Новокрестьянская поэзия

Отговорила роща золотая…

Николай Алексеевич

Клюев

(1887–1937)

Александру Блоку

1

Верить ли песням твоим —

Птицам морского рассвета, —

Будто туманом глухим

Водная зыбь не одета?

Вышли из хижины мы,

Смотрим в морозные дали:

Духи метели и тьмы

Взморье снегами сковали.

Тщетно тоскующий взгляд

Скал испытует граниты, —

В них лишь родимый фрегат

Грудью зияет разбитой.

Долго ль обветренный флаг

Будет трепаться так жалко?..

Есть у нас зимний очаг,

Матери мерная прялка.

В снежности синих ночей

Будем под прялки жужжанье

Слушать пролет журавлей,

Моря глухое дыханье.

Радость незримо придет,

И над вечерними нами

Тонкой рукою зажжет

Зорь незакатное пламя.

2

Я болен сладостным недугом —

Осенней, рдяною тоской.

Нерасторжимым полукругом

Сомкнулось небо надо мной.

Она везде, неуловима,

Трепещет, дышит и живет:

В рыбачьей песне, в свитках дыма,

В жужжанье ос и блеске вод.

В шуршанье трав – ее походка,

В нагорном эхо – всплески рук,

И казематная решетка —

Лишь символ смерти и разлук.

Ее ли косы смоляные,

Как ветер смех, мгновенный взгляд…

О, кто Ты: Женщина? Россия?

В годину черную собрат!

Поведай: тайное сомненье

Какою казнью искупить,

Чтоб на единое мгновенье

Твой лик прекрасный уловить?

1910

«Безответным рабом…»

«Безответным рабом

Я в могилу сойду,

Под сосновым крестом

Свою долю найду».

Эту песню певал

Мой страдалец-отец

И по смерть завещал

Допевать мне конец.

Но не стоном отцов

Моя песнь прозвучит,

А раскатом громов

Над землей пролетит.

Не безгласным рабом,

Проклиная житье,

А свободным орлом

Допою я ее.

1905

«Братья, мы забыли подснежник…»

Братья, мы забыли подснежник,

На проталинке снегиря,

Непролазный, мертвый валежник

Прославляют поэты зря!

Хороши заводские трубы,

Многохоботный маховик,

Но всевластней отрочьи губы,

Где живет исступленья крик.

Но победней юноши пятка,

Рощи глаз, где лешачий дед.

Ненавистна борцу лампадка,

Филаретовских риз глазет!

Полюбить гудки, кривошипы —

Снегиря и травку презреть…

Осыпают церковные липы

Листопадную рыжую медь.

И на сердце свеча и просфорка,

Бересклет, где щебечет снегирь.

Есть Купало и Красная горка,

Сыропустная блинная ширь.

Есть Россия в багдадском монисто,

С бедуинским изломом бровей…

Мы забыли про цветик душистый

На груди колыбельных полей.

1920

«Бродит темень по избе…»

Бродит темень по избе,

Спотыкается спросонок,

Балалайкою в трубе

Заливается бесенок:

«Трынь да брынь, да

тере-рень…»

Чу! Заутренние звоны…

Богородицына тень,

Просияв, сошла с иконы.

В дымовище сгинул бес,

Печь, как старица, вздохнула.

За окном бугор и лес

Зорька в сыту окунула.

Там, минуючи зарю,

Ширь безвестных плоскогорий,

Одолеть судьбу-змею

Скачет пламенный Егорий.

На задворки вышел Влас

С вербой, в венчике сусальном.

Золотой, воскресный час,

Просиявший в безначальном.

1915

«В избе гармоника: „Накинув плащ с гитарой…“»

В избе гармоника: «Накинув плащ с гитарой…»

А ставень дедовский провидяще грустит:

Где Сирии – красный гость, Вольга с Мемелфой старой,

Божниц рублевский сон, и бархат ал и рыт?

«Откуля, доброхот?» – «С Владимира-Залесска…» —

«Сгорим, о братия, телес не посрамим!..»

Махорочная гарь, из ситца занавеска,

И оспа полуслов: «Валета скозырим».

Под матицей резной (искусством позабытым)

Валеты с дамами танцуют «вальц-плезир»,

А Сирин на шестке сидит с крылом подбитым,

Щипля сусальный пух и сетуя на мир.

Кропилом дождевым смывается со ставней

Узорчатая быль про ярого Вольгу,

Лишь изредка в зрачках у вольницы недавней

Пропляшет царь морской и сгинет на бегу.

1918

«В морозной мгле, как око сычье…»

В морозной мгле, как око сычье,

Луна-дозорщица глядит;

Какое светлое величье

В природе мертвенной сквозит.

Как будто в поле, мглой объятом,

Для правых подвигов и сил,

Под сребротканым, снежным платом,

Прекрасный витязь опочил.

О, кто ты, родина? Старуха?

Иль властноокая жена?

Для песнотворческого духа

Ты полнозвучна и ясна.

Твои черты январь-волшебник

Туманит вьюгой снеговой,

И схимник-бор читает требник,

Как над умершею тобой.

Но ты вовек неуязвима,

Для смерти яростных зубов,

Как мать, как женщина, любима

Семьей отверженных сынов.

На их любовь в плену угрюмом,

На воли пламенный недуг,

Ты отвечаешь бора шумом,

Мерцаньем звезд да свистом вьюг.

О, изреки: какие боли,

Ярмо какое изнести,

Чтоб в тайниках твоих раздолий

Открылись торные пути?

Чтоб, неизбывная доселе,

Родная сгинула тоска

И легкозвоннее метели,

Слетала песня с языка?

1911

«В просинь вод загляделися ивы…»

В просинь вод загляделися ивы,

Словно в зеркальцо девка-краса.

Убегают дороги извивы,

Перелесков, лесов пояса.

На деревне грачиные граи,

Бродит сон, волокнится дымок;

У плотины, где мшистые сваи,

Нижет скатную зернь солнопек —

Водянице стожарную кику:

Самоцвет, зарянец, камень-зель.

Стародавнему верен навыку,

Прихожу на поречную мель.

Кличу девушку с русой косою,

С зыбким голосом, с вишеньем щек,

Ивы шепчут: «Сегодня с красою

Поменялся кольцом солнопек,

Подарил ее зарною кикой,

Заголубил в речном терему…»

С рощи тянет смолой, земляникой,

Даль и воды в лазурном дыму.

1912

«Весна отсияла… Как сладостно больно…»

Весна отсияла… Как сладостно больно,

Душой отрезвяся, любовь схоронить.

Ковыльное поле дремуче-раздольно,

И рдяна заката огнистая нить.

И серые избы с часовней убогой,

Понурые ели, бурьяны и льны

Суровым безвестьем, печалию строгой —

«Навеки», «Прощаю», – как сердце, полны.

О матерь-отчизна, какими тропами

Бездольному сыну укажешь пойти:

Разбойную ль удаль померить с врагами,

Иль робкой былинкой кивать при пути?

Былинка поблекнет, и удаль обманет,

Умчится, как буря, надежды губя, —

Пусть ветром нагорным душа моя станет

Пророческой сказкой баюкать тебя.

Баюкать безмолвье и бури лелеять,

В степи непогожей шуметь ковылем,

На спящие села прохладою веять,

И в окна стучаться дозорным крылом.

1911

«Вы, белила-румяна мои…»

Вы, белила-румяна мои,

Дорогие, новокупленные,

На меду-вине развоженные,

На бело лицо положенные,

Разгоритесь зарецветом на щеках,

Алым маком на девических устах,

Чтоб пригоже меня, краше не было,

Супротивницам-подруженькам назло.

Уж я выйду на широкую гульбу —

Про свою людям поведаю судьбу:

«Вы не зарьтесь на жар-полымя румян,

Не глядите на парчовый сарафан.

Скоро девушку в полон заполонит

Во пустыне тихозвонный, белый скит».

Скатной ягоде не скрыться при пути —

От любови девке сердце не спасти.

1909

«Вылез тулуп из чулана…»

Вылез тулуп из чулана

С летних просонок горбат:

«Я у татарского хана

Был из наряда в наряд.

Полы мои из Бухары

Род растягайный ведут,

Пазухи – пламя Сахары

В русскую стужу несут.

Помнит моя подоплека

Желтый Кашмир и Тибет,

В шкуре овечьей Востока

Теплится жертвенный свет.

Мир вам, Ипат и Ненила,

Печь с черномазым горшком!

Плеск звездотечного Нила

В шорохе слышен моем.

Я – лежебок из чулана

В избу зазимки принес…

Нилу, седым океанам

Устье – запечный Христос».

Кто несказанное чает,

Веря в тулупную мглу,

Тот наяву обретает

Индию в красном углу.

1916 или 1917

«Галка-староверка ходит в черной ряске…»

Галка-староверка ходит в черной ряске,

В лапотках с оборой, в сизой подпояске.

Голубь в однорядке, воробей в сибирке,

Курица ж в салопе – клеваные дырки.

Гусь в дубленой шубе, утке ж на задворках

Щеголять далося в дедовских опорках.

В галочьи потемки, взгромоздясь на жердки,

Спят, нахохлив зобы, курицы-молодки,

Лишь петух-кудесник, запахнувшись в саван,

Числит звездный бисер, чует травный ладан.

На погосте свечкой теплятся гнилушки,

Доплетает леший лапоть на опушке,

Верезжит в осоке проклятый младенчик…

Петел ждет, чтоб зорька нарядилась в венчик.

У зари нарядов тридевять укладок…

На ущербе ночи сон куриный сладок:

Спят монашка-галка, воробей-горошник…

Но едва забрезжит заревой кокошник —

Звездочет крылатый трубит в рог волшебный:

«Пробудитесь, птицы, пробил час хвалебный,

И пернатым брашно, на бугор, на плесо,

Рассыпает солнце золотое просо!»

1914 или 1915

Голос из народа

Вы – отгул глухой, гремучей,

Обессилевшей волны,

Мы – предутренние тучи,

Зори росные весны.

Ваши помыслы – ненастье,

Дрожь и тени вечеров,

Наши – мерное согласье

Тяжких времени шагов.

Прозревается лишь в книге

Вами мудрости конец, —

В каждом облике и миге

Наш взыскующий Отец.

Ласка Матери-природы

Вас забвеньем не дарит, —

Чародейны наши воды

И огонь многоочит.

За слиянье нет поруки,

Перевал скалист и крут,

Но бесплодно ваши стуки

В лабиринте не замрут.

Мы, как рек подземных струи,

К вам незримо притечем

И в безбрежном поцелуе

Души братские сольем.

1910

«Есть две страны; одна – Больница…»

Есть две страны; одна – Больница,

Другая – Кладбище, меж них

Печальных сосен вереница,

Угрюмых пихт и верб седых!

Блуждая пасмурной опушкой,

Я обронил свою клюку

И заунывною кукушкой

Стучусь в окно к гробовщику:

«Ку-ку! Откройте двери, люди!»

«Будь проклят, полуночный пес!

Кому ты в глиняном сосуде

Несешь зарю апрельских роз?!

Весна погибла, в космы сосен

Вплетает вьюга седину…»

Но, слыша скрежет ткацких кросен,

Тянусь к зловещему окну.

И вижу: тетушка Могила

Ткет желтый саван, и челнок,

Мелькая птицей чернокрылой,

Рождает ткань, как мерность строк.

В вершинах пляска ветродуев

Под хрип волчицыной трубы.

Читаю нити: «Н. А. Клюев —

Певец олонецкой избы!»

25 марта 1937 г.

«За лебединой белой долей…»

За лебединой белой долей,

И по-лебяжьему светла,

От васильковых меж и поля

Ты в город каменный пришла.

Гуляешь ночью до рассвета,

А днем усталая сидишь

И перья смятого берета

Иглой неловкою чинишь.

Такая хрупко-испитая

Рассветным кажешься ты днем,

Непостижимая, святая, —

Небес отмечена перстом.

Наедине, при встрече краткой,

Давая совести отчет,

Тебя вплетаю я украдкой

В видений пестрый хоровод.

Панель… Толпа… И вот картина,

Необычайная чета:

В слезах лобзает Магдалина

Стопы пречистые Христа.

Как ты, раскаяньем объята,

Янтарь рассыпала волос, —

И взором любящего брата

Глядит на грешницу Христос.

1911

«Запечных потемок чурается день…»

Запечных потемок чурается день,

Они сторожат наговорный кистень, —

Зарыл его прадед-повольник в углу,

Приставя дозором монашенку-мглу.

И теплится сказка. Избе лет за двести,

А все не дождется от витязя вести.

Монашка прядет паутины кудель,

Смежает зеницы небесная бель.

Изба засыпает. С узорной божницы

Взирают Микола и сестры Седмицы,

На матице ожила карлиц гурьба,

Топтыгин с козой – избяная резьба.

Глядь, в горенке стол самобранкой накрыт

На лавке разбойника дочка сидит,

На ней пятишовка, из гривен блесня,

Сама же понурей осеннего дня.

Ткачиха-метель напевает в окно:

«На саван повольнику ткися, рядно,

Лежит он в логу, окровавлен чекмень,

Не выведал ворог про чудо-кистень!»

Колотится сердце… Лесная изба

Глядится в столетья, темна, как судьба,

И пестун былин, разоспавшийся дед,

Спросонок бормочет про тутошний свет.

1913

«Зима изгрызла бок у стога…»

Зима изгрызла бок у стога,

Вспорола скирды, но вдомек

Буренке пегая дорога

И грай нахохленных сорок.

Сороки хохлятся – к капели,

Дорога пега – быть теплу.

Как лещ наживку, ловят ели

Луча янтарную иглу.

И луч бежит в переполохе,

Ныряет в хвои, в зыбь ветвей…

По вечерам коровьи вздохи

Снотворней бабкиных речей:

«К весне пошло, на речке глыбко,

Буренка чует водополь…»

Изба дремлива, словно зыбка,

Где смолкли горести и боль.

Лишь в поставце, как скряга злато,

Теленье числя и удой,

Подойник с кринкою щербатой

Тревожат сумрак избяной.

1916

«Зурна на зырянской свадьбе…»

Зурна на зырянской свадьбе,

В братине знойный чихирь,

У медведя в хвойной усадьбе

Гомонит кукуший псалтирь:

«Борони, Иван волосатый,

Берестяный семиглаз…»

Туркестан караваном ваты

Посетил глухой Арзамас.

У кобылы первенец – зебу,

На задворках – пальмовый гул.

И от гумен к новому хлебу

Ветерок шафранный пахнул.

Замесит Орина ковригу —

Квашня семнадцатый год…

По малину колдунью-книгу

Залучил корявый Федот.

Быть приплоду нутром в Микулу,

Речью в струны, лицом в зарю…

Всеплеменному внемля гулу,

Я поддонный напев творю.

И ветвятся стихи-кораллы,

Неявленные острова,

Где грядущие Калевалы

Буревые пожнут слова.

Где совьют родимые гнезда

Фламинго и журавли…

Как зерно залягу в борозды

Новобрачной, жадной земли!

1918 или 1919

«Из подвалов, из темных углов…»

Из подвалов, из темных углов,

От машин и печей огнеглазых

Мы восстали могучей громов,

Чтоб увидеть все небо в алмазах,

Уловить серафимов хвалы,

Причаститься из Спасовой чаши!

Наши юноши – в тучах орлы,

Звезд задумчивей девушки наши.

Город-дьявол копытами бил,

Устрашая нас каменным зевом.

У страдальческих теплых могил

Обручились мы с пламенным гневом.

Гнев повел нас на тюрьмы, дворцы,

Где на правду оковы ковались…

Не забыть, как с детями отцы

И с невестою милый прощались…

Мостовые расскажут о нас,

Камни знают кровавые были…

В золотой, победительный час

Мы сраженных орлов схоронили.

Поле Марсово – красный курган,

Храм победы и крови невинной…

На державу лазоревых стран

Мы помазаны кровью орлиной.

Конец 1917 г. или начало 1918 г.

«Костра степного взвивы…»

Костра степного взвивы,

Мерцанье высоты,

Бурьяны, даль и нивы —

Россия – это ты!

На мне бойца кольчуга,

И, подвигом горя,

В туман ночного луга

Несу светильник я.

Вас, люди, звери, гады,

Коснется ль вещий крик:

Огонь моей лампады —

Бессмертия родник!

Все глухо. Точит злаки

Степная саранча…

Передо мной во мраке

Колеблется свеча,

Роняет сны-картинки

На скатертчатый стол —

Минувшего поминки,

Грядущего символ.

1910

Красная песня

Распахнитесь, орлиные крылья,

Бей, набат, и гремите, грома, —

Оборвалися цепи насилья,

И разрушена жизни тюрьма!

Широки черноморские степи,

Буйна Волга, Урал златоруд, —

Сгинь, кровавая плаха и цепи,

Каземат и неправедный суд!

За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой

Идем мы на битву с врагами, —

Довольно им властвовать нами!

На бой, на бой!

Пролетела над Русью жар-птица,

Ярый гнев зажигая в груди…

Богородица наша Землица, —

Вольный хлеб мужику уроди!

Сбылись думы и давние слухи, —

Пробудился народ-Святогор;

Будет мед на домашней краюхе,

И на скатерти ярок узор.

За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой

Идем мы на битву с врагами, —

Довольно им властвовать нами!

На бой, на бой!

Хлеб да соль, Костромич и Волынец,

Олончанин, Москвич, Сибиряк!

Наша Волюшка – божий гостинец —

Человечеству светлый маяк!

От Байкала до теплого Крыма

Расплеснется ржаной океан…

Ослепительней риз серафима

Заревой Святогоров кафтан.

За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой

Идем мы на битву с врагами, —

Довольно им властвовать нами!

На бой, на бой!

Ставьте ж свечи мужицкому Спасу!

Знанье – брат и Наука – сестра,

Лик пшеничный, с брадой солнцевласой —

Воплощенье любви и добра!

Оку Спасову сумрак несносен,

Ненавистен телец золотой;

Китеж-град, ладан Саровских сосен —

Вот наш рай вожделенный, родной.

За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой

Идем мы на битву с врагами, —

Довольно им властвовать нами!

На бой, на бой!

Верьте ж, братья, за черным ненастьем

Блещет солнце – господне окно;

Чашу с кровью – всемирным причастьем

Нам испить до конца суждено.

За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой

Идем мы на битву с врагами, —

Довольно им властвовать нами!

На бой, на бой!

1918

Лес

Как сладостный орган, десницею небесной

Ты вызван из земли, чтоб бури утишать,

Живым дарить покой, жильцам могилы тесной

Несбыточные сны дыханьем навевать.

Твоих зеленых волн прибой тысячеустный,

Под сводами души рождает смутный звон,

Как будто моряку, тоскующий и грустный,

С родимых берегов доносится поклон.

Как будто в зыбях хвой рыдают серафимы,

И тяжки вздохи их и гул скорбящих крыл,

О том, что Саваоф броней неуязвимой

От хищности людской тебя не оградил.

1912

«Лесные сумерки – монах…»

Лесные сумерки – монах

За узорочным часословом,

Горят заставки на листах

Сурьмою в золоте багровом.

И богомольно старцы-пни

Внимают звукам часословным…

Заря, задув свои огни,

Тускнеет венчиком иконным.

Лесных погостов старожил,

Я молодею в вечер мая,

Как о судьбе того, кто мил,

Над палой пихтою вздыхая.

Забвенье светлое тебе

В многопридельном хвойном храме,

По мощной жизни, по борьбе,

Лесными ставшая мощами!

Смывает киноварь стволов

Волна финифтяного мрака,

Но строг и вечен часослов

Над котловиною, где рака.

1915

«Любви начало было летом…»

Любви начало было летом,

Конец – осенним сентябрем.

Ты подошла ко мне с приветом

В наряде девичьи простом.

Вручила красное яичко

Как символ крови и любви:

Не торопись на север, птичка,

Весну на юге обожди!

Синеют дымно перелески,

Настороженны и немы,

За узорочьем занавески

Не видно тающей зимы.

Но сердце чует: есть туманы,

Движенье смутное лесов,

Неотвратимые обманы

Лилово-сизых вечеров.

О, не лети в туманы пташкой!

Года уйдут в седую мглу —

Ты будешь нищею монашкой

Стоять на паперти в углу.

И, может быть, пройду я мимо,

Такой же нищий и худой…

О, дай мне крылья херувима

Лететь незримо за тобой!

Не обойти тебя приветом,

И не раскаяться потом…

Любви начало было летом,

Конец – осенним сентябрем.

1908

Матрос

Грохочет Балтийское море,

И, пенясь в расщелинах скал,

Как лев, разъярившийся в ссоре,

Рычит набегающий вал.

Со стоном другой, подоспевший,

О каменный бьется уступ,

И лижет в камнях посиневший,

Холодный, безжизненный труп.

Недвижно лицо молодое,

Недвижен гранитный утес…

Замучен за дело святое

Безжалостно юный матрос.

Не в грозном бою с супостатом,

Не в чуждой, далекой земле —

Убит он своим же собратом,

Казнен на родном корабле.

Погиб он в борьбе за свободу,

За правду святую и честь…

Снесите же, волны, народу,

Отчизне последнюю весть.

Снесите родной деревушке

Посмертный, рыдающий стон

И матери, бедной старушке,

От павшего сына – поклон!

Рыдает холодное море,

Молчит неприветная даль,

Темна, как народное горе,

Как русская злая печаль.

Плывет полумесяц багровый

И кровью в пучине дрожит…

О, где же тот мститель суровый,

Который за кровь отомстит?

1918

«Мне сказали, что ты умерла…»

Гумилевой

Мне сказали, что ты умерла

Заодно с золотым листопадом

И теперь, лучезарно светла,

Правишь горным, неведомым градом.

Я нездешним забыться готов,

Ты всегда баснословной казалась

И багрянцем осенних листов

Не однажды со мной любовалась.

Говорят, что не стало тебя,

Но любви иссякаемы ль струи:

Разве зори – не ласка твоя,

И лучи – не твои поцелуи?

1913

«Мой край, мое поморье…»

Мой край, мое поморье,

Где песни в глубине!

Твои лядины, взгорья

Дозорены Егорьем

На лебеде-коне!

Твоя судьба – гагара

С Кащеевым яйцом,

С лучиною стожары,

И повитухи-хмары

Склонились над гнездом.

Ты посвети лучиной,

Синебородый дед!

Гнездо шумит осиной,

Ямщицкою кручиной

С метелицей вослед.

За вьюжною кибиткой

Гагар нескор полет…

Тебе бы сад с калиткой

Да опашень враскидку

У лебединых вод.

Боярышней собольей

Привиделся ты мне,

Но в сорок лет до боли

Глядеть в глаза сокольи

Зазорно в тишине.

Приснился ты белицей —

По бровь холстинный плат,

Но Алконостом-птицей

Иль вещею зегзицей

Не кануть в струнный лад.

Остались только взгорья,

Ковыль да синь-туман,

Меж тем как редкоборьем

Над лебедем-Егорьем

Орлит аэроплан.

1927

«На припеке цветик алый…»

На припеке цветик алый

Обезлиствел и поблек —

Свет-детина разудалый

От зазнобушки далек.

Он взвился бы буйной птицей

Цепи-вороги крепки,

Из темницы до светлицы

Перевалы далеки.

Призапала к милой стежка,

Буреломом залегла.

За окованным окошком —

Колокольная игла.

Все дозоры да запоры,

Каземат – глухой капкан…

Где вы, косы – темны боры,

Заряница – сарафан?

В белоструганой светелке

Кто призарился на вас,

На фату хрущата шелка,

На узорный канифас?

Заручился кто от любы

Скатным клятвенным кольцом:

Волос – зарь, малина – губы,

В цвет черемухи лицом?..

Захолонула утроба,

Кровь, как цепи, тяжела…

Помяни, душа-зазноба,

Друга – сизого орла!

Без ножа ему неволя

Кольца срезала кудрей,

Чтоб раздольней стало поле,

Песня-вихорь удалей.

Чтоб напева ветровова

Не забыл крещеный край…

Не шуми ты, мать-дуброва,

Думу думать не мешай!

1913

«На часах у стен тюремных…»

На часах у стен тюремных,

У окованных ворот,

Скучно в думах неизбежных

Ночь унылая идет.

Вдалеке волшебный город,

Весь сияющий в огнях,

Здесь же плит гранитных холод

Да засовы на дверях.

Острый месяц в тучах тонет,

Как обломок палаша;

В каждом камне, мнится, стонет

Заключенная душа.

Стонут, бьются души в узах

В безучастной тишине.

Все в рабочих синих блузах,

Земляки по крови мне.

Закипает в сердце глухо

Яд пережитых обид…

Мать родимая старуха,

Мнится, в сумраке стоит,

К ранцу жалостно и тупо

Припадает головой…

Одиночки, как уступы,

Громоздятся надо мной.

Словно глаз лукаво-грубый,

За спиной блестит ружье,

И не знаю я – кому бы

Горе высказать свое.

Жизнь безвинно-молодую

Загубить в расцвете жаль, —

Неотступно песню злую

За спиною шепчет сталь.

Шелестит зловеще дуло:

«Не корись лихой судьбе.

На исходе караула

В сердце выстрели себе

И умри безумно молод,

Тяготенье кончи дней…»

За тюрьмой волшебный город

Светит тысячью огней.

И огни, как бриллианты,

Блесток радужных поток…

Бьют унылые куранты

Череды унылой срок.

1907

«Не верьте, что бесы крылаты…»

Не верьте, что бесы крылаты, —

У них, как у рыбы, пузырь,

Им любы глухие закаты

И моря полночная ширь.

Они за ладьею акулой,

Прожорливым спрутом, плывут;

Утесов подводные скулы —

Геенскому духу приют.

Есть бесы молчанья, улыбки,

Дверного засова и сна…

В гробу и в младенческой зыбке

Бурлит огневая волна.

В кукушке и в песенке пряхи

Ныряют стада бесенят.

Старушьи, костлявые страхи —

Порука, что близится ад.

О горы, на нас упадите,

Ущелья, окутайте нас!

На тле, на воловьем копыте

Начертан громовый рассказ.

За брашном, за нищенским кусом

Рогатые тени встают…

Кому же воскрылья с убрусом

Закатные ангелы ткут?

1916

«Не жди зари, она погасла…»

«Не жди зари, она погасла

Как в мавзолейной тишине

Лампада чадная без масла…» —

Могильный демон шепчет мне.

Душа смежает робко крылья,

Недоуменно смущена,

Пред духом мрака и насилья

Мятется трепетно она.

И демон сумрака кровавый

Трубит победу в смертный рог.

Смутился кубок брачной славы,

И пуст украшенный чертог.

Рассвета луч не обагрянит

Вино в бокалах круговых,

Пока из мертвых не восстанет

Гробнице преданный Жених.

Пока же камень не отвален

И стража тело стережет,

Душа безмовие развалин,

Чертога брачного поет.

1910

«Недозрелую калинушку…»

Недозрелую калинушку

Не ломают и не рвут, —

Недорощена детинушку

Во солдаты не берут.

Придорожну скатну ягоду

Топчут конник, пешеход, —

По двадцатой красной осени

Парня гонят во поход.

Раскудрявьтесь, кудри-вихори,

Брови – черные стрижи,

Ты, размыкушка-гармоника,

Про судину расскажи:

Во незнаемой сторонушке

Красовита ли гульба?

По страде свежит ли прохолодь,

В стужу греет ли изба?

Есть ли улица расхожая,

Девка-зорька, маков цвет,

Али ночка непогожая

Ко сударке застит след?

Ах, размыкушке-гармонике

Поиграть не долог срок!..

Придорожную калинушку

Топчут пеший и ездок.

1912

Обидин плач

В красовитый летний праздничек,

На раскат-широкой улице,

Будет гульное гуляньице —

Пир – мирское столованьице.

Как у девушек-согревушек

Будут поднизи плетеные,

Сарафаны золоченые,

У дородных добрых молодцов,

Мигачей и залихватчиков,

Перелетных зорких кречетов,

Будут шапки с кистью до уха,

Опояски соловецкие,

Из семи шелков плетеные.

Только я, млада, на гульбище

Выйду в старо-старом рубище,

Нищим лыком опоясана…

Сгомонятся красны девушки,

Белолицые согревушки, —

Как от торопа повального

Отшатятся на сторонушку.

Парни ражие, удалые

За куветы встанут талые,

Притулятся на завалины

Старики, ребята малые —

Диво-дивное увидючи,

Промежду себя толкуючи:

«Чья здесь ведьма захудалая

Ходит, в землю носом клюючи?

Уж не горе ли голодное,

Лихо злое, подколодное,

Забежало частой рощею.

Корбой темною, дремучею,

Через лягу – грязь топучую,

Во селенье домовитое,

На гулянье круговитое?

У нас время недогуляно,

Зелено вино недопито,

Девицы недоцелованы,

Молодцы недолюбованы,

Сладки пряники не съедены,

Серебрушки недоменяны…»

Тут я голосом, как молотом,

Выбью звоны колокольные:

«Не дарите меня золотом,

Только слухайте, крещеные:

Мне не спалось ночкой синею

Перед Спасовой заутреней.

Вышла к озеру по инею,

По росе медвяной, утренней.

Стала озеро выспрашивать,

Оно стало мне рассказывать

Тайну тихую поддонную

Про святую Русь крещеную.

От озерной прибауточки,

Водяной потайной басенки,

Понабережье насупилось,

Пеной-саваном окуталось.

Тучка сизая проплакала —

Зернью горькою прокапала,

Рыба в заводях повытухла,

На лугах трава повызябла…

Я поведаю на гульбище

Праздничанам-залихватчикам,

Что мне виделось в озерышке,

Во глуби на самом донышке.

Из конца в конец я видела

Поле грозное, убойное,

Костяками унавожено.

Как на полюшке кровавоем

Головами мосты мощены,

Из телес реки пропущены,

Близ сердечушка с ружья паля,

О бока пуля пролятыва,

Над глазами искры сыплются…

Оттого в заветный праздничек

На широкое гуляньице

Выйду я, млада, непутною,

Встану вотдаль немогутною,

Как кручинная кручинушка,

Та пугливая осинушка,

Что шумит-поет по осени

Песню жалкую свирельную,

Ронит листья – слезы желтые

На могилу безымянную».

1908, 1919

Осинушка

Ах, кому судьбинушка

Ворожит беду:

Горькая осинушка

Ронит лист-руду.

Полымем разубрана,

Вся красным-красна,

Может быть, подрублена

Топором она.

Может, червоточина

Гложет сердце ей,

Черная проточина

Въелась меж корней.

Облака по просини

Крутятся в кольцо,

От судины-осени

Вянет деревцо.

Ой, заря-осинушка,

Златоцветный лет,

У тебя детинушка

Разума займет!

Чтобы сны стожарные

В явь оборотить,

Думы – листья зарные —

По ветру пустить.

1913

Отверженной

Если б ведать судьбину твою,

Не кручинить бы сердца разлукой

И любовь не считать бы свою

За тебя нерушимой порукой.

Не гадалося ставшее мне,

Что, по чувству сестра и подруга,

По своей отдалилась вине

Ты от братьев сурового круга.

Оттого, как под ветром ковыль,

И разлучная песня уныла,

Что тебе побирушки костыль

За измену судьба подарила.

И неведомо: я ли не прав

Или сердце к тому безучастно,

Что, отверженный облик приняв,

Ты, как прежде, нетленно прекрасна?

1910

Пахарь

Вы на себя плетете петли

И навостряете мечи.

Ищу вотще: меж вами нет ли

Рассвета алчущих в ночи?

На мне убогая сермяга,

Худая обувь на ногах,

Но сколько радости и блага

Сквозит в поруганных чертах.

В мой хлеб мешаете вы пепел,

Отраву горькую в вино,

Но я, как небо, мудро-светел

И неразгадан, как оно.

Вы обошли моря и сушу,

К созвездьям взвили корабли,

И лишь меня – мирскую душу,

Как жалкий сор, пренебрегли.

Работник родины свободной

На ниве жизни и труда,

Могу ль я вас, как терн негодный,

Не вырвать с корнем навсегда?

1911, 1918

«Печные прибои пьянящи и гулки…»

Печные прибои пьянящи и гулки,

В рассветки, в косматый потемочный час,

Как будто из тонкой серебряной тулки

В ковши звонкогорлые цедится квас.

В полях маета, многорукая жатва,

Соленая жажда и сводный пот.

Квасных переплесков свежительна дратва,

В них раковин влага, кувшинковый мед.

И мнится за печью седое поморье,

Гусиные дали и просырь мереж…

А дед запевает о Храбром Егорье,

Склонив над иглой солодовую плешь.

Неспора починка, и стег неуклюжий,

Да море незримое нудит иглу…

То Индия наша, таинственный ужин,

Звенящий потирами в красном углу.

Печные прибои баюкают сушу,

Смывая обиды и горестей след.

«В раю упокой Поликарпову душу», —

С лучом незабудковым шепчется дед.

1916 (?)

Плясея

Девка – запевало:

Я вечор, млада, во пиру была,

Хмелен мед пила, сахар кушала,

Во хмелю, млада, похвалялася

Не житьем-бытьем – красной удалью.

Не сосна в бору дрожмя дрогнула,

Топором-пилой насмерть ранена,

Не из невода рыба шалая,

Извиваючись, в омут просится, —

Это я пошла в пляску походом:

Гости-бражники рты разинули,

Домовой завыл – крякнул под полом,

На запечье кот искры выбрызнул:

Вот я —

Плясея —

Вихорь, прах летучий,

Сарафан —

Синь-туман,

Косы – бор дремучий!

Пляс – гром,

Бурелом,

Лешева погудка,

Под косой —

Луговой

Цветик незабудка!

Парень – припевало:

Ой, пляска приворотная,

Любовь – краса залетная,

Чем вчуже вами маяться,

На плахе белолиповой

Срубить бы легче голову!

Не уголь жжет мне пазуху,

Не воск – утроба топится

О камень – тело жаркое,

На пляс – красу орлиную

Разбойный ножик точится!

1912

Поволжский сказ

Собиралися в ночнину,

Становились в тесный круг.

«Кто старшой, кому по чину

Повести за стругом струг?

Есть Иванко Шестипалый,

Васька Красный, Кудеяр,

Зауголыш, Рямза, Чалый

И Размыкушка-гусляр.

Стать негоже Кудеяру,

Рямзе с Васькой-яруном!»

Порешили: быть гусляру

Струговодом-большаком!

Он доселе тешил братов,

Не застаивал ветрил,

Сызрань, Астрахань, Саратов

В небо полымем пустил.

В епанчу, поверх кольчуги,

Оболок Размыка стан

И повел лихие струги

На слободку – Еруслан.

Плыли долго аль коротко,

Обогнули Жигули,

Еруслановой слободки

Не видали – не нашли.

Закручинились орлята:

Наважденье чем избыть?

Отступною данью-платой

Волге гусли подарить…

Воротилися в станища,

Что ни струг, то сирота,

Буруны разъели днища,

Червоточина – борта.

Объявилась горечь в браге.

Привелось, хоть тяжело,

Понести лихой ватаге

Черносошное тягло.

И доселе по Поволжью

Живы слухи: в ледоход

Самогуды звучной дрожью

Оглашают глуби вод.

Кто проведает – учует

Половодный, вещий сказ,

Тот навеки зажалкует,

Не сведет с пучины глаз.

Для того туман поречий,

Стружный парус, гул валов —

Перекатный рокот сечи,

Удалой повольный зов.

Дрожь осоки – шепот жаркий,

Огневая вспышка струй —

Зарноокой полонянки

Приворотный поцелуй.

1913

Посв. Гумилевой

Ржавым снегом – листопадом

Пруд и домик замело.

Под луны волшебным взглядом

Ты – как белое крыло.

Там, за садом, мир огромный,

В дымных тучах небосклон,

Здесь серебряные клены,

Чародейный, лунный сон.

По кустам досель кочуя,

Тень балкон заволокла.

Ветер с моря. Бурю чуя,

Крепнут белые крыла.

Прогулка

Двор, как дно огромной бочки,

Как замкнутое кольцо;

За решеткой одиночки

Чье-то бледное лицо.

Темной кофточки полоски,

Как ударов давних след,

И девической прически

В полумраке силуэт.

После памятной прогулки,

Образ светлый и родной,

В келье каменной и гулкой

Буду грезить я тобой.

Вспомню вечер безмятежный,

В бликах радужных балкон

И поющий скрипкой нежной

За оградой граммофон,

Светлокрашеную шлюпку,

Весел мерную молву,

Рядом девушку-голубку —

Белый призрак наяву…

Я все тот же – мощи жаркой

Не сломил тяжелый свод…

Выйди, белая русалка,

К лодке, дремлющей у вод!

Поплывем мы… Сон нелепый!

Двор, как ямы мрачной дно,

За окном глухого склепа

И зловеще и темно.

1907

Рождество избы

От кудрявых стружек тянет смолью,

Духовит, как улей, белый сруб.

Крепкогрудый плотник тешет колья,

На слова медлителен и скуп.

Тепел паз, захватисты кокоры,

Крутолоб тесовый шоломок.

Будут рябью писаны подзоры,

И лудянкой выпестрен конек.

По стене, как зернь, пройдут зарубки:

Сукрест, лапки, крапица, рядки,

Чтоб избе-молодке в красной щубке

Явь и сонь мерещились – легки.

Крепкогруд строитель-тайновидец,

Перед ним щепа как письмена:

Запоет резная пава с крылец,

Брызнет ярь с наличника окна.

И когда оческами кудели

Над избой взлохматится дымок —

Сказ пойдет о красном древоделе

По лесам, на запад и восток.

1915 или 1916

Свадебная

Ты, судинушка – чужая сторона,

Что свекровьими попреками красна,

Стань-ка городом, дорогой столбовой,

Краснорядною торговой слободой!

Было б друженьке где волю волевать,

В сарафане-разгуляне щеголять,

Краснорядцев с ума-разума сводить,

Развеселой слобожанкою прослыть,

Перемочь невыносимую тоску —

Подариться нелюбиму муженьку!

Муж повышпилит булавочки с косы,

Не помилует девической красы,

Сгонит с облика белила и сурьму,

Не обрядит в расписную бахрому.

Станет друженька преклонливей травы,

Не услышит человеческой молвы,

Только благовест учует поутру,

Перехожую волынку ввечеру.

1912

«Солнце Осьмнадцатого года…»

Солнце Осьмнадцатого года,

Не забудь наши песни, дерзновенные кудри!

Славяно-персидская природа

Взрастила злаки и розы в тундре.

Солнце Пламенеющего лета,

Не забудь наши раны и угли-кровинки,

Как старого мира скрипучая карета

Увязла по дышло в могильном суглинке!

Солнце Ослепительного века,

Не забудь Праздника великой коммуны!..

В чертоге и в хижине дровосека

Поют огнеперые Гамаюны.

О шапке Мономаха, о царьградских бармах

Их песня? О Солнце, – скажи!..

В багряном заводе и в красных казармах

Роятся созвучья-стрижи.

Словить бы звенящих в построчные сети,

Бураны из крыльев запрячь в корабли…

Мы – кормчие мира, мы – боги и дети,

В пурпурный Октябрь повернули рули.

Плывем в огнецвет, где багрец и рябина,

Чтоб ран глубину с океанами слить;

Суровая пряха – бессмертных судьбина

Вручает лишь Солнцу горящую нить.

1918

Старуха

Сын обижает, невестка не слухает,

Хлебным куском да бездельем корит;

Чую – на кладбище колокол ухает,

Ладаном тянет от вешних ракит.

Вышла я в поле, седая, горбатая, —

Нива без прясла, кругом сирота…

Свесила верба сережки мохнатые,

Меда душистей, белее холста.

Верба-невеста, молодка пригожая,

Зеленью-платом не засти зари!

Аль с алоцветной красою не схожа я —

Косы желтее, чем бус янтари.

Ал сарафан с расписной оторочкою,

Белый рукав и плясун-башмачок…

Хворым младенчиком, всхлипнув над кочкою,

Звон оголосил пролесок и лог.

Схожа я с мшистой, заплаканной ивою,

Мне ли крутиться в янтарь-бахрому…

Зой-невидимка узывней, дремливее,

Белые вербы в кадильном дыму.

1912

«Уже хоронится от слежки…»

Уже хоронится от слежки

Прыскучий заяц… Синь и стыть,

И нечем голые колешки

Березке в изморозь прикрыть.

Лесных прогалин скатеретка

В черничных пятнах, на реке

Горбуньей-девушкою лодка

Грустит и старится в тоске.

Осина смотрит староверкой,

Как четки, листья обронив,

Забыв хомут, пасется Серко

На глади сонных, сжатых нив.

В лесной избе покой часовни —

Труда и светлой скорби след…

Как Ной ковчег, готовит дровни

К веселым заморозкам дед.

И ввечеру, под дождик сыпкий,

Знать, заплутав в пустом бору,

Зайчонок-луч, прокравшись к зыбке,

Заводит с первенцем игру.

1915

«Хорошо ввечеру при лампадке…»

Хорошо ввечеру при лампадке

Погрустить и поплакать втишок,

Из резной низколобой укладки

Недовязанный вынуть чулок.

Ненаедою-гостем за кружкой

Усадить на лежанку кота

И следить, как лучи над опушкой

Догорают виденьем креста,

Как бредет позад дремлющих гумен,

Оступаясь, лохмотница-мгла…

Все по-старому: дед, как игумен,

Спит лохань и притихла метла.

Лишь чулок – как на отмели верши,

И с котом раздружился клубок.

Есть примета: где милый умерший,

Там пустует кольцо иль чулок,

Там божничные сумерки строже,

Дед безмолвен, провидя судьбу,

Глубже взор и морщины… О Боже —

Завтра год, как родная в гробу!

1915

«Чтобы медведь пришел к порогу…»

Чтобы медведь пришел к порогу

И щука выплыла на зов,

Словите ворона-тревогу

В тенета солнечных стихов.

Не бойтесь хвойного бесследья,

Целуйтесь с ветром и зарей,

Сундук железного возмездья

Взломав упорною рукой.

Повыньте жалости повязку,

Сорочку белой тишины,

Переступи в льняную сказку

Запечной, отрочьей весны.

Дремля присядьте у печурки —

У материнского сосца

И под баюканье снегурки

Дождитесь вещего конца.

Потянет медом от оконца,

Паучьим лыком и дуплом,

И, весь в паучьих волоконцах,

Топтыгин рявкнет под окном.

А в киноваренном озерке,

Где золотой окуний сказ,

На бессловесный окрик – зорко

Блеснет каурый щучий глаз.

1917 (?)

Юность

Мой красный галстук так хорош,

Я на гвоздику в нем похож, —

Гвоздика – радостный цветок

Тому, кто старости далек

И у кого на юной шее, —

Весенних яблонь розовее,

Горит малиновый платок,

Гвоздика – яростный цветок!

