство лишь сбросит бремя, станет более свободным.

К а т а. Вы исходите из мужского опыта…

С и л а ш и. Нет, из женского… опыта сильных духом, благородных женщин.

К а т а. В таком случае я не хочу быть благородной женщиной! Ни шага дальше по тому пути, который привел меня сюда.

С и л а ш и. У вас есть другой путь?

К а т а. Да, путь малодушных женщин. Надеяться, что мой муж разочаруется и вернется ко мне. Или ходить к косметичке, привести себя в порядок, чтобы нравиться другим.

С и л а ш и. Своим тоном вы сразу же даете ответ, можете ли вы это сделать.

К а т а. А если не могу, то должна холодным здравым умом признать, что достойна случившегося…

С и л а ш и. Или?

К а т а. Или по заслугам возненавидеть — не мужа, а весь мир, галактику, в которой моя судьба сложилась именно так.

З а н а в е с.

Действие третье

Снова холл и снова воскресное утро, только чуть более позднее. Более позднее и время года — начало июля. Это заметно по проникающему через окно маленькой комнаты свету и пению птиц. В и ц а  зашивает юбку, видно, что ей это внове. Рядом с ней, у стены, гладильная доска. П е т е р  выходит из своей комнаты, в летней одежде, без пиджака. Останавливается около Вицы.

П е т е р. Обруч… У тебя в этой юбке ноги будут как ходули.

В и ц а. Ну вот, пожалуйста, теперь ноги. Что ты еще хочешь раскритиковать во мне?

П е т е р. Во всяком случае — прогресс.

В и ц а. Что?

П е т е р. Что сама зашиваешь.

В и ц а. В последнее время я не особенно люблю просить маму.

П е т е р. Ты воображаешь, что у тебя не хватит для этого душевных сил…

В и ц а. Ты с успехом заменяешь отца. С тех пор как ты сдал на аттестат, слишком уж задрал нос. (Становится перед зеркалом в зашитой юбке колоколом.)

П е т е р. Церковь в Варошмайоре{39}?

В и ц а. Площадь Москвы.

П е т е р. Твой крестоносец порвал с клерикализмом?

В и ц а. «А где ж прошлогодний снег?»

П е т е р. Прогресс… Ну, а новый?

В и ц а. Женатый…

П е т е р. О-о…

В и ц а. То есть почти.

П е т е р. Твой отец?

В и ц а. И твой. Он поведет меня на выставку.

П е т е р. Колоссально…

В и ц а. Я думаю, это вполне пристойно — проводить воскресенье с отцом.

П е т е р. Во всяком случае, гармонирует с твоей этикой. Правда, что он был с твоей школой на экскурсии?

В и ц а. Представь. И ухаживал за всеми учительницами. Если ты видел Фружи, как она вертелась вокруг него. Она его выдвинет председателем родительского комитета.

П е т е р. Он этого заслуживает в качестве образцового родителя.

В и ц а. Не суди дела родителей.

П е т е р. Особенно если выгода от подобной воздержанности налицо.

В и ц а. Отец во многом прав.

П е т е р. Словом, ты все-таки судишь, а он выкладывает перед тобой свои доводы… Но, Вица, если я узнаю…

В и ц а. Что?

П е т е р. Что на выставку вы… идете втроем…

В и ц а. Ну, этого не бойся. (Включает утюг.) А знаешь, кто в последнее время ходит по церквам? Я видела, когда шла с тенниса.

П е т е р. Кто?

В и ц а. Твоя красавица!

П е т е р. Анци!

В и ц а. С каким-то пожилым мужчиной. В ранние сумерки. Не то чтобы под ручку, а так… совсем рядом.

П е т е р. Врешь!

Г о л о с  К а т ы (из большой комнаты). Дети, нам нужно кое о чем поговорить.

В и ц а. Мамочка, я глажу.

Входит  К а т а  в очках, в руках бумага.

К а т а. Я сделала небольшие расчеты наших расходов.

В и ц а. Не забудь про купальник, мамочка. Не могу же я ходить в прошлогоднем.

К а т а. Речь идет о более серьезном. Я не хочу, чтобы ваш отец тратился на нас.

В и ц а. Даже эти тысяча шестьсот?

К а т а. Он живет отдельно от нас. А мужчине, когда он один, за все приходится платить вдвойне.

В и ц а. Но не брать денег! Это безумие, мамочка.

К а т а. В конце концов, все мы взрослые люди. Петеру исполнилось восемнадцать. На него даже по закону не надо платить.

П е т е р. Ты совершенно права. Не бери у него ни филлера{40}!

В и ц а. Если вы так думаете…

П е т е р. Что-то ты быстро успокоилась.

В и ц а. Ну вот, теперь плохо, что успокоилась.

П е т е р. Я вижу все твои планы.

К а т а. Разумеется, я не могу запретить вам принимать от отца то, что он сочтет нужным…

В и ц а. Вот видишь!

К а т а. Но это не должно быть обязанностью.

В и ц а. Какая ты благородная, мамочка!

К а т а (отстраняя ее). Но для этого нам нужно немного уменьшить спои расходы… Я напишу несколько статей для «Физического обзора» и для «Жизни и науки».

П е т е р. Распространение знаний! Ты должна заниматься своей научной работой!

К а т а. Моя научная работа! Это в лучшем случае приносит четыреста-пятьсот форинтов. Остальное нам следует сэкономить самим.

П е т е р. Летом я пойду работать.

К а т а. Если ты попадешь в институт, то тогда летом сможешь поработать. Я думаю, нам надо сдать маленькую комнату.

П е т е р. Маленькую? Почему не большую? Все равно же пустая.

К а т а. Я не хочу, хотя бы из-за книг. Отцовские книги тоже пока здесь.

В и ц а. Не понимаю, мамочка. От тысячи шестисот ты отказываешься, а из-за каких-то несчастных трех сотен мы впустим в дом чужих людей. Которые вечно будут открывать дверь в ванную.

П е т е р. Запрешь, моя дорогая. А может, жильцом будет какой-нибудь красавец.

В и ц а (с презрением). В маленькой комнате? Ну, в общем, как хотите.

К а т а. И телефонный счет очень большой. Нужно записывать, кто с кем говорит, а если не поможет, повесим замок.

В и ц а. Но, мамочка, ведь это три-четыре звонка в день.

П е т е р. Пусть лучше они звонят…

К а т а. Самое трудное… тетя Клара.

П е т е р. И уборку? Ну уж этого я не позволю. Чтоб ты снова натирала полы…

К а т а. Но два раза по четыре часа — это двести форинтов в месяц.

В и ц а. Этого ты не сделаешь, она так привыкла к нам.

К а т а. Во второй квартире ее сейчас же примут — за восемь форинтов. И так уж это слишком льготная плата.

П е т е р. Она почувствует себя несчастной, если не сможет спорить со мной.

Звонок.

П е т е р  открывает дверь. Входит  К л а р а.

(Катит перед собой полотер.) А мы как раз только что о вас говорили… Уже и тетю Клару механизировали?

К л а р а. Так уж предусмотрено планом.

К а т а (неодобрительно). Это полотер товарища домоуправа? Я же говорила, что не люблю одолжений.

К л а р а. Это уже не его полотер… он продан дому.

П е т е р (пишет что-то). Чудеса в решете на улице Кёртэ.

К л а р а. За мизерную сумму… И жильцы могут им пользоваться за очень скромную плату — только возмещение расходов на его ремонт.

К а т а. Но я, к сожалению…

П е т е р (кладет перед матерью написанное). Так годится?

К а т а. Что это?

П е т е р. Объявление. Я повешу его у остановки. (Уходит.)

В и ц а. А я иду одеваться. (Уходит в другую комнату.)

К л а р а (смотрит на них, а потом на Кату). За прокат, разумеется, платит тот, кто бережет свои ноги. В данном случае я.

К а т а. Сейчас речь не об этом, милая сестра Клара. Вы, вероятно, заметили, что у нас произошли изменения. Мой муж больше у нас не живет.

Звонок. К л а р а  идет, открывает дверь и впускает  Б о д о р а. Затем возвращается.

К л а р а. Вижу. (Смотрит на Бодора так, словно это настоящий дьявол, а затем демонстративно уходит в большую комнату.)

К а т а (испуганно, но вместе с тем с какой-то надеждой встает). Это ты?

Б о д о р. Извини, что я вторгся. Знаю, ты мне запретила.

К а т а. Речь идет не о запрете, это всего лишь просьба. Если ты хочешь встречаться с детьми, то в среду я занята в институте до восьми вечера.

Б о д о р. Я обещал Вице повести ее на выставку.

К а т а. Позвать ее?

Б о д о р. Нет, подожди. Я хотел одновременно принести деньги.

К а т а. Деньги?

Б о д о р. На детей. Ползарплаты.

К а т а. Думаю, тебе больше не стоит этого делать.

Б о д о р. Ты отказываешься от алиментов?

К а т а. Я подсчитала, и похоже, что мы обойдемся без них…

Б о д о р. Это что? Демонстрация в целях моего унижения?

К а т а. Нет. У тебя и так, вероятно, большие расходы.

Б о д о р. Это уж мое дело, какие у меня расходы.

К а т а. А наши условия не изменились. Нам легче экономить.

Б о д о р. Ты хочешь, чтобы я умолял тебя взять деньги?

К а т а. Я не имею привычки отказываться от чего-либо лишь для того, чтоб меня умоляли. Ты завоевал себе свободу… так незачем тебе быть связанным материально.

Б о д о р. Твое великодушие ужасно. (Решительно, почти с издевкой.) Раз ты дошла уже до этого, сделай еще один шаг.

К а т а (дрожащим голосом). Какой?

Б о д о р. Когда я сообщил… ну, скажем, признался, ты сказала…

К а т а. Что год не дам тебе развода.

Б о д о р. Прошло всего два месяца.

К а т а (с иронией). Всего? А тебе нужны бы и оставшиеся десять…

Б о д о р. Да.

К а т а. Тебе или больше ей?

Б о д о р. И ей и, естественно, мне… Пойми, она в очень неудобном положении. Она живет… снимает комнату у деверя… А это довольно примитивные люди. Мои приходы туда…

К а т а. Но ведь есть хидегкутский домик.

Б о д о р. Не может же она постоянно туда носиться.

К а т а. Поселитесь там…

Б о д о р. Тоже неудобно… Соседи, продавцы… все.

К а т а. Какие вы стали разборчивые.

Б о д о р. И от квартиры она не хочет отказываться, пока не…

К а т а. Она еще не сказала, что беременна?

Б о д о р (с удивлением). Нет. Почему?

К а т а. Потому что это, как мне известно, тоже неплохое средство.

Б о д о р. О Матильде можешь говорить все что угодно, но коварства в ней нет.

К а т а (иронически, с участием). Бесспорно.

Б о д о р. Случившегося все равно не изменить. А если и ты уже смирилась… зачем мучить нас еще десять месяцев… Это было бы…

К а т а. Недостойно меня?

В соседней комнате начинает гудеть полотер.

Б о д о р (испуганно). Что такое?

К а т а. Уборщица убирается.

Б о д о р. Нет, этот шум?

К а т а. Полотер.

Б о д о р. Полотер? Ты купила?

К а т а. Нет, он принадлежит дому.

Б о д о р. Так-так. Полотер товарища домоуправа, который он привез в прошлом году из Советского Союза. Извини, что я сразу не сообразил.

К а т а. Тебе очень хотелось бы, чтобы и моя совесть была не чище твоей? Ну ладно, оставим. Ты не за тем пришел. Значит, просишь у меня эти десять месяцев?

Б о д о р. Мы оба могли бы быть свободными.

К а т а. Но я не убеждена, что даже в надежде на собственную свободу… я могу снять с тебя этот спасательный пояс.

Б о д о р. Не понимаю, на что ты намекаешь.

К а т а. Все-таки двадцать лет ты был моим спутником жизни. В общих чертах, довольно приятным. И я не убеждена, имею ли я право сейчас, когда чужая женщина, воспользовавшись твоей слабостью, которая, быть может, имеет и биологические причины…

Б о д о р. Ты прекрасно знаешь, что я еще не в том возрасте!

К а т а. Я не хотела тебя обидеть. Словом, одна женщина, злоупотребляя твоей неопытностью, а возможно, и некими воспоминаниями…

Б о д о р. Матильда ничем не злоупотребляла. Она попала в водоворот помимо своей воли… И если тебе угодно знать, ее все еще мучает совесть из-за тебя.

К а т а. Прекрасно. Но ты все же между нас двоих находишься в исключительном положении. И я не уверена, следует ли мне лишить тебя этой десятимесячной отсрочки… Она знает о моем условии?

Б о д о р. Естественно. Я вынужден был сказать.

К а т а. Поэтому она так и борется? Не верит в тебя или, по всей вероятности…

Б о д о р. Я же говорю, что ее положение невыносимо.

К а т а. Хоть бы оно действительно было настолько невыносимым, чтоб она решилась на полугодовое сожительство с тобой. Наш домик все же неплохое гнездышко…

Б о д о р. Именно это в тебе и было неприятным — ты всегда обращалась со мной, как с неоперившимся птенчиком.

К а т а. Ты не веришь, что я жалею тебя.

Б о д о р. Я не только не верю, но и требую, чтоб ты меня не жалела. Если не хочешь дать развода, так и скажи, что ненавидишь нас и будешь мстить, где только сможешь… Ты уже отравила душу моего сына.

К а т а. Хорошо, постараюсь быть точной… как если бы я проводила лабораторный анализ. Когда два с половиной месяца назад я поставила это условие, возможно, я себя обманывала, ожидая от этого срока чего-нибудь и для себя. И сейчас, когда ты вошел…

Б о д о р. Ты подумала, что я буду проситься обратно.

К а т а. Да, не только мозг, но и сердце пронзила эта мысль… Как бы выразиться поточнее? Подобный институт, как существующая двадцать лет семья, как и всякое единое целое, стремится каким-то образом защитить себя. А где ж ему искать защиту, как не в том сердце, которое давало ему живительную силу. И это приговоренное к смерти нечто — семья — загорелось надеждой и смотрело на тебя.

Б о д о р. А ты?

К а т а. А я окаменела от ужаса.

Б о д о р. От того, что я вернусь?

К а т а. От того, что в интересах семьи мни нужно побороть самое себя, подавить рефлексы, вызванные обидой и унижением, которые и знать не хотят о том, чтобы я спала в одной постели о тобой.

Б о д о р. Тогда в чем же дело?

К а т а. Не проси, чтобы я ответила тебе сейчас. Все это так неожиданно. На такое, резонерствуя, все равно не ответишь. Надо переждать, пока все уляжется, пока в тебе не останется ни капли эмоции и ответит лишь прояснившийся разум.

Б о д о р. И когда сие наступит?

К а т а. Не знаю… Скоро.

Б о д о р. Я могу прийти за ответом завтра?

К а т а (с подавленным ужасом). Завтра!

Б о д о р. Или лучше позвонить?

К а т а. Да, лучше по телефону…

Б о д о р (нерешительно). В таком случае… (Хочет уйти.)

К а т а. А разве ты не возьмешь с собой Вицу? Вица!

Входит  В и ц а, видно, что она подслушивала, с тревогой смотрит на родителей.

Папа пришел за тобой.

В и ц а (с испугом смотрит на нее). Да, мамочка. (Уходит с отцом.)

Ката остается у маленького столика и закрывает лицо руками. К л а р а  выходит на звук захлопнувшейся двери, с сочувствием смотрит на нее, стоя на пороге большой комнаты.

К а т а (замечает ее). Вы что-нибудь хотите, сестра Клара?

К л а р а. Вы сами хотели что-то, дорогуша.

К а т а. О да, нас прервали… Словом, в нашем положении, как вы сами видели, наступило некоторое изменение.

К л а р а. Он вас покинул.

К а т а. Да, с сегодняшнего дня мы можем рассчитывать лишь на собственные силы.

К л а р а. Не надо полностью сбрасывать со счетов господа бога.

К а т а. Я его уже давным-давно сбросила, сестра Клара.

К л а р а. Не думайте так… Если книги и отняли у вас веру, то сами-то вы все-таки хотите жить богоугодно. У меня на это глаз зоркий.

К а т а (с горечью). Это верно. У меня была такая жизнь, что хоть в монашенки постригись.

К л а р а. Но-но.

К а т а. На моей голове, хоть итого и не видно, точно такой же монашеский убор, как под вашей косынкой. Только в сердце моем никогда не будет той просветленности.

К л а р а. У меня она, слава богу, есть.

К а т а. Как вы можете снизойти к нам, из вашей кельи на мансарде! Я вам завидую.

К л а р а. На все божья милость. Его дважды ниспосланная особая благодать.

К а т а. Что же это за благодать?

К л а р а. Милостью бога я родилась в такой семье — отец мой был кузнецом, — которая даже по тем временам была редкостью: голод, пьянство, прелюбодеяние — все было. И господь бог очень рано открыл мне глаза на то, каков этот мир и что в нем ценного. И насколько тело мое вышло таким неуклюжим, настолько душа моя, не озираясь по сторонам, устремилась к небесному нареченному.

К а т а. Это было первой. А вторая?

К л а р а. То, что светские власти распустили наш орден. Сколько столетий существует орден францисканцев, а такое случилось впервые.

К а т а. А в чем же здесь благодать?

К л а р а. А в том, что орден ведь также общество, и эта уйма неразумных баб — не хочу обижать своих сестер-монахинь, ведь дьявол и меня может сбить с пути истинного — приносит с собой все грехи мира: ревность, зависть, властолюбие, злословие… Не сойди к нам божья благодать, мне так и пришлось бы умереть в этой обстановке. А так я остаюсь монахиней, в моей душе крепок данный обет, и я могу остаться вне мирской суеты.

К а т а. Из двух благодатей, в более коварной форме, я тоже получила свою: адские муки. И моя маленькая семья, словно шелуха, отделилась от меня. Но вместо просветленности в моей душе только мрак и апатия.

К л а р а. Потому что то, что вы считали знанием, ослепило вас и сделало невежественной… (Нерешительно.) Я обещала товарищу Гара не разводить в доме клерикальную агитацию… Но я не обещала не протягивать чаши воды жаждущему.

К а т а. И что же в этой чаше?

К л а р а. Посмотрите вокруг себя, моя милая. Подумайте только о том, что произошло с вами и без всякой видимой причины со многими другими. Разве может этот мир быть настоящим?

К а т а. Надо признаться, что он кошмарен.

К л а р а. Вот видите! Только на минуту представьте себе, что это лишь ложный мир — юдоль испытаний, — а другой, истинный, в котором все на своих местах, для нас непостижимым образом находится вне его.

К а т а. Платон мыслил несколько похоже.

К л а р а. Вот видите! А стоит вам эту мысль впустить в свое ожесточившееся сердце, она там мигом наведет порядок. И ваше собственное благородство, которое вы теперь тащите на себе, словно бремя чудачества, поднимет вас на своих крыльях.

К а т а. Знаете, что странно, сестра Клара? Живи я на двести лет раньше, я все это приняла бы за чистую монету и вам не пришлось бы меня даже наставлять, я сама жила бы с сознанием этого… Но сейчас… знаете, как я вас слушаю?

К л а р а. Как?

К а т а. Как ваши святые слушают искусителей.

К л а р а. Боже милостивый!

К а т а. Которые вместо трудностей нашей судьбы соблазняют нас более легким, сладостным… А это для нас проклятие.

К л а р а (негодуя, но доброжелательно). Гордыня заманила род человеческий в эти сети.

Звонок. К л а р а  открывает дверь. Входит  Г а р а.

Г а р а (еще в передней). Ну что такое, неужели перебой с машиной?

К л а р а. Перебой, да только не с ней.

Г а р а (входит в комнату, Кате). Какое-то время мотор работал довольно хорошо, я слышал у себя… Ну, думаю, Клара обновила общественную собственность. А потом вдруг тишина.

К л а р а. Раз не гудит, думаете уж, я лодырничаю? (Уходит в соседнюю комнату.)

К а т а (несколько сурово из-за сделанного мужем намека). Товарищ Гара слишком много занимается нашими делами.

Г а р а. Я делаю это с удовольствием.

К а т а. Если вы со всеми жильцами будете так…

Г а р а (недоуменно). Может, я иной раз и некстати…

К а т а (жалея о своей резкости). Нет, вовсе нет… Но, наверное, вы тоже заметили, что в этой квартире стало на одного человека меньше.

Г а р а. Да, ваш уважаемый муж…

К а т а. По сути, мне его уже надо было бы выписать.

Г а р а. Вы хотите это сделать сейчас?

К а т а. Поскольку он живет на даче — у нас есть маленький домик, — это, может, и не так срочно. Позже, когда мы… (Решительно.) Но и до тех пор лучше вам… (испугавшись своего голоса) жильцам узнать, что я одинокая женщина…

Г а р а. Я это уже давно подозревал. Еще тогда, когда казалось… словом, когда ваш муж был еще здесь. Когда мы с вами встречались в автобусе или в парадном, меня всегда удивляло одно несоответствие: хорошая семья, ради которой вы таскаете тяжелые сумки, и печаль на вашем лице… Наверное, и вы заметили, что я всегда старался как можно любезнее…

К а т а. Не только я, но и муж…

Г а р а. Ваш муж?

К а т а. Но это не важно. Вы всегда были со мной очень приветливы.

Г а р а. Кто сам одинок, всегда почувствует и поймет одиночество другого.

К а т а (избегая этого разговора, несколько отвлеченно). А вы, товарищ Гара, когда потеряли свою жену?

Г а р а. В пятьдесят четвертом, сразу же после того, как меня выпустили… Дело в том, что меня все сажали. Дважды хортистские фашисты, потом немцы, а потом наши. Она умерла как раз перед тем, как я попал в этот дом. Кровоизлияние в мозг — от бесконечных волнений.

К а т а (глядя в пол, рассеянно). Вы, наверное, очень хорошо жили.

Г а р а. А почему бы нам не жить хорошо? Мы оба были непривередливы… По основным вопросам у нас было согласие. Но я не люблю об этом говорить. Люди всегда думают — всякий брак хорош, когда один уже на кладбище. А ведь есть же хорошие браки. Но поскольку люди всегда говорят о плохих, вот и кажется, что хороших нет.

К а т а. Вы находитесь в доме висельника, товарищ Гара.

Г а р а. А я и не хочу говорить о веревке. (С теплотой.) Лучше об исцелении. В жизни многое можно поправить. Конечно, пока раны свежи…

В большой комнате слышен шум включенного полотера.

К а т а (поднимая голову). Сестра Клара сказала, что вы отдали полотер на общее пользование. Не легкомысленно ли это?

Г а р а. Почему? В моей маленькой квартире все равно не используются все его возможности. А так он стал неким символом.

К а т а. Символом?

Г а р а. Конечно. Символом того, что мы в этом доме живем не только рядом… Если это оправдает себя, можно будет купить и другие машины: стиральную, холодильник.

К а т а. Вы верите в то, что из жильцов одного дома, из четырех-пяти человек можно создать настоящий коллектив?

Г а р а. Для меня это столь же естественно, как для паука плести паутину. И безусловно, я в это верю. То, что случилось, пусть не поколеблет вас…

К а т а (прерывая). Слышала, вы и над яслями ломаете голову?

Г а р а. Да, ближайшие ясли отсюда за километр. У меня сердце кровью обливается, когда я вижу, как ребятишек тащат затемно… На свете, поверьте мне, еще много хороших людей… И много прекрасных вещей, в которых мы можем найти утешение.

К а т а. Хорошие люди! Это, товарищ Гара, все равно что человечество! Мы предполагаем о нем все самое доброе, но жизненный опыт приобретаем от тех нескольких…

Г а р а. К сожалению, никто не может предложить ничего больше, чем самого себя… свою помощь. (В ответ на отрицательную реакцию Каты.) Понимаю, конечно, разница в нашем образовании…

К а т а. Мой отец был гораздо проще… совсем простой человек, товарищ Гара.

Г а р а. Да я в вас никогда и не чувствовал этого аристократизма.

К а т а. А он есть! Только в другой форме… Какое-то упрямство, раз уж сделала на это ставку в жизни… А вместо того… Словом, лучше ничего, чем что-нибудь… Бога тоже не надо.

К л а р а, которая вошла во время разговора, покашливает.

Г а р а. Бога, конечно, не надо. Но душевное спокойствие!

К л а р а. Товарищ Гара, теперь полотер и взаправду испортился.

Г а р а. Иду, иду.

Раздается звонок. Г а р а  открывает дверь. В двери передней появляется  К а р ч и.

К а р ч и. Я насчет комнаты.

Г а р а. Комнаты?

К а р ч и. Улица Кёртэ, дом четыре, второй этаж.

Г а р а. Это какое-то недоразумение. (Оборачивается к Кате.)

К а р ч и. Я прочитал на столбе у остановки.

К а т а (подходит к ним). Но мы ведь только что вывесили это объявление. Сын еще даже не успел вернуться.

К а р ч и. Такие объявления, конечно, не бланки для телеграмм.

Г а р а. При чем тут бланки для телеграмм?

К а р ч и. На них не указано, когда их вывесили. (Улыбаясь, Кате.) Молодой человек, вероятно, пошел окольным путем…

К а т а (растерянно смотрит на входящего в холл молодого человека, затем решительно показывает на комнату Петера). Пожалуйста, вот комната!

Г а р а (пока Карчи входит в комнату, берет Кату за локоть). Послушайте… Разве это так необходимо?

К а т а. Да вот за излишки жилплощади придется платить, товарищ домоуправ.

Г а р а. Но все-таки… незнакомого, просто так, с улицы, в вашу милую семью… Я действительно с радостью помогу вам…

К а т а. О, наша милая семья!.. (Карчи, который выходит из маленькой комнаты.) Подходит?

К а р ч и. Комната? Десять квадратных метров: прекрасно. К сожалению, «подходит» — понятие двустороннее.

К а т а. Опасаетесь, что вы нам не подойдете?

К а р ч и. Я всего лишь чернорабочий.

К а т а. Да? А мне показалось, какой-то библиотекарь.

К а р ч и. Увы, действительность порой требует от воображения исключительных усилий.

Ката и Гара переглядываются.

К а т а. Вы хотите знать мои условия?

К а р ч и (быстро, как бы пересказывая заученный урок). Гостей принимать нельзя. На кухню ни шагу. Ванной можно пользоваться только до семи.

К а т а. Нет, почему же? Можете мыться и в другое время. Что касается гостей, то у нас в семье девушка.

К а р ч и. Ой, еще и это!

Г а р а. Вы боитесь красивых девушек?

К а р ч и. Нет, только слишком красивых условий.

К а т а. Думаете, цена окажется не по карману рабочему?.. Двести пятьдесят?.. (Смотрит на его лицо.) Ну, двести.

Г а р а. Это уж действительно цена для чернорабочего.

К а р ч и. В таком случае разрешите мне продлить осмотр этого домашнего очага еще на тридцать секунд.

Г а р а. Почему именно на тридцать?

К а р ч и. Потому что неприятности начнутся только сейчас.

К а т а. Какие неприятности?

К а р ч и. В бланке прописки существует графа: предыдущее место жительства.

К а т а. Ну и что, где вы жили до сих пор?

К а р ч и. Если не считать того месяца, когда мой дядя был вынужден оказать мне гостеприимство… В маленьком местечке на реке Ипой… оттуда видна Чехословакия.

Г а р а. Уж не Марианостра{41} ли?

К а р ч и. Точно. Вам эти места знакомы?

К а т а. Вы вышли из тюрьмы? Что же вы натворили?

К а р ч и. Использовал свое знание санскрита. В своей прежней жизни — пожалуйста, не думайте о каком-то спиритуализме — я был филологом. Делал подстрочные переводы классических текстов. И мои коллеги решили, что в качестве такового я смогу содействовать благоприятному приему в одном азиатском посольстве тезисов, которые они почему-то считали важными.

Г а р а. Значит, политика пятьдесят шестого года.

К а р ч и. И по воле амнистии теперь я искатель сложно снимаемых квартир. (Смотрит на Кату.) Можете спокойно вынести свое решение. Я уже получил некоторую закалку и могу выслушивать приговоры.

К а т а. А сейчас вы кем работаете?

К а р ч и. Электромонтер. Ношу ящик за одним рабочим. Прошу вас, не стесняйтесь. Мой дядя тоже тянул с пропиской… и в конце концов…

К а т а. Я думаю, что товарищ домоуправ…

К а р ч и (смотрит на Гару). Товарищ домоуправ? Недаром удача меня настораживала. Я думал, это ваш муж.

Г а р а. Я считаю, что тот, кто уже отбыл свое наказание…

К а р ч и. Верно? Я тоже так думаю… Зачем его еще наказывать? Но сия традиция, как видно, складывалась веками.

Г а р а. То, что молодой человек рассказал о своей роли и о тезисах, собственно, говорит о том…

К а р ч и. Да-да. Только мне не хотелось бы смешивать квартиру и самокритику.

Звонок. Ката спешит открыть.

(Гаре.) Новые и, по всей вероятности, более приемлемые жильцы.

Г а р а (увидев в дверях большой комнаты сестру Клару). Извините. (Уходит.)

Г о л о с  К а т ы. Так это вы?

Г о л о с  Л и д и. Мы пришли не вовремя?

К а т а (входя в комнату с Лиди и Верой). А я уж думала, ты работаешь в кооперативе.

Л и д и. Мне перенесли экзамен по политэкономии. А потом (показывает на Веру, стоящую за ней) она просила, чтобы я подождала до воскресенья и привела ее сюда. (Поясняя с гордостью.) Вера, моя подруга.

К а т а. Лиди уже раза три обещала с вами прийти, да все откладывала.

В е р а (с наигранной скромностью, что не вяжется с ее внешностью). Никак не получалось… то одно, то другое… Ну, и неудобно было…

Л и д и. То покоя мне не давала, чтобы я ее привела, то вдруг — а что это я пойду?

К а т а. Что-то не видно, чтоб вы были такой робкой. (Смотрит на нее.) Насколько я помню, вы работаете в кафе.

В е р а. Да, в кондитерской. Девятый район…

Л и д и. Она была первой городской — тогда я еще не была знакома с вами, — кто разговаривал со мной как с человеком.

В е р а (в присущей ей манере). Она пришла после обеда, когда, знаете, посетителей нет. И так печально уплетала свое пирожное. Ну мы разговорились. Конечно, и об улице Кёртэ.

К а т а. Воображаю, сколько наивных вещей она наговорила.

В е р а. Ей и говорить не надо было. По ней все было видно.

Л и д и. У Веры проблемы. Такой личности, как она, нелегко развиваться в кондитерской.

К а т а. А она хочет развиваться? Это действительно проблема. Только сейчас у нас есть более насущные и прозаичные заботы. (Смотрит на Карчи.) Наш гость… Простите, не знаю вашего имени.

К а р ч и. Вогел. Один из многих блуждающих по земле Вогелов. Для отличия — Карой. Карой Вогел.

Девушки переглядываются. Вера прыскает, но тут же делает серьезное лицо.

К а т а. Господин Вогел хотел бы поселиться у нас. Мы ведь сдаем маленькую комнатку.

Л и д и (ошеломленно). Комнату Петера? Тетя Катока?

К а т а. Да, мы так решили.

К а р ч и. Только возникла небольшая заминка… и мы сейчас колеблемся.

К а т а. Заминка отнюдь не того характера, как вы думаете.

Л и д и (Карчи). Какая тут может быть заминка, если тетя Катока согласна сдать комнату?

К а р ч и. Пардон, не нападайте на меня, пожалуйста. Трудность заключается не в этой райской комнатке. И тем более не в тете Катоке, которая, по всей вероятности, снизошла к нам с небес… Заминка в моей скромной личности, а точнее, в котомке, называемой «прошлым», которую ваши невинные очи узрят лишь после моего удаления.

К а т а (чуть вспылив). Ну как объяснить, что дело вовсе не в том?

В передней снова раздается звонок.

Господи, что здесь сегодня творится?

В е р а, которая стоит ближе всех к двери, выбегает.

К а т а (Карчи.) Если я колеблюсь, то лишь из-за сына.

К а р ч и. Я его не испорчу. Сколько лет малышу?

Л и д и (смеется). Только что получил аттестат зрелости.

К а т а. Да и ваши манеры, и то, что…

К а р ч и. …то, что я был за решеткой? (Несколько обиженно.) Я не сделал ничего предосудительного, поверьте.

К а т а. Именно это будет ему импонировать.

В е р а (возвращается). Какой-то старичок… Некий Силади.

К а т а. Силади?

В е р а. Он хотел позвать вас гулять. Но услышал, что у вас гости.

К а т а. Силади? Силаши! (Выбегает.)

В е р а (Лиди). Подумай, он даже обо мне знал — «подруга Лиди из пищевой промышленности?»

Г о л о с  К а т ы (на лестничной площадке). Дядя Банди, вернитесь, пожалуйста!

К а р ч и (девушкам). Вы присутствуете при конфликте, о котором спорят критики. Я внес в этот уютный дом душевное смятение.

Девушки пересмеиваются.

Но уже одно то прекрасно, что меня выдворяют не просто так… а после некоторой душевной борьбы.

К а т а (втаскивая Силаши). Я все равно вас не отпущу. А ваш зять и внук немного поиграют в парке. (Смотрит на стоящих в холле.) Лиди, может, ты займешься гостями?

В большой комнате на мгновение слышится звук полотера.

Ну, скажем… в комнате господина Вогела.

Как только Л и д и, В е р а  и  К а р ч и  уходят в маленькую комнату, она теряет самообладание и на ее лице появляется выражение отчаяния.

С и л а ш и (смотрит на Кату). Случилась беда?

К а т а. Пока что только предвидится… Он был здесь. (С внезапной горечью.) Просит развода.

С и л а ш и. Только-то?.. А я уж думал…

К а т а. Не говорите, что вы ожидали худшего и чтобы я его отпустила… Вы уж, пожалуйста, не сердитесь, дядя Банди, но в этом деле вы ведете себя легкомысленно.

С и л а ш и. Но что ж вы собираетесь делать?

К а т а. Откуда я знаю… Пока что только сжаться и выжидать… Ждать и думать… Поэтому я так обрадовалась вашему приходу.

С и л а ш и. У нас еще будет время поговорить.

К а т а. Нет, как видно, это срочно. Для них. И именно сегодня все словно сговорились против меня. Вместо того чтобы оставить меня в покое и дать возможность обдумать все… Кто небесное спасение предлагает, кто повышение жизненного уровня.

В маленькой комнате слышен смех, обрывки разговора: «У вас всегда такой юмор висельника?» — «В особенности, если я стою перед столь стройными виселицами».

Этот молодой человек — наш жилец. Теперь у нас есть и он и его прошлое. Теперь уж придется не только убирать за ним, но и заниматься им.

С и л а ш и. Я вижу, и Лиди привела сегодня свою подругу.

К а т а. У той тоже проблема, как и у всех нас. Все похоже на сумбурный сон или роман Кафки, в котором человек не может делать то, что необходимо.

С и л а ш и. Может, это и есть знамение?

К а т а. Знамение?

С и л а ш и. Все привносят свои горести, чтобы вы забыли о своей.

К а т а (почти запальчиво). И вы о том же! Под стать сестре Кларе. Что я должна уподобиться доброй самаритянке. Я же… Про себя иной раз думаю: ну зачем ты из кожи вон лезешь? Ну, а как услышу все эти сетования, чувствую — нельзя отступиться.

С и л а ш и. Почему вам так кажется? Потому что так труднее жить?

К а т а. Труднее? (С удивлением смотрит на него.) Почему вы так говорите, дядя Банди?

С и л а ш и. Потому что я знаю вас… (Тихо.) Только не все то лучше, что труднее.

К а т а. Да? Для меня это всегда было лучшим. Вы думаете, это все привито мне? Что лучше то, что легче? От меня все ожидают этого; не только муж, но и Петер и Вица: дать распасться тому, что и без меня уже распалось. Чтобы я тоже уподобилась атому, легкомысленному, ветреному атому, как многие другие люди… Стать свободной, как сестра Клара.

С и л а ш и (тихо). Это немыслимо.

К а т а. И это тоже? Почему немыслимо?

С и л а ш и. Потому что вы, Ката, молекула, создающая химическое соединение, атом углерода. Именно поэтому вы сейчас так несчастливы!

К а т а. Как распалось мое крохотное соединение! Но, коль скоро именно я соединитель, вы не чувствуете противоречия? Рассеять то, что я должна связать?

С и л а ш и. Я просто говорю… не удерживайте его. Отпустите и ждите, что будет. Ядерные силы, которые уже не в состоянии удержать неустойчивый атом, как излучение…

К а т а. Опять физика! Но это же не физика, дядя Банди. (Упрямо.) И я не хочу излучать… Раз это распалось… (Замечает Петера, который вошел при ее последних словах и направился в свою комнату.)

П е т е р (увидев, что там кто-то есть, возвращается). Что это за тип в моей комнате?

В это время  В е р а  незаметно выходит из комнаты и стоит, прижавшись к двери. Оставшиеся в комнате двое время от времени смеются.

К а т а. Новый жилец… Но почему ты такой нервный?

П е т е р. Нервный? Я еще никогда не был столь спокоен. (Силаши.) Здравствуйте, господин учитель! Я вас не заметил, вы сидели ко мне спиной. (Садится.) Разрешите? О чем вы так горячо спорили? Ты даже как будто кричала.

К а т а. В конце концов можешь узнать. Это и к тебе относится. Здесь был отец и просил, чтобы я сейчас же дала развод.

П е т е р. Надеюсь, ты наскребла хотя бы немного гордости и согласилась? (Вспыхнув.) И выставила его отсюда!

С и л а ш и (успокаивая его). Дело тут не в гордости, Петер. Твоя мать думает, что от ее выдержки зависит — сохранится ваша маленькая семья или распадется.

П е т е р. Семья? Почему семья? (Агрессивно, матери.) Когда же ты наконец поймешь, что это не семья? Что это всего лишь жилье, из которого выселился один жилец и на его место поселится другой, надеюсь, более сносный?

К а т а. Петер, ты невменяем. Ты встретился с отцом!

П е т е р. Видишь, как сузилась твоя фантазия! Если кто-то невменяем, причиной может быть только встреча с моим отцом. Сумасшедшие дома полны его жертвами. Нет, я не с ним встретился. (Взглядывает на Веру.) Если угодно, я скажу с кем, только ты не нервничай… С Анци и ее женихом. У входа в церковь. По крайней мере хоть этим я слегка утешу тебя в твоем большом несчастье.

К а т а (испуганно). Надеюсь, ты не наговорил им грубостей?

П е т е р. Нет, ничего не сказал. (После некоторого раздумья, менее искренно.) Я подошел и сказал: пардон.

К а т а. А они?

П е т е р. Ничего… Анци испугалась и сказала: «О!» Как будто мы встретились в Антарктиде.

К а т а. И это все?

П е т е р (смотрит на Веру). Еще сказал: я вывесил у остановки объявление о сдаче комнаты. Потом: вижу, ты тоже сдала то, что можно было сдать.

Вера прыскает.

К а т а (Вере). Простите, я и забыла о вас. Но, как видите, вам лучше не знакомиться.

Петер не представляется, только смотрит на Веру; она потупила взор. Из большой комнаты выходит с полотером  Г а р а, за ним — К л а р а.

Г а р а. Непонятно. Целый год с ним ничего не случалось. У сестры Клары особый талант к поломкам.

К л а р а. Я испускаю клерикальное излучение. (Выносит полотер.)

Г а р а (замечает сидящих у стола). А, господин учитель Силаши! И Петерке! У меня еще даже не было случая поздравить вас с окончанием школы!

П е т е р. Поздравьте, пожалуйста, маму. Для нее было важно, чтобы я закончил гимназию.

Г а р а (адресуясь одновременно к нему и к Кате). А каковы дальнейшие планы молодого человека?

К а т а. Он хотел быть врачом. Но шансов почти никаких.

Г а р а. Да, я слышал. Семь человек на место.

К а т а. Сейчас мы подали заявление в наш институт. Теперь, когда (взглянув на Силаши), не знаю уж каким образом… учителя сделали его зрелым, может, и есть какая надежда.

П е т е р. Никакой! Я не хочу учиться в институте.

К а т а. Когда ты это решил? Сейчас, у церкви?

П е т е р (упрямо). Давно уже.

Г а р а. Но почему? Мы-то уж знаем — то, что вы упустите сейчас, потом трудно будет наверстать.

П е т е р (сначала нехотя, а потом все более наслаждаясь возможностью отвести душу). Во-первых, я не хочу сдавать вступительные экзамены, на которых интересуются не том, что я думаю, а тем, знаю ли я, что нужно говорить.

Г а р а (ошеломлен). Как?

С и л а ш и (примирительно). В сущности, так происходит на всех экзаменах. Нужно знать то, чему учат государство и наука.

П е т е р. Или, другими словами, чтобы уж не действовать столь ошеломляюще на мать и господина Гару: вместо члена семьи я хочу стать квартирантом или в крайнем случае снимать койку.

Г а р а. Как это понять? Вы хотите сами зарабатывать на хлеб?

П е т е р. Можно сказать и так!

Г а р а. Это благородно, но не лишне ли? (Смотрит по направлению маленькой комнаты, тише.) Как и сдача комнаты?

К а т а (запальчиво). Да, все лишне!

Из маленькой комнаты слышен смех Лиди, затем голос нового жильца: «Мой начальник говорит, что с тех пор как я стал вырубать для нее место, он считает большим делом вмонтировать в стену трубку Бергмана».

Лиди!

Входят  Л и д и  и  К а р ч и.

К а р ч и. Простите, это я задержал ее своими разговорами. (Представляется Силаши, затем Петеру, который недоверчиво осматривает его.)

Г а р а. Мы говорим об учебе. Я думаю, для молодого человека это столь же необходимо, как и свет для растений. Если есть хотя бы маленькая щелка, надо к ней тянуться.

П е т е р. Но почему такой щелкой должен быть именно институт? Наши институты, даже по мнению господина учителя Силаши, чуть выше техникума. Он сам предложил мне записаться в его домашний университет.

К а т а (смотрит на Силаши). Господин учитель?

П е т е р. Он и его зять давно мечтают найти подходящее подопытное животное, на котором можно испробовать, какое общее, или, как они говорят, основное образование можно дать не особенно глупому человеку.

С и л а ш и. Естественно, это предлагалось только в том случае, если вас не примут в институт.

К а р ч и (перебивая). И тем не менее этот план заслуживает внимания.

П е т е р. Ну, в таком случае, если господин учитель не возьмется за это дело, я просто желаю опуститься на дно. Работа — вот мой девиз!

С и л а ш и. Это что — романтика?

П е т е р. Нет. Наиболее трезвое решение… До меня дошло, что мы своим поведением… Короче говоря, что я просто-напросто заурядный, старомодный шалбер.

К а т а. Кто?

П е т е р. Я сам только что узнал это слово… (Упрямо.) Я говорил неправду. Вернее, правду до тех пор, как я подошел и сказал: пардон. А остальное было всего лишь глупым фарсом. Мужчина повернулся к Анци… он чем-то походил на товарища Гару, только помускулистее. И это он спросил…

К а т а (усмехаясь). Что это за…

П е т е р (прерывая ее). Да… А остальное я придумал по пути. Что мне следовало сказать ему, если б я действительно был тем, кем себя воображал.

К а т а. И поэтому ты теперь не хочешь идти в институт?

П е т е р. Я уже сказал, что не поэтому. Ну, а если и поэтому! Что странного в том, что я не хочу еще пять лет рядиться в пеленки?

К а т а. Ну, а во что ты тогда хочешь рядиться? В свои фразы? Которым ты даже не можешь следовать.

П е т е р. Я тебе уже преподнес пару сюрпризов.

К а р ч и (Кате). С вашего разрешения, мой предшественник по камере… пардон, по комнате — если он уже не стал моим преемником — отчасти прав. В конце концов, когда человек хочет учиться, то и жизнь можно представить себе широким открытым университетом. Я, например, хотя бывшие коллеги и не верят мне, нахожу много полезного в своем нынешнем положении чернорабочего.

П е т е р (с удивлением). Ты чернорабочий?

К а р ч и. В ремонтной конторе. (Кате.) Вы только подумайте, когда б мне представилась возможность ходить с ящиком на плече, как какому-то социографу, из одной квартиры в другую. То есть туда, где испортился свет. А тот, за кем я ношу ящик, — точнее, с которым мы носим его поочередно, потому что он хотя и начальник, но с уважением относится к возрасту, — где бы я среди своих товарищей, книжных червей, нашел такого приятеля? Герой нашего времени. Он стоит в лифте, подъемнике народного подъема, он электромонтер и заочник и как раз сейчас приближается к следующему этажу.

К а т а. Который находится над ним.

К а р ч и. Над ним или под ним, в общем, все равно. Главное, чувствовать себя в мире, как дома. Поверьте, я неохотно променял бы воспоминания, связанные с моим вынужденным отдыхом, на опыт, приобретенный в каком-то другом месте отдыха.

П е т е р (с уважением). Ты и сидел?

К а т а (с горечью). Теперь уж вы завоевали авторитет!

П е т е р (в надежде найти единомышленника). А вот об этом маленьком живом организме… о семье… какое у тебя мнение?

К а р ч и. О семье? Извини, но это несколько неожиданный поворот. (С улыбкой.) У меня о семье лишь… туманная тоска. Как у сироты и чернорабочего — тоска и по поводу прошлого и по поводу будущего.

П е т е р (разочарованно). Ну, этот туман разойдется. Если будешь со мной носить ящик.

К а р ч и. Однако представления у меня об этом прекрасные, и боюсь, что даже ради тебя я не смогу от них отказаться.

Г а р а (Петеру). Ваша горечь понятна. Но не забывайте, что семья в нашем обществе всегда будет важной ячейкой.

П е т е р. А каким образом в таком случае вы хотите ликвидировать эксплуатацию?

Г а р а. Эксплуатацию?

П е т е р. Если буржуазное государство эксплуатирует трудящихся ради трутней, то семья во сто крат больше эксплуатирует простачков, тех, кто готов на самопожертвование ради эгоистов и людей без совести.

К а р ч и. Ты, вероятно, имеешь в виду прежнюю, каторжную по своей сути, семью. Но новая, основанная на любви!

П е т е р. Это еще что такое — любовь? Каким образом это слово сохранилось в нашем словаре?

К а р ч и. Любовь? В жизни человечества это очень молодое чувство. В древнем мире любви и не было.

П е т е р. В таком случае — обратно в древний мир!

К а р ч и (бросает взгляд на Лиди). И это новое, нежное, имеющее лишь небольшое прошлое чувство нам, в сущности, следует развить в нынешнем, более благоприятном климате.

К а т а. Наконец-то я слышу и что-то хорошее.

П е т е р (Карчи). Благоприятный климат… Я, однако, не собираюсь втирать очки присутствующим дамам. И если я задумываюсь, в чем польза этого института сегодня, то ничего другого, кроме того, что он на десять-пятнадцать лет раньше времени, в наиболее восприимчивом возрасте, прививает нам некоторые, возможно и неправильные, мысли, я придумать не могу.

Г а р а. На какие мысли вы намекаете?

П е т е р. Я уже говорил: мысль о том, что мир — это камера пыток, которую придумали, чтобы мучить доброту и искажать красоту.

Г а р а (с участием). Нельзя принимать близко к сердцу такие вещи, Петерке.

П е т е р. Штучки моего отца? Мой отец негодяй. Но если б он отказался от своего высокомерия, мы с ним вполне бы ужились… допустим… ходили бы к одной и той же женщине. А то, что я принимаю это близко к сердцу… (Внезапно, матери.) Скажи, почему я… (с горечью) какой-то Петерке, должен осуществлять свои желания в этой жидкой кашице, состоящей из болезненных нервных окончаний твоего мученичества, моих угрызений совести и ярости, исходящей из моей мнимой озлобленности? Желания, осуществление которых для другого дико эгоистичного ребенка столь же естественны, как дыхание? Только потому, что над нами питает этот идефикс?

Л и д и. О каком идефиксе вы говорите?

К а т а. Не понимаешь? О том, что мы все еще семья! Но будь осторожен, как бы я не поверила твоим разглагольствованиям. Знаешь, что самое противное в вашей безответственности, в этом шалберничестве? То, что вы так говорите, надеясь, что сколько бы вы ни разрывали, найдется кому соединить… для вашего же спасения.

П е т е р. Ты думаешь? Попробуй! Выгони отсюда и меня, не только отца. В конце концов то, что ты выносила именно эту группу клеток, из которых получился я, тебя ни к чему не обязывает. Что означает само по себе то, что ты припудривала мою попку?

К а т а. Действительно, что?

П е т е р. Рабочее общежитие в тысячу раз лучше, чем эта…

С и л а ш и. Не вернуться ли нам к отвлеченным вопросам?

Г а р а. Я тоже так считаю. (Петеру.) Но предположим, молодежь права. Чем бы вы заменили семью?

П е т е р. Чем? Что я, Солон{42}?

Г а р а. Чтобы каждый жил сам по себе, беспризорно?

П е т е р. Жил? Живет! В семье ли, вне семьи — все мы так живем. А чем бы я ее заменил?..

С и л а ш и. Да, чем? Это и мне интересно.

П е т е р. Во всяком случае, чем-то более духовным. При нынешнем половинчатом решении две столь несовместимые вещи, как голова и нижняя часть тела, вынуждены гармонировать.

К а р ч и. А все же, точнее?

П е т е р. Ну, например, тем, что могло бы быть создано в Сегхате вокруг господина учителя Силаши. Если бы его тоже не поглотило это плотоядное растение — я имею в виду его брак. Или то, что могло бы возникнуть сегодня здесь, если б мы спорили не о таких глупостях, а об учебной программе нового университета или по меньшей мере о детском саде товарища Гара.

Г а р а (Вере). В этом что-то есть. Был у нас в тридцатых годах один руководитель семинара…

С и л а ш и. Как лично задетому, разрешите заметить, что я все же приверженец матриархата. Женщина, которая…

П е т е р. Женщина! Где она, эта женщина?

В е р а. И это спрашиваете именно вы?

Тишина.

К л а р а (которая, уже какое-то время стоит со щетками в руках в дверях передней). А теперь я попросила бы вас хулить семью в другом месте. Я хочу закончить уборку.

Г а р а. Верно. А я отнесу общественную собственность… в небольшой ремонт. (Идет к выходу.)

С и л а ш и. Со своей стороны, предлагаю продолжить спор в парке. Мой зять будет счастлив, если сможет принять в нем участие.

Все встают и направляются к передней.

Г а р а (уходя). Вот этого нам не хватает! Этого страстного, откровенного тона!

Гости прощаются с Катой.

К а т а (Карчи). В таком случае завтра, после работы… Мы к этому времени подготовим комнату.

К а р ч и (с робкой улыбкой). Комнату? (Уходит с Лиди.)

К а т а (кричит Лиди). Привет твоим родителям, Лиди. Может, летом я сдержу свое слово и навещу их. (Вере.) Бедняжка! Вы думали, здесь психиатрический диспансер, а попали в настоящий сумасшедший дом.

В е р а. О, мне и так было очень хорошо!

К а т а (задерживая ее). Останьтесь на минуту. Нужно договориться. (Вслед уходящему Силаши.) Только не пропадайте, дядя Банди!.. Я вам не прощу, что вы меня оставили здесь на произвол судьбы.

С и л а ш и (чтобы не слышал Петер). Одобрить было невозможно… поэтому я молчал.

К а т а. Что? Этот припадок бешенства!

С и л а ш и. Правду можно говорить и страстно… После обеда я вам позвоню. (Уходит.)

К а т а (ищет глазами Веру, которая тем временем выскользнула из комнаты. Кларе, которая стоит в дверях со щетками и воском). Эта девушка ушла?

К л а р а (угрюмо, больше про себя). Ушла… бесстыжая.

К а т а (смотрит на Петера, который стоит против матери в пустом холле и колеблется, не сказать ли ему что-нибудь примирительное). Ну, а ты не идешь… спорить?

П е т е р (вспыхнув, упрямо). Нет! (Уходит в свою комнату.)

К л а р а (натирая щетку воском). Тяжело на сердце у бедняги.

К а т а (садится на стул; когда Клара начинает натирать пол). Не завидую я вашему богу, сестра Клара!

К л а р а (не расслышав, прекращает уборку). Что?

К а т а. Зная заранее, в чем наше благо, взирать на наше безумство. (Запальчиво.) Но он по крайней мере, как говорят, может покинуть нас!

Звонок. К а т а  открывает дверь. В дверях стоит  м о л о д о й  ч е л о в е к  с потертым чемоданчиком в руках. К л а р а  уходит.

Ш а н д о р. Извините, пожалуйста… Здесь сдается комната?

К а т а. К сожалению, вы опоздали. (Извиняющимся тоном.) Уже сдана.

Ш а н д о р (изумленно). Уже?

К а т а. Извините, но вы пришли поздно. Минут десять как сдали. Мы еще не успели снять объявление.

Ш а н д о р. Десять минут назад? А кому? Уж не тому ли немного конопатому парню с большими зубами? (Поскольку Ката смотрит на него с недоверием.) Не пугайтесь, пожалуйста. Я ведь не комнату ищу, а самого жильца, если только это он.

К а т а (впускает его в квартиру). Вы из милиции?

Ш а н д о р (входя). Я? (Смеется.) Я его друг. Я ждал с чемоданом внизу, пока решалось: сено или солома.

К а т а (тоже смеется). Ах, вот как! А то он тут сказал кое-что, на основании чего… (Испуганно замолкает — а вдруг молодому человеку нельзя об этом знать.)

Ш а н д о р. Все-таки сказал? И вы все же сдали?

К а т а. Я же говорю, что сдали…

Ш а н д о р (осматривается). А сейчас… он где?

К а т а. Он? Ушел. Комнату займет завтра.

Ш а н д о р (изумленно). Это непостижимо.

К а т а. Поверьте, мы его не съели.

Ш а н д о р. Но ведь я все время стоял внизу у ворот.

К а т а. Наверно, они вышли через другие ворота. У нас два выхода.

Ш а н д о р (качая головой). А-а! (Внезапно протягивая руку.) С вашего разрешения, Шандор Тот.

К а т а (пожимая его руку). Бодорне.

Ш а н д о р. А я уж устал ждать. Договорились, думаю, или нет: он уже давно должен был выйти.

К а т а. У нас были гости, и он тоже увлекся спором. Наверно, поэтому и забыл о вас.

Ш а н д о р. Узнаю его! Если он еще будет работать у нас, его или током убьет, или лифтом задавит, — обо всем забывает в разговоре.

К а т а (с интересом). Вы его начальник?

Ш а н д о р. Это он все шутит: товарищ начальник. (Просто.) Ходим вместе. А что, он упоминал?

К а т а. Он очень гордится вами. Говорит: герой нашего времени.

Ш а н д о р (с застенчивым смехом и немного сердито). Ох уж этот Карчи. Вы не пожалеете, что сдали ему, только вот разговорчики его — к ним надо привыкнуть.

К а т а. Как вижу, вы из деревни.

Ш а н д о р (грустно). Да, знаю, по произношению чувствуется. Но что поделаешь. Хотя я уже четыре года в Будапеште.

К а т а. Нет, не только произношение… Я слышала, вы техникум кончаете.

Ш а н д о р. Электротехнический… На вечернем, сейчас сдаю экзамены за третий курс.

К а т а. Уже за третий! Тогда вам достается.

Ш а н д о р. Да, мало времени остается на безделье. В комсомольской организации на меня тоже то одно, то другое наваливают. А теперь еще создали социалистическую бригаду…

К а т а. Ну, и за девушками нужно ухаживать?

Ш а н д о р. Без этого нельзя.

К а т а. А чтение?

Ш а н д о р. Читаю больше по специальности. Ну и книжки из популярной серии «Дешевая библиотека». Вот я и попросил, чтобы Карчи приставили ко мне. Многие его сторонились… знаете, он несколько неловкий. Пока несешь с ним ящик, он на нервной почве разговаривает — для него это вроде упражнения интеллигента в языке, а я… Почему вы улыбаетесь?

К а т а. Улыбаюсь? Наверное, потому, что я когда-то была такой же.

Ш а н д о р. Вы… из деревни?

К а т а. Уже незаметно?.. Слишком давно я… упражняю свой язык…

Ш а н д о р. А вы кем работаете?

К а т а. Я физик.

Ш а н д о р (с уважением). Физик? На каком-нибудь заводе?

К а т а. В университете.

Ш а н д о р. В университете? И преподаете тоже?

К а т а. Разумеется.

Ш а н д о р. И вы тоже окончили университет?

К а т а. Давным-давно. Почему вы на меня смотрите с таким восхищением? Не такое уж это большое дело.

Ш а н д о р. Но как же! Когда еще я окончу институт? Электротехнический факультет.

К а т а. Вы и институт собираетесь кончать? Это большое дело. А потом что будете делать?

Ш а н д о р. Кто знает? Может, поеду в Советский Союз, или в какую-нибудь развитую капиталистическую страну.

К а т а. Ну, а жениться вы не думаете?

Ш а н д о р. Почему же нет? Найдем и для этого время. А ваш муж? Он с вами по одной специальности работает?

К а т а (с горькой усмешкой). Нет, он работает совсем по другой специальности. На совершенно ином поприще.

Ш а н д о р (смущенно смотрит на нее). Ну, тогда я пошел.

К а т а. А чемодан вы не оставите?

Ш а н д о р (неуверенно). Ну, если он действительно снял… (Ставит чемодан к стене. Подает руку. Уходя.) Как же это мы с ним разминулись?

Ката стоит, глядя ему вслед, и улыбка долго не сходит с ее лица.

Из большой комнаты выходит  К л а р а.

К л а р а. Чему это вы так блаженно улыбаетесь, голубушка?

К а т а. Верно, все-таки есть на свете счастливые люди.

З а н а в е с.

Действие четвертое

Комната Петера. Небольшое помещение, параллельное ванной, большее по длине, чем по ширине. Комната видна как бы со стороны ванной, то есть по длине: справа дверь в холл, слева окно, перед которым небольшой письменный стол. У противоположной стены у окна стоит комбинированный шкаф — полки, вешалка, верхняя часть застекленная — для книг, возле двери в холл — топчан. Окно открыто, слабый ветерок шелестит разбросанными по столу и на полу бумагами. Дверь шкафа распахнута настежь. Шкаф уже наполовину пустой; на придвинутом к шкафу стуле лежит стопка книг, на столе белье, в шкафу осталась в основном одежда. Вырезанные из западных календарей репродукции Пикассо и Кандинского{43} как бы указывают на протест обитателя комнаты против мещанской обстановки и вообще против всего на свете; часть репродукций также уже снята. Ката сидит на топчане, в руках ее несколько носков; но она смотрит не на них, а перед собой. Видно, что у нее была бессонница, она не двигается даже при повороте ключа во входной двери, и только когда под тяжестью шагов Клары перед дверью скрипит паркет, она вскакивает.

К а т а (почти вскрикивает). Кто там? (Быстро поправляет прическу, бросает носки в шкаф.)

Входит  К л а р а. При этом в комнате создается сквозняк, бумаги начинают лететь по комнате, потому что в ее руках белье и она не может сразу же закрыть дверь.

К л а р а. Что за черт? Еще окно разобьется. (Не найдя, куда положить белье, сует его в руки Кате, сначала закрывает дверь, а затем, опершись животом о стол, закрепляет оконный крючок.)

К а т а (объясняя свое волнение). Я не могла даже понять, кто это.

К л а р а. Я принесла выглаженное белье… Вы сегодня не пошли в институт?

К а т а. Мне нужно сегодня там быть только днем… Я позвонила, что не смогу прийти.

К л а р а. Вы не больны?

К а т а. Нет-нет. Просто мне хотелось использовать первую половину дня. (Как только Клара берет у нее белье, начинает подметать пол.) Ведь у нас теперь жилец. (Поскольку Клара смотрит на нее.) Я ужасно выгляжу?

К л а р а. Вы все-таки отберете у Петерке эту комнату?

К а т а. Вы же слышали, что мы ее сдали. Я хочу привести ее в порядок, пока он не пришел.

К л а р а (отнимает у Каты щетку и начинает убирать сама. Указывая на чемодан). Это уже его?

К а т а. Он очень серьезный молодой человек. Звонил господин учитель Силаши: его зять понаслышке знаком с ним, в свое время в колледже имени Этвеша{44} он подавал большие надежды… А теперь, после того как с ним случилось это несчастье… (Оправдываясь.) Я не могу поступить с ним…

К л а р а. Конечно, несчастье! (Смотрит на картину Пикассо.) Этот Петерке! Чем только он развлекается! (Вертит картину, чтобы понять, как на нее надо смотреть.) Лучше бы вы прилегли и спустили шторы. По глазам видать — не спали.

К а т а. Думаете, мне скорее удастся днем? (Показывает на голову.) Все равно не отключишься.

К л а р а (показывая на белье). Куда же это положить?

К а т а. Пока на диван в нашей комнате. Потом я найду место. Придется нам с Вицей немного потесниться.

К л а р а. Ну, это будет неплохо. (Берет белье в охапку и выносит.)

К а т а (пока Клара ходит по другой комнате, снова садится, обхватив голову руками). Скажите, сестра Клара, если б, допустим, сейчас восстановили ваш орден, францисканцев с их монастырями… вы бы вернулись? (В ответ на ее молчание.) Вы слышали, что я спросила?

К л а р а (появившись в дверях, пристально смотрит на нее). Вернулась бы я обратно?

К а т а. Допустим, папа римский и партия договорились бы.

К л а р а. Так как же, вы думаете, я поступила бы? (С подозрением.) Может, вы что слышали?

К а т а. Нет. (Смеется.) Пока что вам нечего опасаться… Но, как вы сказали, это была вторая милость господня. Что он вызволил вас из ордена.

К л а р а. А обет?

К а т а (отмахиваясь). Обет!

К л а р а. Вы, конечно, неверующие… то есть не то чтоб совсем без веры, по крайней мере вы, — а такие, кто сам не ведает, что верит.

К а т а. Что до моего обета — поскольку ради покойной мамы мы венчались в церкви, — я бы отпустила… (тише) мужа. Мой обет где-то там, глубже.

К л а р а. Там же, где и наш.

К а т а. Мой обет блюсти интересы семья пронизывает все мое существо. Он в том, что я знаю, что им хорошо. Их судьбы вверены моим заботам.

К л а р а. Кем, моя милая? Скажите, кем? Вот видите, вы тоже не можете обойтись без всевышнего.

К а т а. Да, верно, это же поверье.

К л а р а. Именно в том-то и заключено чудо, творимое господом… что даже в душу тех, кто отвергнет святой образ, вселяет он веру. Или вы полагаете, что для монахини обет послушания всего лишь пустое обещание, данное в сакраментальную минуту и сдерживаемое из страха и по долгу чести? У меня обет тоже проник в самую кровь и плоть мою.

К а т а. Жажда вольготной жизни, вот что проникло. Чтобы никто и ничто не могло вас связывать. Вот почему вам так хорошо живется там, наверху.

К л а р а. Правильно вы говорите, вольготная жизнь — чтобы кроме господа бога у меня не было никакой привязанности, вернее, лишь постольку, поскольку это предназначено всевышним. Вот в чем разница между нашими обетами.

К а т а. В том, что я, покинутая, все равно обязана оставаться рабыней своей привязанности? О, как это претит мне!

К л а р а. От такого доброго сердца, как ваше, нельзя отречься.

К а т а. В таком случае как это назвать?

К л а р а. Прегрешением заблудшего, отвернувшегося в суете от господа бога.

Раздается звонок, К л а р а  выходит. Ката встает и в волнении, почти ломая руки, настораживается, словно ожидая чего-то.

(Возвращаясь с корзиной цветов.) Вот, принесли…

К а т а (с надеждой и одновременно со страхом). Мне? (Нервно ищет среди цветов письмо.)

К л а р а. Не волнуйтесь. Не от него.

К а т а. Нет? Но я и не думала о муже.

К л а р а. Та девушка, которая вчера здесь была… подруга Лиди.

К а т а. Вера? Но зачем же? Как ей это пришло в голову? Корзину цветов! Она еще здесь?

К л а р а. Нет. Убежала.

К а т а. Вы ей не сказали, что я дома? (Выглядывая в окно.) Вера! Вернитесь сейчас же… нет, вернитесь! Поднимитесь, пожалуйста… мне нужно передать что-то Лиди.

К л а р а. Сунула мне в руки корзину и убежала. Я ей и сказать бы не успела. (Упрямо.) Да и не хотела. Она мне не нравится.

К а т а (выходя). Но почему же? Вы ее совсем не знаете.

К л а р а (прибирая). Так и зыркает глазами… на мужчин. (Вслед ушедшей Кате.) И даже на Петерке.

К а т а (вводит Веру). Ну как вам это пришло в голову? Выбросить столько денег, а потом убежать.

В е р а (оправдываясь, но с несколько победоносным видом). Я позвонила соседям, чтоб они вам передали, когда вы придете из института. Но соседка, вероятно, знала, что в квартире кто-то есть. И вместо того чтобы взять у меня…

К а т а. Позвонила.

К л а р а. Ничего себе комедия! (Со злостью выходит со стопкой белья в руках.)

В е р а. Так обидно! Раз в жизни хотела сделать что-то романтическое. И вот на тебе, оплошала, все пошло шиворот-навыворот!

К а т а. Отчего же? То, что я в такое время дома, — совершенная случайность. Тетя Клара тоже зашла всего на минуту, принесла глаженое белье.

В е р а. Теперь уж все равно… Подавальщице кафе-кондитерской ни к чему играть в благородство и преподносить свою душу со взбитыми сливками.

К а т а (смеется). Но как вам такое взбрело в голову? Принести сюда, старой покинутой женщине, корзину цветов, да еще без визитной карточки? Чтобы я ломала себе голову, откуда вдруг взялся столь щедрый кавалер? Вы не подумали, что в такой взбаламученной душе корзина цветов… — мне по меньшей мере их уже двадцать лет не дарили — вызовет некоторое смятение?

В е р а. Вы думаете, я… я хотела вас обмануть?

К а т а. Нет, не думаю. Но представьте себе, что я остаюсь здесь наедине с этой корзиной и с уравнением со множеством неизвестных — кто же все-таки послал мне цветы, может, мне пришло бы в голову, что это мой муж — вы же вчера слышали, — что это его вдруг осенило. (Искусственно смеется.)

В е р а. Вот видите, какая я дура… я об этом даже не подумала. Меня просто умилило, какая чудесная идея пришла в мою башку. А сегодня до обеда я как раз свободна… то есть я отпросилась в райсовет — и мчалась как сумасшедшая, чтобы совершить этот идиотизм прежде, чем пожалею свои деньги. Знаете, как это бывает, никак не успокоишься, пока не сделаешь что-то.

К а т а. Еще бы, со мной это тоже бывает… Но что вы, собственно говоря, хотели выразить этими цветами? По сути дела, даже не от своего имени, а от имени всего человечества, — как будто это оно прислало. Раз уж вы здесь, можете мне сказать. Пожалели меня?

В е р а. Я? Вас? Да чтобы такая, как я — я и называть-то себя не хочу, — пожалела тетю Катоку?

К а т а. А почему бы и нет? Что ж тут удивительного. После всего, что вы здесь услышали. Наверное, и Лиди вам кое-что рассказывала.

В е р а. Лиди! Она благоговеет перед вами… кумир, как прежде говорили. Я тоже хотела, как прихожанки храма старой Буды, те, что обычно подсовывают лилии под мышки статуи пресвятой девы… Вы видели? (Убежденно.) Вам, тетя Катока, можно только завидовать.

К а т а. Вы так думаете?

В е р а. Вы такая хорошая, умная, к вам люди, как животные к источнику, ходят… Я, правда, этого никогда в жизни не видела, только по радио слышала… (Подражая.) «Спокойной ночи, малыши».

К а т а. Все это болтовня, выражаясь вашим языком. Правда здесь лишь то, что, как и другие, вы хотели бы, чтобы существовал источник, из которого можно почерпнуть немного веры в жизнь. Если вы его найдете, покажите и мне.

В е р а. Вы к тому ж еще и скромная. Я, особенно раньше, если какой-нибудь симпатяга на меня оборачивался, сразу воображала, будто я восхитительное создание, сразу на пять сантиметров от гордости вырастала. А ведь что такого, если на человека как на самку смотрят?

К а т а. Вот видите. А другие это считают великим благом. Что по крайней мере ими не пренебрегают как самкой. Ну, хватит, давайте поговорим серьезно. Почему вы уже не такая, как прежде? И как пресвятой Марии, которой я в вашем воображении являюсь, бросаете свою недельную зарплату?

Вера пожимает плечами и молчит.

Лиди говорила, что у вас проблемы.

В е р а. Ничего интересного… мои проблемы вовсе не интересны.

К а т а. Но я и правда с радостью вас выслушаю. Просто я вчера была слишком издергана. Я, верно, отбила у вас охоту?

В е р а. Нет, что вы! Просто я поняла… (Смотрит на Клару, которая снова вошла за бельем и тут же уходит). Вот и тетя Клара на меня так смотрит — как это, мол, она примазалась к этой семье. Потому я и принесла корзину, что сама… словом, я решила, не стану беспокоить вас этими проблемами.

К а т а. Но почему? Не всегда же я в таком состоянии, как вчера или сегодня… Договоримся на какой-нибудь другой день, можно даже с Лиди.

В е р а. Нет, только не с Лиди. Ей известна лишь одна сторона моей жизни в кафе, да и то только послеобеденная.

К а т а. А есть и другая сторона?

В е р а. Есть.

К а т а (осматривает ее). У вас не было возможности учиться дальше?

В е р а. Была. Меня исключили из третьего класса гимназии. Это так называемая… ну, в общем, мужчины на меня оборачивались. Но я в то время еще очень наслаждалась тем, что во мне есть нечто, отчего глаза мужчин лезут на лоб, а женщины икают от зависти.

К а т а. Это не так уж плохо, насколько я помню.

В е р а. Плюс ко всему, я записалась в спортклуб. Весной теннис, летом гребля. (Дерзко и чуть угрюмо, глядя прямо в глаза Кате.) В конце концов, надо еще радоваться, что я влипла в историю не во времена строгих нравов, введенных Ратко{45}. В школе это со многими девочками случалось, говорят, есть даже школа, в которой с этой целью создали специальную кассу. Но мне не повезло. Классным руководителем у нас была старая дева. Вдобавок я была слабой ученицей.

К а т а. Так вы попали в кафе-кондитерскую?

В е р а. Да, один из приятелей отца работает в тресте.

К а т а. И это кафе не то место…

В е р а. В особенности для человека с такой слабой волей. (Грубо.) Короче говоря, я стала шлюхой. Вот и вся моя проблема. Не такая уж сложная, нас не так-то мало.

К а т а. Вы уж слишком сильно выражаетесь; в конце концов вы трудящаяся женщина. Согласно нынешней морали никого не касаются ваши личные дела.

В е р а. Но дела эти все-таки существуют… В монастыре, поверьте мне, я могла бы прожить без мужчин многие годы. Но здесь, вы же знаете, как бывает: заказывая чашку крепкого кофе, со мной может любой заговорить, а кому уж очень захочется — сама не знаю почему — вскружить голову… К тому же это хоть какое-то развлечение, если угодно, в нашей будничной жизни.

К а т а. Дело привычки. Ну, а прежние барыни, кто кроме опостылевших им ночных рубашек своих супругов, и духа мужского не нюхали, но постоянно грезили о кавалерах?.. Вряд ли это чистоплотнее. В конце концов, важно не то, что мы делаем, а то, какими моральными принципами руководствуемся в своих поступках. В этом хотя бы нет чванства. Надо быть всегда человеком, вести демократический, вольный образ жизни, без мещанских предрассудков.

В е р а (удивленно). Вы так думаете? (С усмешкой.) Но мужчины это понимают по-своему. Даже самые деликатные из них.

К а т а. Если вас шокирует поведение поклонника, вас же никто не принуждает.

В е р а. Верно, никто меня в постель не тащит.

К а т а. Ваша беда, как я погляжу, в том, что вы как электрический скат — любого можете ударить током. Ненароком даже того, кого и не хотите. Но представьте себе противное.

В е р а. Что?

К а т а. Что вы никого не способны пленить. И остаетесь одинокой со своим целомудрием, с угнетенными рефлексами, и то, что сейчас так просто, словно вы ныряете в воду бассейна, и попадаете в постель другого… Конечно, и эта постель всего лишь мираж счастья — ведь кому оно нужно, призрачное счастье?

В е р а. Тетя Катока, кого вы имеете в виду?

К а т а. Каждого, кто десять, двадцать, а то и тридцать лет всерьез относился к мужу, семье. (Задумчиво.) Быть может, и самое себя.

Раздается звонок, обе прислушиваются к доносящимся голосам.

К л а р а (входя). Пришел тот самый молодой человек.

К а т а. Жилец? Уже?

К л а р а. Нет, другой, его друг.

К а т а (удивленно). В такой ранний час? Но мы же договорились, что только после работы.

Ш а н д о р (из-за спины Клары). Не удивляйтесь, пожалуйста, я оторву вас всего на минутку.

К а т а (идет ему навстречу). Да что вы! Входите, пожалуйста. Я нисколько не удивилась. Мы здесь болтаем с подружкой.

Ш а н д о р (представляется Вере). Шандор Тот.

В е р а (окидывает его оценивающим взглядом знатока, затем опускает глаза, как это обычно делают провинциалки). А я Вера.

К а т а. С его другом… нашим жильцом, ты уже знакома. А это его начальник.

В е р а. Этот… и уже в начальниках ходит. (Спохватившись.) Да, я как раз была здесь.

К а т а. Но он очень гуманный начальник. Даже квартиру они вместе ходят искать. (Шандору.) Кстати, вы тогда нашли своего друга? (Вере.) Пока тот был у нас, он внизу стерег его чемодан.

В е р а (показывает). Этот?

Ш а н д о р. Этот. (Кате.) Все произошло так, как вы изволили сказать. Он так увлекся спором, что позабыл о своем чемодане, не говоря уж обо мне. Вышел себе спокойненько с новыми приятелями через другой выход. Парень он хоть куда, но, войдя в азарт, знаете ли, готов пройти пешком на другой конец города.

К а т а. Значит, вы все же встретились?

Ш а н д о р. А как же. Иду себе через парк, я имею в виду Варошмайор, а они ходят взад-вперед, знаете, где обычно сидят шахматисты, и все еще спорят; тот пожилой господин, кажется Силаши, и еще какой-то толстяк.

К а т а. Это его зять.

Ш а н д о р. С ними была еще девушка.

В е р а. Лиди. Удрала от меня, негодница!.. Ее интересует такая… диалектика.

К а т а. Ну а теперь вы поменялись ролями? Вы поднялись сюда, а он ждет у подъезда?

Ш а н д о р. Нет, он сейчас работает.

К а т а. А вы?

Ш а н д о р. У меня с сегодняшнего дня отпуск.

К а т а. Да, ведь у вас экзамены. В каком вы техникуме?

Ш а н д о р. В электротехническом.

В е р а. Бог ты мой!

К а т а. Ничего себе компания. Вера улаживает дела с налогом, у меня ненормированное рабочее время, по крайней мере хоть вы прогуливаете легально.

Ш а н д о р. Что и говорить, демократии с нами повезло!

К а т а. Но почему вы надумали начать свой отпуск у нас? Может, вы не смогли решить какую-нибудь физическую задачу?

Ш а н д о р. Да, задача… физическая. И я в некотором сомнении, как ее решить.

К а т а. Ну!

Ш а н д о р. Вот чемодан надо бы отнести домой.

К а т а. Этот?

Ш а н д о р. Мой приятель — с первою взгляда и не видно — вечно шутит да хохмит, но все это от нервозности… он немного впечатлительный парень… чуть что — смущается. Вчера он мне сказал: ты, мол, все равно сейчас не работаешь, а мне вроде и неловко как-то… в общем, чтоб я зашел вместо него.

К а т а. Но отчего же? Он передумал?

Ш а н д о р. Да как сказать.

К а т а. Лучше нашли?

Ш а н д о р (удивляется). Лучше этой?

К а т а. Так что же тогда?

Ш а н д о р. Очень умный он парень, да больно много в нем этой интеллигентской блажи.

К а т а. Какой?

Ш а н д о р. Что ему, мол, сдали здесь комнату только из порядочности. Что вы женщина добросердечная, совесть не позволила, чтоб из-за его прошлого…

К а т а. Но мы же и это обсудили.

Ш а н д о р. И я ему говорил. Это же дело случая, кто в ту пору оставался на воле, а кто попадал…

В е р а. …за решетку.

Ш а н д о р. Что вы не из таких, чтобы не понимать этого.

К а т а. А он?

Ш а н д о р. Неловко, мол, все-таки. А уж если по правде — он еще о каком-то семейном обстоятельство упоминал.

К а т а. Понимаю.

Ш а н д о р. Дескать, вы еще и сами не решили, хотите ли вы…

К а т а. …квартиранта или нет.

Ш а н д о р. Что вам это место, может, еще понадобится, а он будет торчать у вас, как бельмо на глазу.

К а т а. И что вы ему на это ответили?

Ш а н д о р. Я? Что у каждого своя голова на плечах. Почему ты хочешь думать за них. Они сдали комнату, а ты снял. А если вернется… некое лицо… ну, в крайнем случае немного потеснитесь.

К а т а. Совершенно верно.

Ш а н д о р. Или если ты уж хочешь быть очень благородным, возьмешь свой чемодан и отправишься восвояси.

К а т а. Вижу, у вас и образ мыслей столь же здравый, как и… (Не договаривает.)

Ш а н д о р. А все эти разговоры о семье — ведь они и в парке продолжали спорить; дескать, семья — это ячейка общества, да еще каким будет общество будущего! Как им это в школе не надоело.

К а т а (смеется). Видимо, вы еще не сталкивались с проблемой семьи.

Ш а н д о р. Как сказать! Меня ведь тоже не в капусте нашли. Но в конце концов до меня дошло: худо было бы, если б семья сводилась только к родне. Мы не кролики, чтобы нас пускали под нож из той же клетки, где мы родились.

К а т а. Словом, и у вас все-таки тоже есть своя теория?

Ш а н д о р. Я, правда, не многое еще испытал, вернее, больше видел, чем испытал, но уж это-то я знаю: где есть хорошие люди, там и семья есть, а без этого и семья не семья… Взять хотя бы моего отца. Был у меня в ремонтной мастерской бригадир, старый монтер, он меня выучил. Так он для меня больше отец, чем… А мать… словом, она умерла. Или взять этого Карчи. Где мне до него? Какие он только науки не прошел, правда, и Марианостру тоже испытал, а мы с ним как братья. То-то и хорошо в этом разобщенном мире, что человек не привязан к домашнему очагу как собака к своей конуре, а волен идти и искать себе общество по душе.

К а т а. А если кто-то все же держится за домашний очаг, где росли его дети, — за настоящую семью?

Ш а н д о р. Разные бывают люди! Одни — мятущиеся души — не дорожат даже тем, чем стоило бы, а другие, поглупее, норовят удержать даже то…

К а т а. …что следовало бы отпихнуть от себя… Ну, а меня вы к кому причисляете? К мятежным душам или к тем, что поглупее?

Ш а н д о р. Я не настолько вас знаю, чтобы судить об этом. А если бы и знал…

К а т а. Сочли бы за лучшее промолчать?

Ш а н д о р. Во всяком случае, будь я такой женщиной, как вы… физик… да к тому же…

К а т а. К тому же?

Ш а н д о р. Ну, говорили там в парке кое-что о вас — эта Лиди, да Силаши, да… есть же у меня в конце концов своя голова на плечах.

Вера хихикает.

К а т а. Ну, и что бы вы сделали на моем месте?

Ш а н д о р. Вы сами знаете… что тут говорить.

К а т а. А если… все-таки.

Ш а н д о р (смеется). Я бы светил, как солнышко. Кто повстречается на моем пути, пусть себе греется. А кто прячется в кусты, пусть идет…

В е р а. …ко всем чертям!

Ш а н д о р. Что-то в этом роде.

К а т а. Видно, что вы еще не изучали атомную физику. Не знаете, какие процессы происходят внутри солнца. (Серьезно.) Ну, шутки в сторону. Словом, ваш друг просит вернуть чемодан обратно?

Ш а н д о р. Так ему подсказывает его разум, вернее, его скромность.

К а т а. И что вы мне посоветуете — вернуть ему?

Ш а н д о р. Мне кто-то раз сказал: по тому, у кого спрашивают, можно догадаться, какого ответа ждут.

К а т а. А если я обращусь к вам?

Ш а н д о р. Вы догадываетесь, что я отвечу, и ничем не рискуете, положившись на меня.

К а т а. Ну, будь по-вашему. В таком случае передайте господину Вогелу, что чемодан его я не отдам. Его опасения — еще не аргумент для того, чтобы я вернула ему задаток. Если у него есть более веские доводы, пусть сам придет. Его комната, кстати, как видите, уже прибрана и приготовлена для него.

Ш а н д о р (радостно). Что я ему говорил! Потому я сам и пришел. Раз уж он нашел такую хозяйку, нечего ломаться да заставлять упрашивать себя, а то долго ли…

К а т а. …упустить свое счастье. (Протягивает ему руку.) Ну, там видно будет, насколько ему повезло… Надеюсь, вы тоже иногда будет бывать у нас.

Ш а н д о р. Если позволите. (Хочет поцеловать ей руку.)

К а т а (отнимая руку). Проводи Шандора, Верочка.

Как только  Ш а н д о р  и  В е р а  выходят, с ее лица сходит улыбка и она начинает ходить взад-вперед по комнате.

В е р а  возвращается.

(Как бы про себя.) Во всяком случае, личность занятная, самобытная. (Вере, которая, ухмыляясь, смотрит на нее.) Чему ты так улыбаешься?

В е р а. Я просто вспомнила, что вы раньше говорили. Что вы уже не…

К а т а. Ну-ну, говори!

В е р а. Про ската.

К а т а (не понимая). Про какого ската?

В е р а. Про электрического. Дескать, вы не можете ударить током… Я вот сидела тут и наблюдала, как вы этого… вмиг окрутили.

К а т а. Что я сделала?

В е р а. Я только диву давалась, что такая… уже не очень молодая женщина…

К а т а (густо покраснев). О чем вы?

В е р а (испугавшись). Ну не обижайтесь, пожалуйста, я же не думаю, что вы намеренно. Вы ведь сами говорили, что и скат, то есть я, даже помимо желания… А теперь вы обиделись.

К а т а. Вы хотите сказать, что я…

В е р а. Да нет же, вы меня превратно поняли… Мыслимо ли, чтобы вас заинтересовал такой желторотый юнец, неотесанный рабочий парень! Он всего-навсего…

К а т а. Да ни о чем подобном и речи не было. Это все плод вашей фантазии… видно, что у вас только одно на уме.

В е р а (теперь она обижена). Ну конечно, я же вам говорила, кто я такая.

К а т а. Ну полно, я тоже не хотела вас обидеть. У вас, молодежи, как пыльца весной: так и роятся в голове подобные домыслы. Вы способны заподозрить такую измученную старую женщину…

В е р а. Я же только его имела в виду. А вы, пока тут с нами разговаривали, все равно свое горе переживали.

К а т а (рассмеявшись над Вериными оправданиями). Во всяком случае, приятно, хоть немного отлегло от сердца — вы, наверное, это во мне и заметили, — когда на свои беды смотришь со стороны чужими, свежими глазами.

В е р а. Конечно, немного отлегло от сердца, я это видела.

К а т а. От этого вроде бы и беды кажутся не столь уж тяжкими.

В е р а (с внезапным любопытством). А разве это не так?

К а т а. Нет, разумеется. Позже… Когда вы станете постарше, то поймете — ничто так не притягательно, особенно если жизнь не удалась, как твоя собственная молодость, которую вдруг увидишь в другом. В Лиди я люблю именно это: смятение неоперившегося птенца, попавшего в большой город.

В е р а. Ну конечно, этот парень тоже сущий провинциал.

К а т а. Этакое деревенское прямодушие с налетом застенчивости и мне было присуще.

В е р а. Я сразу заметила: вы искали в нем лишь свою молодость.

К а т а (смеется). Смотрите, это опять звучит двусмысленно.

В е р а (беззастенчиво). Вот видите, а я ведь сейчас и вправду хотела просто подлизаться.

Обе хохочут.

Входит  П е т е р  и угрюмо смотрит на них.

П е т е р. Вижу, у нас веселое настроение!

К а т а (оборачивается и, несколько оторопев, смотрит на сына, пытаясь сохранить улыбку на лице). Мы с Верой обменивались комплиментами. А ты что, хочешь, чтоб я источала слезы подобно Ниобее{46}?

П е т е р. Почему Ниобее?.. Ах да, по своим детям.

К а т а. Твои вещички я перенесла в будуар.

П е т е р  берет несколько книг и выходит.

В е р а. Ну, мне тоже пора смываться.

К а т а. Почему? Вы что, испугались? Мы даже не успели поговорить о ваших проблемах.

В е р а. О, мои проблемы! С меня вполне достаточно, если вы, тетя Катока… не станете меня больше называть на «вы».

К а т а. Я называла тебя на «вы»?

Вера утвердительно кивает головой, затем обе снова смеются, вспоминая предыдущий разговор.

Входит  П е т е р, копается на своем письменном столе.

П е т е р (подойдя к матери). Я был на заводе «Гамма»{47}.

К а т а. На «Гамме»?

П е т е р. Решил поступить на работу учеником-инструментальщиком.

К а т а (задетая). Да? И как нашли твои манеры? Подойдешь ты им учеником?

П е т е р. Я произвел на них самое благоприятное впечатление. С первого надену спецовку.

К а т а. Вот как! Ну, а что с общежитием? Ты говорил, что предпочел бы жить там.

П е т е р (упрямо). Всему свое время.

В холле раздается телефонный звонок, К а т а  выходит.

В е р а. Вы меня вовсе не растрогали.

П е т е р. Я вас? Вы полагаете, это входило в мои намерения?

В е р а. Та женщина была права. Вы барчонок, или как там она сказала. Вам вздумалось продемонстрировать, что вы не боитесь дерзить матери?

Г о л о с  К а т ы (из другой комнаты, нетерпеливо). Да! Слушаю! Алло.

П е т е р. Во избежание недоразумений… я вовсе не вам и вашим выщипанным бровям хотел это продемонстрировать.

К а т а (возвращаясь). Звонит и кладет трубку. (Вере.) Ваша, прости, твоя проблема, если я правильно поняла, в том, что…

П е т е р. Тоже мне проблема! (Выходит.)

К а т а. По-моему, тебе прежде всего следовало бы уйти из кафе и поступить на другую работу.

В е р а. Да, правда, это было бы неплохо.

К а т а. Но вопрос — куда? Может, в продмаг?

В е р а (корчит гримасу). Картошка, соль… Впрочем, как вы сочтете нужным, тетя Катока.

К а т а. У нашего домоуправа хорошие связи. Он может устроить тебя на работу где-нибудь неподалеку отсюда.

В е р а. Это тот самый коренастый дяденька?

К а т а. Он очень порядочный человек. А потом выучишься какой-нибудь профессии.

В е р а. Ага. Вот только я больно глупа.

К а т а. Что-то не заметно… Ну, теперь беги, а то для райсовета ты слишком уж долго задержалась.

В е р а. А можно мне зайти в другой раз?

К а т а. Ну, разумеется, глупышка ты моя! (Целует ее в лоб.)

В е р а, радостная, уходит.

П е т е р (входя). А у этой еще что за проблемы?

К а т а. Она хочет расти.

П е т е р. Кстати, я подумал, что и я хочу того же. Целую руку.

К а т а. Куда ты? Ведь только пришел.

П е т е р. К Силаши. Предъявлю ему ультиматум — согласен он учить меня в вечерней школе рабочей молодежи или нет. (Торопливо уходит.)

Ката прибирается, открывает ящик письменного стола, достает оттуда вещи Петера: компас, фотоальбом, секундомер.

К л а р а  вносит ковер.

К л а р а. Ну и Петерке! Чуть не сшиб меня с ног, так мчался по лестнице.

К а т а. Пошел к господину учителю Силаши.

К л а р а. Вдруг так поспешно? (Расстилает ковер.) Не знаю, где только Лиди подбирает таких подруг. В конце концов она совратит с пути истинного это непорочное существо.

К а т а. Петера? Его уже не надо совращать.

К л а р а. Помилуйте, да как вы, будучи матерью, можете говорить такое про родного сына? (Выдвигает ящик, чтобы вытереть в нем пыль. Из угла вытаскивает какие-то обрывки фотографии.) А это что такое? (Начинает складывать.)

Ката, взглянув на фотографию, подскакивает к ней, дрожащими пальцами пытается сложить ее, но тут же бросает.

К л а р а. Что вас так поразило, голубушка?

К а т а. Это моя маленькая семья!

К л а р а (продолжая складывать фотографию). Это вы всей семьей, вчетвером. Какой же вы были красавицей! Вот и Петерке с зонтом в руке.

К а т а. Это спустя год после того, как мой муж вернулся из плена. Наша няня Матильда сфотографировала нас.

К л а р а. И у Вицечки еще не было уродливой прически с этаким «лошадиным хвостом».

К а т а. Обставляя ему комнату, я вставила фотографию в рамку и повесила вот сюда (показывает на стену), где сейчас корова Шагала. Он сказал, что не любит выставленное напоказ глубоко личное, сокровенное. Но две недели назад, уж не помню зачем, я заглянула в его альбом — фотография была еще цела.

К л а р а. И что взбрело в голову этому несчастному вдруг порвать ее?

К а т а. Что? Вот и я спрашиваю. Кому только не лень — все ее рвут, каждый по-своему. Эту беззащитную маленькую семью.

Снова звонит телефон.

К л а р а. Подойти?

К а т а. Нет, я сама. (Выходит.)

Клара, оцепенев, напряженно прислушивается к разговору.

Г о л о с  К а т ы (тихо, она еле сдерживает слезы). Да, это я… Ах да, конечно, сутки ведь прошли. Вы поняли мои слова буквально. Скажи… это не ты звонил недавно? Кто-то позвонил и тут же положил трубку. Я думала, это вы… Почему «вы»?.. Полагаю, что Матильда стоит рядом с тобой… нет? Вот была бы умилительная картина, лицезреть, до чего ты растроган. (Молчание.) Значит, ты все же настаиваешь? У тебя нет веских доводов. Я вот как решила… Какой смысл цепляться за брачные узы, которые мы уже и так давно разорвали… Да, дам развод… Когда угодно… Незачем меня утешать. (С наигранной беззаботностью.) Не зачахну от тоски. Как-нибудь устрою свою жизнь… Замуж? Нет, замуж выходить я не собираюсь. Ты знаешь, что мне и в супружестве был важен не мужчина… Ты случайно, не помнишь маленький семейный снимок, который мы сделали после твоего возвращения из плена в «Римском бассейне»{48}?.. Сразу не припомнишь. Конечно, эта карточка одна из многих, Так вот это было моей манией. Этот самый анахронический бытовой пережиток: семья. И возможно, я еще не совсем отрешилась от пристрастия к ней… Род людской велик… Да, это идефикс господина учителя Силаши. Но тебе до этого теперь уже нет дела, не так ли?.. Пусть этим займутся адвокаты… Не сержусь… На нее тоже. Только не благодари. Если я провинилась перед тобой хоть раз — то именно теперь… Будь здоров… Сервус{49}, милый.

К а т а  возвращается, она бледна.

К л а р а. Вы расходитесь?

Ката утвердительно кивает.

А ваш клятвенный обет?

К а т а. Я тоже постараюсь… (смотрит на разорванную фотографию) как эту вот…

З а н а в е с.

Эндре Веси

ПОСЛЕДНЕЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ ДОН-КИХОТА{50}

Трагикомедия в двух действиях

Перевод Е. Бочарниковой.

Действующие лица

Д о н - К и х о т.

Л ж е - Д о н - К и х о т.

С а н ч о  П а н с а.

Д у л ь с и н е я.

Г е р ц о г.

В и в а л ь д о.

Л у с и н д а.

С е р в а н т е с.

Д о н ь я  Д о л о р о з а.

У ч и т е л ь  п е н и я.

П р е д в о д и т е л ь  к р е с т ь я н.

К о м а н д и р.

Х о з я и н  постоялого двора.

Х о з я й к а — его жена.

П е р в ы й  п а ж.

В т о р о й  п а ж.

П е р в а я  д у э н ь я.

В т о р а я  д у э н ь я.

П е р в ы й  с л у г а.

В т о р о й  с л у г а.

С л у ж а н к и.

С т р а ж н и к и.

Л е т о п и с е ц.

Д а м ы  и  к а в а л е р ы, ю н о ш и  и  д е в у ш к и, м у з ы к а н т ы, д у э н ь и, к р е с т ь я н е.

Действие происходит в Испании около 1610 года.

К началу пьесы Дон-Кихот уже вышел из поры фантазий и безумных мечтаний, владевших им, когда ему было пятьдесят лет, теперь ему уже скоро стукнет шестьдесят. Время и пережитые страдания мало отразились на его внешности, он такой же бедный идальго из Ламанчи, каким был в начале своих похождений, хоть и собирается спуститься с облаков безумия на твердую почву действительности.

Дон-Кихот — живое противоречие. Он облачился в рыцарские доспехи в то время, когда окружающий его мир сменил их на затрапезный костюм буржуа. А он провозгласил идеал устаревшей чести, объявил себя защитником и покровителем вдов, сирых и несчастных, не понимая, что система угнетения стала совсем иной. До конца хранит верность Дон-Кихоту Санчо Панса — краса и гордость всех оруженосцев, носитель типично крестьянских черт, хитроватый и пронырливый. Санчо Панса претерпел бо́льшие изменения, чем Дон-Кихот, хотя и на его господина в какой-то степени повлияли здоровые и трезвые взгляды Санчо на жизнь.

События пьесы происходят в пору, непосредственно следующую за тем, как Сервантес написал первую книгу о Дон-Кихоте Ламанчском, в эпоху упадка рыцарской литературы, об этом подробно пишет во второй книге сам Сервантес. Приключение Дон-Кихота, написанное автором пьесы, органически входит в серию приключений, описанных Сервантесом. На пути своих странствий Дон-Кихот потерпел самое крупное поражение: неизвестный противник сбросил его с коня, приставил к горлу копье и под угрозой смерти взял с него обещание отказаться от дальнейших приключений и вернуться домой. Не столько страх смерти, сколько закон рыцарской чести — единственное, чему в своей жизни подчиняется Дон-Кихот, — заставляет его отказаться от странствий и возвратиться в свою деревню. Итак, Дон-Кихот и Санчо Панса едут домой. Санчо уже не тот кругленький и веселый оруженосец, он многое пережил, стал мудрее, приобрел склонность к философии. И вот теперь, когда Дон-Кихота уже не манят дальние дороги, рыцарь стыдится своего малодушия, но данное обещание вынуждает отказаться от дальнейших приключений.

Ночью Дон-Кихот и его оруженосец подъезжают к воротам постоялого двора. Здесь и начинается последнее приключение Дон-Кихота.

Действие первое

Картина первая

Двор захудалой гостиницы «Красная мантия», окруженный высокими каменными стенами. Справа видна часть здания с лоджией, слева сарай с сеновалом наверху, куда ведет приставная лестница.

Медленно светает. На заднем плане становятся видны очертания холмов. Д о н - К и х о т  лежит на сене. Слышится пение петуха.

Д о н - К и х о т (садится). Ты зовешь меня, петух? (Пауза.) Хочешь мне что-то сказать, рыцарь со шпорами? (Прислушивается, снова ложится.)

Входит  С а н ч о, уныло опустив голову, подходит к Дон-Кихоту, тяжело вздыхает, садится с ним рядом, качает головой.

С а н ч о. Кто мог бы подумать, что придет день, когда и вы, сеньор, возьметесь за разум, хоть и на пороге смерти. (Склоняется к Дон-Кихоту.) Ваше сердце почти не бьется, это уже не сердце странствующего рыцаря. Даже босоногим праведным монахам{51} я не поверил бы, что вы доживете до утра. А что будет со мной без вас, цвет и зерцало странствующего рыцарства, без вас, защитника сирот и вдов, моего любимого сеньора? Хоть и бездетный вы, нет у вас сына, я буду вашим сиротой! Проснитесь, благородный рыцарь!

Слышится рев осла.

Вот и Серый будит вас, сеньор!

Пение петуха.

Д о н - К и х о т (поднимается с сена, его движения скованны). Ты мне что-то сказал, Санчо?

С а н ч о (ликующе). И я, и Серый, и петух… Слышите, сеньор кабальеро?

Рев осла.

Д о н - К и х о т. Я слышу только рев осла.

С а н ч о. А ревели-то мы все трое.

Д о н - К и х о т. Древнейший голос.

С а н ч о. Древний и даже богатырский.

Д о н - К и х о т (удивленно). Ты делаешь успехи, Санчо. Где мы?

С а н ч о. В опочивальне дворца, на шикарном ложе, еще теплом от тела лежавшей здесь дамы — хозяйки замка!

Д о н - К и х о т. Что ты болтаешь, Санчо? Это всего лишь сарай, не более.

Из дома доносится храп хозяина постоялого двора.

И храпят вокруг.

С а н ч о. Это звук рожка, сеньор.

Д о н - К и х о т. Если дуть в него через ноздри, а?

С а н ч о (утомленно). Вот то-то и оно!

Д о н - К и х о т. Если судьба окажется ко мне благосклонной, приеду домой, лягу в постель, исповедуюсь, как полагается праведному христианину, и все. Устал я, Санчо.

С а н ч о. А королевство, которое должно принадлежать вашей милости? А мое губернаторство? А божественная Дульсинея, нежная, как лепесток розы, светлый луч сеньора кабальеро, первая дама, благоухание которой приятнее самого превосходного чесночного запаха…

Д о н - К и х о т. Не чеснок это, глупец, а индийская лилия или амбра! Но надо признать, был ты мне верным слугой, хранителем моего справедливого меча, служил не как смерд, а почти по-рыцарски.

С а н ч о. Да, мы с вашей милостью во всем были и останемся вместе, — и в огне горели и в воде тонули, горе и радость делим, как простокваша и урчание в желудке.

Д о н - К и х о т. Что за сравнения, Санчо?

С а н ч о. А у меня от простокваши всегда в животе урчит.

Сильный стук в ворота. Выбегают  х о з я и н  постоялого двора и его  ж е н а, босые, в ночных рубашках. У хозяина в руках зажженная свеча. Увидев, что во дворе светает, он задувает ее.

Х о з я и н (сердито). Кто там? Во имя господа бога и всех святых спрашиваю: кто ломится в мои ворота и по какому праву?

Г о л о с (снаружи). Именем короля! Стражники Святого братства{52} требуют немедленно открыть ворота!

Д о н - К и х о т. Святое братство! Это его сбиры! Помоги мне, о Дульсинея!

Во дворе поднимается суматоха, л ю д и  бегают туда-сюда, стараясь скрыться. Дон-Кихот падает на сено. Санчо становится возле него на колени.

Х о з я и н (торопливо отодвигает засов, отпирает ворота). Сию минуту, сеньоры!

Ворота распахиваются, во двор врываются  с т р а ж н и к и, человек восемь-десять.

Смею вас заверить — я и сам член уважаемого братства. Хотите, принесу бляху, батог и шпагу?

К о м а н д и р. Молчать! Теперь мы заняты другим.

Стражники становятся перед воротами, загораживая выход.

Мы разыскиваем некоего (повышает голос) Дон-Кихота Ламанчского… (Вытаскивает из кармана пергаментный свиток.) Описание личности вышеупомянутого: что и говорить, старый хрыч (откашливается), а не бравый молодец…

Дон-Кихот возится на соломе.

В общем, похож он на жердь с облупленной от времени корой: худой, костлявый, выражение лица — как говорится в приказе — от голода и отсутствия коренных зубов — печальное. Нос крючковатый, словно сам себя нюхает… Вот так!.. А оруженосцем при нем состоит смерд по имени Санчо Панса… И похож он на хорошо устоявшийся сыр из тех, что возят с собой в переметной суме…

С а н ч о. Сам ты сыр!

Командир и стражники окружают Санчо.

К о м а н д и р. Смотри-ка, оруженосец! А вот и Рыцарь Печального Образа, освободитель каторжников с галеры. Забрать его и в кандалы!

С а н ч о. Остановитесь! Разве ваша милость не видит (хныкая), что мой сеньор, цвет рыцарства, самое лучшее его украшение, скончался! Умер!

К о м а н д и р. Совсем из жизни ушел, всемогущее Святое братство снова осталось с пустыми руками? Улизнул мошенник? Сначала безумцем был, теперь покойником стал? (Дергает Дон-Кихота за бороду.) И борода его больше не борода, а кудель. Пакля. Слушай меня, человек, называющий себя Дон-Кихотом, ответь мне по закону: жив ты или уже окочурился?

Долгая пауза. Хозяин снимает ночной колпак.

С а н ч о. Видите!

Х о з я и н. Маргарита! (Крестится.) Ставь свечи у головы и у ног… самые дешевые!

К о м а н д и р. Пошли! (Вкладывает саблю в ножны.)

С т р а ж н и к и, проходя мимо Дон-Кихота, склоняют головы. К о м а н д и р  еще раз сердито оборачивается. Уходят.

Х о з я й к а (ставит в голове и в ногах Дон-Кихота длинные восковые свечи, тихо). Не было у меня дешевых.

Х о з я и н. Ну и черт с ним!

В тишине слышатся звуки пробуждающейся на рассвете природы. Постепенно птичье чириканье сливается в общий хор. Х о з я и н  и его  ж е н а  уходят в дом.

С а н ч о (подозрительно оглядывается, затем подходит к Дон-Кихоту). Это вы, ваша милость, хорошо разыграли, не хуже меня. Я даже в себя не могу прийти от изумления, так мудро вы вели себя на этот раз. Святое братство! Что мы, белены объелись, чтоб отдаться в их руки?.. Мне и смотреть-то на этих молодчиков противно, закоптить бы их всех да к потолку вместо колбас подвесить! Что вы на это скажете?

Д о н - К и х о т (холодно и отчужденно). Я больше никогда не стану разговаривать, Санчо.

С а н ч о. Неужто язык у вашей милости заболел?

Д о н - К и х о т. Притворившись мертвым, я утратил право на жизнь. Безмолвно внимал я мерзким речам… опозорил рыцарскую честь. Человек, Санчо, должен быть либо смелым, либо трусом. Рыцарь с мужественной душой не может быть трусливым в своих поступках. Трезвые рассуждения — для меня сухой хлеб! Пусть его грызут собаки! Что скажут те, кто во всем этом огромном мире ждет от меня помощи и спасения? Что Дон-Кихот бежал? Что трусость точно сапожный клей слепила ему веки? Молчал, словно ему зашили рот? Валялся в пыли, как брошенная на землю палка?

С а н ч о. Ах, сеньор, откуда они узнают? Никто никогда даже не услышит об этом! Неужели вы думаете, что писатель, который вас так прославил, теперь нас обесславит? Да и знать ему об этом вовсе не обязательно, Уж я постараюсь, чтобы в этой истории все было представлено, как надо, — будто сеньор кабальеро обратил стражников Святого братства в бегство. Неужто ваша милость думает, что другие рыцари делают иначе? Я уверен, что в чернилах у них геройства куда больше, чем в крови.

Дон-Кихот хватает копье и бросает его в Санчо, но тот ловко увертывается.

Ну, слава богу, вот вы, сеньор, и пришли в себя!

Во двор входят  п у т е ш е с т в е н н и к и, среди них двое юношей, одетых пажами. Они садятся на скамейку у сарая, достают еду и начинают завтракать.

П е р в ы й  п а ж. Чудит наш сеньор, ничего лучшего не нашел, как за сумасбродом охотиться!

В т о р о й  п а ж. Один сумасшедший другого ищет. И как он до этого додумался? Хочет осчастливить преследуемого судьбой рыцаря.

П е р в ы й  п а ж. Очень уж этот рыцарь прославился! Его историю напечатали в тридцати тысячах экземпляров. Да еще и продолжение обещают!

В т о р о й  п а ж. И теперь Дон-Кихота Ламанчского ищут по всей Испании! Фантастическая личность!

Д о н - К и х о т (с самого начала прислушивался к разговору пажей). Эй, вы, дьявольские прислужники! Вероломные лизоблюды! Черви в бархатных футлярах! Как вы смеете так говорить, жалкие душонки? Да известно ли вам, кто такой Дон-Кихот Ламанчский, защитник вдов и сирот, радетель добра и справедливости? Благодарное человечество будет помнить его имя наряду с Горацием{53}, Демосфеном{54}, Александром Великим{55}, царем Соломоном{56} и Плинием{57}!

П е р в ы й  п а ж (вскакивает с места, понимая, что совершил оплошность). Ваша милость знает его?

Д о н - К и х о т. Кого?

П е р в ы й  п а ж. Несравненного рыцаря Дон-Кихота Ламанчского.

Д о н - К и х о т. Возможно, что и знаю.

В т о р о й  п а ж. Чудесно!

Д о н - К и х о т (успокоившись). А ваш сиятельный господин, — думаю, он особа знатного рода, — что он говорил вам о Дон-Кихоте?

П е р в ы й  п а ж. Господин наш, благородный рыцарь, говорит, что не будет знать покоя до тех пор, пока не благословит брак страшного Ламанчского льва и Тобосской голубки.

Д о н - К и х о т. Так и сказал?

П е р в ы й  п а ж. Он озолотит славного рыцаря, посадит его с собою за стол, а выезжая на охоту, даст ему лучшего скакуна из своих конюшен.

Д о н - К и х о т (шатаясь). Хватит! Санчо! За дело!

С а н ч о. Вам хорошо, а мне и подавно. У нас, у странствующих рыцарей, всегда так. То в дорожной пыли валяемся, то королевство в подарок получаем. Слушаюсь, ваша милость!

Пажи с глубокими поклонами, пятясь, отходят.

П е р в ы й  п а ж. Если вашей милости случится повстречать славного рыцаря, не сочтите за труд сказать ему, что герцог просит его к себе пожаловать.

Д о н - К и х о т. Я непременно сообщу ему об этом.

П а ж и, продолжая кланяться, уходят.

С а н ч о. Какая жалость!

Д о н - К и х о т. Какая жалость?

С а н ч о. Что ваша милость распрощалась с рыцарской жизнью.

Д о н - К и х о т. Что ты болтаешь?

С а н ч о. Что мы с вами едем домой умирать…

Д о н - К и х о т. Умирать? Ни в коем случае, Санчо! Ступай, мой верный оруженосец, к хозяину этого замка, засвидетельствуй ему мое почтение и попроси у него немного оливкового масла, вина, соли и щепотку сухого розмарина…

С а н ч о (вскакивая). Бальзам!

Д о н - К и х о т. Волшебный напиток Фьерабраса, один глоток которого после битв и сражений, после тяжких скитаний…

С а н ч о. …так выворачивает наизнанку, что все внутренности у самого горла с трудом удержишь, бывало!

Д о н - К и х о т (строго). Делай, что тебе сказано! Сам слышал, герцог ждет нас!

С а н ч о. Так ведь и часа еще не прошло, как ваша милость сказали мне…

Д о н - К и х о т. Ступай и принеси что велено. А то, что ты слышал, того ты не слышал!

С а н ч о. Слушаюсь, сеньор! (Уходит в дом.)

Д о н - К и х о т. Наступил наконец день торжества! Всем телом и душой жажду войти в храм, где будет вознаграждена моя несломленная рыцарская доблесть. (Яростно.) Вы сами видели, как я обратил в бегство стражников Святого братства! (Мечтательно.) Я уже слышу приветственный звук фанфар, золотой нитью пронизывающий голубые туманы. Дети, бегущие вслед за моим конем, громко кричат: «Слава рыцарю Солнца или Змея, победившему в поединке силача великана Брокабруна, освободившего от колдовских чар великого мамелюка персидского!..» (Будничным тоном.) Опять в животе бурчит… должно быть, проголодался.

С а н ч о (торопливо подходит с жестяным кувшином в руках). Вот вам питье, сеньор! Ваш бальзам!

Д о н - К и х о т. Ты сам смешал его, несчастный?

С а н ч о. Все положил, что надобно.

Д о н - К и х о т. А пропорции? Законы алхимии? И вдохновенная рука рыцаря?

С а н ч о. Масло, вино, розмарин… Масло чуть прогорклое, но для волшебного напитка сойдет. (Смотрит на свою руку.) Вдохновенная рука? В общем, я должен был, конечно, сначала помыть руки.

Д о н - К и х о т (жадно). Подай сюда кубок!

С а н ч о (протягивает кувшин). Осторожней, ваша милость, вспомните, как меня выворачивало наизнанку от этого зелья.

Д о н - К и х о т (с достоинством). Я тебя очень прошу, Санчо, разговаривай со мной уважительнее. У тебя весьма странная манера выражаться, когда мы вдвоем. Я сам виноват, слишком много тебе позволяю, распустил тебя. А что касается бальзама Фьерабраса, то все твои беды, Санчо, очевидно, оттого, что ты еще не посвящен в рыцари. (Отпивает из кувшина несколько глотков.) Для этого требуется восемьдесят раз прочитать «Отче наш», столько же «Аве Мария», «Спаси господи» и «Верую». Мы с тобой сделаем это несколько позже, теперь у меня нет… нет… времени… (Хватаясь за живот, бежит в конец двора.)

На стоны и крики Дон-Кихота выбегают  х о з я и н  постоялого двора и его  ж е н а.

Х о з я и н. Сеньор рыцарь?

Х о з я й к а. Что с ним?

Д о н - К и х о т. Пропорции… Санчо… ты спутал пропорции…

Х о з я й к а. Сеньор кабальеро! Вы воскресли! Совсем воскресли?

Д о н - К и х о т (стонет и кажется совсем дряхлым). К счастью, совсем. Санчо! Росинанта! Подожди! Наши пути на время расходятся, Санчо. Я поеду в герцогский замок, а ты ступай в Тобосо к владычице моего сердца Дульсинее и спроси у нее, хочет ли она по желанию сеньора герцога вместе со мной преклонить голову, надев на себя святые узы брака, и привезешь мне ее ответ.

С а н ч о. Иду, лечу со всей скоростью моего осла.

Д о н - К и х о т. Прощайте, сеньор кастелян. Вы вели себя благородно, я вам многим обязан.

Х о з я и н. Знаю. Законы рыцарства не разрешают оплату услуг деньгами.

Д о н - К и х о т. Вам и законы рыцарства известны? Ну что ж, в путь! (Направляясь к воротам.) Начинается, добрые люди, новое приключение, которому нет равных в истории человечества (показывает на себя), в нем будут награждены доблесть и верность.

Д о н - К и х о т  и  С а н ч о  П а н с а  выходят через ворота.

Картина вторая

В замке герцога.

Полукруглая терраса на широкой крепостной стене, на большой высоте. Вдоль террасы тянется парапет с бойницами, справа видна часть замка в романском стиле, окна с цветными стеклами в свинцовой оправе, входная дверь в покои для гостей, отведенные теперь для Дон-Кихота. В глубине вдоль парапета видны дальние бастионы, висячие сады. Окружающий пейзаж выдержан в стиле кастильской равнины — желтый, глинистый, однообразный. Ранняя осень. День близится к вечеру, на древних пожелтевших грубых стенах сгущаются вечерние тени. У бойниц на большом расстоянии друг от друга стоят  с т р а ж и  в желтых куртках, красновато-желтых штанах и широких шляпах. Небольшая компания сидит вокруг низкого столика — д у э н ь и, д о н ь я  Д о л о р о з а  и  у ч и т е л ь  п е н и я. Две веселые и крикливые  с л у ж а н к и  пробегают с подушками в руках к двери в замок.

Д о н ь я  Д о л о р о з а (пышная смуглая красавица). Помягче стелите рыцарю, девушки!

С л у ж а н к а (хихикая). А вы сами испробуйте, сеньорита Долороза, чтоб убедиться! (Убегает.)

Долороза бросает ей вслед подушечку с иголками. Проходит  с л у г а  с факелами, скрывается за дверью.

У ч и т е л ь  п е н и я (худой, одетый в черное, с лютней в руках). Вы очень легкомысленны, сеньоры. Так вы никогда не выучите романса, написанного мною по желанию его светлости для Дон-Кихота Ламанчского. (Поднимает руки.) Начнем. Сначала я сам его спою вам. (Торжественно.) Мольба к сеньору Дон-Кихоту Ламанчскому. (Поет очень тонким, смешным, жеманным голосом, выделяя отдельные слова.)

Сеньоры с трудом сдерживают смех.

С тобой сравняться ль Фебу, Пальмерину{58}!

Они перед героем мертвечина!

Я дева, и хочу быть половиной

Твоей, идальго![2]

Вот так. Потом три аккорда, и вы преклоняете перед ним колени, обнимаете его ноги. Больше чувства, дуэньи, больше нежности и души! Вы должны порхать на крылышках чувства! Сеньорита Долороза, я вас слушаю.

Д о л о р о з а (задыхаясь от смеха).

С тобой сравняться ль Фебу, Пальмерину!

Они перед героем мертвечина!

Я дева, и хочу быть половиной

— Твоей, идальго!

У ч и т е л ь  п е н и я. Отставить! Вы фальшивите! Надо было меня слушать! Совсем не то!..

Появляется  г е р ц о г. Все замолкают. На герцоге траурная одежда из черного бархата, на груди сверкает на длинной цепочке орден Золотого руна{59}. У него стройная, статная фигура, пушистые, словно одуванчик, волосы с проседью. В его быстрой, подпрыгивающей походке, в беспричинном смехе сквозит безумие. Следом идут  В и в а л ь д о  и  п а ж и.

Г е р ц о г (нюхает воздух). Пахнет чесноком!

Учитель пения испуганно пятится.

Маэстро! Вы опять наелись чеснока! Служитель муз поглощает такую гадость! Ни души, ни чувства, ни благородства, нигде, нигде, нигде! Донья Долороза…

Д о л о р о з а. Приказывайте, ваша светлость!

Г е р ц о г. Все ли сделано, чтоб благородный рыцарь почувствовал: после стольких незаслуженных страданий он наконец вознагражден!

Д о л о р о з а. Приказывайте, ваша светлость!

Г е р ц о г. Что наконец увенчана столь долго преследуемая добродетель!

Д о л о р о з а. Смею надеяться, светлейший!

Г е р ц о г. Вивальдо, все в замке прочитали историю Дон-Кихота Ламанчского?

В и в а л ь д о. Созданы специальные кружки для чтения, мой герцог!

Г е р ц о г (кивает). Ты проверил?

Учитель пения и дуэньи, отходят в сторону.

В и в а л ь д о. Все исполнено по вашему велению, ваша светлость.

Г е р ц о г. Хорошо. А ты всех пригласил, кто упомянут в этой истории? Дульсинею?

В и в а л ь д о. Гонцы уже скачут во все концы, ваша светлость.

Г е р ц о г. А он? Мой гость?

В и в а л ь д о. Сеньор кабальеро (показывает на вход в замок) примеривает новые костюмы.

Г е р ц о г. Очень хорошо. Ему непривычны такие одежды, рыцарь носит доспехи, как собственную кожу, рука его привыкла к копью, в жару и холод, при любых невзгодах…

В и в а л ь д о (продолжая в том же тоне). …ночью и днем, пешком и верхом…

Г е р ц о г. Браво, Вивальдо, вижу, ты хорошо подготовился.

Из двери замка выбегают несколько  д у э н и й  с визгом и смехом.

Д о л о р о з а. Сеньор кабальеро… раздевается…

В и в а л ь д о (строго). Подсматривали?

Д у э н ь и  пробегают по сцене и скрываются в противоположной стороне.

Г е р ц о г. Видишь, Вивальдо, каковы женщины! А ведь они, конечно, читали, что странствующие рыцари столь же скромны, сколь отважны…

В дверях показывается  о б м а н щ и к  в обличье Дон-Кихота. Настоящего и Лже-Дон-Кихота играет один и тот же актер, внешность их одинаковая, тембр голоса тоже, отличаются они только по характеру и манере разговаривать.

П а ж и. Сеньор рыцарь!

Лже-Дон-Кихот делает несколько шагов вперед. Он щегольски одет. На нем пурпурный плащ, на голове зеленая атласная шляпа. На поясе болтается богато украшенная шпага.

Г е р ц о г. Приветствую тебя, рыцарь, в моем замке, куда достигло эхо твоей славы. (Удивленно.) А Санчо?

Л ж е - Д о н - К и х о т (смущенно). Санчо?.. Он будет позже. (Бросается к герцогу, падает на колени, обнимает его ноги.) Разреши, о сеньор и владыка этого замка, Дон-Кихоту Ламанчскому до тех пор склонять чело и обнимать Геркулесовы столпы твоих ног, пока благородство души твоей не дозволит опочить измученному телу.

Г е р ц о г (неправильно поняв его). Отдыхай себе на здоровье, рыцарь. А что значит «измученное тело»? Какое-нибудь отвлеченное рыцарское выражение? Возможно.

Л ж е - Д о н - К и х о т (льстиво). Ваша милость, герцог, беспредельна.

Входят  д у э н ь и, подходят к учителю пения и Долорозе.

У ч и т е л ь  п е н и я. Начинайте! Самое время!

Д о л о р о з а. Мольба к сеньору Дон-Кихоту Ламанчскому!

С тобой сравняться ль Фебу, Пальмерину!

Они перед героем мертвечина!

У ч и т е л ь  п е н и я. Мертвечина!..

Д о л о р о з а.

Я дева, и хочу быть половиной

Твоей, идальго!

Л ж е - Д о н - К и х о т (вскакивает на ноги). Если б небеса не решили подчинить меня законам любви и несравненной красоте Дульсинеи, то прелестные очи сеньориты завладели бы моей свободой…

Д о л о р о з а.

О, страшный лев сухих долин Ламанча!

Ты — столп, я — плющ, порыв мой не обманчив,

Ты обаянием мужским заманчив,

Твоя навеки!..

Л ж е - Д о н - К и х о т (Вивальдо). Клянусь, нужно быть толстокожим…

Г е р ц о г. Что? Как?

Л ж е - Д о н - К и х о т. Нужно не иметь ни стыда, ни совести, чтоб не покраснеть от этих слов! Прелестной сеньорите известно и мое приключение со львом?

Д о л о р о з а. Мы все об этом читали… У нас даже дыханье перехватило, когда лев не принял вызова, а лениво повернулся задом к вашей милости, прогоняя кисточкой хвоста мух… Скажите, какие чувства овладели вами, когда лев оказался перед самым вашим носом той частью туловища, где у него торчит хвост?

Л ж е - Д о н - К и х о т. А было это так, милашка, что задняя часть его туловища на самом дело была его головой: чародеи своим колдовством превратили львиный зад в голову, а голову в зад.

В и в а л ь д о. Такие случаи в истории нередки.

Г е р ц о г. Донья Долороза, прошу вас уберечь целомудренную душу рыцаря от тлетворного духа придворного разврата.

Долороза поет очень громко, во все горло, потом, рыдая, падает к ногам Дон-Кихота.

У ч и т е л ь  п е н и я (в отчаянии). Что вы делаете? Хотите опозорить меня?

Л ж е - Д о н - К и х о т (гладит Долорозу по голове, спине, скользя рукой все ниже). Отдохните, сеньорита, прошу вас, отдохните!

Г е р ц о г. Что это такое?

Д о л о р о з а (обнимая ноги Дон-Кихота). Геркулесовы столпы.

Л ж е - Д о н - К и х о т (Вивальдо). Оказывается, все действительно знают текст.

П е р в а я  д у э н ь я. Нет силы, могущественней любви.

В т о р а я  д у э н ь я. Награда странствующих рыцарей.

Г е р ц о г (с легкой завистью). Мне надоела ваша болтовня! Уходите все, оставьте нас с рыцарем вдвоем! (Вивальдо.) И ты уйди!

Все удаляются, остаются только герцог и Лже-Дон-Кихот. Обманщик испуганно и смущенно озирается вокруг. Вивальдо, спрятавшийся за выступ стены, делает ему успокоительные знаки. Герцог ходит вокруг Лже-Дон-Кихота, с нескрываемым любопытством разглядывая его, но тот все время поворачивается так, чтоб не оказаться к герцогу спиной. На лице у Лже-Дон-Кихота застыло подобострастное и испуганное выражение.

Г е р ц о г (с маниакальной придирчивостью, про себя). Ага! Рост соответствует… шесть футов и шесть дюймов… длинное лицо… выражение печали и кротости… тоже соответствует… колени, как сучья кряжистого бука… так… бесцветная рыжеватая бороденка… (Радостно.) Прости, сеньор кабальеро! (Обнимает его.) Сам понимаешь, все проверить надо.

Л ж е - Д о н - К и х о т (облегченно). Помилуйте, сеньор герцог! Ваша осторожность вполне естественна, не станете же вы покупать кота в мешке!

Г е р ц о г (издает нечто вроде кукареканья). Что такое?

Л ж е - Д о н - К и х о т. …как говаривает по своему обыкновению мой добрый Санчо, хотя, должен заметить, автор явно с ним перебарщивает! Другие сведения вашей светлости не требуются? Прочие размеры… места подвигов? Обилие крови, пролитой мною или моими противниками? Все это можно подсчитать в унциях.

Г е р ц о г. Пусть этим занимаются летописцы. (Протягивает руку.) Жми смелее!

Лже-Дон-Кихот вкладывает в пожатие всю свою силу, но впечатление остается слабое.

Щадишь меня, рыцарь? Чтобы не повредить мои слабые пальцы?

Л ж е - Д о н - К и х о т. Вы угадали, герцог!.. А где владычица моего сердца несравненная Дульсинея?

Г е р ц о г. Пусть еще немного потерпит твое влюбленное сердце.

Л ж е - Д о н - К и х о т. Ваша светлость приказывает вулкану! Пятнадцать лет жду я мгновения, когда смогу преклонить колени перед благоухающими сандалиями прекрасной Дульсинеи!

Г е р ц о г. В книге Сервантеса говорится о десяти годах.

Л ж е - Д о н - К и х о т. Десять, пятнадцать, сто или десять тысяч, какая разница? Сосчитай-ка песчинки на морском берегу. Или волоски в шкуре у павиана!

Г е р ц о г. Такой разговор мне нравится!

Л ж е - Д о н - К и х о т. Быть верным самому себе — рыцарская обязанность.

Издали слышен звук фанфар. В и в а л ь д о  выскакивает из-за стены, перегибается через парапет.

В и в а л ь д о (взволнованно). К воротам подъехала карета!

Г е р ц о г. Ага! Кто бы это мог быть?

Звук фанфар усиливается.

В и в а л ь д о (торжественно). Донья Дульсинея Тобосская, предмет вожделений всех рыцарей на свете.

Г е р ц о г. Все еще заколдованная в обличье крестьянки? Или теперь она предстанет перед нами действительно герцогиней?

В и в а л ь д о. Отсюда сверху она кажется лебедью, белоснежной лебедью в розовых лучах солнца.

Г е р ц о г. Разве в подлиннике речь идет не о голубке?

Л ж е - Д о н - К и х о т. Она попеременно кажется то лебедью, то голубкой. (Падает на колени.) Добрый гений верных сердец дозволил, чтоб я, Дон-Кихот Ламанчский… Рыцарь Львов… (забыв продолжение) ужасный лев Ламанчский…

В и в а л ь д о. И Тобосская белая лебедь…

Г е р ц о г (строго). Голубка!

В и в а л ь д о. Голубка…

Л ж е - Д о н - К и х о т. Встретились.

Г е р ц о г. Я сам распоряжусь, чтоб сеньорита Дульсинея как можно скорее была вверена заботам наших дуэний. Сеньоры! Голубка… (Уходит.)

Л ж е - Д о н - К и х о т. Послушай, старик, если б этот олух не убрался отсюда, я совсем бы запутался. Что у меня, ума палата? Пятьдесят страниц наизусть выучить!.. Даже взмок от волнения.

В и в а л ь д о. Вспомни, Хинес, что я говорил тебе: провернем это дельце, а потом тебе и голова не будет нужна!

Л ж е - Д о н - К и х о т. А что ты скажешь о моих манерах?

В и в а л ь д о. Простоваты… переигрываешь, Хинес, словно ты и не рыцарь, а какой-то альфонс.

Л ж е - Д о н - К и х о т. Послушай! Хоть я и не рыцарь, а по роже тебе так могу съездить…

В и в а л ь д о. Дорогой мой… Ты обидчив, как девица, которую впервые тискает мужчина! (Фамильярно.) Духовник старика шепнул мне, герцог все завещает Дон-Кихоту. А богатства у него несметные!

Л ж е - Д о н - К и х о т. Замнем для ясности. А с Дульсинеей как быть? Вдруг скажет, что я не я?

В и в а л ь д о. Она вообще глупа! Деревенская девка, она же зачарованная герцогиня, или голубка, или львица… Сам черт не разберет!

Л ж е - Д о н - К и х о т. Неужто нельзя было подобрать какую-нибудь сообразительную девицу из Севильи или Толедо? Из злачного заведения? Для амурных утех в свободные часы…

В и в а л ь д о. Сам герцогский духовник за ней ездил! Я не мог вмешаться в это дело…

Л ж е - Д о н - К и х о т. Жаль. А теперь мне мучиться с этой яловой коровой в образе мадонны!

В и в а л ь д о (смеясь). Игра стоит свеч! Пока что ступай к себе, возьми книгу и учись прилежно. Выучи текст, чтобы — упаси бог — не перемежать святость рыцарских слов с невежественными! Здесь такое же творится, как в Севилье, только тут это называется иначе. (Хлопает своего дружка по спине.)

Л ж е - Д о н - К и х о т (идет к двери, замка). Послушай, Вивальдо, не можешь ли ты заманить ко мне сучку, которая передо мной на колени становилась да слюни распускала!

В и в а л ь д о (вспыльчиво). Ты обязан хранить верность Дульсинее! Хоть лопни!.. Так-то, дорогой!

Л ж е - Д о н - К и х о т (покорно). Знаю… если б волею небес не был я подчинен по законам любви несравненной красоте Дульсинеи… (Кивает головой.) Черт ее побери! (Хочет войти в дверь.)

Г е р ц о г (появляясь). Прибыла! Легкой поступью коснулась ступеней замка и прошла в свои апартаменты. Да, это она!

Л ж е - Д о н - К и х о т (оборачивается). Какой она предстала перед вами, ваша светлость? Мое сердце стучит раскаленным молотом. Все еще в плену подлого колдовства? Залились ли краской стыда ее белоснежные груди? Я, конечно, подразумеваю холмистую часть…

Г е р ц о г. Увы, она все еще считает себя крестьянкой. Но ты не печалься, рыцарь, если надо, мы пожертвуем одной из наших провинций, но освободим ее от уз чародея.

Л ж е - Д о н - К и х о т. Целой провинцией? Вот это ловко!

Г е р ц о г. И счастливая любовь поможет ей! Доверимся чудодейственной любви, и так далее, и так далее… А теперь, рыцарь, готовься и ты к достойной встрече. Пошли.

В и в а л ь д о. Начинается новая глава истории.

Все уходят.

М у ж с к о й  г о л о с (из-за сцены). Дай хоть глоточек, злодейка!

Г о л о с  Л у с и н д ы. Как бы не так! Я несу это рыцарю!

М у ж с к о й  г о л о с. Рыцарю… все рыцарю!.. (Удаляется.)

Л у с и н д а (входит, мечтательно делает несколько па вальса, напевая). Такой знаменитый человек, герцогини и королевы млеют и сохнут по этому страшилищу. Какая счастливая сеньорита Дульсинея! Здесь они и обручатся… Сколько радости! О боже, такой большой человек! Говорят, он ужасно страдал, но для него и страдание награда. Бедняга! И ничем иным не отблагодарит его герцог, кроме слез и своей милости! Только найдется ли в кладовых у герцога хоть немного радости для него? А в сердце прекрасной Дульсинеи хоть немного доброты, жалости, сочувствия? И что обещают им звезды?

Внезапный шум за сценой.

В и в а л ь д о (выскакивает на сцену, склоняется над парапетом). Что там такое?

Г о л о с  с т р а ж а (из-за сцены). Какой-то тип тут… говорит, будто он рыцарь, сеньор кастелян!

В и в а л ь д о (высовываясь). Кто такой?

Г о л о с  Д о н - К и х о т а (из-за сцены). Посмотрите на меня, ваша светлость, посмотрите поближе! У ворот вашего замка стоит Рыцарь Печального Образа, или, как меня теперь называют, Рыцарь Львов.

В и в а л ь д о. Посветите на него!

Снизу яркий свет.

О боже! Рост… длинное печальное лицо… крючковатый нос… впалая грудь… паучьи ноги… сущий призрак! Как он сюда попал? Какие черти его принесли? Святая Аполлония! Неужели он настоящий? (Кричит.) Гоните обманщика! Сбросьте его в ров с водой!

Снизу слышится шум борьбы, крики: «Позор!», «Разбойники!», «Самозванцы!», «Палачи!» Собираются  о б и т а т е л и  замка.

(Строго.) Нечего вам тут смотреть! Уходите все!

Постепенно шум стихает, и все расходятся.

(Вытирает пот со лба.) Сколько забот! Чем мне все это оплатят? Хорошо еще, что тут был я, а не старик! (Уходит.)

Несколько мгновений сцена пуста, потом появляется  Л у с и н д а, спрятавшаяся во время предыдущей сцены за выступом.

Л у с и н д а (спешит к парапету, наклоняется, кричит). Сеньор рыцарь! Сюда! Здесь, у этого бастиона, вы сможете вскарабкаться… Слушайте меня, сеньор рыцарь, хватайтесь за ветки! Вот так!

Из-за парапета показывается  Д о н - К и х о т, мокрый, ободранный, жалкий. С трудом перелезает через стенку. Ноги у него дрожат, кажется, что он вот-вот упадет. И все-таки широким движением он вытаскивает меч.

Уберите свой меч, сеньор рыцарь! С него течет вода. Завтра утром, когда предстанете перед герцогом… А пока, пожалуйста, потише! Так будет разумнее и вообще… Дайте мне руку, да не жмите так сильно! Вот так! А теперь, сеньор рыцарь, потихоньку за мной! Вот так! Вот так!

Картина третья

Сцена разделена надвое, большая часть — комната Дульсинеи. Резная кровать под балдахином с шелковыми занавесками цвета герцогского герба, преобладает золото, темно-зеленый и красный цвета. Туалет заставлен всевозможными флаконами, венецианское зеркало до полу освещено двумя бра. В углу ширма для переодевания, обтянутая шелком. Рядом комната Лусинды, маленькая с двумя дверьми: одна в коридор, другая, тайная, в комнату госпожи.

В течение картины освещается то одна, то другая комната, то обе вместе, как того требует действие.

На сцене темно. Открывается дверь в маленькую комнату. Л у с и н д а  входит со свечкой в руке, комната постепенно освещается. За Лусиндой появляется мокрый, ободранный  Д о н - К и х о т. Лусинда ставит подсвечник на стол, оправляет узкую постель, похожую, скорей, на скамейку.

Д о н - К и х о т (падает на грубо сколоченную табуретку). Какие злодеи! Вот распутники! Сбросили в ров с водой! Теперь у меня в бороде квакают лягушки!

Л у с и н д а. Сеньор рыцарь, прошу вас, потише! Как можно тише! В соседней комнате все слышно, а это комната моей госпожи.

Д о н - К и х о т. Госпожи? Что вы говорите? Какие тут могут быть госпожи, кроме той, которая в образе прелестного цветка стоит сейчас передо мной.

Л у с и н д а. К сожалению, сеньор рыцарь, я всего лишь служанка, меня зовут Лусинда. Но, возможно, меня скоро переведут в горничные, если удастся заслужить благоволение моей госпожи.

Д о н - К и х о т. Какая скромность! Почти на грани притворства! Ваша застенчивость нелепа! Служанка! Горничная! Хотите уверить меня, что эти покои (показывает вокруг рукой) — комната служанки, этот сверкающий свод — известка и что я сам заколдован! Нет, герцогиня, тысячу раз нет! Существует колдовство, но существует и реальность. Колдовство — это все, что нам кажется, реально то, что мы себе представляем.

Если дьявол за мной придет,

Я придумаю льва тогда,

Защити меня, лев, — скажу

И пошлю на страшило вперед.

Л у с и н д а. Это чудесно, сеньор рыцарь, но повторяю вам, еще и еще раз повторяю, что моя госпожа…

Д о н - К и х о т. Чтоб ей пусто было, вашей госпоже! Пусть пауки высосут ей глаза! Пусть овцы выщиплют ее волосы!..

Л у с и н д а. Моя госпожа живет в покоях по соседству…

Д о н - К и х о т. Эта дура, тупица!.. Эта балда!.. Эта сука!..

Л у с и н д а. Очень прошу вас, не спешите ругаться… Моя госпожа, сеньор рыцарь, Дульсинея Тобосская.

Долгая пауза.

Из соседней комнаты едва доносятся смех и пение.

Д о н - К и х о т (вскакивает с табуретки, кричит, как петух). Ка-ка-как!

Л у с и н д а. Именно она, сеньорита Дульсинея!

Д о н - К и х о т (падает на колени). Она?

Л у с и н д а. Да, она.

Д о н - К и х о т. Так за этой стеной (нюхает воздух) чудесное благоухание ее прелестей! (Хватает Лусинду за руку.) И эти руки обслуживают ее! Эти нежные пальчики касаются ее! Снимают с нее туфельки, еще теплые от прикосновения ее божественных ножек? Причесывают и гладят ее нежные, как китайский шелк, волосы? И эти глаза впитывают в себя свет ее очей, огромных, как звезды Индии? Блеск яшмы, бирюзы и рубина разве могут тягаться с ее лучистым взглядом! (Стыдливо.) Скажи мне, Лусинда, видела ли ты ее полные, восхитительные округлые груди, сверкающие перламутром? Выпуклые линии ее бедер? Таинственную тень подмышек? (С еще большей застенчивостью.) Расшнуровывала ли ты золотые шнурки ее корсета, обвивающего тонкий, словно выточенный из слоновой кости, стан царицы Савской{60}?

Л у с и н д а. Нет, ваша милость, я еще не прислуживала госпоже, я только видела ее.

Д о н - К и х о т (полный неземных надежд). Ты ее видела!.. Ну, и что ты скажешь? Что ты скажешь мне, самому счастливому из женихов? (Долгая пауза.) Ведь она первая из всех дам? В Испании она, что Елена Прекрасная в Трое. Пусти меня к ней, Лусинда! Я стремлюсь к ней! (Бросается к двери.)

Л у с и н д а. Нельзя, сеньор рыцарь!

Д о н - К и х о т (кричит). Значит, и ты служишь злым волшебникам?

Зажигается свет в другой комнате, освещает будуар Дульсинеи. Ч е т ы р е  с л у ж а н к и  и  д о н ь я  Д о л о р о з а  готовят одежду для Дульсинеи, которая из-за ширмы подает реплики. Крик Дон-Кихота испугал дам, которые разучивали новую песню  у ч и т е л я  п е н и я. Донья Долороза ищет, откуда мог раздаться крик, и открывает дверь в комнату Лусинды, но та, чуя опасность, уже спрятала рыцаря под кровать.

Д о л о р о з а (открывая дверь). Лусинда!

Л у с и н д а. К вашим услугам, донья Долороза!

Д о л о р о з а (подозрительно смотрит по сторонам). Здесь кто-то кричал?

Л у с и н д а. Здесь? (Оглядывается с видом полнейшей невинности.)

Д о л о р о з а. Очевидно, я ослышалась. (Возвращается в комнату Дульсинеи.) Неужели служанка прячет у себя кавалера?..

С л у ж а н к а. Возраст у нее подходящий.

Д о л о р о з а. Так-то оно так, но сеньор герцог этого не терпит. Знаете, как он следит за нравственностью. Даже в курятниках велел поместить кур отдельно от петухов.

Д у л ь с и н е я (выглядывает поверх ширмы). Сколько мне еще ждать корсета, девушки?

Д о л о р о з а. Портниха что-то исправляет в нем. (Служанкам.) В книге о хитроумном идальго Дон-Кихоте Ламанчском даны такие размеры сеньоры Дульсинеи, которые подошли бы, пожалуй, стрекозе или наяде, но уж, во всяком случае, не такой пышной даме, как она…

Д у л ь с и н е я. Что ты там обо мне болтаешь, Долороза?

Д о л о р о з а. Что швея долго копается. Но мы ее поторопим.

Д у л ь с и н е я. Я совсем закоченела! Сколько мне еще тут торчать голышом, как херувимчик? Я доложу об этом его светлости! Сеньор герцог!

Девушки начинают метаться по сцене, одна из них приносит корсет, подает Дульсинее.

Д о л о р о з а. Извольте, сеньора.

Д у л ь с и н е я. Хоть бы святая Аполлония избавила меня от этих мук, и кто их только придумал? Зачем мне для какого-то типа надевать на себя колоду? Лучше на костер взойти, чем терпеть тиски вокруг пуза. Ох! И сколько мне еще ждать всяких тряпок, шелка-бархата, пояса, пуговиц, пряжек. Для чего мне вся эта ерунда? Разве только, чтоб я, праведная христианка, потеряла веру в нашего господа Иисуса Христа!

На мгновение зажигается свет в комнате Лусинды. Д о н - К и х о т  один подслушивает, приложив ухо к замочной скважине.

Д о н - К и х о т. Это ее небесный голос! Эолова арфа! Ангельское пение!

Д о л о р о з а. Простите нас, благородная сеньора! Вот и одежды, недостойные для облачения вашего величавого стана. Вы спрячете в них свою красоту, при взгляде на которую устыдилась бы и Венера. Но сначала попросим удалиться учителя пения.

У ч и т е л ь  п е н и я  с печальным видом уходит.

Пачка из пуха павы… (Передает за ширму Дульсинее вещи принимая их из рук служанок.) Чулки, сотканные из паутины африканского крестовика… Рубашка, отделанная брюссельским кружевом… Нижняя юбка из голландского полотна…

Д у л ь с и н е я (хихикает). Я самой себе во всем этом кажусь распутной девкой! (Поверх ширмы.) И это все подарил мне герцог?

Д о л о р о з а. Так точно, донья!

Д у л ь с и н е я. Бабушка твоя донья! (Прячется за ширму.)

Д о л о р о з а. Трудно ей ко всему этому привыкнуть!

Д у л ь с и н е я. Надо сознаться, что герцог — благородный сеньор, даже не видя меня, столько всего надарил!

Д о л о р о з а. Осмелюсь довести до вашего сведения, сеньорита, что скоро вас придет приветствовать сеньор жених. Хорошо бы вам поторопиться.

Д у л ь с и н е я. Черта с два тут справишься со всеми этими пуговицами, хоть они и алмазные! Иди сюда, милочка! (Втаскивает Долорозу за ширму.) Ой, щекотно!

Свет в комнате Дульсинеи гаснет, освещается комната Лусинды. Д о н - К и х о т  все еще стоит на коленях, прильнув ухом к двери. Входит  Л у с и н д а  с подносом, уставленным холодной закуской, ласково трогает рыцаря за плечо.

Д о н - К и х о т (вздрагивает). Я был на небесах, ты вернула меня на землю! (Поднимается на ноги, стряхивает пыль с колен.)

Л у с и н д а. Не сердитесь, сеньор! Думаю, вам в самый раз закусить. Даже если душа парит. Посмотрите на меня, какая я легкая, как птичка, вот-вот вспорхну и полечу! Но и я ем. Вот, пожалуйста…

Д о н - К и х о т (садится на кровать, берет поднос). Надеюсь, в этом нет чеснока и других вульгарных приправ?

Л у с и н д а. Только ароматные пряности, сеньор рыцарь, доставленные из заморских стран судами именитого Кортеса{61}.

Д о н - К и х о т. Потому что очень скоро, через несколько мгновений, я буду беседовать с Дульсинеей.

Л у с и н д а. Будьте осторожны, сеньор рыцарь! Будьте очень осторожны!

Д о н - К и х о т. Зачем ты это мне говоришь? Почему я должен быть осторожен?

Л у с и н д а. Тут, в замке, уже есть один из таких, как ваша милость. Под вашим именем, сеньор рыцарь, он позорит вашу честь!

Д о н - К и х о т (крикливо). Ка-ка-как? Какой-то обманщик? Вор? Скоморох? Наглый подражатель?

Л у с и н д а. И светлейший герцог осыпает его почестями, подобающими вам, истинному рыцарю.

Д о н - К и х о т (начавший уже грызть куриную ножку, кладет ее обратно). Подобающими мне? А откуда тебе известно, девушка, что я и есть настоящий?

Л у с и н д а. Сама не знаю… Чувствую… сердцем чувствую.

Д о н - К и х о т. Настоящий! Да, но кто может нас рассудить? Кто представит доказательства подлинности того и другого? Какое зерцало отразит истину? У одного человека только два глаза, два уха, одно сердце и так далее. А у толпы много глаз, много ушей, но разве толпа никогда не ошибается? Кто подтвердит, что я — это я? Бывает, обманщику верят скорее, чем настоящему рыцарю. Хорошо придуманная ложь, заимствованная понемножку отовсюду, может показаться достовернее неуклюжей правды. Не бойся, Лусинда, я действительно настоящий, и моя рыцарская честь велит мне победить непобедимое, доказать невозможное: что Дон-Кихот есть Дон-Кихот. (Жадно ест.)

В комнате Лусинды свет гаснет, в комнате Дульсинеи зажигается. Д у л ь с и н е я  стоит, окруженная  д у э н ь я м и. На ней нарядное ярко-зеленое шелковое платье, драгоценное ожерелье обвивает шею. Из-под подола чуть видны ножки в зелено-черных туфельках. Она очень хороша, эта тобосская крестьяночка, ставшая знатной дамой, полная статная брюнетка, пропорционально сложенная, с пышными прекрасными волосами. Хотя Дульсинея, а в действительности Альдонса Лоренсо, и постарела, но в ней еще много женского обаяния.

Д о л о р о з а. Вот вы и готовы, донья. Сеньорита Дульсинея очарует благородного рыцаря.

Д у л ь с и н е я. Думаешь, я его соблазню?

Д о л о р о з а (проводит рукой по платью Дульсинеи). Ах, эти холмы и долины! А в глазах сеньориты восходит сейчас луна!

Входит  п а ж.

П а ж (смущенно докладывает). Дон-Кихот Ламанчский!

Входит Л ж е - Д о н - К и х о т. Дульсинея прихорашивается, дуэньи встречают его аплодисментами. На нем шелковый ярко-зеленый плащ до пола, на голове таз цирюльника — Мамбринов шлем. Лже-Дон-Кихот делает шаг вперед, низко кланяется. По знаку Долорозы дуэньи с ней вместе, пятясь и делая реверансы, уходят. На сцене остаются пленительная красавица и обманщик. Долгая пауза.

Д у л ь с и н е я. Поднимите лицо, сеньор кабальеро, а то, не дай бог, судорогой шею сведет.

Л ж е - Д о н - К и х о т. Вы все еще, обожаемая госпожа, под властью волшебных чар?

Д у л ь с и н е я. Послушайте, рыцарь! Вот уже много лет вы позорите меня, шлете ко мне незнакомцев, уши прожужжали всякими россказнями, а мне только краснеть остается. Человек вы зрелый, темечко у вас должно было давно зарасти.

Л ж е - Д о н - К и х о т. Тысячекратная награда моей верности, что я наконец вижу тебя, прекраснейший цветок Монтьельской равнины. У меня даже в глазах зарябило!

Д у л ь с и н е я. Откровенно говоря, не понимаю я герцога, не лезет мне в голову, ради чего он решил такому пугалу — покорно прошу на меня не обижаться, — как ваша милость, приемы да праздники устраивать, столько денег расходовать, за которые у нас в Тобосо можно целое стадо свиней купить.

Л ж е - Д о н - К и х о т. О, девственная красота! Хотелось бы мне, чтоб ты испытала силу моих объятий!