Мой буйный галстук – стая птиц,

Багряных зябликов, синиц,

Поет с весною заодно,

Что парус вьюг упал на дно,

Во мглу скрипучего баркаса,

Что синь небесного атласа

Не раздерут клыки зарниц.

Мой рдяный галстук – стая птиц!

Пусть ворон каркает в ночи.

Ворчат овражные ключи,

И волк выходит на опушку, —

Козлятами в свою хлевушку

Загнал я песни и лучи…

Пусть в темень ухают сычи!

Любимый мир – суровый дуб

И бора пихтовый тулуп,

Отары, буйволы в сто пуд

В лучах зрачков моих живут;

Моим румянцем под горой

Цветет шиповник молодой,

И крепкогрудая скала

Упорство мышц моих взяла!

Мой галстук с зябликами схож,

Румян от яблонных порош,

От рдяных листьев Октября

И от тебя, моя заря,

Что над родимою страной

Вздымаешь молот золотой!

1927

«Я молился бы лику заката…»

Я молился бы лику заката,

Темной роще, туману, ручьям,

Да тяжелая дверь каземата

Не пускает к родимым полям —

Наглядеться на бора опушку,

Листопадом, смолой подышать,

Постучаться в лесную избушку,

Где за пряжею старится мать…

Не она ли за пряслом решетки

Ветровою свирелью поет…

Вечер нижет янтарные четки,

Красит золотом треснувший свод.

1912

«Я пришел к тебе, сыр-дремучий бор…»

Я пришел к тебе, сыр-дремучий бор,

Из-за быстрых рек, из-за дальних гор,

Чтоб у ног твоих, витязь-схимнище,

Подышать лесной древней силищей!

Ты прости, отец, сына нищего,

Песню-золото расточившего,

Не кудрявичем под гуслярный звон

В зелен терем твой постучался он!

Богатырь душой, певник розмыслом,

Раздружился я с древним обликом,

Променял парчу на сермяжину,

Кудри-вихори на плешь-лысину.

Поклонюсь тебе, государь, душой —

Укажи тропу в зелен терем свой!

Там, двенадцать в ряд, братовья сидят —

Самоцветней зорь боевой наряд…

Расскажу я им, баснослов-баян,

Что в родных степях поредел туман,

Что сокрылися гады, филины,

Супротивники пересилены,

Что крещеный люд на завалинах

Словно вешний цвет на прогалинах…

Ах, не в руку сон! Седовласый бор

Чуда-терема сторожит затвор:

На седых щеках слезовая смоль,

Меж бровей-трущоб вещей думы боль.

1912

«Я – посвященный от народа…»

Я – посвященный от народа,

На мне великая печать,

И на чело свое природа

Мою прияла благодать.

Вот почему на речке-ряби,

В ракитах ветер-Алконост

Поет о Мекке и арабе,

Прозревших лик карельских звезд.

Все племена в едином слиты:

Алжир, оранжевый Бомбей

В кисете дедовском зашиты

До золотых, воскресных дней.

Есть в сивке доброе, слоновье,

И в елях финиковый шум, —

Как гость в зырянское зимовье

Приходит пестрый Эрзерум.

Китай за чайником мурлычет,

Чикаго смотрит чугуном…

Не Ярославна рано кычет

На забороле городском, —

То богоносный дух поэта

Над бурной родиной парит;

Она в громовый плащ одета,

Перековав луну на щит.

Левиафан, Молох с Ваалом —

Ее враги. Смертелен бой.

Но кроток луч над Валаамом,

Целуясь с ладожской волной.

А там, где снежную Печору

Полою застит небосклон,

В окно к тресковому помору

Стучится дед – пурговый сон.

Пусть кладенечные изломы

Врагов, как молния, разят, —

Есть на Руси живые дремы,

Невозмутимый, светлый сад.

Он в вербной слезке, в думе бабьей,

В богоявленье наяву,

И в дудке ветра об арабе,

Прозревшем Звездную Москву.

1918

Петр Васильевич

Орешин

(1887–1938)

«Вспыхнуло вешнее пламя…»

Вспыхнуло вешнее пламя,

Степи да небо кругом.

Воля, не ты ли над нами

Машешь высоким крылом?

Шире лесные просторы,

Ярче просторы земли.

Новые речи и споры

В поле жнецы повели.

Хижина светом объята,

Радость, как брага, хмельна.

Ходит по розовым хатам

Новая сказка – весна.

Стану сейчас на колени.

– Вольная, слава тебе!

Светлые вешние тени

Ходят по новой избе.

1917

Дед

В полях по колосьям – колдующий звон,

Поспел, закачался в туманах загон.

Гадает по звездам старуха изба,

На крыше – солома, на окнах – резьба.

За пламенным лесом толпа деревень,

С плетнем обнимается старый плетень.

Мурлычет над речкой усатая мгла,

С седым камышом разговор повела.

В колодец за пойлом полезло ведро.

Горит за погостом жар-птицы крыло.

Горит переметно у дедовых ног,

А хлеб по полям и зернист, и высок.

Жует, как корова, солому серпом

Невидимый дед в терему расписном.

Волосья – лохмотья седых облаков,

Глаза – будто свечки далеких веков.

На третий десяток старуха в гробу:

Поджатые губы и венчик на лбу.

Остался на свете невидимый дед,

В полях недожатых лазоревый свет.

Народу – деревня, а дед за селом

Живет со своим золотым петухом.

А ляжет на стол под божницею дед, —

Погаснет над рожью лазоревый свет.

За меру пшена и моченых краюх

Споет панихиду дружище-петух.

Придет в голубом сарафане весна,

Опять в решете зазвенят семена.

На полке, в божнице – зеленая муть,

Зеленая проседь, – пора отдохнуть:

Под саваном дед безответен и глух,

Без деда зарю кукарекнул петух.

1917

Деревенский учитель

В селеньях, где шумят колосья

И сохнут избы на буграх,

Идет он рожью, льном и просом,

В простой рубашке и в очках.

Прозрачна даль. Туман не застит

Тропы зеленый поворот.

И он идет, влюбленный в счастье,

В лесные зори и в народ.

Раздвинет пальцами спросонка

Камыш зеленый кое-где.

И отразится бороденка

В заколыхавшейся воде.

Туман упал, но мысли ясны,

Они горят, как зорный куст.

Какой-то парень не напрасно

Снял пред учителем картуз.

И ветер треплет кудри эти

Желтее скошенного льна.

На избы темные в рассвете

Заря упала, как волна.

Напрасно старые судачат,

Не им идти в далекий путь.

Веселым смехом глаз ребячьих

Полна учителева грудь.

В очках, он зарослью исконной

Ведет в грядущие века.

Весной через камыш зеленый

Уйдет из берегов река!

1918

«Если есть на этом белом свете…»

Если есть на этом белом свете

В небесах негаснущих Господь,

Пусть Он скажет: «Не воюйте, дети,

Вы – моя возлюбленная плоть!

Отдаю вам все мои богатства,

Все, что было и пребудет вновь…

Да святится в жизни вашей братство

И в сердцах – великая любовь!»

Он сказал. А мы из-за богатства

Льем свою бунтующую кровь…

Где ж оно, святое наше братство,

Где ж она, великая любовь!

[1917]

Женщина

О. М. Орешиной

В каждой песне про тебя поется,

В каждой сказке про тебя молва,

Мир твоими ямками смеется,

Сном твоим струится синева.

Погляжу на вечер незакатный,

На луга, на дальние цветы, —

Мне, как всем вам, ясно и понятно:

Дикой мальвой розовеешь ты.

Если ночью мне тепло и душно,

От жары туманится луна,

Это значит – плоть твоя послушна,

Ты в кого-то нынче влюблена!

Если ночь вдруг росами заплачет,

Холодом повеет на кусты,

Это значит, непременно значит:

Вновь кого-то разлюбила ты!

Ты любовью напоила землю,

Словно медом, словно молоком…

Оттого я каждый день приемлю,

Догораю смирным огоньком!

Если вечер бьет дождем и пеной,

Лес шумит, а степь черным-черна,

Это значит, чьей-то злой изменой

Ты до дна души возмущена.

Но не вечно буря в сердце бьется.

Разве ты любовью не пьяна?

Мир твоими ямками смеется,

Сном твоим струится синева!

1926

Журавлиная

Соломенная Русь, куда ты?

Какую песню затянуть?

Как журавли, курлычут хаты,

Поднявшись в неизвестный путь.

Я так заслушался, внимая

Тоске протяжной журавлей,

Что не поспел за светлой стаей

И многого не понял в ней.

Соломенная Русь, куда ты?

Погибель – солнечная высь!

Но избы в ранах и заплатах

Над миром звездно вознеслись.

И с каждой пяди мирозданья,

Со всех концов седой земли —

Слыхать, как в розовом тумане

Курлычут наши журавли.

Совсем устали от дозора

Мои зеленые глаза.

Я видел – каменные горы

Огнем ударила гроза.

И что ж? Крестом, как прежде было,

Никто тебя не осенил.

Сама себя земля забыла

Под песню журавлиных крыл.

Ой, Русь соломенная, где ты?

Не видно старых наших сел.

Не подивлюсь, коль дед столетний

Себя запишет в комсомол.

Иные ветры с поля дуют,

Иное шепчут ковыли.

В страну далекую, родную

Шумят крылами журавли!

1923

Земля родная

Артему Веселому

Незадаром жестоко тоскую,

Заглядевшись на русскую сыть.

Надо выстрадать землю родную

Для того, чтоб ее полюбить.

Пусть она не совсем красовита,

Степь желта, а пригорок уныл, —

Сколько дум в эту землю убито,

Сколько вырыто свежих могил!

Погляжу на восток и на север,

На родные лесные края.

Это ты и в туманы, и в клевер

Затонула, родная земля!

Пусть желтеют расшитые стяги,

Багровеют в просторах степных, —

Незадаром родные сермяги

Головами ложились на них.

Слышу гомон ковыльного юга,

Льется Волга, и плещется Дон.

Вот она, трудовая лачуга,

Черноземный диковинный звон!

Не видать ни начала, ни края.

Лес да поле, да море вдали.

За тебя, знать, недаром, родная,

Мы тяжелую тягу несли!

Каждый холм – золотая могила,

Каждый дол – вековая любовь.

Не загинь, богатырская сила!

Не застынь, богатырская кровь!

В черный день я недаром тоскую,

Стерегу хлебозвонную сыть.

Надо выстрадать землю родную

Для того, чтоб ее полюбить!

1926

Кровавые следы

Кровавые следы остались на полях.

Следы великого державного разбоя.

Под гнетом виселиц и грозных царских плах

Стонало горько ты, отечество родное.

Изношен по полю батрацкий мой кафтан,

Но гневу нашему нет, кажется, износу.

Горят рубцы глубоких старых ран,

Как будто прямо в грудь вонзил мне ворог косу.

Как будто бы вчера меня под крик и свист

Пороли на скамье по барскому приказу

За то, что молод я, и буен, и речист,

За то, что барину не кланялся ни разу.

Как будто бы вчера наш неуемный поп

На буйное село шел к приставу с доносом.

Клеймом позорным – раб! – клеймили каждый лоб,

И плакался народ набатом безголосым.

Как будто бы вчера по всей родной земле

С улыбкой дьявольской расхаживал Иуда.

Но пала власть царя. И в солнечном селе

Увидел я невиданное чудо.

Свобода полная! Долой нелепый страх!

Но ум встревоженный совсем твердил иное.

Уму все чудятся ряды кровавых плах,

Под палкой и кнутом отечество родное.

1917

«Кто любит родину…»

Кто любит родину,

Русскую землю с худыми избами,

Чахлое поле,

Градом побитое?

Кто любит пашню,

Соху двужильную, соху-матушку?

Выйдь только в поле

В страдные дни подневольные.

Сила измызгана,

Потом и кровью исходит силушка,

А избы старые,

И по селу ходят нищие.

Вешнее солнце

В светлой сермяге

Плачет над Русью

Каждое утро росой серебряной.

Кто любит родину?

Ветер-бродяга ответил красному:

– Кто плачет осенью

Над нивой скошенной и снова

Под вешним солнцем

В поле – босой и без шапки —

Идет за сохой, —

Он, лапотный, больше всех любит родину!

Ведь кровью и потом

Облил он, кормилец, каждую глыбу

И каждый рыхлый

И теплый ломоть скорбной земли своей!

1915

Морока

Ты меня задушила снегами,

И туманом упала на грудь.

Опоен беспокойными снами,

Я иду, чтоб в снегах утонуть.

Проняла меня песней унылой,

Красным звоном, присядкой лихой,

Волжским гневом, тайговою силой, —

Вечным призраком ты предо мной.

Обняла Володимиркой пыльной, —

Но с тобой куда хочешь пойду!

И недаром печально застыли,

Как глаза твои, звезды в пруду.

Вдруг в пути замаячат в тумане

Вихорьки придорожных костров.

Так и кажется: гикнут цыгане

И – вприсядку под звон бубенцов.

Пусть летят с кистенями ватаги

Свистом по лесу, – я не боюсь!

Может быть, мне от выпитой браги

С опохмелья мерещится Русь?

1920

«Обветренное тело…»

Обветренное тело

Осеннего цветка

Поблекло – облетело

И сморщилось слегка.

Товарищи, мы тоже

В просторе ветровом,

Что нам всего дороже

Теряем… и живем!

Жестокие утраты

Мы забываем в час.

Не край ли синеватый

Глядит из наших глаз?

И кто нас разгадает?

Всему свой час и срок.

Недаром увядает

По осени цветок!

1927

Обедня

Подойду я к озеру студену,

Помолюсь седому в камышах.

Помолюсь на древнюю икону

В голубых над полем облаках.

Затрезвонит озеро обедню,

На камыш налепит вспыхи свеч.

Буду слушать птиц степные бредни,

Птичьи песни помнить и беречь.

Повернусь к заутреннему лесу

И ему поклон отдам земной.

Тростником заплачу я чудесным

Над зеленой в поле целиной.

Лес на пашню голову положит,

Поведет березовой ноздрей.

На долинах с посохом прохожий —

Опояшусь лыковой зарей.

Подниму обветренные длани,

О погибших братьях помолюсь.

Воспою их тяжкие страданья

И твои, моя родная Русь.

Под ремнем опухли в небо плечи,

Под котомкой с новым сбором слой.

На меня, великого предтечу,

Смотрит Русь полей и родников.

Отслужило озеро обедню,

Отзвонили дней колокола.

Над полями выше и победней

Радость наша крылья подняла!

1917

Письмо с позиций

Если умру я, усну навсегда,

Кто пожалеет?

Может быть, солнце могилу мою

В полдень согреет?

Может быть, ветер в могильных кустах

Ночью заплачет?

Может быть, месяц, как по полю конь,

Мимо проскачет?

Все позабудут! Напрасно себя

Памятью тешим.

Время закроет дороги-пути

Конным и пешим.

Как я любил! Лишь родная моя

Это оценит.

Или и ей, как и всем на земле,

Память изменит?

1916

Привычка

Любую птаху назову по крику.

Мила мне в селах праздничная сонь.

Люблю послушать песню-горемыку

И свист в два пальца ночью под гармонь.

Глаза мои привыкли к перевалам,

К степной избе, к запаханным буграм,

Где золотая тучка ночевала

И шум зеленый шел по деревням.

Привыкли ноги мять траву и вьюгу,

Месить в дороге столбовую грязь!

Земля родная, черная подруга,

В тебя ложиться буду я, смеясь!

Привыкли руки гладить сивке гриву,

Звенеть косой и нажимать на плуг.

И сладко им обжечься о крапиву,

И отдохнуть в нечаянный досуг.

Не задержусь на этом свете долго,

Пришел я гостем в этот светлый дом.

Да как же я не залюбуюсь Волгой

И не поплачу над родным селом?!

Да что же будет, если я покину

И разлюблю тоску степных берез,

Перед окном осеннюю рябину

И дальний скрип и разговор колес!

1924

Ржаное солнце

Буду вечно тосковать по дому,

Каждый куст мне памятен и мил.

Белый звон рассыпанных черемух

Навсегда я сердцем полюбил.

Белый цвет невырубленных яблонь

Сыплет снегом мне через плетень.

Много лет душа тряслась и зябла

И хмелела хмелем деревень.

Ты сыграй мне, память, на двухрядке,

Все мы бредим и в бреду идем.

Знойный ветер в хижинном порядке,

Сыплет с крыш соломенным дождем.

Каждый лик суров, как на иконе,

Странник скоро выпросил ночлег.

Но в ржаном далеком перезвоне

Утром сгинет пришлый человек.

Дедов сад плывет за переулок,

Ветви ловят каждую избу.

Много снов черемуха стряхнула

На мою суровую судьбу.

Кровли изб – сугорбость пошехонца,

В этих избах, Русь, заполовей!

Не ржаное ль дедовское солнце

Поднялось над просинью полей?

Солнце – сноп, а под снопом горячим

Звон черемух, странник вдалеке,

И гармонь в веселых пальцах плачет

О простом, о темном мужике.

1922

С обозом

Загуляли над лесом снега,

Задымила деревня морозом,

И несет снеговая пурга,

Заметая следы, за обозом.

Поседел вороной меренок,

Растрепалась кудлатая грива.

Снежный путь бесконечно далек,

А в душе и темно, и тоскливо.

Без нужды опояшешь ремнем

Меренку дуговатые ноги.

По колено в снегу, и кругом

Не видать ни пути, ни дороги.

До зари хорошо бы домой.

На столе разварная картошка.

– Н-но, воронушка, трогай, родной,

Занесет нас с тобой заворошка!

В поле вихрится ветер-зимач,

За бураном – вечерние зори.

Санный скрип – недоплаканный плач,

Дальний путь – безысходное горе.

1914

«Свой крестный путь превозмогая…»

Свой крестный путь превозмогая,

Крутой свершая поворот,

К ржаным колосьям Русь святая

Непобедимая идет.

Изба – душистое кадило,

Поля – заиндевелый храм.

Святая Мати через силу

Идет к Исусу по горам.

Глаза – лазоревые реки,

Уста – расцветшие холмы.

Нетленны в русском человеке

Отцов и прадедов псалмы.

Мечта – несказанное Слово,

Душа – нечитанный Псалтырь.

Шумит под колоколом новым

В снегах таежная Сибирь.

Со всех сторон на Русь святую

Бросают петли, но вовек

От Бога в сторону другую

Не мыслил русский человек.

Ни войны, выдумки царевы,

Ни кровь, ни козни тяжких смут, —

В душе народной Божье Слово

И волю Божью не убьют.

[1917]

Сергей Есенин

Сказка это, чудо ль,

Или это – бред:

Отзвенела удаль

Разудалых лет.

Песня отзвенела

Над родной землей.

Что же ты наделал,

Синеглазый мой?

Отшумело поле,

Пролилась река,

Русское раздолье,

Русская тоска.

Ты играл снегами,

Ты и тут и там

Синими глазами

Улыбался нам.

Кто тебя, кудрявый,

Поманил, позвал?

Пир земной со славой

Ты отпировал.

Было это, нет ли,

Сам не знаю я.

Задушила петля

В роще соловья.

До беды жалею,

Что далеко был

И петлю на шее

Не перекусил!

Кликну, кликну с горя,

А тебя уж нет.

В черном коленкоре

На столе портрет.

Дождичек весенний

Окропил наш сад.

Песенник Есенин,

Синеглазый брат,

Вековая просинь,

Наша сторона…

Если Пушкин – осень,

Ты у нас – весна!

В мыслях потемнело,

Сердце бьет бедой.

Что же ты наделал,

Раскудрявый мой?!

1926

Стальной соловей

Заря взошла, не вспомнив обо мне, —

Должно быть, я не нужен никому.

Стихи мои о красной стороне —

Костры мои – задохнутся в дыму.

Дулейка милая, кому сейчас

Нужна твоя подонная тоска?

Задушит нас, задушит скоро нас

В полях ржаных железная рука.

Ты скоро перестанешь петь и звать,

А я уйду от пастбищ и от нив.

Стальные соловьи идут встречать

Стальной зари чудовищный разлив.

И все грустней и заунывней звук,

И я хриплю, и часто не пою,

Как будто бы мильон железных рук

Вцепились в глотку певчую мою!

Но грусть моя – безвременная грусть:

Конец пришел, и в поле голубом

Я скоро тож, березовая Русь,

Зальюсь стальным веселым соловьем!

1922

Страда

Рожь густая недожата,

Осыпается зерно.

Глянешь в небо, через хаты,

Небо в землю влюблено.

Зной палит. В крови ладони.

Рожь, как камень, под серпом.

Руки жнут, а сердце стонет,

Сердце сохнет об одном.

Думы, думы, тяжко с вами,

Серп не держится в руках.

Мил лежит под образами,

Точно колос на полях.

Рожь густая, – не одюжишь

Ни косою, ни серпом.

И поплачешь, и потужишь

Над несвязанным снопом.

1914

«Строительству не видно берегов…»

Строительству не видно берегов.

На улицах – за рвом глубокий ров.

Кирка, лопата, лом, рабочий крик.

Дымит котел, воняет грузовик.

К Арбату ближе – пестрая толпа

Разглядывает кости, черепа.

Осколки древних, глиняных посуд.

Рабочие кричат: «Чего вам надо тут?»

Спускают трубы. И гудит толпа,

Топча безмолвствующие черепа.

1931

Тятька

Тятька вернется на зорьке,

Весело будет в избе.

Будет с усмешкою горькой

Он говорить о себе.

Выставит ногу, обрубок,

Жаркому дню напоказ.

В хате березовой любо

Слушать диковинный сказ.

Будет охотно дивиться

Жутким рассказам народ.

Только жены белолицей

Грусти никто не поймет!

1916

Урожай

Рожь шумит высоким лесом,

Нынче весело полям.

Солнце красное воскресло,

И идет, и светит вам.

Утро синью напоило

Наш ржаной медовый край.

– Выходи, ржаная сила,

Жать богатый урожай!

Синь – косой раздайся шире,

Сытой грудью развернись.

Мы не даром в этом мире

Спелой рожью поднялись.

Не поймать седому долу

Песню красную в полон.

Нива колосом тяжелым

Бьет косцу земной поклон.

Завтра рожь под дружным взмахом

Ляжет в длинные ряды,

И придется сытым птахам

На ночлег лететь в скирды.

Рожь вскипела, зазвонила,

Взволновала сытый край.

– Выходи, ржаная сила,

Жать богатый урожай!

1918

Элегия

Ив. Касаткину

Скоро, скоро в дальнюю дорогу

Я отправлюсь, радостями жив,

От работы поустав немного,

Ничего с собой не захватив.

Но пока я не покинул края,

Где я прожил тридцать девять лет,

Стойко буду, сторона родная,

О житейский обжигаться бред.

Полюбуюсь на твои равнины,

На разливы полноводных рек.

Все мы в жизни рубимся, как льдины,

И недолог наш рабочий век.

Оттого и хочется до боли

Наворочать кучу всяких дел,

Распахать тоскующее поле,

Чтобы колос веселей звенел.

Сколько дум навеяно холмами

И рядами неприметных изб!

Золотыми в поле журавлями

Мы недаром дружно поднялись.

Жизнь моя поблекнула в опале,

В жгучем ветре вечных голодух.

На крутом житейском перевале

Я устал и медленно потух.

Но до самой до последней пяди

И сейчас уверенно пойду

Новой жизни, новой песни ради

На любую тяжкую беду.

Мне не страшно заседеть годами,

Я люблю веселой жизни звук.

И земли мечтающее знамя

До конца не выроню из рук!

1926

Александр Васильевич

Ширяевец

(1887–1924)

Аму-Дарья

Лавиной неприглядно-бурой

Бурлит меж низких берегов,

И будто слышен голос хмурый:

– «Я – дочь снегов и ледников!

Все опрокину, все смету я!»

И вот, разрушив ряд плотин,

Вдруг воду желтую, густую,

Стремит по новому пути!

Всегда в борьбе неутомимой,

Всегда тоска созревших сил!

За это в крае нелюбимом

Тебя одну я полюбил!

1919

Архангельский глас

Щупал девок я, ластился к бабам,

Матершинничал в три этажа.

Повлекут по загробным ухабам,

Чтоб поджарить меня, как стрижа.

Заартачившись у сковородки,

Завоплю я, ругнувшись зело:

– Отпустите – катнуться на лодке

На денек только – в наше село!

Взгромыхает Архангельский глас.

– Не годишься ни в ад ты, ни в рай!

Убирайся-ка, парень, от нас!

Щупай девок, гармонь раздувай!

Атаманова зазноба

Нет утехи, нет спокоя

С той поры, как мой родной

Закатился с голытьбою

К понизовью на разбой…

Где простились, вкруг да окол

Все брожу я у реки…

– Ах, неужто сгибнет сокол

С той ли вражеской руки!

Ночью снится взгляд прощальный,

Клич могутный… стон… пальба,

Да железный звон кандальный,

Да два висельных столба…

И взбегаю на бугры я,

Где разгульник поклялся:

Не метнутся ль заревые

С понизовья паруса?..

Башня Сумбеки

Давно-давно умолк Сумбеки

Великий плач, а ты – цела.

И будешь ты грустить вовеки

О тех, кого пережила.

Не о Сумбеки ли прибоем

Поет весенняя река?

Одна… не скачут с диким воем

На помощь ханские войска…

Лишь ночью жуткой и туманной,

В годину битвы роковой,

Услышишь снова вой гортанный

И плач Сумбеки горевой…

1916, (?)

Бурлак

Уплыву, как только вспенится

Волга-матушка-река!

У бродяг душа не пленница.

Не дрожит у кошелька!

Любо петь мне песни смелые,

Что поет по Волге голь,

Двинуть весла в гребни белые!

– Эх, зазноба, не неволь!

Уноси быстрей, кормилица,

Наши барки и плоты!

Глядь и ветер принасилится.

Будет меньше маеты…

Не меня ль краса румяная

Манит с берега рукой?..

Да милей мне воля пьяная!

Обручился я с рекой!

«В душном городе нищ я и жалок…»

В душном городе нищ я и жалок,

И тоску одолеть мне невмочь…

Снятся пляски и песни русалок

В колдовскую Купальскую ночь…

– Сам не свой я! Мерещится, снится,

Как аукает Леший в бору,

И огнится, взлетая, Жар-птица,

И разбойничий клад на яру…

Жутко мне… Захирею я скоро…

Не заглянет сюда Лесовик…

– Убежать бы к родному простору,

На зазывный русалочий крик!

1916, 1918

Волге

Тускнеет твой венец алмазный,

Не зыкнет с посвистом жених…

Все больше пятен нефти грязной —

Плевки Горынычей стальных…

Глядишь, старея и дряхлея,

Как пароходы с ревом прут,

И голубую телогрею

Чернит без устали мазут…

А жениха все нет в дозоре…

Роняет известь едкий прах…

Плывешь ты с жалобою к морю,

Но и оно – в плевках, в гудках…

Гадание

Месяц скатною жемчужиной

Засветился над горой.

– Выйди, званый, выйди, суженый!

Правду, зеркальце, открой!

Крестик снят… Одна я в горнице,

Ставлю свечи у зеркал…

– Кто покажется затворнице:

Стар иль молодец-удал?..

Вот и полночь… Жутко… Слышу я.

Как хохочет, весела,

Нечисть страшная под крышею,

Пляс бесовский завела…

Кто-то тянется и корчится.

Метит лапою обнять…

– Убежала бы, да хочется

О заветном разузнать…

Месяц скатною жемчужиной

Льет узорные лучи.

– Выйди, званый, выйди, суженый!

Сердце, сердце, не стучи!

Глаза

Посмотришь бегло – будто бы как все…

Посмотришь глубже – засосало в омут!

Глаза, глаза!.. И льнешь лучом к росе,

И давит, жжет квадрат холодных комнат.

И кто ж тебе придется по душе?

Калик немало пустишь ты по свету!..

Тону, тону в глазах, как в Иртыше

Тонул Ермак… И нет спасенья, нету…

17 ноября 1920 г.

«Говорил ты мне, что мало у меня удалых строк…»

Николаю Клюеву

Говорил ты мне, что мало у меня удалых строк:

Удаль в городе пропала, – замотался паренек…

А как девица-царевна, светом ласковых очей,

Душу вывела из плена – стали песни позвончей.

А как только домекнулся: кинуть город мне пора, —

Всколыхнулся, обернулся в удалого гусляра!

1909–1910 гг.

Грозовое

В гулкие гулы,

Уткою

Солнце нырнуло,

Скрылось пугливо…

Громами вольными

Мерится высь!

Громовые грохоты!

Удалые хохоты!

Грозовая вольница

Громыхает, гонится!

Молнии жуткие

С красной расшивы

Красными кольями

В берег впились!

«День – мордвин, от сусла разомлелый…»

День – мордвин, от сусла разомлелый, —

Снял онучи, зашагал в лесок.

Баловался земляникой спелой,

Горячо глотал березный сок.

Побежал на визги человечьи

К плесу – бабы бултыхались вплавь.

Задышал вдруг огненною печью,

Увидавши медовую явь…

Проглядел, как тихо ночь подкралась,

Наложила ептимью: «Казнись!»

Бил поклоны, а душа металась

К телу бабью, на сверкучий визг…

16 ноября 1920

«Дышат пьяно лиловые выси…»

Дышат пьяно лиловые выси,

Как всегда, беспечальны…

Месяц четок, как был при Чингисе,

Весь хрустальный.

Громкий выкрик призывно-покорный

С высоты минарета.

Звон дутара тягуче-минорный

Где-то…

1919, 1924

«Ем сочный виноград янтарно-хризолитовый…»

Ем сочный виноград янтарно-хризолитовый,

А в небе бирюза и мысли бирюзовы…

Чайханщик Ахмеджан с усердною молитвою

Сидит на коврике и бьет поклоны снова…

Проходит девушка…

Из-под чимбета глянули

Глаза лукавые, без робости и страха.

Вот скрылась за углом…

Прощай, прощай!.. Ну, стану ли

Роптать на жизнь, на мудрого Аллаха?..

Смущен мой Ахмеджан, знать, то же за молитвою

Увидел старый плут…

Не прочь пожить он снова!..

…Ем сочный виноград янтарно-хризолитовый,

А в небе бирюза и мысли бирюзовы…

Портрет мой

Орясина солидная! Детина!

Русоволос, скуласт, медведя тяжелей…

Великоросс – что между строчек: финна,

Славян, монголов помесь.

В песнях – соловей…

Боюсь чертей, возню их ухо слышит,

Дышу всем тем, чем Русь издревле дышит.

«Есть ли что чудесней…»

Памяти матери моей

Марии Ермолаевны

Есть ли что чудесней

Жигулей хребтов!

А какие песни

С барок и плотов!

А какие сказы

Ходят с голытьбой!

Услыхал и сразу

Закипел гульбой!

Жемчуг пьяных весел!

Паруса – суда!

Все бы кинул-бросил

И махнул туда —

С озорной волною

В эту синь и ширь!

Добывал бы с бою

Новую Сибирь.

…Пенные осколки

До небес летят…

Матери и Волге

Мой последний взгляд!

«За Русью-молодицей…»

За Русью-молодицей

Бегут два паренька:

– Ну, что же, озорница,

Кому твоя рука?

– Не я ли ражий, бравый,

С червонцами мошна, —

Пойдем со мной направо,

Ей будешь, что княжна!

– Не слушайся буржуя!

Уж я ль не по душе?

Налево! Докажу я —

Быть счастью в шалаше!

…Несутся вперегонку,

За белы руки хвать…

Она смеется звонко:

– Ой, не пора ль отстать!

Скажу я вам без гнева:

– Я путь без вас найду!

Ни вправо и ни влево

Я с вами не пойду!

Лето 1917 г.

Из зимних картин

Всю ночь, как призрак белый,

Пустившись в дикий пляс,

Метель в полях шумела,

Куда-то вдаль неслась…

И прилетала снова

На крыльях из парчи, —

И был, как стон больного,

Ее напев в ночи…

Всю ночь метель рыдала,

И крылась в сердце жуть, —

И сердце, ноя, знало,

Что счастья не вернуть…

1910

Из песен о городе

Лишь вечер – дикие напевы

И стон шарманки зазовут

Туда, где крашеные девы,

Торгуясь, тело продают…

…В узорах ярких скинет платье

И, взглядом опытным маня,

Свои продажные объятья

Раскроет с смехом для меня…

И вот безвольному, хмельному,

На миг сожмет мне душу стыд

И унесет меня к былому,

И светом детства озарит…

…Я задрожу от скорби жуткой,

Но говорит твой взгляд: «Я жду!»

И я, с бесмысленною шуткой,

В твои объятья упаду…

1910

Илья Муромец

Забражничали вешние ветра,

Трубят хвалу забытому Стрибогу.

– Илюшенька, пора бы встать, пора!

Да где ж – сидит. Что плети руки, ноги.

Над Карачаровым метельный вой,

Бьет батогом Оку мороз сердито.

– Вставай, Илюшенька! Вставай, родной!

А ноги будто оловом налиты.

Так просидел он тридцать три годка

Под тихий свет лампад неугасимых.

Деревенела матери тоска, —

Заела сына немочь, подкосила!

– Стук-стук в окно. – Калики! – Заходи!

И вот ввалились нищие бродяги;

Такая мочь из каждой прет груди,

В глазах степная, земляная брага!

Заветным словом одарен Илья,

Заохала родимая сквозь слезы:

Встает сынок, выходит из жилья,

И пожню с займищем расчистил борзо!

Смеются перехожие: вот-вот!

Давно бы так! Чуть-чуть не засмердило!

Дивится Карачаровский народ,

А там и Русь, и свет весь дался диву!

– Илюшенька, остепенись, присядь!

А он с работой днюет и ночует.

И не уймут Илью, и не унять

Вовеки силу земляную!

Февраль 1924 г.

Кабацкая

Одному-то – утехи да золото,

А другому – сума, лоскуты…

– Кем-то жизнь моя смята, размолота,

Кем-то радости все отняты…

Голоси про «Варяга», гармоника!

Разрыдаюсь, что сам не герой…

Разуважит судьбина покойника

Той сосновой доской гробовой…

Кто помянет бездольного пьяницу,

Что расскажут, споют обо мне?! —

И от думы душа затуманится…

– Утопить бы кручину в вине!

Тем – палаты, утехи и золото,

А тебе – кабаки, беднота!..

– Кем-то сгублена жизнь и размолота, —

Эх, недаром она пропита!

1913

Казанская татарка

Глаза – агаты. Сколько зноя!

И так стройна, и так смугла!

Есть что-то дикое, степное, —

Не с Тамерланом ли пришла?..

Тебя мольбой и вздохом слезным

Никто б разжалобить не смог,

А вот перед Иваном Грозным

Сама упала бы у ног!

1915

Картинка

Посевов изумрудные квадраты,

Ряд тополей, талы, карагачи,

Речонка… Запах близкой сердцу мяты

И солнца необычные лучи.

На ишаке старик длиннобородый

Трусит рысцой… Заплатанный халат,

Но выглядит калифом. Ищет броду

Сартенок смуглый, мутным струям рад.

А вдалеке, грядой неровно-длинной,

Вонзились в небо горные вершины.

1919

Клад

– «Аль весь век носить онучи!

Срам!.. И девки не глядят!»

И пошел он в лес дремучий

Поискать заветный клад.

– «Чай, недаром молвят старцы,

Будто там вон, под бугром,

Цепью скованные лaрцы

С атамановым добром»…

…Заработал тяжким ломом,

Ажно пронял жар и пот…

– Вот не будет бобылем он,

Первым выйдет в хоровод!

Темень… Шорох… Чьи-то зенки,

Словно уголь… Хвост… Рога…

Кто-то ловит за коленки…

Топот, крики: «Ага-га!»

– «Не трусливого десятка!» —

Молвит парень. – «Не спугнуть!»

Но душа уходит в пятки,

И мутит лесная жуть…

Звякнул лом о клад заветный…

Парню дрожь унять невмочь:

– «Будут все теперь приветны!

В жены – старостину дочь!»

«Слава богу!» —

Только это

Молвил, – вырос вновь бугор…

…Прошатался до рассвета —

И в онучах до сих пор…

1 января 1914 г., 1916 г.

Клич

На кургане, в шапке-зорнице

Стенька встал разгульно-смел,

Молодецкую он вольницу

Кликал, звонницей гудел:

– Гей-эй-эй!..

Собирайся-ка, голь перекатная,

Шалый сброд!

Будут гульбища, подвиги ратные, —

Русь зовет!

Хватай ножи с пистолями!

Гульнем по вольной воле мы!

Не дам народ в обиду я!

Айда тягаться с Кривдою!

– Гей-эй-эй!..

Нет житья от боярства от чванного,

Воевод!

Всех достанет рука атаманова,

Всех уймет!

Не дам народ в обиду я!

Айда тягаться с Кривдою!

Хватай ножи с пистолями!

Гульнем по вольной воле мы!

– Гей-эй-эй!..

Царь не видит, в палатах все тешится,

Спозарань…

А и нам, братцы, время потешиться!

Грянь-ка, рвань!

Хватай ножи с пистолями!

Гульнем по вольной воле мы!

Не дам народ в обиду я!

Айда тягаться с Кривдою!

…Так бросал слова смутьянные

Разин, взявшись за пистоль,

И ватагою буянною

На курган валила голь…

Не леса шумят кудрявые,

То повольники шумят;

Помыкает всей оравою

Колдовской, зовущий взгляд…

Зацвели ладьи узорные!

Песни, посвисты и гул!

Загляделись выси горные

На диковинный загул!

Не с того ли крика шалого

Волга вспенила сильней?..

Любо Стеньку разудалого

Уносить далеко ей!

Магам

О «маги» рифм, изысканных донельзя,

Волхвы с бульваров Питера, Москвы,

Не стoите вы пуговицы Ерьзи

И волоса с Коненковской главы!

К чему плести венки сонетов кислых?..

Разливом книг вливаться в города? —

Цветущий жезл в перчатках ваших высох,

В вас крови нет! – гематоген! – вода!

Масленица

Сергею Городецкому

Взвились кони, пляшут санки —

Мигом смерим все концы!

– Голоси мне в лад, тальянка!

Заливайтесь, бубенцы!

Сколько смеху! Сколько песен!

Ошалело все село!

Снег дорожный месим, месим

Пообгоним всех назло.

Алым цветом пышут девки,

Глянут – звонче я зальюсь…

Да неужто, в кои веки,

Пропадет такая Русь!

Голосистую тальянку

Бросил в ноги…

Шибче! Эх!..

Мчатся кони, пляшут санки,

Свищет ветер, брызжет снег!

Матери

Нас с тобой нужда разъединила,

Злобная, голодная нужда,

Ты свои уж растеряла силы

По пути тяжелого труда,

И с тоской, волнуясь и не веря,

Смотришь в даль, загадочную даль;

С каждым днем обида и потеря,

С каждым днем сильней гнетет печаль.

Молод я, но та же ждет дорога,

Ты прошла, мой темный путь далек…

О блесни ж, заветный огонек,

Слишком было выстрадано много!..

25 июля 1905 г.

Миссис Бром

Америко-трагедия

I

Муж – король кофейно-чайный,

(Кто не знает мистер Брома!)

Деловит необычайно,

Посему так редко дома…

Миссис (родом из Ташкента)

Все скучает… ищет друга,

И, конечно, ждет момента

Водрузить рога супругу…

II

Жарко летом в Нью-Йорке,

Разъезжаются все янки…

Бромы тоже. На пригорке

Дача грустной туркестанки…

По делам кофейно-чайным

Колесит муж ряд плантаций,

Ищет ярких встреч случайных

Миссис (впору ей стреляться!).

III

И случилось – (все возможно! —

Лишь была бы воля Рока…)

По соседству – гость вельможный,

Магараджа, сын Востока…

Имя… впрочем, важно ль это!

Право, длинное такое…

Суть ведь в том, что он с рассвета

Шлет и розы и левкои…

IV

Магараджа статен, строен,

В драгоценных весь каменьях,

Не один дворец построен

У него в своих селеньях…

Яхты… и аэропланы

(Миссис к ним питала слабость!..)

…И сердечные туманы

Разлетелись… в сердце радость!..

V

По делам кофейно-чайным

Мистер Бром летит в экспрессе,

Магараджа (не случайно!)

С миссис вылез в поднебесье…

Мистер Бром, дымя гаванной,

Шпарит мысленно активы,

Миссис шепчет: «Мой желанный,

Как красиво! Как красиво!»

VI

Гм… да… После дел кофейных

Возвратился Бром на дачу,

Но не видит плеч лилейных,

Ищет, ищет… чуть не плачет!

Где же, где? Глядит в испуге…

– Сто чертей! Но нет смуглянки…

И остался без супруги

Мистер Бром, нью-йоркский янки…

VII

Где кумирни, как громады,

Где идут все к Гангу с жаждой,

По буддийскому обряду

Повенчалась с магараджей

Миссис Бром… – Глаза как угли

У супруга, и суровым

Не бывает… Ездят в джунгли, —

Жизнь не та, что с мистер Бромом!..

VIII

…Мчатся месяцы и годы,

Утекают в море реки…

Снова на сердце невзгоды, —

Ах, нам счастье не навеки!

Миг, и вдруг покажет жальце

Жизнь (об этом знает каждый).

…Грезит миссис о ямайце,

Будет с носом магараджа…

1918

«Мои стихи певучей изразцов…»

Мои стихи певучей изразцов

Мечетей Самарканда, но зачах я

В лучах чужих!.. – Страна моих отцов,

Несусь к тебе на песенных ладьях я!..

Звенит здесь небо сказкой бирюзы,

Но нету в нем Ильи-пророка грома!..

С пахучим сеном не скрипят возы!..

Не дышит прель Весны и чернозема!

Что в розах мне!.. Пускай цветут шелка

Огнями зорь – не здесь я!.. Не в пустынях!..

Я слышу зов родного василька!..

Я у разливов Волги хмельно-синих!..

13 декабря 1920 г.

Молодецкий курган

Сказ

Ты жила в скиту замшелом.

Все молилась, ладан жгла.

Он охотником был смелым

Из приволжского села.

Нес он с песней диких уток,

Позабыла, где свеча…

С развеселых прибауток

Стала ярче кумача…

Соловьи в лесу скликались.

Разливался вешний мед…

И ушла ты, не печалясь,

От своих святых ворот

К песням аховым, к шиханам…

Повенчались без венцов…

Стал охотник атаманом,

Кликнул голь со всех концов…

За шелками, за коврами

Для тебя он уплывал…

Как любились вечерами!

Что за песни он певал!

В ночь, над Волгой звездоокой

Разгорался буй-костер,

Днем маячил издалека

Алый бархатный шатер…

Заглянуло к вышке Лихо,

Быль иная зацвела…

Белотелая купчиха

Мила-друга отняла…

Ты дозналась про смутьяну,

И за смертную тоску,

Ночью, сонного с кургана

Опрокинула в реку.

И сама метнулась с кручи

За изменником в простор…

И зовут курган дремучий

Молодецким – с этих пор…

Мордовка

На белой, узорной рубахе

Монет и ужовок не счесть!

Румяна… Вот кинутся свахи!

А косы – одной не заплесть!

А голос – певучий и зычный:

Как выйдешь с подругами петь,

Заслушался б город столичный,

Заслушался б сам Кереметь!..

Пусть зимнее солнце так тускло,

Пусть снежная вьюга пушит, —

Напаришь похмельного сусла

И выпьешь – огонь пробежит!

Ты чтишь и иконы, и мощи,

Обедню, молясь, простоишь…

– Кто ж тянет в священные рощи,

Кому заклинанья творишь?

1916, (?)

«Моя королева – Русь…»

Моя королева – Русь,

Лесная, речная, степная!

Все сказы ее наизусть

Я знаю, ее лишь не знаю!

Клады заклятые свои

Издревле хранит она строго…

Не знали и деды мои,

Быть может, не выдаст и Богу…

За Птицей чудесной я мчусь,

Запевы я Сирина чую!

Моя королева – Русь!

Ей песни и жизнь отдаю я!

1920 или 1921 г.

Мужикослов

Памяти матери моей

Марии Ермоловны

I

Космы ночи

Прикрыли село,

А над нивами, над бором

Волхование звездное шло…

Вышний пастырь плелся дозором,

Важеватый,

С янтарь-клюкой,

И пророчил, пророчил, пророчил

Над лохматой

Моей башкой.

II

О полночи

Вскочил, как пьяный,

Замутила тоска-туга,

Будто ловит меня арканом,

Топчет-топчет конем баскак.

Будто вспыхнул, горит домишко,

Бабий рев, рев набатный в селе!

Свищут стрелы. Сестра нагишкой

На татарском лежит седле!

III

Фу ты, леший! Сестренка здеся,

Дом целехонек… что за блажь!

Ходит пастырь с мудреной вестью,

Ставит-ладит златой шалаш…

Ворохнулся младенчик хлипко,

Ткнула соску ему жена;

Поскрипела недолго зыбка,

Тишь да гладь… Петухи… Луна…

IV

Высуну в окно

Несуразную

Рожу,

Надышусь

Сеновалом

И летом,

Авось

Малость

Вздремну-усну…

Нету!

Напирает

Бередит одно

Да то же:

Как жилось,

Что знавала

В свою весну

Чумазая

Русь.

V

Накрывается тучей-схимою

Вышний пастырь, а звезды кудесно

Ярки.

Вот встают они, праотцы, деды,

Отцы мои —

Мужики, мужики, мужики!

Всласть поели немного вы ситного,

Пиво ячное, мед протекли мимо ртов…

За лихое тягло, за судьбу челобитную

Быть вам, быть окол райских кустов!

VI

Тяти! Деды!

Лапотники,

Пахотники,

Чернокостники – смерды!

А кто с альпийских лысин

Свистнул

На весь мир?

Вы!

Вы!

Кто песенных

Жар-птиц метнул по свету?

Вы!

Вы!

Печальники,

Кабальники,

Безвестники,

Смерды…

VII

Тихо… тихо…

А сердце все мечется, мечется,

Все торчу у окна,

Не сплю…

И мерещится:

Не луна —

Салтычиха,

Салтычиха,

Мне бросает на шею петлю!..

VIII

Али Спас никогда не поможет?

Вековечный отмою срам!

На коня! Где булатный ножик?

Ускачу к донским ковылям!

Снеговые пусть плачут хлопья

Над костями, под вьюжный пляс!

Глубже Волги тоска холопья!

Рассчитаюсь, отцы, за вас!

IX

Храпанула пеганка… Чую,

Лезет шатко к ней домовой…

Вышний пастырь вблизи кочует

И глядит на шалашик свой.

Нету схимы, сиянье льется,

Да словес золотых не понять…

Положил клюку у колодца,

Домовой от пеганки – драть.

X

…Мамыньки! Баушки!

Арины Родионовны!

Зацапанные барами —

Блуднями

Для соромной забавушки!

Рано вас сгорбили

Буднями

Черными!

Радости видано много ли?

Не вы ли

Поили

Песнями, сказами ярыми

Пушкиных, Корсаковых, Гоголей!

А самим – оплеухи, пинки,

Синяки

Да могилки незнаемые, убогие!

XI

Распалилась мужицкая дума!

Чу, засеченных смертный крик!

Брызжут искры костра Аввакума,

Слышу Разина грозный зык!

Эй, Ивана Великого вышка,

Разнеси-ка пожарче звон!

Да не я ли Отрепьев Гришка?

Только я не отдал свой трон!

XII

Пьянчуги,

Святые угодники,

Муромцы, Пугачи, Ермаки,

Юродные, буйноголовые —

Други!

Сродники! Сродники!

Бью челом вам я,

Бью челом.

XIII

Крест ли, меч ли возьму – не знаю,

Помолюсь кому – невдомек!

Только в каждом – душа родная!

Каждый с лаской меня берег.

Для чего?

Да не выпрыгни, сердце!

Знаю! Понял! Не блажь, не бред!

Душегубцы и страстотерпцы,

На холопский гляньте рассвет!

XIV

Ой, да скинем, братцы,

Шобоны!

Не иное ль уготовано!

Может, святцы-то

Облыжные:

Да смеяться,

А не плакать нам!

Эвон что на нас накаркали!

Зарудеем, братцы,

Вишнями!

Выходи на загулянье!

На велико пированье!

Подымайся, солнце жаркое!

Зазвони, пляши над крышами!

XV

…Прокричал о заре байку кочет,

Засмеялась она…

На покой

Вышний пастырь идет и пророчит,

Над моей все пророчит башкой.

«На чужбине невеселой…»

На чужбине невеселой

Эти песни я пою.

Через горы, через долы

Вижу родину свою:

Жигули в обновах вешних,

Волга… Улица села…

В церковь, солнышка утешней,

Ты лебедкою плыла…

– Не найти нигде чудесней

Русых кос и синих глаз!

Из-за них Кольцовской песней

Заливался я не раз…

Я ушел… я ждал иного,

Не к сохе влеклась рука…

И уплыл… А ты с крутого

Мне махала бережка…

На сторонке чужедальней

Позабыть тебя не мог…

Снится грустный взгляд прощальный,

Вижу беленький платок…

Что сулит мне воля божья?

Ворочусь ли я назад?

– Пусть к родимому Поволжью

Песни звонкие летят!

«Не надо мной летят стальные птицы…»

Не надо мной летят стальные птицы,

Синиц с Дуная мне прилет милей!

Я наяву, – да это мне не снится! —

Плыву в шелках червленых кораблей!..

– Вокзалов нет!.. Железных хриплых ревов!

Нет паровозов черных! – я не ваш!..

– Есть вешний шум в сияющих дубровах,

Запев Садко, звон богатырских чаш!..

«Не сдержали станичники атаманов зарок…»

Не сдержали станичники атаманов зарок:

Схоронить атаманушку промеж трех ли дорог, —

На Болотной на площади на колу голова, —

Так с повольницей царская расплатилась Москва!

Стихла голь, и не пенится в Жигулях пьяный мед,

Снова Кривда кобенится и с побором идет…

Да зато Стеньки аховый не забудется клик,

Пусть монахи с анафемой, – песней вспомнит мужик!

Ноябрь 1917 г.

«Никогда старина не загаснет…»

Никогда старина не загаснет:

Слишком русское сердце мое.

Позабуду ли песни на Клязьме!

Как я мчался с тяжелым копьем.

Разгорается удаль Добрыни!

Звяк железный кольчужных колец…

Глядь, я в лавре у древней святыни

Ставлю свечи, тихоня-чернец…

Вечевые прибойные клики!

Ветер Волхова вздул паруса!

То палач я, то нищий-калика,

То с булатом в разбойных лесах…

Не припомню, какого я роду,

Своего я не знаю села…

Ускакал я в бывалые годы,

Старь родная меня занесла.

1924

«О, сколько их, просящих хлеба…»

О, сколько их, просящих хлеба

На тротуарах, папертях!

Зачем вас осудило небо

Влачиться у нужды в когтях!

Или к молитвам вашим глухо,

Или не видит, как толпой

Ребята, старики, старухи

Стоят с протянутой рукой?!

А тут же рядом блеск богатства,

Веселый говор, сытый смех…

Одним – утонченные яства

И ряд утонченных утех,

Другим – скитание до ночи

Из-за гроша, из-за куска,

Всегда заплаканные очи,

Всегда голодная тоска!..

1909

«Одному-то сужено – ряса да скиты…»

Одному-то сужено – ряса да скиты,

А другому – бархаты, Жигули да нож.

– Путь – моя дороженька, и куда же ты,

Да в какую сторону парня поведешь?..

Где-то: в дыме ль ладана, о грехах стеня,

В келье я последнюю перейду межу,

Аль на площадь Красную поведут меня

И на плахе голову буйную сложу?..

? января 1917

Осеннее

Догорают, червонятся листья опавшие,

Тянет в степи сожженные петь на ветру…

Нынче снилась Аленушка, горько рыдавшая

Во сыром, обнищалом, осеннем бору…

Шелестела дубровушка, словно ласково сетуя,

А она разливалася – ни кровинки в лице…

И всплакнул я во сне над весною отпетою,

О загубленных силах, о близком конце…

1919, 1922

Палач

Песенный сказ

I

День ласкался, весел и лазорев,

Малым, старым будоражил кровь.

В этот день он по цареву слову

Пять удалых отрубил голов.

Четверо-то были супостаты,

Кровянили все пути на Брынь.

Пятый был веселым, кудреватым,

Не хватался в страхе за вихры.

Не скулил, как те, на комья глины

Не упал, не плакал, не просил…

Вышел к плахе, словно именинник,

Поклонился нищенской Руси:

– Вы простите, сирые и смерды!

Не вините – ради вас я сгиб!

Посытнее, царь-отец, обедай,

Голову возьми на пироги!

Оттолкнул попишку в черной рясе,

Усмехнулся палачу – ему:

– Ну-ка, братец, половчее хрястни! —

И скатился в земляную тьму…

День плескался лаской и лазорью,

Девьи щеки рдели, как кумач.

Веселились и луга, и взгорья,

Но не весел был седой палач.

Ночью месяц заиграл на скатах,

Вспыхнули кресты у Покрова.

А ему все снился кудреватый,

Чудились последние слова.

II

Кажет солнышко

Лицо вешнее,

В зарянице

Купола.

– Что же, женушка,

Не прежняя,

Отчего невесела?

У божницы

Хороводиться

Со свечами али прок?

Брось угодников и угодниц-то,

Государев вспень медок!

Молча женка снеди ставила,

Полнит чашу до краев,

Только вспыхнула черным заревом

От усмешливых этих слов.

– Ну и ладная! Ну и баская!

Слаще пасхи-кулича!

Да почто ж глядишь с опаскою

На хрыча, на палача?

Ой, как вздрогнула! Ой, как грохнулась

На дубовую скамью!

Да вот крикнула, да вот охнула,

Тайну выдала свою…

Ай, проклятье, ай, бездольице!

Что ж угодники молчат!

Ведь как молится! Только молится

Не за старого хрыча —

Палача.

III

В кружале крик —

Гуляет сброд.

Гроза-старик

Запоем пьет.

– Чего жалеть!

К чему добро!

Спускай и медь,

И серебро!

Трень-трень-трень-трень-трень!

Ха-ха-ха! Топ-топ!

А палач, как пень,

Не расхмурит лоб.

Трень-трень-трень-трень-трень!

Языком звони!

– Эй, кафтан надень!

– Ковшик хватани!

Гугнявит дьяк:

– Ах, мать растак!

Винюсь: люблю

Жену твою!

– Что? Ах, ты… —

Бац!

Дрожит изба!

Дьяка за дверь, —

Гугни теперь.

Трень-трень-трень-трень-трень!

Языком звони!

Эй, запрячь кистень,

Ворот расстегни!

Кто там сказал про кровь?..

– Вина!

Да чьи ж глаза

В слюде окна?

С чего знобит,

Мутит мозги?

Чей смех: руби!

– Уйди… сгинь! сгинь!

Трень-трень-трень-трень-трень!

Бряк об стол, как пень.

Трень-трень-трень! Ха-ха!

Долго ль до греха?

IV

Наорались вдосталь певни,

Синим небо залило,

Солнце кинуло молельни,

В гусли загуслярило:

Эй, вставайте, лежебоки!

Выходи, не мешкая!

А не то слетят сороки,

Заклюют усмешкою!

За работу с песней красной,

С думами сокольими,

Чтобы молвить: не напрасно

Жили – своеволили!

V

Брел домой, сгибая плечи,

Муж-запойник в третий день,

Не горят пред Спасом свечи,

Нету женки, нет нигде.

Сапожок сафьянный брошен,

Кольца, серьги на полу.

Только кошка с пухлой рожей

Отсыпается в углу.

– Нет. Ну, ладно же! Достану!

Вздыблю! Не уйти тебе!

Веницейские стаканы

Раззвенелись по избе.

Аксамиты смяты в груду.

– Да куда ж бежать с тоски? —

Перегляды, пересуды,

Чешут бабы языки.

На знакомый полушалок

Харкнул, сапожищем ткнул

И опять, опять в кружало

К балалайкам и вину.

– Эй, пляши, леса и горы!

Нету счета серебру!..

И опять царевны свора

Кличет к делу-топору.

VI

Ой, и мчатся дни-быструхи

Неугончивые,

Не успеешь оглянуться

И очухаться!

Заходили Русью слухи

Переметчивые,

Из конца в конец метнутся,

Послухайте-ка:

Объявился-разгулялся атаман удал,

Беспорточникам – утеха, богачам – беда.

А еще беда спесивой знати приказной,

Скольких в петлю проводили с песней озорной:

Поболтайся, повиси!

Пузо-брюхо растряси!

Будем боровом гулять

Да поганить землю-мать!

– Ну, и шалая ватага! В тыщу человек!

Атаман-то, значит, – баба! Не пымать вовек!

Даден ей зарок великий взять царя в полон —

За дружка: на месте лобном жисть окончил он.

Бают: видели на Всполье самое вчерась,

У царя со страха шапка с плеши сорвалась.

Не с того ль холопы грабят барское добро,

Не с того ли с новой плахи хлещет кровь ведром?

Не с того ли шлют заставы да на все пути,

Атамановскую славу сцапать-загасить?

Ой, и мчатся дни-быструхи,

Неугончивые,

Не успеешь оглянуться

И очухаться!

Заходили Русью слухи

Переметчивые,

Из конца в конец метнутся…

Ой, не слухайте!

VII

Сладко, валко московитам спится,

Лишь на вышках не заснет дозор,

Да не спится палачу в светлице,

Не задремлет с давних пор.

– Вон про что калякают в народе!

Али правда?.. Ой, не одному

Быть в застенке! Месяц колобродит

В пасмурном заоблачном дыму.

Стукнул, брякнул сторож в колотушку,

Гавкнул пес споросонок у ворот.

Пуховую мнет палач подушку,

Шелковое одеяло рвет.

– Сгрудят бабу! Право слово, сгрудят!

Государь-царь на расправу скор!

Будет угощеньице паскуде!

Вот уж встречу! Навострю топор!

Ненароком столько насказали

О тебе, беспутница, везде!

Попадись! Да чьими же глазами

Побледнелый месяц поглядел?

Вольны кудри чьи же разметались?

Чьи слова шепнули тальники?

Отчего забилось сердце, сжалось,

Леденит железные виски?

VIII

Не успело солнце в руки гусли взять,

Расстегнуть кафтан кармазиновый,

Полетела молвь по Москве гулять,

Будто вороны пасть разинули:

Тащут бабу-атамана

Ко приказному двору,

Ко приказному двору,

К палачеву топору.

Выдал бабу окаянный,

Пустопляс, гугнявый дьяк!

Ах ты, мать его растак!

Пустопляс, гугнявый дьяк!

Не успело солнце щегольнуть-запеть,

Выйти козырем пред селами, —

Вот сорвется смерть, вот нагнется смерть

Над глазами над сокольими.

IX

Выходили

Бирючи —

Горлачи,

Завопили

Горлачи —

Бирючи,

Созываючи,

Скликаючи

Народ

Из всех ворот:

– Будут голову смутьянную рубить,

Будут славу государеву трубить!

А палач-то лют и дюж,

А палач-то ейный муж.

– Эй, вали валом!

Эй, гуди гудом!

Эй, на ус мотай!

Приходили

Бирючи —

Горлачи,

Провопили

Бирючи

До ночи

За царевы калачи.

X

День смутьянил, бражничал гульливо

В звоне сбруи, в храпе жеребцов,

В этот день к диковинному диву

Съехались-сошлись со всех концов:

От Пыжей, с Остоженки, с Басманной,

Из Таганки и от деревень,

Перегрудились ордой горланной,

Где топор горел, как день.

Заодно все дрогнули: гляди-кась!

И утихли шепоты и гул.

Индо каменный Иван Великий

Золотую голову нагнул.

– Ну и ладная! Ну и баская!

Своевольные уста!

А повадка атаманская,

Не гнетет ни робь, ни страх!

Запечалились смерды, нищие,

Засутулились хил и дюж,

Заворчала знать глазищами:

– Вот уж встренет женку муж.

А она идет – головушка не клонится,

А угодникам-святителям не молится,

Не склоняется у шапки государевой,

А идет, как будто заревом одаривает!

Еще больше знать-бояре улюлюкают:

– Не длинен правеж с бесчинницей-гадюкою!

– А и влить ей в глотку олова, сорвать кумач!

– А руби ей голову, руби, палач!

Затрубил трубач:

– Начинай, палач!

Вытирал палач с лица крупен пот,

Грозовой топор, ой топор берет!

Зашарахались конные, пешие,

Закричал палач: – «Напотешусь я!»

А тут жена мужу глянула

В его буркалы бесстыжие,

Говорит ему таковы слова,

Не от тех ли слов ветры стихнули:

– Зарубить меня ты силен-волен,

Да ведь правду-мать не загнать в полон!

Эй, насильники зажирелые!

Без меня мое дело сделают!

Отворяй, палач, мою кровь-руду,

Не один алтын, не один дадут.

Как расхлопался царь глазищами,

Подлыгалы, спесь да знать!

Как взбурлили смерды, нищие,

Словно встали воевать.

– Ну и ладная! Ну и баская!

Не поверить, не сгасить

Ни запугами, ни острастками

Атамановскую прыть!

А и что ж ты, палач, на расправу не скор?

А и что ж ты, палач, опустил топор?

А и что с палачом нынче деется?

И с чего ныне кровь не безделица?

Аль прожгло слепоту-глухоту да смрад?

Отчего твои руки, палач, дрожат?

Затрубил трубач:

– Начинай, палач!

И взметнулся он, и охнул

Сброд прислужный, и кричат,

Как топор широкий грохнул

У царева у плеча:

– Взбесновался, что ли, леший!

Не бывало никогда!

И над царской дышат плешью,

А народ-то кто куда!

– Промах! Дьявол! – Как спросонка,

Руганул палач судьбу. —

Ты дозволь, дозволь мне, женка,

Во едином лечь гробу!

XI

Ой, и мчатся дни-быструхи

Неугончивые,

Не успеешь оглянуться

И очухаться!

Заходили Русью слухи

Переметчивые,

Из конца в конец метнутся,

Дослухайте-ка:

Сгиб палач у Покрова,

Умирал, зарок давал:

– Ты сними, сними, кровяник-топор,

Мой великий грех-зазор!

Ты сумей-сумей до самых плеч

Кривде голову отсечь,

Чтоб на белом на свету, свету

Позабыли маету…

Вот что бают до ночи

Малыши, бородачи!

Видно, молвь-то неспроста,

Значит, будет вольгота!

XII

Звонко, звонко утро дышит, —

К черту сны и марево!

Залихватски солнце вышло,

В гусли загуслярило:

За работу с песней красной,

С думами сокольими,

Чтобы молвить: не напрасно

Жили-своеволили.

1924

Пески

Спят, зацелованные зноем,

Шелками желтыми цветут.

Нет ни души, лишь с нудным воем

Протащится порой верблюд;

Уродливо горбы колышет,

Тюки обвесили бока.

Плетется сонно и не слышит

Ударов сонных вожака…

Зной так и пышет… Знойно-сине

Застыло небо… Вот расцвел

Мираж… Пропал… Молчит пустыня,

И душный сон ее тяжел…

Пески… пески… Взбугрились хмуро,

Околдовал их пьяный зной…

Спят, и не полчища ль Тимура

Во сне им видятся порой?

Но все равно, недолго в грезах

Им забываться, и свистки

Шальных, крикливых паровозов

Разбудят мертвые пески…

19 сентября 1913 г., 1924 г.

Песня жизни

Кто-то тихим, грустным голосом поет, —

Песня льется, надрывается, звенит…

Грусть неясная волнует и гнетет,

Много сердцу эта песня говорит.

Как во сне, я вижу сгинувшие дни,

Молодые, улетевшие года…

Не зажгутся снова прошлого огни,

Не вернутся дни былые никогда.

В вихре жизни мчусь к желанному концу…

Отчего же злая грусть меня томит?

Смутный призрак наклоняется к лицу,

Песня стонет, надрывается, звенит…

1908, 1913

Песня о двадцатом числе

Посвящаю Грише Фирсову

Что нам живется скверно,

Друзья, сомненья нет,

Об этом уж наверно

Узнал весь белый свет.

Но в виде утешенья

Нам счастье принесло

За все наши мученья —

Двадцатое число…

Сдавили циркуляры

Нас так, что не вздохни,

Чуть провинился – кары,

И шею низко гни…

Приказов пишут томы

(Без них жизнь тяжела!)

Но забываем, кто мы,

Двадцатого числа…

Дежурим дни и ночи

И надрываем грудь,

Сиди, хоть нет уж мочи,

Не думай отдохнуть, —

Нам отпуск сновиденье

Лишь принести могло…

О, дай же нам забвенье,

Двадцатое число!

Угрюм чиновник с виду —

Забит, вот и угрюм,

Кляня свою «планиду»,

От горьких сохнет дум…

И иногда со стоном

Он гибнет в море зла,

Но выглядит бароном

Двадцатого числа…

За труд гроши дают нам

(Еще непрочь давать!).

Об уголке уютном

Не стоит и мечтать…

В квартирах ветер веет,

Эх, не для нас тепло!

А впрочем, что ж – согреет

Двадцатое число!

Ну, будет… Ведь негоже

О многом петь в наш век,

А я чиновник тоже

И бедный человек…

Споешь, потом потужишь,

Плохи будут дела, —

Боюсь, что не дослужишь

До этого числа…

1912

Песня о Руси

В равнинах, которым нет края,

Забылась ты в снах хмелевых…

О Русь, дорогая, родная,

Как жутко в просторах твоих!

Убогие, бедные хаты…

Кружится-шумит воронье…

Покрыли, прикрыли заплаты

Могучее тело твое…

Заснула, и снятся дни злые,

И снится былая судьба:

Колышутся орды Батыя

И губят поля и хлеба…

Как тучи, каленые стрелы

Несутся… И кровь, и огонь…

И топчет пронзенное тело

Татарский безжалостный конь…

Ты много врага загубила,

Да враг-то велик и силен,

И выю в бессилье склонила,

И долог был лютый полон…

И видишь ты, видишь в кошмаре

Иное, иные века:

Насели цари и бояре,

И снова обида горька…

И вот на равнинах без края

Забылась ты в снах хмелевых…

– Проснешься ль и сгонишь, родная,

Ты полчища воронов злых?..

Июль 1912 г., 1916 г.

Песня

От сохи Микулы,

Полевой межи,

Унесло парнишку

В город – царство лжи…

Силы удалые

Загубил я там,

Верить разучился

Огневым мечтам…

И теперь так жаль мне

Ясных дней былых,

Шум приветный бора,

Даль полей родных,

Где простой, как дети,

Люд живет в тиши,

Сохранивши веру,

Чистоту души…

Где так щедро солнце

Шлет свои лучи

На кривые избы

На хлеба, бахчи…

1912, после 1920 г.

«Плыву, плыву! – Все ближе жданный берег…»

Плыву, плыву! – Все ближе жданный берег:

Я пьян от сил, а был убог и нищ!..

– Не тот ли, на который вышел Рерих,

Где встал Курган славянских Городищ?

Взъярились волны в пляске хороводной!

Сейчас, сейчас мой Рай! – заветный край!..

– Истошный вопль, разливный, всенародный,

Такой родимый: «Боже, выдыбай!..»

17 ноября 1920 г.

Полям

В. С. Миролюбову

Я из города – из плена

К вам приду

И на травы, и на сено

Упаду!

Загляжусь, как васильковый

Лен цветет.

– Пусть кует мне жизнь оковы —

Не скует!

Словно в золоте червонном,

Ходит рожь,

Шелестит-шуршит с поклоном:

– Узнаешь?

Звонкой песней вместе с жницей

Я зальюсь!

Над судьбой-озорницей

Посмеюсь!

Манит к воле голос в поле

Ветровой!

Опьянею я от воли

Полевой!

1913

После побоища

(Васнецовское)

Он упал на цветы полевые

С половецкой стрелою в груди,

Смотрят в небо глаза неживые…

«Мать! Любимого сына не жди!»

Не одна Ярославна заплачет!

Пьет Каяла багряную муть —

Захлебнулась!.. А птицы маячат

Жадным клювом бойцов полоснуть…

Озарила поля роковые

Кровяная луна с высоты,

Заглянула в глаза неживые,

На шеломы, колчаны, щиты…

Спите с миром! Отважно вы сгибли!

Кудри-шелк ветер тронул слегка…

Сына мать не дождется в Путивле,

Молодица – милого дружка…

1928

Родине

Русь сермяжная, родимая, твои песни – лепота!

Соловьи смолкают, слушая, стихнут вешние ручьи!

Не согнет тебя, любимая, никакая маета,

Доколь ронишь лалы, жемчуги – песни-песенки свои!

И такая твоя стать —

Горевать или плясать!

Загрустишь – спадайте, жемчуги, скатной, мертвою слезой,

Веселишься – лалы рдяные раскинешь далеко!

С дубом ивушка повенчана, молитва со грозой!

Дай к устам твоим певучим мне приникнуть, стать Садко,

Чтоб на песенный на пир

Заманить-сманить весь мир!

1920 или 1921

России

Давно-давно на подвиг славный

Богатыри не мчатся вскачь,

И горше плача Ярославны

Твой заглушенный тихий плач…

Не злым врагом, не в поле ратном

Твой щит старинный дерзко смят, —

В краю родном ножом булатным

Сыны любимые разят!

Как зверь, метнувшийся из чащи,

Бегут они, и дик их зов,

И отдают рукой дрожащей —

Дары отважных Ермаков…

Да что дары: твой крест нательный

Они заложат под галдеж!

И плачешь ты в тоске смертельной,

И клича мининского ждешь…

– Ужель не будет светлой яви,

Ужель последний час настал?..

– Избави, Господи, избави!

Спаси, Угодник, как спасал!

Ноябрь 1917 г.

Рыбацкая

По заре наша ватага

Уплывала на улов.

– Будет рыба – будет брага,

Взвеселится рыболов…

Легка лодочка-смолена

Птицей ринулась с весла…

– Волга-матушка студена,

Много ль в сети нанесла?..

– Руки-рученьки могучи,

Невода тянуть пора!

– В неводах-то рыбы – кучи,

Словно груды серебра!

Поклонились Волге с лодки

За удачливый улов…

– Захмелела вся слободка,

При колечке рыболов!..

25 мая 1914, 1920 (?)

Свисток

Чу, гудит свисток фабричный,

Рвется к небу в воздух сонный

Наглый резкий крик,

Эй – вставай-ка, горемычный,

Спишь в бреду ты, утомленный,

Как больной старик.

Кончен отдых. Рано, рано

Безучастные машины

Начинают гул.

День пройдет в тупом тумане,

Ноют плечи, ломит спину,

Полночь – ты заснул…

И свисток разбудит снова,

И волнуясь торопливо,

Побежишь опять

Под машинный гул суровый

Труд тяжелый кропотливый

За гроши продать.

1908

Святки

Месяц – ласковый кудесник —

Встал, и ясен и пригож,

А в селе – гульба и песни, —

Расходилась молодежь!

Снежный хруст… Возня и шутки,

Брызжут пылью снеговой…

– Как зовут?.. – Зовут – Зовуткой!

А тебя? – Меня – Бовой!

– Мне кольцо не подаришь ли?

– Подарю, да не при всех!..

С пляской ряженые вышли, —

Ой, умора! Визг и смех!

Месяц, ласковый кудесник,

Зачинает ворожбу…

А в селе – гульба и песни

И гаданье про судьбу…

1916, 1922

«Серый, хмурый день заглянул в окно…»

Серый, хмурый день заглянул в окно,

В золотой парче Осень с песней шла…

Скоро хлынет дождь… Ах, не все ль равно!

Вспомню дни Весны, и душа светла!

Зацветал тогда твой привольный сад,

Ты ждала меня, лаской нежила…

Колдовская речь! Приворотный взгляд!

На всю жизнь меня ты утешила!..

…Серый, хмурый день заглянул в окно,

В золотой парче Осень с песней шла…

Полумгла и дождь… Ах, не все ль равно, —

Вспомню быль весны, и душа светла!

1916

Скитница

Унывно-ласковые взоры —

Родник нездешней красоты…

Уста – раскольничьи затворы,

В снах – заповедные скиты…

Уйдешь из мира, примешь схиму,

Схоронишь девичью красу…

И узришь крылья серафима

Ты в смольной келье и в лесу…

И не уронишь наземь четки,

Не побледнеешь у ворот,

Когда невесело на лодке

Жених твой мимо проплывет.

1915, 1920 (?)

Скрипка

Пела скрипка, и чудился раненый

Белый лебедь… алела волна…

И мерещился взгляд затуманенный

Свет-Царевны в плену колдуна…

– «Не печалься, тюрьму опрокину я!

Ты недаром меня столько ждешь!»

Но звенела тоска лебединая:

– Не найдешь… Без Царевны умрешь…

1914

Сон мечети

Приснился сон мечети старой,

Что не мечеть она, а сад…

Запели птицы и дутары,

Шумел веселый водопад…

Сходились девушки – как пери,

Твердили странное, и вот

Мечеть раскрыла настежь двери,

Проснулась и чего-то ждет…

17 января 1921

Старь

Месяц, глянь ушкуйным оком!

Кистенем стальным взмахни!

Понесусь я быстрым скоком

На татарские огни.

Надо мной воронья стая

Зачернеет – ждет беда.

Предо мною Золотая

Пораскинется Орда.

– Ой, летите, стрелы злые,

В басурманские шатры!

Нам хвататься не впервые

За мечи и топоры!

Я рубиться лихо стану.

Сдвинет враг со всех сторон,

И, иссеченного, к хану

Отведут меня в полон.

Долго-долго, дни и ночи

Будут лязгать кандалы.

Будет сниться терем отчий,

Волги буйные валы.

Запылит с Руси дружина,

На Орду ударит вскачь, —

Я опять на волю хлыну

Для удач и неудач…

Час настанет, и на склоны

Упаду я из седла,

Как вопьется в грудь со стоном

Закаленная стрела…

Суриков

Разгульны взлеты русского мазка!

Былого ветра песня заярила!

Сибирь сгубив Кольцо и Ермака,

Русь Суриковым щедро одарила.

Пусть выродки сопят у заграниц,

Сын Красноярска на поклон поедет

В Московию! Упал пред Русью ниц,

И каждая картина Русью бредит!

Удел Руси – смердящих псов терпеть…

Но в мерзкой гнили всяческих засилий

Стрелецкой кровью будет пламенеть

Родное имя – Суриков Василий.

1923

«Тополя, словно стража улиц лунных, пустынных…»

Тополя, словно стража улиц лунных, пустынных,

Замечтались и тихо шелестят в полусне…

Ваши милые руки в браслетах старинных

Мне упали на плечи, но невесело мне…

Не любил этот край я, уснувший царевной

От заклятий неведомых, губящих сил;

Уносился я к Волге, певучей и гневной,

С Жигулями родными во сне говорил…

А теперь стало жаль мне сожженных, пустынных,

Ожидающих чуда бескрайних полей,

Бледных рук в потускнелых браслетах старинных,

Шелестящих о чем-то в полусне тополей…

Туркестану

Край солнца, хлопка, рисовых полей,

Лоз виноградных, ароматов пьяных,

Ты нeлюб мне недвижностью своей,

Ты не живешь, ты – в чарах снов дурманных!

А жизнь зовет на новые пиры,

А жизнь творит за ярким чудом – чудо…

– Пусть зацветут шелками Бухары

Твои мечты, твоим навеки буду!..

1919

«Ты с молитвами, с четками, с ладаном…»

Ты с молитвами, с четками, с ладаном,

А я с песней да рваной сумой…

– Аль забыла, что нами загадано?

Разлюбила простор волновой?..

Глянь-взгляни на леса непокорные,

На речную раздольную синь,

И скуфеечку бархата черного

В удалые расплески закинь!

Пусть старухи вздыхают и молятся,

Не молиться, а петь нам с тобой!

– Слышишь: в песнях и в пляске околица!

Погляди, как взметнулся прибой!..

1918, 1923

У Хаваста

Утро. Солнце и ветер. Небо – сплавы сапфира.

Скудно-желтые степи. Позабытый курган.

Замечтался, и вот повелители мира

Поднялися с полками из неведомых стран.

Паровозный свисток… Вереницею длинной

Потянулись вагоны… Вновь минувшее спит.

Но запомню надолго горький запах полынный,

Смуглолицую девушку в древней степи.

1921

Угоднику

Пусть безумствую, кощунствую,

И кляну свои пути, —

Суждено мне – сердцем чувствую

Вновь с мольбой к Тебе прийти…

Перед ликом встану благостным

Хлынут слезы, что ручьи,

Пусть по-детски будут радостны

Дни последние мои…

6 декабря 1918 г.

Удалая

Солнце – в мурмолке Кудеяровой!

Золотой кафтан лихо вскинуло!

– Не спасет свеча воску ярова!

Волга пьяная в душу хлынула!..

Позабыл-замял на полслове я

Староверское славословие!..

– С той кабацкою славной голью я,

Кинусь с песнями во раздолие!..

10 ноября 1920 г.

Утро

Свирель рассвета заиграла,

Ночь поплелась в свой тихий дом,

А солнце весело орало

На пароходе голубом…

Стряхнули горы сон старинный,

Туманный прояснился взгляд…

Шумят кудрявые вершины,

Червонцы солнца к ним летят…

С красавы-барки песня мчалась,

Раскинул день победный стан…

А солнце с Волгой обнималось —

Веселый ухарь-капитан!

Цветы счастья

(папоротник)

Расцветают в ночь Купала, небывалой красоты,

Как огни багряно-алы, чародейные цветы…

Чащи, заросли лесные обступили их гурьбой,

Караулят злые силы вместе с Бабою-ягой…

Если счастье не ласкало никогда – иди туда:

Ровно в полночь на Купалу расцветет

цветок-звезда.

Только знай, что злая сила и хитра, и велика, —

Ждет удaлого могила из-за приворот-цветка…

Если страх душе неведом, на смекалку тароват, —

Рви его: пойдешь к победам, будешь счастлив

и богат!

1911, 1913

«Что там носитесь…»

Что там носитесь

С Джиокондами,

Да с Роландами,

Да с Мадоннами,

Хороводитесь

У чужих морей,

В чужой славушке

Зябко греетесь! —

Али нет у нас

Свет-Забавушки —

Той Путятишны,

Ильи Муромца,

Богородицы,

Волги-матушки,

Златоцветовой

Своей славушки?..

12 ноября 1920 г.

Ширяево

В междугорье залегло

В Жигулях мое село.

Рядом Волга… плещет, льнет,

Про бывалое поет…

Супротив Царев Курган —

Память сделал царь Иван…

А кругом простор такой,

Глянешь – станешь сам не свой.

Все б на тот простор глядел,

Вместе с Волгой песни пел!

«Я – в Жигулях, в Мордовии, на Вытегре…»

Я – в Жигулях, в Мордовии, на Вытегре!..

Я слушаю былинные ручьи…

– Пусть города найлучшие кондитеры

Мне обливают в сахар куличи —

Я не останусь в логовище каменном!

Мне холодно в жару его дворцов!

– В поля! На Брынь! К урочищам охаянным!

К сказаньям дедов – мудрых простецов!

Сергей Антонович

Клычков

(1889–1937)

«Бежит из глубины волна…»

Бежит из глубины волна,

И, круто выгнув спину,

О берег плещется она,

Мешая ил и тину…

Она и бьется, и ревет,

И в грохоте и вое

То вдруг раскинет, то сорвет

Роскошье кружевное…

И каждый камушек в ладонь

Подбросит и оближет

И, словно высекши огонь,

Сияньем сквозь пронижет!..

Так часто тусклые слова

Нежданный свет источат,

Когда стоустая молва

Над ними заклокочет!..

Но не найти потом строки

С безжизненною речью,

Как от замолкнувшей реки

Заросшего поречья!..

Нет прихотливее волны,

И нет молвы капризней:

Недаром глуби их полны

И кораблей, и жизней!..

И только плоть сердечных дум

Не остывает кровью,

Хоть мимо них несется шум

И славы, и злословья!..

1929

«Была над рекою долина…»

Была над рекою долина,

В дремучем лесу у села,

Под вечер, сбирая малину,

На ней меня мать родила…

В лесной тишине и величьи

Меня пеленал полумрак,

Баюкало пение птичье,

Бегущий ручей под овраг…

На ягодах спелых и хмеле,

Широко раскрывши глаза,

Я слушал, как ели шумели,

Как тучи скликала гроза…

Мне виделись в чаще хоромы,

Мелькали в заре терема,

И гул отдаленного грома

Меня провожал до дома.

Ах, верно, с того я и дикий,

С того-то и песни мои —

Как кузов лесной земляники

Меж ягод с игольем хвои…

1912, 1918

«В нашей роще есть хоромы…»

В нашей роще есть хоромы,

А кругом хором – туман…

Там на тропках вьются дремы

И цветет трава-дурман…

Там в лесу, на косогоре,

У крыльца и у окон.

Тихий свет – лесные зори,

Как оклады у икон…

Скучно ль, весело ль Дубравне

Жить в светлице над рекой —

К ней никто в резные ставни

В ночь не стукнется клюкой.

Стережет ее хоромы

Голубой речной туман,

И в тумане вьются дремы

И цветет трава-дурман…

Ах, в весенний срок с опушки

По утрам и вечерам

Строгий счет ведут кукушки

Буйной юности кудрям, —

В ночь выходит месяц плавать,

Метит звездами года.

Кто ж дойдет и глянет в заводь,

Юн останется всегда…

Скучно ль, весело ль Дубравне:

Все одна она, одна —

Только смотрят звезды в ставни

Да сквозь сон журчит Дубна.

1914, 1918

«В свой черед идет год за год…»

В свой черед идет год за год,

И захочешь сам ты, нет ли:

В верный срок морщины лягут,

Словно после зайца петли.

И прикроют их седины,

Словно белою порошей,

И кому-то все едино,

Что плохой ты, что хороший!

1929

Весна в лесу

Снег обтаял под сосною,

И тепло на мягком мху,

Рано в утренник весною

Над опушкою лесною

Гаснут звезды наверху.

Соберутся зайцы грудой

Под капелью и теплом,

Громче дятел красногрудый

Застучит в сухой и рудый

Ствол со щелью и дуплом.

И медведь с хребтом багровым

Встанет, щуряся, в лому,

По болотам, по дубровам

Побродить с тягучим ревом

И с очей согнать дрему.

Как и я уйду весною

В яр дремучий до зари

Поглядеть, как никнет хвоя,

Как в истоме клохчут сои

И кружатся глухари.

Как гуляет перед бором

Чудный странничек в кустах:

В золотых кудрях с пробором,

В нарукавнице с узором,

Со свирелкой на устах.

«Впереди одна тревога…»

Впереди одна тревога,

И тревога позади…

Посиди со мной немного,

Ради Бога, посиди!

Сядь со мною, дай мне руку,

Лоб не хмурь, глаза не щурь,

Боже мой, какая мука!

И всему виною: дурь!

Ну и пусть: с чертой земною

Где-то слиты звезды, синь…

Сядь со мною, сядь со мною

Иль навек уйди и сгинь!

Завтра, может быть, не вспыхнет

Над землей зари костер,

Сердце навсегда утихнет,

Смерть придет – полночный вор.

В торбу черную под ветошь

С глаз упрячет медяки…

Нет уж, лучше в прорубь! Нет уж,

Лучше к черту в батраки!

Черт сидит и рыбку удит

В мутном омуте души…

Оттого, знать, снятся груди —

Счастья круглые ковши!

Пьешь из них, как будто не пил

У судьбы из добрых рук,

Не ступал на горький пепел

Одиночеств и разлук, —

Будто сердца жернов тяжкий

Никогда еще любовь

Не вертела, под рубашкой

Пеня бешеную кровь, —

Словно на душе, на теле

Нет еще ее помет!

Нет тебя на самом деле,

Друг мой, не было и нет!

Но пускай ты привиденье,

Тень твоя иль ты сама,

Дай мне руку, сядь хоть тенью,

Не своди меня с ума.

1934

«Всегда найдется место…»

Всегда найдется место

Для всех нас на погосте,

И до венца невесту

Нехорошо звать в гости…

У червяка и слизня

И то все по укладу,

И погонять ни жизни,

Ни смерти нам не надо!

Всему пора и сроки,

И каждому страданью

У матери жестокой —

У жизни оправданье!

И радость, и кручина,

Что горько и что сладко,

Пусть все идет по чину,

Проходит по порядку!..

И потому страшнее

Нет ничего уловки,

Когда себе на шею

Кладут петлю веревки…

Страшны пред ликом смерти

В отчаяньи и скуке

С запискою в конверте

Опущенные руки!..

Пусть к близким и далеким

Написанные кровью

Коротенькие строки

Исполнены любовью —

Все ж в роковой записке

Меж кротких слов прощенья

Для дальних и для близких

Таится злое мщенье.

Для всех одна награда,

И лучше знают кости,

Когда самим им надо

Улечься на погосте!

1929

«Всего непосильнее злоба…»

Всего непосильнее злоба

И глаз уголки в черноте…

Быть может, и так пронесло бы,

Да радость и годы не те…

Земной я, как все, и не спорю,

Что в сердце – как в курной избе.