Д у л ь с и н е я. Вот-те и раз! Девственная красота! Тогда извольте объяснить мне, как попали ко мне сиротинки, один от первого моего законного мужа, другой от второго — упокой их и того и другого, господи! А ребята мои уже большенькие, по нескольку мер одной муки за месяц съедают!

Л ж е - Д о н - К и х о т (испуганно озирается по сторонам). Два мужа и двое детей? Не кричите об этом так громко! Ведь если старик… я хочу сказать, герцог узнает такое, тут же и конец нашему везению, и моему и вашему!

Д у л ь с и н е я. Какому везению? Думаете, я хоть что-нибудь из вашей болтовни понимаю?

Л ж е - Д о н - К и х о т. Так навострите уши или промойте их, что ли, только слушайте внимательно!

Д у л ь с и н е я. Какое вы имеете право? То мелким бесом передо мной рассыпались, то вдруг заговорили, как карманщик с площади Сан Сальваторе в Севилье{62}!

Л ж е - Д о н - К и х о т (радостно). Вам приходилось бывать в Севилье, добрая женщина? На площади Сан Сальваторе? Так ведь это мои родные места!

Д у л ь с и н е я (стыдливо). Когда я еще была девушкой… Служила там в доме у одних сеньоров. Одного из моих ребят я оттуда и принесла.

Л ж е - Д о н - К и х о т. Послушайте, красавица, можно с вами начистоту?

Д у л ь с и н е я. Не разводите канитель, говорите!

Л ж е - Д о н - К и х о т. Речь идет о деньгах, не о сорняках… о золотых эскудо! Сможете себе такое именьице на них купить, красавица, что ваши сиротинки будут благословлять имя своей матери и после того, как вы в прах обратитесь.

Д у л ь с и н е я. Хоть речь идет о деньгах, не о сорняках, но слова ваши что сорняки. Все вокруг да около ходите, чем прямо сказать.

Л ж е - Д о н - К и х о т. Старый хрыч (крутит пальцем у виска) придурковат. У него не все дома. Вбил себе в голову осчастливить другого дурачка — Дон-Кихота, прочитал об его разнесчастной жизни и решил все эти несчастья исправить. Но ведь Дон-Кихот выдумка, и Дульсинея выдумка, зато герцог со своей блажью — самый что ни на есть настоящий. И деньги у него настоящие. Целые мешки золота. Хватит и на то, чтоб грешки замолить. Столько свечей святой Лючии{63} сможете поставить, это и от глазных болезней помогает, или хотя бы святому Михаилу…

Д у л ь с и н е я (глуповато). Я обычно свечи пресвятой деве покровительнице вод ставлю…

Л ж е - Д о н - К и х о т. Ну хотя бы ей… Словом, деньги эти можно добыть, если с умом взяться за дело. Герцогиня! С этой минуты ваше великолепие будет только и исключительно доньей Дульсинеей Тобосской, той самой, которую вообразил владычицей своих помыслов безумец из тяжеленной книги. Только за дело надо браться с осторожностью. Ходят слухи, что вокруг замка бродит какой-то тип, называющий себя Дон-Кихотом. И еще говорят, будто он как две капли воды похож на меня. Такой же молодцеватый. (Пауза.) Понятно теперь?

Д у л ь с и н е я. Раз уж его преподобие притащил меня сюда по приказу безумного старика, может статься, что сам герцог возьмет меня в жены…

Л ж е - Д о н - К и х о т. Дульсинея… (Щекочет ее под подбородком.) Сам бог послал мне тебя. (Целует ей руку, долго держа у своих губ.) А ты, милочка, мне уже изменять собираешься? (Целует ее шею.)

Д у л ь с и н е я. Да ну, перестаньте щекотать, слышите! Говорят вам — у меня двое ребят дома.

Л ж е - Д о н - К и х о т. Ну и что? Я и сам не знаю, сколько детей у меня по свету разбросано — и белые, и золотистые, и краснокожие, а может, и черные есть! Чао, Дульсинея! Впрочем, послушай! (Берет ее за руку.) Пришлю я тебе книгу, прочтешь в ней, что отмечено.

Д у л ь с и н е я. Я только по звездам умею читать, сеньор!

Л ж е - Д о н - К и х о т (чешет затылок). Тьфу, пропасть! Ничего, сеньор кастелян тебя научит. Ты его, конечно, отблагодаришь! (Улыбается ей и подмигивает.) До скорого, о моя Дульсинея! Пока! (Делает глубокий поклон и уходит.)

Д у л ь с и н е я. Как тут понять, что к чему? Кто здесь безумец, кто мудрец? Важно одно, чтоб деньжата в мои руки попали! Только уж больно много кривлянья. Все надо помнить, как и кому кланяться, перед кем приседать, кому улыбаться, когда и во что наряжаться. Неужто пресвятая дева дозволит, чтоб и впредь так было? До последнего издыхания и похохотать нельзя будет, лишь улыбаться слегка? Не разговаривать, а вести светскую беседу, не ходить, а выступать величаво… И еще все эти ротозеи вокруг, бездельники… Дорогие вещи разбросаны, того и гляди, кто-нибудь стянет! Я б лучше метлу в руки взяла, чем попусту всякие слова тратить. Кто ни пройдет, наследит на чистом полу, поясница заболит подтирать за каждым… А тут еще обруч какой-то под юбку всунули, зачем он мне? Его преподобие сказал бы: носи, дочь моя, с христианским терпением.

Зажигается свет в комнате Лусинды. Д о н - К и х о т  стоит на коленях у замочной скважины, но он ничего не слышал, о чем говорили Лже-Дон-Кихот с Дульсинеей. Вдруг он решительно поднимается с колен и открывает дверь в соседнюю комнату. Дульсинея видит перед собой того же рыцаря, но растерзанного, в рваной одежде, с безумием во взоре. Д о н - К и х о т  дико оглядывается и с ужасным криком выбегает в дверь, оставленную открытой его двойником. Дверь в комнату Лусинды, ведущая из коридора, открывается, Лже-Дон-Кихот пробегает через обе комнаты, через некоторое время тем же путем мчится преследующий его настоящий  Д о н - К и х о т. Так они пробегают один за другим четыре-пять раз, взволнованные бегством и преследованием. Наконец, настоящий Дон-Кихот замечает Дульсинею, останавливается, задыхаясь, и тут же забывает обо всем на свете, на лице у него появляется восторженная улыбка. Дон-Кихот вытаскивает из кармана камзола засохший жалкий цветок, подбегает на цыпочках к Дульсинее, опускается на одно колено, молчаливо кланяясь, протягивает ей, словно это роскошный дорогой букет, и ждет, продолжая восторженно улыбаться.

Д у л ь с и н е я. А теперь вы кто?

Д о н - К и х о т. Требуйте, о моя королева, чтоб я принес вам локон с головы Медузы, каждый волосок которого — змея! Требуйте солнечные лучи в бутылке! Но не просите, о королева красоты, объяснений, кто я такой. Я — молчаливая преданность!.. Безмерная послушность!.. Мох на могильной плите нашей любви. Я негасимое Северное сияние! Кто я и что я, о несравненная? Бледное отражение вашего блистательного существа… Я всего лишь первый рыцарь мира, никто и ничто иное.

Д у л ь с и н е я. Значит, это вы и есть тот безумец?

Д о н - К и х о т. Я?..

Д у л ь с и н е я. Который говорит о себе, что он не безумен?

Д о н - К и х о т (хватает ее за руку). Не казните меня, прекрасная Дульсинея! Знаю, что унижаете меня не вы, что вас подстрекает к тому волшебник Мерлин.

Д у л ь с и н е я. Послушайте, вы! Что вы там наговариваете? То один меня подстрекает, то другой… Бог свидетель, мне и без того трудно жить.

Д о н - К и х о т (огорченно). Знаю, Дульсинея! Я и сам немного постарел, не отрицаю… Но сознайся и ты, владычица моего сердца, ты тоже немножко изменилась.

Д у л ь с и н е я. А теперь говорите без околичностей: кто вы и что вам от меня нужно?

Д о н - К и х о т (поднимается, выпрямляясь). Я Дон-Кихот, последний из странствующих рыцарей.

Д у л ь с и н е я. А я, если уж вам угодно знать, Дульсинея Тобосская!

Д о н - К и х о т (радостно). Конец волшебству!

Д у л ь с и н е я. Я вам это затем говорю, добрый человек, что вы не Дон-Кихот!

Д о н - К и х о т. Что я — не я?

Д у л ь с и н е я. Дон-Кихот, хранитель ключа от моего сердца, находится в замке и как раз сейчас играет в очко с герцогом.

Д о н - К и х о т. Дульсинея! Дульсинея!

Д у л ь с и н е я. Вон отсюда, не то закричу!

Д о н - К и х о т. Я не настоящий? И это говорит она, Дульсинея? Где этот злодей, этот каторжник? Он похитил мою Дульсинею! (Начинает крутиться на одном месте, словно ищет вокруг себя обманщика.) Я зарублю его! Раскрошу на куски! (Замечает свое отражение в огромном до пола зеркале, бросается к нему.) Вот ты где, негодяй! (Выхватывает меч.) Ну погоди! Защищайся, гад ползучий, слюнтяй. (Бросается на зеркало.) Меч против меча! (Становится в боевую позицию.)

Д у л ь с и н е я (испуганно ломает руки). Спаси и помилуй, о пресвятая дева! Что он делает?

Д о н - К и х о т. Наконец я с тобой встретился! Теперь уж ты не превратишься в туман, воздух или воду в моих руках. Вот она, награда всей моей жизни! Наконец я расправлюсь с вероломным двойником. Боишься? Дрожишь? Зубами щелкаешь от страха? О, какая это чудесная музыка для меня! (Взмахивает мечом.)

Д у л ь с и н е я. Караул!

Д о н - К и х о т. Паразит, пресмыкающееся! Защищайся! (Ударяет мечом по зеркалу.)

Д у л ь с и н е я. Караул! Он совсем с ума спятил! На помощь! Люди!

Со всех сторон сбегаются  л ю д и.

Д о н - К и х о т (наносит еще один удар по зеркалу, разбивая его вдребезги). Слышали его последний вопль? Это был волшебник Мерлин, я узнал его голос! Твоя прощальная лебединая песнь, Мерлин! Слава, вечная слава!

Входит, прихрамывая, г е р ц о г.

Г е р ц о г. Что случилось? Что тут происходит? Почему Дон-Кихот в таком виде? Такой оборванный? Такой не такой?

Д у л ь с и н е я. Этот человек, ваша светлость, обманщик!

Дон-Кихот стоит молча, понурив голову. Пауза. Герцог задумчиво смотрит перед собой.

Л у с и н д а (умоляюще протягивая руки, герцогу). Ваша светлость!..

Г е р ц о г. Эта дама утверждает, что вы не настоящий Дон-Кихот. А теперь я у вас спрошу: она, эта дама, — Дульсинея?

Д о н - К и х о т (поднимает голову, лихорадочно, хрипло, но восторженно). Да! Это она, Дульсинея!

З а н а в е с.

Действие второе

Картина первая

Висячий сад бастиона крепости в утренние часы. Прозрачный осенний день. Л ж е - Д о н - К и х о т  и  В и в а л ь д о  спускаются, оживленно разговаривая, по узкой лесенке крепостной стены. Приближаясь к террасе, они понижают голос. Увидев, что здесь никого нет, спокойно продолжают разговор.

В и в а л ь д о. Вот именно. Герцог настаивает на испытании. За какой-то час все будет решено: жизнь или смерть? Золото или мусор.

Л ж е - Д о н - К и х о т. Успокойся, Вивальдо! (Садится на креслице.) На меня ты можешь положиться. Уж я-то, да дозволено мне будет сказать, окончил академию, университет да еще защитил несколько докторских диссертаций.

В и в а л ь д о (садится). Рассказывай кому другому.

Л ж е - Д о н - К и х о т. Это было в Севилье. Там я закончил воровскую академию. Ректором был сам Обезьянья Нога. Затем я окончил Разбойный университет, когда деканом в нем был Резатель. Докторские же диссертации мои были построены исключительно на обращении с дамами, пышненькими и высокородными. Я прошел двоеженство, науку обхождения с уважаемыми, но пылкими вдовушками и без ложной скромности скажу тебе, что в совершенстве постиг искусство изготовления всевозможных бумаг, снабженных королевскими печатями.

В и в а л ь д о (устыдившись). Кто осмелится в том сомневаться, старик? Как ты думаешь, пал бы выбор на тебя, если б ты не воплощал в себе гуманитарное образование севильской школы? Если б на твоей благородной шкуре не было выжжено клеймо святой инквизиции «сожгите его!» — к сожжению ты был осужден за многократные убийства. Не будь всего этого, разве ты подошел бы для выполнения столь благородной задачи? Дорогой Хинезилло, это наша последняя ставка — или выиграем, или придется за все расплачиваться. Герцог отсталый, консервативный тип, если ты придешься ему не по вкусу, он даже может приказать сварить тебя в кипящем масле. Поэтому я тебе и говорю: подтяни портки! Поединок будет конный. Пойдем, я покажу тебе, где вы сразитесь… (Берет Лже-Дон-Кихота за руку, подводит к парапету.) Вот там, внизу, на берегу ручья. Ваши кони столкнутся, ты вышибешь старика из седла, и он так грохнется, что даже самый искусный археолог не соберет его по косточкам.

Л ж е - Д о н - К и х о т. Много болтаешь, Вивальдо. Седло мне всегда натирает зад, но урок твой я хорошо запомнил: толкнуть старика в бок, и он — раз-два — и очутится на том свете! Верно?

В и в а л ь д о. По-моему, да. А теперь ступай, сюда идет его придурковатая светлость… Сколько кретинов в этом замке! Мне надо еще его проинструктировать. Отдыхай и готовься!

Л ж е - Д о н - К и х о т. Такие поединки не для меня. (Высокомерно кивнув, уходит в дверь своих апартаментов.)

Г е р ц о г (с трудом поднимаясь по лестнице). Того и гляди, сердце выпрыгнет, пока взберешься на бастион. Слишком много ступенек! Отвратительный пережиток средневековья!

В и в а л ь д о (спешит ему навстречу). Как ваше деликатное здоровье и бесконечное терпение, ваша светлость? Я хочу сказать, не слишком ли утомили вас испытания, которым вы подвергаете упрямство лжеца?

Г е р ц о г. Этот обманщик, как мы его называем, сказать по правде, заставил меня вдумчивее взглянуть на случившееся, разобраться во всех известных мне фактах. (Садится.)

В и в а л ь д о. На коленях прошу всемилостивейшего прощения!.. Что вы нашли достойным размышления в этом мерзком типе? Разве он не запинается языком, не мямлит или — лучше сказать — не заикается?

Г е р ц о г. Моисей{64} тоже заикался. И Демосфен был заикой. Даже я в юности заикался.

В и в а л ь д о. Это дело другое! А испытания на ловкость? Эти дрожащие руки, бегающие глаза? И самое главное — решающее слово Дульсинеи!

Г е р ц о г. Дульсинея в плену волшебных чар.

В и в а л ь д о. В том-то и заключается чудесная сила любви, что под ее благотворным влиянием исчезают чары, растворяются, словно туман в лучах солнца.

Г е р ц о г. Я еще не сказал, что этот оборванный нищий — настоящий Дон-Кихот. Я пока размышляю, по праву и свойству своего мозга. Решающим, конечно, будет поединок.

В и в а л ь д о. А если снова вмешается волшебство или обман?

Г е р ц о г. Все равно. Сама манера сражаться, побеждать или терпеть поражение откроет нам, кто из двоих Дон-Кихот. Настоящий рыцарь проявляет себя в бою. Но они, кажется, скоро начнут. Пошли, Вивальдо!

Герцог и Вивальдо приближаются к парапету, удобно усаживаются. Терраса наполняется  к а в а л е р а м и  и  д а м а м и, среди них  Д у л ь с и н е я, Д о л о р о з а  и  Л у с и н д а. Протрубили фанфары, затихли разговоры. Все присутствующие облокачиваются на парапет. Снизу доносятся голоса соперников.

Г о л о с  Д о н - К и х о т а. О несравненная Дульсинея, приди на помощь своему рыцарю!

Д у л ь с и н е я. Еще чего захотел, долговязый! Помощи моей просишь? Пусть тебе черти на том свете угольками помогут!

Г о л о с  Л ж е - Д о н - К и х о т а. Дульсинея! Милочка! Пошли мне хоть один поцелуй!

Д у л ь с и н е я. Дорогой мой, любимый, сердце мое!

Зрители следят за поединком, переговариваясь и взволнованно размахивая руками. Слышен топот копыт, бряцание оружием, крики, глухой стук падающего на землю тела.

Г о л о с  Л ж е - Д о н - К и х о т а (снизу). Мерзкий живодер! Презренный сутенер! Сволочь! Гадина!

Л у с и н д а (радостно). Одним ударом вышиб его из седла! Как он грохнулся! Так ему и надо, лгуну и вору.

В и в а л ь д о. Хитрая уловка! Дело ясное, что не обошлось без волшебства!

Г е р ц о г. Поразительно! Оборванец выиграл поединок, всыпал тому!

Все присутствующие отходят от парапета, выходят на авансцену.

Не разойми их, мог бы и голову тому отрубить!

В и в а л ь д о. Надеюсь, ваша светлость заметила, что оборванец, ринулся в бой, прежде чем был подан знак.

Г е р ц о г. Интересно! Я заметил как раз обратное, что этот наш нарушил правила и бросился вперед раньше времени!

В и в а л ь д о. Но важно не это… Ваша светлость совершенно правильно отметила, что рыцарь остается рыцарем, даже проигрывая битву, а обманщик виден и когда побеждает.

Г е р ц о г. Так оно и есть! Ты слышал, что кричал побежденный, выбитый из седла? Какие слова он употреблял? У меня даже язык не поворачивается сказать такое! (Презрительно.) Сутенер…

В и в а л ь д о (педантично). Он сказал: живодер.

Герцог хлопает в ладоши. Подбегает  п а ж.

Г е р ц о г. Проси сюда рыцаря.

Паж собирается бежать.

В и в а л ь д о. Постой! Ты еще не знаешь, какого из двух.

Г е р ц о г. Того, на ком оборванный камзол, глаза затуманены лихорадкой, но копье не сломлено.

П а ж  уходит.

В и в а л ь д о. Ваша светлость, для установления истины нужно еще несколько испытаний.

Г е р ц о г. Что касается меня, я почти полностью уверен.

В и в а л ь д о. Будьте бдительны, ваша светлость!

На лестнице показывается  Д о н - К и х о т. Все присутствующие аплодируют ему, кричат: «Виват!», «Да здравствует!»

Г е р ц о г (идет ему навстречу, берет за руку, подводит к столу). Присядьте, рыцарь, на этот стул, отдохните от боевых трудов, опуститесь, как вздыбленная бурей ветвь под тяжестью своих плодов.

Дон-Кихот садится. Герцог подает знак, что хочет остаться с ним наедине. В и в а л ь д о, по своему обыкновению, прячется за колонну, о с т а л ь н ы е  расходятся.

Не знаю, с чего начать… Мне неловко перед вами, сеньор кабальеро!

Д о н - К и х о т. Мой верный Санчо Панса сказал бы на это, что плащ может пригодиться и после дождя. Им можно вытереться.

Оба смеются.

Г е р ц о г. Превосходный удар копьем! Настоящий удар Дон-Кихота! (Прислушивается.) Это не у вас в животе бурчит? Может быть, вы голодны?

Д о н - К и х о т. Да, я голоден, но я алчу любви или, лучше сказать, жажду. Моя душа иссохла, мое сердце тоскует: где же, где же она, моя Дульсинея?

Г е р ц о г (со слезами в голосе). Дульсинея отвергла вас!

Д о н - К и х о т. У нее пелена на глазах от колдовства. Но мой образ не вытравить из ее глаз, ее существо трепещет от любовной тоски по мне, а все остальные ее ощущения лишь обман, наваждение, одно очковтирательство!

В глубине сцены появляются  с л у г и, несущие на носилках неподвижное, закутанное, стонущее тело.

П е р в ы й  с л у г а. Ну, этот получил по заслугам! Свергнут с коня, как архангел Гавриил, только что без крыльев.

В т о р о й  с л у г а. Словно выброшенный на берег сом или пойманный в сеть карп!

Г е р ц о г. Потише. Отнесите его в спальню и позовите хирурга.

Д о н - К и х о т (вскакивает). Остановитесь! Поставьте носилки!

Слуги опускают носилки на пол.

По праву рыцаря повелеваю вам передать главной поварихе следующее послание…

Все замерли и слушают.

Надо помочь несчастному, который осмелился покуситься на нашу жизнь и на нашу честь. Пусть дуэнья, ведающая приготовлением пищи, сделает ему напиток — питающий плоть и манну небесную для души. Немного оливкового масла, вина, щепотку соли и чуточку сушеного розмарина!

Г е р ц о г. Волшебный напиток Фьерабраса!

Д о н - К и х о т. Именно так, как вы изволили сказать, ваша светлость.

С л у г и  с носилками уходят.

Г е р ц о г. Сеньор рыцарь… Этим вы вписали золотыми буквами свое имя в мое сердце.

Д о н - К и х о т. Благодарю за великодушие. Приветствую вас, отдавшего жизнь, могущество, сверкание своих владений на утешение сирых и несчастных, на помощь бедным.

Г е р ц о г. Да будет так!

Долгая пауза.

Д о н - К и х о т. На челе вашей светлости мне чудится удивительная звезда: оно озарено светом человечности.

Издали доносится мелодия романса, приветствующего Дон-Кихота.

Г е р ц о г. И жизнь и богатство — суета сует! Что значат слитки золота и платины? Столбики золотых и серебряных монет. Столбики… О, пора могущества. Геркулесовы столпы! (Обнимает колени Дон-Кихота.)

Д о н - К и х о т. Умоляю вас, ваша светлость, скажите что-нибудь попроще.

В и в а л ь д о (вбегает). Ваша светлость!

Герцог вскакивает на ноги.

К воротам замка пришла гурьба смердов, они настойчиво просят вашу милость выслушать их, говорят, вопрос жизни или смерти!

Г е р ц о г. На сей счет они могут толковать с себе подобными… Скажи им…

Д о н - К и х о т (решительно, Вивальдо). Скажи им, что мы их примем.

В и в а л ь д о  неохотно уходит.

Г е р ц о г. Ты считаешь это правильным, рыцарь?

Д о н - К и х о т. Народ, как мне известно из литературы, всегда надо принимать!

Г е р ц о г. Если это твое мнение, рыцарь, пусть так и будет.

По лестнице на террасу входят  н е с к о л ь к о  к р е с т ь я н  из Кастилии, бедно одетых. За ними — В и в а л ь д о  с кислой миной и  д в о е  с л у г.

Какой едкий запах прелой овчины!

П р е д в о д и т е л ь  к р е с т ь я н (с глубоким поклоном). Да, ваша светлость, овечий запах, вонь загона, особенно с осени, когда отары возвращаются с пастбища в овчарни, повсюду сопутствует горемычным. Почему не аромат апельсин, ведь их тоже выращивают люди? Кто его знает — почему!

Г е р ц о г. Что вам надо?

П е р в ы й  к р е с т ь я н и н. Милости!

Дон-Кихот встает с места, медленно и спокойно, но с какой-то одержимостью подходит к стоящим на коленях крестьянам.

П р е д в о д и т е л ь. Освободите нас, ваша светлость, от месты! На коленях вас молим, снимите с нас месту!

Вбегает запыхавшийся  с л у г а.

С л у г а. Мы напоили сеньора зельем, приготовленным по рецепту, а его выворачивает наизнанку.

Д о н - К и х о т. Это и есть доказательство, что он не был посвящен в рыцари. Можешь идти.

С л у г а  уходит.

П р е д в о д и т е л ь. Так точно, сеньор герцог, нас губит места! Будьте милостивы, избавьте нас от месты!

Д о н - К и х о т. Что это такое? Что значит «места»? Слово жужжит над моим ухом, как крылатый жучок, что-то слышится в нем знакомое, но что?

П р е д в о д и т е л ь. Ах, ваше сиятельство!

Д о н - К и х о т (строго). Меня так не величают! Я принадлежу к ордену странствующих рыцарей.

П р е д в о д и т е л ь. Ну тогда, странствующий сиятельный рыцарь! Всякий знает, что такое места, все, кто опасается, как бы господские отары не сожрали его посевы, молодые деревца, распускающиеся кусты! Боятся и ждут, когда сеньоры велят гнать гурты овец с севера на юг, когда хлынут они, словно море в бурю, только пахнет это море овчиной… Эх!.. К осени на севере скот съедает всю траву, и король разрешил герцогам, графам и маркизам гонять отары на юг, пасти их на наших землях, поедать наши посевы, нашу жизнь!.. По праву месты на наши поля скатываются герцогские отары. Множество овец, созданных для пожирания всего, что растет, мгновенно уничтожают взращенное нами в поту и трудах — и совсем еще молодые ростки и те, которые уже начинают колоситься. Десятки тысяч овец лишают нас смысла жизни, приданого наших дочерей, снаряжения, наших сынов! О милостивый господин, освободи нас от месты, хотя б на неурожайный год. Пусть хоть год, хоть два живет без боязни несчастный народ, рассеянный по земле, по ее бесконечным просторам, для труда и надежды, для размножения и вздохов!

Г е р ц о г (бормочет, словно лишаясь чувств). Так, так, тук.

Д о н - К и х о т (выпрямляется во весь свой рост, подходит к крестьянам). Я понял ваши простые слова, бедные смерды, хоть и не все, но их смысл местами дошел до меня.

В толпе крестьян слышатся всхлипывания.

Мой разум, как громоотвод, пронзил серебряным копьем бурю ваших слов.

Опять слышатся всхлипывания.

Слушайте меня, очнитесь! Я Дон-Кихот Ламанчский, бывший Рыцарь Печального Образа, позже наименованный Рыцарем Львов, поборник справедливости, возвещаю вам: на всем протяжении нашей родной Испании, включая Севилью, Мадрид, Бургос, Вальядолид и другие большие города, — упраздняю, запрещаю, отменяю месту, тяготу бедных крестьян и смердов. С сегодняшнего дня конец всякому произволу, обязующему вас отдавать на уничтожение бесчисленным жадным овцам выращенные вами нежные и ароматные апельсиновые деревца, оливковые рощи, капусту и лук! Приказываю вам отсель быть веселыми и сытыми, самим вкушать плоды вашего честного труда. А если какой-нибудь дурак пастух осмелится нарушить это мое приказание, хватайтесь за дубинки, натягивайте тетивы ваших луков, ищите увесистые камни и нещадно гоните злодеев! Так повелеваю в месяц Рыб я, Дон-Кихот Ламанчский, — запомните навечно мое имя — Рыцаря Освободителя!

Крестьяне толпятся вокруг него, целуют ему руки, щеки, волосы, лоб, кто до чего дотянется.

А теперь, осознав обретенную справедливость, ступайте с миром.

К р е с т ь я н е  шумно, с выражениями благодарности, с криками «Ура!», «Да здравствует!» уходят. Некоторое время издали доносятся их радостные голоса.

Долгая пауза.

Г е р ц о г (словно разбитый параличом). Не понимаю… Так, так, тук!

Д о н - К и х о т. Ваша светлость, конечно, чувствует себя, как лицо, осуществившее желание рода человеческого.

Г е р ц о г (как в трансе, встает с места). Что я приказал? Что впредь не будет месты?

Д о н - К и х о т. Сеньор герцог сам пожелал это в душе.

Г е р ц о г. Чтоб смерды хватались за дубинки, камни, дреколье, гнали моих пастухов?

Д о н - К и х о т. Ей-богу, веселенькое будет зрелище — несколько разбитых переносиц у сбиров.

Г е р ц о г. Чтобы десятки тысяч моих овец с ягнятами, коровы с телятами, чтоб две тысячи голов прочего моего скота были изгнаны с крестьянских угодий?

Д о н - К и х о т. Как господь бог изгнал Адама и Еву из рая.

Г е р ц о г (приходя в себя). Изгнал из рая?.. По какому праву, сумасбродный, посмел ты от моего имени, присвоив себе движение губ моих, приказать такое? Ты окончательно рехнулся, не понимаешь, что своей безответственной болтовней оскорбил бесспорные, испокон веков существовавшие права? Полоумный! Неужто не смыслишь, что нелепой болтовней ты сам вырыл у себя под ногами холодный склеп могилы? (Кричит.) Как ты посмел?

Д о н - К и х о т. Слишком много слов бросаешь на ветер, герцог! (Возмущенно.) Ты забываешь, что последний представитель странствующего рыцарства, единственный заступник обездоленных имеет право и даже обязан, не считаясь с волей чокнутого герцога, отменять произвол, глумление, угнетение. Стенайте, аристократы по рождению, теперь страдающие размягчением мозга, дряхлые, астматические разбойники, месты все равно не будет! Я, я, я не разрешу этого! (Щелкает герцога по носу.) Что ты на это скажешь, приятель?

Герцог хлопает в ладоши. Вбегают  с т р а ж и, с ними В и в а л ь д о.

Г е р ц о г. Хватайте его, закуйте в кандалы! Он обманщик! Вор! Злодей!

Стражи бросаются на отбивающегося Дон-Кихота.

В и в а л ь д о. Слава богу, истина одерживает верх!

С т р а ж и  уводят  Д о н - К и х о т а. Д у л ь с и н е я, появившаяся на сцене, громко смеется.

Д о н - К и х о т. Что ты на это скажешь, приятель?

Картина вторая

Л у с и н д а (бежит через сцену, в руках у нее пакет с едой). Сеньор рыцарь… (Садится на край колодца.) Милый, дорогой сеньор рыцарь… Слушайте меня… Это я… я!

Внутренность колодца освещается. Д о н - К и х о т  стоит, держась за решетку.

Д о н - К и х о т. Кто там?

Л у с и н д а. Я, сеньор рыцарь!

Д о н - К и х о т. Узнаю твой голос… Ты пришла… Пришла сюда… Случайность или ты сама захотела прийти?

Л у с и н д а. Но ведь вы понимаете?

Д о н - К и х о т. Необыкновенная, единственная, несравненная!

Л у с и н д а. Вы преувеличиваете, сеньор рыцарь. Я этого не заслужила.

Д о н - К и х о т. Моя Дульсинея!

Л у с и н д а (грустно). Нет. Всего лишь Лусинда.

Д о н - К и х о т (разочарованно). О… (Снова воспламеняясь.) Но это она прислала тебя… Приказала послужить мне… Что велела передать мои несравненная? Что шлет она мне, поцелуи или нежное объятие? Ключ от тюрьмы или стозубый напильник?

Л у с и н д а (просовывает сквозь решетку пакет). Немного еды.

Д о н - К и х о т (жадно разворачивает пакет). Сало и чеснок! Этого не могла прислать Дульсинея! Это прислал мне кто-то другой! Это дал тебе волшебник, чтоб с помощью отвратительного чесночного запаха разлучить меня с Дульсинеей!

Л у с и н д а. Вам прислала еду не Дульсинея и не волшебник, а добрая христианка кухарка, как ей подсказало ее жалостливое сердце!

Д о н - К и х о т. Обманщица! Имей в виду…

Л у с и н д а. Я от всего сердца люблю вас, сеньор! И желаю вам только добра!

Д о н - К и х о т. Дьявольские ухищрения! Вон отсюда, вероломная!

Л у с и н д а (испуганно удаляется). Будь милостив к нему, господь. (Уходит.)

Дон-Кихот через решетку кидает ей вслед пакет. Появляется  ж е н щ и н а  в  б е л о м, садится на край колодца. Дон-Кихот по-прежнему выглядывает из-за решетки, на лице у него выражение надежды. Фигура закутанной в вуаль женщины постепенно освещается. Теперь видно, что это Дульсинея. Она напевает романс.

Д о н - К и х о т. Кто тут опять? Лусинда или еще кто-то пришел досаждать мне?

Д у л ь с и н е я (испуганно вскакивает). Кто там?

Д о н - К и х о т. А там кто? Если мой слух не обманывает, ты девственна и благородна.

Д у л ь с и н е я. Ишь какой смекалистый!

Д о н - К и х о т. Ты стройна, но с округлыми формами, твоя душа подобна вулкану!

Д у л ь с и н е я. Ты вертишься совсем около!

Д о н - К и х о т. И добродетельна, как только что выпавший снег. Ты Дульсинея Тобосская!

Д у л ь с и н е я. Угадал!

Д о н - К и х о т. Моя королева! Ты пришла вызволить меня из неволи?

Д у л ь с и н е я. Может быть…

Д о н - К и х о т. Ты принесла ключи от моих кандалов?

Д у л ь с и н е я. А почему бы в нет?

Д о н - К и х о т. Снять с меня колдовство? Дать мне возможность снова сесть на резвого коня? Взять в руки острое копье? Открыть моим очам бесконечные дали? О Дульсинея! А я, жалкая душонка, еще смел сомневаться! Разреши мне сказать здесь и теперь: я люблю тебя, Дульсинея. Я лишен всего, что отличает рыцаря, но повторяю: я люблю тебя, Дульсинея. Всю свою жизнь я подчинил этому чувству, вся моя жизнь менее, чем ничего, менее тени, она улетает, как несомый ветром песок, когда меня охватывает это великое неизгладимое чувство! Люблю тебя, одну тебя, навсегда и на веки вечные. О, если б нашлось перо, чтоб записать мои слова, как некогда Гомер, запечатлевший в звездной системе любовного мироздания каждый удар сердца мудрого и хитрого Одиссея! Я уже решил, Дульсинея, что, освободившись от земных пут, я умчу тебя в мирные края, где не бывает битв, и все дни, все ночи, все ночи и все дни посвящу служению твоей красоте. Да, Дульсинея, не презирай меня за эти земные слова, но я хочу сделать тебя своей супругой. Я никогда еще не спрашивал тебя, Дульсинея, но теперь спрошу — мне нужна уверенность, чтоб мое страждущее сердце могло вновь наполниться жизненными соками. Любишь ли ты меня, Дульсинея? Скажи! Твой рыцарь, распластанный как летучая мышь между жизнью и смертью, спрашивает тебя: ты любишь меня, Дульсинея?

Слышны шаги.

Д у л ь с и н е я. Тссс! Тише! Кто-то идет!

Тюрьма постепенно погружается во тьму.

Д о н - К и х о т. Сколько мне еще ждать тебя? Полчаса? Тысячу лет?

Д у л ь с и н е я. Молчи! (Про себя.) Надеюсь, это он, каналья. Или я напрасно теряю в ожидании время?

Часы на башне бьют двенадцать.

Час призраков! Страшно мне, мурашки по спине бегают. Самое лучшее было бы подушку на голову да прижаться телом к горячему телу. (Поднимается на ноги, прислушивается.)

На лестнице появляется  Л ж е - Д о н - К и х о т.

Наконец ты решил прийти сюда, мой пылкий сеньор жених!

Л ж е - Д о н - К и х о т. Давно ждешь, милашка?

Д у л ь с и н е я. Удивительный брак: до последней минуты трясет страх, не обманут ли? Не дырявый ли мешок все обещания? Сверху сыплют в него, снизу высыпается. Ах! Честная женщина никогда не может быть ни в чем уверена! (Садится на край колодца.) Зачем нам надо было встретиться именно здесь?

Л ж е - Д о н - К и х о т. Хорошее местечко, тихое, пустынное, нигде ни души. Поговорим обо всем, что не дает тебе покоя…

Д у л ь с и н е я (сердито). Я не согласна на третью часть, хочу половину! (Опомнясь.) Безумец внизу может нас услышать!

Л ж е - Д о н - К и х о т. Кто?

Д у л ь с и н е я. Рыцарь.

Л ж е - Д о н - К и х о т. Не бойся его, милашка. Он отсюда не выберется, а если и выйдет, то ногами вперед. И болтовне его теперь никто не поверит, каждый засвидетельствует, что он рехнувшийся дурак, что ему место только за решеткой.

Д у л ь с и н е я. Это к нашим с тобой расчетам отношения не имеет!

Л ж е - Д о н - К и х о т. Боишься, дорогая, что я тебе очки втираю? Обмана боишься?

Д у л ь с и н е я. Вот именно.

Л ж е - Д о н - К и х о т. Ах ты глупая, откормленная голубка! Дурочка! Чтоб я тебя обсчитал? (Обнимает ее.) Поцелуй меня, Дульсинея!

Д у л ь с и н е я. Это в наш с тобой уговор не входило!

Л ж е - Д о н - К и х о т. Ничего не значит! Ты такая аппетитная! (Привлекает ее к себе, целует.) И клянусь тебе, что интерес тут ни при чем.

Д у л ь с и н е я. Бороду мог бы подстричь, колешься, как еж!

Целуются.

Л ж е - Д о н - К и х о т. Вот это был поцелуй! В этом, как я вижу, мы с тобой сойдемся! (Выпрямляется.) Свадьба — особая церемония. Для этого нужно нахальство. Чтоб не вздумала расхохотаться!

Д у л ь с и н е я (с глупой улыбкой). Я в таких случаях всегда бываю серьезная.

Л ж е - Д о н - К и х о т. Как только запоет хор, бросайся к герцогу и целуй ему руку!

Д у л ь с и н е я. У него руки вонючие!

Л ж е - Д о н - К и х о т. Не беда, все равно они у него герцогские! А теперь возьми этот платок, мой свадебный подарок. И попрощаемся! Каждый в свою сторону, я направо, ты — куда хочешь. Покойной ночи, Дульсинея Тобосская. (Уходит.)

Д у л ь с и н е я. Ах, наглец! Как он меня тискал, всю облапил! Щеки горят! Даже не верится, что этакий хилый в состоянии воспламенить порядочную женщину! Ничего не поделаешь, сколько лет вдовею… как незасеянное поле, недаром говорят — отдохнувшая земля приносит богатый урожай… Много накопится в ней соков и томления! Но на всякий случай я затеплю свечу пресвятой деве, буду молить ее избавить меня от соблазнов… Пора идти, готовиться к завтрашнему дню, должно, будет мне все же награда за эту собачью комедию… (Поднимается с места, уходит.)

Луна проглядывает сквозь облака. По лестнице спускаются придворные  д а м ы  и  к а в а л е р ы, все они под хмельком, предводительствует  Д о л о р о з а. Дуэньи и сеньоры с шумом и криком бегут во двор. Долороза устремляется к колодцу, делает остальным знак, чтоб вели себя тише.

Д о н - К и х о т (кричит). Вивальдо!

Темница освещается.

Так это и есть Дульсинея! Эта бездушная болтунья, лентяйка? Из-за этой потаскушки мне погибать тут, среди саламандр, тараканов и мокриц? Вивальдо, Вивальдо!

Д о л о р о з а (учителю пения). Начинайте же! Серенаду безумцу!

В с е. Великолепно!

— Замечательно!

— Поразительно!

Д о л о р о з а. Тише!

Учитель пения дает звук камертоном.

Появляется  с т р а ж.

С т р а ж. Что здесь происходит? Что за шабаш?

Пьяная  к о м п а н и я  разбегается. Уходит и  с т р а ж. Тишина, лунный свет.

Входит  В и в а л ь д о.

В и в а л ь д о. Что тебе?

Д о н - К и х о т. Тарелку супа.

В и в а л ь д о. Можешь и кое-что другое получить — свободу. Перед тобой откроются двери темницы, но для этого и ты должен кое-что сделать. Отказаться от своей безумной гордыни…

Д о н - К и х о т. Во мне больше нет гордости.

В и в а л ь д о. От бессмысленного высокомерия…

Д о н - К и х о т. И высокомерия нет.

В и в а л ь д о. Это еще не все. Скажи, что ты не рыцарь, что никогда не был рыцарем!

Д о н - К и х о т. Что я не рыцарь?

В и в а л ь д о. Скажи, что ты обманщик, вор или, как называют немецким словом в Севилье на толкучке, швиндлер{65}!

Д о н - К и х о т. Я?.. Я должен сказать, что я… швиндлер?

В и в а л ь д о. Именно так!

Д о н - К и х о т. Сейчас сказать? Сию минуту? Или, может быть, завтра? (С надеждой.) Послезавтра?

В и в а л ь д о. Нет!

Д о н - К и х о т (склонив на грудь голову). Слушай тогда, что я тебе скажу…

В и в а л ь д о. Подожди, потерпи минутку, надо позвать всех. (Уходит.)

Д о н - К и х о т. Вот я и сдался! Только бы вон отсюда, только бы поскорее!

Входит  г е р ц о г  вместе с  В и в а л ь д о, за ними — п р и д в о р н ы е  д а м ы, с е н ь о р ы, Д у л ь с и н е я, Л у с и н д а.

Г е р ц о г. Что тебе надо, Вивальдо, в столь поздний час?

В и в а л ь д о. Преступные уста произнесут сейчас признание того, что ваша светлость проницательно и тонко уже давно поняла. (Обращаясь к колодцу.) Кто ты, называвший себя долгие годы Дон-Кихотом, самозванец, присвоивший благородное звание рыцаря и полагающиеся этому благородному сословию почести? Назови себя по доброй воле, без всякого принуждения, кто ты есть на самом деле? Если ты откровенно признаешься в своих прегрешениях перед небом и на земле, милостивый герцог обещает выпустить тебя на свободу, хоть ты и преступник! Итак? (Пауза.) Ну, говори же!

Г е р ц о г. Не нукай, выпусти его!

Д о н - К и х о т а  вытаскивают из колодца, он едва держится на ногах.

Подпортился немножко… Хороши наши темницы, исправляют и облагораживают людей! Говори!

Д о н - К и х о т. Признаюсь чистосердечно… признаюсь как на духу.

Г е р ц о г. Погоди! (Слугам.) Где летописец? Голоса. Где летописец? — Летописца сюда!

Вбегает  л е т о п и с е ц.

Г е р ц о г. Народ и будущие поколения должны знать правду, полную, настоящую правду. Теперь говори!

Д о н - К и х о т. Сеньор летописец! Ваша светлость!.. Потомки! Я назвал себя рыцарем обманно! В очистительном огне истины признаю: я не рыцарь и не Дон-Кихот. Я не пустился в путь, чтобы заступиться за сирых, вдов, поражать копьем деспотов! С этого мгновения я всего лишь обманщик, хитрый обманщик, разоблаченный обманщик…

В и в а л ь д о. И еще?

Д о н - К и х о т (рыдая). И еще я швиндлер!

Г е р ц о г (глуповато). Швиндлер? Что это такое?

В и в а л ь д о. Отцеубийца.

Г е р ц о г. Все-таки признался, что он отцеубийца! (Летописцу.) Запиши красивыми фразами на вечное назидание: отцеубийца. Я счастлив, что мои придворные бдительно охраняют меня от обманщиков, воров, злоумышленников, что мы можем разоблачить их перед людьми невежественными, которые от этого поумнеют, укрепят свою верность. А ты, вероломный, сам сознавшийся в своих грехах, ступай отсюда вон!

Д о н - К и х о т  с опущенной головой, дрожа всем телом, идет к воротам. Раздаются смешки, сначала единичные, потом уже хохочут без удержу все, а когда он скрывается за воротами, ему продолжают кричать вслед.

Г о л о с а. Вор, обманщик, швиндлер!

— Швиндлер!

Л у с и н д а (отходит в сторону, рыдая, прислоняется к стене). Сеньор рыцарь! Милый сеньор, настоящий рыцарь!

Картина третья

На террасе замка на другой день после изгнания Дон-Кихота. Воскресное утро. Сверкающий красками солнечный день поздней осени. При открытии занавеса  ю н о ш и  и  д е в у ш к и  несут украшенные лентами подарки в покои молодоженов. С л у г и  с трудом волокут большую дорожную корзину, бросают ее у дверей. Из часовни замка доносится хоровое пение.

П е р в ы й  с л у г а. Сколько свадебных подарков… А эта корзина, если б она была даже с навозом, и то полегче было бы.

Корзина скрипит.

В т о р о й  с л у г а. Подношения крестьян. Сборщики налогов выжали из них.

Оба уходят.

Крышка корзины поднимается, выглядывает  С а н ч о  П а н с а. Услышав шаги, снова прячется, вздыхает. Вбегает взволнованная  Д у л ь с и н е я. На ней богато расшитое атласное шуршащее платье, на голове высокий убор, с него ниспадает кружевная вуаль… Дульсинея подходит к столу, отламывает кусочек от приготовленного на тарелках угощения, ест.

Д у л ь с и н е я (напевает).

Прижму его к своей груди,

Красавца мужа моего!

Мы оба молоды еще!..

Тара-ра бум!

Та-ра!

Судьба его всем одарила,

Вином и табаком!

В любви горяч он…

Тара бум!

Та-ра, та-ра, та-ра!

О пресвятая дева! Сколько пения! Все кругом расцвечено: золотое, желтое, синее! Прохладная ласка бархата, шелка, и как хорошо по-мужски пахнет кожа! (Подбегает к парапету.) И все это мое? Избавь меня от искусителя, о боже! Безумец ушел, я осталась тут с карманным воришкой… Он-то теперь никто, а я все еще Дульсинея! Кто же я такая в действительности? Альдонса Лоренсо, лучше всех умеющая распутать пряжу, остричь самую неподатливую овцу, так чисто провеять пшеницу, чтоб каждое зернышко было одно к одному? Или… все-таки?.. (Выходит на середину сцены.) Может, я в самом деле Дульсинея Тобосская? Все эти мольбы и причитания обращены ко мне? И я должна поверить лести, преклонению, восторгам, всему, что вот уже много лет этот умалишенный пишет в письмах, передает через посланцев и всякими другими способами. (Бежит на авансцену.) О господи! А вдруг полоумный прав? Альдонсы нет, есть Дульсинея! И его сердце запуталось в сетях моей красоты? Кто в этом разберется? Пресвятая дева! Неужели я действительно так хороша? Скажи, мадонна, только правду скажи! Моя талия, как стебель лилии? Раньше, когда я несла полную бадейку, говорили, что поясница у меня красиво колышется! А теперь я хожу, как герцогиня? Вот так. (Прохаживается.) И смогу ли я быть в любви, как это здесь полагается, кокетливой и холодной, строгой и влюбленной? Неужели я прекрасна, как башня, нежна, как телка, свежа, как миндаль? Возможно ли, что я… что я могу быть Дульсинеей? (Восторженно кружится по сцене.)

Л ж е - Д о н - К и х о т  спускается по лестнице, на нем темно-зеленый бархатный камзол, усы, как у кота.

Л ж е - Д о н - К и х о т. Чего ты тут крутишься, вертишься, бездельница? Герцогиня кур, гусей, уток! Все забегались, тебя разыскивая, старикан герцог прямо с ног сбился! (Замечает появившегося герцога.) Дай мне свою белоснежную ручку, о Дульсинея! (Грубо притягивает ее к себе и обнимает.) Быстрокрылый корабль пришел в порт. Могу вам признаться, ваша светлость, что наше венчание — прекраснейшее мгновение моей жизни! Разрешите повторить вам это, чтоб не забылось для истории… Красный луч скользнул по алтарю… Нежные голоса дев, как мост между небом и землей… Во взгляде моей Дульсинеи невысказанное, несказанное обещание. В этот момент, в это мгновение наши души соединились. Часы пробили четверть. Бим-бам…

Слышится мелодия романса, приветствующего молодых.

Г е р ц о г (жестом приглашает сесть). Ну-с, Дульсинея?

Долгая пауза.

Л ж е - Д о н - К и х о т. Отвечай… гусыня!

Д у л ь с и н е я. И все же я не Дульсинея…

Г е р ц о г (не расслышав). Что?

Лже-Дон-Кихот толкает ее в бок.

Д у л ь с и н е я. Нежные девы… луч… души… наши души… (Плачет.)

Г е р ц о г. Благородный цветок сжимает свои лепестки от слишком горячего солнечного луча. Плачь, дочь моя!

Л ж е - Д о н - К и х о т. Это она, Дульсинея! Благородный цветок, стыдливо складывающий свои лепестки…

Г е р ц о г. Вы теперь супруги! Обними ее, рыцарь!

Лже-Дон-Кихот притягивает к себе Дульсинею.

Г е р ц о г. Так! С благоговением и целомудренной скромностью! Ты свободна от злых чар, дочь моя! Призрак покинул твое сердце! Правда, девочка?

Лже-Дон-Кихот толкает Дульсинею в бок.

Д у л ь с и н е я. Должно быть… (Лже-Дон-Кихоту.) Сними с моей шеи костлявую ручищу!

Г е р ц о г. Щебетание жаворонка, свадебное волнение! (Понижая голос.) Придет ваша брачная ночь, обязательно наступит, вы ведь долгие десять лет постились.

С а н ч о (высунувшийся наполовину из корзины). А я ни одной минуты не хочу больше ждать! Что за радость, на свадьбе сидеть голодным. (Подбегает к Лже-Дон-Кихоту, бросается на колени.) Здесь я, ваша милость, дорогой сеньор рыцарь, со всей скоростью ослиных ног примчался сюда. Не впускали меня, я и пробрался, как сумел. Неужто мне не попировать на свадьбе хозяина? Хоть и платит он мне, как господь бог верующим, вселяя в них надежды! По приказу вашей милости я и в Тобосо был…

Г е р ц о г. Встань, поднимись с колен, верный оруженосец! Твоя госпожа Дульсинея Тобосская здесь, рядом со своим супругом!

С а н ч о (обходит вокруг Дульсинеи). Высокородная сеньора Дульсинея! Да, вы теперь настоящая сеньора! Юбка в обручах, волосы убраны, следа не осталось от овечьих ножниц! Клянусь, что все в вас даже получше, чем у самой знатной арагонской сеньоры. Разрешите мне вас немножко пощупать, уж не с того ли света вы явились? Нет, по форме и запаху вы настоящая. Наконец мой сеньор рыцарь ухватил фортуну за хвост… (Смотрит на Лже-Дон-Кихота.) Но ведь это… (Вздрагивает.) Ваша милость не ваша милость!.. Сеньор рыцарь не сеньор рыцарь… Глаза, лицо, нос — все точно такое, и все же не такое! Нет! Нет! Не признаю! Призываю в свидетели святого Мартина{66}, который отдал бедным половину своего плаща, — другая половина ему самому была нужна, — этот Дон-Кихот не Дон-Кихот!

Л ж е - Д о н - К и х о т (спокойно). Этот Санчо Панса не Санчо Панса!

Г е р ц о г (вскакивая с места, показывает на себя). А я-то все-таки герцог? (Дульсинее.) И эта дама — Дульсинея!

Санчо обрадованно кивает головой.

И этот рыцарь — Дон-Кихот! (Хлопает в ладоши.)

Вбегают  с л у г и.

(Показывая на Санчо.) Посадите вот этого обратно в корзину и спустите вниз по лестнице, пусть пересчитает боками все семьдесят ступеней!

Слуги хватают Санчо, тащат его к лестнице.

С а н ч о (отбиваясь). Этот вывихнутый болван не Дон-Кихот, это тыквенная плеть, а не Дон-Кихот! Он даже как обманщик, как подражатель не годится! Вошь он! Клещ!

Слуги сбрасывают его с лестницы.

Г е р ц о г. Порядочек! Теперь все ясно! К познанию истины часто ведут кривые дорожки. Но цель одна — правда… И право! (Хлопает в ладоши.) Музыку!

Под управлением  у ч и т е л я  п е н и я  входят  т р и  м у з ы к а н т а: флейтист, бандурист и тамбурист, начинают играть свадебную величальную песню в честь новобрачных.

А теперь предадимся блаженству и усладим слух упоительной музыкой.

Л ж е - Д о н - К и х о т. Теперь вы, ваша светлость, своими глазами видели, своими ушами слышали, на что способно в наши дни колдовство. Этот тип, воплотившийся в образе Санчо, — я его сразу по запаху узнал, это не Санчо, от него серой несет — этот тип не что иное, как скупщик краденого и завсегдатай севильского борделя под вывеской «Мерлин».

Г е р ц о г. Забудем это чертово логово «Мерлин»! Обнимитесь! Я хочу вас видеть такими, как позднейшие поколения смогут увидеть вас лишь на гравюрах… Прижмитесь друг к другу теснее.

Лже-Дон-Кихот и Дульсинея неохотно обнимаются.

Вы достойны кисти старика Тициана! Кротость, чистота, обаяние. А теперь давайте поговорим о будущем.

М у з ы к а н т ы, низко кланяясь, уходят.

Л ж е - Д о н - К и х о т (с интересом). Правильно! О будущем!

Г е р ц о г. Увековечим этот момент! (Хлопает в ладоши.) Летописца сюда!

Л ж е - Д о н - К и х о т (толкает Дульсинею). Бросайся перед ним на колени!

Дульсинея становится перед герцогом на колени.

Г е р ц о г (гладит ее подбородок). Сочный кадисский персик. Дайте вдохнуть ваш аромат! (Нюхает.) Куда к черту задевался летописец? (Подходит к парапету.) Эй, ты! Летописец!

Д у л ь с и н е я. Теперь можно готовить кошельки. Только ты не воображай, от меня несколькими реалами не отделаешься.

Г е р ц о г (прыгая, как козел). Эй-эй!

Д у л ь с и н е я. Слышишь, что я тебе сказала?

Л ж е - Д о н - К и х о т (грубо). Заткнись! Хочешь все испортить?

Вбегает  л е т о п и с е ц  со свитком пергамента в руках.

Г е р ц о г. Сядем.

Летописец садится, расстилает перед собой пергамент, готовит перо. Остальные остаются на ногах.

Пиши!.. Чтоб народ и последующие поколения помнили, чем кончился роман Дон-Кихота.

Л ж е - Д о н - К и х о т (потирая руки). Уши мои не слышат, глаза мои не видят, не слышу, не вижу! Дальше!

Г е р ц о г. «В соответствии с нашим высочайшим волеизъявлением объявляем Дон-Кихота Ламанчского, рыцаря, холостого, и Дульсинею Тобосскую, девицу, соединенными навеки по законам божеским и людским брачными узами, а этот торжественный день — днем радости нашего двора! В честь этого события приказываем каждый год в этот день трубить на всех бастионах нашего замка, даже на самых дальних, в фанфары. Обязую всех своих наследников, всех степеней и колен, на веки вечные подчиняться этому приказу. Vale»[3].

Летописец. …На веки вечные. Vale.

Л ж е - Д о н - К и х о т (нервно оглядывается). Vale…

На бастионах трубят фанфары. Летописец посыпает пергамент песком и протягивает его герцогу, который в свою очередь передает его Лже-Дон-Кихоту, уставившемуся на него в оцепенении. Долгая пауза.

Д у л ь с и н е я. Наши сердца переполнены благодарностью, на глазах у нас слезы, ком подкатывает к горлу… мы благодарим!..

Лже-Дон-Кихот толкает ее в бок — хватит, мол.

Благодарим вашу светлость! Vale.

Л ж е - Д о н - К и х о т (делает шаг к герцогу). Благодарю от имени странствующего рыцарства, от имени английских пэров и от… как их там?.. — от тринадцати из Франции{67}. Но…

Г е р ц о г (сияющий). Но?..

Л ж е - Д о н - К и х о т. Я могу черпать мысли лишь из моего смертного мозга, но думаю и считаю, что вслед за солнечными лучами с неба засияет лучезарный свет земного солнышка.

Г е р ц о г. Что ты говоришь, рыцарь? Не понимаю.

Л ж е - Д о н - К и х о т (мнет в руках головной убор с перьями). Земные солнышки… Иначе говоря, золотые… Я хочу сказать, завещание…

Г е р ц о г. Завещание?

Л ж е - Д о н - К и х о т. Раньше оно называлось духовной.

Г е р ц о г. Какое ты имеешь отношение к моему завещанию?

Л ж е - Д о н - К и х о т. Когда мне передавали ваше приглашение, в нем было сказано: явись, благородный рыцарь, к герцогу, который хочет осветить лучами золотых талеров мрак твоего земного бытия. Добродетель его светлости вознаградит доселе ненагражденную добродетель…

Г е р ц о г (пораженный). Я считал наградой свадьбу, узы Гименея.

Л ж е - Д о н - К и х о т. Вот эту?

Г е р ц о г. Да. Высшей наградой. Торжественные звуки фанфар войдут в историю, это тоже должно вас радовать.

Л ж е - Д о н - К и х о т. А приглашение?

Г е р ц о г. Какое приглашение?

Л ж е - Д о н - К и х о т. А обещание?

Г е р ц о г. Какое обещание?

Л ж е - Д о н - К и х о т. Понимаю. Ваша светлость хочет испытать мое верное сердце. Но я все же хочу посмотреть на завещание.

Д у л ь с и н е я. Нам ведь тоже, сеньор герцог, надо между собой рассчитаться, я этому типу вовсе не доверяю.

Г е р ц о г. Так для тебя это не самое главное? Бракосочетание, самое важное таинство? Что ты смог наконец заключить в свои объятия ту, к которой так давно стремился?

Л ж е - Д о н - К и х о т (без обиняков). Да на черта мне все это. Меня маленькие солнышки к себе влекут! В них и свет и музыка!.. Выкладывайте, ваша светлость, что там у вас в завещании.

Г е р ц о г. Солнышки закатились.

Л ж е - Д о н - К и х о т. А земли?

Г е р ц о г. Залежались.

Л ж е - Д о н - К и х о т. Стада? Отары? Табуны?

Г е р ц о г (кричит). Разбежались!

Л ж е - Д о н - К и х о т (угрожающе наступает на герцога). Вы, может, и придурок, денег у вас для этого хватает, а я живу тем, что у других выпрашиваю, выжимаю, выманиваю! Vale! Даром я здесь столько трудился? (Трясет герцога.) Зачем я наизусть учил всякую дрянь, к чему мне все это? Чтоб кончить жизнь в сермяге, на соломе, чтоб меня клопы живьем жрали? Вы что вообразили, что я мед ел, что за нектар и амброзию взял за себя эту потаскушку, которая ни моему телу, ни моей душе не нужна? Кто я вам тут? Шут гороховый?

Д у л ь с и н е я (набрасывается на него). Ах ты дрянь, висельник, прощелыга! Как ты смеешь своим поганым языком произносить мое незапятнанное имя? (Отталкивает Лже-Дон-Кихота, бросается перед герцогом на колени.) Не давайте ему ни реала, ваша светлость! Отдайте деньги мне! Мне одной! Моим сиротинкам!

Л ж е - Д о н - К и х о т (хватает герцога за горло). Выкладывай монету!

Г е р ц о г (задыхаясь). Караул! На помощь! Убивают! Грабят!

Вбегают  с т р а ж и, хватают Лже-Дон-Кихота, тот отбивается.

Л ж е - Д о н - К и х о т. За это я с тобой еще посчитаюсь, старикан! И этой паскудной девке помогу в преисподнюю отправиться!

Г е р ц о г. В темницу его, туда, где страдал невинный!

Л ж е - Д о н - К и х о т. Меня? Да ты знаешь, кто я? Со мной так обращаться, с Хинезилло, председателем севильского ученого общества?

Во время потасовки одежда на обманщике порвалась, на голой груди видно клеймо палача. Возгласы ужаса.

Г о л о с а. Санбенито{68}!

— Клеймо палача!

О б м а н щ и к а  уводят.

Появляется  В и в а л ь д о.

В и в а л ь д о (склонив на грудь голову, очень серьезный). Ваша светлость! Правда торжествует. (Долгая пауза.) Мне с самого начала показалось, что этот злодей самозванец, что ему место в тюрьме. Хотел себе присвоить права настоящего Дон-Кихота!.. Молю вашу светлость вернуть доброе имя и честь странствующего рыцаря Дон-Кихоту Ламанчскому. Покорнейше прошу вас послать за ним достойных людей, вернуть его в замок, посадить за свадебный стол!

Г е р ц о г. Тонко проводишь различие, Вивальдо! В этом мы с тобой схожи. Оба человечны! Пусть исполнится твое желание! Все мы люди, все мы человеки, каждый из нас может ошибиться! Владыка время рано или поздно открывает нам истину. Пройдет десять, двадцать, пятьдесят лет, какое это имеет значение, когда оглядываешься назад? А наперед кто может быть уверен? Кто может себя обеспечить? Прошу тебя, отправь посланников, чтобы как можно скорее восстановить попранную справедливость! А ты, Дульсинея, останься. (Щекочет ее.) Ах ты, сочный персик кадисский! Скоро прибудет твой рыцарь, настоящий!

Д у л ь с и н е я. Хватит с меня! Не нужны они мне, ни настоящие, ни поддельные! За кого вы меня тут принимаете? Насквозь я вас вижу. «Настоящий», «не настоящий»… И с таинствами играть не положено. Других дур себе ищите, а с меня хватит! Прощайте! Vale!

Картина четвертая

Спальня старого дома в Ламанче. Стены заплесневевшие, желтовато-серого цвета. Справа под аркой дверь, окна с решетками на заднем плане закрыты портьерами. Слева кровать под балдахином. На стенах ржавое оружие, почерневшее изображение святой. В нише горит факел. Сцена погружена в полутьму, раннее утро. Слышится пение петуха. Д о н - К и х о т  откидывает полог кровати, выглядывает из-за него. Он стал еще более старым и худым, не сгибая шеи, крутит головой, прислушивается. Снова кричит петух.

Д о н - К и х о т. Ты звал меня, петух? (С надеждой.) Хочешь мне что-то сказать, рыцарь со шпорами? (Вылезает из кровати, надевает штаны, шлепанцы.) Вот и я. (Выходит на авансцену.) Ваша светлость! Что-то я не слышу повторного зова фанфар! (Напряженно прислушивается.)

Пение петуха.

(Радостно, с облегчением.) Значит, все-таки призыв был обращен ко мне? Санчо, Санчо, не слышишь? Воском, что ли, заткнули тебе уши?

Открывается дверь, торопливо входит  Л у с и н д а.

Л у с и н д а. Ваша милость звала? Вы проснулись? И даже с кровати встали?

Д о н - К и х о т. Своими ногами. Ты чему удивляешься?

Л у с и н д а. Я рада, рыцарь. Мое сердце наполнилось счастьем! Столько дней вы лежали недвижимо.

Д о н - К и х о т. Как — недвижимо?

Л у с и н д а. Сомкнув глаза и уста.

Д о н - К и х о т. Зима остается зимой, пока не придет весна.

Л у с и н д а. Надо сказать священнику, чтоб он не торопился сочинять похоронную речь.

Д о н - К и х о т. Какую похоронную речь? (Пауза.) Скажи-ка мне лучше, ночь сейчас или рассвет?

Л у с и н д а. Рассвет! Раннее утро! (Открывает занавеску.) На небе расцветает заря. (Радостно.) Пойду сообщу всем отрадную весть!

Д о н - К и х о т. Подожди. (Берет ее за руку.) Какие у тебя теплые руки!

Л у с и н д а. Земля тоже теплая, сеньор рыцарь. Ее тепло проникает через мои ступни в сердце, а от сердца разливается по всему телу. Вот так-то.

Входит  С а н ч о  со свечой в руках, подносит руку к глазам.

С а н ч о. Здесь уже дневной свет? (Задувает свечу.) Ваша милость!

Д о н - К и х о т. А ты думал, это мой призрак?

Санчо быстро осеняет себя крестом.

(Смеется.) Я очень проголодался.

С а н ч о. На самом деле или следуя рыцарским законам?

Д о н - К и х о т (строго). У меня в животе бурчит.

С а н ч о. Если вы это серьезно, я могу вам предложить вчерашнего супа.

Д о н - К и х о т. Намекаешь, что у меня нет зубов? Эти постоянные разговоры о супах!

С а н ч о. Ах, сеньор кабальеро! Если б под карнизом вместо голубей гнездились молочные поросята, мы сейчас закусили бы жареной свининкой.

Л у с и н д а. Сейчас принесу суп. (Уходит.)

Д о н - К и х о т. Она не служанка! Она цветущая веточка, молоденькая герцогиня…

С а н ч о (строго). Опять за свое, сеньор кабальеро!

Д о н - К и х о т. Даже этой маленькой радости хотите меня лишить? Алмаз становится камнем, герцогиня — крестьянкой? Хуже нет волшебников наизнанку, призывающих к трезвости. Скажи, Санчо, зачем нам такая жизнь, где все осязаемо, где каждый предмет имеет свою форму и материю, где за действительностью нет другой действительности, которую некоторые называют будущим, другие надеждой, а кто и перспективой?

С а н ч о. Правильно говорите, ваша милость! Жена уж и то мне все уши прожужжала: не хочет она быть перспективой оруженосца, чей рыцарь потерял свое имение и свои мечты! Какие заработки могут из этого получиться?

Дон-Кихот удивленно поднимается с места. Вбегает  Л у с и н д а.

Л у с и н д а. Сеньор кабальеро! Прибыла сеньора Дульсинея! Во дворе у вас дожидается. Пока она к нам в горку лезла, раскраснелась вся, щеки, как лососина.

Д о н - К и х о т (подпрыгивает на одном месте). Донья Дульсинея? Ты сама видела? Не игра ли воображения? (Рассматривает себя в зеркало, переступая с ноги на ногу.) Санчо, подай кольчугу! Подай наколенники, налокотники и все остальное! Копье мое начищено? На шлем перо прикреплено?

Л у с и н д а. Она, верно, узнала, что ваша милость больны, в постели…

С а н ч о. Было бы, пожалуй, лучше, если б ваша милость забралась под одеяло.

Д о н - К и х о т. Она пришла к больному, пусть увидит больного, так?

С а н ч о. Так! Так! Пусть опечалится ее сердце. Для посетителей больных нет лучше награды, как радоваться собственному милосердию.

Д о н - К и х о т (ложится одетый в постель, натягивает на себя цветное шерстяное одеяло. Лусинде). Введи ее и будь с ней любезна.

Л у с и н д а  выходит.

Что мне сказать ей, Санчо? Как обратиться? Где найти слова?

С а н ч о. Стоните по временам.

Открывается дверь. Входит  Д у л ь с и н е я, вся в черном, в руках плетеная корзинка. За ней чинно идет  Л у с и н д а.

Д у л ь с и н е я (тихо и смущенно). Доброе утро. (Санчо.) Где твой хозяин?

Санчо показывает на кровать.

Говорят, он уже ближе к небу, чем к земле.

С кровати доносится стон.

Говорят… (На цыпочках подходит к кровати.) Я пришла к тебе… Ты меня слышишь? Прощаясь с тобой навеки, я должна тебе сказать, что стыжусь всей этой комедии там у герцога… Не отвечаешь?

Стон.

Я принесла тебе — вон в той корзинке — жареного каплуна и маринованные маслины!

Дон-Кихот внезапно садится в постели.

О боже! (Крестится.) Душа взмыла ввысь!

Дон-Кихот так же внезапно падает на подушку.

У него всегда душа ввысь взмывала… так говорят.

Санчо осторожно ставит корзину рядом с кроватью. Дон-Кихот то и дело высовывает руку из-под одеяла, тянется к корзине.

Говорят, что прекрасная душа любит пребывать в дрянненьком теле. (Лусинде.) В общем, это довольно глупо, не успеешь опомниться, а душа и улетела! (Подходит ближе к кровати.) Может, и с тобой так будет, бедняга? Для этого разве пришла я к тебе из Тобосо, не жалея ни времени, ни трудов?

С а н ч о. Вот я и говорю тебе, донья, что после такого длинного пути и отдохнуть не мешает. Прошла бы ты туда, в комнату для гостей, а я налью в таз свежей воды, чтобы поплескаться тебе вдосталь, пыль дорожную смыть. А потом, свеженькая, чистенькая, вернешься сюда, к сеньору рыцарю, которого к тому времени, может, и поднимет на кровати, и даже посадит эта самая душа, о которой ты только что рассуждала.

Д у л ь с и н е я. Что ж, это ты дело говоришь.

Все уходят. Не успевает закрыться дверь, как Дон-Кихот выскакивает из постели, хватается за корзинку, дрожащими руками поднимает крышку, нюхает.

Д о н - К и х о т. Жареный каплун! (Нюхает.) Маринованные маслины! (Нюхает.) О музы блаженства для моего обоняния, для моего нёба! Кто там?

Входит  С е р в а н т е с, высокий мужчина, весь в черном, одна рука неподвижно висит вдоль тела.

С е р в а н т е с. Добрый день. (Пауза.) Я опоздал?

Д о н - К и х о т. Вам кого?

С е р в а н т е с. Заговорил все-таки!

Д о н - К и х о т. Только родственные души называют друг друга на «ты».

С е р в а н т е с. Я тебе родственник.

Д о н - К и х о т. С какой стороны?

С е р в а н т е с. По восходящей линии.

Д о н - К и х о т. У виселицы тоже есть восходящая линия. Что вам надо? Не сборщик ли вы налогов? У меня не уплачено. Насколько мне известно, святого Георгия{69} освободили от налогов, когда ему удалось убить дракона.

С е р в а н т е с. Убивать драконов — дело частное. Что касается сбора налогов, то я когда-то этим занимался.

Д о н - К и х о т. Как ваше имя?

С е р в а н т е с. Сервантес.

Д о н - К и х о т. Мне оно кажется знакомым.

С е р в а н т е с. Я твой создатель, сын мой.

Д о н - К и х о т (садится). Хорошо! Очень хорошо! Мой создатель! Превосходно! (Строго.) И не тыкай меня! Денег все равно не получишь, терпение у меня на исходе, ступай себе с богом!

С е р в а н т е с. Не понимаешь? Это я тебя выдумал!

Д о н - К и х о т. Пошутили, и хватит, сеньор. Может быть, будущие поколения…

С е р в а н т е с. Вижу, ты упрям. Но и этим качеством ты обязан мне. Слушай внимательно, сейчас объясню.

Д о н - К и х о т. Вам нечего объяснять мне, сеньор. Что вы меня сотворили? Что вы меня выдумали? Пусть так! А еще что? Что повесили мне на пояс ржавый меч? Дали мне щит, сквозь который и швейная игла пройдет насквозь? И послали с таким снаряжением завоевывать мир? Зажечь в темноте факел? Ты это сделал, ты! И еще вложил в мою душу блуждающий огонь, навязчивую идею справедливости! С таким-то телом!..

С е р в а н т е с. Вот об этом я и хочу с тобой поговорить…

Д о н - К и х о т. Может ли быть бесстрашной рука, похожая на кочергу! Неутомимыми ноги, похожие на ноги кузнечика! А мое неукротимое сердце поднимало такие водовороты, каких не бывает и на реке Тахо! Вы хитрили и выставили меня на посмешище, чтоб в лицо и за моей спиной хохотали сотни и тысячи глупцов, смеялись над безумцем, хоть он и не безумец, просто в нем столкнулись бессмертие и то, что обречено на гибель.

С е р в а н т е с (поникнув головой). Я хочу все это исправить.

Д о н - К и х о т (подлетает к столу, хватает Сервантеса за руку). Исправить? Слушаю, отец!

С е р в а н т е с. Я в тяжелом положении, сын мой. Пойми меня. Ведь ты — это я. Моя судьба печальней, чем ты думаешь. Жена меня бросила, дочь загуляла. А меня теснят, преследуют… Литературой не проживешь. При дворе обо мне распространяют злобные слухи. Сплетничают и клевещут. И это делают мои коллеги! Везде конкуренция! И круговая порука! И везде Лопе де Вега. На сцене театров, в издательствах, везде безраздельно господствует он!

Д о н - К и х о т. Где этот халтурщик? Я снесу ему голову!

С е р в а н т е с (устало). Не стоит. Писатель он не плохой, только души у него нет. Знаешь, как он назвал мою книгу о твоих приключениях? Собранием глупостей. (Закрывает ладонями лицо.) Кто же тогда поймет, если уж и он не понял? (Решительно смотрит на Дон-Кихота.) Я пишу теперь второй том и должен закончить с тобой, сын мой.

Д о н - К и х о т (сияющий). Начинаю понимать ваши намерения, отец. Хотите меня возвысить. Так?

С е р в а н т е с. Удовлетворяя желания издателей и читателей…

Д о н - К и х о т. Слушаю и ликую сердцем.

С е р в а н т е с. Ты вернулся домой, примирившись, и исповедуешься священнику…

Д о н - К и х о т (мечтательно). Исповедуюсь?

С е р в а н т е с. Это из-за церковной цензуры. Потом пишешь прощальное письмо королю…

Д о н - К и х о т. Королю?

С е р в а н т е с. Из-за придворной цензуры.

Д о н - К и х о т. А потом?

С е р в а н т е с. Больше ничего. Ты умрешь.

Д о н - К и х о т. Я? (Выпрямляется, смотрит в глаза Сервантесу.)

С е р в а н т е с. Да. По авторскому замыслу.

Д о н - К и х о т. Ложный замысел. Я не умру.

С е р в а н т е с. Как ты смеешь?

Д о н - К и х о т. Нет и нет!

С е р в а н т е с. Берегись, я могу покончить с тобой одним росчерком пера! Ты моя собственность! Мой авторский вымысел.

Д о н - К и х о т. Плевать мне на вымыслы! Или у тебя мозг размягчился и ты забыл, что в один прекрасный день твое творение начало жить, вышло из каменного века и ты потерял над ним власть! Так и со мной случилось.

С е р в а н т е с. Замолчи! Я тебе запрещаю… Безумец!

Д о н - К и х о т (срывает со стены меч). Вон отсюда! (Размахивает мечом над головой Сервантеса.)

С е р в а н т е с. Караул! Спасите!

Вбегают  Д у л ь с и н е я, Л у с и н д а, С а н ч о.

Дон-Кихот перестает размахивать мечом и хохочет.

С а н ч о. Какой вы прыткий, сеньор рыцарь! Опять стали прежним.

Д о н - К и х о т (высоко поднимая меч). Прежним безумцем?

С а н ч о. Которому нельзя отказать в мудрости…

Д о н - К и х о т. Правильно. (С глубоким поклоном, Дульсинее.) Сеньорита! Я знал, что наступит день, когда ты по доброй воле придешь ко мне, когда твои божественные ножки переступят мой порог. Разреши мне губами коснуться твоей одежды. (Целует подол ее платья.)

Д у л ь с и н е я (смущенно). Добрая душа! Я всегда чувствовала, что вы настоящий, а когда отрицала это, то сама была не настоящая. Я должна вам это сказать.

Пока Дульсинея говорит, Дон-Кихот снимает со стены шлем Мамбрина. Санчо молча собирает все рыцарские доспехи, помогает своему хозяину одеваться.

Д о н - К и х о т. Благослови меня, Дульсинея.

Д у л ь с и н е я. Значит, снова в путь?

Д о н - К и х о т. А разве может быть иначе? Я и теперь в пути. Благослови меня.

Д у л ь с и н е я. Наклонитесь чуть-чуть. (Берет двумя руками голову рыцаря, притягивает к себе и целует в лоб.) Буду молиться пречистой деве… (Всхлипывает.) Когда вы вернетесь, мой добрый сеньор?

Д о н - К и х о т. Через сто лет, через тысячу, не знаю. Но я всегда буду с тобой. (Идет к двери.) Прощайте! (Останавливается.) А корзина? (Возвращается, берет корзину.) Мы еще встретимся! (Уходит.)

С а н ч о  П а н с а  идет вслед за Дон-Кихотом, остальные стоят понурившись. Долгая пауза. Снаружи слышится звук фанфар, шум. Входит  В и в а л ь д о  в придворном костюме.

В и в а л ь д о (громко). Мир всем! От имени его светлости герцога приглашаю благородного рыцаря Печального Образа… (Смотрит вокруг.) Его нет? Нет нигде? Он изменил нам?

С е р в а н т е с. Нам он, может, и изменил, но самому себе остался верен. Он теперь стал самостоятельным.

З а н а в е с.

Эндре Фейеш

КЛАДБИЩЕ РЖАВЧИНЫ{70}

Драма в двух частях

Перевод Т. Воронкиной.

Действующие лица

П и с а т е л ь.

Я н о ш  Х а б е т л е р - с т а р ш и й.

Я н о ш  Х а б е т л е р - м л а д ш и й.

М а р и я  П е к.

Г и з и к е.

Э с т е р.

Х а й н а л к а.

И ш т в а н  Х и р е ш.

М и к л о ш  С у х а.

Д ё р д ь  З е н т а и.

З е н т а и - с т а р ш и й.

Э р в и н.

Ш а н д о р  Ш е р е ш.

Ж е н а  Ш е р е ш а.

Д я д ю ш к а  Р е й х.

К а т о  Р е й х.

Ю л и  Ч е л е.

С ё р м.

К а п и т а н  В и л ь м о ш  М а т ь я ш.

А д в о к а т  К о л и ш.

И ш т в а н  К а л а у з.

Э н д р е  К ю в е ч е ш.

А н н а  К ю в е ч е ш.

Б е л а  Ш а п а д т.

Б е л а  С ю ч.

Ш т а д и н г е р — резчик по камню.

П и р о ш к а  Ц и р а.

К а б а т ч и к.

М а с т е р.

Р ы ж и й  Г р а ф.

В р а ч, п о л к о в н и к  полиции, п р а п о р щ и к, ц ы г а н к а, с е с т р а  м и л о с е р д и я  О р ш о й я — монахиня, к е л ь н е р, ф о т о г р а ф, р а б о ч и е, с о л д а т ы, п о л и ц е й с к и й, п о с е т и т е л и  кухни для бедняков, п о с е т и т е л и  кабачка «Арфистка», с а н и т а р ы, д в о р н и к, А г а т а, т р у б а ч, м у з ы к а н т ы, д а м а, п а с т о р, ж е н щ и н а.

Часть первая

Картина первая

Свалка железного лома — обнесенный каменной стеной двор позади складского помещения. Когда поднимается занавес, на сцене тишина. П и с а т е л ь  стоит в одиночестве и наблюдает. В следующую минуту входят  р а б о ч и е, все еще оглядываясь на кого-то за сценой.

М а с т е р. Он убил человека, черт его подери! (Достает сигарету.)

П и с а т е л ь (дает огонька мастеру). Убитый тоже работал здесь?

М а с т е р. Нет, в первый раз объявился. Он привез сырье.

Р ы ж и й  Г р а ф. Ну, теперь Яни достанется по первое число.

П и с а т е л ь. Если докажут, что он убил умышленно, долго не видать его желтым глазам вольной жизни.

Р ы ж и й  Г р а ф (удивленно). Желтым? С чего вы взяли? У него голубые глаза… не то зеленые… Когда ему стружка попадала в глаз, всегда я вытаскивал. Насмотрелся вдоволь.

М а с т е р (пожимает плечами). С юридической точки зрения это не важно. Прокурору все равно, какие глаза у убийцы, голубые, как незабудки, темные, как ночь, или зеленые, точно море. И мертвому тоже безразлично.

Р ы ж и й  Г р а ф. Яни не убийца. Бывает, накричит, обидит человека, а потом самому же и совестно. Да ты ведь это знаешь.

М а с т е р (кивает в знак согласия). Знаю. Этот тип покончил с собой. Сам разбил себе башку… Расскажи эту сказочку в милиции, а то они, не дай бог, подумают, что дело нечисто.

Р ы ж и й  Г р а ф. Не знаю, как это вышло. Пусть лучше сам обо всем расскажет.

Р ы ж и й  Г р а ф  снова возвращается к прерванной работе. М а с т е р  уходит вместе с ним.

П и с а т е л ь (оставшись один, тихо). Яни отказался говорить. Он упорно отмалчивался. (Небольшая пауза.) Но мне хотелось раскрыть его тайну. Я просмотрел все материалы следствия. Убит был его зять. Тогда я принялся изучать жизнь семьи Хабетлер. Беседовал со многими людьми, в моем блокноте росло число исписанных строк, новых имен. И под конец я побывал у него самого в тюрьме на улице Марко{71}.

Картина вторая

Тюрьма на улице Марко. Я н и  Х а б е т л е р - м л а д ш и й  недоверчиво и выжидающе смотрит на  П и с а т е л я: он видит его впервые в жизни. В глубине сцены тюремная решетка.

Я н и. Это вы хотели видеть меня?

П и с а т е л ь. А вы ждали кого-то другого?

Я н и. Чего вам от меня надо?

П и с а т е л ь. Я хочу знать, что произошло на свалке.

Я н и. Я убил человека, только и всего. Протокол я подписал, в остальном мое дело — сторона.

П и с а т е л ь. Вы затеяли опасную игру, это может стоить вам не одного года тюрьмы. Будьте благоразумны. Дома вас ждет семья.

Я н и. Вы адвокат?

П и с а т е л ь. Нет… Но я хочу помочь вам.

Я н и. Какое вам дело до меня?

П и с а т е л ь (заглядывает в блокнот, тихо). Собственно говоря, никакого… Я тоже был на заводе, когда произошла вся эта история.

Я н и. И столько уже накатали об этом?

П и с а т е л ь. Об этом — ни слова. И случай на заводе — единственное, чего я еще не знаю.

Я н и. Единственное?

П и с а т е л ь (кивает). Все остальное я знаю. Мне известна вся ваша жизнь.

Я н и (медленно). Стало быть, вы писака?

Писатель стоит неподвижно, молчит.

(Кричит.) Да распишите хоть на весь свет! Что вы можете знать? Ровным счетом ничего!

П и с а т е л ь (тихо). Не кричите, я не из пугливых. Я знаю вашу семью и всю ее жизнь. Я хочу знать правду: что произошло на свалке?

Яни молчит, Писатель ждет, перелистывая свои записи.

Я н и. Ну, а если я расскажу?

П и с а т е л ь. Тогда я сожгу свои записи и все забуду.

Я н и. А если не скажу?

П и с а т е л ь (смотрит ему в глаза). Тогда напишу все, что знаю о вашей семье, и предам гласности.

Я н и. Вы меня шантажируете?

Писатель молчит.

(Орет.) Делайте что угодно! Сочиняйте! Брешите! Хоть наизнанку вывернитесь! Ничего вы не можете знать, ничегошеньки!

Писатель молчит, листает свои записи.

(Долгое время молчит, разглядывает свои руки, тюремную решетку.) Черт бы побрал эту распроклятую жизнь…

П и с а т е л ь. Если не верите, я могу доказать. (Откладывает свои заметки. Продолжает тихим голосом, как бы рассказывая.)

Сцена постепенно темнеет, исчезают  Я н и  Х а б е т л е р, тюремная решетка.

(Подходит к рампе.) Я проделал немалый путь в прошлое. Ибо эта история действительно тянется издавна, что-то со времен первой мировой войны, когда моего героя еще не было и в помине. (Небольшая пауза.) О долгой войне Янош Хабетлер-старший вынес всего лишь два воспоминания. Иногда за стаканчиком вина он делился ими. Как-то на итальянском фронте мертвец с посинелым лицом и дыркой во лбу вдруг зашевелился. Под убитым солдатом рыл свои ходы крот. Живые сперва побледнели, потом принялись смеяться. О другом случае он рассказывает более серьезно и с долей смущения.

Х а б е т л е р (появляется из глубины сцены и идет к центру). Однажды осенью под вечер сбили вражеский аэроплан. Со страшным треском грохнулся он на землю неподалеку от нас, и из кабины вывалились два пилота. Мы с приятелем осторожно выбрались из леса, бросились к горящей машине и начали стаскивать с пилотов кожаные тужурки. Но тут просвистела шальная пуля… Так почил навеки мой приятель. Распластался на камнях рядом с пилотами. И так же, как они, уставился в хмурое небо. Под ливнем пуль я пополз обратно к лесу, извиваясь всем телом, словно червяк. И молился. Я дал клятву всю жизнь прожить честно.

Свет гаснет. Х а б е т л е р  исчезает, видно только Писателя.

П и с а т е л ь. И этой клятвы он не нарушил.

Пауза. Военный духовой оркестр наяривает задорную песенку: «Печет мама, печет пекарь…»{72}

Весной его перевели в Будапешт. Как-то, получив увольнительную, он зашел в «Зеленый охотник»{73} и здесь познакомился с Марией Пек. Мария Пек была хрупкая, невысокого роста, с крепкой грудью и холодными глазами. Потом они бегали на танцульки каждое воскресенье.

Картина третья

Сад трактира «Зеленый охотник», гремит оркестр. Я н о ш  Х а б е т л е р  в военной форме танцует с  М а р и е й  П е к; на ней черное шелковое платье с белыми манжетами; после танца он проводит Марию Пек к столику, оба садятся.

Х а б е т л е р (вытирает лицо). Я весь мокрый. Спина, грудь — все на мне хоть выжимай.

М а р и я  П е к. А я никогда не потею, поэтому у меня на коже каждое лето выступают пятна. (Поворачивает голову, показывая Хабетлеру свою короткую шею.)

Х а б е т л е р. И правда, пятна. Как медные монетки.

К е л ь н е р (хлопает салфеткой по столику). Что прикажете, господин полковник?

Х а б е т л е р (поворачивается к Марии Пек). Кисленького?

Мария Пек улыбается, кивает.

(Кельнеру.) Принесите кружку пива и триста вина…

К е л ь н е р. Слушаюсь. (Уходит.)

Х а б е т л е р (подсаживается поближе к Марии Пек). Я не боюсь никого и ничего на свете. Всю жизнь терпеть не мог хвастунов. Но что правда, то правда: сам капитан Матьяш хвалил меня за награды. Не хочу сказать, что у других нету наград, и другие были на фронте, но у меня боевой крест Карла, малая серебряная медаль Франца-Иосифа, бронзовая Франца-Иосифа, медаль за боевое ранение{74} (выбирает одну из медалей среди других наград, показывает, даже по голосу чувствуется, что он особенно ею гордится) и военная памятная медаль. Здесь написано: «Pro Deo et Patria». Понимаешь, что это значит?

Мария Пек отрицательно качает головой.

«За бога и отечество», вот что это значит. Когда господин капитан перевел мне, я был очень растроган. (Задумывается.) Очень порядочный, я бы даже сказал, умный человек господин капитан. Но вот меры совсем не знает: пьет не просыхая, просто бездонная бочка.

Мария Пек слушает, рассеянно поправляет гвоздику в волосах.

(Улыбается, подправляет пальцем усы, явно готовится поухаживать; его так тянет к этой девушке, что даже голос у него мягчает.) Я уже говорил тебе, Мария Пек, что ты на редкость ладная девушка? Как ни взгляну, никак не могу оторваться от твоих чудных голубых глаз.

М а р и я  П е к (смотрит на него, тихо). Я беременна.

Х а б е т л е р (пораженный, уставился на нее). Не беда.

Больше он не произносит ни слова. Разглядывает музыкантов, собственные руки, неловко улыбается. Мария Пек поднимает скуластое лицо, смотрит на него холодно, враждебно.

К е л ь н е р (ставит на стол кружку пива и стакан вина). Можно сразу же расплатиться.

Мария Пек берет в руки стакан, запрокидывает голову и медленными глотками выпивает вино. Духовой оркестр замолкает, мелодию продолжает флейта.

Картина четвертая

Кабинет физики. На подставке покрытые ржавчиной аптечные весы. Капитан  М а т ь я ш, сидя на полу, играет на флейте, рядом разбросаны ноты, грязный носовой платок, стоят два подсвечника. Мигающий огонек свечей служит единственным источником света. Матьяш совершенно пьян. В этой сцене я скорее жалею этого больного, терзаемого алкогольным бредом человека, нежели смеюсь над ним. Стук в дверь.

М а т ь я ш (откладывает флейту). Входите все, кому не лень!

Входит  Х а б е т л е р, щурится.

А, это ты! Подойди поближе, садись и слушай! Я выскажу тебе свою последнюю волю.

Хабетлер усаживается на пустой ящик, берет в руки один из подсвечников и с любопытством, выжидающе смотрит на капитана.

М а т ь я ш (болезненным, глухим голосом). Слушай меня, солдат! Наступит пора, когда люди забудут о войне. На улицах появятся ловкие торговцы бананов, по Аллее{75} возобновит прогулки верхом элегантные амазонки. Никто и не вспомнит тогда о море пролитой крови, о бессмысленной смерти. В нашей злосчастной стране перестанут ненавидеть немцев. (Тут он, к сожалению, совсем раскисает и, прервав свою речь, охваченный приступом алкогольного бреда, начинает отвратительно выть, костлявыми руками закрывая лицо.) А я несчастный, достойный презрения человек умоляю тебя, не дай пропасть моей симфонии. (Ползая на четвереньках, лихорадочно собирает ноты.) Сохрани их, солдат, ибо сам я уже не в силах сделать это. (Поднимается, передает ноты, простирает руки к небу.) Я скоро предстану перед богом, а эта симфония вечно будет напоминать венграм о море пролитой крови и бессмысленной смерти. (Падает на колени, переползает на тюфяк.)

Х а б е т л е р (очень жалеет капитана, растроганным голосом). Господин капитан, осмелюсь доложить, я охотно сохраню вашу симфонию, ведь она есть не просит. Я прихвачу ее с собой в Брюгеч к моим приемным родителям, потому что мне все равно надо бы туда наведаться. Дело обернулось так, что мне необходимо жениться, и я покорнейше прошу дать мне отпуск на десять дней.

М а т ь я ш (отыскивает свой грязный носовой платок, постепенно успокаивается). Прошу тебя, друг мой, будь ко мне снисходителен, я и сам не понимаю, как мог до такой степени опуститься. Видимо, это кризис, и дни мои уже сочтены.

Х а б е т л е р (почтительно). Господин капитан еще долго будет жить, вот только, осмелюсь заметить, вина и палинки{76} надо бы потреблять поменьше.

М а т ь я ш (помолчав). Ну, ступай, Янош Хабетлер, отправляйся и забери с собою мою симфонию. Женись и будь счастлив. (Отворачивается, чтобы скрыть слезы. Опять принимается играть на флейте.)

Х а б е т л е р  аккуратно складывает ноты, засовывает их в карман, отдает честь и выходит.

Картина пятая

Квартира адвоката Колиша. А д в о к а т  сидит за письменным столом и курит сигару. Входит  Х а б е т л е р, в руках у него фуражка и ноты.

К о л и ш (рассеян, мысли его витают где-то далеко). Садись.

Хабетлер садится.

Стало быть, рота исчезла. Твоя супруга со свойственной ей очаровательной манерой сообщила что-то в этом роде.

Х а б е т л е р. Так точно, господин адвокат, именно так обстоит дело. Мы поженились и уехали в Брюгеч к моим приемным родителям. Но в первый же день жена рассорилась с моей матерью и с половиной деревни. Сегодня на рассвете мы вернулись в Пешт, я сразу в школу, а там ни души. Рота как в воду канула. Тут я всполошился и прямо сюда, на улицу Байзы{77}, обсудить это чрезвычайное происшествие с женой.

Колиш встает, подходит к окну, отодвигает штору, смотрит на улицу. Хабетлер тоже встает; не зная, что делать, вертит в руках фуражку, разглядывает обстановку, книги. М а р и я  П е к  вносит на серебряном подносе кофе с молоком, калач, останавливается между Колишем и Хабетлером.

К о л и ш. Итак, твоя рота исчезла.

Х а б е т л е р (ухмыляясь). Исчезла, господин адвокат, вся как есть. Вот только и осталось что сверток нот… на память.

К о л и ш. Каких нот?

Х а б е т л е р. Симфония Вильмоша Матьяша о мировой войне, о море пролитой крови и бессмысленной смерти. Теперь впору хоть покупай дудку да играй по вечерам.

М а р и я  П е к. Скотина безмозглая!

К о л и ш. Мария, сколько раз повторять, что у тебя скверные манеры. Вот, например, ты недавно заявила моей жене: «Не будьте растяпой».

М а р и я  П е к (словно не слыша, опускает поднос на стол, расставляет посуду). Как есть скотина безмозглая! Чего дурака валяет с этой флейтой! Тут тебе не в бирюльки играть, речь идет о жизни и смерти! Ну, нету роты, ну и что, ведь не у роты станут проверять бумаги на улице, а у этого олуха. Вот тогда и сыграют симфонию на его шкуре!

К о л и ш (садится, отхлебывает кофе, затем ставит чашку, кисло улыбается). Тебе нечего бояться, Мария. По всей Венгрии Началось повальное дезертирство. (Хабетлеру.) Ремесло ты какое-нибудь знаешь?

Х а б е т л е р. Да, я плотник.

К о л и ш. Браво, приятель! Встретимся на Гревской площади{78}!

М а р и я  П е к (раздраженно). Бросьте ваши шуточки, господин Колиш! Скажите лучше, чего нам теперь делать?

К о л и ш (пожимает плечами, откровенно). Думаешь, я знаю? Куда ни глянь, всюду хаос, неразбериха… В России брожение. Международная обстановка… (Взглянув на них, машет рукой. Понимает, что политические рассуждения здесь бессмысленны.)

С улицы доносится: «Смело, товарищи, в ногу».

(Поворачивается к Хабетлеру.) Вот что я тебе посоветую — запишись в Национальную гвардию{79}. Штаб Сводной бригады находится неподалеку, на улице Байзы, так что ты вечерами, пожалуй, сможешь наведываться к жене. Можешь ночевать здесь, — разумеется, пока не определишься. (Горько усмехается.)

Все трое подходят к окну. Песня звучит все громче.

Декорации меняются. Хабетлер один стоит на улице. С песней подходят двое красноармейцев{80}. Приветствуют Хабетлера, срывают с его фуражки эмблему K. u. K.{81} и вместо нее прикрепляют красную звезду. После этого оба солдата весело удаляются. Хабетлер вытягивается в струнку, замечает на земле брошенную эмблему, нагибается, поднимает ее, осторожно прячет в карман и удаляется, громко напевая марш.

П и с а т е л ь. Им по собственной глупости пришлось уйти с квартиры адвоката Колиша. При очередной перебранке адвокат потерял терпение и вышвырнул Марию Пек на улицу даже без расчетной книжки. Тогда Мария Пек отправилась к своему двоюродному брату, подмастерью резчика по камню Йожи Штадингеру, который занимал командный пост в Красной Армии. Но к тому времени он уже не мог оказать никакой помощи… (Короткая пауза.) Их первый ребенок родился в больнице имени Зиты{82} двадцатого января тысяча девятьсот двадцатого года. Младенца крестили по реформатскому обряду и нарекли Гизеллой. Хабетлеры подрядились убираться в доме на улице Фиуме, и за это их пустили жить в подвал дома Белезнаи, резчика надгробных памятников. По вечерам, задувая свечу среди каменных надгробий, они принимались поносить друг друга на чем свет стоит, потому что им было страшно и они не видели возможности улучшить свою тягостную долю.

Картина шестая

Подвал резчика Белезнаи. Промозглый холод. М а р и я  П е к  в платке, повязанном по-деревенски, в каком-то заношенном тряпье, склонившись над бельевой корзиной, возится с ребенком. Й о ж и  Ш т а д и н г е р, подмастерье резчика, сидит на корточках перед ящиком, разглядывая свой инструмент, проверяет годность, подправляет точильным бруском то один, то другой резец. На нем поношенный свитер, заплатанные штаны, дырявые башмаки. На памятниках стоят зажженные свечи. Входит  Х а б е т л е р  в относительно приличном зимнем пальто. Послюнявив пальцы, одну за другой гасит свечи, так что остается только одна свеча. Ее мерцающий свет отражается на огромной скульптуре скорбящего ангела со сложенными крыльями.

Х а б е т л е р. Вполне можно обойтись и одной свечой. По-моему, если у человека нет подходящего заработка и с деньгами туго, то надо очень и очень подумать, прежде чем тратить. Стоит только легкомысленному человеку начать транжирить, и ему каюк, сроду не встать на ноги. По крайней мере я так считаю.

М а р и я  П е к. Заткнись ты наконец!

Х а б е т л е р. Опять начинаешь? Как бешеная свинья… (Штадингеру.) Что, по-твоему, хорошо, когда баба все время орет?

Ш т а д и н г е р (явно неохотно вмешивается в их свару). По-моему, Мария, нельзя так себя вести.

М а р и я  П е к. А он чего мелет! Жрать нечего, в трубах вода замерзла, я уж и не знаю, во что бы еще завернуть ребенка, а этот идиот несет чушь о какой-то там бережливости!

Х а б е т л е р. Все равно не к чему орать! Слов нет, мы действительно попали в довольно таки кошмарное положение, но именно поэтому нельзя забывать о бережливости.

М а р и я  П е к. Ну, слышишь? Этому все одно талдычь, что ослу!

Ш т а д и н г е р (нехотя). По-моему, Яника, уж коли попал в преисподнюю, так нечего гроши считать. Грошей там все равно не найдешь, одни только муки.

Х а б е т л е р. Я готов согласиться. Но тем не менее считаю, что не пристало матери семейства вести себя так легкомысленно и безответственно.

М а р и я  П е к. Да ведь он набитый дурак! Не стоит попусту и слов тратить, дурак он и есть дурак!

Х а б е т л е р. Ну вот, опять ты начинаешь! И с матерью моей так же вела себя. А меж тем тебе не мешало бы стать бережливее!

М а р и я  П е к. Ну и убирайся к своей матери! Пусть она экономит!

Х а б е т л е р (ухмыляется). Небось хотела сказать к «распроклятой» матери?

М а р и я  П е к. Ты еще измываешься, душегуб!

Х а б е т л е р. Мой тебе совет, заткнись или думай что говоришь!

М а р и я  П е к. Заткнись? Да что я тебе — тварь бессловесная, чтобы помыкать мной? Выродок ты!

Ш т а д и н г е р (кричит). Перестаньте вы наконец!

М а р и я  П е к. И ты на меня орешь? (Принимается плакать.)

Х а б е т л е р (тихо). Спите, уже поздно… А я пойду, вдруг какая работа подвернется. (Гасит последнюю свечку, выходит.)

Теперь свет проникает только через окно с улицы — призрачный свет газового фонаря. Ребенок в корзине принимается плакать.

М а р и я  П е к (успокаивая ребенка, тихонько напевает).

Баю-бай, баю-бай,

Поскорее улетай,

Мимо Папы{83} в Комаром{84}

Полетим с тобой вдвоем.

Штадингер устраивается в объятиях скорбящего ангела, заворачивается в грубое шерстяное одеяло, крестясь, резко взмахивает правой рукой и дрожащим голосом читает молитву.

(Сдержанно.) Йожика, прошу тебя, не размахивай руками. Богу это без надобности, а дите, того и гляди, окочурится от страху.

Ш т а д и н г е р (в смущении перестает молиться). Не сердись, очень уж мне холодно. И если можно, передвинь корзину за надгробие. (Тихо продолжает молиться.)

М а р и я  П е к (испуганно смотрит на Штадингера, затем поднимает бельевую корзину и уносит ее за памятник. При этом не перестает напевать). Баю-бай, баю-бай, поскорее улетай…

Ребенок успокаивается, замолкает, но она продолжает напевать тоненьким голоском. На ступеньках подвала появляются  с о л д а т ы  с журавлиными перьями на шляпах{85}, останавливается внизу, давая дорогу прапорщику. Прапорщик Подходит к Штадингеру, останавливается у того за спиной.

П р а п о р щ и к. Добрый вечер, Штадингер!

Штадингер вздрагивает, поворачивается к прапорщику. М а р и я  П е к  выходит из-за памятника.

(Сверяется по бумажке.) Ну, приятель, где ты родился?

Ш т а д и н г е р. В Надькеси{86}.

П р а п о р щ и к. Когда?

Ш т а д и н г е р. Десятого сентября тысяча восемьсот девяносто первого года.

П р а п о р щ и к. Имя матери?

Ш т а д и н г е р. Жофия Пек.

П р а п о р щ и к. Ты служил у красных?

Штадингер кивает.

Воевал?

Штадингер кивает.

Нечего кивать, приятель! Воевал или нет?!

Ш т а д и н г е р. Воевал.

П р а п о р щ и к. Вот так-то лучше! Где?

Ш т а д и н г е р. Под Шалготарьяном{87}.

П р а п о р щ и к. А еще где?

Ш т а д и н г е р. Больше нигде.

Прапорщик прячет записную книжку.

(С внезапным волнением.) Господин прапорщик! Господин прапорщик, ведь я такой же венгр, человек верующий, это любой подтвердит, вот хоть бы и его преподобие господин Патаи. Я человек работящий, в Надькеси всюду — и в храме, и на кладбище, и на доме мельника Мишшака, и на ограде — повсюду моя резьба, и все хвалят. Извольте сами поинтересоваться.

Прапорщик делает знак связать его. Штадингер отряхивает со штанов мелкую пыль, без всякого сопротивления протягивает солдатам замерзшие руки, качает головой, пока те его связывают. Солдаты подхватывают его с обеих сторон, и он молча идет между ними, разглядывая свои башмаки. И только у самых ступенек неожиданно останавливается. Оборачивается назад, часто моргая, смотрит на Марию Пек. Но долго раздумывать ему не приходится. Прапорщик толкает его в спину. Штадингер, покачнувшись на скользком каменном полу, теряет равновесие и падает ничком. Неожиданное падение приводит его в ярость.

Ш т а д и н г е р (кричит, крутится, бьется у ног солдат). У меня работа! Отпустите меня!

П р а п о р щ и к  машет  с о л д а т а м, те тащат  Ш т а д и н г е р а  вверх по лестнице. Яростный крик доносится уже снаружи, все удаляясь. Когда прапорщик вышел, М а р и я  П е к  хватает грубое одеяло Штадингера и бежит вслед за солдатами. Звонят колокола, потом замолкают, слышен лишь крик Штадингера. Внезапно наступает тишина, Мария Пек возвращается, на лице ее смертельный ужас. Она держит в руках одеяло Штадингера; прислонившись спиной к стене, беззвучно рыдает. Х а б е т л е р  возвращается, молча ставит на стол бутылку вина, кладет хлеб. Начинает светать.

Г о л о с. Янош Хабетлер!

М а р и я  П е к (открывает дверь, берет какой-то листок). Повестка. (Читает.) «Яношу Хабетлеру явиться восемнадцатого февраля тысяча девятьсот двадцатого года в десять часов утра на улицу Синхаз, семь, в четвертое отделение политуправления Министерства национальной обороны. В случае неявки вы будете доставлены под конвоем. Капитан Вильмош Матьяш, начальник отделения». (Короткая пауза.) Надо врать! Отпираться, говорю тебе! Врать им в глаза, отпираться, до последнего!

Х а б е т л е р. Не стану я этого делать, и вообще я никого не боюсь! Никого и ничего! Ни капли не боюсь!

М а р и я  П е к. Не ори!

Х а б е т л е р. Пусть тот молчит, кто собирается предстать перед господом богом! А я лично не собираюсь, и нечего мне молчать! (Наливает вина Марии Пек, подает ей стакан, ждет, пока она допьет, потом наливает себе и пьет.) Он приведет меня под конвоем… Да я сам туда пойду, чего он мудрит… Уж если кто оставляет завещание, тот готовится предстать перед господом богом, а кто готовится предстать перед богом, у того не может быть худого на уме… (От этой мысли он успокаивается, вытирает вспотевший лоб, пьет.) Да, это хорошая мысль. Терпеть не могу хвастунов, но что правда, то правда: здесь я попал в самую точку. (Достает из-за памятника ноты.)

М а р и я  П е к (блестящими глазами следит за ним). Ты им знай свое тверди: неправда и неправда!

Х а б е т л е р (пьет). Где тебе знать господина капитана! (Ухмыляется, выразительно ткнув пальцем в висок.) Говорю тебе, он не в своем уме.

Мария Пек тянет из бутылки.

(Изображает, как встретит его завтра утром капитан, представляя удивительно похоже.) «А, так ты явился ко мне, солдат. Ты сберег мою симфонию? Благодарю тебя, солдат, ты молодец. Ибо наступит пора, когда люди забудут о войне. Перестанут говорить о море пролитой крови, о бессмысленной смерти. Не станут больше ненавидеть немцев в этой злосчастной стране».

У Марии Пек вырывается смешок, Хабетлер тоже начинает хохотать, оба долго не могут остановиться. Сцена погружается в темноту, но и в темноте слышится безумный хохот. Постепенно смех затихает, усиливается барабанный бой.

Картина седьмая

Мрачная комната с зарешеченным окном и сейфом. В и л ь м о ш  М а т ь я ш  неподвижно, выпрямившись, сидит за письменным столом. На груди у него множество наград. Он трезв. Бледен. Взгляд серьезный, настороженный. Ухоженные руки дрожат, на пальце сверкает дорогой перстень.

С о л д а т (вводит в комнату Хабетлера). Господин капитан, честь имею доложить, Янош Хабетлер явился.

М а т ь я ш. Можешь идти.

С о л д а т  уходит.

Стало быть, ноты целы?

Х а б е т л е р. Так точно, господин капитан! (Вытаскивает из кармана ноты, кладет на стол.) Я очень берег вашу симфонию, господин капитан, можно сказать, даже при самых тяжелых обстоятельствах.

М а т ь я ш (растроганно улыбается). Спасибо, друг мой. (Углубившись, перебирает пожелтевшие листы, горящими, глазами пробегает ноты, читает их.)

Во дворе гремит барабан.

Ты знаешь послание апостола Павла? (Какое-то мгновение молчит, затем тихо.) «Несть человека, кто бы разумел, несть никого, взыскующего бога. Все стали неверны и суетны. И несть человека, добро творящего. Пасти их подобны разверстым могилам, язык их дан им для лжи, на устах их яд аспида. Ноги их проворны лишь на побоище. Путь их вечная пагуба и тщета. И пути мира неведомы им. И потому мы считаем, только верой спасается человек, но не законоположениями»{88}.

Снова раздается бой барабана, сначала тихо, потом все сильнее.

(Меняет тон. Продолжает горячо, с воодушевлением.) Я хочу написать симфонию, подобную гласу божию, и гимн пресвятой троице, и языческую венгерскую музыку с литаврами и тарогато, и произведение для большого симфонического оркестра. (Неожиданно умолкает.) Мне чертовски жарко. (Подходит к окну, становится серьезным. Делает знак Хабетлеру, тот послушно и с любопытством подходит.)

Во дворе идут приготовления к повешению, раздаются слова команды. Барабан затихает.

Кончено. (Отходит от окна, садится за письменный стол. Вновь обретает военную выправку. Закуривает сигарету, какое-то мгновение, прищурившись, разглядывает Хабетлера, затем предлагает ему сигарету.) Скажите, а как бы вы вели себя на месте того, осужденного, во дворе?

Х а б е т л е р (молчит, затем тихо). Как-то на итальянском фронте я хотел снять кожаную тужурку с убитого вражеского летчика и еле ноги унес. Других грехов за мной нету. Я сражался, имею награды, против закона никогда не шел. А когда вернулся из отпуска, моя рота исчезла. Да вы, наверное, помните, господин капитан.

М а т ь я ш (рассеянно кивает). Повешение — это не шутка. Я наблюдаю за ними в последние минуты. Все ведут себя по-разному. Вот вы пошли бы на виселицу тихо, покорно, плача, с поникшей головой. Я — нет… (Пауза.) Скажите, друг мой, вы женились?

Х а б е т л е р. Да, господин капитан. Уж и дочка народилась.

М а т ь я ш. На что вы живете? Где-нибудь работаете?

Х а б е т л е р. Перебиваемся случайными заработками.

М а т ь я ш. Вы ведь каменщик?

Х а б е т л е р. Никак нет. Я плотник.

М а т ь я ш. Плотник? (Задумывается.) Ремесло не из лучших, зимой долгий простой. Мой вам совет, идите в полицейские. Правда, в полиции не очень-то жалуют вашего брата, из ремесленников, проверяют досконально, но я устрою, чтобы вас зачислили. Идите в полицейские. Получите приличное жалованье, квартиру, сможете прожить с семьей без забот.

Х а б е т л е р. Премного благодарен господину капитану за помощь. Мало кому на свете живется лучше, чем полицейскому: хоть дождь, хоть ветер, а у семьи всегда крыша над головой и хлеб на столе. А из меня вышел бы справный полицейский, команды я знаю, к дисциплине приучен, в оружии разбираюсь. Вот только одна беда. (Делает небольшую паузу, чувствуется, что хочет соврать.) Читать-писать не горазд. Так что боязно, как прознают, могут быть неприятности господину капитану.

М а т ь я ш. Сколько классов вы кончили?

Х а б е т л е р. Четыре.

М а т ь я ш (машет рукой). Полицейских не из академии набирают. Какого вероисповедания?

Х а б е т л е р. Мои приемные родители — католики, но меня в приюте окрестили евангелистом. А жена и дочка — реформатской веры.

М а т ь я ш (кивает). Завтра поговорю с кем следует. (Барабанит пальцами по столу.) Не бойтесь, я все улажу. Ступайте домой, я сообщу вам о результатах. (Делает знак удалиться.)

Х а б е т л е р  с удивлением смотрит на него, потом кланяется и, огорченный, уходит.

Картина восьмая

Улица.  М а р и я  П е к, прижимая к себе одеяло Штадингера, идет рядом с  Х а б е т л е р о м.

Х а б е т л е р (объясняет). Господин капитан сказал, чтоб я шел в полицейские. (Останавливается.)

М а р и я  П е к (враждебно). Порядочные люди ищут заработка, а не ждут готовенького!

Х а б е т л е р. Так не найти мне сейчас работы! А тут, глядишь, вскорости жизнь повернется к лучшему, хоть избавимся от нищеты. Господин капитан был очень добр, он так и сказал мне: «Не бойся, я сам все улажу».

М а р и я  П е к. Нечего тут ладить! Нечего! Эх ты, дурень! Уладить-то они уладят, а потом хлебнешь горя!

Хабетлер хватает Марию Пек за руки, прижимает их к бокам. Широко раскрыв глаза, они смотрят друг на друга. Мария Пек тяжело дышит, хватает воздух, словно утопающая. Внезапно появляется  п о л и ц е й с к и й. Хабетлер испуганно целует Марию Пек, обнимает ее, и, подстроившись в ногу, они неторопливо удаляются, словно влюбленные.

П и с а т е л ь. Яноша Хабетлера вызвали в штаб гонведов{89} при Протестантском духовном управлении и определили рассыльным. Через два дня они получили квартиру.

Картина девятая

Комната Хабетлеров. К ю в е ч е ш, А н н а, его жена, Х а б е т л е р  и  К а л а у з  расставляют мебель. На постели новорожденный. Все одеты довольно убого, так что Хабетлер кажется важной персоной в своей темно-синей форме. Настроение приподнятое. Подвыпившие мужчины разговаривают осипшими голосами. Движения их отяжелели. В комнате накурено. Мария Пек в кухне, время от времени доносится ее недовольный голос. Хабетлер из бутыли разливает вино по стаканам.

А н н а. Будет пить, Янош. И так уж немало выпил.

Х а б е т л е р. Сегодня праздник, Анна. Я поднимаю чарку за здоровье и счастье моего сына. И от всего сердца благодарю кума и крестного отца Пишту Калауза и моего дорогого соседа Банди Кювечеша и его очаровательную жену Аннушку. Да хранит бог моего сына Яноша и всех вас в этом скромном гнездышке. (Пьет.)

К ю в е ч е ш (ставит стакан, пьяно ухмыляется). Послушайте, господин архипастырь! Вам приглянулась моя жена. А жене моей — господин архипастырь. Это уж точно! Но все до поры до времени, пока Эндре Кювечеш не скажет (крепко задумывается), не скажет: баста! А уж тогда — точка!

А н н а. Ну вот, дождались! Говорила же, не давайте ему пить, не то он опять все перебьет!

К ю в е ч е ш. Я?.. И перебью! Вдребезги!

Х а б е т л е р. Дорогой сосед, если не умеешь пить, не пей, а то вино в голову тебе ударяет и ты возводишь напраслину про меня да про Аннушку, людей в стыд вгоняешь без всякой причины.

К ю в е ч е ш (кричит). Ни стыда в тебе, ни совести, волокита! И Анна вон на тебя все пялится, разрази вас гром!

М а р и я  П е к (вбегает). Перестань срамить, не то живо за порог выставлю!

К ю в е ч е ш (испуганно). А чего они при живом муже любезничают. Пусть тогда уж и живут вместо!

М а р и я  П е к. Никто тут не любезничает. И на кой черт вы его спаиваете? А ты попробуй только тронь дома Анну, я тебя из поселка вытурю!

К ю в е ч е ш (смотрит на нее, тихо). Не сердись на меня, Мария. Видно, хватил лишку.

М а р и я  П е к. Анна! Поди-ка сюда!

А н н а  и  М а р и я  П е к  выходят.

К а л а у з. Можно сказать, будущее твоего сына и дочери обеспечено. Должность у тебя действительно отличная, да и квартира ваша, во всяком случае, обстановка вполне подходящая. Одежду получаешь даром, и проезд на трамвае бесплатный, да и служба твоя при пасторах, думается, не слишком утомительная.

К ю в е ч е ш (поднимает голову). Сложит Библии да клюет носом.

Х а б е т л е р. Не скажу, что служба у меня такая уж утомительная, но зато она требует большого внимания, а зачастую и все уменье нужно.

К ю в е ч е ш (ухмыляется). В праздник реформации спеть солдатам: «Господь — твердыня наша…».

Х а б е т л е р. Верно. Это самое и поем. Но, дорогой сосед, мы заняты не только по праздникам реформации, мне на каждый день хватает дел, и моя работа не из легких. Утром в приказе по полку объявляют, в каком госпитале, тюрьме или казарме состоится богослужение. Я складываю в деревянный сундучок облачение, серебряную чашу, псалтырь, мыло, полотенце и сопровождаю дежурного пастора.

К ю в е ч е ш. А потом садишься и носом клюешь.

Х а б е т л е р. Нельзя мне дремать, сосед. Когда пастор заканчивает молитву и проповедь, вступаю я. Запеваю: «Как лань стремится в прохладные струи ручья…».

Младенец на кровати начинает плакать.

Верующие подпевают. (Берет ребенка на руки, уносит в кухню, затем возвращается.) А в канун Нового года я пел: «Изначально уповаючи на тебя…». В военной тюрьме, кто слушал, прямо рыдали.

К ю в е ч е ш. Ну, а кроме как псалмы тянуть, есть у тебя какая работа?

Х а б е т л е р (наполняет стаканы, обойдя Кювечеша). Есть. Бывают венчания, крестины, похороны, исповеди в камере смертников и казни.

К а л а у з. Казни? Уж не хочешь ли ты сказать, что и при казнях вы тоже присутствуете?

Х а б е т л е р. Да, приходится, но это тягостная обязанность. Я больше всего люблю крестины, они обычно проходят на дому, а там частенько и чаевые перепадают.

К ю в е ч е ш. А похороны? Бывают там чаевые?

Х а б е т л е р. Если рядового хоронят, с теми мы управляемся быстро, отряжают только солдат нести гроб. С офицерами больше возни, а уж с высокими чинами… Хоть бы не было их совсем, этих знатных покойников!

А н н а  вносит ребенка, кладет его на кровать.

Хабетлер смотрит на склонившуюся Анну.

А н н а. Значит, бывают и знатные покойники?

Х а б е т л е р. Бывают, и этих я просто ненавижу. Знатным покойникам положены торжественные похороны.

М а р и я  П е к  входит с блюдом коржиков.

К а л а у з. И за это ты их ненавидишь?

Х а б е т л е р. Вот именно. Когда Хермана Кёвеша{90}, генерал-полковника, героя мировой войны, хоронили на кладбище Керепеши{91}, так заупокойная целых два с половиной часа тянулась. Главнокомандующего Пала Надя{92} провожали из Офицерского клуба. На панихиду прибыл его высокопревосходительство Миклош Хорти{93}. В помещении духотища, все канделябры пылают. У пресвитера, господина Таубингера, прямо ноги подкашивались, а он все говорил и говорил. Знатные господа утирались платками. А я стоял как раз у самого канделябра, пот с меня так и лил градом. Усы хоть выжми, глаза все изъело потом.

М а р и я  П е к (со злостью). А ты чего рожу не вытер? У тебя небось тоже платок был, не хуже других!

Х а б е т л е р. А потому, драгоценная мамочка, что боялся сунуть руку в карман, кругом полно было сыщиков, кто их знает, как они поймут, зачем я полез в карман. А вытирать пот ладонью в трех шагах от господина регента я постеснялся. (Опускается на колени перед Марией Пек, целует ей руки со скрюченными пальцами.) Дорогая мамочка, спасибо тебе за твою неустанную заботу обо мне и наших ненаглядных детках.

М а р и я  П е к (краснеет). Старый дурень. (Гладит Хабетлера по голове, смущенно улыбается.)

К а л а у з (поднимается, без всякого пафоса, очень искренно). А теперь позвольте мне поднять бокал за наследника, моего крестника Яноша Хабетлера-младшего.

М а р и я  П е к (растроганно). Храни нас, господь!

Сцена темнеет, свет направлен только на  П и с а т е л я.

П и с а т е л ь. Весной Янош Хабетлер привез из Брюгеча Гизике. Через год красавица Анна Кювечеш родила сына. Мария Пек стала его крестной матерью. По соседству с ними поселились монахини, открыли приют имени Пия, но ребенка Анны Кювечеш туда не взяли.

Картина десятая

Комната Хабетлеров к вечеру. М а р и я  П е к  духовым утюгом гладит солдатские рубахи, выглаженное белье стопкой высится на столе. А н н а  К ю в е ч е ш  стоит у окна, грустно смотрит на проходящих по улице монахинь.

М а р и я  П е к (замечает монахинь, бежит к двери). Преподобная Оршойя! Сестра Оршойя, сделайте одолжение, зайдите ко мне на минутку!

С е с т р а  О р ш о й я  входит.

Слава Христу!

С е с т р а  О р ш о й я (Марии Пек). Что вам угодно?

М а р и я  П е к. Преподобная сестра, отчего вы никогда не взглянете на моего крестника?

Х а б е т л е р  останавливается в дверях, в руках у него узелок.

С е с т р а  О р ш о й я (холодно). Оттого, что его мать, если уж вышла замуж за человека реформатской веры, могла бы по крайней мере частью искупить свой грех, пригласив католичку в крестные матери.

М а р и я  П е к (приходит в ярость). Да чтоб их… в господа бога и всех угодников!.. Сестра, а у той католички не попадет душа в ад оттого, что человек реформатской веры зарабатывает ей на хлеб?

С е с т р а  О р ш о й я  быстро уходит.

Х а б е т л е р (отходит от двери, давая дорогу монахине; он с трудом подбирает слова). Даже с монахинями сцепилась? Со всеми? Никому от тебя нет покоя!

А н н а. Пойду за детьми. (Уходит.)

Х а б е т л е р (хватается за голову). Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Какой позор! Того гляди, еще в полицию вызовут!

М а р и я  П е к. Чего ты скулишь? Меня ведь вызовут, не тебя!

Х а б е т л е р. А если тебя посадят? Или оштрафуют как следует?

М а р и я  П е к. Черта с два оштрафуют! Что я ей, оплеуху влепила? Или пинка дала? Мели больше!

Х а б е т л е р. Имей в виду, что господин инспектор полиции строжайшим образом предупредит тебя, чтобы впредь не сквернословила перед монахинями. Так непристойно вести себя! Да завтра же над тобой будет потешаться весь поселок!

М а р и я  П е к. Ну и ладно! Хватит брехать!

Х а б е т л е р. Вот что, жена! Добром прошу тебя, попридержи язык, а то, неровен час, кончится мое терпение, а тогда уж точно беды не миновать!

М а р и я  П е к  громко, истерически смеется, выходит, унося утюг.

(Моет руки.) Сняли пресвитера, господина Таубингера.

Г о л о с  М а р и и  П е к (из кухни). Да, не повезло ему, бедняге. И кто ж теперь твой начальник?

Х а б е т л е р. Полковой пресвитер Балаж Дани.

М а р и я  П е к (входит, вносит сковороду с тушеной картошкой, ставит на стол). Ты уже разговаривал с ним?

Х а б е т л е р (кивает головой). Сегодня утром. Заходит он в канцелярию, а я сплю. (Начинает есть.) Трясет меня за плечо. «Как ты смеешь спать на службе?» — спрашивает.

М а р и я  П е к. Ох, Иисусе!

Х а б е т л е р. Изволите знать, господин полковой пресвитер, говорю я ему, с часу ночи я обычно подрабатываю грузчиком на оптовом рынке у торговца Йожефа Хуньорго, потому как семья моя нуждается.

М а р и я  П е к (нервозно). А он?

Х а б е т л е р. Подумал, потом изрек: благородный поступок. Да, сказал он, добрая у вас душа. И дал пенгё. Вот, купи себе вина, а детям леденцов. (Подвигает Марии Пек остаток картошки.)

М а р и я  П е к (ест; оживленно). Пойдешь сегодня в «Ресторанчик Христа»{94}?

Х а б е т л е р (встает из-за стола). Пойду, мать. Теперь каждый день спевки, ведь мы готовимся к празднику песни в Шопроне{95}. По мнению господина кантора, мы не должны осрамиться, а если вторые голоса подтянутся, можно даже надеяться на успех.

М а р и я  П е к. Что вы поете?

Х а б е т л е р (перед зеркалом приглаживает усы, поет).

«Высоко летит журавлик, жалобно кричит.

Разлюбила меня милая, даже не глядит»{96}.

Здорово?

М а р и я  П е к. Здорово! Присматривай за Банди Кювечешем, чтоб не пил.

Г о л о с  К а л а у з а (с улицы). Янош, ты готов?

Х а б е т л е р. Иду! (Целует Марию Пек, напевая, уходит.)

Мария Пек, напевая только что услышанную песню, принимается стелить постель; в дверях появляется  ц ы г а н к а.

Ц ы г а н к а. Целую ваши прелестные ручки, моя красавица!

М а р и я  П е к. Ну, только тебя не хватало! Может, денег принесла?

Ц ы г а н к а. Я удачу принесла, драгоценная, большое счастье!

М а р и я  П е к. А взамен загребешь деньги, если получишь! Но у меня не разживешься!

Ц ы г а н к а (показывает на кружевное покрывало). Дай мне вот это!

М а р и я  П е к (смеется). Хитра больно!

Ц ы г а н к а (озирается, тихо). Недаром прошу, бесценная. Расскажу тебе за это всю правду, как на духу. Покажи ладонь, коли не боишься.

Мария Пек протягивает руку.

Недалеко от тебя живет одна черная женщина. Дурной глаз положила она на мужа твоего, отбить хочет…

М а р и я  П е к. Убирайся отсюда…

Ц ы г а н к а, оробев, торопливо уходит.

Боже правый, один ты все видишь! (Дрожащими, некрасивыми руками поправляет русые косы, уложенные венцом. Смеркается, она зажигает керосиновую лампу. Затем подходит к стене, стучит кулаком.) Анна! Аннуш! Ты дома?

Тишина.

К ю в е ч е ш (пьяный, вваливается в комнату, орет). Эй, где ты, паскуда! Крыса церковная!

М а р и я  П е к. Ах ты, проклятущий! Так ведь окочуриться можно! Катись отсюда, не то, видит бог, оболью из ведра! Ступай домой и проспись!

К ю в е ч е ш (задумывается). Ну, иду-иду.

Мария Пек присаживается на край постели, уставясь перед собой.

К ю в е ч е ш (в дверях наносит удары воображаемому противнику). Ну, теперь — баста! Эй, где ты, кобель в мундире? Ну-ка выйди сюда, покажись!

М а р и я  П е к. Все не уймешься?

К ю в е ч е ш. Где твой святоша? Златоуст треклятый!

М а р и я  П е к. Не дери глотку! На что это похоже? Выпил кружку и несет невесть что. Всполошишь всех соседей. К утру протрезвеешь, опять прощения станешь просить. А ну, убирайся отсюда к чертовой матери!

К ю в е ч е ш (растерянно опускает руки). Кума! Вчера они прогуливались на Орлиной горе.

М а р и я  П е к (тихо). Никто того не видел.

Они смотрят друг на друга.

К ю в е ч е ш (очень серьезно). Прошу прощения. (Уходит.)

Мария Пек заводит будильник, смотрит в окно: со спевки возвращаются мужчины, в руках у них свечи, тихо, на два голоса поют.

Х а б е т л е р (появляется в дверях, в руке у него горящая свеча, тихо, с чувством, поет).

«О, что это звучит в ночи,

Что прогоняет сон?

Птичка в листве о любви поет,

Все о любви поет, все о любви…»{97}.

Слышно, как за стеной Кювечеш бьет жену.

(Поет все громче, пытаясь заглушить ссорящихся, чтобы не услышала Мария Пек. За стеной наступает тишина, тогда он тоже перестает петь. Задувает свечу, которую все еще держит в руках.) Отныне придется беречь каждый филлер. Оптовый рынок перенесли, и я не могу ходить в такую даль подрабатывать. (Надевает наусники.)

М а р и я  П е к. Может, я до сих пор попусту тратила деньги? На любовников транжирила? (Сидит на краю постели, крутит в руках стакан.)

Х а б е т л е р. Утром я рассказал о нашем тяжелом положении, — что сносят бараки и нам придется съезжать отсюда. Мне разрешили прислуживать за столиками в офицерской столовой и брать из еды остатки домой, семье.

М а р и я  П е к (истерически смеется). Отец создатель! Вот когда набьем себе брюхо! Глядишь, и тортов полопаем! (Бросает стакан об пол.)

Х а б е т л е р. Не швыряй, другая бы рада была такой удаче. Я сроду не делал ничего незаконного, но уж о семье своей забочусь из последних сил.

М а р и я  П е к (взрывается). И ты еще смеешь о семье заикаться? Блудливый ты кот! Думаешь, я слепая? Не вижу, что вы вытворяете с Аннушкой? Как друг другу улыбочки строите? Пялите друг на друга бесстыжие свои бельма? Шваль подзаборная!

Х а б е т л е р (бледнеет). Как у тебя язык поворачивается говорить такое? Ты что, рехнулась? Заклинаю тебя, не кричи, не оскорбляй меня. Я человек тихий, смирный, не выношу склок да скандалов, сам мухи не обижу, но уж если выведут меня из терпения, быть беде.

М а р и я  П е к. «Быть беде»! Какой беде? Мастер ты зубы заговаривать, негодяй отпетый! Поганый твой язык!

Х а б е т л е р. Замолчи, Христа ради! Уж лучше я уйду, уйду куда глаза глядят! (Направляется к двери.)

М а р и я  П е к (смеется). Уйдешь? (Преграждает ему дорогу.) И шлюху свою чернявую с собой заберешь?

Х а б е т л е р. Заткнись, говорят, мать твою! Заткнешься ты или нет? (Валит женщину на пол, бьет, пинает ее ногами.)

М а р и я  П е к (визжит). Слышишь, слышишь, как надо мной муженек измывается? И все из-за тебя, сука черная! (С трудом поднимается, бросается к стене, стучит рукой.) Пусть покарает тебя господь, что мужа моего приманиваешь!

Хабетлер оттаскивает ее.

А н н а (появляется в дверях, отчаянно рыдая). И как только небо терпит! Чтобы я с твоим мужем!.. Заколюсь на глазах! (Дергает ящик стола, ищет нож, но под руку попадается только деревянная ложка, размахивает ею.) Какой позор! Святая Мария! И как только небо не рушится! (Убегает.)

Х а б е т л е р  застегивает мундир, надевает черный с золотыми бляхами кивер и уходит. Мария Пек садится, беззвучно плачет.

Входят  К ю в е ч е ш  с  К а л а у з о м, оба пьяные.

К ю в е ч е ш. Добрый вечер, кума. А муж где?

М а р и я  П е к. Ушел.

К а л а у з. А когда придет?

М а р и я  П е к. Не сказал.

К а л а у з (Кювечешу). Сыграем в карты?

К ю в е ч е ш. Вдвоем какая игра. Да и в азарт мне нельзя входить, я всего лишь жалкий сапожник.

К а л а у з (садится к столу, достает карты). Подождем. (Марии Пек.) Зажги лампу, вам-то нечего беречь керосин.

М а р и я  П е к. Поджарить хлеб с чесноком?

К ю в е ч е ш. Поджарь.

К а л а у з. Послушай, Кювечеш, осталось там еще во фляжке?

К ю в е ч е ш (достает флягу, разглядывает ее). Кума, стопки!

М а р и я  П е к. Не ори! Тут тебе не кабак! (Приносит стопки.)

К ю в е ч е ш (наливает). Мне плевать, что снесут поселок, по мне, пусть хоть все дома запалят и сожгут. Но ведь под открытым небом не проживешь. А у меня два сына, жена, куда с ними денешься?

М а р и я  П е к (берет стопки, борется со слезами). Нам тоже не легче. Неизвестно, что с нами будет… Какая участь ждет нас.

К ю в е ч е ш (кричит). Да, но кто знает, что делать?

Молчание.

Скажите же что-нибудь.

Молчание. Кювечеш озирается по сторонам, Калауз и Мария Пек сидят не шелохнувшись. Кювечеш падает на стол, громко рыдает. Темно, завывает ветер.

П и с а т е л ь. Шли годы. После Гизике и Яни у Хабетлеров родились еще две дочери, Эстер и Хайналка. Гизике плакала и кричала: почему мы без конца рождаемся! Хабетлер насилу вырвал ее из рук у Марии Пек. Яни после школы бежал на улицу или на пустыре слушал байки Сёрма.

Картина одиннадцатая

Пустырь, свинцово-серое зимнее небо, дует сильный ветер. С ё р м  со шкиперской бородой, в белой морской фуражке. Оборванный, у пояса видавший виды солдатский котелок. Ноги обмотаны мешковиной. Переминаясь с ноги на ногу, он что-то рассказывает  Я н и. На другой стороне, возле кухни для бедняков, собираются обычные  п о с е т и т е л и. Проходит  п о л и ц е й с к и й.

Я н и. Скажи, дядя Сёрм, военный корабль тоже может перевернуться?

С ё р м. И с людьми и с орудиями! Молись тогда богу, пока цел, но все понапрасну. Загробной жизни нет. Рыба сожрет человека, и вся недолга. Но люди боятся, вот и отбивают поклоны. Не бери с них пример, Яни, и не молись, никчемная глупость. (Смеется.) И святцы тоже порядочный вздор.

Я н и (смеется). Почему это вздор?

С ё р м. Потому как от этих именин никакого проку. Куда лучше мой календарь. (Показывает кусочек картона.) Вот смотри! Понедельник: лапша с повидлом. Вторник: горох. Среда: постное, манная каша. Четверг: горох. Пятница: постное, манная каша. Суббота: гуляш из конины. Воскресенье: Яни Хабетлер, отменные харчи!

Я н и (смеется). Значит, завтра отменные харчи! Только, дядя Сёрм, не жди здесь, на пустыре, я принесу тебе в хибару. Холодно. Мать сказала, ночью снег выпадет.

С ё р м. Нет, лучше уж я подожду тебя здесь. У меня ты вечно корчишь такие рожи, что тошно глядеть.

Я н и. Да там воняет, как в норе у хорька.

С ё р м. Это верно, ведь у меня чистоту наводить некому.

Я н и. Мы с Гизике прибирали у тебя, даже два раза. А через час ты опять все расшвыриваешь.

С ё р м. Конечно расшвыриваю! Потому что я старый! К ста годам и ты неряхой заделаешься. Что, думаешь нет? И я был не абы кем! Моряком! (Подходит к кухне, но не хочет вставать в очередь.)

М у ж ч и н а. В очередь, папаша!

С ё р м. Нечего делать мне замечания! Чтоб я больше не слышал ни единого слова! Мало того, я требую двойную порцию! Зарубите это себе на носу. Все, вся Мадьярия!

Г и з и к е. Опять ругается?

Я н и. Он же очень старый.

Г и з и к е. А сколько ему?

Я н и. Не знаю, Гизике. Он говорит, сто лет.

Г и з и к е. Сто лет!

С ё р м (над которым издеваются, в ярости топает ногами). Чего прицепились, оборванцы! Я спас на «Новаре»{98} жизнь его высокопревосходительства Миклоша Хорти! В шторм, под огнем, в большом сражении!

М у ж ч и н а (хохочет). Сразу видно по тебе!

С ё р м. Видно? А почему? Потому что неблагодарный человек регент! Вероломный негодяй! Крыса!

Толпа умолкает.

Да не охраняй я его в том сражении, не разъезжал бы он теперь в экипаже, не набивал бы брюхо в роскошном дворце! Чтоб его черви источили!

Подходит  п о л и ц е й с к и й, сгребает старика за шиворот, выводит из толпы. Ветер усиливается.

(Идет с полицейским, тихо, с задумчивым видом говорит, пока не скрывается за сценой.) Сколько всего доводится испытать человеку! Я видел такой шторм, что трусы дрожали от страха, вода захлестывала даже рубку на капитанском мостике. А ветер… пропитанный солью ветер, когда дует с моря… Как-то я рассказывал об этом одной девчонке, а она не поверила. До чего же глупая была девчонка… (Уходит.)

Яни хочет пойти за ним, но полицейский преграждает ему дорогу.

Г и з и к е (плача, тихо). Наверное, засадят старика в Рингер{99}, хоть мерзнуть больше не будет.

Я н и (клокочет от ярости). Скоты! Как они смеют его сажать! Грязные скоты, сволочи!

Начинают раздавать еду, очередь приходит в движение. Сцена темнеет.

П и с а т е л ь. Когда стали сносить бараки, на переселение им дали всего две недели. Женщины плакали, мужчины, собираясь кучками, обсуждали свалившуюся на них беду. Полицейские по двое патрулировали среди трущоб. Хабетлеры переехали на улицу Надьфуварош{100}.

Картина двенадцатая

Кабачок «Арфистка» в Йожефвароше{101}. Шум, хохот, клубы табачного дыма. У двух-трех ненакрытых столов сидят  п о с е т и т е л и, болтают, пьют.

Б е л а  Ш а п а д т. Ты даже не знаешь, от кого забрюхатела! Догадаться не можешь!

Ю л и  Ч е л е (сидит у другого столика). Нет, знаю! Только не твое это дело!

И ш т в а н  Х и р е ш (подталкивает Юли Челе, тихо). Спроси-ка у него, зачем он нанюхался светильного газа?

Б е л а  Ш а п а д т. А чего ты не работаешь? Могу объяснить: потому что ты ленивая свинья!

Ю л и  Ч е л е. Не вытяну я на тяжелой работе, уж пробовала. Разом пот прошибает, и голова кружится, все так и плывет перед глазами. Даже с картонажной фабрики меня прогнали. Я уж дядюшку Рейха не раз просила, подыскал бы что подходящее, у него ведь большие знакомства.

К а б а т ч и к. На кой тебе дядюшка Рейх? Ты вон каждый день с самим господом богом беседуешь в часовне Риты{102}.

Хохот.

Ю л и  Ч е л е. Да, я каждый день молю его, чтобы у меня родился здоровый ребенок. Чтобы берег каждый шаг Шандора Варги и чтоб не вспыхнула палинка в нутре у дядюшки Рейха.

К а б а т ч и к. Кто этот Шандор Варга? Отец твоего ребенка?

Ю л и  Ч е л е. Да. Мой жених. Раз в две недели пешком приходит из Хортилигета{103}. Он там работает. Как скопим деньжонок, то первым делом выведем клопов — уж очень он привередливый, — потом купим приличную кровать и поженимся.

И ш т в а н  Х и р е ш. Вон Бела Шападт вам выведет.

Б е л а  Ш а п а д т (сдержанно). Я маляр, и клопов морить не подряжаюсь. (Ухмыляется.) А ты, говорят, по уши втюрился в Като Рейх. Бренчишь ей на мандолине в сквере Матьяша{104}.

И ш т в а н  Х и р е ш (пожимает плечами). Я и тебе могу сыграть серенаду у тюрьмы на улице Марко. А ты мне помашешь из-за решетки.

Б е л а  Ш а п а д т. Умный ты, Иштван Хиреш. Одна фамилия чего стоит{105}, далеко пойдешь.

И ш т в а н  Х и р е ш. Постараюсь. А уж если ничего не получится, подамся стены скоблить.

К а б а т ч и к. У Иштвана Хиреша одно на уме: заполучить Като Рейх, других желаний у него не бывает.

Ю л и  Ч е л е. Еще бы! Охотно верю! Любой мужчина не прочь обнять Като. Да только не надейся, не выйдет, она сама влюблена.

К а б а т ч и к. Дядюшка Рейх пожаловал!

Всеобщее оживление.

(Готовит маринованный лук, селедку, наливает фрёч{106}.) Извольте!

Д я д ю ш к а  Р е й х (отсчитывает деньги на стойку, опрокидывает фрёч). Повторить! (Ест.) Раз-два — поехали!

Б е л а  Ш а п а д т. Скажи, дядюшка Рейх, где самая высокая колокольня на свете? Уж ты-то наверняка знаешь.

Д я д ю ш к а  Р е й х (выпивает второй фрёч, опирается спиной о стойку, затягивается дешевой сигарой). Можете потешаться, дурачье! А если я сейчас спрошу вас, как находят дорогу перелетные птицы, какой была ванна у Клеопатры, почему параллельные прямые пересекаются в бесконечности, — тут вы слабы ответить.

К а б а т ч и к. А не мог бы ты сказать, кто стянул копилку из синагоги на улице Надьфуварош?

Д я д ю ш к а  Р е й х (краснеет). Некрасиво с твоей стороны спрашивать меня об этом.

К а б а т ч и к. Некрасиво? А на кладбище ты что поделываешь?

Д я д ю ш к а  Р е й х (сердито). По какому праву каждый позволяет себе подозревать честного гражданина? Вот вам влияние пангерманских козней! Не смейте меня подозревать! Верно, я иногда окликаю людей на кладбище… Но ведь я тоже, бывало, жертвовал… (Подсаживается к столику Иштвана Хиреша и Юли Челе. Громко.) Прошу литр вина! Пейте со мной кто пожелает!

Ю л и  Ч е л е. Скажи им, дядюшка Рейх, что ты мне достанешь работу! Что ты обещал!

Д я д ю ш к а  Р е й х. Правда, истинная правда, и я — даю слово — испробую все. Не бойся, дитя мое! Господь защитит нас в наших невзгодах.

Пьют, смеются, общее веселье. Сцена темнеет.

Картина тринадцатая

На улице перед трактиром «Арфистка» у газового фонаря стоят  Я н и  и  К а т о  Р е й х.

Я н и. Недотепа этот Бела Шападт. Вот уже год я помогаю ему в свободное время и понял, что вся его работа яйца выеденного не стоит. Работай я один, я бы делал все быстрее и красивее. (Берет девушку за руку, они садятся на край тротуара.) Все квартиры с окнами во двор я покрасил бы в совсем светлые тона. (Улыбается.) В голубой и серебристый. Даже по вечерам не надо было бы зажигать свет. Не веришь?

К а т о  Р е й х (тихо). Давай навсегда будем вместе. Если хочешь, я куплю себе голубое платье с серебряной отделкой.

Я н и (сердито). Я отродясь не обижал тебя, но если разозлишь, я все-таки обижу, а потом, назавтра же, передерусь со всеми. Поэтому, прошу тебя, давай лучше говорить о другом.

К а т о  Р е й х. Сначала выслушай меня, Яни. Я всегда ловлю каждое твое слово. Помнишь, в прошлом году ты как-то посмеялся, что волосы у меня пушистые, стоят копной. Я тогда всю ночь проревела, думала, остригусь наголо: пусть видит, как я его люблю. Но побоялась, что ты потом не станешь со мной разговаривать… Мы могли бы быть счастливы, Яни. Не знай я этого, не стала бы заводить разговора. И у нас был бы красивый ребенок…

Я н и. Не могу я жениться на еврейке. Я о них очень плохого мнения, их вообще любить невозможно. Ну, что ты на меня уставилась? Не я это придумал, это всем известно!

К а т о  Р е й х (улыбается, на глазах у нее слезы). Но я-то не была на Елеонской горе{107}. Я родилась здесь, на улице Надьфуварош.

Я н и (резко). Я не о том говорю! У моих сестер платья латаные-перелатанные! А когда они идут из школы, рядом порхает Рожи Вейс, дочка Шлезингера, — вся в кружевах и в лаковых туфлях. Ее мамаша сидит за кассой. (Молчит, потом тихо.) А у моей мамы пальцы скрюченные, и, если хочешь знать, она их даже не может выпрямить…

Като Рейх застыла в оцепенении.

Ну, разве тебя кто обижает? Пусть только кто посмеет тебя обидеть, он у меня света белого невзвидит. (Поворачивает к себе лицо девушки.) Ты веришь мне?

Като Рейх кивает, у нее вырывается беззвучное рыдание.

Г о л о с  к а б а т ч и к а (кричит из трактира). Закрываем!

Распахивается дверь трактира, И ш т в а н  Х и р е ш  выводит на улицу  д я д ю ш к у  Р е й х а.

Като Рейх вместе с Яни подходит к отцу. Като берет дядюшку Рейха под руку.

Д я д ю ш к а  Р е й х. Это ты, доченька? Ничего страшного не случилось, не плачь… сейчас ляжем и проспимся… Как следует проспимся, доченька.

Они уходят, Яни и Иштван Хиреш обмениваются взглядами. Я н и  уходит вслед за Рейхами, И ш т в а н  Х и р е ш возвращается в трактир. Сцена погружается в темноту.

П и с а т е л ь. Осенью дядюшке Рейху кто-то сказал, что создано очень важное санитарное учреждение: «Салюбритас». И предложил ему место. Дядюшка Рейх тут же устроил на работу Юли Челе. Грязным заведением оказался этот «Салюбритас». Приехал грузовик, с него сгрузили плевательницы, и потянулась работа. Юли Челе очень огорчилась.

Картина четырнадцатая

Днем у «Арфистки». Из трактира выводят  Ю л и  Ч е л е  и усаживают на скамейку.

Ю л и  Ч е л е. Еще стаканчик!

К а б а т ч и к. Хватит с тебя! Я вызываю «скорую помощь».

Ю л и  Ч е л е. Еще один! Последний!

Б е л а  Ш а п а д т. Ты все ныла, что у тебя нет работы! Что клопов выводить собираешься, и кровать купить, и замуж выйти! Ну, так я скажу тебе сейчас, чего ты хочешь!

И ш т в а н  Х и р е ш. Пить, пока со стула не свалишься.

Б е л а  Ш а п а д т. Ведь у тебя постоянная работа, не тяжелая, получаешь двадцать пенгё в неделю.

И ш т в а н  Х и р е ш. Зарабатываешь больше, чем любой из нас! Восемьдесят пенгё в месяц. Так я говорю или нет? И торчишь тут, пока не выгонят, у самой брюхо горой, а палинку хлещешь, как бездонная бочка!

Ю л и  Ч е л е. Ну, еще один! Последний!

И ш т в а н  Х и р е ш. Сроду не найти тебе порядочного человека, ни за какие деньги! Вон и жених тебя бросил.

Юли Челе плачет. Я н и  входит с  К а т о  Р е й х.

Юли Челе встает, старается идти прямо, но все кружится перед ней, и она падает.

К а т о  Р е й х. Господи боже! Чего же не вызовут «скорую помощь»?

К а б а т ч и к. Я уже позвонил.

Сирена, скрежет тормозов, входят  с а н и т а р ы. Компания расходится, Като Рейх возвращается к Я н и.  С а н и т а р ы  уносят  Ю л и  Ч е л е. Машина «скорой помощи» уезжает.

К а т о  Р е й х (на лице у нее ужас). С ума сойти можно!

Я н и (в ярости). Хоть бы она сдохла — одного желаю!

К а т о  Р е й х. Пойдем! Надо узнать, что с ней.

Я н и. Грязная пьяная свинья! Пусть подыхает!

К а т о  Р е й х. Не говори так. Может, ее уже нет в живых.

Я н и. Как ты не понимаешь? Ведь мы же люди! Нельзя так производить на свет! Ребенок не должен рождаться так, среди пьянства и скотства! Ребенок есть ребенок!

Като Рейх смотрит на него, не решаясь погладить; сцена погружается в темноту.

П и с а т е л ь. С весны и до осени по воскресеньям семья Хабетлеров вместе с соседями и знакомыми отправлялась на прогулку в Народный парк{108}. Они отдыхали на лужайке, смеялись над Жужей Капосташ{109}, над балаганным зазывалой-клоуном с обсыпанным мукой лицом. Гизике влюбилась в Белу Сюча; на Керепешском кладбище, где ветер разносит запах намогильных венков, они целовались под сенью склепов, смотрели в глаза друг другу. Гизике была счастлива. Когда ее поставили к ткацкому станку и положили жалованье восемнадцать пенгё в неделю, они решили пожениться.