Но нет для меня больше горя

Принесть это горе тебе…

Неплохо б узнать, хорошо бы

Размекать пораньше в тиши,

Что вот облака да сугробы,

Да дали одни хороши.

А тут все так грустно и грубо,

И мне самому невдомек,

С чего я в пушистые губы

Целую в опушке пенек!..

И дрожь, и тепло на утробе,

Хоть губы твоим не чета…

И в облаке или сугробе

Земли пропадает черта.

И так хорошо мне в узоре

Дремотных прозрачных лесов

В недолгие зимние зори

Вглядеться без дум и без слов!..

И сердцем одним до озноба

Изведать предвечный покой,

К груди лебединой сугроба

Прильнув воспаленной щекой…

1928–1929

«Вышла Лада на крылечко…»

Вышла Лада на крылечко,

Уронила перстенек,

Бирюзовое колечко,

За березовый пенек.

Покатилося далечко

Бирюзовое колечко:

По опавшему лесочку,

По затянутым ручьям —

По хрустальному мосточку

К ранним утренним лучам!

Синим морем все-то краешком

По песочку да по камешкам,

Пред волною вдали

На далекий край земли!

На краю земли в пещере

Есть золоченые двери,

Есть и камень перед дверью,

А сквозь щели на двери

Блещут крылья, клюв и перья

Птицы огненной – зари!..

1910, 1918

«Глядят нахмуренные хаты…»

Глядят нахмуренные хаты,

И вот – ни бедный, ни богатый

К себе не пустят на ночлег —

Не все ль равно: там человек

Иль тень от облака, куда-то

Проплывшая в туман густой;

Ой, подожок мой суковатый,

Обвитый свежей берестой,

Родней ты мне и ближе брата!

И ниже полевой былинки

Поникла бедная душа:

Густынь лесная и суглинки,

Костырь, кусты и пустоша —

Ой, даль моя, ты хороша,

Но в даль иду, как на поминки!

Заря поля окровенила,

И не узнать родимых мест:

Село сгорело, у дороги

Стоят пеньки и, как убогий,

Ветряк протягивает шест.

Не разгадаешь: что тут было —

Вот только спотыкнулся крест

О безымянную могилу.

1919, 1922

«Года мои, под вечер на закате…»

Года мои, под вечер на закате

Вздымаясь в грузной памяти со дна,

Стоят теперь, как межевые знаки,

И жизнь, как чаща с просека, видна.

Мне сорок лет, а я живу на средства,

Что не всегда приносят мне стихи,

А ведь мои товарищи по детству —

Сапожники, торговцы, пастухи!

У них прошла по строгому укладу,

В трудах, все та же вереница лет:

Им даром счастья моего не надо,

А горя моего у них же нет?!

Для них во всем иные смысл и сроки

И уж куда нужней, важней дратва,

Чем рифмами украшенные строки,

Расшитые узорами слова…

А я за полное обмана слово,

За слово, все ж кидающее в дрожь,

Все б начал вновь и отдал бы все снова

За светлую и радостную ложь…

1929

«Грежу я всю жизнь о рае…»

Грежу я всю жизнь о рае

И пою все о весне…

Я живу, а сам не знаю,

Наяву али во сне? —

Грусть, как радость, сердце нежит,

Жизнь убога и проста,

Словно в поле холмик свежий

Без заметы и креста.

Как же жить в земле печальной,

Не сронив слезы из глаз?

Словно встреча – час прощальный,

Словно праздник – смертный час.

Оттого мне вражьей силы

Не страшен земной полон:

Мне, как жизнь, мила могила

И над ней, как песня, звон.

1914, 1927

«День и ночь златой печатью…»

День и ночь златой печатью

Навсегда закреплены,

Знаком роста и зачатья,

Кругом солнца и луны!..

День смешал цветок с мозолью,

Тень морщин с улыбкой губ,

И, смешавши радость с болью,

Он и радостен, и груб!..

Одинаково на солнце

Зреют нивы у реки

И на пальцах заусенцы

От лопаты и кирки!..

Расточивши к каждой хате

Жар и трепет трудовой,

Грузно солнце на закате

Поникает головой!..

Счастлив я, в труде, в терпеньи

Провожая каждый день,

Возвестить неслышным пеньем

Прародительницы тень!..

К свежесметанному стогу

Прислонившися спиной,

Задремать с улыбкой строгой

Под высокою луной…

Под ее склоненной тенью,

В свете чуть открытых глаз,

Встретить праздник сокровенья

И зачатья тихий час!..

Чтоб наутро встать и снова

Выйти в лоно целины,

Помешав зерно и слово —

Славу солнца и луны!

1929

Детство

Помню, помню лес дремучий,

Под босой ногою мхи,

У крыльца ручей гремучий

В ветках дремлющей ольхи…

Помню: филины кричали,

В темный лес я выходил,

Бога строгого в печали

О несбыточном молил.

Дикий, хмурый, в дымной хате

Я один, как в сказке, рос,

За окном стояли рати

Старых сосен и берез…

Помолюсь святой иконе

На соломе чердака,

Понесутся, словно кони,

Надо мною облака…

Заалеет из-за леса,

Прянет ветер на крыльцо,

Нежно гладя у навеса

Мокрой лапой мне лицо.

Завернется кучей листьев,

Закружится возле пня,

Поведет, тропы расчистив,

Взявши за руку меня.

Шел я в чаще, как в палате,

Мимо ветер тучи нес,

А кругом толпились рати

Старых сосен и берез.

Помню: темный лес, дремучий,

Под босой ногою мхи,

У крыльца ручей гремучий,

Ветки дремлющей ольхи…

1910, 1913

«До слез любя страну родную…»

До слез любя страну родную

С ее простором зеленей,

Я прожил жизнь свою, колдуя

И плача песнею над ней.

В сторожкой робости улыбок,

В нахмуренности тяжких век

Я видел, как убог и хлибок,

Как черен русский человек.

С жестокой и суровой плотью,

С душой, укрытой на запор,

Сберег он от веков лохмотья,

Да синий взор свой, да топор.

Уклад принес он из берлоги,

В привычках перенял он рысь,

И долго думал он о Боге,

Повечеру нахмурясь ввысь.

В ночи ж, страшась болотных пугал,

Засов приладив на двери,

Повесил он икону в угол

В напоминание зари.

В напоминание и память

О том, что изначальный свет

Пролит был щедро над полями,

Ему же и кончины нет.

И пусть зовут меня каликой,

Пусть высмеет меня юнец

За складки пасмурного лика,

За черный в копоти венец,

И часто пусть теперь с божницы

Свисает жидкий хвост узды,

Не тот же ль синий свет ложится

На половицы от звезды?!

Не так же ль к избяному брусу

Плывет, осиливши испуг,

Как венчик, выброшенный в мусор,

Луны печальный полукруг?!

А разве луч, поникший с неба,

Не древний колос из зерна?..

Черней, черней мужичьи хлебы,

И ночь предвечная черна…

И мир давно бы стал пустыней,

Когда б невидимо для нас

Не слит был этот сполох синий

Глаз ночи и мужичьих глаз!

И в этом сполохе зарницы,

Быть может, облетая мир,

На славу вызорят пшеницу

Для всех, кто был убог и сир.

И сядем мы в нетленных схимах,

Все, кто от века наг и нищ,

Вкусить щедрот неистощимых,

Взошедших с древних пепелищ.

Вот потому я Русь и славлю

И в срок готов приять и снесть

И глупый смех, и злую травлю,

И гибели лихую весть!

1930

«Доколе…»

Доколе

Любовь без лукавства

И в скрытости

Нашей

Без боли,

Мы словно у чаши,

Где яства

Без сытости,

Перца и соли…

Пока же для соли

И перца

Найдем мы и долю,

И меру,

И наша одежда

От моли,

И в боли

Источится сердце,

Любовь же, попавши в неволю,

Утратит надежду

И веру…

1929

«Должно быть, я калека…»

Должно быть, я калека,

Наверно, я урод:

Меня за человека

Не признает народ!

Хотя на месте нос мой

И уши как у всех…

Вот только разве космы

Злой вызывают смех!

Но это ж не причина,

И это не беда,

Что на лице – личина

Усы и борода!..

…Что провели морщины

Тяжелые года!

…И полон я любовью

К рассветному лучу,

Когда висит над новью

Полоска кумачу…

…Но я ведь по-коровьи

На праздник не мычу?!

Я с даром ясной речи,

И чту я наш язык,

Я не блеюн овечий

И не коровий мык!

Скажу я без досады,

Что, доживя свой век

Средь человечья стада,

Умру, как человек!

1929

«Душа моя, как птица…»

Душа моя, как птица,

Живет в лесной глуши,

И больше не родится

На свет такой души.

По лесу треск и скрежет:

У нашего села

Под ноги ели режет

Железный змей-пила.

Сожгут их в тяжких горнах,

Как грешных, сунут в ад,

А сколько бы просторных

Настроить можно хат!

Прости меня, сквозная

Лесная моя весь,

И сам-то я не знаю,

Как очутился здесь,

Гляжу в безумный пламень

И твой целую прах

За то, что греешь камень,

За то, что гонишь страх!

И здесь мне часто снится

Один и тот же сон:

Густая ель-светлица,

В светлице хвойный звон,

Светлы в светлице сени,

И тепел дух от смол,

Прилесный скат – ступени,

Крыльцо – приречный дол,

Разостлан мох дерюгой,

И слились ночь и день,

И сели в красный угол

За стол трапезный – пень…

Гадает ночь-цыганка,

На звезды хмуря бровь:

Где ж скатерть-самобранка,

Удача и любовь?

Но и она не знает,

Что скрыто в строках звезд!..

И лишь с холма кивает

Сухой рукой погост…

1924

«Душа покоя лишена…»

Душа покоя лишена!

Какая вышина и тишина…

Из облака плывет луна,

Среди прозрачности такой

Лаская белоснежною рукой

Туман над сонною рекой!

Какая тишина!

В душе тревога и обман,

И скачущий из лучезарных стран

Конь без удила и стремян,

И светлый всадник над лукой…

…Прекрасен ты, небесный дар – покой,

И все же мне с моей тоской

Желаннее обман!

1929

«Душа – как тесное ущелье…»

Душа – как тесное ущелье,

Где страстный возгорелся бой,

А жизнь в безумье и веселье

Стремглав несется пред тобой.

И мир, теряясь далью в небе,

Цвета и запахи струит,

Но в ярком свете черный жребий

Для всех и каждого таит…

Страшись в минуту умиленья

Меч опустить и взять цветок,

Тебя сомнет без сожаленья

Людской стремительный поток!

Доверчиво вдыхая запах,

Впивая жадно аромат,

Погибнешь ты в косматых лапах,

Остановившись невпопад!

Под этой высью голубою,

Где столько звезд горит в тиши,

Увы! – нам достаются с бою

Все наши радости души.

Но вот… когда б мы не страдали,

Не проклинали, не клялись,

Померкли б розовые дали,

Упала бы бессильно высь…

И кто бы захотел, с рожденья

Избегнув страшного кольца,

Прозреть до срока наважденье

В чертах любимого лица?

Кто согласился бы до срока

Сменить на бездыханный труп

И глаз обманных поволоку,

И ямки лживые у губ?

И потому так горек опыт,

И каждый невозвратен шаг,

И тщетен гнев, и жалок ропот,

Что вместе жертва ты и враг, —

Что на исход борьбы напрасной

Падут в неведомый тайник

И образ юности прекрасный,

И оскорбительный двойник.

1929

«Забота – счастье! Отдых – труд!..»

Забота – счастье! Отдых – труд!

Пустить бы все напропалую:

Что в наше время берегут?

Нет, пусть уж дни мои бегут

От жалкой ссоры к поцелую!

Хотя беречь – не сбережешь.

И нищему подать бы проще

Судьбы полуистертый грош,

Когда от счастья только мощи,

А от любви осталась ложь!

Пойти б, как зверю, – наугад!

Но разве лосю удалось бы

Забыть лосиху и лосят?

Нет, лучше слезы, ласки, просьбы,

Очаг – тепло и едкий чад!

1927

Зоряница

Луг в туманы нарядился,

В небе месяц народился

И серпом лег у межи, —

Над серпом горят зарницы,

Зорят жито и пшеницу,

Бьются крыльями во ржи!

Стог, как дружка, на поляне,

И бока его в росе,

Звезды клонятся в тумане,

Скоро выйдут поселяне

И согнутся в полосе!

И до вечера на жнитве,

Не сложа усталых рук,

В громкой песне и молитве

Будут славить дедов плуг!..

1912

«Какие хитроумные узоры…»

Какие хитроумные узоры

Поутру наведет мороз…

Проснувшись, разберешь не скоро:

Что это – в шутку иль всерьез?

Во сне еще иль это в самом деле

Деревья и цветы в саду?

И не захочется вставать с постели

В настывшем за ночь холоду.

Какая нехорошая насмешка

Над человеком в сорок лет:

Что за сады, когда за этой спешкой

Опомниться минуты нет!

И, первым взглядом встретившись с сугробом,

Подумается вдруг невпопад:

Что, если смерть, и нет ли там за гробом

Похожего на этот сад?!

1929

«Ко мне мертвец приходит…»

Ко мне мертвец приходит

В глазах с немой тоской,

Хотя и нет в природе

Обычности такой…

Он – гость иного царства

И ходит много лет…

Нет от него лекарства

И заговора нет…

Нет от него молитвы,

Да я и сам отвык

Молиться, в память битвы

Повеся в угол штык…

Мне штык был другом добрым.

Защитник мой и страж,

Не раз, прижатый к ребрам,

Он отбивал палаш…

Но раз безвестный ворог,

Припертый им врасплох,

Скатился под огорок,

Отдав последний вздох…

С тех пор ко мне он ходит

В глазах с немой тоской

И по подушке водит

Холодною рукой…

И вот теперь покаюсь,

Что, затаивши крик,

Спросонья я хватаюсь

За мой бывалый штык…

И часто вместе с гостем

Мы слушаем вдвоем,

Как, разбирая кости,

Хрустит он лезвием…

1929

«Когда вглядишься в эти зданья…»

Когда вглядишься в эти зданья

И вслушаешься в гул борьбы,

Поймешь бессмыслицу страданья

И предвозвестия судьбы…

Здесь каждый знает себе цену

И слит с бушующей толпой,

И головой колотит в стену

Лишь разве глупый да слепой…

Здесь люди, как по уговору,

Давно враги или друзья,

Здесь даже жулику и вору

Есть к человечеству лазья!

А я… кабы не грохот гулкий

Безлунной полночью и днем,

Я в незнакомом переулке

Сказал бы речь пред фонарем…

Я высыпал бы сотню жалоб,

Быть может, зря… быть может, зря.

Но так, что крыша задрожала б,

Потек бы глаз у фонаря!..

Я плел бы долго и несвязно,

Но главное – сказать бы мог,

Что в этой мути несуразной

Несправедливо одинок!..

Что даже и в родной деревне

Я чувствую, как слаб и сир

Пред непостижностию древней,

В которой пребывает мир.

1929

«Крикливы и прожорливы вороны…»

Крикливы и прожорливы вороны,

И по-лесному вежливы дрозды,

И шагу без глубокого поклона

Не сделают грачи у борозды…

Нет ничего красивее оборок

И подвенечных платьев голубей;

Сова сонлива, ястреб быстр и зорок,

Пуглив, как мелкий жулик, воробей…

Имеет признак каждое творенье:

Заливист соловей, и робок чиж…

Откуда же такое удивленье,

С каким ты на меня всегда глядишь?.

1929

«Куда ни глянь…»

Куда ни глянь —

Везде ометы хлеба.

И в дымке спозарань

Не видно деревень…

Идешь, идешь, —

И только целый день

Ячмень и рожь

Пугливо зыблют тень

От облака, бегущего по небу…

Ой, хорошо в привольи

И безлюдьи,

Без боли,

Мир оглянуть и вздохнуть,

И без пути

Уйти…

Уйти в безвестный путь

И где-нибудь

В ковыльную погудь

Прильнуть

На грудь земли усталой грудью…

И верю я, идя безбрежной новью,

Что сладко жить, неся благую весть…

Есть в мире радость, есть:

Приять и перенесть,

И, словно облаку закатному, доцвесть,

Стряхнув с крыла последний луч с любовью!..

1919, 1927

«Лежит заря, как опоясок…»

Лежит заря, как опоясок,

И эту реку, лес и тишь

С их расточительностью красок

Ни с чем на свете не сравнишь!

Нельзя сказать об них словами,

И нету человечьих слов

Про чащуру с тетеревами,

Про синеву со стаей сов…

Но, вставши утром спозаранья,

Так хорошо склониться ниц

Пред ликом вечного сиянья,

Пред хором бессловесных птиц…

1928–1929

Лен

Боронил дед зараня

Под весенний гром,

Рано рожь-боярыня

Вышла из хором!..

Пред ее палатою

С горы под уклон

Вывел рать кудлатою

Полководец-лен! —

Лен, мой лен!

Мой зеленый лен!

Зорил с заряницею,

Сеял из кошла,

Рожь с княжной-пшеницею

На гумно пришла!

Гости меж овинами,

Шапки набекрень!

Здравствуй, лен с новинами,

С бражкою ячмень!

Лен, мой лен!

Ой, зеленый лен!

Заварит дед солоду

На весь белый свет —

Пелось, пилось смолоду:

Ой ли, люли, дед!

Не твоя ли пашенка

Средь поля пуста,

Пашенка-монашенька,

Пустырь-сирота!

Лен, мой лен!

Ой ли, люли, лен!

1913

«Лукавый на счастливого похож…»

Лукавый на счастливого похож,

И часто в простоте – погибель…

Едва ль легко ответить мы могли бы,

Что нам нужнее: правда или ложь?..

Пусть старый Бог живет на небеси,

Как вечный мельник у плотины…

Высь звездная – не та же ль ряска тины,

А мы – не щуки ли и караси?

Бегут года, как быстрая вода,

И вертят мельничьи колеса,

И рыба грудится к большому плесу,

И жмемся мы в большие города…

И каждый метит раньше, чем другой,

Схватить кусок любви иль хлеба,

А смерть с костром луны плывет по небу,

Подобно рыболову с острогой.

Лукавство, хитрость нам нужны во всем,

Чтоб чаще праздновать победу,

Пока и нас не подадут к обеду

Поужинавшим глупым карасем!

1930-е годы

«Люблю тебя я, сумрак предосенний…»

Люблю тебя я, сумрак предосенний,

Закатных вечеров торжественный разлив…

Играет ветерок, и тих, и сиротлив,

Листвою прибережних ив,

И облака гуськом бегут, как в сновиденьи…

Редеет лес, и льются на дорогу

Серебряные колокольчики синиц.

То осень старый бор обходит вдоль границ,

И лики темные с божниц

Глядят в углу задумчиво и строго…

Вкушает мир покой и увяданье,

И в сердце у меня такой же тихий свет…

Не ты ль, златая быль благоуханных лет,

Не ты ль, завороженный след

Давно в душе увядшего страданья?

1922

«Любовь – неразумный ребенок…»

Любовь – неразумный ребенок —

За нею ухаживать надо

И лет до восьми от пеленок

Оставить нельзя без пригляда.

От ссоры пасти и от брани

И няню брать с толком, без спешки.

А чтоб не украли цыгане,

Возить за собою в тележке!

Выкармливать грудью с рожденья,

А спать класть у самого сердца,

На стол без предупрежденья

Не ставить горчицы и перца!

А то может так получиться,

Что вымажет ручки и платье

И жизнь вся пропахнет горчицей,

А с горечью что ж за объятья!

И вот за хорошим уходом

Поднимется дочь иль сынишка —

И брови крутые с разводом,

И щеки как свежие пышки!

Но так, знать, положено нам уж,

Что счастью не вечно же длиться:

И дочь может выскочить замуж,

И может сынок отделиться!

Ребенок же слабый и хилый,

Во всем обойденный судьбою,

С тобой доживет до могилы

И ляжет в могилу с тобою!

С ним только вот, кроме пеленок,

Другой не увидишь отрады:

Любовь – неразумный ребенок,

Смотреть да смотреть за ней надо!

Мельница в лесу

Льется речка лугом, лесом,

А в лесу волшебный плес,

Словно чаша под навесом

Частых елей и берез.

У лазоревого плеса

Посредине нету дна,

В пене вертятся колеса,

В чаше мельница видна!

Дуб зеленый у порога,

Крыша – словно на весу:

Говорят, что к ней дорога

Потерялася в лесу…

У ворот, как пики, ельник,

От колес по лесу гул!

Сто годов прошло, как мельник

У плотины утонул…

И темно в речной пучине,

И поныне его дочь

Саван шьет, поет в кручине

При лучине в полночь…

В окнах сумрак, паутина

И не видно огонька,

Только слышно, как с плотины

В пене падает река —

Как шумит колючий ельник,

Плачет в ельнике сова,

Как зерно стонувший мельник

Подсыпает в жернова!..

И аукается леший

На диковинном плесу,

Дочку мельникову теша

Звонким посвистом в лесу.

1912, 1918

«Меня раздели донага…»

Меня раздели донага

И достоверной были,

На лбу приделали рога

И хвост гвоздем прибили…

Пух из подушки растрясли

И вываляли в дегте,

И у меня вдруг отросли

И в самом деле когти…

И вот я с парою клешней

Теперь в чертей не верю,

Узнав, что человек страшней

И злей любого зверя…

1929

Месяц

Месяц, месяц, встань за ивой,

Мне в разлуке тяжело!..

Друг весенний, луч пугливый,

Вместе выйдем на село!..

Постучися у крылечка,

Глянь на милую мою,

Я ж у церкви недалечко

В темных липах постою…

Ночь по небу звезды кружит,

Свежим полем шелестит —

Ах, о чем, о чем же тужит

И о ком она грустит?..

Посвети ей на колечко,

Просияй в его кремне —

Может, выйдет на крылечко,

Может, вспомнит обо мне!..

Отвернется, не ответит,

Не изменится в лице —

Пусть у милой месяц светит

Одиноко на крыльце!..

1912–1913

«Мне не уйти из круга…»

Мне не уйти из круга,

В котором мне дана

Бессменная подруга,

Полночная луна…

Я вижу блеск и славу,

Сияние лучей

И взгляд ее лукавый,

Призывный и ничей…

И чую я коварство,

Безумье и обман,

Когда из царства в царство

Плывет ее туман…

И знаю, как убога

Своею простотой

Души моей берлога

Пред этой высотой!..

Не потому ль недуги

И беспокойный жар

Таинственной подруги

Единственный мне дар…

Но, со звериной дрожью

Весь погружаясь в мир,

Как я душой берложьей

В нем одинок и сир!

И верю вот, что в некий,

В последний смертный час

Она закроет веки

Моих потухших глаз…

И сладко мне подумать

Без друга и жены,

Что в этот час угрюмый

Последней глубины

Она, склонясь на плечи

И выпив жадно кровь,

В углу затеплит свечи

За верность и любовь.

1929

«Монастырскими крестами…»

Монастырскими крестами

Ярко золотеет даль.

За прибрежными кустами

Спит речной хрусталь.

За чудесною рекою

Вижу: словно дремлет Русь,

И разбитою рукою

Я крещусь, крещусь.

Вижу: скошенные нивы,

По буграм седой костырь,

Словно плакальщицы, ивы

Склонены в пустырь.

По лесам гуляет осень,

Мнет цветы, стряхает лист.

И над нею синь и просинь

И синичий свист.

Та же явь и сон старинный,

Так же высь и даль слились;

В далях, в высях журавлиный

Оклик, берегись!

Край родной мой (все, как было!)

Так же ясен, дик и прост, —

Только лишние могилы

Сгорбили погост.

Лишь печальней и плачевней

Льется древний звон в тиши

Вдоль долин родной деревни

На помин души, —

Да заря крылом разбитым,

Осыпая перья вниз,

Бьется по могильным плитам

Да по крышам изб…

1922

«Моя душа дошла до исступленья…»

Моя душа дошла до исступленья

У жизни в яростном плену,

И мне не до заливистого пенья

Про соловья и про луну!

Легла покойницей луна за тучу,

Давно умолкнул соловей,

И сам себя пугаю я и жучу

Остатком радости своей…

И сам не знаю я, горит ли это

Любви обугленный пенек,

Иль бродит неприкаянный по свету

Зеленый волчий огонек!..

Ни выдумка веселая, ни шалость,

Ни смех не прозвенит в избе —

Все отошло и все смешалось

В глухой и призрачной судьбе…

Так осенью в ночи над волчьим лазом

На ветке хохлится сова,

Пред зимней спячкою едва

Водя одним полуоткрытым глазом…

1929

«На чужбине далеко от родины…»

На чужбине далеко от родины

Вспоминаю я сад свой и дом,

Там сейчас расцветает смородина

И под окнами птичий содом…

Там над садом луна величавая,

Низко свесившись, смотрится в пруд, —

Где бубенчики желтые плавают

И в осоке русалки живут…

Она смотрит на липы и ясени

Из-за облачно-ясных завес,

На сарай, где я нежился на сене,

На дорогу, бегущую в лес…

За ворота глядит, и на улице,

Словно днем, – только дрема и тишь,

Лишь причудливо избы сутулятся,

Да роса звонко капает с крыш, —

Да несется предзорняя конница,

Утонувши в туманы по грудь, —

Да березки прощаются-клонятся,

Словно в дальний собралися путь!..

Эту пору весеннюю, раннюю

Одиноко встречаю вдали…

Ах, прильнуть бы, послухать дыхание,

Поглядеть в заревое сияние

Милой мати – родимой земли.

1914, 1918

«Надела платье белое из шелка…»

Надела платье белое из шелка

И под руку она ушла с другим.

Я перекинул за плечи кошелку

И потонул в повечеровый дым.

И вот бреду по свету наудачу,

Куда подует вешний ветерок,

И сам не знаю я: пою иль плачу,

Но в светлом сиротстве не одинок.

У матери – у придорожной ивы,

Прильнув к сухим ногам корней,

Я задремлю, уж тем одним счастливый,

Что в мире не было души верней.

Иными станут шорохи и звуки,

И спутаются с листьями слова,

И склонит облако сквозные рукава,

И словно не было и нет разлуки.

1922

Ноченька

Эх ты, ноченька,

Ночь ты темная,

Непроглядная,

Беспросветная.

Долго, долго ты

Мглою смрадною

Землю кутала

Безответную.

Долго ноченька,

Что чудовище,

Тучей черною

В небе ползала

И на голову,

На покорную

Резким холодом

Била с севера.

Долго ноченька

Билась о землю

Черной птицею,

Билась крылами

И носилася

Вереницею

Диких коршунов

Над могилами.

Долго, ноченька

Непроглядная,

Ночь ты темная,

Беспросветная,

Гнала ты во тьму

Мысль отрадную

Думу вольную

Предрассветную.

Долго, ноченька,

Сквозь седой туман

Ты не дождичком

Своим брызгала,

А сочилася

Из глубоких ран

Кровью свежею,

Кровью теплою.

И со стонами

Замиравшими,

В груди вздохами

Угнетенными,

Слезой рабскою,

Слезой горькою

В землю плакала,

В землю влажную.

Но рассвет настал —

Восток в зареве.

1906

«О чем в ночи шепочут ивы…»

О чем в ночи шепочут ивы,

Поникши у дорог?

Но разум мой кичливый

Их разгадать не мог…

Куда плывет простор бескрайный,

Откуда льется свет?

Вот это тайна… тайна,

И ей разгадки нет!

Весна, берез зеленокудрость

И свежесть их лица…

Вот только это мудрость,

Которой нет конца!

1929

«Образ Троеручицы…»

Образ Троеручицы

В горнице небесной

В светлой ризе лучится

Силою чудесной.

Три руки у Богородицы

В синий шелк одеты —

Три пути от них расходятся

По белому свету…

К морю синему – к веселию

Первый путь в начале…

В лес да к темным елям в келию —

Путь второй к печали.

Третий путь – нехоженый,

Взгянешь, и растает,

Кем куда проложенный,

То никто не знает.

1910

«Окутал туман перелески…»

Окутал туман перелески,

И грохнул на мельнице лед.

Там слышатся радостно всплески

И птиц торопливый прилет.

Дубравна идет, а за нею

Венцами летят журавли.

Под ноги ее, зеленея,

Поляны, долины легли…

Мне жаль улетающей ночи,

Но лишь приоткрою глаза —

Померкнут меж тучами очи,

Скатится звездою слеза…

Туман над рекой прояснится,

И только вдали наяву

Таят заревые ресницы

Бездонных очей синеву…

1912, 1914

Песенка о счастье

У моей подруги на очах лучи,

На плечах – узоры голубой парчи…

У моей подруги облака – наряд,

На груди подружки жемчуга горят…

Я играю в гусли, сад мой стерегу,

Ах, мой сад не в поле, сад мой не в лугу,

Кто на свете счастлив? счастлив, верно, я,

В тайный сад выходит горница моя!..

Счастлив я и в горе, глядя в тайный сад:

В нем зари-подруги янтари висят,

Ходят звезды-думы, грусть-туман плывет,

В том тумане сердце-соловей поет…

1913, 1922

«Плывет луна, и воют волки…»

Плывет луна, и воют волки,

В безумии ощерив рот,

И ель со снежною кошелкой

Стоит, поникнув, у ворот!..

Закрыл метельный саван всполье,

И дальний лес, и пустоша…

И где с такой тоской и болью

Укроется теперь душа?..

Все слилось в этом древнем мире,

И стало все теперь сродни:

И звезд мерцание в эфире,

И волчьи на снегу огни!..

1929

«Под кровлей шаткою моею…»

Под кровлей шаткою моею

Дрожит и приседает дом…

…И сам сказать я не умею,

И голос заглушает гром!

Сверчком сижу я за трубою,

Свернувшись в неживой комок…

…И говорю я сам с собою,

Но и другим сказать бы мог,

Сказать, что в продубленной шкуре,

Распертой ребрами с боков,

Живет и клекот грозной бури,

И мудрость тихая веков!

1929

«Под окном сидит старуха…»

Под окном сидит старуха

И клюкой пугает птах,

И порой вздыхает глухо,

Навевая в сердце страх!..

Я живу в избушке черной,

Одиноко на краю,

Птахам я бросаю зерна,

Вместе с птахами пою…

Встану я с зарею алой,

Позабуду ночи страх,

А она уж раньше встала,

Уж клюкой пугает птах…

Ах, прогнал бы сторожиху,

Ведь бедна моя изба, —

Да старуху – злое лихо —

Наняла сама судьба…

1918

«Пока не прояснится…»

Пока не прояснится

И мысль моя, и речь,

Суровой власяницы

Я не снимаю с плеч!

Увы! – за миг отрады,

Благословенный миг,

Пройти мне много надо

Под тяжестью вериг!

Но, поборов усилья

И сбросив тяжкий спуд,

Я вижу вдруг, как крылья

Растут, растут, растут!

И чую я, покорным

И сладким сном заснув,

Как бьет по крупным зернам

Простертый жадно клюв!

1929

«Помолюсь заревому туману…»

Помолюсь заревому туману,

Поклонюсь до земли землякам,

По пути к плотогонам пристану,

К понизовым лихим рыбакам…

Проходя голубое поречье,

На песках с заревым пояском,

Я окрепну и духом, и речью

За трудом и за черным куском.

Повстречаясь с весенней грозою,

Я заслушаюсь и загляжусь,

Как скликаются вешние зои,

Как почиет под сумраком Русь…

И когда будут спать еще в хатах

И бродить по болотам туман,

Запою я о звездах мохнатых,

О пригоршне тяжелых семян…

Не ходи ж ты за мной, мое горе,

Не цвети ж ты на тропке, плакун,

Ой, волшебницы – ярые зори!..

Шум лесной – стоголосый баюн!..

1913, 1918

Предутрие

У горних, у горних селений

Стоят голубые сады —

Пасутся в долине олени,

В росе серебрятся следы.

За ними светают овраги,

Ложится туман на луга,

И жемчугом утренней влаги

Играют морей берега.

Пасутся в тумане олени:

И кто-то у горних излук

Склонил золотые колени

И поднял серебряный лук.

1910

Предчувствие

Золотятся ковровые нивы

И чернеют на пашнях комли…

Отчего же задумались ивы,

Словно жаль им родимой земли?..

Как и встарь, месяц облаки водит,

Словно древнюю рать богатырь,

И за годами годы проходят,

Пропадая в безвестную ширь.

Та же Русь без конца и без края,

И над нею дымок голубой —

Что ж и я не пою, а рыдаю

Над людьми, над собой, над судьбой?

И мне мнится: в предутрии пламя

Пред бедою затеплила даль

И сгустила туман над полями

Небывалая в мире печаль…

1917

«Пригрезился, быть может, водяной…»

Пригрезился, быть может, водяной,

Приснился взгляд – под осень омут синий!

Но, словно я по матери родной,

Теперь горюю над лесной пустыней…

И что с того, что зайца из куста

Простой ошибкой принял я за беса,

Зато, как явь, певучие уста

Прослышал я в немолчном шуме леса!

Мне люди говорят, что ширь и даль

За лесом сердцу и глазам открылась,

А мне до слез лесной опушки жаль,

Куда ходил я, как дьячок на клирос!

Жаль беличью под елью шелуху

И заячьи по мелколесью смашки…

Как на мальчишнике засевшую ольху,

Одетую в широкие рубашки!

Жаль стежки лис, наброшенные в снег,

Как поднизи, забытые франтихой,

И жаль пеньки и груды тонких слег,

Накрытых синевою тихой…

Вздохнуть на них присядет зимний день

И смотрит вниз, не подымая взгляда…

И тень от облака да я, как тень,

Бредем вдвоем по дровяному складу…

А мужикам, не глядя на мороз

Приехавшим за бревнами на ригу,

Я покажусь с копной моих волос

Издалека похожим на расстригу!

1929

«Прощай, родимая сторонка…»

Прощай, родимая сторонка,

Родная матушка, прости,

Благослови меня иконкой

И на дорогу покрести.

Жаль разлучаться с милой волей,

Да не идти я не могу:

Ведь никого уж нету боле

На недокошенном лугу.

Ведь выпал всем тяжелый жребий

С родной расстаться стороной,

С зарей, сиюящею в небе,

И тихой радостью земной.

Прощайте, травка-говорунья

И сиротина-борозда, —

Прощайте, ночи-полнолунья

И ты, далекая звезда,

Звезда, горящая, как свечка,

Пред светлым праздником зари!

Прощай, родимое крылечко

И ты, колечко на двери! —

И брови, дрогнувшие мукой,

И очи, скрывшие печаль, —

Растай, душа, перед разлукой

В родную ширь, в родную даль!..

1917–1918

«Пылает за окном звезда…»

Пылает за окном звезда,

Мигает огоньком лампада.

Так, значит, суждено и надо,

Чтоб стала горечью отрада,

Ушедшая невесть куда.

Над колыбелью тихий свет

И, как не твой, припев баюнный.

И снег, и звезды – лисий след,

И месяц золотой и юный,

Ни дней не знающий, ни лет.

И жаль, и больно мне вспугнуть

С бровей знакомую излуку

И взять, как прежде, в руки руку.

Прости ты мне земную муку,

Земную ж радость не забудь!

Звезда – в окне, в углу – лампада,

И в колыбели – синий свет,

Поутру – стол и табурет.

Так, значит, суждено, и – нет

Иного счастья и не надо!..

1922

«Рыбак, не езди в бурю…»

Рыбак, не езди в бурю,

Когда со дна на берег

Бегут в лохматой шкуре

Чудовища и звери…

Пусть сеть другой закинет,

От месяца улыбку

Приняв в седой пучине

За золотую рыбку…

Челнок его потонет,

Не выйдет он на сушу…

Себя он похоронит,

Погубит свою душу!..

К утру уймется качка

И стихнет ветер крепкий,

И вдовая рыбачка

Сберет на память щепки…

А ты восславишь солнца

Ликующую славу

И парус с плоскодонца

Прибережешь на саван!..

Рыбак, не езди в бурю,

Когда со дна на берег

Бегут в лохматой шкуре

Чудовища и звери…

1928

Рыбачка

Волны, волны, где вы были,

Где, кого встречали —

Лодки, челны, корабли ли

Вы несли, качали,

Али люди загадали

На его могиле,

Али люди сговорили

На моей печали:

Волны, волны, где вы были,

Где, кого встречали?

– Мы по бережку плескали,

Пели песни хором,

Жемчуга на дне искали

С молодым помором…

Ты затепли в полночь свечи

Перед морем синим:

Мы со дна его поднимем,

Растрясем за плечи…

1910–1911

«Свет вечерний мерцает вдоль улиц…»

Свет вечерний мерцает вдоль улиц,

Словно призрак, в тумане плетень,

Над дорогою ивы согнулись,

И крадется от облака тень.

Уж померкли за сумраком хвои,

И сижу я у крайней избы,

Где на зори окно локовое

И крылечко из тонкой резьбы.

А в окно, может, горе глядится

И хозяйка тут – злая судьба,

Уж слетают узорные птицы,

Уж спадает с застрехи резьба.

Может быть, здесь в последней надежде

Все ж, трудясь и страдая, живут,

И лампада пылает, как прежде,

И все гостя чудесного ждут.

Вон сбежали с огорка овины,

Вон согнулся над речкою мост —

И так сказочен свист соловьиный!

И так тих деревенский погост!

Все он видится старой старухе

За туманом нельющихся слез,

Ждет и ждет, хоть недобрые слухи

Ветер к окнам с чужбины принес.

Будто вот полосой некошеной

Он идет с золотою косой,

И пред ним рожь, и жито, и пшены

Серебристою брызжут росой.

И, как сторож, всю ночь стороною

Ходит месяц и смотрит во мглу,

И в закуте соха с бороною

Тоже грезят – сияют в углу.

1914, 1918

«Сегодня вечером над горкой…»

Сегодня вечером над горкой

Упали с криками грачи,

И старый сад скороговоркой

Будили в сумраке ручьи.

Церковный пруд в снегу тяжелом

Всю ночь ворочался и пух,

А за соседним частоколом

Кричал не вовремя петух.

Пока весь снег в тумане таял,

Я слушал, притаясь к окну:

В тумане пес протяжно лаял

На запоздавшую луну…

1910

«Сегодня день морозно-синий…»

Сегодня день морозно-синий

С румянцем был во все лицо,

И ели, убранные в иней,

Обстали к вечеру крыльцо.

Вздыхая грузно на полатях,

До света грежу я всю ночь,

Что эти девки в белых платьях

И между ними моя дочь…

Глаза у них круглы и сини

Под нежной тенью поволок,

И наверху, посередине,

Луны отбитый уголок…

Глаза их радостны и чисты,

А щеки мягче калачей…

…И звезды снизаны в мониста

На нити тонкие лучей!

И дух такой морозно-синий,

Что даже распирает грудь…

И я отряхиваю иней

С висков, но не могу стряхнуть!

1929

«Сегодня у нас на деревне…»

Сегодня у нас на деревне

Дерутся, ругаются, пьют —

Не слышно, как птицы царевне

В лесу деревенском поют.

А в роще Дубравна гуляет

И в лад им поет на ходу.

И тихо заря догорает

В далеком, небесном саду.

Не видит никто и не слышит,

Что шепчет в тумане ковыль,

Как лес головою колышет

И сказкой становится быль…

Сидят и грустят о старинке,

Угрюмо глядят старики,

Как по полю, словно ширинки,

Туманы постлались с реки…

И часто они отирают

Очей устаревших слюду,

И тихо заря догорает

В далеком, небесном саду…

И, может, что было недавно —

Давно только песни и сны

И синие очи Дубравны

Слились с синевою весны.

1918

«Слова жестоки, мысли зыбки…»

Слова жестоки, мысли зыбки,

И призрачны узоры снов…

Хочу, и вот – не получается улыбки,

Раскрою рот – и нету нежных слов…

Верней всего – забыто слово,

Откуда льются все слова…

Но чуда прежнего все ожидаешь снова,

Не глядя, что седеет голова.

Безмолвна ночь и безответна…

Какой же это злой колдун

Провел меня и обморочил незаметно

И вместо кос подсунул мне колтун?!

Вот так бы лечь навеки лежнем,

Любуясь в прорезь полотна,

Где взглядом ласковым, таким твоим и прежним,

Глядит в окно лукавая луна…

1929

«Словно друг, сверчок за печью…»

Словно друг, сверчок за печью

Тянет разговор,

И глядит по-человечьи

Маятник в упор.

От тревог и неудач уж

Желоба на лбу…

Что ты плачешь, что ты плачешь

На свою судьбу?

От окна ложится тенью

С неба синий свет,

След далекого виденья,

Память прежних лет.

От твоих слез сердце сжалось

И стучит в крови,

Значит, мне еще осталась

Жалость от любви…

1928

«Стал голос хриплый, волос грубый…»

Стал голос хриплый, волос грубый

И грузны руки, как кряжи,

А у тебя все те же губы

И за ресницей – как во ржи.

От этой непосильной лямки

Уж еле переводишь дух,

А тут в глазах играют ямки,

И в ямках золотится пух.

И так завидно, что улыбка

Не сходит с твоего лица.

Когда ты клонишься над зыбкой,

Поешь в полутени светца.

И будешь петь ты так же нежно,

Какая б ни прошла гроза:

За пологом пророс подснежник,

Цветут душистые глаза!..

«Стала жизнь человечья бедна и убога…»

Стала жизнь человечья бедна и убога,

Зла судьба, и душа холодна.

Каждый втайне грустит: как уютна берлога,

Где ютились один и одна.

Ведь у двери есть уши, и видят нас стены.

Слепо сердце, немотна любовь, —

Оттого за любовью и ходит измена,

А вино так похоже на кровь…

Стали наши часы и минуты короче —

Мы родимся к утру неспроста:

За туманом – заря, за обманами – очи,

И дурманом дымятся уста…

Суждено человеку лихое кочевье,

И тоска по одной и одном;

А ведь, может, в лесу тоже ходят деревья:

Шапкой в небо, а в землю – корнем.

1923, 1927

«Стих ветер, заря уж погасла…»

Стих ветер, заря уж погасла,

В туман завернулся курень,

И месяц закинул за прясла

Твою уходящую тень.

Уйдешь ты, слезы не уронишь,

А вспомнишь – не дрогнет и бровь,

Страшней, когда из дому гонишь

Сам – мачеху злую – любовь!..

Не все ли равно теперь – снова

Чьи руки протянут кольцо:

Без боли не вымолвить слова,

Без муки не глянуть в лицо!

Стих ветер, а может случиться,

Вернется… как прежде… к утру…

Да кто же теперь достучится,

Кому же я дверь отопру!