Картина пятнадцатая

Кухня Хабетлеров. М а р и я  П е к  стирает в корыте солдатские рубахи. Перед кухонной дверью, на галерее, прислонились к перилам  Г и з и к е  и  К а т о  Р е й х.

Г и з и к е (тихо). Боюсь, я всегда боялась. Когда мы жили еще в бараке, один раз ночью я увидела скелет, и после этого он каждую ночь мне мерещился. Смотрю на него во все глаза и боюсь зажмуриться. (Небольшая пауза.) Ты знаешь, мне так нравится целоваться.

К а т о  Р е й х. А меня еще никто не целовал. Рано или поздно я выйду замуж за твоего брата, пусть он будет первым, я так хочу.

Г и з и к е (тихо). Об этом даже не думай.

К а т о  Р е й х. Если он хочет, я окрещусь. Для отца это горе, но я все равно пойду к священнику и окрещусь. И тогда мы сможем пожениться, и я рожу ему сына, потому что он обязательно хочет сына.

Гизике обнимает ее, обе молчат.

И ш т в а н  Х и р е ш (входит с букетом цветов). Здравствуйте!

Г и з и к е. Здравствуй! (В большом смущении.) Сказать тебе кое-что по секрету? Ты Не рассердишься?

И ш т в а н  Х и р е ш (улыбается). Уйти мне?

Г и з и к е. Только на этот раз… Ну, как исключение.

И ш т в а н  Х и р е ш. Его ждешь?

Гизике кивает.

Ты выходишь замуж?

Г и з и к е (тихо). Он просит моей руки.

И ш т в а н  Х и р е ш. Ну тогда… поздравляю, Гизике. Желаю счастья. (Поворачивается, хочет отдать букет Гизике, но та не берет, тогда он нерешительно протягивает цветы Като Рейх, наконец сует их вошедшему Беле Сючу и уходит.)

Б е л а  С ю ч. Мать одна дома?

Гизике кивает.

(Дает Гизике букет и входит в кухню.) Добрый день!

М а р и я  П е к (распрямляется у корыта, вытирает руки со скрюченными пальцами, холодно). Кто вы такой?

Б е л а  С ю ч. Меня зовут Бела Сюч.

М а р и я  П е к. Чего вам надо?

Б е л а  С ю ч. Прошу Гизике в жены.

М а р и я  П е к (ровным тоном). Вам я свою дочь не отдам. И чтобы ноги вашей больше не было в моем доме.

Бела Сюч смотрит в упор на Марию Пек, затем выходит.

Г и з и к е (взволнованно). Что она сказала?

Б е л а  С ю ч. Чтобы ноги моей больше здесь не было.

Г и з и к е. Господи боже!

Б е л а  С ю ч. Пойдем со мной. Я женюсь на тебе. (Берет девушку за руку.)

Г и з и к е (смотрит на него, тихо). Я не могу бросить семью.

Б е л а  С ю ч (отпускает ее). Ты такая трусиха?

Тишина.

Видеть тебя больше не хочу. (Уходит.)

Г и з и к е (на глазах у нее выступают слезы). Все равно он бы недолго любил меня, бросил бы. Он такой красивый… я всегда в глубине души боялась его.

Като Рейх обнимает ее.

М а р и я  П е к (кричит). Гизике! Поди сюда!

Гизике входит.

(Отвешивает ей здоровенную оплеуху, выхватывает из рук букет, бросает в ведро.) Заруби себе на носу, дочь моя, мать у тебя не шлюха какая-нибудь, не дрянь последняя, и если кого приводишь, пусть разговаривает со мной уважительно, обращается как положено — «целую руку», а не цедит сквозь зубы «добрый день»!

Они выходят, выносят корыто и ведро. Сцена погружается в темноту.

П и с а т е л ь. Иштван Хиреш каждый вечер подолгу сидел на кухне, разговаривая с Марией Пек. Он говорил, что руки готов на себя наложить, если Гизике выйдет замуж за другого. Приносил апельсины, вишни в шоколаде, билеты в кино. Гизике не любила его. Он казался ей слишком угодливым, нудным, часто она ему прямо так и говорила. Но на рождество тысяча девятьсот сорокового, по настоянию матери, Гизелла Хабетлер вышла замуж за Иштвана Хиреша. Мария Пек жарила рыбу, готовила лапшу с творогом.

Картина шестнадцатая

Комната Хабетлеров. Все празднично одеты. Переставляют мебель. М а р и я  П е к  командует, атмосфера общей нервозности.

Х а й н а л к а  вскакивает на кровать.

Э с т е р. Слезь с кровати!

Хайналка пинает Эстер.

(Хромает, плача.) Мама, Хайналка меня пнула ногой, изо всей силы!

Мария Пек хватает Хайналку, бьет.

Х а й н а л к а. Ой, мамочка, только не по голове! Пожалуйста, по чему угодно, только не по голове!

М а р и я  П е к. Ты еще будешь учить меня! (Принимается колотить и Эстер.) Вот вам! Чтобы не дразнили друг друга!

О б е  д е в о ч к и  с ревом уходят.

Х а б е т л е р. Прямо какой-то сумасшедший дом! Соседи подумают, что у нас тут смертоубийство.

М а р и я  П е к. Соседи! О, господи боже мой! Да я когда захочу, тогда и луплю своих сорванцов!

Я н и. Чего мы без конца переставляем мебель в этой злосчастной квартире?

М а р и я  П е к (смотрит на него, улыбается). А то, сынок, что я так распорядилась.

Х а б е т л е р (присмирев). Хорошо, мамочка, дорогая, тогда пора приниматься за дело, а то семейное торжество на носу, того и гляди, явится молодая чета. Яни, ступай, сынок, принеси елку. Девочки, тащите коробки, живей пошевеливайтесь!

Я н и  вносит елку. Х а й н а л к а  и  Э с т е р  наряжают елку. И ш т в а н  Х и р е ш  входит с  Г и з и к е; они снимают пальто.

М а р и я  П е к (смеется). Я боялась, что вы раньше придете. Отец все ныл: беспокоился, того гляди, явятся молодожены, а у нас все вверх дном перевернуто.

Гизике в белом подвенечном платье, целует Марию Пек.

И ш т в а н  Х и р е ш (в смокинге, целует руку Марии Пек; он держится очень прямо, но все равно заметно, что он ростом ниже Гизике). Мама, прошу вас, подсчитайте, сколько нам с Гизике платить вам в месяц.

М а р и я  П е к (смеется). Э, сынок, как-нибудь проживем, чего тут подсчитывать! У нас, почитай, весь дом кормится, так уж не думаешь ли ты, что я с вас буду брать деньги?

Я н и. Мама, можно я приведу Като Рейх?

М а р и я  П е к. Ступай, сынок!

Я н и  уходит.

И ш т в а н  Х и р е ш (смотрит на часы). Боюсь, как бы нам не опоздать.

М а р и я  П е к (взглядывает на него, невозмутимо). Тогда опоздайте. В сочельник, во всяком случае когда зажжем свечи, надо, чтобы вся семья была в сборе, тогда навсегда останется вместе.

В кухне раздается шум.

(Кричит.) Какого черта ты там копаешься?

Х а б е т л е р. Сейчас, мамочка, одну минуту. Бенгальские огни отсырели. Я выбираю, какие посуше…

К а т о  Р е й х (входит с Яни). Целую руку, здравствуйте. (Гизике.) Куда вы едете?

Г и з и к е. В Сентэндре{110}. Мы сняли комнату до завтра, до полудня. (Смеется.)

К а т о  Р е й х. Чего ты смеешься?

Г и з и к е. Я фотографировалась босой. Он велел, чтобы я сняла туфли. Но я и так выше его.

Х а б е т л е р. Выйдите все! И ты тоже. (Выключает свет, зажигает бенгальские огни. Звонит в колокольчик.)

Горят свечи, потрескивает бенгальский огонь. Входят  д е т и. Хабетлер ведет  М а р и ю  П е к. Светлые волосы Марии Пек аккуратно уложены, она в туфлях на высоких каблуках, в шелковых чулках, держится прямо. Все начинают петь: «Тихая ночь, о святая ночь»… Затем включают свет, целуют друг друга, разбирают под елкой подарки.

Я н и  отводит в сторонку  К а т о  Р е й х, достает из кармана синюю коробочку, в ней на бархатной подкладке — тоненькая золотая цепочка с четырехлистником клевера, надевает ее на шею Като.

К а т о  Р е й х (растроганно). Спасибо. (Дарит Яни галстук.)

И ш т в а н  Х и р е ш. Гизике, нам пора идти, а то упустим последний поезд.

Х а б е т л е р. Подождите! Выпьем хоть по стакану вина за ваше будущее счастье.

М а р и я  П е к. Нужно им твое вино! Идите, идите, а то отец как заведет, так и до пасхи не кончит.

И ш т в а н  Х и р е ш  поспешно уходит вместе с Г и з и к е.

Послушай, Като, ты почему не привела отца?

К а т о  Р е й х. Он спит. Выпил рому. Уж очень он намерзся на кладбище.

М а р и я  П е к. Сходи за ним!

Я н и (берет Като Рейх за руку). Пошли!

Уходят.

Х а б е т л е р (берет книгу, читает по складам). Лаура Даниэльне Лендьел{111}. «Великие времена, великие женщины». (Раскрывает книгу.) «Моей маленькой свояченице с большой любовью — Иштван Хиреш». Это кому же?

Э с т е р (с досадой). Мне.

Х а б е т л е р (задумчиво). Чего это он так чудно подписался: «Иштван Хиреш»?

М а р и я  П е к. А что же ему писать? Йошка Шобри{112}?

Х а б е т л е р. Предположим, я пишу письмо своей родне. Ведь я же не напишу в конце: «Обнимаю вас. Янош Хабетлер-старший». Это было бы просто смешно.

М а р и я  П е к. Чего ты прицепился? Садись к столу и помалкивай.

Я н и  входит с  К а т о  и  д я д ю ш к о й  Р е й х о м.

Д я д ю ш к а  Р е й х (очень радостно). Желаю воем счастливого праздника. Прошу прощения, что не принес подарка. (Марии Пек.) Мне предлагали с рук лампу, чудну́ю такую, как голова дракона, думал — принести тебе. Глаза у нее светятся, синие, как ночники в больнице. Удивительная вещь! Но потом я все же раздумал нести ее вам. Очень уж эта штука напоминает череп.

М а р и я  П е к. Высосешь бутылку рома, вот и мерещится невесть что.

Смеются.

Д я д ю ш к а  Р е й х (краснеет). Помилуй, Мария, да не мерещилось мне, я на самом деле видел эту ужасную лампу.

М а р и я  П е к. Ну, ладно, видел так видел. (Достает из-под елки коробку сигар.) Вот, боженька принес тебе, старый плут.

Д я д ю ш к а  Р е й х (рассеянно). Спасибо. (Смотрит перед собой, затем медленно направляется к выходу.)

М а р и я  П е к. Куда это тебя несет?

Д я д ю ш к а  Р е й х (подмигивает). Обязательно говорить вслух?

Общий смех.

М а р и я  П е к (смеется). Ах, чтоб тебе пусто было!

Д я д ю ш к а  Р е й х  выходит.

(Разливает суп по тарелкам.) Вильмош Матьяш вернулся из Афин. Вчера его мать рассказывала. Они переезжают на новую квартиру, я буду у них прибирать. Ты тоже пойдешь.

Х а б е т л е р. Я? Зачем?

М а р и я  П е к. Может, мне самой двигать кадки с лимонными деревьями?

Х а б е т л е р. Ну ладно, ладно, я просто поинтересовался.

Д я д ю ш к а  Р е й х (несет лампу, рукавом смахивает с нее пыль, со смущенной улыбкой ставит на стол; оправдываясь). Вот она какая…

Х а б е т л е р (крутит лампу в руках. Она ему очень нравится). У нее глаза светятся. Прекрасный подарок, наверное, недешево тебе обошелся. Благодарю за оказанное внимание. (Подходит к ночному столику, ставит лампу.) Выключите электричество.

В окно пробивается свет. Лампа отсвечивает призрачным светом. Глаза дракона не загораются.

(Крутит их, несколько разочарован.) Все равно это на редкость занятная лампа, сроду не видал ничего подобного, даже не мог себе этакое представить!

М а р и я  П е к (включает свет, подходит к столу, поднимает стакан). Да не оставит нас господь!

Пьют.

Дядюшка Рейх снимает галстук, дрожащей рукой расстегивает ворот рубашки.

К а т о  Р е й х. Папа, тебе плохо?

Д я д ю ш к а  Р е й х (качает головой — ничего страшного; улыбаясь, принимается черпать ложкой суп). Ну, Мария, таким супом только ангелы на небесах питаются. Да и то по большим праздникам.

М а р и я  П е к (ей приятна похвала). Ешь, если нравится. Раз уж ангелы на небе едят… Скажи, старый, а ты веришь в бога?

Д я д ю ш к а  Р е й х. Я верю в счастье и в то, что душа не умирает.

Я н и. Сёрм говорил — загробной жизни нет. Сожрет человека рыба, и дело с концом.

Д я д ю ш к а  Р е й х. Сёрм говорил неправду, сынок. Вот его, наверное, уже схоронили, а сегодня вечером он все-таки с нами. Я не раз говорил это дочке.

Яни встает из-за стола, подходит к елке, что-то ищет.

Когда ей грустно, я подолгу разговариваю с ней о важных вопросах жизни. (Смотрит на Като, глаза его влажны, он улыбается.)

М а р и я  П е к. Что ты ищешь, сынок?

Я н и. Ботинки господина подполковника. Папа, вы опять не принесли их?

Х а б е т л е р (подражает кому-то). Как-нибудь, как-нибудь потом, друг мой. Пока еще я сам ношу эти ботинки. (Продолжает обычным голосом, машет рукой.) Он уж два года твердит одно и то же, но все-таки мне от него кое-что перепало.

М а р и я  П е к. Чего тебе перепало?

Х а б е т л е р. Два дня внеочередного отпуска. (Снова подражает.) Если сочинишь сказочку, так и быть, отпущу.

Я н и. И вы сочинили ему, папа?

Все перестают есть, садятся вокруг Хабетлера. Дядюшка Рейх остается один у стола.

Х а б е т л е р. Когда я был молодым и ухаживал за девушками, доводилась мне ходить через большой лес. И вот иду я как-то лесом и слышу — на верхушках деревьев, в ветвях, цыганский оркестр наяривает разудалую песню: «Эх, когда я парнем был да когда к девушкам ходил»… Схватил я свою дубинку, прицелился, как из ружья, и крикнул: пиф-паф! Тут весь оркестр попадал с деревьев, только один цимбалист на верхушке остался.

Дядюшка Рейх откидывается на кровать.

М а р и я  П е к. А почему цимбалист остался?

Х а б е т л е р (ухмыляется). А потому, дорогая мамочка, что в этот момент я и проснулся.

Мария Пек подскакивает к дядюшке Рейху, торопливо распахивает ворот рубашки. Дядюшка Рейх не шевелится, он уже мертв; все стоят потрясенные.

Като Рейх поднимается последней, медленно подходит к отцу и закрывает ему глаза.

Я н и (тянет Като Рейх вперед, на авансцену, комната погружается в темноту). Плачь! Если ты не заплачешь, я что есть силы начну биться головой о стену!

Гаснет последний свет, звучит немецкий военный марш.

П и с а т е л ь. На доме двадцать семь по площади Кальмана Тисы{113} появилась черная стеклянная вывеска, золотые буквы на ней гласили: «Deutsches Heim»{114}. На третьем этаже дома поселились элегантные немцы в штатском. Когда Янош Хабетлер-младший встречал их на улице, слышал их речь, он бледнел от ярости. Одну уличную девку он выгнал из «Арфистки» за то, что видел ее с немцами. Причину своей ненависти он и сам не мог объяснить. Когда его антипатия приняла опасные формы, Янош Хабетлер-старший решил вмешаться.

Картина семнадцатая

Кухня Хабетлеров. Х а б е т л е р  сидит у стола, М а р и я  П е к  стирает.

Х а б е т л е р (встает из-за стола, закрывает дверь в комнату и в коридор). Хочу поговорить с ним, пока он не накликал на нас непоправимую беду. Он совсем спятил, и я не намерен дальше терпеть.

М а р и я  П е к (громко зовет). Яни! Поди сюда немедленно!

Я н и (входит). Да, мама, слушаю.

М а р и я  П е к. Закрой дверь. Отец хочет поговорить с тобой.

Х а б е т л е р. У меня к тебе вопрос. Что ты кричал судье на матче «Вашаша»{115}?

Яни стоит и молчит.

Ты кричал, скотина, что, когда придут русские, он, мол, засвистит по-другому. Бела Шападт говорил, что Като Рейх даже плакала и насилу утащила тебя оттуда. Вот я и спрашиваю теперь, когда ты своим поведением накликаешь беду на всю семью, чего ты взъелся на немцев, поносишь их самыми последними словами?

Яни молчит.

(С отчаянием.) Они тебя когда-нибудь обидели? Может, оскорбили хоть раз? Они даже знать не знают, что ты существуешь на свете, им на тебя вообще наплевать.

Тишина.

Ведь наверняка им дано на то полное право, они живут здесь у нас с разрешения высокого начальства. Еще раз предупреждаю тебя, попридержи язык, пока не дошло до беды!

Яни, бледный, молчит, затем выходит из кухни.

Ну, вот вам, пожалуйста!

М а р и я  П е к. Вечером я сама поговорю с ним. Да не стой ты тут, как тридцать три несчастья! Собирай кастрюли и отправляйся за ужином. (Кричит.) Хайналка! Ступай помоги отцу!

Х а б е т л е р. Тут не до шуток, это вопрос жизни и смерти. Может повлечь за собой такие вещи, что и подумать страшно.

М а р и я  П е к. Ну ладно, хватит.

Х а й н а л к а  выходит из комнаты.

Поправь воротник! Пойдешь с отцом в «Людовику»{116}.

Х а й н а л к а. Почему это вечно я? А почему не Эстер?

М а р и я  П е к. Если опять расплескаешь суп, пришибу!

Х а б е т л е р  уходит с  Х а й н а л к о й. Мария Пек продолжает стирать, кухня темнеет, теперь освещена комната. Иштван Хиреш бренчит на мандолине; на нем военная форма.

Ю л и  Ч е л е. Скажи, доволен ты Гизике?

И ш т в а н  Х и р е ш. Все бы ничего, но иногда она раздражает. Уставится перед собой и будто глухая. По нескольку раз приходится повторять одно и то же.

Э с т е р  учит уроки, но тут бросает занятие, прислушивается к их разговору, потом тихонько выскальзывает на кухню.

Ю л и  Ч е л е. Проучи ее!

М а р и я  П е к (входит, за ней Эстер). Иштван Хиреш! Ты перемываешь косточки моей дочери о этой распоследней тварью? Смотри, Иштван Хиреш! Смотри в оба, неизвестно мне, что тебе бог пошлет! (Юли Челе.) А ты убирайся отсюда! И чтоб ноги твоей больше тут не было!

Ю л и  Ч е л е. Да я ничего особенного и не сказала-то! (Выходит, бросив укоризненный взгляд на Эстер за ее ябедничество.)

И ш т в а н  Х и р е ш. Не сердитесь, мама. (Хочет поцеловать Марии Пек руку, но та не дает.) Простите меня. (Наконец ему удается поцеловать руку Марии Пек.) Мама, я сегодня утром записался в сверхсрочники.

М а р и я  П е к (со злобой). Уж если тебе приспичило носить форму, шел бы лучше в трубочисты!

И ш т в а н  Х и р е ш. Мама, я знаю что делаю, неохота мне на фронт идти. А так меня назначили батальонным писарем, еще и деньги платят, на этой неделе куплю дачку в Пештсентэржебете{117} и почти совсем новую лодку-двухпарку. Пожалуйста, за меня не беспокойтесь. Гизике ничего не передавала?

Мария Пек машет головой отрицательно.

(Продолжает бренчать на мандолине, тихонько напевая.) «О девушка с Гавайи, тебя я обожаю…».

К а т о  Р е й х (останавливается в дверях, с отчаянием). На Яни донесли в полицию.

Сцена погружается в темноту.

Картина восемнадцатая

Комната д-ра Вильмоша Матьяша. М а т ь я ш  в форме подполковника сидит в кресле, рядом, на маленьком столике, бутылка с палинкой. М а р и я  П е к  в выходном платье стоит перед ним, говорит спокойным тоном, только иногда скрещивает руки, чтобы скрыть дрожь.

М а т ь я ш. Продолжайте, пожалуйста.

М а р и я  П е к. И этот безмозглый сопляк что-то сболтнул ребятам. А потом его вызвал к себе инструктор допризывников. И спрашивает, чего, мол, брешет русское радио. Сын молчит. Говори, или я тебе зубы вышибу! Тогда Яни ему и ляпни: «Не такой уж вы силач». Допризывники засмеялись, а инструктор разозлился и написал донос.

М а т ь я ш (наливает себе и Марии Пек). А что же все-таки брешет русское радио?

М а р и я  П е к. Не знаю.

М а т ь я ш. Музыку оно передает. Старинные венгерские песни. И московский диктор подробно объясняет: как в тысяча восемьсот сорок восьмом русский царь был жандармом Европы{118}, так теперь Гитлер во главе немецких фашистов является таковым. (Пьет.) Я тоже не люблю немцев, милейшая. Я преподаватель венгерской истории и музыки. И я преподаю в «Людовике» сыну Гёмбёша{119}.

М а р и я  П е к. Вы поможете моему сыну?

М а т ь я ш. Помогу, безусловно. Считайте это дело улаженным. (Ухмыляется.) Если возникнет необходимость, я пойду вместо него даже на виселицу. (Пьет.)

Мария Пек нерешительно направляется к выходу, в полосе света за открывшейся дверью стоит  К а т о  Р е й х.

М а р и я  П е к. Молись днем и ночью. Может, твой бог милостивее нашего.

Сцена погружается в темноту.

Картина девятнадцатая

Комната в полицейском участке. За столом сидит  п о л к о в н и к  п о л и ц и и, перед ним стоит  Я н и  Х а б е т л е р.

П о л к о в н и к. Как зовут?

Я н и. Янош Хабетлер-младший.

П о л к о в н и к. Где работаешь?

Я н и. На металлообрабатывающем.

П о л к о в н и к. Признаешь себя виновным?

Я н и. Нет.

П о л к о в н и к. Зачем же тогда ходил к господину подполковнику Матьяшу, если не считаешь себя виновным?

Яни молчит.

Говори громче!

Яни молчит.

Откуда ты знаешь господина подполковника?

Я н и. Моя мать ходит к ним прибирать.

П о л к о в н и к. Отец твой чем занимается?

Я н и. Унтер-офицер.

П о л к о в н и к. Где?

Я н и. В академии «Людовика».

П о л к о в н и к. По какому праву ты угрожал инструктору?

Я н и. Это он угрожал мне.

П о л к о в н и к. Если ты ни в чем не виноват, зачем тогда бегал просить защиты? Полиция не трогает невинных людей. Известно тебе это?

Яни молчит.

Ты анархист. Знаешь, что это значит?

Я н и. Не знаю.

П о л к о в н и к. Это болезнь. И неизлечимая. Можешь идти.

Картина двадцатая

Квартира Хабетлеров.

Х а б е т л е р (кладет какой-то сверток в солдатский сундучок Яни). Этой бритвой пользовался еще мой отец. (Закрывает сундучок.)

Ю л и  Ч е л е (входит с оплетенной бутылью). Вот, нашла на улице.

М а р и я  П е к. Угости их.

Ю л и  Ч е л е. Пей, солдатик. Взял бы меня в жены, я б тебя прямо до самого фронта проводила.

Х а б е т л е р. Не болтай глупостей.

Б е л а  Ш а п а д т. Новый закон выходит. Христианин отныне не имеет права целовать еврейку.

Ю л и  Ч е л е (ставит на граммофон пластинку. Каталин Каради{120} поет песню, начинающуюся словами: «Это стало нам бедою, погубило нас обоих»). Вот еще новости, кого люблю, того и целую.

Б е л а  Ш а п а д т. Так это закон! Кто его нарушает, тот оскверняет расу. Тебя-то не посадят в тюрьму, ни одна собака тебя не пустит в постель.

И ш т в а н  Х и р е ш (смеется). Уж это точно!

М а р и я  П е к (замечает, какие глаза у Яни). Ладно, кончайте дурацкие разговоры, ешьте, пейте.

Я н и (подходит к Беле Шападту). Этот ваш «Фради»{121} не команда, а сброд!

Б е л а  Ш а п а д т (смеется). А «Вашаш» — одни жиды. Да и МТК{122} тоже «вагёные кугочки».

Я н и. А ты ползаешь, как ленивая вошь. Грош тебе цена. Пока кисть обмакнешь, неделя пройдет.

Б е л а  Ш а п а д т. Может, я тебе должен что-нибудь? (Достает бумажные деньги.) Скажи, я расплачусь.

Они в упор смотрят друг на друга.

Я н и. Тоже мне католик, а сам светильный газ лакал, когда жена валялась с каждым подонком, даже с парикмахером Силади. И все равно не сдох. (Замахивается, хочет ударить Белу Шападта.)

М а р и я  П е к (подскакивает к Яни, дает ему пощечину). Драться задумал? В такую минуту? Ах ты проклятущий! (А сама целует его и плачет.) Наказание рода человеческого! Зачем только выродила тебя на свет божий! Разрази меня гром вместе со святыми угодниками! (Оттаскивает Яни; Беле Шападту.) Катись отсюда к чертовой матери, там рассказывай про свои законы, в кабаке! А сюда больше и носа не суй, не то я сама тебя вышвырну!

Б е л а  Ш а п а д т  уходит.

Като Рейх стоит у окна, вздрагивает, когда Яни касается ее руки.

Я н и. Чего встала! Ступай помоги матери. Ты не в гостях.

К а т о  Р е й х (пытается улыбнуться). Поцелуй меня, прежде чем уйдешь.

Яни ведет ее к авансцене, комната темнеет, они стоят в углу; звучит музыка, со двора доносится крик старьевщика.

Я н и. Когда вернусь, ты станешь моей женой. И не бойся, никому не удастся помешать.

К а т о  Р е й х. Я всегда была твоей…

Я н и. Я не за то тебя люблю, что ты красивая, не думай. Я люблю тебя, потому что ничего не могу с собой поделать. Закрою глаза, открою — все равно вижу тебя. (Небольшая пауза.) Не смей заглядываться на мужчин. Не смей вести себя так, как другие женщины. Я сказал тебе правду, а если ты меня хоть раз обманешь, я тебя прогоню.

К а т о  Р е й х. Да будет так!

Целуют друг друга. Наступает полная темнота.

П и с а т е л ь. В мае их послали на фронт. Они проезжали через Татарский перевал{123}. Все обернулось скверно с самого начала. При выгрузке их обстрелял самолет, и в первое же утро они насчитали двенадцать убитых. Они прибыли в Порохи, где две недели рыли противотанковые рвы. Интендантство стояло за пятьдесят километров. Как-то раз оттуда вернулась одна только лошадь. Насмерть перепуганная, раненая, оно волочила за собой оторванный валек. На северных склонах Карпат ими овладел страх. Низко плыли облака, задевая за огромные сосны, вода в горных ручьях была темная. При отступлении, у Парканьнаны{124} прошел слух, что взорван мост Маргит{125}. Они попали в Комаромскую крепость{126}, где было много раненых, убитых, крови и вшей. У Чапди{127} их часть разбили буквально за несколько часов. Яни и Дюри Калауз, спасаясь, бежали через виноградники. Но вот Дюри Калауза подстрелили, он зашатался. Яни взвалил друга на спину и больше километра по снегу тащил его на себе. У придорожной канавы, при свете звезд он похоронил Дюри Калауза. Стоял такой холод, что слезы замерзли на лице Яни. (Короткая пауза.) У Като Рейх родилась дочка.

Картина двадцать первая

Кухня Хабетлеров. На руках у  К а т о  Р е й х  плачет ребенок.

М а р и я  П е к (берет у нее ребенка, качает, пока тот не успокаивается). Баю-бай, баю-бай, поскорее улетай…

Б е л а  Ш а п а д т, в зеленой рубашке, приносит ребенку погремушку, трясет ее.

А если я не позволю Като носить звезду, как вы думаете, будет ей что за это?

Б е л а  Ш а п а д т. Ерунда, кто ее обидит. На картонажной фабрике ее любят, и в «Арфистке» тоже о ней спрашивают. Кабатчик только что утром интересовался, не дать ли ей денег.

М а р и я  П е к. Не нужны ей деньги.

Б е л а  Ш а п а д т (смущенно). Есть распоряжение, ей вместо с ребенком переселиться в дом для евреев. Площадь Кальмана Тисы, два.

К а т о  Р е й х. Когда?

Б е л а  Ш а п а д т. Еще сегодня, до наступления темноты.

М а р и я  П е к. Не пущу! Никуда не пойдешь. Уедем в Брюгеч к бабушке, и ты вместе с нами.

Б е л а  Ш а п а д т. Распоряжение строжайшее, нельзя не выполнить. Не бойся, мы каждый день будем навещать тебя, приносить что требуется.

М а р и я  П е к. Господи боже, как ты мог содеять такое?

Э с т е р (выходит из комнаты). Что случилось?

Б е л а  Ш а п а д т. Като Рейх переселяется и дом с желтой звездой. Надо трогаться, а то если здесь застанут… (Машет рукой.)

Като Рейх завертывает ребенка, целует Марию Пек.

Эстер с Хайналкой у двери наблюдают.

М а р и я  П е к (на скорую руку собирает продукты, сует в руки Гизике). Ступайте помогите ей!

К а т о  Р е й х  уходит, М а р и я  П е к  с  д е в о ч к а м и  провожает ее, затем одна возвращается обратно.

Б е л а  Ш а п а д т. Завтра я навещу их, принесу шоколаду. Сейчас ведь всем тяжело. Яни и Иштван Хиреш на фронте, вот и ваш муж ушел с «Людовикой» в неизвестном направлении. Кругом бомбежки, столько народу погибло. Во время войны всем достается.

Остервенело ревут сирены. Грохот бомбежки. Б е л а  Ш а п а д т  убегает.

Э с т е р (вбегает). В подвал! Скорее в подвал!

Х а й н а л к а (вбегая за ней). Нет! Мама, не надо в подвал! В подвале мы погибнем!

М а р и я  П е к. Да не пойдем мы в подпал, мы поедем к бабушке, в Брюгеч. Господи боже, за что ты от нас отступился!

Сцена погружается в темноту, грохот бомбежки усиливается. Они быстро собирают узлы, проходят на авансцену. Пока стихает бомбежка, взрывы и гул, они приезжают в Брюгеч. Усталые. В глубине сцены — домик на хуторе. Поют петухи, светит солнце. Они бросают узлы, гремит погремушка.

(Хватает погремушку, прижимает к себе.) Господи Иисусе! Като Рейх-то мы забыли!

З а н а в е с.

Часть вторая

Картина первая

Двор. У двери в квартиру дворника стол, на нем красная скатерть, стакан воды, граммофон. Ж и л ь ц ы  поют:

«Унижение и рабская доля

Зовут нас подняться за волю».

Х а б е т л е р (подходит позже других, в руках у него рюкзак и оплетенная бутыль). Достал тебе кило фасоли, картошки, угля и немного вина. (Присоединяется к поющим.)

«…Перестань покоряться судьбе,

Ты счастье добудешь в борьбе».

Д в о р н и к (ударяет по железке, висящей возле двери). Внимание, вам хочет представиться новый жилец!

Ш а н д о р  Ш е р е ш. Товарищи, меня зовут Шандор Шереш. В семье нас было одиннадцать детей мал мала меньше. Я не окончил даже четырехклассной школы. Пришлось ходить в имение, на поденщину.

Хайналка стоит рядом с Эстер, они пересмеиваются.

Отец мой служил стрелочником на железной дороге, бился как рыба об лед, чтобы прокормить семью сам-тринадцать. И голодать приходилось, ходили мы в тряпье. Такое не забывается… Когда нужда погнала меня в город на заработки, я вступил в профсоюз; не мирился, вместе со всеми добивался прибавки к зарплате, и тогда хозяин выставил меня за ворота. А после пошло-поехало: меня то и дело выбрасывали то с одной, то с другой работы. После освобождения, прямо скажу, у меня словно гора с плеч свалилась. Я сразу понял, что со старыми порядками покончено. Вступил в партию и сейчас разъясню, почему я так сделал. Я сделал это без всякой задней мысли и не ради личной корысти. Я всего лишь рабочий, работаю на швейной фабрике. И я от чистого сердца советую вам: прислушивайтесь к коммунистам, потому что они всегда и везде защищали и теперь защищают интересы простых рабочих, таких, как мы с вами. Вот и все, что я хотел сказать.

М а р и я  П е к (сидит на табуретке, шьет мешок; без гнева). Ну, по-моему, наш новый сосед не семи пядей во лбу.

Некоторые смеются.

Зато, кажется, открытая душа, безобидный.

И ш т в а н  Х и р е ш  достает из кармана пакетик сахара, дает дочке.

А г а т а  берет, раскрывает пакетик.

И ш т в а н  Х и р е ш (забирает у нее пакетик, прячет в карман). В следующий раз, когда папа принесет тебе подарок, будешь говорить спасибо.

М а р и я  П е к. Я плохо воспитываю твою дочь, Иштван Хиреш?

Иштван Хиреш молчит.

Нет у тебя сердца. (Девочке.) Иди поиграй.

Р е б е н о к  убегает.

Сколькими бы людьми ты ни командовал, сколько бы денег ни зарабатывал, в моих глазах ты пустое место.

И ш т в а н  Х и р е ш (улыбается). В один прекрасный день вернется домой и ваш сын. Что вы ему тогда скажете?

М а р и я  П е к. А я скажу тогда сыну, скажу ему, что не столько воды в море, сколько слез я пролила.

Х а б е т л е р. У меня совершенно точно установили язву желудка. (Направляется к подъезду.) На рентгене. В дальнейшем мне следует очень беречь здоровье. Работа в котельной для меня слишком тяжела. Я перешел на другую работу, полегче, экспедитором. Говорят, мне следует соблюдать строгую диету. К примеру, галушки мне теперь вообще нельзя есть. Да и многое другое тоже.

Сцена темнеет.

П и с а т е л ь. Мария Пек частенько заглядывала на церковный двор, у площади Габора Бетлена{128}, читала официальные списки погибших, но не находила имени Като Рейх и ребенка. Хайналка и Эстер с отличием окончили на аттестат зрелости. Хайналка попала в служащие на тракторный завод, Эстер — на обувное предприятие. Девушки после работы приходили домой, отдыхали часок, умывались и бежали на свидание. Позднее саксофонист Эрвин и его друзья стали ежедневными гостями в тесной квартире Хабетлеров.

Картина вторая

Кухня Хабетлеров.

Ш а н д о р  Ш е р е ш (останавливается в дверях). Здравствуй, Мария.

М а р и я  П е к. Ну что, Шаника, опять пришел агитировать?

Ш а н д о р  Ш е р е ш. Я очень устал, дорогая Мария. Но, поверь, сейчас не время для отдыха.

М а р и я  П е к. Никак ты не можешь без проповедей.

Ш а н д о р  Ш е р е ш. Мне нужда указала, где мое место, поэтому я и после работы на фабрике не отсиживаюсь дома, а иду к людям, беседую с ними, стараюсь открыть им глаза.

М а р и я  П е к (наливает ему вина). Простак ты, Шаника! Боюсь, и в политике ты не много смыслишь.

Ш а н д о р  Ш е р е ш. Ты говоришь «простак». А ведь посуди сама: даже к тебе найти подход не так-то просто. Твой единственный сын воевал против Советского Союза и теперь томится в далеком плену. Вот посоветуй мне, как при таком положении убедить тебя в правоте коммунистов. Но я уверен: вернется твой сын целым и невредимым домой, отойдет твое сердце, и ты сама поймешь, на чьей стороне правда. Твоя семья — из низов, как и я, как другие бедняки, и сейчас твоим детям и будущим внукам открыты все дороги…

Они переходят в комнату. Теперь кухня темнеет, а комната освещается.

Х а й н а л к а. Эрвин, расскажи мне о любви своей игрой.

Эрвин с большим чувством, негромко, очень красиво, ведет на саксофоне мелодию шлягера «Короткая остановка»{129}.

Т р у б а ч (Эстер, тихо). Я стану знаменитым музыкантом, мою трубу узнает весь мир. Будем с тобой ходить на приемы, я в смокинге, ты в серебряных туфлях, в белоснежном вечернем платье, с драгоценностями… (Говоря, он легкой усмешкой дает понять, что все это лишь мечта, игра и дурачество, но тем не менее в нем есть что-то трогательное.)

Хайналка слушает Эрвина. Эстер целует трубача.

Х а й н а л к а (Эрвину). Правда ведь, что бы ни случилось, где бы ты ни играл, своей музыкой ты всегда будешь рассказывать о любви ко мне?

Один из парней начинает играть в сумасшедшем ритме, остальные подхватывают.

Эстер с Хайналкой танцуют.

М а р и я  П е к (с Шерешем и Хабетлером смотрит на них). Яни…

Снаружи раздается невообразимый шум, обрывки разговоров. В дверях в телогрейке стоит  Я н и. Все  ж и л ь ц ы  дома столпились позади него. Возгласы в кухне и коридоре заглушают бешеный ритм музыки, и кажется, что девушки танцуют сами по себе, без сопровождения. Музыканты опускают инструменты.

Э с т е р (теперь замечает Яни). Яни!

С Хайналкой подбегают к Яни, обе целуют его.

Х а б е т л е р (смеется, плачет, суетится вокруг Яни, приносит бутыль, наливает, чокается со всеми). За здоровье моего дорогого сына.

Ш а н д о р  Ш е р е ш (протягивает руку Яни). Шандор Шереш. Рад, что мы познакомились. Я очень ждал тебя, сынок. Сейчас у нас столько дел — все строить заново, каждые рабочие руки на счету!

Х а б е т л е р. Премного благодарен, что вы так тепло отнеслись к возвращению моего дорогого сына и радуетесь нашему огромному счастью. Я поднимаю бокал за моего единственного сына.

Ш а н д о р  Ш е р е ш. Далеко ты был?

Я н и. У Охотского моря.

М а р и я  П е к. Накрывайте, девочки! Дорогим гостям пора и честь знать.

Все, кроме членов семьи, уходят, девушки ставят еду на застеленный чистой скатертью стол, рассаживаются, взволнованно ждут.

(Поднимает взгляд на Яни.) Като Рейх и ребенок погибли. Девочку звали Марией.

Х а б е т л е р (захмелевший, сокрушенно качает головой). Ох, как же их жалко! И отца ее я любил, очень порядочные, достойные были люди.

Х а й н а л к а (расплакалась). Папочка, молчите! Да замолчите же вы!

Я н и. Разберите мне постель, мама. Устал я. (Проходит вперед, к тому месту, где они прощались с Като Рейх. Плачет.)

Доносится крик старьевщика. Сцена погружается в темноту.

П и с а т е л ь. На другой день девочки купили Яни костюм, рубашку, галстук, ботинки. Через несколько дней он начал токарничать на Металлообрабатывающем в Андялфёльде{130}. По воскресеньям ходил на футбольные матчи, вечером читал спортивную газету. Иногда подряжался делать ремонт квартир у знакомых, в одиночку таскал ведра, стремянку. Весь свой заработок до последнего филлера он отдавал матери.

Картина третья

Квартира Хабетлеров.

М а р и я  П е к. По мне, сынок, трепись сколько влезет. Как бы какой чин повыше урвать, вот что тебе душу точит.

И ш т в а н  Х и р е ш. Все равно я не позволю, чтобы моя Агата играла с ублюдком этой Юли Челе!

М а р и я  П е к. А сам-то ты что о себе воображаешь, кто ты такой? Такое же ничтожество, как и всякий другой!

Я н и. Зря кричите, мама, вы не правы! Юли Челе — подлая стерва, воровка, она кончит тюрьмой, и девчонка ее будет не лучше.

М а р и я  П е к. Заткнись, не то поколочу!

Я н и. Всех бы вам только колотить!

Входит  Ю л и  Ч е л е.

А я как раз о тебе говорил. Какая ты все-таки погань! Тащишь с шоколадной фабрики, как сорока. А надоест работать, чуть подмешай соли в кофе — и готово, сильное сердцебиение. Получай пособие по болезни да спекулируй на барахолке у Телеки{131}.

Ю л и  Ч е л е. Ну и что? Ведь не из твоего кармана пособие.

М а р и я  П е к (дает яблоко Юли Челе). Возьми ребенку.

Э р в и н (отводит Хайналку в сторону, тихо). Весной мне призываться в армию.

Х а й н а л к а. Я каждую неделю буду писать тебе, что люблю до гроба.

Э с т е р. Мама, можно нам пойти в кафе?

Я н и. В эспрессо! За каким чертом вас туда носит, в эти кафе?

Х а й н а л к а. Просто так, посидеть.

Я н и (орет). Посидеть! Посидеть!

М а р и я  П е к (смеется). Чего прицепился к девочкам? Лучше бы сам сходил с ними!

Х а й н а л к а. Пожалуйста! Пойдем с нами!

Я н и (взглядывает на нее). Я? Туда? Я?

Х а й н а л к а  меряет Яни взглядом, уходит с  Э с т е р  и  Э р в и н о м.

(Страстно.) Каждый день они являются домой за полночь! Ошиваются с жуликами, курят, тянут шоколадный ликер! Не дело это! Никуда не годится!

М а р и я  П е к. Не мели языком, дурень.

Я н и. Ладно, слыхали уже. У вас все скоты или дурни.

Сцена темнеет.

П и с а т е л ь. Саксофониста Эрвина осенью призвали в армию. Хайналка сдержала слово, каждую неделю писала ему, что будет любить до гроба. После отъезда Эрвина компания распалась, кончились ежедневные сборища на квартире Хабетлеров. Обе девушки по вечерам отправлялись в кафе «Юность».

Картина четвертая

Кафе. Х а й н а л к а  танцует с  М и к л о ш е м  С у х о й, на столике перед  Э с т е р  и  З е н т а и  пустые рюмки из-под коньяка.

З е н т а и. С тех пор как мы с женой живем врозь, я много читаю.

Э с т е р. Вы так рано женились и уже развелись?

З е н т а и (молчит какое-то время). Книги — хорошие друзья. Зачастую они остаются со мной до рассвета.

Э с т е р. И давно вы живете один?

З е н т а и. С тех пор как появился на свет.

Э с т е р. А ваши родители?

З е н т а и (улыбается). Ходят слухи, что мать покончила самоубийством. Мачеха была хороша собой. Потихоньку от всех пила ром. Однажды она сама пришла ко мне в комнату в чем мать родила и принялась целовать.

Э с т е р. А ваш отец?

Еще до того как Эстер задала вопрос, какой-то  п о ж и л о й  ч е л о в е к  подошел к их столику.

З е н т а и (улыбается). Вот мой отец.

З е н т а и - с т а р ш и й (целует руку Эстер). Так ты — невеста моего сына? (Зентаи, с одобрением.) Сказать по правде, не ожидал от тебя. Смеются.

Хайналка с Миклошем Сухой подходят к столу, знакомятся.

З е н т а и - с т а р ш и й (целует руку Хайналке). Одна краше другой. (Машет кельнеру.) Шампанского!

К е л ь н е р (с большим почтением, как старому клиенту). Несу, господин инспектор.

З е н т а и - с т а р ш и й. Прошу прощения, я сейчас вернусь. (Уходит.)

Э с т е р (смотрит на часы, обеспокоенно). Поздно уже, Хайналка.

Звучит мелодия шлягера «Короткая остановка».

Хайналка поднимает голову, слушает музыку с закрытыми глазами.

Папа сказал, если явимся хоть минутой позже, чем закроют парадное, будет худо.

М и к л о ш  С у х а (смотрит на Хайналку, тихо). Вам нравится эта мелодия?

З е н т а и - с т а р ш и й (приносит два букета пунцовых роз, в руках у кельнера хлопает бутылка шампанского). Желаю большого счастья!

М и к л о ш  С у х а (уводит Хайналку танцевать). Мы с матерью живем неважно. К сожалению, у меня анкета подпорчена, вечно меня зажимают.

Хайналка целует его.

Повесили ярлык. И как ни работай, как ни старайся, все равно все время дрожишь, что выгонят.

Х а й н а л к а. Не надо бояться. Ты молодой, сильный (улыбается) и очень красивый. (Серьезно.) Ты честный парень. Тебе бы я родила ребенка.

М и к л о ш  С у х а. Я люблю тебя, Хайналка.

Х а й н а л к а. Я уже не девушка. (Закуривает сигарету.) Был у меня один неудачный вечер.

М и к л о ш  С у х а. Будь моей женой.

Э с т е р. Хайналка, пошли!

М о л о д е ж ь  уходит.

Зентаи-старший один сидит за столиком; к нему подходит  д а м а, они знакомятся. Зентаи приглашает ее к столу, они поднимают бокалы, чокаются; сцена темнеет.

П и с а т е л ь. На рождество, в день свадьбы Эстер, Миклош Суха принес Хайналке обручальное кольцо. В феврале они поженились. Мария Пек пекла и стряпала, жарила рыбу, готовила лапшу с творогом. Весь дом ел-пил, пел-веселился.

Картина пятая

Квартира Хабетлеров, у всех приподнятое настроение. З е н т а и  при вспышке магния фотографирует всю семью.

З е н т а и (стаскивает галстук, поет низким голосом). «Эй, рыбаки, рыбаки! Куда же плывет ваша лодка?»

Э с т е р. Заткнись!

М а р и я  П е к. Чего ты к нему пристала? Весело человеку, вот и поет!

Э с т е р. Мама, не вмешивайтесь, пожалуйста. Я его лучше знаю!

М а р и я  П е к. Ах, не вмешиваться?

Х а б е т л е р. Умоляю вас, прекратите! Вечно, всегда одно и то же представление!

Б е л а  Ш а п а д т. От имени старожилов дома желаю молодоженам большого счастья!

Все кричат «ура!».

Ш а н д о р  Ш е р е ш. И от себя лично и от имени своей супруги я тоже желаю большого счастья Хайналке и не мужу.

З е н т а и. Пойдемте во двор, я еще раз вас сфотографирую.

Все выходят, на сцене остаются только Шереш, его жена и Мария Пек.

Ш а н д о р  Ш е р е ш. Заодно и попрощаемся.

М а р и я  П е к. Куда вы торопитесь?

Ш а н д о р  Ш е р е ш. Мы уезжаем.

М а р и я  П е к. Вот непутевый, что же ты, разве не работаешь больше на фабрике?

Ш а н д о р  Ш е р е ш. Не работаю, дорогая Мария. Несколько дней назад я получил другое назначение. Меня направляют на секретную работу, поэтому я уж лучше сразу тебя предупрежу: ничего не расспрашивай, рассказывать я все равно не имею права.

М а р и я  П е к. А раз так, я больше ни о чем и не спрашиваю тебя, Шаника, ведь ты теперь важный человек, фон барон демократии, глядишь, еще и в газетах тебя пропечатают, а мы тогда гордиться станем тобой да радоваться, если удостоишь нас своим посещением.

Ш а н д о р  Ш е р е ш. Дорогая Мария, хоть ты вечно подшучиваешь надо мною, но я знаю, что это ты не со зла, любя, твои симпатии всегда чувствуются, несмотря ни на какие подковырки. Поэтому я никогда и не обижаюсь на тебя и верю, что рано или поздно ты будешь на нашей стороне. С кем же еще тебе идти, если ты нею свою жизнь трудилась не покладая рук.

М а р и я  П е к. Куда же вы едете?

Ш а н д о р  Ш е р е ш. В Рим, на самолете.

Жена Шереша плачет.

Боится она самолетов. А уж из Рима отправимся по месту работы — в Тель-Авив. Разрешение на переписку нам дано, так что, если хотите, я оставлю свой точный адрес. (Протягивает листок бумаги.) Письмо надо вложить в два конверта. Верхний надпишите, как здесь указано. А на внутреннем конверте и того проще: товарищу Шандору Шерешу, Тель-Авив, венгерская миссия. Если ты чего-нибудь не поняла, Мария, спрашивай, я охотно объясню.

М а р и я  П е к (целует его). Счастливого пути, если напишете, мы вам ответим. (Провожает их.)

И ш т в а н  Х и р е ш (входит с Зентаи-старшим). Я покупаю собственную квартиру. Уже заплатил двадцать пять тысяч форинтов, остальное будут вычитать.

З е н т а и - с т а р ш и й. Не бизнес. Жуть сколько денег, страшные налоги.

И ш т в а н  Х и р е ш (пожимает плечами). Заработаю.

З е н т а и (поет). «Эй, рыбаки, рыбаки…».

Я н и (отзывает Хайналку в сторону, дает ей ручные часы, деньги). Купи себе кастрюльки, сковородки…

Хайналка поднимается на цыпочки, целует его в щеку.

Э с т е р. Перестань дурака валять!

Зентаи хочет ее поцеловать.

Терпеть тебя не могу! Не лезь ко мне, а то я уйду!

З е н т а и (хохочет). Ну иди, детка, иди!

М а р и я  П е к. Оставь ты его в покое!

З е н т а и - с т а р ш и й (смеется). Ну уж нет! Надо как следует приструнить, одернуть этого негодника! А то ему не сидится, как и в первом браке!

М а р и я  П е к (смотрит на Эстер, спокойно). Он был женат?

Эстер молчит.

Не будь здесь столько народу, я бы тебя отделала…

Б е л а  Ш а п а д т (поет). «Шумит лес, шумит камыш…».

Х а й н а л к а (смущенно улыбается). Мамочка, можно нам уйти?

М а р и я  П е к. Так не годится. Извольте дождаться, пока гости разойдутся по домам. (Улыбается, подзывает Хабетлера.) Ну, так и быть, идите, только проститесь с отцом.

Х а й н а л к а  целует руку, они с  М и к л о ш е м  С у х о й  уходят.

(Со слезами на глазах.) Ну вот, и самая младшая улетела…

Сцена темнеет.

П и с а т е л ь. Старого Зентаи неожиданно выселили в Охатпусту{132}, на Хортобади{133}. Мария Пек каждый месяц собирала продовольственные посылки, а Дёрдь Зентаи отвозил их отцу.

Картина шестая

Квартира Хабетлеров.

М а р и я  П е к. Хайналка, смотри, какую распашонку я тебе сшила.

З е н т а и. Целую руку, мама. Отец просил всем кланяться.

Х а б е т л е р. Ну, что поделывает старик?

З е н т а и. Путается с бабами.

М а р и я  П е к. На это у него всегда ума хватало.

Я н и (садится рядом с Хайналкой). Двигайся ты, пожалуйста, побольше! Не ленись! Перед рождением ребенка матери надо побольше двигаться. Говорю тебе, Хайналка, это очень важно.

М а р и я  П е к (смеется). Я тебя, кажется, вытурю сейчас из дома. Оставь ты сестру в покое. Что с тобой будет, когда твоя жена станет рожать?

Яни поднимает на нее взгляд. Мария Пек опускает голову.

Х а й н а л к а (находит на столе конверт). Шереш прислал?

Мария Пек кивает.

Ребята, Шереш письмо прислал!

Все веселятся, радуются как неожиданному развлечению.

З е н т а и. Дайте Эстер! У нее здорово получается!

Мария Пек надевает очки, раскрывает конверт.

Чур, марка моя!

М а р и я  П е к (читает). «Дорогие Мария и Яника! Ваше письмо мы получили. Оно лишний раз доказывает, что между нами никогда не было особых расхождений во взглядах и что в принципиальном политическом споре мы поняли бы друг друга». (Отдает письмо Хайналке.) Читай ты, дочка, у тебя глаза помоложе.

Х а й н а л к а. «У нас тут все еще держится большая жара, что Боришке не по здоровью. Жара ее очень изматывает, и она обливается потом».

М а р и я  П е к. Бедная Бориш!

Х а й н а л к а. «Но в общем ничего страшного. Главное, помнить, что, где бы мы ни работали, теперь все мы работаем на самих себя. Поэтому, я считаю, надо лучше выполнять любую работу, которую поручает партия. Если все так станут относиться к делу, то приблизится решающая победа рабочего класса. Дорогой Яника, я рад, что ты не считаешь, будто я зазнаюсь». (Удивленно смотрит на Яни.)

Х а б е т л е р. Это я писал ему.

Х а й н а л к а. «Мы, сознательные коммунисты, отличаемся от тех, кто любым путем старается пролезть наверх и забывает, что на высокий пост его поставил народ. Но тот, кто об этом забывает, тот рано или поздно получает по заслугам. Дальше ты пишешь, Яника, что твоя облигация не выиграла».

В с е. А жаль!

Х а й н а л к а. «Но ведь остается надежда, что тебе еще повезет и твой номер вытащат в следующий раз. А главный выигрыш, что все мы теперь имеем возможность трудиться. Потом ты пишешь, что Хайналка осталась без работы». (Передает письмо Эстер.)

Э с т е р (подражает манере Шандора Шереша). «Неприятно, конечно, но я совершенно убежден, что профсоюз подыщет ей другое место. Потому что для нас самая большая ценность — это молодежь как опора будущего. На этом я и кончаю свое письмо. Скоро мы вернемся домой. Целуем всю семью: Бориш и Шани».

Х а б е т л е р (у него прямо слезы текут от смеха). Ну и дурень! Удивительно глупый человек. (Вытирает глаза, пересаживается к столу, они играют в карты.)

З е н т а и. У него ума больше, чем у любого из нас.

М и к л о ш  С у х а. По-моему, ты ошибаешься. Этот человек беспримерно глуп. Я думаю, и в миссии его держат каким-нибудь рассыльным, а жена, наверное, убирает, стряпает, стирает — словом, одна прислуга на все.

З е н т а и. Я не утверждаю, что он гений, но факт, что с четырьмя классами образования он сделал карьеру. За границей они получают зарплату валютой. Вот когда с барахлом вернутся домой, поймешь, что это значит. (Улыбается.) Ну, ребята, как-нибудь я его разыграю. Ей-богу! Подпою хорошим брюгечским, а потом послушаем, как он разглагольствует о политике.

Я н и. Да никак он не разглагольствует. Как подвыпьет, поет народные песни.

Х а й н а л к а (смеется). Народные песни? Страшно фальшиво воет романсы.

Я н и (ухмыляется). Ну и что? Все лучше, чем тенор си-бемоль да альт ми-бемоль. Или шоколадный ликер. И многое другое.

Э с т е р (раздраженно). Что с тобой опять? Вступай в партию, если тебе приспичило. Или пойди умойся холодной водой!

Я н и (с лица его не сходит ухмылка). Заткнись! Предлагаю тебе заткнуться, не то я здесь все разнесу. Посуду, мебель, всю квартиру. Перебью все вдребезги и плевком припечатаю.

Х а б е т л е р (встает). Что это ты вытворяешь? В моем доме изволь вести себя как подобает приличному человеку, иначе я тебе собственными руками шею сверну!

Я н и. А вам, папаша, я и подавно не советую ввязываться. Уж глупее вас не найти человека во всем восьмом районе. Ну-ка, быстро скажите, сколько будет шестью девять?

Х а б е т л е р (остолбенело, со слезами на глазах смотрит на него, дрожащим голосом). Когда меня положат в гроб, ты вспомнишь эти свои слова! Но тогда твой глупый отец уже ничего не скажет тебе с того света.

Дочери истерически рыдают.

М а р и я  П е к (кулачками колотит Яни по лицу, пытается вытолкнуть его за дверь). На собственного отца кидаешься? Ах ты аспид! Против семьи пошел? Против кровных сестер? Ах ты Каин!

Я н и. А нечего смеяться над простым рассыльным. Если рассыльный и прачка верят во что-то, то тут разве что одним идиотам смешно! А те, кто смеется, во что-нибудь верят? Во что? Ну-ка, скажите мне! Мама, пожалуйста, ну скажите же мне!

Сцена погружается в темноту.

П и с а т е л ь. Хайналка родила здорового мальчика. Они поселились у матери Миклоша Сухи в однокомнатной квартире, которую та снимала. Весной Хайналка познакомилась с интересным мужчиной, каждое утро они вместе дожидались электрички. Однажды августовским вечером они случайно встретились в тестом автобусе. У мужчины в руках была сумка, он ехал за город. Далеко, в каком-то будайском ресторанчике, среди зелени, они пили скверный кофе и коньяк, а потом по крутой улице брели к летнему домику. Когда они вошли в комнату, мужчина опустил штору. Потом у Хайналки оторвалась пуговица с платья. В этот вечер Хайналка сторонилась мужа и не поцеловала ребенка. Она получила работу, устроилась на стекольную мастерскую бухгалтером. По ее просьбе туда же приняли и Миклоша Суху, и это привело к беде.

Картина седьмая

Комната Хайналки. М и к л о ш  С у х а  разгадывает кроссворд, Х а й н а л к а  на диване читает.

М и к л о ш  С у х а (откладывает карандаш, устало). У тебя связь с моим бригадиром.

Х а й н а л к а (бледнеет). Нет у меня никакой связи. Ну, раза три-четыре поцеловались.

М и к л о ш  С у х а (тихо). Одевайся. Пойдем к нему.

Х а й н а л к а. Это еще зачем?

М и к л о ш  С у х а (встает). Одевайся!

Хайналка надевает жакет от костюма, испуганно смотрит на мужа.

Ребенок, конечно, останется у меня.

Х а й н а л к а (принимается рыдать). Нет! Только не это! Ты этого не сделаешь!

М и к л о ш  С у х а (с ненавистью). А как ты могла это сделать? Я этого не заслужил. И с такой дрянью! Ведь у тебя ребенок, как ты смеешь целовать его?

Х а й н а л к а. Мне уйти?

М и к л о ш  С у х а (неподвижно смотрит на нее, опускает голову). Я не могу жить без тебя.

Х а й н а л к а (плачет). Прости меня. (Обнимает Миклоша Суху.)

Темнота.

П и с а т е л ь. Старый Зентаи переселился обратно в Будапешт. В то время началась реабилитация.

Картина восьмая

Квартира Хабетлеров.

Ю л и  Ч е л е (разговаривает с Марией Пек и Белой Шападтом). Сколько же у них может быть денег?

Б е л а  Ш а п а д т. У них всякого добра и не сосчитать сколько. Товарищ Шереш весьма ловко прячет контрабанду. Я делал ремонт у них в квартире, запросил для ровного счета восемьсот форинтов. Выложили, даже не торгуясь.

Ю л и  Ч е л е. Они привезли тысячу пар нейлоновых чулок и еще магнитофон и платиновые иглы, их можно спрятать в маленькой коробочке, а зубные врачи-частники дают за них хорошие деньги. И два мотоцикла БМВ, спрятали их в гараже райкома.

Входит  З е н т а и - с т а р ш и й.

М а р и я  П е к. Добро пожаловать, старый греховодник.

З е н т а и - с т а р ш и й. Друзья, я познакомился с роскошной женщиной. Муж у нее постоянно в командировках. Прекрасно обставленная квартира, дама благородного происхождения.

М а р и я  П е к. Не боишься, что муж вернется?

З е н т а и - с т а р ш и й. А, не вернется он!

М а р и я  П е к. И сколько же лет этой даме?

З е н т а и - с т а р ш и й. Сорок. Самый чудный возраст. Но она не выглядит на свои годы. Влюблена в меня до безумия.

М а р и я  П е к (краснеет). Ну и сучка это, должно быть, милый мой! Влюблена она, видали такую! Да что ты ей можешь дать?

З е н т а и - с т а р ш и й (подмигивает). Что попросит!

Взрыв хохота.

М а р и я  П е к. Ах ты, старый охальник! И не покраснеет ведь! Ему не нынче-завтра гроб тесать, а он все за бабами волочится.

З е н т а и - с т а р ш и й (после небольшой паузы). Это не тема для разговора.

М а р и я  П е к. Почему? Нам сносу, что ли, не будет, как сапогам?

З е н т а и - с т а р ш и й. Это не тема.

Молчание.

Ходит-ходит человек, а потом вдруг в один прекрасный день свалится где прихватит, может, и посреди улицы. Я стараюсь не думать об этом.

Э с т е р (в руках у нее телеграмма, читает). Мама, телеграмму принесли. «Полицейское управление комитата Сабольч{134}. Доводим до сведения родственников, что второго октября тысяча девятьсот пятьдесят шестого года в четырех километрах от Ниредьхазы житель Будапешта Дёрдь Зентаи свалился с мотоциклетом в кювет. Операция в ниредьхазской больнице прошла удачно, состояние удовлетворительное».

З е н т а и - с т а р ш и й. Я поеду к нему.

М а р и я  П е к. Привозите его сюда. Я буду ходить за ним.

З е н т а и - с т а р ш и й. Ну, тогда я пошел. (Направляется к выходу.)

Мария Пек смотрит на Эстер.

Э с т е р. Я тоже пойду. (Выходит, в дверях сталкивается с Шандором Шерешем.)

Юли Челе что-то шепчет Беле Шападту.

Ш а н д о р  Ш е р е ш. Все злопыхаете?

Б е л а  Ш а п а д т. О чем бы это? Разве у нас есть недостатки? Пойдемте, сударыня, я прокачу вас на новом метро. (Ухмыляется.)

Ю л и  Ч е л е. Во здорово! (Уходит с Белой Шападтом.)

М а р и я  П е к. Скажи мне, Шандор, какая разница между прежними порядками и теперешними?

Ш а н д о р  Ш е р е ш (садится). Дорогая Мария, между бывшим режимом и народно-демократическим строем огромная разница. Если как следует вдуматься, ты сама согласишься, что это так, потому что при новой власти тебе не приходится гнуть спину в прислугах. Вот тебе и другие примеры. Одному из сыновей вашей доброй старой знакомой Анны Кювечеш — ты знаешь, у которой муж упал с трамвая и тотчас же скончался, — в военной академии присвоили звание лейтенанта нашей Народной армии. А другой ее сын стал инженером-электриком. Этот простой пример подтверждает, что времена переменились к лучшему.

М а р и я  П е к (угощает его вином, смеется). Плохой из тебя проповедник, Шаника! Говорят, ты золота прячешь целые килограммы. Что же, выходит, теперь ты стал господином бароном? Бароном демократии? Ходишь разнаряженный, как в Христов день, а другие за тебя спину гнут. Честно это?

Ш а н д о р  Ш е р е ш. Не к лицу тебе такие слова, Мария. Я всю жизнь тружусь, с малолетства. Ни дня, ни часа не просидел еще сложа руки. Не было случая, чтобы я прогулял или опоздал на работу. И на фабрике меня потому выдвинули, что заметили мою добросовестность, и если надо было выступать за справедливость, я всегда говорил правду в глаза. (Уходит.)

Картина девятая

Комната Шандора Шереша. Снаружи доносится громкая стрельба, автоматные очереди.

Ж е н а  Ш е р е ш а (рыдает). Давай уйдем отсюда! Вся улица словно обезумела! У цыганят на площади Матьяша{135} автоматы. У «Арфистки» убили какого-то мужчину в пижаме, вытащили прямо из дома. Шани, кругом одни пьяные, выкрикивают страшные угрозы, и помощи ждать неоткуда. Смотри, что на двери у нас написали: «Смерть коммунистам!» Шани, давай уйдем!

Ш а н д о р  Ш е р е ш. Куда мы пойдем, Бориш? С работы меня тоже выгнали.

Ж е н а  Ш е р е ш а. С работы? Как же так? Кто выгнал?

Ш а н д о р  Ш е р е ш. Енё Шлейферт.

Они ошеломленно смотрят друг на друга. Стучат в дверь. Шереш медленно подходит, открывает.

Я н и (улыбается). Дядя Шани, мама наварила ухи и приглашает нас.

Картина десятая

Квартира Хабетлеров. Ж е н а  Ш е р е ш а  сидит у стола.

Х а б е т л е р. Кушай, пожалуйста, дорогая Боришка, ешь сколько душе угодно.

Ж е н а  Ш е р е ш а. Такой вкусной ухи я даже дома, в Бонавёльдпуште{136}, не едала.

Х а б е т л е р. Я и правда очень рад, что тебе нравится наш скромный ужин.

Ж е н а  Ш е р е ш а (пытается улыбнуться). А у нас на двери написали: «Смерть коммунистам!» Кого мы обидели? Мы почти и не встречались-то с соседями, не то что обидеть кого.

Х а й н а л к а (закуривает сигарету, устало). Никто вас не собирается обижать, тетя Боришка. Какой-нибудь сопляк схулиганил.

Ш а н д о р  Ш е р е ш. Сегодня утром я сказал товарищу Енё Шлейферту, что у нас творится неладное и что следует немедля вмешаться, чтобы помочь народной демократии.

М а р и я  П е к. Ешь, Шаника, и зря не мели языком. Вечно ты разглагольствуешь о политике, ничего не смысля. Партия то, да партия сё, ну, вот, иди-свищи теперь свою партию. Кто знает, чем ты занимался… Был случай, я уже распрощалась так вот с одним каменотесом. Мой двоюродный брат… валялся на улице, среди конского навоза…

Ш а н д о р  Ш е р е ш (медленно). Не знаю, что тебе ответить, Мария. Когда-то я думал, что все важные места займут люди вроде нас, нашего поля ягода, и будут не похожи на прежних. И на семинарах говорили то же самое, а потом, конечно, люди разочаровались. Взять к примеру меня, я и поныне простой рабочий в Министерстве иностранных дел, рассыльный, а Бориш — уборщица. На ней сорокаметровый коридор, шесть комнат и подсобные помещения. А получается, дорогая Мария, что все-таки нам теперь приходится остерегаться, весь дом косится на нас, как на воров.

Ж е н а  Ш е р е ш а. Наверное, просто так болтают, без умысла, не думая. Ведь они же знают нас.

Я н и (трясет головой). Звери! Ружья и автоматы не умолкают. То тут, то там! Лезут на крыши, — уж и не знаю, кто они такие, — и палят оттуда! С ума сойти можно!

Ж е н а  Ш е р е ш а. Да. И все орут… А утром очередью выбили молочный бидон у какой-то женщины, прямо из рук…

Ш а н д о р  Ш е р е ш. Большая беда пришла… Наши товарищи должны это видеть… Это уж такое большое несчастье, что даже на самых верхах должны забеспокоиться…

Я н и (тихо). Ступайте на улицу. Подыщите себе фонарный столб. От вас идет трупный запах.

М а р и я  П е к. Ты — как бешеная собака! Опять лаешься?

Я н и. Лаюсь? А почему? Разве это неправда? Бросили его, и вся недолга! Может отправляться на фонарный столб, в Освенцим! О нем забыли! И если подохнет, значит, ему не повезло!

Х а й н а л к а (зажимает уши). Яни! Перестань! Господи помилуй, мало у людей своих бед, только твоего цирка тут не хватало! Вечно ты устраиваешь цирк! Вечно! (Опускает голову на стол, рыдает.)

Х а б е т л е р (с застенчивой улыбкой). Прошу прощения за этот цирк. Ешьте, угощайтесь, пожалуйста, вот лапша с творогом. (Разливает в стаканы вино из бутыли.) Храни вас господь, желаю доброго здоровья нашим милым гостям и моему дорогому семейству.

Чокаются.

Б е л а  Ш а п а д т (входит с автоматом через плечо, глаза его возбужденно блестят). На площади Республики{137} копают землю перед зданием горкома партии, ищут бункер госбезопасности, где томится больше тысячи невинных узников.

Х а б е т л е р (Шападта тоже угощает вином). По-моему, это ерунда. Правда, я не разбираюсь в политике, меня интересует только судьба и счастье моей дорогой семьи. Но все же я могу себе представить, что такое грандиозное строительство было бы огромным расточительством, раз соответствующие органы располагают достаточным количеством тюрем.

Б е л а  Ш а п а д т. Деньги для них ничего не значат. Ведь платят не коммунисты, и не разъезжающие по заграницам наемные краснобаи (бросает взгляд в сторону Шереша), и не убийцы из госбезопасности, а трудовой народ. Не позже, чем через три дня придут войска ООН и освободят венгерский народ от Советов.

Х а б е т л е р (удивляется). Войска ООН?

Б е л а  Ш а п а д т. А как же иначе! Введут восьмипартийную систему, верхнюю и нижнюю палату. Или, может, вернут монархию. (Ухмыляется, придвигает свой стул к Шерешу, садится напротив него.) Ну, товарищ Шереш, как ты думаешь? Просто так, в перспективе. Учили же вас на политзанятиях?

Ш а н д о р Шереш. На политзанятиях учили, что если кто выступает против существующего строя, то он и получит за это по заслугам. Могу добавить только, что, к сожалению, теперь это не очень-то практикуется, капиталистическое общество больше оберегало себя. Но «в перспективе» именно так я могу ответить на твой глупый вопрос.

Б е л а  Ш а п а д т. А через три дня? Когда здесь, в Венгрии, будут парашютисты в синих комбинезонах? И кое-что еще? Что ты тогда запоешь?

Ш а н д о р  Ш е р е ш. Тебе не стану отвечать, ты заправский хулиган, и на тебя мне плевать. Я обращаюсь сейчас к моей жене, которая боится твоей бандитской рожи и орущих на улице людей, а положение такое, что мне нелегко ее успокоить; ведь все происходит у нее на глазах. Я малообразованный человек, и мне трудно объяснить, почему я оптимист. А это правда, и, если бы кто мог заглянуть мне в душу, он сам убедился бы в этом. (Наливает в стакан вина, выпивает.) Когда Германия напала на Советский Союз, один мой родственник, совсем молодой парень, спросил, кто выиграет войну: немцы, англичане или американцы? Я ответил, сюда придут Советы, и мы тогда перестанем гнуть спину на господ, станем людьми. Он засомневался, правда ли, что так будет? Я те стоял на своем, что наступят такие времена, и, когда мы встретимся снова, ты сам подтвердишь, что я был прав. Так и вышло. Мы встретились, и он сказал: вы были правы, только откройте секрет, откуда у вас такой оптимизм? Я просто горжусь вами. Я сказал ему, что меня сама жизнь научила оптимизму и указала, где мое место, потому что либо нам ползать последними тварями при господах, либо мы сами править будем и построим счастье для бедного люда. И тогда он первым вступил в Коммунистическую партию, потом добровольцем записался в милицию, и, когда его спросили, как сложились его убеждения, он сослался на меня, что это я убедил его, указал, где его место. Так он стал работником госбезопасности. Так и погиб… несколько дней назад.

Тишина.

Зентаи подмигивает Миклошу Сухе, что-то шепчет ему, они начинают подпаивать Шандора Шереша.

Входит  И ш т в а н  Х и р е ш, обросший щетиной, в пыльной, мятой одежде.

Х а б е т л е р. Сынок, дорогой! Где же ты был, что так выглядишь?

И ш т в а н  Х и р е ш. Революция идет, папа.

Г и з и к е. Что это за стрельба? Кто стреляет? В кого? Почему?

И ш т в а н  Х и р е ш (торжественно). Я — член кружка Петёфи{138}. Мы решили устроить демонстрацию. Обратились с призывом на заводе и повели собравшихся. Я был у памятника Петёфи, у памятника Бему{139}, а потом и у Дома радио. Там нас впервые обстреляли.

З е н т а и (хватается за костыли). Господи, и надо же именно в такое время быть калекой…

Я н и (подходит к Иштвану Хирешу, вынимает у него кокарду из петлицы). Ну что, все паясничаем, Иштван Хиреш? Ведь ты член партии. Чего же ты теперь не записываешься на сверхсрочную? Сейчас это невыгодно?

М а р и я  П е к. Заткнись! Тебя это не касается. Это его дело!

Х а й н а л к а. Поешь чего-нибудь и ложись.

И ш т в а н  Х и р е ш. Мне надо идти.

Г и з и к е. В комендантский час? Ты с ума сошел!

И ш т в а н  Х и р е ш. Я должен идти. (Уходит.)

Х а б е т л е р. Господи боже! Куда же это он идет?

Г и з и к е. К этой шлюхе в красном пальто.

Все смотрят на нее. Шандор Шереш, уже захмелевший, смеется.

М а р и я  П е к. Я постелю вам, ночуйте здесь с Бориш.

Ш а н д о р  Ш е р е ш (вытирает лоб). У меня есть свой дом… И вообще не бойся, дорогая Мария, нет такой силы, которая могла бы задавить правду. Пойдем, Бориш… не бойся… (Направляется к двери.)

Яни подхватывает его под руку, провожает.

(Останавливается, смеется, затем начинает петь.) «О чаровница, дивная, прекрасная…».

Из коридора все тише доносится его пение.

Сцена темнеет.

П и с а т е л ь. Иштвана Хиреша подстрелили ветреным, промозглым ноябрьским днем, недалеко от Цепного моста{140}. Он шел в Буду и нес в рюкзаке утку. По извилистым узким улочкам его увезли в больницу. В конце февраля Янош Хабетлер-старший отправился за ним. Иштван Хиреш смущенно поздоровался, затем взял под руку женщину в красном пальто и ушел с ней. Потом его арестовали. Гизике каждый раз, когда принимали передачу, носила ему продукты, сигареты. С женщиной в красном пальто она больше не встречалась. (Небольшая пауза.) В середине зимы озлобленная Эстер с отчаяния позвонила младшей сестре и пожаловалась, что Зентаи ежедневно заявляется домой пьяным. Через несколько дней Хайналка позвонила ей, спросила, как Зентаи. Эстер ответила, что сейчас он ведет себя вполне пристойно. Но несколько дней спустя, у родителей, она расплакалась.

Картина одиннадцатая

Квартира Хабетлеров.

Э с т е р. Не могу я с ним больше. Не могу видеть его бессмысленную рожу, когда он пьяный.

М а р и я  П е к. Я кое-что замечала, когда он возвращался из провинции. Литрами воду хлебал, нутро требовало… В каждой командировке напивался до полусмерти.

Г и з и к е. Так несправедливо. Все на него накинулись, а надо бы послушать и другую сторону. У Эстер тоже хватает недостатков. А всех собак сроду на него вешают.

Я н и (ухмыляется). Ну, опять пошла защищать. Заступница. Непрошеная защитница. Дура сердобольная. Мне все рассказали! Он и тогда был пьяный, когда свалился с мотоцикла! А знаешь, что они вытворяли в командировках? Заставляли баб плясать на столе!

М а р и я  П е к. Да заткнись ты!

Х а б е т л е р. В моей семье непозволительно так вести себя. Вот я поговорю с ним.

М а р и я  П е к. Нечего тебе говорить с ним! Что ты можешь ему сказать? Это тебя не касается! Пусть сами разбираются!

Г и з и к е (Эстер). Ну, и ты тоже как есть дура! Зачем ты заявилась домой обсуждать свои дела?

М а р и я  П е к. Чего болтаешь! Кому же ей еще пожаловаться?

Г и з и к е. Да кому угодно, только не вам! Перемоют все косточки и со зла еще надают самых вредных советов!

М а р и я  П е к (грозит сухоньким кулачком). Замолчи или убирайся отсюда!

Г и з и к е. Сроду я не была права в этом доме. (Рыдает.) Гоните, ну и уйду. Уйду и никогда больше ноги моей здесь не будет.

М а р и я  П е к (загораживает ей дорогу). Уйдешь ты, как же, черта с два!

З е н т а и - с т а р ш и й (старается разрядить обстановку, наливает вино). За здоровье вашей матери! Пусть будет счастлива вместе со всеми нами, и долгих ей лет. Я никогда не смогу отблагодарить за то, что она сделала для меня во время моей ссылки.

Э с т е р. Теперь бы только Яни женить.

Я н и. Тогда мы все за одним столом не поместимся. Да и что нам, ссор не хватает?

М а р и я  П е к. Ссоры у нас не по злобе, а для жены твоей всегда место найдется. Мне бы хотелось дожить до твоей свадьбы.

Х а б е т л е р. Я, правда, не люблю вина, можно сказать, за всю жизнь не выпил столько, сколько ваша мать за неделю, но сейчас я пью за здоровье моей дорогой, доброй женушки, за милых деток, ненаглядных внучат, за всю мою горячо любимую, дорогую семью!

М а р и я  П е к. Ну, а прекрасная вдова? Что ж ты ее пропустил?

Х а б е т л е р (целует Марию Пек). Оставь ты ее в покое! (Пьет.) Ну, единственный сын мой, когда же мы выпьем на твоей свадьбе?

Яни поднимает оплетенную бутыль, большими глотками пьет из нее, сцена погружается в темноту.

Картина двенадцатая

Улица. Ю л и  Ч е л е стоит на том самом месте, где когда-то Яни прощался с Като Рейх.

Ю л и  Ч е л е. Что с тобой?

Я н и. Подвыпил. (Смеется, опирается о стену.)

Ю л и  Ч е л е. Может, горе у тебя какое?

Я н и. Нет у меня никакого горя. (Хмурит брови.) Ты веришь в сны? Я видел во сне полую воду. Не к добру это, кажется, к смерти. Или крупной ссоре. Мать считает, что сны всегда сбываются, я ей даже и не рассказал о своем.

Ю л и  Ч е л е (пожимает плечами). Я в них не верю. Помнишь, и дядюшка Рейх так же считал.

Я н и (без зла). Ничтожество ты. Воровка. Вся душа твоя в мерзости погрязла.

Ю л и  Ч е л е. А твоя душа? (Закуривает.)

Я н и (молчит, затем снова). Спишь с кем попало. Врешь, воруешь, обманываешь.

Ю л и  Ч е л е (кивает). И с тобой пересплю. Если хочешь, даже заплатить могу. Денег у меня сейчас хватает. Ненавижу по ночам оставаться одна. (Пожимает плечами.) Пошли. Я надену халат из китайского шелка — закачаешься. Весь черный, а по нему этакие желтые и зеленые драконы дерутся. Мерзкие твари, но я давно уж свыклась с ними…

Я н и (ровным голосом). Ты — животное.

Ю л и  Ч е л е (улыбается). Ну, кто спорит! Дрянная баба! А ведь у меня происхождение — что надо! На вес золота! И нечего ухмыляться! Хочешь верь, хочешь не верь, а я могла бы стать врачом или судьей! А почему бы и нет? Этот болван Шереш клянется, что могла бы… Представляешь, как бы все в доме удивились?.. Я бы ходила в Оперу… мать честная… Муж у меня был бы вежливый, умный, если чего не пойму, сразу бы растолковал… Яни, сколько же всего человек не понимает… Верно я говорю или нет? (Ждет, что Яни что-нибудь скажет, но тот молчит, лицо его сохраняет строгое выражение.) Ну, дунь и забудь! (Смеется.) Что мне с того происхождения? Нет у меня аттестата зрелости, и не видать мне Оперы! Обожаю палинку, денежки и мужчин! Тоже неплохая житуха! Хочешь верь, хочешь нет, а один тип — вот дурак! — клялся, что у меня глаза невинные. Я прямо готова была его слопать. Уставилась на него и реву как дура! И тут же сказала, что люблю его. А на самом деле — какого там хрена… Нельзя же всех любить… Но это вранье нужно им, Яника… необходимо, я сама убедилась, тогда они дольше не отвязываются… Правда, все они шваль порядочная, с ними держи ухо востро!

Яни, опьянев от вина и воспоминаний о Като, ищет руку женщины, поворачивает ее к себе и с горечью узнает Юли Челе; сцена темнеет.

П и с а т е л ь. На Новый год выпустили Иштвана Хиреша. Он сразу же направился к Хабетлерам.

Картина тринадцатая

Квартира Хабетлеров.

И ш т в а н  Х и р е ш  поправляет черную повязку на руке и уходит без единого слова.

Х а й н а л к а. Что случилось?

Г и з и к е. Я сказала, что, пока он был в беде, я не бросала его. Теперь он на свободе, может работать, а мне лично — больше не нужен.

Х а й н а л к а. Нельзя было так, Гизике. Ведь он только что вышел. Куда, к кому он пойдет? Ох, родная, ты как следует все обдумала?

Г и з и к е. Я все обдумала и знаю что делаю. Когда я прознала про его гадости, вы хотели, чтобы я вернулась домой. Я же сказала, что чаша еще не переполнилась. И ждала, все терпела. Одной мне бы никогда не получить квартиру. А теперь уж я не нужна ему, да и он нам больше не нужен.

Сцена погружается в темноту.

П и с а т е л ь. Дождливым весенним днем Хайналка неожиданно встретила саксофониста Эрвина. На радости они расцеловались и зашли поговорить в кафе «Юность».

Картина четырнадцатая

Кафе «Юность».

Э р в и н. У меня небольшой ансамбль. Только что вернулись из Болгарии, гастролировали на взморье. Прилично подзаработали…

Х а й н а л к а. А у меня прелестный сын. Я работаю в магазине трикотажа, кассиршей.

Э р в и н. А муж?

Х а й н а л к а. Он техник в Геодезическом управлении, часто выезжает на периферию. Без ума от математики! (Смеется.) А ты еще играешь иногда «Короткую остановку»?

Э р в и н. Приходи ко мне, я сыграю только для тебя. (Целует ей руку.)

Сцена темнеет.

П и с а т е л ь. В середине лета Яноша Хабетлера-старшего хватил удар. Он начал вдруг задыхаться, лицо его исказилось, он потерял сознание. Дочери неделями кормили отца с ложечки.

Картина пятнадцатая

Квартира Хабетлеров. Я н о ш  Х а б е т л е р - с т а р ш и й  лежит в постели.

Э с т е р. Папе уже гораздо лучше. Теперь надо следить только, чтобы он поменьше двигался, а то ему хоть кол на голове теши, не слушается.

Х а й н а л к а (наблюдает за выражением лица Миклоша Сухи, потом громко, нервно смеется, встает, разводя руками, шутливо кланяется). Ну вот, семейный совет в сборе, можно начинать. И давайте поскорей разделаемся с этим. Думаю, все знают, что я ушла от Миклоша, потому что не хочу больше жить с ним. Мне от него ничего не надо, я забираю только ребенка.

З е н т а и. Что он такого сделал тебе?

Х а й н а л к а. Ничего. Просто распался наш брак. Я не могу сказать о нем ничего особенного, что он вытворял то да се. Просто мне до чертиков скучно с ним — одним словом, тошно. Не ладится. Ничего плохого он мне не сделал. Даже не в этом дело.

М и к л о ш  С у х а. А она мне сделала.

М а р и я  П е к (смотрит на него). Что она сделала?

М и к л о ш  С у х а. Изменяла.

М а р и я  П е к. Значит, моя дочь шлюха?

М и к л о ш  С у х а. Я этого не сказал…

Х а й н а л к а (смеется). Прекрасно! Ничего не скажешь! Вот что ты теперь вытащил на свет божий! Чего же ты тогда жил со мной? Ведь все совсем не так было! Ты точно знаешь, что все было не так!

З е н т а и. Ребята, сейчас не об этом речь. Это ваше дело, и никого не касается. Надо обсудить, что будет с ребенком. Вот что важно.

М и к л о ш  С у х а (отводит Хайналку в сторону). Придешь сегодня домой?

Х а й н а л к а. Нет, Миклош. Завтра я заберу свои вещи и ребенка.

М и к л о ш  С у х а, опустив голову, уходит.

Э с т е р. Ну и катись он к черту, этот Миклош Суха, со своими кроссвордами!

Я н и (приводит незнакомую гостью, тоненькую белокурую девушку). Это Пирошка Цира. Мы работаем в одном цехе.

П и р о ш к а  Ц и р а. Целую руку.

М а р и я  П е к (оглядывает Пирошку с головы до ног, несколько неприязненно). Твоя сестра вернулась домой. Завтра приведет и ребенка. Они будут жить здесь.

Я н и. Поместимся.

Х а б е т л е р. Садитесь сюда, пожалуйста. Устраивайтесь поуютнее в нашем скромном гнездышке. (Достает из-под кровати оплетенную бутыль.) Дети мои родные, от всего сердца желаю вам, живите так, как мы жили с вашей золотой, драгоценной мамочкой. Если и случались у нас иногда кое-какие перепалки — что ж, об этом тоже надо сказать, ведь я всегда презирал ложь и врунов, по мне, это последнее дело, — ваша дорогая матушка всегда умела улаживать ссоры. Правда, не хочу хвалиться, но жалованье я всегда все до последнего отдавал ей в руки; потому что мне были чужды пагубные страсти. Я поднимаю эту чарку за мою бесценную женушку, за молодую чету, за всю мою дорогую семью, будьте счастливы на многие годы.

Пьют.

З е н т а и - с т а р ш и й. Я тоже женюсь. Беру в жены одну вдовушку с шестьюдесятью тысячами форинтов. Она к тому же еще и собой недурна.

М а р и я  П е к. Ах ты старый козел! Вечно у тебя одно на уме!

З е н т а и - с т а р ш и й. Ну и что? Зачем себе отказывать в удовольствии? Истратим старушкины денежки, а там можно и побоку.

З е н т а и (уже пьяный, поет). «Эй, рыбаки, рыбаки…».

Э с т е р. Ах ты свинья! Опять нализался, скотина!

М а р и я  П е к. Оставь его в покое! Отойди от него!

Эстер обиженно отходит в сторону.

З е н т а и - с т а р ш и й (берет ее за руку). Мне очень жаль, что судьба свела тебя именно с моим сыном. Никогда из него не выйдет путного. Он такой же, как… (сначала показывает на себя, затем передумывает) как был его дед. Только и знает что гоняться за юбками, пить да транжирить денежки. Мой тебе совет, наставь рога, это поубавит ему спеси.

Ш а н д о р  Ш е р е ш (растроганно). Яника, будьте счастливы ты и твоя будущая жена. (Марии Пек, которая испугалась, что будет длинная речь.) Это все, что я хотел сказать.

З е н т а и (поет). «Эй, рыбаки, рыбаки…».

Сцена погружается в темноту.

П и с а т е л ь. Свадьба Яноша Хабетлера-младшего состоялась на рождество. В марте старик Хабетлер ушел на пенсию. Закончился бракоразводный процесс Хайналки. Эрвин купил квартиру, внес сорок тысяч форинтов аванса. В начале осени они поженились. Пирошка была в положении, Яни как одержимый ждал ребенка, не давал даже ветру подуть на жену. Роды были преждевременные, на восьмом месяце Пирошка родила слабенького мальчика. Янош Хабетлер-старший бездельничал, чувствовал себя как в тюрьме. Мария Пек строго следила за ним, не выпускала даже в коридор. Старик брюзжал, оскорблял жену резкими, язвительными замечаниями. В таких случаях Мария Пек выпивала добрый стакан вина и истошно призывала на мужа все кары небесные. Свары между ними становились день ото дня грубее, частенько они по нескольку дней не разговаривали. Оба люто ненавидели друг друга.

Картина шестнадцатая

Квартира Хабетлеров.

Х а б е т л е р. Пока я без сознания лежал в больнице, не заходила ли ко мне кума?

М а р и я  П е к (сидит у стола, чистит яблоко, теперь она кладет нож). Так вот о чем твои помыслы! Ах ты старый кобель! Даже на краю могилы все те же грязные мыслишки об этой черномазой шлюхе?

Х а б е т л е р (качая головой). Не брани ты ее без конца. Аннушка — порядочная женщина, достойная всяческого уважения, очень милая, приветливая и вообще очень деликатное существо.

М а р и я  П е к. Из-за этого существа ты даже бил меня! Топтал ногами! Кобель проклятый! Я трудилась, не разгибая спины, не отходила от корыта, сорок лет тянула, как кляча, а ты в «Людовике» любезничал с уборщицами. Думаешь, я не знаю? Думаешь, мне неизвестно, что ты спал даже с женой Белы Шападта?

Х а б е т л е р. А почему бы и нет! Что мне, отказываться? Насколько я помню, это была крепкая, ладная, здоровая женщина.

М а р и я  П е к. Смерти моей хочешь? Ладно, доставлю тебе такую радость! Только не вздумай потом носить цветы на могилу! Все с улыбочками, со словечками, а сам как есть убивец! Подлец! И отродясь таким был! Кривая душа, негодяй двуличный!

Х а б е т л е р. Христом богом молю тебя, замолчи! Перебаламутишь весь дом сверху донизу. Сорок лет прошу тебя, заклинаю, попридержи ты свой мерзкий язык, разговаривай ты, как у людей принято, приличным тоном, без крика. Нет, только и знает что орать на всех: на меня, на детей, на соседей; как с цепи сорвалась! Всю жизнь прожила хамкой, чисто базарная баба, каждый может подтвердить. Хочешь, давай спросим кого угодно.

Входят  Х а й н а л к а  и  Г и з и к е.

Самых дальних соседей, дворника, любого родственника из Брюгеча или даже собственных детей, уважала ли ты хоть кого в своей жизни? Никого. Обращалась ли ты хоть к кому, к кому угодно на свете, без грубостей? Не сыскать такого примера. Хоть всех опроси, не окажется на твоей стороне ни одного человека на всем белом свете.

М а р и я  П е к. Покарает тебя господь, за все тебе воздаст, гадина ты последняя…

Х а й н а л к а. Так нельзя жить. Вы оба больные, даже не знаешь, за кого больше тревожиться. И все только обещаете, что станете жить в ладах, и все понапрасну, что ни день, то новая ссора. Есть только один выход: мама переселится ко мне или к любой из нас, а папа пусть живет здесь, вместе вам нельзя оставаться.

М а р и я  П е к. Ладно, ладно! Лучше бы о себе позаботились, благо забот и без нас хватает! А нам уж, если сорок лет, худо ли, хорошо ли, протянули, теперь хуже не станет. Эстер с ребенком пусть возвращается домой.

Г и з и к е. А с чего бы это ей оставлять квартиру, мебель, стиральную машину? Чтобы Зентаи пропил все?

Я н и (кричит из кухни). Чего ты суешься? Как была дурой всю жизнь, так и осталась. А если он как-нибудь по пьянке долбанет ее по башке, что ты тогда запоешь?

Х а б е т л е р. Надо мне поговорить с Зентаи.

Входят  Я н и  и  П и р о ш к а  Ц и р а  с ребенком на руках.

Я не потерплю пьянства в своей семье. Таких людей я презираю, не верю им, ни единому слову.

М а р и я  П е к. Опять замолол? В могилу меня свести хочешь? Ждешь не дождешься!

Я н и. Я уйду от вас, мама. Заберу жену, сына и уйду.

М а р и я  П е к. Куда ты денешься, сынок?

Я н и. Не знаю. Я просил на заводе дать квартиру. Если там не помогут, уеду в Дьёр{141} или на какую-нибудь машинно-тракторную станцию, где дадут жилье. Уж свои-то деньги я везде заработаю.

М а р и я  П е к. А остальная семья?

Я н и. Какое мне дело до них!

М а р и я  П е к. Правда?

Я н и. Правда, мама. Что этот паскуда-отец, что потаскухи-сестры: друг друга стоят. Да и вообще вся эта помойная яма!

М а р и я  П е к. Ну, а мать? Меня ты как обзовешь?

Я н и. Нельзя здесь жить. Вся эта грязь и безалаберщина добром не кончатся. Мама, я хочу, чтобы у меня был порядок, я заберу своего сына. В моих силах воспитать его человеком. Да я и имею на это право.

М а р и я  П е к (беззвучно смеется). Никогда ты не уйдешь отсюда. Захочу — глаза тебе выцарапаю. Захочу, лягу у порога поперек двери — переступай через меня. Я твоя мать, я выносила тебя под сердцем, родила на счастье себе, и тебя и остальных. Я имею право говорить, потому что столько выстрадала ради семьи. Мы всегда жили вместе, и в радости и в беде, и вместе останемся, пока я жива. И даже после… Ты мой сын. Иногда мне просто смешно, когда ты орешь, скрипишь зубами, размахиваешь кулаками… Отца не обижай. Он уже старый, дурной. И девочек не обижай, сестер своих, наказываю тебе, защищай их, ведь ты остался у нас единственным мужчиной, их опорой. Такова моя последняя воля.

Сцена темнеет.

П и с а т е л ь. Два дня спустя перепуганный Бела Шападт позвонил на квартиру Хайналки. Он сказал, чтобы они приезжали, с Марией Пек плохо. Хайналки не было дома, саксофонист на такси приехал на улицу Надьфуварош.

Картина семнадцатая

Квартира Хабетлеров.

Б е л а  Ш а п а д т (с важной миной наклоняется к Эрвину). По-моему, она пыталась покончить с собой.

Эрвин подходит к постели Марии Пек.

Х а б е т л е р (топчется вокруг кровати). Как это мило с твоей стороны, что ты приехал.

Мария Пек лежит на кровати, на лицо ее падает луч солнца, седые волосы растрепались, глаза неподвижно уставлены в потолок.

Э р в и н (садится на постели, обнимает Марию Пек). Что вы наделали? Мама, отвечайте! Вы слышите меня?

М а р и я  П е к. Видишь, мне даже умереть не дают… Он сказал, что никогда не любил меня… что из чувства порядочности жил со мной. Ему противно было целовать мои руки… такие они… безобразные…

Э р в и н (подходит к Хабетлеру). Почему вы не вызвали врача?

Х а б е т л е р. Я не решился перечить ей. И вообще, когда это случилось, меня не было в комнате.

Э р в и н. Тогда молитесь богу. Если яд проник в кровь, можете готовиться к похоронам. (Приносит молоко, поит Марию Пек.)

Г и з и к е (входит с сестрами, они истерически рыдают). Мама, обещайте, что больше никогда не сделаете подобного.

М а р и я  П е к. Обещаю.

Я н и  останавливается в дверях.

(Замечает Яни, подзывает к себе.) Я не сумела уйти. (Шепчет.) А ты уходи отсюда. Пусть твоя жизнь будет счастливой.

Яни кивает головой, целует ей руку.

Картина восемнадцатая

Квартира Дёрдя Зентаи.

З е н т а и. Я поступаю в университет. Не успокоюсь, пока меня не станут звать доктором Зентаи. Даже если изменится строй, диплом все равно останется в силе.

Э с т е р. Не сердись, но меня смех разбирает, когда на выпускном вечере веселятся плешивые типы. В восемнадцать лет это еще куда ни шло, а уж так, по-моему, просто нелепо.

З е н т а и. Твое мнение меня не интересует.

Э с т е р. Ты ни одного вечера не посидишь с ребенком. Черкаешь там что-то, трешь резинкой, зубришь стихи, если случайно заявишься домой трезвым.

Зентаи хватает ее за руку.

Не смей меня трогать! Ты мне противен! Уходи отсюда! Нет, этого я не выдержу!

З е н т а и. Ладно, уйду.

Э с т е р. Ты — скотина! Даже твой кровный отец на суде подтвердит, что ты распоследний пропойца и негодяй! А мылом моим не смей пользоваться! И зубной пастой тоже! Пива хлебай на две бутылки меньше, я не намерена на тебя ишачить! Правильно отец твой советовал гнать тебя к чертовой матери, а себе подыскать подходящего, честного, порядочного человека!

З е н т а и. Господи, а ведь какое великолепное воспитание я получил! Каждое утро меня будили актрисы. Отец, еще сонный, с похмелья, приставлял мне к уху трубку, и я слушал их щебетанье. Одна актриса даже пела господину инспектору. Конечно, будем справедливы, он все-таки заботился обо мне. Однажды пьяный приставил мне ко лбу револьвер, потому что я не хотел ужинать. Мать три года промучилась с ним, потом умерла… Но этот добродетельный человек все-таки мой родной отец, и на его могиле я велю написать: «Здесь покоится Никто…» А ты просто глупая гусыня, и до чего же ты мне противна, ей-богу! (Выходит.)

Э с т е р. Когда уберешься отсюда?

Г о л о с  З е н т а и (из прихожей). Уберусь…

Э с т е р. Когда я наконец от тебя избавлюсь?

Г о л о с  З е н т а и. Уйду… скоро уйду.

Сцена темнеет.

П и с а т е л ь. Вся семья была того мнения, что Зентаи никуда не уйдет. Но в конце октября он неожиданно переселился, забрал с собой фотоаппарат и радиоприемник. Эстер пришла домой, увидела пустой столик, где раньше стоял приемник, и заревела.

Картина девятнадцатая

Квартира Хабетлеров.

Г и з и к е. Ты что, спятила? А если бы он все разделил поровну? Радуйся, что мало забрал.

М а р и я  П е к. Господи, все трое… Все трое…

З е н т а и - с т а р ш и й (дает деньги Эстер, игриво). Не убивайся о моем непутевом сыне, не стоит он этого.

Э с т е р. Нисколечко я не убиваюсь. Противен он мне. Как есть подонок. Раз в месяц только придется встречаться с ним, чтобы получать деньги на ребенка. А там, да поможет нам бог!

З е н т а и - с т а р ш и й. Оставь ты бога в покое, не верю я в эту муть. А попов, так тех просто ненавижу. По-моему, живут они припеваючи, не утруждают себя, и всего вдоволь. Если лет этак через пятьдесят я случайно умру, не подпускайте попа ко мне близко, не то вылезу из гроба и дам ему пинка под зад.

Входит  Х а й н а л к а, передает отцу вафли.

Х а б е т л е р (целует Хайналку). Сколько кровных денежек вылетает у вас из кармана! Каждый божий день приносите мне вафли; знаете, что я их безумно люблю.

М а р и я  П е к. Ну и дуреет же человек под старость! (Невесело улыбается.)

Х а й н а л к а (Эстер). Ну, что, убрался наконец-то?

Мария Пек плачет.

Не плачьте, мама, куда ни посмотришь, везде одни неудачные браки, только жены мирятся с мужьями-пьяницами и с побоями да боятся, что соседи осудят, и жалеют делить мебель и барахло.

Г и з и к е. Мы, слава богу, не такие. У нас нет этой рабской привязанности. Мы не боимся одиночества и детей прокормим и воспитаем.

Я н и. Уж это точно. Один будет играть на кларнете, другая — мурлыкать модные песенки. И смогут есть лапши с творогом и жареной рыбы сколько влезет!

Г и з и к е. И это все, что ты можешь сказать? А если тебя жизнь покорежит? Куда ты денешься? Это я нянчила тебя в бараке, пока мама работала, я водила тебя гулять, купала, совала тебе хлеб, яблоки.

Я н и. Зачтется тебе на том свете! А передо мной нечего ломаться, знаю я о тебе предостаточно, о всех твоих похождениях. Дураком, что ли, меня считаете? Остается только повесить у входа красный фонарь: пусть все видят, где живут девицы Хабетлер! Пожалуйста, милости просим! Одна другой стоит! Джаз, танцы, шоколадный ликер! Минуточку терпения, до всех черед дойдет!

М а р и я  П е к. Неправда! Не слушайте его! Он просто так орет! Вечно он собачится. От меня, от меня у него этот треклятый сволочной характер! А сердце у него доброе, у вашего брата! Никогда он вас не оставит.

Я н и. Плевать я хотел на всю семейку! И на вас тоже! Не ломайте комедию, этим меня не проймешь, осточертело все! И вы мне надоели, мама! Все мне опротивели! Все! Сыт по горло! До тошноты!

М а р и я  П е к (рвет на себе волосы, истерически). Лается он, лается, просто глотку дерет! А сердце у него доброе! Не даст он семье развалиться. (Падает.)

Я н и (бросается к ней, поднимает на руки). Да, да, я просто так, глотку деру, от дури. Мама меня знает. Мама, сдохнуть мне, если я хоть когда в жизни брошу их. Нельзя оттолкнуть своих кровных сестер.

Сцена погружается в темноту.

П и с а т е л ь. Участковый врач сделал Марии Пек укол и ушел. Но не прошло и получаса, как он без вызова снова вернулся. Бессильный что-либо предпринять, сделал красноречивый сочувственный жест. Сердце, сказал он. И вызвал «скорую помощь». Наутро дети уже не застали Марию Пек в палате. Она умерла в четыре часа утра.

Картина двадцатая

Больничный коридор.

Х а б е т л е р. Не пустили меня к ней! Не было меня с ней рядом! Не подержал я в последнюю минуту ее дорогую руку. (Плача.) Боже всемилостивейший, не пустили меня к ней! Что ты сделал со мной, господи?

Я н и. Пожалуйста, не надо. И так сердце разрывается, зачем же усугублять горе? Пожалуйста, поймите это, папа.

Х а б е т л е р. Она сказала, что покинет меня! Сказала мне! В землю положат родную мою, бесценную! Жизнь моя единственная, навеки ты меня покинула! Отправлюсь и я эа тобой, родная, золотая моя мамочка! Пусть обоих нас укроет одна могила!

В р а ч (дает ему стакан воды). Возьмите себя в руки, пожалуйста. Нельзя же так распускаться. Сейчас вас ждут трудные дни, силы вам еще понадобятся.

Г и з и к е. Надо заплести ей косы и уложить сзади венком.

Из груди Хабетлера вырываются громкие вздохи, глаза выражают беспредельную скорбь.

Я н и (не отходит от него ни на шаг). Пожалуйста, успокойтесь, папа! Очень прошу вас, папа, пожалуйста, успокойтесь.

Э р в и н. Нельзя его пускать на похороны. Лучше дать сильное снотворное. Даже если потом он будет упрекать нас, все-таки легче, а то вдруг подкосит его сердечный приступ прямо там, на Ракошкерестурском{142} кладбище.

Х а й н а л к а. Мы не имеем права лишать отца последнего прощания.

Г и з и к е. И мама ждет его. Всегда вместе держались всей семьей. Так и впредь надо стараться…

Темнота.

П и с а т е л ь. Дочери взяли напрокат черные пальто, платки, сумки. Нарукавных повязок хватило даже на внуков, и они испуганно, но гордо носили их.

Картина двадцать первая

Сад перед кладбищенской часовней. Слышен погребальный звон.

Х а й н а л к а. Нет у меня больше мамы!

Э р в и н (тихо). Будешь прощаться с ней, увидишь, в гробу у нее совершенно чужое лицо.

Эстер останавливается возле Хайналки и Эрвина.

Х а й н а л к а. Ты была там?

Эстер кивает головой. Х а й н а л к а  входит в часовню.

Ф о т о г р а ф. Какие фотографии желаете, господин?

Э р в и н (тихо). Идите к черту.

Г и з и к е. Папа, наверное, был бы рад фотографиям. Может, и в Брюгеч послал бы несколько штук.

Фотограф показывает свою коллекцию.

Х а й н а л к а (выбегает обратно, трясет головой, падает на плечо к Эрвину, рыдает). Это не она… Не она…

Э р в и н (на вопрошающий взгляд фотографа). Делайте что хотите.

Х а б е т л е р. Господи! Она меня покинула! Боже правый, милосердный! Покинула меня!

Я н и. Папа, прошу вас! Папа, ну, пожалуйста, не надо!

Фотограф возится с лампой-вспышкой.

П а с т о р  выходит из ризницы и направляется в часовню.

З е н т а и - с т а р ш и й (пастору). Прошу вас, господин пастор, сократить отпевание, поскольку Яношу Хабетлеру-старшему плохо. К сожалению, нам придется обойтись без ваших распрекрасных псалмов. Претензий к вам по этому поводу быть не может, ведь вы столь ревностно тщитесь спасти наши души.

Пастор смотрит на него, не говоря ни слова.

Ж е н щ и н а (замечает Юли Челе). Бесстыжая шлюха! И сюда притащилась тревожить усопшую!

Б е л а  Ш а п а д т. Убирайся отсюда! Оставь в покое убитую горем семью!

Юли Челе испуганно вертит головой.

Я н и (подходит к ней.) Не обижайте ее. Она любила мать.

Пастор начинает громко читать молитву, все поворачиваются в его сторону.

Картина двадцать вторая

Квартира Хабетлеров.

Г и з и к е. Схожу к маме на могилку. Папа не пойдет со мной?

Х а й н а л к а. Папа никуда не пойдет. Пусть отдыхает дома.

Х а б е т л е р. Я слышу, как она жалуется. Говорит, ледяной ветер, я мерзну, ведь вы принесли меня сюда, на холодное кладбище, прямо из теплой постели. Укрою тебя, обниму, лягу с тобой на веки вечные, моя маленькая, дорогая, милая мамочка.

Х а й н а л к а (плачет). Нельзя его ни на минуту одного оставить. Побудь с ним, пока Гизике не вернется. Попробуй покормить его, тебя он слушается. Зентаи тоже придет, принесет рождественский подарок ребенку.

Эрвин остается один с Хабетлером, ставит перед ним еду.

Х а б е т л е р (послушно ест, он уже не плачет). Когда-то мне доверяли музейные сокровища, но меня не соблазняли все эти блестящие побрякушки, я никогда сроду не трогал чужого, не хочу показаться хвастуном, таких людей я осуждаю, а врунов еще того больше. Потому как сам я старался никого не обманывать, жалованье до последнего филлера отдавал жене и вино пил только по большим праздникам, да и то в меру. Насколько себя помню, пьяным напивался всего два раза. Один раз на крестинах Яни, другой раз мы из-за чего-то поссорились с женой. Тогда я ушел и здорово напился. (Небольшая пауза.) Ругательница она была страшная. Всегда, всю свою жизнь. Стоило ей только раскрыть рот, и всем от нее доставалось. Мои родители были очень против того, чтобы я женился на ней. Я тогда был сержантом, из себя видный такой, и родители присмотрели мне одну хорошенькую девушку из состоятельной семьи. Но тут уж она ждала Гизике… и была сама не своя от страха. Я был у нее единственным мужчиной за всю ее жизнь…

Эрвин подкладывает дров в огонь.

Яни, Гизике, девочки — все думают, будто между мной и Анной Кювечеш была какая-то любовная связь. Потому что ваша мать вечно меня ею попрекала, и никак этого нельзя было выбить у нее из головы.

Э р в и н (пожимает плечами). Не думаю, чтобы это кого-то интересовало.

Х а б е т л е р (опускает голову). Я не утверждаю, что мы не целовались, потому что это было бы неправдой. Но Аннушка, та была как дева Мария — и безгрешная и набожная, верила в ад и зайти дальше в наших с ней отношениях никак не соглашалась. Не скажу, что у меня не было других женщин, были, но я не тратил на них больше одной-двух кружек пива, никогда не урывал денег у своей семьи, не было такого случая.

Яни вносит в комнату елку. Эрвин помогает ему.

З е н т а и (входит). Примите мое соболезнование. (Приносит в большой коробке куклу с закрывающимися глазами.)

Э р в и н (Яни). Займись своим зятем, у меня нет ни настроения, ни терпения возиться с подвыпившим типом.

З е н т а и (в поношенном летнем костюме). А знаете, у меня теперь прекрасная комната. Я страшно много занимался, получил аттестат зрелости с одними пятерками. Теперь на очереди новая задача — университет. Тут меня не остановят никакие преграды, ради диплома я согласен на любые жертвы, недоедать, драться, хоть с самой смертью сшибиться.

Я н и (улыбается). И пивные обходишь стороной?

З е н т а и. Не твое дело. (Небольшая пауза.) Ты думаешь, я тебя боюсь. Э, нет. Это уже давно прошло. Если ты сейчас начнешь орать на меня, полезешь с кулаками, меня это ни капельки не испугает, и не подумаю бежать.

Я н и. Дурак ты. Если б я хоть раз полез на тебя с кулаками… Но тебя незачем бить, ты и сам с собой управишься, в одиночку.

Картина двадцать третья

Квартира Хайналки.

Э р в и н (после купания, в пижаме). Нужна новая программа, современная, увлекательная, такая, которую мы могли бы показать и на международном фестивале.

Х а й н а л к а. Вот послушай, это мы пели еще в гимназии. (Напевает мелодию на стихи Бабича{143}.)

Э р в и н. Красиво звучит, торжественно. Но ведь здесь нужен орган или фисгармония. Может быть, сопровождение рояля или гитары. К сожалению, это нельзя переложить для духовых инструментов.

Раздается звонок. Х а й н а л к а  выходит открыть дверь.

З е н т а и (входит в зеленом пальто из искусственной кожи, в серой шляпе, улыбается несколько растерянно, как бы извиняясь). Мой отец умер. Я долго бродил по городу, потом подумал, у вас можно немного обогреться.

Х а й н а л к а. Господи, за что ты наказываешь нас! Проходи, садись.

Эрвин ставит на стол коньяк.

З е н т а и. Ей-богу, я еще с утра чувствовал, что-то неладно. Два раза звонил ему, он не брал трубку. В полдень зашел к нему домой, звонил, но он так и не открыл. Даже на лестнице чувствовал запах газа… ребята, я знал, что его уже нет в живых, и не решился войти один. Крикнул сверху дворнику, тот вызвал полицейского. Мы взломали дверь. Старик сидел в уборной, головой прислонился к стене. Так он и умер. Мы с полицейским открыли окна, потому что газом пахло невыносимо.

Э р в и н. Он покончил с собой?

З е н т а и (пристально смотрит на него). Нет. Абсолютно исключено. Он, к сожалению, был пьян. Поставил в духовку мясо, открыл кран и забыл зажечь. И полиция так же считает. (Встает.) А теперь придется битый час тащиться к черту на кулички. Двести форинтов плачу за клетушку и таскаюсь туда пешком по дождю, по грязи, чудо, если не подвернешь ногу в какой-нибудь выбоине.

Э р в и н. Ночуй у нас.

З е н т а и. Нельзя. В Пештлёринце{144} мой фотоаппарат, утром я сдам его в комиссионный, может, дадут тысячи три. Тогда оплачу расходы по похоронам.

Х а й н а л к а (подходит к окну, смотрит, как идет снег). Не ходи. Снег метет, дороги не видно. У меня предчувствие, не выходи сегодня вечером… еще поскользнешься где-нибудь со своей увечной ногой. Сейчас дам тебе бульону, горячего крепкого куриного бульону, как мама варила. И голубцов. Можешь поесть студня, выпей чаю с ромом.

З е н т а и. Нет, пойду домой. Я буду осторожен дорогой. Пить не смогу, у меня в кармане всего пять форинтов. А дома мне уже ничего не страшно. Если не засну, — на стене, напротив кровати, висит фотография дочки. (Уходит.)

Э р в и н. Давай ложиться. Мне завтра вечером играть, я хочу выспаться наконец.

З е н т а и (возвращается). Я боюсь. (Смеется.) Ребята, можете смеяться, это и впрямь смешно, но я боюсь.

Хайналка дает Зентаи пижаму.

Не сердитесь на мою глупость. Спокойной ночи. (С пижамой в руках уходит в соседнюю комнату; слышно, как он ходит.)

Х а й н а л к а (прислушивается к шагам Зентаи). Он так до самого утра будет расхаживать. Угости его коньяком, он быстро захмелеет и, наверное, скорее заснет.

Э р в и н. Рискованная затея. Пьяный он грубый, задиристый. Или плачет, или дерется. Одно ясно, что утихомирить его нельзя. Но все равно, попытаюсь. (Подходит к двери.) Ты еще не спишь? Иди сюда, выпьем коньяку.

З е н т а и  в белой рубашке выходит, садится к столу. Эрвин наливает ему.

З е н т а и. Прошу прощения за эту сумасшедшую ночь.

Х а й н а л к а. Не говори глупостей!

З е н т а и. Я купил поваренную книгу, учусь стряпать.

Э р в и н (наливает). Пей, парень.

З е н т а и. Надо изучать кибернетику. Не ту, что вы думаете, но эти умные машины. Метод, вот что нужно освоить. Машина работает, как человеческий мозг. Если я изучу машину, я точно смогу знать, как зарождается мысль в мозгу. Или космические полеты. Вот увидите, я еще полечу к звездам. Ведь там не потребуют ни анкеты, ни паспорта, ни визы. Оплатил дорожные расходы до какой-нибудь далекой планеты и лети.

Х а й н а л к а. Поздно уже, давайте спать.

З е н т а и. Газом пахнет.

Х а й н а л к а. Да нет же. Я перекрыла даже главный кран.

З е н т а и. Газом пахнет. (Беспокойно вертит головой, затем выходит в прихожую. Возвращается, вертит в руках пустую бутылку из-под коньяка.) Он всегда очень аккуратно причесывался, кто бы мог подумать, что у него так мало волос. Ей-богу, ребята, я сам видел сегодня.

Хайналка расплакалась.

У меня тоже не много волос осталось. Твоя сестрица вырвала целый клок. Отец еще напоследок советовал, чтоб я к ней вернулся. Но я не вернусь. Хватит с меня. Уж лучше научусь стряпать, стирать рубашки, только бы не видеть ее.

Х а й н а л к а. И ты ей не больно нужен.

З е н т а и. Я не хотел в непочтительном тоне говорить о своей жене. Не сердись, Хайналка, прости меня. (Плачет.) Зажгите свет! Сейчас же зажгите везде свет! Если сейчас же не зажжете во всех комнатах свет, я брошусь вниз!

Х а й н а л к а (резко). Опомнись! Подумай и о нас. Ступай в ту комнату и угомонись наконец!

З е н т а и. Не кричи на меня! Ты видела, в какой гроб его положили? И на гроб-то даже не походит!

Э р в и н. Успокойся, прошу тебя…

З е н т а и. Полицейский позвал меня к телефону, когда старика выносили. Как Христа… И мне пришлось перешагнуть через него. (Замолкает, лицо его испуганно; он беспокойно озирается.) Нет, он не покончил с собой. Он говорил, что и Новый год мы встретим вместе, купим коньяк, приведем с бульвара смазливых кошечек и прохороводимся с ними до утра. Правда, если бы я зашел к нему в сочельник, я бы почувствовал запах газа… Он меня ждал… и мясо для меня хотел жарить… (Выходит в другую комнату; слышно, как он щелкает выключателем, напевает.) «Эй, рыбаки, рыбаки, куда же плывет ваша лодка…». (Перестает петь, продолжает насвистывать мелодию.)

Сцена темнеет.

П и с а т е л ь. Рассветало, когда они вошли к Зентаи. Он открыл окно, стоял, облокотившись на подоконник, и все еще насвистывал. На его обнаженные плечи и грудь падал серебристый снег. (Небольшая пауза.) Зима прошла быстро. В феврале еще стояли десятиградусные морозы, а потом, без всякого перехода, чуть ли не сразу наступила весна.

Картина двадцать четвертая

Свалка железного лома на Металлообрабатывающем. М а с т е р  и  Р ы ж и й  Г р а ф выносят ящик во двор.

Я н и (выбегает из цеха). Граф, вытащи-ка мне стружку из глаза!

Рыжий Граф опускает ящик на землю, подходит к Яни, поворачивает его голову к свету, выворачивает веко, отрывает клочок бумаги, смачивает его слюной, вынимает крошечную стружку из глаза.

(Несколько раз моргает, затем кивает головой.) Все в порядке.

Р ы ж и й  Г р а ф. Согласился ты побелить класс?

Я н и. Да. В воскресенье утром начну, а к вечеру закончу.

Р ы ж и й  Г р а ф (размышляет). С государственными учреждениями лучше не связываться. Они счет потребуют.

Я н и (пожимает плечами). Я не боюсь. Со мной договаривался родительский комитет, они из своего кармана заплатят шестьсот форинтов. И за свои денежки получат честную работу. За это никого не вешают. И не сажают. Или сажают?

Р ы ж и й  Г р а ф. Сажать не сажают, но могут оказать любезность: оштрафуют на пару сотен форинтов. Ты же знаешь, во всем виноват крейсер «Аврора», что не в Нью-Йорке начал палить.

Смеются.

З е н т а и (отделяется от группы подсобных рабочих, те уходят. Подходит к Яни). Привет пролетариату!

Р ы ж и й  Г р а ф  уходит в цех.

(С издевкой кланяется.) Избавлю тебя, шурин, от шаблонной проповеди. Добровольно признаю, что я опять под градусом. Выпил бутылку вина и чувствую себя великолепно в этот прекрасный весенний день, в обществе дражайшего родственника. Вот боюсь только, как кончится это волшебное опьянение, улетучится и мое хорошее настроение, явятся дурацкие мысли, раздражение, злоба, желание ссориться, начну задирать даже фонарные столбы. (Просит огонька у Яни.)

Яни зажигает спичку, дает огня Зентаи.

По мнению врачей, после выпивки падает содержание сахара в крови. Поэтому на другое утро пьют пиво, тогда проходит похмелье. Меня это не интересует. Я пью ради священного мира, чтобы избавить окружающих людей от собственной грубости.

Я н и. Ты и пьяный ничуть не лучше. И так всю жизнь себе испоганил. Пил, шлялся по бабам, ссорился. Даже в нашей семье не ужился.

З е н т а и. Другие тоже не ужились. Даже саксофонист сбежал. А ведь не пил и не шлялся по бабам. И все-таки ушел в чем был, в одном костюме и в дырявых ботинках. Все бросил.

Яни не отвечает, неподвижно уставившись на свои башмаки.

Что касается меня, то после двенадцати лет честной работы начальник отдела кадров, сославшись на пункт «В» Трудового кодекса, выставил меня на улицу. В данном случай он поступил незаконно. Я пошел в редакцию «Непсабадшаг»{145}, попросил их о помощи. Я сослался на Двадцать второй съезд, и они занялись моим делом, причем основательно, добросовестно и с полным успехом. На мою прежнюю работу, по дружескому совету журналиста, я больше не вернусь, потому что позднее они все равно свернут мне шею, только на этот раз более умело. Я нашел одно великолепное предприятие тяжелой промышленности, где, ей-ей, уже прослышали обо мне и с радостью взяли меня старшим референтом отдела труда и зарплаты. Пока уважаемая фирма выдаст мне трудовую книжку и подтверждение, что больше не нуждается в моих услугах, пройдет еще несколько дней, а там я примусь за работу. Теперь происхождение не важно, были бы способности. К августу бог даст поправлю свои дела, с премией набежит тысячи четыре.

Я н и (кивает). Аминь. А потом у тебя, пьяного, проверят документы где-нибудь в ночном кафе, выяснится, что ты на бюллетене, сообщат на работу, и можешь снова искать удачи в «Непсабадшаг».

З е н т а и. В новогоднюю ночь я купил бутылку шампанского, хотел отнести на кладбище. Но понапрасну сулил таксисту сто форинтов, он не клюнул на удочку, объяснил, что ворота заперты и что в такую пору не годится тревожить покойников. Тогда я пошел в буфет «Адам» и уговорил какую-то дешевку выпить со мной. (Небольшая пауза.) Я тоже тогда был на бюллетене, меня лечили в лёринцской{146} поликлинике. Рука до сих пор немеет, по ночам не дает спать, верчусь с боку на бок, мысли всякие лезут в голову, утром встаю совершенно разбитый.

Я н и. Брось пить. Вот и сейчас в тебе больше пол-литра, сам зеленый весь, как лимон.

З е н т а и (ухмыляется). Это оттого, дорогой шурин, что я живу на одном хлебе со смальцем. (Не может, да и не хочет сдерживать себя; как теснятся мысли у него в голове, так он их и выкладывает.) В конце концов, я прошу избавить меня от всякого рода проповедей. Признаю, я распоследний, опустившийся тип, подонок, только оставьте меня наконец в покое. Я распростился с почтенным семейством, оставил квартиру, мебель, стиральную машину, если хотите, пришлю назад приемник и свой единственный костюм, буду ходить голый, только прошу, не читайте мне лекций о порядочности, не стройте из себя мудрецов и не внушайте моей дочери, что я негодяй. Я выплачиваю четыреста форинтов в месяц, до сих пор с меня исправно удерживали каждый месяц, и никого не интересовало, остается ли что самому чернорабочему на жратву. Но это не интересно, программа одна и та же, платят одинаково все три мужа, а страдалицы-жены остались в хороших квартирах, ходят к модному парикмахеру и не устают плакаться, что их жизнь не сложилась.

Я н и. Замолчи. (Тихо повторяет.) Замолчи.

З е н т а и. Нет уж, теперь моя очередь высказаться, потому что у меня, подонка, есть свое особое мнение об этом добропорядочном семействе, об убитом горем вдовце, который за двадцать лет впервые вставил себе зубы и каждый божий день ходит на могилу супруги. Свежевыбритый, в начищенных ботинках, в отглаженных брюках. Ну, не колоссально? Вместо пятичасового чая он ходит на кладбище заводить знакомства, ухаживать за вдовами.

Небольшая пауза.

Яни молчит.

(Подходит к нему вплотную.) Молчишь? Чего же ты не скажешь, что я вру?

Я н и. Ну и мразь ты. Десять лет прожил с нами… Мать горшки из-под тебя таскала…

З е н т а и (молчит некоторое мгновение). За мать цепляешься? (Грустно улыбается.) Баю-бай, баю-бай, поскорее улетай… И она улетела. (Небольшая пауза.) Я — мразь? А вы как живете? Хайналка выгнала взашей уже второго мужа, с первого огребает четыреста форинтов. У Гизике не все дома, уставится в одну точку и молчит, по ночам видит кошмары, вечно скулит, что нет в живых ее мамочки, а сама двух любовников держит, отцов семейств, которые утешают ее платьями, туфлями да чулками… Честность… Мораль… К твоему сведению, она тоже мужа обманывала! Только Иштван Хиреш самолюбивый был, не чета Миклошу Сухе, молчал как могила.

Я н и. Замолчи!

З е н т а и (возбужденно смеется). Замолчать? Чего же ты не читаешь проповедей подонку? Я пил? Верно! И теперь пью! Для всего вашего мира я — ничто, мелкие жулики плюют в лицо, завалящий чинуша без зазрения совести может свернуть мне шею, если ему не понравится моя физиономия, и даже вы еще осмеливаетесь читать мне проповеди! Вы, которых я сумею обогнать даже при этом строе, да я и так живу в сто раз лучше вашего, во всяком случае, меня уже сделали старшим референтом, и я пойду еще дальше. Я стану учиться, даже если мне придется за это драться один на один с каждым чиновником в отдельности. И вы еще лезете с проповедями? По какому праву? Ведь этот строй гладит вас по головке, упрашивает, извольте идти в университеты, стать врачами, инженерами, судьями, старшими мастерами, старшими полицейскими, офицерами, управлять громами небесными, а вы повылезали из бараков, а живете по-прежнему, как кроты. Джаз, танцы, жми, «Фради»! Знай только жрете, набиваете брюхо лапшой с творогом и жареной рыбой, рыгаете да валяетесь по постелям, дорогой товарищ Хабетлер. (Дрожащей рукой закуривает сигарету.) Нечего на меня смотреть! Чего уставился? А ты сам как живешь? Зарабатываешь больше двух тысяч и еще подряжаешься сверхурочно на ремонт квартир, полощешь пеленки, готовишь, убираешь, лобзаешь своего отпрыска… Видел ты когда-нибудь театр изнутри? Прочел хоть одну книгу? А ведь ты хозяин при этой власти, токарь-аристократ, жертва войны, ведь твою любимую и дочку сожгли в Освенциме… из-за небольшой забывчивости родственников.

Яни кулаком бьет его в лицо.

Зентаи падает навзничь, на обломки станков, разбивает себе череп, моментально умирает. Яни несколько мгновений не в силах отвести взгляд от ужасного зрелища; поднимает к глазам свои огромные ручищи. Сцена темнеет.

П и с а т е л ь (выходит на середину пустой сцены). Свалка железного лома — это обнесенный каменной стеной двор позади складского помещения. Заводская железнодорожная ветка делит его пополам, по обе стороны от железной дороги в хаотическом беспорядке громоздятся друг на друга бракованные станки, исполины-котлы, глубоко вдавились в черный шлак неведомые металлические чудовища, тяжеленные, проржавевшие щупальца простираются к небу в ожидании всепожирающего огня. Я проделал немалый путь в прошлое. Ибо эта история началась издавна, что-то еще со времен первой мировой войны, когда моего героя не было и в помине. Я знаю о нем все, чего он не хотел рассказать. Янош Хабетлер-младший был человеком резким, прямым до грубости. Один полицейский сказал о нем — анархист. Но это неправда. Просто иногда он яростно бунтовал, и тогда его глаза становились страшными… Может быть, он был трусом?.. Нет, мне кажется, он многого не понимал в этом мире и поэтому часто оказывался беспомощным… Теперь мы знаем все об этом человеке… Наказание ему определят судьи. Они будут справедливы.

З а н а в е с.

Эндре Иллеш

КТО НЕ ИМЕЕТ МУЖЕСТВА ЛЮБИТЬ{147}

Пьеса в трех действиях

Авторизованный перевод Б. Гейгера.

Действующие лица

Т а м а ш  Ш о л т э с — инженер.

Е в а — его жена.

З о л т а н  К е р н э р — инженер.

Э р в и н  Л у к и ч — физик.

А н д р е а  М о р в а и — счетовод.

А г н е ш  Х о л л о д и — судья.

П о н г р а ц — начальник отдела кадров.

С е д е ч и — главный технолог.

Ф а б и а н — юрисконсульт.

Д е м е к — прораб.

С т е н о г р а ф и с т к а.

В е р а }

Ю д и т }

К л а р и } — студентки.

С т у д е н т - м о р а л и с т.

З а в и с т л и в а я  д е в у ш к а.

С т у д е н т - ц и н и к.

Действие происходит в наши дни в Будапеште.

Действие первое

Квартира Тамаша Шолтэса в одном из новых кварталов Будапешта. Она лишь обозначена. Нет ни стен, ни окон, ни дверей. В кабинете Шолтэса, где будет происходить действие, можно пройти слева из холла и справа из комнаты Евы. В кабинете современная мебель: письменный стол, стулья, обитые цветной тканью, журнальный столик, торшер.

Инженеру Тамашу Шолтэсу двадцать восемь лет. Это стройный, подвижной человек с хорошими манерами, держится несколько высокомерно. Он относится к тем людям, о которых говорят, что они себе на уме. Он пользуется успехом у женщин, легко заводит знакомства, вступает в связи. Трест по монтажу подвесных дорог, где он работает, находится в Будапеште, а монтажные бригады этого треста работают в различных районах страны, поэтому Шолтэс часто выезжает на периферию. Тамаш уже пять лет как женат. Его жене Еве двадцать шесть. Она красивая, цветущая, но пятилетнее замужество все же наложило свой отпечаток. Ева — сотрудница какого-то крупного учреждения, работает переводчицей. Когда открывается занавес, комната погружена в апрельский, предвечерний сумрак. На письменном столе неистово звонит телефон. Торопливо входит  Т а м а ш  Ш о л т э с, за ним — Е в а, но она не заходит в комнату, а как бы останавливается на пороге.

Т а м а ш (подбегает к телефону). Алло, квартира Шолтэса. Алло! Алло! (Кладет трубку.)

Е в а (встревоженно). Кто звонил?

Т а м а ш. Не знаю. Уже повесили трубку.

Е в а. Я еще на лестнице слышала звонок… Как ты думаешь, кто бы это мог быть?

Т а м а ш (пожав плечами). Откуда мне знать? Если надо — позвонят еще. (Зажигает свет.)

Ева все так же стоит в дверях. В их отношениях чувствуется натянутость.

Т а м а ш. Да, денек нынче не ахти какой удачный. (Наливает в стакан воду.) Подумаешь невидаль — Фелдебрёйский храм{148} с луковичным куполом да византийские фрески в церквушке — ничего особенного. (Пьет воду.)

Е в а (спокойно). Я всегда вожу туда иностранцев, им нравится.

Т а м а ш. Так и должно быть. Пусть себе восхищаются за свои собственные денежки, а я у себя дома, и меня все эти древности не волнуют.

Ева молчит.

(Садится за стол.) А вот почему-то тебе не понравился обед в Эгере… Ты почти ничего не ела… Мне тебя жаль, жаркое было превосходным.

Ева продолжает молча стоять на том же месте.

(Не обращая на нее внимания, начинает перелистывать филателистический бюллетень.) Что ты стоишь истуканом? Свари лучше кофе, да покрепче.

Е в а  направляется к себе в комнату. Тамаш включает транзистор, стоящий на письменном столе. Тихо звучит музыка. Это может быть Вивальди или Рамо. Тамаш закуривает сигарету и погружается в чтение филателистического бюллетеня, затем достает из ящика письменного стола толстую книгу в красном переплете — известный каталог Иверта{149} — и перелистывает его, сверяя старые и новые цены на марки.

Возвращается  Е в а. Садится. Оба некоторое время молчат.

Невероятно! Стоимость лихтенштейнских марок растет… Лихтенштейн и Ватикан — вот два фаворита. (Заглядывая в каталог.) Если сравнить по каталогу Иверта нынешние и прошлогодние цены… (Оборвав себя на полуслове.) Помнишь мою Вадуцскую серию{150}? Два года назад они котировались в пятьсот западногерманских марок. Нынче… (ткнув пальцем в бюллетень) знаешь, сколько за нее предлагают?

Е в а (раздраженно). Оставь… Очень тебя прошу, перестань!..

Т а м а ш (с наигранным удивлением). Что с тобой?

Е в а (сожалея, что выдала себя). Да ничего, ничего.

Т а м а ш. По-моему, ты нервничаешь.

Е в а. Нет, уже прошло.

Т а м а ш. Если прошло, не будь такой раздраженной.

Ева молчит.

(Возвращается к бюллетеню.) Словом, за свою Вадуцскую серию я мог бы сейчас сорвать тысячу двести западногерманских марок. Я, пожалуй, здорово сглупил, что ее продал. Да, на сей раз я продешевил! (Взглянув на Еву.) Ты меня не слушаешь. О чем я сейчас говорил?

Е в а. О Вадуцской серии марок.

Т а м а ш (раздраженно). Ты все еще думаешь о том типе?

Е в а (равнодушно). Уже нет.

Т а м а ш. Позволь тебе не поверить.

Е в а. Да, да, я думала о нем.

Т а м а ш. Значит, ты опять за свое.

Ева не отвечает.

(Выключает радио.) Ну что ж, пожалуйста! Что еще нового ты можешь мне сказать?

Е в а. Это не имеет значения. (Запальчиво.) Я твоя сообщница и теперь никогда не смою с себя позорное клеймо!

Т а м а ш. Сообщница? В каком таком преступлении? Или я задавил этого несчастного?

Е в а (тихо). Нет, нет…

Т а м а ш. Или перепугал его насмерть? Неожиданно дал резкий сигнал? Прижал к кювету?

Е в а. Нет.

Т а м а ш. Что же в таком случае?

Е в а (кричит). Но ты бросил его на произвол судьбы!.. Мы оставили его в беде!

Т а м а ш. Прости, но я бы резюмировал это происшествие иначе… Мы ехали в Фелдебрё и на подступах к Тотфалу{151} заметили, что кто-то лежит в кювете, а рядом с ним валяется перевернутый мотоцикл «Чепель»…

Е в а. Его лицо было залито кровью…

Т а м а ш. Это не имеет значения. Дело в том, что он был просто пьян. Вспомни. Я остановил машину, мы вышли и, когда я над ним наклонился, сразу же почувствовал, что он сильно выпил. А кто за рулем — пить не должен.

Е в а. И все же нам не следовало оставлять его там.

Т а м а ш. А что мы могли бы сделать? Я же не врач.

Е в а. Отвезли бы в Эгер, в больницу.

Т а м а ш. Но мы спешили в Фелдебрё.

Е в а. Повернули бы назад… А церквушку осмотрели бы в другой раз. Ну не увидел бы Фелдебрё — подумаешь, какая беда!

Т а м а ш. Ты сама вызвалась показать его мне.

Е в а. Да, но не такой ценой.

Т а м а ш. Я уже тебе разъяснил, что мы ехали по двести четырнадцатому шоссе, где оживленное движение, а не по глухой лесной просеке. Минут через пять-десять, должно быть, подъехала другая машина… его непременно подобрали, отвезли в вытрезвитель, привели в чувство, перевязали, а то и прооперировали, если потребовалось. Можешь быть спокойна, он уже там не валяется.

Е в а. А если другой машины не было?

Т а м а ш. Должна была быть.

Е в а. А если она подъехала слишком поздно… а он тем временем скончался?

Т а м а ш. Значит, ему не повезло — он получил столь тяжелую травму, что и мы ничем не смогли бы помочь.

Е в а. А если и те не подобрали его?

Т а м а ш (пожав плечами). Кто-то в конце концов должен был подобрать.

Е в а (живо). Но почему не мы?

Т а м а ш. А ты подумала о последствиях? (Нервно расхаживает по комнате, затем останавливается.) О том, какие неприятности свалились бы на нас?

Е в а (язвительно). Запачкал бы кровью новые чехлы на сиденьях?

Т а м а ш. Не о чехлах речь, а о нас самих. Потому что это дело не закончилось бы больницей. За ней последовал бы допрос в полиции. А как доказать, что это не я его сшиб? Кто может подтвердить?

Е в а. Он! Он, пострадавший, оправдал бы нас.

Т а м а ш. А если бы не смог? Если б он оказался лишенным такой возможности?

Ева молчит.

Ладно, допустим. Рассмотрим наиболее благоприятный исход. Пострадавший не будет утверждать, что я его сбил, но что последует за этим? Следствие, бесконечные протоколы, судебные разбирательства, дача свидетельских показаний. И всей этой канители месяцами не будет конца. Нам только этого не хватает. Разве не благоразумнее было бы дать полный газ? Кто может подтвердить, что я видел пострадавшего? Я вел машину и следил за дорогой. За дорогой, а не за кюветом. (Жестко.) Пойми же, я отвечаю за нас, а не за других — незадачливых лихачей.

Е в а (отчужденно, почти с отвращением смотрит на мужа). Мне частенько приходилось слышать от тебя подобное… До сих пор казалось — что ж, человек с характером, мужества ему не занимать… Теперь вижу, что ошиблась. Ты лишен элементарных нравственных устоев.

Т а м а ш. Элементарные нравственные устои — все это громкие слова… Только попробуй посочувствовать людям, и тебе же это выйдет боком.

Е в а. Не фиглярничай, Тамаш! Мы поступили скверно, и переиграть этого уже нельзя. Мы оставили этого несчастного человека на шоссе, и для нас с тобой он навсегда останется там.

Т а м а ш (с нетерпением). Опять ты. Ты всегда усложняешь нашу жизнь, любишь копаться в душе.

Е в а. Люблю копаться в душе?

Т а м а ш. Не сердись — да.

Е в а. Пять лет я твоя жена, но сейчас словно впервые тебя вижу.

Т а м а ш (пытается взять жену за руку, но Ева отнимает ее).Послушай, Ева… Ты меня превратно понимаешь. Я говорю о том, что темп нашей жизни мы определяем сами. И в этой безудержной гонке, в суете нынешней жизни мы должны выбрать наиболее разумную скорость. Нельзя легкомысленно жить на износ, безрассудно тратить жизненные силы. Вот о чем идет речь, понимаешь? А вовсе не о минимуме или максимуме моральных устоев, не о стремлении уйти в кусты или трусости…

Е в а (перебивает). Для опошления жизни трусость не обязательна, вполне достаточно быть сверхосторожным.

Т а м а ш. Будь умницей, послушай, что я тебе скажу… Человека, потерпевшего аварию, мы действительно могли бы вытащить из канавы и доставить куда-нибудь в медпункт. Но если ты поглядишь на то, что окружает тебя и меня в этом мире, то увидишь — разве только он один попал в беду? Разве он один наскочил на дерево или придорожный столб? И если я действительно стану принимать близко к сердцу людские судьбы, мировые события, всю ту уйму бед, зла и мерзости, невольным свидетелем которых нам ежедневно приходится быть… если начну шуметь, кричать, предъявлять претензии… если возьму на себя роль воинственного и доброго самаритянина… тогда… Ну, как ты думаешь, чем все это тогда кончится?.. Рано или поздно мне свернут шею… Но ты ведь, надеюсь, этого не хочешь…

Е в а. Нет, нет!

Т а м а ш. Что означает твое «нет»?

Е в а. В последнее время у меня всегда была потребность говорить тебе «нет». На все, чего бы ты ни захотел, чего бы ни попросил, я на все отвечала тебе — нет! Теперь хочу положить конец.

Т а м а ш (с недоумением). Положить конец — чему?

Е в а. Я и сама толком не знаю — всему!

Т а м а ш. Собственно говоря, что произошло?

Е в а. Я не могу больше так жить!

В это мгновение раздается телефонный звонок. Некоторое время оба стоят, уставившись на телефон, затем Тамаш хватает трубку.

Т а м а ш (почти кричит). Шолтэс слушает!.. Громче, не понимаю! (Несколько удивленно.) Это ты, Золи?.. Что я делаю? (Покосившись на Еву, медлит с ответом.) Ничего особенного, просматриваю каталог Иверта… (Пауза.) Сегодня вечером? Сожалею, сегодня вечером невозможно, лучше в другой раз… (Пауза.) Так важно?.. Откуда ты говоришь?.. Очень важно? Ну что ж, так и быть, заходи на четверть часика. Только не обижайся, в моем распоряжении действительно не более четверти часа… Мы идем на концерт… (Пауза.) Ладно, ладно, оставим это. Жду. (Кладет трубку. Еве.) Звонил Золи Кернэр, хочет заскочить. (Недовольно). Вот уж некстати.

Е в а (удивленно). Золи? Давненько к нам не заглядывал.

Т а м а ш. Ты слышала? Я сказал, что идем на концерт. Иначе от него не отвяжешься.

Е в а. А кофе мы его все-таки угостим?

Т а м а ш. Не возражаю. Но после кофе я сразу же выставлю его за дверь.

Е в а  уходит направо.

Тамаш продолжает стоять, задумчиво барабаня пальцами по столу. Неуверенный звонок в дверь.

Е в а (вернувшись). Звонят. Ты что, не слышишь?

Т а м а ш (вздрогнув от неожиданности). Неужто он уже заявился? Вот принесла его нелегкая.

Е в а. Мне пойти открыть, или ты сам?

Т а м а ш. Пожалуй, я сам…

Оба выходят. Из холла доносится голос Тамаша.

Г о л о с  Т а м а ш а. Пожалуйста, проходите сюда… сюда, направо.

Из холла неуверенно входит  А н д р е а  М о р в а и, за ней  Ш о л т э с. Андреа — тонкая, миловидная девушка лет двадцати. Она работает счетоводом расчетной части треста по монтажу подвесных дорог.

А н д р е а (смущенно осматривается. Шолтэсу). Простите за такое неожиданное вторжение…

Т а м а ш (с недоумением). Как вы сюда попали, Андреа? Садитесь, пожалуйста! (Садится сам.)

А н д р е а (продолжает стоять). Я хотела сначала позвонить. Даже пыталась, но у вас никто не отвечал…

Т а м а ш. Нас не было дома.

А н д р е а (робея от неприветливого тона Тамаша). Да, вы вчера говорили, что возьмете отпуск…

Т а м а ш (резко). Ну садитесь! Вы же видите, я тоже сижу.

Андреа быстро садится.

А теперь говорите, что вам угодно. Только, пожалуйста, побыстрее. Мы должны уходить.

А н д р е а (мнется, не знает, как начать). Видите ли, сегодня я слышала в тресте… (На минуту слова как бы застревают у нее в горле.) Сегодня мне сказали, что вы, товарищ Шолтэс, не подписали…

Т а м а ш. Что?

А н д р е а. Мою характеристику для поступления в вечерний университет.

Т а м а ш. Да, не подписал. Кстати, от кого вы об этом узнали?

А н д р е а. От Эсти.

Т а м а ш. Какая Эсти? Та, что работает в секретариате дирекции?

А н д р е а. Да.

Т а м а ш. Я привлеку ее к дисциплинарной ответственности.

А н д р е а (испуганно). Нет… Прошу вас, не делайте этого… Эсти хотела только добра… Она сказала: попытайся поговорить с товарищем Шолтэсом, потому что если старший инженер не поддержит твою просьбу, то трест не станет рекомендовать тебя в университет. Я только потому и осмелилась прийти к вам домой, что моя характеристика уже лежит в папке на подпись директору… (Торопливо.) Если мне откажут — нынешний учебный год пропал…

Т а м а ш. А теперь-то вы от меня чего хотите?

А н д р е а. Чтоб вы все-таки поддержали мою просьбу о выдаче характеристики.

Т а м а ш. Я не могу этого сделать.

Тягостное молчание.

А н д р е а. Почему вы не хотите, чтобы я училась?

Т а м а ш (раздраженно). Дело не в том, чего я хочу или не хочу… А в том, что я могу и чего не могу сделать. Этого я делать не должен.

А н д р е а. Но почему?

Т а м а ш. Сейчас объясню. Кем вы хотите стать?

А н д р е а. Хотела бы археологом.

Т а м а ш. Ну вот видите! По этой причине я и не поставил свою подпись. Если вам во что бы то ни стало хочется учиться, почему бы не поступить в какой-нибудь технический вуз? Тогда я, пожалуй, поддержал бы ваше заявление. Тогда бы вы учились для нас. А в данном случае… Что нам за польза от того, что мы отпустим вас в университет?

А н д р е а. Но если я…

Т а м а ш (обрывает ее). Знаю, мечтаете стать археологом. (Жестко.) Но зачем вы в таком случае поступили к нам, в строительно-монтажный трест?

А н д р е а. Потому что после выпускных экзаменов меня направили сюда на работу.

Т а м а ш. И вы рассчитывали отсидеться здесь годик-другой… Пробраться с нашей помощью в университет, — пусть, мол, они пойдут на жертвы, предоставят мне всякие льготы, делают поблажки… Потом, воспользовавшись нашей поддержкой, вы со своим дипломом тихонько смотаете удочки, найдете себе теплое местечко, а мы останемся с носом. Так вы рассчитали?

А н д р е а (дерзко). Но разве это преступление?

Т а м а ш. Не преступление, а грубый просчет, любезная Андреа Морваи. (Берет девушку за подбородок, слегка приподнимает ее голову и в упор смотрит в глаза с уничтожающим высокомерием.) Послушайтесь моего совета… Оставайтесь-ка лучше там, где вы есть. И дорожите своим местом.

А н д р е а (неправильно истолковав жест Тамаша, с детской наивностью). Вы в самом деле не подпишете?

Т а м а ш (уже отпустив девушку). Нет.

А н д р е а. А если я вас очень попрошу… Я всегда мечтала стать археологом, меня интересовала…

Т а м а ш (ехидно). Уже с детства.

А н д р е а. Да, с детских лет.

Т а м а ш. Да знает ли ребенок вообще, что такое археология? Он, в сущности, по-настоящему даже не понимает, чего он хочет. Все это детские мечты. (Решительно.) А теперь ступайте домой и поразмыслите над всем сказанным.

А н д р е а (встает в нерешительности). Спасибо за ваши советы. (Собирается идти направо.)

Т а м а ш. Не туда. (Ведет ее налево.) Сюда.

А н д р е а (тихо). Спокойной ночи.

Т а м а ш. Спокойной ночи. (Провожает девушку, затем возвращается и ставит стулья на место.)

Входит  Е в а.

Е в а (искренне, страстно). Ну и разнос ты устроил. Этакое наставление действует, должно быть, убийственно, оно смерти подобно. Не смей больше ни о чем мечтать, ничего не желай. Оставайся тем, кто ты есть. Уйди в свою скорлупу, уймись, перестань быть самой собой…

Т а м а ш. Ты слышала наш разговор?

Е в а. Да, мне все было слышно.

Т а м а ш. Вот видишь, я окружен подобными дурочками, с которыми приходится работать.

Е в а. Почему же дурочками?.. Тебя удивляет, что она к чему-то стремится?

Т а м а ш. Одержимая какая-то.

Е в а. Потому что мечтает о чем-то?

Т а м а ш. Через месяц-другой все равно бросит занятия…

Е в а (повысив голос). Ну и что с того, что бросит, все равно ей надо помочь. Представляю, что стало бы со мной, если б мне не помогли поступить в университет, а затем устроиться в студенческом общежитии.

Т а м а ш (иронически). И чего ты добилась при такой мощной поддержке? Спустя полтора года тебя все-таки вытурили.

Е в а (задетая за живое). Только из общежития.

Т а м а ш. Ты, кажется, хотела стать врачом, а работаешь гидом-переводчиком. Вот на какую высоту подняла тебя великая человеческая солидарность отзывчивых к твоей судьбе людей.

Е в а (запальчиво). Тамаш, кому, как не тебе, знать… почему моя судьба сложилась так неудачно!

Т а м а ш. Кто за тебя тогда заступился?

Е в а. Тогда никто. И именно поэтому я хотела бы помочь этой девушке, ибо знаю, как плохо, когда никого нет рядом в нужный момент, когда никто не поддержит в трудную минуту.

Т а м а ш. Ты нынче удивительно чувствительна, все принимаешь близко к сердцу, но одного ты не можешь понять — живи я так, как тебе хочется, мне пришлось бы проделать непосильную да и ненужную работу — познать не только деловые, моральные качества своих сослуживцев, но и вникать во все сложности их душевных переживаний. Разве это осуществимо? (Берет телефонную трубку.) Для меня телефон — просто аппарат, состоящий из микрофона, мембраны и диска для набора нужного номера. Не больше. А ведь я знаю, какой это сложный прибор.

Е в а. Да, да… Счетовод всего лишь счетный работник, но и у него может быть сложная человеческая натура. Человеческая душа сложна, многогранна. Ты должен понимать, считаться с этим.

Т а м а ш. Возможно… Но я никогда не говорил, что желаю быть причисленным к лику святых.

Е в а. Только теперь я по-настоящему поняла, какой ты циник.

Т а м а ш. А ты старомодна, увы… Ни дать ни взять, горшок цветущей герани.

Е в а (устало). Сдаюсь. (Взглянув на ручные часы.) Половина седьмого. Еще пять минут ждем Золи Кернэра и, если он не придет, будем пить кофе.

Т а м а ш (тоже смотрит на часы). В самом деле, пора бы ему уже прийти. (Достает бутылку палинки и стопки.)

Е в а (подходит к столу, перелистывает каталог). Так это он? Каталог Заммлердинста{152}?

Т а м а ш. Это Иверт, французский каталог.

Ева продолжает перелистывать страницы каталога.

Что ты ищешь?

Е в а. Ничего. Твои марки меня не интересуют. (Захлопнув каталог.) Вот коллекция марок вашего главбуха дядюшки Рейтера мне понравилась. Понравилась и его квартира. Какой уморительной она выглядела в тот день… Помнишь? Эти натянутые через все комнаты проволочки со множеством зажимок, и в каждой по сохнущей марке… Все это выглядело презабавно, словно белье, развешанное на узкой итальянской улочке…

Т а м а ш (презрительно). Тоже мне филателия, коллекционирование марок в стиле «сушки пеленок».

Е в а. Но ты ж сидишь над этими каталогами, зачитываешься ими, как биржевой маклер сводками курса акций. У тебя нет коллекции, а есть акции. Твоя серия с орхидеями — сущий банковский вклад.

Т а м а ш. А чего ты злишься? Потому что я серьезно, на научной основе занимаюсь коллекционированием марок? К слову, у меня уже давно нет орхидейной серии, теперь я переключился на более ходовой товар — старинные венгерские литографические экземпляры; это куда перспективнее. А ты с такой брезгливостью говоришь о моем вкладе.

Е в а. Лишь для сравнения.

Т а м а ш. Банковский вклад даже в качестве сравнения весьма привлекателен. Это и более шикарная машина, и более комфортабельная, обставленная современной мебелью квартира, и длительное заграничное путешествие — вот что он может нам дать. Неужто все эти блага для тебя ничего не стоят? Ты не хотела бы ими пользоваться?

Е в а. До чего же ты расчетлив, до чего ловок… Так и хочется увидеть тебя с забрызганной грязью физиономией, с шишками на лбу. Конечно, я говорю глупости… Вряд ли я когда-нибудь увижу тебя другим.

Т а м а ш. С запачканной физиономией? Нет уж, увольте. Я всегда и во всем соблюдаю правила личной гигиены.

Е в а. Моя беда в том, что я никак не могу примириться с тобой. Иной раз так и хочется разбить тебя, словно неудачно слепленный керамический горшок… А потом меня охватывают другие чувства — хочется начать жизнь с тобой заново — авось посчастливится и все обернется к лучшему…

Тамаш порывисто привлекает ее к себе, целует. Ему кажется, что спор проще всего закончить таким образом.

(Не отвечая на его поцелуй, тщетно пытается вырваться из его объятий.) Оставь меня!

Т а м а ш. Сейчас?.. Когда ты призналась, что хорошо бы начать жизнь заново… (Не выпускает ее.) Ну не вырывайся… не спорь… Табуля раза{153} — сотрем с доски и кучу скверных, вздорных слов… Забудь все, что до этого было…

Е в а. Пусти!

Т а м а ш. Не глупи… Ты обворожительна. Меня влечет твоя красота, я жажду тебя…

Е в а (раздраженно). Все еще жаждешь? Словно сигарету? Вынешь из пачки, затянешься разок-другой и через минуту погасишь окурок. Но ты ошибся — на этот раз со мной так не пройдет.

Т а м а ш. Почему ты побледнела? Я тебя обидел?

Е в а. Не удалось.

Т а м а ш. Если я ненароком обидел тебя чем-то, глубоко сожалею.

Е в а. Излишне.

Т а м а ш. Поверь, я вовсе не хотел.

Е в а. Избавь, пожалуйста! И не проси прощения! Звонят. Это, должно быть, Золи.

Т а м а ш. Наконец-то! (Встав, идет налево и останавливается.) Кофе можешь подать хоть сейчас. (Уходит.)

Е в а, не проронив ни слова, выходит.

Спустя несколько мгновений  Т а м а ш  возвращается. С ним  З о л т а н  К е р н э р. Кернэр — инженер, сотрудник Научно-исследовательского института стали. Когда-то он был однокурсником Тамаша, и в то время они дружили. Позже их дружеские отношения разладились. Еву он тоже хорошо знал еще до замужества. Он трусоват, но вместе с тем не прочь идти ва-банк, любопытен, его всегда интересуют чужие раздоры, — словом, он из тех, кто любит ловить рыбку в мутной воде.

К е р н э р (осматривается). У вас ничего не изменилось за это время.

Т а м а ш. А почему что-то должно было измениться? Выпьем? Вот привез из Цегледа{154}. Пить можно, палинка что надо.

К е р н э р. В таком случае налей.

Т а м а ш (наливает две стопки). Будь здоров.

К е р н э р. За твое здоровье.

Стоя чокаются.

(Снова осматривается по сторонам.) Ты один?

Т а м а ш. Присаживайся.

К е р н э р. Благодарю.

Садятся.

Я бы хотел поговорить с тобой наедине.

Т а м а ш. Ева дома. (Предлагает ему сигарету.) Закуришь?

К е р н э р. Я уже полтора года не курю.

Т а м а ш (присвистнув). Вот это да! Полтора года — срок нешуточный. (Закуривает.)

К е р н э р (повторяет). Тамаш, мы должны поговорить наедине.

Т а м а ш. Как тебе будет угодно… Но сначала выпьешь чашечку кофе? А вот и Ева, уже несет.

К е р н э р. Вы очень гостеприимны.

Е в а  приносит на подносе три чашки кофе.

(Вскочив.) Сервус, волшебная красавица!

Е в а. Давно мы тебя не видели, Золи. (Ставит поднос на столик.) Ты нас совсем забыл, неверный друг-приятель.

К е р н э р. Не стану отпираться, виноват, простите. (Ждет, пока хозяйка сядет.)

Е в а. Сколько кусков сахару?

К е р н э р. Благодарю, предпочитаю без сахара.

Е в а. А сигарету?

К е р н э р. Тоже воздержусь.

Т а м а ш. Он уже полтора года как бросил курить. Только что признался.

Е в а. Но что же произошло?

К е р н э р. Просто я оказался трусом. Меня напугали, я и бросил.

Е в а. Печальная история. Расскажи что-нибудь повеселее. Слыхала, прошлым летом ты ездил на машине в Италию.

К е р н э р. Постой, постой! Давным-давно у тебя была собачка. Ее звали Фигуркой. Она еще существует?

Е в а (удивленно). Да, конечно.

К е р н э р. Тогда хорошо. Вот эти гостинцы я привез из Италии. (Достает из кармана две коробочки, передает Еве.)

Е в а. Что это?

К е р н э р (ткнув пальцем в одну из изящных, ярко раскрашенных коробочек). Это собачий корм — рыба, мясо, витамины. Самое лакомое блюдо для собак. Вкусное, как пища богов — амброзия. (Ткнув пальцем в другую коробку.) А это мыло с амброй. Тоже изготовлено для Фигурки. Купай собаку этим душистым мылом.

Е в а. Ты очень мил. Фигурка будет весьма благодарна. (Кладет обе коробочки на столик.)

К е р н э р. Помимо всего прочего в моем багаже, привезенном из Италии, превосходная история со сногсшибательной концовкой. Послушайте… В Риме в одном из универмагов я видел старуху воровку. Она казалась вполне приличной опрятно одетой старушкой, лет семидесяти на вид. Контролер застал ее на месте преступления, в тот момент, когда она засовывала в сумку краденое, и уже собрался было препроводить ее в контору для проверки документов, но тут вмешался в дело благоверный старушонки. Ему тоже было, пожалуй, не менее семидесяти. Это был почтенный, прилично одетый господин, вполне респектабельного вида. Он закатил старушенции такую оплеуху, что детективу, должно быть, стало жаль бедняжку, он только махнул рукой и отошел от них.

Е в а. Ну что ж, дело обернулось довольно благополучно.

К е р н э р. Погодите, это еще цветочки, а ягодки впереди. Отгадайте, что сперла старушка?

Е в а. Шелковые чулки.

К е р н э р. Не то, совсем не то. Красть шелковые чулки — банально.

Т а м а ш. Пудру с губной помадой.

К е р н э р. Тоже неудачно, избитый прием. Придумайте что-нибудь из ряда вон выходящее, экстравагантное. Нечто такое, отчего человеку должно взгрустнуться.

Е в а. Тщеславная семидесятилетняя старушка стащила зеркальце.

К е р н э р. Нет.

Т а м а ш. Купальное трико.

К е р н э р. Фи, какое у тебя извращенное воображение!

Е в а. Погоди минутку, сейчас отгадаю. (Раздумывает.) Пачку лечебного чая, чтоб похудеть.

К е р н э р. Она в ней не нуждалась — и без того была худущей.

Е в а. Пистолет, чтоб прикончить своего благоверного.

К е р н э р. Метко замечено. Но она украла вовсе не пистолет.

Т а м а ш. Лиловый парик.

К е р н э р. Нелепость.

Е в а. Соску с погремушкой.

К е р н э р. Нет.

Т а м а ш. Гвозди для гроба.

Е в а. Скорее, венок из цветов померанца.

К е р н э р. Нет, нет!

Е в а. Бутылку палинки. Джина, виски, рома.

К е р н э р. Не то.

Т а м а ш (теряя терпение). Офицерский крест французского ордена Почетного легиона.

К е р н э р. Теперь не до шуток, друзья.

Е в а. Что же украла эта несчастная?

К е р н э р (ухмыляясь). Не знаю.

Е в а. (с возмущением). Не знаешь?

К е р н э р. Забыл.

Т а м а ш. Палинка ударила тебе в голову, старина.

Е в а. Ты в самом деле не знаешь? Разыгрывал нас?

К е р н э р (переходя на серьезный тон). Ребята, не сердитесь, но я, ей-богу, забыл. Истинная правда. Там я давился от смеха. И думал: «До чего забавная история! Вот здорово, будет что рассказывать дома друзьям!» Но потом завертелся в калейдоскопе событий, то да се. Попытал счастья в спортивном пари «тото». Видел превосходный стриптиз в ночном клубе «Флорида». Съездил на морской курорт в древнюю Остию и искупался в море. Успел осмотреть даже новые городские кварталы, пил, ел… Мне всегда везло, и я находил удобные стоянки для машины. Время пролетело быстро, и, только вернувшись домой, я спохватился — совершенно вылетело из головы, что же тогда стащила эта старая карга. А ведь это было нечто диковинное! Я надеялся, авось вы угадаете и я вспомню.

Т а м а ш. Ты ничуть не изменился.

К е р н э р. Клянусь, рассказал правдиво, все как было, как на духу.

Е в а. А тебе известно медицинское определение этой патологической аномалии?

К е р н э р. Амнезия — потеря памяти.

Е в а. Ошибаешься, старческое слабоумие. Ну, будь здоров! У меня дела, пожалуй, уже не увидимся. (Уходит.)

К е р н э р (смотрит ей вслед). Евица, как всегда, очаровательна, ни дать ни взять, сказочная принцесса.

Тамаш молча наблюдает за Кернэром.

У тебя все еще «шкода»?

Т а м а ш. Нет, поменял на «симку».

К е р н э р. И как?

Т а м а ш. Терпимо. А у тебя?

К е р н э р. Старый «опель».

Т а м а ш. Ну и как?

К е р н э р. По-прежнему сносный.

Т а м а ш. С кем ты ездил в Италию?

К е р н э р. Да подцепил одну в институте.

Т а м а ш. Ничего бабенка?

К е р н э р. Мне такие нравятся. Мне по душе их трезвость, деловитость, этакий, знаешь ли, ультрасовременный реализм. После первого же ужина она спросила: «Ну, а на десерт ты, конечно, предпочитаешь меня?»

Т а м а ш. Что называется, не мудрствуя лукаво, сразу взяла быка за рога. Без всяких лишних слов, изображения каких-то там чувств… Сразу суть дела.

Оба молчат.

К е р н э р. Ты прав. Без излишнего пустословия, присловья, сразу к сути. Так что перейдем к сути и мы, Тамаш.

Т а м а ш. Слушаю тебя.

К е р н э р. Я пришел по делу канатной дороги в Иванде.

Т а м а ш. Вот оно что!

К е р н э р. Догадываешься почему?

Т а м а ш. Пока еще нет.

К е р н э р. Мне как эксперту пришлось дать заключение.

Т а м а ш (с непроницаемым видом). Экспертизу произвел Научно-исследовательский институт стали.

К е р н э р. Но заключение подписал я. Ты разве не знал?

Т а м а ш. Кажется, теперь припоминаю.

К е р н э р. Где документы экспертизы?

Т а м а ш. У меня.

К е р н э р. Вот и превосходно. (Короткая пауза.) Послушай, Тамаш, вынь из досье заключение экспертизы.

Т а м а ш (явно ждал этого). Вынуть? Почему?

К е р н э р. Потому что я поставил на нем свою подпись. И если ты изымешь (показывает жестом) — мы быстренько ее похерим.

Т а м а ш. Чтоб и следа не осталось?

К е р н э р (с заметным нетерпением). Ну разумеется. (Вскочив от волнения.) Заключение по качественному анализу канатов может поставить меня в щекотливое, более того — в безвыходное положение.

Т а м а ш (спокойно). Я не могу этого сделать, Золи. Зря пыжишься, не выйдет.

К е р н э р. Мы с тобой были однокурсниками, вспомни, сколько раз мы выручали друг друга! Вместе проказничали, вместе волочились за красотками. (Вдруг вспомнив.) Мы даже за Евой вместе приударяли, помнишь?

Т а м а ш. Не забыл.

К е р н э р. Ну то-то же! Слава богу, что не забыл. Такая дружба даже годы спустя кое к чему обязывает.

Т а м а ш. Значит, по-твоему, из-за того, что мы дружны, надо сваливать вину на других? Дружба двух людей — это…

К е р н э р (вспылив). Теперь не время рассуждать о том, что такое дружба. Сперва надо выручить, а там уж мы с тобой разберемся в наших отношениях.

Т а м а ш. Короче говоря, надо выкрасть из досье твое заключение?!

К е р н э р. Да.

Т а м а ш (серьезно, убедительно аргументируя). Послушай… за кого ты меня принимаешь? Я построил для базальтовой каменоломни в Иванде канатную дорогу. А спустя две недели ее пришлось демонтировать, потому что, как выяснилось, канаты оказались негодными. Линию построил я, а заключение о качестве канатов дал ты. Ты подтвердил пригодность канатов. И теперь я, видите ли, должен выкрасть твое экспертное заключение, чтоб тебе остаться чистеньким, — дескать, ты тут ни при чем. Все шито-крыто. (Короткая пауза.) Впрочем, да будет тебе известно, управление треста привлекло меня к дисциплинарной ответственности.

К е р н э р (нервозно). Пустая формальность.

Т а м а ш. Да. Пока могу предъявить заключение экспертизы — пустая формальность. Но только до тех пор.

К е р н э р. Кто может считать тебя виновным?

Т а м а ш. Покуда я могу постоять за себя, меня не волнует, что думают обо мне.

К е р н э р (в отчаянии). Но мне будет трудно защищаться.

Т а м а ш (грубо). Чего ты скулишь? Ошибся, и все тут. Один раз и ты можешь ошибиться.

К е р н э р. Речь идет совсем о другом. Ты же прекрасно знаешь.

Т а м а ш (с усмешкой). Ну да, понимаю, твое положение довольно щекотливое. Будучи адъюнктом Научно-исследовательского института стали, ты взялся работать по совместительству на канатном заводе, хотя эти должности несовместимы. Тем не менее ты и тут и там свой человек. И тебе, эксперту, пришлось дать заключение о качестве канатов, поставленных твоим же заводом. Понимаю, ситуация крайне неприятная. Скажи-ка, сколько ты получил от завода за такую экспертизу?

К е р н э р. Почему это тебя интересует?

Т а м а ш (нарочито спокойно). Собственно, уже не интересует.

К е р н э р. Тамаш! Прошу тебя, вынь из досье мое заключение, я знаю, ты можешь преспокойно его изъять.

Т а м а ш. Мы уже все обсудили и покончили с этим.

К е р н э р. Ты можешь легко, без риска его изъять: ты ведь всегда слыл педантом и потому одновременно затребовал два заключения. Второе ты запросил от Института физики металлов. И они прислали такое же письменное заключение, что и я.

Т а м а ш. Откуда это тебе известно?

К е р н э р. Не важно! Знаю. Тебя выгородит и одна экспертиза. А мою изыми.

Т а м а ш (сухо). Не могу.

К е р н э р. Прошу тебя, мне ужасно неприятна вся эта история.

Т а м а ш. Так-то оно так, но ты уж как-нибудь сам должен это уладить.

К е р н э р. Ты же знаешь — почти при любом разборе дисциплинарного дела не хватает то одного, то другого документа, той или иной справки, а там, глядишь, и все дело, из-за которого сыр-бор загорелся, — замяли. Сперва откладывают, а потом постепенно все и затихнет. Опасен не только радиоактивный пепел, но и обычная канцелярская пыль. Тоже все засыпает. Особенно досье по дисциплинарным делам. Итак! Образумился ты наконец?

Т а м а ш. Весьма сожалею, но изъять твое заключение не могу.

К е р н э р. Нет?

Т а м а ш. Последний раз говорю — нет!

К е р н э р (пытаясь задеть его за живое). Это ты из-за Евы стал таким. Ты изменился с тех пор…

Т а м а ш (выждав несколько секунд). Не понимаю. Выскажись яснее.

К е р н э р. Ты никак не можешь забыть, что с Евой, собственно, я тебя свел.

Т а м а ш (с иронией). Ты?

К е р н э р (с расстановкой, делая короткие паузы). По правде говоря, мне следовало бы затаить обиду на тебя. Ведь, если вдуматься как следует, ты ее, в общем-то, у меня отбил.

Т а м а ш. Ну и?..

К е р н э р (оживленнее). И ты же меня ненавидишь. Да, не отпирайся: ты ненавидишь меня. Ты не можешь стать на мою сторону, когда я в беде. А что я, собственно, у тебя прошу? Почти ничего. Сущий пустяк. И ты даже в этом мне отказываешь.

Т а м а ш (резко). Ответь мне, пожалуйста, какое отношение ко всему этому имеет Ева?

К е р н э р. Никакого.

Т а м а ш. В таком случае, зачем ты ее впутываешь?

К е р н э р (нагло). Впутываю?

Т а м а ш. Брось вилять! Говори прямо — какое отношение ко всему этому имеет Ева?

К е р н э р. Ты думаешь, между нами что-то было? Я бы сказал… А почему бы и нет… Мы же не ханжи, в конце концов, мы живем не в эпоху строгих филистерских нравов… К сожалению, между нами ничего не было.

Т а м а ш. Ну, будет! Уходи отсюда!

К е р н э р. Ничего не было, понимаешь? Ровным счетом ничего. Не дури.

Т а м а ш. Иди. А то дождешься, наговорю тебе каких-нибудь грубостей.

К е р н э р (делает шаг-другой). Что ж, могу и уйти… Раз ты так настаиваешь. (С иронией.) Но ты спроси и у Евы. Она скажет то же самое…

Т а м а ш (кричит). Довольно! (Поскольку Кернэр не двигается с места, кричит еще громче.) Ты слышишь? Хватит! (Делает движение, словно собираясь его вытолкнуть.)

К е р н э р. Ты что, на колючку напоролся? Советую вытащить занозу. (Уходит.)

Т а м а ш (стоит в середине комнаты. Затем подходит к правой двери). Ева!.. Ты можешь уделить мне минутку-другую?

Г о л о с  Е в ы (из другой комнаты). Ушел?

Т а м а ш. Ушел наконец.

Е в а (входя в купальном халате и шлепанцах). Даже под душем было слышно, как вы орали. Что ему понадобилось? Небось попал в передрягу?

Т а м а ш. Откуда ты знаешь?

Е в а (беспечным тоном). Иначе зачем бы ему сюда заходить?

Т а м а ш. Откуда ты знаешь, что он влип в скверную историю?

Е в а. Достаточно было на него взглянуть. Я знаю его как облупленного. Когда-то мы с ним были закадычными приятелями.

Т а м а ш. Ты говорила с ним в эти дни? Встречалась?

Е в а. Как-то раз он заходил к нам в отдел.

Т а м а ш. И о чем вы говорили?

Е в а. Да он вовсе не ко мне приходил. (Раздраженно.) Кстати, что тебе нужно?

Т а м а ш. Я только хочу тебя предостеречь. Прежде чем я выгнал этого типа, он позволил себе проехаться на твой счет.

Е в а (удивляется). Ты выставил Золи за дверь?

Т а м а ш. В сущности говоря, этот пижон сказал, что ты была его любовницей.

Е в а (остолбенев). Любовницей?

Т а м а ш. Он говорил не прямо, а только обиняками, иносказательно, полунамеками, давая понять это и тут же отказываясь от своих слов, короче говоря, преподнес все в самой гнусной форме.

Е в а. Я была его любовницей? Когда это я была его любовницей?

Т а м а ш. До того, как мы с тобой познакомились. А может, и тогда, когда я тебя уже хорошо знал. В уточнение подобных деталей он не вдавался.

Е в а. Он просто соврал!

Несколько мгновений оба молчат.

Т а м а ш. Что же, твои слова меня успокоили.

Е в а. А ты разве сомневался?

Т а м а ш. Дело было так давно, что, в сущности, это уже не имеет никакого значения, даже если б и было правдой.

Е в а. Ты так легко примирился бы с этим?

Т а м а ш. Мужчина, склонный ревниво копаться в прошлом своей жены, попросту глуп. Мне неизвестны муки ревности, они не отягощают моих сладких снов, когда в предрассветной дремоте мне часто грезится нечто неизъяснимо приятное. Прошлое меня не интересует, ибо что такое прошлое? Сон, полусон или дым? Протянешь руку, чтобы его схватить, а оно тут же и рассеивается.

Е в а. Значит, тебя не интересует мое прошлое?

Т а м а ш. Я этого не говорил. Однако нам следует все же прийти к какой-то договоренности, обрести ясность.

Е в а. Зачем?

Т а м а ш. Чтоб впредь не попадать в неловкое, а то и дурацкое положение, если доведется вновь встретиться с подобными кавалерами, которые ехидно зубоскалят за моей спиной.

Е в а. Ты полагаешь, их было несколько?

Т а м а ш. Этого я знать не могу. Но о Кернэре я никогда не думал.

Е в а. И ты хочешь быть уверен, что больше не попадешь в неловкое положение?

Т а м а ш. Надеюсь, тебе это понятно.

Е в а. Вполне.

Т а м а ш. Стало быть…

Е в а (решительно). Если б я призналась, что у меня с ним был роман, тебе было бы достаточно лишь удостовериться в этом? Ничто другое тебя бы не волновало?

Т а м а ш (холодно). Это что — признание или психологический этюд на данную тему?

Е в а. И то и другое.

Т а м а ш. Прошу ясности.

Е в а. А что бы ты ответил на «да»?

Т а м а ш. Принял бы к сведению.

Е в а. Так что ж, на сем и покончим?

Т а м а ш. Покончим.

Е в а. Ну нет! (Все пережитое за день приводит ее в сильное волнение.) Сожалею, что на твою долю выпало более тяжкое бремя. Нет! Я не была его любовницей.

Т а м а ш. Жаль, что ты сказала это как-то неубедительно.

Е в а (даже не слушая его). Я всегда знала, что Золи — трус. Он струсил и на сей раз. Потому что не решился напоследок бросить тебе в лицо то, что хотел.

Т а м а ш. Что именно?

Е в а (с вызовом). Что я сейчас его любовница! Понимаешь? Не в прошлом. Не во сне или в твоих предрассветных грезах. Не семь или восемь лет тому назад. А теперь! (Смотрит на Тамаша в ожидании ответа. Поскольку тот молчит, повторяет.) Да, теперь!

Т а м а ш (вызывающе оскорбительным, высокомерным тоном). И тебе с ним весело?

Е в а (оторопев, но ей уже ничего другого не остается). Еще как. Тьма удовольствий.

Т а м а ш (неизменно спокоен). Так кто же подаст на развод? Ты или я?

З а н а в е с.

Действие второе

Служебное помещение для совещаний со столом и стульями. Здесь разбирается дело о привлечении Тамаша Шолтэса к дисциплинарной ответственности. Слева зал судебного заседания, на возвышении — стол судьи, перед ним небольшой стол, два стула; здесь происходит бракоразводный процесс Евы и Тамаша.

Сцены заседания дисциплинарной комиссии и бракоразводного процесса поочередно сменяют друг друга. Освещается только та часть сцены, где происходит действие. При открытии занавеса на середине авансцены в свете прожекторов лицом к зрительному залу стоят  Е в а  и  Т а м а ш. Освещен и судейский стол.

Часть сцены, где будет разбираться дисциплинарное дело, погружена в темноту.

БРАКОРАЗВОДНЫЙ ПРОЦЕСС

Х о л л о д и (судья, ведущий бракоразводный процесс, сидит за столом на возвышении). Слушается иск о расторжении брака Евы Шолтэс, урожденной Евы Хорват. Судом установлено, что стороны — истица и ответчик, — а также лица, вызванные в качестве свидетелей, явились и присутствуют в зале суда.

Судейский стол погружается в темноту. Ева и Тамаш все еще стоят на середине авансцены.

РАЗБИРАТЕЛЬСТВО ДИСЦИПЛИНАРНОГО ДЕЛА

Теперь освещается другая часть сцены, где стоит стол дисциплинарной комиссии. Перед столом пока только юрисконсульт  Ф а б и а н.

Ф а б и а н (официальным тоном). Приказом управляющего Строительно-монтажным трестом привлекается к дисциплинарной ответственности бригадир монтажников — старший инженер Тамаш Шолтэс за халатность, допущенную им при строительстве подвесной канатной дороги ивандского карьера по добыче базальта. (Садится, разбирает бумаги.)

Свет, освещавший Еву и Тамаша, гаснет.

К столу заседаний подходят  П о н г р а ц, С е д е ч и  и  с т е н о г р а ф и с т к а. Усаживаются. Непринужденно беседуют.

П о н г р а ц (пятидесяти пяти лет. Кадровый рабочий, выдвиженец. Уже шесть лет заведует отделом кадров Строительно-монтажного треста). Ну, что скажете?

С е д е ч и (главный технолог, на вид ему не менее пятидесяти. Старый, опытный инженер). За полчаса, пожалуй, управимся.

Ф а б и а н (значительно моложе других, ему лет тридцать — тридцать пять). В крайнем случае за три четверти часа. Дело ясное.

С е д е ч и. Процедура рассмотрения данного дисциплинарного дела — пустая формальность. Шолтэс тут ни при чем.

П о н г р а ц. Не спеши! Больно уж ты торопишься с выводами. (С некоторой иронией.) Мы еще посмотрим… Посмотрим…

С е д е ч и (берет под свою защиту Тамаша). Что ты хочешь этим сказать? Думаешь, он что-нибудь скрывает?

П о н г р а ц. Ну, скрывать-то ему особенно нечего — напротив… (Фабиану.) Если судить по справкам, которые ты собрал, — все в полном порядке.

Ф а б и а н. Когда приходится отбиваться от исков о взыскании с нас неустойки — на душе всегда муторно. Всем этим сутяжным делам я предпочитаю подряды Шолтэса. Технические проекты, схемы монтажа всегда ясны, оформление подрядных договоров — простое. Тамаш — человек надежный, на него всегда можно положиться.

П о н г р а ц. Погоди-ка! Положиться-то на него можно. Но объясните мне, почему его не любят?

С е д е ч и. Кто его не любит?

П о н г р а ц. Ну ясно — люди, кто с ним работает.

Ф а б и а н. На него жаловались?

П о н г р а ц (осторожно). Тебе-то это должно быть известно. Ведь в отдел кадров поступает немало жалоб. (Стенографистке.) Однажды и вы, Жужика, на него пожаловались. А в чем было дело?

С т е н о г р а ф и с т к а. Он дал мне обидное прозвище — девочка с ноготок.

Общий смех.

С е д е ч и. С ноготок? Ну и ну! Ах он такой-сякой этот Тамаш!

П о н г р а ц. А почему он вас так прозвал?

С т е н о г р а ф и с т к а. В то время я как раз работала у него и однажды после обеда вынуждена была отпроситься, мне должны были привезти дрова…

С е д е ч и. На него жалуются одни прогульщики да лодыри. (Стенографистке.) К вам это не относится, Жужика. (Остальным.) Шолтэс деловит, всегда точен, соблюдает график монтажных работ, требовательный руководитель, не терпит расхлябанности, разгильдяйства.

П о н г р а ц. Я считаю его стиль работы неправильным.

Ф а б и а н. Зато он точно соблюдает договорные сроки, этого нельзя забывать. И ивандскую канатную дорогу сдал в срок.

С е д е ч и. Если Тамаш за что-нибудь берется, он всегда выполняет честно. И можно голову дать на отсечение: будет так, как он сказал.

П о н г р а ц. Я предпочел бы сохранить свою голову и поспорить на кружку пива — по крайней мере хоть удовольствие получишь. (Фабиану.) Ну что ж, пожалуй, пора начинать. Этот инженер Кернэр уже пришел?

Ф а б и а н. Я видел его здесь.

П о н г р а ц. А тот другой? Физик?

Ф а б и а н. Я посадил его в бюро технической информации. Не хотелось бы, чтоб они с Кернэром видели друг друга.

П о н г р а ц. Правильно.

С е д е ч и. Больше свидетелей нет?

Ф а б и а н. Кое-кто вызвался выступить. Сами понимаете… Подобные рекламации с требованием возмещения миллионных убытков вызывают ажиотаж, они способны многих взбаламутить.

П о н г р а ц. Я вызвал из Иванда Демека.

С е д е ч и (удивленно). Демека? А его-то зачем?

П о н г р а ц. Он же прораб бригады Шолтэса, его нам обходить никак не следует. (Обводит глазами присутствующих.) Ну как, можно приступать?

Ф а б и а н. Что ж, начнем.

П о н г р а ц. Жужика, пригласите сюда Шолтэса.

С т е н о г р а ф и с т к а  выходит.

С е д е ч и. Что ты хочешь от этого Демека?

П о н г р а ц (иронически, нарочито неправильно). Послухаем, послухаем.

Тут же входит  с т е н о г р а ф и с т к а, за ней  Т а м а ш. Все приветствуют друг друга легким поклоном: «Сервус-сервус-сервус».

П о н г р а ц. Садись.

Тамаш садится. Он спокоен, держится уверенно, почти высокомерно.

(Официальным тоном.) Товарищ Шолтэс! Управляющий Строительно-монтажным трестом по строительству канатных подвесных дорог своим приказом назначил комиссию по рассмотрению твоего дисциплинарного дела в составе главного инженера товарища Седечи и юрисконсульта Фабиана, а руководство комиссией возложил на меня. Хочешь заявить отвод против кого-либо из членов комиссии?

Т а м а ш. Нет, персональных отводов не имею.

П о н г р а ц. В таком случае прошу юрисконсульта изложить суть дела.

Стенографистка записывает.

Ф а б и а н (раскладывает на столе документы). Предыстория этого дела вам всем хорошо известна. Наш трест взял на себя подряд — сооружение канатной подвесной дороги протяженностью в четыре километра на территории карьера по разработке базальтовых пород. Не прошло и двух недель после пуска дороги в эксплуатацию, как канатная дорога на всем своем протяжении вышла из строя. Стальные канаты стали расщепляться, разрываться. И чтобы обеспечить безопасность эксплуатации, пришлось произвести полную реконструкцию дороги.

С е д е ч и. Работы по реконструкции уже завершены.

Ф а б и а н (подняв глаза кверху). Разумеется. В связи с предъявленным иском о взыскании с подрядчика неустойки и возмещения убытков Центральная арбитражная комиссия обязала наш Строительно-монтажный трест заменить забракованные канаты кондиционными и возместить убытки в сумме одного миллиона двухсот сорока девяти тысяч шестисот семидесяти пяти форинтов.

П о н г р а ц. Теперь нам следует разобраться в том, кто несет персональную ответственность в этом деле. Монтажными работами руководил ты, товарищ Шолтэс. Признаешь ли ты свою вину?

Т а м а ш (категорически). Нет, я не считаю себя ответственным за это дело.

П о н г р а ц. Кто же виноват?

Т а м а ш. Поставщики отгрузили нам негодный канат, а эксперты утверждали, будто некондиционный канат вполне доброкачествен.

П о н г р а ц. На строительстве подвесной дороги были использованы два сорта каната, не так ли?

Т а м а ш. Да, два сорта.

На столе два образца каната примерно полуметровой длины.

П о н г р а ц (разглядывает один из образцов). Вот это и есть спиральный канат с более толстым поперечным сечением?

С е д е ч и. Да, сорокадвухмиллиметровый для линии с загруженным подвижным составом.

П о н г р а ц (протягивает руку за другим образцом). А это — для порожнего подвижного состава?

С е д е ч и (Фабиану). Зачитай-ка технические данные.

Т а м а ш (опередив Фабиана). Поперечное сечение — двадцать восемь миллиметров, вес погонного метра — три целых сорок четыре сотых килограмма, прочность на разрыв — сто двадцать.

П о н г р а ц. Мы заказывали такие канаты?

С е д е ч и. Да, такие.

П о н г р а ц. И такие же поставили?

С е д е ч и. Да! Точно такие.

П о н г р а ц (переводит взгляд на Тамаша). Тогда… как же все это могло случиться?

Т а м а ш. Оба сорта каната имели серьезный изъян.

П о н г р а ц. В чем он заключался?

Ф а б и а н (читает заключение экспертизы). «Неправильная термическая обработка, неудачная структура, плохое кручение». Словом, заводские, технологические дефекты.

П о н г р а ц. Кто это установил?

Ф а б и а н. Технологический институт транспортного машиностроения.

П о н г р а ц (Тамашу). Если канат был бракованным, зачем же мы использовали его при монтаже?

Т а м а ш. Потому что нам он казался кондиционным, без изъянов.

П о н г р а ц. И ты довольствовался кажущейся кондицией?

Т а м а ш. Я приглашал для технической экспертизы двух специалистов, и они заверили меня, что отгруженные заводом-поставщиком канаты соответствуют проектным заданиям.

П о н г р а ц. А кто был приглашен в качестве экспертов?

Ф а б и а н. Сперва канаты были испытаны сотрудником Научно-исследовательского института стали Золтаном Кернэром. Вот его заключение о результатах проведенной экспертизы.

Понграц берет заключение, читает его.

Ф а б и а н. Вторым экспертом был физик Эрвин Лукич, адъюнкт Института физики металлов. А вот и его заключение.

П о н г р а ц (бросив беглый взгляд на заключение Лукича). Два эксперта… (Тамашу.) Почему понадобилось два эксперта?

Т а м а ш. Потому что я не доверял Кернэру.

П о н г р а ц. А зачем же в таком случае ты к нему обратился?

Т а м а ш. Мы обратились в Институт стали, а там уж поручили провести экспертизу ему.

Ф а б и а н (листает досье). Вот и переписка.

П о н г р а ц (Тамашу). А почему ты не доверял Кернэру?

Т а м а ш. Потому что считаю его малосведущим, слабоподкованным инженером. Он был когда-то моим однокурсником, и я-то уж хорошо его знаю.

С е д е ч и (Тамашу). А что ты можешь сказать о канатном заводе?

Т а м а ш. Я как раз собирался об этом сказать. Дело в том, что Кернэр связан с канатным заводом. Он работает там по совместительству.

П о н г р а ц. Как? На том самом заводе, который поставил нам канат?

Т а м а ш. Да.

П о н г р а ц (громко). Повтори еще раз.

Т а м а ш. Да, на том самом заводе.

П о н г р а ц. Стало быть, если я правильно понял, получается так: Кернэр, представляющий Научно-исследовательский институт стали, контролирует Кернэра — работника канатного завода, и этот последний успокаивает Кернэра, ученого эксперта, дескать, спи спокойно, старина, все в полном порядке. Между тем ему следовало бы встревожиться — ведь он-то знает, что дело обстоит далеко не благополучно.

Ф а б и а н. То-то и оно.

П о н г р а ц. А ну, послушаем-ка этого Кернэра! (Стенографистке.) Жужика, пригласите его сюда.

С т е н о г р а ф и с т к а  выходит.

Ну, может быть, кто-нибудь из вас хочет крепко выругаться, а? Отведите душу. Говорите, говорите, не стесняйтесь. В протокол не занесут.

Все молчат.

Или вы бережете свое возмущение для протокола? Что ж, не возражаю, можно и так. (Тамашу.) Ты, пожалуй, выйди. Лучше, если тебя здесь не будет. Чуть позже мы тебя вызовем.

Т а м а ш. Как вам угодно. (Уходит.)

Входит  с т е н о г р а ф и с т к а, за ней — К е р н э р. Она садится на свое прежнее место. Кернэр кланяется и неуверенно останавливается.

П о н г р а ц. Спасибо, что пришли. Присядьте, пожалуйста.

Кернэр садится.

В связи с крупными дефектами, обнаруженными на ивандской подвесной дороге, против руководителя монтажной бригады нашего треста Тамаша Шолтэса возбуждено дисциплинарное дело. Вы исследовали поставленный подрядчиком канат и о результатах произведенной вами экспертизы дали письменное заключение. Вы остаетесь при своем мнении?

К е р н э р (заранее подготовив ответ). Я установил, что упомянутые канаты были изготовлены согласно принятым техническим стандартам. Об этом я и написал в своем заключении.

П о н г р а ц. Лаборатория Технологического института транспортного машиностроения впоследствии пришла к иному заключению.

К е р н э р. Мне об этом ничего не известно.

П о н г р а ц. А известно ли вам, что смонтированная канатная дорога две недели спустя вышла из строя?

К е р н э р. Да, я что-то слышал об этом краем уха.

П о н г р а ц. И что вы по этому поводу думаете?

К е р н э р. У меня нет на этот счет каких-либо суждений.

П о н г р а ц. Все же… может быть, есть? Какие-нибудь?

К е р н э р (пожимает плечами). Возможно, была допущена чрезмерная перегрузка линии.

С е д е ч и. Как установлено проверкой, перегрузки не допускались.

К е р н э р (нервозно). Я могу сказать лишь одно — представленные на экспертизу канаты соответствовали техническим нормативам и принятым стандартам.

Ф а б и а н. В отличие от вашего заключения экспертиза Технологического института установила разрывы стальной нити, трещины и другие дефекты.

К е р н э р (все больше нервничая). Быть умным задним числом — проще всего.

П о н г р а ц. Видимо, следовало бы все-таки подвергнуть канаты более тщательной экспертизе?

К е р н э р. Это могли бы сделать и другие.

С е д е ч и. Кто, например?

К е р н э р. В частности, Шолтэс.

С е д е ч и. А почему именно он?

К е р н э р (уже понимает, что может выпутаться только с помощью беззастенчивой лжи). Потому что я предупреждал его об этом.

Все изумленно переглядываются.

П о н г р а ц. Шолтэса? Дело принимает весьма любопытный оборот. Точнее, о чем вы его конкретно предупреждали?

К е р н э р. Чтобы он привлек к экспертизе и физика.

П о н г р а ц. Следовательно, новая экспертиза была произведена после вашего предупреждения?

К е р н э р. Да.

П о н г р а ц. Послушаем, что скажет Тамаш Шолтэс. (Стенографистке.) Жужика, будьте добры, пригласите сюда Шолтэса.

С т е н о г р а ф и с т к а  выходит.

К е р н э р (в замешательстве). Прошу вас… Может, в моем присутствии нет необходимости?

П о н г р а ц. Вы непременно должны быть!

К е р н э р. Кроме уже сказанного, я едва ли могу сообщить что-либо новое.

П о н г р а ц. Вы хотите уйти? Непонятно. Вы сделали весьма важное заявление, и в ваших же собственных интересах знать, что ответит на это Шолтэс.

К е р н э р. Признаться… Я не подумал о том, что встречусь здесь с ним. Сюрприз неприятный.

П о н г р а ц. Раз вы говорили Шолтэсу то, о чем рассказали нам, почему эта встреча для вас столь неприятна?

К е р н э р (увиливая). Потому что… собственно говоря… с некоторых пор мы с ним в натянутых отношениях.

С е д е ч и. Из-за этого дела?

К е р н э р. Нет… по другой причине.

Некоторое время все молчат. Понграц играет карандашом. Фабиан перелистывает бумаги. Седечи что-то чертит на листе.

(Немного помявшись.) Я с готовностью пришел на заседание комиссии в связи с разбором этого дисциплинарного дела. Но, собственно говоря, обязан ли я участвовать в очной ставке, подвергнуться перекрестному допросу? С какой бы точки зрения ни рассматривать данное дело — это еще не судебное разбирательство.

П о н г р а ц (твердо). Действительно — это не судебное разбирательство… И вы можете хоть сейчас уйти… Но мы полагали, что вы, товарищ Кернэр, непременно примете участие в выяснении обстоятельств этого дела. Народному хозяйству нашей страны был причинен миллионный ущерб, и вы в известной мере причастны к этому…

К е р н э р. Разумеется, если вы настаиваете, я останусь. Но позвольте напомнить — канатную дорогу строил не я.

П о н г р а ц. Это нам всем хорошо известно.

Входит  с т е н о г р а ф и с т к а, следом за ней — Т а м а ш.

С т е н о г р а ф и с т к а. Пил кофе в буфете… Еле отыскала. (Садится.)

Тамаш остается стоять. Они с Кернэром не здороваются.

П о н г р а ц. Я пригласил тебя для того, чтобы сразу же выяснить одну важную деталь — товарищ Кернэр сообщил нам, что он обращал твое внимание на дефекты канатов.

Т а м а ш (очень спокойно). Неправда.

К е р н э р (быстро перебивает). В сущности говоря, даже не столько на дефекты… сколько на то, что канаты внушают сомнение и не плохо бы подвергнуть их более тщательному исследованию… там, где для этого имеются соответствующие условия… Например, в Институте физики металлов.

П о н г р а ц (Тамашу). Это верно?

Т а м а ш (не глядя на Кернера, вызывающе категорично). Утверждение насквозь лживое.

К е р н э р (Тамашу). Разве ты не помнишь того разговора по телефону… Погоди-ка, я посмотрю свою записную книжку… (Достает блокнот.)

Т а м а ш (Понграцу, еще более категоричным тоном). Золтан Кернэр не звонил мне ни по этому делу, ни по какому-либо другому поводу… Такого разговора никогда не было, все это неправда! Ложь!

К е р н э р (прерывающимся голосом). Прошу оградить меня от подобных выпадов… взять под защиту… поскольку Тамаш… Тамаш Шолтэс питает ко мне неприязнь, он мой недоброжелатель… Уже много лет он только и ждет удобного случая, чтобы подставить мне ножку.

П о н г р а ц (Тамашу). Это правда?

Т а м а ш. Это тоже неправда.

К е р н э р (нападает коварно, исподтишка). Или ты станешь отрицать, что ненавидишь меня из-за Евы?

Т а м а ш (поворачивается к Кернэру). Что ты сказал?

К е р н э р. Да, из-за Евы!

Т а м а ш (Понграцу). Теперь я прошу оградить меня от оскорбительных выпадов.

П о н г р а ц. Кто такая Ева?

Т а м а ш. Моя жена.

Все ошеломлены.

П о н г р а ц (Кернэру). Какова роль жены товарища Шолтэса в этом деле?

К е р н э р. В сущности, она к нему не имеет никакого отношения. Я всего лишь хотел дать понять…

П о н г р а ц (энергично). Раз она не имеет к этому никакого отношения — нечего ее и впутывать. (Тамашу.) Я прошу ясного ответа — предупреждал ли вас товарищ Кернэр, да или нет?

Т а м а ш. Меня никто ни о чем не предупреждал. Проводя повторную экспертизу, я действовал по собственной инициативе. И не потому, что кондиционность канатов внушала сомнение, — просто я не доверял эксперту.

П о н г р а ц. Почему?

Т а м а ш. Потому что эксперт Кернэр работает по совместительству консультантом того самого завода-подрядчика, который поставил нам канат. Услуги эксперта Кернэра завод-поставщик щедро оплачивал.

Недоуменное молчание.

П о н г р а ц (Кернэру). Вы действительно работаете по совместительству на канатном заводе?

К е р н э р (с трудом). За проводимые мною консультации я получаю скромное вознаграждение в соответствии с установленными законом ставками. Только и всего.

Ф а б и а н. И сколько же, в частности, вы получили за подобную экспертизу?

К е р н э р. На это я отвечать не обязан.

С е д е ч и. Может быть, вы откроете нам секрет — каков ваш месячный заработок на заводе?

К е р н э р (крайне нервозно). Это тоже к делу не относится.

С е д е ч и (шепотом, Фабиану). Пожалуй, тысячи три, не менее…

П о н г р а ц (Седечи). Прошу соблюдать тишину. (Кернэру.) От имени комиссии благодарю вас за разъяснения. Попрошу еще подождать, пока отпечатают протокол. Вам надо его подписать.

К е р н э р (сдержанно). Что же, могу подождать.

П о н г р а ц. Потрудитесь пройти сюда, в соседнюю комнату. (Показывает Кернэру, куда ему идти.)

Кернэр уходит.

(Тамашу.) А тебя попрошу сохранять спокойствие.

Т а м а ш. Полагаю, вам известно — я развожусь с женой. Но все-таки мне как-то неловко, он так бесцеремонно зачем-то приплел и ее.

П о н г р а ц. Насчет этого будь спокоен — ее имени он больше не назовет. А теперь снова попрошу тебя выйти, я должен вызвать другого важного свидетеля.

С е д е ч и (добродушно). Кстати, выпьешь в буфете еще чашечку крепкого кофе.

Т а м а ш, не отвечая, уходит.

П о н г р а ц (Седечи). О чем это вы тут шушукались, когда я расспрашивал Кернэра?

Ф а б и а н. Да о том, сколько он ежемесячно заграбастывает на заводе.

П о н г р а ц. Ну и сколько же?

С е д е ч и. Тысячи три, должно быть, не меньше.

П о н г р а ц. Откровенно говоря, вел он себя довольно таки подозрительно. Любопытно, на чью сторону встанет физик, который дал второе письменное заключение. Кого он будет оправдывать, Шолтэса или Кернэра?

С е д е ч и. Ты сомневаешься в Шолтэсе?

П о н г р а ц. Мы еще не доиграли партию. Докопаемся до сути, а уж потом я выскажусь.

Ф а б и а н. Жужика, прошу вас… Физик дожидается в бюро…

С т е н о г р а ф и с т к а  выходит.

С е д е ч и. Вы были в курсе этой амурной интрижки?

П о н г р а ц. Какую бы цель ни преследовал Кернэр, получилось некрасиво, гнусно.

Стол заседаний дисциплинарной комиссии погружается в темноту.

БРАКОРАЗВОДНЫЙ ПРОЦЕСС

На освещенной левой стороне сцены снова виднеется на возвышении  с у д ь я, разбирающий бракоразводное дело. Перед ним друг против друга стоят  Е в а  и  Т а м а ш.

Х о л л о д и (оторвавшись от бумаг, Еве). Я еще раз спрашиваю, может быть, вы согласны помириться с мужем?

Е в а (просто). Нет.

Х о л л о д и. Вы вступили в брак по любви, не так ли?

Е в а. Да.

Х о л л о д и. А теперь вы не любите своего мужа?

Е в а. Если б я попыталась заставить себя снова полюбить его, это было бы равносильно самоубийству.

Х о л л о д и. Что же между вами произошло? Попробуем разобраться. Как явствует из искового заявления, вы встретились и сошлись совсем молодыми.

Е в а. Еще в студенческие годы. Тамаш заканчивал институт, а я училась на втором курсе медицинского факультета университета. В тот год зима была суровой. У кого не хватало денег на посещение кафе-эспрессо или кондитерской (а у кого из обитателей студенческого общежития водились деньги?), охотнее всего укрывались от стужи в библиотеке Сечени{155}. Теплые читальные залы, хорошо отапливаемые коридоры, и все это даром.

Х о л л о д и. Стало быть, там вы познакомились?

Т а м а ш. Да, там. Я правда, не часто посещал эту библиотеку. Но однажды в читальном зале я встретил Еву. Она случайно оказалась моей соседкой по столу. Поставив перед собой черную плюшевую собачку, Ева принялась сосредоточенно штудировать книгу по анатомии. А когда она вышла в коридор покурить, я пошел за нею. Мы разговорились…

Двадцатилетняя Ева и двадцатитрехлетний Тамаш подходят к шкафчику для каталогов. Стол судьи погружается в темноту.

Т а м а ш. Как зовут вашу собачку?

Е в а (сдержанно). Откуда вы знаете, что у меня есть собачка?

Т а м а ш. Видел, в читальном зале. Вы поставили ее перед собой, а прежде чем выйти сюда, запрятали в свою сумочку. Должно быть, вы очень ее любите?

Е в а (вынув из сумки собачку). Да, люблю. Между прочим, ее зовут Фигурка.

Т а м а ш. Овчарка?

Е в а (строго). Вы ничего не смыслите в собаках. Неужели вы не видите, что это венгерская пули?

Т а м а ш. А какая разница?

Е в а. Как между небом и землей. Когти пули обрастают шерстью, а когти овчарки — открытые. (Показывает собачку.) Видите когти?

Т а м а ш. Нет.

Е в а. Так вот, значит, Фигурка — породистая.

Т а м а ш. И что умеет делать ваша собачка?

Е в а. Она совсем несмышленая, и мне приходится объяснять ей окружающий мир.

Т а м а ш. А вы разве познали его?

Е в а. Изучаю.

Т а м а ш. Мир?

Е в а. Да, мир.

Т а м а ш. И Фигурка учится вместе с вами?

Е в а. Вы же видели. Даже анатомию изучает.

Т а м а ш. Счастливое существо ваша Фигурка.

Е в а. Нет, это я счастливая. Потому что у меня есть кто-то, кто меня слушает, с кем я могу всегда поделиться впечатлениями, доверить самые сокровенные мысли.

Т а м а ш. А Фигурка учится только у вас? Не мог бы я, например, ее чему-нибудь научить?

Е в а. Боюсь, что Фигурка понимает только меня.

Т а м а ш. О, я бы научил ее вполне доступным и приятным вещам.

Е в а. Например?

Т а м а ш. Например, эффект Оппенгеймера{156}. Оппенгеймер в процессе разработки квантовой теории обнаружил…

Е в а (прерывает). Погодите, это физика?

Т а м а ш. Да, физика.

Е в а. В таком случае оставьте… Фигурка боится физики.

Т а м а ш. А между тем я умею объяснять ее в весьма популярной и увлекательной форме. (Протягивает руку за собачкой.) Можно на минутку?

Е в а (помедлив, отдает ее). Пожалуйста.

Т а м а ш (берет собачку левой рукой, правой жестикулирует). Посмотри вокруг, Фигурка! Сколько книг! Одни только шкафы для каталогов заполняют целый коридор! Но мир куда богаче. Окружающий мир беспрерывно расширяется, и нам грозит опасность притупления восприятия неисчерпаемых богатств мироздания. Мы уже не в состоянии постичь все многообразие вселенной, а всего лишь крохотную частичку ее. Никогда еще в истории человечества не наблюдалось столь непримиримого противоречия между отдельной личностью и гигантским миром.

Е в а. Это, мой песик, весьма сомнительное открытие.

Т а м а ш. Это ужасающий конфликт. Послушай меня, Фигурка. Можно найти этому объяснение, найти выход. Вместо всеобъемлющего познания мира разумнее ограничиться изучением лишь какой-то его части, замкнуться в себе, уйти в свою скорлупу, иначе потонешь в гигантских, бескрайних просторах вселенной, запутаешься в умопомрачительных сложных взаимосвязях причинности явлений. (Все это он говорит с игривой пылкостью, порой в ироническом тоне, стараясь понравиться Еве. Однако в такой шуточной форме он фактически излагает свою философию. Сообразно этим взглядам он и мыслит строить дальше свою жизнь.)

Е в а. Мой песик отвергает такое жизневосприятие. Фигурка считает, что она задохнется в тесной конурке. Ей нужен весь мир. Пули ведь охраняет стада на степных просторах, ей требуется приволье.

Т а м а ш. Это оттого, что ты, Фигурка, еще не знаешь, насколько приятна обособленная часть чего-то целого, а потому необъятного. Я тебе рекомендую, зажмурь глаза и восприми ограниченную сферу окружающего мира в пределах терпимого, не более. Все остальное не заслуживает внимания, оно не должно тебя интересовать.

Е в а. Это уж своеобразная житейская мудрость, философия, не так ли?

Т а м а ш. Да. Фигурка, ты, видно, существо понятливое, восприимчивое. Это действительно целостная, проверенная на жизненном опыте философия. Рационалистическая философия профильтрованного мира. Путеводитель по жизни, расщепленной на мельчайшие частицы. (Возвращает собачку Еве. Меняет тон.) Кстати, вы любите танцевать?

Е в а. Кто? Фигурка?

Т а м а ш. Я спросил хозяйку собачки.

В этот момент к ним подходит  З о л т а н  К е р н э р.

К е р н э р (в изумлении, несколько раздраженно). Сервус, Евица.

Т а м а ш (с удивлением узнает своего однокурсника). Привет, Золи.

К е р н э р (уставившись на них). Вы знакомы?

Е в а, не проронив ни слова, демонстративно поворачивается и уходит.

Т а м а ш (смотрит вслед девушке, Кернэру). Чем это ты ее спугнул?

К е р н э р. Мы в ссоре, и Евица все еще на меня дуется.

Т а м а ш. Теперь моя очередь спросить — вы с ней знакомы?

К е р н э р (не отвечая на вопрос, спрашивает настойчиво, требуя объяснений). О чем это вы тут разговаривали?

Т а м а ш. О всяких пустяках. Поначалу о ее собачке, затем о теории Оппенгеймера.

К е р н э р. Я тебя предупреждаю, эта девушка занята.

Т а м а ш. Принимаю к сведению. Кстати, как ее фамилия?

К е р н э р. Это не должно тебя интересовать. Я же сказал — она занята.

Т а м а ш (с чувством собственного превосходства). Ты просто глуп. Я уже все о ней знаю. И она меня заинтересовала.

К е р н э р  торопливо бросается вслед за Евой.

Х о л л о д и (со своего места за судейским столом). Вы и в самом деле заинтересовались ею? Или только хотели досадить Кернэру?

Т а м а ш. Ева была обаятельной девушкой, хорошенькой, да к тому же она показалась мне умницей. И я сразу решил, еще там, в коридоре, что добьюсь ее расположения. Я заручился ее согласием провести вместе ближайший субботний вечер.

Освещение меняется.

В комнате студенческого общежития  т р и  д е в у ш к и - с т у д е н т к и  одевают Еву, которую еще не видно.

Ю д и т. Ой, осторожно, чего доброго, чулок порвешь.

В е р а. Не вертись, стой прямо!

Ю д и т. Только посмотри, какая у нее ладная, стройная фигурка!

В е р а. В этом наряде ты очень изящна и прехорошенькая. Я верю — ты произведешь неотразимое впечатление и пленишь любого самого взыскательного кавалера.

Г о л о с  Е в ы. Я мечтаю пленить.

Ю д и т. Кого же? Ты все еще не назвала нам его имени.

В е р а (Юдит). Тебе она тоже не открыла тайну?

Ю д и т. Послушай, Ева, ты не получишь золотых сандалет, если сейчас же не откроешь нам, для кого мы тебя наряжаем.

Е в а (выходит из окружения девушек. Она нарядна и выглядит действительно привлекательной). Завтра расскажу! Завтра обо всем узнаете.

В е р а (придирчиво оглядывает ее платье). Сидит на тебе как влитое.

К л а р и. Пожалуй, только цвет чуть-чуть ярковат.

Ю д и т. Вот и хорошо, что яркий.

Е в а (целует Веру). Спасибо за платье, Верочка. Обещаю беречь как зеницу ока.

К л а р и (Еве). Покажи ножки.

Ева приподнимает юбку.

(Торжествующе.) Что я вам говорила? К васильковому цвету очень идут чулки цвета загара.

Е в а. Спасибо за чулки, Кларика. (Целует Клари.)

Ю д и т. Зря ласково целуешь ее, чулки цвета загара уже вышли из моды.

Е в а (целует Юдит). Спасибо за сандалеты, Юдит.

В е р а. И до чего у тебя стройные ножки!

Е в а. Спасибо за комплимент, да и за платье, Верочка.

Ю д и т. Платье действительно сидит на тебе как влитое. (Вере.) Смотри, она вся какая-то воздушная, того и гляди, вспорхнет да улетит.

В е р а. От Золи Кернэра она уже упорхнула.

Ю д и т. Скажи только одно — ты дала ему отставку?

Е в а. Завтра! Завтра все узнаете! (По очереди целует Юдит, Веру и Клари.) За все, за все благодарю. Вы — душеньки, мои дорогие подружки! (Кружится.) Я понравлюсь? В самом деле, я могу понравиться?

Слышится тихая музыка. Ева кружится в такт музыке.

С т у д е н т к и  исчезают.

Появляется  Т а м а ш. Подхватив Еву, кружит ее в танце.

Т а м а ш. Обращаться к тебе на «ты» или на «вы»?

Е в а. Ты уже говорил мне «ты».

Т а м а ш. У тебя завидная память. Значит, ты великодушно разрешаешь задним числом?

Е в а. Разрешаю. Давай выпьем на брудершафт. (Поднимает невидимый бокал.) Будь здоров!

Т а м а ш (тоже поднимает бокал, как бы чокаясь с ней). Будь здорова!

Пьют до дна.

Будь доброй к Тамашу, будь ласковой с беднягой!

Е в а (посмеиваясь). Ах бедняга, ах бедняжка, ах бедняжечка.

Т а м а ш (прикидываясь раздраженным). Что это ты заладила одно и то же — бедняга, бедняжка, бедняжечка?

Е в а (ласково). А потому что слышала, будто каждой девице-красавице, которую ты хочешь обольстить, завладеть ее сердцем, нашептываешь на ушко: «Будь паинькой, доброй, будь ласковой с беднягой…»

Т а м а ш. От кого это ты слышала подобную чушь?

Е в а. От многих.

Т а м а ш. Все они завистливые злопыхатели. (Пытается поцеловать ее.)

Ева отстраняется.

Ну что ты сопротивляешься. Я хочу тебя поцеловать. (Долго и страстно целует ее.)

Ева с трудом вырывается.

Какие сладкие у тебя губки! Какие аппетитные! (Снова пытается ее обнять и поцеловать.)

Е в а. Ты меня задушишь.

Т а м а ш. Ну, полно, перестань, дорогая, давай-ка лучше потанцуем. (Сделав несколько па, останавливается.) Послушай, Ева. Мне очень хочется, чтоб ты в меня влюбилась. Хотя то, чего я так жажду, — несусветнейшая глупость, чистейший вздор. Ведь что такое любовь? В сущности, цепь нелепых осложнений.

Е в а (с наигранной обидой). Если ты так считаешь…

Т а м а ш. Погоди, погоди! Раз тебя это шокирует, я могу выразиться более изысканно: любовь — это трепетное ожидание с замиранием сердца, когда можно захлебнуться от счастья, а то и зачахнуть от любовной тоски.

Е в а. Ах, бедняжка Тамаш. У тебя слишком заигранные пластинки (умильно передразнивая): «захлебнуться от счастья», «трепетное ожидание», «с замиранием сердца», «зачахнуть от любовной тоски»! Такой высокопарный стиль был модным, пожалуй, в пору юности моего прадеда.

Т а м а ш (шепотом, приблизившись к ней). Скажи, ты хотела бы долго жить?

Е в а. Да.

Т а м а ш. Ты ошибаешься и напрасно тешишь себя надеждой. (Упоен своим успехом.) Ну посуди сама. Если, к примеру, продлить жизнь человека лет на сто, что же получится? Тебе, скажем, стукнет сто двадцать, а мне сто двадцать три… Мы ни на что уже не будем способны. Дряхлый, немощный старец, я уже не в силах буду целовать, любить тебя… В таком возрасте мы перестанем быть полноценными людьми… Жить полнокровной жизнью…

Е в а (упорствуя). Все равно хочется жить долго-долго.

Т а м а ш. Зачем?

Е в а. Чтобы долго быть счастливой. (Пересилив себя.) Фу, какая я сентиментальная, как моя бабушка.

Т а м а ш. Помолчи-ка лучше! (Снова целует ее.)

Е в а (освобождаясь от объятий). Как грустно будет очнуться от этого волшебного сна…

Т а м а ш. От этого? От этого сна, дорогая, очнуться невозможно. Это уже существует в нас, оно — это чудное, бесценное, неповторимое сокровище… Его не купишь ни за какие деньги. И от него теперь уж никуда не денешься. Никто не в силах истребить это чувство.

Е в а (смотрит ему в глаза). Даже ты не в силах?

Т а м а ш. Мой дед ответил бы так: «Вот пристала, как колючий репей, ты меня совсем не любишь».

Е в а. На что моя бабка тут же сказала бы: «Любовь зла, полюбишь и козла. Ты меня тоже не любишь».

Т а м а ш. Но мой дед возразил бы: «Нет, люблю, люблю, и мне жаль каждую упущенную минуту, которой мы не воспользовались, ведь жизнь человека слишком коротка, она проходит быстро и безвозвратно».

Е в а. Моя бабушка взмолилась бы: «Не буди спящую. Пусть ей, блаженной, грезятся радужные мечты».

Т а м а ш. Ты совсем захмелела, моя дорогая.

Е в а (гордо). Моя бабка никогда не пила хмельных напитков.

Т а м а ш. Но мы выпьем.

Е в а (поднимая свой невидимый бокал). Будь здоров!..

Т а м а ш. Будь здорова!.. (Тоже поднимает свой бокал.)

Чокаются, пьют.

Свет медленно гаснет.

ЗАСЕДАНИЕ ДИСЦИПЛИНАРНОЙ КОМИССИИ

Яркий свет освещает сидящих за столом. Молодой физик  Э р в и н  Л у к и ч  сидит напротив  П о н г р а ц а, рядом с которым  С е д е ч и, Ф а б и а н  и  с т е н о г р а ф и с т к а.

Л у к и ч (запинаясь, сбивчиво). Видите ли… Начну сразу вот с чего… Я и не предполагал, в какую скверную историю влипну… А о том, каково будет ее продолжение, я и понятия не имел… Я…

П о н г р а ц. Спокойно, не волнуйтесь, товарищ Лукич. (Стенографистке.) Пишите, Жужика… Тибор Лукич сообщает…

Л у к и ч (перебивает). Простите…

Э р в и н (совсем сконфуженный). Эрвин я.

П о н г р а ц (еле сдерживая улыбку). Итак, Эрвин Лукич сообщает… (Лукичу.) Вы работаете в Институте физики металлов?

Л у к и ч. Да, там.

П о н г р а ц. Вы провели испытания?

Л у к и ч. Да, эта работа была возложена на меня.

П о н г р а ц. В своем заключении вы написали, что качество канатов безупречное.

Л у к и ч (нехотя, неопределенно). Да… я так написал.

П о н г р а ц. Но теперь-то вам уже известно, что после монтажа канаты вскоре стали рваться?

Л у к и ч. Да, я что-то слышал об этом.

П о н г р а ц. Могу ли я узнать, каково ваше мнение на этот счет?

Л у к и ч (набравшись храбрости). Извольте, я буду откровенным… Эта экспертиза была моей первой самостоятельной работой… а времени на ее выполнение почти не дали… Испытание канатов на прочность пришлось провести буквально за один день… И… и эти испытания дали каким-то образом негативный результат.

П о н г р а ц. Негативный?

Л у к и ч. Словом… Было похоже на то… что определенная часть канатов не вполне кондиционна… Но мне стало известно, что аналогичную экспертизу провел инженер Кернэр… А Кернэру я доверял… его знаниям, профессиональному опыту… Как я мог оспаривать компетентность авторитетного специалиста Кернэра?

П о н г р а ц. Значит, вам было известно о заключении Кернэра?

Л у к и ч. Да, я знал о его существовании.

Ф а б и а н. И каким образом вам удалось ознакомиться с содержанием этого документа?

Л у к и ч. Я был у Кернэра.

Ф а б и а н. Для чего?

Л у к и ч. Чтоб проконсультироваться с ним.

П о н г р а ц. Значит, вы с ним консультировались. Ну а потом?

Л у к и ч. Я с ним посоветовался… и он одернул меня за излишнее рвение. Заверив, что все в полном порядке, он уговаривал меня не создавать трудностей, не быть излишне придирчивым… Он меня обезоружил, убедил своими доводами.

П о н г р а ц. Значит, у вас были опасения, сомнения?

Л у к и ч. Да, я колебался.

П о н г р а ц. А вы не подумали о возможных последствиях? Не предполагали, что дефектные канаты могут оборваться?

Л у к и ч. Меня крайне огорчает вся эта история… Я не стану оправдываться… Я позорно провалился, уронил свое достоинство и в своих собственных глазах и в глазах коллектива института… Я сознаю свою вину…

С е д е ч и. Итак, вы утверждаете, что советовались к Кернэром?

Л у к и ч. Да, советовался.

П о н г р а ц. И у вас не закрались подозрения?

Л у к и ч. Какие подозрения у меня могли возникнуть? Мне было сказано — задание, мол, срочное, неотложное, в интересах народного хозяйства его выполнение нельзя затягивать. Сроки поставки партии канатов сжатые. А позёры-зазнайки, мол, проканителятся, начнут тянуть с экспертизой… а я сумею покончить с этим в течение нескольких часов… Я обратился к нему всего лишь за советом.

Ф а б и а н. Вы и прежде знали друг друга?

Л у к и ч. Встречались у моей тетушки.

С е д е ч и. Вы родственники?

Л у к и ч. Нет.

П о н г р а ц (Лукичу). Вы получили от Кернэра вознаграждение?

Л у к и ч (остолбенев, испуганно протестует). Да что вы! Нет! Ничего я не получал… С какой стати? Он это утверждает?

П о н г р а ц. Нет. Этого он не утверждает. Не обижайтесь за такой вопрос, но мы считаем нужным выяснить и это обстоятельство. Значит, денег вы от него не получили.

Л у к и ч. Нет, нет, нет!..

П о н г р а ц. Больше у нас нет вопросов. Еще раз благодарю, что вы потрудились сюда прийти.

Л у к и ч (встает, стоит в нерешительности). Позвольте спросить… Я слышал, будто в Иванде… когда произошла авария на канатной дороге… никто не пострадал.

П о н г р а ц. Да, верно, никто не пострадал.

Л у к и ч. Благодарю. (Поклонившись, уходит.)

Ф а б и а н. Сопляк!.. (Стенографистке.) Можете записать и этот нелестный эпитет.

С е д е ч и (Понграцу.) Что я говорил? Чью правоту подтвердил физик?

П о н г р а ц. А почем ты знаешь, что он сказал правду? Тут все лукавят, ловчат. Да, дело несколько запутывается. (Стенографистке.) Пригласи Кернэра.

С т е н о г р а ф и с т к а  выходит.

С е д е ч и (Понграцу). Ты ему скажешь, о чем тут говорил Лукич?

П о н г р а ц. Что я, белены объелся?

Возвращается  К е р н э р, следом за ним — с т е н о г р а ф и с т к а.

(Не приглашая Кернэра сесть.) К сожалению, протокол еще не готов, мы потом перешлем его вам. Но прежде чем вы уйдете, я хотел бы выяснить еще кое-что.

К е р н э р. Пожалуйста, я к вашим услугам.

П о н г р а ц. Вы знали, кто был вторым экспертом?

К е р н э р. Нет.

П о н г р а ц. Физик Эрвин Лукич из Института физики металлов.

К е р н э р. Я этого не знал.

П о н г р а ц. Стало быть, вы никогда не говорили с Лукичем об испытаниях канатов под нагрузкой и на разрыв?

К е р н э р (с тревожной ноткой в голосе). Нет… не говорил.

П о н г р а ц. Спасибо. Я прошу занести это в протокол.

К е р н э р. Можно мне наконец уйти?

П о н г р а ц. Пожалуйста.

К е р н э р, поклонившись, уходит.

Сидящие за столом молча провожают его взглядом.

С е д е ч и (торжествующе). Ну вот и этот наконец раскрылся! Он же нагло врет. Вконец изолгался.

Ф а б и а н (спокойно). По моему мнению, новые показания Кернэра проливают свет на все неясные до сих пор вопросы. Конечно, он дал ложное заключение ради денег, а Лукич — по недомыслию.

П о н г р а ц. А Шолтэс?

Ф а б и а н. Шолтэс здесь ни при чем.

С е д е ч и. С этим делом пора кончать. Ведь ясно как божий день — Шолтэс невиновен, он держался корректно, работал, как всегда, аккуратно, добросовестно.

П о н г р а ц. Да не торопитесь вы… Я считаю, эту партию необходимо доиграть до конца.

Ф а б и а н. Не понимаю — что ты намерен еще выяснять?

П о н г р а ц. Самое существенное. Подумайте… Кернэр знал, что канаты негодны, Лукич — подозревал, эту истину мы выяснили. Но почему Шолтэс проявил слепоту? Он что, ничего не видел?

С е д е ч и. В его задачу входило только одно — обеспечить выполнение монтажных работ в срок.

П о н г р а ц. Даже при наличии негодных канатов?

Ф а б и а н. У него на руках имелись заключения двух экспертов, в них черным по белому было зафиксировано — канаты годны к монтажу.

П о н г р а ц (с раздражением стукнув кулаком по столу). Эх, черт подери!.. Смотрел бы лучше не на бумажки, а на канаты! (Стенографистке.) Позовите Демека!..

Правая часть сцены погружается в темноту.

БРАКОРАЗВОДНЫЙ ПРОЦЕСС

Снова освещена левая часть сцены.

Х о л л о д и (Еве). Итак, в первый субботний вечер вы танцевали, приятно провели время и потом часто встречались. А теперь расскажите нам о том субботнем вечере, когда вы болели и Тамаш навестил вас в студенческом общежитии…

Свет из зала суда переключается на ту часть сцены, где находится изолятор студенческого общежития. За столиком в домашнем халатике сидит  Е в а, читает. Рядом с ней — В е р а. Она листает большой альбом. Обе некоторое время молчат.

Е в а (вынимает из-под мышки термометр, смотрит на него). Тридцать восемь и два.

В е р а (поднимает глаза). Это пустяки.

Е в а (прячет термометр в футлярчик). Тридцать восемь и два для тебя пустяки?

В е р а. Конечно, пустяки.

Е в а. Посмотри горло. (Раскрывает рот.) А-а-а-а!..

В е р а. Еще есть краснота.

Е в а. Сильная?

В е р а. Как дивный венецианский пурпур. (Показывает открытый художественный альбом.) Гляди, вот такой… Ярко-красный, как у Тициана. Нравится?

Е в а (раздосадованная, отворачивается). Ну ладно, с меня довольно.

Вера продолжает листать альбом.

(Минуту спустя.) С кем ушла Клари?

В е р а. Поехала в Оперу с новым знакомым.

Е в а. А Юдит?

В е р а. Укатила за город с доктором, у которого машина «Вартбург».

Снова молчат. Читают.

(Спустя несколько мгновений закрывает книгу.) Очень уютно в общежитии в это время… Правда? Кругом тишина, комнаты совершенно пустые. Читай себе спокойно. Даже небольшой жар ощущается как нечто приятное… Тридцать восемь и два… Как будто выпила стаканчик джина…

Е в а (ворчливо). Эх, дурочка ты! Хоть утешай-то не так глупо. Нет ничего хуже, как в полном одиночестве прозябать в субботний вечер в общежитии. Все ушли развлекаться со своими друзьями… Танцуют, слушают музыку, разгуливают где-то по набережной Дуная, а кто-нибудь даже кейфует в уютных кафе-эспрессо… Стараются вскружить друг другу голову… Пьют вино, а не полощут горло кипяченой водичкой… Знаешь, я стараюсь, чтобы по субботам со мной не случалось никаких неприятностей. Все беды, огорчения, заботы я прячу в шкатулочку и весь этот скопившийся за неделю хлам выбрасываю в окно… и с легким сердцем ухожу из этой тихой обители. А ты меня убеждаешь, будто здесь приятно сумерничать в эту пору, да еще в полном одиночестве. Скажи, а почему ты каждую субботу остаешься дома?

В е р а (тоскливым взглядом окинув свои ноги). С этакими-то ходулями? С окулярами в шесть диоптрий? Помилуй, кто же меня, такую страшную уродину, пригласит?

Е в а (неожиданно воскликнув). Тамаш!

И действительно входит  Т а м а ш.

Как ты здесь очутился?

Т а м а ш. Не суть важно.

В е р а. Зайцем проскочил?

Т а м а ш. Ухитрился. (Еве.) Чуть было не наскочил на дежурную. Я ведь не знал, что ты в изоляторе. Что с тобой?

Е в а. Представь себе, вот невезение, как назло заболела гриппом — и это в мае-то!

Т а м а ш. Температура?

Е в а. Тридцать восемь и два.

Т а м а ш. Пустяки!

В е р а. Я говорю то же самое.

Т а м а ш. Вы не могли бы оставить нас одних?

В е р а. Я как раз хотела вам предложить… (Обиженная, уходит.)

Е в а. Зачем ты обидел девушку?

Т а м а ш (цинично). Чтоб не была дурочкой.

Е в а. Как хорошо, что ты здесь!.. (С тревогой.) Тебя в самом деле никто не заметил?

Т а м а ш. Не волнуйся, никто. Проскочил незамеченным.

Е в а. Я уже отчаялась, думала, сегодня вечер не получится субботним… Тамаш, тебе нельзя здесь оставаться.

Т а м а ш. Я и не намерен. Одевайся и поехали!

Е в а. Куда?

Т а м а ш. Ах да, ты еще не знаешь… Фери Тёрёк нынче вечером собирается съездить на своей машине в Дёндёш{157}. Прихватит и нас с тобой. Фери премилый парень, обещал подбросить нас в горы Матра{158}. В курортном кабачке Матрафюреда{159} мы перекусим, выпьем чарочку-другую доброго винца и потанцуем всласть до самого закрытия. (Беспечно.) И знаешь, там имеется укромный уголок… его предоставят в наше распоряжение… Ведь нам так редко удается побыть наедине…

Е в а (грустно). Вот было бы чудесно.

Т а м а ш. В таком случае собирайся!

Е в а. Увы, это невозможно, мой дорогой.

Т а м а ш. Почему?

Е в а. Я не могу удрать из изолятора.

Т а м а ш (раздраженно). С ума сошла, ты что, не понимаешь? У нас есть машина! И Фери на рассвете подбросит нас домой, он тоже съездит в Дёндёш только на ночь. Его там ждут.

Е в а. Если узнают, меня выставят из общежития.

Т а м а ш. Да не трусь ты!

Е в а. Конечно, хорошо было бы съездить. Но придется отложить до другого раза.

Т а м а ш. В другой раз у нас не будет машины, а теперь подвернулась попутная. Было бы глупо не воспользоваться.

Е в а. Где я смогу устроиться, если меня отсюда выставят?

Т а м а ш. И когда нам выпадет такая редкая удача — субботний вечер с попутной машиной?

Е в а. Что для тебя важнее — попутная машина или я?

Т а м а ш (вдруг подчеркнуто холодно). Раз так, я не стану дольше настаивать. Ты взрослая — вольна поступить как угодно, можешь вовсе выйти из игры.

Е в а. Ты что, сердишься?

Т а м а ш. Обойдемся без мелодрамы. Кисейная барышня-затворница, оставайся в своей келье, а я ухожу.

Входит  В е р а, неся одежду Евы.

В е р а. Простите, если помешала. (Еве.) Я принесла твое зеленое платье. Ну что, удачно выбрала?

Т а м а ш (прижимая ее к себе). Ангел мой!

В е р а (с грустью). Я так и знала, что этим кончится. Весь вечер придется томиться в полном одиночестве. (Тамашу.) Ну, а теперь вам пора сматывать удочки, не то, чего доброго, еще заметят.

Т а м а ш (Еве). Жду тебя в машине, «фольксваген» стоит на углу.

Снова освещается другая часть сцены — зал судебного заседания. Т а м а ш  подходит к судейскому столу.

Х о л л о д и. Ну и куда вы в тот вечер направились?

Т а м а ш. В горы Матра.

Х о л л о д и. И высокая температура вашей спутницы вас нисколько не тревожила?

Т а м а ш. Все это весьма условно. Стоит принять таблетку аспирина — и температура сразу станет нормальной. Все зависит только от нас самих.

Х о л л о д и. Но даже прими она целую дюжину таблеток аспирина, это не оправдывает вашей безответственности. Вы увели больную девушку из изолятора. И вернулась она в общежитие не в воскресенье, как вы обещали, а только в понедельник, в полдень.

Т а м а ш. Это произошло потому, что Фери Терек оказался дубиной! Внезапно исчез. Вообразил, будто удружил мне. Поверьте, мы с Евой все воскресенье разыскивали его в Дёндёше, но так и не нашли. Вот и пришлось возвращаться в Будапешт ночным поездом.

Е в а (подходит к судейскому столу). А спустя неделю мне, разумеется, отказали в общежитии, и наши моралисты — люди, мнящие себя современными и просвещенными, меня осуждали. Девушке, мол, подобает вести себя благоразумно, а если уж влипла в скверную историю, попытаться всеми силами скрыть это. Но я не смогла скрыть. Я и не пыталась это сделать, потому что не умею хитрить и ловчить. Я сразу сказала, что только я сама виновата во всем случившемся. Конечно, я сглупила, теперь-то я понимаю, но тогда не могла поступить иначе. Это была трудная для меня пора. Тяжело переживала исчезновение Тамаша. Да, он исчез, оставил меня одну.

Т а м а ш  незаметно выходит из освещенной части сцены.

Х о л л о д и. И что с вами произошло дальше в то лето?

Е в а. Я сдала государственные экзамены по иностранным языкам — английскому и немецкому — и поступила работать гидом-переводчицей. Лето в тот год выдалось чудесное, и я часто выезжала с туристическими группами и на Балатон и в заповедные места Хортобадя{160}. Многие наши студенты подрабатывают таким образом. Вот и мне пришлось этим заняться, чтобы скопить денег на зиму. Меблированные комнаты стоили дорого.

С т у д е н т - м о р а л и с т (подходит к Еве). Но ты продолжала работать и осенью, когда уже шли занятия в университете. Мы тебя очень редко видели на лекциях.

Е в а (горячо). Да-да, я всюду сталкивалась с вашим ханжеством, завистью, цинизмом. Вы издевались надо мной.

С т у д е н т - м о р а л и с т. Ты слишком много разъезжала в машинах…

З а в и с т л и в а я  д е в у ш к а (подходит к Еве). И ватага кавалеров увивалась вокруг тебя.

С т у д е н т - ц и н и к (подходит к Еве). Скажи по секрету — хорошо погуляла?

Окружив Еву, они забрасывают ее вопросами.

С т у д е н т - м о р а л и с т. Как ты сдала экзамены? Я слышал, у тебя снизились оценки? Верно?

З а в и с т л и в а я  д е в у ш к а. А откуда ты брала деньги на наряды? Поклонники давали?

С т у д е н т - ц и н и к. Домой-то небось возвращалась только на рассвете. Уж со мной ты можешь поделиться, я одобряю вольготную жизнь.

З а в и с т л и в а я  д е в у ш к а. К тебе и в общежитие захаживали мужчины, ты ведь не станешь отпираться?

С т у д е н т - м о р а л и с т. Говорят, в Матрафюреде ты танцевала в нетрезвом виде — верно?

Е в а (вспыхнув). Вы мне завидуете, потому и стараетесь унизить. Думаете, я стану раскаиваться и просить прощения… Так нет же, нет, я этого не сделаю. И если хотите правды, я ее скажу. Да, ночная прогулка в горы была восхитительной. И я нисколько ни о чем не жалею. Я танцевала тогда с упоением, но охмелела не от вина, а от избытка чувств. Они переполняли меня, я была счастлива… И хоть вы гоните меня из общежития, пачкаете мое имя, жалуетесь, ябедничаете, я все равно вас не боюсь.

С т у д е н т - ц и н и к. Смотри, пожалеешь! (Вместе с завистливой девушкой уходит.)

С т у д е н т - м о р а л и с т. Ты и сейчас не раскаиваешься?

Х о л л о д и (Еве). И кто же сообщил о вас осенью в ректорат?

Е в а (указывая на студента-моралиста). Он.

С т у д е н т - м о р а л и с т. Потому что ты то и дело удирала с лекций.

Х о л л о д и (Еве). Это правда?

Е в а. Да. Осенью, в разгар охотничьего сезона, приезжает много охотников-любителей, вот я и сопровождала их на отстрел. За две недели можно было заработать тысячу двести форинтов. Работала я и в экспортно-импортных объединениях. Всегда на час-другой нужен был переводчик.

Х о л л о д и (студенту-моралисту). И вы сообщили об этом в деканат?

С т у д е н т - м о р а л и с т. Полагалось. (Кивнув, уходит.)

Е в а. Та осень оказалась для меня трудной… Хлебнула горя… Приходилось то и дело искать работу, а она попадалась порой далеко не легкая да и с жильем было плохо, жила в тесных, неблагоустроенных каморках, за которые брали дорого. От усталости я иной раз просто падала. Выход, как мне тогда казалось, был один — переехать к Тамашу. Так я и сделала. Мы поженились. Тогда же мы и договорились.

Х о л л о д и. О чем?

Е в а. Однажды, когда я вернулась домой после двухнедельного отсутствия — я тогда сопровождала немцев в Пилишские горы{161}, — Тамаш был чем-то расстроен. Я сразу это увидела и принялась, как могла, развлекать его.

Постепенно свет судейского стола переключается на середину сцены, где сидит  Т а м а ш. Он явно не в духе, курит.

Е в а (все еще перед судьей). Наш договор не был письменный и заверенный у нотариуса, но я свято его соблюдала. (Подходит к Тамашу.) Тамаш, милый, ты видел когда-нибудь зяблика? (Открыв сумку.) Посмотри, какое чудесное оперение у этой птахи… Спереди белоснежное, а снизу темно-красное… (Показывает.) А вот и яичко… Удивительно! На сизой скорлупе бурые крапинки… Нет прекрасней этой пташки. Разве что снегирь. О, какая это дивная птица — снегирь! Певчая, с красной грудкой, а яички желто-зеленые. (Показывает.) Смотри, вот такие…

Тамаш смотрит без всякого интереса.

Я тебе никогда не рассказывала о моей коллекции. В детстве я собирала птичьи яйца. И однажды у меня их было уже шестьдесят восемь… Там было и яичко обыкновенной овсянки — на серой скорлупке голубые крапинки, и яичко редчайшей птицы с черной шейкой — голубая скорлупка в красных крапинках, и коноплянки — светло-голубое с коричневыми пятнами. Было у меня и яичко черного дрозда.

Т а м а ш (насмешливо). Коллекция птичьих яиц одичалой деревенской девчонки. Как в сказке! Бродила своевольная упрямица по лесу, лазила по деревьям, собирала птичьи яйца, так?

Е в а. Ну что же, насмехайся! Это действительно было так. Я была деревенской девчонкой, строптивой, упрямой, увлекалась своей коллекцией птичьих яиц. О, какая это была дивная коллекция! Сколько разнообразия в расцветке и форме… под стать ярчайшей живописи Кандинского. Свои сокровища я хранила в коробке с ватой. (С гордостью.) Я ухитрилась собрать даже две коллекции… И обе разбили. Одну — мальчишки, а другую — моя мать. Как-то я свалилась с дерева и сломала руку, мать надавала мне пощечин, а затем уничтожила всю коллекцию, одно яичко за другим… Я даже тогда не заплакала — так велико было мое горе… Тебе скучно? Тамаш, ты меня не слушаешь?

Т а м а ш. Извини. Я думал совсем о другом.

Е в а. Что-нибудь случилось? Что с тобой?

Т а м а ш. Ева, послушай меня, миленькая, нам надо с тобой серьезно поговорить.

Е в а. Я тебя слушаю. Говори!

Т а м а ш. Я буду говорить о сугубо материальном, о прозаическом. Моя ежемесячная стипендия — всего пятьсот форинтов. Тебе же удается заработать по две-три тысячи форинтов в месяц. Вот и сопоставь эти суммы.

Е в а. Дурачок мой, неужели это тебя огорчает?

Т а м а ш. Послушай, Евица, меня беспокоит другое. У тебя плохи дела в университете, и долго так продолжаться не может. Ты же знаешь — в деканате известно все: что ты пропускаешь лекции, манкируешь занятиями. И все это потому, что ты должна зарабатывать. Словом, ты должна прекратить свою халтуру, это ясно, но если ты это сделаешь, что будет с нами? Ведь тебя лишили стипендии, а на мои пятьсот форинтов мы не проживем. Ну, допустим, наскребем еще как-нибудь две-три сотни, и все. Хватит ли этого? Проживем ли? Словом…

Е в а. Словом… продолжай…

Т а м а ш. Я хочу предложить на твое усмотрение конкретный план действий. Один из нас год-другой будет исключительно зарабатывать деньги на жизнь. Только зарабатывать, понимаешь? А второй тем временем, энергично взявшись за дело, защитит диплом. А потом поменяемся ролями. Специалист с дипломом станет зарабатывать деньги на жизнь, а другой заниматься дипломом. Согласна?

Е в а (неуверенно). Пожалуй…

Т а м а ш. Мне до окончания института остался всего год, а тебе целых три. Я готов отсрочить подготовку диплома на год, а ты тем временем будешь учиться, но можно сделать и наоборот. Ты начнешь… вернее… продолжишь… обслуживанне своих иностранцев-охотников, а я… Не отвечай сразу. Надо хорошенько обдумать, а теперь будем ложиться спать, утро вечера мудренее.

ЗАСЕДАНИЕ ДИСЦИПЛИНАРНОЙ КОМИССИИ

Та часть сцены, где происходило действие, погружается в темноту, и освещается другая, где происходит заседание дисциплинарной комиссии.

Напротив  ч л е н о в  к о м и с с и и  сидит Д е м е к — прораб строительства ивандской канатной дороги. В конце стола  с т е н о г р а ф и с т к а  ведет запись.

П о н г р а ц. Что-то я не все понял. Повторите, пожалуйста, товарищ Демек, но только самое существенное, все то же, да покороче.

Д е м е к (многословный, обидчивый человек лет сорока — сорока пяти, На Шолтэса явно зол, это чувствуется по его показаниям, но сейчас его задело требование Понграца — рассказать «покороче»). Я никого не собираюсь утруждать своим рассказом, но мне поневоле приходится вдаваться в подробности, иначе вы не поймете, в чем дело. Но раз надо покороче — можно совсем кратко. Одним словом, я докладывал инженеру Шолтэсу, как обстоит дело, но он не стал меня слушать, а только махнул рукой и сказал — продолжайте. Словом, он приказал мне продолжать монтажные работы.

Ф а б и а н. Уточните, пожалуйста, как вы ему докладывали? Этот разговор желательно воспроизвести все-таки со всеми подробностями.

Д е м е к (Понграцу). Со всеми подробностями? А не покажусь ли я вам слишком многословным?

П о н г р а ц (сдается). Нет-нет, это важно, и потому рассказывайте поподробнее.

Д е м е к (с торжествующим видом). Одним словом, дело было вот как: в среду в десять часов утра, нет, пожалуй, было уже половина одиннадцатого, отзываю я в сторону инженера Шолтэса и говорю ему, дескать, беда у нас, неполадки на стройке. А в чем дело? — спрашивает он. С канатом, говорю, что-то неладно. С канатом, обрывает он меня, все в порядке. Сказал, как отрезал, и я понял, что никакие мои доводы его не убедят. Вот так он ответил и отошел. Этот разговор состоялся у нас в среду.

Ф а б и а н. А почему вы решили, что с канатом не все в порядке?

Д е м е к. Да достаточно было на него взглянуть, чтобы сразу понять, в чем дело.

С е д е ч и. А могла ли быть допущена при монтаже перетяжка?

Д е м е к. Нет, монтаж производился согласно установленным нормативам.

П о н г р а ц. Смонтированные канаты нигде не пересекались?

Д е м е к. При монтаже не допускалось никаких отступлений от проекта. Опасения внушало только качество каната.

Ф а б и а н. Значит, вы довели до сведения инженера Шолтэса свои опасения?

Д е м е к. Во вторник я ему просто сообщил, что канаты провисают, наружные нити обрываются, а кое-где и расщепляются.

П о н г р а ц. А в среду? Ведь в начале своих показаний вы сказали, что в среду даже дважды беседовали с инженером Шолтэсом.

Д е м е к. При вторичной беседе я его предупредил, что канаты распустятся словно бутоны роз.

С е д е ч и. Откуда вы это взяли?

Д е м е к. Раз ты мастер своего дела, с первого взгляда должен определить качество материала, с которым предстоит работать.

П о н г р а ц. Итак, вы, значит, предупреждали товарища Шолтэса о плохом качестве канатов?

Д е м е к. Да, предупреждал. Говорил, что эти канаты даже не стоит сматывать с барабана.

П о н г р а ц. А он?

Д е м е к. Он заявил, пусть, мол, вас это не беспокоит. А потом еще сказал, что канаты прошли экспертизу в Институте стали, да и физики их испытывали. Поэтому нам волноваться нечего. Они, дескать, специалисты, а мы нет.

П о н г р а ц. И что же, инженер Шолтэс даже не счел нужным осмотреть эти канаты?

Д е м е к (осторожно). Этого я не знаю.

Ф а б и а н. Так был там на стройке в среду инженер Шолтэс или не был?

Д е м е к. В среду он был.

Ф а б и а н. Так как же?

Д е м е к (еще осторожнее). Не могу же я знать, что видел, а чего не видел в тот день инженер Шолтэс.

С е д е ч и (неожиданно). Скажите, Демек, а какие у вас отношения с инженером? Вы в ссоре? Или, может, вы давно уже враждуете?

Д е м е к. Нет, не в ссоре. И никакой вражды меж нами нет. Да имей я на него зуб, и тогда не пошел бы против. Подавил бы свою неприязнь, и все.

С е д е ч и (подходит к воображаемой двери). Тамаш, войди! (Садится на свое место.)

Спустя несколько мгновений входит  Т а м а ш. Он сразу же замечает Демека. На лице Тамаша появляется выражение холодности и настороженности.

П о н г р а ц (Демеку). Повторите, пожалуйста, все, что вы только что нам рассказывали. О том, как вы поставили инженера Шолтэса в известность, что канаты непригодны, и как он, несмотря на ваше предупреждение, распорядился их монтировать.

Д е м е к (повернувшись к Тамашу). Я докладывал.

Т а м а ш (категорически). Нет, вы мне не докладывали.

Д е м е к. Но вы, вы — вы-то должны были заметить, что наружные нити каната уже кое-где рвутся.

Т а м а ш. Я ничего не заметил.

Д е м е к. В прошлую среду, если помните, я дважды обращался к вам, но вы изволили меня прогнать.

Т а м а ш. Это не в моих обычаях — прогонять кого бы то ни было. Вас я тоже не прогонял.

Д е м е к. Но вы же махнули рукой. Это одно и то же.

П о н г р а ц (Тамашу). Словом, ты настаиваешь на своем, тебя не предупреждали?

Т а м а ш. Да, настаиваю и утверждаю — Демек ни о чем меня не предупреждал и ни о чем не докладывал. К слову, могу сказать — Демек относится ко мне с явным предубеждением.

П о н г р а ц. С предубеждением? Почему?

Т а м а ш. Из-за одной женщины.

П о н г р а ц (раздраженно). И тут женщина. Что это еще за амурные дела?

Т а м а ш. В Иванде Демек настойчиво ухаживал за девушкой, некой Лонци. Она не отвечала ему взаимностью, вот он и решил, что это я настраиваю ее против него. С тех пор он меня ненавидит.

Д е м е к. А разве неправда, что вы преподнесли ей пражские бусы?

Т а м а ш. Неправда. Я никогда никаких бус никому не дарил.

П о н г р а ц (сдерживая раздражение). Перестаньте, прошу вас! Оставим в стороне эти запутанные амурные дела. (Демеку.) Скажите, пожалуйста, есть у вас свидетель, который мог бы подтвердить, что вы действительно предупреждали товарища Шолтэса?

Д е м е к (в замешательстве). Я никого не звал в свидетели… Зачем они мне были нужны?

П о н г р а ц. Но кто-нибудь слышал, когда вы с ним говорили?

Д е м е к. Этого я не могу знать.

П о н г р а ц. Когда вы показывали ему канаты, кругом, наверное, были люди?

Д е м е к. Да, были, наверное, кто-нибудь видел…

П о н г р а ц (все более раздражаясь). Кто видел? Назовите их имена. С кем вы говорили о своих опасениях? Ведь с кем-то вы говорили об этом, делились, а?

Д е м е к. С товарищем Шолтэсом.

П о н г р а ц. А кроме него?

Д е м е к. Я вовсе не хотел слишком распространяться об этом деле… Думал, инженер Шолтэс сам как-нибудь поймет, чего я добиваюсь.

П о н г р а ц. Так чего же вы добивались?

Д е м е к. Приостановки монтажных работ и отказа от подряда.

Т а м а ш. Оно и понятно, ведь его ненаглядная Лонци взяла расчет и Демек хотел последовать за ней.

П о н г р а ц. Прошу прекратить разговоры, не имеющие отношения к делу. Почему ты не хочешь этого понять?

Д е м е к (Тамашу, угрожающе). Только попробуйте еще раз проехаться по ее адресу там, в Иванде. Уж там-то я вам отплачу за все.

С е д е ч и (резко). Вы, Демек, я вижу, настроены против инженера Шолтэса.

Д е м е к. Да, этого я скрыть не могу. Я на него зол.

С е д е ч и (раздраженно). Тогда зачем же вы нам заявляли, что, имей вы против него зуб, и тогда бы постарались преодолеть свою неприязнь.

Д е м е к. Потому что не хочу впутывать в это дело имя Лонци.

П о н г р а ц (видя, что ему с ними не сладить). Ну, будет, хватит, покончим с этим! А теперь прошу вас обоих выйти!

Д е м е к  направляется к выходу, но Тамаш продолжает стоять на месте.

(Тамашу.) Ты тоже выйди.

Т а м а ш  с недовольным видом выходит вслед за Демеком.

С е д е ч и. Этот Демек явно хотел очернить Тамаша, но у него ничего не вышло.

Ф а б и а н. Рыл ему яму, а сам угодил в нее со своей Лонци.

С т е н о г р а ф и с т к а (нескромно ввязавшись в разговор). А вдруг эта Лонци — зазноба товарища Шолтэса?

П о н г р а ц (вспылив). Лонци, Лонци! Неужели вы все из-за деревьев леса не видите? Черт побери! Неужели вас не волнует существо дела? Обращался ли Демек к Шолтэсу? Предупреждал он его или нет? И почему Шолтэс не приостановил монтажные работы? Что это — уверенность в своей правоте или злой умысел?

С е д е ч и (недоумевая). А чего ради он стал бы действовать по злому умыслу?

П о н г р а ц (беспомощно и по-прежнему раздраженно). Вот этого-то я и не знаю.

С е д е ч и. Что за польза Шолтэсу монтировать явно негодные канаты?

П о н г р а ц. Этого я тоже не знаю.

Ф а б и а н. Тамаш Шолтэс заручился заключением двух экспертов, они подтвердили пригодность канатов. А прораб, который якобы предупредил инженера, как выяснилось, на него зол! Чего тут еще надо выяснять?

П о н г р а ц. Не знаю.

Ф а б и а н. Я предлагаю закончить дело инженера Шолтэса и считать вопрос исчерпанным.

С е д е ч и. Я — за это предложение.

П о н г р а ц. А я — против.

С е д е ч и. Двое против одного.

П о н г р а ц. И для вас вопрос решается так просто: двое против одного?

Сцена погружается в темноту, но по-прежнему слышится голос Понграца.

Двое против одного!.. И, стало быть, вопрос исчерпан? Двое против одного! И теперь уже можно почить на лаврах? Двое против одного!.. Этим, дескать, все улажено? Двое против одного!.. И можно преспокойно отправляться на боковую?

БРАКОРАЗВОДНЫЙ ПРОЦЕСС

В свете прожектора видна  Е в а. Она поворачивается лицом к  с у д ь е, сидящему за судейским столом на возвышении.

Е в а. Каким я считаю наше супружество? Счастливым? Неудачным? Или, воспылав страстью, мы вначале сошлись, а потом наши чувства остыли и мы охладели друг к другу? Увы, наши супружеские отношения определялись отнюдь не постоянством чувств и привязанностью. Наши чувства, подобно маятнику, были неустойчивы. Мы шарахались то в одну сторону, то в другую. Горячо принимаясь за что-нибудь, мы вскоре оба остывали. Однажды выдался чудесный вечер, когда казалось, что все переменится к лучшему и наша жизнь наладится… Тамаш в ту пору уже работал в Политехническом институте. Ему удалось устроиться на кафедру по проектированию металлических конструкций. И вот в тот самый вечер он пришел домой расстроенный, бледный…

В расширяющийся светлый круг входит  Т а м а ш.

Т а м а ш (в полном отчаянии подходит к Еве). Залепи мне пощечину!

Е в а (испуганно). Бога ради! Что с тобой?

Т а м а ш. Бей, да посильнее, чтобы стало очень больно.

Е в а. Тебя кто-нибудь обидел? Говори…

Т а м а ш. Ты что, оглохла?! Не слышишь, о чем я тебя прошу? (Смотрит ей в лицо.) Мы собирались поехать летом в Париж? Так вот, мы не поедем! По моей глупости, из-за моего идиотизма мы никуда не поедем! Жаль? Так дай же мне наконец затрещину! (Хватает Еву за руку.)

Е в а. Ты сошел с ума, пусти.

Т а м а ш. Мечтали о квартире? Ее не будет… Говорили о том, что осенью ты снова поступишь в университет? Так вот, тебе предстоит и дальше тянуть лямку, работать переводчицей!.. Хотели обзавестись новой машиной? Придется довольствоваться старой!..

Е в а. Ты бы хоть сел. Может, приготовить чашку кофе? Или выпьешь чего-нибудь? У нас есть бутылка черешневой палинки.

Тамаш даже не слушает ее, тяжело опускается на стул перед судейским столом, роняя голову.

Перестань меня мучить, скажи, что случилось?

Т а м а ш (поднял глаза кверху, как бы очнувшись). Повздорил с профессором. Наговорил много лишнего, нагрубил ему, и теперь, того и жди, меня выгонят с работы.

Е в а. За что? Он же благоволил к тебе.

Т а м а ш. Потому что я наговорил дерзостей, перечил ему. (Более спокойно.) Понимаешь, нынче у нас проводилась большая дискуссия, участвовали многие светила науки. Мой профессор выступил с докладом, громил носителей филистерского духа в научно-исследовательской работе института. Мы заранее условились, что первым по его докладу выступлю я. Я тоже начал с нападок на рутину, говорил вроде того, что математика-де и физика для нас, инженеров будущего, важнее умения аккуратно чертить. А затем меня понесло… и я закончил совсем неожиданно, — мол, тезисы, доклады, да и вся деятельность самого профессора — это и есть филистерство. Почему я так сказал? Да потому, что такова истина. Потому что я терпеть его не могу. Потому что хоть раз надо было сказать всю правду до конца. Но почему именно мне надо было это делать? (Снова впадает в отчаяние.) Если б я все это наговорил спьяну — так нет же! Проявил преступное легкомыслие… Был непростительно беспечным, и только! Теперь все пропало, все. Прощай, теплое местечко, положение при кафедре, которому многие завидовали, блестящее будущее. Теперь придется пристраиваться на каком-нибудь захудалом предприятии, заново делать карьеру и карабкаться, карабкаться, пока не обломаешь копытца.

Е в а. И из-за этого ты так расстраиваешься? Но ты же поступил честно, сказал то, что думал, что было у тебя на душе.

Т а м а ш (раздраженно). Боже мой, неужели до тебя все еще не дошло, что я погорел! Погорел! И теперь все это увидят. Но это будет для меня хорошим уроком. Отныне я никогда не стану ввязываться в чужие дела. Никогда больше, слышишь? Пропади все пропадом, пусть хоть весь мир рухнет. А я никогда не вмешаюсь. Никогда в жизни. Понимаешь? Никогда!

Ева выходит вперед к судейскому столу, а квартира Шолтэсов исчезает в темноте.

Е в а. Наступило время, когда и я обожглась. Это случилось значительно позже. У нас была новая квартира — две комнаты с холлом, центральным отоплением. Она досталась нам бесплатно. Тамаш получил ее от работы. В то время он много работал, часто ездил в командировки… и вот однажды, когда он был дома, ночью зазвонил телефон…

На письменном столике в предполагаемой квартире Шолтэсов звонит телефон. Столик освещается.

Мы уже легли спать, и получилось так, что я первая протянула руку за трубкой…

Появляется  Т а м а ш, хочет взять трубку, но она уже в руке у  Е в ы.

(В трубку.) Алло, квартира Шолтэса. (Небольшая пауза.) Говорит Ева Шолтэс. (Пауза.) Не сестра, а жена. (Пауза.) Ничего-ничего, пожалуйста. (Кладет трубку.)

Тягостная тишина.

Т а м а ш. Кто это звонил?

Е в а (сдержанно). Какая-то женщина.

Т а м а ш (раздраженно). Ночью? Что ей надо?

Е в а. Этого она не сказала. Только спросила — это квартира Шолтэса? Почему-то поинтересовалась, сестра ли я тебе? А когда я ей сказала, что жена, ответила: «Извините, я ошиблась» — и доложила трубку.

Пауза.

Т а м а ш. Какая наглость.

Е в а. Как ты думаешь, кто эта женщина?

Т а м а ш. Откуда мне знать?

Е в а. Но, по-моему, она звонила тебе.

Т а м а ш. Почему мне?

Е в а. Потому что она явно хотела говорить не со мной. (Небольшая пауза.) Ей была нужна квартира Шолтэса, а когда на ее звонок отозвалась я, а не ты, она поспешила извиниться за ошибку. Разве не странно?

Т а м а ш. Что ты хочешь этим сказать?

Е в а. А то, что она все-таки хотела поговорить именно с тобой.

Т а м а ш (снова раздраженно). Ну и что, если со мной!

Е в а. Ночью?

Т а м а ш. Ночью так ночью! Почем я знаю, кто это звонил и что ей было надо.

Е в а. Думаю, ты все-таки знаешь.

Т а м а ш (все раздраженнее). Оставь свои догадки и недомолвки. Я устал, хочу спать. (И, поскольку Ева продолжает стоять молча, вдруг вспыхивает, решив раз и навсегда покончить с этим разговором.) А если я скажу, что знаю, что это, — что тогда?!. Ну что ты молчишь, что ты разыгрываешь комедию? На прошлой неделе мы работали в Тисафюзеше. Там подвернулась одна смазливая бабенка, молодая, кровь с молоком, вот я за ней и поволочился. Любой мужчина на моем месте поступил бы так же. Что в этом предосудительного? Не нужно мещанских сантиментов! Если угодно, могу торжественно заверить — мне нет до нее дела, мы расстались навсегда. И доведись мне еще раз с ней повстречаться, я ей за этот ночной звонок набью морду.

Е в а (подойдя ближе к судейскому столу, обращается к невидимому судье). Его грубый тон оскорбил меня больше, чем сам факт измены. Я почувствовала себя глубоко обиженной его бесстыдным цинизмом, его грубостью. Меня задело, как безжалостно он унизил мое женское самолюбие, а его даже не интересовало, обидел ли он меня?

Т а м а ш (идет следом за ней). А если я здесь, перед судьей, спрошу: ты всегда и во всем соблюдала мне верность?

Е в а. Нет.

Т а м а ш. Словом, подтверждаешь? Подтверждаешь даже здесь, на суде?

Е в а. Да.

Сцена погружается в темноту.

Когда свет загорается, Е в а  и  Т а м а ш  стоят посередине сцены. Одновременно освещается стол, за которым заседала дисциплинарная комиссия, и зал суда, в котором слушался бракоразводный процесс.

БРАКОРАЗВОДНЫЙ ПРОЦЕСС

Х о л л о д и (стоит на возвышении за судейским столом, читает решение суда). Центральный окружной суд Будапешта, рассмотрев бракоразводное дело Тамаша Шолтэса и его жены, урожденной Евы Хорват, и, основываясь на данных суду показаниях, объявляет их брак расторгнутым.

ЗАСЕДАНИЕ ДИСЦИПЛИНАРНОЙ КОМИССИИ

За столом виден только  Ф а б и а н, юрисконсульт.

Ф а б и а н (стоя читает решение дисциплинарной комиссии). Учитывая имеющиеся в распоряжении комиссии заключения экспертов и принимая во внимание свидетельские показания, которые были даны в ходе рассмотрения дисциплинарного дела инженера Шолтэса, комиссия большинством голосов считает, что данных, подтверждающих его вину, не имеется и предъявлять ему претензии за упущения в работе нет оснований.

Сцена погружается в темноту.

З а н а в е с.

Действие третье

Квартира Шолтэсов. Та же комната, что и в первом действии, только освещение изменилось. Комната Тамаша залита утренним солнцем.

Т а м а ш, лежа на тахте, читает, правая нога, обутая в домашнюю туфлю, покоится на пуфе.

Раздается звонок. Тамаш тяжело приподнимается и, осторожно ступая на правую ногу, идет открывать дверь. Через секунду возвращается с  Е в о й. Впереди идет она, за ней — Тамаш.

Е в а (заметив, что он слегка прихрамывает). Что у тебя с ногой? Что случилось?

Т а м а ш. Ох, не спрашивай, просто нелепый случай. (С досадой.) Иду по тротуару, и вдруг подвертывается нога. Ну хоть бы споткнулся обо что-либо… Так нет! Подвернул на гладком тротуаре. Словом, растяжение связок. Да сядь ты, чтоб я тоже мог сесть.

Е в а. С каких это пор ты стал так изысканно вежлив? (Тут же смягчает тон.) Не сердись, я не хотела тебя обидеть… (Быстро садится.)

Т а м а ш (тоже садится). Вот уже три недели торчу дома, нахохлившись, словно больной гусак. Представь себе, я прочел сентиментальный роман Этвеша «Картезианец»{162}.

Е в а. Почему именно «Картезианца»?

Т а м а ш. А не все ли равно?

Е в а (сухо). Нет.

Т а м а ш (все время внимательно следит за ней). Вот видишь, ты принимаешь на веру все дурное, все отрицательное, что может быть во мне. (Берет книгу, которую читал перед приходом Евы.) Я читаю Хемингуэя, его новеллы. А ты сразу же поверила, будто я увлекся чтивом.

Е в а. Разве для тебя это не безразлично?

Т а м а ш. Нет. (Короткая пауза.) И никогда не было безразличным.

Е в а. О, ты снова подчеркнуто вежлив.

Т а м а ш (встает). Выпьешь что-нибудь?

Е в а. Не беспокойся, сиди…

Т а м а ш. Закуришь?

Е в а. Спасибо. Предпочитаю свои.

Т а м а ш (смотрит на Еву; он уже долгое время живет в одиночестве, она снова ему нравится, его влечет к ней). Сколько раз тебя надо приглашать? Ведь я так тебя звал… (Подогреваемый проснувшейся чувственностью.) Я трижды тебя звал.

Е в а. Я была занята.

Т а м а ш. Но бывало же у тебя хоть изредка полчаса свободного времени?

Е в а (не обращая внимания на его заискивающий тон). В такие минуты я чувствовала себя усталой.

Т а м а ш. Я хотел тебя видеть, потому что между нами осталось много невыясненного, неулаженного.

Е в а. А что ты хочешь еще уладить?

Т а м а ш. Мы даже вещи не поделили…

Е в а. Самое необходимое я забрала.

Т а м а ш. Комната твоя…

Е в а (прерывает). Я на нее не претендую.

Т а м а ш. Почему ты сердишься?

Е в а. Вовсе я не сержусь.

Т а м а ш. Здесь остались кое-какие твои мелочи… В стенном шкафу в прихожей я нашел твои записи лекций, старые письма и еще какую-то писанину…

Е в а. Собственно говоря, я за этим и пришла. Сейчас все уложу и сегодня же увезу. Андреа поможет мне упаковать… Кстати, с твоего разрешения, я пригласила сюда Андреа. (Взглянув на ручные часы.) Она вот-вот подойдет.

Т а м а ш (расстроен, что кто-то помешает остаться им наедине). Кто такая Андреа?

Е в а. Твоя бывшая сотрудница… (Поясняет.) Та самая девушка, которую ты когда-то не отпустил учиться в университет.

Т а м а ш. Она на другой же день ушла от нас, с тех пор я ее не видел. А как вы с ней встретились?

Е в а. В тот вечер, когда ты выставил ее за дверь, я пожалела девушку и устроила на работу. Теперь она работает у нас.

Т а м а ш (насмешливо). И, разумеется, устроила ее и в университет.

Е в а. Туда она поступила сама.

Т а м а ш. Ты влипла в скверную историю. Зачем тебе это было нужно?

Е в а (вспылив). Ты остался верен себе. Та же манера — во всем видеть только плохое. Мне хотелось помочь человеку, а ты — «влипла».

Т а м а ш. А ты, Ева, все еще сердишься на меня.

Е в а. Для меня это уже пройденный этап.

Т а м а ш. Перестань, к чему задаваться. Я вижу, ты все еще любишь меня, потому и кипятишься. Не спорь. Мне тоже тебя недостает. (Улучив минуту, когда Ева оказалась рядом, обнимает ее.)

Е в а (резко). Пусти! (Пытается вырваться.) Оставь меня!.. (Отталкивает его.)

Т а м а ш (с досадой). Не глупи, Ева!

Е в а (с иронией). Значит, ты готов простить меня, принять обратно?

Т а м а ш. «Простить», «принять обратно» — оставим этот устаревший словесный мусор. Выбросим его как макулатуру в корзину для ненужных бумаг. С тобой все должно быть просто, легко… Мне очень недостает тебя, Ева…

Е в а. И ты готов забыть Золи Кернэра?

Т а м а ш. Кернэра?.. (Подумав.) Ты права, насчет Кернэра нам нужно кое-что выяснить. В тот вечер я не стал выпытывать у тебя подробности, но теперь хочу спросить: как ты могла снизойти до него?

Е в а. Это тебя волнует?

Т а м а ш. Неужели ты не видела, какой это подлый человек, коварный, хитрый, жалкий трус.

Е в а. Неужели ты все еще на него злишься?

Т а м а ш. Прости за столь нелестную характеристику… Но я не могу иначе отзываться о нем. (С презрением.) Когда его взяли за жабры и прижали немного, как он поступил? А? Сразу же удрал за границу. Скажи откровенно, ты огорчена, что он остался там, за кордоном?

Е в а (рассеянно). О чем ты?

Т а м а ш. О том, что Золи уже не вернется… Жаль, а? Должно быть, болит за него душа?

Е в а (просто). Это мое дело.

Т а м а ш (жестом показывает, что вынужден смириться с этим). Разумеется. Принимаю к сведению. Кстати, что он пишет?

Е в а. Зачем это тебе знать?

Т а м а ш. Меня все-таки интересует, что ты о нем думаешь?

Ева не отвечает.

Я спрашиваю не из праздного любопытства — ведь это касается нас обоих, нашего будущего.

Е в а. Разве у нас еще есть будущее?

Т а м а ш. Это зависит только от нас двоих — от тебя и меня.

Е в а. Видать, тебе действительно несладко, раз ты настроен всепрощенчески. С тебя сняли все обвинения, оправдали, можно сказать, ты получил новое задание… Уж не подвернувшаяся ли нога так пошатнула твою обычную самоуверенность?

Т а м а ш. Почему ты все время стараешься задеть мое самолюбие?

Е в а (резко). Иначе я с тобой разговаривать не могу. Я тебе не верю.

Т а м а ш (мягко). Ева…

Е в а (с изумлением). Что?

Т а м а ш. Скажи, я действительно сам толкал тебя на…

Е в а. На измену?

Т а м а ш. Да. Толкал? Вынуждал? Отвечай же!

Е в а. В тот вечер я все тебе сказала.

Т а м а ш. Но это была правда?

Е в а. Ты сомневаешься?

Т а м а ш. А что в твоих словах было правдой, а что нет?

Е в а. Ответить? (Очень серьезно.) Не уверена, способен ли ты понять чистую правду? (С минуту раздумывает, затем просто и серьезно.) Я никогда тебе не изменяла.

Т а м а ш (недоверчиво). Не изменяла? В таком случае как понять все случившееся?

Е в а. Вот ты ничего и не понял. Ты ни о чем не догадался до сих пор? В тот вечер я не могла поступить иначе.

Т а м а ш. Зачем, зачем ты это сделала?

Е в а. Чтобы задеть тебя, сбить с тебя самоуверенность, лишить чувства превосходства, убедить в твоем страшном эгоизме. Помнишь, что случилось в тот вечер? Мы бросили несчастного мотоциклиста на произвол судьбы, к тебе пришла девушка, просила помочь, но ты с возмутительным бессердечием отделался от нее, просто выгнал, и затем пришел Кернэр. Ты и его выставил за дверь, и тут ты был прав. Но Кернэр не из тех, кто легко сдается, и он решил тебе отомстить. Зная твое болезненное самолюбие, он великолепно сыграл на нем, правильно рассчитал все и нанес точный удар. И ты поверил. Поверил, что я его любовница. Но как же ты мог так легко поверить этому? Разве мы не прожили вместе целых пять лет? Разве ты не знал меня? Почему ты так легко поверил в эту грубую ложь?

Т а м а ш (перебивает). Но ты же сама призналась!

Е в а. Я не могла поступить иначе. Ты меня оскорбил, унизил…

Т а м а ш (перебивая). Кто тебя унизил?

Е в а (почти кричит). Кто? Ты! Только ты! Унизил тем, что сразу поверил! Оскорбил тем, что остался равнодушным и невозмутимым. Тебе хотелось только одного — узнать, кто были мои поклонники и сколько их у меня было! Да еще — долго ли длилась моя связь с Золи Кернэром! Что, неправда? Нет, правда, и тебе все это понадобилось только для того, чтобы знать, как вести себя среди наших общих знакомых.

Т а м а ш. И потому ты призналась?

Е в а. Мне хотелось бросить тебе вызов. Сбить с тебя спесь, хоть на мгновение поколебать твою наглую самоуверенность, твой эгоизм!

Т а м а ш. Это тебе полностью удалось.

Е в а. Нет, ты ошибаешься. Ты был всегда непробиваем. Ведь тогда ты легко мог разоблачить меня, у тебя были основания не поверить в мое так называемое признание. Если б ты чуть больше думал обо мне, то увидел бы, что мое признание шито белыми нитками. Но ты думал только о себе, о своем оскорбленном самолюбии, и тебя интересовало лишь одно — много ли удовольствий доставляет мне Золи.

Т а м а ш. До сих пор не понимаю, как ты могла сказать, что изменяла мне?

Е в а. Потому что, живя с тобой целых пять лет, я всегда и во всем чувствовала твою отчужденность. Тебя мало интересовала моя жизнь, и я имела все основания изменить тебе, но я этого не делала. Ты ведь знаешь, я слишком разборчива, да и труслива немного, чтобы пойти на это. Но ты делал все, чтобы меня оттолкнуть. Помнишь ночные телефонные звонки?

Т а м а ш. Значит, ты говоришь, что не изменяла мне? Хочется, но трудно поверить. Ты же сама призналась!

Е в а. Будь ты более внимательным, ты мог бы в тот же вечер опровергнуть мое нелепое признание. У тебя могли быть неопровержимые доказательства.

Т а м а ш. Доказательства? Значит, их могло быть много?

Е в а. Конечно. Вспомни тот вечер. Я предложила Золи закурить, протянула ему сигареты. Будь я действительно ему близкой, я знала бы, что он давно не курит, а когда принесла кофе, хотела положить в чашку сахар. Причину его отказа мне тоже полагалось бы знать, но я принялась его расспрашивать: «Почему, отчего, да что с тобой случилось?» Помнишь, что он отвечал? «Я трус, меня напугали врачи, я струхнул…» Много у тебя было возможностей усомниться тогда в моем признании, но ты этого не сделал. Ты не можешь и сейчас мне поверить. (С иронией.) Единственное, что теперь доставляет мне удовлетворение, — ты не будешь спокоен, начнешь терзаться сомнениями: «Может, и на сей раз Ева ловко разыграла комедию?» Вот и все мое безотрадное утешение — хоть немного, да поколебала твою самоуверенность.

Т а м а ш. Все-таки не могу понять: как ты могла признаться в супружеской неверности? Вот так прямо и заявить судье: неверна, мол. И это сделала ты, именно ты?

Е в а (упавшим голосом). Потому что ни в грош себя не ставлю с тех пор, как мы оставили в канаве несчастного мотоциклиста, я не уважаю себя.

Т а м а ш (раздраженно). О боже! Мы уже сто раз об этом говорили… Теперь ты снова заладила…

Е в а. Да, заладила… Я за многое теперь себя корю: и за то, что бросила университет, и за то, что держалась за эту уютную квартиру, дорожила всем этим комфортом, твоей машиной, и даже за то, что принимала участие в твоих развлечениях.

Т а м а ш. Машина принадлежит нам обоим.

Е в а. Да, обоим. Но я, собственно, стыжусь не самой машины, а того, какой ценой она нам досталась. Мне слишком дорого пришлось за нее расплачиваться. Я всегда тебе уступала, ты всегда поступал как хотел.

В передней раздается звонок.

Т а м а ш. Пойду посмотрю, кто это. Возможно, врач.

Е в а. А я, пожалуй, начну укладываться. (Направляется в другую комнату.)

Т а м а ш. Все-таки решила?

Е в а (даже не оглянувшись). Да, за этим я и пришла. (Уходит.)

Т а м а ш, прихрамывая, выходит в холл и спустя несколько мгновений возвращается с  П о н г р а ц е м.

П о н г р а ц. Я говорил с твоим лечащим врачом. Он считает — еще недели две.

Т а м а ш. Да, мне он тоже так сказал. (Пододвигает гостю стул.)

П о н г р а ц. Спасибо. (Садится.) Ты, должно быть, удивлен моим визитом.

Т а м а ш (садится, маскируя свое удивление иронией). Ты прекрасно знаешь, что твой визит каждый раз для меня — честь.

П о н г р а ц. Надеюсь, я не помешал…

Т а м а ш (покосившись направо). Да нет, только моя жена здесь.

П о н г р а ц (с некоторым недоумением). Насколько мне известно, вы разошлись.

Т а м а ш. Да, наш брак расторгнут. (После небольшой паузы.) Но если у тебя опасения этического порядка, могу заверить… присутствие моей жены вполне согласуется с нормами нравственности. Она как раз укладывает свои пожитки.

П о н г р а ц (делает вид, будто не замечает иронии Тамаша). Я пришел по делу ивандского базальтового карьера — не хотелось ждать еще две недели, пока ты приковыляешь в трест.

Т а м а ш (поражен). По делу ивандской канатной дороги? Я думал, с этим давно покончено.

П о н г р а ц. Я пришел тебе сообщить, что мы решили вновь заняться этим делом.

Т а м а ш. Кто же настаивает — завод или институт?

П о н г р а ц. Не завод и не институт.

Т а м а ш (поражен). Уж не Кернэр ли вернулся?

П о н г р а ц. Нет, речь пойдет не о нем, а о тебе.

Т а м а ш (холодно). Обо мне? Весьма любопытно. Ты меня заинтриговал.

П о н г р а ц. Признаться, я тогда так и не разобрался в своем отношении к тебе. Я ценю тебя как дельного работника, толкового инженера, но в этой ивандской истории твое поведение мне как-то непонятно. Честно говоря, оно мне не нравится. С первого же момента не нравилось…

Т а м а ш (иронически). А поведение остальных тебе нравится?

П о н г р а ц. Поведение остальных мне понятно. Завод поставил негодный материал, к сожалению, у нас это еще случается. Кернэр строчил заведомо ложные заключения, чтобы загрести побольше денег, этот сопляк Лукич просто-напросто струсил, его подавил авторитет Кернэра, он и заикнуться не посмел о своих подозрениях, но ты… Как ты мог смонтировать негодные канаты? Неужели ты не заметил, что они с браком? Не могу понять, как это могло случиться.

Т а м а ш (высокомерно). Возможно, и я работал где-то по совместительству.

П о н г р а ц. Нет, я проверил.

Т а м а ш. В таком случае меня подкупили.

П о н г р а ц. И этого не было.

Т а м а ш. Но ведь что-то должно же быть.

П о н г р а ц. Вот я и отгадал это что-то.

Т а м а ш (продолжая иронизировать). Отгадал, словно загадку? А я и не знал, что ты такой ловкий отгадчик.

П о н г р а ц. Такая уж у меня профессия.

Т а м а ш. И что же, теперь ты пришел поделиться со мной решением сложного ребуса?

П о н г р а ц (спокойно). Я пришел сказать тебе — пока не ходи в трест. Ты временно отстранен от должности.

Т а м а ш (оторопев). Отстранен? Вот так так!.. И за что же?

П о н г р а ц. Администрация решила снова привлечь тебя к дисциплинарной ответственности, и, пожалуй, тебе лучше пока не ходить в трест.

Т а м а ш. Гуманно, ничего не скажешь — поспешил лично сообщить мне столь «приятную» новость.

П о н г р а ц. Я мог бы и написать, но узнал, что ты нездоров, говорили, будто ты даже на постельном режиме, вот я и решил зайти тебя проведать, узнать, серьезно ли ты болен.

Т а м а ш. Я не нуждаюсь в сострадании.

П о н г р а ц. Я и не собираюсь тебя щадить во имя милосердия.

Т а м а ш (с ожесточением). Значит, вы задумали подложить мне еще какую-то свинью?

П о н г р а ц. Берусь доказать — ты прекрасно знал, что канаты негодны.

Т а м а ш. Неправда! Демек солгал! Вы сами убедились, он настроен против меня.

П о н г р а ц. Мы вызовем ивандских монтажников, пусть они скажут тебе в глаза, сколько раз предупреждали тебя. Да будет тебе известно — я не согласился с выводами по твоему делу, съездил на стройку и поговорил с рабочими.

Т а м а ш. Еще бы — ведь монтажники лучше квалифицированного инженера разбираются в канатах различного сечения.

П о н г р а ц. Во всяком случае, монтажники уверяют, что, как только заметили, что канаты кое-где стали рваться, сразу же предупредили об этом тебя.

Т а м а ш. Неправда!

П о н г р а ц. У тебя будет время сказать об этом монтажникам. Мы предоставим такую возможность.

Т а м а ш. Все, что они говорили, — несусветная чушь. Я не обязан был прислушиваться ко всякой безответственной болтовне.

П о н г р а ц. Вот и выходит — ты все знал, но тем не менее распорядился монтировать негодные канаты. Ты причинил стране миллионные убытки.

Т а м а ш. У меня на руках был технический паспорт завода-поставщика, да к тому же я предъявил вам заключения экспертов. Кто же после всего этого может предъявлять мне претензии?

П о н г р а ц (резко). Я! Я могу. И знаешь почему? Именно из-за этого самого технического паспорта завода и заключений экспертов. Ты успокоился, понадеялся на эти бумажки и не вник в существо дела. Решил, что в случае чего эти бумажки тебя прикроют, а на остальное наплевать. Ты всегда требуешь честности от других, а сам-то всегда ли ты поступаешь честно? Нет! Ты равнодушный, ленивый эгоист, ты глух ко всему, что тебя не касается, человек жесткий, беспощадный. Тебе чуждо сомнение, и потому тебя никогда не мучает совесть. Вот ты каков, и мне стыдно за тебя. Я понимаю, в жизни бывают ошибки, но, осознав их, человек стремится их исправить. Ты же норовил пройти мимо, и в этом твой порок.

Т а м а ш (все еще пытается держаться иронически). Исправлять ошибки — забота господа бога.

П о н г р а ц. Ошибаешься, это долг человека.

Пристально смотрят друг на друга.

Т а м а ш. Значит, ты обвиняешь меня в умышленном молчании?

П о н г р а ц. Да, ты обо всем знал, но прикинулся, будто тебе ничего не известно.

Т а м а ш. С какой же целью, по-твоему, я это сделал?

П о н г р а ц. Чтоб избежать лишних хлопот. Ведь, заговори ты, пришлось бы стукнуть кулаком по столу, спорить, доказывать, уличить в подлости старого приятеля, обвинить крупный завод в поставке негодных канатов. Для всего этого нужны мужество, решительность, пришлось бы пойти на риск, ведь в споре можно потерпеть и поражение. Но ты не любитель рисковать. К чему? Куда спокойнее промолчать, пройти мимо. Тобой всегда и во всем движут холодный расчет и осторожность. Иной раз ты напоминаешь мне кибернетического робота.

Т а м а ш (задетый). Да, вижу, ты здорово меня изучил.

П о н г р а ц. Пришлось. И еще хочу сказать — тебе не удастся прожить легко, как говорится, без сучка, без задоринки, не удастся переждать в сторонке. Пойми, даже самую сложную математическую задачу в конце концов решают. Это я и пришел тебе сказать. О дне заседания по новому рассмотрению твоего дисциплинарного дела я извещу тебя. (Направляется к выходу.)

Т а м а ш. Постой!

П о н г р а ц. Никакого сговора между нами быть не может.

Т а м а ш. Пусть сам черт с вами сговаривается. Я только хочу заявить — я ухожу, я отказываюсь у вас работать. Считайте, что меня уже нет в тресте. Я не допущу, чтобы меня втаптывали в грязь. Вас много, а я — один, и я слишком щепетилен, чтоб позволить себе такую роскошь — тягаться с вами.

П о н г р а ц. Ты ошибаешься, думая легко отделаться. Знаю, на что ты рассчитываешь. Инженеров твоего профиля мало, они нарасхват, и ты полагаешь, что, уволившись, тут же получишь более выгодное предложение и все пойдет по-старому. Не выйдет! Новое рассмотрение твоего дисциплинарного дела состоится, и ты должен понести наказание. Пусть все узнают, каков ты есть на самом деле, пусть узнают, что подлость никогда не прощается. (Уходит. Слышно, как резко хлопнула входная дверь.)

Т а м а ш (садится за письменный стол и закрывает лицо руками. Несколько секунд сидит неподвижно, затем, решившись, нервно набирает номер). Алло!.. Говорит Шолтэс! Попросите к телефону товарища Седечи… (Пауза.) Это вы, Марина? Я хотел бы поговорить с Седечи… Хорошо, жду… (Пауза.) Не можете соединить? Почему?.. Совещание? (Сердито.) Так вызовите!.. Я Шолтэс, прошу его всего на одну минуту! Ладно, жду… (Пауза.) Не может выйти? (Снова вспылив.) Передайте ему… (Сдерживаясь.) Впрочем, ничего ему не говорите… Алло, алло! Не кладите трубку!.. Алло!.. (Но там, очевидно, положили трубку, и поэтому он тоже кладет трубку и снова набирает номер.) Алло! Говорит Шолтэс!.. (Раздраженно.) Пожалуйста, юрисконсульта Фабиана… Жду… (Пауза.) Его нет в тресте?.. Когда он вернется?.. Понимаю. (Бросает трубку и, снова облокотившись на стол, закрывает лицо руками.)

Входит  Е в а.

Е в а. Я готова, только подожду Андреа… (Внимательно посмотрев на Тамаша.) Что случилось? Нездоровится? (Подходит к нему.)

Т а м а ш (берет ее за руку). Ева, у меня большая беда.

Е в а. У тебя? (Убежденно.) Не верю. С тобой никакой беды случиться не может. Я пять лет была твоей женой и видела, что ты в конце концов всегда выходил сухим из воды. В этом тебе нет равных.

Т а м а ш. На сей раз, кажется, не удастся. Меня выгоняют с работы. Ко мне только что приходил наш кадровик, он заявил мне об этом.

Е в а. С чего это тебя станут выгонять?

Т а м а ш. Помнишь подвесную дорогу в Иванде? (Поясняет с явным смущением.) По поводу этой дороги Кернэр и приходил в тот вечер…

Е в а. Беда невелика. Сегодня выгонят, а завтра предложат десяток новых должностей, а послезавтра — еще больше.

Т а м а ш. Но меня увольняют с административным взысканием. С таким клеймом трудно будет устроиться на приличное место. Уже и теперь все двери передо мной захлопывают. Звоню этому бесхребетному Седечи — велит мне передать, мол, у него совещание. Звоню Фабиану — тоже где-то совещается. Случись с человеком беда — вокруг него сразу же глохнут телефоны.

Е в а. Кто у вас в кадрах?

Т а м а ш. Все еще Понграц.

Е в а. Ты, кажется, его недолюбливаешь.

Т а м а ш. Вернее — он меня не выносит. Вероятно, чем-то недоволен. Все, по его мнению, мало работают. Не горят на работе, энтузиазма не хватает. Надо, мол, всегда перевыполнять план… Словом, старик — идеалист, а считает себя убежденным материалистом. (Хватает Еву за руку.) Ева, ты должна остаться, должна поддержать меня. Сейчас, когда мне предстоит трудная борьба, когда я должен все начать заново, ты не вправе меня бросить! Раньше ты всегда меня выручала, всегда поддерживала…

Е в а. Тебе действительно нужна моя помощь?

Т а м а ш. Да, только с тобой я сумею пережить это трудное для меня время.

Е в а (не желая его обидеть). Мне всегда нравилась твоя прямолинейность. Ты во всем старался найти главное для себя и без лишних хлопот взять то, что тебе было нужно, а то, что казалось лишним, мешающим жить, — ловко отстранить от себя.

Т а м а ш. Иронизируешь?

Е в а. Как ты глух! Именно за это я тебя и любила. Я не стыжусь в этом признаться… Целых пять лет я любила тебя… Ты пробуждал в моей душе надежды, сулил счастье…

Т а м а ш. Сулил?

Е в а. Когда мы впервые с тобой встретились в библиотеке, меня увлекала твоя мальчишеская бесшабашность, наивность житейской философии: можно, мол, жить припеваючи, стоит только замкнуться в узком кругу своих интересов… Когда же ты увел меня, больную, из общежития, твоя смелость, твоя дерзость пленили меня. Ты казался мне героем, и я таяла от любви. И когда бросила университет, — свято верила — это нужно для того, чтобы ты добился какой-то высокой, благородной цели…

Т а м а ш. Наше обоюдное счастье — вот какая цель вдохновляла меня, разве ты не понимала?

Е в а. Счастья не получилось, Тамаш. Мы потерпели неудачу. Разве то, к чему мы с тобой пришли, счастливый исход? Скажи откровенно: чего ты достиг? Лично я — ничего. Мы исковеркали друг другу жизнь — вот, пожалуй, и все, в чем мы преуспели.

Т а м а ш. Перестань ворошить прошлое. Нельзя же портить все до конца.

Е в а. Когда я пришла, ты еще говорил иначе.

Т а м а ш. Я и тогда предлагал — давай начнем новую жизнь. Но тут случилось непредвиденное… Меня вышибли из седла… Мне необходимо теперь чувствовать тебя рядом.

Е в а. Чем я могу помочь?

Т а м а ш. Всем. Тем, что ты есть, тем, что и дальше будешь жить вот здесь, рядом со мной, ходить здесь, дышать со мной одним воздухом, тем, что я смогу тебя слушать, смотреть на мир твоими глазами и учиться понимать его. (И сам начинает верить в то, что говорит, поскольку сейчас очень нуждается в ее поддержке; позирует, стараясь произвести на нее впечатление.)

Е в а. Неужели для тебя это действительно такое потрясение?

Т а м а ш. Я смертельно напуган. Я боюсь остаться один.

Е в а (недоверчиво). И ты в самом деле просишь моей поддержки? За все пять лет ты никогда не признавался, что чего-то боишься.

Т а м а ш. Я доведен до отчаяния, того и гляди, начну спотыкаться на ровном месте, и ты должна поддерживать меня.

Е в а (все больше проникаясь к нему жалостью). Ну и что получится? Возможно, неделю, месяц, год все у нас пойдет хорошо, а потом? Что будет потом?

Т а м а ш. Мы воспрянем духом, крепко встанем на ноги.

Е в а. Ты-то на ноги встанешь, а я? Я снова окажусь у разбитого корыта. (Очень серьезно.) Если б я могла надеяться на что-то новое в наших отношениях, я бы сказала «да», но я в этом не уверена, Тамаш. И я, наконец, должна что-то получить от нашего брака. И это не эгоизм, а желание обрести в семье элементарное равноправие. Я не могу допустить, чтобы ущемляли мое человеческое достоинство.

Т а м а ш. Чего же ты хочешь?

Е в а. Многого.

Т а м а ш (торопливо). Я готов на все. Что ты имеешь в виду?

Е в а. Ты не забыл, что я хотела стать врачом? Так вот, я собираюсь продолжать занятия в Мединституте.

Т а м а ш (несколько растерян). Сейчас?

Е в а. Да, и не откладывая. И так мы это делали из года в год… То тебе надо было закончить институт, то нужно было копить деньги, сперва на квартиру, потом на машину, затем… бог весть на что… Мой заработок всегда для чего-то был необходим. Теперь придется это изменить.

Т а м а ш. Именно теперь? При таком тяжелом для нас стечении обстоятельств? Ведь я, возможно, на долгое время выйду из строя, окажусь не у дел…

Е в а. Если ты согласен с моими планами — никакие трудности нас не испугают. Начнем все сначала… Продадим машину, коллекцию твоих марок, а если понадобится, и нашу кооперативную квартиру.

Т а м а ш (вспылив). Неужели ты не понимаешь, что этого нельзя допустить? Мы обносимся, опустимся. Пойми, кто, очутившись в трудном положении, безропотно покоряется судьбе, тот человек пропащий.

Е в а. Я тоже не хочу стать безликим человеком и смириться с невыносимым положением, которое досталось мне в удел в нашем браке.

Т а м а ш. Ты играешь словами.

Е в а. Так ответь — тебе нужен мой заработок или я?

Т а м а ш. Зачем ты меня обижаешь?

Е в а. Если ты считаешь, что тебе нужна я… если, как ты выразился, я одним своим присутствием буду тебе полезной… я не могу допустить, чтобы ты жил по-прежнему, я не позволю тебе уйти в свою скорлупу, укрыться за каким-нибудь неприметным письменным столом… Иного выхода я не вижу, и жизнь свою с тобой я представляю только так: ты изменишь, пересмотришь свое отношение к людям. Если же этого не произойдет, значит, ты не изменишь своего отношения и ко мне.

Т а м а ш. Короче говоря, с чего, по-твоему, я должен начать?

Е в а. Пойти к Понграцу.

Т а м а ш (насмешливо). И снова выслушивать его нудные нотации, дескать, вот ты, безжалостный эгоист, равнодушный человек, черствый сухарь и т. д.?

Е в а. Все, что ты ему скажешь, ты решишь сам. Ты должен остаться в тресте. Конечно, рано или поздно тебя примут куда-нибудь на работу даже с взысканием, занесенным в трудовую книжку. Но я считаю, что ты должен остаться на прежнем месте, где работал до сих пор, даже если понизят в должности. Я на этом настаиваю, таково мое условие.

Т а м а ш. К чему все это?

Звонок.

Е в а. Это, должно быть, Андреа, пойду открою дверь. (Выходит, затем возвращается с Андреа.) Да, это в самом деле она.

А н д р е а (с тех пор как мы видели ее, прежняя застенчивость уступила место чувству собственного достоинства. Непринужденно приветствует Тамаша). Добрый день!

Т а м а ш. Добрый день, милая Андреа. (Пододвигает ей стул.) Садитесь, пожалуйста.

А н д р е а. Благодарю… (С иронией.) Но нынче я пришла к Еве.

Т а м а ш. Знаю… Сегодня вы не ко мне, а к Еве. И все-таки присядьте.

Е в а (Андреа). Садись, раз уж ему так хочется.

Андреа садится.

Т а м а ш (очень тихо). Милая Андреа, я задержал вас на минутку, чтоб попросить у вас прощения.

А н д р е а (в хорошем настроении). У меня? За что?

Т а м а ш. Когда вы в прошлый раз сюда приходили, я был с вами довольно сух и неприветлив.

А н д р е а. Ну, раз уж на то пошло — вы тогда разговаривали со мной далеко не лучшим образом.

Т а м а ш. Вы тогда на меня обиделись?

А н д р е а. Какое это имеет теперь значение?

Т а м а ш. Вы можете мне ответить правду, если я спрошу — вы человек с верой?

А н д р е а. Как это понять?

Т а м а ш. А вот так — вы способны верить во что-нибудь?

А н д р е а. Без веры нельзя жить… Кстати, что вы имеете в виду? Веру в религиозные догмы?

Т а м а ш. Нет, не религию.

А н д р е а. Понимаю. Я и сама далека от этих мыслей.

Е в а (Тамашу). Чего ты от нее хочешь?

Т а м а ш. Хочу узнать, действительно ли она верила в свое призвание стать археологом? Хочу разрешить наш давнишний спор.

А н д р е а. Вы уже просили у меня прощения, и я считаю вопрос исчерпанным. Я действительно поверила в свое призвание.

Т а м а ш. А как вы обрели эту веру?

А н д р е а. Ответ требуется для уточнения моей характеристики или вы интересуетесь из любопытства?

Т а м а ш. Только из любопытства.

А н д р е а. В таком случае открою вам тайну… В одной книге по истории искусства я увидела ушебти. Они меня очаровали.

Т а м а ш. Какая вы образованная, Андреа. Просветите меня, что такое ушебти, я не знаю.

А н д р е а. Я тоже не знала, пока не прочла пояснение к иллюстрации… А поскольку эта книга была на немецком языке, я с трудом справилась с текстом, но в конце концов все же разобрала его… Как выяснилось, древние египтяне при погребении знатных покойников клали рядом с умершими маленькие статуэтки из дерева, камня или фаянса размером в двадцать — двадцать пять сантиметров… Вот эти погребальные статуэтки и называются «ушебти». По верованиям древних египтян, когда властитель загробного мира, он же судья душ умерших. Озирис, повелевал умершим знатным особам обрабатывать свои наделы в загробном царстве, эти самые ушебти должны были являться вместо них и выполнять все работы…

Е в а. Об этом ты даже мне не рассказывала.

Т а м а ш. И эта наивность древних египтян привлекла вас к археологии?

А н д р е а. Посудите сами, до чего дерзкий и хищный замысел. Это меня заинтриговало, и мне захотелось узнать, каким же был мир в древние времена.

Т а м а ш. Я удовлетворен ответом и больше вас не задерживаю.

Е в а. Пойдем, Андреа, я хочу тебя кое о чем попросить…

Обе направляются в комнату Евы.

Т а м а ш. Ева! Неужели ты все-таки решила уйти?

Е в а. Если ты хочешь, чтоб я осталась… впрочем, ты знаешь, с чего тебе надо начать. Звони Понграцу!

Т а м а ш (беспомощно). Но ведь…

Е в а. Звони без промедления, пока я здесь. (Уходит вслед за Андреа.)

Тамаш остается один. Прихрамывая, подходит к письменному столу, садится и, уставившись на телефонный аппарат, берет трубку, затем кладет ее. Запрокинув голову, устремляет взор в потолок. Нечаянно смахивает что-то со стола, протягивает руку, чтобы поднять, — оказывается, это ключ от машины. Подняв его, бросает на стол. Снова садится к телефону, но не поднимает трубку, а только держит на ней руку. Входит  Е в а.

Е в а. Звонил?

Т а м а ш (не сразу). Нет.

Е в а. Не мог дозвониться?

Т а м а ш. Я и не пытался.

Входит  А н д р е а, держа в руке фотографию.

А н д р е а. Это фото вашего выпуска. Вот это ты?

Е в а (грустно). Да, это я. (Берет фотографию.) Андреа, иди сейчас в кафе «Пикколо», которое на углу, и подожди меня. Я через несколько минут приду.

А н д р е а (с изумлением). Но ты же сказала…

Е в а (прерывая). Теперь это уже не имеет значения… Пожалуйста, иди и жди меня в кафе. Иди, иди. (Провожает Андреа и тут же возвращается.) Я так и знала, что ты пойдешь на попятный.

Т а м а ш. Зачем ты ее выпроводила? Ты с ней обошлась довольно бесцеремонно.

Е в а. Потому что хочу поговорить с тобой наедине. (Сурово и категорично.) Когда ты намерен позвонить Понграцу?

Т а м а ш. Разве в этом есть такая сверхсрочная необходимость? Успеется… (Притворяется невозмутимым, надеясь выдержкой урезонить ее.) Мне не хочется поступать опрометчиво, к чему пороть горячку?

Е в а. Короче говоря, ты не хочешь с ним говорить.

Т а м а ш. Твоя подружка пришла в тот момент, когда я тебя спрашивал, ради чего я должен говорить с Понграцем? Чтоб меня снова унизили, снова привлекли к дисциплинарной ответственности? А потом то и дело давали мне почувствовать, что они, дескать, умеют прощать? Ты этого хочешь? Вряд ли. Так зачем же в таком случае мне туда возвращаться?

Е в а. Потому что там тебя хорошо, так же как и я, раскусили. И тебе бы пришлось здорово перестроиться…

Т а м а ш. Иначе говоря, перестать быть самим собой.

Е в а. И это невозможно?

Т а м а ш. Возможно, но мучительно. (Берется за больную ногу.) Это все равно что ходить на руках… Но ведь так не лечат… Ты требуешь от меня невозможного… Ну посуди сама, что ждет меня при Понграце и ему подобных? Я возьмусь за порученную мне работу, выполню ее, но не больше. Надрываться за других — дураков нет. Они перевелись. Последним был великан Атлант из древнегреческой мифологии, согласившийся поддерживать небесный свод, просто так, в порядке любезности. Но я не хочу уподобляться ему и становиться дуралеем. Я знаю, мои плечи выдержат многое, но если уж вы взвалили бремя на них, то будьте любезны не наваливать еще больше и не требовать какого-то там рвения, горения и т. п. … Я давно понял — когда ведешь машину, надо смотреть только вперед. Кто поглядывает по сторонам или, не дай бог, оглядывается назад, тому недолго и в канаву угодить… (Запнувшись.) Да-да, в канаву… (Замолкает в замешательстве.)

Е в а (спокойно). Ну-ну, продолжай, я тебя слушаю.

Т а м а ш (радуется, что может переменить тему разговора, не подозревая, что, по существу, развивает прежнюю). Несколько минут назад я вспомнил нашу встречу с тобой в библиотеке, в коридоре с каталогами… Мы живем в обстановке ожесточенных конфликтов, рассуждал я тогда. Масштабы мира все расширяются, а непримиримые противоречия между отдельной личностью и необъятным миром продолжают углубляться. Всю сложность современного мира во всем его многообразии человек уже не в состоянии охватить умом. Остается один-единственный выход — замкнуться в узком кругу своих интересов. (Берет Еву за руку.) Вот как отныне я хочу с тобой жить. Я готов отдать миру дань и нести бремя, которое возлагает на меня общество, но все остальное меня мало беспокоит, и мне ни до чего, ни до кого нет никакого дела. (Пытается ее обнять.) Мне нужна только ты. (Горячо.) Понимаешь? Только ты одна!