Так часто глядишь и не веришь:

Над кровлей как будто дымок,

Как будто живут еще – с двери ж

Чернеет тяжелый замок…

1923, 1927

«Ступает тишь, как сторож у ворот…»

Ступает тишь, как сторож у ворот,

Не шелохнет ни листика, ни ветки,

Лишь дочка чернокосая соседки,

Как птица полуночная, поет.

О чем, Айше, так грустно ты поешь?

Мне чуждо дикое твое наречье.

Ты с моря, я с далекого поречья.

Тебя – волна, меня вскормила рожь.

Но не забыть, пока поет в душе,

Во мне самом баюн сладкоголосый,

Чужой весны камнистого откоса

И песенки тоскующей Айше.

«Стучит мороз в обочья…»

Стучит мороз в обочья

Натопленной избы…

Не лечь мне этой ночью

Перед лицом судьбы!

В луче луны высокой

Торчок карандаша…

…Легко ложится в строку

Раскрытая душа…

И радостно мне внове

Перебирать года…

…И буковками в слове

Горит с звездой звезда…

И слова молвить не с кем,

И молвить было б грех…

…И тонет в лунном блеске

Собачий глупый брех…

1929

«Ты умирать сбираешься так скоро…»

Ты умирать сбираешься так скоро,

И я с тревогой слушаю тебя.

Страшусь я смерти, как ночного вора,

Во всех, во всем златую жизнь любя.

И жду я, – вот в ночи придет громила

С отмычкою от тела и души,

И смеркнет облик дорогой и милый,

И я остануся один в тиши.

Меж тем, глянь, утром против на погосте,

Как в молоке, в цвету плывут кусты,

И гонят из-за них лихую гостью

Руками распростертыми кресты.

1922

«У меня в избенке тесной…»

У меня в избенке тесной

Пес лохматый гложет кость.

Я ж пою со страху песню,

Что придет чудесный гость.

Верба шапку ниже клонит,

За прясло выходит ель.

За рекой к вечерне звонят,

За рекой поет свирель.

Да пройдет он только мимо,

В окна стукнет только раз

В одинокий, в нелюдимый,

В огневой вечерний час.

Не войдет он, не прогонит

Непозванную беду —

Только на ходу уронит

Под окно мое звезду.

От звезды свечу затеплю,

За вечерье сяду с ней:

И вода ли, песня, хлеб ли

Станут слаже и вкусней.

Буду я сидеть за свечкой;

Вспоминать и не жалеть.

Будет петь сверчок за печкой

И в избе моей светлеть.

Посветлеет моя хата,

Потеплеет мой кафтан,

И не страсть, что пес лохматый

Воет у ворот в туман.

1922, 1923

«Улюсь, Улюсь, лесная речка…»

Улюсь, Улюсь, лесная речка,

Ты увела меня в леса,

С одной веревочной уздечкой,

С луконцем звонкого овса.

Вчера коня ловил-ловил я:

Хотел с полос возить снопы —

И вот набрел по чернобылью

На невозвратные тропы.

Меж кочек шуркнули дорожки.

И я один и не боюсь.

Ой, сколько пьяники, морошки

По мху разбросила Улюсь.

И словно манит тонкой кистью

Черемухи росяный куст,

И слышится мне шорох листьев

И шопот человечьих уст:

Останься здесь, сбери бруснику,

Малину в сумку собери

Да помолись златому лику

Неугасающей зари.

Здесь на тебя былые предки

Глядят, склонивши седины,

И в думы их вплелися ветки,

И в быль несгаданные сны.

Здесь до зари у тихой речки

Горит всю ночь звезда-огонь,

А для твоей простой уздечки

Пасется золотистый конь.

Здесь сквозь туман синеют села,

Пылает призрачная Русь.

Останься ж здесь в плену веселом,

В лесу у голубой Улюсь.

1922

«Упрятана душа под перехват ребра…»

Упрятана душа под перехват ребра…

Душа – как торба, снаряженная в дорогу,

И разной всячинки в ней понемногу —

И медной мелочи, и серебра…

Один пешком, другой трясется на возу,

Всю жизнь, как по столбам, отсчитывая по дням.

И золото любви у всех в исподнем,

На самом дне завернуто внизу!

Равно мы все плохи… равно все хороши!

И часто человек лишь потому хороший,

Что за душою у него ни гроша,

А может, даже нет совсем души?

И потому есть люди, добрые со зла,

В себе того не замечающие даже:

У сердца нашего, как у поклажи,

Есть два конца от одного узла!

Упрятано оно под перехват ребра,

Как торба, взятая в безвестную дорогу.

И разной всячинки в нем понемногу:

И зла про всех, и про себя добра!..

1929

«Уставши от дневных хлопот…»

Уставши от дневных хлопот,

Как хорошо полой рубашки

Смахнуть трудолюбивый пот,

Подвинуться поближе к чашке…

…Жевать с серьезностью кусок,

Тянуть большою ложкой тюрю,

Спокойно слушая басок

Сбирающейся за ночь бури…

Как хорошо, когда в семье,

Где сын – жених, а дочь – невеста,

Уж не хватает на скамье

Под старою божницей места…

…Тогда, избыв судьбу, как все,

Не в диво встретить смерть под вечер,

Как жницу в молодом овсе

С серпом, закинутым на плечи.

1928

«Ушла любовь с лицом пригожим…»

Ушла любовь с лицом пригожим,

С потупленной улыбкой глаз, —

Ты прожила, и я жизнь прожил,

И не для нас вверху луна зажглась.

Красуяся венцом в тумане,

На облаке луна лежит,

Но ни тебя она не манит,

Ни больше мне она не ворожит…

Прошли веселые отжинки,

На стражу встал к воротам сноп,

И тихо падают снежинки

Тебе в виски, а мне на хмурый лоб.

Теперь пойдут крепчать морозы,

И надо нам, тебе и мне,

Спешить, обмахивая слезы,

На ворох умолота на гумне.

И не понять нам вести черной,

Под вечер огребая ток,

Когда метла схоронит в зерна

С безжизненной головкою цветок.

1929

«Ходят чаши на пирушке…»

Ходят чаши на пирушке,

На пиру гуляют кружки,

Еле движутся ковши:

Что ж у Лады нет подружки,

Нет подруженьки-души!

Чаши чокаются сами,

Кто же тонет в них усами,

Кто ж пирует на пиру:

Всходит месяц за лесами,

И туманит ввечеру!..

Шум и гомон в пивоварне, —

Ладу замуж выдают,

Сами клюшки и поварни

В печь беленую снуют.

На селе гуляют парни,

Песни девушки поют!..

Над речными берегами

Месяц острыми рогами

Звезды по небу катит,

Носит ветер над лугами

Листья поздние ракит!

Плачет Лада на пирушке:

Вкруг нее гуляют кружки,

Ходят чаши и ковши —

Нету рядом с Ладой дружки,

Нет подруженьки-души!..

1913

Хоромы Лады

Старый Дед меж толстых кряжей

Клал в простенки пух лебяжий,

Чтоб резные терема

Не морозила зима.

Он причудливым узором

Окна в небе обводил,

Обносил кругом забором,

Частой вербой городил.

Повалил он много Яров

Золоченым топором,

И поныне от ударов

В синем небе – эхо – гром.

Весь он, весь оброс в мозоли,

Облысел старик, облез…

Пот со лба катился в поле,

Под овраг да в темный лес.

Долго грохот раздавался,

Сколько строил – молод был,

Сколько стар был – любовался

И кругом хором ходил.

Старый Дед оставил внучке

Все копленое добро —

Шелки, злато, серебро…

На тот свет пошел в онучке.

1910

«Хорошо, когда у крова…»

Хорошо, когда у крова

Сад цветет в полдесятины…

Хорошо иметь корову,

Добрую жену и сына…

Вдосталь – силы, в меру – жира,

В жилах – тихое тепло…

Словом – жизнью жить здоровой,

Не мотаяся по миру,

Как по осени трепло.

Нет судьбы бездомной лише,

Мало радости хоть на день

Под чужой остаться крышей,

Где и темным ликом складень,

И ухват, расставив ноги,

Смотрят: что за человек?!

Сразу в доме станет тише,

Если ты, свернув с дороги,

Постучишься на ночлег!

Из закуты иль приделка

Строго выглянет хозяин…

Изойдешь тут дрожью мелкой,

Истрясешься тут, как Каин!..

Даже будь сто раз знакомый,

Так и то стрельнет в костях

И метнется сердце белкой;

Дай Бог каждому жить дома

И поменьше быть в гостях!

1929

«Черныш – чудная птица…»

Черныш – чудная птица,

Он любит глушь и тишь,

И как не покреститься,

Когда слетит черныш?..

По крайности в рубаху

Мужик сует кресты,

Когда, черней монаха,

Он сядет на кусты…

С такой он бровью пылкой,

И две его ноги

По самые развилки

Обуты в сапоги.

И стоит, если близко,

Вглянуться в кулачок:

Он в траурную ризку

Завернут, как дьячок!..

И слышал я поверье,

Что у него с хвоста

Торчат такие перья,

Быть может, неспроста…

Что этот хвост на лиру

Походит всем на вид,

С какой ходил по миру

Блаженный царь – Давыд!..

И что в исходе ночи

Теперь в лесную сырь

Черныш весной бормочет

За мужика псалтырь…

Что раннюю достойну

Он правит у реки,

И могут спать спокойно

На печках мужики.

1929

«Юность – питье солодовое…»

Юность – питье солодовое,

Без опохмелки – дурман.

Поле, калитка садовая…

Месяц да белый туман…

Только узнаешь по времени, —

Горек и короток век —

Выпадет проседь на темени,

Вывалит по полю снег.

Годы, как воды с околицы,

Дни, как с горы полоза,

Щеки щетиною колются,

Лезет щетина в глаза.

И не смекнешь, как под ношею

К осени сгорбится сад,

Как из гнезда пред порошею

Выведешь в поле лисят.

Только узнаешь по времени, —

Горек и короток век.

Не разгадаешь: зачем они,

Реки, стекают из рек, —

Воды сбегают с околицы,

Ходят подоконьем дни,

Теплит заря-богомолица

В вечери, в утре огни?

Только узнаешь по осени, —

Был ты и есть ты, как тут!

Были друзья, да небось они

В белесь да темь не пойдут.

Скрипнет вот вечер калиткою,

Шукнет вот ночь у ворот, —

Выбежишь: облак каликою

По полю, сгорбясь, идет.

Выпьешь тут ковшик до донышка,

Стукнешь тут в донышко раз,

И не покажет уж глаз

Месяц – цыганское солнышко.

1923, 1927

«Я все пою – ведь я певец…»

Я все пою – ведь я певец,

Не вывожу пером строки:

Брожу в лесу, пасу овец

В тумане раннем у реки.

Прошел по селам дальний слух,

И часто манят на крыльцо

И улыбаются в лицо

Мне очи зорких молодух.

Но я печаль мою таю,

И в певчем сердце тишина.

И так мне жаль печаль мою,

Не зная, кто и где она…

И, часто слушая рожок,

Мне говорят: «Пастух, пастух!»

Покрыл мне щеки смуглый пух

И полдень брови мне ожег.

И я пастух, и я певец

И все гляжу из-под руки:

И песни – как стада овец

В тумане раннем у реки…

1910–1911

«Я доволен судьбою земною…»

Я доволен судьбою земною

И квартирой в четыре угла:

Я живу в ней и вместе со мною

Два веселых, счастливых щегла.

За окном неуемная вьюга

И метелица хлещет хлыстом,

И ни брата со мною, ни друга

В обиходе домашнем простом.

Стерегут меня злючие беды

Без конца, без начала, числа…

И целительна эта беседа

Двух друзей моего ремесла.

Сяду я – они сядут на спину,

И пойдет разговор-пересвист,

Под который иду я в пустыню —

В снеговой неисписанный лист.

1933 или 1934 (?)

«Я закрываю на ночь ставни…»

Я закрываю на ночь ставни

И крепко запираю дверь —

Откуда ж по привычке давней

Приходишь ты ко мне теперь?

Ты далеко, – чего же ради

Садишься ночью в головах:

«– Не передать всего во взгляде,

Не рассказать всего в словах!»

И гладишь волосы, и в шутку

Ладонью зажимаешь рот.

Ты шутишь – мне же душно, жутко

«Во всем, всегда – наоборот!» —

Тебя вот нет, а я не верю,

Что не рука у губ, а – луч:

Уйди ж опять и хлопни дверью

И поверни два раза ключ.

Быть может, я проснусь: тут рядом —

Лежал листок и карандаш.

Да много ли расскажешь взглядом

И много ль словом передашь?

1922

«Я не тебя любил… Ты только странный случай…»

Я не тебя любил… Ты только странный случай…

А случай мог бы быть совсем иной…

Но правда то, что случай этот неминучий

Среди минучести случайности земной!

Подчас я строго сам допытываю душу:

За что тебя я дорогой зову?!

Но ты же знаешь хорошо, что за благушу

Ношу я в сердце, словно в кузову!

Когда-то, лет шести-пяти, играя в салки

Со сверстниками на крутом бугру,

Я мельком увидал в речных глазах русалки

Улыбки полнолунную игру!

Она в меня глядела нежно, полулежа

На ветках обомлелого куста…

И может, на нее немного ты похожа…

Но губы у тебя, а не… уста…

Коса у ней была пышней и тоньше пряжи,

Распущенная, будто напоказ!

Я мало разглядел… Я испугался даже

Сиянья влажного ресниц и глаз!

С тех пор я, может, и тебя люблю слегка ведь,

Твою тростинкой согнутую бровь…

Но самому в любви мне не пришлось слукавить,

А без лукавства в сердце что же за любовь?!

1929

«Я тешу и лелею грусть…»

Я тешу и лелею грусть,

Один брожу по дому

И не дивлюсь, и не дивлюсь

На ясном небе грому…

У всех у нас бывает гром

В безоблачной лазури,

И сердце ходит ходуном

От беспричинной дури.

От вздорных мимолетных слез

Никто, никто не слепнет,

И жизнь, как с дождика овес,

Корнями только крепнет.

И после нехороших слов,

С которых враг зачахнет,

За тыном луговой покров

И роща гуще пахнет.

Но вот когда без глупых бурь

Неведомо откуда

Вдруг с сердца опадет лазурь,

Как старая полуда,

Когда на миг застынет кровь,

С лица сойдет улыбка, —

Без слов поймешь, что не любовь,

А велика ошибка.

Что по ошибке роковой,

Все проворонив сроки,

Безумный год сороковой

Встречаешь одинокий.

Что за такую уйму лет,

Лишь вынутый из рамки,

И схожесть сохранил портрет,

И две счастливых ямки, —

И глаз поддельную эмаль

Из-под узорной шали…

Но мне не жаль теперь, не жаль

Ни счастья, ни печали.

Всему пора, всему свой час —

И доброму, и злому…

И пусть луны лукавый глаз

Кривится из-за дома!

1929

«Я устал от хулы и коварства…»

Я устал от хулы и коварства

Головой колотиться в бреду,

Скоро я в заплотинное царство,

Никому не сказавшись, уйду…

Мне уж снится в ночи безголосой,

В одинокой бессонной тиши,

Что спускаюсь я с берега плеса,

Раздвигаю рукой камыши…

Не беда, что без пролаза тина

И Дубна обмелела теперь:

Знаю я, что у старой плотины,

У плотины есть тайная дверь!

Как под осень, опушка сквозная,

И взглянуть в нее всякий бы мог,

Но и то непреложно я знаю,

Что в пробоях тяжелый замок!

Что положены сроки судьбою,

Вдруг не хлынули б хляби и синь,

Где из синих глубин в голубое

Полумесяц плывет, словно линь…

Вот оно, что так долго в печали

Все бросало и в жар и озноб:

То ль рыбачий челнок на причале,

То ль камкой околоченный гроб!

Вот и звезды, как окуни в стае,

Вот и лилия, словно свеча…

Но добротны плотинные сваи,

И в песке не нашел я ключа…

Знать, до срока мне снова и снова

Звать, и плакать, и ждать у реки:

Еще мной не промолвлено слово,

Что, как молот, сбивает оковы

И, как ключ, отпирает замки.

1928–1929

Алексей Алексеевич

Ганин

(1893–1925)

«Певчий Брат, мы в дороге одни…»

Певчий Брат, мы в дороге одни.

День, как облак, под бурей растаял.

Небо тучами плакать устало…

Тьма склевала глаза у звезды.

Умерла на колосьях пчела.

Высох мед на губах человека.

И дремавшая в камнях от века

Стальнозубая Гибель пришла.

Бродит желтых пожарищ Огонь

Вместо зорь по небесной пустыне…

В травах кровью дымящийся иней…

Смерть из трупов возводит свой трон.

Где-то есть очистительный смерч.

В мертвом круге камнем от сечи,

Сгустком крови не выпало б сердце,

Только б душу живую сберечь.

Гаснет радость у птиц и детей.

Всюду когти железа и смерти,

И взывают к грохочущей тверди

Только трупы да горы костей.

Обезумело сердце Земли

Под железными лапами Зверя.

Кто откроет в грядущее двери,

В тишину светоносных Долин?

Все изглодано пастью литой.

Рыщут ветры, как волки, в дорогах.

Стерся лик Человека и Бога.

Снова Хаос. Никто и Ничто.

«Братья и сестры – холодные Дети угасшей Земли…»

Братья и сестры – холодные Дети угасшей Земли,

Что Вы блуждаете по темным долинам?

В похотях бренных,

В ветхих одеждах веселья,

Вскиньте Глаза – потухшие Солнца —

И будьте Богами отныне.

Вам я принес искупление

огненным словом, восставший

из топей земли.

Уши зашейте от мертвых речей.

Что вам молитвы и крики

Зловонием и смертью растленных?

Звездными стали мильоны веков.

Полночь не вам ли взывает

из бездны Вселенной?

День, одеваясь в зарю, не для вас ли

С певучих встает берегов,

С голосом ветра,

С речью журчливой, как вешний ручей?

Слышите, Братья? Мертвые встали из тесных гробов.

Пыль под ногами их – огненный взлет Ураганов.

Тучами, тучами алыми мечутся крылья в ночи,

Взорваны кладбища, рухнули трупы столетий поганых…

Муками скорби моей сестры

Для вас я все оправдал и очистил…

Разве Вам мало любви моей?

Встаньте, живые, из тесных гробов.

Она придет, неведом час,

в дверях шаги прольет, как струи.

Придет и тихо поцелует

морщины у молящих глаз.

И небо синее в окне

последний раз светло приснится

и улетит к иной Весне

крылом незримой голубицы.

Под белым гробовым холстом

вздремнется телу тихо, сладко.

И кто-то ласковый украдкой

холст озарит златым крестом.

То Дед, давно умерший Дед,

весь в солнышке, в седом наряде,

объявится в луче лампады, —

и загорится звездный след.

И все, чем жизнь гнела и жгла,

спасет легко в прощальном часе.

И Дух вспарит из тины зла,

первоначально чист и ясен.

Стыдливо склонятся друзья,

качаясь в ладане и дыме, —

и встанем скорбью между ними,

глядя на труп, Она и я.

А за окном дела и сны,

в тоске и горечи бесплодной,

заплачут ветром мимолетным

на ухо вечной тишины.

«Заря в грозе. Помедли, путник смелый…»

Заря в грозе. Помедли, путник смелый.

Вкуси мой труд – ячменный хлеб и квас.

Войди под кров. Смотри, как вьются стрелы.

Храни Господь в беде – не ровен час.

Немало шло в таком же светлом платье,

Был чист их лик и вера горяча,

Но где они? Нагрудное распятье

Хранит ли их от глада и меча?

Ревнивый пыл и юное убранство

Щадит ли червь – текучая пора,

Все так ли мудр, в чьи кудри

годы странствий

Светло легли налетом серебра.

Войди под кров. У радостной Божницы

Сложи поклон о всех, кто сир и мал,

Вон мчится Гром на синей Кобылице.

Лампады Свет больней затрепетал.

Тоскует лес. В гнездо под тихой кровлей

Летят птенцы, в реке черней вода.

Во плоти Дух, и Дух не песнь ли крови?

Войди и Ты, пока молчит Беда.

Липуче зло. А лютым козням Змея

Дан некий час в затишье и Грозы.

Страшись в пути огонь Отцов развеять,

В глазах у матери не запыли слезы.

Иль скорбь и гнев, взыскующие ноги,

Прожгут, как гвоздь. С пути сойдут глаза,

И мертвый прах, и след твоей дороги

Склюют дожди и вытопчет Гроза.

И будет Дух, как смерть, в одежде прелой

Блуждать во тьме.

Совьется путь в клубок.

Храни Господь! Смотри, как вьются стрелы,

Находит Ночь. Помедли малый срок.

Воскресение

I

Мой темный гроб держала

Полночь в пасти.

Совою смерть плыла, шурша крылом.

Напрасно в душу кто-то сеял страсти, —

Я засыпал могильным сном.

Холодный пламень, бледно догорая,

Студил в крови багряную руду.

И только Дух, едва припоминая былую жизнь,

Расслышал: «Жди, иду».

Поверил я, но не припомнил жизни.

Со мною мир упал в холодный гроб,

И смерть в тоске и злобной укоризне

Клевала мой застывший синий лоб.

II

Я глухо спал, и когти, как оковы,

сжимала смерть, вонзая глубже в труп.

И вдруг, в громах родившееся слово,

К моим ушам упало с чьих-то губ:

«Открой глаза и выйди вон из гроба

Омыть лицо в заре от смрадных зол,

Пустых гробов полна земли утроба,

Последний час от времени пришел».

И видел я прощенным новым взором:

Земля была белее облаков,

И красная река по синим косогорам

Текла чрез мир от райских берегов.

Бежала ночь на небесах червленных,

Два солнца спрятались за красный лес.

Язык огня от жертвенников горних,

Шумя, как вихрь, летел в глуби небес.

Из всех гробов, проглоченных ночами,

Горя тоской по огненной реке,

Воскреснувшие тихо шли рядами,

И каждый нес дела свои в руке.

Раскрыв потайное, в тумане сизом

Умы любви грустили черным злом,

И судия сходил по звездной ризе

Из вихря страшного на судный холм.

Клубилась тьма в глухом конце Вселенной.

Судьба, смеясь, взошла на млечный столб

И отделила Дух от плоти бренной,

На лунных чашах взвешивая скорбь,

Скрестив мечи, стоял в небесном круге

Притихший сонм крылатых грозных сил.

Все шли на суд в томительном недуге,

Но час суда никто не вострубил.

«За что сужу ослепнувшее стадо?

Исчезни, гнев, да будет светлый пир», —

Сказал Пришедший с ласковой отрадой

И язвой рук благословил весь мир.

Земля, омытая огнем и страхом,

Впивала свет предутренней звезды.

Луга опять цвели, и в мудром сытом благе

Паслись стада у голубой воды.

И вышел я на золотые горы

Встречать восход и снова жизнь принять,

И петь ветрам, и синим косогорам,

Что в мир не прийдет полуночный Тать.

И в ясном небе радостных предутрий

На зов мой плыли зори-корабли.

И были в них, как солнце, златокудры

От скорби вставшие сыны Земли.

«Рожденные в веках дыханьем звездных сфер…»

Рожденные в веках дыханьем звездных сфер.

С холодной высоты, где носятся кометы,

Я снова прохожу незримо вашу дверь,

Священное зверье – провидцы и поэты.

Питомцы вечных тайн, узнайте: я ваш брат.

Мне служат восемь крыл и смертная секира.

В глазах моих семь свеч, семь звезд,

семь центров мира,

Великого судьи великая печать.

Давно в моих клыках гнездятся песни бури,

В напевах языка цветет словесный сев,

И стаей золотой на облачную шкуру

И молнии, и гром садятся зорить гнев.

Венцом вкруг головы, как вкруг земли восход,

Горят мои рога излучинами радуг.

Гляди в мои глаза и взор свой темный радуй —

Коснувшийся меня, вовеки не умрет.

Познавший речь мою, поймет глаголы света

И в возгласах стихий услышит голос мой,

Священное зверье – провидцы и поэты,

Дыханье звездных сфер принес я в хлев земной.

И в час, когда заря пробьет колоколами,

Звериный образ мой я дам в наследье вам,

Чтоб прах и певчий бред вы жадными зубами

До срока своего терзали по углам.

Когда ж настанет день и глянет лик крылатый,

На ваших головах вострубят песнь рога,

И пестрый мой полет в звенящем сонме братий

Хвалою огласит вселенной берега.

«Зубастый серп прошел по ниве зрелой…»

Зубастый серп прошел по ниве зрелой,

Растаял звон колосьев золотых,

И дольше с каждым днем

Туман, как саван белый,

Лежит в вересняке,

на пастбищах пустых.

Захожий отдых странствует по селам.

Коса и серп не помнят о страде.

Порой пропляшет в гумнах цеп веселый,

И поздний грач вспугнется на гряде.

И вновь покой.

В стогах, на мягком сене

Пастуший рог тоскует о Весне,

И от полей заплаканные Тени

Плывут к избе и бродят по стене.

Уж в поле холодно. На рваной туче

Присядет солнце, бросит сноп лучей.

Встряхнется ветер в ивняке плакучем,

И тонким льдом заискрится ручей.

У красных Зорь под причит журавлиный

Давно уснул крикливый летний День…

И шепчет ива старому овину,

Как первый лист свалился на плетень.

И грустно мне, – но грусть, как синь, прозрачна,

Что вытекла с небес над рощей золотой.

И ткется жизнь, как сон, в певучие зачатья.

А в сердце листопад и ласковый покой.

«Взманила мечтами дорога…»

Взманила мечтами дорога

Шагать по полям и лугам.

И в сердце распелась тревога —

К Твоим ли приду берегам.

Струится небесное море,

Воздушный глубок океан.

И тонут леса и сугоры

В засолнечный, певчий туман.

Сияют церковные крыши,

Ясна тишина деревень.

Уснула и ласково дышит

Прохлада на красный плетень.

По скатам межи задремали

Черемухи в белых мечтах.

И птицы от радости алой

Развесили песни в кустах.

Повсюду любовь и отрада.

И солнце – небесный жених

Овец златорунное стадо

Пасет на горах золотых.

Минуй же, прохожая туча.

Громами стада не вспугни.

Им сладко питаться на кручах —

То думы и песни мои.

«Братья, плотнее смыкайте ряды…»

Братья, плотнее смыкайте ряды,

Нам ли бояться холодной могилы!

Близятся вражьи несметные силы,

Братья, плотнее смыкайте ряды.

Красную родину черным кольцом

Обвил беснуяся змей стальнозубый.

Спящим трубите в громовые трубы:

– Родина сдавлена черным кольцом!

Много отрублено Зверю голов.

В битве великой с чудовищем рьяным

Много легло звездоносцев багряных.

Много осталось у Зверя голов.

Вон они, жадные, лезут вперед,

Ноздри их пышутся хаосом древним.

Пасти их жрут города и деревни —

Вон они, жадные, лезут вперед.

Густо пылают пожары в глазах,

Синее небо запачкано дымом.

Нам ли проститься с Свободой любимой,

Зависть ли сгинет в змеиных глазах?

Ярко развеялось Знамя Зари,

Выше взымайте над пашнями Солнце.

Молотом рушьте железные кольца,

В небе развеялось Знамя Зари.

Братние трупы безмолвно зовут

В битве последней смелее сразиться.

Зверя стереть или с небом проститься

Братние трупы безмолвно зовут.

Гнусь раоползлася по красной Земле,

Носятся вороны, чуя добычу.

Слышите, в поле тревожные кличи:

– Гнусь расползлася по красной Земле.

Встанем же грозно, как вихри в ряды.

Трижды убитые в славе воскреснут.

Дни их прольются над вечностью песней.

Братья, плотнее смыкайте ряды.

«Кто-то тихо пропел за полями…»

Кто-то тихо пропел за полями,

Промелькнул у реки в камышах,

И как прежде взмахнула крылами,

Зоревыми крылами душа.

Кто рабу на певучей вершине

Повелел, как огню, вострубить

В ухо вербы и вечности синей

Безымянную песню судьбы?

Вон на рожь и на серые камни,

В крыльях ветру, на дрему воды

Опрокинулось Солнце руками

Целовать золотые следы.

И опять от Заката к Востоку,

Оглашая Восток и Закат,

И лучи, и ручьи, и потоки

По холмам и оврагам журчат.

Как в венчальных одеждах невеста,

Раскидалась цветами земля,

И, встревоженный радостной вестью,

Я ушел в голубые поля.

И на зов мой веселье вернулось

Из-за рек, из-за темных лесов.

И на солнце любовь улыбнулась,

И на сердце распелась любовь.

Не Тебя ль по лазурному перстню,

По горящим губам узнаю.

Ах, прими, обойми мою песню

И воскресшую душу мою.

Пусть невечно веселье земное.

Обманулся, кто радостью пьян.

И растает в полуденном зное

Все, как сон, как вечерний туман.

Знаю, ждешь седовласое Время.

И опять над верхушками гор

Пронесется губящее стремя

И взмахнется ревнивый топор.

Будет пусть. Перед рощей кудрявой

Над безлетьем мелькающих лет,

Осененный бессмертьем и славой,

Я целую Твой ласковый след.

Переливами песенной бури

Откликаясь на песни морей,

Звездной рожью по звонкой лазури

За Тобою уйду на заре.

«Из облачной рощи, с небесных полей…»

Из облачной рощи, с небесных полей,

Где звездные гроздья поникли с ветвей,

Четыре великих Ветра-Огня

На крыльях могучих умчали меня.

Мы мчались над царством, где Вечная Ночь

В угрюмых хоромах томит свою Дочь,

Где Вечер-привратник у звездных ворот,

Ключами играя, поет приворот.

А пленница-Дочь на жемчужную нить

Поймать золотые ключи норовит,

И плачет росою, и гаснет в тоске,

Что тают ключи в запоздалой руке.

Мы плыли над царством лазурных озер,

Где Месяц-кудесник раскинул шатер

И с берега белую прядь бороды

Полощет на синем затоне воды.

Где внук его – Утро в ладье расписной

Плывет и смеется с поющей волной,

И сеть золотую в озерную зыбь бросает

И ловит серебряных рыб.

Мы мчались над царством грядущего Дня

Где стражи седые у синих морей

Блюдут златохолмые шири полей.

Где золотом крыты дворцы и изба,

На кровлях – петух, у окошек – резьба.

И люди вкушают за браным столом

Медовые хлебы под птичий псалом.

Я видел последнюю грозную сечь:

Металися копья и солнечный меч, —

То витязи в солнцежарных бронях

На огненно-рыжих, крылатых конях

Преследуют Змия и черную рать,

Что силились светлое царство забрать.

Я слышал, как Вечность победу поет,

И Время кончает губящий полет.

Носили Великие Ветры меня,

Где нету ни Ночи, ни Утра, ни Дня.

И с песнями вихревой славы снесли

В зеленое царство любезной земли, —

Но в буре полета все память сожгла,

Чтоб песня и сказка вовеки жила.

«Спустился Ангел смуглолицый…»

Спустился Ангел смуглолицый

От семицветных райских врат

В долины мук к лесной божнице

О чем-то тайном погадать.

Вдали тоскующую просинь

Окутал бархатом полы

И разбросал по сучьям сосен

Охапки предвечерней мглы.

Пожаром золотым расправил

Шесть крыл на даль закатных стран

Озерным вздохом закудрявил

На пожнях розовый туман.

Заворожил по плесу речки

Молочных чаек синий крик,

Горящий воск незримой свечки

Накапал на небесный лик.

Пошел по сизым косогорам,

Занес в избенки райский сказ.

И не заметил в тихом горе,

Как золотой пожар угас.

И васильковый сон сплетая,

По морю задремавшей ржи

Хотел умчаться снова к раю,

Но умер на цветах межи.

«Гору скорби День взвалил на плечи…»

Гору скорби День взвалил на плечи,

В суете душа весь день купалась,

И людские речи, будто мухи,

О тщете с полуденья жужжали.

Но свалился шумный день, и зноем

Суета и скорбь с души ниспали.

А слова – их звездный луч коснулся

На Устах, идущих в сон, почили.

И душа, омытая слезами,

Обнесла над миром песни-очи,

Зацвела, как облако златое,

Погружаясь в тайны мирозданья.

И узрел мой взор преображенный

По заре ходящих Серафимов,

И в заре, целующую землю,

Золотые пальцы Саваофа.

О судьбе, о чадах неразумных

В этот час прамать-Земля грустила,

И в устах, как жертвенная чаша,

Голубое озеро дымилось.

К аналою – солнечному камню —

Простирала в неге рощи-руки,

И лила из пригоршней зеленых

За день собранные птичьи песни.

И иную речь мой косный слух учуял,

Я учуял голос Саваофий,

Повелевший силам яснокрылым

За любовь пронятую утешить.

Чтоб в земном во чреве-океане

Всяка тварь отныне веселилась,

И вовек, как злак, произрастали

В человеках мир, благоволение.

И, взмахнув узорными крылами,

Поднялись с надзорья Серафимы

И укрыли восковую Землю

Божьей ризой – твердью звездотканной.

«Уж твердь темна и искрится огнями…»

Уж твердь темна и искрится огнями.

Мой мирный кров давно покинул я

И за тобой незримыми путями

Опять пришел к черте небытия.

И все гляжу: над белою страною

Мелькнет ли вновь сияющий твой лик,

Войдешь ли вновь сладчайшею женою

В мой тихий сад, в мой огненный цветник?

Закат в ночи. С восхода до заката,

Таясь тщеты, я пил сладчайший мед.

И песнь любви тебе, быстрокрылатой,

Слагал в тиши, чтоб славить твой приход.

Таясь тщеты и бренных ликований,

От торжищ зла неистовой земли

Певучий жар чистейших воздыханий

Мои уста устам твоим несли.

Моя душа под ливнем злых мгновений

Взрастила вновь стыдливые цветы

И в пляске бурь сквозь крик смердящих теней

Ревниво шла, – но что же медлишь Ты?

Что медлишь Ты, священные колосья

Я сжал с холмов, где в злаках жизнь вечна,

И в дар Тебе на Солнечного Лося

Навьючил тюк отборного зерна.

И все гляжу: над белою страною,

Где стянут мир последнею чертой,

Мелькнет ли вновь багряною зарею

Твое кольцо, твой пояс золотой.

Явись скорей! На малый счет мгновений

В оглохший слух пролей небесный звон…

Во имя ласк Твоей воздушной Тени

Не я ль отверг земные ласки жен:

В земных путях, где звездной нет печати,

Где нет тебя, я все отверг, как зло,

И за Тобой в твой белый круг объятий

Иду в края, где солнце расцвело.

У косогора

Сегодня целый день я пил Твое дыханье,

я – радостный гусляр таинственного сна,

и дивно было мне в бреду очарований

твердить священное – Весна.

В ответ на лепет мой река взыграла пеной,

с зеленого холма откликнулся родник;

и золотом текли блуждающие тени,

и радовался День. И первый цвет возник.

О имени Твоем сегодня Вечность спряла

в душе моей любви Тебе крылатый стих;

и слушал разум мой, и сердце повторяло

узорную молву влюбленных губ моих.

И слушали леса. И хвойными глазами,

закинув шлем, глядели в небеса,

как жаворонок вил певучими крылами

певучее гнездо у тучи в волосах.

Все ждет Твоих чудес. Незримое обличье

яви скорей Земле, оденься в плоть и кровь.

Да будет весела земля в веселье птичьем,

в цветах произрастив зеленую любовь.

Да снидет на поля Твой голос ароматом,

чтоб корня горький сок во злаке медом стал;

и мир о имени Твоем крылатом

взывать не уставал.

«Гонимый совестью незримой…»

Гонимый совестью незримой

За чью-то скорбь и тайный грех,

К тебе пришел я, край родимый,

Чтоб полюбить, прощая всех.

В твоих полях, в твоем покое,

В шелковых мхах твоих ланит

От Зла и каменного воя

Я думал сердце схоронить.

Я думал бред души неверной

Стряхнуть в безвременной поре

И за лесной твоей вечерней

Молиться радостной Заре.

Украдкой выгоревать стоны

Под синью звездного шатра

И расплеснуться красным звоном

В твои певучие ветра.

Но кто-то дико заглумился

Над сном и сказкой вековой,

И новым перстнем обручился

Я с той же скорбью полевой.

Опять над Русью тяготеет

Усобиц княжичий недуг,

Опять татарской былью веет

От расписных, узорных дуг.

И мнится: где-то за горами,

В глуби степей, как и тогда,

Под золочеными шатрами

Пирует ханская орда.

Опять по Волге буйно-красен,

Обнявшись с пленною княжной,

В узорных челнах Стенька Разин

Гуляет с вольной голытьбой.

И широко по скатам пашен,

Разнесшись в кличе боевом,

И днем и ночью грозно пляшут

Огонь и Смерть в краю родном.

А по лесам, где пряхи Ночи

Сплетали звездной пряжей сны,

Сверкают пламенные очи

И бич глухого Сатаны.

Умолкли песни голубые,

И с травяной твоей спины

Сорвали ризы парчевые

Твои неверные сыны.

И ты исстеганные руки

Возносишь к правде неземной,

И злей смеется крестной муке

И добрый друг, и недруг злой.

Неотвратимо роковое

В тебе гнетет твоих сынов, —

Но чует сердце огневое —

Ты станешь сказкой для веков.

«Я прихожу к тебе мечтать…»

Я прихожу к тебе мечтать

О забытой моей отчизне,

И сон предвечной тайной жизни

В тиши вечерней воскрешать.

Я в вихрях солнечных летал

Золотокрылой, вещей птицей,

В моих глазах цвели зарницы,

И был полет мой ярко-ал.

Я песней ткал судьбу миров,

Вещал кончины и начала.

И песнь моя миры качала

На золотых волнах веков.

Горящий звездный хоровод

Носил на крыльях по вселенной,

И все, что сумрачно и тленно,

Сжигал мой златоклювый рот.

Дрожала голубая мгла

От взмахов огнепальных крылий

И рощей лунных черных лилий

В бреду гадальческом цвела.

Но вдруг я сам в себе сгорел

И принял образ человечий.

И золотым дождем далече

Наряд перистый улетел.

А крылья огненным смерчом

Взвились средь звездных хороводов,

Мой клюв в пожар мирских восходов

Вонзился золотым лучом.

И я – угасший, в новом сне

Упал в покой земных селений.

И вот, – в тоске моих томлений

С тобой мечтаю в тишине.

«Она далеко, – не услышит…»

Она далеко, – не услышит,

Услышит, – забудет скорей;

Ей сказками на сердце дышит

Разбойник с кудрявых полей.

Он чешет ей влажные косы —

И в море стихает гроза,

И негой из синего плеса,

Как солнце, заискрят глаза.

Лицо ее тихо и ясно,

Что друг ее, ласковей струй,

И песней о вечере красном

Сжигает в губах поцелуй.

Ей снится в заоблачном дыме

Поля и расцвеченный круг,

И рыбы смыкают над ними

Серебряный, песенный круг.

«И снова горящие звуки…»

И снова горящие звуки

Я брошу на бездны морей.

И в камень от боли и муки

Моя превратится свирель.

Луна упадет, разобьется.

Смешаются дни и года,

И тихо на море качнется

Туманом седым борода.

Под небо мой радужный пояс

Взовьется с полярных снегов,

И снова, от холода кроясь,

Я лягу у диких холмов.

Шумя протечет по порогам,

Последним потоком слеза,

Корнями врастут мои ноги,

Покроются мхами глаза.

Не вспенится звездное эхо

Над мертвою зыбью пустынь,

И вечно без песен и смеха

Я буду один и один.

«В поле безлюдно. Я в поле один…»

В поле безлюдно. Я в поле один.

Вижу: от Севера встал Исполин;

Вырос до неба, дохнул на поля, —

Вытекла мутная синяя мгла.

Космы взметнулись вихрями вьюг.

Солнце без света зачертилось в круг.

Песни, чье имя – Любовь и Мечты, —

Льдами легли в снеговые цветы.

Мерно качаясь, идет Великан,

Стынет под гулкой пятой океан.

Вечной пустыней легли следы,

В ладонях – колючие облаки-льды.

Звездные птицы уснули в кудрях,

Снежные горы на хвойных бровях,

Мутно воззрились с вышины

Синие бельма – две мертвых луны.

Тянется, зыблется смертная мгла,

В синем огне цепенеет Земля.

В поле безлюдно. Я в поле один,

Здравствуй, мой добрый, мой злой Господин.

Все под снегами утихнет, умрет,

Звездной птицей мой дух вспорхнет,

Льдами покроется солнечный лик.

В поле никто не услышит крик.

Русалка

Русалка – зеленые косы,

Не бойся испуганных глаз,

На сером оглохшем утесе

Продли нецелованный час.

Я понял, – мне сердце пророчит,

Что сгинут за сказками сны,

Пройдут синеглазые Ночи,

Уснут златокудрые Дни.

И снова уйдешь ты далече,

В лазурное море уйдешь,

И память о северной встрече

По белой волне расплеснешь.

Одежды из солнечной пряжи

Истлеют на крыльях зари,

И солнце лица не покажет

За горбом щербатой горы.

«Косматым лесным чудотворцем…»

Косматым лесным чудотворцем

С печальной луной в бороде

Пойду я и звездные кольца

Рассыплю по черной воде.

Из сердца свирель золотую

Я выкую в синей тоске

И песнь про тебя забытую

Сплету на холодном песке.

И буду пред небом и морем

Сосновые руки вздымать,

Маяком зажгу мое горе

И бурями-песнями звать.

Замутится небо играя,

И песню повторит вода,

Но ветер шепнет умирая:

Она не придет никогда.

«Отгони свои думы лукавые…»

Отгони свои думы лукавые,

полуденного беса молву,

что-то светятся тучки кудрявые,

чьи-то тени ложатся в траву.

Тает в воздухе поступь неверная,

не кукует горюша в лесу,

на стволах позолота вечерняя,

и ясней на туманном мысу.

Небеса опоясались зорями.

Промелькнул белоснежный наряд.

Погляди, вон опять над сугорами

наш Учитель и ласковый Брат.

Море свеч в небесах засветилося,

сходят сонмы крылатых Гостей.

И на скорби с небесного клироса

льется пенье бесплотных детей.

Близок Свет. Перед радостной встречею

причащаются травы росой.

Поклонись – и мольбой Человечьего

не смути голубиный покой.

Чу, горний благовест.

Купаясь в синеве,

Серебряные крылья раскинул Звук.

Журча, рассыпались по облачной траве

Ручьями звезды из чьих-то рук.

Молясь на тихий свет, сидит Туман-старик

Над синим озером у камыша.

За рощей голубой нежней свирель зари.

Все в крыльях звука.

Проснись, душа.