Е в а (отстраняется от него). Я? Ошибаешься. Тебя заботит только твоя собственная персона. Теперь-то я раскрою секрет. Я пришла, чтобы еще раз убедиться — сможешь ли ты жить не только для себя, сможешь ли думать о других и жить жизнью других людей. Нет. Теперь я вижу — нет. Ты на это не способен. Тебе нет дела до других, нет дела до всего окружающего мира. Нет!

Т а м а ш. Ты меня не поняла. Я хочу жить с тобой. Только с тобой, потому что в тебе есть то, чего не хватает мне. Без тебя я погибну, пойду ко дну…

Е в а. Можешь не продолжать… Бесполезно! Мне сейчас надо бы испытывать чувство облегчения и даже счастья, что я наконец избавилась от тяжких пут привязанности, любви к тебе, но этого не произошло. Я измучена, и на душе у меня тяжело, видно, увы, снова потерпела неудачу.

Т а м а ш. Потому что не только я тебя люблю, но и ты, ты меня любишь.

Е в а. Нет, теперь уже не люблю. Наша любовь, тлевшая под пеплом мелких житейских радостей, давно угасла.

Т а м а ш. Ева, раз уж ты так настаиваешь… я продам машину… Даже с Понграцем поговорю. Так и быть, обещаю тебе! Начнем все сначала, с нуля.

Е в а. С тобой мне уже ничего не хочется. Ты не способен стать другим, ты никогда не изменишься. Ты всегда будешь стремиться низвести меня до жалкой роли пешки — ушебти. Ты не преминешь позаботиться, чтобы при погребении твоих останков не забыли положить рядом с тобой безответных ушебти. (Уходит.)

Т а м а ш (кричит вслед). Ева!.. Ева!..

Е в а, даже не обернувшись, уходит.

Тамаш растерянно стоит посреди комнаты. Свет вокруг него постепенно гаснет.

З а н а в е с.

Миклош Дярфаш

ЛАЗЕЙКА{163}

Комедия в двух частях

Авторизованный перевод Г. Лейбутина.

Действующие лица

О р б о к.

О р б о к н е.

Д ю л а.

К а р о л а.

Т е т я  Т о н и.

М а р и.

Действие происходит в наши дни в Будапеште.

Место действия и действующие лица

Задняя стена дома — частично каменного, частично деревянного, наполовину старого, наполовину обновленного, местами ярко покрашенного, местами серого. На первом этаже справа закрытые решетчатыми ставнями окна, посередине — вход на террасу. На втором этаже, над террасой — балкон. Рядом с балконом — также окно со ставнями. На крыше выделяются пятна новой ярко-красной черепицы.

На террасе — плетеная мебель, различный садовый инвентарь, лейки, на полу — стремянка. На подоконнике — цветы. Справа от террасы — сарайчик, где размещается мастерская хозяина дома. В глубине — изгородь, ворота, улица, дома.

О р б о к — чуть старше пятидесяти лет, сильный, с мужественным лицом.

О р б о к н е — его жена. Ей сорок два года; это красивая женщина, которая и без косметики выглядит молодой.

Д ю л а — их сын, двадцати одного года, модный, хотя одет во все обычное.

К а р о л а — двадцати двух лет, грациозная, говорит с милым провинциальным акцентом.

Т е т я  Т о н и — стройная, с белоснежной, ухоженной кожей женщина, хотя ей уже семьдесят.

М а р и — двадцати лет, буфетчица, у нее «несовременное» лицо, но это вполне компенсируется модной прической.

Часть первая

1. УВЕРТЮРА

Ранее летнее утро. Звучит бодрящая музыка. Из глубины сцены, на улице, появляется  Д ю л а. Подойдя к воротам, он достает ключ, осторожно отпирает калитку; войдя, запирает ее, бесшумно поднимается на террасу. Крадучись, подходит к окну на первом этаже, распахивает ставни и хочет влезть в комнату.

Т е т я  Т о н и (появляясь на балконе). Дюла…

Д ю л а (шепотом). Целую ручку, тетя Тони. Так рано, а вы уже на ногах?

Т е т я  Т о н и. Как же рано? Без пяти шесть!

Д ю л а. Значит, мне и поспать не придется. К восьми на работу. Потрясное на вас платье, тетя Тони.

Т е т я  Т о н и. Нравится?

Д ю л а. Эпохальное!

Т е т я  Т о н и. Вчера купила.

Д ю л а. Прибыли пенсии?

Т е т я  Т о н и. Прибыли.

Д ю л а. Из Канады?

Т е т я  Т о н и. И оттуда тоже.

Д ю л а. А французы на этот раз не опоздали?

Т е т я  Т о н и. На этот раз не опоздали.

Д ю л а. Спасибо, тетя Тони.

Т е т я  Т о н и. За что же, Дюла?

Д ю л а. За то, что вы никогда не браните меня.

Т е т я  Т о н и. Не имею права: я же не член вашей семьи.

Д ю л а. По праву старости. Отца моего, например, годы сделали вечно рыкающим львом. (Вздыхает.) Наверно, и я, как состарюсь, буду на всех рычать.

Т е т я  Т о н и. Возможно, и я когда-нибудь стану такой, но пока еще я не чувствую себя старой.

Д ю л а. Неужели?

Т е т я  Т о н и. Человек стар, когда ему в голову начинают приходить мудрые мысли. Я, слава богу, пока еще не могу на это пожаловаться.

Д ю л а. Ну что вы, тетя Тони? Вы, наверное, всегда были очень умной женщиной. Не зря же вы столько пенсий получаете из нескольких стран сразу. Я вот часто думаю: и откуда у вас столько пенсий? Я даже как-то у мамы спросил, но она лишь отругала меня: не твоего, говорит, ума дело.

Т е т я  Т о н и. Когда-нибудь, Дюла, я расскажу тебе. А сейчас, извини, я тороплюсь. На массаж. У меня очередь на семь часов.

Д ю л а. Неужели вы так и не побраните меня? Ну хотя бы самую малость?! Человек заявляется домой к утру. Взяли бы и пристыдили его.

Т е т я  Т о н и. Ну вот еще! Живи себе на здоровье хоть сто лет, не зная забот.

Д ю л а. Вы, тетя Тони, добрая, отзывчивая. Будто кукушечка.

Т е т я  Т о н и. Кукушечка?

Д ю л а. Ну да. А что? Ты ей: ку-ку. И она тебе в ответ: ку-ку. Красивая птичка. Никогда никого не обидит. Всем долгой жизни желает! Целую ручку, тетя Тони. (Залезает в окно и закрывает за собой ставни.)

Т е т я  Т о н и (обиженно). Кукушечка!.. Кукушечка! Ку-ку! (Чуть не плачет.)

О р б о к н е  со скатертью, салфетками выходит из дома; подойдя к плетеному столу, смотрит наверх.

О р б о к н е. Доброе утро, тетя Тони. Что вы там делаете в такую рань?

Т е т я  Т о н и. Да вот порхаю тут. Ищу поудобнее местечко. Сейчас куковать начну. Сколько вам раз кукукнуть?

О р б о к н е. Не понимаю, тетя Тони, о чем вы?

Т е т я  Т о н и. Говорю, что куковать собираюсь! Ваш сыночек Дюла в кукушки меня произвел.

О р б о к н е. Ужасный мальчишка! Разумеется, он опять заявился поутру? И что мне с ним делать? Грубит всем подряд, вот и вас теперь обидел.

Т е т я  Т о н и. Пустяки, Орбокне. Он же не знал, что это меня обидит. А я, между прочим, и есть кукушка: не сею, не пашу, но зернышки собираю. С миру по зернышку, набирается пенсия. Одна, другая, четвертая. (Уходит в дом.)

О р б о к н е (накрывает на стол, временами посматривая на окно комнаты сына). Ох-хо-хо…

О р б о к  на подносе выносит на террасу бутылку молока, хлеб, масло, чашки и тарелки.

О р б о к. Мы, кажется, немного опаздываем?

О р б о к н е. Нет. Еще только четверть седьмого. У нас еще уйма времени.

О р б о к. Да, но я еще должен успеть задать своему сыночку взбучку. Опять пришел только к утру.

О р б о к н е. Правильно, Пишта. Поговори с ним. За десять минут успеешь. У тебя ведь в этом такая большая практика.

О р б о к. Что ты хочешь этим сказать?

О р б о к н е. Ничего особенного.

О р б о к (ставит поднос на стол). Мне кажется, ты начинаешь усваивать дурные манеры Дюлы. (Идет обратно в дом, в дверях останавливается.) Беда наша в том, что мы подраспустили нашу молодежь. Знаешь, кто это сказал?

О р б о к н е (робко). Кто?

О р б о к. Товарищ Бодони. Вчера. Когда я вез его на совещание к министру.

О р б о к н е. А… в связи с чем он так сказал?

О р б о к. Скоро узнаешь, милая Эржи. Приготовься к самому худшему. (Уходит в дом.)

Орбокне испуганно смотрит ему вслед, вздыхая, накрывает на стол.

Т е т я  Т о н и (идет с противоположной стороны дома; как бы продолжая прерванный разговор). Потому что лишь немногие умеют хранить секреты. К счастью, вы относитесь к числу этих немногих, Орбокне. (У террасы останавливается.) Ведь если б ваш муж узнал, что я в жизни действительно оказалась кукушкой, он, может быть, даже запретил бы вам знаться со мной.

О р б о к н е. Вы преувеличиваете, тетя Тони.

Т е т я  Т о н и. Да что уж там. Меня даже родственники мои осуждали. Хорошо, что я ни капельки не завишу от них.

О р б о к н е. Да, получать сразу четыре пенсии — это великое дело.

Т е т я  Т о н и. Не четыре, а пять! Считайте, Орбокне, четыре от частных лиц и одну от государства. Словом, если бы ваш столь строгий муж узнал… Ладно, хватит об этом, да и мне пора мчаться на массаж. Всего хорошего! (Уходит легкой, изящной походкой.)

Орбокне, накрыв на стол, стучит в ставню Дюлиного окна. Д ю л а  распахивает ставни. Он весел и свеж.

Д ю л а. Целую ручку, мама. Доброе утро.

О р б о к н е. Между прочим, я слышала, когда ты пришел.

Д ю л а. А папа?

О р б о к н е. И папа тоже.

Д ю л а. Значит, он опять будет снимать с меня стружку.

О р б о к н е. Конечно.

Д ю л а (вылезает через окно, целует мать). Сейчас начнется: нравственность, этические нормы, моральный облик молодого человека — все козыри на стол выложит.

О р б о к н е. Почему ты так неуважительно говоришь об отце? Ты уже не мальчик, Дюла. Такой большой балбес, а достоинства ни на грош. Ведь ты же дипломированный техник — почти что инженер.

Д ю л а. Мама, я ведь очень скромный человек и напрочь лишен чувства гордости.

О р б о к н е. При чем тут гордость, речь идет об элементарном личном достоинстве. Отец твой двадцать пять лет проработал шофером такси. Но был человеком с достоинством, и видишь, чего он достиг. Возит самого товарища Бодони, большого начальника! Тебе есть с кого брать пример.

Со стороны двора входит  О р б о к.

О р б о к (величественно, строго). Доброе угро! Говорят, ты опять не ночевал дома? Сядем-ка за стол. (Садится.)

Орбокне и Дюла следуют его примеру.

Приятного аппетита.

О р б о к н е. Спасибо.

Д ю л а (намазывая масло на булку, беспечным тоном). А я достал умопомрачительный крем для бритья. Сделать и для тебя один тюбик, отец?

О р б о к. Не надо.

Д ю л а. А жаль. Потому что, попробуй ты его один разок…

О р б о к (наливает себе молока, прерывает сына). Лучше я расскажу вам историю об одной буфетчице из нашего министерства. Вот уж действительно захватывающая дух история. С виду сия буфетчица кажется вполне порядочной девушкой, нормального поведения. И тем не менее все знают ее как потаскуху. Подай-ка мне соль.

О р б о к н е (замирает с чашкой в руке). Пишта! Что с тобой? Ты никогда раньше так не выражался.

О р б о к. Подожди, ты же не знаешь, почему я все это рассказываю. (Сыну.) Ты, разумеется, тоже не знаешь?

Д ю л а (сдерживает волнение). Нет, не знаю.

О р б о к (выпивает молоко, ставит чашку). Девицу еще весной хотели уволить с работы, но ей как-то удалось пробиться к самому товарищу Бодони и упросить, чтоб ее оставили. (После небольшой паузы.) Надо сказать, что в семье, где выросла эта девица, не все было ладно. Поэтому товарищ Бодони приказал оставить ее На месте. Разумеется, он взял с нее слово, что она прекратит вести скандальный образ жизни. (Начинает намазывать маслом булку.)

О р б о к н е. Ну и?..

О р б о к. Ну и прекратила.

О р б о к н е. Слава богу!

О р б о к. А ты-то чему радуешься?

Д ю л а (стараясь говорить беспечным тоном). А чего бы маме не радоваться? Маме тоже приятно услышать, что у кого-то изменилась к лучшему жизнь.

О р б о к н е. И товарищу Бодони…

О р б о к (жене). И товарищу Бодони тоже. Но вчера он вызывает к себе эту пташку, и тут выясняется, что эта фея буфетной стойки ведет себя пристойно потому, что ей удалось наконец заарканить постоянного хахаля.

О р б о к н е. Боже мой, Пишта, что за слова! И вообще: почему ты говоришь об этом так грубо? Я, например, с уважением отнеслась бы к мужчине, которому удалось вернуть девушку на правильный путь.

Д ю л а. Я тоже.

О р б о к н е (мужу). Вот видишь, даже Дюси так думает. Молодец, Дюси.

Д ю л а. Развиваюсь, мама.

О р б о к. Не знаю, будешь ли ты продолжать так восторгаться этим мужчиной, когда узнаешь, что тип, о котором ты говоришь с таким почтением, не кто иной, как твой сын! Наберется там еще немножко кофе?

О р б о к н е (почти утратившая дар речи). Дюси… это… правда?

Д ю л а. Мы любим друг друга, мама.

О р б о к (холодно). То же сказала эта дива товарищу Бодони.

Д ю л а (сохраняя присутствие духа). Ну конечно.

О р б о к н е. А что сказал товарищ Бодони девушке, когда узнал, что именно с нашим сыном… Не знаю даже, как выразиться…

О р б о к. Вчера вечером, когда я отвозил его домой, он ничего об этом не говорил. Товарищ Бодони лишь сформулировал тезис: «Беда наша в том, что воспитанию молодежи мы уделяем слишком мало внимания». Этот тезис и помог мне понять, как я должен поступить.

О р б о к н е. Как же?

О р б о к (встает из-за стола и, видимо, стараясь быть похожим на товарища Бодони, говорит солидно, чеканным голосом). Прежде всего вам следует знать, что в нашем обществе нет безнадежно потерянных людей. Все имеют равное право и одинаковые возможности расти и совершенствоваться.

Д ю л а (с радостью). Спасибо, папа.

О р б о к. Я говорю не о тебе, а об этой буфетчице.

Д ю л а. Я тоже думаю о Мари, папа.

О р б о к. Возможно. Но ты думаешь о ней в другой плоскости.

Д ю л а. Надеюсь, папа.

О р б о к. Оставь при себе свои потрясные реплики. Одним словом, эта буфетчица может прекратить свой безнравственный образ жизни, оставаться на своей работе, помогать своей больной, одинокой матери — наше общество предоставляет для этого все условия. Но… без тебя!

Д ю л а. Я не понимаю тебя, папа.

О р б о к. Мы никогда не понимали друг друга. Откровенно говоря, порой я надеялся, что, когда перед тобой встанет вопрос, с кого брать пример в жизни, ты все-таки подумаешь обо мне. Возможно, с моей стороны это было чрезмерной претензией, а может, самовлюбленностью. Лучше не говорить об этом. Теперь уже все равно. Сейчас никакие разговоры больше не помогут. Сейчас нужны действия. Решительные действия.

О р б о к н е. Пишта!

О р б о к. Да, Эржи, именно действия. (Сыну.) Молчать! Твои оправдания меня не интересуют. Молчишь? Ну и хорошо. Даю тебе три дня на размышления. Решай: или ты порываешь с буфетчицей, или убираешься из моего дома. Подумай хорошенько, Дюла!

Д ю л а. Можно встать?

О р б о к. Можно.

Д ю л а (спокойно). За три дня спасибо. У меня будет время поговорить с феей буфетной стойки. (После небольшой паузы.) Извините, мне надо идти. До свидания. (Быстро сбегает с террасы во двор и далее на улицу.)

О р б о к н е (смотрит на мужа; тихо, несмело). Ты был слишком строг с ним, Пишта! Твоя суровость только оттолкнет от нас Дюлу.

О р б о к. О какой суровости ты говоришь?

О р б о к н е. Ты и со мною суров и груб… Появляешься в доме, будто следователь в связи с каким-нибудь преступлением.

О р б о к. Не понимаю.

О р б о к н е. Стоит мне нечаянно пересолить суп, как ты уже считаешь, что я нарушила социалистическую законность.

О р б о к. Как-то странно ты сегодня выражаешься.

О р б о к н е. Надо же когда-то высказать тебе все.

О р б о к. Говори яснее. Какие у тебя ко мне претензии? Скажи мне о моих недостатках прямо и откровенно. Я не против деловой критики! Пожалуйста!

О р б о к н е. Да, ты хочешь людям добра, постоянно заботишься о благе семьи, постоянно…

О р б о к. Что ж ты перечисляешь мои достоинства. Ты о недостатках хотела говорить… Вот и говори о моих недостатках.

О р б о к н е. А это и есть твои недостатки. Да пойми ты: нельзя жить под постоянным контролем, когда каждый мой шаг тотчас оценивают по пятибалльной системе. Я уже давно перестала чувствовать себя просто твоей женой, я воплощенная идея, которой всегда нужно пребывать только на высочайшем морально-этическом уровне.

О р б о к. Значит, мне нужно было похвалить наше дитятко за то, что он спутался с этой…

О р б о к н е. Нет, но ты должен был поговорить с ним как-то иначе. К чему были эти угрозы, что ты выгонишь его из дому?

О р б о к. Так что же я, по-твоему, должен был сделать?

О р б о к н е. Не знаю. Я тоже больше уже не понимаю молодежь. Видно, мы оба стали стары для этого.

О р б о к. Глупости ты говоришь. Если бы подобное случилось в семье товарища Бодони (на мгновение пугается: как он вообще мог подумать такое), он в тот же миг выгнал бы своего сына из дому.

О р б о к н е. Тогда и товарищ Бодони ошибается.

О р б о к. Товарищ Бодони ошибается?

О р б о к н е (решительно). Да, ошибается твой товарищ Бодони.

О р б о к. Ну так вот, этот вопрос я больше обсуждать не желаю. И вообще мне пора в гараж. (Выходит, затем возвращается.) Что же касается товарища Бодони, то запомни, дорогая: он еще никогда не ошибался. До свидания. (Поспешно уходит в дом и через несколько секунд появляется с портфелем под мышкой у другого конца дома; открывает калитку и выходит на улицу.)

О р б о к н е  встает со стула, некоторое время смотрит мужу вслед, затем, заплакав, быстро уходит в дом.

2. ПРИБЫТИЕ ПРИМАДОННЫ

Освещение не меняется, время действия — около девяти часов утра.

О р б о к н е (выходит из дому, записывая на листке бумаги, что ей надо купить). Бутылку масла, три килограмма муки, пачку соли…

С левой стороны к дому подходит  К а р о л а  с большой дорожной сумкой. Она осматривается по сторонам, смотрит на табличку с номером дома и, убедившись, что перед ней нужный ей дом, нажимает кнопку звонка, Орбокне перестает писать, поворачивается, вытирает платком слезы. Карола звонит еще раз.

О р б о к н е (сходя с террасы). Вам кого, девушка?

К а р о л а. Извините, пожалуйста. Здесь живет Антония Кралашовская?

О р б о к н е. Тетя Тони?

К а р о л а. Да, тетя Тони.

О р б о к н е. Живет она здесь, но сейчас ее нет дома.

К а р о л а. Ой-ой!

О р б о к н е (подходя поближе к калитке). А вы к ней по какому делу?

К а р о л а. Я родственница тети Тони. Из Сомбатхея{164}. Меня зовут Карола Иштванец. Неудачная фамилия, не правда ли? Лучше бы уж называли Иштваница. А то какой же из меня Иштванец?

О р б о к н е. О, это ничего не значит.

К а р о л а. У вас очень хороший характер.

О р б о к н е. Говорят, что да.

К а р о л а. Но имя — это не все. «Оно — не рука, не нога, не плечо, не лицо, не какая-нибудь другая важная часть человека». Что-то в этом роде в «Ромео и Джульетте» говорят. Вы любите классиков?

О р б о к н е (удивляясь). Да… Да вы заходите! Пожалуйста, заходите. (Открывает калитку.) И подождите, пока возвратится тетя Тони.

К а р о л а. Спасибо. (Входит. Останавливается на лестнице.)

О р б о к н е. Тетя Тони живет наверху, на втором этаже, вон ее балкон. (Протягивает руку.) А вас, я уже знаю, зовут Карола! Вы прямо с вокзала? Проходите, садитесь. Вы же наверняка устали.

К а р о л а. Да. А мне так хотелось бы недельку пожить у тети Тони. (Порывисто.) Знаете, я ведь собираюсь посмотреть все-все музеи Будапешта, все картинные галереи, раскопки в Аквинкуме{165}, Ботанический сад… (Приходя в себя.) Как вы думаете, она разрешит мне у нее остановиться?

О р б о к н е. Наверняка. Она же, бедняжка, такая одинокая. И постоянно обижается на родственников, что они ее не навещают.

К а р о л а. В последний раз тетя видела меня, когда мне было три года. Мои родители, разумеется, не знают, что я имею намерение остановиться у тети Тони.

О р б о к н е (удивленно). Не знают?

К а р о л а. К счастью. Иначе они бы меня убили за это!

О р б о к н е. Но почему же?

К а р о л а. Простите, а вы хорошо знаете тетю Тони? Очень хорошо?

О р б о к н е. Да.

К а р о л а. Тогда вам, вероятно, известно, что в молодости тетя Тони была эдакой… ну, что ли, дамой с камелиями{166}, если уж опираться на классиков.

О р б о к н е. Известно.

К а р о л а. А правда, что от своих бывших поклонников она и по сей день получает денежную помощь?

О р б о к н е. Мы ее между собой называем «пенсией».

К а р о л а. Вы осуждаете ее?

О р б о к н е. Нет. Я очень люблю тетю Тони, и мне ее искренне жаль.

К а р о л а. Мне тоже. А не могли бы вы сказать, что это за люди, с таким усердием оказывающие ей коллективную помощь?

О р б о к н е. Я их не знаю. Поговорите с ней. Может, она вам сама расскажет. (Пауза.) Вы учитесь или работаете?

К а р о л а. Училась. Теперь буду работать.

О р б о к н е. Где, если не секрет?

К а р о л а. С осени начну преподавать в сельской школе. Буду учить и воспитывать детей.

О р б о к н е. Воспитывать детей — какое прекрасное призвание! Я иногда очень жалею, что мой сын не стал педагогом.

К а р о л а. А что, у него есть к этому склонность?

О р б о к н е (в замешательстве). В какой-то мере. Но он — техник по ремонту телевизоров.

К а р о л а. Вы правы, воспитание детей — призвание прекрасное. Только работа педагогическая очень трудная. Быть педагогом почти так же трудно, как быть родителем.

О р б о к н е. По-вашему, быть родителем трудно?

К а р о л а. Труднее всего на свете. Во всяком случае, при нынешних устаревших методах воспитания детей.

О р б о к н е. Вы считаете, что нынешние методы воспитания устарели?

К а р о л а. Да, конечно! А разве вы сами не замечали, как быстро стареют люди, едва у них рождаются дети? Воспитание детей губит самих родителей. Их губят именно огромные усилия, которые они прилагают, чтобы привить детям свои устаревшие взгляды на мораль, на отношения между людьми. А некоторые родители вообще норовят превратить своих детей в таких же точно старичков, как они сами, вместо того чтобы самим помолодеть до их возраста.

О р б о к н е (с удивлением смотрит на девушку, затем начинает смеяться). Ты мне начинаешь нравиться. Можно, я буду говорить тебе «ты»?

К а р о л а. Конечно. Ну, здравствуй.

О р б о к н е. Вы… Как? Ты тоже хочешь говорить мне «ты»?

К а р о л а. Нет, если это вас обижает, я, разумеется, могу называть вас тетей.

О р б о к н е. О, зачем же! Давай уж на равных. Будем говорить друг другу «ты». Эржи. (С облегчением.) Моя девичья фамилия звучит, пожалуй, даже еще хуже, чем твоя. Туртельтаубе. Эржибет Туртельтаубе. Имя венгерское. Фамилия немецкая. Туртельтаубе — по-нашему «горлица», «голубка». В школе меня так и звали Голубкой. (Удивленно.) Знаешь, Карола, сейчас мне вдруг показалось, что я снова стою в дверях своей школы и должна бежать на урок, вверх по лестнице. (Смотрит в сторону ворот.)

В этот момент сзади, у ворот, появляется  т е т я  Т о н и.

А вот и тетя Тони!

Тетя Тони открывает калитку и входит.

К вам гостья, тетя Тони.

Т е т я  Т о н и. Ко мне?

О р б о к н е. Да, вот эта девушка. Зовут ее Карола Иштванец, она только что приехала из Сомбатхея и хотела бы недельку пожить у вас.

Т е т я  Т о н и (останавливается перед девушкой, рассматривает ее; и с чувством собственного достоинства). Погоди, погоди. Так ведь ты, милая, дочь железнодорожника Петера Иштванец?

К а р о л а. Да.

Т е т я  Т о н и. А родители твои знают, что ты поехала ко мне?

К а р о л а. Нет.

Т е т я  Т о н и. А если б знали, всыпали б тебе?

К а р о л а. Как пить дать!

Т е т я  Т о н и. Тогда можешь оставаться. И даже поцеловать меня.

К а р о л а. С удовольствием.

Т е т я  Т о н и. Последний раз я видела тебя, когда тебе было три года. Интересно, такой ты меня и представляла?

К а р о л а. Куда более старой. А вам, тетя Тони, и пятидесяти не дашь.

Т е т я  Т о н и. Можешь давать и больше. Я не люблю, когда меня слишком молодят. Для семидесяти я вполне молода, а вот на пятьдесят не тяну — стара.

О р б о к н е. Добро пожаловать в наш дом, Карола. А я побегу в гастроном, так что не буду вам больше мешать. (Нежно, Кароле.) Сервус!

К а р о л а (нежно). Сервус, Голубка.

О р б о к н е  машет на прощание и исчезает в доме.

Т е т я  Т о н и. Вы уже на «ты» с Орбокне? И ты даже зовешь ее Голубкой?

К а р о л а. Да, мы уже подружились.

Т е т я  Т о н и. Гм! Удивительная ты девушка, Карола. Мне, например, и в голову не приходило назвать ее Голубкой.

О р б о к н е  выходит из дому с хозяйственной сумкой в руке; выйдя за калитку, запирает ее.

А как ты узнала мой адрес? Ведь я живу здесь всего три месяца.

К а р о л а. По радио. Передавали музыку по заявкам радиослушателей. Кто-то просил исполнить для Антонии Кралашовской в день ее семидесятилетия песню… И адрес сказали.

Т е т я  Т о н и. Жаль, что я не слышала. Иди-ка сюда, Карола, сядь. А кто просил исполнить для меня песню, ты не помнишь?

К а р о л а. Сказали, что один из ваших старых поклонников.

Т е т я  Т о н и. Ну, это еще мне ничего не говорит. А песню, песню ты не помнишь, которую этот поклонник заказал?

К а р о л а. Помню. Это была «Аве Мария» Шуберта.

Т е т я  Т о н и. Тогда это Адам Керекеш, директор Института естествознания.

К а р о л а. Тетя Тони… если не секрет, сколько же разных песен могли по случаю вашего дня рождения заказать?

Т е т я  Т о н и. Пять. Из всех мужчин мира только пять человек могут песней напомнить мне о нашей былой любви. Венгерскую народную песню-привет могли прислать из Швеции, застольную Дон-Жуана — из Канады, песенку «Ночью на крыше омнибуса» — из Италии, старинную французскую — из Парижа, ну, а пятую ты уже сама знаешь. Пять песен — пять мужчин. За целую жизнь.

К а р о л а. Только пять? Но, тетя Тони, тогда можно сказать, вы вели вполне нравственный образ жизни.

Т е т я  Т о н и. Не нужно преувеличивать, милая. Просто у меня было чуть меньше мужчин, чем у обычных, всеми уважаемых женщин.

К а р о л а. И все пятеро покинули вас?

Т е т я  Т о н и. К счастью, да.

К а р о л а. Значит, вы были им неверны?

Т е т я  Т о н и. Напротив, была и осталась верна навеки!

К а р о л а. Тогда почему же они покинули вас?

Т е т я  Т о н и. Что делать, девочка. Так захотелось истории. Первый из-за своих революционных взглядов в тысяча девятьсот двадцатом году эмигрировал в Швецию. За эти годы он стал шведом, академиком. Он член комиссии по Нобелевским премиям, и каждый месяц аккуратно посылает мне мою маленькую «нобелевскую премию». Второй — тот, что заказал для меня венгерскую народную песню, он был изобретателем, но в Венгрии не получил признания и в тысяча девятьсот двадцать восьмом эмигрировал в Канаду, где у него теперь свой автозавод. Третий — он был еврей — покинул страну в тысяча девятьсот тридцать восьмом году, а в настоящее время — католический священник в Италии. Поскольку с его деньгами у меня связаны религиозные чувства, я их не трачу, а кладу в сберкассу — мечтаю, чтобы у меня были похороны по первому разряду, с кремацией, оркестром и т. п.

К а р о л а. К чему говорить о смерти, тетя Тони?!

Т е т я  Т о н и. О смерти я говорю совершенно спокойно. Ведь я все равно не умру раньше ста.

К а р о л а (смеется). Тогда уж расскажите об остальных ваших поклонниках.

Т е т я  Т о н и. Хорошо… Четвертый — француз. Настоящий француз. Он работал в посольстве в Будапеште, но в тридцать девятом году его отозвали. Сейчас он член правительства Франции. И, наконец, Адам Керекеш, моя последняя любовь. Она приходится на сороковой год. Это любовь местная, отечественная. Он был самым нежным. Каждый день чем-либо доставлял радость. Потом он начал писать стихи. После третьего стихотворения я поняла, что помимо меня у него есть еще другая женщина. Так оно и было. Выяснилось, что он хочет на ней жениться. Разумеется, я сразу же порвала с ним. Любить, зная, что у человека есть еще и жена, я, конечно ж, не могла.

К а р о л а. Я не понимаю только, как им всем пришло в голову высылать вам денежное пособие.

Т е т я  Т о н и. Чудачка, конечно же, это была не их идея. Просто они получили соответствующее письмо. Циркуляр, как я его называю.

К а р о л а. Циркуляр?

Т е т я  Т о н и. Во время войны мою табачную лавчонку разбомбило, и, когда кончилась война, я подумала: надо же и мне на что-то жить. Тогда я и вспомнила о своих бывших друзьях и пустилась на их поиски. Через Красный Крест я узнала их адреса и разослала свой «циркуляр». (Вспоминая.) «Дорогие мои! Вы когда-то любили меня, и я любила вас. Была война, я лишилась всего. Единственная моя опора — это вы, пятеро мужчин, которым я подарила свою молодость. Не буду лицемерить, признаюсь, что пишу сразу вам всем. Подумайте обо мне, подумайте о той, которая ни разу не пожалела о том, что любила вас». Так писала я в своем письме. И не прошло и года, как стали поступать первые переводы. Нет, что ни говори, есть на свете вечная любовь!

К а р о л а. Тетя Тони, вы похожи на гордо парящую чайку.

Т е т я  Т о н и. Спасибо, Карола. Я рада, что я кажусь тебе чайкой, а не бездомной кукушкой.

К а р о л а. Да что вы, тетя!

Т е т я  Т о н и. Можешь говорить мне «ты». Так же, как и Орбокне.

К а р о л а. Вам, тетя Тони, я не посмею говорить «ты».

Т е т я  Т о н и. Но почему? Орбокне всего на несколько десятилетий моложе меня.

К а р о л а. Целую ручку, тетя Тони.

Т е т я  Т о н и. Я рада, что ты приехала ко мне. Отлично отдохнем вместе. По утрам бассейн, днем будем бродить по городу, после обеда — в кафе, а вечером…

К а р о л а (испуганно прерывает). А когда же мы осмотрим музеи и картинные галереи?

Т е т я  Т о н и. В дождливые дни, когда некуда будет деться.

К а р о л а. Но, тетя Тони, извини, пожалуйста… Ты не любишь просвещаться?

Т е т я  Т о н и. Нет. От просвещения у меня морщины образуются на лице. Мне хорошо только там, где не надо ни о чем думать. В бассейне, например, на улице, в кафе, а вечером, естественно, в театре. Пойдем, я покажу тебе твою комнату. (Идет в противоположную сторону дома.)

Карола с сумкой следует за ней.

3. ВЕЧЕРЕЕТ. ЗВУЧАТ ОЗОРНЫЕ МЕЛОДИИ

О р б о к н е  с лейкой выходит из дому, принимается поливать цветы. О р б о к  открывает калитку, идет в сад, затем входит в дом через дверь, которую из зрительного зала не видно. Некоторое время спустя он появляется на террасе.

О р б о к. Здравствуй, милая. (Целует жену в лоб.)

О р б о к н е. Здравствуй, Пишта.

О р б о к. Я заглянул к Дюле. Вижу, его нет дома.

О р б о к н е. Не пришел еще.

О р б о к. Поставь лейку, Эржи. Сядь.

Орбокне ставит лейку, садится.

Итак, слушай. Мы обсудили этот вопрос с товарищем Бодони.

О р б о к н е. И что он сказал?

О р б о к. Сказал, что на вещи надо смотреть диалектически.

О р б о к н е. И?

О р б о к. И я теперь на них так и смотрю.

О р б о к н е. Как?

О р б о к. Диалектически. Я уже ясно вижу выход из нашего положения.

О р б о к н е. Почему же ты такой мрачный?

О р б о к. Потому что выход далеко не блестящий.

О р б о к н е. Почему?

О р б о к. Товарищ Бодони свел все к четырем тезисам. Первый: если я запрещу Дюле встречаться с буфетчицей, то она снова угодит на скользкий путь. Второй: если я разрешу Дюле встречаться с ней, то на скользком пути окажется он сам. Вот такие-то дела, Эржи.

О р б о к н е. А где же выход?

О р б о к. Выход изложен в третьем тезисе. «Товарищ Орбок, — сказал товарищ Бодони, — если ваш сын решит порвать с буфетчицей, то сделать это нужно так, чтобы она снова не очутилась в том болоте, из которого ей с помощью вашего сына едва удалось выкарабкаться». Поняла? С точки зрения нашей морали это единственно правильный выход.

О р б о к н е. Это все теория. А как на деле?

О р б о к. Я и об этом спрашивал у товарища Бодони. Он сказал, что практическое решение данной проблемы предоставляет мне. (Небольшая пауза.) Если же и я не смогу решить эту проблему, сказал товарищ Бодони, то ее решит сама жизнь. «Ибо жизнь находит выход из самых безвыходных ситуаций». Так сформулировал товарищ Бодони свой четвертый тезис, пожал мне руку и проследовал в свой кабинет.

О р б о к н е. И что же ты собираешься делать, Пишта?

О р б о к. Моя задача — заполучить назад Дюлу от буфетчицы. Но так, чтобы она сама была довольна таким решением.

О р б о к н е. Ты прогонишь Дюлу?

О р б о к. Нет, потому что это не соответствовало бы взглядам товарища Бодони. Я связан по рукам и ногам его тезисом.

О р б о к н е. И по ногам? Значит, и ты не уйдешь из дома по истечении срока твоего ультиматума?

О р б о к. Нет, поскольку этому мешает гуманизм товарища Бодони.

О р б о к н е. И что же ты собираешься сделать?

О р б о к. Не знаю. (Снимает пиджак, набросив его на спинку стула.) Пойду поработаю. Во время работы всегда приходят хорошие идеи. (Идет в свою мастерскую, но почти тут же возвращается.) Нечего сказать, хороша у меня жена. Я волнуюсь, переживаю, ищу выхода из трудного положения, а она и ухом не ведет. А сын наш, может быть, именно в эту минуту валяется в постели этой женщины. Тебе же и горя мало.

О р б о к н е. Ты хорошо знаешь, Пишта, что я чувствую и переживаю. И все же я хотела бы, чтобы в нашем доме все проблемы решались без семейных трагедий. Товарищ Бодони прав.

О р б о к. Этого ты можешь и не говорить: он всегда прав.

О р б о к н е. В наше время семейные проблемы нужно решать современно.

О р б о к. Современно?

О р б о к н е. Именно. А не избитыми, устаревшими методами.

О р б о к. Устаревшими… методами?

О р б о к н е. Да. И знаешь кто это сказал?

О р б о к. Бодони!

О р б о к н е. Карола.

О р б о к. Это еще кто такая?

О р б о к н е. Родственница тети Тони, учительница. Сегодня утром она приехала из Сомбатхея и будет здесь жить у нее. Сейчас они вместе отправились на какую-то выставку. Очень оригинальная и современно мыслящая девушка. (Встает со стула.)

О р б о к. Я проголодался.

О р б о к н е. Сейчас накормлю. (Идет, затем оборачивается.) Некоторые родители вообще норовят превратить детей в таких же старичков, как они сами, вместо того чтобы постараться помолодеть до возраста своих детей.

О р б о к. Интересная мысль, отличная диалектическая формулировка.

О р б о к н е. Да. И мы с тобой не должны стариться, Пишта, оттого что стали родителями.

О р б о к. А ты думаешь, мы состарились?

О р б о к н е (не отвечает, только грустно улыбается). Пойду разогрею ужин. (Уходит в дом.)

О р б о к (задумчиво). Некоторые родители вообще норовят превратить детей в таких же старичков, как они сами, вместо того чтобы постараться помолодеть до возраста своих детей… (Одобрительно кивает.) Правильная мысль! Все же товарищ Бодони — это товарищ Бодони. (Входит в сарай и начинает там что-то пилить.)

Т е т я  Т о н и  вместе с  К а р о л о й  появляется на улице. Обе нарядные, хорошенькие, только с разницей в годах в полстолетия. Входят во двор. Услышав, что в сарае пилят, тетя Тони ведет Каролу к террасе. Увидев через дверь сарая стоящего к ней спиной Орбока, наклоняется к Кароле.

Т е т я  Т о н и. Это муж нашей Голубки… Идем, я тебя с ним познакомлю. Говори с ним уважительно. Он страшно любит, когда его уважают. (Идет к сараю.) Здравствуйте, товарищ Орбок. Разрешите представить вам мою юную родственницу.

Орбок поворачивается, выходит из сарая.

К а р о л а. Карола Иштванец. Весьма неподходящая для девушки фамилия, правда?

О р б о к. Несколько необычная. Жена мне уже говорила, что вы тут у нас поселились. Как вам нравится наша столица?

К а р о л а. Очень нравится. Представляете, мы даже умудрились попасть на выставку ЮНЕСКО{167}, посвященную истории письменности.

Т е т я  Т о н и. Зато на кафе-мороженое у нас уже не осталось времени. У одной подписи Клеопатры проторчали битых десять минут с моей радостью. Подумать только, сколько всего понаписало человечество.

К а р о л а. Какая это была, однако, эпоха, когда человек мог для своей подписи символом характера избрать льва!

Т е т я  Т о н и. Я могла бы в лучшем случае рассчитывать на старую кукушку.

К а р о л а. О нет: на нескольких летящих чаек.

Т е т я  Т о н и. А вот товарищ Орбок для подписи пользовался бы только изображениями львов.

О р б о к. Вы считаете меня таким смелым?

К а р о л а (широко открыв глаза, удивленно смотрит на Орбока). Не-е!

О р б о к. Что вас так удивило, милая девушка?

К а р о л а. Голос! Какой красивый у вас голос, товарищ Орбок!

О р б о к. Красивый?

К а р о л а. Исключительно. Между прочим, точно такой же красивый голос у одного большого начальника… забыла его фамилию. Он как-то тут на днях по телевизору выступал.

О р б о к. Товарищ Бодони?

К а р о л а. Вот-вот! Он самый!

О р б о к. Интересно, до сих пор мне никто этого не говорил. (Тете Тони.) Вы тоже этого не замечали?

Т е т я  Т о н и. Не знаю. Я по телевизору только оперетты слушаю. Едва ли товарищ Бодони в них выступает.

К а р о л а. Удивительно красивый голос. По моим наблюдениям, у мужчин голос редко бывает красивый. А как ваше мнение, тетя Тони?

Т е т я  Т о н и. Не было случая прислушиваться к их голосу. Я не даю возможность мужчине подать голос.

О р б о к. А почему вы вдруг заговорили о моем голосе?

Т е т я  Т о н и. У нее что на уме, то и на языке. Такой уж у нее характер.

К а р о л а. Знаете ли, я люблю все красивое. Как было бы хорошо, если б все люди были красивыми. Я хочу и детей, которым я буду преподавать, научить быть красивыми.

Т е т я  Т о н и. Моя радость — учительница.

К а р о л а. Такими же красивыми и простыми, как Эржи.

О р б о к. Это кто?

К а р о л а. Ваша жена.

О р б о к. Извините… Право, никак не мог подумать, что такая молодая девушка, вроде вас, может называть мою жену этак запросто, по имени, Эржи!

Т е т я  Т о н и. Это еще что! Она зовет ее Голубкой.

О р б о к. Как?

Т е т я  Т о н и. Так, между прочим, звали вашу жену, когда она еще только училась в школе.

О р б о к. Первый раз слышу. Со слов жены я понял, что она успела полюбить вас, но рассказывать такие подробности из своей жизни!

Т е т я  Т о н и. Ей люди все рассказывают. Я вон тоже на выставке столько всего ей выболтала, что сама поражаюсь.

О р б о к (смотрит на Каролу). Вы действительно располагаете к откровенности. (Смеется.) А я ведь тоже такой: что на уме, то и на языке.

Т е т я  Т о н и. Я рада, что Карола понравилась и вам, товарищ Орбок. А Эржи просто полюбила ее. Эржи, чтобы вы знали, — это ваша жена, товарищ Орбок. (Берет за руку девушку.) Извините, нам пора идти. Надо успеть переодеться: вечером мы идем в театр, на «Сильву»…

К а р о л а. На «Короля Лира», тетя Тони.

Т е т я  Т о н и (сдается). Ты права, дорогая. (Вздыхает.) Завтра придется снова идти к косметичке, разглаживать образовавшиеся морщины.

Обе уходят в дом. Орбок задумчиво смотрит им вслед, на его лице появляется улыбка. Он возвращается к станку, насвистывая, продолжает что-то обрабатывать напильником. Из дома выходит  О р б о к н е.

О р б о к н е. Пишта!

Орбок свистит еще громче.

Ты, ты свистишь?

О р б о к. Да, насвистываю.

О р б о к н е. Давненько я не слышала, чтоб ты свистел… Уже лет десять, пожалуй.

О р б о к. Возможно, мамочка… Вероятно, потому, что за последние десять лет у меня сегодня в первый раз такое хорошее настроение.

О р б о к н е. Ты видел Каролу?

О р б о к. Видел.

О р б о к н е. Очаровательное создание, не правда ли?

О р б о к. Совершенно верно, дорогая Голубка.

О р б о к н е (смеется). Вы и обо мне говорили?

О р б о к. Эта девушка вселила в меня душевное спокойствие и уверенность в том, что все будет хорошо.

О р б о к н е. Что ты имеешь в виду?

О р б о к. Я имею в виду товарища Бодони.

О р б о к н е. Даже эта девушка напоминает тебе товарища Бодони.

О р б о к. Речь идет, дорогая, о его четвертом тезисе. «Жизнь указывает выход из самых безвыходных ситуаций». Понимаешь?

О р б о к н е. Нет.

О р б о к. Не понимаешь? В историю с Дюлой вмешалась сама жизнь и подсказала нам выход.

О р б о к н е. Не понимаю, что ты замышляешь?

О р б о к. Не я замышляю. Жизнь указует своим перстом, родная моя. Она послала нам эту девушку, чтобы Дюла… в нее влюбился.

О р б о к н е. Как же он в нее влюбится, если он уже любит свою буфетчицу?

О р б о к. В эту девушку невозможно не влюбиться. Она так красива, так мила, так умна… Это такое очаровательное существо… Сына-то своего я все-таки знаю. Что бы там ни было, а он — мой сын. Он такой же, каким я был в двадцать два года.

О р б о к н е. Но тебе не приходилось иметь дело с такими легкомысленными женщинами, как эта буфетчица.

О р б о к. Эржи, ты не знала меня в двадцать два года.

О р б о к н е. Пишта!..

О р б о к. Так вот, До знакомства с тобой я был по характеру примерно таким же, как наш Дюла.

О р б о к н е. И это ты говоришь мне только теперь? Понятно, в кого пошел наш сын. Но я рада, что и ты был таким.

О р б о к. Рада? Чему же?

О р б о к н е. Значит, и ты не такой уж безнадежно непогрешимый…

О р б о к. Да, конечно… в свое время…

О р б о к н е (с чувством продолжает). Не такой удручающе идеальный, не кристально чистый сосуд добродетелей. О, если б ты знал, как было трудно мне, простой, заурядной женщине, жить бок о бок с божеством…

О р б о к (скромно). Гм… Божество… Не кажется ли тебе, что это все-таки преувеличение?

О р б о к н е. Нет, дорогой, не преувеличение. А сейчас я так счастлива. (Гладит седые волосы мужа.) Ты прав, Пишта, Карола — действительно умная, очаровательная девушка. Я с тобой согласна. И конечно, было бы хорошо, если б все получилось так, как ты говоришь… Но я, увы, не уверена, что наш Дюла увидит в Кароле все то прекрасное и хорошее, что подметил ты своим острым глазом.

О р б о к (встает со стула, торжественно). Не беспокойся, мамуля. По своей натуре, по характеру Дюла — вылитый я. Так что его идеал — и есть эта славная, чистая душой девушка, а не буфетчица с ее сомнительной репутацией. Уверяю тебя, он обязательно влюбится в Каролу.

О р б о к н е (восторженно смотрит на мужа). Пишта, у тебя блестят глаза! И весь ты как-то вдруг помолодел.

О р б о к. Верно, мамочка, я чувствую себя прямо-таки двадцатилетним. (Обнимает жену и, нежно поддерживая ее, уходит с нею в дом.)

Звучит бравурная, шумная музыка.

З а т е м н е н и е.

4. НОЧНОЙ ДУЭТ

Лунная ночь. На балконе появляется  К а р о л а  в халате тети Тони, садится в шезлонг и при свете маленькой лампы начинает читать. Через некоторое время на улице, освещенной луной, появляется  Д ю л а; он осторожно открывает калитку, на цыпочках входит во двор, поднимается на террасу и наталкивается на одно из кресел.

К а р о л а (испуганно вскрикивает). Ой!

Д ю л а. Простите. Здравствуйте, тетя Тони. Читаете?

К а р о л а (продолжает читать). Читаю, но я не тетя Тони. Добрый вечер.

Д ю л а. Добрый вечер. (Смотрит на девушку.) О, какой же я болван, ошибся на целое столетие. Беру обратно «добрый вечер». Приветик!

К а р о л а. Приветик!

Д ю л а. Так кто же ты?

К а р о л а. Родственница тети Тони. Учительница. Приехала сегодня утром. Пробуду здесь неделю.

Д ю л а. Меня зовут Дюла.

К а р о л а. О тебе я уже слышала. Познакомилась с твоими родителями. Ты техник по телевизорам.

Д ю л а. Больше ты обо мне ничего не слыхала?

К а р о л а. Нет.

Д ю л а. Например, какой я ужасный тип?

К а р о л а. Нет.

Д ю л а. Значит, не успели. Как тебя зовут?

К а р о л а. У меня очень неудачное имя.

Д ю л а. Ничего, как-нибудь переживу.

К а р о л а. Карола Иштванец.

Д ю л а. Подумаешь. Я ожидал худшего. А что ты читаешь?

К а р о л а. Путеводитель по Будапешту. Что бы ты порекомендовал мне посмотреть в Будапеште?

Д ю л а. Меня.

К а р о л а. Спасибо за ценный совет.

Д ю л а. Не стоит. Спокойной ночи. (Открывает ставни, хочет влезть в окно.)

К а р о л а. Ты всегда так поздно возвращаешься домой?

Д ю л а. Что ты! Сегодня еще рано. Мы с Мари были на «Короле Лире», потом немного прошвырнулись…

К а р о л а. Ее зовут Мари?

Д ю л а. Да.

К а р о л а. Понравился ей «Король Лир»?

Д ю л а. Понравился. Только разные там буйства пришлись ей не по душе. Говорит: какой-то сумасшедший дом, а не представление.

К а р о л а. Интересное мнение.

Д ю л а. Интересное. Головой-то она не так чтобы очень была сильна…

К а р о л а. Мы с тетей Тони тоже были на «Короле Лире».

Д ю л а. Правда? Эх, как же мы там не встретились…

К а р о л а. Жаль, конечно. Я познакомилась бы с Мари. (После небольшой паузы.) Она красивая?

Д ю л а. Не слишком.

К а р о л а. Она нравится твоим родителям?

Д ю л а. Еще как! Особенно отцу. Сегодня утром он мне заявил: если в течение трех дней не порву с ней, то мне скатертью дорога на все четыре стороны.

К а р о л а. И ты порвешь?

Д ю л а. Ты что — чокнутая? Я же люблю ее.

К а р о л а. Почему же отец так настроен против нее?

Д ю л а. Возражения морального характера. У нее, видишь ли, было прежде много поклонников.

К а р о л а. И что же ты собираешься делать?

Д ю л а. Послезавтра уйду из дому. Переселюсь куда-нибудь.

К а р о л а. Может, к тому времени отец передумает, смягчится?

Д ю л а. Ты его еще не знаешь! Если он что сказал, то быть по сему. Страшно последовательный человек. На мое воспитание расходует уйму энергии. Эту бы энергию да на мирные цели…

К а р о л а. Трагедия родителей. Люди, став родителями, утрачивают способность молодо думать.

Д ю л а. Так это же естественно!

К а р о л а. Но почему? Вот и твой отец спасовал перед старостью. А его нужно возвратить в молодость.

Д ю л а (смеется). Скажешь еще!

К а р о л а. Ну и зря смеешься. Человек может оставаться молодым, сколько ему захочется. Надо только уметь. Я, например, всю жизнь буду молодой.

Д ю л а. Легко об этом говорить в двадцать лет. А вот заведем мы с тобой деток и тоже станем похожими на наших предков. Ты — одинокой, как моя мама, а я, как мой отец, буду ругать своего блудного сына за его любовь к буфетчице. Сгоревшая лампочка свету не дает. Это я про отца сказал. Метафора.

К а р о л а. А что, если я научу его, как загореться и снова начать светить?

Д ю л а. Ничего у тебя не выйдет.

К а р о л а. Плохо ты знаешь своего отца. И глупо ведешь себя при нем. Хочешь, через три дня отец нежно прижмет тебя к груди и скажет: «Иди, сын, своей дорогой. Не буду тебе мешать».

Д ю л а. Брось ты.

К а р о л а. Не веришь?

Д ю л а. Тоже мне волшебница!

К а р о л а. Ладно, посмотрим, кто из нас прав. Спокойной ночи! (Обиженная, быстро уходит в комнату.)

Д ю л а. Спокойной ночи… деревенская дурочка! (Исчезает в окне.)

Тишина. Затем вдруг музыка и свет.

5. УТРЕННИЕ РИТМЫ

Раннее утро. Яркие краски. Открывается дверь на первом этаже, и на террасу входит  О р б о к. Он в тренировочном костюме, весело настроен. Останавливается посреди террасы, делает несколько глубоких вдохов, упиваясь свежестью воздуха. Затем решительно входит в мастерскую, что-то ищет там, через некоторое время, торжествующий, возвращается с двумя гантелями в руках. Бодро и весело делает упражнения. Доволен, что еще есть сила. Из дому выходит  О р б о к н е.

О р б о к н е (удивленно глядит на мужа). Пишта!..

О р б о к (поднимает ввысь гантели). Слушаю, дорогая.

О р б о к н е. Это что у тебя — зарядка?

О р б о к. Да.

О р б о к н е. Поднимаешь такие тяжеленные штуки?

О р б о к. Да они и совсем не тяжелые.

О р б о к н е. Десять лет не видела, чтобы ты возился с этими железяками.

О р б о к. Это точно, последние годы я разленился. (Снова выжимает гантели.)

О р б о к н е. Это не вредно?

О р б о к. Да что ты!

Д ю л а, полуголый, высовывается из окна. Поражен, увидев отца в картинной позе циркового артиста.

Д ю л а. Отец!

О р б о к (поворачивается с гантелями к сыну). Тебе, кстати, тоже не мешало бы порою давать работу мышцам.

Д ю л а. Сейчас мне уже в мастерскую пора, а завтра я обязательно займусь.

О р б о к (продолжая делать упражнения). Послушай, мальчик, ты еще не видел родственницу тети Тони?

Д ю л а. Каролу? Конечно, видел. Вчера вечером, когда пришел домой.

О р б о к. И… как она тебе?

Д ю л а. Не знаю даже, что сказать. Милее ее я еще не встречал. Извини, папа… (Скрывается в окне.)

О р б о к (кладет гантели, торжествующе смотрит на жену). Что я тебе говорил? «Милее ее я еще не встречал…». Эмоциональный процесс начался.

О р б о к н е. Удивительно.

О р б о к. Нет ничего удивительного, дорогая! Я знаю своего сына.

О р б о к н е. Ты меня поражаешь, Пишта. Просто удивительно! Пойду покормлю Дюлу. (Счастливая, быстро уходит в дом.)

Орбок остается один, делает несложные дыхательные упражнения, но, когда доносится скрип балконной двери, он бросает взгляд наверх и снова хватается за гантели. К а р о л а  выходит на балкон, развешивает чулки. Заметив Орбока, удивляется. Она с искренним восхищением наблюдает, как немолодой уже мужчина без особых усилий играет тяжелыми гантелями.

К а р о л а. Доброе утро, дядя Орбок. Вот уж не думала, что вы такой сильный.

О р б о к. Просто люблю этак утречком немножко поразмяться. Необходимо. Целый день за рулем, сидишь, развалясь на мягком сиденье.

К а р о л а. Может быть, хватит? Чего доброго, надорветесь!

О р б о к. Надорвусь? Ну что вы! (Три раза подряд выжимает гантели, стараясь при этом скрыть одышку. Наконец опускает гантели на землю.) Вы так рано встаете?

К а р о л а. У нас с тетей Тони сегодня напряженный день: бассейн, Аквинкум, Национальная галерея{168}, музей в Крепости{169}…

О р б о к. И тетя Тони выдерживает такую нагрузку?

К а р о л а. Мне бы выдержать. А она вечером собирается еще в варьете.

О р б о к. Да, тетя Тони действительно женщина неутомимая. Хотя ей в жизни, видать, много довелось поработать, бедняжке. Вон сколько одних пенсий получает. Жена мне рассказывала, что тетя Тони была во многих странах медицинской сестрой. Всю свою жизнь посвятила служению людям, облегчению их страданий. Надо сказать, эти капстраны довольно-таки прилично обошлись с ней, смогли оценить по заслугам ее подвиг. Пенсии, конечно, эти государства не по своей воле согласились платить. Наверняка, их к этому тамошние профсоюзы принудили.

К а р о л а. Скорее всего… Скажите, пожалуйста, Дюла уже встал?

О р б о к. Встал и как раз собирается уходить. Я слышал, вы уже познакомились.

К а р о л а. Да, вчера вечером. Я читала на балконе, а он домой вернулся. Он очень похож на вас, товарищ Орбок.

О р б о к. Вы находите?

К а р о л а. Вылитый отец!

О р б о к. И… Он вам понравился?

К а р о л а. Весьма.

О р б о к. Я рад этому.

К а р о л а. Но дело ведь не в самих мужчинах. Вот и вы, товарищ Орбок, должны быть рады, что вам досталась такая красивая, милая жена. Это большое счастье.

О р б о к. Несомненно.

К а р о л а. Так что это наш долг. Мы, женщины, призваны окрылять мужчину.

О р б о к. Да. Но при этом они еще должны принимать участие и в производительном труде. А так, оно конечно, Эржика, например, действительно дала мне крылья.

К а р о л а. А это, товарищ Орбок, позволило вам вырастить такого прекрасного сына.

О р б о к. Вы считаете?

К а р о л а. Безусловно. А это в наше время встречается не часто. Родители обычно так увлекаются процессом воспитания, что уже перестают замечать тех, кого они воспитывают.

О р б о к. В этом что-то есть!

К а р о л а. По-настоящему современные родители не мешают развиваться индивидуальности своих детей.

О р б о к. Конечно.

К а р о л а. И не навязывают детям собственных взглядов на мораль.

О р б о к. Ясное дело!

К а р о л а. Наоборот, поощряют их: идите своим путем!

О р б о к. Совершенно правильно!!! Вы знаете, Карола, у товарища Бодони есть по этому вопросу выдающийся тезис: «Некоторые родители норовят превратить своих детей в таких же точно старичков, как они сами, вместо того чтобы самим помолодеть до их возраста». Не знаю, способны ли вы почувствовать глубину этой мысли?

К а р о л а (преодолевая удивление). Кажется, чувствую.

О р б о к. По-моему, этот тезис можно бы положить в основу всей современной педагогики. Хотя, конечно, и ваш тезис насчет женщин, окрыляющих мужчин, тоже, признаюсь, весьма любопытен. Крылья — это я точно получил от нее! Одним словом, крылья. Понимаете?

К а р о л а. Да.

О р б о к. А вот сыну моему их-то как раз и не хватает.

Г о л о с  т е т и  Т о н и (из дому). Карола! Карола!

К а р о л а. Извините, меня зовут. Иду, тетя Тони! (Уходит с балкона.)

О р б о к н е (взволнованная, выходит из дому). Я опять расспрашивала Дюлу о Кароле. Он в восторге от нее…

О р б о к. А она восхищается Дюлой!

О р б о к н е. Ты говорил с ней?

О р б о к. Только что. Она на балкон выходила.

О р б о к н е. И что же она сказала?

О р б о к. О крыльях.

О р б о к н е. О крыльях? О каких крыльях?

О р б о к. О тех, которыми женщины окрыляют мужчин. И, как я понял, девушке кажется, что у Дюлы этих крыльев еще пока нет. А у меня есть.

О р б о к н е. У тебя есть?!

О р б о к. Ну да. И Карола считает, что дала мне эти крылья ты!

О р б о к н е. Эта девушка всех покорила. Я, кажется, даже помолодела лет на десять с тех пор, как она здесь. (Показывая на гантели.) А ты даже не поддаешься учету. Однако пойдем-ка и мы позавтракаем, не стоит оставлять мальчика в одиночестве.

Оба уходят. На балкон выходит взволнованная  т е т я  Т о н и, ведя за руку  К а р о л у.

Т е т я  Т о н и. Покажи, покажи, где он упражнялся?

К а р о л а. Да вон там, видите — гантели еще лежат.

Т е т я  Т о н и (пугается при виде тяжелых гантелей). Вон те?

К а р о л а. Да.

Т е т я  Т о н и. Какой ужас! И он для тебя старался, поднимал?

К а р о л а. Да. Но почему это тебя так взволновало, тетя Тони?

Т е т я  Т о н и. Ты не заметила, когда он их поднимал, каких-нибудь эмоций с его стороны?

К а р о л а. Эмоций? Дышал тяжело.

Т е т я  Т о н и. Да не об этом я. Блеска у него в глазах не заметила?

К а р о л а. Нет, не заметила. Почему ты об этом спрашиваешь?

Т е т я  Т о н и. Карола, у меня страшные подозрения. Лев готовится к прыжку. Надеюсь, теперь ты меня понимаешь? Нет, я должна немедленно погадать на картах. (Поспешно уходит в дом.)

Карола пожимает плечами, она действительно не понимает тети Тони. Из дому в веселом настроении выходит  Д ю л а, в руках — сумка с инструментами.

Д ю л а (завидев на балконе Каролу, кричит ей). Ты здесь? А я хотел посвистеть тебе. Доброе утро!

К а р о л а. Утро доброе. Зачем же мне свистеть?

Д ю л а. Сообщить: чего доброго, ты еще права окажешься. Заворожила моего отца! Представь себе, за завтраком он не проронил ни слова о Мари. А прощаясь, даже похлопал меня по спине. Ты волшебница, Карола! Разреши в знак признательности и уважения поцеловать тебе руку.

К а р о л а (смеясь, кладет на перила балкона руку). Пожалуйста.

Д ю л а. Момент. (Поднимает лежащую на террасе стремянку, ставит ее, проворно взбирается по ней на верхнюю перекладину, садится и целует Кароле руку.) Я преклоняюсь перед тобой, Карола, как отец — перед товарищем Бодони.

К а р о л а (вздыхает). Увы. Ты не первый. Многие преклоняются.

Д ю л а. Я думаю.

К а р о л а. В Сомбатхее, например, все парни меня уважают.

Д ю л а. Судя по мне, в Будапеште — тоже.

К а р о л а. Один парень даже сказал, что ему жаль тратить на меня время. Потому что на таких, как я, нужно обязательно жениться.

Д ю л а. А женитьба — это стихийное бедствие. Меня такие вещи тоже пугают.

К а р о л а. Тебя? Но ты же влюблен.

Д ю л а. Именно поэтому, Карола. Из всей школьной зубрежки мне по душе был один Петёфи. Помнишь: «Любовь и свобода — вот все, что мне надо». Так вот: любовь и свобода, а не женитьба! Мари мне как раз потому и нравится, что она не грозит мне узами брака. Узами — то есть неволей! Конечно, тебе, столь совершенной и достойной всяческого уважения девушке, трудно понять ход моих ужасных рассуждений.

К а р о л а. Кажется, меня будут всегда только уважать, и не больше.

Д ю л а. Что делать, коль ты рождена для уважения. А нам, нынешним парням, на что такая девушка, как ты? С тобой не подурачишься, перед тобой не пофасонишь, для этого ты слишком умна. Тебе под стать только парень исключительных способностей и характера. Я же в лучшем случае могу лишь восхищаться тобой.

К а р о л а. Этой весной один наш молодой преподаватель сказал, что при виде меня ему в голову приходит Академия наук.

Д ю л а. Точно. Колоссальное наблюдение. Можешь этим гордиться.

К а р о л а (горько). Горжусь.

Д ю л а. Ты прекрасна, Карола. Воплощенное совершенство.

К а р о л а. Говоришь, прекрасна?

В этот момент, в темном костюме, готовый в путь, из дому на террасу выходит  О р б о к; увидел Каролу и сидящего на лесенке Дюлу, внезапно останавливается в дверях. Долго смотрит на них.

Д ю л а. Прекрасна и совершенна. (Опять целует Кароле руку, затем сбегает с лесенки вниз и, махая рукой, бежит к воротам.) Сервус! (Выбегает на улицу и исчезает.)

К а р о л а  машет рукой вслед Дюле и убегает в дом. О р б о к  выходит из двери, смотрит вслед сыну, затем — на пустой балкон.

О р б о к н е (выходя из дому). Ты забыл портфель, Пишта. (Передает ему портфель.)

О р б о к. Спасибо. (Показывает на стремянку.) Когда я вышел, Дюла сидел вон там и целовал Кароле руку!

О р б о к н е. Так быстро все произошло!.. Просто невероятно быстро… и все так, как ты предвидел…

Орбок растерянно смотрит в одну точку.

У тебя сейчас такой смелый, такой уверенный взгляд, Пишта.

О р б о к (с затуманенным взором). Да.

О р б о к н е. Сейчас, когда ты смотришь в будущее, у тебя очень бодрый и молодцеватый вид. Я знаю, о ком ты сейчас думаешь, Пишта…

О р б о к (как бы очнувшись, смущенно смотрит на жену). О ком?

О р б о к н е (довольная, счастливая). О товарище Бодони!

З а н а в е с.

Часть вторая

6. ВСЕВОЗМОЖНЫЕ МАРШИ

Декорация та же, что и в первой части, с той лишь разницей, что на террасе на столе стоит ваза с ярким букетом цветов. После короткой увертюры на улице появляется  О р б о к. Бодрым шагом он подходит к калитке, берет под мышку портфель и, сунув два пальца в рот, протяжно и пронзительно свистит.

Г о л о с  О р б о к н е (с противоположной стороны дома). Боже мой, Пишта, ты ли это?

О р б о к (кричит через решетку ворот). Сервус, Эржи! Мамулечка, открой мне, пожалуйста!

Г о л о с  О р б о к н е. А где твой ключ?

О р б о к. Потерял.

Г о л о с  О р б о к н е. Потерял? Такого с тобой еще не случалось.

О р б о к н е (появляясь у изгороди). И не звонишь, а свистишь… Просто невероятно. (Подходит к калитке, открывает.) Что ты так рано сегодня?

О р б о к. Товарищ Бодони сказал, что я ему сегодня больше не нужен.

О р б о к н е. Такого тоже еще не случалось… Ты в самом деле потерял ключ?

О р б о к (радостно). Впервые в жизни! (Входит во двор, обнимает жену.) Ты не представляешь, какое это прекрасное чувство — потерять ключ от калитки! Хоть какое-то нарушение осточертевшего распорядка. Кто дома?

О р б о к н е. Никого. Я одна.

О р б о к. А тетя Тони?

О р б о к н е. Они с Каролой ушли еще утром.

О р б о к. Поразительная женщина эта тетя Тони!

О р б о к н е. Карола говорит, в бассейне за ней не угнаться.

О р б о к. Тетя Тони и наших внуков переживет. (Бросает в угол террасы портфель.) Послушай, а почему, собственно говоря, мы не ходим в бассейн?

О р б о к н е. В бассейн?

О р б о к. А что? Фигурка у тебя не хуже, чем у тети Тони.

О р б о к н е. О, какой же ты чудак!

О р б о к. А что с парнем, мамочка?

О р б о к н е. С Дюлой?

О р б о к. Ну да. Если память мне не изменяет, именно так его зовут? Где он?

О р б о к н е. Недавно звонил из мастерской. Спрашивал, можно ли ему прийти домой? Потому что… потому что сегодня истекает срок ультиматума.

О р б о к. Какого ультиматума? Ах да! Принеси-ка телефон, дорогая. Я хочу отсюда позвонить.

О р б о к н е. Отсюда?

О р б о к. Постой. (Лезет в карман.) Это серебряное колечко я принес тебе. (Передает.) Оно было в коробочке, но я случайно сел на нее в машине и раздавил.

О р б о к н е. Какое красивое!

О р б о к. Отныне ты постоянно будешь получать от меня знаки внимания.

О р б о к н е. Пишта, я… я даже не знаю, что мне с ним делать.

О р б о к. Надеть на палец.

О р б о к н е (надевает кольцо). В самый раз. Ах, какое чудное…

О р б о к. Надо на нем что-нибудь выгравировать. Знаешь, пожалуй, я напишу какую-нибудь поэму в твою честь. Но где же телефон?

О р б о к н е (счастливо). Несу! (Спешит к дому.)

Орбок откидывается на ступеньке лестницы и устремляет довольный взор в небо.

(Несет телефонный аппарат.) Можно набрать номер мастерской?

О р б о к. Можно.

О р б о к н е. Девяносто шесть четыре пятьдесят восемь. Алло! Здравствуйте. Позовите, пожалуйста, Дюлу Орбока… Кто просит? Родители… Что? Это ты сам? А-а, понимаю… Один во всей мастерской? Подожди, я передам трубку отцу. (Передает Орбоку трубку, а аппарат продолжает услужливо держать в руках.)

О р б о к. Алло!.. Это я. Твой отец. Что с тобой, черт побери? Совсем заработался… Давай-ка, друг, быстренько собирайся и марш домой. Что ты там лепечешь? Ах, ультиматум… К черту все ультиматумы! Понял?.. Не устраивать нам сожжение ведьм? Ты что, голубчик, думаешь, мы в средневековье живем? Ну что ты заикаться начал? Так вот, запомни следующее. Во-первых, современный родитель не станет подавлять индивидуальность своих детей. Слушай, слушай! Во-вторых, он не должен навязывать детям собственных взглядов на мораль. В-третьих, не должен мешать им идти своим путем… Ну что с тобой? Расхныкался! Ладно, давай быстрее приезжай. Марш домой! (Растроганный, кладет трубку.)

О р б о к н е (берет телефон, целует мужа в лоб). Пишта, ты удивляешь меня больше, чем когда я еще не была за тобой замужем.

О р б о к. Хватит восхищений и вообще всякой торжественности.

Орбокне уносит аппарат в дом. Орбок тихо, но задорно насвистывает какую-то старинную революционную песню. Орбокне возвращается с озабоченным лицом.

О р б о к н е. Послушай, Пишта, а вдруг наш Дюла не влюбится в Каролу? И тогда получится, что мы сами отдали его этой буфетчице?

О р б о к. Как это не влюбится? Что ты говоришь? (Кричит.) Дюла наполовину уже влюбился, конечно, еще несколько дней он не решится признаться в этом и себе самому, ну и потом какие-то нити еще связывают его с буфетчицей, хотя они уже рвутся одна за другой. (Кричит.) Но как тебе могло прийти в голову, что он не влюбится в Каролу? В такую девушку! В это несравненное создание! В это воплощение молодости!

О р б о к н е. Ты прав, Пишта. А как товарищ Бодони, не интересовался развитием событий?

О р б о к. Старик очень занят. Понаехало столько иностранцев.

О р б о к н е. Как, ты уже называешь товарища Бодони стариком?

О р б о к. Ну и что? Ты же знаешь, как я его уважаю. Просто он для меня как отец родной.

О р б о к н е. Отец? Да он же моложе тебя на целых пять лет?

О р б о к. Не важно. Авторитет в корне меняет возрастные соотношения.

О р б о к н е. И он ни словом не обмолвился о нашем сыне и его вопросе?

О р б о к. Нет, в личном плане заметил только: товарищ Орбок, вы словно помолодели.

О р б о к н е (смеется). Видишь, даже вверху одобрили твое омоложение. Все же удивительный ты человек, Пишта.

О р б о к (вставая со ступеньки). Пойду побреюсь.

О р б о к н е. Ты же сегодня брился, утром.

О р б о к. В такую жару волос так и прет наружу. Не могу же я ходить щетинистым, как дикобраз. Да, помнится, и ты не любила, когда Я небрит. (Целует жену и уходит в дом.)

О р б о к н е. Боже мой, как я счастлива… (Плачет, наверно, от счастья.)

К калитке подходит  т е т я  Т о н и. Услышав плач Орбокне, тихо подходит к террасе. Задумчиво, с грустью смотрит на нее, словно наперед знала: когда-нибудь это должно было случиться.

Т е т я  Т о н и (сочувственным, ласковым шепотом). Бедняжка… (Подходит ближе к Орбокне.) Здравствуйте, милая Эржи…

О р б о к н е (сквозь слезы смотрит на тетю Тони). Здравствуйте, тетя Тони. Как хорошо, что вы именно сейчас пришли. Будет с кем поделиться… Я должна с кем-нибудь поделиться…

Т е т я  Т о н и (очень ласково). Чем, милочка?

О р б о к н е. Мой муж… Мой муж, он совершенно переменился.

Т е т я  Т о н и (участливо). Это я тоже заметила.

О р б о к н е. Вы тоже?

Т е т я  Т о н и. Разве что слепой этого не увидит.

О р б о к н е (вытирая слезы). Сердце его ледяное вдруг таять начало.

Т е т я  Т о н и. Ну, раз уж и вы об этом заговорили, не только лед тает. Мне кажется, в нем уже заметны и другие приметы весны.

О р б о к н е. Верно ведь? Вам, тетя Тони, тоже кажется, что мой муж влюблен?

Т е т я  Т о н и. Да, стоило мне увидеть его с этими железяками, как я тотчас же усекла, в чем тут дело.

О р б о к н е. Спасибо, тетя Тони.

Т е т я  Т о н и. За что же, милая?

О р б о к н е. За то, что и вы, тетя Тони, заметили крылья, выросшие за спиной у моего мужа. Я так счастлива.

Т е т я  Т о н и (ошеломлена). И вы же еще и радуетесь этому?

О р б о к н е. Конечно, радуюсь.

Т е т я  Т о н и. Простите, дорогая, но всему есть предел, в том числе и самопожертвованию.

О р б о к н е. Самопожертвованию? Я вас не понимаю, тетя Тони. Неужели я, по-вашему, настолько стара, что только через силу, принося себя в жертву, способна любить мужа?

Т е т я  Т о н и (убитая простодушием Орбокне). Милая, но неужели вы предположили, что…

О р б о к н е (блаженно). Карола воскресила молодость в нас обоих. Вы не представляете, тетя Тони, как преобразился мой муж. Сегодня я, например, получила от него подарок.

Т е т я  Т о н и (потрясена). Он уже и подарки дарит?

О р б о к н е. Да. Вот это колечко.

Т е т я  Т о н и. Значит, товарищ Орбок уже в открытую нежен к вам?

О р б о к н е. Вы как-то странно выражаетесь, тетя Тони. Между прочим, он обещал каждый день оказывать мне внимание.

Т е т я  Т о н и (после долгой паузы, с грустью). А стихов он вам не обещал написать?

О р б о к н е. Как же, обещал!.. В самом ближайшем времени он посвятит мне чуть ли не поэму…

Т е т я  Т о н и. Бедная Голубка.

О р б о к н е. Почему же бедная, тетя Тони? Неужели вы не понимаете, что у нас начинается новая жизнь? Мой муж, например, уже отменил свой ультиматум, и Дюле больше не нужно уходить из дому.

Т е т я  Т о н и. И товарищ Орбок примирился с существованием буфетчицы?

О р б о к н е. Ну что вы! Просто он уверен, что Дюла сам откажется от нее.

Т е т я  Т о н и. Почему это он вдруг откажется?

О р б о к н е. Мой муж считает, что Дюла скоро влюбится в Каролу…

Т е т я  Т о н и (с удивлением). Товарищ Орбок хочет, чтобы Дюла полюбил Каролу?

О р б о к н е. Только об этом и мечтает.

Т е т я  Т о н и (смущенно). Значит, я неверно оценила ситуацию. Хотя это моя первая ошибка в сфере любви. Не обижайтесь на меня, Орбокне… Не обижайтесь, что я осмелилась заподозрить товарища Орбока…

О р б о к н е. В чем?

Т е т я  Т о н и. Признаюсь честно, милая. Мне казалось, что ваш муж помолодел потому, что — как бы это поделикатнее выразиться — его чело нежно задел своими пальчиками ангел любви.

О р б о к н е (радостно). Да, конечно же, задел!

Т е т я  Т о н и. Согласна. Но только мне казалось, что на челе товарища Орбока запечатлелась не ваша натруженная длань.

О р б о к н е. А чья же?

Т е т я  Т о н и. Каролы.

О р б о к н е (весело смеется). Ну вот еще! Неужели вы могли предположить, что Пишта отвернется от меня?.. Нет, мой муж не из той категории мужчин, которые играли определенную роль в вашей жизни, тетя Тони… (Назидательно.) Вы не учли, милая тетя Тони, что любимые вами мужчины были выходцами из капиталистического общества.

Т е т я  Т о н и (обиженно). Но у них были демократические взгляды. А мои прегрешения никогда не имели реакционного привкуса.

О р б о к н е. О, тетя Тони, как мало вы знаете моего мужа… и вообще мир, в котором мы живем.

Т е т я  Т о н и. Ну ладно, Орбокне. Я еще раз прошу прощения. Я действительно забыла, что с моих времен прошло несколько десятилетий, что мир изменился и мужчины стали другими. Надеюсь, что мое заблуждение вы еще не расцените как признак старости. Ведь до ста мне еще жить целых тридцать лет. А за тридцать лет до смерти человек еще не слишком стар. (Уходит в дом.)

О р б о к н е (смотрит ей вслед). Бедняжка!..

О р б о к (кричит в дверь). Эржи, дорогая, иди-ка сюда, послушай, какую поэмищу я тут нацарапал.

О р б о к н е. Иду, дорогой, иду… (Счастливая, быстро уходит в дом.)

Быстрая, переполненная эмоциями мелодия. Освещение слегка меняется.

7. НЕПРАВИЛЬНО ПОНЯТЫЕ МЕЛОДИИ

Через час. Время под вечер, но еще светит солнце. Сцена пуста. Стремительно распахивается окно на первом этаже. В окне стоит  О р б о к. Включив магнитофон, он исчезает, и некоторое время спустя уже выходит из дому, шагая под музыку. Довольный, садится на террасе. Слушает музыку и даже пританцовывает сидя, тихо подпевает и ладонью отбивает такт на столе. Со стороны улицы появляется  К а р о л а. Она звонит, но Орбок так громко барабанит по столу, что не слышит звонка.

Карола снова нажимает кнопку. Орбок опять не слышит, пока наконец третий, длинный звонок не доходит до него. Орбок выключает магнитофон.

О р б о к (кричит). Иду! (Быстро идет к калитке.) Ого, это вы, Карола? Как это прекрасно.

К а р о л а (с улицы). Извините, пожалуйста, товарищ Орбок, но тетя Тони из бассейна не захотела пойти со мной в музей Петёфи{170}. Поэтому я возвращаюсь одна и без ключа.

О р б о к. Сейчас открою. Нет, увы, не могу открыть: я ведь потерял свой ключ от калитки.

К а р о л а. Ничего, тетя Тони откроет.

О р б о к. Тети Тони нет дома. Поехала в кондитерскую за пирожными. А Эржи ушла за вином! Мы тут решили вечером устроить небольшое семейное торжество.

К а р о л а. А Дюла?

О р б о к. Он еще не приходил. Обождите-ка. Когда Дюла приходит поздно, он, не желая громыхать калиткой, перелезает через забор.

К а р о л а. Здесь нетрудно перелезть.

О р б о к. В юбке трудно.

К а р о л а. Почему? В сельской школе я и физкультуру преподаю. Вот смотрите, как это делается: ставлю ногу на решетку, ложу, простите… кладу руку на верхушку столба, поворачиваюсь. Вот и все. Теперь осталось только спуститься вниз.

О р б о к. Обождите, я помогу вам.

К а р о л а. Спасибо, но я немного тяжеловата.

О р б о к. Поднимал и потяжелее.

К а р о л а. Да, да, видела. Гири!

О р б о к (уверенно и легко снимает Каролу с забора, некоторое время держит ее на руках). Как пушинка. (Ставит девушку на землю.) Вот и все дела.

К а р о л а. Спасибо.

О р б о к. С удовольствием.

К а р о л а. Я вас не оцарапала, товарищ Орбок?

О р б о к. Ах, ну о чем речь!

К а р о л а. Мне показалось, что у вас вот здесь, возле уха, небольшая царапина.

О р б о к. Пустяки, порезался во время бритья.

К а р о л а. Дядя Орбок, это вы только что производили здесь страшный рев?

О р б о к. Да. Проверял Дюлин магнитофон. У нас же танцы сегодня вечером. Заставим мы с Дюлой пуститься в пляс и тетю Тони, и мою жену, ну и, разумеется, вас.

К а р о л а (чтобы окончательно разрядить обстановку). А вы действительно потеряли ключ?

О р б о к. Я потерял сегодня не только ключ, Карола, но и…

К а р о л а. Но и?..

О р б о к. Тут одним словом всего не выразишь. Пришлось мне поступиться многим. И вы тому причиной. Я, например, отказался от своих испытанных методов воспитания. Сегодня, к примеру, истек срок ультиматума, после чего я должен был выгнать из дома Дюлу. Понимаете?

К а р о л а. Товарищ Орбок…

О р б о к. Но вместо этого я спустился на землю, разбил вдребезги кумир отцовского авторитета и в этой кутерьме забыл где-то не только ключи от калитки, но и свои замшелые методы воспитания.

К а р о л а. А именно?

О р б о к. Сегодня я позвонил Дюле и сказал, что никакого ультиматума не было и нет.

К а р о л а. Нет.

О р б о к. Нет. Потрясно?

К а р о л а. Вполне.

О р б о к. Вы еще молодая девушка, Карола, и не представляете, какое это прекрасное чувство, когда ты не только должен все время запрещать, но можешь и позволять! Ибо только тогда ты можешь и себе кое-что позволить! Позвольте? (Включает магнитофон, церемонно приглашает Каролу на танец.)

Девушка, улыбнувшись, принимает приглашение.

Орбок танцует в старомодном стиле, усвоенном когда-то очень давно в какой-нибудь третьеразрядной школе танцев.

О, какое это прекрасное чувство, когда ты только позволяешь, позволяешь, позволяешь! Впрочем, об этом я уже говорил. Одним словом, Дюла может отныне поступать как ему угодно. (Почти нараспев, в такт мелодии.) Хочет, пусть любит Мари или же лучше найдет… девушку и подарит чувство свое… Пусть уйдет… и позабудет Мари…

К а р о л а (прерывая танец). Зачем же ему искать какую-то девушку, если у него уже есть одна?

О р б о к. А если он увидит, что ошибся и что настоящая любовь только теперь постучалась к нему в дверь?

К а р о л а. Я не совсем улавливаю вашу мысль, товарищ Орбок.

О р б о к. Если бы он, например, узнал, что нравится прекраснейшему в мире существу. Скажем — вам.

К а р о л а. Мне? (После долгой паузы, смущенно.) Дюла очень милый юноша… Но он мне пока еще не нравится.

О р б о к (выключает магнитофон). Не нравится?

К а р о л а. Нет. Да я и не могу им увлечься: мы с ним просто не подходим друг другу.

О р б о к. Вы уверены, Карола?

К а р о л а. Уверена.

О р б о к (невольно). Слава богу.

К а р о л а. Вы рады этому?

О р б о к. Как вам сказать…

К а р о л а. Но почему же вы рады этому, товарищ Орбок, если вы надеялась, что с моей помощью Дюла избавится от Мари?

О р б о к. Потому что во мне вдруг заговорила… совесть. Потому что я вдруг понял: вы достойны лучшего человека, чем мой Дюла.

К а р о л а. Почему? Дюла, по-моему, очень хороший человек.

О р б о к. Безусловно. Но мой сын мелковат для вас… Не ростом, конечно, а так, вообще. Мелок… А вы влечете к себе нечто более солидное.

К а р о л а (смеется). О, ну что вы!

О р б о к. Необыкновенный человек.

К а р о л а. Такого век не дождешься.

О р б о к. Ну вот, а Дюла самый обыкновенный парень. Хотя внешне он довольно привлекательный. Верно?

К а р о л а. О да.

О р б о к. Язык хорошо подвешен.

К а р о л а. Это уж точно.

О р б о к. Умен. Но, увы, не герой.

К а р о л а. Зато у него очень приятный голос. В точности как у вас. Вы с Дюлой, должно быть, хорошо поете. Сегодня вечером будете петь?

О р б о к. Когда-то пел. Но сегодня, Карола, я не буду петь. К чему ворошить прошлое? Не хочу впадать в старческую сентиментальность.

К а р о л а. Вы, товарищ Орбок, совсем не старый мужчина.

О р б о к. Нет?

К а р о л а. Может быть, когда-то вы и были старым, но сейчас-сейчас вы снова молоды.

О р б о к. Молод?

К а р о л а. Да. (Улыбаясь смотрит на Орбока.) Что ж, спасибо за приглашение. Пойду переоденусь для вечера. (Исчезает за углом дома.)

Орбок остается один, беспокойно ходит по террасе. Вдруг начинает напевать какую-то стародавнюю песенку, модную и сегодня, в которой можно расслышать: «Только лишь любовь, воспоминания…» и т. д. Прислушивается к собственному голосу, затем, повернувшись в сторону балкона, начинает петь в полный голос. На улице появляется  Д ю л а. Услышав пение отца, он подхватывает песню, с песней открывает калитку, входит во двор. У террасы встречаются поющие отец и сын. Они обнимаются, продолжая петь.

Д ю л а. Спасибо, папа. Как приятно видеть, что тебя понимают. Спасибо вам.

О р б о к. Не за что. И говори мне «ты».

Д ю л а. Я?.. Тебе? Ну, хорошо. Привет, отец!

О р б о к. Ведь что такое молодость, сынок?

Д ю л а. Да, папа, скажи, что?

О р б о к. Молодость, сынок, это полет души. Понимаешь?

Д ю л а. Приблизительно.

О р б о к. Да, душа человека летит на распахнутых крыльях, и ничто не может остановить ее полет. Нет таких авторитетов, закоснелого прошлого, над которыми не мог бы подняться человек, если он молод. И я поднялся в самую высь, Дюла. Я пролетел над самим собой. Можешь ты взвиться ввысь и полететь вместе со мной, сынок?

Д ю л а. Могу.

О р б о к. Лети же ко мне! Полетим вместе в страну юности.

Д ю л а. Потрясающе!

О р б о к. Два орла взмывают ввысь… Смотрят с высоты полета… И радуются. Как ты думаешь, чему?

Д ю л а. Чему, скажи?

О р б о к. Чему же еще? Конечно, свободе!

Д ю л а. Ты прав, папа. Какой же я дурень, что сам не догадался.

О р б о к. Ничего, мой мальчик. Рядом со мной ты научишься быть по-настоящему молодым. А теперь выкладывай, что сказала Мари, когда ты сообщил ей об отмене ультиматума?

Д ю л а. Не мог я ей этого сообщить. Ее дома не было.

О р б о к. Где же она была?

Д ю л а. В министерстве. Представь себе, папа, ее неожиданно вызвал товарищ Бодони.

О р б о к. Прекрасно. Как видно, под моим влиянием и товарищ Бодони помолодел. (Берет сына под руку и торжественно идет с ним в дом.)

Музыка марша, которая со сменой освещения переходит в танцевальную.

8. АРИИ О МОРАЛИ

Мягкий приветливый свет над столом на террасе. Из окон на первом этаже тоже льется свет. Всякий раз, когда открывается дверь, из дому доносится громкая музыка. Когда дверь закрыта, музыка звучит приглушенно. Сцена некоторое время пуста. Затем у ворот появляется девушка. Это  М а р и. Она зажигает спичку и при ее свете разглядывает номер дома, затем решительно нажимает кнопку звонка. О р б о к  выходит из дому и идет к калитке.

О р б о к. Кто там?

М а р и. Это я, товарищ Орбок.

О р б о к. О-о. Это вы… Мари?

М а р и. Да, товарищ Орбок, это я. Я прямо от товарища Бодони.

О р б о к (открывая калитку). Очень кстати. Вся семья в сборе. И Дюла дома.

М а р и. Спасибо, я не стану заходить. Мне хотелось бы с вами поговорить, товарищ Орбок. С глазу на глаз.

О р б о к. Ну не упрямьтесь. Мы все очень рады вам. Мы как раз празднуем отмену ультиматума.

М а р и (серьезно). Да, да.

О р б о к. Не понимаете? Нет больше никакого ультиматума…

М а р и. Да, товарищ Орбок, понимаю, ультиматума нет. Но я не зайду. Мне нужно поговорить с вами с глазу на глаз, товарищ Орбок. Я же сказала, что я только что от товарища Бодони.

О р б о к. Я слышал. Только не пойму, почему вы говорите таким мрачным и официальным тоном в столь радостную минуту?

М а р и. Почему же «мрачным», товарищ Орбок? И тем более «официальным»? Где мы могли бы поговорить?

О р б о к. Как вам будет угодно. Но если вы непременно хотите поговорить со мной с глазу на глаз, давайте присядем вон на ту скамеечку. Подойдет?

М а р и. Подойдет.

О р б о к. Прошу вас, садитесь.

М а р и. Спасибо. (Садится.) Красиво тут у вас.

О р б о к. Красиво.

М а р и. Прямо как в деревне.

О р б о к. Точно.

М а р и. Товарищ Орбок, меня вызывал товарищ Бодони. Полтора часа проговорили с ним. Товарищ Бодони говорил со мной так красиво, так красиво, просто нет слов…

О р б о к. Можно не сомневаться.

М а р и. Короче говоря, товарищ Орбок… расстаюсь с Дюлой.

О р б о к (пораженный, смотрит на девушку, медленно встает, и в этот момент тень старости ложится на его лицо). Расстаетесь?

М а р и. Мне нелегко было решиться на этот шаг. Но человеку иногда приходится быть беспощадным к самому себе. Будущее требует пожертвовать настоящим.

О р б о к. Что с вами произошло?

М а р и. Я поднялась на ноги…

О р б о к. В каком смысле?

М а р и. Раньше я не видела перспективы, а товарищ Бодони расширил ее…

О р б о к (охнув). Расширил?

М а р и. Да, и теперь я знаю, что в жизни могут быть не только малые цели, но и великие.

О р б о к. Это тоже товарищ Бодони вам сказал?

М а р и. Да. Когда расширял перспективу… А как он красиво говорил. Как поэт!

О р б о к. В этом я не сомневаюсь.

М а р и. Это он вдохнул в меня силу, да такую, что я могу отказаться от человека, которого люблю.

О р б о к. Но если вы его любите…

М а р и. Да, очень люблю. И потому могу быть такой щедрой. Ради того, кого мы любим, можно пожертвовать всем и, если так нужно, даже отказаться от него.

О р б о к. Это тоже тезис товарища Бодони?

М а р и. Нет, это я прочитала в одной книге.

О р б о к. Послушайте, Мари, вы решительно все путаете! Ибо чему нас учит товарищ Бодони? Отказываться нужно только от предрассудков.

М а р и. Что такое предрассудки? Приведите, пожалуйста, пример. Так мне легче будет понять теорию.

О р б о к. Пожалуйста, скажем, парень пренебрегает девушкой из-за того, что он не первый в ее жизни мужчина, — это предрассудок. Хороший пример?

М а р и. Товарищ Бодони знает примеры и получше.

О р б о к. На то он товарищ Бодони. А я только его шофер. Можно взять и другой предрассудок, когда современная молодая девушка думает, что из-за своих прегрешений, совершенных прежде по недомыслию, она будто бы недостойна настоящей любви, — так говорил товарищ Бодони?

М а р и. Нет, не так. Товарищ Бодони ясно сказал: «Вы, милая, не должны ни с кем вступать в любовные отношения просто так. Найдите себе парня, который вас по-настоящему полюбит и готов будет на вас жениться!» Вот что сказал мне товарищ Бодони.

О р б о к. Товарищ Бодони чересчур узко смотрит на данную проблему!

М а р и. Почему же, товарищ Орбок? Что ж тут узкого, если девушка хочет быть любимой женой, матерью и тому подобное?

О р б о к (вдруг, испугавшись своих слишком смелых слов). Ну, если и не узко, то…

М а р и. А с вашим сыном я должна порвать. Почему? Да потому, что как же сможет ваша такая культурная семья принять меня в свое лоно?

О р б о к. Да, в самом деле.

М а р и. Вот и товарищ Бодони так же считает. И я вполне понимаю свое положение. (Встает.) А Дюле вы скажите, пожалуйста, чтобы он не приходил ко мне ни сегодня вечером, ни вообще никогда не приходил. И я больше не буду такой, как вы, товарищ Орбок, меня обычно называете в семейном кругу. Отныне будет так: хочешь меня обнять, сначала докажи, что у тебя серьезные намерения. (Смотрит на окно, потом оборачивается.) Отныне я с гордо поднятой головой буду ходить по улице. Ну, всего хорошего, товарищ Орбок. (Гордо уходит, боясь расплакаться.)

Орбок не провожает ее, молча стоит, глядя перед собой.

О р б о к н е (выходя на террасу). Где ты пропадаешь, Пишта? Кто тут был?

О р б о к. Мари!

О р б о к н е. Уж не…

О р б о к. Она самая.

О р б о к н е. Зачем она приходила?

О р б о к. Товарищ Бодони ее прислал.

О р б о к н е. Бодони? Зачем?

О р б о к. Она под его влиянием решила порвать с Дюлой.

О р б о к н е. Так это же чудесно! Теперь события будут развиваться быстрее.

О р б о к. Какие еще события?

О р б о к н е. Ну, между нашим Дюлой и Каролой… Я уже сплю и вижу их свадьбу.

О р б о к. Дорогая Эржике, сейчас не время мечтать.

О р б о к н е. А что такое?

О р б о к. А то, что я не все рассказал тебе о Мари.

О р б о к н е. Что еще?

О р б о к. С помощью товарища Бодони она сделала шаг вперед.

О р б о к н е. Как? Ее повысили, что ли?

О р б о к. Она сама поднялась в моральном плане. И положила конец. Теперь на ее расположение могут рассчитывать только такие мужчины, которые имеют серьезные намерения.

О р б о к н е. Я рада, что она взялась за ум.

О р б о к. Взялась, взялась! Как ты можешь пожимать плечами, когда налицо факт возрождения человека. В этом факте, если хочешь знать, отражается процесс пробуждения самосознания! Понимаешь? К этому нельзя относится как к чему-то второстепенному.

О р б о к н е. Что-то ты опять заговорил нечеловеческим языком.

О р б о к. Безразличие — это наша болезнь! Мы уже становимся безразличными к собственным успехам. Только недостатки и просчеты могут по-настоящему взволновать нас. А наши успехи, кажется, уже никого больше не интересуют. В том числе и тебя.

О р б о к н е. Меня?

О р б о к. Да. Разве интересуют тебя развитие, рост, те огромные изменения, которые…

О р б о к н е. Ты говоришь о тяжелой промышленности?

О р б о к. Я говорю о Мари!

О р б о к н е. Не понимаю.

О р б о к. Мари сбросила с себя оковы старой морали. Слова товарища Бодони упали на благодатную почву.

О р б о к н е. Остановись, Пишта. Ты снова ораторствуешь, словно на трибуне.

О р б о к. Наверно, потому, что мне больно смотреть, как некоторые люди с равнодушием взирают на новые явления нашей жизни.

О р б о к н е. Почему? Я искренне рада, что товарищу Бодони удалое наставить эту буфетчицу на путь праведный.

О р б о к. Наконец-то ты признала. Но… мы должны смотреть дальше. Если Мари перековалась, если она поднялась — я не боюсь этого слова — до нашего морального уровня, то и мы должны соответственно оценить эти изменения.

О р б о к н е. В каком смысле?

О р б о к. Видишь ли, поскольку Мари изменилась, может быть, нашему Дюле следовало бы теперь жениться на ней.

О р б о к н е. Жениться на этой…

О р б о к. Эржи! Я запрещаю…

О р б о к н е. Ты сам называл ее так…

О р б о к. Тогда я ошибался, а теперь признаю свою ошибку.

О р б о к н е. Пишта… Что с тобой?

О р б о к. Я открыл новый мир. Только что, словно Колумб, я вступил ногой на берег открытой мною новой земли.

О р б о к н е. У тебя опять такой удивительный блеск в глазах, Пишта.

О р б о к. Я счастлив, дорогая. (Неожиданно обнимает жену.) Какая ты эпохальная в этом платье…

О р б о к н е (не в состоянии противостоять наплыву чувств, целует мужа). Еще раз спасибо за стихотворение, дорогой. Оно такое чудесное… (Тихо, с искренним чувством.) «Сердце распускает чудесные, красные лепестки, душа моя стала песней, и в ней я пою о любви…».

О р б о к (скромно). Хорошо, правда?

О р б о к н е (снова обнимает Орбока и, когда, шатаясь от счастья, высвобождается из неловких объятий мужа, возвращается к действительности). Но, Пишта, что же тогда будет с твоим планом?

О р б о к. С каким планом?

О р б о к н е. Насчет Дюлы и Каролы…

О р б о к. Это был ошибочный план.

О р б о к н е. Но ты же сам говорил, что будет совершенно естественным, если Дюла влюбится в Каролу. И при этом ссылался на четвертый тезис товарища Бодони.

О р б о к. Ну и что ж? Я неправильно понял его тезис. Не я первый, с кем такое случается. Ведь что сказал товарищ Бодони? Если я сам не найду решения, его найдет жизнь, потому что жизнь находит выход из самых безвыходных положений. Теперь уже совершенно ясно, что, говоря слово «жизнь», товарищ Бодони имел в виду самого себя.

О р б о к н е. Никак не могу уследить за твоей мыслью.

Т е т я  Т о н и  выходит на террасу.

Т е т я  Т о н и. Кофе готов! Вы чем-то расстроены?

О р б о к н е. Представьте себе, тетя Тони, здесь только что была Мари, эта буфетчица, и заявила, что по указанию товарища Бодони она порывает с Дюлой и вернется к нему только при условии, что он женится на ней.

Т е т я  Т о н и. Надеюсь, товарищ Орбок отклонил сию сумасбродную идею?

О р б о к н е. Напротив, хочет дать согласие на их брак.

От удивления тетя Тони впервые в жизни лишается дара речи, недоуменно смотрит на Орбока.

О р б о к (нервно). Я понимаю, что вас, тетя Тони, возможно, и шокирует так называемая безнравственность женщины. Я ценю и уважаю вашу самоотверженную деятельность в качестве медицинской сестры, но что касается морали, то я не разделяю взглядов святых на этот вопрос.

Т е т я  Т о н и. Это я-то святая! Ошибаетесь.

О р б о к н е. Тетя Тони, подождите, вы же знаете, что…

Т е т я  Т о н и (решительно). Спасибо, Эржи, за то, что вы на моей стороне, но я не хочу больше скрывать свое прошлое от вашего супруга. Пусть он узнает правду и заодно мои взгляды. Так вот, товарищ Орбок, знайте, что я никогда в жизни не была медицинской сестрой. Деньги, которые я получаю, присылают мужчины, которых я в свое время одарила своей любовью. Да-да, любовью.

О р б о к (после некоторого замешательства). Спасибо за откровенность, тетя Тони. Но в результате я еще больше убедился в правильности своего решения. Да, Дюла обязательно должен жениться на Мари, чтобы ее не постигла такая же участь, на какую тетю Тони обрек прогнивший капитализм.

Т е т я  Т о н и (пристально смотрит на Орбока). Одним словом, вы во что бы то ни стало хотите выжить Дюлу из дому?

О р б о к. Я хочу, чтобы мой сын был счастлив.

Т е т я  Т о н и. Но ведь вы собирались выгнать его, когда он не хотел порвать с этой девушкой?

О р б о к. Тогда! Но с тех пор много воды утекло в Дунае. Прошло целых три дня.

Т е т я  Т о н и. Вы полагаете, товарищ Орбок, трех дней достаточно, чтобы у человека переменились принципы?

О р б о к. Конечно. Чем более развито общество, тем быстрее у людей могут меняться принципы. Взять хотя бы меня в качество живого примера. Три дня назад у меня какая была точка зрения? А какой точки зрения я придерживаюсь сейчас? Противоположной. В этом и состоит диалектика.

Т е т я  Т о н и. И с каким пылом, с каким юношеским задором вы говорите, товарищ Орбок.

О р б о к. Да, конечно, поскольку за последние дни я помолодел.

Т е т я  Т о н и. Это заметно. Но мне кажется, вы чуточку перестарались и помолодели на несколько лет больше, чем вам следовало бы.

Орбок с немым осуждением смотрит на тетю Тони.

О р б о к н е. Как прикажете вас понимать, тетя Тони?

Т е т я  Т о н и. Можешь обращаться ко мне на «ты», Голубка. С данного момента я больше не твоя соседка, но соратница по борьбе. Будь я немного постарше, я даже сказала бы: твоя мать.

О р б о к н е. Тетя Тони…

Т е т я  Т о н и. Просто Тони. (Подходит к Орбокне, треплет ее по щеке.) Дорогая, ты в свои сорок лет так наивна и невинна, какой я была, наверное, только в пеленках.

Орбокне удивленно смотрит на тетю Тони.

О р б о к. Я не понимаю ваших намеков, тетя Тони. Мне кажется, вы не знаете даже прописных истин тенденций развития нашего общества.

Т е т я  Т о н и. Может, вы и правы. Но зато я знаю прописные тенденции мужчин. Скажем прямо: всю их азбуку от альфы до омеги.

О р б о к. Не хотите ли вы этим сказать, тетя Тони, что вы знаете моего сына лучше, чем я?

Т е т я  Т о н и. Я хочу сказать, что эта девушка не пара вашему сыну.

О р б о к. Голос средневековья. Кто же, по-вашему, ему пара?

Т е т я  Т о н и. Карола! Надеюсь, вашу милость это не оскорбит?

О р б о к (после длительной паузы, изумленный). Карола?!

Т е т я  Т о н и. Да, Карола!

О р б о к н е. Но ведь и ты, Пишта, тоже хотел, чтобы Дюла и Карола…

О р б о к. Да. Но это было тогда, когда я еще думал, что у Каролы пробудятся какие-то нежные чувства к Дюле. Увы, этого не случилось.

Т е т я  Т о н и. Откуда вам это известно, товарищ Орбок?

О р б о к. Сегодня после обеда я разговаривал с Каролой. Я спросил ее, нравится ли ей мой сын. И эта милая девушка искренне ответила: нет, не нравится.

О р б о к н е. Не может быть!

Т е т я  Т о н и. Обожди-ка, Голубка. Интересно. Только что мы стояли с Каролой на балконе, и, глядя вслед уходящим облакам, Карола тихо вздохнула и сказала: «Не правда ли, тетя Тони, любовь — самое прекрасное чувство на свете?» (После небольшой паузы.) Почему тогда она так спросила?

О р б о к (с трудом подбирая слова). Может быть, она влюблена в кого-нибудь другого?

Т е т я  Т о н и. В кого же?

О р б о к. Не знаю… Может, в кого-нибудь… в Сомбатхее?..

Т е т я  Т о н и. В Сомбатхее?

О р б о к. Ну да. Она же там живет?

Открывается дверь на террасу, танцуя, выходят  Д ю л а  и  К а р о л а.

Д ю л а (танцуя). Папа, что же это такое, ты совсем нас забыл. Карола даже предположила, что ты не хочешь с ней танцевать. (Останавливается.) Можете вполне наверстать упущенное. Скоро девять, и мне надо идти к Мари. (Нежно.) Ты разрешишь, папа?

О р б о к. Конечно.

Д ю л а. Спасибо, папа. (Кароле.) А тебе спасибо за то, что принесла в наш дом молодость. Ты — настоящая волшебница, Карола.

К а р о л а. Очень забавно, Дюла, когда ты начинаешь говорить в таком возвышенном стиле. Тебе это не идет.

О р б о к. Но на этом волшебство не кончается. Сейчас ты пойдешь к Мари и там увидишь… еще одно чудесное превращение. Оказывается, товарищ Бодони тоже волшебник. Сегодня ты, Дюла, найдешь совсем не ту Мари, которую оставил вчера.

Д ю л а. А какую же?

О р б о к. Ты увидишь человека, вступившего на путь морального обновления.

Д ю л а. Кого?

О р б о к. Вчера ее вызывал к себе товарищ Бодони и поднял ее на самый высокий моральный уровень.

Д ю л а. Что сделал?

О р б о к. Мари порвала со своей прежней жизнью. Поставила точку.

Д ю л а. Какую точку?

О р б о к. Теперь на ее любовь может рассчитывать лишь тот, кто готов жениться на ней. Я думаю, ты меня понимаешь?

Д ю л а. Нет. Ничего не понимаю.

О р б о к. Так что ты можешь не только пойти к ней сейчас, но и попросить ее руки. Можешь жениться на ней.

Д ю л а. Не знаю, какую кашу заварил товарищ Бодони, но я, папа, пока вообще не собираюсь жениться.

О р б о к. Ты не хочешь на ней жениться?

Д ю л а. Нет. У меня другие планы. Я…

Т е т я  Т о н и (перебивая их). Дюла прав, незачем спешить в загс. Меня никто не спешил вести к алтарю, и все же я знаю, что такое вечная любовь.

Д ю л а. Спасибо, тетя Тони, за поддержку и сочувствие. А что вы скажете, мама?

Орбокне в растерянности, не смеет перечить мужу.

Т е т я  Т о н и. Бывают мгновения, когда безмолвие женщины красноречивее любых слов. Но я знаю, Эржи, что ты хотела бы сказать. Понимаю тебя. Надеюсь, и вы, товарищ Орбок, тоже понимаете?

О р б о к. Я вообще ничего не понимаю. (Поворачивается к девушке.) Может быть, вы что-нибудь понимаете, Карола? Дюла ради Мари готов был поссориться со мной, уйти из дому, а теперь, когда наконец я понял его, он не понимает меня.

К а р о л а (несмело). Дюла придерживается несколько странных взглядов относительно брака. Он считает, что если парню нравится девушка, то он ни в коем случае не должен жениться на ней.

О р б о к (вне себя). Какая чепуха!

К а р о л а. Правильно. Но эта «чепуха» — довольно-таки серьезная вещь, товарищ Орбок. Дело в том, что молодые люди часто видят браки, в которых трудно обнаружить даже следы былой любви. И эти молодые люди приходят к выводу, что в супружеской жизни человек никак не может быть счастлив.

О р б о к. Отчасти, может, вы и правы. Но этот парень (показывает на Дюлу), который видит такую образцовую супружескую жизнь, как наша… (показывает на жену) не должен был сделать такого глупого вывода!

О р б о к н е. Отец прав, Дюла.

Т е т я  Т о н и. Ну вот, пожалуйста, теперь она заговорила. И до чего кстати! Ты, Голубка, уж не обижайся, моя дорогая.

О р б о к (горячо). Я хочу знать правду, Дюла. Прошу тебя, скажи откровенно, ради нашей с тобой дружбы… Как мужчина мужчине… Почему ты не хочешь жениться на Мари? Ты любишь ее?

Д ю л а. Кажется, да.

О р б о к. Так. Или, может быть, ты… влюбился в другую?

Д ю л а. Кажется, нет.

О р б о к. Что значит «кажется»? Опять за свое? Собирайся к Мари, и чтоб я больше не слышал никаких возражений. (Более мягко.) Иди, Дюла, и попроси ее руки, как подобает просить руки уважаемой и любимой девушки.

Д ю л а. Нет, папа, об этом и речи быть не может.

О р б о к. Вижу, слова больше не помогают, пора переходить к действиям.

О р б о к н е. Пишта…

О р б о к. Да, к действиям, Эржи. (Дюле.) Даю тебе три дня на размышление. Или ты женишься на Мари, или через три дня ноги твоей не будет в моем доме. (Убегает в дом.)

О р б о к н е. Боже мой, Пишта! (Бежит следом за ним.)

Т е т я  Т о н и (Кароле). Не понимаю, чего Эржи так беспокоится? Он всегда дает три дня на размышления. Пошли, Карола! (Берет девушку за руку.)

Д ю л а, словно пораженный молнией, стоит на террасе. Бросает взгляд на дом, потом, разъяренный, убегает на улицу, громко хлопнув калиткой.

Быстрая музыка, мелодия которой возвращается к вступительной первой части.

9. ФИНАЛ

Ночь. Сцена погружена в темноту, светят только луна и звезды. Открывается окно комнаты Дюлы.

Д ю л а  через окно осторожно ставит на террасу дорожную сумку, потом вылезает сам. Закрывает ставню, кнопкой прикрепляет к ней белый конверт. Берет сумку и направляется к лестнице.

Т е т я  Т о н и  появляется на балконе, смотрит на пробирающегося к выходу юношу.

Т е т я  Т о н и (шепотом окликает его). Дюла…

Д ю л а (испуганно останавливается). Кто это?

Т е т я  Т о н и. Я, тетя Тони. (Зажигает лампочку на балконе.)

Д ю л а. Добрый вечер. Очень вас прошу: говорите, пожалуйста, потише, чтобы мама не проснулась.

Т е т я  Т о н и. Ладно, буду потише. (Приоткрывает дверь балкона, чтобы в комнате было слышно.) Дюла, куда это вы собрались с таким саквояжем?

Д ю л а. Видите ли, в полночь истекает срок ультиматума. А сейчас половина двенадцатого.

Т е т я  Т о н и. Дюла!

Д ю л а. Тише, тетя Тони. Я соврал маме, что собираюсь исполнить волю отца и женюсь на Мари. И она успокоилась и легла спать.

Т е т я  Т о н и. Дюла… вы хотите сбежать?

Д ю л а. Это самый лучший выход, тетя Тони, поверьте. Старик с товарищем Бодони в отъезде. Когда они вернутся, не знаю. Я оставил ему на окне прощальное письмо.

Т е т я  Т о н и. А куда же вы пойдете так поздно?

Д ю л а. К одному приятелю.

Т е т я  Т о н и. Ах ты боже мой! Дюла! Сколько же еще глупостей вы можете наделать в жизни. А я было собиралась дать вам умный совет.

Д ю л а. Спасибо, дорогая тетя Тони. Мне, честное слово, очень жаль покидать наш дом, наше милое, уютное гнездышко.

Т е т я  Т о н и. Не хотела я, чтобы ваши мысли о гнездышке омрачились воспоминаниями о бездомных кукушках. (Улыбается.) Скажите, милый Дюла, но только откровенно, почему вы не хотите жениться на Мари?

Д ю л а. Это противоречит моим взглядам на жизнь, тетя Тони. У меня на этот счет есть целая философия.

Т е т я  Т о н и. Да. Не вы один такой. Многие и до вас считали себя философами только потому, что ощущали необычайную легкость в мыслях.

Д ю л а. Как?

Т е т я  Т о н и. А так, что я хочу знать истинную причину.

Д ю л а (с горечью). Я и сам хотел бы это знать. Со мной происходит что-то странное, непонятное, а что — объяснить не могу.

Т е т я  Т о н и. Попробуем разобраться. (Приоткрывает дверь в комнату.) Сейчас вы кажетесь самому себе бесхарактерным. Так?

Д ю л а. Точно. Вот это слово я как раз искал и не мог найти. Прежде я относился к Мари очень порядочно. Думал о ней всегда с нежностью, любовался ею, словно облачком.

Т е т я  Т о н и. Даже в ее глупость были влюблены.

Д ю л а. Да, да! Хотя среди глупых она тоже не была в первых рядах. Я раньше каждый час, каждую минуту о ней думал. А теперь — три дня ее не видел, казалось бы, с ума должен был сойти…

Т е т я  Т о н и. И не сошли?

Д ю л а. Должен был бы радоваться, какой она стала хорошей.

Т е т я  Т о н и. А вы не радуетесь.

Д ю л а. Даже наоборот, тетя Тони. А почему? Скажите, почему?

Т е т я  Т о н и. В этом доме на ваш вопрос может ответить одно-единственное существо. Карола, ты все слышала? Тогда выйди и объясни ему.

К а р о л а  выходит.

К а р о л а. Я много думала над твоим вопросом, Дюла. А сейчас поняла, что…

Т е т я  Т о н и. Разговор этот касается только вас, как только я уйду, поплотнее закройте дверь: я так люблю подслушивать. (Закрывает за собой дверь.)

Карола молча стоит на балконе и смущенно смотрит на Дюлу.

Д ю л а. Итак, почему я так подло поступаю с Мари?

К а р о л а (после длительной паузы). Тетя Тони ошибается. Я не могу ответить на этот вопрос. Вернее, не смею.

Д ю л а. Может быть, в письме смогла бы?

К а р о л а. Может быть.

Д ю л а. Адрес моего друга: Длинная улица, дом четырнадцать. Ты когда поедешь в Сомбатхей?

К а р о л а. Завтра утром.

Д ю л а. Ну, тогда… До свидания.

К а р о л а. До свидания.

Д ю л а. Может, тебе легче будет написать, если я расскажу тебе, что…

В этот момент на улице вспыхивает карманный фонарик. Возвращается с работы  О р б о к, отворяет калитку.

(Огорченно, Кароле.) Отец… (Хватает дорожную сумку и быстро прячется в мастерской отца.)

Карола быстро гасит свет на балконе и садится в шезлонг.

О р б о к (поднимается на террасу, увидев на ставне белое пятно, освещает его, снимает письмо и при свете карманного фонарика читает; засовывает письмо в карман; гасит фонарик. Прислушивается, в тишине слышит дыхание девушки; долго стоит в нерешительности, затем шепотом окликает ее). Карола… Карола!..

К а р о л а (некоторое время молчит, потом с внезапной решимостью). Дюла, это ты?

Орбок испуганно молчит.

Это ты, Дюла?

О р б о к (попав в неловкое положение). Я.

Дюла тихо вскрикивает в сарае.

К а р о л а. Ты так страстно шепчешь, Дюла… Можно подумать, что я тебе нравлюсь. (Явно адресуя слова Дюле.) Хотя знаю, что я тебе безразлична.

О р б о к (с трепетом). Ты говоришь это так, как будто я тебе нравлюсь.

К а р о л а. Ночь, темно, я тебя не вижу, так мне легче признаться, что я действительно… чуточку увлечена тобой.

О р б о к (стонет). О…

К а р о л а. Почему ты вздыхаешь?

О р б о к. Потому что, откровенно говоря, я думал, что не я нравлюсь тебе, а мой отец.

К а р о л а. Глупости!

О р б о к. Почему? Мне кажется, отец по уши в тебя влюблен.

К а р о л а. Ну зачем ты говоришь такое? Он же не глупец какой-нибудь.

О р б о к. Кто знает.

К а р о л а. Не смей говорить непочтительно об отце. Твой отец в самом деле и мечтает и любит. Любит женщину, которая дала ему крылья! Твою маму. Он снова воспылал к ней любовью.

О р б о к (с горечью). Ну и старикан!

К а р о л а. Какой же он старик, если в его сердце снова вспыхнула любовь.

О р б о к. Ты думаешь, что этот старый хрыч пятидесяти с лишним лет еще способен любить?

К а р о л а. Любви все возрасты покорны. Твой отец — исключительный мужчина. Решительный, мужественный, очень сильный, умный, и голос у него такой красивый. Откровенно говоря, как мужчина — он куда интереснее тебя. (Снова обращаясь в сторону сарая.) Понимаешь? Интереснее тебя!

О р б о к (страстно). Говори… Говори еще об отце.

К а р о л а. Зачем?

О р б о к. Чтобы вызвать во мне ревность…

К а р о л а. О какой ревности ты говоришь? Ты же любишь свою Мари.

Д ю л а (кричит из сарая). Нет! Не люблю я ее!

К а р о л а (счастливо). Дюла! (Вскакивает с шезлонга и бежит в комнату.)

Орбок в полном отчаянии стоит под балконом.

Г о л о с  О р б о к н е (из дома). Что ты тут об отце говоришь? Как тебе не стыдно, Дюла!

Орбок, услышав голос жены, бежит в сарай и сразу же оттуда доносятся два голоса.

Д ю л а. Папа!..

О р б о к. Дюла!..

О р б о к н е (в халате выходит на террасу). Где ты? Куда ты спрятался?

Тишина.

Сейчас же выходи! Дюла! (Сбегает с террасы.) Дюла! Зря прячешься, я все слышала. Иди сюда, бесстыжие твои глаза!

После небольшой паузы со скрипом открывается дверь сарая, и оттуда медленно выходит  Д ю л а.

Д ю л а. Я здесь, мама…

О р б о к н е. Дюла… Мне так стыдно за тебя!

Д ю л а. Мама, дорогая, я объяснил бы тебе все, но не могу.

О р б о к н е. Это же невероятно, родного отца назвать старым хрычом. Стариканом!

Д ю л а. Ой!

О р б о к н е. Но Карола хорошо отчитала тебя! Молодец. Правильно она сказала: как мужчина — отец куда привлекательнее тебя. (Преобразившись, с восторгом.) «Решительный, мужественный, сильный, умный, и голос у него красивый».

Д ю л а (чуть не плачет). С ума сойти можно…

О р б о к н е. Был бы здесь отец, послушал бы своего сыночка. Бедняжка, ни дня, ни ночи не знает. Все работает.

Д ю л а. О, лучше умереть, чем такое сносить.

О р б о к н е. Вот, вот. Ни на что другое вы не годитесь. Хлипкая пошла молодежь. Да тебе всего двадцать два года, а ты уже дряхлый, опустошенный старик.

Д ю л а. Мама, умоляю… Если б ты знала…

О р б о к н е. Я все знаю, своими ушами все слышала… Мне во сне приснилось, что ты ушел. Просыпаюсь, бегу в твою комнату, вижу: тебя нет, и вдруг слышу твой голос, как ты коришь родного отца. (Не может больше говорить, плачет, спрятав лицо на груди у сына.)

О р б о к  не выдерживает, выходит из сарая и медленно идет к плачущей жене, стал рядом.

О р б о к. Эржи…

О р б о к н е (не видя, откуда он объявился). Пишта, наконец-то. Наконец-то ты дома… Я и не слышала, как ты вошел в калитку… (Зажигает на террасе свет.) Тебе нужно поговорить с Дюлой, задать ему хорошую взбучку.

Д ю л а. Папа, прошу тебя…

О р б о к н е. Не смей говорить отцу «ты». Хватит грубостей.

О р б о к. Не надо быть излишне строгой, Эржи, пусть говорит мне «ты». Привет, сынок!

Д ю л а. Привет, отец.

О р б о к н е. Ты ничего не знаешь, Пишта. Он тут такое наговорил о тебе Кароле, что повторить стыдно. Сказал, будто бы ты влюбился.

О р б о к (не в состоянии двинуться). В кого?

О р б о к н е. В Каролу. Правда, что это неправда?

О р б о к. Конечно.

О р б о к н е. И ты не снимаешь с него стружку за такое неуважительное к тебе отношение?

О р б о к. Да, конечно. (Дюле.) Как тебе только не стыдно?!

О р б о к н е. И не спросишь его, что ему ответила Карола?

О р б о к. Что же она ответила?

Д ю л а. Я не расслышал как следует.

О р б о к н е. Расслышал, все ты расслышал. Она ответила, что ты, Пишта, не глупец какой-нибудь. Вот видишь? Совершенно посторонняя девушка знает тебя лучше, чем твой собственный сын.

О р б о к (после длительной паузы). Знаешь, Эржи, может, тебе лучше лечь спать? А я тут по-мужски поговорю с Дюлой, с глазу на глаз.

О р б о к н е. Правильно. Прочисти ему уши.

О р б о к. Попробую.

О р б о к н е. Я знаю, нелегкое это дело.

О р б о к. Нелегкое, это уж точно.

О р б о к н е. Только долго не засиживайтесь. (Уходит в дом.)

Орбок и Дюла молча смотрят друг на друга. Наконец Орбок прерывает молчание.

О р б о к. Ну, сын…

Д ю л а. Ну, папа…

О р б о к. Что же теперь будет?

Д ю л а. Что-то должно быть, отец.

О р б о к. Кому-то из нас нужно сесть вот на этот стул.

Д ю л а. Я тоже так думаю.

О р б о к. И кто-то кому-то должен прочистить уши.

Д ю л а. Обязательно.

О р б о к. Вся проблема только: кому садиться. Стул-то один.

Д ю л а. А ушей две пары.

О р б о к. У тебя нет желания присесть?

Д ю л а. Нет. А у тебя?

О р б о к. Мне тоже не хочется. Между прочим, тебе это легче будет сделать, ты уже столько раз сидел на этом стуле. Разом больше, разом меньше — какая тебе разница?

Д ю л а. Ладно, уговорил.

О р б о к. Сядешь?

Д ю л а. Сяду.

О р б о к. Мерси.

Д ю л а. Ничего особенного не произошло, старина. Я понимаю тебя: принялся молодеть… ну и немного перестарался.

О р б о к (протягивает пачку сигарет). Прошу.

Д ю л а. Молодость — дело неплохое, но быть молодым тоже нужно уметь.

О р б о к (шепотом). Слушай, Дюла. Как ты смотришь на то, если я тебя немного побраню?

Д ю л а. Это еще зачем?

О р б о к. Вдруг мать у дверей подслушивает.

Д ю л а. Ну если так, тогда валяй.

О р б о к. Спасибо. Мы-то с тобой знаем, что это всего лишь самокритика. (Очень громко.) Так вот запомни, олух несчастный! Во-первых, то, что ты наговорил обо мне Кароле, было безответственно с твоей стороны. Грубая безответственность. А во-вторых, ты забыл что я — твой отец, забыл, что к отцу нужно относиться с почтением. Поэтому в наказание… в наказание… (Не может ничего придумать.)

Дюла шепчет ему что-то, подсказывая.

О р б о к. Чего?

Д ю л а. Не разрешаю тебе жениться на Мари…

О р б о к (кричит). Не разрешаю тебе жениться на Мари!

Д ю л а (опять шепотом). И пора бы тебе обратить внимание на Каролу.

О р б о к (это ему сказать трудно, но иного выхода нет). И пора бы тебе обратить внимание на Каролу.

Д ю л а. Она совершеннейшая из женщин на свете.

О р б о к (с трудом владея собой). Она самое совершенное создание на свете… (Берет себя в руки.)

Д ю л а. Сойдет и так!

О р б о к. Ты понял меня, негодяй! И… и учти: пока я жив… (Для большей уверенности подходит к двери; еще громче). Я хочу, чтобы твоя мать была счастлива. (Возвращается к сыну.) Все понял, вертопрах? Надо бы тебе надавать по шее! (Целует сына.) Да время уже позднее.

Д ю л а. Спасибо, папа, за головомойку. Спокойной ночи. (Как обычно, через окно влезает в свою комнату.)

О р б о к (тихо). Спокойной ночи. (Гасит свет на террасе, подходит к окну Дюлы. На секунду и у него появляется желание войти в дом этим же мальчишеским способом, но он, махнув рукой, идет к двери.) Спокойной ночи… (По-стариковски шаркая, проходит в свою комнату.)

З а н а в е с.

Иштван Эркень

ТООТ И ДРУГИЕ{171}

Трагикомедия в двух частях

Перевод А. Гершковича.

Действующие лица

М а й о р.

Т о о т.

М а р и ш к а — его жена.

А г и к а — их дочь.

П о ч т а л ь о н.

П р и х о д с к и й  с в я щ е н н и к  Т о м а й и.

П р о ф е с с о р  К и п р и а н и.

Г и з и  Г е з а н е — женщина с дурной репутацией.

А с с е н и з а т о р.

Л е р и н ц к е — сосед.

Э л е г а н т н ы й  м а й о р.

С а н и т а р.

М у з ы к а н т ы, п о м о щ н и к  а с с е н и з а т о р а.

Действие происходит в курортном городке в годы второй мировой войны.

Часть первая

Картина первая

Перед домом Тоотов. Вдали — сосны, холмы, горы.

П о ч т а л ь о н (вид странный, вроде деревенского дурачка-оборванца; в форменной фуражке, с сумкой на боку). Говорят, я… идиот. Могу, говорят, плюнуть в колодец. Или высморкаться в развешанное на веревке белье. Мало ли что говорят! Все это враки. Зато ногой я могу так дать себе под зад, что перепрыгну через шляпу. (Кладет фуражку на землю.) За кружку пива — могу, а так… (Берет фуражку.) Еще говорят, что я с письмами… манипулирую. Вот это правда. Профессор Киприани, к примеру, ничего плохого не сделал, даже лечил меня в своей психиатрической клинике, но мне лично он не нравится. (Достает конверт.) Не нравится — и все тут. Когда ему присылают конверт с золотой каймой — приглашение к господину регенту на прием с коктейлем, я этот конверт… (Рвет и выбрасывает клочки воображаемого конверта.) Чтоб не радовался. А вот учителя нашего я, напротив, уважаю… Когда его сына ранили на фронте, я это письмо… (Рвет и выбрасывает клочки воображаемого письма.) До сих пор не знают. А дочь учителя родила тройню. В телеграмме я исправил тройню на двойню. Как хотите, а тройня — это многовато. Двойня — лучше. Все это я делаю бескорыстно, из одних добрых побуждений. Даже кружку пива никто не поставит. Просто я люблю четные числа. Два, четыре, шесть — как красиво. Один, три, пять… (Корчит брезгливую гримасу.) За что я особенно уважаю Тоотов? Их четверо: Тоот, жена и двое детей: Агика и Дюла. Четверо — это хорошо. Дюла на фронте. Не дай бог, чтобы с ним что-то случилось! Вот пришло письмо от него. (Снимает фуражку, извлекает письмо.) Я это письмо целую неделю с собой таскаю. Почему? Потому что в нем — одни неприятности. Пожалуйста. (Читает.) «Отравился колбасой, страдаю поносом». Этого им знать не надо. От колбасы, бывает, на тот свет отправляются, а иногда само проходит — зачем же волновать господина шефа пожарной команды? А вот это письмо поступило сегодня. Свеженькое. (Извлекает письмо из сумки, читает.) «Дорогие родители и Агика. С радостью сообщаю, что понос у меня прошел и я совсем здоров…». Вот это замечательно. Это надо срочно отдать. (Читает.) «Есть у меня еще более радостное сообщение…». Два радостных сообщения в одном письме! — такое письмо следует вручить как можно скорее. Не такой уж я идиот! (Кричит.) Господин Тоот, письмо от сына! Хорошие вести от сына.

М а р и ш к а  и  А г и к а высовываются из окна, вырывают письмо из рук почтальона. Подходит  Т о о т.

М а р и ш к а (читает с волнением). «Дорогие родители и Агика. С радостью сообщаю, что…». (От волнения не может продолжать, передает письмо Агике.) Читай ты!

А г и к а. «Господин майор, о котором я вам писал много хорошего, заболел. Постоянные налеты партизан окончательно расшатали его нервы. Ему дают двухнедельный отпуск по болезни. Я его уговорил воспользоваться вашим гостеприимством. Он отказывался, но в конце концов я его уговорил. Он едет к вам. Вы представляете, что это для меня значит?!»

М а р и ш к а. Боже мой, какое счастье! Стаканчик вина дядюшке Дюри.

Агика подносит почтальону стакан вина.

П о ч т а л ь о н (пьет). За здоровье вашего сына. (Уходит.)

А г и к а. Майор… Был ли в наших краях когда-нибудь майор? Никогда!

Т о о т. Вот только нервы у него расшатаны.

М а р и ш к а. У нас он поправится… Прочти, доченька, еще раз это место.

А г и к а (читает). «Наш господин майор не выносит шума, и на него плохо действуют некоторые запахи, а другие же, как хвоя, действуют успокаивающе».

М а р и ш к а (гордо). Хвои у нас много.

Т о о т (слегка озадачен). Какие запахи он не переносит?

М а р и ш к а. Некоторые. Дюла ясно пишет «некоторые». Чего же тебе еще надо?

Т о о т. Не мешало бы знать поточнее.

М а р и ш к а  и  А г и к а  скрываются в доме.

(Ходит взад и вперед, принюхивается. Увидев кого-то за изгородью, кричит.) Алло, доктор! Алло!

Появляется  а с с е н и з а т о р  с  п о м о щ н и к о м, который выкатывает тележку с бочкой и выжидающе стоит поодаль.

А с с е н и з а т о р. Слушаю вас, господин шеф пожарной команды.

Т о о т. К нам приезжает начальник сына, он очень чувствителен к запахам.

А с с е н и з а т о р. Поздравляю вас, господин шеф пожарной команды! Прикажете качать?

Т о о т. Сами решайте, господин доктор. Я лично к этим запахам привык.

А с с е н и з а т о р. Так выкачивать или не выкачивать?

Т о о т. Вопрос в том — воняет или не воняет?

А с с е н и з а т о р (глубоко втягивая в себя воздух). Буду откровенен. В том углу, где находится туалет, воздух несколько испорчен. Однако в пределах нормы.

Т о о т (твердо). Тогда будем качать. Речь идет о жизни моего сына.

А с с е н и з а т о р. На вашем месте я не стал бы спешить с этим делом. Предположим, я приступаю к операции — что дальше? Посудите сами, господин шеф пожарной команды. Лежит, скажем, на морском дне чистая-пречистая жемчужина. Она чиста — пока море спокойно. Но если взбаламутить воду… понимаете? Она вновь станет чистой только после того, как уляжется волна. Надеюсь, вы понимаете мою аллегорию?

Т о о т. Значит, оставим так?

А с с е н и з а т о р. Видите ли, я отказался от юриспруденции, ибо мой нынешний промысел дает в десять раз больше дохода. Но я и не предполагал, что на новом поприще столкнусь с такими сложными проблемами. Скажу честно: в юридической практике я с такой проблемой не сталкивался. Вопрос о том: в какой степени ваш будущий гость чувствителен к запахам. Что об этом пишет ваш сын?

Т о о т (зовет). Маришка! Агика!

М а р и ш к а  и  А г и к а  выглядывают из окна.

Что пишет о запахах наш Дюла?

М а р и ш к а (извлекает спрятанное под бюстгальтером письмо). «…На него плохо действуют некоторые запахи…». Все.

А с с е н и з а т о р. Мда. Несколько неопределенно. (Тооту.) А, собственно, почему вы полагаете, что именно этот запах на него действует плохо?

М а р и ш к а. Один наш жилец уже как-то жаловался.

А г и к а. А он даже не был майором — всего-навсего проводником в вагоне.

М а р и ш к а. Что ни говори, у майора должна быть более тонкая организация.

А г и к а. Иногда, особенно по воскресеньям, этот запах беспокоит даже меня, а я ведь не майор.

М а р и ш к а. Не болтай! Беги, доченька, позови соседей.

А г и к а  уходит.

(Мужу.) Мой милый Лайош, сохраняй спокойствие и будь здравомыслящим.

Т о о т. Легко сказать. (Ассенизатору.) Что ж будем делать, господин доктор?

А с с е н и з а т о р. Когда приезжает гость? Все дело в том, что, если я сейчас потревожу массу, потребуется минимум две недели, чтобы она вновь успокоилась. Есть у нас это время?

Т о о т. Наш гость приезжает вот-вот.

А с с е н и з а т о р (твердо). Тогда отложим, господин шеф пожарной команды.

Т о о т. Как скажете, господин доктор. Вам виднее. Благодарю за консультацию. Сколько обязан, разрешите узнать?

А с с е н и з а т о р. Нисколько, уважаемый господин Тоот. Гонорар я беру только за операцию.

Т о о т. Этого я не могу принять.

А с с е н и з а т о р (гордо). Советы я даю даром. (Уходит с помощником, увозя за собой тележку с бочкой.)

Возвращаются А г и к а и  п о ч т а л ь о н, за ними следом появляются соседи Тоотов: Г и з и  Г е з а н е  и  Л е р и н ц к е.

М а р и ш к а. Вот и наши милые соседи, дорогой Лайош.

Т о о т. Прошу вас прослушать, что пишет мой сын с фронта.

М а р и ш к а (читает). «Чем ближе день отъезда, тем благосклоннее ко мне господин майор. Поезд отправляется из Нового Оскола, господин майор обещал взять меня на станцию. Я буду его провожать! Представляете, мне посчастливится помыться в настоящей бане».

Л е р и н ц к е. Добрые вести.

Г и з и. Рада за вас.

М а р и ш к а. «Я забыл предупредить вас об одном очень важном обстоятельстве. Дело в том, что постоянный страх перед партизанами окончательно лишил его сна и ему необходим покой. Малейший шум выводит его из себя. Я знаю, что мой дорогой отец пользуется всеобщим уважением и сможет обеспечить полную тишину…».

П о ч т а л ь о н. Вот те раз…

Л е р и н ц к е. А разве у нас нет тишины?

М а р и ш к а. Разумеется, есть. Загляните в книгу отзывов. Один наш жилец так и написал: «Здесь тишина густая, как черный бархат». Этот жилец работал на свинобойне.

А г и к а. Мне очень нравится, как это сказано. Я часто читаю: «густая, как черный бархат».

Г и з и (Маришке). Что же вас в таком случае беспокоит?

М а р и ш к а (крайне изумленно). Как ни говорите, а высокопоставленные лица более тонко организованы, и они больше реагируют на неприятные шумы.

Л е р и н ц к е. Но какие шумы? Что вы имеете в виду?

Т о о т. Разрешите, я объясню. Естественные шумы, как-то: шум ветра или шум дождя — мы устранить не в состоянии.

Л е р и н ц к е. Попробуйте…

Т о о т. Но с другой стороны… (Смотрит на Леринцке.)

Л е р и н ц к е. С другой стороны?

Т о о т. Да, уважаемый сосед. Именно со стороны твоего участка нет-нет да и донесется, глядишь, весьма неприятный звук.

Л е р и н ц к е. Икание.

М а р и ш к а. Нечто в этом роде.

Л е р и н ц к е. Как только выпью пива, — в особенности если оно холодное, — на меня икота нападает… Но теперь все. Конец! Завяжу.

М а р и ш к а. Спасибо, соседушка.

Т о о т (трясет руку Леринцке). Большое спасибо, дорогой сосед. Это благородный поступок.

Г и з и. А я зачем понадобилась? Уж с моей-то стороны никакие звуки не доходят. Пьяниц и грубиянов я не терплю. Я даже написала объявление и вывесила на самом видном месте. Над кроватью.

Т о о т. Мадам, вас мы просим о самой малости. Сущий пустяк. Ваша калитка, видите ли, чуть-чуть скрипит.

Г и з и. По вашему, это пустяк?

М а р и ш к а. Просто ее надо чуть-чуть смазать.

Г и з и. Видите ли… Моя калитка скрипит неспроста. Ее скрип имеет весьма определенное назначение. Он выполняет, так сказать, служебную роль. Как вам известно, основной круг моих клиентов — сборщики смолы. Это весьма милые и вполне порядочные люди, но по своей природе они несколько медлительны. Скрип калитки сигнализирует о приходе клиента. Понимаете? Клиент открывает калитку, она скрипит, это в свою очередь заставляет предыдущего клиента поторопиться. Теперь представьте, что я смазала калитку. Калитка не скрипит, следующий клиент ждет, предыдущий не торопится, в результате я несу материальный ущерб.

Т о о т. А другого способа поторопиться нельзя придумать?

Г и з и. Старый способ вернее, господин Тоот.

Т о о т. Понимаю. Вы хотите, чтобы мы возместили материальный ущерб? Какую сумму он может составить?

Г и з и. Что вы! Этого я никогда себе не позволю. Я всего-навсего обрисовала ситуацию. Мне только доставит удовольствие сделать что-нибудь для такого человека, как вы, господин Тоот. До свидания, господин шеф пожарной команды.

Т о о т. Сердечно благодарю вас.

Г и з и  и  Л е р и н ц к е  уходят.

М а р и ш к а. Всего доброго. (Крайне растрогана, глядя им вслед.) Сколько в них души, отзывчивости! Как они тебя любят, мой милый Лайош. Что нам еще осталось сделать по списку?

Т о о т (достает листок, читает). Сказать тетушке Сюч насчет собаки.

П о ч т а л ь о н. Я ей посоветовал отвести ее к леснику — она не хочет.

А г и к а. Собака?

П о ч т а л ь о н. Тетушка.

М а р и ш к а. Что же ты сделал?

П о ч т а л ь о н. Пришлось задушить.

А г и к а. Тетушку?

П о ч т а л ь о н. Собаку… Надо было тетушку?

М а р и ш к а (в ужасе). Что вы! Бог с вами.

П о ч т а л ь о н. Ради господина Тоота я с удовольствием.

Т о о т. Спасибо, но это уж слишком… Что у нас еще?

А г и к а. Я бегала на автобусную станцию и договорилась с водителями, что они эти две недели не будут гудеть у нашего дома.

Т о о т (доволен). Отлично, дочка. (Маришке.) А что старуха Кастринер со своей ручной мельницей для мака? Ты ей сказала?

М а р и ш к а. Обещала не молоть.

Т о о т (прислушивается). Сдается мне, она уже мелет.

М а р и ш к а. Не может быть. Я помогла ей намолоть на две недели вперед.

Т о о т (раздраженно). Что же в таком случае я слышу?

Тишина. Все прислушиваются.

(Почтальону.) Это ты?

П о ч т а л ь о н. Что — я?

М а р и ш к а. Ты сопишь!

П о ч т а л ь о н. У меня больные легкие. Я так дышу. С хрипом.

Т о о т. Вот что, мой дорогой. Отныне ты будешь делать вдох у дома профессора Киприани, а выдох — у дачи Штубенхамера.

П о ч т а л ь о н. Это очень большое расстояние.

Т о о т. Да, немалое.

П о ч т а л ь о н. А если я задохнусь?

М а р и ш к а (с яростью тигрицы). Задохнешься — значит, задохнешься. Пока мой единственный сын сражается на фронте, чтоб я не слышала твоего сопения у нашего дома…

П о ч т а л ь о н (пятясь). Нет, нет… Ради господина Тоота — на все готовы… (Исчезает.)

М а р и ш к а (сердито). Другого задушить он может, а самому чуть-чуть задохнуться — так нет. Как тебе это нравится?

Т о о т. Не волнуйся, Маришка. У него здесь (показывает на голову) не все в порядке, но человек он добрый. (Помолчав.) Тихо как!

М а р и ш к а. Тихо.

А г и к а. Скорее бы приехал господин майор!

М а р и ш к а (Агике). Дай отцу сигару.

Агика приносит сигару, Тоот закуривает, Маришка чистит бобы. Все трое блаженно молчат.

А г и к а. Завтра в это время он будет уже здесь.

М а р и ш к а. Мы создадим ему полный покой.

Т о о т. Полный. Я ручаюсь.

М а р и ш к а. Теперь я совершенно спокойна.

Т о о т. Я тоже. (Потягивает сигару, прислушивается.) Слышите? Что-то сопит… Или стучит?

М а р и ш к а. Что?

Все прислушиваются.

Т о о т. Будто что-то капает. Капает или трещит.

А г и к а (весело). Дорогой папочка, это бобы трещат.

Все улыбаются.

М а р и ш к а (откладывает бобы в сторону, благоговейно смотрит на мужа). Какой у тебя слух, мой дорогой Лайош!

А г и к а (вдруг). Какой он — майор?

Т о о т. Что значит — какой?

А г и к а. Как следует его величать — милостивый государь, как профессора Киприани, или ваше сиятельство, как нашего герцога?

Т о о т. Думаю, его следует величать просто — господин майор.

М а р и ш к а. Или — дорогой господин майор.

А г и к а (разочарованно). Только-то? А я думала: майор это… это что-то очень важное…

Т о о т. Правильно. У профессора нет ничего, кроме учености, у герцога Люксембургского — всего-навсего леса. Майор же — командир! На петлице у него золотая звезда. Он офицер.

А г и к а (как эхо). Офицер… (Все с большим воодушевлением.) Офицер! Офицер!

Т о о т. Успокойся, дочка.

М а р и ш к а (встрепенулась). Слышите?

Т о о т. Что там еще?

М а р и ш к а. Не пойму.

Все прислушиваются.

А г и к а. Можно я скажу? Сердиться не будете?

Т о о т. Говори, дочка.

А г и к а. Это сопит твоя сигара.

Т о о т (сконфужен). Сигара не может сопеть, в крайнем случае она пыхтит.

А г и к а. А когда попадает слюна, то сопит.

М а р и ш к а. Как ты разговариваешь с отцом, доченька? Твой отец не выделяет слюны.

Под взглядом родителей Агика втягивает голову в плечи. Тоот незаметно гасит сигару. Маришка и Агика делают вид, что ничего не заметили. Вновь у всех на лицах выражение умиленности.

А г и к а. Тихо-то как, господи.

М а р и ш к а. Тишина густая, как черный бархат.

Т о о т. Добро пожаловать, господин майор.

Все идут в дом. Сцена освещения. Появляется  п о ч т а л ь о н  с письмом в руках.

П о ч т а л ь о н (читает). «Не сердитесь, дорогие родители, что каждый раз я о чем-либо вас прошу. Очень прошу вас во время разговора с господином майором не смотреть в сторону или поверх его головы. Как человек ниже среднего роста, он этого совершенно не переносит. Партизаны окончательно измотали его нервы». (Задумчиво.) Вот это дела. Господин Тоот как раз выше среднего роста. Отчего люди разного роста? Быть бы им всем одинаковыми. Но тут уж я ничего не могу поделать. Вот если бы приехал не один, а несколько майоров, один — низенький, другой — повыше, третий еще выше, то разница была бы не так заметна. А тут что делать? Бедный господин Тоот!.. Нет, не стану его огорчать. (Рвет письмо и бросает клочки в стоящую у угла дома бочку.)

Сцена высвечивается. Перед деревьями указатель: «Автобусная остановка». Появляются музыканты в бедных костюмах. Одетые по-праздничному, шествуют  Т о о т, М а р и ш к а  и  А г и к а. В руках у Агики цветы.

М а р и ш к а (смотрит на часы). Уже три. Сердце готово разорваться.

Т о о т. Тише! Автобус! Я слышал гудок.

М а р и ш к а. Я уже ничего не слышу.

Т о о т. Опять гудит!

А г и к а. Можно сказать? Папа, какой же гудок ты можешь слышать, когда водитель обещал не гудеть.

М а р и ш к а. Много болтаешь, Агика.

Т о о т. Волнуется, бедняжка. Как моя каска? Не запылилась?

А г и к а. Чуть-чуть. (Смотрит на отца с восхищением.) Боже, каким красивым может быть мой папа!

Шум мотора.

Т о о т. Едут! Уже близко!

М а р и ш к а. Вон — я уже вижу!

А г и к а (очарованно и с волнением). Офицер! Офицер! Офицер!

Т о о т (Маришке). Ты стой здесь! (Указывая на Агику.) Говорить будет она.

Все выстраиваются в одну шеренгу.

Оркестр может начать играть, но очень тихо.

Появляется не один, а  д в а  м а й о р а. Сначала выходит высокого роста  э л е г а н т н ы й  м а й о р  в парадном мундире, в сверкающих сапогах, со стеком. Позже чуть поодаль появляется  д р у г о й  в о е н н ы й, запыленный, усталый, в мятой шинели.

(Делает шаг навстречу элегантному майору, заплетающимся языком.) Господин майор… Глубокоуважаемый господин майор, я — Тоот.

Э л е г а н т н ы й  м а й о р (смерив Тоота взглядом). И что вам угодно?

Тоот отступает, выталкивает вместо себя Агику.

А г и к а (зажмурившись, протягивает цветы в пространство перед собой. Глухо). Глубокоуважаемый господин майор! Сердечно приветствуем вас и желаем чувствовать себя хорошо в нашем скромном доме.

Тоот и Маришка робко делают шаг вперед.

Э л е г а н т н ы й  м а й о р. Не хотите ли вы этим сказать, что вы и есть дочь герцога Леонарда Люксембургского?

Напряженная пауза.

М а р и ш к а. Дочь герцога?

Э л е г а н т н ы й  м а й о р. Герцог пригласил меня на охоту.

А г и к а (робко). Карету герцога я видела там, у дома священника.

Э л е г а н т н ы й  м а й о р. Что же вы мне морочите голову? (Уходит.)

М а р и ш к а (оглядывается, замечает другого майора, всплескивает руками). Господи Иисусе… (Показывает рукой). Еще один! Приехал не один, а двое!

Все торопятся навстречу второму майору.

Т о о т (радостно). Господин майор! Уважаемый господин майор!

М а й о р (озирается). Тооты! Где вы?

Т о о т. Извините, господин майор… Мы здесь…

М а й о р (поворачиваясь в другую сторону, но все еще не замечая Тоотов). Наконец-то! Где вы?

Т о о т. Мы здесь, вот мы, уважаемый господин майор!

М а р и ш к а. Не здесь, господин майор, тут, тут мы! (Выталкивает ему навстречу Агику.)

А г и к а (все еще в страшном волнении, не помня себя от страха). От всего сердца приветствуем уважаемого господина майора и желаем ему чувствовать себя как дома в нашем скромном доме.