«В нагих полях бредет в сермяге День…»

В нагих полях бредет в сермяге День,

Обрывки зорь за полы небо прячет,

Из мутных глаз течет унынья тень,

Седая борода дождями плачет.

Кругом легла в туманы Тишина

И говор жней, и эхо проглотила.

Деревни мокнут под печалью Дня,

Избенки жмутся, скалятся стропила.

Угрюмо, глухо стонет старый сад.

В нем кто-то юность мертвую хоронит.

Стволы, шершавя, призрачно скрипят.

В припадке грусти мечутся вороны.

Далекий бор осунулся, зазяб,

От стужи в кудрях посинела хвоя.

Свинцовый лик ломает в лужах рябь,

Плешивая дорога скользко воет.

С рябин летят грачонок с воробьем

В соломенный уют под застрех сеновала.

Отходит День и тучей-рукавом

Кому-то машет в ласке запоздалой.

«В Твоем ли чреве зрели боги…»

В Твоем ли чреве зрели боги,

Тебя ли раб свободный звал,

Зачем мне знать Твои Дороги

И Имя знать в долинах зла?

Из тайных стран ко мне пришла Ты,

Играя ложью в глуби глаз,

Но мудрый яд глухих заклятий

Лила в вечерний, пьяный час.

Был дик и страшен час свиданья.

Мои два радостных крыла

Ты опалила злым дыханьем

И к черным башням увела.

Мы шли по смрадным переулкам,

Две грозных тени – Смерть и Зло.

И где-то дверь стонала гулко,

И где-то плакало стекло.

Смеялось небо желтым смехом,

И смех, как твой, был нагл и жгуч.

Заря кровавою прорехой

Зияла из-за черных туч.

Хвостом Дракона вился в небо

Зловещий дым фабричных труб.

Из каменных конур о хлебе

Взывали миллионы губ.

По улицам в слепой затее

Бродил невидимый палач.

Клубился змей на каждой шее,

И раздирались смех и плач.

Трубили медным ревом трубы,

И грыз глаза смердящий дым.

И в страхе Город скалил зубы

И в корчах был тупым и злым.

Мы к темной башне подходили,

Глухая дверь была пуста.

И вот во мраке изловили

Мой рот тлетворные Уста.

И огненной тоской распятый,

Молясь гудящей темноте,

Я гас с отравленным закатом

На холодеющей плите.

А Ты с огнем моих лобзаний,

Бросая в небо звездный плат,

Ушла прекрасной в отсвет ранний

Иных влюбленных целовать.

«Не правда ль, добрый Бог?..»

Не правда ль, добрый Бог?

А стал, как пес бродячий.

Не радость мне дает лучей

Твоих тепло —

Сильней зудится грязь и горше крест собачий.

Ах, где конец беде и кто утешит плоть?

Омыть теперь, омыть бы ноющее тело

Заботливой рукой, прозрачною водой.

Счесать с волосьев пыль и в ласковой постели

Шептать, что пройден путь и кончен бой с нуждой.

Как сладко бы теперь сквозь окна голубые

Смотреть, как гаснет день, и звезды-воробьи,

Проклевывая твердь, о недоступной были

Серебряную песнь сбираются пролить.

И слушать до Утра, как с тихою молитвой

Блуждает за окном весенняя капель,

И знать, что новый день, неомраченный битвой,

Мне солнечный калач положит в колыбель.

О, дай мне, дай мне Бог,

Ты в ризах белотканных,

Покоем и теплом единый миг дышать,

Как тихо бы Тебе, избитая пинками,

Не помня горьких ран, молилася

Душа.

Певуче бы расцвел за долгий путь в награду,

Как лилии озер, на сердце скорбный час,

А мысли улеглись приятней винограда,

Успевшего созреть и вовремя упасть.

Ах, где же, где конец моей собачьей доле?

Продлись хоть ты, мечта, с тобой мне легче зло.

Совсем больна душа, и от зудящей боли

Затасканным щенком

расплакалася плоть.

Отход

Багряное крыло раскинула заря,

роняя в тучи золотые перья.

Вот так всегда бы, как иду теперь я,

без устали идти, идти без цели, зря…

У мудрых цели нет, у мудрых нет беды.

Мой путь еще высок. Лицо еще в играющем румянце.

Пускай к закату склон. Певуче льются с пальцев

в нехоженный песок веселые следы.

Был страшен долгий век. И вот спокоен час:

Дано мне каждый миг изжить тысячелетья.

Я прожил тридцать лет. О чем еще жалеть?

Печаль моя нежна, как крик вечерней чайки.

Душе легко. Растаяли года,

как едкий чад, как стон любви докучной…

Из волчьих ям не выпрыгнет беда,

не изгрызет серебряные будни,

что виснет над рекой туманом голубым…

Пусть снова вороном хлестнется ночь в поля,

и в добрых снах меня забудут люди,

мой голос в ветре, в звездах слышен будет…

Я в вечность отхожу с тропинки бытия.

Покос

И я, и солнышко – мой ясноглазый друг —

встаем от сна, улыбчивые, рано…

Разбудим день. Оно возьмет туманы.

А я – косить цветной широкий луг.

Мужичий гам, румяный бабий говор

польются вслед с нехоженой тропы…

А впереди: и синь, и косогоры,

ромашки, и росистый смех травы…

И весел труд. Коса остро и звонко

по шелку трав хрустит до полудня.

И не понять, где песня жаворонка,

там, в синеве, иль в сердце у меня?

А с полудня, когда мой ясный друг

огруживает высоко в стога туман кудрявый,

я ставлю в копны скошенные травы,

я тороплюсь убрать широкий луг.

И целый день, пока не кликнет вечер,

кумачный вихрь гуляет по лугам…

И светел труд. И не устанут плечи

купаться целый день в зеленых облаках.

А ввечеру, когда на бабьи ноги

душистей клевера прильнет загар,

устанет солнышко. И в золотые стоги,

красивое, уходит на закат…

Уйду и я. И тихий сон по селам

сомкнет глаза, кто радостью ослаб.

И до утра мне снится луг зеленый,

и все звенит: роса – коса – роса.

«Мне гребень нашептал, что волосы редеют…»

Мне гребень нашептал, что волосы редеют,

Что скоро заблестят, как иней седины,

И тише за окном, на старых сучьях рдея,

Тоскует солнцепек о радостях Весны.

В холодной синеве природа онемела,

Поднялся белый сон над стынущим ручьем.

И где-то далеко за рощей прозвенела

Осенняя печаль отлетным журавлем.

По скошенным лугам блуждает желтый ветер,

Взмахнет седым крылом, поплачет у куста, —

И роем золотым от сгорбившихся ветел

Взовьется к облакам засохшая листва.

И чудится Душе, встревоженной мечтами

Безглазый лик времен дохнул из прошлых бурь,

Ветлою гнется жизнь, и мчатся дни за днями

Певучей желтизной в предвечную лазурь.

По выцветшим холмам в туманном синем поле

И юность, и мечты с ватагами страстей

Летят куда-то прочь в последней буйной воле

На огненных хребтах взбесившихся коней.

Клубятся в небесах пылающие гривы,

Все дальше звон копыт, все дальше красный скач, —

И синяя печаль в природе молчаливей,

И в сердце, как любовь, таится тихий плач.

Бледнеет Солнцепек, Лучом опавший волос

Сквозь гребень проскользнул с открытого чела,

И где-то за спиной понятней шепчет Голос,

Что нет уже Весны и Юность отошла.

«Сойди, сойди огнем, Рассвет!..»

Сойди, сойди огнем, Рассвет!

Уж близок грозный Час.

У звезд мерцанья нет.

И черен лунный глаз.

Блуждает древний Страх – сбылись глухие сны.

Как выкидыш, Земля забыта в колыбели,

И правнуки ребра на жернов Сатаны,

Ломая меч о меч, несут за телом тело.

Трехдневный Гроб Любви

За смертным камнем спит.

От рева Бурь и Битв

Шатаются Кресты.

Из каждых рук и ног глядит звериный лик.

Чадит от языков смолой и серой жженой…

А в небе хмурь и хлябь, – там Богу Ночь скулит,

И тучами плывут рыдающие жены.

Упал, кто глух и слеп,

В ком разум – сухлый плод.

О день, чрез смертный склеп

Пролей нам звездный мед.

Ревет язык громов, что сгинет семь колен

В морях своей крови, в болотах и туманах…

Но Зверя пожрет, и Сын расторгнет плен,

Сосавший Бури грудь устами Ураганов.

Сойди, сойди, Заря!

Над солнцем в высях гор.

Мы в песенных нарядах,

Мы песней вскинем Скорбь.

Предутрие

Ушла слепая Ночь, а День еще далеко,

Еще блуждают сны и не родился звон.

Роятся лики звезд в молочной мгле востока,

Звезда зовет зарю взойти на небосклон,

С небес из чьих-то глаз роса пахучей меда

Струится в синь травы, чтоб грезил мотылек.

Цветы ведут молву про красный час восхода,

Целуется во ржи с колосьем василек.

На туче золотой застыли серафимы.

И песнь, как тишина, плывет из красных гнезд.

Багрян костер зари… И в голубые дымы

Оделася земля, проникнув к тайнам звезд.

По скатам и холмам горбатые деревни,

Впивая тишину, уходят в глубь веков.

Разросся темный лес, стоит как витязь древний —

В бровях седые мхи и клочья облаков.

Раскрылись под землей заклятые ворота.

Пропал из глубины предсолнечный петух.

И лебедем туман поднялся от болота,

Чтоб в красное гнездо снести свой белый пух.

Немы уста небес. Земля вздыхает кротко.

Взмахнула где-то Ночь невидимым крылом.

И ласковый ручей, перебирая четки,

Поет, молясь судьбе, серебряный псалом.

И будто жизни нет, – но трепет жизни всюду.

Распался круг времен, и сны времен сбылись.

Рождается Рассвет, – и близко, близко чудо:

Как лист – падет звезда, и солнцем станет лист.

Лесные купели

Где в лесные купели-затоны

расплеснулась лесная река,

Четки, вещи кукушкины звоны,

колокольняя ель высока.

Гребень Солнышка выпал на травы,

нижет жемчуг под елями тень,

Заплелись тростники и купавы

в золоченый, зеленый плетень.

Никнут в неге кудрявые лозы,

черным струям дарят поцелуй.

Резвый пляс бирюзовки-стрекозы

завели над прохладою струй.

Сонно грезят лопух и кувшинка,

синий зной ароматен и пьян.

А в лучистых изломах песчинки

будто горсть золотистых семян.

По кустам и заросшим завалам

птичьи песни прядет тишина,

И зарею шиповники ало

расцветают, как встарь купина.

Звонко булькают скрытницы-рыбки,

убегая к корнистому дну.

И плывут водяные улыбки

гибким кругом лучистому дню.

Веще льются кукушкины звоны,

дремлет Солнце, припав в тростники.

На лесные купели-затоны

кто-то сыплет с небес васильки.

Утро

Мое жилище, Землю грешную,

печальный и убогий край,

любовью светлой и нездешнею

я полюбил, как прежний рай.

Одел поля пшеничным золотом,

пчелиным медом напоил,

и все преграды лунным молотом

рассыпал в звончатую пыль.

На всех путях, на веки черные,

где в медных вихрях шла Гроза,

затеплил свечи чудотворные,

поставил зори-образа.

Мой лук – заутреннюю радугу —

я натянул и луч-стрелу

вонзил глухому зверю в пазуху,

точившему на поле мглу.

И растворилось небо синее.

И от лощин, из-за бугров,

пошли толпами старцы сивые

на горний звон колоколов.

Орлица-мысль, игривей зяблика,

за море в глуби уплыла

и Солнце – золотое яблоко —

в горящем клюве принесла.

Певучий берег

Буйным вихрем к забытому дому

я на Буре-коне прискакал.

И опять на родимой соломе

под божницей резной задремал.

И открылось глазам зачерствелым

в полусвете меж явью и сном:

Конь мой огненный сумраком белым,

белым вечером встал за окном.

А с божницы синее поречья

глянул светлый и ласковый Бог,

И с мудреной безгласною речью

улеглась тишина на порог.

Золотым херувимом в лампаде

засиял золотой огонек;

О какой-то небесной награде

прошептался с избой ветерок.

И с полатей любимого Деда,

с бородой, как снег и пурга,

Свел дорогой по зорнему следу

сенокосить на божьи луга.

Взоржал конь многострунным молчаньем,

чуя корм неотцветших лугов,

И откликнулось мудро речами

на приступках златых облаков.

Вышла бабка из красна чулана,

встала в небе сребристой луной,

Чтоб на избу, на внука-Буяна

заглянуть в вырезное окно.

Поглядела, поникнула долу —

в злых годинах я стал уж не тот,

И прикрылася тучкой-подолом,

и рассыпала звезд решето.

И грустила, не злом ли я спутал

золотистых кудрей моих лен,

Не на слабых ли буйную удаль

разносил огнехрапый мой конь.

Только утром, под солнечным стогом

слышал я между явью и сном,

Ей рассказывал Дед босоногий

о слепом лихолетьи земном.

Сергей Александрович

Есенин

(1895–1925)

Береза

Белая береза

Под моим окном

Принакрылась снегом,

Точно серебром.

На пушистых ветках

Снежною каймой

Распустились кисти

Белой бахромой.

И стоит береза

В сонной тишине,

И горят снежинки

В золотом огне.

А заря, лениво

Обходя кругом,

Обсыпает ветки

Новым серебром.

1913

«В зеленой церкви за горой…»

В зеленой церкви за горой,

Где вербы четки уронили,

Я поминаю просфорой

Младой весны младые были.

А ты, склонившаяся ниц,

Передо мной стоишь незримо,

Шелка опущенных ресниц

Колышут крылья херувима.

Не омрачен твой белый рок

Твоей застывшею порою,

Все тот же розовый платок

Затянут смуглою рукою.

Все тот же вздох упруго жмет

Твои надломленные плечи

О том, кто за морем живет

И кто от родины далече.

И все тягуче память дня

Перед пристойным ликом жизни.

О, помолись и за меня,

За бесприютного в отчизне!

1916

«В том краю, где желтая крапива…»

В том краю, где желтая крапива

И сухой плетень,

Приютились к вербам сиротливо

Избы деревень.

Там в полях, за синей гущей лога,

В зелени озер,

Пролегла песчаная дорога

До сибирских гор.

Затерялась Русь в Мордве и Чуди,

Нипочем ей страх.

И идут по той дороге люди,

Люди в кандалах.

Все они убийцы или воры,

Как судил им рок.

Полюбил я грустные их взоры

С впадинами щек.

Много зла от радости в убийцах,

Их сердца просты,

Но кривятся в почернелых лицах

Голубые рты.

Я одну мечту, скрывая, нежу,

Что я сердцем чист.

Но и я кого-нибудь зарежу

Под осенний свист.

И меня по ветряному свею,

По тому ль песку,

Поведут с веревкою на шее

Полюбить тоску.

И когда с улыбкой мимоходом

Распрямлю я грудь,

Языком залижет непогода

Прожитой мой путь.

1915

В хате

Пахнет рыхлыми драченами;

У порога в дежке квас,

Над печурками точеными

Тараканы лезут в паз.

Вьется сажа над заслонкою,

В печке нитки попелиц,

А на лавке за солонкою —

Шелуха сырых яиц.

Мать с ухватами не сладится,

Нагибается низко,

Старый кот к махотке крадется

На парное молоко.

Квохчут куры беспокойные

Над оглоблями сохи,

На дворе обедню стройную

Запевают петухи.

А в окне на сени скатые,

От пугливой шумоты,

Из углов щенки кудлатые

Заползают в хомуты.

1914

Весенний вечер

Тихо струится река серебристая

В царстве вечернем зеленой весны.

Солнце садится за горы лесистые.

Рог золотой выплывает луны.

Запад подернулся лентою розовой,

Пахарь вернулся в избушку с полей,

И за дорогою в чаще березовой

Песню любви затянул соловей.

Слушает ласково песни глубокие

С запада розовой лентой заря.

С нежностью смотрит на звезды далекие

И улыбается небу земля.

«Вечер черные брови насопил…»

Вечер черные брови насопил.

Чьи-то кони стоят у двора.

Не вчера ли я молодость пропил?

Разлюбил ли тебя не вчера?

Не храпи, запоздалая тройка!

Наша жизнь пронеслась без следа.

Может, завтра больничная койка

Упокоит меня навсегда.

Может, завтра совсем по-другому

Я уйду, исцеленный навек,

Слушать песни дождей и черемух,

Чем здоровый живет человек.

Позабуду я мрачные силы,

Что терзали меня, губя.

Облик ласковый! Облик милый!

Лишь одну не забуду тебя.

Пусть я буду любить другую,

Но и с нею, с любимой, с другой,

Расскажу про тебя, дорогую,

Что когда-то я звал дорогой.

Расскажу, как текла былая

Наша жизнь, что былой не была…

Голова ль ты моя удалая,

До чего ж ты меня довела?

1923

«Вижу сон. Дорога черная…»

Вижу сон. Дорога черная.

Белый конь. Стопа упорная.

И на этом на коне

Едет милая ко мне.

Едет, едет милая,

Только нелюбимая.

Эх, береза русская!

Путь-дорога узкая.

Эту милую, как сон,

Лишь для той, в кого влюблен,

Удержи ты ветками,

Как руками меткими.

Светит месяц. Синь и сонь.

Хорошо копытит конь.

Свет такой таинственный,

Словно для единственной —

Той, в которой тот же свет

И которой в мире нет.

Хулиган я, хулиган.

От стихов дурак и пьян.

Но и все ж за эту прыть,

Чтобы сердцем не остыть,

За березовую Русь

С нелюбимой помирюсь.

Июль 1925 г.

«Вот уж вечер. Роса…»

Вот уж вечер. Роса

Блестит на крапиве.

Я стою у дороги,

Прислонившись к иве.

От луны свет большой

Прямо на нашу крышу.

Где-то песнь соловья

Вдалеке я слышу.

Хорошо и тепло,

Как зимой у печки.

И березы стоят,

Как большие свечки.

И вдали за рекой,

Видно, за опушкой,

Сонный сторож стучит

Мертвой колотушкой.

1910

Вьюга на 26 апреля 1912 г.

Что тебе надобно, вьюга,

Ты у окна завываешь,

Сердце больное тревожишь,

Грусть и печаль вызываешь.

Прочь уходи поскорее,

Дай мне забыться немного,

Или не слышишь – я плачу,

Каюсь в грехах перед Богом.

Дай мне с горячей молитвой

Слиться душою и силой,

Весь я истратился духом,

Скоро сокроюсь могилой.

Пой ты тогда надо мною,

Только сейчас удалися,

Или за грешную душу

Вместе со мной помолися.

«Глупое сердце, не бейся!..»

Глупое сердце, не бейся!

Все мы обмануты счастьем,

Нищий лишь просит участья…

Глупое сердце, не бейся.

Месяца желтые чары

Льют по каштанам в пролесь.

Лале склонясь на шальвары,

Я под чадрою укроюсь.

Глупое сердце, не бейся.

Все мы порою как дети.

Часто смеемся и плачем:

Выпали нам на свете

Радости и неудачи.

Глупое сердце, не бейся.

Многие видел я страны.

Счастья искал повсюду,

Только удел желанный

Больше искать не буду.

Глупое сердце, не бейся.

Жизнь не совсем обманула.

Новой напьемся силой.

Сердце, ты хоть бы заснуло

Здесь, на коленях у милой.

Жизнь не совсем обманула.

Может, и нас отметит

Рок, что течет лавиной,

И на любовь ответит

Песнею соловьиной.

Глупое сердце, не бейся.

1925

«Гой ты, Русь, моя родная…»

Гой ты, Русь, моя родная,

Хаты – в ризах образа…

Не видать конца и края —

Только синь сосет глаза.

Как захожий богомолец,

Я смотрю твои поля.

А у низеньких околиц

Звонно чахнут тополя.

Пахнет яблоком и медом

По церквам твой кроткий Спас.

И гудит за корогодом

На лугах веселый пляс.

Побегу по мятой стежке

На приволь зеленых лех,

Мне навстречу, как сережки,

Прозвенит девичий смех.

Если крикнет рать святая:

«Кинь ты Русь, живи в раю!»

Я скажу: «Не надо рая,

Дайте родину мою».

1914

«Голубая кофта. Синие глаза…»

Голубая кофта. Синие глаза.

Никакой я правды милой не сказал.

Милая спросила: «Крутит ли метель?

Затопить бы печку, постелить постель».

Я ответил милой: «Нынче с высоты

Кто-то осыпает белые цветы.

Затопи ты печку, постели постель,

У меня на сердце без тебя метель».

Октябрь 1925 г.

«Гори, звезда моя, не падай…»

Гори, звезда моя, не падай.

Роняй холодные лучи.

Ведь за кладбищенской оградой

Живое сердце не стучит.

Ты светишь августом и рожью

И наполняешь тишь полей

Такой рыдалистою дрожью

Неотлетевших журавлей.

И, голову вздымая выше,

Не то за рощей – за холмом

Я снова чью-то песню слышу

Про отчий край и отчий дом.

И золотеющая осень,

В березах убавляя сок,

За всех, кого любил и бросил,

Листвою плачет на песок.

Я знаю, знаю. Скоро, скоро

Ни по моей, ни чьей вине

Под низким траурным забором

Лежать придется так же мне.

Погаснет ласковое пламя,

И сердце превратится в прах.

Друзья поставят серый камень

С веселой надписью в стихах.

Но, погребальной грусти внемля,

Я для себя сложил бы так:

Любил он родину и землю,

Как любит пьяница кабак.

Август 1925 г.

«Да! Теперь – решено. Без возврата…»

Да! Теперь – решено. Без возврата

Я покинул родные края.

Уж не будут листвою крылатой

Надо мною звенеть тополя.

Низкий дом без меня ссутулится,

Старый пес мой давно издох.

На московских изогнутых улицах

Умереть, знать, сулил мне Бог.

Я люблю этот город вязевый,

Пусть обрюзг он и пусть одрях.

Золотая дремотная Азия

Опочила на куполах.

А когда ночью светит месяц,

Когда светит… черт знает как!

Я иду, головою свесясь,

Переулком в знакомый кабак.

Шум и гам в этом логове жутком,

Но всю ночь напролет, до зари,

Я читаю стихи проституткам

И с бандитами жарю спирт.

Сердце бьется все чаще и чаще,

И уж я говорю невпопад:

– Я такой же, как вы, пропащий,

Мне теперь не уйти назад.

Низкий дом без меня ссутулится,

Старый пес мой давно издох.

На московских изогнутых улицах

Умереть, знать, сулил мне Бог.

1922

«До свиданья, друг мой, до свиданья…»

До свиданья, друг мой, до свиданья.

Милый мой, ты у меня в груди.

Предназначенное расставанье

Обещает встречу впереди.

До свиданья, друг мой, без руки, без слова,

Не грусти и не печаль бровей, —

В этой жизни умирать не ново,

Но и жить, конечно, не новей.

1925

«Заметался пожар голубой…»

Заметался пожар голубой,

Позабылись родимые дали.

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить.

Был я весь – как запущенный сад,

Был на женщин и зелие падкий.

Разонравилось пить и плясать

И терять свою жизнь без оглядки.

Мне бы только смотреть на тебя,

Видеть глаз злато-карий омут,

И чтоб, прошлое не любя,

Ты уйти не смогла к другому.

Поступь нежная, легкий стан,

Если б знала ты сердцем упорным,

Как умеет любить хулиган,

Как умеет он быть покорным.

Я б навеки забыл кабаки

И стихи бы писать забросил.

Только б тонко касаться руки

И волос твоих цветом в осень.

Я б навеки пошел за тобой

Хоть в свои, хоть в чужие дали…

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить.

1923

«Край любимый! Сердцу снятся…»

Край любимый! Сердцу снятся

Скирды солнца в водах лонных.

Я хотел бы затеряться

В зеленях твоих стозвонных.

По меже, на переметке,

Резеда и риза кашки.

И вызванивают в четки

Ивы – кроткие монашки.

Курит облаком болото,

Гарь в небесном коромысле.

С тихой тайной для кого-то

Затаил я в сердце мысли.

Все встречаю, все приемлю,

Рад и счастлив душу вынуть.

Я пришел на эту землю,

Чтоб скорей ее покинуть.

1914

«Край ты мой заброшенный…»

Край ты мой заброшенный,

Край ты мой, пустырь,

Сенокос некошеный,

Лес да монастырь.

Избы забоченились,

А и всех-то пять.

Крыши их запенились

В заревую гать.

Под соломой-ризою

Выструги стропил,

Ветер плесень сизую

Солнцем окропил.

В окна бьют без промаха

Вороны крылом,

Как метель, черемуха

Машет рукавом.

Уж не сказ ли в прутнике

Жисть твоя и быль,

Что под вечер путнику

Нашептал ковыль?

1914

Лебедушка

Из-за леса, леса темного,

Подымалась красна зорюшка,

Рассыпала ясной радугой

Огоньки-лучи багровые.

Загорались ярким пламенем

Сосны старые, могучие,

Наряжали сетки хвойные

В покрывала златотканые.

А кругом роса жемчужная

Отливала блестки алые,

И над озером серебряным

Камыши, склонясь, шепталися.

В это утро вместе с солнышком

Уж из тех ли темных зарослей

Выплывала, словно зоренька,

Белоснежная лебедушка.

Позади ватагой стройною

Подвигались лебежатушки.

И дробилась гладь зеркальная

На колечки изумрудные.

И от той ли тихой заводи,

Посередь того ли озера,

Пролегла струя далекая

Лентой темной и широкою.

Уплывала лебедь белая

По ту сторону раздольную,

Где к затону молчаливому

Прилегла трава шелковая.

У побережья зеленого,

Наклонив головки нежные,

Перешептывались лилии

С ручейками тихозвонными.

Как и стала звать лебедушка

Своих малых лебежатушек

Погулять на луг пестреющий,

Пощипать траву душистую.

Выходили лебежатушки

Теребить траву-муравушку,

И росинки серебристые,

Словно жемчуг, осыпалися.

А кругом цветы лазоревы

Распускали волны пряные

И, как гости чужедальние,

Улыбались дню веселому.

И гуляли детки малые

По раздолью по широкому,

А лебедка белоснежная,

Не спуская глаз, дозорила.

Пролетал ли коршун рощею,

Иль змея ползла равниною,

Гоготала лебедь белая,

Созывая малых детушек.

Хоронились лебежатушки

Под крыло ли материнское,

И когда гроза скрывалася,

Снова бегали-резвилися.

Но не чуяла лебедушка,

Не видала оком доблестным,

Что от солнца золотистого

Надвигалась туча черная —

Молодой орел под облаком

Расправлял крыло могучее

И бросал глазами молнии

На равнину бесконечную.

Видел он у леса темного,

На пригорке у расщелины,

Как змея на солнце выползла

И свилась в колечко, грелася.

И хотел орел со злобою

Как стрела на землю кинуться,

Но змея его заметила

И под кочку притаилася.

Взмахом крыл своих под облаком

Он расправил когти острые

И, добычу поджидаючи,

Замер в воздухе распластанный.

Но глаза его орлиные

Разглядели степь далекую,

И у озера широкого

Он увидел лебедь белую.

Грозный взмах крыла могучего

Отогнал седое облако,

И орел, как точка черная,

Стал к земле спускаться кольцами.

В это время лебедь белая

Оглянула гладь зеркальную

И на небе отражавшемся

Увидала крылья длинные.

Встрепенулася лебедушка,

Закричала лебежатушкам,

Собралися детки малые

И под крылья схоронилися.

А орел, взмахнувши крыльями,

Как стрела на землю кинулся,

И впилися когти острые

Прямо в шею лебединую.

Распустила крылья белые

Белоснежная лебедушка

И ногами помертвелыми

Оттолкнула малых детушек.

Побежали детки к озеру,

Понеслись в густые заросли,

А из глаз родимой матери

Покатились слезы горькие.

А орел когтями острыми

Раздирал ей тело нежное,

И летели перья белые,

Словно брызги, во все стороны.

Колыхалось тихо озеро,

Камыши, склонясь, шепталися,

А под кочками зелеными

Хоронились лебежатушки.

1917

Молитва матери

На краю деревни старая избушка,

Там перед иконой молится старушка.

Молитва старушки сына поминает,

Сын в краю далеком родину спасает.

Молится старушка, утирает слезы,

А в глазах усталых расцветают грезы.

Видит она поле, поле перед боем,

Где лежит убитым сын ее героем.

На груди широкой брызжет кровь, что пламя,

А в руках застывших вражеское знамя.

И от счастья с горем вся она застыла,

Голову седую на руки склонила.

И закрыли брови редкие сединки,

А из глаз, как бисер, сыплются слезинки.

1914

«Мы теперь уходим понемногу…»

Мы теперь уходим понемногу

В ту страну, где тишь и благодать.

Может быть, и скоро мне в дорогу

Бренные пожитки собирать.

Милые березовые чащи!

Ты, земля! И вы, равнин пески!

Перед этим сонмом уходящим

Я не в силах скрыть своей тоски.

Слишком я любил на этом свете

Все, что душу облекает в плоть.

Мир осинам, что, раскинув ветви,

Загляделись в розовую водь.

Много дум я в тишине продумал,

Много песен про себя сложил,

И на этой на земле угрюмой

Счастлив тем, что я дышал и жил.

Счастлив тем, что целовал я женщин,

Мял цветы, валялся на траве,

И зверье, как братьев наших меньших,

Никогда не бил по голове.

Знаю я, что не цветут там чащи,

Не звенит лебяжьей шеей рожь.

Оттого пред сонмом уходящим

Я всегда испытываю дрожь.

Знаю я, что в той стране не будет

Этих нив, златящихся во мгле.

Оттого и дороги мне люди,

Что живут со мною на земле.

1924

«Не бродить, не мять в кустах багряных…»

Не бродить, не мять в кустах багряных

Лебеды и не искать следа.

Со снопом волос твоих овсяных

Отоснилась ты мне навсегда.

С алым соком ягоды на коже,

Нежная, красивая, была

На закат ты розовый похожа

И, как снег, лучиста и светла.

Зерна глаз твоих осыпались, завяли,

Имя тонкое растаяло, как звук,

Но остался в складках смятой шали

Запах меда от невинных рук.

В тихий час, когда заря на крыше,

Как котенок, моет лапкой рот,

Говор кроткий о тебе я слышу

Водяных поющих с ветром сот.

Пусть порой мне шепчет синий вечер,

Что была ты песня и мечта,

Все ж, кто выдумал твой гибкий стан и плечи —

К светлой тайне приложил уста.

Не бродить, не мять в кустах багряных

Лебеды и не искать следа.

Со снопом волос твоих овсяных

Отоснилась ты мне навсегда.

1915–1916

«Не в моего ты бога верила…»

Не в моего ты бога верила,

Россия, родина моя!

Ты как колдунья дали мерила,

И был как пасынок твой я.

Боец забыл отвагу смелую,

Пророк одрях и стал слепой.

О, дай мне руку охладелую —

Идти единою тропой.

Пойдем, пойдем, царевна сонная,

К веселой вере и одной,

Где светит радость испоконная

Неопалимой купиной.

Не клонь главы на грудь могутную

И не пугайся вещим сном.

О, будь мне матерью напутною

В моем паденье роковом.

1916

«Не гляди на меня с упреком…»

Не гляди на меня с упреком,

Я презренья к тебе не таю,

Но люблю я твой взор с поволокой

И лукавую кротость твою.

Да, ты кажешься мне распростертой,

И, пожалуй, увидеть я рад,

Как лиса, притворившись мертвой,

Ловит воронов и воронят.

Ну, и что же, лови, я не струшу.

Только как бы твой пыл не погас?

На мою охладевшую душу

Натыкались такие не раз.

Не тебя я люблю, дорогая,

Ты лишь отзвук, лишь только тень.

Мне в лице твоем снится другая,

У которой глаза – голубень.

Пусть она и не выглядит кроткой

И, пожалуй, на вид холодна,

Но она величавой походкой

Всколыхнула мне душу до дна.

Вот такую едва ль отуманишь,

И не хочешь пойти, да пойдешь,

Ну, а ты даже в сердце не вранишь

Напоенную ласкою ложь.

Но и все же, тебя презирая,

Я смущенно откроюсь навек:

Если б не было ада и рая,

Их бы выдумал сам человек.

1 декабря 1925 г.

«Не жалею, не зову, не плачу…»

Не жалею, не зову, не плачу,

Все пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым.

Ты теперь не так уж будешь биться,

Сердце, тронутое холодком,

И страна березового ситца

Не заманит шляться босиком.

Дух бродяжий! ты все реже, реже

Расшевеливаешь пламень уст.

О, моя утраченная свежесть,

Буйство глаз и половодье чувств!

Я теперь скупее стал в желаньях,

Жизнь моя, иль ты приснилась мне?

Словно я весенней гулкой ранью

Проскакал на розовом коне.

Все мы, все мы в этом мире тленны,

Тихо льется с кленов листьев медь…

Будь же ты вовек благословенно,

Что пришло процвесть и умереть.

1921

«Небо сметаной обмазано…»

Небо сметаной обмазано,

Месяц как сырный кусок.

Только не с пищею связано

Сердце, больной уголок.

Хочется есть, да не этого,

Что так шуршит на зубу.

Жду я веселого, светлого,

Как молодую судьбу.

Жгуче желания множат

Душу больную мою,

Но и на гроб мне положат

С квасом крутую кутью.

9 июля 1916 г.

«Несказанное, синее, нежное…»

Несказанное, синее, нежное…

Тих мой край после бурь, после гроз,

И душа моя – поле безбрежное —

Дышит запахом меда и роз.

Я утих. Годы сделали дело,

Но того, что прошло, не кляну.

Словно тройка коней оголтелая

Прокатилась во всю страну.

Напылили кругом. Накопытили.

И пропали под дьявольский свист.

А теперь вот в лесной обители

Даже слышно, как падает лист.

Колокольчик ли? Дальнее эхо ли?

Все спокойно впивает грудь.

Стой, душа, мы с тобой проехали

Через бурный положенный путь.

Разберемся во всем, что видели,

Что случилось, что сталось в стране,

И простим, где нас горько обидели

По чужой и по нашей вине.

Принимаю, что было и не было,

Только жаль на тридцатом году —

Слишком мало я в юности требовал,

Забываясь в кабацком чаду.

Но ведь дуб молодой, не разжелудясь,

Так же гнется, как в поле трава…

Эх ты, молодость, буйная молодость,

Золотая сорвиголова!

1925

«Ну, целуй меня, целуй…»

Ну, целуй меня, целуй,

Хоть до крови, хоть до боли.

Не в ладу с холодной волей

Кипяток сердечных струй.

Опрокинутая кружка

Средь веселых не для нас.

Понимай, моя подружка,

На земле живут лишь раз!

Оглядись спокойным взором,

Посмотри: во мгле сырой

Месяц, словно желтый ворон,

Кружит, вьется над землей.

Ну, целуй же! Так хочу я.

Песню тлен пропел и мне.

Видно, смерть мою почуял

Тот, кто вьется в вышине.

Увядающая сила!

Умирать так умирать!

До кончины губы милой

Я хотел бы целовать.

Чтоб все время в синих дремах,

Не стыдясь и не тая,

В нежном шелесте черемух

Раздавалось: «Я твоя».

И чтоб свет над полной кружкой

Легкой пеной не погас —

Пей и пой, моя подружка:

На земле живут лишь раз!

1925

«Отговорила роща золотая…»

Отговорила роща золотая

Березовым, веселым языком,

И журавли, печально пролетая,

Уж не жалеют больше ни о ком.

Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник —

Пройдет, зайдет и вновь покинет дом.

О всех ушедших грезит конопляник

С широким месяцем над голубым прудом.

Стою один среди равнины голой,

А журавлей относит ветром в даль,

Я полон дум о юности веселой,

Но ничего в прошедшем мне не жаль.

Не жаль мне лет, растраченных напрасно,

Не жаль души сиреневую цветь.

В саду горит костер рябины красной,

Но никого не может он согреть.

Не обгорят рябиновые кисти,

От желтизны не пропадет трава,

Как дерево роняет тихо листья,

Так я роняю грустные слова.

И если время, ветром разметая,

Сгребет их все в один ненужный ком…

Скажите так… что роща золотая

Отговорила милым языком.

1924

Отойди от окна

Не ходи ты ко мне под окно

И зеленой травы не топчи,

Я тебя разлюбила давно,

Но не плачь, а спокойно молчи.

Я жалею тебя всей душою,

Что тебе до моей красоты?

Почему не даешь мне покою

И зачем так терзаешься ты?

Все равно я не буду твоею,

Я теперь не люблю никого,

Не люблю, но тебя я жалею,

Отойди от окна моего!

Позабудь, что была я твоею,

Что безумно любила тебя,

Я теперь не люблю, а жалею —

Отойди и не мучай себя.

Письмо к женщине

Вы помните,

Вы все, конечно, помните,

Как я стоял,

Приблизившись к стене,

Взволнованно ходили вы по комнате

И что-то резкое

В лицо бросали мне.

Вы говорили:

Нам пора расстаться,

Что вас измучила

Моя шальная жизнь,

Что вам пора за дело приниматься,

А мой удел —

Катиться дальше, вниз.

Любимая!

Меня вы не любили.

Не знали вы, что в сонмище людском

Я был как лошадь, загнанная в мыле,

Пришпоренная смелым ездоком.

Не знали вы,

Что я в сплошном дыму,

В развороченном бурей быте

С того и мучаюсь, что не пойму —

Куда несет нас рок событий.

Лицом к лицу

Лица не увидать.

Большое видится на расстоянье.

Когда кипит морская гладь —

Корабль в плачевном состоянье.

Земля – корабль!

Но кто-то вдруг

За новой жизнью, новой славой

В прямую гущу бурь и вьюг

Ее направил величаво.

Ну кто ж из нас на палубе большой

Не падал, не блевал и не ругался?

Их мало, с опытной душой,

Кто крепким в качке оставался.

Тогда и я,

Под дикий шум,

Но зрело знающий работу,

Спустился в корабельный трюм,

Чтоб не смотреть людскую рвоту.

Тот трюм был —

Русским кабаком.

И я склонился над стаканом,

Чтоб, не страдая ни о ком,

Себя сгубить

В угаре пьяном.

Любимая!

Я мучил вас,

У вас была тоска

В глазах усталых:

Что я пред вами напоказ

Себя растрачивал в скандалах.

Но вы не знали,

Что в сплошном дыму,

В развороченном бурей быте

С того и мучаюсь,

Что не пойму,

Куда несет нас рок событий…

Теперь года прошли.

Я в возрасте ином.

И чувствую и мыслю по-иному.

И говорю за праздничным вином:

Хвала и слава рулевому!

Сегодня я

В ударе нежных чувств.

Я вспомнил вашу грустную усталость.

И вот теперь

Я сообщить вам мчусь,

Каков я был,

И что со мною сталось!

Любимая!

Сказать приятно мне:

Я избежал паденья с кручи.

Теперь в Советской стороне

Я самый яростный попутчик.

Я стал не тем,

Кем был тогда.

Не мучил бы я вас,

Как это было раньше.

За знамя вольности

И светлого труда

Готов идти хоть до Ла-Манша.

Простите мне…

Я знаю: вы не та —

Живете вы

С серьезным, умным мужем;

Что не нужна вам наша маета,

И сам я вам

Ни капельки не нужен.

Живите так,

Как вас ведет звезда,

Под кущей обновленной сени.

С приветствием,

Вас помнящий всегда

Знакомый ваш

Сергей Есенин.

1924

Письмо матери

Ты жива еще, моя старушка?

Жив и я. Привет тебе, привет!

Пусть струится над твоей избушкой

Тот вечерний несказанный свет.

Пишут мне, что ты, тая тревогу,

Загрустила шибко обо мне,

Что ты часто xодишь на дорогу

В старомодном ветxом шушуне.

И тебе в вечернем синем мраке

Часто видится одно и то ж:

Будто кто-то мне в кабацкой драке

Саданул под сердце финский нож.

Ничего, родная! Успокойся.

Это только тягостная бредь.

Не такой уж горький я пропойца,

Чтоб, тебя не видя, умереть.

Я по-прежнему такой же нежный

И мечтаю только лишь о том,

Чтоб скорее от тоски мятежной

Воротиться в низенький наш дом.

Я вернусь, когда раскинет ветви

По-весеннему наш белый сад.

Только ты меня уж на рассвете

Не буди, как восемь лет назад.

Не буди того, что отмечалось,

Не волнуй того, что не сбылось, —

Слишком раннюю утрату и усталость

Испытать мне в жизни привелось.

И молиться не учи меня. Не надо!

К старому возврата больше нет.

Ты одна мне помощь и отрада,

Ты одна мне несказанный свет.

Так забудь же про свою тревогу,

Не грусти так шибко обо мне.

Не xоди так часто на дорогу

В старомодном ветxом шушуне.

1924

«По дороге идут богомолки…»

По дороге идут богомолки,

Под ногами полынь да комли.

Раздвигая щипульные колки,

На канавах звенят костыли.

Топчут лапти по полю кукольни,

Где-то ржанье и храп табуна,

И зовет их с большой колокольни

Гулкий звон, словно зык чугуна.

Отряхают старухи дулейки,

Вяжут девки косницы до пят.

Из подворья с высокой келейки

На платки их монахи глядят.

На вратах монастырские знаки:

«Упокою грядущих ко мне»,

А в саду разбрехались собаки,

Словно чуя воров на гумне.

Лижут сумерки золото солнца,

В дальних рощах аукает звон…

По тени от ветлы-веретенца

Богомолки идут на канон.

1914

«Под венком лесной ромашки…»

Под венком лесной ромашки

Я строгал, чинил челны,

Уронил кольцо милашки

В струи пенистой волны.

Лиходейная разлука,

Как коварная свекровь.

Унесла колечко щука,

С ним – милашкину любовь.

Не нашлось мое колечко,

Я пошел с тоски на луг,

Мне вдогон смеялась речка:

«У милашки новый друг».

Не пойду я к хороводу:

Там смеются надо мной,

Повенчаюсь в непогоду

С перезвонною волной.

1911

«Покраснела рябина…»

Покраснела рябина,

Посинела вода.

Месяц, всадник унылый,

Уронил повода.

Снова выплыл из рощи

Синим лебедем мрак.

Чудотворные мощи

Он принес на крылах.

Край ты, край мой родимый,

Вечный пахарь и вой,

Словно Вольга под ивой,

Ты поник головой.

Встань, пришло исцеленье,

Навестил тебя Спас.

Лебединое пенье

Нежит радугу глаз.

Дня закатного жертва

Искупила весь грех.

Новой свежестью ветра

Пахнет зреющий снег.