М а й о р (неуклюже взяв цветы и с помощью Агики подойдя к Тоотам). Спасибо, дочь моя. Я никак не привыкну к солнечному свету. Знаете, после девяти месяцев полумрака и грязи… Мой штаб расположился в школе, и я велел обложить ее кругом навозом, чтобы было тише и чтобы не слышать выстрелов хотя бы ночью… Тихо, но темно. (Протирает глаза.) Слепит глаза… Впрочем, уже лучше. Теперь я вас вижу. (Пожимая руки.) Это вы, милый Тоот? А это Маришка? А вы Агика? Ах, как здесь хорошо! Какой воздух! Какая тишина! Поверьте, после девяти месяцев на передовой, в адском шуме боя, в грязи… (Смотрит на Тоота, потом резко оборачивается назад, затем — снова к Тоотам.) О чем я говорил?

А г и к а (восхищенно). В вечном адском грохоте, в грязи…

М а й о р. Вот именно. Не верится, что я в тылу. Здесь мне все знакомо по описаниям вашего сына. (Нервно озираясь.) Вон там — Баконьские горы{172}. Там — долина. (Вдруг иным голосом.) Господин Тоот, что вы видите там, за моей спиной?

Т о о т. Бывшая пивная Клейнов и дом нашего священника.

М а й о р. Тогда все в порядке. (Оправдывается.) Постоянные партизанские налеты вконец измотали… (Оглядывается.) Но я ни в чем не хочу вас стеснять. Я так и сказал вашему сыну: если я буду в тягость, не поеду. Живите, ради бога, как жили до сих пор. Будто меня и нет. (Снова меняя тон, неожиданно.) Господин Тоот, вы заметили какой-нибудь непорядок там, за моей спиной?

Т о о т (растерянно). Ничего особенного, уважаемый господин майор.

М а й о р. Почему же вы все время смотрите в ту сторону?

Т о о т. Я смотрю исключительно на вас, господин майор.

М а й о р. Послушайте, Тооты. Вот, что я вам скажу: для человека достаточно и того, что у него за спиной находится ровно половина вселенной. Каждый об этом знает, и совершенно излишне об этом ему напоминать, постоянно глядя за спину собеседнику. Понятно или, может быть, не понятно?

Тооты стоят с растерянным видом.

Может быть, я не ясно выразил свою мысль? Или я сказал что-нибудь необычное?

М а р и ш к а. Что вы, господин майор. (Мужу.) Будь добр, дорогой Лайош, следи за тем, куда ты смотришь.

Т о о т (с некоторым раздражением). Куда же мне смотреть?

М а й о р. Вы можете смотреть всюду, куда вам угодно. Я же сказал, что не хочу ни в чем вас стеснять и у меня нет никаких экстрапожеланий. (Дважды нервно оглядывается.)

Т о о т (опустив голову). Может быть, мне смотреть вот так?

М а й о р. Не думаю.

Т о о т. А так?

М а й о р. Перед этим было лучше.

Тоот совсем опускает голову.

М а й о р. Нет-нет, ни в коем случае. Если бы ваш собеседник смотрел себе под ноги и постоянно прятал глаза, вам было бы приятно?

М а р и ш к а. Смотри вверх, дорогой Лайош.

Тоот запрокидывает голову.

М а й о р. Тоже не так. Это неудобно. На это я никогда не соглашусь. И вообще — я никогда не соглашусь на то, чтобы моя нервная система, расшатанная партизанами, доставляла столько хлопот моим любезным хозяевам. Нет-нет, во всем виноват я один.

М а р и ш к а. Не может быть и речи… (Мужу.) Сделай же что-нибудь, милый Лайош!

Т о о т. Что?

А г и к а. Разрешите мне сказать. Если папа надвинет каску на глаза, то будет совершенно безразлично, куда он смотрит.

М а й о р. Браво. Ваша дочь не лишена сообразительности.

М а р и ш к а. Приятно слышать… (Мужу.) Надвинь каску, Лайош.

Т о о т (обиженно). Но, господин майор, по уставу каска должна быть надета на голову так, чтобы по отношению к вертикальной прямой образовался угол в девяносто градусов. Кто видел пожарника в каске, надвинутой на глаза? Главное, что скажут люди? Уж вам-то хорошо известно, уважаемый господин майор, что я должен поддерживать свой авторитет. Кто будет слушаться начальника пожарной команды, который носит каску, как пьяный извозчик? Я уж не говорю о том, что, если я надвину каску на глаза, мне придется ползти домой на четвереньках.

А г и к а (в ужасе). На четвереньках?

М а й о р. О том, чтобы вы ползли на четвереньках, не может быть и речи. Я даже не хочу об этом слушать. Я же вам сказал: не обращайте на меня внимания, я — воздух. Если я вас стесняю — я уеду.

М а р и ш к а (в испуге). Ты слышал, милый Лайош? Вдруг он возьмет и уедет?

Т о о т (вздохнув). Что же я могу сделать?

М а р и ш к а. Что ты говоришь?.. Ты думаешь только о себе!

Тоот вздыхает.

Вспомни о нашем сыне, вспомни о лютых русских морозах, о вьюгах… О мой бедный сынок!

Все смотрят на Тоота, который после колебаний надвигает каску на глаза.

Т о о т. Вот так?

М а й о р. Превосходно. Лучше и не придумаешь.

А г и к а. Такого папы, как мой папа, нет ни у кого на свете.

М а р и ш к а. А знаешь, Лайош, так, пожалуй, даже красивее.

А г и к а. Конечно, красивее.

М а р и ш к а (прижимаясь к мужу). Вот видишь, видишь, милый Лайош, немного терпения — и можно сотворить чудо.

М а й о р (озабоченно). Но, может быть, вам так неудобно, господин Тоот? Вы хорошо видите? Если вам неудобно…

Т о о т. Очень удобно, уважаемый господин майор.

М а й о р. Ну тогда я спокоен… Можем идти?

М а р и ш к а. Конечно. Вот сюда, пожалуйста.

М а й о р (идет, вдруг останавливается). Это что за дорога? Она не простреливается противником? (Опомнившись.) Не могу привыкнуть к мысли, что я в тылу. (Делает несколько шагов и останавливается.) И все-таки не лишне нам немножко рассредоточиться. (Тоном приказа.) Дистанция — пять шагов. В цепь — стройся! Господин Тоот! Агика! (Расставляет всех.) Цепь, вперед — арш!

Тооты движутся в полном недоумении.

(Испугавшись чего-то.) Воздух! Ложись! (Падает на землю.)

Тооты в недоумении сбиваются в кучу, оглядываются. Майор засыпает и начинает храпеть. Тооты переглядываются. Все молча стоят над спящим майором.

М а р и ш к а. Сделай же наконец что-нибудь, мой дорогой Лайош.

Т о о т. Что я могу сделать?

Тоот поднимает майора на руки. Маришка и Агика берут чемодан майора. Все направляются к дому.

А г и к а. Офицер! Офицер! Офицер! (Уходит.)

Гаснет свет.

Картина вторая

Застекленная веранда в доме Тоотов. Слева — дверь в комнату майора. А г и к а  старательно чистит офицерские сапоги. М а р и ш к а  гладит мундир. Здесь же  Т о о т  и двое гостей — соседка  Г и з и  и  Т о м а й и, местный священник. Разговор идет полушепотом, так как майор спит.

А г и к а (на цыпочках подходит к двери и смотрит в замочную скважину). Спит. Все еще на левом боку.

С в я щ е н н и к. Это вредно, но что мы можем поделать?

Г и з и (отталкивая Агику). Разрешите. (Припала к щели.) Дайте один разочек взглянуть…

Т о о т. Пожалуйста, мадам.

А г и к а. Видно только его левую ногу, да и то не совсем.

Г и з и. Мне и этого достаточно. (Заглядывает в щель, взволнованно.) Грандиозно. Он великолепен! (Снова заглядывает.) Боже мой, он повернулся.

С в я щ е н н и к. И правильно сделал. Не будет так давить на сердце.

М а р и ш к а. Слава тебе господи!

Г и з и (отходя от двери). Боже мой, зачем я это делаю. (Священнику.) Одно расстройство: сегодня — сборщики смолы, завтра — сборщики смолы. И так проходит вся жизнь. (Вздох.) Разве грешно, ваше преосвященство, желать большего?

С в я щ е н н и к. Не знаю, что и ответить, дитя мое… Но в твоих словах есть доля истины.

Г и з и (Тооту). Любит ли господин майор печеные яблоки?

Т о о т. А вам зачем?

Г и з и. Я придумала совершенно потрясающий способ печь яблоки. У моей постели стоит маленькая жаровня, и на ней все время пекутся яблоки. Мои клиенты прямо-таки с ума сходят, отведав их.

А г и к а (не без ехидства). И яблоки у вас не подгорают?

Г и з и. Ничего подобного. Во время работы я их переворачиваю…

М а р и ш к а. Благодарим покорно.

Т о о т. Говорить о печеных яблоках несколько преждевременно. Господин майор еще слишком слаб.

Г и з и. Разве я не понимаю? Я прошу иметь в виду — на будущее. Когда господин майор окрепнет… Я готова отдать ему все, что у меня есть.

Т о о т. Очень мило с вашей стороны.

Г и з и. До свидания. Слава Иисусу, святой отец. (Уходит.)

М а р и ш к а. До свидания!

А г и к а (вслед Гизи). Мы сами тоже можем испечь ему яблоки!

С в я щ е н н и к. В этих делах ты еще не смыслишь, доченька. (Тооту, замерив надвинутую на глаза каску.) Что ты сделал со своей каской, сын мой?

Т о о т (тоскливо). Так он хочет… Не знаю, чем ему не угодил.

С в я щ е н н и к. Почему ты так думаешь?

А г и к а. Ах, папа, какой вы все-таки… Ведь господин майор едва на ногах держится…

М а р и ш к а. Мы раздевали его втроем. Он проспал с утра до вечера.

А г и к а. И какие сны ему снятся. Кричит, вскидывается…

Т о о т. Что бы я ни делал, все ему не нравится.

С в я щ е н н и к. Ты думаешь только о себе, сын мой. Сейчас он отдохнул, и все будет хорошо. Надень каску как следует. Бог вам в помощь. (Уходит.)

В с е (хором). Славься, Иисус Христос!

С в я щ е н н и к  еще в дверях, мы видим его спину, когда на веранду в нижнем белье или в пижаме быстро выходит майор.

М а й о р (встревоженно). Кто это был?

М а р и ш к а. Наш священник господин Томайи.

М а й о р. Вы его знаете?

М а р и ш к а. Еще бы!

М а й о р. Никому нельзя верить. Мой пистолет всегда у меня под подушкой. Если он снова появится, прошу, Маришка, сразу стреляйте.

М а р и ш к а (испуганно). Конечно, как же иначе, уважаемый господин майор.

Майор долгим взглядом смотрит на Тоота, пока, смекнув в чем дело, тот не надвигает каску себе на глаза. М а й о р  уходит в свою комнату.

(Глядя вслед майору.) Бедный, бедный господин майор.

А г и к а (восхищенно). Сколько он перестрадал!

М а р и ш к а. Кто знает, что ему приснилось!

Т о о т (подавленно). Ты заметила, как он смотрел на меня?

М а р и ш к а. Не придирайся к нему, Лайош.

Т о о т (опускается в кресло-качалку). Он мной недоволен, это видно по всему.

М а р и ш к а. Не терзай себя. (Подходит к мужу, гладит по голове.) Он отдохнет, успокоится, и настанет день, когда утром, открыв дверь, он скажет: «Здравствуйте, милый Тоот». Вот увидишь.

Все молчат. Пауза. Открывается дверь, появляется  м а й о р  в сверкающих сапогах, в полной форме.

М а й о р (широко улыбаясь Тооту, протягивает ему обе руки). Здравствуйте, милый Тоот. (Довольный, потирает ладони.) Я отлично поспал.

Тоот встает.

О да, я отлично выспался! Будто меня подменили…

М а р и ш к а. Ты слышишь, милый Лайош?

Тоот, не веря своим ушам и глазам, недоверчиво улыбается.

М а й о р. Этот сосновый аромат! Вы, разумеется, не понимаете, что он для меня значит.

Тооты переглядываются.

Второй сюрприз — тишина! Ни звука, ни шороха!

Тооты счастливо улыбаются.

А г и к а. Как черный бархат… Это один наш жилец так выразился.

М а й о р. Да… Что-то в этом роде. Послушайте, Тооты. После девяти месяцев на передовой в постоянном грохоте и грязи вы не можете себе представить, как я счастлив, что принял ваше приглашение.

М а р и ш к а. А мы как счастливы. У нашего сына такой добрый командир! (Вздохнув.) О Дюла, сынок мой!

М а й о р. Не беспокойтесь за него. Он проводил меня на станцию. Мы вымылись в бане, выпили пива. Я приказал ему возвратиться в часть до темноты, пока нет партизан… не беспокойтесь. Ваш Дюла в безопасности. Спокойной ночи. (Уходит.)

Тооты с благодарностью провожают его взглядом.

М а р и ш к а. Они вместе пили пиво… Мылись в бане.

А г и к а. И он засветло вернулся домой.

Т о о т. Бог мой, может быть, действительно все обернется по-хорошему. Может, он возьмет его к себе в штаб?

М а р и ш к а. О Дюла, только чтобы не было с тобой беды! Дюла, мальчик мой, не замерзни!

Т о о т. Стемнело уже. Пошли спать.

А г и к а (ластясь к отцу). Какой прекрасный вечер. (Мечтательно.) Сборщики смолы уже разводят свои костры.

М а р и ш к а. Жаль, что господин майор лег спать…

Т о о т. У меня тоже глаза слипаются… Иди, доченька.

А г и к а. Мне так приятно гладить папочку.

М а р и ш к а. Отойди, Агика. Неужели ты не видишь, что отец хочет потянуться?

Т о о т (потягивается так, что хрустят кости, и громко стонет). Ой, мама моя, мамочка…

М а й о р (выскакивая из комнаты, дико озираясь). Что? Кто? Кого ранили?

М а р и ш к а. Что вы, что вы, господин майор, ничего подобного.

М а й о р. Я слышал чей-то стон.

Т о о т (досадливо). Это я…

М а й о р. Кто-то звал свою мать…

Т о о т. Такая уж у меня дурная привычка. Когда потягиваюсь, стону… стоню…

М а й о р. Вот оно что?

Т о о т. Никакого значения я в это не вкладываю. Наоборот. Значит — очень хорошо себя чувствую, когда стоню… стону…

М а й о р (меряет его взглядом, холодно). Я очень рад. Честь имею! (Уходит к себе в комнату.)

Тооты тоже поднимаются, желают друг другу доброй ночи. Т о о т  целует  А г и к у, гасит свет. Уходят.

Некоторое время сцена остается пустой.

Дверцы стенных часов распахиваются, выскакивает кукушка, кукует. В то же мгновение выбегает  м а й о р. В одной руке у него фонарик, в другой — пистолет. Кукушка замолкает. Майор смотрит по сторонам, делает шаг и наталкивается на вешалку-манекен, на котором надет свежевыглаженный белый мундир майора.

Майор подскакивает к часам и рукоятью пистолета бьет по кукушке. Часы останавливаются. Услышав шум из соседней комнаты, майор лезет под стол, выглядывает оттуда, видит манекен в белом мундире.

Кто это? Стой! Стрелять буду! (Стреляет в манекен.)

Из разных дверей выскакивают перепуганные  Т о о т ы, все в длинных ночных рубашках. Беспомощно озираются, потом на цыпочках направляются к двери комнаты майора.

(Успокоившись, вылезает из-под стола, как ни в чем не бывало садится, откладывает пистолет, закидывает ногу за ногу. Тоном светской беседы.) Какой хороший вечер, не правда ли?

Все мигом оборачиваются, смотрят на майора. Тоот пытается заправить рубашку в штаны. Агика зажигает свет.

М а р и ш к а (судорожно застегивает рубашку). Да… вечера у нас самые замечательные.

А г и к а. И не жарко…

М а р и ш к а. Если вы пересядете сюда, господин майор, вам будет виден пейзаж.

М а й о р (не шелохнувшись). Спасибо. Я его вижу и так. (Явно скучает, ему надо чем-то заняться, и от этой жажды деятельности растет его раздражительность.)

Тооты чувствуют это и лихорадочно ищут, чем бы отвлечь и развлечь гостя, но им это не удается, и у них опускаются руки.

М а р и ш к а. Сосновый лес в эти часы источает смолистый аромат.

Т о о т. Весь лес, который вы видите до самого горизонта — собственность герцога Леонарда Люксембургского.

М а й о р. Что вы говорите?

М а р и ш к а. Сбор смолы в разгаре. Если вы пересядете сюда, то увидите костры сборщиков смолы.

М а й о р (небрежно взглянув). Вижу.

А г и к а. А у меня есть белочка. Звать ее Мицу.

М а р и ш к а. О чем ты говоришь, Агика? (Выходит.)

А г и к а. Ой, правда. Я забыла, что ее уже нет, она — была.

Т о о т. В это время года на соснах делают зарубки и подвешивают банки.

М а й о р (вежливо). Весьма любопытно.

Т о о т. В них стекает смола.

М а й о р. Не может этого быть!

Неловкое молчание. М а р и ш к а  приносит какой-то альбом.

М а р и ш к а. Эта книга отзывов предназначена для наших самых дорогих гостей. В ней много интересных записей. (Передает альбом майору, тот берет и тут же возвращает назад.)

Пауза.

Вас это не интересует?

М а й о р. Напротив.

Маришка берет альбом и передает его Агике.

А г и к а (читает). «После многих лет отсутствия аппетита и наличия колик в животе сразу почувствовала себя значительно лучше благодаря здешней кухне. Вдова Морвани Густавне».

Все выжидающе смотрят на майора, но он молчит и никак не реагирует.

(Читает дальше.) «Пока нация сражается с большевистской опасностью, я в этом доме прекрасно отдохнул. Принципиальный противник шума — Аладор Хилариус, ударник оркестра Государственной оперы».

Все смотрят на майора, пытаясь определить, какое впечатление произвел на него этот отзыв. Напряженная пауза.

М а й о р (лениво смотрит на Тоота). Что нового, дорогой Тоот?

Т о о т (вздрогнув). Ничего особенного, уважаемый господин майор.

М а й о р. Как вы себя чувствуете?

Т о о т (в замешательстве). Спасибо, хорошо.

М а й о р. У вас счастливый характер. (Встает, кажется, хочет идти к себе в комнату.)

Все со вздохом облегчения тоже встают. Но майор снова садится. И все разочарованно садятся, кроме Тоота.

Что случилось, дорогой Тоот?

Т о о т. Все в порядке, господин майор.

М а й о р. Но вы встали.

Т о о т. Ох, простите. (Садится.) Забыл сесть.

М а й о р. Вы продолжаете хорошо себя чувствовать?

Т о о т. Я не жалуюсь, господин майор.

М а й о р. А почему вы чувствуете себя хорошо?

Т о о т. Почему? (Искренно.) Не знаю, так просто, господин майор.

Снова неловкая пауза.

М а й о р (уставился в одну точку, потом — на Тоота). Скажите, вы каждый вечер так сидите?

Т о о т. Почти, уважаемый господин майор.

М а й о р. И что вы в это время… думаете?

Т о о т. Просто так, дышу воздухом, господин майор.

М а й о р. И ничего другого?

Т о о т (после колебания). Пожалуй, нет, господин майор. (Подумав.) Разве что о том, нет ли где пожара. Иногда выхожу посмотреть.

М а й о р (оживившись). Отлично. Если пожелаете, я с удовольствием вас провожу.

Т о о т. Это не так сложно. (Подходит к двери веранды, глядит вправо, глядит влево, возвращается на свое место и садится.)

М а й о р (разочарованно). И это все?

Т о о т. Все.

Майор разочарованно садится. Маришка и Агика тоже занимают свои места.

Неловкая пауза.

М а й о р (все более раздражаясь). Может быть, нам сыграть в шахматы?

Т о о т (в замешательстве). С удовольствием, но я не умею.

М а й о р. Тогда в домино?

Т о о т. Охотно, но дело в том, что я вообще не разбираюсь в играх.

М а й о р. Ну ничего, тогда сыграем «в дурака».

Т о о т. В карты тоже не умею.

М а й о р (обиженно встает). И так вы сидите, все сидите и еще утверждаете, что чувствуете себя хорошо. Ну… знаете ли… это уж слишком. (Раздраженно удаляется к себе в комнату, по дороге отдает честь манекену.)

М а р и ш к а (чуть не плача). Но, милый Лайош, почему же ты с ним ни во что не сыграешь?

Т о о т (взрываясь от злости). Но если я действительно не умею!

А г и к а. Папа иной раз бывает немножко упрям.

М а р и ш к а. Ты не смеешь так говорить про отца!

Т о о т (устало). Пойдемте наконец спать!

Все встают, готовясь уйти, но входит  м а й о р  и Тооты покорно опускаются на стулья.

М а й о р (сдерживая внутреннюю дрожь). Один только вопрос, господин Тоот. Есть ли у вас какое-либо желание? Чего бы вы хотели иметь?

Т о о т. О господин майор. Я мечтал иметь трубку из корня вишневого дерева. Но эта так — блажь.

М а й о р. Я имею в виду не материальные предметы. Я обращаю ваше внимание на тот факт, что бездеятельность приводит к очень дурным последствиям.

Пауза. Тооты непонимающе переглядываются, ожидая пояснений.

(От этого еще больше раздражается, но, сдерживая себя, доброжелательно.) Вам понятна моя мысль? Один ученый исследовал влияние темноты на органы слуха. В темноте звук воспринимается иначе, чем на свету. Он кажется во много раз громче. Это потому, что в темноте органы слуха крайне напряжены. А это в свою очередь приводит к галлюцинациям, к головным болям. Все это я говорю к тому, что бездеятельность влияет на человеческий организм так же пагубно, как темнота на органы слуха. Своих солдат в периоды затишья я заставляю обрывать на штанах пуговицы и вновь пришивать. Теперь-то вам понятно, о чем я говорю?

Тооты непонимающе переглядываются.

М а р и ш к а (неуверенно). Конечно, господин майор. Если вам требуется пришить пуговицы, мы с Агикой с удовольствием их пришьем.

М а й о р (сникнув). Видимо, мне не суждено быть понятым. (Идет к дверям своей комнаты, но на пороге останавливается.) Скажите, не найдется по крайней мере ножниц и клея…

М а р и ш к а. Конечно, найдется… Для чего вам, уважаемый господин майор?

М а й о р (весь дрожа от негодования). Хочу вырезать игрушки! Я не выношу безделья и не могу сидеть сложа руки, как вы.

А г и к а. Можно мне сказать несколько слов? Мы с мамой никогда не сидим без дела. Вечерами, например, мы делаем коробки.

М а й о р (насторожившись). Что вы делаете?

А г и к а. Коробки. Вечерами, когда нечего делать, мы режем и складываем коробки.

М а й о р. Какие коробки?

А г и к а. Для медикаментов. Для ваты, бинтов.

М а р и ш к а (показывает). Вот такие.

Майор рассматривает с возрастающим интересом.

Картон дает фабрика «Санитас»{173} в Эгере.

А г и к а. Кусок картона надо надрезать, потом согнуть, вот так… У нас есть специальная картонорезка…

М а й о р (с любопытством). Это что такое?

М а р и ш к а (достает странную конструкцию, похожую на хлеборезку). Вот она… наша картонорезка. (Показывает, как она работает.)

А г и к а. Это наш папа изобрел.

М а й о р. Очень, очень интересно.

Далее все разыгрывается в ускоренном темпе.

М а р и ш к а. У него — золотые руки. Машину прикрепляем к столу.

М а й о р. Закрепляйте. Быстрей!

М а р и ш к а. Вам действительно интересно?

Т о о т. Почему вы раньше об этом молчали?

А г и к а. Вот смотрите. Беру картон, надрезаю, сгибаю края. Вдеваю — и коробка готова.

М а й о р (восхищенно). Превосходно! Вот это дело! Сгибаю… с какой стороны? (Пробует.)

Все смотрят на него.

Смотрите — получается! (Показывает готовую коробку.)

Маришка всплескивает руками.

А г и к а (глядя на майора, как на божество). Посмотрите, это чудесно! Такого я еще не видела.

М а й о р (воодушевленно). Агика, дайте мне картон.

М а р и ш к а. Нет, нет, вы наш гость, и мы не можем допустить, чтобы вы занимались столь унизительной работой.

М а й о р. Прошу вас, Маришка, обо мне не беспокойтесь. Только я почувствовал, что могу сделать нечто полезное! А вы… Если вы не дадите мне делать коробки, я немедленно уезжаю. (Встает.)

М а р и ш к а (в ужасе). Господин майор!.. Даже не думайте! Сядьте, пожалуйста.

М а й о р (садится, берет картон). Тогда давайте делать коробки. Делать коробки? Нет. Резать коробки.

М а р и ш к а. У вас просто золотые руки!

А г и к а. Вы справляетесь лучше, чем я или мама.

М а й о р (лихорадочно работает. Взглянув на Тоота). А вы, господин Тоот? Почему вы не с нами?

Т о о т (смеясь). Я?

А г и к а. Папочка?

Тооты смеются. Майор вскидывает голову. Смех обрывается.

М а й о р. Почему?

Т о о т (под пронизывающим взглядом майора). У меня нет сноровки. Увольте.

М а й о р (прекратив работу, серьезно). Как вас понимать? Может, вы полагаете, что вырезать коробки унизительно?

Т о о т (капитулируя, но с достоинством). Как может быть унизительным то, чем занимается господин майор?

М а й о р. Почему же вы отказываетесь вырезать коробки?

Т о о т. Господин майор, поймите мое положение. Если мои подчиненные узнают, что я в свободное время вырезаю коробки, они перестанут меня слушаться. Нет, нет… я не могу. Представляете, к каким последствиям это может привести? Мои подчиненные скорее дадут дому сгореть, чем послушаются команды человека, которого не уважают.

М а й о р (продолжая работу). Значит, все-таки вы считаете, что вырезать коробки унизительно… В душе, наверное, вы смеетесь надо мной. Хорошенькая история!

Т о о т. Как раз наоборот, ваше высокоблагородие, ваше положение совсем другое: майор может делать все, что ему заблагорассудится, и никому не придет в голову смеяться над вашим высокоблагородием…

М а й о р (вскочив). Повторите, что вы сказали! Я требую!

Т о о т (опешив). Я только сказал, что ваше высокоблагородие…

М а й о р (кричит). Слышали? Да как вы смеете! Да знаете, с кем вы разговариваете? Да я вас…

Т о о т (заикаясь). Я… я… Что я сказал?

М а й о р. Хотите еще, чтобы я повторил? Да за такое, господин Тоот, на фронте расстреливают. Да, расстреливают. (Уходит к себе. По дороге отдает честь манекену.)

М а р и ш к а. Боже, что ты сказал ему, Лайош?

Т о о т (совершенно убитый). Ты же слышала, Маришка. Ты же все время была здесь.

М а р и ш к а. Да, я была здесь. Но, может быть, я не слышала? Думаю, тебе следует пойти к нему объясниться.

Т о о т. Мне? Пойди сама, если хочешь.

М а р и ш к а. Нет, я боюсь…

А г и к а. Я думаю, лучше пойти маме.

Тоот и Агика подталкивают к двери  М а р и ш к у, она робко стучится и входит. Тоот и Агика — в напряженном ожидании. Наконец дверь открывается, из комнаты майора выходит  М а р и ш к а.

М а р и ш к а (дрожащим голосом). Он говорит, что ты назвал его сковородой.

Т о о т. Сковородой?

М а р и ш к а. Сковородой. (Закрывает глаза руками.)

Т о о т. Это недоразумение. Я сказал: ваше высокоблагородие.

М а р и ш к а. Конечно, ты всегда знаешь что говорить, мой милый Лайош.

А г и к а. Я не знаю, что сказал папа, но давно заметила, когда он нервничает, он начинает заговариваться.

Т о о т (зло). Заговариваться?

А г и к а. Однажды ты сказал: «Господи Иисусе», а священнику показалось, что ты сказал ему: «Не суйся». Помнишь?

М а р и ш к а. Я тоже припоминаю что-то в этом роде.

Т о о т. Этого не может быть. Когда я работал на станции — еще туда-сюда… а когда перешел в пожарное депо, я слежу за речью.

М а р и ш к а. Сейчас не время спорить. Лайош, умоляю тебя, подумай о Дюле. У нас один сын. Чтобы дать ему образование, я работала уборщицей. Вспомни, как после работы ты ходил на станцию, чтобы подработать несколько крон, таскал тяжести. И вот сейчас, из-за пустяка…

Тоот тяжело вздыхает.

А г и к а. Скоро наступят холода… русская зима… пурга… бураны… (Поднимает отца с кресла и толкает его к двери комнаты майора.) Со снегом придут партизаны. За поясом — нож, в зубах — нож.

Тоот, подталкиваемый сзади Агикой и Маришкой, идет к дверям.

А г и к а. Папочка, тебе даже не надо просить прощения. Всего-навсего объяснить, что произошло недоразумение.

Тоот скрывается за дверью комнаты майора.

Мамочка, можно мне сказать?

М а р и ш к а. Что, доченька?

А г и к а. Я слышала, что папочка пришептывал.

М а р и ш к а. Что же?

А г и к а. Ни ваше высокоблагородие, ни сковородие, а совсем другое: «Чтоб ты сдох семь раз по восемь».

М а р и ш к а. Что? Что?

А г и к а. «Чтоб ты сдох» я еще понимаю, но «семь раз по восемь»… Скажи, есть такое выражение? Это звучит как проклятие.

М а р и ш к а. Что ты выдумываешь? Ты в гроб нас вгонишь.

А г и к а. Это что-нибудь плохое?

М а р и ш к а (закрыв голову руками). Забудь, забудь, забудь… (Смотрит на дверь.) Идут.

На пороге с победоносным видом появляется  м а й о р. Он весел, бодр и дружески похлопывает по плечу поникшего  Т о о т а.

М а й о р. В чем дело, Маришка? Почему вы так грустны? Из-за этого пустяка? Что вы стоите? Или что-нибудь еще случилось?

М а р и ш к а. Ничего не случилось, уважаемый господин майор.

М а й о р. Тогда приступим к делу. Не будем терять времени. Вы с нами, милейший господин Тоот, или нет?

Т о о т. Если дадите мне место, буду рад…

М а й о р (входя в раж). Конечно! Сейчас все устроим! Если разрешите, резать картон буду я. Маришка, вы садитесь туда. Агика — сюда. Господин Тоот — на мое место, если не возражаете, конечно.

Т о о т. Нет, нет. (Садится.)

М а й о р. Картонорезкой управлять буду я. Вот так. Начали.

Некоторое время все молчат и рьяно работают. Особенно старается на картонорезке майор. Искоса все поглядывают на Тоота. Он старается не отстать от других. Наконец готова и его коробка. То, что это коробка, можно лишь догадаться.

Т о о т (грустно). Не скажу, чтобы получилось красиво.

М а й о р. Важна ни красота, которая со временем придет, господин Тоот. Важно то, что мы все вместе, мы работаем. Что пальцы наши шевелятся, и кровь циркулирует, и время бежит. (Маришке и Агике.) Как вы себя чувствуете?

А г и к а  и  М а р и ш к а (вместе). Мы — отлично.

М а й о р. А милый господин Тоот?

Смена освещения.

П о ч т а л ь о н (появляется сбоку, высветленный прожектором. Смотрит на часы). Двенадцатый час ночи… Господин Тоот обычно ложится в девять… (Качает головой, достает письмо, читает.) «С наступлением темноты, когда возрастает опасность нападения партизан, мой майор теряет сон, ищет всяческих развлечений и не терпит оставаться один. В этот момент его больше всего раздражает, если кто-нибудь начинает зевать…». (Озабоченно.) Эх, зря я не вручил это письмо… Грех на моей совести, если господин Тоот, не дай бог, раззевается в присутствии господина майора… (Задумавшись.) Однако не будем думать о худшем. Господин Тоот любит потягиваться — всем известно. И стонать при этом тоже любит… Но зевать, да еще перед самим майором… Нет, нет, этого он не допустит. (Рвет письмо и исчезает.)

Высвечивается веранда.

М а й о р. Я всех убедительно прошу — если кто хочет спать, пусть не стесняется.

Тоот радостно вскакивает, Маришка и Агика сажают его на место.

М а р и ш к а. Спать? Что вы!

А г и к а. Не знаю, почему, но я никогда не чувствовала себя такой свежей.

Майор смотрит на Тоота, который, поймав его взгляд, делает вид, что отгоняет муху.

М а й о р. Ну, а как милый господин Тоот?

Т о о т. Что именно? (Опустив голову.) А? Я с удовольствием работаю и чувствую себя превосходно.

М а р и ш к а. Мы беспокоимся только за господина майора.

М а й о р. Я, к сожалению, страдаю бессонницей.

Т о о т. Наш горный воздух… (Потеряв нить.) О чем это я? (Уставившись в одну точку.) Да… Наш горный воздух целебно действует на людей, страдающих бессонницей, и они быстро засыпают.

М а й о р. Мне воздух не помогает. Коробки — другое дело. Я готов делать коробки всю ночь.

Тооты в ужасе смотрят на майора.

М а р и ш к а. Всю ночь?

Т о о т (нервно смеется). Ха… ха… ха…

Сцена затемняется. В темноте бьют часы. Сцена снова освещается.

М а й о р. Не слишком ли поздно? Кто хочет спать?

А г и к а. Нет, нет, нет.

М а р и ш к а (сонно). Все-таки костры в лесу уже гаснут…

М а й о р. Скажите-ка, господин Тоот…

Все смотрят на Тоота, клюющего носом. Маришка тормошит его.

Т о о т (раскачиваясь в кресле-качалке). Гопля… гопля… (Очнувшись.) Я молчу, уважаемый господин майор.

Снова выключается свет, снова бьют часы. Сцена освещается. Тооты, едва двигая руками, складывают коробки.

М а й о р. Я не хотел верить, когда ваш милый сын уверял меня, что здесь я не только поправлю свое здоровье, но и буду чувствовать себя как дома… И вот…

М а р и ш к а (встрепенувшись). Что случилось? Что опять?

М а й о р. И вот… я у вас будто переродился! И здесь дело не в тишине и не в сосновом воздухе… Коробки, вот что меня переродило. Это прекрасное времяпрепровождение! Господин Тоот…

Тоот выпрямляется, но сразу снова роняет голову на грудь.

Я смогу ответить благодарностью… Как только вернусь на фронт, первым делом… Вы слышите меня, господин Тоот? Может быть, вы спать хотите?

Т о о т (растерянно). О да… То есть, никак нет…

М а й о р. Первым делом переведу вашего Дюлу в штаб… Там хорошо топят…

А г и к а. Мамочка, ты слышишь?

Маришка с трудом выдавливает из себя улыбку.

Папочка! (Кричит.) Папа! Господин майор переводит Дюлу в штаб, к себе в штаб!

М а й о р. Что вы на это скажете, господин Тоот?

Тоот, глядя в упор на майора, отчаянно зевает. Майор, потрясенный, выпускает из рук картонорезку. Наступает мертвая тишина. Агика с ужасом смотрит на отца. От внезапной тишины просыпается Маришка и тоже смотрит на Тоота.

М а р и ш к а. Что произошло? (Пауза.) Что ты опять натворил, мой дорогой Лайош?

Т о о т. Я? Ничего. Просто зевнул.

М а р и ш к а (майору). Он зевнул.

Майор молчит, делая грустное выражение лица. Все начинают понимать, что свершилось непоправимое. Гробовая тишина.

М а й о р (разочарованно). Уму непостижимо, как все это могло произойти. Ведь я неоднократно спрашивал, не хочет ли кто-нибудь спать?

М а р и ш к а. Но ведь он совсем не хочет спать, уважаемый господин майор.

М а й о р. Тогда почему он зевает?

А г и к а. Папочка, почему ты зеваешь?

Т о о т (едва ворочая языком). Когда я зеваю, это еще не значит, что я хочу спать.

М а й о р. А что же это значит? Что вы совершенно бодры?

А г и к а. Совершенно верно. Он иной раз чихает, но вовсе не потому, что простужен. Он такой у нас!

М а р и ш к а. Да, да…

М а й о р. Я не позволю себе сомневаться в правдивости ваших слов, однако просил бы, чтобы зевков больше не было.

М а р и ш к а. Это не повторится, господин майор.

М а й о р. Прекрасно. Продолжим?

Т о о т (едва держась, чтоб не упасть). Вы меня спрашиваете, господин майор?

М а й о р. Вот именно.

Т о о т. Сказать откровенно?

М а й о р. Ну, разумеется.

Т о о т. Я…

Маришка толкает его в бок.

Я бы с удовольствием еще поработал немного…

М а й о р (довольный). Тогда продолжим!

Все с новым подъемом принимаются за коробки. За окном совсем светлеет. Где-то кричит петух.

(Поднимая голову.) К сожалению, рассвело. Придется лечь спать.

Тоот роняет голову на стол.

М а р и ш к а (чужим голосом). Как жаль…

М а й о р (прощаясь). Мне было весьма приятно. Благодарю вас за прекрасное времяпрепровождение.

М а р и ш к а (растирая виски). Вы не представляете, как нам было хорошо!

М а й о р. Надеюсь, завтра мы продолжим.

М а р и ш к а. Конечно, с огромным удовольствием!

А г и к а. Приятных сновидений, уважаемый господин майор! (С улыбкой провожает его до дверей.)

М а й о р. Спокойной ночи моим милым хозяевам! (Берет картонорезку и идет к себе в комнату.)

Пауза. Тоот, растянувшись на столе, храпит. Маришка падает в кресло, потом с трудом встает и пытается растолкать мужа. Тоот, кроме храпа, не подает никаких признаков жизни.

М а р и ш к а (пытаясь поднять мужа). Помоги, доченька.

Вдвоем они с трудом поднимают Тоота, но он не двигает ногами.

А г и к а. Ой!

М а р и ш к а. Он никогда не был таким тяжелым… Принеси одеяло.

А г и к а  бежит за одеялом, Тоот опускается на пол как мешок. А г и к а  стелет ему постель на полу, но, когда все готово, Тоот неожиданно просыпается, отталкивает всех и с полоумным видом запевает какую-то песню. Потом замолкает и покорно дает себя уложить, засыпает.

О Дюла! Мой мальчик! (Падает на пол рядом с Тоотом.)

А г и к а. Я, кажется, тоже немножко устала… (Делает несколько шагов, опускается на пол и засыпает.)

Смена освещения. Высвечивается фигура  п о ч т а л ь о н а.

П о ч т а л ь о н (проходит по сцене). Телеграмма… Тоотам… «Венгерский Красный Крест. С прискорбием сообщаем, что сержант Дюла Тоот, полевая почта семьсот семь дробь семь, пал смертью храбрых…». Господи… Что делать? Разорву. (Рвет телеграмму и исчезает.)

М а р и ш к а (во сне). Сходил в баню… Выпил пива… Засветло вернулся в часть… О боже! Только бы дорогому гостю у нас понравилось.

А г и к а (во сне). Офицер!

З а н а в е с.

Часть вторая

Картина первая

Неделю спустя. На застекленной веранде  М а р и ш к а  диктует письмо, А г и к а  пишет. У открытого окна стоит  п о ч т а л ь о н.

М а р и ш к а (Агике). Прочти-ка, что получилось.

А г и к а (читает). «Слава богу, у нас хорошие новости. За неделю господин майор поправился на полтора килограмма, во сне не кричит и обещал по приезде перевести тебя к себе в штаб…».

М а р и ш к а (почтальону). Слышишь?

П о ч т а л ь о н. Да.

А г и к а. «Очень понравилось ему делать коробки, и теперь мы вырезаем их ночи напролет. Всем нам порой не хватает сна, но мы выручаем друг друга как можем. Вчера, например, когда Аги вздремнула, отец полез под стол, чтобы пощекотать ее, но, по печальному недоразумению, пощекотал господина майора».

Сонный  Т о о т, качаясь, проходит по сцене.

«Господин майор очень рассердился и удалился к себе, хотя до рассвета было еще далеко. Однако мы надеемся, что сегодня он будет в хорошем настроении и мы вновь возьмемся за коробки. Крепко целуем тебя, родители и Агика».

М а р и ш к а (передает письмо почтальону). Ну, отправь… (Видя, что он не двигается.) Ты не слышишь?

П о ч т а л ь о н (растерянно). Слушаюсь.

М а р и ш к а. Постой. Агика, дай дяде почтальону стаканчик вина.

Агика подносит стакан.

П о ч т а л ь о н. Спаси бог вашего сына! (Уходит.)

М а р и ш к а (Агике). Скорей, подготовим все к работе. (Мужу.) Подойди ко мне, милый. Открой глаза пошире. Еще шире. Вот так. (Сажает его за стол, садится сама.) Доченька, скажи господину майору, что мы готовы.

А г и к а (осторожно стучит в дверь). Господин майор! Мы готовы.

Дверь приоткрывается, м а й о р  протягивает из-за двери картонорезку и несколько готовых коробок.

Г о л о с  м а й о р а (из-за двери). Начинайте без меня.

М а р и ш к а (испуганно). Разве вы не будете сегодня работать?

Г о л о с  м а й о р а (из-за двери). Нет.

М а р и ш к а. Боже мой, что же вы собираетесь делать?

Г о л о с  м а й о р а. Гулять.

А г и к а (после паузы, с ужасом). Так поздно? Разрешите мне сказать? У нас на улицах нет освещения.

Г о л о с  м а й о р а. Это меня не волнует. Я буду гулять по своей комнате.

Пораженные, все молчат.

М а р и ш к а (ломая руки). Сын мой, дорогой мой сынок… Что с тобой?

А г и к а. Думаю, он еще сердится за вчерашнее.

М а р и ш к а. Аги, доченька, он относится к тебе лучше, чем к кому бы то ни было. Пойди к нему, объясни. Скажи: у отца такая привычка — щекотать…

А г и к а  осторожно стучит, скрывается за дверью. Маришка и Тоот напряженно ждут, не могут оторвать от дверей взгляда.

Так все было хорошо. И сон было у него наладился.

Т о о т (обреченно). Наверняка, опять я виноват.

М а р и ш к а. Что ты, милый!..

Наконец  А г и к а  выходит из комнаты майора, молча проходит через всю веранду, садится в кресло-качалку.

Ну! Неужели обиделся?

А г и к а (глядя на отца). Да.

М а р и ш к а. На кого? За что?

А г и к а (после молчания). Боюсь сказать… (Вздыхает, глядя на отца.) Все-таки скажу. Оказывается, когда папа вчера полез под стол, он не пощекотал господина майора, а укусил его за ляжку.

Т о о т (схватившись за голову). Что я сделал?

М а р и ш к а (возмущенно). Этого не может быть.

А г и к а (без уверенности). Я тоже так думаю.

Т о о т. Это неслыханно.

Пауза. Обе женщины смотрят на Тоота. Он закатывает глаза. Агика вздыхает. Тоот строго смотрит на нее. Маришка вздыхает и качает головой.

(Зло.) Что вы вздыхаете? Что вы качаете головой?

Маришка тихо всхлипывает.

Чего ты плачешь? Скажи!

М а р и ш к а (подавляя слезы). Об одном прошу тебя, Лайош, будь немножко осторожнее.

А г и к а. Папочка, когда следующий раз что-нибудь упадет, не лезь, пожалуйста, под стол. Я сама подниму.

М а р и ш к а. Так будет лучше.

Т о о т. Вы с ума сошли! Уж не верите ли вы в эту глупость?

М а р и ш к а. Конечно, не верим.

А г и к а. Главное, чтобы папочка не лазил больше под стол.

Т о о т. На что вы намекаете? Я нечаянно смахнул локтем коробку. Полез за ней, достал, и все.

А г и к а. Конечно, папочка, конечно. Но все-таки ты был под столом слишком долго.

М а р и ш к а. Мне тоже так показалось.

Т о о т. Ну, может быть, может быть… я там капельку вздремнул. Но кусаться… Я никогда не кусался…

М а р и ш к а. Я тоже так думаю. Пощекотать и укусить — вещи разные.

А г и к а. Конечно, разные. Но без причины никто не обижается. Возможно, папочка так пощекотал, что могло сойти за укус.

Т о о т. Нормальный человек это не перепутает.

А г и к а (отцу). Тогда почему же раздалось какое-то чавканье?

Т о о т. Что? Чавканье?

М а р и ш к а. Да, мне тоже показалось.

Т о о т. Позвольте, позвольте… Давайте разберемся. Я полез под стол… Может быть, я смял коробку?

М а р и ш к а. Может быть.

А г и к а (перебивая). Я не хочу спорить, но звук был совсем другой.

Т о о т. Какой?

А г и к а. Звук разгрызаемой кости.

М а р и ш к а. Мне тоже так показалось.

Т о о т. С ума можно сойти!.. Так вы думаете, что я действительно мог… (Замолкает, растерянно смотрит на домочадцев.) Извините покорно, я в жизни никого не кусал!

М а р и ш к а. Это верно.

А г и к а. А я разве что-нибудь говорю? Но все-таки, если папочка не будет сердиться, я напомню, что с ним иной раз случаются странности.

Т о о т (кричит). Например? Какие?

А г и к а. Помнишь, в прошлом году ты ни с того ни с сего дал господину священнику пощечину. Когда мы гуляли в парке. Ты подошел к господину священнику и дал пощечину.

Т о о т. Пощечину? Ха-ха! Я хотел согнать с его носа муху. Вот как было дело. Скажи, Маришка! Скажи же! Это все злые сплетни.

М а р и ш к а. Конечно, сплетни. Однако два дня господин священник со мной еле здоровался.

Т о о т. Я не знаю, почему он с тобой еле здоровается.

М а р и ш к а (вскипает). Ах, ты не знаешь! Может быть, ты не знаешь, почему тебя уволили с железной дороги?

Т о о т. Ах, вот как ты заговорила? Будто ты не знаешь, что меня уволили из-за того, что начальнику станции надо было пристроить своего племянника диспетчером.

М а р и ш к а. Рассказывай! Тебя прогнали потому, что ты оскорбил итальянского короля Виктора-Эммануила{174}.

Т о о т (всплеснув руками). Я оскорбил итальянского короля!

М а р и ш к а. Этого милого и скромного человека, этого красавчика! Когда он посетил Венгрию, регент пригласил его на охоту — в наши края. Все сбились с ног в ожидании его приезда. На станции сажали цветы, красили скамейки. И вот, когда все было готово к встрече и королевский поезд наконец остановился и оркестр играл гимн, когда дети побежали с цветами, какой-то стрелочник, представьте, прямо позади королевского поезда расстегивает штаны и тут же, на путях, — что бы выдумали?.. Ему, видите ли, приспичило! Да как ты смел! Что плохого сделал тебе этот бедный красавчик король?

Т о о т. Это было не так!

М а р и ш к а. Мне неинтересно, как это было. Подумай лучше о своем сыне, который на фронте, в стужу… Иди и проси прощения у господина майора.

Т о о т (сдаваясь). Но за что я должен просить у него прощения?

М а р и ш к а (твердо). За то, что ты полез под стол и укусил его, нашего благодетеля!

Т о о т  плетется в комнату майора, Маришка и Агика с волнением ждут развязки. Наконец дверь распахивается, и из комнаты выходит  м а й о р — свежевыбритый и довольный. Он вежливо пропускает впереди себя  Т о о т а.

М а й о р (подходит к столу). В конце концов, недоразумение есть недоразумение, не будем мелочны. Главное, что мы снова вместе и можем резать коробки. Но прежде чем начать, я должен заявить, что соглашаюсь работать с вами только при условии, если эта работа всем будет приносить истинную радость. Надеюсь, господин Тоот и впредь будет искренен и если устанет, то скажет. Иначе я буду оскорблен. Лучше вовсе не работать, чем работать без желания. Ну вот, пожалуйста, мы еще не успели приступить к работе, как вы…

Т о о т (вздрогнув). Я? Что я?

М а й о р. Это я вас должен спросить. В чем дело?

Т о о т. Ни в чем.

М а й о р. Почему же, когда я с вами говорю, вы смотрите куда-то в сторону?

Т о о т. А… Из сада залетела бабочка, Я взглянул на нее.

М а й о р. Какая бабочка?

Т о о т. Бархатная, с двумя желтыми пятнышками.

М а й о р. Вот видите. Во время работы вы разглядываете бабочек.

Т о о т. Я только взглянул. Мельком.

М а й о р (пройдясь по комнате). Послушайте, Тоот, я всей душой за коробки, но они требуют полной отдачи. Каждый из нас должен посвятить себя им без остатка. Если мы будем во время работы еще и думать — ничего не получится. Пустая трата сил.

Т о о т (заискивающе). Видит бог, я с вами согласен, господин майор, но все-таки трудно заставить человека ни о чем не думать.

М а й о р. Весьма распространенный предрассудок. Не вы первый так говорите. Заставить человека не думать — легче всего. Поставим опыт. Вы берете яблоко, кусаете его. Берите воображаемое яблоко — берите, берите, не бойтесь. Так. Теперь кусайте. Так. Жуете? Жуйте. Так. Потом глотаете то, что прожевали. Проглотили? Отлично. Ну, а теперь скажите — думали вы о чем-либо, пока кусали, прожевывали и проглатывали?

Т о о т (не сразу). Когда я служил на станции, поймал однажды белку. Дети души в ней не чаяли. Но она все-таки убежала.

М а й о р. Мда… (Задумался.) Странный вы человек! Возьмем другой пример. Надеюсь, вы знаете наш гимн, милый Тоот?

Т о о т. Конечно, господин майор. «Бог, мадьяру счастье дай…»{175}.

М а й о р. Пропойте его, пожалуйста. Пропойте, не стесняйтесь. Хотя бы начало.

Т о о т (фальшивя). «Бо-ог, мадь-яру сча-астье да-ай!..»

М а й о р (перебивая). Стоп! О чем вы сейчас думали? Скорее! Пришли вам в голову какие-нибудь мысли, пока вы пели гимн?

Т о о т. Нет.

М а й о р. Вот видите! Значит, опыт удался. Когда вы поете гимн, у вас нет никаких мыслей. Отлично, милый Тоот. Вы — способный человек. Насколько пагубно влияют на человека мысли, я убедился на фронте. Мысли лишают человека воли, он становится игрушкой в их руках, их рабом. Господин Тоот прекрасно проиллюстрировал эту истину в случае с бабочкой. И — наоборот, в случае с гимном вы оказались на высоте. Вам понятен смысл моих слов?

А г и к а. Все ясно как день.

М а р и ш к а. Я поняла, но не совсем…

Т о о т. Я — тоже.

М а й о р (перебивая). И не надо. В конце концов, вам необязательно загружать голову теоретическими рассуждениями. Займемся долом! Как вы работали без меня?

А г и к а. Я резала картон, а мама сгибала и делала коробки.

М а й о р. А что делал милый господин Тоот?

Т о о т. Я дышал воздухом.

М а й о р (хлопает себя по лбу). Вот видите! Я понял, в чем ошибка! Я с самого начала чувствовал, здесь что-то не так… Теперь картон режу я один, а вы втроем загибаете края и складываете коробки, и вам, естественно, приходится простаивать… Получается один против троих. Естественно, я не в силах обеспечить необходимое количество заготовок, поэтому у вас в работе перебои и вам хочется спать. Я пришел к выводу, что картонорезку следует усовершенствовать.

А г и к а (потрясена). Вот это да!

М а й о р. Взгляните на меня. Перед вами абсолютно здоровый человек. На фронте меня одолевали кошмары. Нервы были вконец расшатаны, и мне казалось, что восстановить их никогда не удастся. Здесь же я обрел сон, от моих недугов не осталось и следа. Своим здоровьем я обязан этим коробкам. Я забыл, что такое война!

М а р и ш к а (растроганно). Ты слышишь, милый Лайош?

Тоот кивает.

М а й о р. Я скажу откровенно: ложась спать, я мечтаю поскорее проснуться и вновь взяться за коробки…

А г и к а. Я тоже.

М а р и ш к а. Мы — тоже! (Указывая на Тоота.) Он тоже.

Маришка и Тоот дремлют, прижавшись друг к другу.

М а й о р (умиротворенно). Есть в этом занятии что-то возвышающее, какая-то особая красота, вечный покой… Лучшее занятие в мире — делать коробки.

А г и к а (как завороженная). До чего же вы правы!

М а й о р. Иной раз я думаю — если бы человечество захотело меня понять! Если бы все захотели резать коробки. Настанет пора, и весь мир будет резать коробки.

А г и к а (поднимаясь). Господи, неужели настанет такая пора?!

М а й о р. Я уверен. Конечно, нельзя всех людей стричь под одну гребенку. Каждая нация имеет свои особенности. Но — тем лучше! У голландцев, например, коробки будут круглые, как головки сыра. Французы тоже что-нибудь придумают. Даже русские… да, пусть даже русские… делают коробки. Но маленькие. Совсем маленькие. Для спичек.

А г и к а. Скорее бы!

М а й о р. Это произойдет не так скоро. Но потом человечество прославит наши имена. (Смотрит на Тоота.) Итак, милый Тоот, надеюсь, вы сообразили, в чем была наша ошибка?

А г и к а (вдохновенно). Сообразить нетрудно. Наша картонорезка слишком мала, и потому господин майор не может за нами угнаться.

М а й о р. У вашей дочери весьма острый ум. Как у картонорезки. (Смеется.) Шучу. Следовательно, господин Тоот, какова наша задача?

Т о о т (ничего не соображая). Задача?

М а й о р. Да, милый Тоот. Задача.

Т о о т. Не знаю.

М а р и ш к а. Ну, Лайош, не упрямься.

А г и к а. Ты ведь слышал, что я сказала?

Т о о т. Ты сказала: «Наша картонорезка слишком мала».

М а й о р. Правильно. Поздравляю! А если картонорезка мала, то… что следует?

Тоот думает, Агика делает ему знаки.

(Агике.) Так нельзя, он должен сам понять, без посторонней помощи.

М а р и ш к а. Ему трудно.

М а й о р. Если вы подскажете, это только заденет его самолюбие. Я уверен, что он додумается. Ну ладно, так и быть. Я сам ему помогу. Милый Тоот, представьте, что ботинки жмут. Вы надели новые ботинки, а они жмут. Что вы в таких случаях делаете?

Т о о т. Сейчас. (Угрюмо.) Хромаю.

А г и к а (с укором). Папа!

М а й о р. Не торопите его. Подумайте хорошенько, милый Тоот. (Маришке и Агике.) Давайте оставим его в покое. Пусть он соберется с мыслями, подумает. (Заложив руки за спину, ходит вокруг Тоотов.)

Тоот поднимается и, шатаясь, делает шаг.

М а р и ш к а. Что ты, милый Лайош? Садись! Тебе надо подумать. (Суетится вокруг него.) Сейчас я тебе потру виски… Так лучше?

Т о о т. Да, лучше.

М а р и ш к а. Ты думаешь?

Т о о т. Нет.

М а р и ш к а. Дать нашатырю?..

А г и к а  бежит в кухню.

А пока запрокинь голову… Лучше?

Т о о т. Знаешь, как было бы лучше? Лежа…

М а р и ш к а. Что ты, что ты…

А г и к а  приносит флакон, Тоот вдыхает.

Вдохни поглубже, Лайош.

Т о о т (отталкивая их). Как начинаю думать, такое чувство, будто на меня что-то валится…

М а р и ш к а. Отодвинуть стол?

Т о о т. Нет, не стол…

М а р и ш к а. А что же?

Т о о т. Стена.

М а р и ш к а. Стена? Может, выйдем в сад?

Т о о т. Не эта стена. Та, что у меня там… в мозгу…

М а й о р (вежливо наклоняясь). Итак, милый Тоот: сено или солома?

Т о о т. Не знаю, глубокоуважаемый господин майор.

М а й о р (садясь). Чепуха. Со мной тоже бывает.

Т о о т. Правда?

М а й о р. Разрешите дать вам совет? Расстегните мундир, подумайте спокойно… тихо…

Тоот расстегивает мундир, все смотрят на него, он натужно думает.

Т о о т (после тяжелой паузы). Кажется…

Все привстают, не отрывая взгляда от Тоота.

Кажется, что-то забрезжило.

М а й о р. Ну, наконец-то… Прекрасно! Что же именно?

Т о о т (вздохнув). К сожалению, не то, что нужно, а совсем другое.

Все разочарованно опускаются на место.

М а й о р. Не будем мешать. Может, чашечку кофе?

Т о о т (машет руками). Значит, эта картонорезка мала… Сейчас…

Все снова привстают.

Следовательно… Нет, опять выскочило из головы.

Все разочарованно садятся.

Сколько времени?

М а й о р (ласково). Успеем.

Т о о т (подскочив). Вот!.. (Махнув рукой, садится.) Нет, опять не то… Можно расстегнуть ремень?

М а й о р. Конечно, что за вопрос? Если угодно, можете снять все…

Т о о т (вскакивает, тяжело дышит, стирает пот со лба, раскачивается всем телом). Сейчас… сейчас… еще секунду…

М а й о р. Не мешайте ему!

Т о о т. Господин майор! Маришка! Есть! Если картонорезка мала, надо сделать другую, побольше! (Счастливо смеется.)

Общее ликование. Все поздравляют Тоота и друг друга. Агика вне себя от радости.

М а й о р. Я не сомневался, что вы догадаетесь, милый господин Тоот! Поздравляю!

Тоот хватается за живот и подбегает к окну.

М а р и ш к а (Агике). Отведи отца в сад, пусть освежится, и приступайте к делу.

А г и к а  уводит  Т о о т а. М а й о р  идет в свою комнату, захватив с собой старую картонорезку.

(Мечтательно.) Мой Дюла! Ты никогда не приходил домой с пустыми руками. То отцу — сигару, то Агике — шоколадку… Сейчас ничего мне не нужно… Только приди, Дюла, приди, мой мальчик!

Входит разодетая  Г и з и.

Г и з и. Добрый вечер, соседушка.

М а р и ш к а. Чем обязана, мадам…

Г и з и. Я принесла печеных яблок… И если не возражаете, поговорю с господином майором.

М а р и ш к а (смерив ее взглядом, с некоторой ревностью). Пожалуйста. (Стучит в дверь комнаты майора.) Господин майор…

М а й о р (выходит). Прошу вас…

Г и з и (не смея поднять глаза на майора, Маришке). Прошу, представьте меня.

М а р и ш к а. Гизи Гезане.

М а й о р. Чем могу служить?

М а р и ш к а (Гизи). Чем он может вам служить?

Г и з и (все еще не глядя на майора, Маришке). Передайте, пожалуйста, что я буду рада, если господин майор зайдет…

М а р и ш к а. Вас приглашают зайти к ней.

М а й о р. Это дело не пойдет.

М а р и ш к а (удовлетворенно). Это дело не пойдет.

Г и з и. На четверть часика.

М а р и ш к а (как переводчица). На пятнадцать минут.

М а й о р. Пятнадцать минут, пятнадцать минут… Если бы они были у меня!

М а р и ш к а. Вы слышали, что он ответил?

Г и з и. Скажите ему, умоляю, что ко мне ходят не только сборщики смолы. Я лицом в грязь не ударю.

М а р и ш к а (майору). Она лицом в грязь не ударит.

М а й о р. Верю.

Г и з и (Маришке). У меня ведь тоже есть профессиональная гордость.

М а р и ш к а (майору). Она говорит, что у нее есть профессиональная гордость.

М а й о р. Я вас понимаю, мадам! Я, конечно, должен бы нанести вам визит вежливости, я не только вам… Но когда? Когда? И что скажут милые Тооты, если я хоть на четверть часа их покину!

М а р и ш к а (с улыбкой). О да, конечно.

М а й о р. Что главное в жизни? Всегда быть на месте, на своем месте. На фронте мои солдаты с нетерпением ждут моего возвращения. Когда я представляю себе, как мой батальон лежит… там… (Смотрит вдаль, и все следуют за его взглядом.) Искренне сожалею, мадам, но человек не может быть одновременно в двух местах.

М а р и ш к а (с удовлетворением). Он искренне сожалеет.

М а й о р (достает из кармана кителя фотографию). Прошу, в качестве скромного возмещения. (Передает фотографию Маришке.)

М а р и ш к а (передает фотографию Гизи). В качестве возмещения.

Г и з и (радостно). Я могу ее повесить?

М а р и ш к а. Можно повесить?

М а й о р. Пожалуйста.

Г и з и. Даже над кроватью?

М а р и ш к а (майору). Даже над ее кроватью?

М а й о р. Куда хотите.

Г и з и. Большое спасибо.

М а р и ш к а (майору). Она благодарит вас. (Гизи.) До свидания!

Г и з и. До свидания. (Уходит.)

Вбегает  А г и к а.

А г и к а (радостно). Готово! Мамочка, поди помоги!

М а й о р. Посмотрим!

Т о о т  и  М а р и ш к а  волокут громоздкое сооружение, похожее на гильотину.

(Хватается за рукоятку и опускает ее с громким стуком.) Бум! Какой звук, а?! Поздравляю, господин Тоот. Именно о такой я мечтал!

А г и к а. Большое спасибо, господин майор.

М а й о р. Сейчас испробуем. Не будем терять ни минуты.

В с е (хором). Мы готовы. (Выстраиваются цепочкой.)

М а й о р. По местам! Я режу картон, вы загибаете углы… Закладываю три листа. Приготовились… Нет, заложу четыре…

А г и к а. Папа, подавай господину майору четыре листа сразу.

Тоот ложится на пол, засыпает.

М а й о р. В чем дело? (Недоуменно смотрит на Тоота.)

М а р и ш к а. Наверное, паук.

М а й о р. Какой паук?

М а р и ш к а (топает ногами). Они иногда забираются сюда из сада.

Тоот просыпается, Агика сажает его на стул.

Можно продолжать, мы их прогнали.

М а й о р (вдохновенно). Закладываю четыре… Удар! Смотрите, режет, как масло! Скажите, Тооты, нет ли у вас настроения спеть что-нибудь?

А г и к а. У меня есть такое настроение.

М а й о р. А у милого господина Тоота? Что вы скажете?

Все смотрят на Тоота. Он неподвижно глядит на майора и все время что-то жует.

М а р и ш к а. Он ничего не хочет сказать.

М а й о р. Видимо, он что-то жует.

М а р и ш к а. Это у него бывает, господин майор. Жует что-нибудь и никак не проглотит.

М а й о р. Почему же он не выплюнет?

А г и к а. Папочка, выплюнь, пожалуйста.

Тоот, выпучив глаза, смотрит на Агику, переводит взгляд на майора и продолжает жевать.

М а р и ш к а. Лайош!

Тоот из последних усилий жует, сдерживаясь от зевоты, но не в силах преодолеть позыва, широко зевает прямо в лицо майору. Тот отшатывается.

(В отчаянии.) Лайош, Лайош, что ты опять натворил…

Тоот в ужасе озирается.

Что ты за отец? В тебе нет ни капли отцовского чувства!

М а й о р (очень любезно). Не надо его обижать. Открыть рот — еще не значит зевнуть.

М а р и ш к а. Если бы…

А г и к а. Папа всего-навсего открыл рот. Он и не думал зевать, мамочка. С чего бы ему? Спать он не хочет, здоров, не скучает…

М а й о р. Пусть он сам скажет. (Смотрит на Тоота.) Скажите пожалуйста, что вы сейчас сделали?

Т о о т. Я? Ничего. (Спохватившись.) Открыл рот. Это плохо?

М а й о р. Итак, вы открыли рот. Дальше?

Т о о т. Зевать я и не думал.

М а й о р. Нелишне, однако, принять кое-какие меры предосторожности против зевоты. Вы со мной не согласны?

Т о о т. Принять меры? Разумеется.

М а й о р. Вы слышали поговорку: зевать легче, чем не зевать? Не слышали? Я сам ее придумал.

А г и к а. Очень мило.

М а й о р (оживившись). Когда солдаты стоят в карауле, они постоянно зевают. А это опасно, — кто зевает, тот может заснуть, а кто заснет, того могут подстрелить… Я изобрел оригинальный способ отучить их от зевоты. С этой целью я кладу солдату в рот сливовую косточку. При смене караула он обязан передать ее следующему. Понимаете? А тот — следующему, ясно? (Приглядывается к Тооту.) Нет ли у вас дома слив?

М а р и ш к а. Сезон слив уже кончился, господин майор.

М а й о р. Не беспокойтесь. Мы обойдемся. (Развивает бурную деятельность: рассматривает рот Тоота, оглядывает стены комнаты, бежит к себе и приносит чемодан, открывает его, достает фотоаппарат, потом, передумав, вынимает из чемодана дамский пистолет, подносит ко рту Тоота.) Разрешите?

М а р и ш к а. Улыбнись, Лайошка.

А г и к а. Папа у меня всегда такой серьезный.

М а й о р. Это не беда. Даже лучше… (Откладывает пистолет.) Подойдет, но не идеально. Сейчас! О, нашел. (Достает механический ручной фонарик. Нажимает ручку, фонарик жужжит и светится.) Мы называем это «жучком». (Кладет его перед Тоотом.) Прошу вас, милый господин Тоот.

М а р и ш к а. О! Мне бы никогда не пришло в голову!

А г и к а. И как все просто!

Т о о т (вертит фонарик в руках). Хорошая штучка.

М а й о р. Ну и пользуйтесь на здоровье, милый Тоот.

Т о о т. Что я должен с ней делать?

А г и к а (смеется). Что делать? Возьми, и все!

Т о о т. Не болтай глупости!

М а р и ш к а. Только не проглоти, милый Лайош.

М а й о р. Ни жевать, ни глотать нельзя. Можете сосать, как постный сахар.

Т о о т (возмущенно). Чтоб я взял эту штуку в рот?

А г и к а. А куда же еще? (Смеется.)

Т о о т (бьет кулаком по столу). Молчать!

Агика испуганно замолкает.

(Берет фонарик, рассматривает.) Но это же карманный фонарик!

М а р и ш к а. А ты что думал, милый Лайош?

Т о о т. И я должен держать его во рту?

М а р и ш к а (непонимающе). Что тебя смущает, Лайош? А… (Майору.) Он боится проглотить.

М а й о р. Не стоит этого бояться, господин Тоот. Поначалу, может, вам будет чуточку неприятно, но потом вы привыкнете к нему, как к вставному зубу.

Т о о т (Маришке). И ты так думаешь?

М а р и ш к а. Разве я когда-нибудь желала тебе плохого? Открой рот, Лайош.

Т о о т. Чтоб я… (Хватает фонарь, сует его в рот.)

Маришка помогает.

А г и к а (отцу). Так ты выглядишь гораздо лучше. У тебя округлились щеки, и вообще лицо стало выразительным.

М а р и ш к а. Мне тоже ты так больше нравишься.

М а й о р. Ну, все позади… Надеюсь, вам не очень неприятно?

Тоот трясет головой.

Видите, какой успех! Женщины от вас будут без ума.

Тоот пытается что-то сказать.

Хватит заниматься разговорами. Начнем работать. Все — по местам! Я попробую заложить пять листов. Приготовились… Отставить! Прежде чем начать, я хочу сообщить, что по возвращении в часть я не только переведу вашего сына в штаб, но и отведу ему койку рядом со своей вместо лейтенанта Микулица… Мой штаб расположен в здании школы, а там выставлен двойной караул.

Маришка и Агика вскакивают и восторженно благодарят майора. Т о о т  в это время идет с фонарем во рту к двери, но натыкается на стену, затем находит дверь и незаметно уходит.

Не будем терять время! Я больше не могу терпеть!.. Начали, начали! Где господин Тоот?

Все оглядываются, ища Тоота.

А г и к а. Он, наверное, сейчас придет…

М а р и ш к а (ломая руки). Не знаю… не знаю… (Открыв дверь в сад.) Лайош, где ты? (Выбегает из дома.)

Слышен удаляющийся голос Маришки: «Лайош, где ты?»

Свет гаснет.

П о ч т а л ь о н (на авансцене, пока меняется декорация). Я манипулирую с письмами бескорыстно. Не делай я этого, все верх ногами перевернулось бы. Правильно, что я не отдал телеграмму… Вот если б у профессора Киприани был сын и если бы этот сын находился на фронте и о нем я получил бы такую телеграмму… тогда другое дело. За домом Киприани есть теннисная площадка. День-деньской гоняют там мячики: туда-сюда, туда-сюда… У человека в глазах рябит… Другое дело господин Тоот. Когда он надевает свою каску — он как статуя. Все в нем прочно, уравновешенно, пропорционально. Если его, к примеру, распилить на две части в длину, он распадется на две совершенно равные половины. Одно удовольствие смотреть! И вот пришла эта телеграмма. А письма-то продолжают идти, будто их Дюла жив, ведь письма идут медленнее, и им нет дела, что отправителя уже давно нет в живых… И вот, представляете, что было бы, если б я всю почту аккуратно вручал адресату?! Да это был бы конец света! Нет-нет… Знают, что его нет, а он все пишет… Одно противоречит другому. Я однажды попытался одновременно сидеть и стоять. Не получилось! Тогда в первый раз и попал в психиатричку. С тех пор я гляжу за людьми, чтобы жизнь их шла как положено… (Уходит.)

Картина вторая

Комната священника. М а р и ш к а  и  с в я щ е н н и к.

М а р и ш к а (робко постучав). Слава Иисусу!

С в я щ е н н и к (лежа на кровати). Белье из глажки принесла, Маришка?

М а р и ш к а (запыхавшись). Мой муж пропал!

С в я щ е н н и к (вставая). Как пропал?

М а р и ш к а. Пропал — и все. Дома — гость, а я за ним бегаю.

С в я щ е н н и к (вздыхает). Что творится с людьми! У всех помутился разум. Сегодня утром присылает за мной герцог. Что бы ты думала?! Просит совета — как быть: чувствует себя убежденным коммунистом. Подумать только! Еще вчера был здоров.

М а р и ш к а. Бедняжка.

С в я щ е н н и к. Говорит, что это произошло с ним во время утренней верховой прогулки.

М а р и ш к а. Наверное, растрясло. Что ж вы ему посоветовали?

С в я щ е н н и к. Принять теплую ванну. А нельзя ли твоего мужа привязать? К стулу, например. Тогда он не сможет убегать.

Откуда-то слышен храп.

М а р и ш к а. Как только свяжешь — он заснет. Он даже фонарик, маленький такой, не хочет в рот взять.

С в я щ е н н и к. А если повесить на шею колокольчик? Могу одолжить.

Храп становится сильнее.

М а р и ш к а (оглядывается). Это будет раздражать господина майора.

С в я щ е н н и к. Тише. Слышишь? Это не ты издаешь звуки?

М а р и ш к а. Я? Что вы!

С в я щ е н н и к. Не слышишь? (Прислушивается.) Храпит кто-то. (Заглядывает под кровать.) Господи Иисусе! Он здесь! Как ты сюда попал, сын мой?

Из-под кровати, кряхтя, выползает  Т о о т.

Т о о т (невозмутимо). Через окно.

С в я щ е н н и к. Но почему?

Т о о т. Дверь была заперта.

С в я щ е н н и к. Вполне резонно… (Маришке.) Оставь нас, дочь моя.

Маришка уходит.

(Тооту.) Рассказывай.

Т о о т. Что мне делать? Поверите — боролся изо всех сил. Но не могу. С каждым днем меня все сильнее захватывает желание куда-нибудь спрятаться.

С в я щ е н н и к. Куда спрятаться?

Т о о т. Не имеет значения. Лишь бы спрятаться, куда угодно! Знаю, что нехорошо, но вот и сейчас, разговариваю с вами, отец мой, а едва сдерживаю себя, чтобы не забраться под вашу сутану.

С в я щ е н н и к (вздыхает). Такой большой, солидный человек! О господи! (Подняв полы сутаны.) Ну, если тебе полегчает, что делать, — полезай…

Т о о т (подумав). Было бы хорошо, ох как хорошо, отец мой… Но боюсь, бес совсем меня одолеет, если я ему уступлю.

С в я щ е н н и к. Видишь, сын мой, ты умный человек… Чем же тебе помочь? Идет война, газеты пишут, что победа наша близка, а мы все боимся чего-то… Да что там говорить! Возьми себя в руки, подумай, что тебя гнетет?

Т о о т. Три вещи гнетут меня, святой отец.

С в я щ е н н и к. Говори.

Т о о т. Во-первых, майор требует, чтобы я носил каску, надвинув ее на глаза.

С в я щ е н н и к. Дальше, дальше.

Т о о т. Во-вторых… я люблю иногда так потянуться, чтобы хрустнули косточки, и простонать: «Ох, мама-мамочка»…

С в я щ е н н и к (раздраженно). Еще что?

Т о о т. Он мне это запрещает. И, в-третьих, он требует, чтобы я держал во рту карманный фонарик, дабы не зевать.

С в я щ е н н и к. Вон оно что… (Зло.) Большой фонарик?

Т о о т. Не очень. Так, с куриное яйцо.

С в я щ е н н и к. Гм… И его надо проглотить?

Т о о т. Ни в коем случае. Только сосать, как постный сахар.

С в я щ е н н и к. И это все, что тебя беспокоит? (Возмущенно.) Все твои неприятности?! (К двери.) Зайди, Маришка!

М а р и ш к а  входит.

Жаль, не слышала! Ты издеваешься надо мной, сын мой! В мире идет война, гибнут люди, матери оплакивают своих сыновей. А он приходит ко мне со своими мизерными жалобами! Вместо того чтобы воздать хвалу отцу небесному за то, что он привел к вам в дом командира вашего сына, находящегося на фронте… О боже! Уведи его! Видеть не хочу!

Т о о т  во время этой проповеди незаметно вылезает в окно.

М а р и ш к а. Что же мне с ним делать?

С в я щ е н н и к. Ему нужен не я, не бог, а психиатр…

М а р и ш к а. Правда ваша… Поведу-ка я его к профессору Киприани…

С в я щ е н н и к. Да, это известный врач.

М а р и ш к а (не замечая исчезновения Тоота). Поблагодари святого отца, милый Лайош!

С в я щ е н н и к (тоже не замечая исчезновения Тоота). Иди с богом, сын мой. Изгони из своего сердца злого беса!

М а р и ш к а. Золотые слова. И упрямство свое изгони!

С в я щ е н н и к. Постись — и обретешь покой! Идет война, сын мой, все мы страдаем. Ступай!

М а р и ш к а (в дверях). Пойдем, мой милый Лайош! (Уходит.)

С в я щ е н н и к (один). Господи, ты, видящий сердца людей, ты один ведаешь, с каким удовольствием я сам спрятался бы куда-нибудь.

Картина третья

Кабинет профессора Киприани.

М а р и ш к а, Т о о т  и  К и п р и а н и.

К и п р и а н и (показывает сигарету). Что это?

Тоот молчит.

(Показывая на подсвечник.) Что это?

Тоот молчит.

(Снимает с ноги туфлю.) Что это?

Т о о т (после паузы). Не знаю.

М а р и ш к а. Ох, Лайош! Господин профессор, он сейчас плохо соображает…

К и п р и а н и (машет Маришке). Помолчите. (Тооту.) Посмотрите хорошо, что это?

Т о о т. Флейта?

М а р и ш к а. О боже… (Ломает пальцы.)

К и п р и а н и. Вы помолчите, мадам. (Тооту.) Правильно, флейта. Покажите пальцем, где потолок?

Т о о т. Не знаю.

К и п р и а н и. Отлично! А теперь, милый Тоот, скажите, вы женщина или мужчина?

Тоот уставился в одну точку.

Или ни то ни се?

Т о о т (радостно). Ни то ни се!

М а р и ш к а. Лайош, что ты говоришь!

К и п р и а н и. Что вы беспокоитесь, мадам? Все в порядке. (Тооту.) А если вы ни то ни се, можно вас облить кипятком?

Т о о т. Нет.

К и п р и а н и. Примите мои поздравления, мадам, ваш муж абсолютно здоров.

М а р и ш к а. Как вы можете так говорить, профессор? Он только что туфлю назвал флейтой. Он уверяет, что в мозгу у него какая-то стена.

К и п р и а н и (заинтересованно). Стена? Любопытно. Какая стена? Глухая?

Т о о т (подумав). Да. Только в нескольких местах с дырками.

К и п р и а н и. Гм… (Задумался.) Интересно, у меня в мозгу тоже стена, и она все время падает.

Т о о т. И у меня тоже.

К и п р и а н и (смеется). Вы — молодец! Стену подоприте распорками — и все будет в порядке. Что касается вашего здоровья, то вы вполне здоровы. Можете спокойно идти домой.

М а р и ш к а. Так мы можем пойти домой? Вам, вероятно, известно, профессор, у нас гость — господин майор. И вот, вместо того чтобы стараться ему угодить, мой муж только и делает, что раздражает его. Вот и сейчас он назвал вашу туфлю флейтой. Разве это нормально?

К и п р и а н и. В моей клинической практике это вполне нормальный случай. Ныне, мадам, я скорее назову больным клиента, который туфлю назовет туфлей. Вы удивляетесь? Между тем у каждой эпохи есть свои странности, у нашей эпохи это — смещение понятий. Было время, когда люди молились на богов с собачьими головами или гадали на кофейной гуще, но никто не называл их сумасшедшими… Конечно, если он не может ужиться с майором, для вас это не большое утешение.

М а р и ш к а. Помогите, господин профессор.

К и п р и а н и. Я — готов, но вы меня не послушаетесь, мадам.

М а р и ш к а. Почему?

К и п р и а н и. Меня никто не слушается… Ну, попытаемся… Встаньте на минуту, милый Тоот.

Тоот встает.

Как вы думаете, какого вы роста?

Т о о т. Я ростом выше среднего.

К и п р и а н и. Совершенно верно. А ваш гость — майор?

Т о о т. Уважаемый господин майор едва доходит мне до плеча.

К и п р и а н и. Я так и предполагал. Вот где собака зарыта! Господина майора раздражает, что он ниже вас ростом, хотя вы в том не виноваты. (Маришке.) В наше время, мадам, любой плюгавый майоришка мнит себя великаном. Каждая эпоха имеет свои черты. С этим ничего не поделаешь.

М а р и ш к а. Слышишь, милый Лайош?

Т о о т. Слышу. А что я могу сделать?

М а р и ш к а. Ты думаешь только о себе… Речь идет о жизни нашего сына. (Киприани.) Нельзя ли хоть на несколько дней сделать его чуточку ниже?

Т о о т. Я пробовал. Но не могу, ведь это от природы…

К и п р и а н и. Я его вполне понимаю. Если вы этого так хотите, милый Тоот, я вам помогу. (Звонит в колокольчик.) Не бойтесь. Выше голову.

Входит  с а н и т а р.

Лошадь господину шефу пожарной команды.

С а н и т а р. Слушаюсь. (Уходит.)

К и п р и а н и. Я дам вам лошадь, и вы будете на ней здесь кататься сколько угодно.

С а н и т а р (приносит деревянную лошадь-качалку). Прошу.

Тоот с любопытством смотрит на лошадь, затем подходит и садится на нее верхом.

М а р и ш к а. Ты здесь хочешь остаться, Лайош? Не пойдешь домой?

Т о о т. Я не дурак. (Качается с увлечением.)

К и п р и а н и. Мадам, ваш муж будет здоров, вы можете быть совершенно спокойны.

М а р и ш к а. Нас ждет господин майор, мы должны делать коробки. Речь идет о жизни нашего сына.

Т о о т (качаясь на лошади). Я отсюда никуда не уйду. Мне здесь хорошо. (Киприани.) Я сделал все, что было в моих силах, все, но я ведь тоже человек. Я остаюсь!

М а р и ш к а. Ты пойдешь со мной, Лайош. Ты пойдешь со мной, и мы будем резать коробки.

Т о о т. С коробками покончено. Лучше умру.

М а р и ш к а (Киприани). Уговорите его, господин профессор. Не для того я его к вам привела, чтобы он совсем лишился разума.

К и п р и а н и. Мадам, раз вы обратились ко мне, то будьте любезны меня слушаться. В конце концов, я тоже… Должен же когда-нибудь наступить конец этой проклятой войне! (Все более распаляясь.) Этому богом проклятому миру, где вокруг одни сумасшедшие. (Надевает на себя смирительную рубашку, поданную санитаром.) Настанет день — и вашего господина майора повесят. И начальника вашего господина майора тоже повесят. (Кричит.) Всех перевешают!

М а р и ш к а. Ты слышишь, Лайош?

Санитар скручивает профессору руки за спину, завязывает.

К и п р и а н и. Может быть, тогда наконец рухнет стена, которая все время падает.

М а р и ш к а. Бежим, Лайош!.. Караул!

М а р и ш к а  и  Т о о т  в ужасе убегают.

К и п р и а н и (успокаиваясь, садится на лошадь-качалку). И тогда наконец все устроится, как надо: и люди, если захотят, будут спать, зевать, потягиваться…

Картина четвертая

Музыка. Перед нами медленно проплывает веранда, мы видим  Т о о т а, М а р иш к у, А г и к у  и  м а й о р а.

Все дружно работают, вырезают и складывают коробки. Веранда исчезает.

Деревянное сооружение: туалет. Вокруг растут мальвы. Солнечный полдень.

М а й о р  подходит к дверям туалета, стучит, потом покашливает. Не получив ответа, уходит. Входит  М а р и ш к а.

М а р и ш к а (стучит в дверь). Перестань упрямиться, Лайош, я же знаю, что ты там.

Тоот покашливает.

И до каких пор ты намерен там сидеть?

Г о л о с  Т о о т а (из туалета). Он уезжает?

М а р и ш к а. Он уезжает завтра, ты же знаешь.

Г о л о с  Т о о т а. Тогда посижу еще немножко.

М а р и ш к а. Только о собственном удовольствии думаешь. Агика!

Появляется  А г и к а.

Я пошла в магазин. Папа — в туалете, господин майор — в доме. Смотри за ними. (Уходит.)

Быстро и решительно входит  м а й о р, стучит в дверь. Тоот вежливо покашливает. Майор шагает перед туалетом взад-вперед.

А г и к а. Не правда ли, чудесная погода, господин майор?

Майор не обращает на нее внимания.

Солнце, и в то же время не жарко.

Молчание.

Можно вам задать один вопрос, господин майор?

М а й о р (недовольно). Ну, что еще?

А г и к а. Почему господин майор иной раз бывает в хорошем настроении, иной раз в плохом? (Загораживает дорогу майору, который пытается пройти к туалету. Срывает цветок, втыкает себе в волосы.) Так я вам больше нравлюсь, господин майор?

Майор ходит взад-вперед.

Я все не решалась, господин майор, вас спросить… Скажите первое, что вам приходит на ум, когда вы смотрите на меня.

М а й о р. Ваш отец все еще там?

А г и к а. Ах! (Закрывает лицо ладонями. Убегает.)

М а й о р (стучит в дверь). Алло!

Г о л о с  Т о о т а. Одну минуту.

М а й о р. Я это слышу со вчерашнего вечера. Тоот, вы что-то замыслили. Что вы замыслили, отвечайте!

Т о о т (приоткрывает дверь, высовывает голову). Уважаемый господин майор, уверяю вас… я ничего не замыслил… Как вы можете обо мне подумать такое.

М а й о р. Что же в таком случае вы здесь делаете?

Т о о т. Ничего.

М а й о р. Отдыхаете… Тогда зачем вам закрываться?

Т о о т. Уважаемый господин майор! В нашем поселке я пользуюсь репутацией честного человека. Спросите кого угодно. Я сидел и слушал, как гудят шмели, как вдали лает собака или мычит корова. Я вспоминал мое детство, и мне казалось, что моя покойная мать качает меня на руках.

М а й о р (растроганно). Милый господин Тоот, простите мою подозрительность. Я виновен. Нет, нет, знаю, что виновен. Прошу, займите свое место. Более того, давайте вместе посидим здесь. И пусть ваша дочь принесет нам сюда пиво. Милый господин Тоот, не согласились бы вы потесниться, чтобы и я мог присесть.

Т о о т (счастливый оказанной честью). С величайшим удовольствием.

Тоот и майор занимают места в туалете. Дверь оставляют открытой.

Немножко тесновато, но, как говорится…

М а й о р. В тесноте, да не в обиде.

А г и к а  приносит пиво, разливает в стаканы и уходит.

Ваше здоровье! Мне здесь очень нравится.

Пьют. Пауза.

Как здесь хорошо! Я бы на вашем месте никуда отсюда не уходил.

Т о о т. Я и не хочу никуда уходить.

М а й о р. Отлично вас понимаю. Что за шорох?

Т о о т. Листья шумят на деревьях.

М а й о р. Что-то жужжит.

Т о о т. Это жук.

М а й о р. Какой?

Т о о т. Майский, наверное.

Пауза. Чокаются. Пьют.

М а й о р. Даже не хочется вставать.

Т о о т. Мне тоже.

М а й о р. Надеюсь, однако, вечером посидим напоследок за коробками? Если хотите, конечно?

Т о о т. Какой может быть разговор!

М а й о р. Знаю, знаю… (Обнимая Тоота.) Сначала у нас были некоторые расхождения во взглядах, но сейчас все, слава богу, уладилось.

Т о о т. Слава богу.

М а й о р (чуть подвыпив). Тоот… Тоотик!

Т о о т. Ха… ха…

М а й о р. Милый мой Тоотошка, киска, голубчик…

Т о о т. Ха… ха… ха…

М а й о р. Не спеть ли нам что-нибудь?

Т о о т. Что?

Майор начинает, Тоот подхватывает студенческую песню «Гаудеамус игитур…»{176}.

Входит  М а р и ш к а.

М а р и ш к а (счастливо). Дюла, мой мальчик! Если бы ты видел! Дюлик мой!

З а т е м н е н и е.

Картина пятая

Автобусная остановка. Появляются  Т о о т ы  в полном изнеможении. М а й о р — свеж и до неприличия бодр и здоров. По желанию можно ввести оркестр.

М а р и ш к а. Вот и пришли.

А г и к а. Пора прощаться.

М а й о р. Поверьте, милые Тооты, у меня нет ни малейшего желания уезжать.

М а р и ш к а. Как пролетели эти две недели! Правда, милый Лайош?

Т о о т (шатается от усталости, его поддерживает то жена, то дочь). Да, да…

М а й о р. Я очень доволен вами, господин Тоот. Советую только не повторять своих прежних ошибок.

Т о о т (падает на майора, но жена и Агика выпрямляют его). Нет, нет…

М а р и ш к а. Целуем нашего сыночка и просим передать ему эту небольшую посылочку.

М а й о р. Обязательно передам… Я человек не слов, а дела, и докажу свою благодарность!..

Слышен шум автобуса.

М а р и ш к а (сквозь слезы). Мы счастливы, что вы чувствовали себя хорошо в нашем доме…

М а й о р. Если бы в эту тяжелую минуту расставания у меня возникло желание пошутить, я бы сказал: «У вас было так хорошо, будто я вовсе у вас и не был…» (Наигранно смеется.)

Ему отвечают деланным смехом сначала Агика, затем Маришка и наконец Тоот. Затем, как по команде, смолкают.

Надо идти… (Протянув руку Маришке.) Еще раз благодарю за все.

М а р и ш к а. Всего вам доброго, господин майор.

М а й о р (погладив по голове Агику). До свидания, Агика!

А г и к а. До свидания, господин майор.

Т о о т (видя, что настала его очередь, протягивает по ошибке руку Маришке). Счастливого пути, уважаемый господин майор!

М а р и ш к а (поворачивает Тоота лицом к майору). Повернись к нему!

Т о о т (потрясая руку майора). Спасибо, Маришка!

М а й о р. Всего вам доброго!

М а р и ш к а  и  А г и к а (вместе). Всего хорошего!

М а й о р (сделав несколько шагов, оборачивается). Я действительно не был вам в тягость?

Т о о т, М а р и ш к а  и  А г и к а (хором). Нет! Что вы! Счастливого пути!

М а й о р  уходит, помахивая рукой. Слышен шум уходящего автобуса. Тооты машут вслед. Постепенно натянутая улыбка сходит с их лиц. Сначала перестает махать Тоот, потом Маришка, затем Агика. Три мрачных усталых лица.

А г и к а (упавшим голосом). Уехал.

Т о о т. У… (Падает, но его подхватывают Маришка и Агика.)

М а р и ш к а. Поддержи папочку, Аги.

Т о о т. Не надо… (Отстраняет их, выпрямляется, поправляет каску.) Наконец-то! (Другим, бодрым голосом.) Пошли, Маришка.

Четким шагом уходят.

Сцена затемняется. На авансцене появляется  п о ч т а л ь о н  с письмом в руках.

П о ч т а л ь о н (читает). «Помню, когда убежала из клетки наша белочка, мы, дети, очень плакали, а папа нам говорил: «Глупая белка тоже хочет быть свободной, и ей не нужна наша любовь». Это очень верно! Теперь я тоже понял, как трудно быть всегда хорошим, то есть, чтобы быть всегда хорошим, надо иногда быть плохим, ибо добро без зла не бывает и все зависит от обстоятельств. Не знаю только, какие должны быть эти обстоятельства. Этого я еще не смог понять, наверное, потому, что я еще слишком молод и не знаю, как следует жить…». (Вздыхает, глядя на солдатский конверт.) Было их четверо, стало — трое. А я люблю только четные числа: два, четыре, шесть, восемь… (Рвет письмо и уходит.)

Картина шестая

Веранда. Входят  Т о о т ы. Оглядываются, вздыхают.

М а р и ш к а. Вот мы и дома… Ничего не будем убирать. Сначала поспим.

Т о о т (с приливом энергии, решительно). Нет! Приведем все в в порядок. Все по своим местам. Я — сейчас! (Поднимает картонорезку и выносит ее во двор. Когда он возвращается, на веранде уже все расставлено по своим местам. С удовлетворением осматривается и исправляет часы-кукушку.) Завтракать будем утром, ужинать — вечером, ночью будем спать, и все будет так, как раньше. (Садится в кресло-качалку.)

М а р и ш к а (нежно). Все будет так, как ты хочешь, мой милый Лайош. Хочешь сигару?

Т о о т. Дай.

Маришка приносит сигару, садится справа, Агика — слева от отца, подносит спичку. Смеркается.

М а р и ш к а. Какой хороший вечер.

А г и к а. Скоро сборщики смолы зажгут свои костры.

М а р и ш к а. Поздно, милый Лайош… Не хочешь ли спать?

Т о о т. Удивительно! Совсем не хочу спать. Чувствую, как во мне… (Зевает.) Отодвиньтесь-ка немного.

А г и к а. Хочешь потянуться?

Агика и Маришка отодвигаются.

Т о о т (потягивается так, что трещат кости). Ой, мама-мамочка… Бедная моя мамочка… (Последние слова застревают у него в горле, рука беспомощно падает.)

В дверях появляется  м а й о р. Он с чемоданом. Широко улыбается.

М а й о р. Вижу, вы не верите своим глазам, но это я!

Тооты замерли от неожиданности, не в силах произнести ни слова.

Доехал до Эгера, являюсь к военному коменданту, а он мне приятную новость: партизаны взорвали мост. (Тем временем заходит в свою комнату, оставляет там чемодан и появляется вновь.) Сообщение прекращено по меньшей мере на три дня. Что вы на это скажете? (Пауза.) Думаю — так грустно было нам расставаться, решаю провести еще три дня с вами вместе. Надеюсь, не буду вам в тягость?

Тооты по-прежнему в трансе.

А раз так, раз мы снова вместе… Есть предложение: поработаем? (Оглядывается.) Да! Где наша новая картонорезка? Куда вы ее дели, господин Тоот?

Т о о т (неестественным голосом). Действительно. Где картонорезка? Ты не знаешь, Маришка? Ах да — я отнес ее в сад, господин майор.

М а й о р. В сад? Картонорезку? Зачем?

Т о о т. Там, в цветах, где мальвы… (Услужливо.) Могу показать. (Решительно вскакивает, не терпящим возражения жестом указывает дорогу майору, который идет в сад.)

Т о о т, не оборачиваясь, с какой-то одержимостью идет за ним. Агика и Маришка в ужасе остаются на местах. Большая пауза. Вдруг слышен металлический стук картонорезки. Стук повторяется три раза. При каждом стуке Маришка и Агика вздрагивают, но не смотрят друг на друга.

(Входит, вытирает руки, спокойно.) Что вы тут стоите?

М а р и ш к а (дрожащим голосом). Ждем тебя.

Т о о т. Поздно. Пошли спать!

Агика с ужасом смотрит на отца. Маришка идет к двери, останавливается.

М а р и ш к а (робко). На три части разрезал, милый Лайош?

Т о о т. На три? Нет, ровно на четыре. Опять не так что-нибудь?

М а р и ш к а. Все так, мой дорогой Лайош… Ты всегда делаешь все как надо… (После короткой паузы.) Сын мой! Сыночек, единственный…

З а н а в е с.

Ласло Дюрко

МОЯ ЛЮБОВЬ ЭЛЕКТРА{177}

Перевод К. Рождественской.

Действующие лица

Э л е к т р а.

О р е с т.

Э г и с т.

К л и т е м н е с т р а.

Х р и с о т е м и д а.

Н е м о й.

Х о р (один мужчина).

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и.

Г р а ж д а н е, с о л д а т ы.

На всех актерах стилизованные белые одежды. Электра в черном.

Хор в обычном костюме, он сидит в кресле-качалке. Сцена разделена на площадки.

Часть первая

Сцена первая

Э л е к т р а, Х р и с о т е м и д а, Х о р.

Х р и с о т е м и д а. Ты ненормальная.

Электра молчит.

Ты меня слушаешь?

Э л е к т р а. Как выйду на площадь — одно и то же вижу у всех людей в глазах. И на лицах стражников написано, что они считают меня не в своем уме. И мать с утра до вечера то же твердит. Над люлькой она мне одну только песенку пела: ты ненормальная, Электра.

Х р и с о т е м и д а. А тебе никогда не казалось, что они правы?

Э л е к т р а. А вдруг они не правы?

Х р и с о т е м и д а. Все дураки и лгут, ты одна хорошая и чистая, не так ли?

Э л е к т р а. А если действительно все дураки и лгут и только я чистая?

Х р и с о т е м и д а. Праведных людей нет. Ни одного. Кроме тебя. Есть только Электра. Прекрасная Электра.

Э л е к т р а. Говорят, я непохожа на других. Ну, значит, или я праведная, или они. А если все-таки я?

Х р и с о т е м и д а. Знаешь что, лучше быть злодейкой, да со всеми вместе, чем чистой, да одной.

Х о р. Слышишь, Электра? Не для того рождается человек, чтобы отличаться от других. Запомни заповедь: быть, как другие.

Э л е к т р а. Сестренка, ты глупая гусыня. Ты повторяешь, что гогочут остальные.

Х р и с о т е м и д а. С тобою невозможно говорить.

Э л е к т р а. Правда? Все так считают. Только я слово скажу — в глазах у них ужас появляется, и меня тут же перебивают: с тобою невозможно говорить.

Х р и с о т е м и д а. Ты останешься одна как перст.

Электра молчит.

Х р и с о т е м и д а. Образумься же! Ты знаешь, что такое быть одной?

Э л е к т р а. Бывает, в сумерках, я стою, смотрю в окно с опаской, чтобы не сказали, что Электра подглядывает. И вижу, как играют дети в шарики в пыли. Молодые идут под ручку. Или старушка идет, ее поддерживает внучек. А я стою в комнате, наверху, прячусь за занавеской. Одна в комнате, одна во всем дворце, одна-одинешенька на всем свете.

Х р и с о т е м и д а. Вот видишь, ты, несчастная!

Э л е к т р а. Ну и что? Я вам не нужна? А вы кому нужны?

Х р и с о т е м и д а. Ты можешь наконец понять, что это не игрушки?

Э л е к т р а. В сундуке я нашла старую куклу. Не знаю, как она туда попала, мои сундуки пусты. На ней было красное платье и красный платочек. Я взяла ее на руки, стала баюкать, петь ей. Я ее раздела и уложила спать. Это, по-вашему, игрушки? Я выкинула куклу — зачем она мне?

Х р и с о т е м и д а. Электра, бога ради, пойми наконец — это последняя твоя возможность.

Э л е к т р а. Мать тоже говорила много лет подряд: это последний мой годочек, а там наступит старость. Проходит год, она глядится в зеркало и снова говорит: теперь последний мой годочек.

Х р и с о т е м и д а. Ты ведь знаешь Эгиста.

Электра молчит.

Ты знаешь Эгиста. Ты знаешь, он шутить не любит.

Э л е к т р а. Со мною шутки плохи.

Х р и с о т е м и д а. Смотри, еще сама захочешь, чтобы все обернулось шуткой.

Э л е к т р а. Эгист может убить меня. Может пронзить меня своим трезубцем, как нашего отца. Пусть привяжет меня к хвостам лошадей и они разорвут мое тело. Но пусть со мной не шутит.

Х р и с о т е м и д а. Гляди, Электра!

Э л е к т р а. Он царь. Он властен надо мной. Он может пытать меня. Но и под пыткой Электра останется Электрой. И мертвая Электра — это Электра.

Х о р. И мертвая Электра — это Электра.

Э л е к т р а. Он мне сладости приносил в детстве. А я кусала его за руки. Он выбирал мне самых красивых рабынь из пленниц, а я плевала им в лицо. Он присылал мне шелк и бархат, а я раздирала все на мелкие кусочки. Лучше будет ему убраться с моего пути.

Х р и с о т е м и д а. Послушай, безумная. Эгист решил так: если завтра на Празднестве ты не заговоришь, как все, он в тот же вечер выдаст тебя замуж.

Электра молчит.

Знаешь Лотоса, свинопаса? Он каждое утро выгоняет на пастбище со всего города свиней?

Электра молчит.

Он получает три золотых в год. Ест он хлеб с луком, а еще травы разные, что собирает на лугах. Одежду ему город покупает раз в пять лет. Правда, одежда полагается одному ему, город о жене его не станет заботиться.

Э л е к т р а. Взгляни на мое платье. Я буду его носить, покуда не истлеет. И сандалии у меня только одни. И ем я, только чтобы не умереть с голоду.

Х р и с о т е м и д а. Легко тебе говорить: только пожелай — и тебя оденут в пурпур, осыпят твою постель лепестками роз, принесут на подносах самые вкусные яства.

Э л е к т р а. Да мне ничего не нужно, понимаешь? Ты понимаешь, Хрисотемида? Не нужны мне богатые одежды, зачем мне мягкая постель, зачем диадема, мне только свобода нужна, Хрисотемида.

Х о р. Какая свобода, прекрасная царская дочь?

Э л е к т р а. Я — Электра. Я сброшу с себя одежды. Я сорву украшения. Я оттолкну от себя еду. Мне не нужно того, что не я.

Х о р. Но кто же ты, прекрасная царская дочь?

Э л е к т р а. Я — Электра. Богатство связало мне руки. Роскошь кандалами заковала ноги. Я человек, я не могу носить оковы.

Х р и с о т е м и д а. А если завтра Лотос бросит тебя на убогое ложе и сдерет с тебя платье? Если смердящий рот его станет искать твои губы и липкий его язык начнет заигрывать с твоим? Если волосатыми руками, которыми он оскопляет кабанов, он разопрет твои бедра и возьмет тебя силой?

Электра молчит.

Если палач будет рвать твое тело раскаленными щипцами, ты будешь ненавидеть палача. В объятиях Лотоса ты возненавидишь самое себя. И не его зловоние будет тебе претить, а запах собственного тела.

Электра молчит.

Х р и с о т е м и д а. Теперь ты молчишь? И не скажешь: что может царь со мною сделать?

Э л е к т р а. Мне нужно жить, пусть осквернят, обесчестят, затопчут в грязь. Мне нужно жить, хотя бы в муках. И я буду жить, пока не выполню свой долг.

Х р и с о т е м и д а. Опомнись, Электра, прошло пятнадцать лет с тех пор, как убили нашего отца.

Э л е к т р а. Пусть хоть сто пятьдесят. Время не загладит преступления. Преступление искупит только возмездие.

Х р и с о т е м и д а. Агамемнон мертв, черви давно съели его тело. А ты живешь, и тело твое розово. Какой же закон повелевает, чтобы живой пожертвовал собой ради покойного?

Х о р. Какой закон повелевает, о Электра, чтобы ты розовую плоть пожертвовала ради истлевшего скелета?

Э л е к т р а. Я не видела, как наша мать на него в бане сеть накинула. Не слышала я крика, когда Эгист пронзил его своим трезубцем. Но с тех пор я не сплю ночами, я не хочу спать. Не отдыхаю днем, мне не нужно отдыха.

Х р и с о т е м и д а. Забудь, Электра.

Э л е к т р а. Черви выели ему глаза, но взгляд остался. Черви сгрызли ему горло, но крик остался.

Х р и с о т е м и д а. Хоть один раз вечером ты ляг в постель и не думай о нем. Хоть одним утром проснись, и пусть день будет твой, а не его, Агамемнона.

Э л е к т р а. Я вам не уподоблюсь. Я не забуду. Я не надену белую тунику, пока не выполню свой долг.

Х р и с о т е м и д а. Так вся жизнь пройдет, Электра.

Э л е к т р а. Значит, у меня не будет возлюбленного, и я не буду целовать своего ребенка. Высохнут мои руки, лицо покроется морщинами, обвиснут груди, но я не сниму траур, пока не закончу дела своего.

Х р и с о т е м и д а. Какие могут быть дела у человека? Он просто должен быть счастливым.

Х о р. Это очень тонкий вопрос, девушки: чем заняться человеку, покуда он живет?

Х р и с о т е м и д а. Знаешь ли ты, как радостно проснуться и увидеть свое смеющееся дитя в колыбели? А вечером, на брачном ложе, когда супруг твой смотрит на тебя, и ты глядишь на него, и не можешь наглядеться, и ваши желания близки?

Э л е к т р а. А помнишь, ты упрашивала мать солгать, будто ночь ты провела у нас? Разве и тогда радовал тебя твой супруг? А помнишь, ты рвала на себе волосы, ты не хотела больше детей, ты желала сохранить стройность!

Х р и с о т е м и д а. Тебе этого не понять. Тут будто сходишь с ума. Потом рождается ребенок, и радуешься ему. Любишь кого-то, и этому рада. А потом проходит любовь, и радуешься, что у тебя славный муж.

Э л е к т р а. Если бы я полюбила, я любила бы только его, только его одного. Радость всегда была бы мне радостью. А дурное всегда было бы плохо, и оно мне ни к чему.

Х р и с о т е м и д а. Ты где живешь, Электра? В каком царстве мечты?

Э л е к т р а. А как же ты живешь? В каком же мире лжи?

Х р и с о т е м и д а. Неужели ты думаешь, есть люди, что не лгут? Покажи хоть одного человека.

Х о р. Да-да, Электра, хоть одного-единственного.

Х р и с о т е м и д а. Пока люди молоды, им кажется, они могут жить как хотят. А потом, когда молоко на губах обсохнет, начинают понимать: жить надо так, как можно.

Х о р. Слышишь, царская дочь? Не жизнь следует подгонять под законы, а законы приспосабливать для жизни.

Х р и с о т е м и д а. Ты думаешь, мне не горько, что чужой восседает на троне? Что Клитемнестра больше родных детей любит своего властелина, у которого руки в крови? И все равно, пойми, Электра, мир праху усопших, а живые должны наслаждаться жизнью. Прегрешение не требует отмщения, прегрешение надо забыть. Забытое более не существует и не тревожит ничье спокойствие.

Х о р. Прегрешение не требует отмщения. Прегрешение надо забыть. Забытое более не существует и не тревожит ничье спокойствие.

Э л е к т р а. Если мы забудем, что Агамемнона убили, тогда уж всякое может случиться. Тогда и солнце, может, завтра не встанет. И человек может превратиться в любую тварь. А то, может, возьмут и сожгут людей всех, как поленья. Не понимаешь, Хрисотемида? Если преступление не повлечет возмездия, значит, нет больше законов, есть только ложь. А если уж беззаконие — то мир больше не мир, а человек не человек.

Х о р. Если преступление не повлечет возмездия, законов больше нет, есть только ложь. А если беззаконие — то мир не мир, и человек не человек.

Э л е к т р а. Ложь поразила весь город, словно чума. Вы живете, будто ничего не случилось, будто не убила нашего отца его собственная жена. Как будто вам неведомо, что руки у правителя обагрены кровью. О Хрисотемида, все вы погрязли во лжи, и вы лжете с утра до вечера, вы лжете своим детям и матерям, своим возлюбленным, вы лжете стенам и животным, вы и траву оболжете, скажете — она красная, а небо у вас зеленое, радость вы выдаете за скверну, а прекрасное — за грех. Ах, Хрисотемида, вы лжете и без всякой нужды, ибо ложь у вас уже в крови.

Х р и с о т е м и д а. Ну хорошо, безумная. Расправься с ложью. Накажи виновных, отмой весь мир до чистоты, как стеклышко, сдерни тучи с солнца.

Э л е к т р а. Я держу солнце на небе. Я слежу, чтобы люди не стали четвероногими скотами. Это я рождаю каждого невинного младенца. Я, Электра, я, которая не забывает. Пока не забыл хоть один человек, и вы не забудете. Пока хоть один человек помнит закон, останется правда на земле.

Х р и с о т е м и д а. Ну, если можешь, отомсти за нашего отца.

Э л е к т р а. Не за отца нужно мстить — за преступление. За грех, который охватил весь город. За грех, что постоянно рождает новые грехи, ибо если закона нет, то всякое может случиться.

Х о р. Слышите, граждане? Если закона нет, все, что угодно, могут сделать с вами.

Х р и с о т е м и д а. Ну что ж, берись, Электра, искорени зло. Берись, Электра, у тебя много сил.

Э л е к т р а. Если бы у меня были силы, Эгиста давно бы не было в живых.

Х р и с о т е м и д а. Тогда зачем ты разглагольствуешь? Что ж ты языком болтаешь, раз ничего не можешь сделать?

Э л е к т р а. Мне не под силу натянуть тугую тетиву, мне не под силу вознести тяжелый меч. И я выжидаю. Я жду: придет Орест и расправится с ложью. Я жду, и я не забываю.

Сцена вторая

Э л е к т р а, Э г и с т, Х р и с о т е м и д а, Х о р.

Э г и с т. Только в том и дело, что не придет Орест?

Э л е к т р а. Ты подслушивал?

Э г и с т. Тебе известна моя старая привычка. Царю необходимо знать, что болтают в городе. И удивительно, что вы не помните об этом.

Э л е к т р а. Мои думы ты знаешь.

Э г и с т. Научили меня люди, что такое высказанные думы. Жаль только, обезглавлены эти люди, не могут рассказать тебе о своих испытаниях.

Э л е к т р а. Смотри, я могу испугаться.

Э г и с т. Боже упаси. Не взял бы на душу греха пугать такую невинную девицу. И ты не бойся, Хрисотемида. Хотя тебя никто не просил выбалтывать мои планы Электре, я все же люблю тех моих подданных, кто точно знает, что надобно болтать. Но ты могла бы с большим рвением постараться для меня.

Э л е к т р а. Она не для тебя старалась.

Э г и с т. Откуда ты знаешь? И ты уверена, что я не подослал к тебе твою сестрицу? Ведь честности она весьма предпочитает другие радости.

Э л е к т р а. Ты ее такою сделал.

Э г и с т. Великолепно: что бы ни случилось в городе, по-твоему, я всему причина. И если шлюхами становятся добропорядочные женщины, отцеубийцами делаются честные граждане, в этом я тоже виноват? Я вне себя от счастья. Наконец-то мы с тобой хоть в чем-нибудь согласны. Но если все, что в городе случается, от меня исходит, то, стало быть, и город — это я.

Э л е к т р а. Чего ты хочешь от меня?

Э г и с т. Прежде всего хочу тебе сообщить, что ты напрасно ждешь Ореста.

Э л е к т р а. Ты ведь знаешь, ни слову твоему я не верю.

Э г и с т. Послушай. Надеюсь, у тебя нет сомнений в том, как я оберегаю свою безопасность. Подумай, кто мне всех опасней, кто угрожает моей жизни? Конечно же, Орест, сын Агамемнона. Теперь ты поверишь, что я за каждым шагом его слежу?

Электра молчит.

Не отвечаешь, — значит, поверила. Тогда поверь и в то, что братец твой весьма походит на какую-то вашу родню. Что заполняет его жизнь? Во-первых, женщины. Во-вторых, карты. Конские бега — это в-третьих. В-четвертых, вино, конечно. И больше ничего. А меня в школе еще учили: кто указанные утехи ставит превыше всего, вряд ли возьмется выполнять задачу, которую ты возлагаешь на брата.

Э л е к т р а. Каждое слово — ложь.

Э г и с т. В самом деле? В таком случае я продолжаю. Как ты полагаешь, если я считаю его своим заклятейшим врагом, почему я не отдам приказа покончить с ним? Не знаешь? Я скажу тебе, моя милая. Потому что любой невиннейший дурак: погонщик, что клянет меня за павшую скотину, крестьянин, проклинающий меня в неурожай, и старики, оплакивающие Агамемнона в кофейнях, — в его царствование они еще знавали объятия женщин, — любой из этих болтливых глупцов опасней сына Агамемнона.

Электра молчит.

Опять молчишь, теперь поверила.

Э л е к т р а. Молчу, ибо ни слову не верю твоему.

Э г и с т. Веришь или нет, напрасно себя не обнадеживай. Орест и счастлив и доволен жизнью и вовсе не намерен возвращаться на родину. Да вряд ли существует человек, который безмятежную жизнь по своей воле сменил бы на смертельную опасность.

Э л е к т р а. Иногда я в зеркало заглядываю и вижу в нем такого человека.

Э г и с т. Да ты же ненормальная, Электра. Сама знаешь, таких же на земле не существует.

Э л е к т р а. Я — дочь Агамемнона. А брат мой — сын Агамемнона. Один у нас отец — одно у нас стремленье. Горе тебе, царь. Орест не только брат Электры, на нее похожий, Орест — это сама Электра, а Электра — это сам Орест.

Э г и с т. Твой братец не слишком торопится свершить задуманное.

Э л е к т р а. Сегодня, завтра или через десять лет — не важно, но он поймет, что жизнь его — это смерть твоя. И когда-нибудь он все равно придет, и этот день твоею смертью означится.

Э г и с т. А ты где будешь в этот день, драгоценная моя?

Э л е к т р а. Вместе с ним. В его мозгу, которым тебя он ненавидит. В сердце беспощадном. В мече, которым он тебя пронзит.

Э г и с т. Я подскажу тебе — ты будешь в конуре у Лотоса.

Х р и с о т е м и д а. Будь милосерден, царь.

Э г и с т. Я царь, а не лекарь милосердный. Владыка не может быть сердобольным. Я царь и знаю: чтобы держать порядок в городе, черепами надо мостить улицы, а стены штукатурить воплями. Я крови не люблю, но если цена порядка — кровь, я кровью заплачу.

Э л е к т р а. Я тоже заплачу, за все, за все.

Х р и с о т е м и д а. Опомнись, ты, несчастная, — погибнешь.

Э г и с т. Погибнуть может человек, если ему есть не дадут две недели или же если кровь из него выпустят. Но от отвращения никто еще не умирал.

Х о р. Ты уверен в этом, царь?

Э г и с т. Электра будет жить, такова моя воля.

Х о р. Ты уверен в этом, царь?

Э г и с т. С тех пор как я сижу на троне, все граждане довольны. Да знаешь ли ты, что это значит? Что может большего желать правитель, чем довольство граждан?

Э л е к т р а. Свинья в грязи тоже довольна.

Хор хрюкает.

Э г и с т. Об этом я и говорю. А люди — свиньи. Неужели ты думаешь, у человека желания иные, чем у свиней?

Хор хрюкает.

А что ты, собственно, о себе воображаешь? Как смеешь ты вечно не давать покоя людям?

Э л е к т р а. Я родилась смущать людской покой.

Х о р. Слышите, люди? Электра родилась, чтобы смущать людской покой.

Э г и с т. Учти, милая моя, люди этого не любят. Им нравится лежать в грязи и удовлетворенно хрюкать.

Э л е к т р а. Пока я жива, они не могут быть довольными.

Х р и с о т е м и д а. Ты же знаешь, она только зря мелет языком. Все ее считают сумасшедшей. Никто на нее внимания не обращает.

Э л е к т р а. Что, больно хлещет кнут? Не сможешь мирно хрюкать, Хрисотемида. Не сможешь удовлетворенно хрюкать, царь свиней. Не будет вам покоя, пока я есть. Пока я существую, не будете покоиться в грязи — Электра будет вас хлестать, пока людьми не станете.

Э г и с т. А я все сделаю, чтобы ты не была человеком.

Э л е к т р а. Убьешь — так мой труп вам все равно помешает жить спокойно.

Э г и с т. Убить торговца болтливого, прикончить недовольного котельщика. Убивать нужно для острастки людей. Народ тогда доволен, когда он знает точно, чего опасаться.

Х о р. Заметьте, граждане. И научитесь, чего вам следует бояться. Тогда спокойна будет ваша жизнь.

Э г и с т. Мне нет нужды в застенки спускаться. Я и так знаю, каждого человека можно сломить, способ лишь нужно отыскать. И я для каждого свой способ нахожу. И каждого могу сломать, Электра. Что станешь делать, например, ты, Электра, если раскаленными щипцами начнут рвать твое тело?

Электра молчит.

Или, например, убили бы твоих детей?

Электра молчит.

Или на твоих глазах бесчестили твою жену?

Электра молчит.

Тебя бы это не сломило?

Э л е к т р а. Не спрашивай, сам знаешь.

Э г и с т. Да, знаю. Потому и не отдаю тебя палачам. Они слабы на выдумки.

Э л е к т р а. На себя тоже не очень надейся.

Э г и с т. Послушай, Электра. К чему твое упорство? Завтра минет пятнадцать лет с тех пор, как я завладел троном.

Э л е к т р а. Пятнадцать лет с тех пор, как убил Агамемнона.

Э г и с т. Странно, как совпадают эти даты, правда? Что делать, так судьба велела. Послушай, Электра. Завтра на Празднике Истины ты, как и все горожане, предстанешь перед царским троном и выскажешь всю правду.

Э л е к т р а. Интересно, что ты сделаешь со мной, если я выскажу всю правду.

Э г и с т. Ты знаешь хорошо, что все на Празднике Истины безнаказанно могут высказать всю правду, что есть у них на душе; знаешь ли ты хоть один случай, когда кто-нибудь понес наказание за сказанное на Празднике?

Э л е к т р а. На Праздниках никто ни разу правды не сказал.

Х р и с о т е м и д а. А ты, Электра? Почему ты ни разу не сказала правды?

Э л е к т р а. Они уши заткнут, если я заговорю, они запуганы.

Х р и с о т е м и д а. Ты все только болтаешь, Электра. Ты трусишь, как и все. И среди всех нас ты — самая лживая, ведь мы по крайней мере честно признаемся в своей трусости.

Э л е к т р а. Слово теперь уж больше ничего не значит. Нужен меч. Я буду молчать. Молчать, пока не явится Орест. Каждый год я прихожу на Праздник в полном трауре, и я, трусливая Электра, я одна молчу и молча слушаю всю вашу ложь.

Э г и с т. Как человек, я понимаю твою ненависть. Мне нечего возразить. Но я не человек — я царь, и для царства своего я отбираю тех, кто не нарушает порядка.

Х о р. Как человек, он понимает, как царь — он голову снесет.

Э г и с т. Я тебя не заставляю отречься от самой себя. Ты ненавидишь — ненавидь и дальше. Мечтай о том, как собственной рукой ты вырвешь мое сердце. И жди Ореста, пока не состаришься. Это твое право, Электра. Моя же обязанность — обеспечить спокойствие своим подданным. А завтра и каждый год на Празднике ты станешь делать то, что делают другие. Больше от тебя мне ничего не нужно.

Э л е к т р а. Ты считаешь меня такой глупой?

Э г и с т. Электра, я не боюсь тебя. И не о себе забочусь: о спокойствии своих подданных. Они не смогут жить спокойно, раз в городе есть хоть один человек инакомыслящий.

Э л е к т р а. Ты считаешь меня такой глупой?

Э г и с т. Чем ты можешь мне навредить? Мою власть охраняет целое войско вооруженных стражников. Я не боюсь тебя. Но я хочу осуществить свою волю. Я хочу, чтобы в городе царил порядок. И не мешай мне на моем пути, Электра. Не становись мне поперек дороги.

Э л е к т р а. Убей меня. Убей Электру, царь, коль не боишься.

Э г и с т. Я предлагаю честную сделку, от тебя мне нужен только один день, остальные дни твои, и жизнь твоя. А это ведь не мало.

Э л е к т р а. Ты полагаешь, царь, я для того живу, чтобы спать и просыпаться, чтобы есть и пить? Нет, я живу не воздухом, который легкие вдыхают, и не кровь, что течет в жилах, поддерживает во мне жизнь. Электра — это долг, который она должна исполнить, живая или мертвая. И даже мертвая я буду жить, пока я не достигну цели.

Э г и с т. Мечты прекрасны, моя дорогая. Но прекрасны также и вода, и воздух, и хлеб. У человека, ушедшего из этого мира, не будет мечты. Не сможет он даже мечтать меня прикончить.

Э л е к т р а. Как ты меня боишься. Ты ведь знаешь: Электра лишь тогда Электра, если каждый год и каждый день она остается сама собой. Ведь если девица поспит с мужчиной хоть раз, пропала ее невинность. А человек, солгавший раз, солжет второй раз.

Х о р. Ах, бедняжка, невинное создание.

Э л е к т р а. Ты хотел бы избавиться от меня. Избавиться от Электры, которая напоминает людям о преступлении, совершенном тобою. Убей же, царь, ты властен надо мною. Убей, если решишься. Но ты ведь знаешь хорошо, что мертвая я все равно Электра, и, призадумавшись над мертвым телом, люди вспомнят твои же преступления и собственные прегрешения. Ты ведь знаешь, как и я, если только раз я выскажу неправду, никто моим словам потом не станет верить и никого не поразит мое молчание. Стоит только раз отречься от себя — и нет больше Электры. И вот тогда ты от меня избавишься. Нет, царь, я тебе такую услугу не окажу.

Э г и с т. Что ж. Увидим, кто из нас пожалеет. Увидим, кто сильнее. Посмотрим, что произойдет с Электрой, когда из царской дочери ты превратишься в свинопаоову жену.

Э л е к т р а. Я не царская дочь, я — Электра. И не Лотоса жена я буду, а Электра.

Э г и с т. Не подумай, что я собираюсь терзать тебя. Я гораздо умнее и знаю, что мучение только прибавит тебе сил. И знаю кое-что еще, чего никогда не понять Хрисотемиде, ибо весь мир ее между ног находится. Тебя сломит не отвращение, не бедность, не зловоние, не муки. Ты не сможешь быть самой собой, моя милая. И это тебя сломит.

Х о р. Электра, вот что тебя погубит: ты не сможешь быть самой собой.

Э г и с т. Какой я был глупец и ранее не догадался: ты дочь Агамемнона и потому смущаешь людской покой. Царская дочь, стража отдает тебе честь, когда входишь ты в дворцовые ворота. Царская дочь, перед которой расступается народ, когда она идет по городу. Дочь царя совсем иная, чем они, и на нее они должны смотреть с благоговением.

Э л е к т р а. Я — Электра, а не дочь царя. И люди смотрят на Электру, а не на дочь Агамемнона. Они ждут правды, а правда — это твоя погибель.

Э г и с т. Посмотрим. Посмотрим, что будет завтра, когда ты станешь свинопасовой женой. Посмотрим, как будут на тебя глядеть те женщины, что раньше пялили глаза со страхом и почтением, когда ты станешь вместе с ними стирать одежду своего мужа — свинопаса. Когда родишь ребенка, подобно им, и они будут знать, что каждый вечер муж подминает Электру под себя. Увидим, как станут глядеть на тебя мужчины, что ранее со страхом или дерзостью исподволь на тебя заглядывались, коль повстречают под ручку с Лотосом. Со свинопасом, которого самый последний человек презирает, этот свинопас сам будет тебя в грязь затаптывать. Увидим, что станется с Электрой.

Э л е к т р а. Царь, знаешь что? Увидим!

Э г и с т. Не торопись с ответом. Я правитель милостивый. Даю тебе я эту ночь. А завтра на Празднике ты покажешь, какой ты избираешь путь.

Х о р. Завтра на Празднике, царская дочь, покажешь, какой ты избираешь путь.

Сцена третья

О р е с т, Х о р, Н е м о й.

О р е с т. Мне кажется, мы прибыли, учитель.

Немой молчит.

Мне бы следовало помнить город, где я родился, но, ей-же-ей, я ничего не помню.

Немой молчит.

Или я был очень мал? Ведь мне было уже четыре года, и я мог хоть что-нибудь запомнить. Но я ничего не помню. И знаю об этом городе только по твоим рассказам.

Немой молчит.

Да и об отце я знаю только, что ты рассказывал. Ты говорил, он был огромный, темноволосый, любил поесть, был смелый воин, искусный полководец. Но это все слова, на что они. Как странно, что я не помню ничего о детство. Первое воспоминание — мне десять лет, ты положил мне на плечо руку и говоришь: тебя зовут не Федон, тебя зовут Орест. Царь Агамемнон был твоим отцом. Его предательски убил Эгист и занял трон. И еще ты сказал: с сегодняшнего для я буду звать тебя Орестом, чтобы ты не забывал, кто ты такой. Чтобы никогда не забыл — ты не можешь успокоиться, пока не освободишь свой народ. В тот момент я стал взрослым. И с тех пор я помню все.

Немой молчит.

Конечно, каждому помнится самое важное, самое главное. Иному материнский поцелуй, иному первая любовь. Я же помню, что я — Орест. Орест, и это значит смерть тирану.

Немой молчит.

Мы хорошо его провели. Он думает, глупец, что я все время провожу в объятиях танцовщиц и мирно пережевываю жвачку, как корова. За свое благодушие ты дорого заплатишь, царь.

Немой молчит.

Что мне было делать? Мне приходилось лгать и днем и ночью, с ложью ложиться спать и с ложью просыпаться и лгать даже во сне, чтобы сбить с толку Эгистовых лазутчиков. Я потерял понятие, кто я: сам Орест или тот, за кого я себя выдаю.

Немой молчит.

Конечно, все это не важно. Что мне опасаться лжи, если она полезна. Она мне не вредила. Грех небольшой, сколько бы ни лгал, я нисколько не менялся.

Немой молчит.

Об этом только ты знаешь, учитель. Сколько бы я времени ни проводил в притонах, сколько бы ни выпивал вина, как бы глупо на рожи шпионов ни пялился, я всегда был Орестом, который ни на минуту не забывает о своем долге.

Немой молчит.

Я удивляюсь одному. Ведь можно было полагать, что во владениях тиранов полиция коварна, как змея. Иди же все люди отупели от отсутствия свободы? С этими поддельными бумагами дешевейшим обманом мы проникли через все сторожевые посты. И вот увидишь, сам Эгист охотно поверит моим россказням.

Немой молчит.

Ты был прав. Не мог же я идти войной против своего народа. Как бы ни ненавидел тирана народ, он все равно будет защищаться от врагов. И мне поставили бы в упрек каждого защитника этого города, убитого моими воинами, каждую женщину, изнасилованную моими солдатами, каждую сожженную лачугу. Такую роскошь я не могу себе позволить. Не завоевателем пришел я в свою страну — освободителем.

Немой молчит.

Не бойся. Нет во мне ни чувства мести, ни ненависти. Ты же знаешь меня, я не действую сгоряча. Это шахматная партия, учитель, сперва его ход, потом я хожу, потом снова он, потом опять я. В конце концов я делаю мат королю.

Х о р. Шах, шах. Шах, шах. Ничья. Рокировка. Пат. Мат.

Сцена четвертая

Э л е к т р а, О р е с т, Х о р, Н е м о й.

Э л е к т р а. Кого вы здесь ищете?

О р е с т. Кто знает, может быть, тебя.

Э л е к т р а. Меня?

О р е с т. В наши времена люди все ездят: одни торгуют слоновой костью, других интересует красота неведомого края, а некоторые желают обучиться чужому языку. Иной бежит от самого себя в иноземное государство. А я, наверное, затем отправился в дорогу, чтобы найти тебя.

Э л е к т р а. Тебе известно, кто я?

О р е с т. Конечно. Свежий розовый бутон. Прекрасная заря. Сокровище вашего города.

Э л е к т р а. Прекрати глупый вздор.

О р е с т. Если глупо это лишь потому, что красоту твою я осмелился сравнить с чем-либо, тогда согласен. Только ведь человеку приходится приноравливаться к тому, что ожидают от него. Сказать девушке, что она красива, — этого мало. Она желает преувеличения.

Э л е к т р а. И ты преувеличиваешь, правда?

О р е с т. А почему бы нет? Мне ничего не стоит, а ей приятно.

Э л е к т р а. Солгать — и ничего не стоит?

О р е с т. При чем тут ложь? Я говорю о красоте прекрасным женщинам, и если я преувеличиваю красоту, то, значит, я ее еще приукрашаю.

Э л е к т р а. Знаешь что? Для приукрашивания найди себе другую. Есть много девушек, и они тебя станут слушать очень охотно.

О р е с т. Что ж, пожалуй!

Э л е к т р а. Ты лжец самодовольный.

О р е с т. Вот видишь, стоило мне правду высказать, как ты уже назвала меня самодовольным.

Э л е к т р а. Хватит. Ты мне надоел.

Х о р. Что они, бранятся или милуются? Может, милуются, бранясь, или, милуясь, бранят друг друга?

О р е с т. Ты знакома со мной всего пять минут и уже судишь обо мне; не слишком ли ты доверяешь первому взгляду?

Э л е к т р а. Я на змею взгляну, и тотчас вижу, что змея.

О р е с т. Лестное сравнение. Только змею никто не заставляет вылезать из кожи. А человеку приходится выкручиваться, как жизнь потребует.

Э л е к т р а. Ты серьезно так думаешь?

О р е с т. Нет, болтаю ерунду. А почему? Да потому, что девушек словами завлекают.

Э л е к т р а. Даже если и охоты нет?

О р е с т. Наверное, действительно никакой охоты нет.

Э л е к т р а. А ты ко всему еще и глуп.

О р е с т. Ты так скоро можешь судить обо мне? Подумай, ведь я знаю о тебе лишь одно — что ты прекрасна.

Э л е к т р а. Оставь эти глупые сказки.

О р е с т. Тебе так много говорили о красоте твоей, что надоело слушать?

Э л е к т р а. Никто еще не говорил.

О р е с т. Теперь ты кривишь душой.

Э л е к т р а. Я никогда не лгу.

Х о р. Можешь ей поверить, Электра никогда не лжет. В этом ее самый большой недостаток.

О р е с т. Неужели в городе одни слепые живут? Или старцы, не замечающие женской красоты?

Э л е к т р а. Не утруждай себя. Я знаю, я некрасива.

О р е с т. Ну, вот видишь, если я не льщу тебе, ты мне и не веришь. А может быть, я для того пришел, чтобы высказать наконец, что думаю.

Э л е к т р а. Для этого уехать нужно было на чужбину?

О р е с т. Девочка, что ты знаешь обо мне?

Э л е к т р а. Я вижу тебя.

О р е с т. Ты видела паяца, который после представления входит в свою каморку? Еще минута, и он сбросит свой парик, снимет нос-картошку, посмотрит в зеркало и там увидит самого себя.

Э л е к т р а. Паяц, хотя и снимет свой парик, он в зеркале увидит все равно паяца.

О р е с т. Ты когда-нибудь чувствовала себя паяцем?

Э л е к т р а. А ты?

О р е с т. А что, если да?

Э л е к т р а. Не понимаю тебя.

О р е с т. Может, я для того отправился в путь, чтобы встретить девушку, сказать ей, что она красива, и чтобы она поверила, поверила, что говорю я правду.

Э л е к т р а. Ты странный человек.

О р е с т. Почему же странный? Я такой, как есть. Странно было бы, если бы я был другим.

Э л е к т р а. Раньше всегда замечала, когда люди лгут. А сейчас не могу разобраться.

О р е с т. Знаешь что, обещаю тебе впредь, как начну лгать — предупрежу.

Э л е к т р а. Не надо шуток.

О р е с т. Почему? Люблю шутить. Но сейчас я говорю серьезно.

Э л е к т р а. Я даже не знаю, кто ты.

О р е с т. Не все ли равно, как меня зовут. Если судьбе будет угодно, ты все равно узнаешь мое имя.

Э л е к т р а. Многим девушкам ты говорил такие слова?

О р е с т. Ни одной еще. Да если бы и говорил, все равно бы это ничего не значило. Когда я к тебе обращаюсь, каждое слово приобретает особый смысл.

Э л е к т р а. Жаль, что ты все время лжешь.

О р е с т. Почему ты мне не веришь?

Э л е к т р а. А почему я должна верить?

О р е с т. Мне уйти? Я наскучил тебе?

Э л е к т р а. Как хочешь.

О р е с т. Ты же знаешь, я хочу с тобой остаться. Ведь знаешь?

Э л е к т р а. Лучше тебе уйти. Мне своих бед хватает.

О р е с т. Что за беда у тебя, милая?

Э л е к т р а. Какое тебе дело до моей беды?

О р е с т. Мне до тебя есть дело.

Э л е к т р а. Несчастье не поделишь. И я несу свою беду, мне с нею приходится жить.

О р е с т. Тебе легче будет, если поделишься со мной.

Э л е к т р а. Я не ищу легкой жизни.

О р е с т. Тебе не кажется: стоит поделиться заботой — и забота уменьшится, разделишь радость — радость станет больше.

Э л е к т р а. Вот и найди себе другую девушку, она охотно разделит радость с тобою.

О р е с т. Но мне ты нужна!

Э л е к т р а. Выбор твой неудачен, у меня нет радости, чтоб разделить с тобой. Говорят, я родилась для скорби.

О р е с т. Кто это говорит? И почему ты веришь?

Э л е к т р а. Есть человек, один-единственный, с кем я могла бы разделить свое горе.

О р е с т. И этот человек — не я.

Э л е к т р а. Не ты. Жаль, но это не ты.

О р е с т. Ты так любишь его?

Э л е к т р а. Люблю, как свет солнца, как чистую воду, что смоет грязь с моего тела. Как серп молодого месяца.

О р е с т. Порой мне снится любовь. Я не могу рассказать эти сны. К утру все забываю. Что мне снится?.. Тополя, тополя до неба, безбрежная река… Не знаю. Только знаю одно: увидеть сон о любви — радость несравненная.

Э л е к т р а. Любовь — это радость. И только радость?

О р е с т. А что еще?

Э л е к т р а. Мне казалось, любовь — это также и гибель. Прекраснейшая гибель. Я погибаю и все равно жива.

Х о р. Ба, Электра, ты думаешь о любви?

О р е с т. Разве ты гибнешь, когда твой возлюбленный обнимает тебя?

Э л е к т р а. У меня нет возлюбленного.

О р е с т. Ты правду говоришь?

Э л е к т р а. Это о своем брате я говорила.

О р е с т. Ты правду говоришь?

Э л е к т р а. Я ведь сказала тебе, я никогда не лгу.

О р е с т. Как странно. И хорошо. Когда я тебя увидел, то очень обрадовался. А потом мне стало не по себе. А теперь мне радостно опять. И больше прежнего.

Э л е к т р а. Правда это?

О р е с т. Больше никогда не солгу тебе.

Х о р. Запомни хорошенько его слова. От этого человека едва ли ты получишь больший комплимент.

Э л е к т р а. Ты странный юноша.

Х о р. Вы оба странные, ребята.

Э л е к т р а. Хочу сказать тебе кое о чем. Выслушаешь?

О р е с т. Говори, милая.

Э л е к т р а. Есть одна девушка. Здесь, в нашем городе. Моего возраста она. Замуж хотят ее выдать за человека, который ей противен.

О р е с т. Противен ей? Пусть не идет за него.

Э л е к т р а. Ей говорят: если выйдет замуж — погибнет, если ни выйдет — погибнет все равно.

О р е с т. Не понимаю тебя.

Э л е к т р а. Ей говорят: ее жизнь — это смерть ее. Ей говорят: она не может жить и умереть не может.

О р е с т. Не понимаю тебя.

Сцена пятая

Э л е к т р а, О р е с т, Х о р, Н е м о й, н а ч а л ь н и к  с т р а ж и.

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и. Что вам здесь надо?

О р е с т. Ты нас имеешь в виду?

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и. А ты думал — кого?

О р е с т. Нас ведь трое здесь, а не двое.

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и. Ты не шути. Я шуток не люблю.

О р е с т. Странный город: здесь, кажется, никто не любит шуток.

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и. Ты слышал, что я спросил?

О р е с т. Ладно, не накидывайся. Мне нужен царь Эгист. Я весть ему принес.

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и. А кто ты такой? Документы у тебя есть?

О р е с т. Сколько угодно.

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и. Пойдете со мной.

Музыка.

Сцена шестая

О р е с т, Э г и с т, Х о р, Н е м о й, н а ч а л ь н и к  с т р а ж и.

О р е с т. Приветствую тебя, царь!

Э г и с т. Почему ты думаешь, царь — это я?

О р е с т. Простейшее логическое заключение из трех частей: первая — это самое роскошное здание в городе и, очевидно, это царский дворец. Во-вторых, на груди у этого мужа столько наград нацеплено, что, скорей всего, он не кухарка. И в-третьих, вышеназванного мужа я попросил нас провести к царю. Из всего этого следует, что ты — Эгист.

Э г и с т. Если у тебя есть и другие достоинства, не только язык так хорошо подвешен, ты многого достигнешь. Ты обыскал его?

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и. Он сказал, что весть принес тебе, господин мой!

Э г и с т. И по этой причине ты не обыскал его? О боги, в этом городе я должен обо всем сам заботиться. Ну, шевелись! Надеюсь, чужестранец, ты не обидишься?

О р е с т. На твоем месте я бы сделал то же самое.

Э г и с т. Юноша, ты мне нравишься. А понравишься ли вообще, увидим, когда услышу известие, которое ты мне принес.

О р е с т. Я не такой глупец, чтобы приносить плохие вести. По книге толкования снов дурная весть, принесенная царю, — к несчастью.

Э г и с т. Я слушаю.

О р е с т. Та весть, что я принес, — наилучшая из возможных. Уверен, она обрадует тебя.

Э г и с т. Если ты так умен, как кажется, то должен знать: заставлять ждать царя — судьбу испытывать.

О р е с т. Так выслушай известие: Орест мертв.

Э г и с т. Что ты сказал?

О р е с т. Ты слышал: Орест мертв.

Э г и с т. Так. Ты уверен в этом?

О р е с т. Я сам закрыл ему глаза. Я сам зажигал костер под его телом.

Э г и с т. Так, значит, мертв. Убили?

О р е с т. Зачем же было убивать его? Он никогда и мухи не обидел. Он был моим близким другом и преданным товарищем.

Э г и с т. Так почему ты думаешь, что смерть его меня радует?

О р е с т. На моих руках умирая, он сказал: пойди к царю Эгисту и скажи, теперь уж нечего ему бояться.

Э г и с т. Так. Значит, он думал, я его боюсь.

О р е с т. И еще он сказал: не стоило Эгисту опасаться. Ведь девушки лучше украшают жизнь, чем царская корона, а погонять коней гораздо веселее, чем господствовать над людьми.

Э г и с т. Как он умер?

О р е с т. На ипподроме. Отрицать не буду — голова его всегда была мутна. Спать он ложился на рассвете, и не один, конечно. Он вожжи мог едва держать. Но в лошадях он разбирался лучше любого, он был царем на ипподроме. Только никак не мог он сделать выбор, что лучше — женщины, вино иль лошади.

Э г и с т. Как он ошибался, бедняга. Я давно уже его не опасался.

О р е с т. Однако эта мысль его тревожила.

Э г и с т. Меня бы тоже встревожило, если бы Эгист меня боялся. Ну, мальчик, ты достоин награды.

О р е с т. Смею надеяться.

Э г и с т. В самом деле?

О р е с т. К чему мне лукавить? Путь был долгий и пыльный, постоялые дворы скучны. Но была причина, что в путь меня отправила.

Э г и с т. Меня пленяет такая откровенность.

О р е с т. Говорят, тебе каждый может высказать всю правду.

Э г и с т. Раз говорят, должно быть, это правда.

О р е с т. Единственная просьба у меня — хотел бы я жить при твоем дворе.

Э г и с т. По-твоему, это скромная просьба. Только я не переношу чужестранцев около себя. Почему ты хочешь остаться в нашем городе?

О р е с т. Не пойми превратно: не богатство дворца меня притягивает и не твоя государская мудрость. Слух идет, что нигде нет женщин краше, чем у вас.

Э г и с т. Я в этом не разбираюсь. Ты хорошо сказал: Орест погиб, ибо не мог сделать выбора между женщинами и скачками. Я выбрал, и поэтому я царь.

О р е с т. А не спросить ли нам у воина, у этого. Солдаты обычно хорошо разбираются в двух вещах: в обращении с оружием и в женских бедрах.

Э г и с т. Боюсь, мои солдаты понимают только в женских бедрах. Ну, говори.

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и. Могу тебя заверить, господин мой, осведомленность чужестранца полная. В твоих владениях все самое лучшее: подданные твои — самые верные, благоденствие — самое завидное, и горожане довольнее довольных. И женщины здешние, конечно, самые красивые на свете.

О р е с т. И, знаешь ли еще одно, чтоб до конца быть откровенным: мне лучше пока не возвращаться в родной город.

Э г и с т. Так. Что ты сделал?

О р е с т. Беда не в том, что сделал, а в том, пожалуй, чего не сделал. Видишь ли, некая красавица полагает, что я обязан повести ее к алтарю. А меня совсем не вдохновляет такая идея, боги свидетели.

Э г и с т. Значит, ты просишь предоставить тебе убежище от женщины?

О р е с т. Пусть будет так.

Э г и с т. Скажи, юноша, ты был когда-нибудь влюблен?

О р е с т. Я? Я постоянно влюблен. Ничего не могу поделать — такова натура. Увижу красивое плечо или стройную ножку — и уже влюблен.

Э г и с т. Я не об этом спрашиваю. Тебя завлекают в постель прекрасные бедра — это естественно. Но любовь — это другое, как говорят, противоестественное чувство. Ненормальность, отнимающая разум у человека.

О р е с т. Царь, любовь — это чудная услада, она оставляет прекрасный вкус на губах.

Э г и с т. Мне подозрительны влюбленные. От влюбленного всего можно ожидать. Он и шкурой своей готов рисковать и законы ни во что не ставит.

О р е с т. Невероятно.

Э г и с т. Я хочу, чтобы мои подданные были счастливы. Все, что смущает их покой, им вредит. Всякая перемена пагубна. Счастлив тот, кто, просыпаясь, точно знает, что ожидает его днем. И знает также, что через двадцать лет дни его будут точно такими же.

Х о р. Люди, запомните хорошенько: всякая перемена пагубна. Не забывайте это, если хотите быть счастливыми.

О р е с т. Царь, ты мудрый человек.

Э г и с т. Я мудрый правитель. Основа всему — порядок. Пусть люди знают, что́ можно им делать, а чего нельзя. Тогда они привыкнут и поймут: все, что им дозволено делать, — для них полезно, а все, что не дозволено, — вредит им.

Х о р. Еще один урок, внимайте все. Люди, что вам можно делать, то хорошо для вас, а чего нельзя — то плохо. Только не спутайте, иначе горе вам.

Э г и с т. Влюбленных не люблю. Влюбленные способны на все. Они способны даже порядок поставить под сомнение.

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и. Господин мой, тебе нечего их опасаться. С тех пор как ты повелел запретить любовь, в нашем городе нет влюбленных. Недавно последних четвертовали.

О р е с т. Ты мудрый повелитель.

Э г и с т. Завтра приходи на Праздник Истины. Своими глазами увидишь, как довольны люди в моем царстве.

О р е с т. Я слышал об этом празднике, царь.

Э г и с т. Тем более тебе стоит посмотреть. Это в своем роде бесподобно. Прекрасное доказательство тому, как порядок делает людей счастливыми. Такими счастливыми, что нет у них сильнее желания, чем прославление порядка.

О р е с т. Действительно, бесподобно.

Э г и с т. Видишь, юноша, я настолько уверен в своей власти, что даже истины не опасаюсь. Моя власть — истина сама.

О р е с т. Ты уверен в себе или в своих подданных?

Э г и с т. Когда ты станешь старше, поймешь, что властитель уверен только в самом себе.

О р е с т. А я могу быть уверен в твоей милости, царь?

Э г и с т. Каждый, кто мне служит, может рассчитывать на мою милость.

О р е с т. Я могу остаться при твоем дворе?

Э г и с т. Я сказал, юноша, кто служит мне, может рассчитывать на мою милость.

Сцена седьмая

О р е с т, Э г и с т, К л и т е м н е с т р а, Х о р, Н е м о й, н а ч а л ь н и к  с т р а ж и.

К л и т е м н е с т р а. Добрый вечер, любовь моя. Я больше не могла без тебя — несколько часов уже тебя не видела.

Э г и с т. Ты ошибся, достойный стражник. Есть еще влюбленные в городе. Вот. Царица. Но ей простительно, она влюблена в меня.

О р е с т. Ты — Клитемнестра?

К л и т е м н е с т р а. Я Клитемнестра. Счастливая Клитемнестра, которая может любить Эгиста. А ты кто, юноша?

О р е с т. Я весть принес царю. И тебе также.

К л и т е м н е с т р а. Добрую весть?

О р е с т. Для Эгиста добрая. Хороша ли будет для тебя — не знаю.

К л и т е м н е с т р а. Что хорошо Эгисту, хорошо и мне.

О р е с т. Так знай же: сын твой умер.

К л и т е м н е с т р а. Кто умер?

О р е с т. Орест, царица.

К л и т е м н е с т р а. Орест, мой сын. Мой мальчик умер. Это неправда.

О р е с т. Это правда.

К л и т е м н е с т р а. Умер Орест. Это правда, любовь моя?

Э г и с т. Кажется, правда.

К л и т е м н е с т р а. Умер мой мальчик. Если ты подтверждаешь, — значит, это правда.

О р е с т. Прежде чем его оставила душа, он просил передать тебе последнее прости. Он прошептал: скажи моей матери, я всегда ее любил. Она оттолкнула меня от себя, изгнала на чужбину, но я никогда не забывал ее поцелуя. Так он сказал, бедняга, и умер.

Х о р. Я сейчас расплачусь.

К л и т е м н е с т р а. Я оттолкнула. Я изгнала на чужбину. Подлые друзья Агамемнона похитили его из дворца, чтобы я больше его не видела.

О р е с т. Орест рассказывал, его похитили потому, что опасались за его жизнь.

Э г и с т. Ты не представляешь, какая бывает сумятица, когда умирает царь. В такую пору легко головы летят.

К л и т е м н е с т р а. Бедный мой мальчик. Как быстро его настигла смерть.

О р е с т. Пятнадцать лет он все-таки еще прожил. Это не мало, как подумаю, что он мог бы лишиться головы четырех лет от роду.

К л и т е м н е с т р а. Прожил, но как? Я ведь знаю: по кабакам, за шлюхами таскался, в картежных притонах проигрывал деньги Агамемнона.

Э г и с т. Бог дал — бог и взял, с этим делом покончено. К чему голову ломать над тем, чего уж не изменишь.

Х о р. Один мудрец учил так: размышлять следует только над тем, чего изменить не дано. Конечно, может, он не мудрец был, а глупец.

Э г и с т. Не забудь, юноша, завтра мы ждем тебя на Празднике.

О р е с т. Я приду. Будь уверен.

Сцена восьмая

О р е с т, Х о р, Н е м о й.

О р е с т. И это моя мать. Странно. Медведь в берлоге — и тот роднее, чем такая мать.

Немой молчит.

И я должен любить ее только потому, что она произвела меня на свет?

Немой молчит.

Одному богу ведомо, кто мне мать. Та, что родила меня, или мне ты мать, ты, воспитавший меня? Она, из плоти которой я вышел на свет, или же тот, кто выпестовал из меня Ореста?

Немой молчит.

Говорят, она помогала нашим друзьям, похитившим меня из дворца. Но говорят, она и глазом не моргнула бы, если бы Эгист отдал меня в руки палача.