Но незримые дрожди

Все теплей и теплей…

Помяну тебя в дождик

Я, Есенин Сергей.

«Прощай, родная пуща…»

Прощай, родная пуща,

Прости, златой родник.

Плывут и рвутся тучи

О солнечный сошник.

Сияй ты, день погожий,

А я хочу грустить.

За голенищем ножик

Мне больше не носить.

Под брюхом жеребенка

В глухую ночь не спать

И радостию звонкой

Лесов не оглашать.

И не избегнуть бури,

Не миновать утрат,

Чтоб прозвенеть в лазури

Кольцом незримых врат.

«Синее небо, цветная дуга…»

Синее небо, цветная дуга,

Тихо степные бегут берега,

Тянется дым, у малиновых сел

Свадьба ворон облегла частокол.

Снова я вижу знакомый обрыв

С красною глиной и сучьями ив,

Грезит над озером рыжий овес,

Пахнет ромашкой и медом от ос.

Край мой! Любимая Русь и Мордва!

Притчею мглы ты, как прежде, жива.

Нежно под трепетом ангельских крыл

Звонят кресты безымянных могил.

Многих ты, родина, ликом своим

Жгла и томила по шахтам сырым.

Много мечтает их, сильных и злых,

Выкусить ягоды персей твоих.

Только я верю: не выжить тому,

Кто разлюбил твой острог и тюрьму…

Вечная правда и гомон лесов

Радуют душу под звон кандалов.

1916

«Синий май. Заревая теплынь…»

Синий май. Заревая теплынь.

Не прозвякнет кольцо у калитки.

Липким запахом веет полынь.

Спит черемуха в белой накидке.

В деревянные крылья окна

Вместе с рамами в тонкие шторы

Вяжет взбалмошная луна

На полу кружевные узоры.

Наша горница хоть и мала,

Но чиста. Я с собой на досуге…

В этот вечер вся жизнь мне мила,

Как приятная память о друге.

Сад полышет, как пенный пожар,

И луна, напрягая все силы,

Хочет так, чтобы каждый дрожал

От щемящего слова «милый».

Только я в эту цветь, в эту гладь,

Под тальянку веселого мая,

Ничего не могу пожелать,

Все, как есть, без конца принимая.

Принимаю – приди и явись,

Все явись, в чем есть боль и отрада…

Мир тебе, отшумевшая жизнь.

Мир тебе, голубая прохлада.

1925

Сиротка

Русская сказка

Маша – круглая сиротка.

Плохо, плохо Маше жить,

Злая мачеха сердито

Без вины ее бранит.

Неродимая сестрица

Маше места не дает,

Плачет Маша втихомолку

И украдкой слезы льет.

Не перечит Маша брани,

Не теряет дерзких слов,

А коварная сестрица

Отбивает женихов.

Злая мачеха у Маши

Отняла ее наряд,

Ходит Маша без наряда,

И ребята не глядят.

Ходит Маша в сарафане,

Сарафан весь из заплат,

А на мачехиной дочке

Бусы с серьгами гремят.

Сшила Маша на подачки

Сарафан себе другой

И на голову надела

Полушалок голубой.

Хочет Маша понарядней

В церковь божию ходить

И у мачехи сердитой

Просит бусы ей купить.

Злая мачеха на Машу

Засучила рукава,

На устах у бедной Маши

Так и замерли слова.

Вышла Маша, зарыдала,

Только некуда идти,

Побежала б на кладбище,

Да могилки не найти.

Замела седая вьюга

Поле снежным полотном,

По дороженькам ухабы,

И сугробы под окном.

Вышла Маша на крылечко,

Стало больно ей невмочь.

А кругом лишь воет ветер,

А кругом лишь только ночь.

Плачет Маша у крылечка,

Притаившись за углом,

И заплаканные глазки

Утирает рукавом.

Плачет Маша, крепнет стужа.

Злится дедушка-мороз,

А из глаз ее, как жемчуг,

Вытекают капли слез.

Вышел месяц из-за тучек,

Ярким светом заиграл.

Видит Маша – на приступке

Кто-то бисер разметал.

От нечаянного счастья

Маша глазки подняла

И застывшими руками

Крупный жемчуг собрала.

Только Маша за колечко

Отворяет дверь рукой, —

А с высокого сугроба

К ней бежит старик седой:

«Эй, красавица, постой-ка,

Замела совсем пурга!

Где-то здесь вот на крылечке

Позабыл я жемчуга».

Маша с тайною тревогой

Робко глазки подняла

И сказала, запинаясь:

«Я их в фартук собрала».

И из фартука стыдливо,

Заслонив рукой лицо,

Маша высыпала жемчуг

На обмерзшее крыльцо.

«Стой, дитя, не сыпь, не надо, —

Говорит старик седой, —

Это бисер ведь на бусы,

Это жемчуг, Маша, твой».

Маша с радости смеется,

Закраснелася, стоит,

А старик, склонясь над нею,

Так ей нежно говорит:

«О дитя, я видел, видел,

Сколько слез ты пролила

И как мачеха лихая

Из избы тебя гнала.

А в избе твоя сестрица

Любовалася собой

И, расчесывая косы,

Хохотала над тобой.

Ты рыдала у крылечка,

А кругом мела пурга,

Я в награду твои слезы

Заморозил в жемчуга.

За тебя, моя родная,

Стало больно мне невмочь

И озлобленным дыханьем

Застудил я мать и дочь.

Вот и вся моя награда

За твои потоки слез…

Я ведь, Маша, очень добрый,

Я ведь дедушка-мороз».

И исчез мороз трескучий…

Маша жемчуг собрала

И, прислушиваясь к вьюге,

Постояла и ушла.

Утром Маша рано-рано

Шла могилушку копать,

В это время царедворцы

Шли красавицу искать.

Приказал король им строго

Обойти свою страну

И красавицу собою

Отыскать себе жену.

Увидали они Машу,

Стали Маше говорить,

Только Маша порешила

Прежде мертвых схоронить.

Тихо справили поминки,

На душе утихла боль,

И на Маше, на сиротке,

Повенчался сам король.

1914

«Снова пьют здесь, дерутся и плачут…»

Снова пьют здесь, дерутся и плачут

Под гармоники желтую грусть.

Проклинают свои неудачи,

Вспоминают московскую Русь.

И я сам, опустясь головою,

Заливаю глаза вином,

Чтоб не видеть в лицо роковое,

Чтоб подумать хоть миг об ином.

Что-то всеми навек утрачено.

Май мой синий! Июнь голубой!

Не с того ль так чадит мертвячиной

Над пропащею этой гульбой.

Ах, сегодня так весело россам,

Самогонного спирта – река.

Гармонист с провалившимся носом

Им про Волгу поет и про Чека.

Что-то злое во взорах безумных,

Непокорное в громких речах.

Жалко им тех дурашливых, юных,

Что сгубили свою жизнь сгоряча.

Где ж вы те, что ушли далече?

Ярко ль светят вам наши лучи?

Гармонист спиртом сифилис лечит,

Что в киргизских степях получил.

Нет! таких не подмять, не рассеять.

Бесшабашность им гнилью дана.

Ты, Рассея моя… Рас… сея…

Азиатская сторона!

1922

«Спит ковыль. Равнина дорогая…»

Спит ковыль. Равнина дорогая,

И свинцовой свежести полынь.

Никакая родина другая

Не вольет мне в грудь мою теплынь.

Знать, у всех у нас такая участь,

И, пожалуй, всякого спроси —

Радуясь, свирепствуя и мучась,

Хорошо живется на Руси.

Свет луны, таинственный и длинный,

Плачут вербы, шепчут тополя.

Но никто под окрик журавлиный

Не разлюбит отчие поля.

И теперь, когда вот новым светом

И моей коснулась жизнь судьбы,

Все равно остался я поэтом

Золотой бревенчатой избы.

По ночам, прижавшись к изголовью,

Вижу я, как сильного врага,

Как чужая юность брызжет новью

На мои поляны и луга.

Но и все же, новью той теснимый,

Я могу прочувственно пропеть:

Дайте мне на родине любимой,

Все любя, спокойно умереть!

1925

«Сторона ль моя, сторонка…»

Сторона ль моя, сторонка,

Горевая полоса.

Только лес, да посолонка,

Да заречная коса…

Чахнет старая церквушка,

В облака закинув крест.

И забольная кукушка

Не летит с печальных мест.

По тебе ль, моей сторонке,

В половодье каждый год

С подожочка и котомки

Богомольный льется пот.

Лица пыльны, загорелы,

Веко выглодала даль,

И впилась в худое тело

Спаса кроткого печаль.

1914

«Теперь любовь моя не та…»

Клюеву

Теперь любовь моя не та.

Ах, знаю я, ты тужишь, тужишь

О том, что лунная метла

Стихов не расплескала лужи.

Грустя и радуясь звезде,

Спадающей тебе на брови,

Ты сердце выпеснил избе,

Но в сердце дома не построил.

И тот, кого ты ждал в ночи,

Прошел, как прежде, мимо крова.

О друг, кому ж твои ключи

Ты золотил поющим словом?

Тебе о солнце не пропеть

В окошко не увидеть рая.

Так мельница, крылом махая,

С земли не может улететь.

1918

«Тихий ветер. Вечер сине-хмурый…»

Тихий ветер. Вечер сине-хмурый.

Я смотрю широкими глазами.

В Персии такие ж точно куры,

Как у нас в соломенной Рязани.

Тот же месяц, только чуть пошире,

Чуть желтее и с другого края.

Мы с тобою любим в этом мире

Одинаково со всеми, дорогая.

Ночи теплые, – не в воле я, не в силах,

Не могу не прославлять, не петь их.

Так же девушки здесь обнимают милых

До вторых до петухов, до третьих.

Ах, любовь! Она ведь всем знакома,

Это чувство знают даже кошки,

Только я с отчизной и без дома

От нее сбираю скромно крошки.

Счастья нет. Но горевать не буду —

Есть везде родные сердцу куры,

Для меня рассеяны повсюду

Молодые чувственные дуры.

С ними я все радости приемлю

И для них лишь говорю стихами:

Оттого, знать, люди любят землю,

Что она пропахла петухами.

1925

«Троицыно утро, утренний канон…»

Троицыно утро, утренний канон,

В роще по березкам белый перезвон.

Тянется деревня с праздничного сна,

В благовесте ветра хмельная весна.

На резных окошках ленты и кусты.

Я пойду к обедне плакать на цветы.

Пойте в чаще, птахи, я вам подпою,

Похороним вместе молодость мою.

Троицыно утро, утренний канон.

В роще по березкам белый перезвон.

1914

«Хороша была Танюша, краше не было в селе…»

Хороша была Танюша, краше не было в селе,

Красной рюшкою по белу сарафан на подоле.

У оврага за плетнями ходит Таня ввечеру.

Месяц в облачном тумане водит с тучами игру.

Вышел парень, поклонился кучерявой головой:

«Ты прощай ли, моя радость, я женюся на другой».

Побледнела, словно саван, схолодела, как роса.

Душегубкою-змеею развилась ее коса.

«Ой ты, парень синеглазый, не в обиду я скажу,

Я пришла тебе сказаться: за другого выхожу».

Не заутренние звоны, а венчальный переклик,

Скачет свадьба на телегах, верховые прячут лик.

Не кукушки загрустили – плачет Танина родня,

На виске у Тани рана от лихого кистеня.

Алым венчиком кровинки запеклися на челе, —

Хороша была Танюша, краше не было в селе.

1911

«Хорошо под осеннюю свежесть…»

Хорошо под осеннюю свежесть

Душу-яблоню ветром стряхать

И смотреть, как над речкою режет

Воду синюю солнца соха.

Хорошо выбивать из тела

Накаляющий песни гвоздь.

И в одежде празднично белой

Ждать, когда постучится гость.

Я учусь, я учусь моим сердцем

Цвет черемух в глазах беречь,

Только в скупости чувства греются,

Когда ребра ломает течь.

Молча ухает звездная звонница,

Что ни лист, то свеча заре.

Никого не впущу я в горницу,

Никому не открою дверь.

1918–1919

Хулиган

Дождик мокрыми метлами чистит

Ивняковый помет по лугам.

Плюйся, ветер, охапками листьев, —

Я такой же, как ты, хулиган.

Я люблю, когда синие чащи,

Как с тяжелой походкой волы,

Животами, листвой хрипящими,

По коленкам марают стволы.

Вот оно, мое стадо рыжее!

Кто ж воспеть его лучше мог?

Вижу, вижу, как сумерки лижут

Следы человечьих ног.

Русь моя, деревянная Русь!

Я один твой певец и глашатай.

Звериных стихов моих грусть

Я кормил резедой и мятой.

Взбрезжи, полночь, луны кувшин

Зачерпнуть молока берез!

Словно хочет кого придушить

Руками крестов погост!

Бродит черная жуть по холмам,

Злобу вора струит в наш сад,

Только сам я разбойник и хам

И по крови степной конокрад.

Кто видал, как в ночи кипит

Кипяченых черемух рать?

Мне бы в ночь в голубой степи

Где-нибудь с кистенем стоять.

Ах, увял головы моей куст,

Засосал меня песенный плен.

Осужден я на каторге чувств

Вертеть жернова поэм.

Но не бойся, безумный ветр,

Плюй спокойно листвой по лугам.

Не сорвет меня кличка «поэт».

Я и в песнях, как ты, хулиган.

1919

«Шаганэ ты моя, Шаганэ!..»

Шаганэ ты моя, Шаганэ!

Потому, что я с севера, что ли,

Я готов рассказать тебе поле,

Про волнистую рожь при луне.

Шаганэ ты моя, Шаганэ.

Потому, что я с севера, что ли,

Что луна там огромней в сто раз,

Как бы ни был красив Шираз,

Он не лучше рязанских раздолий.

Потому, что я с севера, что ли.

Я готов рассказать тебе поле,

Эти волосы взял я у ржи,

Если хочешь, на палец вяжи —

Я нисколько не чувствую боли.

Я готов рассказать тебе поле.

Про волнистую рожь при луне

По кудрям ты моим догадайся.

Дорогая, шути, улыбайся,

Не буди только память во мне

Про волнистую рожь при луне.

Шаганэ ты моя, Шаганэ!

Там, на севере, девушка тоже,

На тебя она страшно похожа,

Может, думает обо мне…

Шаганэ ты моя, Шаганэ.

1924

«Я иду долиной. На затылке кепи…»

Я иду долиной. На затылке кепи,

В лайковой перчатке смуглая рука.

Далеко сияют розовые степи,

Широко синеет тихая река.

Я – беспечный парень. Ничего не надо.

Только б слушать песни – сердцем подпевать,

Только бы струилась легкая прохлада,

Только б не сгибалась молодая стать.

Выйду за дорогу, выйду под откосы, —

Сколько там нарядных мужиков и баб!

Что-то шепчут грабли, что-то свищут косы.

«Эй, поэт, послушай, слаб ты иль не слаб?

На земле милее. Полно плавать в небо.

Как ты любишь долы, так бы труд любил.

Ты ли деревенским, ты ль крестьянским не был?

Размахнись косою, покажи свой пыл».

Ах, перо не грабли, ах, коса не ручка —

Но косой выводят строчки хоть куда.

Под весенним солнцем, под весенней тучкой

Их читают люди всякие года.

К черту я снимаю свой костюм английский.

Что же, дайте косу, я вам покажу —

Я ли вам не свойский, я ли вам не близкий,

Памятью деревни я ль не дорожу?

Нипочем мне ямы, нипочем мне кочки.

Хорошо косою в утренний туман

Выводить по долам травяные строчки,

Чтобы их читали лошадь и баран.

В этих строчках – песня, в этих строчках – слово.

Потому и рад я в думах ни о ком,

Что читать их может каждая корова,

Отдавая плату теплым молоком.

1925

«Я по первому снегу бреду…»

Я по первому снегу бреду,

В сердце ландыши вспыхнувших сил.

Вечер синею свечкой звезду

Над дорогой моей засветил.

Я не знаю – то свет или мрак?

В чаще ветер поет иль петух?

Может, вместо зимы на полях,

Это лебеди сели на луг.

Хороша ты, о белая гладь!

Греет кровь мою легкий мороз.

Так и хочется к телу прижать

Обнаженные груди берез.

О лесная, дремучая муть!

О веселье оснеженных нив!

Так и хочется руки сомкнуть

Над древесными бедрами ив.

1917

«Я покинул родимый дом…»

Я покинул родимый дом,

Голубую оставил Русь.

В три звезды березняк над прудом

Теплит матери старой грусть.

Золотою лягушкой луна

Распласталась на тихой воде.

Словно яблонный цвет, седина

У отца пролилась в бороде.

Я не скоро, не скоро вернусь!

Долго петь и звенеть пурге.

Стережет голубую Русь

Старый клен на одной ноге.

И я знаю, есть радость в нем

Тем, кто листьев целует дождь,

Оттого, что тот старый клен

Головой на меня похож.

Ямщик

За ухабины степные

Мчусь я лентой пустырей.

Эй вы, соколы родные,

Выносите поскорей!

Низкорослая слободка

В повечерешнем дыму.

Заждалась меня красотка

В чародейном терему.

Светит в темень позолотой

Размалевана дуга.

Ой вы, санки-самолеты,

Пуховитые снега!

Звоны резки, звоны гулки,

Бубенцам в шлее не счет.

А как гаркну на проулке,

Выбегает весь народ.

Выйдут парни, выйдут девки

Славить зимни вечера,

Голосатые запевки

Не смолкают до утра.

Павел Николаевич

Васильев

(1910–1937)

Август

Угоден сердцу этот образ

И этот цвет!

Языков

1

Еще ты вспоминаешь жаркий день,

Зарей малины крытый, шубой лисьей,

И на песке дорожном видишь тень

От дуг, от вил, от птичьих коромысел.

Еще остался легкий холодок,

Еще дымок витает над поляной,

Дубы и грозы валит август с ног,

И каждый куст в бараний крутит рог,

И под гармонь тоскует бабой пьяной.

Ты думаешь, что не приметил я

В прическе холодеющую проседь, —

Ведь это та же молодость твоя, —

Ее, как песню, как любовь, не бросить!

Она – одна из радостных щедрот:

То ль журавлей перед полетом трубы,

То ль мед в цветке и запах первых сот,

То ль поцелуем тронутые губы…

Вся в облаках заголубела высь,

Вся в облаках над хвойною трущобой.

На даче пни, как гуси, разбрелись.

О, как мычит

Теленок белолобый!

Мне ничего не надо – только быть

С тобою рядом

И, вскипая силой,

В твоих глазах глаза свои топить —

В воде их черной, ветреной и стылой.

2

Но этот август буен во хмелю!

Ты слышишь в нем лишь щебетанье птахи,

Лишь листьев свист, – а я его хвалю

За скрип телег, за пестрые рубахи,

За кровь-руду, за долгий сытый рев

Туч земляных, за жатву и покосы.

За птиц, летящих на добычу косо,

И за страну,

Где миллион дворов

Родит и пестует ребят светловолосых.

Ой, как они впились

В твои соски!

Рудая осень,

Будет притворяться.

Ведь лебеди летят с твоей руки,

И осы желтые

В бровях твоих гнездятся.

3

Сто ярмарок нам осень привезла —

Ее обозы тридцать ден тянулись,

Все выгорело золотом дотла,

Все серебром,

Все синью добела…

И кто-то пел над каруселью улиц…

Должно быть, любо августовским днем,

С венгерской скрипкой, с бубнами в России

Плясать дождю канатным плясуном!

Слагатель песен, мы с тобой живем,

Винцом осенним тешась, а другие?

Заслышав дождь, они молчат и ждут

В подъездах, шеи вытянув по-курьи,

У каменных грохочущих запруд.

Вот тут бы в смех

И разбежаться тут,

Мальчишески над лужей бедокуря.

Да, этот дождь, как горлом кровь, идет

По жестяным, по водосточным глоткам,

Бульвар измок, и месяц большерот.

Как пьяница, как голубь, город пьет,

Подмигивая лету и красоткам.

4

Что б ни сказала осень, – все права.

Я не пойму,

За что нам полюбилась

Подсолнуха хмельная голова,

Крылатый стан его и та трава,

Что кланялась и на ветру дымилась.

Не ты ль бродила в лиственных лесах

И появилась предо мной впервые

С подсолнухами, с травами в руках,

С базарным солнцем в черных волосах,

Раскрывши юбок крылья холстяные!

Дари, дари мне рыжие цветы!

Зеленые

Прижал я к сердцу стебли.

Светлы цветов улыбки и чисты —

Есть в них тепло

Сердечной простоты.

Их корни рылись в золоте и пепле!

5

И вот он, август! С песней за рекой,

С пожарами по купам, тряской ночью

И с расставанья тающей рукой,

С медвежьим мхом и ворожбой сорочьей.

И вот он, август, роется во тьме

Дубовыми дремучими когтями

И зазывает к птичьей кутерьме

Любимую с тяжелыми ноздрями,

С широкой бровью, крашенной в сурьме.

Он прячет в листья голову свою —

Оленью, бычью. И в просветах алых,

В крушенье листьев, яблок и обвалах,

В ослепших звездах я его пою!

Август 1932 г., Кунцево

Анастасия

Почему ты снишься, Настя,

В лентах, в серьгах, в кружевах?

Из старого стихотворения

1

Не смущайся месяцем раскосым,

Пусть глядит через оконный лед.

Ты надень ботинки с острым носом,

Шаль, которая тебе идет.

Шаль твоя с тяжелыми кистями —

Злая кашемирская княжна,

Вытканная вялыми шелками,

Убранная черными цветами, —

В ней ты засидишься дотемна.

Нелегко наедине с судьбою.

Ты молчишь. Закрыта крепко дверь.

Но о чем нам горевать с тобою?

И о чем припоминать теперь?

Не были богатыми, покаюсь,

Жизнь моя и молодость твоя.

Мы с тобою свалены покамест

В короба земного бытия.

Позади пустынное пространство,

Тыщи верст – все звезды да трава.

Как твое тяжелое убранство,

Я сберег поверья и слова.

Раздарить налево и направо?

Сбросить перья эти? Может быть,

Ты сама придумаешь, забава,

Как теперь их в дело обратить?

Никогда и ни с каким прибасом

Наши песни не ходили вспять, —

Не хочу резным иконостасом

По кулацким горницам стоять!

Нелегко наедине с судьбою.

Ты молчишь. Закрыта крепко дверь.

Но о чем нам горевать с тобою?

И о чем припоминать теперь?

Наши деды с вилами дружили,

Наши бабки черный плат носили,

Ладили с овчинами отцы.

Что мы помним? Разговор сорочий,

Легкие при новолунье ночи,

Тяжкие лампады, бубенцы…

Что нам светит? Половодье разве,

Пена листьев диких и гроза,

Пьяного попа благообразье,

В золоченых ризах образа?

Или свет лукавый глаз кошачьих,

Иль пожатье дружеской руки,

Иль страна, где, хохоча и плача,

Скудные, скупые, наудачу

Вьюга разметала огоньки?

2

Не смущаясь месяцем раскосым,

Смотришь ты далеко, далеко…

На тебе ботинки с острым носом,

Те, которым век не будет сноса,

Шаль и серьги, вдетые в ушко.

С темными спокойными бровями,

Ты стройна, улыбчива, бела,

И недаром белыми руками

Ты мне крепко шею обняла.

В девку переряженное Лихо,

Ты не будешь спорить невпопад —

Под локоть возьмешь меня и тихо

За собою поведешь назад.

Я нарочно взглядываю мимо, —

Я боюсь постичь твои черты!

Вдруг услышу отзвук нелюдимый,

Голос тихий, голос твой родимый —

Я страшусь, чтоб не запела ты!

Потому что в памяти, как прежде,

Ночи звездны, шали тяжелы,

Тих туман, и сбивчивы надежды

Убежать от этой кабалы.

И напрасно, обратясь к тебе, я

Все отдать, все вымолить готов, —

Смотришь, лоб нахмуря и робея

И моих не понимая слов.

И бежит в глазах твоих Россия,

Прадедов беспутная страна.

Настя, Настенька, Анастасия,

Почему душа твоя темна?

3

Лучше было б пригубить затяжку

Той махры, которой больше нет,

Пленному красногвардейцу вслед!

Выстоять и умереть не тяжко

За страну мечтаний и побед.

Ведь пока мы ссоримся и ладим,

Громко прославляя тишь и гладь,

Счастья ради, будущего ради

Выйдут завтра люди умирать.

И, гремя в пространствах огрубелых,

Мимо твоего идут крыльца

Ветры те, которым нет предела,

Ветры те, которым нет конца!

Вслушайся. Полки текут, и вроде

Трубная твой голос глушит медь,

Неужели при такой погоде

Грызть орехи, на печи сидеть?

Наши имена припоминая,

Нас забудут в новых временах…

Но молчишь ты…

Девка расписная,

Дура в лентах, серьгах и шелках!

1933

«Вся ситцевая, летняя приснись…»

Вся ситцевая, летняя приснись,

Твое позабываемое имя

Отыщется одно между другими.

Таится в нем немеркнущая жизнь:

Тень ветра в поле, запахи листвы,

Предутренняя свежесть побережий,

Предзорный отсвет, медленный и свежий,

И долгий посвист птичьей тетивы,

И темный хмель волос твоих еще.

Глаза в дыму. И, если сон приснится,

Я поцелую тяжкие ресницы,

Как голубь пьет – легко и горячо.

И, может быть, покажется мне снова,

Что ты опять ко мне попалась в плен.

И, как тогда, все будет бестолково —

Веселый зной загара золотого,

Пушок у губ и юбка до колен.

1932

Глафира

Багровою сиренью набухал

Купецкий город, город ястребиный,

Курганный ветер шел по Иртышу,

Он выветрил амбары и лабазы,

Он гнал гусей теченью вопреки

От Урлютюпа к Усть-Каменогору…

Припомни же рябиновый закат,

Туман в ночи и шелест тополиный,

И старый дом, в котором ты звалась

Купеческою дочерью – Глафирой.

Припоминай же, как, поголубев,

Рассветом ранним окна леденели

И вразнобой кричали петухи

В глухих сенях, что пьяные бояре,

Как день вставал сквозною кисеей,

Иконами и самоварным солнцем,

Горячей медью тлели сундуки

И под ногами пели половицы…

Я знаю, молодость нам дорога

Воспоминаньем терпким и тяжелым,

Я сам сейчас почувствовал ее

Звериное дыханье за собою.

Ну что ж, пойдем по выжженным следам,

Ведь прошлое, как старое кладбище.

Скажи же мне, который раз трава

Зеленой пеной здесь перекипала?

На древних плитах стерты письмена

Пургой, огнем, июньскими дождями,

И воткнут клен, как старомодный зонт,

У дорогой, у сгорбленной могилы!

А над Поречьем те же журавли,

Как двадцать лет назад, и то же небо,

И я, твой сын, и молод и суров

Веселой верой в новое бессмертье!

Пускай прижмется теплою щекой

К моим рукам твое воспоминанье,

Забытая и узнанная мать, —

Горька тоска… Горьки в полях полыни…

Но в тесных ульях зреет новый мед,

И такова извечная жестокость —

Все то, что было дорого тебе,

Я на пути своем уничтожаю.

Мне так легко измять твою сирень,

Твой пыльный рай с расстроенной гитарой,

Мне так легко поверить, что живет

Грохочущее сердце мотоцикла!

Я не хочу у прошлого гостить —

Мне в путь пора. Пусть перелески мчатся

И синим льдом блистает магистраль,

Проложенная нами по курганам, —

Как ветер, прям наш непокорный путь.

Узнай же, мать, поднявшегося сына, —

Ему дано восстать и победить.

1930

Горожанка

Горожанка, маков цвет Наталья,

Я в тебя, прекрасная, влюблен.

Ты не бойся, чтоб нас увидали,

Ты отвесь знакомым на вокзале

Пригородном вежливый поклон.

Пусть смекнут про остальное сами.

Нечего скрывать тебе – почто ж! —

С кем теперь гуляешь вечерами,

Рядом с кем московскими садами

На высоких каблуках идешь.

Ну и юбки! До чего летучи!

Ситцевый буран свиреп и лют…

Высоко над нами реют тучи,

В распрях грома, в молниях могучих,

В чревах душных дождь они несут.

И, темня у тополей вершины,

На передней туче, вижу я,

Восседает, засучив штанины,

Свесив ноги босые, Илья.

Ты смеешься, бороду пророка

Ветром и весельем теребя…

Ты в Илью не веришь? Ты жестока!

Эту прелесть водяного тока

Я сравню с чем хочешь для тебя.

Мы с тобою в городе как дома.

Дождь идет. Смеешься ты. Я рад.

Смех знаком, и улица знакома,

Грузные витрины Моссельпрома,

Как столы на пиршестве, стоят.

Голову закинув, смейся! В смехе,

В громе струй, в ветвях затрепетав,

Вижу город твой, его утехи,

В небеса закинутые вехи

Неудач, побед его и слав.

Из стекла и камня вижу стены,

Парками теснясь, идет народ.

Вслед смеюсь и славлю вдохновенно

Ход подземный метрополитена

И высоких бомбовозов ход.

Дождь идет. Недолгий, крупный, ранний.

Благодать! Противиться нет сил!

Вот он вырос, город всех мечтаний,

Вот он встал, ребенок всех восстаний, —

Сердце навсегда мое прельстил!

Ощущаю плоть его большую,

Ощущаю эти этажи, —

Как же я, Наталья, расскажи,

Как же, расскажи, мой друг, прошу я,

Раньше мог не верить в чертежи?

Дай мне руку. Ты ль не знаменита

В песне этой? Дай в глаза взглянуть.

Мы с тобой идем. Не лыком шиты —

Горожане, а не кто-нибудь.

Сентябрь 1934 г.

Демьяну Бедному

Твоих стихов простонародный говор

Меня сегодня утром разбудил.

Мне дорог он,

Мне близок он и мил,

По совести – я не хочу другого

Сегодня слушать… Будто лемеха

Передо мной прошли, в упорстве диком

Взрывая землю…

Сколько струн в великом

Мужичьем сердце каждого стиха!

Не жидкая скупая позолота,

Не баловства кафтанчик продувной, —

Строителя огромная работа

Развернута сказаньем предо мной.

В ней – всюду труд, усилья непрестанны,

Сияют буквы, высятся слова.

Я вижу, засучивши рукава,

Работают на нивах великаны.

Блестит венцом

Пот на челе творца,

Не доблести ль отличье эти росы?

Мир поднялся не щелканьем скворца,

А славною рукой каменотеса.

И скучно нам со стороны глядеть,

Как прыгают по веткам пустомели;

На улицах твоя гремела медь,

Они в скворешнях

Для подружек пели.

В их приютившем солнечном краю,

Завидев толпы, прятались с испугу.

Я ясно вижу, мой певец, твою

Любимую прекрасную подругу.

На целом свете нету ни одной

Подобной ей —

Ее повсюду знают,

Ее зовут Советскою Страной,

Страною счастья также называют.

Ты ей в хвалу

Не пожалеешь слов,

Рванутся стаей соловьиной в кличе…

Заткнув за пояс все цветы лугов,

Огромная проходит Беатриче.

Она рождалась под несметный топ

Несметных конниц,

Под дымком шрапнели,

Когда, порубан, падал Перекоп,

Когда в бою

Демьяна песни пели!

Как никому, завидую тебе,

Обветрившему песней миллионы,

Несущему в победах и борьбе

Поэзии багровые знамена!

Май 1936

Женихи

Вот что случается порою.

Пушкин

Сам колдун

Сидел на крепкой плахе

В красной сатинетовой рубахе —

Черный,

Без креста,

И не спеша,

Чтобы как-нибудь опохмелиться,

Пробовал в раздумье не водицу —

Водку

Из неполного ковша.

И пестрела на столе закуска:

Сизый жир гусиного огузка,

Рыбные консервы,

Иваси,

Маргарин и яйца всмятку – в общем,

Разное,

На что отнюдь не ропщем,

Все, что продается на Руси!

А кругом шесты с травой стояли,

Сытый кот сиял на одеяле,

Отходил —

Пушистый весь —

Ко сну,

Жабьи лапы сохли на шпагат,

Но колдун

Не думал о полатях —

Что-то скучно было колдуну.

Был он мудр, учен,

Хотишь – изволь-ка, —

Килы

Он присаживал настолько,

Что в Калуге снять их не могли.

Знал наперечет,

Читал любого:

Бедного,

Некрасова,

Толстого —

Словом, всех писателей земли.

Пожилой, но в возрасте нестаром,

Все-таки не зря совсем,

Недаром

По округе был он знаменит —

Жил, на прочих глядя исподлобья,

И творил великие снадобья

Веснами,

Когда вода звенит.

Кроме чародейского обличья,

От соседей мужиков в отличье

Он имел

Довольно скромный дар:

Воду из колодца брать горстями,

В безкозыря резаться с чертями,

Обращать любую бабу в пар.

И теперь,

На крепкой плахе сидя,

То ль в раздумье,

То ль в какой обиде,

Щуря глаз тяжелый,

Наперед

Знал иль нет,

Кто за версту обходом

По садам зеленым, огородам

Легкою стопой к нему идет?

Стукнула калитка,

Дверь открыта,

По двору мелькнула – шито-крыто,

Половицы пробирает дрожь:

Входит в избу Настя Стегунова,

Полымем

Горят на ней обновы…

– Здравствуй, дядя Костя,

Как живешь?

И стоит —

Высокая, рябая,

Кофта на ней дышит голубая,

Кружевной платок

Зажат в руке.

Шаль с двойной турецкою каймою,

Газовый порхун – он сам собою,

Туфли на французском каблуке.

Плоть свою могучую одела,

Как могла…

– А я к тебе по делу.

Уж давно душа моя горит,

Не пришла,

Когда б не этот случай,

Свет давно мне, девушке, наскучил,

Колдуну Настасья говорит.

– Вся деревня

В зелени, в июле,

Избы наши в вишне потонули,

Свищут вечерами соловьи,

Голосисты жаворонки в поле,

Колосиста рожь…

Не оттого ли

Жарче слезы девичьи мои?

Уж как выйдут

Вечером туманы,

Запоют заветные баяны

На зеленых выгонах.

И тут

Парни – бригадиры, трактористы —

Танцевать тустеп и польку чисто

Всех моих подружек разберут.

Только я одна стоять останусь,

Ни худым,

Ни милым не достанусь —

Надломили яблоню в саду!

Кто полюбит горькую, рябую?

Сорву с себя кофту голубую,

Сниму серьги, косу разведу.

Сон нейдет,

Не спится мне в постели,

Все хочу, чтоб соловьи не пели,

Чтобы резеда не расцвела…

Восемь суток

Плакала, не ела,

От бессонья вовсе почернела,

Крепкий уксус с водкою пила.

Я давно разгневалась на бога.

Я ему поверила немного,

Я ему —

Покаялась, сычу!

И к тебе пришла сюда

Не в гости —

С низкой моей просьбой:

Дядя Костя,

Приворот-травы теперь хочу.

…Служит колдуну его наука,

Говорит он громко Насте:

– Ну-ка,

Дай мне блюдце белое сюда. —

Дунул-плюнул,

Налил в блюдце воду, —

Будто летом в тихую погоду

Закачалась круглая вода.

– Что ты видишь, Настя?

– Даль какая!

Паруса летят по ней, мелькая,

Камыши

Куда ни кинешь взгляд…

– Что ты видишь?

– Вижу воду снова.

– Что ты видишь, Настя Стегунова?

– Вижу, гуси-лебеди летят!

Служит колдуну его наука.

Говорит он тихо Насте:

– Ну-ка,

Не мешай,

Не балуй,

Отойди.

Все содею, что ты захотела.

А пока что сделано полдела,

Дело будет,

Девка,

Впереди.

Все содею —

Нужно только взяться. —

Тут загоготал он:

– Гуси-братцы,

Вам привет от утки и сыча! —

…Поднимались

Колдовские силы,

Пролетали гуси белокрылы,

Отвечали гуси гогоча!

– Загляни-ка, Настя Стегунова,

Что ты видишь?

– Вижу воду снова,

А по ней

Плывет

Двенадцать роз.

– Кончено! —

Сказал колдун. – Довольно,

Натрудил глаза над блюдцем – больно.

Надо

Поступать тебе

В колхоз.

Триста дней работай без отказу,

Триста – не отлынивай ни разу,

Не жалея крепких рук своих.

Как сказал —

Все сбудется, не бойся.

Ни о чем теперь не беспокойся.

Будет тебе к осени жених!

Красноярское —

Село большое,

Что ты все глядишься в волны, стоя

Над рекой, на самой крутизне?

Ночи пролетают – синедуги,

Листья осыпаются в испуге,

Рыбы

Шевелят крылом во сне.

Тучи раздвигая и шатаясь,

Красным сарафаном прикрываясь,

Проступает бабий лик луны —

Август, август!

Тихо сквозь ненастье

В ясном небе вызвездило счастье…

Чтой-то стали ночи холодны.

Зимы ль снятся лету?

Иль старинный

Грустный зов полночный журавлиный?

Или кто кого недолюбил?

Август, август!

Налюбиться не дал

Тем, кто в холоду твоем изведал

Лунный, бабий, окаянный пыл.

Горячи, не тягостны работы,

У Настасьи полный рот заботы,

Все колосья кланяются ей,

Все ее исполнятся желанья,

Триста дней проходят, как сказанье,

Мимо пролетают триста дней!

Низко пролетают над полями…

Каждый день

Задел ее крылами.

Под великий, звонкий их припев,

Гордая,

Спокойная,

Над миром,

Первым по колхозу бригадиром

Стала вдруг она, похорошев.

Август, август!

Стегуновой Насте

В ясном небе вызвездило счастье,

Мимо пролетело

Триста дней.

В урожай,

Несметный, небывалый, —

Знак Почета, золотой и алый,

Орден на груди горит у ней.

И везут на двор к ней изобилье:

Ревом окруженные и пылью,

Шесть волов, к земле рога склонив,

Всякой снеди груды,

Желто-пегих

Телок двух ведут возле телеги,

Красной лентой шеи перевив.

Самой лучшей – лучшая награда!

А обед готовится как надо,

Рыжим пламенем лопочет печь…

…Съев пельменей двести,

Отобедав,

Ко всему колхозу напоследок

Председатель обращает речь:

– Честь и слава Насте Стегуновой!

Честь и слава

Нашей жизни новой!

Нам понять, товарищи, пора:

Только так —

И только так! —

Спокойно

Можем мы сказать – она достойна,

Лучшему ударнику – ура!

– Правильно сказал! Ура, директор!

. . .

Много шире Невского проспекта

Улица заглавная у нас,

Городских прекрасней песни, тоньше,

Голоса девические звоньше,

Ярче звезды в сорок восемь раз!

Все, что было,

Вдоль по речке сплыло,

Помнила,

Жалела,

Да забыла,

Догорели черные грехи!

Пали, пали на поле туманы, —

Развернув заветные баяны,

Собирались к Насте женихи!

Вот они идут, и на ухабах

Видно хорошо их —

Кепки набок,

Руки молодые на ладах.

Крепкой силой, молодостью схожи.

Август им подсвистывает тоже

Птицами-синицами в садах.

А колдун, покаясь всенародно,

Сам вступил в колхоз…

Теперь свободно

И весьма зажиточно живет.

Счет ведет в правленье, это тоже

С чернокнижьем

Очень, в общем, схоже,

Сбрил усы и отрастил живот.

И когда его ребята дразнят,

Он плюет на это безобразье.

Настя ж всюду за него горой,

Будто нет у ней другой кручины..

И какие к этому причины?

Вот что приключается порой!

1936

«И имя твое, словно старая песня…»

И имя твое, словно старая песня.

Приходит ко мне. Кто его запретит?

Кто его перескажет? Мне скучно и тесно

В этом мире уютном, где тщетно горит

В керосиновых лампах огонь Прометея —

Опаленными перьями фитилей…

Подойди же ко мне. Наклонись. Пожалей!

У меня ли на сердце пустая затея,

У меня ли на сердце полынь да песок,

Да охрипшие ветры!

Послушай, подруга,

Полюби хоть на вьюгу, на этот часок,

Я к тебе приближаюсь. Ты, может быть, с юга.

Выпускай же на волю своих лебедей, —

Красно солнышко падает в синее море

И – за пазухой прячется ножик-злодей,

И – голодной собакой шатается горе…

Если все, как раскрытые карты, я сам

На сегодня поверю – сквозь вихри разбега,

Рассыпаясь, летят по твоим волосам

Вифлеемские звезды российского снега.

Ноябрь 1931 г.

Иртыш

Камыш высок, осока высока,

Тоской набух тугой сосок волчицы,

Слетает птица с дикого песка,

Крылами бьет и на волну садится.

Река просторной родины моей,

Просторная,

Иди под непогодой,

Теки, Иртыш, выплескивай язей —

Князь рыб и птиц, беглец зеленоводый.

Светла твоя подводная гроза,

Быстры волны шатучие качели,

И в глубине раскрытые глаза

У плавуна, как звезды, порыжели.

И в погребах песчаных в глубине,

С косой до пят, румяными устами,

У сундуков незапертых на дне

Лежат красавки с щучьими хвостами.

Сверкни, Иртыш, их перстнем золотым!

Сон не идет, заботы их не точат,

Течением относит груди им

И раки пальцы нежные щекочут.

Маши турецкой кистью камыша,

Теки, Иртыш! Любуюсь, не дыша,

Одним тобой, красавец остроскулый.

Оставив целым меду полковша,

Роскошествуя, лето потонуло.

Мы встретились. Я чалки не отдам,

Я сердца вновь вручу тебе удары…

По гребням пенистым, по лебедям

Ударили колеса «Товар-пара».

Он шел, одетый в золото и медь,

Грудастый шел. Наряженные в ситцы,

Ладонь к бровям, сбегались поглядеть

Досужие приречные станицы.

Как медлит он, теченье поборов,

Покачиваясь на волнах дородных…

Над неоглядной далью островов

Приветственный погуливает рев —

Бродячий сын компаний пароходных.

Катайте бочки, сыпьте в трюмы хлеб,

Ссыпайте соль, которою богаты.

Мне б горсть большого урожая, мне б

Большой воды, грудные перекаты.

Я б с милой тоже повстречаться рад —

Вновь распознать, забытые в разлуке,

Из-под ресниц позолоченный взгляд,

Ее волос могучий перекат

И зноем зацелованные руки.

Чтоб про других шепнула: «Не вини…»

Чтоб губ от губ моих не отрывала,

Чтоб свадебные горькие огни

Ночь на баржах печально зажигала.

Чтобы Иртыш, меж рек иных скиталец,

Смыл тяжкий груз накопленной вины,

Чтоб вместо слез на лицах оставались

Лишь яростные брызги от волны!