Немой молчит.

Узнаю ли когда-нибудь правду? Да если и узнаю, что из того?

Немой молчит.

Да ладно, что мне до нее. Неинтересно. Сейчас мне нужно разделаться с мордастым тираном.

Немой молчит.

А я похож на нее? Безусловно. Когда я лгу, я всегда уподобляюсь тому, кому я лгу.

Немой молчит.

Никогда еще не было так тягостно. Как мне это опротивело! Черт его знает почему.

Насколько проще было бы бросить ему в лицо, кто я, чем притворяться. Ах, как легко тем, кто может высказать всю правду. Очень легко. Но я ведь ловко все это проделываю, не так ли?

Сцена девятая

Э л е к т р а, О р е с т, Х о р, Н е м о й.

Э л е к т р а. Прими меня, земля. О солнце, погасни для меня. Пусть черви сгложут мою плоть. Пусть выпадут волосы и кости истлеют в могиле.

О р е с т. Что с тобой?

Э л е к т р а. Сгинь с моих глаз!

О р е с т. Ради бога, что с тобой?

Э л е к т р а. Сгинь с моих глаз долой!

О р е с т. Что я тебе сделал плохого?

Э л е к т р а. Смотри на меня, изверг. Любуйся своими делами: ты встретился с девушкой юной, а теперь перед тобою труп.

О р е с т. Ты была прекрасна, когда мы встретились, а сейчас еще прекраснее.

Э л е к т р а. В чем ты провинился? Жизнь моя теперь — темная яма, полная крыс и змей.

О р е с т. Не понимаю тебя.

Э л е к т р а. Я была счастлива. Только теперь я поняла: счастлива потому, что знала, за что страдаю. А теперь я стану как другие — страдать, не зная почему.

Х о р. Как другие люди страдают, не зная почему.

О р е с т. Не понимаю тебя.

Э л е к т р а. Ты принес весть, что умер Орест?

О р е с т. Так вот что!

Э л е к т р а. Ты глупая скотина! Спроси подрубленное дерево, о чем оно горюет. Спроси, о чем рыдает мать, когда убивают ее ребенка. Спроси у солнца, что случилось, когда оно не может более светить.

О р е с т. Разве здесь было известно кому-нибудь имя Ореста? И кто-нибудь думал о нем? И кто-то его оплакивал?

Э л е к т р а. Если бы я могла плакать, как другие люди. Я только муки знаю, а слез нет у меня в глазах.

О р е с т. Если бы она знала! Ночами, когда металась по своей комнате, неотрывно глядя на пламя светильника, — если бы только знала, что она неодинока. В годы страшного отчаяния, когда только на себя она надеялась, — если бы она знала, что неодинока.

Э л е к т р а. Орест, солнышко мое, что ты со мною сделал! Уж не пойду я больше на башню ждать тебя. А если станут мучить опять, не смогу уж я сказать — погодите, вот он придет…

О р е с т. Кто ты, почему так ждешь его?

Э л е к т р а. Я человек, который ждет правды.

О р е с т. А разве ты не знаешь? Тебе не говорили, кто был Орест?

Э л е к т р а. Все лгали. Ты тоже лжешь, как и все.

О р е с т. Не говорили, что он бродил по кабакам, бегал за девицами и дулся в карты?

Э л е к т р а. Ты лжешь. Одна я знаю, кто был Орест.

О р е с т. Ты? Ты знаешь?

Э л е к т р а. Орест был сама доброта и смелость, и сила, и любовь.

О р е с т. Что ты говоришь?

Э л е к т р а. Ах, Орест, ты умер, никто так и не узнал, какой ты. Никто не знал, какой ты хороший, какой красивый, какой милый. Горе мне. Горе мне. Горе тебе, несчастный город.

О р е с т. А разве город тоже ждал его?

Э л е к т р а. Я ждала его. Этого мало?

О р е с т. Если бы он знал!

Э л е к т р а. Здесь все прогнило. Напрасно убирают улицы, грязи становится все больше. Каналы источают ложь, зловоние пронизывает стены города, заражает все и даже плоть младенцев. Люди заживо гниют и сами этого не замечают.

Х о р. Люди заживо гниют и сами этого не замечают.

Э л е к т р а. О, горе мне! Теперь уж только одно остается — отточить нож и перерезать себе горло.

О р е с т. Милая моя.

Э л е к т р а. Мне жить, как все? Лгать, что я живу, раз я дышу, раз волосы мои еще растут?

О р е с т. О, милая моя!

Э л е к т р а. Я не стану гнить заживо. Не буду есть гнилье, не хочу дышать смрадом. И не хочу рожать загнивших в чреве младенцев.

О р е с т. Любовь моя.

Э л е к т р а. Другого избавления нет — лишь лезвие ножа.

О р е с т. Слушай меня. Слушай внимательно. Я знал Ореста. Знал, как самого себя. Клянусь тебе, все, что говорят о нем, — ложь. Клянусь, он жил только для того, чтобы вернуться в свой родной город.

Э л е к т р а. Что ты говоришь?

О р е с т. Если бы он знал, что его так ждут. Что есть хотя бы один человек, любящий его.

Э л е к т р а. Ты говоришь так, словно сам любил его.

О р е с т. Он был моим другом.

Э л е к т р а. О, презренная тварь! Он был твоим другом, и ты принес эту ужасную весть?

О р е с т. Я сделал то, что велел мне Орест.

Э л е к т р а. Что ты мелешь?

О р е с т. Любовь моя, Орест мертв, но я пришел вместо него.

Э л е к т р а. Вместо него?

О р е с т. Ты ведь ждала того, кого никогда не видела. Вот и пришел тот, кого ты никогда не видела. А если ты меня и ждала?

Э л е к т р а. Я ждала избавления.

О р е с т. А если я и есть избавление?

Э л е к т р а. Ты?

О р е с т. А что, если я?

Э л е к т р а. Пол во дворце запятнан кровью. Кровь на стенах домов. Я дышу кровью, вдыхаю кровь. Чуть глаза открою — передо мною кровь. Закрою — опять кровь вижу.

О р е с т. А если я пришел, чтобы смыть кровь?

Э л е к т р а. Смыть ее можно только кровью.

О р е с т. А может быть, я затем и пришел, чтобы кровью смыть кровь.

Э л е к т р а. Пока господствуют преступники, город не может быть свободным. Пока преступники живы, город не может стать свободным. Пока город несвободен, и я несвободна.

О р е с т. А если я пришел, чтобы освободить тебя?

Э л е к т р а. Ты?

О р е с т. Ты никогда не слышала: когда Ореста похитили из дворца, забрали и кинжал отцовский, чтобы было ему чем отомстить. Вот, смотри, кинжал. Вот надпись. Плектра. Кинжал Агамемнона!

О р е с т. Да, это кинжал Агамемнона.

Э л е к т р а. Как ты осмелился показать его? Безумный, не знаешь, у Эгиста при дворе каждый доносчик.

О р е с т. Взгляни на кинжал. Взгляни хорошенько. Кроме тебя, его никто не видел.

Э л е к т р а. Ты не боишься? Не боишься меня?

О р е с т. Когда я отправился в путь, то решил, что единственным моим союзником будет этот кинжал. Теперь у меня двое союзников: ты и кинжал.

Э л е к т р а. Настолько ты мне доверяешь?

О р е с т. Если выдашь, палач растерзает меня. Видишь, жизнь моя в твоих руках.

Э л е к т р а. Настолько веришь мне?

О р е с т. Никто никогда не любил Ореста.

Э л е к т р а. Меня тоже никто никогда не любил.

О р е с т. Пока я не узнал тебя, был только наказ Ореста — освободить город.

Э л е к т р а. Пока я тебя не узнала, одна у меня только цель была — освободить город.

О р е с т. Чтобы люди могли спать спокойно.

Э л е к т р а. Чтобы уничтожить ложь.

О р е с т. Чтобы старики могли спокойно умирать.

Э л е к т р а. Чтобы трава была зеленой, а небо голубым.

О р е с т. Чтобы влюбленные могли любить друг друга.

Э л е к т р а. Чтобы никто никогда не лгал.

О р е с т. Таков мой долг.

Э л е к т р а. Таков мой долг.

Х о р. Вам кажется, вы говорите об одном и том же?

Э л е к т р а. Ты так мне доверяешь?

О р е с т. Я так тебя люблю.

Э л е к т р а. Эй, царь, ты слышишь? Ты слышишь, мерзавец? Я уже не одна. Дрожишь? Трясешься? Теперь ты понимаешь, придется умереть тебе!

О р е с т. Эгист умрет.

Э л е к т р а. Вы говорили, я безумна. Вы говорили, я ни на кого не похожа? Взгляните на него, посмотрите на этого чужеземца — меня увидите. Вы слышите, что́ он говорит? То же, что я.

О р е с т. Тиран погибнет, и город обретет свободу.

Э л е к т р а. Насмехались надо мной, пренебрегали мной, отворачивались от меня? Теперь посмотрите ему в глаза, посмотрите на его сильные руки. Взгляните на кинжал Агамемнона в его руках.

О р е с т. Руки у меня крепкие. И остер кинжал Агамемнона.

Э л е к т р а. Дай мне поцеловать этот кинжал. Дай мне твою руку поцеловать, чужеземец.

О р е с т. Я для тебя чужой?

Э л е к т р а. Мне незнакомо твое лицо. Твои руки. Твои глаза. Но ты мне не чужой.

О р е с т. Теперь мое лицо — твое. И глаза. И руки.

Э л е к т р а. Не напрасно я ждала, не напрасно.

О р е с т. Теперь тебе нечего бояться, ничего не бойся, я защищу тебя.

Э л е к т р а. Защити меня, спрячь меня, спаси меня, у меня нет больше сил. О дорогой, пятнадцать лет у меня были силы, каждый день, каждую ночь, всегда. А теперь нет, посмотри, нет сил, кончились.

О р е с т. Не бойся, любовь моя. Я защищу тебя.

Э л е к т р а. Да перейдет к тебе моя сила. Да укрепит тебя моя вера.

О р е с т. Ты мои силы умножила. С тех пор как ты со мной, я в сто раз сильнее стал.

Э л е к т р а. Будь осторожен. Будь осмотрителен. Если они одолеют тебя, и я с тобой погибну.

О р е с т. А если я верх одержу, со мною и ты победишь.

Э л е к т р а. Будь осторожен. Моя жизнь стала твоею. Цель моя стала твоею.

О р е с т. Моя жизнь принадлежит тебе.

Э л е к т р а. Иди, дорогой, иди, исполни волю Ореста.

О р е с т. Я исполню волю Ореста. Исполню твое веленье.

Э л е к т р а. Да помогут тебе боги, любовь моя.

О р е с т. Да хранят и тебя боги.

Х о р. И жили они счастливо до самой смерти. Поскольку человек вообще живет до самой смерти.

Сцена десятая

Э л е к т р а, Х о р.

Э л е к т р а. Что со мной? О боги, что со мной? Нет у меня матери, приклонила бы голову ей на грудь. Клитемнестра, убийца, ты лишила меня матери! Орест мертв, а Электра жива. Как это может быть? Ореста нет, а глаза мои глядят, уста разговаривают. Как это может быть? Как могу я жить без него и даже не призывать смерть? Орест, ты простишь меня? Ты можешь простить? Брат мой, дорогой мой, жизнь моя, не сердись на меня. Ты прислал его вместо себя, ты прислал его Электре. Скажи, кого же ты прислал, избавителя или возлюбленного? А может, избавитель и есть возлюбленный?

Помоги, Орест, помоги своей бедной сестренке, она не знает, что с ней. Так просто было ждать тебя: как сестра брата, как рабыня избавителя. А пришел не ты, Орест, вместо тебя пришла любовь.

Орест, дорогой, поверишь ли? Электра гордая, Электра надменная, которая ни перед кем никогда не склоняла головы, — готова броситься в объятия чужеземцу, готова опуститься перед ним на колени, прижаться лицом к его ногам. Какою же властью ты его наделил, что он так властен надо мной? Пусть хоть мир перевернется, пусть солнце погаснет, я все равно скажу:

Электра счастлива, хотя ты мертв, Орест.

Часть вторая

Сцена одиннадцатая

Э л е к т р а, Х о р.

Э л е к т р а. Сколько лет я тебя ждала, Орест. Я тосковала по тебе, как голодный тоскует по куску хлеба, как ребенок тоскует по матери, как слепой по белому свету. Придешь ты — и несчастная Электра наконец-то сможет отдохнуть. Не нужно ей будет больше бороться и страдать. Исполнится закон, по которому ты — ее защитник. Но что бы стало тогда со мной, Орест? Кем бы я была? Сестра царя у подножия твоего трона? Добродетельная матрона, раздающая милостыню бедным? Вязала бы кружевные покрывала, украшала бы вышитыми подушками диван, где ты возлежал бы со своей милой? Или ушла бы куда глаза глядят, без тебя, одна, опять одна все так же. Ах, Орест, что делать, когда не для чего больше жить?

Х о р. Что делать, если не для чего жить?

Э л е к т р а. Ты ведь знал, скажи, ты знал это? Ты знал, когда посылал другого вместо себя? Орест, дорогой, там, в могиле холодной, не сердись на Электру, которая проснулась сегодня и, смеясь, долго нежилась в лучах солнца. Не сердись на сестренку — ведь это ты послал ей счастье. Если тобою свершается закон, пусть свершится тобою и жизнь моя. Свершится и закончится. Брат мой дорогой, знал ли ты, что если придешь, то смерть принесешь мне? Знал ли, что не только избавителя послал мне, — жизнь послал. Ах, Орест, неужто нужно было умереть тебе, чтобы жить Электре? Ах, Орест, а если бы ты жил, значит, мне пришлось бы умереть?

Сцена двенадцатая

О р е с т, Х о р, Н е м о й.

О р е с т. Ты бы поверил? Скажи, ты бы поверил?

Немой молчит.

Я должен хохотать над собой. Почему же я не могу смеяться? Скажи!

Немой молчит.

Не думал. Вот уж никогда не думал. Может ли так быть? Действительно, может ли так быть?

Немой молчит.

Так легко язык мой вертелся. А сказать было нечего. А теперь столько нужно сказать, да слов не хватает.

Немой молчит.

Ночью мне приснился сон. Мне никогда не снятся сны. А если и приснится, к утру я все забываю. А сегодня я помню свой сон: лес шел, держась за руки. Целый лес, и все деревья держали за руки друг друга. Они перешли реку вброд, прошли лугом, взобрались на гору и все время держались за руки. Деревья. Целый лес.

Немой молчит.

Я встал до восхода солнца. Никогда не думал, что так прекрасен рассвет. Он был перламутровый. Тебе неинтересно?

Немой молчит.

Невероятно. Я влюблен. Представь себе, я влюблен.

Х о р. Согласно толковому словарю, любовь — влечение двух полов, чувство, основанное на инстинкте сохранения рода, которое проявляется главным образом в томлении по вожделенной особе, в привязанности к ней, в ее идеализации, в самопожертвовании ради нее и преданности ей.

Сцена тринадцатая

Э л е к т р а, О р е с т, Э г и с т, К л и т е м н е с т р а, Х р и с о т е м и д а, Х о р, Н е м о й, н а ч а л ь н и к  с т р а ж и, г р а ж д а н е, с о л д а т ы.

К л и т е м н е с т р а. По закону царица не обязана говорить на Празднике Истины. Но сегодня, в пятнадцатую годовщину царствования нашего любимого повелителя, я хочу говорить. Я простая влюбленная женщина, и все же выслушайте меня, граждане.

Х о р. Выслушайте ее, граждане.

К л и т е м н е с т р а. Слова ваши наполнили меня радостью, ибо я убедилась, насколько вы почитаете и страшитесь вашего повелителя, как то и предписывает закон. А еще более радуюсь я оттого, что этим вы гордитесь. Вы горды тем, что соблюдаете законы нашего властелина и подчиняетесь его приказам, горды тем, что господин наш вами доволен. Вы гордитесь потому, что ваша почтительность, смирение и послушание известны всему миру. И вы горды также, что всем этим вы обязаны своему повелителю.

Х о р. Именно так, граждане.

К л и т е м н е с т р а. Слова ваши исполнены радости. Но все же, кажется мне, мало говорили вы, как вы любите Эгиста. Знаю, только скромность сдерживает ваш язык. Не слушайтесь голоса скромности. Поверьте мне, граждане. Откройте свои сердца, исторгните из них всю свою любовь к Эгисту. Не он в этом нуждается — вам это нужно, чтобы стать счастливыми. Учитесь у меня, граждане. Верите пример с Клитемнестры: она счастлива с той поры, когда смогла всю любовь свою принести к ногам Эгиста.

Х о р. Ибо счастье не в том, уважаемые граждане, чтобы вас любили, а в том, чтобы вы могли кого-нибудь обожать.

Э г и с т. Кто еще хочет говорить?

Молчание.

Действительно, все говорили?

Молчание.

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и. Мой господин, есть один-единственный гражданин, который еще не высказался.

Э г и с т. Единственный человек, который не признает законов нашего города. Но, может быть, он просто устал от долгого молчания? Может, ему нужно собраться с силами? Может, у него просто во рту пересохло и язык прилип к небу?

Молчание.

Ладно. Подождем еще немного. Может быть, он надумает говорить. Идите, граждане, ешьте, пейте, вы этого заслужили. А потом мы послушаем и того, кто сейчас не в силах заговорить.

Сцена четырнадцатая

Э г и с т, К л и т е м н е с т р а, Х о р.

Э г и с т. Она все упорствует, мерзавка.

К л и т е м н е с т р а. Не обращай внимания, мой дорогой.

Э г и с т. Она очень ошибается, если думает, что это ей так сойдет.

К л и т е м н е с т р а. Любовь моя, Орест мертв, чем может повредить тебе эта глупая девчонка?

Э г и с т. Она меня возмущает.

К л и т е м н е с т р а. Выгони ее из страны. Прикажи, чтобы никогда не появлялась перед твоими глазами.

Э г и с т. Она не уйдет. Она здесь останется, словно черная ворона среди моих белых кур.

Х о р. Слышишь, Электра? Ты словно черная ворона среди белых кур.

К л и т е м н е с т р а. Милый мой, любовь моя, Орест мертв, подданные боготворят тебя, царство твое простерто у твоих ног, теперь уже ничто не может нам повредить. Не терзай себя больше, станем жить мирно, счастливо: совсем ведь нечего тебе опасаться.

Э г и с т. Да если я последнего жука уничтожу, что может мне в руку вцепиться, последнюю бабочку, что может задеть меня крылышком по лицу, и тогда я не забуду о своем страхе. Горе правителю, который забывает, что надо бояться. Останься я единственным человеком в царстве, понимаешь, Клитемнестра, я бы самого себя боялся.

К л и т е м н е с т р а. Орест мертв, дорогой мой.

Э г и с т. Ты глупая женщина, неужели ты думаешь, я боялся Ореста? Орест был человек, как и я. Самое большее — ему нужна была корона. Протяни он за нею руку, я бы отрубил ее. Но что мне делать с Электрой. Электре корона не нужна.

К л и т е м н е с т р а. Что же нужно Электре, о мудрый правитель?

Э г и с т. Женщина, ты родила демона, а не дочь. Ей говоришь «да» — она говорит, «нет». Ей скажешь «нет» — она «да» твердит. Что ни сделаешь, все не по ней. Коровы много молока дают — ей скошенной травы жалко. Трава густая на лугу — она по вымени иссохшему коровьему горюет. Работник просит десять монет за труды — она требует, чтобы дали двенадцать. В среду ей нужен четверг, а в четверг подавай ей пятницу.

Х о р. Понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота, воскресенье.

Э г и с т. Глупая женщина, ты думаешь, Электра хочет отомстить за Агамемнона? Эта фурия хочет положить конец бесконечному: она желает искоренить ложь. Клитемнестра, ты родила демона, ты само недовольство произвела на свет, оно погубит мир.

Х о р. Слушайте внимательно, граждане. И ты, Орест. Чрево Клитемнестры не дочь породило, а недовольство.

Э г и с т. Довольно разглагольствовать. Разойдитесь, сброд.

Сцена пятнадцатая

Э л е к т р а, О р е с т, Э г и с т, К л и т е м н е с т р а, Х р и с о т е м и д а, Х о р, Н е м о й, н а ч а л ь н и к  с т р а ж и, г р а ж д а н е, с о л д а т ы.

Э г и с т. Все собрались?

Н а ч а л ь н и к  с т р а ж и. По вашему приказанию все явились, мой повелитель.

Э г и с т. В последний раз призываю гражданина, еще не представшего перед моим троном: пусть он выскажется, как того требует закон.

Молчание.

Электра, ты что, не слышишь? Я к тебе обращаюсь, дрянь!

Электра молчит.

Хорошо. Чаша переполнилась. Слушайте, граждане. Есть один-единственный человек в нашем городе, который упорно нарушает закон. Один человек, который постоянно смущает наш покой. Один-единственный, который все наши деяния считает дурными, а любую нашу радость — преступлением. Он хотел бы весь город облачить в траур. Если бы я допустил, он разрушил бы всю нашу жизнь. Чего же заслуживает такой человек, граждане?

Х о р. Чего заслуживает виновный, судьба которого в моих руках?

Э г и с т. Слушайте мой приговор: того, кто отлучает себя от нас, отлучаем и мы от себя. Ты, дрянь, ты не хочешь быть как мы? Ну хорошо, я позабочусь, чтобы ты стала другой.

Э л е к т р а. Хватит. Пятнадцать лет я молчала, сегодня я буду говорить. Царь, ты сказал, я хочу быть не такой, какой вы? Ты правильно сказал. Если такие, как вы, — люди, я хочу быть деревом, камнем, ветром. Если вы счастливы, я буду искать муки. Если вы — белый свет, я стану адом. Я — Электра, вы — обитатели грязной лужи, я — Электра, а вы — грязные свиньи. Смотрите на меня, смотрите и думайте. Вы считаете, лучше солгать, чем сказать правду? Вам больше нравится гнить в грязи, трястись всю жизнь от страха, чем один раз взглянуть смерти в глаза? Вы думаете, преступление останется без возмездия?

Х о р. Вы думаете, преступление останется безнаказанным?

Э л е к т р а. Бы целовали ноги убийце — чего вы этим добились? Вы продали ему своих детей — чего вы этим добились? Вы оболгали звезды небесные — и чего вы этим добились? Разве нашли вы себе счастье? Ужас нашли вы. Разве получили вы спокойствие? Страх получили вы. Вы защищаете свои головы, а вас хлещут кнутом по спине. Так неужели все жертвы были ради этого? Скажите прямо — неужели ради этого?

Х о р. Неужели ради этого?

Э л е к т р а. А что будет с вами, когда убийцу постигнет кара? Чем вы тогда оправдаете свою жизнь? Кому тогда станете лгать и о чем станете лгать? Что будет с вами, пособники палача?

Х о р. Что оправдает вашу жизнь?

Э л е к т р а. Вы все лгали — я молчала. Вы одевались в белое — я не снимала траура. Вы прославляли убийцу, а я ему в глаза плевала. Кто был прав? Кто будет прав? Пятнадцать лет вы жили так, будто не знали, что вы подлецы. Пятнадцать лет зло выдавали вы за добро, лишь бы спастись. Теперь этому конец, пришло время, сейчас выяснится, кто был прав.

Э г и с т. Электра, безумная, кому нужны твои речи? Сумасшедшая Электра, кто тебя слушает? Граждане, смейтесь ей в лицо, эта потаскушка желает учить вас.

Х о р. Граждане, почему вы не смеетесь ей в лицо?

Э г и с т. Теперь послушайте повеление царя: сегодня вечером свинопас Лотос сочетается браком с Электрой.

О р е с т. Нет.

Э г и с т. А ты тут при чем?

О р е с т. Граждане, вы говорили, что гордитесь собой. Славная добродетель. И есть возможность доказать, что вы гордитесь собой по праву.

Э г и с т. Замолчи.

О р е с т. Нет, царь. Гордые граждане, достойные граждане, почему же вы терпите, что вами повелевает этот палач?

Э г и с т. Стража!

О р е с т. Ты ведь хорошо знаешь закон: на Празднике Истины каждый может говорить безнаказанно.

Э г и с т. Каждый гражданин моего города. Но не какой-то чужестранец паршивый.

О р е с т. Я — чужестранец? В этом городе? В этом дворце? Граждане, посмотрите на меня: перед вами стоит Орест, сын Агамемнона!

Э л е к т р а. Нет!

Э г и с т. Орест?

О р е с т. Я — Орест, сын убитого Агамемнона. И я — твоя погибель, тиран!

К л и т е м н е с т р а. Нет!

Э г и с т. Эй, стража, кандалы!

Э л е к т р а. Ни с места, вы знаете закон.

Э г и с т. Вы что, не слышали моего приказа?

Э л е к т р а. Вы знаете закон: колесовать станут, тело будут жечь горячими углями, щипцы загонят под ногти, кожу снимут полосами с того, кто осмелится пальцем тронуть выступающего на Празднике Истины. Земля его не примет, море выкинет на сушу, река не возьмет в свои воды: так говорит закон.

Э г и с т. Как ты глупа. Я создал этот закон. Я царь. Взять его, молодцы.

Э л е к т р а. Ни с места. Я вам приказываю. Я, Электра.

Молчание.

Э г и с т. Откуда известно, что он действительно Орест? А не просто иностранец, который желает погубить город?

Э л е к т р а. Ибо я говорю: он — Орест. Я говорю, Электра, которая еще ни разу не солгала.

Молчание.

Э г и с т. Предали? Отреклись? Вон отсюда! Убирайтесь все отсюда, я желаю быть наедине с этим господином.

Сцена шестнадцатая

О р е с т, Э г и с т, Хор, Н е м о й.

Э г и с т. Браво, мальчик. Ловко ты все это проделал.

О р е с т. Более ловко, чем ты думаешь.

Э г и с т. Хвастай, хвастай, тебе есть чем похвастать. Я проиграл и склоняю перед тобой голову.

О р е с т. Быстро же ты сообразил, что проиграл.

Э г и с т. Благодарю за комплимент, я действительно быстро соображаю. А у тебя верный глаз, раз ты это заметил.

О р е с т. Надеюсь, ты понимаешь, я пришел не комплиментами обмениваться с тобой.

Э г и с т. Конечно. Ты явился отомстить за своего отца.

О р е с т. Ошибаешься, царь.

Э г и с т. Если я ошибаюсь, то никогда я не ошибался так глубоко. Во всяком случае, я рад своей ошибке.

О р е с т. Лучше бы тебе не шутить сейчас.

Э г и с т. А почему бы нет? Люблю пошутить.

О р е с т. Ты первый в этом городе, кто любит шутить.

Э г и с т. Могу тебя успокоить: я и единственный. Других я отучил от шуток.

Х о р. Не странно ли? Шутник-тиран не любит шуток подданных.

О р е с т. Слушай, палач, если уж хочешь поговорить перед смертью, я пришел не для того, чтобы отомстить за Агамемнона.

Э г и с т. Достойно похвалы.

О р е с т. Мне жаль его. Если бы мог я плакать, оплакал бы его. Памятник ему поставлю, как и приличествует. Но кровь твою пролью не за кровь его.

Э г и с т. Мне кажется, я тебя понимаю. Ты молод, вся жизнь перед тобой. Агамемнон не только был отец тебе — он был царь, и богатейший царь. И все сокровища, тебе принадлежащие, хранятся в моих сундуках.

О р е с т. Не прикидывайся глупцом.

Э г и с т. Опять не угадал? Прости. Конечно, сокровища прекрасны, но власть еще прекрасней. Потому хотя бы, что каждый день она рождает новые богатства. Хорошо, Орест. Я вижу, передо мной зрелый муж. Выслушай мое предложение. Ты мне понравился с первого взгляда. Поверь, от меня ты научиться можешь многому. Давай разделим трон.

О р е с т. Ты что, не в своем уме?

Э г и с т. Не бойся, мы поймем друг друга. Ты походишь на меня.

О р е с т. Я на тебя?

Э г и с т. Ты, как и я, родился для власти.

О р е с т. Огонь на воду не походит.

Э г и с т. Ты уверен в этом, Орест?

О р е с т. Стервятник не походит на орла.

Х о р. У обоих есть когти.

Э г и с т. Говори, чего ты хочешь.

О р е с т. Крови твоей. Но не за отца. Не за богатство, не за трон. Пятнадцать лет ты отдаешь в руки палача граждан моего города. Пятнадцать лет ни женщины, ни дети не ограждены от произвола твоих разбойников. Ночью не могут голову спокойно приклонить.

Э г и с т. Значит, из-за этого. Я думал, ты умнее.

О р е с т. Кто умнее, скоро выяснится, убийца.

Э г и с т. Меня ты называешь убийцей, сам на меня направляешь меч.

О р е с т. Я убью тебя, тиран, и справедливость восторжествует.

Э г и с т. Тиран. Что такое тиран? И откуда ты знаешь, что я тиран?

О р е с т. Я жил далеко, но уши и глаза мои были здесь. У меня все учтены, каждый человек, погубленный твоими палачами. Каждый человек.

Э г и с т. Ты видел где-нибудь государство без палача?

О р е с т. А тебе не увидеть страны, где преступники предстают перед законом, а честные люди обладают властью.

Э г и с т. Вот-вот. Значит, преступников надо наказывать, а праведным людям воздавать должное. Только надо разобраться, кто виновен, а кто безупречен.

Х о р. Что, по свидетельству истории, не так-то просто.

О р е с т. Если бы я даже ничего не знал о твоем царстве, достаточно было бы того, что я видел сегодня собственными глазами.

Э г и с т. А что ты видел, позволь спросить? Подобострастных слуг, подхалимов, гадов ползучих. Их ты жалеешь, Орест?

О р е с т. А кто им перебил хребет? Кто их сломал, кто их поработил?

Э г и с т. Право, ты меня считаешь богом. Богом всемогущим, который смелых мужей может превратить в скулящих щенят.

О р е с т. Сколько было смелых мужей в городе, ты всех отдал палачу.

Э г и с т. Ты шел по моему царству. Видел ты опустелые селенья? Видел осиротелые кровы? Видел вымершие улицы, сын царя? Нет. Сколько человек я в руки отдал палача? Самое большее, одного из тысячи. А девятьсот девяносто девять остались в живых, и все они вот такие жалкие твари.

О р е с т. Стоит им только пикнуть, ты хлещешь их кнутом, ты колесуешь тех, кто не пресмыкается перед тобой, день за днем ты приучаешь их к страху, и они становятся рабами. Дай им свободу, пусть они сами решают свою судьбу, поддержи смелых, честных, а не хитрых подхалимов, — и город станет населен гордыми мужами.

Э г и с т. Свободу? Что ты в ней понимаешь? Человек — это гнусное животное, он ничем не отличается от свиньи. А перед свиньями нечего бисер метать — о доброте, о чистоте, — они знают, что они свиньи, пусть так и живут. Я принес им свободу, Орест: они могут жить сообразно своей сущности, им даже не нужно стыдиться себя.

О р е с т. И того, кто не хочет быть свиньей, ты бросаешь палачу?

Э г и с т. Они все свиньи, мой друг.

О р е с т. Скажи им: вы все свиньи. Скажи им: кто не свинья, тому вырву язык. Скажи им: кто не свинья, того велю четвертовать. И четвертуй всех, кто посмеет пикнуть, выпусти кишки из каждого, кто захочет выползти из лужи, кто посмеет сказать, что он человек, а не свинья из стада. Старый палач, что ты знаешь о людях? Тебе известны только их льстивые речи.

Х о р. А ты что знаешь о них, сын царя?

О р е с т. Ты думал, что и Ореста знаешь? Вот я стою перед тобой, я, свинья, которую ты принудил всю жизнь лгать, и кинжал в руке моей.

Э г и с т. Ты — это исключение, друг мой. Ты рожден правителем, ты не относишься к этому сброду.

О р е с т. Я — исключение? Так я весь город сделаю исключением.

Э г и с т. Это не твои слова, Орест. Сейчас Электра говорит твоими устами. Значит, ты поддался этой безумной?

Х о р. Ах, Орест, ты поддался безумной.

Э г и с т. Царь к тебе обращается, царь. Опомнись, пока не поздно. Сегодня Электра мой враг, а завтра она твой враг. Сегодня она меня ненавидит, а завтра возненавидит тебя. Сегодня меня осыпает проклятиями, завтра — Ореста.

Х о р. Электра сегодня Эгиста враг, завтра — враг Ореста.

Э г и с т. Опомнись, пока не поздно. Своим умом подумай. Эта фурия сегодня хочет изменить мой мир, а завтра — твой. Этот демон для того и родился, чтобы разрушать порядок. Эта сумасшедшая думает, что свобода — это она сама.

О р е с т. Я посажу ее рядом на троне. Власть Ореста и свобода Электры — родные брат и сестра.

Э г и с т. Несчастный, ты хочешь мир разрушить? Царь, ты не понимаешь! Свобода губит человека.

О р е с т. Это ты погибнешь, палач! (Поражает его кинжалом.)

Сцена семнадцатая

Э л е к т р а, О р е с т, Х о р, Н е м о й.

Э л е к т р а. Свершилось.

Орест молчит.

Справедливость восторжествовала.

О р е с т. Радуйся. Избавление пришло.

Э л е к т р а. Радуюсь. Освободилась. Освободилась. Радуюсь. Эй, слушай, Орест, слушайте все. Смотрите на Электру, она танцует, Электра, что никогда не танцевала, сейчас она пляшет вокруг трупа, она попирает ногами человеческую кровь, она кричит от радости, словно гикают плясуны, только Электра, пьяная от крови, отплясывает под предсмертные хрипы, смотрит в упор в стекленеющие глаза.

Орест молчит.

Я сумасшедшая, да? Говори прямо. И гляди, как я танцую. Орест, смотри внимательно. Пятнадцать лет жаждала я этой пляски. Пятнадцать лет голодала без этой пляски. Пятнадцать лет ходила в трауре, а теперь я пляшу, вы видите, я пляшу. Орест, я свободна, ты уничтожил ложь! Я пляшу. Я торжествую. Я свободна, Орест!

Орест молчит.

А что же ты не радуешься со мной? Почему со мной не танцуешь? Боишься, Орест? Боишься плясать возле трупа?

Орест молчит.

Неверно, что каждый усопший заслуживает покоя. Неверно, Орест. Детям надо сказать, они должны ликовать, когда погибает тиран. Пусть соберется весь город, будем плясать. Кончилась чума, Орест. Дай руку, любовь моя, хочу с тобой танцевать.

О р е с т. Смотри — рука моя вся в крови.

Э л е к т р а. Не бойся крови, бойся лжи. Не бойся крови, бойся греха. Не бойся крови, Орест, бойся мерзости.

О р е с т. Это нужно было сделать. Я знаю. Но посмотри на мои руки.

Э л е к т р а. Дай руку, пусть и моя тоже будет в крови. Я прижму ее к сердцу, видишь, пусть мое сердце тоже будет в крови.

Х о р. Не бойтесь крови, опасайтесь лжи.

Э л е к т р а. Не бойся, Орест, поцелуями сниму кровь с твоих рук. Оботру о свои одежды, мой милый.

Х о р. Не крови бойтесь, бойтесь лживости.

Э л е к т р а. Положи мне голову на колени. Отдохни. Отдыхай, любовь моя, отдыхай, я побуду над тобой. Иди ко мне, положи голову мне на колени, я тебя убаюкаю.

О р е с т. Откуда у тебя столько сил?

Э л е к т р а. Я свободна. Ты освободил меня.

О р е с т. Я устал. Не сердись, Электра, я очень устал.

Э л е к т р а. Ты должен был это сделать.

О р е с т. Нужно было сделать. Необходимо.

Э л е к т р а. Выгляни в окно — свободный город.

О р е с т. Нужно было сделать.

Э л е к т р а. Выгляни в окно — увидишь свободных людей.

О р е с т. Необходимо было сделать. Я уже не боюсь. Взгляни на руки — они уже не дрожат. Я вытер кровь о свое лицо, я уже не боюсь его, Электра.

Э л е к т р а. Ты освободил меня.

О р е с т. Убийцу только убийство может уничтожить — таков закон. Кровавый путь ведет к свободе.

Э л е к т р а. Ты убил ложь. Ты уничтожил грязь.

О р е с т. Пятнадцать лет готовился я освободить город.

Э л е к т р а. Пятнадцать лет я ждала, что ты город освободишь.

О р е с т. Откуда у тебя было столько сил?

Э л е к т р а. Я тебя ждала, любовь моя.

О р е с т. Смотрю я на тебя и не понимаю, кто ты. Я только дивлюсь тебе и не понимаю, кто ты.

Э л е к т р а. Я Электра, милый мой.

О р е с т. С тех пор как я тебя узнал, я понял, что сам по себе я ничего не значу. С тех пор как я тебя знаю, я понял, что один я ничего не стою. С тех пор как я тебя знаю, я хочу быть не только Орестом: я хочу быть Электрой тоже.

Х о р. Кровавый путь ведет к свободе.

Сцена восемнадцатая

Э л е к т р а, О р е с т, Х р и с о т е м и д а, Х о р, Н е м о й.

Э л е к т р а. Гляди, сестричка, мы свободны.

Х р и с о т е м и д а. Я вижу труп.

Э л е к т р а. Радуйся: убийца нашего отца мертв.

Х р и с о т е м и д а. Если ты так хочешь, я рада.

О р е с т. Радуйся, сестричка: кончился кошмар.

Х р и с о т е м и д а. Если тебе угодно, я рада.

Э л е к т р а. У брата и сестры руки в крови, а у их сестры руки чистые.

Х р и с о т е м и д а. Вы убили, а не я.

Э л е к т р а. У брата и сестры руки чистые, а у их сестры — в крови.

Х р и с о т е м и д а. Ты опять не в своем уме?

Э л е к т р а. У брата и сестры руки чисты от крови Агамемнона.

Х р и с о т е м и д а. Что ж, и мне обагрить руки кровью? Не дождешься.

О р е с т. Не бойся, сестра. Эгист мертв, тебе нечего бояться.

Х р и с о т е м и д а. Если тебе угодно, я не буду бояться.

Э л е к т р а. Не бойся Ореста.

Х р и с о т е м и д а. Я боюсь тех, у кого руки в крови.

О р е с т. Эгист должен был умереть, чтобы вы все избавились от страха.

Х р и с о т е м и д а. Руки у тебя в крови. А люди боятся всех, у кого руки в крови.

О р е с т. Я вам несу свободу.

Х р и с о т е м и д а. Эгист в том же уверял, когда убил нашего отца.

Х о р. Ты слышишь, царь?

О р е с т. Иди домой, сестра. Иди в город и скажи всем: отныне пусть никто царя не боится.

Х р и с о т е м и д а. Царь, ты повелеваешь — я повинуюсь.

О р е с т. Иди, сестра, иди и живи спокойно.

Х р и с о т е м и д а. Какая разница, кто повелевает. Какая разница, кто утверждает, что он прав. Царь всегда прав. И у каждого руки в крови. И каждый — царь именно потому, что люди его боятся.

Э л е к т р а. А раньше ты не смела рта раскрыть. Только взглянет на тебя Эгист, а ты уже скулишь, как побитая собака.

Х р и с о т е м и д а. Ладно, я замолчу. Я уже научилась: лучше всего — держать язык за зубами.

Э л е к т р а. Ну конечно. Молчать ты научилась. И лгать ты научилась.

Х р и с о т е м и д а. Может быть, я лжива. Я труслива, может быть. Но мои руки не запятнаны кровью, Электра.

Э л е к т р а. Смотри сюда. Смотри на мои руки, на руки Ореста. Они в крови, да? Как у мясника? Я не прячусь ни перед кем. Я свободна. Хрисотемида, наши руки в крови, и поэтому-то я свободна.

Х о р. Кровавый путь ведет к свободе.

Сцена девятнадцатая

Э л е к т р а, О р е с т, К л и т е м н е с т р а, Х р и с о т е м и д а, Х о р, Н е м о й.

К л и т е м н е с т р а. Где царь?

Молчание.

Вы слышите? Где царь?

Э л е к т р а. Там же, где Агамемнон.

К л и т е м н е с т р а. Неправда Вы его убили? Убили Эгиста? Нет больше моего Эгиста?

Э л е к т р а. А что ты сотворила с Агамемноном?

К л и т е м н е с т р а. Звездочка моя ясная, солнышко жаркое, убили? Горе мне. Эгист, милый мой, что со мной теперь будет? Как мне жить без тебя? Как просыпаться и как спать ложиться, как мне глаза открыть и слово сказать, если тебя уже нет?

О р е с т. Уходи отсюда, женщина.

К л и т е м н е с т р а. С каких пор сын приказывает матери?

О р е с т. Я не сын твой. А ты мне не мать.

К л и т е м н е с т р а. Слышишь, любовь моя? Сын говорит, что я ему не мать. Дочь меня, как чуму, ненавидит. А тебя нет больше, любовь моя.

Э л е к т р а. А почему тебя дочь ненавидит? Отчего мертв тот, кого ты любила? Почему отрекается от тебя Орест?

К л и т е м н е с т р а. Я всего только глупая любящая женщина. Что мне тебе ответить?

Э л е к т р а. А ты не была глупой, когда на нашего отца сеть накидывала?

К л и т е м н е с т р а. Я сеть набросила, чтобы не мог он защищаться, когда трезубец Эгиста его настиг. Я сеть набросила и сделала бы сегодня то же самое. Сто раз набросила бы и сто раз бы радовалась, увидев его кровь. Дочь, скажи, кого я убила?

Э л е к т р а. Мужа своего.

О р е с т. Царя.

К л и т е м н е с т р а. Глупые, я убила Агамемнона. Агамемнона, которого я ненавидела, он в первую же ночь истерзал меня. У него потаскух было больше, чем звезд на небе, ни разу он мне доброго слова не сказал, мукой мне были его объятия. Зверя-Агамемнона убила, он убил дитя мое, Ифигению.

Э л е к т р а. А ты? Разве ты не принесла бы в жертву Ореста? Не пожертвовала бы мною?

К л и т е м н е с т р а. Тебе не понять чувства матери, у которой собственный муж убил ребенка! Тебе не понять чувства женщины, которую муж обнимал рукою, не просохшей от крови дочери.

Э л е к т р а. А если бы Эгист убил твоего сына, ты бы его руки тоже страшилась?

К л и т е м н е с т р а. Страшилась бы я твоей руки, любовь моя! Что они знают о твоих руках, дорогой мой!

Э л е к т р а. Как смеешь ты оплакивать Ифигению, когда ты не оплакивала ни Ореста, ни Электру?

К л и т е м н е с т р а. Кто ты такая, почему ты повелеваешь, кого мне оплакивать?

Э л е к т р а. Я Электра, твоя дочь.

К л и т е м н е с т р а. Нет у меня дочери. Нет у меня сына. Было у меня дитя единственное. Агамемнон-зверь его убил.

О р е с т. Уйди отсюда, женщина.

К л и т е м н е с т р а. Ты мне не сын. И вы не дочери мои. Вы — дети Агамемнона, этого убийцы. Лучше бы Эгист всех вас прикончил!

Х р и с о т е м и д а. Прикончи эту тварь.

О р е с т. Молчи. Ты нас так ненавидишь, мать?

К л и т е м н е с т р а. Сама бы вас держала под ножом Эгиста, если бы он попросил.

О р е с т. Так ненавидишь?

К л и т е м н е с т р а. Так люблю своего возлюбленного.

Х о р. Причина гибели Агамемнона не ненависть — любовь. Ореста гнала по свету не ненависть — любовь. Электру делала добычей свинопаса не ненависть — любовь.

Э л е к т р а. Мать, ты — чудовище.

К л и т е м н е с т р а. Что ты понимаешь? Ты знаешь, что такое отвращение? Как бывает, когда к тебе приблизится ненавистный?

Э л е к т р а. А мне какую ты судьбу готовила?

К л и т е м н е с т р а. Знаешь ли ты, что такое в первый раз познать радость? Ты знаешь, какие руки у Эгиста? Какое тело? Ты знаешь, какое счастье доставлял мне мой возлюбленный?

Х о р. Агамемнон истек кровью. Пролилась бы кровь Электры и Ореста. Но что вам известно о мужских достоинствах Агамемнона?

К л и т е м н е с т р а. Как ты смеешь судить? Ты же на корню засохла, ты до сих пор не изведала мужского тела, ты, старая дева, твою грудь никто никогда не целовал, ты доска плоская, которой только снятся объятия! Как ты смеешь судить? Что ты знаешь о любви?

Э л е к т р а. А если знаю? Если я все знаю?

К л и т е м н е с т р а. Горе тебе, Электра. Горе вам, не знающим любви. Эгист, милый мой, этим тварям неведомо, как любовь изменяет мир. Вы, глупцы, отчего уродство становится прекрасным, ночь превращается в ясный день, грех в добродетель, страдание в радость? Отчего, глупцы? Ах, Эгист, они не могут знать, — только любовь, нет других законов.

Х о р. Отчего уродство становится прекрасным? Отчего грех становится добродетелью? Отчего, граждане?

К л и т е м н е с т р а. Горе тебе, Электра. Моя кровь течет в твоих жилах: горе тебе. Полюби так, как я любила. Еще крепче полюби. Еще крепче люби его, а пусть другой подомнет под себя твое тело. Полюби еще сильней, и пусть тот, кого ты любишь, никогда не станет твоим.

Э л е к т р а. Не сбудется твое проклятие. Вот Орест, мой возлюбленный.

К л и т е м н е с т р а. Твой брат — твой возлюбленный?

Э л е к т р а. Мой возлюбленный тот, кого я люблю.

К л и т е м н е с т р а. Орест — твой возлюбленный?

Э л е к т р а. Электра никогда не станет принадлежать другому. Электра свободна и принадлежит тому, кого любит.

К л и т е м н е с т р а. Ты так думаешь? Ты вправду так думаешь? Наконец-то ты стала рабой, глупая. Теперь и ты склонишь голову, теперь и ты начнешь скулить, чтобы он тебя не бросил. Теперь ты будешь целовать ему руки, чтобы он любил тебя. Теперь начнешь лгать и ты, чтобы удержать его.

О р е с т. Уйди отсюда, женщина.

К л и т е м н е с т р а. Это ты убил Эгиста, убийца? Ты сбросил солнце с неба? Обратил цветущий сад в пустыню? Чтоб собаки лизали твою кровь. Чтоб вороны выклевали тебе глаза.

Э л е к т р а. Убей ее, Орест.

К л и т е м н е с т р а. Я стану возле дыбы, семь дней и семь ночей буду слушать твои вопли. Я зубами искусаю твою плоть, я своими губами выпью твою кровь, убийца!

Э л е к т р а. Царь, убей ее.

О р е с т. Уйди отсюда, женщина. Не нужно твоей крови, достаточно пролито крови в этом городе. Мне нет дела до тебя, ты мне не мать.

Э л е к т р а. Но мне она мать, понимаешь? Она меня родила и кормила, она меня выхаживала, когда я болела. Эта убийца — моя мать, и я требую: убей ее, Орест. Убей, ибо она убила нашего отца. Убей ее, чтобы город стал свободным. Убей, царь, исполни закон.

О р е с т. В этом городе я — закон. Хватит крови, Электра. Иди прочь отсюда, женщина.

К л и т е м н е с т р а. Я сяду возле моего возлюбленного. Лягу подле его тела. Пусть его руки обнимут меня. Убей меня, царь, и пусть мой труп будет лежать рядом с возлюбленным.

Х о р (поет).

Ах любовь, любовь,

Горькие слезки,

Почему ты не цветешь

На каждой березке?

Сцена двадцатая

Э л е к т р а, О р е с т, Х о р, Н е м о й.

Э л е к т р а. Орест, ты исполнил свой долг?

О р е с т. Тиран мертв, город свободен.

Э л е к т р а. Тиран мертв. А кинжал у тебя в руке. Что ты сделаешь с кинжалом?

О р е с т. Пятнадцать лет хранил я этот кинжал, чтобы с ним освободить город. А теперь уж можно его выбросить.

Э л е к т р а. Ты так считаешь? Ты вправду так считаешь? Тиран мертв, а что же будет с его приспешниками?

О р е с т. Виновных я накажу.

Э л е к т р а. Тогда вознеси снова свой кинжал. Видишь эту женщину? Ты видишь мою мать, Орест? Убей ее. Убей мою мать, если хочешь покарать преступление.

Орест молчит.

Почему ты не назовешь меня чудовищем? Почему не смеешь сказать мне в глаза?

Орест молчит.

Я чудовище? Но и весь мир не лучше, мир, в котором правота на стороне чудовища, а ведь я права, Орест. Царь, я права: если преступление останется безнаказанным, — значит, нет больше справедливости, нет.

О р е с т. Для кары мой кинжал уже не нужен.

Э л е к т р а. Кому же карать, как не тебе?

О р е с т. Я убил Эгиста, я уже знаю кровь. Пусть же никто не отдает своим слугам приказа убивать, пока ему самому в лицо кровь не брызнет.

Х о р. При нынешнем разделении труда это вряд ли осуществимо.

О р е с т. Нет, Электра, не карать я пришел. Там, где свобода узаконена, там карает сам закон.

Э л е к т р а. А кто судьями будет, Орест? Где ты в этом городе найдешь человека, имеющего право вершить суд над остальными?

О р е с т. Я разберусь.

Э л е к т р а. Только начнешь разбираться, как сразу выяснится, что никто не виноват.

О р е с т. А если не разбираться, на всех подряд надо ставить клеймо.

Э л е к т р а. Царь! Но кто же невиновен? Среди всех, кто служил тирану, кто не грешен в этом городе?

О р е с т. Осторожно, царская дочь: если все повинны, то царствовать над ними можно только палачу. Смотри, Электра: если скипетр мечом обратится, на троне вновь тиран окажется.

Э л е к т р а. Ты не понимаешь: останься хоть один-единственный виновный безнаказанным, справедливость не восторжествует.

О р е с т. Не понимаешь ты: если я стану карать, а не освобождать, я взращу рабов.

Э л е к т р а. Напрасно. Все было напрасно. Я жила только для того, чтобы был в городе хоть один человек, который не забывает. Один человек, который ждет тебя. Все оказалось напрасным.

О р е с т. Электра, дорогая, не было напрасным.

Э л е к т р а. Ах, Орест, ах, любовь моя, давай уйдем отсюда. Мир велик. Уйдем отсюда, милый мой.

О р е с т. Ты же знаешь, это невозможно.

Э л е к т р а. Мы сядем в лодку, ты парус натянешь. Станем жить на маленьком острове, где только чайки да рыбаки. Я набросаю свежей травы в хижине, принесу воды из источника, в море омою пыль с твоих ног. Уйдем отсюда, любовь моя.

О р е с т. Ты знаешь, это невозможно.

Э л е к т р а. Мы пойдем на рынок гулять, там толпится народ, продают свежую рыбу, побродим у прилавков, где грудами лежат финики, а вечером сядем на землю и будем глядеть на людей. Пойдем в торговый ряд, где гончары вертят свои кувшины, купим миндаля в лавочке, каждое утро я буду приносить тебе цветы. Уйдем отсюда, любовь моя.

О р е с т. Электра, милая, я не могу уйти.

Э л е к т р а. Я не нужна тебе?

О р е с т. Мне некем заменить тебя.

Х о р. Ты незаменима, царская дочь.

О р е с т. Без тебя я полчеловека. Я урод. Я беспомощен.

Х о р. Без тебя он полчеловека. И все-таки он не пойдет с тобой.

Э л е к т р а. Эгист мертв. Город свободен. Чего же тебе еще здесь нужно?

О р е с т. Пройдут столетия, пока люди научатся ценить свободу.

Э л е к т р а. Значит, ты не пойдешь со мной?

О р е с т. Милая, не оставляй меня. Город не покидай, Электра. Город не сможет жить без тебя.

Э л е к т р а. С рождения самого я не выходила за городские ворота. Каждый вечер я приходила на городскую стену, смотрела вдаль. Смотрела на горы, на реки. Каждый вечер я себе говорила: я не могу уйти, пока ты не придешь. Ворота были открыты, а я не уходила.

О р е с т. Ах, Электра, если бы мы могли вместе уплыть по реке. Ах, Электра, если бы я мог с тобой пойти в поля. Если бы только одна была у меня в жизни забота — тебя любить…

Э л е к т р а. Кто я для тебя?

О р е с т. Ты хорошо знаешь.

Э л е к т р а. Ты хочешь, чтоб я стала твой возлюбленной?

О р е с т. Я хочу, чтобы ты стала моим другом.

Э л е к т р а. Ты назовешь меня своей женой?

О р е с т. Тебе известен закон: брат и сестра не могут быть супругами.

Э л е к т р а. Ты считаешь это законом?

О р е с т. Это веление закона, Электра.

Э л е к т р а. Какой закон запрещает возлюбленным любить друг друга?

О р е с т. Закон для всех людей — для меня тоже закон.

Э л е к т р а. Царь, ты подчиняешься ложным законам. Ложных законов боишься, Орест?

О р е с т. Любому позволено нарушить закон: рабу, нищему. Только царю не дозволено.

Х о р. Вы слышите, законодатели? Последнему нищему дозволено нарушить закон, но не законодателю.

Э л е к т р а. Восседать вместе на троне и спать в разных постелях? Видеть тебя днем, а ночью — без тебя? Целовать тебя в лоб, а в уста не целовать?

О р е с т. Как я несчастен, я погиб, таким и буду я до самой смерти. Мне никогда не избавиться от любви. Любить и не иметь возможности любить — вот она, моя судьба.

Э л е к т р а. Ты выбрал ложь себе в судьбу?

О р е с т. Я выбрал терзание. Другого у меня нет.

Э л е к т р а. Не будет терзание твоей судьбой. Не бойся, ты забудешь Электру. Ибо Электра есть Электра, а Орест есть Орест. Теперь уж навечно.

Х о р. Электра есть Электра, и Орест есть Орест, теперь уж навечно.

О р е с т. Электра, милая, имя твое напишут на колонне храма.

Э л е к т р а. Напишут мое имя на колонне храма.

О р е с т. Чтобы и через тысячелетия знали: нет достойных Электры.

Э л е к т р а. Чтобы утвердить навечно: нет подобных Электре.

Х о р. Нет подобных Электре.

Э л е к т р а. Пятнадцать лет я ждала этого дня. В белой тунике меня никто никогда не видел. И наградой мне станет даже не муж Лотос, а колонна храма.

Х о р. Что же лучше, царская дочь?

Э л е к т р а. Орест пришел сюда, чтобы научить людей новой лжи. Орест пришел, чтобы и Электру научить лгать. А имя Электры напишут на колонне храма. Золотыми буквами. Пусть сияет, и ни одного имени рядом, потому что нет человека, подобного Электре.

Х о р. Нет подобных Электре.

Э л е к т р а. Придут матери с детьми на руках, придут влюбленные обнявшись, придут старики с внуками за ручку. На площади мясо жарят, осенью поспеет виноград, город молодым вином запахнет, юноши закружат девушек в танце, и от Электры не останется ничего, только имя на колонне храма. Одно одинокое имя. Одно-одинёшенько.

Х о р. Одно одинокое имя. Одно-одинёшенько.

Э л е к т р а. Можешь уходить, Электра, ворота открыты настежь, никто тебя не держит. Можешь плыть по реке и лгать себе, что ты никого не любишь. А можешь здесь остаться и тоже лгать, что никого не любишь.

Х о р. Ты будешь лгать, уйдешь ты или останешься.

Э л е к т р а. Эгист хотел подкупить меня. Теперь Орест хочет меня подкупить. Эгист предлагал свою милость. Теперь Орест предлагает власть. И все хотят, чтобы я лгала.

Х о р. Царская дочь, останешься или уйдешь, ты будешь лгать.

Э л е к т р а. Оресту тоже не нужна Электра, ему нужна неправда. Всем нужна ложь вместо Электры. Никому не нужна Электра.

О р е с т. Электра, милая, Орест есть Орест, Электра есть Электра, но нам нельзя друг без друга.

Э л е к т р а. Нет, наши пути разные. Мой путь — не твой. Если Электра есть Электра, а Орест есть Орест, у нас не может быть общего пути.

О р е с т. Я отдаю себя настолько же, сколь получаю от тебя взамен. Откажись от себя настолько, сколь принимаешь меня.

Э л е к т р а. Я — Электра, и я не могу измениться.

О р е с т. Электра, моя любимая, мы вместе необходимы миру.

Э л е к т р а. Нет, царь, нет, Орест, ибо ты — трус. Ты любишь и не смеешь любить. Ты победил и не осмеливаешься карать.

О р е с т. Остерегись, Электра, ты требуешь справедливости, а в судьи прочишь палача.

Э л е к т р а. Остерегись, Орест. Остерегись. Ты будешь милосердным, и ложь опять станет царить в городе.

О р е с т. Электра, нужно жить. Во что превратится город, если я на каждого пальцем укажу: ты виновен, и ты, и ты тоже.

Э л е к т р а. А как же ты думаешь? Ты считаешь, теперь все со спокойной совестью могут ложиться спать, ибо Орест утвердил новый закон: прошлое нужно предать забвению?

О р е с т. Электра, нужно жить. Во что превратятся люди, если я на каждом вытравлю клеймо? Как смогут они поднять голову, если за спиной будет стоять палач?

Э л е к т р а. А по-твоему, они распрямятся, если будут жить, словно ничего не случилось? Если ты снимешь с них всю вину?

О р е с т. Не суди строго тех, кому нож был приставлен к горлу.

Э л е к т р а. А ты бы тоже так поступал? Ты бы тоже был заодно с подхалимами, если бы так обернулась судьба? Ты бы тоже с ними с утра до вечера в одном хоре пел бы неправду, а с вечера до утра тебе бы снилась ложь?

О р е с т. Меня судьба так не испытывала. А кто не прошел всех испытаний, должен очень осторожно судить тех, кому пришлось босиком ходить по горячим угольям.

Э л е к т р а. Взгляни. Взгляни на меня, царь, и увидишь несчастную Электру, что ходила босыми ногами по горячим угольям, — и все равно нарушала закон. И если в городе остался хоть один человек, не ставший волком среди волков, один-единственный, — ты можешь творить суд над остальными.

Х о р. Слышите, граждане: если есть хоть один человек, что не стал стервятником среди стервятников, над остальными можно творить суд.

О р е с т. Ты — Электра, и не сравнивай себя с ними.

Э л е к т р а. Значит, у меня и судить нет права.

О р е с т. Когда тебя терзают, стоны твои слышит все царство. Если палач тебе голову отрубит, всему царству будет известна твоя могила. А им пришлось бы умирать безвестно. Только палач знал бы, куда делись их трупы. Остерегись, Электра, ты, чье имя известно всему городу, не сравнивай себя с безымянными.

Э л е к т р а. Значит, и судить мне не дано права.

О р е с т. Если начнешь на них призывать отмщение, никто ведь не назовет себя виновным, каждый укажет на соседа.

Э л е к т р а. Я призываю не к отмщению, а только к справедливости.

О р е с т. Не будет справедливым то, что вредит людям.

Х о р. Не будет справедливым то, что вредит людям.

Э л е к т р а. Разрой рыночную площадь: на тебя оскалятся черепа казненных. Спустись в застенки — там стены стонут. Спроси у обезглавленных трупов, желают ли они, чтобы их забыли?

Х о р. Милые трупы, желаете ли вы, чтобы вас забыли?

О р е с т. Разрой базарную площадь, Электра. Спустись в застенки. Спроси у безголовых трупов, для чего они погибли? Спроси их, Электра, для того чтобы отмстили их смерть или чтобы было покончено с тираном?

Э л е к т р а. Ты легко забываешь — тебе нечего помнить. Ты можешь прощать виновных — жертвы не кричали тебе в уши. Что для тебя этот город, Орест? Дышал ты с нами одним воздухом? Пил из одного колодца? С какой потаскухой ты развлекался, когда у нас возводили плахи?

О р е с т. Пока я царь, не будет на троне палача. Пока я царь, не будет на троне тирана. Пока я царствую, будет в городе царствовать свобода.

Э л е к т р а. Да не бывать тебе царем. Пока я жива, ты не будешь властвовать.

О р е с т. Ты в своем уме?

Э л е к т р а. Я выйду на рыночную площадь и буду кричать во все горло, кто ты такой. Я пойду к женщинам, у которых убили мужей, пойду к влюбленным, у которых убили любимых, пойду к детям, у них убили отцов. И со мной пойдут все измученные, исстрадавшиеся люди, Орест.

О р е с т. И тогда сын убьет отца, отец сына, любящий любимую, и мести не будет конца.

Э л е к т р а. Я выцарапаю трупы из земли. Я воскрешу замученных. Все, кому отрубил голову палач, будут кричать вместе со мною: преступление взывает к возмездию.

О р е с т. Ты не станешь превращать город в ад. Не будешь вбивать людям в голову, что все они закоренелые преступники, что им надо постоянно жить в страхе перед возмездием. Смотри, Электра, город погибнет, если все его жители будут дрожать от страха.

Э л е к т р а. Если нужен ад, чтобы люди очистились от греха, я превращу город в ад. Если нужны мучения, чтобы люди очистились от грехов, я заставлю их мучиться.

О р е с т. Пока я царь, город не станет адом. Пока я царь, страх не станет законом.

Э л е к т р а (начинает кружиться вокруг Ореста, как кружилась вокруг трупа Эгиста). Да ты ведь не царь. И не будешь царем. Ты не царь, и ты не Орест. Теперь я поняла: ты не Орест.

О р е с т. Ты с ума сошла?

Э л е к т р а. Ты не Орест. Не ложь искоренить ты пришел. Ты сам — воплощение лжи…

О р е с т. Электра, перестань!

Э л е к т р а. Ты не Орест. Вот я кричу на весь мир: ты не Орест.

О р е с т. Прекрати, безумная!

Э л е к т р а. Ты не будешь царем. Ты не Орест. Ты не Орест!

О р е с т. Нет! (Поражает ее кинжалом.)

Тишина.

Ах, безумная, ах, безумная, что же ты сделала со мной? Электра, любовь моя, что ты сделала со мной?

Тишина.

Ты, как и я, хотела избавить город от тирана. Я, как и ты, хотел избавить город от тирана. И ты меня оставила, а мне нужно жить: теперь уж без тебя. Ах, любовь моя, Электра есть Электра, и Орест есть Орест, теперь уж навечно.

Х о р. Электра есть Электра, и Орест есть Орест. Теперь уж навечно.

Имре Добози

ПРИШЛА ВЕСНА{178}

Драма в двух частях

Авторизованный перевод Б. Гейгера.

Действующие лица

Ш а й б а н.

Ш а й б а н н е.

А л м е р и.

В о н ь о.

Б о д а к и.

Д ю к и ч.

Р е д е ц к и.

М о ж а р.

П е т р а н е к.

Х о л л о.

Ф о р и ш (нилашист, первый немец, второй немец, священник, словак, парламентер).

О ф и ц и а н т.

Часть первая

Явление первое

Справа вход на сельское кладбище, слева — корчма и небольшой сад; в саду — длинный стол, покрытый пестрой скатертью. Пожилой  о ф и ц и а н т  подметает дорожку, ведущую в корчму.

Явление второе

С кладбища медленным шагом идет  Б о д а к и. Он хромает на левую ногу, левая рука парализована. На плече он несет железные грабли, подойдя к воротам, ставит их на землю. Закуривает. На нем поношенный темный пиджак, белая рубашка без галстука, серые брюки, на голове — старый берет.

О ф и ц и а н т. У тебя тоже тихо?

Б о д а к и. Вот уже два месяца.

О ф и ц и а н т. Чертовски здоровый климат в этом крае. С гор спускается чистый воздух, говорят, благодаря ему люди здесь живут так долго.

Б о д а к и. Все же в конце концов все умирают.

О ф и ц и а н т, закончив подметать, уходит.

Явление третье

Со стороны села появляются двое. Главный врач  Р е д е ц к и, одетый по-спортивному, и свинопас  М о ж а р  в темном элегантном костюме, словно он собрался в театр. В руке Редецкого букет цветов, у Можара — небольшой венок.

Р е д е ц к и (тяжело дыша, останавливается). Какой крутой подъем! Пропади он пропадом!

М о ж а р. Просто ты постарел, вот в чем беда.

Р е д е ц к и. Ты уверен, что мы пришли туда, куда нужно?

М о ж а р. Ну и нищая деревня, кругом одни горы да ущелья. Здесь не может быть двух кладбищ. (Бодаки.) Верно, друг?

Б о д а к и. Совершенно верно.

М о ж а р. Хотел бы я знать, сколько наших соберется?

Р е д е ц к и. Дюкич пригласил всех, кто еще жив.

М о ж а р. И командира?

Р е д е ц к и. Почем я знаю! В приглашении говорится только об открытии мемориальной доски Рожашу и Шоваго.

М о ж а р. Этих двоих, что погибли под Вертипустой{179}, командир тогда объявил дезертирами.

Р е д е ц к и. Да, иной раз исподтишка совершают не только подлость, но и добро.

Бодаки прислушивается к разговору, подходит к ним.

Ты, видать, преуспел. Небось стал каким-нибудь председателем или директором.

М о ж а р. Я не такой дурак, чтобы иметь дело с людьми. Предпочитаю животных.

Р е д е ц к и. Это афоризм?

М о ж а р. Я был и остался свинопасом. А ты? Кажется, ты собирался стать кельнером? (Рассмеявшись.) Ну конечно! Пожиратель лягушек! Помню, как ты сварил лягушек, вся рота плевалась. (Смеется.)

Р е д е ц к и. Я не собирался стать кельнером. И лягушек никогда не ел.

М о ж а р. Разве ты не Янош Фориш?

Р е д е ц к и. Нет, — Редецки. Главный врач Редецки.

Б о д а к и. А верно, был у нас в роте пожиратель лягушек.

М о ж а р. Вас никто не спрашивал.

Б о д а к и (взволнованно, пристально смотрит на Можара, указывая на него рукой). Ты — Можар. Иштван Можар.

М о ж а р. Да, совершенно верно. (Оторопело.) Откуда вы знаете?

Б о д а к и. Это тебе удобнее всего было взять на мушку…

М о ж а р. Кого?

Б о д а к и. Немца!

М о ж а р. Какого немца? Кто вы?

Б о д а к и. Всмотрись хорошенько. Подумай.

Короткая пауза.

Я — Ференц Бодаки.

Р е д е ц к и (подбегает к нему). Неправда!

Б о д а к и. Нет, правда, это я.

Р е д е ц к и. У тебя же не было пульса! У тебя пульс совсем остановился!

М о ж а р. Да, это действительно твои глаза! (Хватает Бодаки за руку.) Как это ты ухитрился выжить? Я готов был биться об заклад, чтоб тебя удастся залатать только сырой землицей!

Р е д е ц к и. Это я тебя тогда перевязывал. Под дубом!

Б о д а к и. Этого я не знаю.

М о ж а р. Почему же мы не видели, как ты сошел с поезда?

Б о д а к и (сдержанно). Я живу здесь.

Р е д е ц к и. С тех пор?

Б о д а к и. Меня целых два года выхаживала одна здешняя молодая солдатка, пока я смог стать на ноги. (Нервничая, роняет сигареты.)

Можар и Редецки поднимают их.

(Закуривает.) Но когда она поняла, что я не только калека, но и не мужчина больше… выставила мои пожитки за дверь. И все же я остался здесь. Здешние уже привыкли к тому, что я калека. Нужен был могильщик, вот я и взялся.

Р е д е ц к и. Должно быть, ты рад встрече с нами.

М о ж а р. С чего ты взял, что я мог стрелять?

Б о д а к и. Только и осталось, что жить воспоминаниями. Вспоминаю, как жилось, когда еще был цел и невредим и кровь играла. Тогда мне все было нипочем. Готов был хоть небо подпирать, а теперь вот думаю, как все обернулось.

М о ж а р. Я тоже помню! Там тогда стояли офицеры, взводные командиры. Начнись стрельба — их бы скосили пули!

Бодаки, прихрамывая, подходит к Можару и Редецки, и они втроем образуют как бы треугольник.

Б о д а к и. Ты стоял вот здесь, там, где сейчас Редецки, — немец. А на моем место — наши.

М о ж а р. Не вступать же нам в драку спустя столько лет?

Б о д а к и. Зачем вы сюда приехали?

М о ж а р. Открыть мемориальную доску нашим погибшим однополчанам.

Б о д а к и. Кто?

Р е д е ц к и. Ты тоже. Все, кто остался в живых.

М о ж а р. Разве Дюкич тебе не писал?

Б о д а к и. Ефрейтор Дюкич?

Р е д е ц к и. Заместитель министра Дюкич.

Б о д а к и. Нет, не писал. Мемориальная доска находится в селе.

М о ж а р. Так почему же Дюкич предложил встретиться здесь?

Б о д а к и. Тут их могила, рядом с часовней.

Р е д е ц к и. Хорошо, что мы сюда поднялись. А то бы так и не знали, что ты жив.

Б о д а к и. Все приедут? (Не дожидаясь ответа, берет грабли.) Пойду расчищу дорожки. (Торопливо уходит на кладбище.)

М о ж а р. Здорово его отделали.

Р е д е ц к и. Кажется, едет Дюкич.

М о ж а р. Не машина, а спальный вагон. Эти деятели экономят государственные деньги только тогда, когда их нужно тратить на нас.

Р е д е ц к и. Или это не он? Я что-то не уверен.

М о ж а р. Друзья, назовите свои имена, а то мы уже перепутали друг друга!

Явление четвертое

Входят трое. Ф о р и ш в сером элегантном костюме, П е т р а н е к — в темном, поношенном, В о н ь о  в синем. У всех в руках по букетику.

Ф о р и ш. Брось дурачиться, Можар.

М о ж а р. Назови-ка свое имя и фамилию!

Ф о р и ш. Янош Фориш. Стыдись!

М о ж а р. Ну конечно! Это ты — пожиратель лягушек! (Хохочет.) Сварил в котелке лягушек, а ножки у них торчат… Вся рота плевалась!

П е т р а н е к. Привет, друзья. Габор Петранек — пенсионер.

М о ж а р. И ты пришел?

П е т р а н е к. А разве не надо было?

М о ж а р. Почему же. Однажды ты проводил у нас собрание. Когда я узнал, ты уже уехал домой.

В о н ь о. Фориш и сейчас варит лягушек. Только не таким темным мужикам, как вы, а иностранцам.

Р е д е ц к и. Господин фельдфебель, вы нисколько не изменились.

В о н ь о. Меня, как видишь, не повесили! (Здоровается со всеми за руку.) Один подлец здорово на меня наклепал. К счастью, нашелся честный еврей, он подтвердил, что я спас его от голодной смерти.

М о ж а р. Если память мне не изменяет, вы попали в беду не из-за евреев.

В о н ь о. Вы думаете? А впрочем, псе равно. У тех, кто командует, всегда найдутся враги.

П е т р а н е к. И не такие еще мерзавцы дешево отделались.

М о ж а р. Зато многих других, лучших, черти забрали. Этим я вовсе не хочу вас обидеть, господин фельдфебель.

В о н ь о. Называй меня — господин кельнер. Я работаю кельнером в лягушачьем кабачке Фориша. Заходите как-нибудь, не пожалеете.

Р е д е ц к и. Меня тошнит от одной мысли…

Ф о р и ш. Поджарю тебе пару ножек. Спорим на что угодно, не угадаешь, какая из них цыплячья, а какая — лягушачья.

М о ж а р. Бодаки, оказывается, тоже здесь. Что вы на это скажете?

Ф о р и ш. Сержант?

В о н ь о. Бросьте разыгрывать. Я видел, как он протянул ноги.

П е т р а н е к. Знай я это раньше, можно было бы как-то отметить!

Явление пятое

Входит  Д ю к и ч  в черном пальто, за ним  Х о л л о  в плаще цвета хаки.

Д ю к и ч. Доброе утро.

М о ж а р. Этого мало. Представьтесь.

Ф о р и ш. Разве ты его не узнаешь? Мое почтение, господин заместитель министра.

Д ю к и ч. Если не ошибаюсь, мы были с тобой на «ты».

Ф о р и ш (рвется вперед, чтобы первым пожать руку). Очень мило, что ты не забыл этого, занимая высокий пост.

Д ю к и ч. Не помнит тот, кто не хочет помнить.

В о н ь о. Добро пожаловать, дорогой друг.

Д ю к и ч. Только троим я всегда говорил «вы». Командиру роты, прапорщику и вам, господин фельдфебель.

Р е д е ц к и. В последний день нас было семьдесят четыре человека. Неужто остались только мы?

Ф о р и ш. Ошибаешься. Нас было семьдесят шесть.

М о ж а р. Это я докладывал утром о численном составе роты. Редецки прав.

П е т р а н е к. А мы двое, Холло и я?

В о н ь о (подбегает к Холло). Не сердись, я только сейчас тебя узнал. Сердечно тебя приветствую.

М о ж а р. В роте нас было семьдесят четыре солдата.

Х о л л о. Что это значит? Ты и сейчас считаешь меня солдатом штрафной роты?

М о ж а р. Тогда ты был им.

П е т р а н е к. Ты и меня как-то странно встретил.

Х о л л о. Жена была права. Не стоило мне охать!

Р е д е ц к и. Вы что, с ума спятили? Можар просто придерживается фактов.

М о ж а р. В моей деревне не осталось ни одного еврея. Не на кого сердиться, даже если б я захотел.

Д ю к и ч. Все же нас было семьдесят шесть. Вы забыли о тех, чью память мы хотим сегодня почтить здесь, — Рожаша и Шоваго.

Ф о р и ш. Скажи, пожалуйста, с торжественной речью ты выступишь?

Д ю к и ч. Да, как только затвердеет цемент.

Ф о р и ш. Как это понять? Какой цемент?

Д ю к и ч. Председатель сельсовета мне только что сообщил, что мемориальную доску прикрепили неудачно, пришлось цементировать заново.

Х о л л о. Есть еще у нас недостатки.

Р е д е ц к и. Почему именно сейчас, неужели не могли об этом подумать вчера?

Д ю к и ч. Досадно, но что поделаешь, придется задержаться, будет странно, если отметят память наших однополчан без нас.

М о ж а р. Нас было семьдесят четыре солдата.

Д ю к и ч. Важно то, что мы здесь, вместе.

М о ж а р. Рожаш и Шоваго после утренней поверки отправились в Вертипусту.

Ф о р и ш. Верно! Я их искал, они оставили свои пайки хлеба.

Д ю к и ч. Разве это имеет сейчас какое-то значение?

М о ж а р. Нас было семьдесят четыре, а не семьдесят шесть.

П е т р а н е к. Стоит ли спорить об этом все утро?

Р е д е ц к и. Они ушли голодные, тогда как мы позавтракали до отвала.

В о н ь о. Удрали!

Д ю к и ч. Что вы хотите этим сказать?

Х о л л о. Ты же знаешь, на что они пошли?

В о н ь о. Разумеется, но ведь они ушли без разрешения.

Р е д е ц к и. Да, мы еще не сказали, — Бодаки жив.

Х о л л о. Колоссально! Я непременно должен с ним поговорить!

П е т р а н е к. Сколько же нас еще живет вот так, по всей стране и за ее пределами…

М о ж а р (Дюкичу). Не удивляйся, когда его увидишь.

Явление шестое

Появляется А л м е р и, элегантный, усталый, в легком пальто, с букетом цветов в целлофане.

А л м е р и. Надеюсь, я не опоздал?

В о н ь о. Господин прапорщик! Как я рад!

А л м е р и. Пытался следовать за тобой по пятам, но моя машина не чета твоей. Здорово, ребята.

М о ж а р. Когда вы впервые выступили по телевидению, я только глаза протирал — не мерещится ли мне?

П е т р а н е к. Странные вещи у нас происходят. Витязь{180} Отто Алмер толкует, что́ требуется пролетариям, а я слушаю.

А л м е р и. Долг платежом красен. Вы тоже достаточно объясняли мне.

П е т р а н е к. Когда-то мне приходилось сносить, что вы, господин прапорщик, мне «тыкали».

Д ю к и ч. Не обижайте Алмери. Он отличный журналист, образованный и хорошо информированный.

Р е д е ц к и. Что верно, то верно. Он всегда точно знает, до какой грани можно дойти.

А л м е р и. Мне, старина, заказывают материалы не на злободневные, волнующие людей темы, а исключительно на оптимистические.

Б о д а к и  выходит из кладбищенских ворот.

М о ж а р. Господин прапорщик, узнаете?

Алмери недоуменно смотрит на появившегося Бодаки.

Б о д а к и (прихрамывая, подходит, вытягивается в струнку). Господин прапорщик, сержант Ференц Бодаки…

А л м е р и. Бодаки! (Пожимает ему руку.) Сильно ты изменился.

Б о д а к и. Да.

А л м е р и. А какой ты был замечательный парень! Самый находчивый разведчик, лучший стрелок, отличный инструктор-наставник и непревзойденный собутыльник… Почему ты не давал о себе знать? Я бы тебя непременно отыскал.

Б о д а к и. Я ни о ком ничего не знал.

Д ю к и ч. Ты же читаешь газеты?

Б о д а к и. Это ты, Дюкич?

Д ю к и ч (протягивает руку). Здорово, старина.

Б о д а к и. Газет я не читаю. Сразу голова разбаливается.

В о н ь о. Как можно так жить?

Б о д а к и. Меня и в голову ранили. (Показывает, как дают очередь из автомата.) Немец всего изрешетил. Хирург вытащил из меня четырнадцать пуль. (Воньо.) Вести о событиях в мире, господин фельдфебель, и сюда доходят. Мне отсюда виднее ничуть не меньше, чем вам оттуда.

Д ю к и ч. У тебя есть семья?

Б о д а к и (оглядывает собравшихся). А командир роты придет?

Д ю к и ч. Обещал.

Х о л л о. Очень жаль, что я ничего о тебе не знал. Мы бы тебя подлечили, направили на курорт.

Д ю к и ч. Могила героев в порядке?

Б о д а к и. Да. А остальные вас не интересуют?

П е т р а н е к. Разве они здесь похоронены?

Б о д а к и. Там, пониже, на склоне. Все шестьдесят три. Их могилы я тоже привел в порядок, так, по доброй памяти, на уход за ними не больно-то раскошеливаются.

Д ю к и ч. Это, к сожалению, правда, но это не из соображений экономии бюджетных средств.

Б о д а к и. Что ж, значит, нельзя было их похоронить всех вместе, в братской могиле?

Р е д е ц к и. Разве эти несчастные были ответственны за то, что произошло? Разве они решали, за что им подыхать?

А л м е р и. Начни мы докапываться, кто за что в ответе, нас бы это далеко завело.

В о н ь о. Это говорите вы, господин прапорщик?

А л м е р и. Я же не взваливал всю ответственность на своих начальников. И, в конце концов, это вы открыли стрельбу.

М о ж а р. Но приказ! Кто отдал приказ?!

Д ю к и ч. Друзья, разве мы собрались сегодня здесь ради этого?

Ф о р и ш. Если здесь похоронено шестьдесят три солдата, значит, с ротным командиром нас будет восемь — все еще не хватает трех человек.

Д ю к и ч (достает записку). По сообщению справочного бюро, Элемер Цифра и Ласло Шарвари умерли, а третий — Эрнё Ланди — бежал за границу.

Р е д е ц к и. Веснушчатый? Уму непостижимо. До двух считать не умел.

А л м е р и. Пошли. Если капитан придет, он найдет нас.

Б о д а к и. Я лучше подожду его здесь.

В о н ь о. Пошли, дружище! Беда наша — стареем, черт бы побрал. Я даже забыл любимую песню нашей роты.

Б о д а к и. А я нет. (Отходит от Воньо и поворачивается к остальным.) Хотите?

А л м е р и. Сейчас? Здесь?

Б о д а к и. А почему бы и нет? Мы ведь не на похоронах! (Поднимает руку.) Стройся!

Алмери растерянно смотрит на Дюкича, затем медленно становится правофланговым.

В о н ь о (смеется). Вот это здорово! (Становится рядом с Алмери.)

Дюкич становится третьим, вслед за ним все встают в строй.

Б о д а к и. Напра-во! Рота, шагом марш! (Запевает.) «Высока, высока у тополя макушка…» (Входит на кладбище.)

Все строем с песней следуют за ним.

Явление седьмое

Входит  о ф и ц и а н т, смотрит на часы, проходит к рампе, посматривает в сторону села. Затем заходит в кабачок, возвращается с двумя подносами соленых рожков, ставит их на стол и выходит.

Явление восьмое

Все возвращаются с кладбища.

Ф о р и ш. Эти шестьдесят три солдата, похороненные здесь, тоже заслуживают хотя бы надгробия. Я готов пожертвовать на это дело четыреста-пятьсот форинтов.

Д ю к и ч. Давай оставим это.

П е т р а н е к. Ничего не скажешь, организовано из рук вон плохо.

М о ж а р. Да, эта задержка некстати. Мой поезд отходит в половине второго.

Д ю к и ч. Сказали, часа через три цемент затвердеет. Давайте уж подождем. Вряд ли нам в ближайшее время удастся собраться еще раз.

А л м е р и (Можару). Я довезу тебя до дому.

О ф и ц и а н т (входя). Прикажете подать что-нибудь?

Ф о р и ш. Перекусим чего-нибудь. Как-никак, три часа придется ждать.

Д ю к и ч. Мне, пожалуйста, бутылку пива.

А л м е р и. Мне тоже, но только если оно холодное!

М о ж а р. Не будем привередничать. Принесите всем!

О ф и ц и а н т  уходит.

Р е д е ц к и (осматривается). С тех пор здесь ничего не изменилось.

М о ж а р. Как же нет? Скатерть на столе.

Р е д е ц к и. Удивительно, до чего в жизни все просто. Что бы ни случилось, человек всегда садится есть, пить…

П е т р а н е к. И не всегда потому, что хочется, а так, по привычке.

А л м е р и. Привычки свойственны человеку. Вот почему я терпеть не могу оригиналов.

В о н ь о. Когда моя первая жена отправилась на тот свет, я с горя дважды поужинал.

М о ж а р. По такому случаю я тоже готов съесть два ужина.

Х о л л о. Вы уверены, что через три часа мы сможем туда подойти?

Д ю к и ч. Председатель сельсовета поклялся, что все будет готово.

Входит  о ф и ц и а н т, ставит на стол восемь бутылок пива и стаканы.

А куда делся Бодаки?

М о ж а р. Сказал, пойдет переоденется.

О ф и ц и а н т. Вы знаете нашего могильщика?

Д ю к и ч. Да, но… давно не встречались.

О ф и ц и а н т. Чудной он какой-то. Приучил ребят ходить на кладбище, словно на площадку для игр… Пожалуйста, позовите, если кончится пиво. (Уходит.)

Р е д е ц к и. Помните, как ранило Бодаки? Ничего не могу с собой поделать, но с того момента, как я его увидел, все время об этом думаю.

А л м е р и. Да, вид искалеченного человека невольно заставляет заговорить даже спящую совесть.

Р е д е ц к и. Ты стал циничен.

А л м е р и. Не забывай, что, когда ранили Бодаки, меня там ни было.

Р е д е ц к и. Нет, ты был там.

В о н ь о. Вы ошибаетесь, господин прапорщик ушел значительно раньше.

М о ж а р (явно недоволен темой разговора). Я, пожалуй, сбегаю в село за Бодаки. Он мне показал, в каком доме живет. (Уходит.)

Х о л л о. Как нам, черт возьми, убить время?

П е т р а н е к. Пожалуй, лучше всего каждому рассказать, что с ним произошло за это время.

А л м е р и. Это будет или сплошное самоистязание, или сплошная ложь.

Явление девятое

Входит  Ш а й б а н н е, в руках у нее букет цветов. Она чем-то встревожена.

А л м е р и. Анна! (Подбегает к ней.)

Ф о р и ш. Вот великий момент! К уцелевшим воякам роты прибыла их любимица!

А л м е р и (целуя ей руку). Если б я сказал, что вы нисколько не изменились, то был бы невежлив. (Дюкичу.) Ты гениальный режиссер. Этим сюрпризом ты всех нас восхитил.

Д ю к и ч. Нет, я ничего об этом не знаю. Целую ваши ручки. Откуда вы узнали, что мы здесь?

Ш а й б а н н е. Я сопровождаю мужа.

Явление десятое

Входит  Ш а й б а н, останавливается, тяжело дышит.

Ш а й б а н. Добрый день, ребята.

В о н ь о. Господин капитан!

Ш а й б а н. Это было давно.

А л м е р и. Как прикажешь тебя величать?

Ш а й б а н. Я учитель.

В о н ь о. Переквалифицировались? Представьте себе, я тоже стал кельнером.

Ш а й б а н. Я и до войны был учителем.

В о н ь о. Никогда не предполагал, что господин капитан — офицер запаса.

Ф о р и ш. Под конец попали в плен?

Ш а й б а н. Нет.

П е т р а н е к. Вот это да! Отделался без единой царапины и ушел, захватив с собой самую красивую женщину этих мест.

Х о л л о. По возможности будем вежливы.

Р е д е ц к и. Могу сообщить новость. Бодаки жив.

Шайбан оторопело смотрит на него.

Ш а й б а н н е (подходит к мужу, хватает его за руку). Этого не может быть, неправда!

П е т р а н е к. А почему бы и нет? Очень даже правда.

Ш а й б а н. Для меня это все равно что он воскрес… Я видел, когда он…

В о н ь о. Мы все его видели таким, господин капитан. И все-таки он жив.

А л м е р и. Если ты оправился от потрясения, то, может, сядем к столу.

Ш а й б а н (берет себя в руки, смотрит в глаза Алмери). Отто, ты остался таким же, каким был… Хотелось бы вас поприветствовать. Ты, если не ошибаюсь, Дюкич? Не обижаешься, что я говорю тебе «ты»?

Д ю к и ч. Нет, господин учитель.

Ш а й б а н. Сервус, Воньо. Ты отлично выглядишь. Гляди-ка, Фориш! Слышал, будто ты разбогател. Верно? Сервус, Редецки. Надеюсь, после войны ты закончил университет? (Протягивает ему руку.)

Р е д е ц к и (не подавая руки). Убийце я руки не подам.

Ш а й б а н н е (подбегает к ним). Как вы смеете так говорить? Позор! Почему вы все молчите?

Р е д е ц к и. Шестьдесят три наших товарища покоятся на склоне холма, не считая нас — одиннадцати человек, — вся рота!

Ш а й б а н. По моей вине? Знаешь, в чем ты меня обвиняешь? В массовом убийстве.

Ш а й б а н н е. Сообщалось же, что будет торжественное открытие мемориальной доски.

Ш а й б а н. Я был командиром, Анна. Как видно, решили все свалить на меня.

А л м е р и. Зачем ворошить старое?

Р е д е ц к и. Нас втянули в бой в последний момент. Не станете же вы отрицать, что ответственность за это лежит на вас?

Д ю к и ч. Сударыня, не беспокойтесь, вашего мужа не съедят. (Шайбану.) Редецки говорит не об уголовной ответственности, а лишь о моральной.

Ш а й б а н. Когда командуешь на войне, меньше всего думаешь о моральных проблемах.

Х о л л о. Протестую от имени армии, офицером запаса которой я являюсь!

Ш а й б а н. Тогда ты тем более должен знать, в чем главная обязанность командира. Обеспечить железную дисциплину, надлежащую боеспособность вверенной ему части, чтобы наносить максимальный урон противнику.

Х о л л о. Это ясно.

Ш а й б а н. Но это означает, что в конечном счете степень боеспособности солдат определяется моральными и волевыми качествами командиров.

Д ю к и ч. Не в этом суть. Важно то, во имя чего ведется борьба.

Ш а й б а н. В том-то и дело, что солдата не спрашивают о его мнении. Он не волен выбирать, на чью сторону становиться, разве только в гражданской войне.

А л м е р и. Этим ты как бы сам себе ставишь вопрос. Последние месяцы заметно напоминали гражданскую войну. Вспомни хотя бы столкновения между армией и нилашистами{181}.

Ш а й б а н. Это были незначительные стычки. Они ничего не решали.

Р е д е ц к и. Давайте не будем уклоняться от главного. Рота погибла в тот момент, когда можно было избежать даже минимальных потерь.

Ш а й б а н. Но почему это произошло?

П е т р а н е к. Потому, что вы отдали приказ о сопротивлении.

Ш а й б а н. Неправда!

Х о л л о. Вы отрицаете?

Р е д е ц к и. Тогда у вас была смелость, а теперь ее у вас нет.

Ш а й б а н н е. Это издевательство над человеком!

Ш а й б а н. Оставь, Анна. Я сам ничего не понимаю. Я ясно помню, что не отдавал никакого приказа.

П е т р а н е к. На этот счет мы все иного мнения — дело обстояло совершенно по-другому.

В о н ь о. Я вовсе так не считаю. Увольте, не впутывайте меня в эту историю.

Ш а й б а н. Прошу всех вас, давайте попытаемся сообща припомнить события того последнего дня.

Д ю к и ч. Как вы себе это мыслите?

Ш а й б а н. Постараемся досконально разобраться во всем по порядку, не упуская ни малейшей подробности — вспомним, кто что говорил, как действовал, в чем провинился, какой промах допустил.

В о н ь о. Это же сущий абсурд! Разве мыслимо спустя более двух десятилетий точно припомнить события давно минувших дней?

Ф о р и ш. К тому же, вконец запутавшись, мы станем сваливать вину с больной головы на здоровую, возводить напраслину друг на друга, придумывать всякие небылицы.

А л м е р и. Пусть тебя это не беспокоит. Тот, на кого возведут поклеп, как-нибудь сумеет оправдаться. Здесь, скорее, каждый будет опасаться, что придется повторить вслух свои прежние высказывания, от которых нынче всех чертовски коробит.

Р е д е ц к и. А я нисколько этого не боюсь. Готов держать ответ за все сказанное мною тогда.

В о н ь о. Ну к чему все это? Ты что-то сказал, а господин капитан тебе возразил и заявил, что это неправда. Ну и будем считать вопрос исчерпанным.

Ш а й б а н. Нет, теперь я так просто отсюда уехать не могу. Вы тоже не имеете права. Это надо выяснить.

Р е д е ц к и. То, что я утверждаю, вам не опровергнуть.

Ш а й б а н. Я и не собираюсь этого делать! Вот когда ты докажешь — тогда посмотрим.

А л м е р и. Что ж, пожалуй, это верно.

Ш а й б а н. Послушайте! Общими усилиями можно восстановите в памяти даже то, что одному человеку не под силу. Это я, как педагог, часто наблюдал. Давайте попытаемся! Перечислим все вместе список личного состава роты. Если не удастся, прекратим всю эту затею.

В о н ь о. Однажды я потратил на это целую ночь, но не мог вспомнить даже половины фамилий. Хотя я-то их всех знал!

П е т р а н е к. Идиотизм! Вся эта затея не имеет никакого смысла.

Р е д е ц к и. А почему бы не попытаться? В случае неудачи мы ничего не теряем.

Х о л л о. Но кто проверит, правильно ли мы всех назовем?

Ш а й б а н. Хотя бы ты. (Достает записную книжку, раскрывает и передает ее Холло.) Вот он, последний список.

А л м е р и. Покажи-ка!

Х о л л о. Нет, в него никто не должен смотреть.

Р е д е ц к и. Начнем?

Д ю к и ч. Пожалуй.

А л м е р и. Был еще кто-нибудь на букву «а» кроме меня?

Х о л л о. Это список рядового состава, господин прапорщик.

Д ю к и ч. Первым был Имре Адони!

Ф о р и ш. Адони с обветренными губами! Помню, он всегда ел и проливал суп! Постой-ка… Алачонь Лёринц, Биро Андраш.

В о н ь о. Бодаки, Будаи, Булгар, Гергё.

Р е д е ц к и. Даниэль Геза.

Х о л л о. Нет, до него еще кто-то есть.

А л м е р и. Верно. Цифра Элемер! Потом Даниэль, Даллош, Добшич, Душански. Черт возьми, дело идет лучше, чем я думал.

Ф о р и ш. Теперь моя очередь — Фориш Янош.

В о н ь о. Перед тобой — ефрейтор Дюкич. Янак, Кабаи, Карпаш, Кубачка.

Р е д е ц к и. Ланди, Ликовец.

А л м е р и. Марча Геза, Мольнар, Можар.

Короткая пауза.

В о н ь о. Между прочим, был кто-то еще на букву «м»!

Х о л л о. Не один, а двое.

Ш а й б а н. Не подсказывай.

Ф о р и ш. Ну, конечно! Мовик Дёрдь, затем Мураи.

Р е д е ц к и. Нанаши Ференц, Напра Иштван.

А л м е р и. Щербатый Нидер, помните его? Когда он смеялся, у него всегда высовывался язык. За ним следовал Носваи.

Р е д е ц к и. Не пропустить бы Нугента Лайоша.

Д ю к и ч. Верно! Нугент, Никош, Нилашди, Нюл Габер, Нюлфалуши Берталан.

Ф о р и ш. Невероятно… Неужто всех помним? Облат Фердинанд, Охати.

В о н ь о. Олай Дежё, Оллани — у нас была целая куча на букву «о» — Орос Янош, Орос Кальман, Орсаг, Орвош!

А л м е р и. Пандур.

Х о л л о. С такой фамилией солдата не было.

А л м е р и. В таком случае откуда я ее взял?

Р е д е ц к и. Следующий — Паллаг Шандор, потом — Пап Имре, Пап Виктор.

Д ю к и ч. Пербали, Пиклер, Пороскаи!

А л м е р и. Пропустил моего денщика — Погачаша.

В о н ь о. А кто же потом? Кто со швабской фамилией… ах, да, вспомнил — Поссерл!

Р е д е ц к и. Тех, кто на букву «р», я знаю лучше всех: Радоц, Редецки, Реннер Дёзё, Риго Домокош, Рожаш, Рохонци, Руперт.

Ф о р и ш. Шарвари, Шаслер, Шерхордо, Шиткень.

А л м е р и. Шоваго.

В о н ь о. Шугайда, Шултейс, Сабо Имре, Сабо Вендел.

Д ю к и ч. Тот Келемен, Вернер Пал.

В о н ь о. Журлаи Ласло. Все, больше нет. И три командира: господин капитан, господин прапорщик и я.

П е т р а н е к. Потрясающе!

Р е д е ц к и. Если мы, несколько человек, сумели вспомнить стольких людей, что же хранит память народная!

Х о л л о. Пожалуйста. (Возвращает записную книжку Шайбану.)

Ш а й б а н. Теперь вы верите, что память меня не подводит?

Д ю к и ч. Ладно, давайте отыщем, где была наша последняя боевая позиция.

Р е д е ц к и. Ты что, забыл? Мы все находились здесь, и только рота окопалась за кладбищем.

В о н ь о. Верно.

Ф о р и ш. Официант!

Входит  о ф и ц и а н т.

Сколько с нас причитается?

Д ю к и ч. Об этом не может быть и речи.

Ф о р и ш. Одно дело общественное положение, другое — деньги. В хорошие летние месяцы я мог бы взять на содержание все правительство. (Дает деньги официанту.) Сдачу возьмите себе.

О ф и ц и а н т. Покорнейше благодарю. (Уходит.)

Д ю к и ч. Ну, так начнем?

Х о л л о. Но как?

Р е д е ц к и. Думаю, лучше всего, если каждый будет говорить и делать то, что он говорил и делал тогда.

П е т р а н е к. Ты что? Собираешься разыгрывать спектакль?

Р е д е ц к и. А почему бы и нет? Так гораздо легче все вспомнить, чем рассказывая.

В о н ь о. Только вот в чем беда. Кроме нас на горе были и другие. Откуда мы их возьмем?

Ф о р и ш. Позвольте, я сыграю! Как-никак я всегда подсматривал из-за угла корчмы, что делают командиры.

А л м е р и. А справишься? Кроме нас здесь побывало немало людей. Словацкий партизан… нилашист…

В о н ь о. Господин приходский священник.

Ф о р и ш. За меня не беспокойтесь. За двадцать лет кого только мне не приходилось изображать. Какую только роль не приходилось играть. Уж положитесь на меня, любезный, за мной дело не станет. Официант, уберите со стола!

Явление одиннадцатое

Б о д а к и, переодетый, вместе с  М о ж а р о м  идут со стороны села.

Б о д а к и (подходит к Шайбану). Вы пришли, господин капитан?

Ш а й б а н. Да, пришел.

Б о д а к и. А вам не приходило в голову, что я тоже буду здесь?

Ш а й б а н. Нет.

Б о д а к и. А если бы знали, не пришли?

Ш а й б а н. Возможно, Бодаки. Но сейчас я здесь.

Б о д а к и. И не один.

Ш а й б а н н е. Я его жена.

Б о д а к и. Знаю. Можар мне сказал.

Ф о р и ш (берет Бодаки под руку). Хорошо, что ты вернулся. Мы собираемся разыграть…

Б о д а к и (вырывает руку). Я ничего не собираюсь разыгрывать!

Ш а й б а н. Это вовсе не игра. Редецки назвал меня убийцей.

Б о д а к и. Он почти прав.

Ш а й б а н. Не из-за тебя. А из-за гибели шестидесяти трех солдат.

Д ю к и ч. Мы хотим знать, кто и в какой мере виноват. Поэтому сейчас мы все будем действовать так, как действовали в тот памятный день с утра до полудня, когда зазвонили колокола.

Б о д а к и. К чему все это, Дюкич? Мертвецов не воскресишь!

А л м е р и. Речь идет не о них. О нас. Ты против?

Б о д а к и. Мне все равно.

А л м е р и. Или ты забыл?

Б о д а к и. Я? Я помню лучше, чем вчерашний день, или то, о чем думал пять минут назад.

Ш а й б а н. Тогда начнем?

Б о д а к и. А вы не боитесь, господин капитан?

Ш а й б а н. Меня больше огорчит, если мы не установим истину.

Д ю к и ч. С чего начнем?

Ш а й б а н. С того момента, когда мы получили приказ о переходе границы.

Ф о р и ш. Давайте вынесем стулья. Здесь стоял только один стол.

Фориш, Можар, Редецки, Холло, Петранек сдвигают в один ряд стулья.

Б о д а к и (подходит к воротам кладбища и, постояв некоторое время в раздумье, возвращается). Нет. Раз уж мы решили воспроизвести события того дня, то, пожалуй, следует начать не с этого. Можно пропустить только утреннюю перекличку.

Ш а й б а н. Итак?

Б о д а к и. Можар стоял вон там на посту.

М о ж а р. Верно!

Б о д а к и (Шайбану). Дайте ваш зонтик. (Достает из кармана веревку и привязывает ее к зонту, затем передает Можару.) Держи, это твой автомат.

М о ж а р (вешает его на шею, взбирается на стол). У меня был бинокль.

Ф о р и ш. Считай, что он у тебя есть.

Можар подносит руки к глазам и словно бы осматривает в бинокль окрестность.

Б о д а к и. Я ел колбасу с хлебом. (Подходит к столу, осматривается.) Да, нас было двое. Остальные пусть отойдут в сторону.

Ф о р и ш  выходит, остальные садятся в стороне на стулья.

Можно?

Ш а й б а н (хлопает в ладоши). Внимание! Начали!

М о ж а р. А если собьемся?

А л м е р и. Мы поможем, не беспокойся.

Б о д а к и. Что ты видишь?

М о ж а р (продолжает смотреть в «бинокль»). Кажется, будто немцев стало поменьше.

Б о д а к и. А наших?

М о ж а р. Наших много. Если не ошибаюсь, пограничники уходят за кордон.

Б о д а к и. А гражданские тоже есть?

М о ж а р. И этих хватает.

Б о д а к и. И тут ты сказал какую-то несусветную чепуху.

М о ж а р. Вскрыли вены страны, она истекает кровью.

Б о д а к и. Где же мы с тобой впервые встретились?

М о ж а р. Под Старым Осколом{182}.

Б о д а к и. Верно. Ты и там все сокрушался — дескать, мадьяры истекают кровью, как распятый на кресте Иисус Христос! Мы, мол, своими костями вымостим дорогу домой!

М о ж а р. Разве я был не прав?

Б о д а к и (гневно). Ты драпал две тыщи километров. Всю дорогу над головой жужжали пули. Сколько пар ботинок ты разбил от Старого Оскола до этого вот места? Три? Четыре? И ты только и знал, что скулил, как побитая собака!

Явление двенадцатое

Со стороны кладбища идет  Ш а й б а н.

Б о д а к и (подходит к нему). Господин капитан, имею честь доложить.

Ш а й б а н. Уходят за кордон?

Б о д а к и. Так точно.

Ш а й б а н. Что ж. Придется дождаться приказа. (Уходит.)

Б о д а к и (со злостью хлопает кулаком по столу). Черт возьми! Да, именно так я тогда сказал.

М о ж а р (смотрит в «бинокль»). Молокососов гонят. Левенте{183}.

Бодаки молчит.

Что с нами будет, господин капрал?

Б о д а к и. Заткнись!

М о ж а р. А нет ли возможности получить новые штаны?

Б о д а к и. А в чем дело?

М о ж а р. Совсем прохудились. Стоит сесть на землю, так сразу же на заднице все отпечатывается!

Б о д а к и. Приходи в полдень.

Явление тринадцатое

Входит  Ф о р и ш, у него на рукаве нилашистская повязка, приветствует взмахом руки.

М о ж а р. Чего это ты размахиваешь руками?

Ф о р и ш. Я нилашист.

Р е д е ц к и (с места). Он пришел позже. После получения радиограммы!

Б о д а к и. Не путай. (Форишу.) Ты пришел вовремя. Ну, начинай.

Ф о р и ш (делает шаг вперед). Я хотел бы знать, как долго вы намерены удерживать село?

Б о д а к и. А тебе что за дело?

Ф о р и ш. Там еще не вывезены дна интендантских склада.

Б о д а к и. А что в них?

Ф о р и ш. Всякая всячина.

Б о д а к и. Не стесняйся, говори.

Ф о р и ш. Мясо, сало, салями, много жиров. Консервы тоже, мука, сахар, чай, всякие пряности. Кроме этого, есть еще много рулонов сукна, полотна, хромовой кожи, наконец, сигареты, ром.

Можар присвистнул.

Б о д а к и. А тебя не спрашивают.

Ф о р и ш. Вам тоже перепадет, если вы до полудня будете нас прикрывать. К тому времени мы успеем погрузиться. Окружной комендант велел передать, что и солдатам выплатим двойное жалованье.

Р е д е ц к и. Действительно, вы хорошо все помните!

Б о д а к и. Не перебивайте, так нельзя! Господин прапорщик, ваша очередь.

Явление четырнадцатое

Входит  А л м е р и, как бы держа в руке два букетика.

А л м е р и. Что нового, Бодаки?

Б о д а к и (отдает честь). Честь имею доложить. Приказа еще нет.

А л м е р и. Как ты думаешь, штаб батальона находится еще по эту сторону границы?

Б о д а к и. Господин капитан говорит, что да, по эту. Фиалки изволили найти?

Алмери, Да, на солнечной лужайке на склоне Зеленой горы фиалки уже распустились, (Протягивает цветы Бодаки.)

Б о д а к и (нюхает цветы). Я тоже был на Зеленой горе, но их не заметил. Что ни говорите, а у новобрачного глаз зорче.

А л м е р и. Погоди-ка, я тогда что-то спросил. Ах, да! Почему ты не женишься?

Б о д а к и. Действительно, вы спросили, и я ответил: я и так не живу бобылем.

М о ж а р. Это верно. Господин капрал всю дорогу шествовал впереди роты, подцепляя, как на шомпол, каждый лакомый кусочек мяса. (Смеется.)

Б о д а к и. Ты неспроста тогда подлизывался, сукин сын.

М о ж а р. Разрешите разок понюхать, господин прапорщик.

А л м е р и. Нате. (Дает по букетику Можару и Бодаки.)

Ф о р и ш. Что ж мне передать в ответ?

Б о д а к и. У них два склада битком набиты провиантом и всяким барахлом.

А л м е р и. Провиантом? Женщины уже давно выпрашивают у нас сахар для детей. Им с рождества не выдавали мяса. Почему же вы не раздаете провиант людям?

Ф о р и ш. Эти запасы не предназначены для снабжения населения.

М о ж а р. Их собираются вывезти. Но если не сумеют, все останется здесь. Мы бы не прогадали.

Ф о р и ш. То, что не успеем вывезти, спалим.

Б о д а к и. Как ты разговариваешь с господином прапорщиком? Знаю я тебя, тыловая крыса! Не дай вам господь поднести спичку к складу!

Ф о р и ш. Я пришел сюда не пререкаться, а за помощью. Да или нет?

А л м е р и. Нет.

Ф о р и ш. В таком случае я должен поговорить с господином капитаном. Если вы не сделаете это добровольно, заставят в приказном порядке.

Б о д а к и. Ты смотри у меня!

А л м е р и (отстраняет его). Не будь вас, немцев, мы бы уже полгода назад закончили войну и нас бы не разгромили, а что еще более важно — мы сохранили бы уважение к самим себе. Тогда легче было бы начать новую жизнь.

Явление пятнадцатое

Справа, со стороны боевых позиций, входит  В о н ь о.

Ф о р и ш. К чему эти оскорбления? Я тоже несу военную службу.

А л м е р и. Но какую? Вы умеете не воевать, а только убивать. К сожалению, и на нас в этой войне возлагали задача, недостойные солдат. Но мы никогда не опускались до уровня вашей фашистской банды.

Ф о р и ш. Если б вы сумели отстоять страну, нам не пришлось бы убивать.

Б о д а к и. А ты бывал там, где на огонь отвечают огнем?

Ф о р и ш. Германия не потерпела бы выхода Венгрии из войны.

А л м е р и. А без вас, немцев, мы не потерпели бы очень многого. И проверили бы, действительно ли немцев не берет пуля.

Ф о р и ш. Это грозит расстрелом, господин прапорщик!

А л м е р и. Если найдется палач, который приведет приговор в исполнение.

Ф о р и ш. Немецкая лагерная охрана еще здесь!

А л м е р и. Не грозите, а то заработаете по морде!

Ф о р и ш. Только посмейте. Знаю… почему вы хотите заграбастать склады! У вас, господин прапорщик, тоже есть кого подкормить и приодеть! Ваша жена без разрешения болтается в прифронтовой зоне.

Б о д а к и. Вот видишь? На нилашиста ты осмелился поднять оружие.

Алмери бьет Фориша по лицу.

Фориш хватается за пистолет, но Можар направляет на него «автомат», а Бодаки хватает за руку, не дав вытащить пистолет. Ф о р и ш  убегает.

Воньо! Ты тоже был здесь.

В о н ь о. Простите, господин прапорщик, этого не следовало бы делать.

Б о д а к и. Лучше бы в него пулю пустить, тогда не стал бы болтать языком.

А л м е р и. Как видно, вы совсем иного мнения о нилашистах.

В о н ь о. В армии мнение в расчет не принимается. Только — приказ.

А л м е р и. Послушай, какая теперь армия?

В о н ь о. Пока нас не демобилизовали, мы тоже армия. Если этот нилашист натравит на нас немцев, что мы будем делать?

Б о д а к и. Лагерь охраняют всего два десятка немцев. Их можно взять даже голыми руками.

В о н ь о. Не болтай, Бодаки, ты еще ни одного немца голыми руками не взял.

Явление шестнадцатое

Г о л о с  Ш а й б а н а (за сценой). Командиры взводов и отделений, стройся!

Д ю к и ч (вбегает). Командиры взводов и отделений, стройся!

А л м е р и. Что случилось?

Со стороны кладбища входит  Ш а й б а н. Завидев его, командиры Алмери, Воньо, Бодаки и Дюкич становятся в строй.

Явление семнадцатое

Р е д е ц к и, обгоняя Шайбана, становится в строй последним. Шайбан окидывает взглядом всех выстроившихся перед столом. Подходит к Алмери.

А л м е р и. Господин капитан, рапортует командир первого взвода витязь Алмери. В наличии тридцать пять солдат. Взвод занимает оборону. Других донесений нет.

Шайбан подходит к Воньо.

В о н ь о. Господин капитан, рапортует командир второго взвода фельдфебель Воньо. В наличии двадцать семь солдат. Взвод занимает прежние оборонительные рубежи. Других донесений нет.

Шайбан подходит к Бодаки.

Б о д а к и. Господин капитан, рапортует командир тяжелого пулеметного отделения капрал Бодаки. В наличии восемь солдат. Других донесений нет.

Ш а й б а н. Сколько боеприпасов?

Б о д а к и. Сорок пять противотанковых гранат, сто восемнадцать снарядов для противотанкового ружья.

Шайбан подходит к Дюкичу.

Д ю к и ч. Господин капитан, рапортует командир отделения ручных пулеметов ефрейтор Дюкич. В наличии семь солдат. Боеприпасов — по четырнадцать обойм для двух пулеметов. Других донесений нет.

Шайбан подходит к Редецки.

Р е д е ц к и. Господин капитан, докладывает командир отделения связи ефрейтор Редецки…

Ш а й б а н. Нашлись те два солдата?

М о ж а р. Простите, господин учитель, тогда вы назвали их дезертирами.

Ш а й б а н. Тогда они действительно были ими. Рожаш и Шоваго?

Р е д е ц к и. Я не смог установить, куда они ушли.

В о н ь о. В сторону лагеря.

Ш а й б а н. Что им там понадобилось?

В о н ь о. Лагерная охрана им покажет что!

Ш а й б а н (выходит на середину). Я зачитаю приказ штаба батальона. (Читает.) «Капитану Шайбану, третья рота, Гестенеш. Приказываю выступить с полным вооружением, со всем наличным провиантом в течение часа. Всячески избегать стычки с противником. Сего числа не позже одиннадцати часов пересечь с ротой границу в районе Вертипуста — Ранк. По ту сторону границы вас будет ожидать лейтенант Мартон с приказом о дальнейшем следовании. На земле нашего союзника мы будем готовиться к контрнаступлению. Никто и ничто не должно поколебать ваш боевой дух. За наши идеалы, за нашу родину будем сражаться насмерть! Подпись: Командир батальона подполковник Тороцкаи. Кюстендорф, третьего апреля тысяча девятьсот сорок пятого года». (Поднимает голову.)

Все поражены.

Явление восемнадцатое

Со стороны кладбища появляется  Ф о р и ш, в руке у него лист бумаги, останавливается в нерешительности.

Ш а й б а н. Чего тебе?

Ф о р и ш. Радиограмма. Передали ефрейтору Редецки.

Ш а й б а н. Вручи.

Фориш передает листок Редецки.

Р е д е ц к и (пробегает глазами, смущенно). Ни подписи, ни даты.

Ш а й б а н. Читай!

Р е д е ц к и. «Поручик второй роты Листон отдал приказ перейти границу, а сам отошел от колонны в сторону и застрелился».

Ш а й б а н. А рота? Перешла границу?

Р е д е ц к и. Больше в радиограмме ничего не сказано.

Ш а й б а н. Принята по радио?

Р е д е ц к и. У нас уже ни с одной частью нет телефонной связи.

В о н ь о. Возможно, все это вранье.

Ш а й б а н. Листон к чему-то готовился. Он не хотел переходить. Но что это решает?

В о н ь о (Форишу). Мотай отсюда!

Ф о р и ш. Господин капрал, пора готовить обед. Но мясо ни для гуляша, ни для жаркого не годится, одни жилы. Разве что суп сварить?

Б о д а к и. Что ж, вари.

В о н ь о. Что вы тут дурака валяете? Через час нас и след простынет.

Ш а й б а н. Вы за меня не решайте.

В о н ь о. Прошу прощения, но приказ…

Ш а й б а н. Я зачитал вам приказ, который был направлен мне. Но какой приказ я отдам вам, об этом я еще не говорил. (Кивает Форишу.) Ступайте и ждите.

Ф о р и ш, отдав честь, уходит.

(Расхаживает с озабоченным видом.) Вот что я вам скажу. За время моей службы в армии я стремился корректно выполнять свои командирские обязанности. В этом вы могли убедиться сами. Я не требовал ненужных жертв, не рисковал вашими жизнями. Без причины никого не наказывал. Если нельзя было избежать наказания, я и тогда действовал гуманно. Полученные приказы я в любой обстановке старался выполнять дисциплинированно и разумно. Но то, что мы призваны защищать родину за кордоном, с этим я не могу согласиться. Ты, Отто, еще под Житомиром говорил, что родину надо защищать не на чужой земле. Верно, это не так просто. Верно, наши великие короли возглавляли походы в далекие страны, защищая нацию…

А л м е р и. Тогда они упреждали врага, собиравшегося напасть на Венгрию. Но в этой войне напали мы.

Ш а й б а н. Кто это — мы?

А л м е р и. Мы, венгры.

Ш а й б а н. Не считаешь ли ты, что развязать войну и подчиниться приказу — одно и то же?

А л м е р и. Кто подчиняется приказу, тот тоже берет на себя ответственность.

Ш а й б а н. В случае, если проиграет войну.

А л м е р и. Как ты это понимаешь?

Ш а й б а н. Победителей не судят. У них нет угрызений совести.

А л м е р и. Не верю, что ты так думаешь.

Ш а й б а н. Это не имеет значения. Значение имеют только мои решения. Для меня родина кончается в пяти километрах отсюда, за селом Ранк. Дальше я отходить не хочу, не могу и призывать к этому других не желаю. Приказа о переходе ротой границы я не отдам.

Б о д а к и (после паузы). Да благословит вас господь! Ура господину капитану!

М о ж а р. Ура!

Р е д е ц к и (прыгает от радости). Останемся дома! Не придется подыхать! (Серьезно.) Давайте споем гимн!

А л м е р и. Это хорошо, что мы не уйдем за границу. Но что мы будем делать дальше? Надо быстро решать.

Ш а й б а н. Отто, настал великий момент! Мы отказались выполнять приказ, это — история!

Поют. Доносится автоматная очередь.

Можар резко поворачивается, подносит руки к глазам и смотрит как бы в бинокль.

Что случилось?

М о ж а р. Кажется, стреляли в лагере.

Д ю к и ч. Кого-то казнили.

В о н ь о. Сейчас там нет заключенных. Они валят деревья в лесу.

А л м е р и (поднимается на стол, становится рядом с Можаром). Нет, они там, в лагере. Выносят мебель из комендатуры. Очевидно, немцы собираются эвакуироваться. Но никакого переполоха я не вижу.

Р е д е ц к и. Но кто же стрелял? И почему?

Б о д а к и. Может быть, русские подошли?

В о н ь о. Какое там! Они бы не такую пальбу устроили.

Х о л л о (встает и с пристальным вниманием следит за происходящим на сцене). Я в то время был на кухне, чистил картошку. Но выстрелы я тоже слышал.

П е т р а н е к. Как это могло случиться, господин Шайбан, что вы не проверили, кто стрелял и почему?

Ш а й б а н. На войне стреляют довольно часто.

Х о л л о. А если предположение Дюкича было правильным? Если в лагере расстреливали заключенных? Почему в таком случае…

П е т р а н е к. Я тоже не могу отделаться от этой мысли. Здесь стояла целая рота, а на выстрелы почему-то никто не прореагировал.

Ш а й б а н. Сколько раз расстреливали заключенных в вашем присутствии?

Х о л л о. Но тогда мы были безоружные! Беспомощные!

А л м е р и. Между прочим, стреляли не по заключенным. Этой очередью скосили Рожаша и Шоваго.

Х о л л о. Тогда ты этого не мог знать.

Явление девятнадцатое

Ф о р и ш (вбегает). Снова радиограмма! Перестрелка на границе! Сорок солдат из второй роты повернули назад!

Б о д а к и. Я охотно посмотрел бы, как им это удалось.

Ф о р и ш. Их ведет прапорщик Сомолани.

А л м е р и. Тот хилый учитель пения?

Ш а й б а н (протягивает руку). Давай радиограмму.

Ф о р и ш. Радисты ее не записали. Кроме того, велели передать, что с Медвежьей горы видели, как передовые части русских вошли в Габорхазу{184}.

В о н ь о. А что, если нас просто хотят столкнуть с ними? Может быть, у передатчика сидят радисты полевой жандармерии?

Д ю к и ч. Кого столкнуть? Кроме нас, здесь уже нет венгерских частей.

А л м е р и (соскакивает со стола). Да будет вам известно, Габорхаза находится точно в шести километрах отсюда.

Ш а й б а н. Вы не можете установить радиосвязь с другой какой-нибудь частью?

Б о д а к и. Господин капитан, я кое-что придумал.

Ш а й б а н. Потом.

А л м е р и. Не веришь, что мы остались одни?

Ш а й б а н. Верю я или не верю — дело не в этом. Нужно установить факты.

Р е д е ц к и. Еще вчера в районе радиусом в двадцать километров — в Летеце, Дорокие, Пиште, Габорхазе, Кешерюкуте — были наши. Сегодня с восьми утра никто не отвечает.

Ш а й б а н. Объявите роте — мы остаемся и переходить границу не станем.

М о ж а р. Почему вы не спрашиваете нас, хотим мы этого или нет?

Ш а й б а н. Ты стоишь на посту и делай свое дело. Ровно через десять минут всем быть здесь. Я отдам последний приказ по роте.

Воньо отходит в сторону и садится. Дюкич следует его примеру. Редецки тоже садится на стул.

Ф о р и ш. Разрешите спросить, господин капитан: готовить обед или нет?

Б о д а к и. Обед давно бы мог вариться! Уж не собираешься ли ты закончить войну голодным?

Ш а й б а н (Алмери). Надо бы вкратце изложить, какие причины побудили нас отказаться выполнять приказ. Я хочу, чтобы ты помог мне. (Идет к стулу, садится.)

Алмери садится рядом с ним.

Ф о р и ш, стараясь остаться незамеченным, уходит.

Б о д а к и (закуривает). Старику нотариусом бы, а не командиром быть. Когда надо действовать, он начинает заниматься писаниной.

М о ж а р. Господин учитель, могу я сказать напрямик то, что говорил тогда?

Ш а й б а н. Разумеется.

М о ж а р. Вы хотите свалить на нас ответственность. Хитрая бестия.

Б о д а к и (смотрит на стол). Помнишь, здесь был твой вещевой мешок?

М о ж а р. Помню.

Б о д а к и. Так разыграем и эту сцену.

М о ж а р. Господин капрал, вы не пойдете к своим людям?

Б о д а к и. Они давно знают чего хотят. А это чей?

М о ж а р. О чем вы?

Б о д а к и (поднимает, развязывает «вещмешок»). Об этом. Твой?

М о ж а р. Мой. Там пиджак и штаны.

Б о д а к и. А ну-ка, спустись.

М о ж а р. Имею честь доложить — нельзя.

Б о д а к и. Улизнуть собрался? Морду бы тебе набить, лицемер ты эдакий! Вопишь, что страна погибает, а самому, в сущности, ни до чего нет дела!

М о ж а р. Сами говорили, разбежимся кто куда! Каждый волен идти куда глаза глядят!

Б о д а к и. Но вместе! Или никак! Никто не выкрал свой вещевой мешок, только ты! Слезай оттуда!

М о ж а р. Я не имею права покинуть свой пост!

Б о д а к и. По моему приказу можешь!

М о ж а р (хватается за «автомат»). Ни по чьему приказу.

Б о д а к и. За оружие хватаешься? Против меня? Ладно, Можар, встретимся после смены часовых. (Направляется к выходу.)

Явление двадцатое

Ш а й б а н н е (встает со стула). Вы с ума сошли? Зачем вы направили на него оружие? Сейчас моя очередь. Но нет, этого никто не может от меня требовать.

Ш а й б а н. Ты мне все рассказала. Я знаю все.

Ш а й б а н н е. Но остальные?.. Разве ты не понимаешь?

Ш а й б а н. Ради меня. Очень тебя прошу.

Шайбанне достает из сумки бумагу, разрывает ее надвое и делает два «пакета». Выходит на середину сцены.

М о ж а р. Доброе утро, фрейлейн Анна.

Б о д а к и (направляется к кладбищу, оборачивается, и заметив Шайбанне, подходит). Я же тебе говорил, не поднимайся на гору. Это место не для тебя.

Ш а й б а н н е. Я закрыла почту. Не к чему держать ее открытой.

Б о д а к и. Это верно, что русские в Габорхазе?

Ш а й б а н н е. Я недавно звонила в тамошнее почтовое отделение. Мне ответили на непонятном языке.

Б о д а к и. Значит, круг постепенно замыкается.

Ш а й б а н н е (передает ему один из «пакетов»). Свежие коржики со шкварками. Балинтне передала, чтоб ты поел как следует.

Б о д а к и. А второй пакет кому?

Ш а й б а н н е. Командиру.

Б о д а к и (смотрит на Можара). Отойдем в сторонку, а то этот подлец навострил уши.

В о н ь о. Это верно! Ты любил подслушивать!

М о ж а р. Неправда!

Б о д а к и. Чего тебе надо от господина капитана?

Ш а й б а н н е. Не я пекла ему коржики.

Б о д а к и. Отвечай на мой вопрос.

Ш а й б а н н е. Спроси его самого, что он от меня хочет.

Б о д а к и. Как бы ты не пожалела, Анна, что была благосклонна и к одному и к другому!

Ш а й б а н н е. Он ко мне даже пальцем не прикоснулся.

Б о д а к и. Вот и прекрасно! Тебе все равно не выкинуть меня из головы. Кто бы ни признавался тебе в любви, ты всегда будешь слышать меня, всегда будешь помнить меня, и кто бы тебя ни ласкал, ты никогда не забудешь, как я горячо тебя любил.

Ш а й б а н н е. Почему ты хочешь быть только любовником?

Б о д а к и. Потому что нет более крепкой любви. Супруги могут жить вместе, даже испытывая друг к другу безразличие.

Ш а й б а н н е. Пусть так, только бы не быть одинокой! Я так давно одинока, и это так мучительно, что больше я не могу. Ты же знаешь, у меня на всем белом свете никого нет.

Б о д а к и. Но я не могу здесь осесть. Я же солдат, а солдатам, прошедшим тысячи километров по дорогам войны, вряд ли суждено скоро обрести свой дом.

Ш а й б а н н е. Между нами ничего бы не было, если б тебя не расквартировали в том доме, где я живу.

Б о д а к и. Если б ты при бомбежке не выбежала с криком во двор, а мне не пришлось бы тебя успокаивать и внести в дом на руках…

Ш а й б а н н е. Это была случайность.

Б о д а к и. Ничего себе случайность! Ты могла бы меня прогнать, когда я к тебе прилег. Но ты не прогнала. Ты успокоилась, перестала плакать. А потом… мы забыли с тобой обо всем на свете…

Ш а й б а н н е. Прекрасная случайность!

Б о д а к и. Дай я тебя поцелую.

Ш а й б а н н е (смотрит на часового). Только не теперь…

Б о д а к и. Можар, черт бы тебя побрал! Наблюдай за местностью! (Целует девушку.)

Ш а й б а н н е. От тебя пахнет чесноком.

Б о д а к и. Прежде тебя это не смущало.

Ш а й б а н н е. Мне никогда не нравилось.

Б о д а к и. А от господина капитана чем пахнет?

Ш а й б а н н е. Как тебе не совестно!

Б о д а к и. Неужто у него не хватило смелости поцеловать тебя?

Ш а й б а н н е. Он человек корректный. Джентльмен.

Б о д а к и. Верно. После войны он вернется не в батрацкую лачугу, как я, а в барские хоромы, со множеством комнат.

Ш а й б а н н е. Этим я не интересовалась.

Б о д а к и. Его денщик рассказывал. Он бывал у него дома.

Ш а й б а н н е (чуть не плача). Я и тебя ни о чем не спрашивала. Кто ты, есть ли у тебя что-нибудь? Я вышла бы за тебя даже тогда, если б у тебя, кроме солдатской шинели, ничего не было.

Б о д а к и. Ну все же лучше стать барыней, раз есть такая возможность. Держала бы прислугу, не пришлось бы стирать в холодной воде, да и от мужа хорошо бы пахло, он бы не чертыхался, а миловался да деликатничал.

Ш а й б а н н е (всхлипнув). Ты слишком много наговорил… (Идет.)

Б о д а к и. Анна!

Шайбанне останавливается, но не оборачивается.

Для меня птица только до тех пор птица, пока она летает. Как сядет в гнездо, она всего лишь — наседка.

Ш а й б а н н е. Я устала. Боюсь, если ты уйдешь, я не буду знать, что мне делать.

Б о д а к и. Зачем думать о том, что будет завтра? Кто останется последним, тот и закроет дверь.

Ш а й б а н н е (прислонившись к воротам). Эти несколько недель были похожи на бесконечный праздник, словно ты беспрестанно приглашал меня на танцы. Это был праздник в моей жизни. Я и хотела, чтобы он длился долго, и побаивалась его. Мне нравилась твоя необузданность и в то же время хотелось, чтобы ты угомонился. Я хотела бы, чтоб один день был похож на другой… смена впечатлений меня всегда утомляет, а ты горишь, как костер… Все горишь и горишь…

Явление двадцать первое

Ш а й б а н (встает и подходит к Анне). Целую руки!

Шайбанне не отвечает, стоит в замешательстве.

Почему не собралось пулеметное отделение?

Б о д а к и. Господин капитан, я уже сказал им…

Ш а й б а н. Меня сейчас интересует, что они говорят! Простите, Анна, если вы не закончили разговор, я могу подождать несколько минут.

Б о д а к и. Мы закончили. (Отдает честь и садится.)

Ш а й б а н н е. Вот свежие коржики со шкварками. Балинтне просила передать — отведайте на здоровье.

Шайбан берет сверток и глядит на Бодаки, разворачивающего точно такой же сверток.

Моя хозяйка не может отличить капитана от капрала.

Ш а й б а н. Ей это ни к чему.

Ш а й б а н н е. Она не хотела обидеть ни вас, ни его.

Ш а й б а н. Анна, я не хотел бы вас торопить, проявлять настойчивость. Но у нас нет времени. Скажите только одно — стоит мне ждать или нет?

Ш а й б а н н е. Боюсь, мы мало знаем друг друга.

Ш а й б а н. Я знаю о вас все.

Шайбанне смущенно отворачивается.

Эта деревня слишком мала — все тайное становится явным. Правда, я никого не расспрашивал, а то, что слышал, меня нисколько не волнует. Вы живете одна и ни перед кем не в ответе. А я, несмотря ни на что, люблю вас.

Ш а й б а н н е. Я закрыла почту. Русские уже в Габорхазе.

Ш а й б а н. Мы дождемся их здесь. Границу переходить не будем.

Ш а й б а н н е. Никто?

Ш а й б а н. Да к чему уходить? Мы выбрали жизнь, и я надеюсь, что буду радоваться этому вдвойне. Я выстрою свою роту перед сельской управой. Солдаты почистятся, приведут себя в порядок. Вынем затворы у оружия и сложим его. Я обращусь с краткой прощальной речью к своим солдатам. Главное, что я хочу им сказать, я уже написал. (Достает листок бумаги.)

Ш а й б а н н е. Не требуйте от меня немедленного ответа.

Ш а й б а н. Дорогая Анна, если русские выступят из Габорхазы, у нас останется не более двух часов.

Ш а й б а н н е. Я должна подумать. Подождите хотя бы до полудня.

Ш а й б а н. Но это же невозможно, поймите.

Ш а й б а н н е. Ну тогда… Я вернусь к одиннадцати.

Ш а й б а н. Но прошу вас, больше никаких отсрочек.

М о ж а р (вскидывает «автомат»). Стой! Кто идет?

Явление двадцать второе

Входит  Ф о р и ш с повязкой на голове.

Ф о р и ш. Добрый день! Не стреляйте!

Шайбанне садится.

Явление двадцать третье

Воньо с Дюкичем выходят на середину сцены.

В о н ь о. Это было не так, словацкий солдат пришел не со стороны кладбища.

Ф о р и ш. Верно. Он даже наткнулся тогда на стол.

Д ю к и ч. Не будем спорить. Продолжай.

Ф о р и ш (поднимает руки). Я заблудился.

Д ю к и ч. Один?

Ф о р и ш (не зная, с кем имеет дело). Я из четвертой дивизии словацкой армии. Меня зовут Франтишек Детваи. Я — ефрейтор. Я не знал… что еще застану здесь венгерскую часть. В лесу какой-то человек сказал мне, что все венгерские солдаты уже перешли границу.

В о н ь о. У тебя есть воинское удостоверение?

Ф о р и ш. Есть, только оно на словацком языке…

В о н ь о. Давай-ка сюда.

Фориш стоит неподвижно, с поднятыми руками.

Явление двадцать четвертое

Алмери выходит на середину сцены, за ним идет Редецки.

А л м е р и. Ну, так как же? Где твое удостоверение?

Ф о р и ш. Простите, я думал…

А л м е р и. Ты повстанец? (Подходит ближе.) Можешь говорить. Мы не собираемся переходить границу, отказались выполнить приказ.

Ф о р и ш (протягивает удостоверение). Не дадите ли закурить?

В о н ь о (заглядывает в удостоверение, которое держит Алмери). Ну конечно. На нем красная звезда.

Дюкич протягивает Форишу сигарету.

Ф о р и ш. А немцы здесь еще есть?

Д ю к и ч. Есть. Но сейчас задаем вопросы мы, а не ты.

Ф о р и ш. Нас разбили.

А л м е р и. Немцы?

Фориш пристально смотрит на прапорщика.

Не бойся.

Ф о р и ш. Мы перешли на сторону повстанцев. Всей ротой. Но прежде чем мы добрались до гор, немцы неожиданно напали на нас. В открытом поле — ни окопов, ни укрытий…

Явление двадцать пятое

Входит  Б о д а к и  с сигаретой в зубах, смотрит на пришедшего.

Д ю к и ч. Когда это произошло?

Ф о р и ш. Четыре дня назад. Тридцатого марта.

Д ю к и ч. В восстании принимают участие значительные силы?

Ф о р и ш. У Дуная нас было не так уж много. Зато в горах сражаются целые бригады. Говорят, численность некоторых из них достигает четырех тысяч человек. Там кроме наших и русские, и украинцы, и поляки, и мадьяры.

В о н ь о. Слушай-ка, ты, не привирай. И венгерские партизаны воюют?

Ф о р и ш. К нашей роте тоже присоединились восемнадцать венгров. Два отделения.

А л м е р и. Рядовые?

Ф о р и ш. Да. Их командиром был один капрал.

Б о д а к и. Был?

Ф о р и ш. Да, они погибли.

А л м е р и. Все?

Ф о р и ш (кивает). Мы оборонялись, пока могли. Но потом немцы бросили против нас танки. На поле осталось кровавое месиво… Я уцелел чудом. И еще один мой товарищ, его ранили в горло. Я дотащил его на спине до самого Дуная, но он уже был мертв.

А л м е р и. Жаль мне тебя, парень. Но ты заслуживаешь и уважения.

Ф о р и ш. Да, пришлось натерпеться страху, до сих пор не могу успокоиться.

А л м е р и. Но вы по крайней мере попытались дать бой.

В о н ь о. Не много ума нужно, чтобы попасть в мясорубку!

А л м е р и. Ум, фельдфебель, без чести ничего не стоит.

Б о д а к и. Господин прапорщик прав. А что нужно нам в нашем положении? Идиотская беспомощность!

Р е д е ц к и. Береженого бог бережет.

Б о д а к и. Что делает бог?

Р е д е ц к и. Береженого и бог бережет, сказано в Библии.

Б о д а к и. Не читал, я уже с восьми лет пас коров. Знаю только одно: кто хочет погибнуть, пусть доверит свою судьбу беспомощным идиотам.

В о н ь о. Ну, ну, разговорчики!

Б о д а к и. Помалкивайте вы, пособник палача! Думаете, я не знаю, почему вы боитесь русских? Под Бердичевом за поденную плату вы расстреливали пленных партизан. За десяток убитых — бутылка рома!

В о н ь о. Мне приказывали.

Б о д а к и. Мне тоже. Но я предпочел пытки и отказался убивать партизан!

В о н ь о (Дюкичу). Позвольте, неужто и об этом надо говорить?

Д ю к и ч. А почему бы и нет? Дело прошлое, с тех пор мы все думаем по-иному.

П е т р а н е к. Все ли?

В о н ь о (Бодаки, хватаясь за кобуру). Убирайся, не то пристрелю!

Б о д а к и. Меня? Смотри, гнусный шакал, как бы я тебе зубы не вышиб! Ты мародерствовал! Для тебя война была прибыльной — стоило нам где-нибудь остановиться, ты тут же отсылал домой награбленное.

В о н ь о. Ты тоже крал!

Б о д а к и. Брал, когда жрать было нечего ни мне, ни моим солдатам. Но барахла не брал и не отсылал!

Ш а й б а н. И вам не совестно? В присутствии постороннего? Я не потерплю грызни в роте!

Б о д а к и (протягивает Форишу флягу). Пей, братец, это приведет тебя в чувство!

Р е д е ц к и. Может, нам обсудить, как быть дальше? Мои люди…

Б о д а к и. Что ты хочешь от своих связистов? Они только и умеют что сматывать провода. Поговорим о другом. Вот господин прапорщик верно сказал: эти по крайней мере дали бой немецким фашистам. Нам тоже следовало бы попытаться! Ведь мы давно знаем, что с русскими нам воевать не из-за чего.

Ф о р и ш. Надо было объединиться с русскими и сообща пойти против немцев. Русские — люди хорошие, добросердечные.

Б о д а к и. Тебе легко, ты можешь с ними объясниться.

Р е д е ц к и. Теперь поздно об этом говорить. У нас не было вождя, которому народ верил бы и пошел за ним.

М о ж а р. А немец тогда сожрал бы нас со всеми потрохами.

Б о д а к и. Подавился бы! И даже если бы мы погибли, то не зря. А так пропадаем ни за что ни про что. Какой в этом смысл?

Д ю к и ч. Нельзя произвести на свет ребенка и остаться девственницей. Господствующие классы должны были решить, кому они служат — немцам или нации?

Ш а й б а н. Что с тобой, Дюкич? Ты попал к нам с наилучшей характеристикой.

В о н ь о. Кроме того, что он несколько раз струхнул, жалоб особых на него нет.

А л м е р и. Мы все читали листовки, сброшенные русскими самолетами.

Ш а й б а н. Испанские миссионеры хотели было уговорить южноамериканских индейцев не работать по воскресеньям. После долгих уговоров они убедились, что те не работают и в будни.

Б о д а к и. Вот бы нам обрести родину в тех краях. Наш праотец Арпад{185} мог бы доскакать туда.

М о ж а р. Но там, увы, нет ни сала, ни колбасы! И ядовитые змеи кишмя кишат под кроватью!

Ш а й б а н. Может, вы помолчите, пока я кончу? Русские призывали нас бороться за свободу и национальную независимость. Но ведь вся наша история — непрестанная борьба за независимость родины! И чего мы добились в этой борьбе? Терпели поражение, страна была покрыта виселицами, воцарился террор, патриоты вынуждены были эмигрировать.

Д ю к и ч. Но теперь мы могли бы победить.

Ш а й б а н. Не уверен. Национальное сознание складывается не в один момент. Оно определяется накопленным опытом, всем историческим прошлым. Мы обескровлены, устали, не понимаем происходящего, никому не верим.

Р е д е ц к и. Венгерский солдат в этой войне не хотел воевать. Ни на стороне немцев, ни против них.

Б о д а к и. И все-таки весь мир будет считать по-другому. Ведь мы до сих пор не отвернулись от немцев!

Ш а й б а н. У малой страны нет выбора. В крайнем случае она может решить, от кого ей зависеть. Более сильная держава прикажет ей, или, пользуясь выражением поэлегантнее, станет помогать, да и то не всегда.

М о ж а р. Господин капитан, со стороны села идет какой-то немец.

Ф о р и ш (пятясь). Он близко?

М о ж а р. Нет, еще далеко.

Д ю к и ч. В мире существует и такая великая держава, которая уважает независимость малых народов.

А л м е р и. Это выяснится после войны.

Р е д е ц к и. После войны? Тогда наступит такое похмелье, такое горькое отрезвление, какого еще не бывало. Нашему незадачливому поколению еще с пеленок вбивали в голову — справедливо, мол, то, что в интересах венгров; территориально урезанная Венгрия — искалеченная, нежизнеспособная страна, что мы, венгры, самая культурная, доблестная нация в Дунайском бассейне, что только мы способны создать здесь прочное государство, надежный щит западной культуры, что венгры — самые стойкие солдаты… а сербы, румыны, словаки, прикарпатские украинцы нам, мол, не чета… Что ж, придется теперь оплевывать, но только самих себя!

Ф о р и ш. От венгра я ничего подобного до сих пор не слыхал.

А л м е р и. И больше не услышите. Ты говорил эффектно, Редецки, но в твоей речи, пожалуй, было излишне много самобичевания. Видно, ты частенько прислуживал в церкви.

Ф о р и ш. Как там немец?

Б о д а к и. Не робей, еще добрых четверть часа.

Х о л л о. Пардон, это тот самый немец, что приходил за нами?

Д ю к и ч. Да, тот самый.

Х о л л о. Спасибо, продолжайте.

Б о д а к и. Как ты перебрался через Дунай?

Ф о р и ш. Мне повезло. Нашел челн под Дунайской Стредой.

М о ж а р. Это еще что?

Р е д е ц к и. Дунасердахей{186}. Неужто ты и этого не знаешь?

Ф о р и ш. Не Дунасердахей, а Дунайска Стреда.

Б о д а к и. Брось ерундить, братец, это одно и то же.

Ф о р и ш. Словацкий город должен называться по-словацки.

В о н ь о. Черта с два! Это исконный венгерский город, я не раз бывал там.

Р е д е ц к и. Тысячу лет его называют Дунасердахеем.

Ф о р и ш. Я понимаю, почему вы так настойчиво твердите одно и то же! Но все это попусту! Даром порох тратите! Выкиньте это из головы!

Д ю к и ч. Мне кажется, здесь ты допускаешь явную передержку. Словак высказывался не столь резко.

Ф о р и ш. Да? Он выражался еще более дерзко!

А л м е р и. Допустим, но в нынешней обстановке это, пожалуй, звучит резковато.

Б о д а к и. Верно. Но мы сейчас воспроизводим не нынешнюю обстановку, а апрель сорок пятого года.

Ф о р и ш. Бодаки даже отобрал у него тогда флягу с палинкой.

Б о д а к и. Верно! (Выхватывает из рук Фориша флягу.) Дай-ка сюда!

В о н ь о. Теперь моя очередь. («Словаку».) Когда мы вошли в Лучинец{187}, вы вопили, дескать, мы, венгры, сидим у вас на шее! Это, мол, несправедливо! Но вы-то без зазрения совести сидели на шее у венгров? Это справедливо?

Б о д а к и (толкнув «словака»). Ступай к черту!

Ш а й б а н. Постой! Он попросил у нас убежища.

Б о д а к и. А чего он тогда вносит раздор?

А л м е р и. А ты?

Б о д а к и (расстегнув куртку и рубашку). Однажды ночью, когда наши войска вступили в Северный Край{188}, меня пырнули ножом. За что? Я даже ни разу не выстрелил. Они так враждебно настроены, так обозлены на нас, что даже венгерской речи не выносят!

В о н ь о. Написали на стенах домов, где нас разместили на постой: «Венгерские собаки, лайте у себя дома!»

Р е д е ц к и. Проклинают нас, будто мы повинны во всех их бедах.

В о н ь о. В девятнадцатом году вы напали на нас как разбойники{189}. Вздумали разжиться за счет нас, отхватить еще кусок нашей территории!

Ф о р и ш. А кто был зачинщиком? Не вы ли?

Р е д е ц к и. Уж не собираешься ли ты рассказывать басни о Сватоплуке{190}?

Ф о р и ш. Достаточно вспомнить жизнь моего отца да и мою собственную. Вы запрещали нам пользоваться нашим родным языком! Закрыли наши школы! Я, между прочим, тоже отбывал венгерскую солдатчину. Приходилось перед всей ротой драть горло и петь издевательскую песню: «Я — придурковатый словак».

А л м е р и (становится между ними). Вы могли бы составить образцовую живую картинку под названием «Братство народов».

Р е д е ц к и. И все-таки мы принесли им свет!

А л м е р и. Не слишком-то это много. Мы притесняли их, вот в чем правда. Но и вы не больно-то старались понять нас. Наиболее лаконично сформулировал мнение о венграх один из ваших известных историков: за многие тысячелетия приход венгров в Европу явился величайшим бедствием, обрушившимся на славян.

Ф о р и ш. Кто это сказал?

А л м е р и. Палацкий{191}.

Ф о р и ш. Он не словак, а чех!

А л м е р и. Не все ли равно?

Ф о р и ш. Нет, конечно!

М о ж а р. Немец вышел из виноградника.

Ф о р и ш. Он не должен меня видеть. Если увидит, мне капут. (Уходит.)

Д ю к и ч. Немцы всю войну посмеивались, дескать, скорее щетина вырастет на рыбьей чешуе, чем примирятся между собой натравленные друг на друга обитатели цыганского табора Восточной Европы.

Ш а й б а н. Ты видишь что-нибудь в пограничной зоне?

М о ж а р. Все дороги безлюдны.

Ш а й б а н (проходит перед выстроившимися людьми, останавливается перед Редецки). Вызови сюда связистов. Пусть принесут рацию. Я сам хочу объявить Кюстендорфу, что мы остаемся и не будем переходить границу.

П е т р а н е к. Зачем ставить его в известность?

Ш а й б а н. Потому что мы были солдатами.

Р е д е ц к и. Господин капитан, связисты недомогают.

Ш а й б а н. С каких это пор?

Р е д е ц к и. Купили у какой-то тетки сметану. Она оказалась кислой. А теперь сидят все в дубраве на корточках, никак не могут оправиться.

Ш а й б а н. Что мне с вами делать… Что говорят люди?

А л м е р и. Искренне рады.

В о н ь о. Очень рады.

Б о д а к и. Радуются.

Д ю к и ч. Не нарадуются.

Р е д е ц к и. Душевно рады.

Ш а й б а н. Я решил так — будем сдаваться.

Б о д а к и. Ну нет!

Явление двадцать шестое

Входит  Ф о р и ш  вне какого-либо образа и садится на свободный стул.

Ш а й б а н. У нас имелось две возможности: либо перейти границу — это мы отвергли, — либо сдаться. Третьего не дано.

Б о д а к и. Что ж, мне в плену прозябать? После трех лет, проведенных на фронте?

Р е д е ц к и. Это все же лучше, чем гнить в яме.

Ш а й б а н. Нас возьмут в плен не в бою. Мы сообщим им о своей готовности капитулировать и сложим оружие.

Х о л л о (встает, подходит ближе). Простите, господин учитель…

Ш а й б а н. Что тебе нужно?

Х о л л о. Я тут подумал. Как же так, вы тут рассуждали о готовности сдаться, капитулировать, а бойцы на передовой ничего об этом не знали?

Ш а й б а н н е. Разве им никто ничего не сказал? (Подходит к мужу.) Своим вопросом я могу тебе сейчас навредить?

Ш а й б а н. Не помню. Не берусь утверждать, что мы поставили солдат в известность.

А л м е р и. Что ж, давайте разбираться дальше, авось там прояснится!

П е т р а н е к. Но ведь это самое важное! Знай солдаты обстановку, они не стали бы стрелять в русских!

А л м е р и. Неужели тебе не понятно, что мы как раз и хотим доискаться до истины? (Шайбану.) На чем ты остановился?

Шайбанне садится. Ф о р и ш, пожав плечами, проходит мимо нее и выходит.

Ш а й б а н. Я сказал: сложим оружие и сообщим об этом русским. В этом случае, как пишется в их листовках, можно рассчитывать на свободное возвращение домой.

Б о д а к и. Вырвавшиеся из окружения пулеметчики рассказывали: в Андорбанье забрали в плен даже гражданских, которые никогда в жизни не были солдатами и ни за какие коврижки не сумели бы шагать в ногу.

Д ю к и ч. Такое могло случиться только по недоразумению.

Б о д а к и. Господин капитан, я уже давненько собираю гражданскую одежду. Мигом переоденемся и тут же рассеемся кто куда.

В о н ь о. Это будет как нельзя лучше. Не хочу попадаться им в руки.

Д ю к и ч. Какой прок в гражданской одежде? Кроме солдатской книжки, у нас нет никаких документов. Не думай, русские — народ смекалистый, их не проведешь!

Б о д а к и. Сам-то ты больно умный, как я погляжу.

Д ю к и ч. Мало отшатнуться от тех, кто толкнул нас на пагубный путь, надо еще перейти на противную сторону с полным доверием.

В о н ь о. А заодно и побрататься с ними? Ты, видно, за время войны совсем одурел. Не обижайся, товарищ начальник.

Ш а й б а н. Выводы в сложившейся обстановке напрашиваются сами собой: прекратить бои, признать поражение и, если это неизбежно, сдаться в плен. Но это вовсе не значит безоговорочно капитулировать, тем паче духовно покориться силе, планы которой касательно судеб моей родины мне неизвестны или они таковы, что я с ними не могу согласиться.

Р е д е ц к и. Что ж, нам отказаться от исторической миссии — стать связующим звеном между Востоком и Западом? Сдать свои державные позиции? Сдавать-то нечего! Разве что оборонительные рубежи.

Д ю к и ч. Последний клочок венгерской территории в пяти километрах от границы?

Ш а й б а н. Речь идет о принципах, а не о километрах. В конце концов, мы здесь представляем Европу.

А л м е р и. Боюсь, что Европа не претендует на подобную услугу с нашей стороны.

Ш а й б а н. Откуда это тебе известно?

А л м е р и. Европа и на сей раз солидаризировалась не с нами, а с русскими.

Ш а й б а н. Больше тебе нечего сказать?

А л м е р и. Нет, скажу. К сожалению, Дюкич прав. Наш единственный шанс — опереться на русских.

Ш а й б а н (озадаченно). Потому что они побеждают?

А л м е р и. Да.

Б о д а к и. Вот тебе и на!

В о н ь о. Я бы никогда не подумал, господин прапорщик… Все, что угодно, только не это… Что вы… витязь Алмери, так легко примирились с ними!

А л м е р и. Шансы не выбирают. Их принимают только как данные. Мы вольны ухватиться за них или упустить представившуюся возможность.

Б о д а к и. Было бы нас, венгров, раз в десять больше! Мы бы не пошли на сделку даже с самим господом богом!

Х о л л о. Но нас, увы, маловато!

А л м е р и. В сорок восьмом году, накануне вмешательства царской России{192}, по поводу нас, с одобрения царя, был состряпан меморандум. В нем есть одна фраза, от которой кровь бросается в голову. «Мадьяры, у которых революционный порыв своеобразно смыкается с варварством азиатских орд и о которых с такой же справедливостью, как и о турках, можно утверждать, что для них Европа — лишь становище, живут в окружении славянских народов, которые им в равной степени ненавистны».

Ш а й б а н. К чему ты заговорил об этом?

А л м е р и. Вовсе я не примирился с ними. Но в вопросе — как нам быть, симпатии или антипатии не должны играть решающей роли. Надо сообразовываться только с нашими интересами и с голосом разума.

Б о д а к и. Опять подсаживаться не на ту телегу? Они еще более нищие, чем мы.

Р е д е ц к и. Мы видели у них такую нужду, господин прапорщик…

А л м е р и. И такую непреклонную решимость и тесную сплоченность, которая делает великую нацию способной на любой подвиг.

Д ю к и ч. Первые христиане тоже начинали не с базилик, а с подземных катакомб.

М о ж а р. Этот все время произносит проповеди, как только язык у него не отсохнет.

В о н ь о. Мой взвод волен поступить как хочет. И я тоже!

Б о д а к и. Не обессудьте, господин прапорщик, но кому сейчас интересно, как было в сорок восьмом году? Речь идет не о Лайоше Кошуте{193}, а о спасении собственной шкуры.

А л м е р и. Значит, ты миришься с тем, что в этой проклятой войне мы ни разу не дали отпора тем, кого считаем своим злейшим врагом?

Б о д а к и. Да, неплохо бы по ним ударить… Но как?

А л м е р и. И сейчас нужно дать ответ на вопрос, на который следовало бы ответить еще полгода назад: способны ли мы взяться за оружие, чтобы постоять за самих себя? Тогда еще, разумеется, вопрос стоял перед всей страной, перед венгерской армией. Сегодня уже только мы можем ответить на него.

Д ю к и ч. Настала последняя минута, когда мы еще в состоянии что-то предпринять во имя нового, более справедливого, чем прежний, общественного строя!

А л м е р и. Строя? Полно! Не успеет он утвердиться, как тут же начнет действовать принуждением, и ты уже не будешь волен поступать как хотелось бы. Я согласен воевать только за венгров, за свою честь.

Ш а й б а н. Я думал, пафос тебе чужд.

А л м е р и. Могу выразиться и более прозаично: я хочу запастись проездным билетом, чтобы русские не сняли меня с поезда и не пришлось бы пробираться домой «зайцем».

Ш а й б а н. Что ты имеешь в виду?

А л м е р и. В лагере Вертипуста два десятка немцев держат в неволе девятьсот наших соотечественников.

Б о д а к и. По-моему, лучше бы ударить по нилашистам.

А л м е р и. Люди важнее, чем склады.

Б о д а к и. Понимаю, господин прапорщик! Но ведь нилашисты, как бы они ни были увешаны оружием, всего-навсего профаны-любители. Зато немцы, мак вы изволите знать, мастаки воевать! Я бы не прочь задать им перцу, но вдруг они мне зададут?

Ш а й б а н. Произвести подобную вылазку можно разве что только с отрядом добровольцев.

А л м е р и. Я сейчас же спрошу солдат своего взвода, готовы ли они вызваться на это.

Д ю к и ч. За готовность отделения автоматчиков ручаюсь!

М о ж а р. Господин капитан!

Явление двадцать седьмое

Входит  Ф о р и ш, на шее его висит «автомат», сделанный из палки, на голове серая фуражка с козырьком.

Ф о р и ш (на нацистский манер выбрасывает руку вперед). Хайль Гитлер!

Д ю к и ч. Где ты раздобыл эту фуражку?

Ф о р и ш. У кельнера. Он опрыскивает в ней сад.

А л м е р и. Не сбивайте его с толку. (Смотрит на часы.) Время и без того бежит.

Ф о р и ш (делает по-солдатски два шага вперед). По приказу господина обер-лейтенанта Зейлера я должен сообщить господину капитану об инциденте, происшедшем вблизи лагеря. Два венгерских солдата открыли огонь по лагерной охране. Один из них был Имре Рожаш, другой — Ференц Шоваго.

Р е д е ц к и. Вот почему они пошли туда! Пока мы здесь торговались да разглагольствовали… они действовали.

В о н ь о. Тихо!

А л м е р и. Они погибли?

Ф о р и ш. Да.

Р е д е ц к и. Кто за это в ответе?

Б о д а к и. Долг платежом красен! Или у вас не так принято?

Ф о р и ш. У господина капитана нет вопросов?

Ш а й б а н. Сведения о том, что эти двое венгерских солдат вели огонь по лагерному караулу, достоверны?

Ф о р и ш. При них помимо прочего были обнаружены ножницы для резки колючей проволоки. Нет ни тени сомнения в том, какую цель они преследовали.

Ш а й б а н. Где они?

Ф о р и ш. По ту сторону ручья.

Ш а й б а н. Вы даже не похоронили их?

Ф о р и ш. Сейчас недосуг этим заниматься.

А л м е р и. Можете уйти!

Ф о р и ш. Виноват, но…

Ш а й б а н. Вам что, непонятно? Убирайтесь отсюда к черту!

Ф о р и ш. Виноват, но у меня есть еще один приказ. Я должен отвести в лагерь двух прикомандированных к вам рабочих, отбывающих трудовую повинность. Сегодня в полдень весь лагерь в полном составе будет отправлен в Австрию.

Р е д е ц к и. Оставьте наш кухонный персонал в покое. Один из них еле ноги волочит, у другого — язва желудка, в любой момент может изойти кровью.

Ф о р и ш. Мне жаль их, но я не могу не выполнить приказа.

А л м е р и. Обер-лейтенант Зейлер может приказывать только вам. Нам он не указ. По возвращении напомните ему об этом.

Ф о р и ш. В таком случае сюда двинется вся охрана.

А л м е р и. Валяйте! Рота окажет вам достойную встречу.

Ф о р и ш. Неужто вам так важны какие-то двое рабочих?

Ш а й б а н. А почему они важны вам?

Ф о р и ш. Да вовсе не они. Важен принцип: что порешили — на том и будем стоять. Ни ни йоту не уступим. Нынешняя армия Германской империи спаяна своей непреклонностью.

А л м е р и. Мы тоже придерживаемся своих принципов.

Ф о р и ш. Каких?

А л м е р и. Не считаю нужным излагать их. Перевес сил на нашей стороне. Катитесь отсюда!

Ф о р и ш. Для прикрытия передислокации нам придали четыре мощных танка. За несколько минут они разнесут в пух и в прах ваши позиции.

Ш а й б а н. Это чистейший блеф. Можар, ты видишь там внизу танки?

М о ж а р. Нет.

Б о д а к и (бросается на Фориша). Проваливай, не то получишь!

Ф о р и ш. Ищите танки не возле лагеря, а в селении, западнее церкви.

М о ж а р. Вижу, они там… Один, два, три, четыре.

В о н ь о. Как быть теперь?

Ш а й б а н. Дюкич… Сходи на кухню за рабочими.

Д ю к и ч (торопливо идет, но тут же останавливается, вытянувшись перед командиром). Господин капитан, имею честь доложить, я отказываюсь идти за ними!

Ш а й б а н. Редецки!

Б о д а к и. Я схожу!

А л м е р и. Ты?

Б о д а к и  выбегает.

В о н ь о (подходит к Дюкичу). Сдать портупею, оружие!

Явление двадцать восьмое

Возвращается  Б о д а к и, с ним  Х о л л о  и  П е т р а н е к.

Б о д а к и. Вот они. (Подводит Холло и Петранека. У одного из них — желтая, у другого — белая повязка на рукаве.)

П е т р а н е к. Господин капитан, если вы нас выдадите…

Х о л л о. Не упрашивай. Придет и их черед! Настанет час расплаты!

Б о д а к и (Форишу). Уводи их к черту.

Ф о р и ш. Спасибо, камерад. Напрасно препирались. Хайль Гитлер! (Дав знак заключенным тронуться в путь, идет вслед за ними.)

Б о д а к и. Камерад!

Фориш оборачивается.

Бодаки наставляет на Фориша указательный палец, как пистолет: раздается выстрел.

Фориш хватается за «автомат», но уже поздно. Медленно валится с ног на краю сцены.

Не хотел стрелять ему в спину…

В о н ь о. Ты что, с ума спятил?

Б о д а к и. Надо же было что-то предпринять. Не сделай я ничего, я непременно бы рехнулся. (Холло и Петранеку.) Сбросьте его в ров! А оружие принесите сюда!

Ш а й б а н. Ты всю роту подверг опасности.

Р е д е ц к и. Что ж, им обоим лучше было подыхать?

Х о л л о. Господи! Неужели нас ни в грош не ставили?

Ш а й б а н н е. Да перестань же. Нервы больше не выдерживают. Давайте прекратим всю эту затею!

Ш а й б а н. Одну минуту!

З а н а в е с.

Часть вторая

Явление первое

Ш а й б а н, Ш а й б а н н е, А л м е р и, Б о д а к и, Д ю к и ч, П е т р а н е к, Р е д е ц к и  и  Ф о р и ш. Х о л л о  сидит на земле. М о ж а р  где-то достал кирпич, сидит на нем возле кладбищенских ворот и курит.

Ш а й б а н н е. Прекратим всю эту затею!

Ш а й б а н. Одну минуту!

Ф о р и ш. Здесь была карта. (Развертывает на столе салфетку.)

А л м е р и. Все зависит от того, удастся ли нам вывести из строя танки. Тридцативосьмимиллиметровый бронебойный снаряд отскакивает от них, словно косточка черешни.

Б о д а к и. Я припрятал десяток фауст-патронов. Спустимся в село и под прикрытием домов собьем с танков орудийные башни, как крышку с кастрюли. Кто пойдет со мной, ребята?

Д ю к и ч. Я.

Р е д е ц к и. Я.

А л м е р и. Так и быть, лагерную охрану мы возьмем на себя. Надеюсь, второй взвод тоже будет там.

Д ю к и ч. Пулеметы обоих дзотов наведены на шоссе. Если мы спустим с горы противотанковую пушку…

Б о д а к и. Постой! Еще ничего не сделал, а уже командует, как генерал. Что ты намерен делать с пушкой?

Д ю к и ч. Подавить пулеметные точки.

Б о д а к и. С середины центральной улицы, а? А немцы тем временем будут ковырять в зубах? Тебе следовало бы знать, что для тонкой работы больше подходит крупнокалиберный пулемет.

А л м е р и. Станки оставьте здесь. Пулеметы надо будет снести через виноградники на плечах.

Б о д а к и. Положитесь на мое отделение. В нем найдется несколько дюжих парней. А у двух моих наводчиков руки точные, как у аптекаря.

А л м е р и. Вы уверены, что у западного выхода нет пулеметной точки?

П е т р а н е к. Ворота давно заколочены наглухо, мы даже не ходили через них.

А л м е р и. Предупреждаю, малейшая оплошность может оказаться роковой. Если в ходе атаки нас обстреляют со скрытой позиции, мой взвод будет вмиг скошен.

Ш а й б а н. Можар, почему ты сидишь на посту?

М о ж а р. Ноги устали.

Д ю к и ч. Уже недолго осталось. И если все держатся стойко — держись и ты.

Можар с трудом приподнимается, неохотно забирается на стол.

Б о д а к и. Ребята, давайте перед выступлением раскинем умом. Я хочу знать все до мельчайших подробностей, даже то, где в этом проклятом лагере ползают вши — где самцы и где самки.

П е т р а н е к. Повторяю, у западных ворот безопасно.

А л м е р и. В таком случае, полагаю, все ясно. Бодаки, ты отвечаешь за танки. Два крупнокалиберных пулемета возьмут на прицел дзоты, а ручные пулеметы — сторожевые вышки. Я со своим взводом буду атаковать со стороны центральной улицы и продвигаться под прикрытием домов, пока не выйдем из села. Второй взвод ворвется в лагерь со стороны виноградника и помешает разъяренным нацистам расправиться с заключенными.

Ш а й б а н. Неплохо придумано. Передислокация лагеря начнется в полдень. Надо напасть на них сразу же после отдачи приказа о формировании транспорта: именно в те несколько минут, пока заключенные еще находятся в бараках, а большая часть охраны уже покинула свои посты.

Б о д а к и. Стало быть, в нашем распоряжении еще добрых три четверти часа.

А л м е р и. Я, пожалуй, успею сбегать в село, наведаться к жене.

Ш а й б а н. Она в надежном месте. А здесь не миновать беды, если танки попытаются взобраться сюда.

М о ж а р. Очевидно, эсэсовцы еще не хватились, что в отаре недостает одного барана.

Д ю к и ч. Получится блестящая операция! О ней еще будут говорить!

Б о д а к и. Этот фантазер снова витает в облаках. А если после неудачной атаки придется удирать и лагерная охрана продырявит твою задницу?

Явление второе

Р е д е ц к и (приносит Холло воду и бумажный пакетик). Питьевая сода, ничего другого не смог достать.

Х о л л о (высыпает в рот соду, запивает водой). К сожалению, через полчаса все начнется сначала. Мне бы молока попить. Много молока.

Р е д е ц к и. Авось, когда спустимся вниз в село, — там попьешь.

А л м е р и. Где фельдфебель?

Б о д а к и. Ушел к своему взводу.

Ш а й б а н (медленно подходит к столу). Где-то должна быть третья сторожевая вышка.

П е т р а н е к. Где?

Ш а й б а н. Вам лучше знать.

Х о л л о. Есть только две, господин капитан: одна на севере, другая на востоке.

Р е д е ц к и  выходит.

Ш а й б а н. Те двое — Шоваго и Рожаш — лежат по ту сторону ручья. Попасть в них было невозможно ни с первой, ни со второй вышки. Ручей протекает в лощинке за лагерем в юго-западном направлении.

Холло осторожно встает.

А л м е р и. Возможно, по ним стреляли не с вышки.

Ш а й б а н. С земли тем паче невозможно было их сразить. Высота берега метра полтора, а то и больше. Открыв огонь из-за насыпи, Рожаш и Шоваго находились в надежном укрытии, как в окопе.

П е т р а н е к. Нас никогда не подпускали близко к проволочному заграждению. Там проходят электропровод и толстый телефонный кабель.

А л м е р и. Непонятно. Можар, бинокль! (Протянув руку за «биноклем» приставляет его к глазам.)

Ш а й б а н. Послушай-ка, попытайся точно вспомнить! Сторожевая вышка не булавочная головка! Пройди мысленно вдоль южного заграждения.

П е т р а н е к. Там одни деревья, больше ничего.

Х о л л о. Да, деревья!

А л м е р и. Так где же та проклятая вышка?

Х о л л о. Среди тополей, она замаскирована и походит на птичье гнездо. Наверно, это и есть третья.

А л м е р и. Но где?

Х о л л о. Поищите где-то посередке заграждения: два или три дерева стоят кучно, их кроны, соприкасаясь, образуют как бы куст, там они соорудили вышку.

А л м е р и. Вот откуда нас перебили бы всех до единого!

Б о д а к и. Я же говорил, пораскинь умом!

А л м е р и (Шайбану). Было бы лучше, если б ты сам лично повел нас.

Ш а й б а н. Нет, Отто, самое большее — я могу посоветовать.

А л м е р и. Означает ли это, что ты не согласен с задуманной вылазкой?

Ш а й б а н. В принципе — согласен. Одобряю и цель, потому что считаю ее гуманной, хотя о заключенных не располагаю подробными данными.

Х о л л о. Заключенные — люди, господин капитан, разве этого недостаточно?

Ш а й б а н. Те, кто их караулит, — тоже люди.

П е т р а н е к. Уж не хотите ли вы поставить на одну доску убийцу и его жертву?

Ш а й б а н. Нет. Но творить суд и расправу — не мое дело. Зато я вправе спросить: на каком основании мы подвергаем риску жизни уцелевших бойцов роты?

А л м е р и. А если нацисты захотят угнать нас за границу?

Ш а й б а н. Нам поневоле придется подчиниться принуждению.

А л м е р и. В моральном отношении наш поступок тоже принуждение — веление совести.

Ш а й б а н. Пока я солдат, я признаю только вынужденные действия, вызываемые военной обстановкой. Угрызение совести во время войны — роскошь, позволительная только для штатских. Сколько лагерей мы видели в ходе отступления? Сколько ты видел узников, гонимых на запад, которые падали в изнеможении и их тут же приканчивали конвоиры? Почему ты тогда не ратовал за справедливость?

А л м е р и. Теперь сила на нашей стороне. Валить ответственность не на кого.

Д ю к и ч. Если мы все-таки осуществим задуманное, мы исполним свой моральный долг. А станем вести себя как трусливые мерзавцы — так же гнусно и погибнем.

Б о д а к и. Мы что, будем раздумывать да разглагольствовать до тех пор, пока немцы не заберутся на гору?

Ш а й б а н. Сидел бы ты лучше, поджав хвост, да не палил зря!

Б о д а к и. Не меня одного унизили. Всех нас. И прежде всего вас, господин капитан!

Д ю к и ч. Вот теперь-то рота станет по-настоящему спаянной, раз приказ о наступлении согласуется с чувством справедливости у солдат.

Ш а й б а н. Приказа не будет!

Явление третье

Медленно подходит  В о н ь о  со свертком под мышкой, в руках у него по кружке.

Д ю к и ч. Не оставляйте нас одних в последний день! Солдаты действуют более уверенно, когда чувствуют над собой командира, к которому они привыкли.

Ш а й б а н. Какие же вы недалекие! Дисциплина, спаивавшая роту, развалилась, как бочка без обруча. Это я прежде всего замечаю по вас. Кто бы еще вчера осмелился перечить мне — старшему командиру? Неужели вам непонятно? С того момента, как люди поняли, что у них есть шанс выжить, они желают лишь одного — жить, и ничего другого.

Д ю к и ч. Если им разъяснить, о чем идет речь…

Ш а й б а н. Вы хотите втемяшить им в головы свои идеи? За полчаса?

Д ю к и ч. Нынче утром вы имели смелость сказать «нет». Но иногда необходимо сказать и «да»! То, что мы ничего не доводим до конца, может иметь пагубные последствия. Не доводим начатое до конца, начинаем торговаться по любому вопросу, на который следовало бы дать быстрый и недвусмысленный ответ. Эта проклятая нерешительность, нарочитая медлительность во всем — наш бич. Из-за этого сорвалась попытка заключить перемирие, из-за этого страна оказалась на краю пропасти!

Ш а й б а н (поражен). Может быть… Но истина в том, что игра, в которой мы участвуем, давно проиграна. Что бы мы ни предпринимали в последнюю минуту, нам не изменить неизбежного конца. Воньо, ты остался солдатом, ты молчишь. Что делают твои люди?

В о н ь о. Пишут письма.

Ш а й б а н. Куда?

В о н ь о. Домой. Все спятили с ума. Находятся чудаки, которые за завалящий листок почтовой бумаги предлагают свои часы.

Подходит Холло.

Это ты страдаешь болезнью желудка? На, возьми кружку молока. Половина хлеба тоже твоя. Фельдфебель Воньо умеет не только муштровать да командовать. (Отдает вторую порцию Петранеку.) Тебе тоже следует заморить червячка после долгой голодовки.

Х о л л о. Покорно благодарим, господин фельдфебель.

А л м е р и. Никак не пойму этого писательского зуда.

Ш а й б а н. Не забывай, рота три месяца не участвовала в боях.

В о н ь о. Я уж им говорил, напрасно, дескать, пишете, все равно полевой почты нет. Авось когда-нибудь будет! — возражали мне и так увлеклись писаниной, так старательно выводили каракули, словно по строчкам, как по тропинкам, можно добраться домой.

А л м е р и. Имея противотанковые оружия и пулеметы, мы почти ничем не рискуем. Можно мне поговорить с людьми?

Ш а й б а н. Говори со всеми. Выстрой роту.

А л м е р и  поспешно уходит.

Б о д а к и. Солдаты второго взвода — люди не робкого десятка, никогда не поддавались панике.

В о н ь о. И сейчас не дрогнут.

Ш а й б а н. Как ты думаешь, Воньо?

В о н ь о. Я, господин капитан, думаю, что этих немцев можно разбить.

Б о д а к и. В этом-то вся суть!

В о н ь о. Но я все же думаю и о другом. Я служил не только по долгу. Я находил удовольствие в том, чтобы исправно нести службу, держать вверенных мне солдат в постоянной боевой готовности: чтобы бойцы были выносливы, подтянуты, беспрекословно исполняли воинский долг, чтобы оружие, экипировка всегда были в исправности. Любое указание старших командиров было для меня законом. Если я получал приказ, я никогда не раздумывал над тем, как бы облегчить свою задачу, а, беспрекословно повинуясь, старался выполнить приказ скрупулезно точно, с должным вниманием. И до сих пор за ревностное несение службы я неизменно получал одни только поощрения. Но к концу войны, господин капитан, я пришел к выводу, что мое старание, ревностное отношение к службе вовсе не было всего лишь неукоснительным исполнением приказов начальства. В сущности, оно переросло в произвол солдафона — в гнусное насилие над людьми, граничащее с преступлением.

Б о д а к и. Так оно и есть! Когда хозяин прогорит, мерзавцем оказывается его слуга! Уж так оно водится — всегда виноват стрелочник.

Ш а й б а н. Мне жаль тебя, Воньо! Да и к себе я испытываю жалость со смешанным чувством презрения и даже отвращения. Наше заблуждение, или, как ты говоришь, преступление — явление отнюдь не оригинальное. Мы получили его в готовом виде от нашего протектора и союзника.

Х о л л о. Это не совсем верно, господин капитан. Правитель Хорти{194} не всегда нуждался в подсказке чужеземных советников, что касается преследования людей, он и сам сумел установить диктаторский режим.

Ш а й б а н. Оставим это! Власть — это сфера политика, а мораль — нет.

Д ю к и ч. И все-таки отнюдь не безразлично, отстаивает человек правое дело или нет.

В о н ь о. Эту войну тоже называли справедливой. Видел ли ты когда-нибудь правительство, объявляющее своим солдатам: мы посылаем вас на позорную авантюру? Два года тому назад, когда наш эшелон провожали на фронт, мы, Дюкич, пели не разбойничьи песни, а национальный гимн и, прослезившись, поклялись под трехцветным флагом беззаветно сражаться за родину.

Д ю к и ч. Природа войны определяется не декларациями, а целью, которую преследуют воюющие. Уяснив это, всякий поймет, что в нынешней войне не русские задались целью подмять под себя немцев.

В о н ь о. Давно тебе это ясно?

Д ю к и ч. С самого начала войны.

В о н ь о. И что ты сделал против нее?

Д ю к и ч. С тех пор как стал солдатом, не так уж много.

В о н ь о. Раз уж ты такой застенчивый — я сам скажу без обиняков! Лизал немцам зад и стрелял в русских, точно так же как и я.

Д ю к и ч. Я стрелял в воздух.

М о ж а р. Рассказывай эту басню легковерным простакам.

В о н ь о. Брось ты мне пули лить! Из дзота под Шепетовкой, когда рядом с тобой стоял командир батальона, куда ты стрелял?

Д ю к и ч. Тогда — один-единственный раз… И то первую очередь я дал вверх! Но господин полковник пригрозил: если ты в них не попадешь, я позабочусь, чтобы их пули угодили в тебя, они-то не промахнутся.

В о н ь о (хватает Дюкича за рукав). И тогда ты выпустил очередь в них!

Д ю к и ч. Но только один раз…

В о н ь о. Свиньи проклятые! Вы такие же грязные сволочи, как я! Но уже всячески стараетесь обелить себя, врете как сивый мерин! Что ж, покаешься перед ними, когда они прорвутся сюда? Или мне им сообщить? Есть, мол, здесь один товарищ, заждался вас, но все же успел отправить на тот свет с добрый десяток ваших.

Д ю к и ч (отталкивает фельдфебеля). Я сам расплачусь за их гибель. Часа не проходит, чтобы я об этом не вспомнил… После той роковой автоматной очереди хотел покончить с собою. Но нет! Надо расплатиться! Вот почему я решил идти на штурм лагеря! Не вам быть моим судьей, только им!

П е т р а н е к (подходит к Дюкичу). Дайте и мне фауст-патрон!

Б о д а к и. Ты не искушен в этом деле.

П е т р а н е к. Я целый год служил унтер-офицером инструктором. Нет такого оружия, с которым я не умел бы обращаться.

Ш а й б а н. В таком случае почему ты очутился в лагере?

П е т р а н е к. Когда я уже находился на фронте, меня настиг приказ военного коменданта завода и меня перевели в штрафную роту, поскольку я был профуполномоченным. (Дюкичу.) Но поначалу, как и тебе, мне пришлось стрелять в них. Под Горловкой подбил фауст-патроном один Тэ-тридцать четыре.

Б о д а к и. С одного выстрела?

П е т р а н е к. Да.

Б о д а к и. Вот это да! Неплохо!

П е т р а н е к. Но я не хотел! Мне хотелось дожить до этого дня о чистой совестью! Но наши правители коварно всячески изощрялись, стараясь замарать любого, кто не хотел поднимать руку на Советы!

В о н ь о (уставившись на него, хохочет). Господин капитан! Они влипли в скверную историю, так же как и мы. Прежде они нас побаивались, а теперь оправдываются друг перед другом… Но обелить себя вам будет отнюдь не легко! Какие же вы дураки, Дюкич! Думаешь, русские вам поверят?

Д ю к и ч. Мы объяснимся начистоту, а правде они должны поверить.

Ш а й б а н. Но я не уверен, что они простят. Ты плохо знаешь людей. Чрезмерная откровенность, прямодушие нередко их настораживают, делают еще более недоверчивыми…

Явление четвертое

А л м е р и (входит довольный). Удалось приободрить людей, уже не вешают носы.

М о ж а р. Господин капитан! Внизу зашевелились нилашисты.

Б о д а к и. Уж не вывозят ли они награбленное?

А л м е р и. До отправки эшелонов у нас осталось тридцать минут. Пора точно скоординировать взаимодействие подразделений роты. (Подходит к карте.)

Д ю к и ч. В одной-единственной роте осуществляется то, чего невозможно было добиться в масштабах страны, — национальное единство. В составе роты есть кадровый офицер, студент-медик, рабочий, пастух, ряд опытных специалистов, крестьянин, кельнер, есть среди нас католик, реформат, евангелист, баптист, иудей и даже один словак. Да, кстати, где он?

М о ж а р. Пошел на кухню. Фориш потчует его салом.

П е т р а н е к. Я один пойду на штурм лагеря, мой товарищ тяжело болен.

Х о л л о. Эти несколько часов я тоже как-нибудь выдержу!

А л м е р и (Дюкичу). Сбегай за Редецки, пусть осмотрит этих двоих.

Дюкич направляется к месту, где сидит Редецки.

Б о д а к и. Кто отощал, да у кого здоровье неважное, пусть сидит себе и не ерепенится.

П е т р а н е к. Я имею право драться с немцами!

Ш а й б а н. Вы не зачислены в личный состав роты. Я не могу выдать вам никакой экипировки.

Х о л л о. Мы просим только оружие.

В о н ь о. Это самый щекотливый вопрос. К тому же надобно бы потолковать с людьми, примут ли они вас в свою компанию. Но теперь уж недосуг заниматься разговорами.

Х о л л о. Вот, оказывается, где собака зарыта! Мы вам не нужны!

А л м е р и. Вы свободны, никто вас не тронет — разве этого недостаточно?

П е т р а н е к. Не сегодня-завтра все мы попадем в плен к русским. Что ж, нам тогда отмежеваться от вас? Неужели взаимному отчуждению никогда не будет конца?

Б о д а к и. Не будем тянуть время. Иди сюда, Ициг, нанеси на карту расположение третьей вышки.

Х о л л о. Меня зовут Геза Холло.

Б о д а к и. Неужто ты обиделся?

Явление пятое

Редецки встает, позади него стоит Дюкич.

Р е д е ц к и. Я сию минуту осмотрю их, господин прапорщик!

А л м е р и. Успеется. Я не очень-то уверен, что они смогут принять участие в вылазке.

Х о л л о. Это уже решено?

Б о д а к и (протягивает ему карандаш). Ну, шевелись!

Холло смотрит на офицеров, затем наносит на карту условное обозначение сторожевой вышки.

Вот и отлично. Откуда ты знаешь условные обозначения военной топографии?

Х о л л о. Я был лейтенантом запаса.

Б о д а к и. Вы?

Ш а й б а н. Как давно ты в лагере?

Х о л л о. Третий год.

Б о д а к и (протягивает руку). Не будем ссориться! Помирились?

Х о л л о (пожимает ему руку). Да. Можем идти?

Б о д а к и. Этого я не сказал. Вы хоть и были офицером, но все-таки еврей.

Х о л л о. Вы спасли мне жизнь, за это я премного благодарен. Но зачем вы меня унижаете?

Б о д а к и. Если хотите знать, я с немцами порвал не из-за вас. Мне они осточертели, я их всех бы перебил! Но ради еврея я не стану рисковать своей шкурой.

Д ю к и ч. Подумай, что ты говоришь. Большинство заключенных тоже евреи.

А л м е р и. Откровенно говоря, подобное юдофобство недостойно просвещенного европейца.

Б о д а к и. Полагаете, что это непорядочно? Господин капитан, и вы такого же мнения?

Ш а й б а н. В основном да. К тому же, думай о том, чтобы не наживать себе лишних врагов, после войны они могут тебе здорово насолить.

Д ю к и ч. Не только поэтому. В конце концов, пора покончить с человеконенавистнической, расовой дискриминацией.

В о н ь о. Этого вы тогда не говорили.

Х о л л о. Нет, говорил.

Б о д а к и (отстраняет Холло). Сейчас это мое дело. Словом, мое поведение недостойно европейца?

А л м е р и. Не ты, а твое юдофобство.

Б о д а к и. Но в степи, где я жил, даже и не видно было евреев. Мы, батраки, знали всех хозяев-мироедов в нашей округе наперечет: с кем можно столковаться, кто живодер, грубиян, прижимистый скряга. Что на свете есть люди различной расы — этому меня научили в венгерской королевской армии. Здесь мне вбили в голову, что любой мадьяр, будь он даже подонком, превосходит еврея, его, мол, и за человека не следует считать, он враждебный нации вредный элемент, и ежели он погибнет — не велика потеря, одна польза. Когда мне прививали эту ненависть, господин прапорщик, мои наставники поступали по-европейски?

А л м е р и. Мы не раз действовали по предписанию свыше. Но про себя все же думали, что поступаем негуманно, некорректно, что рано или поздно это не кончится добром.

Б о д а к и. Думали?

А л м е р и. Вполне естественно, что мы сомневались в правильности приказов, противоречивших здравому смыслу.

Б о д а к и. А мне и невдомек было! Вы-то как-нибудь оправдаетесь, этак на европейский манер. Дескать, мы были не согласны со всем этим, душа возмущалась. А мы, доверчивые дураки, будем подставлять спины, мы ведь не умеем со дня на день менять кошу на своей роже!

Ш а й б а н. Не перебарщивай, Бодаки!

Б о д а к и. Вы знаете, что это такое? Гнусный обман!

Ш а й б а н н е. Не сердитесь, но ваш спор — сущий вздор! Вы тогда грызлись между собой, а тем временем там внизу, в лагере, ждали вашей помощи люди, обреченные на гибель!

Ш а й б а н. Ты не вмешивайся в наш разговор! (Агрессивно, Бодаки.) У меня еще хватит власти, чтоб заставить тебя прикусить язык!

А л м е р и (подходит к Бодаки). Не теряй головы! Не только мы сбивали вас с толку — нас тоже вводили в заблуждение. Разница разве что в масштабах вранья и степени доверчивости: чем выше стоят люди, тем меньше у них наивности и больше сознательной лжи. На самой верхушке находятся, пожалуй, лишь те, кто всех обманывает, не дав себя перехитрить.

Б о д а к и. Бросьте разглагольствовать! Теперь уж я вам не верю!

Д ю к и ч. Разве допустимо вступать в пререкания? Перед самым выступлением?

Б о д а к и. Черта с два! Пусть выступают те, кто заврался! Вас сейчас совесть не грызет, господин капитан! Зачем же мне, темному мужику, ввязываться в рискованную авантюру, за которую вы, грамотей, не хотите отвечать? (Направляется к выходу.)

А л м е р и. Стой!

Х о л л о. Господин капрал, командуйте противотанковым расчетом… Подумайте о девятистах несчастных узниках! О ночных казнях, воплях, о незаживающих ранах исстрадавшихся людей… Беднягам все еще приходится терзаться в постоянном страхе за свою жизнь.

Б о д а к и. А меня кто избавит от мытарств? Пока меня не призвали на военную службу, я даже не знал, что можно каждый день есть горячее. Три года на фронте смерть неотступно ходила за мной по пятам. Мне-то кто руку протянет?

Р е д е ц к и. Вы не правы! У вас было оружие, над вами не мог измываться любой. Но этих несчастных расстреливали, убивали, жертвы даже не могли защищаться, разве что взмолиться о пощаде или проклясть своих палачей и умереть.

Б о д а к и. Я их не трогал. Пусть держат ответ виновные! Отныне я забочусь только о самом себе. Да еще скажу глупым солдатам, многие из которых еще не прозрели: плюйте, дескать, на все и спасайте свою шкуру. (Выбегает.)

А л м е р и. Если он разложит мой взвод, я его пристрелю. (Подходит к стульям, садится.)

Ш а й б а н. Бодаки! (Тоже садится.)

Х о л л о. Не понимаю… Вроде бы все вы против немцев, но тем не менее рассуждаете чуть ли не как заправские нацисты. Неужели вы настолько разложились, что даже не замечаете этого?

П е т р а н е к. Ты несправедлив. Прапорщик все еще рвется в бой за освобождение заключенных.

Х о л л о. Чтоб оправдаться перед русскими.

Д ю к и ч. И по велению совести.

Х о л л о. Мне больше всех по душе фельдфебель. Он хоть был искренен.

Д ю к и ч. Только этот солдафон умолчал о своем чрезмерном усердии по выполнению приказов. Что ты знаешь о нас?

Х о л л о. Хотя бы то, что между вами нет даже двух единомышленников, придерживающихся одинаковых взглядов.

Д ю к и ч. А вот мы трое? Разве мы понимаем друг друга?

П е т р а н е к. Вот увидите, Бодаки обрушится огнем своих пушек на немецкие танки.

Х о л л о. Не верится, что будет так. Остальные тоже не сдвинутся с места. Для этого недостаточно простой заинтересованности. Нужно иметь ясную цель или хотя бы задаться мыслью, которая побуждала бы к активным действиям. Лучше всего перейти на сторону русских, пока не поздно.

Д ю к и ч. Только нам одним? Это явилось бы свидетельством нашей несостоятельности. На той стороне тоже спросят: а где же рота?

Х о л л о. Разве это зависит от нас? Да вложи мы хоть всю душу…

П е т р а н е к. Мы ее не вкладывали! Не считая того, что благодаря Бодаки мы остались в живых, сами мы ничего не сделали. Замысел нападения на лагерь тоже исходил не от нас. Дюкич прав, надо заботиться не только о спасении своей шкуры.

Р е д е ц к и. А что в это время происходило там?

М о ж а р. Он только что вернулся с виноградника.

Явление шестое

Входит  Ш а й б а н  с  А л м е р и  и  В о н ь о.

Ш а й б а н. Он ходит туда выпивать?

В о н ь о. Насколько мне известно, он прячет в давильне штатскую одежду.

А л м е р и. А как насчет фауст-патронов?

В о н ь о. Понятия не имею, господин прапорщик.

А л м е р и. Но так мы никогда не доберемся до лагеря!

Ш а й б а н. Я хоть и не собирался тебя отговаривать, но с самого начала считал всю эту затею нереальной.

А л м е р и. Это мне очень хорошо известно. А между тем, не откажись ты руководить операцией и не убивай мы время на пустые словопрения, рота не только согласилась бы выступить, но рвалась бы в бой.

Ш а й б а н. Без противотанкового оружия?

А л м е р и. Фельдфебель, раздобудьте взрывчатку, хоть из-под земли!

М о ж а р. Господин капитан! Танки двинулись!

Ш а й б а н. Куда?

М о ж а р. По центральной улице.

В о н ь о. На восток или на запад?

М о ж а р. Кажется, они идут сюда.

В о н ь о. Ну, теперь нам достанется.

Ш а й б а н. Поднимите роту по тревоге. Отойдем в буковый лес!

А л м е р и. Нельзя ли заминировать горную дорогу?

В о н ь о. У нас нет ни одной мины.

А л м е р и. Что же у нас есть, черт побери?!

М о ж а р. Танковая колонна повернула! На шоссе! К границе!

А л м е р и (вскакивает на стол). Нам чертовски повезло!

Ш а й б а н. В лагере еще незаметно никакого движения. Как видно, танки все-таки не прикрывают эвакуацию лагеря.

Д ю к и ч. Благодарим за услугу, камерады! Теперь уж мы покажем охране, где раки зимуют! Зададим трепку!

Ш а й б а н. Да, теперь обстановка, пожалуй, более благоприятна.

А л м е р и. Значит, ты разохотился и готов действовать?

Явление седьмое

Входит  Ф о р и ш, изображая приходского священника, он одет в наглухо застегнутое, длинное черное дамское платье, перехваченное в талии шнуром, руки молитвенно сложены на груди.

Ф о р и ш. Слава Христу.

Шайбан, как и все остальные, стоит к нему спиной, поворачивается, прыскает со смеху.

В о н ь о (поворачивается, хохочет). Что это вы, шеф, опять придумали?

Ф о р и ш. Слава Христу.

Ш а й б а н н е. Не будем разыгрывать эту комедию.

Ш а й б а н. Добро пожаловать, господин аббат. Вы ко мне?

Ф о р и ш. Нет, к господину прапорщику.

А л м е р и. Знаю, ваше преподобие. Не беспокойтесь, мы не разорим вашу деревню. Немецкие танки уже уходят.

Ф о р и ш. Слава богу.

А л м е р и. В худшем случае завяжется небольшая перестрелка в Вертипусте. Мы решили освободить заключенных из немецкого концлагеря.

Ф о р и ш. Делайте, если можете. Сегодня мне — завтра тебе! Вы тоже можете оказаться в таком положении, когда будете нуждаться в помощи других. К тому же нилашисты тоже уходят из деревни.

Ш а й б а н. Ну что ж, еще одной заботой меньше. Кажется, я пойду с вами.

Ф о р и ш. Но я принес не только добрые вести.

П е т р а н е к. Что натворили немцы?

Ф о р и ш. Не они. Нилашисты.

Х о л л о. В концлагере?

Ф о р и ш. Господин прапорщик, дорогой сын мой, в столь скорбный час мужайтесь, не теряйте твердость духа. (Ему жаль ошеломленного прапорщика, но приходится сообщить о случившемся.) Мы должны похоронить вашу жену.

Алмери недоуменно смотрит на священника, затем рассеянно начинает расхаживать взад и вперед, заложив руки за спину.

Ш а й б а н. Что произошло?

Ф о р и ш. Отсюда, с горы, спустился какой-то нилашист. Он кричал, что господин прапорщик стукнул его, но он, дескать, расквитается с обидчиком. Прихватив дружка, насильник вломился в квартиру господина прапорщика. Бедную жену вашу дважды подвергли мучениям. Поначалу изверги убили душу бедняжки, а затем тело.

М о ж а р. Бодаки был прав: всадить бы в треклятого фашиста пулю, а не отделываться оплеухой.

Алмери продолжает расхаживать, опустив голову.

В о н ь о. А где покойница?

Ф о р и ш. В сельской управе. Ее обмыли, одели. (Пытается не отставать от Алмери.) Бедняжка была еще жива, когда я примчался туда. Перед последним вздохом я успел отпустить ей грехи, она с чистой душой предстанет перед господом богом.

Алмери останавливается, снимает со стола отобранный у немца «автомат», осматривает его.

Ш а й б а н. Что ты задумал?

Алмери не отвечает и, сохраняя невозмутимость, направляется к выходу.

Ф о р и ш. Сын мой! (Идет следом за ним.) Мстить некому! Убийцы ушли! (Уходит.)

Ш а й б а н. Воньо, пошли за ним отделение, а то как бы, чего доброго, он не наделал глупостей.

В о н ь о  выбегает.

П е т р а н е к. Господи!..

Ш а й б а н. Может быть, в Вертипусте нам еще удастся перехватить нилашистов. Дюкич, подай сигнал строиться. Как только построятся, доложи.

Д ю к и ч. Слушаюсь, господин капитан! (Собирается уходить, но тут прибегает Редецки.)

Явление восьмое

Р е д е ц к и. Русские идут!

Ш а й б а н. Откуда?

Р е д е ц к и. Со стороны Габорхазы.

Д ю к и ч. Передавать ваш приказ?

Ш а й б а н. Погоди! (Протягивает руку к Можару.) Бинокль! (Приставляет к глазам «бинокль».)

Явление девятое

В о н ь о (вбегает). Рапортую, отделение первого взвода выступило для охранения господина прапорщика.

Д ю к и ч. Русские идут.

В о н ь о. Кто сказал?

М о ж а р. Теперь их уже видно! На опушке леса!

Ш а й б а н. Пехота продвигается редкой стрелковой цепью.

Х о л л о. В таком случае мы опоздали.

Ш а й б а н. Если они не двинут вперед мотострелковую часть, в нашем распоряжении еще целый час.

Явление десятое

Ф о р и ш (вбегает с повязкой на голове, изображая солдата-словака). Господин капитан, русские!

Ш а й б а н. Знаю!

Ф о р и ш. Переводчика искать не надо, я сам справлюсь. Словацкий язык очень похож на русский. В сущности говоря, все славянские языки произошли от словацкого.

Ш а й б а н. Не приставайте ко мне с этими глупостями.

Ф о р и ш (обиженно). Желаешь людям добра, а выходит неприятность. Что ж, раз я не нужен — ладно, будь по-вашему. (Уходит.)

В о н ь о. Было бы хорошо, господин капитан, если б вы взяли на себя командование и первым взводом.

Ш а й б а н. А какой в этом толк? С двадцатью тремя бойцами атаковать главные ворота?

В о н ь о. Я пошлю кого-нибудь за господином прапорщиком и отсутствующим отделением.

Д ю к и ч. Чего мы все еще ждем?

М о ж а р. Господин капитан! Русские вышли и из Кешерюкута. (Обводя «биноклем» вокруг.) И из Пишта! Нас окружают.

Шайбан торопливо выходит на авансцену, остальные следуют за ним.

Явление одиннадцатое

Входит пьяный  Б о д а к и, держа под мышками по два фауст-патрона, останавливается посередине, покачивается.

Б о д а к и. Коли вы все же решитесь, так чтоб не шли с пустыми руками. Вот вам четыре фауст-патрона.

В о н ь о. Угораздило же тебя прийти как раз вовремя! Когда танки уже ушли!

Б о д а к и. Жаль. Если бы мне не опротивела вся эта навозная куча, я сшиб бы их сторожевые вышки.

В о н ь о. Языком?

Б о д а к и. Я-то?

Ш а й б а н. Кто тебе разрешил покинуть позицию?

Бодаки делает шаг вперед, бросает фауст-патроны.

Отвечай!

Б о д а к и. Вы никто. Вы для меня не существуете.

Ш а й б а н. Я пока еще твой командир!

Б о д а к и. Были, пока вам приказывали, что надо делать. Но с тех пор, как приходится думать своей головой, вы беспомощны. Почему вы не передали командование прапорщику? Или фельдфебелю? Или повару?

Ш а й б а н. Арестовать!

Б о д а к и (засовывает руку в карман). Ну-ка, валяйте! (Поскольку никто не двигается с места, медленно вытаскивает руку.) Впрочем, я пришел только проститься, ребята. Будьте здоровы!

Ш а й б а н (встает). Вам не удастся свалить вину на других! Вы за это ответите!

Б о д а к и. Я?

Ш а й б а н н е. Да! Раз ты обиделся, для тебя это было куда важнее, чем судьба роты!

Ш а й б а н. Прошу тебя, Анна. Выводы будем делать в конце.

Явление двенадцатое

М о ж а р. Стой!

Входит  Ф о р и ш, изображая русского парламентера. Рубашка выпущена поверх брюк, словно это гимнастерка; он подпоясан ремнем, в руке на длинной палке белый флаг.

Ф о р и ш. Здравствуйте!

М о ж а р (круто поворачивается). Стой, кто ты! Стой, не то буду стрелять!

Ф о р и ш. Разве не видишь по флагу? Я — парламентер.

М о ж а р. Господин капитан, рапортую, прибыл русский парламентер.

Б о д а к и. Русский? Он, скорее, смахивает на кумана{195}.

Ш а й б а н. Фельдфебель, приведите его сюда.

В о н ь о (чеканя шаг, подходит к Форишу, отдает честь, тот тоже козыряет). Следуйте за мной! (Повернувшись кругом, возвращается.)

Фориш идет следом за ним. Все выстраиваются, только Бодаки остается в стороне.

Господин капитан, по вашему приказанию парламентера привел! (Отходит в сторону.)

Ф о р и ш. Я направлен к вам командиром семнадцатого гвардейского батальона майором Горчаковым с поручением.

Ш а й б а н. Откуда вы знаете венгерский?

Ф о р и ш. Это мой родной язык.

Б о д а к и. Я же вам говорил. Он такой же русский, как я китаец.

В о н ь о. Как вы, мадьяр, оказались среди них?

Ш а й б а н. Я вас слушаю, старший сержант.

Ф о р и ш. Солдаты последней венгерской воинской части не должны понапрасну рисковать жизнью, пусть сложат оружие. Советская Армия гарантирует всем жизнь и личную безопасность.

Ш а й б а н. Точнее, что означает безопасность?

Ф о р и ш. Мне приказано передать только это.

Д ю к и ч. Да скажите же хоть что-нибудь! Мы не перешли границу, вы же видите, мы отказались выполнить этот приказ.

Р е д е ц к и. Мы не враги!

Ф о р и ш (смерив их взглядом). Вы будете жить. А это самое главное.

В о н ь о. На воле?

Ф о р и ш. Это не мое дело.

Ш а й б а н. Но мы хотим знать как раз это. Нас заберут в плен или мы можем разойтись? (Предлагает сигарету.) Закуривайте. Если вы венгр, вам все же должна быть не безразлична наша судьба.

Ф о р и ш. Спасибо, не курю.

Ш а й б а н. Итак?

Ф о р и ш. Кто проигрывает, тот платит.

Р е д е ц к и. Ваше радио днем и ночью твердило: кто сдастся, тот свободен.

Ф о р и ш. Но не теперь! Имелось в виду то время, когда еще предполагалось заключить перемирие, с тем чтобы вместе воевать против немцев. Теперь обстановка уже совсем не та.

П е т р а н е к. Мы двое отбывали трудовую повинность. (Указывает на Бодаки.) Капрал спас нам жизнь.

Х о л л о. Ефрейтор — коммунист.

П е т р а н е к. Есть у нас и словак-повстанец. Пристроился на кухне, совсем отощал.

Ф о р и ш. Все это проверят потом.

Р е д е ц к и. А что, если мы перейдем на вашу сторону? И будем биться плечом к плечу.

Ф о р и ш. Но против кого? В стране уже нет вражеских войск. Авось мы выиграем войну и без этой роты.

В о н ь о. Почему вы насмехаетесь?

Д ю к и ч. Есть тут недалеко концлагерь. Мы нападем на лагерную охрану и освободим заключенных.

Ф о р и ш. Нам известно об этом фашистском застенке. Мы спасем узников.

П е т р а н е к. Но мы сами хотим это сделать.

Ф о р и ш. Что ж, я доложу командованию.

Ш а й б а н. А если вылазка удастся? Нас отпустят?

Ф о р и ш. Не могу знать.

Ш а й б а н. Ну, полно, неужели вы не помните таких случаев? Если венгерская часть освобождала гонимых нацистами людей, как поступало ваше командование?

Ф о р и ш. Не помню. Хотелось бы вспомнить, но нечего. (Взволнованно.) С тех пор как мы перешли Карпаты, я все твержу своим однополчанам: вы не знаете мадьяр, зато я их знаю как свои пять пальцев… вот увидите, какие они на самом деле! (Умолкает, затем тихо.) Каков ваш ответ?

Ш а й б а н. Теперь уже я каюсь, что не перешел границу.

Ф о р и ш. Вы думаете только о себе? А судьба страны, откуда мы, изгнали фашистских захватчиков, вас не волнует?

Ш а й б а н. Вы действовали без нашего участия! Не очень-то, видать, вы хотели, чтоб мы внесли свою лепту!

Д ю к и ч. Господин капитан, это абсурдное утверждение…

Ш а й б а н. Почему на вашей стороне не сражаются части венгерской армии? Различные национальные формирования есть, только венгерского нет. Знаю, регент Хорти подвел вас… Но почему вы не сформировали венгерские части из военнопленных? Убежден, многие венгры вызвались бы воевать против немцев. И появись бы такая армия или хотя бы одна-единственная дивизия, но под нашим национальным знаменем, многие из нас присоединились бы к ней, сознавая, что все это и наше кровное дело. Но вы почему-то этого не хотели. Возможно потому, что ваши резервы добычи истощились, вы уже не могли бросить нам кость…

Ф о р и ш. Вы считаете, что нынешняя война такая же грабительская, как и прежние? Мы воевали не ради военной добычи, мы должны были покарать агрессора! Путь Советской Армии от Балтики до Сербии усеян бесчисленными могилами наших солдат… и еще немало их ляжет костьми на пути до Берлина.

Ш а й б а н. Вы не ответили еще на мой вопрос.

Ф о р и ш. Что ж, отвечу! Не нашлось, увы, ни одного венгерского генерала, готового взять на себя командование частью, сформированной из военнопленных. Ни одного! Кого бы вы назначили командовать дивизией или корпусом? Командира роты — капитана? Кстати, новая венгерская армия уже создана. Ее первые подразделения даже отправились на фронт.

Ш а й б а н. Теперь?

Ф о р и ш. Да, теперь.

Ш а й б а н. Когда на благо своей родины они уже ничего не могут сделать?

Б о д а к и. До чего подло устроен мир. Господа всюду подтасовывают карты так, чтоб у других болела голова.

Ф о р и ш. У нас нет господ.

Б о д а к и. Есть только те, кто подчиняется приказам? А тех, кто приказывает, нет?

В о н ь о. Не пойму, к чему разводить антимонии и столько канителиться с какой-то потрепанной ротой. Если нас отпустят, никто и не заметит. Можар, скажи же ему.

М о ж а р. Я?

В о н ь о. Видел твою учетную карточку. Думаешь, не знаю, кто твой старший брат?

М о ж а р (подходит ближе к столу). Нет, я не хочу об этом говорить.

Ш а й б а н. Повтори то, что говорил тогда! Мы все делаем так!

М о ж а р. Ладно, так и быть… В последний раз я видел брата в тысяча девятьсот шестнадцатом году, когда он ушел на фронт. (Форишу.) Вы случаем не слыхали о полковнике Лайоше Можаре?

Ф о р и ш. Такого венгерского полковника я не знаю.

М о ж а р. Он стал полковником у вас. Дома работал кучером.

Ф о р и ш. И о таком не слыхал. Но в нашей стране все дороги открыты, ваш брат небось с тех пор стал уже генералом.

М о ж а р. С тех пор он мертв. Он погиб.

Ф о р и ш. Впутался в скверную историю?

М о ж а р. Один наш земляк написал еще до войны, что моего брата нет в живых. К чему ему было во что-то впутываться? Земляк писал, что мой брат погиб, защищая Советы.

Ф о р и ш. Ну что же, может, и так. (Отдает честь, уходит.)

Р е д е ц к и. Мы не сказали ему, что сложим оружие.

Ш а й б а н. И без того узнают.

Х о л л о. Пусть кто-нибудь побежит за парламентером. Еще не поздно! Русские должны знать, что мы не окажем сопротивления.

Явление тринадцатое

Входит  Ф о р и ш, изображая второго немца. Он в форме, на шее «автомат», на голове фуражка, под носом — усы торчком.

Ф о р и ш (с грубым окриком набрасывается на группу, стоящую к нему спиной). Хенде хох!

Все поворачиваются, поднимают руки.

Ни с места!

Ш а й б а н. Что это значит? (Делает шаг вперед.) Нынче это уже второй случай, когда солдат немецкой охраны поступает с нами так по-хамски.

Ф о р и ш. Если сделаете еще один шаг, открою огонь! (Замечает, что Бодаки лезет в карман.) Поднимите руки, живо!

Бодаки отходит влево, поднимает руки.

Ш а й б а н. Как командир роты, я протестую.

Ф о р и ш. Кто-то из вас убил моего камерада. Через три минуты я должен вернуться в лагерь. А покамест вы выдадите убийцу, не то я уложу всю банду.

В о н ь о. Вам тоже придет капут. После первого же выстрела сюда прибежит вся рота.

Ф о р и ш. Зря вы со мной торгуетесь, я выполняю приказ. Прошло двадцать секунд.

Д ю к и ч. Русские скоро замкнут кольцо. Не лучше ли вам вовремя уйти подобру-поздорову?

Ф о р и ш. Сорэк секунд.

Б о д а к и. Что вы пыжитесь? Трупом больше, трупом меньше — все одно! Война все равно проиграна!

Ф о р и ш. Это не мое дело. Но я не дам в обиду своего камерада, не уйду, не отомстив за него.

П е т р а н е к. Мы тоже придерживаемся этого неписаного закона.

Ф о р и ш. Значит, виновник здесь?

П е т р а н е к. Этого я не сказал.

Ф о р и ш. У вас осталось полторы минуты.

В о н ь о. Признаться, вышла неприятность. Мы тоже хотели призвать виновника к ответу. Но, увы, он удрал.

Д ю к и ч. Мы его разыщем! Дайте время! Фельдфебель сказал правду!

Ф о р и ш. Я должен вернуться, а то и впрямь застряну здесь. Осталась одна минута! Я вам не завидую. Думали небось, что наконец-то спасли свои шкуры, и вот теперь придется околеть. Пятьдесят секунд! Вы, там, не вертитесь, не то пожалеете!

В о н ь о. Неужто и пошевельнуться нельзя?

Ф о р и ш. Тридцать секунд!

Ш а й б а н. Не подыхать же всем из-за одного? Этого никто не вправе от нас требовать.

Б о д а к и (опускает руки). Постойте! Это было не так.

Ш а й б а н. Нет, так! Я стоял рядом с Редецки…

Б о д а к и. Суть не в том, где вы стояли, а что сказали. Вы говорили вовсе не это.

Ш а й б а н (озирается вокруг, видит, что придется сказать то, что говорил тогда). Так и быть. Повтори время.

Ф о р и ш (берет «автомат» на изготовку). Тридцать секунд!

Ш а й б а н. Всем подыхать из-за одного? Этого ты не можешь от нас требовать.

Б о д а к и. Бодаки.

Ш а й б а н. Я никого не называл.

Ф о р и ш. К сожалению, господин учитель, назвали. Кто из вас Бодаки? Или, может, сдрейфили, пороху не хватает? А ну-ка, предъявите солдатские книжки!

Б о д а к и. Ни к чему. (Выходит вперед, смотрит на своих товарищей.) С нами со всеми ему бы не справиться. Надо было разбежаться и открыть огонь.

Ф о р и ш. Следуйте за мной! (Пятится, держа автомат наготове.)

Бодаки следует за ним.

Дюкич пытается лезть в карман.

Фельдфебель, вы тоже хотите пройтись со мной?

Б о д а к и. Вот видишь, Можар! Теперь бы тебе в самый раз выстрелить.

Ф о р и ш. Следуйте за мной!

Явление четырнадцатое

Ш а й б а н н е (встает со стула, взволнованно). Не пускайте его! Что вы тут стоите сложа руки? (Подбегает к Бодаки, цепко схватив за руку.) Господи, что ты сделал, что ты натворил?

Ф о р и ш. Отойдите, да поживее! Мне недосуг тут точить с вами лясы!

Б о д а к и. Оставь, Анна. Ты не в силах мне помочь.

Ш а й б а н н е. Я говорила утром неправду! Я не боюсь тебя.

Ф о р и ш. Треклятая истеричка! Думает, я ее пощажу? (Наводит на нее «автомат».)

Р е д е ц к и. Анна! Берегитесь, он убьет вас!

Шайбан идет за Анной.

Ф о р и ш. Стоять на месте!

Ш а й б а н (все же подходит и оттаскивает Анну от Бодаки). Это ужасно, для всех нас ужасно…

Ф о р и ш. Марш! Выходи! (Уходит с Бодаки.)

В о н ь о. Дайте оружие! (Бросается к выходу.)

Ш а й б а н. Мне тоже!

В о н ь о  выбегает, с ним  Д ю к и ч, Р е д е ц к и, П е т р а н е к и Х о л л о.

Ш а й б а н н е. Почему его увели? Что же с ним будет? И почему вы терпите все это?

Ш а й б а н. Анна, вам нельзя теперь здесь оставаться.

Ш а й б а н н е. А куда мне идти? Не нашлось никого, кто бы за него заступился. Как я вас ненавижу! Почему вы не принимаете никаких мер?

Ш а й б а н. Будьте же справедливы, ведь и другие опасаются за свою жизнь. (Можару.) Ты видишь их?

М о ж а р. Они пошли к оврагу.

Ш а й б а н (с нарастающим волнением смотрит на Можара). Немец вряд ли мог за тобой присматривать. Почему ты не стрелял?

М о ж а р. Не решался…

Ш а й б а н (нервно расхаживает). Зачем я это сказал? (Останавливается.) Где это проклятое оружие?

Ш а й б а н н е. У вас же пистолет!

Ш а й б а н. Да, но против автомата он ничего не стоит.

Явление пятнадцатое

Вбегает  В о н ь о  с двумя «автоматами», один из них передает Шайбану. Следом за ним появляется  Д ю к и ч, Р е д е ц к и, Ф о р и ш — «словак», П е т р а н е к, Х о л л о  с «автоматами»-палками на шее.

Ш а й б а н. За мной!

Слышится треск длинной очереди из автомата.

Шайбанне зажимает уши, медленно подходит к столу, опирается на него, уставившись прямо перед собой.

Ф о р и ш. Теперь уже ничего не поделаешь.

Д ю к и ч. Схватим хоть немца!

Все двинулись, но тут доносится треск мотора, все останавливаются.

М о ж а р. Он подъехал на мотоцикле.

П е т р а н е к. Но почему мы не слышали?

В о н ь о. Выключил мотор где-то раньше.

Р е д е ц к и. Давайте поищем Бодаки, вдруг он еще жив. (Уходит, за ним — Холло, Петранек, Дюкич, Фориш.)

Ш а й б а н (подходит к Анне). Уйдите, я вас очень прошу, это зрелище не для вас!

Шайбанне продолжает стоять в оцепенении.

М о ж а р. Господин капитан, русские в двух километрах от села. Их головной отряд достиг лесной сторожки дорожного мастера.

Ш а й б а н (оставляет Анну). В таком случае дело кончено. Дождемся Дюкича с ребятами и сложим оружие в кучу. Начнет первый взвод, за ним второй, продолжит отделение станковых пулеметов, затем отделение ручных пулеметов и закончит отделение связи.

Явление шестнадцатое

А л м е р и  устало подходит со стороны села.

В о н ь о (бросается к нему). Наконец-то вы пришли, господин прапорщик!

А л м е р и (продолжает идти). Кончились сигареты.

В о н ь о (угощает его, дает прикурить). Извольте! (Предлагает пачку сигарет.) Возьмите про запас.

Алмери не берет, идет дальше.

Ш а й б а н. Отто!

А л м е р и (сделав еще несколько шагов, останавливается). Я никого не убил. Нилашистские душегубы удрали. Успей я уложить хоть одного изверга, мне стало бы теперь легче на душе.

Явление семнадцатое

Вбегает  Р е д е ц к и, бросает на стол «автомат». Следом за ним  ч е т в е р о  вносят Б о д а к и.

Р е д е ц к и. Автоматная очередь чуть ли не перешибла его пополам.

Шайбан подходит к Анне.

Ш а й б а н н е (отстраняет его от себя). Он жив?

А л м е р и. Бодаки? Как это могло случиться?

Б о д а к и  выносят, Анна идет за ними, затем останавливается.

Р е д е ц к и. У него еле бьется пульс… Я приказал снести его в село…

Ш а й б а н. Послушай, Отто, нам необходимо поговорить.

А л м е р и. Ладно, я скоро вернусь. (Выходит.)

Ш а й б а н. Сейчас же! Неужели ты не понимаешь?

Но  А л м е р и  уходит.

В о н ь о (достает карманные часы). Через пять минут зазвонят в колокол.

Явление восемнадцатое

Входит  Д ю к и ч, в руках «автомат», следом за ним — П е т р а н е к, Х о л л о  и  Ф о р и ш, все вооружены.

Ш а й б а н н е. Он выживет?

Р е д е ц к и. Нет… пятнадцать ран…

Шайбанне медленно идет к выходу, в противоположном направлении.

Ш а й б а н. Ступай за ней, как бы она чего с собой не сделала.

Д ю к и ч. Пошлите кого-нибудь другого, господин капитан. Мы уходим отсюда.

Ш а й б а н. Куда?

Д ю к и ч. Перейдем к русским.

В о н ь о. Зачем? Они вот-вот подойдут сюда.

Д ю к и ч. Но мы не хотим с ними встретиться здесь. И так слишком долго выжидали, отсиживаясь тут.

Ш а й б а н. Я не позволю роте разбежаться! Отсюда никто не уйдет!

Д ю к и ч (поднимает «автомат»). Только так, как ушел немец? Иначе нельзя? (Держа «автомат» наготове, выходит; товарищи следуют за ним.)

Ш а й б а н (в ярости кричит им в след). Маневрируете? Напрасно стараетесь, теперь уже поздно выслуживаться! Уже поздно! (Вдруг сникнув, опирается на стол.) Да, Воньо, к чему отпираться, переметнуться к ним и то было бы разумнее… Иди построй роту.

В о н ь о. С полной выкладкой?

Ш а й б а н. Теперь остается только одно — взять напоследок винтовки на плечи и поставить их в пирамиды.

В о н ь о. (вытянувшись в струнку, отдает честь). Слушаюсь, господин капитан!

М о ж а р. Они здесь! (В испуге соскакивает со стола.)

В о н ь о. Кто?

М о ж а р. Кажется, они наступают. Идут растянутой цепью.

Ш а й б а н (выбегает на середину сцены). Где?

В этот момент раздается залп, перестрелка учащается.

Явление девятнадцатое

Вбегает  Р е д е ц к и, рукава закатаны.

Р е д е ц к и. Нам конец! Первый взвод открыл огонь по русским.

Ш а й б а н. Что они, с ума спятили? Прапорщика немедленно ко мне!

Р е д е ц к и. Он пошел на передовые позиции.

А л м е р и. Я и не думал туда идти. Залег здесь под деревом.

В о н ь о. Кто им приказал открыть огонь?

Ш а й б а н. Я не давал такого приказа.

Р е д е ц к и. Но и не запретил стрелять.

В о н ь о. Только бы мой взвод не ввязался в стычку!

Ш а й б а н. Бегите! Прикажите прекратить огонь!

В о н ь о. Попытаюсь, господин капитан. (Убегает.)

Ш а й б а н (кричит Редецки). Что ты стоишь истуканом! Прекратить огонь! Ясно?

Р е д е ц к и  убегает вслед за  М о ж а р о м.

(Расхаживает взад и вперед.) Прекратить огонь! Прекратить огонь!

Явление двадцатое

Ш а й б а н н е (входит испуганная). Мне уж не добраться до села. Сюда поднимаются какие-то неизвестные солдаты.

Ш а й б а н. И с той стороны?

Стрельба усиливается.

Ш а й б а н н е (выжидает, пока затихнет стрельба). А что, если пройти через лес… может быть, туда еще удастся пробиться… Пойдемте со мной… Я так боюсь.

Ш а й б а н. А как же рота? Я не могу бросить их здесь!

Ш а й б а н н е (доходит до кладбищенских ворот, прислушивается к то усиливающейся, то затихающей перестрелке). Что вы можете для них сделать?

Ш а й б а н. Пусть даже ничего, но я должен остаться! Этого требует честь.

Ш а й б а н н е. Честь? (Возвращается к капитану.) Вы и я… позаботимся лучше о спасении собственной жизни. Я жду ребенка. Хочу его родить. Хочу его вырастить.

Шайбан поворачивается в ту сторону, откуда доносится шум боя. Сцена погружается в темноту, а стрельба тем временем то усиливается, то утихает. Наконец наступает тишина и полный мрак.

Явление двадцать первое

Сцена постепенно освещается. Все, кроме  Б о д а к и, молча сидят вокруг стола.

А л м е р и. К чему было заваривать кашу и будоражить всех? Неужели мы теперь прозрели и знаем больше?

Р е д е ц к и. А разве нет?

Д ю к и ч. Который час?

Ф о р и ш. Тогда был полдень, сейчас — половина второго.

Р е д е ц к и. Как-нибудь надо бы собраться. Просто так.

В о н ь о. Но только не здесь. Кабачок Фориша, пожалуй, более веселое место.

Входит  о ф и ц и а н т.

О ф и ц и а н т. Звонили из сельсовета, мемориальная доска готова. Можно идти.

В о н ь о (запевает). «Стройный тополь…».

А л м е р и. Что-то не получается. В этом деле Бодаки — вот кто мастак. Где же он?

О ф и ц и а н т. Он ушел. Совсем.

З а н а в е с.

Современная венгерская драма

Пьесы, вошедшие в настоящий сборник, дадут советскому читателю не только представление о наиболее выдающихся произведениях венгерских драматургов, но в какой-то мере познакомят с основными этапами развития венгерской драматургии за последние пятнадцать-двадцать лет. Составление подобного сборника всегда равнозначно попытке подвести какой-то итог творческим достижениям, а это в свою очередь помогает лучше увидеть и понять назревшие задачи дальнейшего развития литературы.

Тщательный, вдумчивый отбор дает возможность отчетливо увидеть как произведения, ценность которых непреходяща, так и произведения, чья жизнь коротка и которые не выдерживают проверки временем.

Для нас, венгров, приятным сюрпризом является тот факт, что за последние годы нам наконец-то удалось избавиться от тяжелого недуга, долгое время сопутствовавшего истории нашей литературы, — явственного недостатка драматургических произведений.

Некоторые из тех десяти пьес, что представлены в сборнике, мы можем смело отнести к ряду классических произведений, которыми мы с полным правом гордимся.

Увы, в прошлом венгерская литература не могла похвастаться обилием выдающихся драматургических произведений: наиболее значительное место в венгерской литературе всегда принадлежало поэзии. Все, что волновало передовую венгерскую общественность — прежде всего гражданские проблемы, — находило свое выражение в поэзии, драма же на протяжении многих лет оставалась оттесненной на второй план. Однако было бы неверным утверждать, что в венгерской драматургии за последние сто пятьдесят лет вообще не появлялось значительных, выдающихся произведений. Достаточно, например, назвать историческую драму Йожефа Катоны «Банк-бан» или драматическую поэму Имре Мадача «Трагедия человека», не уступающие по своим художественным достоинствам шедеврам мировой литературы.

Становление венгерской драмы было обусловлено замедленным развитием всей национальной культуры Венгрии, которая вследствие длительного периода турецкого владычества оказалась изолированной от общего процесса развития духовной жизни Европы. В общей эволюции национальной культуры Венгрии театральное искусство не участвовало — его попросту не существовало. И лишь после общенационального подъема в период буржуазной революции и национально-освободительной борьбы 1848—1849 годов началось становление венгерского национального театрального искусства. Именно тогда творчески и заявили себя первые значительные представители отечественной драматургии.

Освобождение страны Советской Армией в 1945 году ознаменовало крутой поворот в ее судьбе. Произошел перелом и в сфере искусства: перед венгерской драматургией исчезла основная преграда тормозящая ее развитие, — господствующий класс, который не только стремился держать под спудом творческие силы народа, но и всячески затушевывал антагонистический характер социальных конфликтов, порождаемых буржуазно-помещичьим строем. Словом, исчезло все то, что мешало развитию венгерского национального театрального искусства.

Тысяча девятьсот сорок пятый год положил начало революционным преобразованиям в Венгрии, создал необходимые предпосылки для осуществления культурной революции и культурного строительства. Духовные богатства страны, ее культурные ценности сделались всенародным достоянием, и это привело к появлению значительных произведений национальной драматургии, что в свою очередь ознаменовало новую веху в развитии театрального искусства Венгрии.

В драме нашего современника Йожефа Дарваша «Пропасть», написанной в 1942 году, показан острый социальный конфликт в венгерской деревне того времени. Герой пьесы, народный учитель, верит, что с помощью мелких реформ, доброжелательности и, главное, просветительства удастся изменить положение крестьянской бедноты, живущей в крайней нужде и бесправии. Он сам вырос в бедняцкой семье и поэтому хорошо знает условия жизни венгерского крестьянина. С помощью местного богача, с дочерью которого он помолвлен, учитель пытается создать при школе нечто вроде детского сада. Однако вскоре он вынужден признать, что какие бы радужные надежды он ни питал и какими бы благими намерениями ни руководствовался, в условиях непримиримых социальных противоречий в деревне хортистской Венгрии добиться примирения и всеобщего согласия невозможно.

Антагонизм между богатым хозяином и крестьянской беднотой особенно разгорается после гибели пастушонка — ученика сельской школы, и на этот раз ненависть всей деревни оборачивается не только против богачей, но и против самого учителя, которого крестьяне подозревают в сговоре с преступниками, в подлости, считают господским прихвостнем, предающим своих односельчан.

Разгневанная беднота даже пытается изгнать учителя из его родной деревни. Пережив потрясение, учитель вынужден признать, что его идеи преобразования деревни потерпели неудачу, оказались несостоятельным, пустым прожектерством. И он приходит к выводу: нужно искать и находить иные, революционные методы борьбы. Одна из самых драматических сцен пьесы — в доме учителя, когда он, готовый ради блага своего народа пожертвовать даже собственной жизнью, видит, что разгневанные крестьяне с ожесточением перебили все окна его скромного жилища. Но даже в этой ситуации он понимает, что не вправе повернуть против них, он все еще надеется доказать своим землякам, что всегда держал их сторону, всегда отстаивал их интересы.

В драме Йожефа Дарваша «Пропасть» отчетливо проявилась одна из самых сильных сторон венгерской драматургии — ее художественная выразительность. В пьесе отсутствует схематизм, когда персонажи обрисовываются лишь черно-белыми красками. Главный герой пьесы, учитель, не виновен и в правовом и в моральном отношении, и все же на нем лежит тяжелое бремя искупления чьей-то вины. Крестьяне тоже не правы: учитель никогда не был подпевалой, тем более пособником богачей, но, по сути дела, если подходить к данной проблеме с точки зрения историзма, — правда все же на стороне бедняков.

Драма Дарваша строится на столкновении между непосредственными, очевидными фактами и подспудной истиной, и эта многогранность, многоплановость пьесы придает ее действию драматическую напряженность, глубоко современное звучание. Не случайно драма Дарваша принадлежит к числу тех редких произведений отечественной драматургии, к которым вновь и вновь обращаются венгерские театры. «Пропасть» была также экранизирована.

Освобождение Венгрии от фашизма, ознаменовавшее исторический поворот в судьбах венгерского народа, противоборство общественных сил и накал страстей в ходе революционных преобразований в стране, переоценка ценностей, появление в жизни общества новых, прогрессивных явлений — все это стало основными темами многих венгерских пьес.

В настоящем сборнике читатель может познакомиться с тремя наиболее интересными произведениями, затрагивающими эти темы: с драмой Имре Добози «Пришла весна» (1968), с бескомпромиссной по своей беспощадности пьесой-мюзиклом Миклоша Хубаи с романтическим названием «Три ночи одной любви» (1961) и с написанной в острой, почти гротескной манере драмой Иштвана Эркеня «Тоот и другие» (1967).

Наиболее трудную задачу взял на себя Имре Добози: он попытался найти в пьесе ответ на сложный, наболевший вопрос — почему Венгрия не оказала сопротивления немецко-фашистским оккупантам. Иначе говоря, факт освобождения страны от фашистского ига для писателя не просто повод к праздничному ликованию — он заставляет своих героев взыскательно проанализировать и критически осмыслить свое поведение в те трудные и ответственные для страны годы.

Герои пьесы — участники трагических событий, разыгравшихся более четверти века назад, — съехались в условленном месте для того, чтобы возложить венок к памятнику своих бывших однополчан — героев, отдавших жизнь за свободу и независимость Родины в борьбе с фашистскими захватчиками. Перед началом этой церемонии у собравшихся невольно возникает вопрос — почему тогда, много лет назад, только те, погибшие, действовали мужественно и боролись за свободу, а те, кто выжил, — лишь пассивно взирали на происходящие вокруг них события, словно их силы были парализованы. В страстных диалогах драмы слышатся отголоски не только заговорившей национальной совести. Драматург остро полемизирует с некоторыми нашими современниками, у которых короткая память, с теми, кто, отдавая должное погибшим борцам движения Сопротивления и героям-коммунистам, склонны не вспоминать, предать забвению факты пассивного бездействия и «непротивления злу». И. Добози активно выступает против ретроспективных попыток задним числом подправить ход исторических событий и призывает новое поколение при критическом осмыслении прошлого честно смотреть правде в глаза, чтобы должным образом оценить огромные перспективы, открывшиеся перед ним благодаря освобождению страны Советской Армией.

Этого же вопроса, но несколько в другом аспекте касается Миклош Хубаи в драме «Три ночи одной любви» (автор стихов — Иштван Ваш, музыка Дёрдя Ранки). В центре пьесы, действие которой происходит в период второй мировой войны, — представители молодой, прогрессивной интеллигенции левых убеждений, их активное сопротивление действительности, любовь и трагическая гибель. «Три ночи одной любви» написана автором в жанре лирического мюзикла. Материалом для создания образа главного героя пьесы послужили жизнь и творчество подлинно исторической личности — венгерского поэта Миклоша Радноти, трагически погибшего в одном из фашистских концлагерей. Три ночи — три эпизода в жизни героев, отнюдь не приключенческой. Движущей силой действия в пьесе является переплетение связанных между собой напряженных драматических эпизодов из жизни поэта и его жены. По композиции пьеса напоминает мозаичную роспись, искусно созданную из бытовых зарисовок и лирических размышлений героев.

Сатирическая, почти гротескная пьеса Иштвана Эркеня «Тоот и другие», впервые появившаяся на сцене в 1967 году, тоже воссоздает период, предшествовавший освобождению Венгрии. Звериное обличье фашизма предстает здесь в образе беснующегося в припадке умопомешательства майора. Ему удается моментально запугать и подчинить себе всех окружающих. Его сумасбродные выдумки, бредовые идеи и маниакальные прихоти, на беспрекословном и немедленном исполнении которых он настаивает, тяжелым бременем ложатся на приютившую его гостеприимную семью. Родители думают, что жизнь сына зависит от степени их готовности покорно повиноваться прихотям капризного, бесноватого офицера. Но их слепое подчинение и угодливая покорность лишь усугубляют маниакальную жестокость солдафона. И все это длится до той поры, пока кроткий, незлобивый Тоот, по горло сытый изощренными издевательствами и унижениями, которым подвергает его семью майор, не расправляется с ним. Эта написанная с превосходным юмором сатирическая пьеса, критикующая примиренчество, трусость и покорность злу, с большим успехом прошла не только на сценах венгерских театров, но и во многих театрах Советского Союза.

Таким образом, мы видим, что в ряде произведений венгерской драматургии, представленной различными жанрами — психологической драмой, сатирой и мюзиклом, — раскрываются темы осмысления национальной истории, обличения ошибок прошлого и стремления покончить с ними, борьбы за все передовое, прогрессивное против отрицательного и порочного. В этом многообразии драматургических приемов сказалось одно из самых существенных достижений современной венгерской драмы.

Конфликты сегодняшней общественной жизни Венгрии показаны Эндре Иллешем в драме «Кто не имеет мужества любить» (1965). Автор бичует отчужденность, безразличие, равнодушие, которые нет-нет да и встречаются еще в современной жизни. Постепенно, шаг за шагом развенчивает Э. Иллеш своего героя, показывая во всей наготе его пороки — равнодушие, беспринципность, безволие, — скрытые за показной добропорядочностью.

Тамаш Шолтэс и в работе и в семейной жизни стремится выглядеть порядочным, честным человеком, он хочет постоянно обеспечить себе алиби, чтобы все его поступки с моральной стороны выглядели безупречными и чтобы никто не мог обвинить его в безнравственности. А между тем он совершает подлость за подлостью и не из-за материальной выгоды или по злому умыслу. Трест, в котором работает Шолтэс, монтирует негодную подвесную дорогу, и Шолтэс прекрасно знает об этом, но, поскольку у него есть заключение двух экспертов, подтверждающих пригодность канатов, он тем самым обеспечивает себе алиби на случай, если подвесную дорогу придется демонтировать. В ходе дисциплинарного разбирательства выясняется, что привлеченные эксперты из материальных соображений дали заведомо ложное заключение, а Шолтэс, руководствуясь лишь желанием спокойно жить, сделал вид, будто ничего не заметил. Он согласился с неправильным заключением, ошибочность которого ему была очевидна, только потому, что, оспаривая это, пришлось бы затратить немало усилий, устанавливая истину и доказывая свою правоту, а на это он оказался неспособным. Точно так же оказался он неспособным удержать и свою жену. Автор, показывая такого героя и в личной и в общественной жизни, осуждает его порочные антиобщественные позиции.

Но в пьесе Эндре Иллеша нет разделения на сугубо положительных и сугубо отрицательных героев, нет и авторского указующего перста. Зрители сами, увидев на сцене спектакль, должны вынести моральное осуждение такому антисоциальному типу, каковым является Тамаш Шолтэс. Именно к подобному общественному осуждению и призывает драма Иллеша.

В этой драме проявляется одна из важнейших особенностей современной венгерской драматургии — повышенный интерес к тем социальным проблемам, которые ранее оказывались вне поля зрения общественности.

«Кладбище ржавчины» Эндре Фейеша — одна из самых популярных пьес венгерской драматургии за последние пятнадцать лет. С большим успехом она прошла на сценах многих наших театров. В чем же кроется причина успеха молодого автора? Думается, прежде всего в том, что он смог обнаружить все еще существующую общественную прослойку, скрытую под понятием «мещанство» или «деклассированные элементы». Фейеш выявил и исследовал ту своеобразную прослойку Будапешта, которую некогда уже бичевал классик венгерской литературы поэт-коммунист Аттила Йожеф. В этой пьесе драматург показывает узкий мир людей, всю свою жизнь стремящихся к тому, чтобы получить место рассыльного, швейцара или какого-нибудь другого мелкого служащего, облеченного ничтожной властью, чтобы обеспечить себе сносное существование. Помимо своих мелких житейских забот эти люди ничего не желают знать, ничто их больше не волнует и не способно вывести из состояния полного безразличия. Социальное положение — «ранг» семьи Хабетлер несколько ниже мелких буржуа. Это люди ограниченного интеллекта, живущие мелкими интересами и жалкими устремлениями.

Автор говорит о новой обстановке, в которой они оказались, об их ностальгии по былой атмосфере старого Будапешта, об узости и ложном характере мещанских вожделений, о крахе самонадеянной уверенности в пользе гражданской пассивности. Новое поколение этих людей уже не может жить по-старому, но оно еще ни очень-то знает, каким образом ему удастся покончить с прошлым. Мы видим, как герои пьесы, словно восковые фигуры из паноптикума, мечутся на грани растерянности и неистовства, намереваясь выбраться из ветхих и затхлых, построенных еще на рубеже века доходных домов казарменного типа, а попутно расстаться с прежним, созвучным этим трущобам укладом жизни. Социалистическое преобразование страны хотя и медленно, но все же встряхнуло и эту прослойку населения, опрокинуло ее традиционную уверенность в своем ничтожном благополучии и заставило направить внимание в сторону новых ценностей. Об этом явлении и повествует Эндре Фейеш в своей эпической пьесе.

Веселая комедия Миклоша Дярфаша «Лазейка» впервые была поставлена в Венгрии в 1965 году. Полная задорного юмора и едкой иронии, эта комедия остроумно высмеивает мнимые противоречия между людьми разных поколений и порождаемые отсюда ложные конфликты. Пьеса Дярфаша — удачный пример того, как и о серьезных проблемах можно говорить в веселой, комедийной форме. Автор высмеивает людей, у которых слово расходится с делом, как, например, у старого Орбока, и ненасытную жажду городских обывателей к сплетням, и склонность незрелых, молодых людей к оригинальничанью.

Будни современной жизни Венгрии показаны и в пьесе Ласло Немета «Большая семья» (1963). Драматург подходит к проблеме обыденной жизни с педагогических позиций. В пьесе показано формирование маленьких общественных коллективов, их значение в поддержании устоев общества. Уже в своих предыдущих драмах Ласло Немет ставил вопрос об общественных преобразованиях, способных в корне изменить окружающий мир, и прежде всего первичную ячейку общества — семью; правда, там это решалось автором в утопическом плане.

В этих пьесах драматург показывал, как взаимное непонимание в равнодушной или заботящейся только о своих эгоистических интересах семье приводит к отчуждению, к отдалению от своей среды героя-новатора, пытающегося привить коллективные нормы общежития. В драме «Большая семья» замысел автора гармоничнее: связь членов семьи, словно в миниатюре, отражает широкое сообщество всего социалистического государства, и вместе с тем семья показана как его ячейка. В данной драме автор самокритично пересматривает свои прежние, далекие от марксизма взгляды. В этом смысле «Большая жизнь» отражает идейную эволюцию автора, знаменует новую, значительную веху в творчестве драматурга.

Кажущаяся мифологической, а по сути дела политическая драма Ласло Дюрко «Моя любовь Электра» — трагедия, отражающая злободневные общественно-политические конфликты. Впервые она была поставлена в 1967 году и имела на сцене венгерских театров самый большой успех за последние годы.

В годы широкого распространения назидательных притчей Дюрко написал драму, в которой сталкиваются реальные общественные силы, а мифологические персонажи служат для вящей наглядности противостоящих и трагически сталкивающихся сил. Все это дается автором в противовес современным западным драмам, в которых мифологический или исторический сюжет используется лишь как повод для иронического или иррационального гримасничания и экивоков в адрес современности.

Электра и Орест — два противоположных характера, и хотя оба они движимы одной и той же страстью — уничтожить тиранию, политические методы у них различны. Брат и сестра питают одинаковую неприязнь к царю Эгисту, оба жаждут свободы своему народу и хотят бороться за нее. Но униженная Электра ведет борьбу всего лишь с моральных позиций, Орест же действует активно — он убивает тирана. После свершившегося возмездия между Орестом и Электрой неожиданно возникают непримиримые противоречия. Для Ореста возмездие свершилось — тиран мертв, и, следовательно, отныне народ должен пользоваться обретенной свободой. Электра же, возможно, под воздействием перенесенных ею унижений требует от Ореста кары и для всех причастных к злодеяниям свергнутого тирана. Орест понимает, что это слепая месть и она не может привести к подлинному общественному прогрессу. Он пришел освободителем, а не всеобщим мстителем, он принес свободу и не желает множить кровопролитие. Он мечтает пробудить свой народ от состояния апатии, в котором тот находится, и убедить его пользоваться обретенной свободой. Электра же усматривает в этом соглашательство, половинчатую политику, ожесточенно спорит с братом, настаивая на выполнении своих требований. Она даже провозглашает брата новым тираном, и тогда Орест закалывает ее. С болью в сердце прощается Орест со своей любимой сестрой, с женщиной, олицетворявшей для него страстность души и непреклонную последовательность, но идею которой он не мог претворить в жизнь.

Мифологическая тема разработана и в пьесе Эндре Веси «Последнее приключение Дон-Кихота» (1962), названной автором комедией. В данном случае автор использовал для сюжета знаменитого героя Сервантеса — Дон-Кихота, уже ставшего в мировой литературе символом.

Перипетии пьесы Эндре Веси очень близки по своей композиции к фарсу, в изображении приключений истинного и мнимого Дон-Кихота много сатирических моментов, гораздо больше, чем их встречается в легковесных комедиях. И при всем том пьеса воскрешает атмосферу комедии эпохи Ренессанса — и обилием неожиданных поворотов, и сказочностью сюжета, и неисчерпаемыми возможностями для игры актеров.

Итак, десять пьес настоящего сборника, не считая драмы Й. Дарваша, написанной ранее, представляют собой лучшее из того, что было создано венгерской драматургией за последние пятнадцать лет. Примечательная особенность литературы этого периода — ее гражданственность, приверженность к общественным интересам, поиски решений общественных конфликтов. Каждая пьеса поднимает ту или иную важную узловую проблему общественной жизни и решает ее с сознанием ответственности и с позиций социалистических, реалистически показывая и ту социальную среду, в которой могли возникнуть эти конфликты. И еще одно — в лучших из этих пьес действуют живые люди, движимые сложными чувствами и страстями, связанные многообразными узами с окружающим миром. Таковы герои пьес Дюрко и Эркеня, Добози и Дарваша. Перефразируя слова Максима Горького, что общественный характер не бородавка на коже человека, можно сказать, что у персонажей этих пьес нет приклеенного снаружи ярлыка, объясняющего, выразителем каких общественных коллизий является тот или иной герой и какое место он занимает в борьбе. Только через разносторонние взаимосвязи прослеживаются и выявляются их существенные, индивидуальные с точки зрения драматургии особенности, предназначающие их к роли героев социальных конфликтов. Это важно подчеркнуть потому, что венгерская драматургия за истекшие пятнадцать лет, преодолев этап схематизма, переросла упрощенческие представления, согласно которым общественно-политическая борьба может быть показана на сцене непосредственно, без выявления индивидуальных особенностей разных человеческих характеров.

И если иные авторы порой и возвращаются к прежним, отжившим свой век стилевым концепциям, это уже не характерно для современной драматургии. Вот почему мы вправе говорить о новом этапе развития венгерской драматургии.

Предпосылкой для этих изменений послужило то, что венгерский театр смело взял на себя задачу способствовать формированию социалистического сознания людей, стать его трибуной. На сценах драматических театров ставились пьесы, которые поднимали те или иные актуальные вопросы, связанные с дальнейшим движением вперед по пути прогресса нашего общества, и это всегда находило понимание и поддержку в зрительном зале. Такое взаимодействие обусловило создание в наших творческих лабораториях драматических произведений, воплотивших в художественных образах духовную, творческую и созидательную жизнь героев-современников, их заботы и радости.

О другой характерной особенности современной венгерской драматургии уже говорилось — это многообразие стилей: трагедия и мюзикл трагического звучания, гротеск и комедия в стиле Ренессанса, документальная драма и мифологическая притча. Подобное разнообразие жанров и стилей показывает не только направление, в каком ведутся наши эксперименты. Условным термином «эксперимент» обычно прикрывают, оправдывают незаконченность того или иного произведения. В данном случае выбор жанра оправдан подходом драматурга к материалу, художественным решением, гармоничным развитием темы. Ибо какую бы конкретную драматургическую форму ни выбрал автор, в решении темы он всегда исходит из творческой потребности обогатить реалистические традиции, более глубоко и разностороннее показать современную жизнь. Это развитие реалистических традиций обеспечило неуклонный подъем и успех венгерской драматургии. Другим стимулирующим фактором роста мастерства явились, конечно, творческие дискуссии, которые за последнюю четверть века оказывали драматургам идейную поддержку в осуществлении их новых творческих замыслов.

И наконец, судьба драматического произведения неотделима от оценки зрителей, от сценического успеха. Пьеса, не находящая пути к зрителям, не способная преодолеть укоренившиеся вкусовые предубеждения и пристрастия, замкнувшаяся в рамках чисто сценических проблем, — не настоящая драма. К такому заключению пришли многие венгерские драматурги и театральные деятели. Вот почему в наших театрах стали формироваться творческие лаборатории, в которых режиссеры и актеры в содружестве с драматургом, совместно ищут пути новых драматургических решений. Этому творческому содружеству способствовала и продуманная репертуарная политика — правильный подбор классических и современных пьес.

Совместная творческая работа, осознание высокого общественного назначения драматургии помогли венгерской драме подняться до того художественного уровня, о котором читатель может получить представление, ознакомившись с десятью включенными в настоящий сборник произведениями.

Миклош Алмаши

(Будапешт)

Примечания

1

Э. Ростан, Сирано де Бержерак, М., «Искусство», 1953, стр. 153—154.

2

Здесь и дальше стихи в переводе Ю. Макарова.

3

Да будет так (латин.).

Комментарии

1

Дарваш, Йожеф (1912—1973) — прозаик, драматург и публицист, видный государственный и общественный деятель, дважды лауреат премии имени Кошута. Родился в бедной крестьянской семье. Еще в студенческие годы начал изучать марксистскую литературу и в конце 1932 г. примкнул к подпольной студенческой коммунистической организации. В начале 1933 г. был арестован и затем долгие годы находился под надзором полиции. Занимался журналистикой, писал стихи. За свою первую новеллу, опубликованную в 1934 г. в полулегальном журнале, снова был арестован.

В середине 30-х гг. Дарваш примкнул к литературному течению так называемых «исследователей деревни», став одним из наиболее значительных представителей его левого крыла. В 1936—1937 гг. работал в редакции полулегального коммунистического литературно-художественного журнала «Гондолат» («Мысль»).

В своих романах и очерках Дарваш рассказывает об историческом прошлом родного края, изображает тяжелую долю трудового крестьянства в буржуазно-помещичьей Венгрии, показывает жизнь и борьбу аграрного пролетариата, крушение реакционного хортистского режима и освобождение страны Советской Армией от фашистской диктатуры.

Й. Дарваш — автор ряда драматургических произведений. Его первая драма «Пропасть» была поставлена в 1942 г. в Театре имени Мадача и в 1943 г. вышла отдельным изданием. Написанная по одноименному роману драма «Пьяный дождь» (1964) — о жизни венгерского общества за последние десятилетия — с успехом шла на сцене Национального театра в Будапеште.

Пьесы «Небо в копоти» (1959) и «Пожар на рассвете» (1961) были изданы на русском языке издательством «Искусство» в 1962 г., а драма «Пьяный дождь» в 1967 г. в сборнике «Современная венгерская пьеса».

За последние годы Дарвашем написаны историческая драма «Зрини» (1968), острая публицистическая пьеса «На карте не обозначено» (1968) и сатирическая комедия «Одуванчик» (1970). Премьеры двух последних пьес состоялись на сцене Мишкольцского Национального театра, а позже пьесы с успехом шли в будапештских театрах.

Перевод печатается по изданию: Darvas József, Szakadék, Kormos ég, Hajnali tűz, Részeg eső, Szépirodalmi Könyvkiadó, Budapest, 1967, 5—98 old.

2

Хольд — венгерская мера земли, равная 0,56 га.

3

Бах, Александр (Шандор; 1813—1893) — реакционный австрийский буржуазный политический деятель, один из душителей венгерской революции и национально-освободительной борьбы 1848—1849 гг. Будучи министром внутренних дел, а с 1852 г. фактическим руководителем правительства Австрии и проводником политики Габсбургов, ввел в Венгрии жесточайший оккупационный режим, чем вызвал ненависть народных масс. Период его правления, когда в Венгрии, после подавления революции 1848—1849 гг. в течение восемнадцати лет господствовал кровавый террор и абсолютистский режим, называют «эрой Баха».

4

Комитат — административно-территориальная единица Венгрии, область.

5

Пенгё — денежная единица, имевшая хождение в Венгрии с 1927 по 1946 г., когда она после финансовой реформы была заменена форинтом.

6

Граф Алмаши. — Имеется в виду магнат, один из представителей рода графов Алмаши, владевших крупными поместьями в комитате Бекеш на юго-востоке Венгрии.

7

Зугло — окраина большого XIV района Будапешта за Городским парком.

8

Хубаи, Миклош (род. 1918) — известный драматург, дважды лауреат литературной премии имени Аттилы Йожефа (1955 и 1966 гг.). Родился в Надьвараде (Орадя — Трансильвания), учился в будапештском университете, затем в Женеве.

Премьера его первой пьесы «Похищение Европы» (1941), поставленной на сцене Национального театра в Будапеште, была сорвана реакционными властями хортистской Венгрии, а постановка драмы «Без героев» (1942), вызвавшая полемику, запрещена.

В 1941 г. Хубаи стал секретарем редакции журнала «Nouvelle Revue de Hongrie», выходившего на французском языке. После закрытия журнала, в 1944 г. он уехал в Женеву, где превратил журнал в форум антифашистского национального фронта. С 1946 по 1948 г. Хубаи заведует венгерской библиотекой в Женеве. В конце 1948 г. он возвращается на родину, где помимо литературной деятельности преподает в Институте театрального и киноискусства, одновременно работая завлитом Национального театра.

Основная тема творчества Хубаи — проблемы венгерской интеллигенции. Его пьесы «Одно венгерское лето» (1954), «День Иштвана» (1955), «Одна из Европ» (1957) и др. написаны с большим мастерством, знанием сцены, выразительным драматургическим языком. Хубаи успешно выступает и как переводчик.

В 1965 г. венгерское Издательство художественной литературы выпустило сборник пьес М. Хубаи под общим названием «С героями и без героев», в который вошли драмы, написанные им в разные годы: «Без героев» (1942), «Метатели ножа» (1957), «C’est la guerre» (1958), «Они знают, что такое любовь» (1959), «Три ночи одной любви» (1960), «Родись снова, милый» (1962), «Тишина за дверью» (1963). За этот сборник драматург был удостоен премии имени Аттилы Йожефа 1-й степени. В 1968 г. Хубаи написал пьесу «Нерон играет».

В дни фестиваля венгерской драмы в СССР в 1971 г. состоялась премьера музыкальной трагедии «Три ночи одной любви» на сцене студенческого театра МГУ имени М. В. Ломоносова.

Перевод печатается по изданию: Hubay Miklós, Hősökkel és hősök nélkül, Szépirodalmi Könyvkiadó, Budapest, 1964, 255—355 old.

9

Волхвы — правители-жрецы небольших государств на Востоке. Их называли также магами, поскольку они занимались магией, астрологией и другими подобными «науками». По евангельской легенде три восточных волхва пришли поклониться родившемуся Иисусу Христу. Впоследствии стараниями проповедников христианства эти три волхва превратились в мудрых царей Гаспара, Мельхиора и Валтасара.

10

Бегемот Иона — так в шутку прозвали посетители будапештского зоопарка огромного бегемота, присвоив ему имя библейского пророка Ионы.

11

«Театральное обозрение» — выходивший в Венгрии иллюстрированный журнал, освещавший театральную жизнь страны.

12

Холм Роз (или Розовый холм) — одна из возвышенностей в Буде, на правом берегу Дуная, фешенебельный квартал с особняками и виллами, где жила венгерская знать.

13

Меднянский, Ласло (1852—1919) — выдающийся венгерский живописец. Его кисти принадлежат многочисленные пейзажи и монументальные композиции. В последний период жизни с впечатляющей силой изображал на своих полотнах и эскизах ужасы империалистической войны.

14

Сени, Иштван (1894—1960) — известный венгерский художник и график, лауреат премии имени Кошута. Его творчеству, особенно в начальный период, были свойственны черты импрессионизма. С 30-х гг. целиком посвятил себя пейзажной живописи, ярко изображая красоты родной природы и правдиво отражая быт и труд крестьян села Зебегень, где он жил в последние годы жизни. В этот же период им были созданы монументальные произведения — панно для сельскохозяйственного павильона будапештской ярмарки и эскизы фресок для строящегося в Будапеште метро.

15

Риппль-Ронаи, Йожеф (1861—1927) — видный венгерский художник. Учился в Мюнхене и Париже где работал под руководством М. Мункачи, признанного главы реалистической венгерской живописи. Вернувшись в начале века на родину, отдал дань декоративному искусству и жанровой живописи. После первой мировой войны занялся портретной живописью, создав серию замечательных портретов, выполненных пастелью, в том числе портретов выдающихся венгерских писателей Жигмонда Морица и Михая Бабича.

16

Деркович, Дюла (1894—1934) — один из крупнейших венгерских живописцев и графиков 20—30-х гг. Будучи связан с находившейся на нелегальном положении компартией, в работе которой принимал деятельное участие, художник создал яркие портреты рабочих, деятелей освободительного и революционного движения, смело разоблачал кровавый террор хортистского режима, впечатляюще изображал беспросветную нужду эксплуатируемых и угнетенных. Дерковичу была посмертно присуждена премия имени Кошута.

17

Гулачи, Лайош (1882—1932) — венгерский художник, пытавшийся изобразить на своих полотнах воображаемую им картину жизни итальянских городов эпохи Возрождения — Падуи, Рима, Флоренции.

18

Чонтвари-Костка, Тивадар (1853—1919) — венгерский художник-самоучка. Объездив страны Центральной Европы, Балканского полуострова, Ближнего Востока и Италию, он упорно совершенствовал свое мастерство. Им были созданы огромные полотна размером до 30 кв. м. Свои картины, написанные в стиле примитивно-наивной живописи, художник считал точной копией природы.

19

Собор Сиены — знаменитый собор в старинном городе-музее Сиене в Средней Италии, строительство которого было начато еще в XIII в. Это один из красивейших архитектурных памятников в готическом стиле, славится пышным фасадом и внутренней облицовкой полосами из белого и черного мрамора.

20

Шомодьвари, Дюла (1895—1953) — венгерский писатель, реакционер, расист, поддерживавший хортистский режим. Автор ряда пропитанных духом национализма и милитаризма романов и пьес, а также шовинистических стихов. За выступление против германского засилья в Венгрии в марте 1944 г. был схвачен гестаповцами и отправлен в концлагерь Маутхаузен.

21

Петёфи, Шандор (1823—1849) — великий венгерский поэт, революционный демократ, один из вождей революции и национально-освободительной борьбы 1848—1849 гг. В своих произведениях ярко выразил непримиримую ненависть к феодально-помещичьему строю, угнетателям народа и чужеземным поработителям, призывал венгерский народ к национально-освободительной борьбе против габсбургского владычества. Погиб в битве при Шегешваре.

22

Казинци, Ференц (1759—1831) — классик венгерской литературы, поэт, переводчик, один из лидеров движения за обновление венгерского языка и развитие национальной литературы. Его перу принадлежит ряд оригинальных прозаических произведений и превосходные мемуары.

23

Заратуштра (Зороастр) — полумифический основатель зороастризма — религии древних народов Средней Азии и Ирана, характерной чертой которой является дуализм — признание двух божественных начал и почитание огня.

24

Танчич, Михай (1799—1884) — венгерский революционный демократ, публицист, один из руководителей революционного лагеря в период революции и национально-освободительной борьбы 1848—1849 гг. В 1867 г. основал первую венгерскую рабочую газету «Золотая труба», в которой смело призывал трудящихся к бескомпромиссной борьбе против эксплуататоров и завоеванию национальной независимости.

25

Арань, Янош (1817—1882) — один из наиболее выдающихся венгерских поэтов, классик венгерской литературы, друг и соратник Шандора Петёфи, автор ряда классических поэм и поэтических произведений. Значительное место в творчестве поэта занимают переводы на венгерский язык классиков мировой литературы — Аристофана, Шекспира, Гоголя («Шинель») и др.

26

Шелли, Перси Биши (1792—1822) — великий английский поэт, революционный романтик, ярый противник феодально-клерикальной реакции, колониального гнета. В своей поэзии проповедовал всеобщее равенство, преобразование мира в духе утопического социализма.

27

Шегешвар — венгерское название трансильванского города Сигишоара (Румыния). Вблизи этого города 31 июля 1849 г. происходило одно из самых ожесточенных сражений венгерской революционной армии с превосходящими силами войск интервентов. В этой битве погиб и адъютант генерала Бема — Шандор Петёфи. По свидетельству очевидцев, генерал Бем, опасаясь за жизнь любимого поэта, отослал его с поручением в тыл, но Петёфи вернулся и покинул поле боя вместе с последними отступающими солдатами разбитого революционного войска. Обстоятельства гибели и место захоронения Петёфи, несмотря на длительные поиски, установить не удалось.

28

Орлиная гора — южный отрог Будайских гор с крутыми скалистыми склонами, объявленный заповедником. Одно из живописных мест венгерской столицы.

29

Монтекукколи, Раймонд, граф (1609—1680) — австрийский полководец, по происхождению итальянец, участник Тридцатилетней войны. Обычно избегал решительных сражений, затягивая кампанию. Его девизом было: «Для ведения войны необходимы три вещи — деньги, деньги и деньги».

30

Грюн — владелец известной торговой фирмы в старом Будапеште.

31

Джовинецца (итал. — молодость) — бытовавшее название итальянских фашистов.

32

Типография Зрини — частная типография в старом Будапеште, носившая имя известного венгерского поэта и легендарного полководца, борца за независимость Венгрии против колонизаторской политики Габсбургов Миклоша Зрини (1620—1664). Говоря о старом Зрини, персонаж пьесы имеет в виду владельца типографии имени Зрини.

33

Аполлинер, Гийом (1880—1918) — французский поэт, представитель декадентской поэзии конца XIX — начала XX в.

34

Цепной мост — первый и красивейший постоянный мост на Дунае между Пештом и Будой, заложенный еще в 1842 г. Этот мост сыграл большую роль в рождении Будапешта, образованного путем объединения трех самостоятельных городов — Пешта, Буды и и Обуды (Старой Буды).

35

…на набережной Дуная. — Венгерские фашисты, так называемые нилашисты из партии «Скрещенные стрелы», захватившие власть при поддержке гитлеровцев 15 октября 1944 г., установили в стране кровавую фашистскую диктатуру и систематически производили на набережной Дуная массовые расстрелы лиц, задержанных во время облав, заподозренных в политической неблагонадежности или в дезертирстве из фашистской армии.

36

Немет, Ласло (род. 1901) — выдающийся венгерский прозаик, драматург, эссеист и переводчик, лауреат премии имени Аттилы Йожефа (1952) и премии имени Кошута (1957).

Творческий путь писателя был сложен и противоречив. Немет являлся одним из идеологов литературного движения «народных» писателей, для которого были характерны утверждение «особого венгерского пути», концепция обособленного «венгерского острова» и т. д., что фактически означало уход от реальной действительности.

Литературная деятельность писателя исключительно разностороння. В своих романах он с большой художественной силой рисует панораму венгерского общества, изображая преимущественно жизнь и духовный мир интеллигенции и так называемого среднего сословия. Произведения Немета отличаются глубоким психологическим анализом внутреннего мира героев, сюжетные линии развиваются на историческом фоне жизни венгерского общества, причем автор пытается дать ответ на жгучие вопросы современной эпохи, поднимает вопросы общественной морали.

Как драматург Немет создал около 25 исторических и социальных драм. Первое драматургическое произведение, «Боднарне», было им написано в 1931 г. В своих исторических, философских по содержанию драмах, писатель изображает выдающихся личностей венгерской и всемирной истории. Таковы герои пьес «Галилей» (1953; была издана на русском языке издательством «Иностранная литература» в 1958 г.), «Ян Гус» (1948), «Иосиф II» (1954), «Папа Григорий VII» (1939), «Сечени» (1946), «Два Бояи» (1961), «Смерть Ганди» (1963) и др. Перу Немета принадлежит также ряд социальных драм: «При свете молний» (1937), «Пансион Матьяса» (1940—1945), «Черешневый сад» (1942), «Чудовище» (1953) и др. Центральной фигурой большинства этих пьес является интеллигент, олицетворяющий, по замыслу автора, идеалы своей эпохи и почти всегда терпящий поражение в противоборстве с враждебным ему окружением, причем крушение героев-одиночек обусловлено либо неосуществимостью их утопических идеалов, либо семейным разладом и острыми конфликтами, либо неуживчивостью характера и нетерпимостью героя.

В своих пьесах на современные темы — «Большая семья» (1963) и др. — драматург, используя сцену в качестве трибуны, полемизирует, морализует, затрагивая наиболее животрепещущие проблемы. Влияние социалистических преобразований в Венгрии заметно сказалось на творчестве писателя, и в ряде своих произведений за последние годы он солидаризировался с программой социалистического строительства в Венгрии. Пьеса «Поездка» (1962) отражает впечатление Л. Немета от посещения в 1959 г. Советского Союза. После этой поездки писатель опубликовал заявление, в котором высказал свое убеждение, что будущее принадлежит социалистическому обществу.

Пьесы Л. Немета широко ставятся на сценах венгерских театров. Его произведения переведены на русский, чешский, болгарский, сербский, немецкий, французский, финский, норвежский, итальянский и испанский языки.

Перевод печатается по изданию: Németh László, Társadalmi drámák, 2 k., Szépirodalmi Könyvkiadó, Budapest, 1964. — «Nagy család», 415—616 old.

37

Кривая рассеивания Гаусса (Гауссова кривизна) — одна из мер искривления поверхности, установленная немецким математиком К.-Ф. Гауссом (1777—1855).

38

Седеркени, Анна (1882—1948) — венгерская писательница, автор ряда популярных романов, отражающих вкусы и взгляды мелкой городской буржуазии.

39

Церковь в Варошмайоре. — Варошмайор — старинный парк в Буде с римскими католическими храмами, построенными в 1923 и 1935 гг. в модернистском стиле.

40

Филлер — мелкая разменная монета, равная 0,01 пенгё (а теперь — форинта).

41

Марианостра — село в комитате Ноград на севере Венгрии со старинным монастырем, превращенным со времен правления Хорти в тюрьму со строгим режимом.

42

Солон (ок. 638—ок. 559 гг. до н. э.) — выдающийся политический деятель Древних Афин, проведший ряд социальных реформ.

43

Кандинский В. В. (1866—1944) — художник и график, один из представителей модернистской, абстрактной живописи.

44

Колледж имени Этвеша — известное учебное заведение, основанное в 1895 г. в Будапеште для научной подготовки кадров преподавателей для средних учебных заведений.

45

Ратко, Анна (род. 1903) — бывший министр социального обеспечения, с именем которой связано принятие закона о запрещении абортов.

46

Ниобея (Ниоба) — согласно древнегреческой мифологии, будучи многодетной матерью, насмеялась над богиней Лето, имевшей всего двоих детей. В наказание за это дети ее были убиты, а сама она превращена в скалу, источающую слезы.

47

Завод «Гамма» — крупнейший в Венгрии завод оптических и точных приборов.

48

Римский бассейн — бассейн с термальной водой в Буде.

49

Сервус — широко распространенное в Венгрии приветствие, соответствующее русскому «привет», «здорово» и предполагающее обращение на «ты».

50

Веси, Эндре (род. 1916) — поэт, прозаик, драматург, трижды лауреат премии имени Аттилы Йожефа (1950, 1955 и 1965 гг.), свою трудовую деятельность начал учеником гравера по металлу. С юных лет писал стихи. До 1955 г. занимался преимущественно журналистикой. Основная тема его произведений — стихов, рассказов, романов и пьес — жизнь и мир переживаний рабочих. Занимают Э. Веси и проблемы современной интеллигенции.

Перу писателя принадлежит ряд драматургических произведений, а также радиопьес. Комедия Э. Веси «Секретарша» была поставлена в Будапеште Театром имени Йожефа Катоны (1956), пьеса «Черный ягненок» — в Театре имени Йокаи (1957), пьеса «Доктор Варью» — в Театре имени Мадача (1959), следующие две пьесы — «Собственную тень не переступить» (1961) и «Последнее приключение Дон-Кихота» (1962) — в Театре имени Йокаи, «Разговор на рассвете» — в Театре имени Аттилы Йожефа (1963). В 1966 г. в Печском Национальном театре состоялась премьера пьесы «Человек под стулом», в 1968 г. в Театре имени Кишфалуди в г. Дьёр — премьера пьесы «Раздвоенный потолок». В 1969 г. столичный Театр имени Йожефа Катоны ставит пьесу «Стеклянная ловушка», в 1972 г. в Театре имени Мадача состоялась премьера пьесы «Длинная прихожая». Произведения Э. Веси переводились на чешский, польский и немецкий языки.

Перевод печатается по изданию: Vészi Endre, Don Quijote utolsó kalandja, Szerzői Jogvédő Hivatal.

51

…босоногим праведным монахам… — Босые братья — монахи католического нищенствующего ордена францисканцев, которым запрещалось носить обувь, кроме сандалий.

52

Святое братство — своеобразные боевые союзы городов и крестьянских общин, возникшие в средние века, в эпоху борьбы королевской власти с феодалами для защиты своих вольностей и прав. Впоследствии их роль была сведена к функциям сельской полиции. Так же именовалась и полиция инквизиции, созданная для борьбы с противниками церковной идеологии в XIII в.

53

Гораций (65—8 гг. до н. э.) — римский поэт классического периода литературы античного Рима, автор знаменитой книги «Наука поэзии».

54

Демосфен (384—322 гг. до н. э.) — знаменитый древнегреческий оратор и выдающийся политический деятель.

55

Александр Македонский (Великий; 356—323 гг. до н. э.) — крупнейший полководец и государственный деятель древнего мира, царь Македонии, создавший могущественную империю.

56

Соломон — по Библии — третий израильский царь, отличавшийся, по преданию, мудростью и справедливостью.

57

Плиний — по-видимому, имеется в виду Плиний Старший (23—79) — видный древнеримский писатель и энциклопедически разносторонний ученый.

58

Пальмерин — герой рыцарского романа «Могучий рыцарь Пальмерин Английский».

59

Орден Золотого руна — старинный орден, основанный герцогом Бургундским Филиппом III в 1429 г. С 1477 г. испанские короли из Габсбургской династии награждали этим орденом своих приближенных за особые заслуги.

60

Царица Савская — легендарная царица древней богатой южноаравийской страны Савы, согласно преданиям, отличалась необыкновенной красотой, изящной фигурой и великолепием одежд.

61

Кортес, Эрнан (1485—1547) — знаменитый испанский конквистадор, ставший обладателем огромных поместий на Кубе, в Мексике и Центральной Америке. Корабли Кортеса, беспощадно грабившего коренное население завоеванных стран, вывозили награбленное богатство, а также пряности в Европу.

62

Площадь Сан Сальваторе в Севилье — названа по имени острова (Багамские острова), где Христофор Колумб высадился в 1492 г., считающемся годом открытия Америки.

63

Святая Лючия — одна из сиракузских «мучениц» христианской церкви, казненная по приказу римского императора Диоклетиана ок. 303 г.

64

Моисей — по иудейским верованиям — пророк и основатель иудейской религии.

65

Швиндлер (нем.) — мошенник, шулер.

66

Святой Мартин — легендарный монах-епископ (IV в.), родившийся на территории нынешней Венгрии и причисленный христианской церковью за праведную жизнь и сострадание к бедным и больным к лику святых. Согласно преданию, будучи в юности римским легионером, он однажды в зимнюю пору отдал у городских ворот Амьена (Франция) половину своего плаща нищему, дрожавшему от сильного холода.

67

…от тринадцати из Франции. — Автор имеет в виду двенадцать пэров Франции, упоминающихся в средневековых рыцарских поэмах, и их правдивого летописца Турпино, согласно средневековым сказаниям, реймсского архиепископа, одного из уцелевших участников сражения в Ронсевальском ущелье.

68

Санбенито (священный мешок — исп.) — полотняная рубаха желтого цвета с изображением дьявола и языков пламени, которую надевали на приговоренных инквизицией к смертной казни. Здесь — клеймо палача.

69

Святой Георгий. — Имеется ввиду Георгий Победоносец — мифический христианский святой, якобы победивший дракона и объявленный церковниками феодальной Европы святым покровителем рыцарства.

70

Фейеш, Эндре (род. 1923) — прозаик, драматург, лауреат премии имени Аттилы Йожефа, родился в рабочей семье. С 1945 по 1949 г. жил и работал в странах Западной Европы в качестве рабочего, а с 1949 по 1956 г. был токарем по металлу на будапештских заводах. С 1955 г. начал печатать свои произведения в периодической печати. Э. Фейеш — автор сборника рассказов «Враль» (1958) и романа «Кладбище ржавчины» (1962), написанного в модернистской манере и рассказывающего о жизни двух поколений одной будапештской рабочей семьи. Роман, как и одноименная пьеса, вызвал широкие отклики венгерской общественности, получив разноречивые оценки в критике.

В 1969 г. будапештское издательство «Магветэ» выпустило сборник произведений Э. Фейеша, куда вошли две драмы — «Кладбище ржавчины» (1963) и «Непоседа» (1966) и сценарий телефильма «Враль».

В 1970 г. Театр имени Мадача поставил новое произведение писателя — комедию «Игнац Воньо».

Перевод печатается по изданию: Fejes Endre, Színművek, Magvető Kiadó, Budapest, 1969. — «Rozsdatemető», 5—169 old.

71

Тюрьма на улице Марко — следственная тюрьма в Будапеште.

72

«Печет мама, печет пекарь…» — популярная народная песня.

73

«Зеленый охотник» — кабачок на окраине старого Будапешта, имевший дурную славу.

74

«Боевой крест Карла», «Малая серебряная медаль Франца-Иосифа», «Бронзовая медаль Франца-Иосифа», «Медаль за боевое ранение» — знаки отличия во времена Габсбургской монархии, которыми отмечали воинскую доблесть нижних чинов и младших командиров в австро-венгерской армии.

75

Аллея — на Крепостном валу в Буде.

76

Палинка — венгерская водка, изготовляемая из фруктов и винограда.

77

Улица Байзы — одна из улиц в VI районе Будапешта, носящая имя известного поэта и критика-литературоведа Йожефа Байзы (1804—1858).

78

Гревская площадь — прежнее название старинной площади в Париже перед знанием городской ратуши, в прошлом — место казни.

79

Национальная гвардия — отряды гражданской добровольческой милиции, возникшие в дни буржуазно-демократической революции в октябре 1918 г. для обеспечения общественного порядка. Эти отряды венгерская буржуазия нередко пыталась использовать в борьбе против нараставшего революционного движения трудящихся масс в 1918—1919 гг.

80

Красноармейцы — так назывались солдаты венгерской Красной Армии, созданной после провозглашения (21 марта 1919 г.) Венгрии Советской республикой.

81

Эмблема K. u. K. — В старой австро-венгерской армии на форменной фуражке носили кокарду с монархической эмблемой «K. u. K.», означавшей — королевско-кайзеровская.

82

Больница имени Зиты — одна из больниц старого Будапешта, носившая имя жены низложенного в период буржуазно-демократической революции короля Карла IV из династии Габсбургов.

83

Папа — уездный город в комитате Веспрем.

84

Комаром — город на Дунае, центр одноименного комитата в Задунайском крае.

85

…солдаты с журавлиными перьями на шляпах… — Венгерские белогвардейцы из карательных отрядов главаря контрреволюции адмирала Хорти носили головной убор наподобие пилотки с журавлиным пером.

86

Надькеси — венгерское название небольшого села на Житном острове (Чехословакия).

87

Шалготарьян — промышленный город, центр угольного бассейна северной Венгрии. Весной 1919 г. части венгерской Красной Армии, героически обороняя город от белочехов, одержали крупную победу над интервентами — вассалами Антанты.

88

«Несть человека, кто бы разумел…» — цитата из «Послания к римлянам святого апостола Павла» (3).

89

Гонвед (дословно — защитник отечества) — так назывались солдаты венгерской национальной армии со времен революции 1848—1849 гг.

90

Кёвеш, Херман (1854—1924) — генерал, во время первой мировой войны командовавший войсками, оккупировавшими Сербию и Черногорию. В 1916 г. воевал на итальянском, а в 1917 г. — на русском фронте.

91

Кладбище Керепеши — большое городское кладбище Будапешта, расположенное вблизи одноименной шоссейной дороги, ведущей в пригородное село Керепеш. На этом кладбище находятся могилы павших советских воинов, а также видных государственных и общественных деятелей, деятелей культуры и искусства, венгерского революционного рабочего движения и мавзолей Лайоша Кошута — руководителя национально-освободительного движения 1848—1849 гг.

92

Надь, Пал (1864—1927) — генерал, с 1922 г. главнокомандующий армией хортистской Венгрии, один из главарей ордена витязей — реакционно-милитаристской организации, учрежденной в 1920 г. в служившей опорой фашистско-хортистскому режиму.

93

Хорти, Миклош (1868—1957) — адмирал, регент-правитель, фашистский диктатор Венгрии с 1920 по 1944 г. 16 октября 1944 г., после вступления Советской Армии на территорию Венгрии, передал власть главарю фашистской партии «Скрещенные стрелы» Салаши и бежал в гитлеровскую Германию.

94

«Ресторанчик Христа» — питейное заведение в VIII районе Будапешта, служившее одновременно своеобразным клубом рабочих городской окраины.

95

Шопрон — один из старинных центров венгерской музыкальной культуры, известный традиционными певческими праздниками и фестивалями.

96

«Высоко летит журавлик…» — популярная венгерская песня.

97

«О что это звучит в ночи…» — венгерская сентиментальная серенада в честь возлюбленной.

98

«Новара» — крейсер австро-венгерского флота на Адриатическом море, командиром которого в годы первой мировой войны был контр-адмирал М. Хорти.

99

Рингер — психиатрическая больница в старой Буде.

100

Улица Надьфуварош — улица в VIII районе Будапешта, в прошлом ямская слобода.

101

Йожефварош — VIII, — в основном рабочий район Будапешта.

102

Часовня Риты — старинная часовня в Будапеште.

103

Хортилигет — один из окраинных районов старой Буды, названный именем фашистского диктатора Венгрии Хорти.

104

Сквер Матьяша — один из городских скверов в VIII районе Будапешта, носящий имя венгерского короля Матьяша Хуняди (Корвин; 1443—1490), проведшего в стране прогрессивные по тому времени реформы, снискавшие ему широкую популярность в народе.

105

Одна фамилия чего стоит… — «Хиреш» в переводе на русский язык означает «известный, знаменитый».

106

Фрёч — широко употребляемый в Венгрии напиток из смеси сухого виноградного вина и холодной газированной воды.

107

Гора Елеонская — она же гора Олив, в окрестностях Иерусалима. В своей реплике Като намекает на библейскую историю о неверной жене — иудейке. Согласно легенде, жители Иерусалима семь дней и ночей предавались веселью и под сенью зеленых шалашей разгулявшиеся иудейки наставляли рога своим мужьям. Фарисеи, уличив одну из них в супружеской неверности, привели ее к Иисусу Христу, но тот заступился за нее и спас от наказания. На той же горе, согласно легенде, Иуда, один из двенадцати апостолов Христа, предал своего учителя за тридцать сребреников, и его имя стало нарицательным для обозначения предательства и вероломства.

108

Народный парк — один из старинных городских парков в X районе Пешта, излюбленное место гуляний жителей городских окраин, известное в прошлом своими балаганами и каруселями.

109

Жужа Капосташ — персонаж ярмарочных представлений.

110

Сентэндре — старинный город на берегу Дуная в двадцати одном километре к северу от Будапешта с уникальными архитектурными памятниками и храмами в стиле барокко. Излюбленное дачное место. Известен также своим поселком художников.

111

Даниэльне Лендьел, Лаура (1877—1954) — венгерская писательница, автор популярных романов, повестей и рассказов. Ее произведения, проникнутые духом патриотизма, рисуют борьбу венгерского народа за национальную независимость в период революции 1848—1849 гг.

112

Шобри Йошка (?—1837) — легендарный венгерский бетяр (разбойник), атаман грозной разбойничьей шайки, наводившей страх своими дерзкими набегами на помещичьи усадьбы в Задунайском крае. В народе слыл заступником бедных и обездоленных. Окруженный в лесу жандармами, не желая сдаться, застрелился. Его подлинное имя — Йожеф Пап — долгое время оставалось тайной.

113

Площадь Кальмана Тисы — одна из площадей Будапешта, названная в начале XX в. именем реакционного политического и государственного деятеля Венгрии графа Кальмана Тисы (1830—1902).

114

Deutsches Heim (нем.) — германский дом, клуб немецкого землячества.

115

«Вашаш» — популярная венгерская футбольная команда одноименного спортивного общества металлистов.

116

Пойдешь… в «Людовику». — Академия Людовика — старинное, основанное в 1808 г. военное офицерское училище. В хортистской Венгрии готовила кадры младшего офицерского состава. В 1947 г. академия была закрыта. Ныне в этом здании размещается Военная академия имени Кошута.

117

Пештсентэржебет — в прошлом один из пригородов Будапешта, ныне XX район Большого Будапешта, носящий название Пештэржебет.

118

…в тысяча восемьсот сорок восьмом русский царь был жандармом Европы… — имеется в виду император Николай I, прозванный «жандармом Европы» за жестокое подавление национально-освободительных восстаний и поддержку реакционных режимов в Западной Европе. Был одним из организаторов вооруженной интервенции против венгерской революции 1848—1849 гг.

119

Гёмбёш, Дюла (1886—1936) — венгерский генерал, один из ярых сторонников германских нацистов. Будучи министром обороны (1929—1932), а затем премьер-министром (1932—1936), проводил политику усиленного перевооружения хортистской Венгрии и включения страны в орбиту германского империализма.

120

Каради, Каталин (р. 1910) — венгерская актриса, популярная исполнительница модных шлягеров. После освобождения страны эмигрировала в Южную Америку.

121

«Фради» — принятое среди многочисленных болельщиков прозвище популярной венгерской футбольной команды «Ференцварош» (так называется IX район Будапешта).

122

МТК — сокращенное название известной венгерской футбольной команды одноименного спортивного общества — венгерского клуба физкультуры.

123

Татарский перевал — один из перевалов в северо-восточных Карпатах, в горах Марамуреш, соединяющий бассейны рек Тисы и Прута.

124

Парканьнана — венгерское название железнодорожной станции поселка Штурово в Чехословакии, переправочный пункт, расположенный на левом берегу Дуная напротив венгерского города Эстергома.

125

Мост Маргит — один из основных мостов на Дунае в Будапеште, построенный в 1872—1876 гг. и взорванный фашистами при отступлении в конце войны. В 1947—1948 гг. мост был восстановлен.

126

Комаромская крепость — старинная крепость с фортификациями в городе Комароме (Чехословакия), построенная в 1673 г. для защиты важной переправы через Дунай. Вокруг крепости расположены интендантские склады и казармы, где можно разместить до шестидесяти тысяч человек.

127

Чапди — по-видимому, имеется в виду село Чапод в комитате Дьёр-Шопрон в Западной Венгрии.

128

Площадь Габора Бетлена — площадь в VII районе Будапешта, названная в честь венгерского короля и князя Трансильвании Габора Бетлена (1580—1629), поборника независимости Венгрии в борьбе против посягательств Габсбургской династии и турецких захватчиков.

129

«Короткая остановка» — модный в ту пору шлягер.

130

Андялфёльд — часть XIII района Будапешта, где находится ряд крупных промышленных предприятий, называемый в просторечии «Землей ангелов». Этот индустриальный район известен своими революционными традициями.

131

Телеки — подразумевается площадь в VIII районе Будапешта, названная по имени государственного деятеля и драматурга Ласло Телеки (1811—1861). Раньше на этой площади находился рынок — толкучка.

132

Охатпуста — поселок, центр степных хуторов с железнодорожной станцией под Дебреценом.

133

Хортобадь — нераспаханные степи в северо-восточной Венгрии. Часть этого степного района в бассейне реки Тисы сохранена как заповедник. Излюбленное место туристов, где они могут познакомиться с народными обычаями и природой венгерской степи.

134

Комитат Сабольч — бывшая северо-восточная пограничная область Венгрии. В 1950 г. была объединена с другими районами и называется ныне комитатом Сабольч-Сатмар. Областной центр — город Ниредьхаза.

135

Площадь Матьяша — одна из городских площадей в VIII районе Будапешта.

136

Бонавёльдпушта — название хутора.

137

Площадь Республики — большой сквер в VIII районе Будапешта. В дни контрреволюционного мятежа осенью 1956 г. вооруженные банды мятежников захватили площадь и 30 октября подвергли обстрелу здание будапештского горкома ВПТ, зверски убив более шестидесяти защитников здания горкома, в том числе секретаря горкома Имре Мезё.

138

Кружок Петёфи — дискуссионный клуб в Будапеште, который возник летом 1956 г. и явился открытой трибуной ревизионистов и контрреволюционных элементов для пропаганды враждебных социализму взглядов и яростных нападок на народно-демократический строй ВНР. Своей деятельностью способствовал подготовке почвы для вооруженного контрреволюционного мятежа в октябре 1956 г. против народной власти.

139

Бем, Юзеф (1795—1850) — польский военный и политический деятель, один из прославленных полководцев венгерской революционной армии в период национально-освободительной борьбы 1848—1849 гг. После подавления интервентами венгерской революции эмигрировал в Турцию.

140

Цепной мост — см. коммент. 34.

141

Дьёр — портовый и промышленный город на Дунае, административный центр комитата Дьёр-Шопрон с крупными машиностроительными и вагоностроительным заводами.

142

Ракошкерестур — дачный пригород, а с 1950 г. XVII район Будапешта с общегородским кладбищем.

143

Бабич, Михай (1883—1941) — венгерский поэт, прозаик, переводчик, видный представитель буржуазного гуманизма в венгерской литературе 20—30-х гг., проповедник теории «искусства для искусства».

144

Пештлёринц — один из пригородов венгерской столицы, с 1950 г. входит в XVIII район Большого Будапешта.

145

«Непсабадшаг» («Народная свобода») — многотиражная ежедневная газета, центральный орган ВСРП, выходит в Будапеште с ноября 1956 г.

146

Лёринц — так называют будапештцы в разговорной речи бывший пригород с длинным названием Пештсентлёринц, ныне входящий в XVIII район Будапешта (Пештлёринц).

147

Иллеш, Эндре (род. 1902) — новеллист, драматург, критик, переводчик, эссеист, лауреат премии имени Кошута и премии имени Аттилы Йожефа.

До освобождения Венгрии стоял на идейной платформе буржуазного гуманизма, а после освобождения страны Советской Армией в 1945 г. сочувственно встретил демократические преобразования и вступление страны на путь социалистического строительства.

В 1957 г. опубликовал сборник очерков «Рисунки пастелью», а в 1958-м сборник новелл «Шулера». В 1962 г. вышел сборник его новелл «Двойной круг». Э. Иллеш — автор превосходных эссе, многочисленных критических статей. Он переводил на венгерский язык произведения Мопассана, Стендаля, Стиля и других западноевропейских писателей.

Перу Иллеша принадлежит ряд пьес — «Яд», историческая драма в стихах «Тристан», «Лгуны», «Карьеристы», «Однокрылые птицы», «Мачеха» и др. В своих последних драматургических произведениях — «Нетерпеливые влюбленные» (1960), комедии «Песочные часы» (1961) и др. — драматург освещает важные проблемы современности и рисует образы типичных представителей венгерской интеллигенции.

Пьеса «Кто не имеет мужества любить», написанная в 1964 г. и поставленная в 1965 г. на сцене Будапештского Национального театра под названием «Чужой» вызвала положительные отзывы в венгерской печати.

В 1967 г. будапештское Издательство художественной литературы выпустило сборник пьес Э. Иллеша, включавший одиннадцать произведений, написанных драматургом за период с 1941 по 1964 г. Последние пьесы Э. Иллеша «Чистое небо» и «Анонимные письма» были поставлены Театром имени Мадача в 1970 и 1973 г.

Перевод печатается по изданию: Illés Endre, Színház, Szépirodalmi Könyvkiadó, Budapest, 1967. — «Aki szeretni gyáva», 1133—1241 old.

148

Фелдебрёйский храм — замечательный архитектурный памятник в старинном венгерском селе Фелдебрё, построенный в XI в. в романском стиле.

149

Каталог Иверта — известный французский каталог марок.

150

Вадуцская серия — специальная серия марок, выпущенная в княжестве Лихтенштейн, с изображением достопримечательностей столицы княжества Вадуц — излюбленного места туристов на берегу Рейна.

151

Тотфалу — деревня в комитате Хевеш.

152

Каталог Заммлердинста — известный каталог марок.

153

Табуля раза (tabula rasa — лат.) — гладкая дощечка, т. е. чистый лист. Здесь в смысле — начнем заново, с чистого листа.

154

Цеглед — город в комитате Пешт, один из центров виноградарства и плодоводства в междуречье Дуная и Тисы. Продукция, в частности палинка из фруктов, отличается высоким качеством и пользуется доброй славой.

155

Библиотека Сечени — одна из старейших и крупнейшая по размерам фонда публичная библиотека страны. Первоначальный фонд библиотеки — дар графа Ф. Сечени в 1802 г. Национальному музею, в здании которого помещается библиотека.

156

Оппенгеймер, Роберт (род. 1904) — американский физик, разработавший теорию строения двухатомных молекул. Основные работы его посвящены квантовой механике и теории атомного ядра.

157

Дёндёш — город у подножия гор Матра, центр иностранного туризма, славящийся своими винами.

158

Горы Матра — самые высокие горы в Венгрии. Эта живописная горная местность славится курортами и является одним из излюбленных мест туристов и охотников.

159

Матрафюред — известный горный курорт на южном склоне Матры вблизи города Дёндёша.

160

Хортобадь — см. коммент. 133.

161

Пилишские горы — горный массив в северной излучине Дуная в Задунайском крае. Скалистые горы и ущелья — места массового туризма.

162

«Картезианец» — первый роман венгерского писателя Йожефа Этвеша (1813—1871) — исповедь молодого французского аристократа об утраченных иллюзиях.

163

Дярфаш, Миклош (р. 1915) — прозаик, драматург, лауреат премии имени Аттилы Йожефа. Начав свою трудовую жизнь актером, с 1936 по 1948 г. работал строительным рабочим. После освобождения Венгрии Советской Армией стал заниматься журналистикой, а с 1951 по 1956 г. был главным редактором журнала «Искусство театра и кино», одновременно с 1952 г. преподавал в Институте театрального и киноискусства.

Свою литературную деятельность М. Дярфаш начал еще в 30-е гг. как поэт и романист. Затем почти целиком посвятил свое творчество драматургии, писал преимущественно комедии и сатирические пьесы, а также рассказы и киносценарии. В 1954 г. за трагедию «Верность» драматург был удостоен премии имени Аттилы Йожефа. Перу М. Дярфаша принадлежит пьеса «Дворец Зичи» (1949), написанная в соавторстве с И. Эркенем, пьеса «Мир бурлит» (1953), трагедия «Ранняя весна» (1955), комедия в стихах «Венгерский Амфитрион» (1955), комедии «Вознесение полковника Ламбе» (1958), «Озорной апостол» (1958), «600 новых квартир» (1961), а также ряд инсценировок, очерки о современном театральном искусстве, три киносценария и другие произведения.

Рассказы писателя были переведены на русский, болгарский, чешский, словацкий и немецкий языки.

Пьеса М. Дярфаша «Лазейка» (1965) была поставлена на сцене Московского театра сатиры под названием «Проснись и пой!» и с успехом идет также во многих театрах Советского Союза.

Перевод печатается по изданию: Gyárfás Miklós, Egérút, Szerzői Jogvédő Hivatal.

164

Сомбатхей — промышленный город на западе Венгрии, административный и хозяйственный центр комитата Ваш, возникший на месте древнеримского поселения Савария.

165

Раскопки в Аквинкуме — раскопки древнеримского поселения в Буде.

166

Дама с камелиями — героиня одноименной драмы французского писателя А. Дюма (сына). В данном контексте, иносказательно — куртизанка, женщина легкого поведения.

167

Выставка ЮНЕСКО — имеется в виду одна из выставок, периодически устраиваемых специализированным учреждением ООН по вопросам просвещения, науки и культуры в выставочных залах Будапешта и обычно приуроченных к памятным историческим датам.

168

Национальная галерея — созданная в 1957 г. в Будапеште картинная галерея, где собраны произведения венгерской живописи XIX и XX вв.

169

Крепость — старинная крепость в Буде, служившая резиденцией венгерских королей. В настоящее время королевский дворец превращен в музей.

170

Музей Петёфи — литературный музей имени великого венгерского народного поэта Шандора Петёфи, который периодически устраивает выставки документов и материалов о том или ином выдающемся деятеле венгерской литературы и культуры.

171

Эркень, Иштван (род. 1912) — прозаик и драматург, дважды лауреат премии имени Аттилы Йожефа (1955 и 1967 гг.), по образованию инженер-химик. Начал выступать в печати в 30-е гг. В годы второй мировой войны был призван в хортистскую армию, затем взят в плен советскими войсками. Вернулся на родину в 1947 г.

В 1948 г. написал пьесу «Воронеж», затем в соавторстве с драматургом М. Дярфашем — пьесу «Дворец Зичи» (1949). С 1949 по 1951 г. работал в литературной части Молодежного театра, а с 1951 по 1953 г. — в Театре Народной армии.

Его перу принадлежит роман «Супруги» (1951) и сценарий фильма, написанного по мотивам этого романа, «Честь и слава», рассказывающий о жизни рабочих, художественные очерки «Серебряная форель» (1956), сборник новелл «Принцесса Иерусалима» (1967), гротески «Свадебное путешествие на клейкой бумаге» (1967), трагикомедия «Тоот и другие» (1967), сборник коротких рассказов «Одноминутные новеллы» (1968) и др.

Последняя пьеса И. Эркеня «Кошачья игра» (1970) была поставлена в г. Сольнок в Театре имени Сиглигети в сезон 1970/71 г.

Весной 1971 г. на сцене Ленинградского академического Большого драматического театра имени М. Горького состоялась премьера пьесы Эркеня «Тоот и другие». В связи с проводившимся фестивалем венгерской драмы пьеса была поставлена и многими другими театрами Советского Союза.

Произведения И. Эркеня переведены на русский, польский, немецкий, французский и румынский языки.

Перевод печатается по изданию: «Rivalda 67—68», Magvető Kiadó, Budapest, 1969. — Örkény István, Tóték, 381—456 old.

172

Баконьские горы — горный массив в Задунайском крае к северу от озера Балатон.

173

«Санитас» — название фабрики перевязочных средств в старинном городе Эгере на северо-востоке Венгрии.

174

Виктор-Эммануил — имеется в виду бывший итальянский король Виктор-Эммануил III (1869—1947), который, поддерживая агрессивную внешнюю политику итальянского фашизма, завязал дружеские отношения с фашистским диктатором Венгрии регентом Хорти. После второй мировой войны под давлением мощного народного движения он был вынужден в 1947 г. отречься от престола и покинуть страну.

175

«Бог, мадьяру счастье дай» — первая строка венгерского национального гимна, слова которого принадлежат выдающемуся оратору, одному из лидеров либерального дворянства, поэту, автору патриотических стихов Ференцу Кёльчеи (1790—1838), выступавшему за национальное освобождение Венгрии.

176

«Гаудеамус игитур…» (лат.) — начало старинной студенческой песни: «Будем веселиться, пока мы молоды…»

177

Дюрко, Ласло (род. 1930) — прозаик, публицист, критик, драматург, переводчик, лауреат премии имени Аттилы Йожефа (1968). Первые критические статьи и рассказы начал печатать в 1956 г., а с 1957 г. целиком посвятил себя литературной деятельности, занимался переводом на венгерский язык произведений немецкой и французской прозы. Ряд публицистических статей Л. Дюрко вызвал оживленную дискуссию.

В 1960 г. вышла его повесть «Четверг», а в 1961 г. — роман «Виновные». Им написано историческое эссе «Ленин, Октябрь» (1967), вызвавшее широкие отклики в венгерской печати. В 1967 г. он написал историческую драму «Моя любовь Электра», поставленную на сцене будапештского Национального театра в 1968 г.

Перевод печатается по изданию: «Rivalda 67—68», Magvető Kiadó, Budapest, 1969. — Gyurkó László, Szerelmem, Elektra, 233—299 old.

178

Добози, Имре (род. 1917) — прозаик, драматург, публицист, общественный деятель, лауреат премии имени Кошута (1958) и премии имени Аттилы Йожефа (1952 и 1953 гг.). В начале своей литературной деятельности писал стихи, занимался журналистикой. После освобождения Венгрии Советской Армией активно включился в политическую жизнь страны, был секретарем сельского райкома партии в пригороде Будапешта. До 1958 г. работал в редакции газеты «Сабад неп», на страницах которой публиковались его многочисленные очерки, публицистические статьи и рассказы. В 1952 г. вышел сборник очерков И. Добози «Новый Туркеве» — о социалистических преобразованиях в деревне, а в 1953 г. роман «Тучи и солнечный свет», отражающий социалистическое строительство в венгерской деревне, удостоенный премии имени Аттилы Йожефа. В 1958 г. им был написан сценарий фильма «Вчера» и опубликован одноименный роман. В 1961 г. вышел в свет роман «Косогор».

И. Добози — автор пьесы «Шквал» (1958), в которой с впечатляющей силой показаны стойкие поборники социалистического преобразования деревни, отстоявшие коллективное хозяйство от подрывных действий контрреволюционных мятежников в 1956 г., и драма «Завтра продолжаем» (1962). Пьеса «Пришла весна», поставленная будапештским Национальным театром в 1968 г., а также одноименный фильм, снятый по сценарию Добози, вызвали оживленные отклики в венгерской печати.

Многие произведения И. Добози переведены на русский, чешский, немецкий, французский, румынский, английский и китайский языки.

Перевод печатается по изданию: Dobozy Imre, Eljött a tavasz, Szépirodalmi Könyvkiadó, Budapest, 1967, 17—123 old.

179

Вертипуста — небольшая венгерская деревня вблизи австро-венгерской границы.

180

Витязь — звание члена ордена витязей (см. коммент. 92). Согласно уставу ордена звание переходило по наследству к старшему сыну.

181

Нилашисты — см. коммент. 35.

182

Старый Оскол — город в Белгородской области. В период Великой Отечественной войны здесь происходили ожесточенные бои, а зимой 1942—1943 гг. Советская Армия разгромила части немецко-фашистских войск и их сателлитов, в том числе Вторую венгерскую армию.

183

«Левенте» — милитаризованная молодежная организация фашистского типа, существовавшая с 1921 по 1944 г. и занимавшаяся главным образом допризывной военной подготовкой молодежи.

184

Габорхаза — имеется в виду село Габорянхаза в комитате Зала на крайнем западе Венгрии.

185

Арпад — легендарный вождь кочевых мадьярских племен. По утверждению венгерского летописца Анонимуса, главы семи мадьярских племен в конце IX в. заключили между собой союз, скрепленный по языческому обычаю кровью, избрали вождем Арпада, под предводительством которого завоевали Тисо-Дунайскую равнину, где обосновались и впоследствии образовали венгерское государство.

186

Дунасердахей — венгерское название небольшого словацкого городка Дунайска Стреда (Житный остров на Дунае на юге Чехословакии).

187

Лучинец — город в южной Словакии вблизи венгерской границы.

188

Северный Край — так прежде называли северные горные районы старой Венгрии — Словакию и Закарпатскую Украину.

189

В девятнадцатом году вы напали на нас как разбойники… — Намек на победоносный Северный поход венгерской Красной Армии, в результате которого были разбиты войска интервентов, напавших по указке империалистов Антанты на Венгерскую советскую республику, и освобождены северные районы Венгрии, а также восточная часть Словакии, где была провозглашена советская власть.

190

Сватоплук (Святополк) — моравский князь (870—894). Согласно преданию, в конце IX в. продал свои владения в Паннонии (бывшая римская провинция в Средне-Дунайской низменности) вождю венгерских племен Арпаду. Сватоплук пал в битве с кочевниками-мадьярами, которые в 905—906 гг. разгромили Великоморавское княжество.

191

Палацкий, Франтишек (1798—1876) — чешский буржуазный историк и политический деятель националистического толка, автор многотомной истории чешского народа. В период революции 1848 г. занял контрреволюционную позицию и выступал за сохранение целостности Габсбургской монархии.

192

В сорок восьмом году, накануне вмешательства царской России… — см. коммент. 118.

193

Кошут, Лайош (1802—1894) — выдающийся венгерский политический и государственный деятель, самоотверженный борец за национальную независимость Венгрии, за освобождение ее от чужеземного ига, один из главных организаторов национально-освободительной борьбы венгерского народа в период революции 1848—1849 гг.

194

Хорти — см. коммент. 93.

195

Куманы (или куны) — тюркское племя, осевшее в XIII в. в междуречье Дуная и Тисы на территории нынешней Венгрии.

Б. Гейгер

Content

Современная венгерская пьеса

Йожеф Дарваш ПРОПАСТЬ Драма в трех действиях

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Миклош Хубаи ТРИ НОЧИ ОДНОЙ ЛЮБВИ Музыкальная трагедия

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Ласло Немет БОЛЬШАЯ СЕМЬЯ

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Действие четвертое

Эндре Веси ПОСЛЕДНЕЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ ДОН-КИХОТА Трагикомедия в двух действиях

Действие первое

Действие второе

Эндре Фейеш КЛАДБИЩЕ РЖАВЧИНЫ Драма в двух частях

Часть первая

Часть вторая

Эндре Иллеш КТО НЕ ИМЕЕТ МУЖЕСТВА ЛЮБИТЬ Пьеса в трех действиях

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Миклош Дярфаш ЛАЗЕЙКА Комедия в двух частях

Часть первая

Часть вторая

Иштван Эркень ТООТ И ДРУГИЕ Трагикомедия в двух частях

Часть первая

Часть вторая

Ласло Дюрко МОЯ ЛЮБОВЬ ЭЛЕКТРА

Часть первая

Часть вторая

Имре Добози ПРИШЛА ВЕСНА Драма в двух частях

Часть первая

Часть вторая

Современная венгерская драма

Примечания

Комментарии