1934

К музе

Ты строй мне дом, но с окнами на запад,

Чтоб видно было море-океан,

Чтоб доносило ветром дальний запах

Матросских трубок, песни поморян.

Ты строй мне дом, но с окнами на запад,

Чтоб под окно к нам Индия пришла

В павлиньих перьях, на слоновых лапах,

Ее товары – золотая мгла.

Граненные веками зеркала…

Потребуй же, чтоб шла она на запад

И встретиться с варягами могла.

Гори светлей! Ты молода и в силе,

Возле тебя мне дышится легко.

Построй мне дом, чтоб окна запад пили,

Чтоб в нем играл

заморский гость Садко

На гуслях мачт коммерческих флотилий!

1930

К портрету Р

Кузнец тебя выковал и пустил

По свету гулять таким,

И мы с удивленьем теперь тебе

В лицо рябое глядим.

Ты встал и, смеясь чуть-чуть, напролом

Сквозь тесный плен городьбы

Прошел стремительный, как топор

В руках плечистой судьбы.

Ты мчал командармом вьюг и побед,

Обласкан свинцом и пургой,

Остались следы твоего коня

Под Омском и под Ургой.

И если глаза сощурить – взойдет

Туман дымовых завес,

Голодные роты поют и идут

С штыками наперевес.

И если глаза сощурить – опять

Полыни, тайга и лед,

И встанет закат, и Омск падет,

И Владивосток падет.

Ты вновь поднимаешь знамя, ты вновь

На взмыленном Воронке,

И звонкою кровью течет заря

На поднятом вверх клинке.

Полтысячи острых, крутых копыт

Взлетают, преграды сбив,

Проносят кони твоих солдат

Косматые птицы грив.

И этот последний, черствый закал

Ты выдержал до конца,

Сын трех революций, сын всей страны,

Сын прачки и кузнеца.

Смеются глаза, и твоей руки

Верней не бывало и нет.

И крепко знают солдаты твои

Тебя, командарм побед.

1931

Кавбригада перед атакой

Светало, нервничали кони,

Косясь, кусая удила,

И, как на холоду ладони,

Заря чуть розова была.

Кой-кто запомнил: оробелый,

В дымках недвижимый лесок

И командира кудерь белый,

От инея седой висок.

И, мерзлые поводья тронув,

Бесстрашно напрягая слух,

Как будто ждали эскадроны,

Что рядом запоет петух.

Ударило. Коней равняли.

Еще неясно было тут,

Что эти звезды над бровями,

Блистая острыми краями,

Над битвой высоко взойдут.

Ударило. Затихло. Вскоре

У горизонта раздалось.

Ударило – за сине море

От родины куда-то вкось.

В протяжных, яростных полетах

Мир колыхнулся, замелькал.

Есть среди пушек толсторотых

Певцы, достойные похвал!

В рядах сказали: «Наши!» Где-то

Просвистнула и стихла плеть.

Дал горизонт два-три ответа,

И замолчал, и начал петь.

И небо в громе и обвалах

Тряслось, сужая полукруг.

И было что-то в интервалах

Спокойное, как смерти вдруг.

Но издалече, издалека

Означилось сквозь мертвый гром,

Грустя и воздух вбрав глубоко,

Пошло «ура-а», крестясь штыком.

Нахлынувшее, человечье,

Отчаянное!.. Как гора,

Оно ползло врагу на плечи

И перекатывалось – «ура».

И вспомнили: оно недаром —

Пятнадцатый стрелковый полк,

Бинтуя раны комиссару,

С багровым знаменем пошел.

Махнула смертная прохлада

Стремян повыше, ниже грив,

Стояла ровно кавбригада,

Глаза клинками заслонив.

Но было трудно заслониться

От грохота того, и вот

Вдали, как пойманный убийца,

Затараторил пулемет.

Как ни считал, все было мало,

Сбивался с счета – и опять,

Вдруг сбившись, начинал сначала,

И вновь не мог пересчитать.

И страшно было ждать. И хрипло

В рядах сказали тихо: «Что ж,

Ждать, чтоб дивизия погибла?»

Но командир, смиряя дрожь

Коня, который, зубы скаля,

Покачивался, – ждал и ждал…

И вдруг, не сдерживаясь, дали

Ракетный подали сигнал.

Тогда он саблю вздел с разлета —

Спокойный, а лицо как мел.

И в первом эскадроне кто-то

Не выдержал. Стремясь, запел:

«Вихри враждебные веют над нами!..»

1934

«Как тень купальщицы – длина твоя…»

Как тень купальщицы – длина твоя.

Как пастуший аркан – длина твоя.

Как взгляд влюбленного – длина твоя.

В этом вполне уверен я.

Пламени от костра длиннее ты.

Молнии летней длиннее ты.

Дыма от пальбы длиннее ты.

Плечи твои широки, круты.

Но короче

свиданья в тюрьме,

Но короче

удара во тьме —

Будто перепел

в лапах орла,

Наша дружба

с тобой

умерла.

Пусть же крик мой перепелиный,

Когда ты танцуешь, мой друг,

Цепляется за твою пелерину, —

Охрипший в одиночестве длинном,

Хрящами преданных рук.

18 ноября 1934 г., Москва

«Когда-нибудь сощуришь глаз…»

Когда-нибудь сощуришь глаз,

Наполненный теплынью ясной,

Меня увидишь без прикрас,

Не испугавшись в этот раз

Моей угрозы неопасной.

Оправишь волосы, и вот

Тебе покажутся смешными

И хитрости мои, и имя,

И улыбающийся рот.

Припомнит пусть твоя ладонь,

Как по лицу меня ласкала.

Да, я придумывал огонь,

Когда его кругом так мало.

Мы, рукотворцы тьмы, огня,

Тоски угадываем зрелость.

Свидетельствую – ты меня

Опутала, как мне хотелось.

Опутала, как вьюн в цвету

Опутывает тело дуба.

Вот почему, должно быть, чту

И голос твой, и простоту,

И чуть задумчивые губы.

И тот огонь случайный чту,

Когда его кругом так мало,

И не хочу, чтоб, вьюн в цвету,

Ты на груди моей завяла.

Все утечет, пройдет, и вот

Тебе покажутся смешными

И хитрости мои, и имя,

И улыбающийся рот,

Но ты припомнишь меж другими

Меня, как птичий перелет.

1932

Конь

Замело станицу снегом – белым-бело.

Путался протяжливый волчий волок,

И ворон откуда-то нанесло,

Неприютливых да невеселых.

Так они и осыпались у крыльца,

Сидят раскорячившись, у хозяина просят:

«Вынеси нам обутки,

Дай нам мясца, винца…

Оскудела сытая

В зобах у нас осень».

А у хозяина беды да тревоги,

Прячется пес под лавку —

Боится, что пнут ногой,

И детеныш, холстяной, розовоногий,

Не играет материнскою серьгой.

Ходит павлин-павлином

В печке огонь,

Собирает угли клювом горячим.

А хозяин башку стопудовую

Положил на ладонь —

Кудерь подрагивает, плечи плачут.

Соль и навар полынный

Слижет с губ,

Грохнется на месте,

Что топором расколот,

Подымется, накинет буланый тулуп

И выносит горе свое

На уличный холод.

Расшатывает горе дубовый пригон.

Бычьи его кости

Мороз ломает.

В каждом бревне нетесаном

Хрип да стон:

«Что ж это, голубчики,

Конь пропадает!

Что ж это – конь пропадает. Родные!» —

Растопырил руки хозяин, сутул.

А у коня глаза темные, ледяные.

Жалуется. Голову повернул.

В самые брови хозяину

Теплом дышит,

Теплым ветром затрагивает волоса:

«Принеси на вилах сена с крыши».

Губы протянул:

«Дай мне овса».

«Да откуда ж?! Милый! Сердце мужичье!

Заместо стойла

Зубами сгрызи меня…»

По свежим полям,

По луговинам

По-птичьи

Гриву свою рыжую

Уносил в зеленя!

Петухами, бабами в травах смятых

Пестрая станица зашумела со сна,

О цветах, о звонких пегих жеребятах

Где-то далеко-о затосковала весна.

Далеко весна, далеко, —

Не доехать станичным телегам.

Пело струнное кобылье молоко,

Пахло полынью и сладким снегом.

А потом в татарской узде,

Вздыбившись под объездчиком сытым,

Захлебнувшись

В голубой небесной воде,

Небо зачерпывал копытом.

От копыт приплясывал дом,

Окна у него сияли счастливей,

Пролетали свадебным

Веселым дождем

Бубенцы над лентами в гриве!..

…Замело станицу снегом – белым-бело.

Спелой бы соломки – жисти дороже!

И ворон откуда-то нанесло,

Неприветливых да непригожих.

Голосят глаза коньи:

«Хозяин, ги-ибель,

Пропадаю, Алексеич!»

А хозяин его

По-цыгански, с оглядкой,

На улку вывел

И по-ворованному

Зашептал в глаза:

«Ничего…

Ничего, обойдется, рыжий.

Ишь, каки снега, дорога-то, а!»

Опускалась у хозяина ниже и ниже

И на морозе седела голова.

«Ничего, обойдется…

Сено-то близко…»

Оба, однако, из этих мест.

А топор нашаривал

В поленьях, чисто

Как середь ночи ищут крест.

Да по прекрасным глазам,

По карим

С размаху – тем топором…

И когда по целованной

Белой звезде ударил,

Встал на колени конь

И не поднимался потом.

Пошли по снегу розы крупные, мятые,

Напитался ими снег докрасна.

А где-то далеко заржали жеребята,

Обрадовалась, заулыбалась весна.

А хозяин с головою белой

Светлел глазами, светлел,

И небо над ним тоже светлело,

А бубенец зазвякал

Да заледенел…

1932

Лагерь

Под командирами на месте

Крутились лошади волчком,

И в глушь березовых предместий

Автомобиль прошел бочком.

Война гражданская в разгаре,

И в городе нежданный гам, —

Бьют пулеметы на базаре

По пестрым бабам и горшкам.

Красноармейцы меж домами

Бегут и целятся с колен;

Тяжелыми гудя крылами,

Сдалась большая пушка в плен.

Ее, как в ад, за рыло тянут,

Но пушка пятится назад,

А в это время листья вянут

В саду, похожем на закат.

На сеновале под тулупом

Харчевник с пулей в глотке спит,

В его харчевне пар над супом

Тяжелым облаком висит.

И вот солдаты с котелками

В харчевню валятся, как снег,

И пьют веселыми глотками

Похлебку эту у телег.

Войне гражданской не обуза —

И лошадь мертвая в траве,

И рыхлое мясцо арбуза,

И кровь на рваном рукаве.

И кто-то уж пошел шататься

По улицам и под хмельком,

Успела девка пошептаться

Под бричкой с рослым латышом.

И гармонист из сил последних

Поет во весь зубастый рот,

И двух в пальто в овраг соседний

Конвой расстреливать ведет.

1933

Любимой

Елене

Слава богу,

Я пока собственность имею:

Квартиру, ботинки,

Горсть табака.

Я пока владею

Рукою твоею,

Любовью твоей

Владею пока.

И пускай попробует

Покуситься

На тебя

Мой недруг, друг

Иль сосед, —

Легче ему выкрасть

Волчат у волчицы,

Чем тебя у меня,

Мой свет, мой свет!

Ты – мое имущество,

Мое поместье,

Здесь я рассадил

Свои тополя.

Крепче всех затворов

И жестче жести

Кровью обозначено:

«Она – моя».

Жизнь моя виною,

Сердце виною,

В нем пока ведется

Все, как раньше велось,

И пускай попробуют

Идти войною

На светлую тень

Твоих волос!

Я еще нигде

Никому не говорил,

Что расстаюсь

С проклятым правом

Пить одному

Из последних сил

Губ твоих

Беспамятство

И отраву.

Спи, я рядом,

Собственная, живая,

Даже во сне мне

Не прекословь:

Собственности крылом

Тебя прикрывая,

Я оберегаю нашу любовь.

А завтра,

Когда рассвет в награду

Даст огня

И еще огня,

Мы встанем,

Скованные, грешные,

Рядом —

И пусть он сожжет

Тебя

И сожжет меня.

1932

Мясники

Сквозь сосну половиц прорастает трава,

Подымая зеленое шумное пламя,

И теленка отрубленная голова,

На ладонях качаясь, поводит глазами.

Черствый камень осыпан в базарных рядах,

Терпкий запах плывет из раскрытых отдушин,

На изогнутых в клювы тяжелых крюках

Мясники пеленают багровые туши.

И, собравшись из выжженных известью ям,

Мертвоглазые псы, у порога залаяв,

Подползают, урча, к беспощадным ногам

Перепачканных в сале и желчи хозяев.

Так, голодные морды свои положив,

До заката в пыли обессилят собаки,

Мясники засмеются и вытрут ножи

О бараньи сановные пышные баки.

…Зажигает топор первобытный огонь,

Полки шарит березою пахнущий веник,

Опускается глухо крутая ладонь

На курганную медь пересчитанных денег.

В палисадах шиповника сыплется цвет,

Как подбитых гусынь покрасневшие перья…

Главный мастер сурово прикажет: «Валет!» —

И рябую колоду отдаст подмастерьям.

Рядом дочери белое кружево ткут,

И сквозь скучные отсветы длинных иголок,

Сквозь содвинутый тесно звериный уют

Им мерещится свадебный, яблочный полог.

Ставит старый мясник без ошибки на треф,

Возле окон шатаясь, горланят гуляки.

И у ям, от голодной тоски одурев,

Длинным воем закат провожают собаки.

1929 (?)

На посещение Новодевичьего монастыря

Скажи, громкоголос ли, нем ли

Зеленый этот вертоград?

Камнями вдавленные в землю,

Без просыпа здесь люди спят.

Блестит над судьбами России

Литой шишак монастыря,

И на кресты его косые

Продрогшая летит заря.

Заря боярская, холопья,

Она хранит крученый дым,

Колодезную темь и хлопья

От яростных кремлевских зим.

Прими признание простое, —

Я б ни за что сменить не смог

Твоей руки тепло большое

На плит могильный холодок!

Нам жизнь любых могил дороже,

И не поймем ни я, ни ты,

За что же мертвецам, за что же

Приносят песни и цветы?

И все ж выспрашивают наши

Глаза, пытая из-под век,

Здесь средь камней, поднявший чаши,

Какой теперь пирует век?

К скуластым от тоски иконам

Поводырем ведет тропа,

И чаши сходятся со звоном —

То черепа о черепа,

То трепетных дыханий вьюга

Уходит в логово свое.

Со смертью чокнемся, подруга,

Нам не в чем упрекать ее!

Блестит, не знавший лет преклонных,

Монастыря литой шишак,

Как страж страстей неутоленных

И равенства печальный знак.

1932

Одна ночь

1

Я, у которого

Над колыбелью

Коровьи морды

Склонялись мыча,

Отданный ярмарочному веселью,

Бивший по кону

Битком сплеча,

Бивший в ладони,

Битый бичом,

Сложные проходивший науки, —

Я говорю тебе, жизнь: нипочем

Не разлюблю твои жесткие руки!

Я видел, как ты

Голубям по весне

Бросала зерно

И овес кобылам.

Да здравствуют

Беды, что слала

Ко мне

Любовь к небесам

И землям постылым!

Ты увела меня босиком,

Нечесаного,

С мокрыми глазами,

Я слушался,

Не вспоминал ни о ком,

Я спал под

Вязами и возами.

Так глупый чурбан

Берут в топоры,

Так сено вздымают

Острые вилы.

За первую затяжку

Злой махры,

За водку, которой

Меня травила.

Я верю, что ты

Любила меня

И обо мне

Пеклася немало,

Задерживала

У чужого огня,

Учила хитрить

И в тюрьмы сажала;

Сводила с красоткой,

Сводила с ума,

Дурачила так,

Что пел по-щенячьи,

И вслух мне

Подсказывала сама

Глухое начало

Песни казачьей.

Ну что ж!

За все ответить готов.

Да здравствует солнце

Над частоколом

Подсолнушных простоволосых голов!

Могучие крылья

Тех петухов,

Оравших над детством моим

Веселым!

Я, детеныш пшениц и ржи,

Верю в неслыханное счастье.

Ну-ка, попробуй, жизнь, отвяжи

Руки мои

От своих запястий!

2

И вот по дорогам, смеясь, иду,

Лучше счастья

Нет на свете.

Перекликаются

Деревья в саду,

В волосы, в уши

Набивается ветер.

И мир гудит,

Прост и лучист.

Весла блестят

У речной переправы,

Трогает бровь

Сорвавшийся лист,

Ходят волной

Июльские травы.

Я ручаюсь

Травой любой,

Этим коровьим

Лугом отлогим,

Милая, даже

Встреча с тобой

Проще, чем встреча

С дождем в дороге,

Проще, чем встреча

С луной лесною,

С птичьей семьей,

С лисьей норой.

Пахнут руки твои

Весною,

Снегом,

Березовою корой…

А может быть, вовсе

Милой нету?

Вместо нее,

От меня на шаг,

Прячется камышовое лето

Возле реки в больших шалашах.

Так он жил,

Кипел листвою, дышал,

Выкраивал

Грешные, смертные души, —

Мир, который

Мне видим стал,

Который взял меня

На побегушки,

Который дыханьем

Дышит моим,

Работает моими руками.

Кроме меня, он

Занят другим —

Бурями, звездами, облаками.

Да здравствует

Грустноглазый вол,

Ронявший с губ

В мою зыбку сено,

И все, в ком

Участье я нашел,

Меня окружившие

Постепенно.

Жизнь,

Ты обступила кругом меня,

Всеми заботами

Ополчилась.

Славлю тебя,

Ни в чем не виня,

Каждый твой бой

Считая за милость.

3

Но вот наступает ночь, —

Когда

Была еще такая ж вторая, —

Так же умевшая

Звезды толочь?

Может быть, вспомню ее, умирая.

Да, это ночь!

Ночь!..

Спи, моя мама.

Так же тебя —

Живу любя.

Видишь расщерины,

Волчьи ямы…

Стыдно, но

Я жалею себя.

Мне ночами

В Москве не спится.

Кроме себя

Мне детства жаль.

О, твои скромные

Платья ситцевые,

Руки, теребящие

Старую шаль!

Нет! Ни за что.

Не вернусь назад,

Спи спокойно, моя дорогая.

Ночь,

И матери наши спят,

И высоко над ними стоят

Звезды, от горестей оберегая.

Но сыновья

Умней и хитрей,

Слушают трубы

Любви и боя,

В покое оставив

Матерей,

Споры решают

Между собою.

Они обветрели,

Стали мужами,

А мир

Разделен,

Прекрасен,

Весом.

Есть черное знамя

И красное знамя…

И красное знамя —

Мы несем.

Два стана плечи

Сомкнули плотно,

И мечется

Между ними холуй,

Боясь получить

Смерти почетный

Холодный девический

Поцелуй.

4

Теперь к черту

На кривые рога

Летят ромашки, стихи о лете.

Ты, жизнь,

Прекрасна и дорога

Тем, что не уместишься

В поэте.

Нет, ты пойдешь

Вперед, напролом,

Рушить

И строить на почве

Голой.

Мир не устроен, прост

И весом,

Позволь мне хоть

Пятым быть колесом

У колесницы

Твоей тяжелой.

Наперекор

Незрячим, глухим —

Вызнано мной:

Хороши иль плохи,

Начисто, ровно —

Все равно

Вымрут стихи,

Не обагренные

Кровью эпохи.

И поплатится головой

Тот, кто, решив

Рассудить по-божьи,

Хитрой, припадочною строфой

Бьется у каменного подножья.

Он, нанюхавшийся свободы,

Муки прикидывает на безмен.

Кто его нанимал в счетоводы

Самой мучительной

Из перемен?

И стыдно —

Пока ты, прильнув к окну,

Залежи чувств

В башке своей роя,

Вырыдал, выгадал

Ночь одну —

Домну пустили

В Магнитострое.

Пока ты вымеривал

На ладонь,

На ощупь, на вкус

Значение мира,

Здорово там

Хохотал огонь

И улыбались бригадиры.

5

Мы позабываем слово «страх»,

Страх питает

Почву гнилую, —

Смерть у нас

На задних дворах,

Жизнь орудует напропалую.

Жизнь!

Неистребимая жизнь,

Влекущая этот мир

За собою!

И мы говорим:

– Мгновенье, мчись,

Как ленинская рука

Над толпою.

Как слово

И как бессмертье его,

Которые будут

Пожарами пыхать.

И смерть теперь —

Подтвержденье того,

Что жизнь —

Из нее единственный выход.

В садах и восстаньях

Путь пролег,

Веселой и грозной бурей

Опетый.

И нет для поэта

Иных дорог,

Кроме единственной в мире,

Этой.

И лучше быть ему запятой

В простых, как «победили»,

Декретах,

Чем жить

Предательством и немотой

Поэм, дурным дыханьем

Нагретых.

Какой почет!

Прекрасен как!

Вы любите славу?

Парень не промах.

Вы бьетесь в падучей

На руках

Пяти интеллигентных

Знакомых.

И я обижен, может быть,

Я весь, как в синяках, в обидах,

Нам нужно о мелочи поговорить

В складках кожи

Гнездящихся гнидах.

6

Снова я вижу за пеленой

Памяти – в детстве, за годами,

Сходятся две слободы стеной,

Сжав кулаки, тряся бородами.

Хари хрустят, бьют сатанея,

И вдруг начинает

Орать народ:

– Вызвали

Гладышева

Евстигнея!

Расступайся – сила идет! —

И вот, заслоняя

Ясный день,

Плечи немыслимые топыря,

Сила вымахивает через плетень,

Неся кулаков пудовые гири.

И вот они по носам прошлись,

Ахнули мужики и кричат, рассеясь:

– Евстигней Алексеич, остепенись,

Остепенись, Евстигней Алексеич! —

А тот налево и направо

Кучи нагреб: – Подходи! Убью! —

Стенка таким

Одна лишь забава,

Таких не брали в равном бою.

Таких сначала поят вином,

Чтобы едва писал ногами,

И выпроваживают,

И за углом

Валят тяжелыми батогами.

Таких настигают

Темной темью

И в переулке – под шумок —

Бьют Евстигнешу

Гирькой в темя

Или ножом под левый сосок.

А потом в лачуге,

Когда, угарен,

В чашках

Пошатывается самогон,

Вспоминают его:

«Хороший парень!»

Перемигиваются: «Был силен!»

Нам предательство это знакомо,

Им лучший из лучших

Бывает бит.

Несметную силу ломит солома,

И сила,

Раскинув руки, лежит.

Она получает

Мелкую сдачу —

Петли, обезьяньи руки,

Ожог свинца.

Я ненавижу сговор собачий,

Торг вокруг головы певца!

Когда соловей

Рязанской земли

Мертвые руки

Скрестил – Есенин, —

Они на плечах его понесли,

С ним расставались,

Встав на колени.

Когда он,

Изведавший столько мук,

Свел короткие с жизнью счеты,

Они стихи писали ему,

Постыдные, как плевки

И блевота.

Будет!

Здесь платят большой ценой

За каждую песню.

Уходит плата

Не горечью, немочью и сединой,

А молодостью,

Невозвратимым раскатом.

Ты, революция,

Сухим

Бурь и восстаний

Хранящая порох,

Бей, не промахиваясь, по ним,

Трави их в сусличьих

Этих норах!

Бей в эту подлую, падлую мреть,

Томящуюся по любви дешевизне,

Чтоб легче было дышать и петь,

И жизнью гореть,

И двигаться с жизнью!

7

Ты страшен

Проказы мордою львиной,

Вчерашнего дня

Дремучий быт,

Не раз я тобою

Был опрокинут

И тяжкою лапой

Твоею бит.

Я слышу, как ты,

Теряющий силу,

За дверью роняешь

Плещущий шаг.

Не знаю, как

У собеседников было,

А у меня

Это было так:

Стоишь средь

Ковровотяжелых

И вялых,

И тут же рядом,

Рассевшись в ряд,

Глазища людей

Больших и малых

Встречаются

И разбежаться спешат.

И вроде как стыдновато немного,

И вроде

Тебе здесь любой

Совсем не нужон.

Но Ксенья Павловна

Заводит

Шипящий от похоти патефон.

И юбки, пахнущие

Заграницей,

Веют, комнату бороздя,

И Ксенья Павловна

Тонколица,

И багроволицы

Ее друзья.

Она прижимается

К этим близким

И вверх подымает

Стерляжий рот.

И ходит стриженный

По-английски

На деревянных

Ногах фокстрот.

И мужчины,

Словно ухваты,

Возле

Женщины-помела…

Жизнь!

Как меня занесла

Сюда ты?

И краснознаменца

Сюда занесла?

И я говорю

Ему: «Слов нету,

Пляшут,

Но, знаете – не по душе.

У нас такое

Красное лето

И гнутый месяц

На Иртыше,

У нас тоже пляска,

Только та ли?

До наших

Танцоров

Им далеко-о».

А он отвечает:

«Мы тоже плясали

На каблуках,

Но под „Яблочко“».

Так пусть живут,

Любовью светясь,

Уведшей от бед

Певца своего, —

Иртышский

Ущербный гнутый месяц

И «Яблочко»,

Что уводило его!

8

Сквозь прорези этих

Темных окон,

Сквозь эту куриную

Узкую клеть

Самое прекраснейшее далеко

Начинает большими

Ветвями шуметь.

О нем возглашают

Шеренги орудий,

Сельскохозяйственных и боевых.

О нем надрываются

Медные груди

Оркестров

И тяжких тракторов дых.

О нем

На подступах новой эры,

Дома отцов

Обрекши на слом,

Поют на улице

Пионеры,

Красный кумач

Повязав узлом.

Я слышу его

В движенье и в смехе…

Я не умею

В поэмах врать:

Я не бывал

В прокатном цехе,

Я желаю в нем побывать.

Я имею в песнях сноровку,

Может быть, кто-то

От этого – в смех,

Дайте, товарищи,

Мне путевку

В самый ударный

Прокатный цех.

Чтоб меня

Как следует

Там катали,

Чтобы в работе

Я стал нужон,

Чтобы песнь родилась

Не та ли,

Для которой

Я был рожден?

1933

Охота с беркутами

Ветер скачет по стране, и пыль

Вылетает из-под копыт.

Ветер скачет по степи, и никому

За быстроногим не уследить.

Но, как шибко он ни скакал бы,

Все равно ему ни за что

Степь до края не перескакать,

Всю пустыню не пересечь.

Если он пройдет Павлодар

И в полынях здесь не запутается,

Если он взволнует Балхаш

И в рябой воде не утонет,

Если даже море Арал

Ему глаз камышом не выколет, —

Все равно завязнут его копыта

В седых песках Кзыл-Куум! Ое-й!

Если в Иртыше человек утонет,

То его оплакивать остается.

Солнце ж множество множеств дней

Каждый день неизменно тонет,

Для того, чтоб опять подняться

И сиять над нашею степью,

И сиять над каждой юртой,

И над всем существующим сразу,

И сиять над нашей охотой!

Начинаем мы нашу охоту

Под рябым и широким небом,

Начинаем мы наш промысел

На степи, никем не измеренной.

Начинаем мы нашу погоню

Под высоким, как песня, солнцем,

Пусть сопутствуют нашей охоте

Ветер и удача совместно,

Пусть сопутствуют нашему промыслу

Еще раз удача и ветер,

Пусть помогут нашей погоне

Ветер, дующий на нас, и удача!

Так смотри же, молодой беркутенок,

Как нахохлился старый беркут,

Так смотрите, беркуты наши, зорко —

Вы охотники и мужчины!

Оба вы в цветных малахаях,

Остры ваши синие клювы,

Крепки ваши шумные крылья,

И хватаетесь вы когтями

За тяжелую плеть хозяина.

Так смотрите, беркуты наши, зорко —

Над полынями кружит коршун.

Вы не будьте ему подобны:

Не охотник он, а разбойник;

Лысый хан прожорливых сусликов

Беркутам нашим не товарищ!

Вон взметнулась наша добыча,

Длинная старая лисица,

Чернохребетная, огневая

И кривая на поворотах.

Вон, как огонь, она мчится быстро.

Не давайте огню потухнуть!

Горячите коней, охотники!

Окружайте ее, охотники!

Выпускайте беркутов в небо!

Мы забыли, где Каркаралы,

Мы забыли, где наш аул,

Мы забыли, где Павлодар.

Не четыре конца у степи, а восемь,

И не восемь, а сорок восемь,

И не столько, во много больше.

И летит молодой беркутенок

Малахаем, сброшенным с неба;

И проносится старый беркут,

Как кусок веселого дыма;

И проносимся все мы сразу —

Ветер, птицы, удача, всадники —

По курганам за рыжим пламенем.

Мы настигли свою добычу,

Мы поймали ее: лисица

Мчится с беркутом на загривке,

Мчится двадцать аршин и падает,

И ноздрями нюхает землю.

Ой, хорош молодой беркутенок!

Научил его старый беркут.

Эй, хорош ты, дующий ветер!

Ты помог нам выследить зверя.

И привязывают охотники

К поясу пламя рыжее.

1931

Переселенцы

Ты, конечно, знаешь, что сохранилась страна одна;

В камне, в песке, в озерах, в травах лежит страна.

И тяжелые ветры в травах ее живут,

Волнуют ее озера, камень точат, песок метут.

Все в городах остались, в постелях своих, лишь мы

Ищем ее молчанье, ищем соленой тьмы.

Возле костра высокого, забыв про горе свое,

Снимаем штиблеты, моем ноги водой ее.

Да, они устали, пешеходов ноги, они

Шагали, не переставая, не зная, что есть огни,

Не зная, что сохранилась каменная страна,

Где ждут озера, солью пропитанные до дна,

Где можно строить жилища для жен своих и детей,

Где можно небо увидеть, потерянное меж ветвей.

Нет, нас вели не разум, не любовь, и нет, не война,

Мы шли к тебе словно в гости, каменная страна.

Мы, мужчины, с глазами, повернутыми на восток,

Ничего под собой не слышали, кроме идущих ног.

Нас на больших дорогах мира снегами жгло;

Там, за белым морем, оставлено ты, тепло,

Хранящееся в овчинах, в тулупах, в душных печах

И в драгоценных шкурах у девушек на плечах.

Остались еще дороги для нас на нашей земле,

Сладка походная пища, хохочет она в котле, —

В котлах ослепшие рыбы ныряют, пена блестит,

Наш сон полынным полымем, белой палаткой крыт.

Руками хватая заступ, хватая без лишних слов,

Мы приходим на смену строителям броневиков,

И переходники видят, что мы одни сохраним

Железо, и электричество, и трав полуденный дым,

И золотое тело, стремящееся к воде,

И древнюю человечью любовь к соседней звезде…

Да, мы до нее достигнем, мы крепче вас и сильней,

И пусть нам старый Бетховен сыграет бурю на ней!

1931

Повествование о реке Кульдже

Мы никогда не состаримся, никогда,

Мы молоды, как один,

О, как весела, молода вода,

Толпящаяся у плотин!

Мы никогда

Не состаримся,

Никогда,

Мы молоды до седин.

Над этой страной,

Над зарею встань

И взглядом пересеки

Песчаный шелк – дорогую ткань.

Сколько веков седел Тянь-Шань,

И сколько веков пески?

Грохочут кибитки в седой пыли.

Куда ты ни кинешь взор —

Бычьим стадом камни легли

У синей стужи озер.

В песке и камне деревья растут,

Их листья острей ножа.

И, может быть, тысячу весен тут

Томилась река Кульджа.

В ее глубине сияла гроза

И, выкипев добела,

То рыжим закатом пела в глаза,

То яблонями цвела.

И голову каждой своей волны

Мозжила о ребра скал.

И, рдея из выстуженной глубины,

Летел ледяной обвал.

Когда ж на заре

Табуны коней,

Копыта в багульник врыв,

Трубили,

Кульджа рядилась сильней,

Как будто бы Азия вся на ней

Стелила свои ковры.

Но пороховой

Девятнадцатый год,

Он был суров, огнелиц!

Но тяжелей снарядов полет

Тяжелокрылых птиц!

Тогда Кульджи багровела зыбь,

Глотала свинец она.

И в камышах трехдюймовая выпь

Протяжно пела: «В-в-ой-на!»

Был прогнан в пустыню шакал и волк.

И здесь сквозь песчаный шелк

Шел Пятой армии пятый полк

И двадцать четвертый полк.

Страны тянь-шаньской каменный сад

От крови

И от знамен алел.

Пятнадцать месяцев в нем подряд

Октябрьский ветер гудел.

Он шел с штыками наперевес

Дорогою Аю-Кеш,

Он рвался чрез рукопожатья и чрез

Тревожный шепот депеш.

Он падал, расстрелян, у наших ног

В колючий ржавый бурьян,

Он нес махорки синий дымок

И запевал «Шарабан».

Походная кухня его, дребезжа,

Валилась в приречный ил.

Ты помнцшь его дыханье, Кульджа,

И тех, кто его творил?

По-разному убегали года.

Верблюды – видела ты? —

Вдруг перекидывались в поезда

И, грохоча, летели туда,

Где перекидывались мосты.

Затем

Со штыками наперевес

Шли люди, валясь в траву,

Чтоб снова ты чудо из всех чудес,

Увидела наяву.

Вновь прогнан в пустыню

Шакал и волк.

Песков разрывая шелк,

Пришел и пятый стрелковый полк

И двадцать четвертый полк.

Удары штыка и кирки удар

Не равны ль? По пояс гол,

Ими

Руководит комиссар,

Который тогда их вел.

И ты узнаешь, Кульджа: «Они!»

Ты всплескиваешь в ладоши, и тут

Они разжигают кругом огни,

Смеются, песни поют.

И ты узнаешь, Кульджа, – вон тот,

Руками взмахнув, упал,

И ты узнаешь

Девятнадцатый год

И лучших его запевал!

И ты узнаешь

Девятнадцатый год!

Высоким солнцем нагрет,

Недаром октябрьский ветер гудет,

Рокочет пятнадцать лет.

Над этой страной,

Над зарею встань

И взглядом пересеки

Песчаный шелк, дорогую ткань.

Сколько веков седел Тянь-Шань,

И сколько веков пески?

Но не остынет слово мое,

И кирок не смолкнет звон.

Вздымается дамб крутое литье,

И взята Кульджа в бетон.

Мы никогда не состаримся, никогда.

Мы молоды до седин.

О, как весела, молода вода,

Толпящаяся у плотин!

Волна – острей стального ножа —

Форелью плещет у дамб —

Второю молодостью Кульджа

Грохочет по проводам.

В ауле Тыс огневее лис

Огни и огни видны,

Сияет в лампах аула Тыс

Гроза ее глубины.

1932

Принц Фома

Глава 1

Он появился в темных селах,

В тылу у армий, в невеселых

Полях, средь хмурых мужиков.

Его никто не знал сначала,

Но под конец был с ним без мала

Косяк в полтысячу клинков.

Народ шептался, колобродил…

В опор, подушки вместо седел,

По кованым полам зимы,

Коней меняя, в лентах, в гике,

С зеленым знаменем на пике,

Скакало воинство Фомы.

А сам батько в кибитке прочной,

О бок денщик, в ногах нарочный

Скрипят в тенетах портупей.

Он в башлыке кавказском белом,

К ремню пристегнут парабеллум,

В подкладке восемьсот рублей.

Мужик разверсткой недоволен…

С гремучих шапок колоколен

Летели галки. Был мороз.

Хоть воевать им нет охоты,

Все ж из Подолья шли в пехоту,

Из Пущи – в конницу, в обоз.

В Форштад летьмя летели вести,

Что-де Фома с отрядом вместе

В районе Н-ска сдался в плен,

Что спасся он, – и это чудо, —

Что пойман вновь, убит, покуда

Не объявился он у стен

Форштада сам…

И город старый

Глядит с испугом, как поджарый

Под полководцем пляшет конь.

Грозят его знамена, рея,

И из отбитой батареи

Фома велит открыть огонь.

С ним рядом два киргизских хана,

Вокруг него – его охрана

В нашитых дырах черепов.

Его подручный пустомелет,

И, матерясь, овчину делят

Пять полковых его попов.

Форштад был взят. Но, к сожаленью,

Фомы короткое правленье

Для нас осталося темно —

Как сборы он средь граждан делал

И сколько им ночных расстрелов

В то время произведено?

И был ли труд ему по силам?

Но если верить старожилам

(Не все ж сошли они с ума),

Признать должны мы, что без спору

Ходили деньги в эту пору

С могучей подписью: Хома.

Глава 2

Так шел Фома, громя и грабя…

А между тем в французском штабе

О нем наслышались, и вот

Приказом спешным, специальным

По линии, в вагоне спальном,

Жанен к нему посольство шлет,

И по дороге капитану

Все объясняет без обману

Осведомитель: «Нелюдим,

Плечист и рыж. С коня не слазит.

Зовет себя мужицким князем:

И все ж – губерния под ним».

А конквистадор поднял шторы,

Глядит в окно – мелькают горы,

За кряжем кряж, за рядом ряд,

Спит край морозный, непроезжий,

И звезды крупные, медвежьи

Угрюмым пламенем горят.

Блестят снега, блестят уныло.

Ужели здесь найдут могилу

Веселой Франции сыны?..

Рассвет встает, туманом кроясь,

На тормозах подходит поезд,

Дымясь, к поселку Три Сосны.

Оркестр играет марсельезу,

Из двадцати пяти обрезов

Дан дружественный вверх салют.

Стоят две роты бородатых,

В тулупах, в валенках косматых…

Посланцы вдоль рядов идут.

И вызывают удивленье

Их золотые украшенья,

Их краги, стеки и погон,

И, осмелев, через ухабы

Бегут досужливые бабы

Штабной осматривать вагон.

Стоят кругом с нестройным гулом

И с иноземным караулом

Заводят торги: «Чаю нет?»

А в это время в школе местной

«Мужицкий» князь, Фома известный,

Дает в честь миссии обед.

Телячьи головы на блюде,

Лепешки в масляной полуде —

Со вкусом убраны столы!

В загоне, шевеля губою.

Готовы к новому убою,

Стоят на привязи волы.

Пирог в сажень длиной, пахучий,

Завязли в тесте морды щучьи,

Плывет на скатерти икра.

Гармонь на перевязи красной

Играет «Светит месяц ясный»

И вальс «Фантазия» с утра.

Кругом – налево и направо —

Чины командного состава,

И, засучивши рукава,

Штыком ширяя в грудах снеди,

Голубоглаз, с лицом из меди,

Сидит правительства глава.

И с ужасом взирают гости,

Как он, губу задрав, из кости

Обильный сладкий мозг сосет.

Он мясо цельными кусками

Берет умытыми руками

И отправляет сразу в рот,

Пьет самогон из чашки чайной.

Посол Жанена чрезвычайный,

Стряхнув с усов седую пыль,

Польщен, накормлен ради встречи.

На галльском доблестном наречье

Так произносит тост де Билль:

– Prince![1] Скрыть не в силах восхищенья,

Вас за прием и угощенье

Благодарить желаю я.

Россия может спать спокойно.

Ее сыны – ее достойны.

C'est un[2] обед – Гаргантюа…

С народом вашим славным в мире

Решили мы создать в Сибири

Против анархии оплот,

И в знак старинной нашей дружбы

Семь тысяч ящиков оружья

Вам Франция в подарок шлет.

Три дня назад Самара взята.

Marchez![3] В сраженье, демократы,

Зовет история сама.

Я пью бокал за верность флагу,

За вашу храборость и отвагу,

Жеу салю[4], мосье Фома!

Глава 3

Страна обширна и сурова…

Где шла дивизия Грязнова?

Дни битв ушедших далеки.

Бинтуя раны на привале,

Какие песни запевали

Тогда латышские полки?

Тысячелетья горы сдвинут,

Моря нахлынут и отхлынут,

Но сохранят народы их

В сердцах,

Над всем, что есть на свете,

Как знамя над Кремлем и ветер,

Как сабли маршалов своих!

Местами вид тайги печален —

Сожженный, набок лес повален, —

Здесь падал некогда снаряд,

Средь пней крутых, золотолобых

В глухих запрятаны чащобах

Следы утихших канонад…

Лишь ветер помнит о забытых,

Да на костях полков разбитых

Огнем пылает псиный цвет,

Бушуют травы на могиле…

Снега непрочны. Весны – смыли

Фомы широкий, тяжкий след.

Он все изведал: бренность славы,

Ночные обыски, облавы

И мнимость нескольких удач…

По-бабьи, в плач шрапнель орала,

До Грязных Кочек от Урала

Бежало войско принца вскачь.

Попы спились, поют в печали,

Степные кони одичали,

Киргизы в степи утекли.

И Кочки Грязные – последний

Приют – огонь скупой и бледный

Туманной цепью жгут вдали.

Владеют красные Форштадом…

Конь адъютанта пляшет рядом,

И потемнелый, хмурый весь,

Фома, насупив бровь упрямо,

Велит войскам:

– Идите прямо,

А я здесь на ночь остаюсь,

В селенье, по причинам разным. —

Он стал спускаться к Кочкам Грязным

Витой тропинкой потайной —

И на минуту над осокой

Возник, сутулый и высокий,

Деревню заслонив спиной.

Окно и занавес из ситца.

Привстав на стремени, стучится

Фома:

– Алена, отвори!

– Фома, сердешный мой, болезный.

Слетает спешно крюк железный,

Угрюмо принц стоит в двери,

В косматой бурке, на пороге:

– Едва ушел. Устал с дороги,

Раскрой постель. Согрей мне щей.

Подруга глаз с него не сводит.

Он, пригибаясь, в избу входит,

На зыбку смотрит: – Это чей? —

И вплоть до полночи супруги

Шумят и судят друг о друге,

Решают важные дела,

В сердцах молчат и дуют в блюдца.

И слышно, как полы трясутся

И шпор гудят колокола.

Не от штыка и не от сабли

Рук тяжких кистени ослабли,

Померкла слава в этот раз.

Фома разут, раздет, развенчан, —

Вот почему лукавых женщин

Коварный шепот губит нас.

На Грязных Кочках свету мало.

Выпь, нос уткнувши, задремала,

Рассвет давно настал – все тьма.

Щи салом затянуло, водка

Стоит недопитая…

. .

Вот как

Исчез мятежный принц Фома.

1935–1936, Рязань. Тюрьма

Прощание с друзьями

Друзья, простите за все – в чем был виноват,

Я хотел бы потеплее распрощаться с вами.

Ваши руки стаями на меня летят —

Сизыми голубицами, соколами, лебедями.

Посулила жизнь дороги мне ледяные —

С юностью, как с девушкой, распрощаться у колодца.

Есть такое хорошее слово – родных,

От него и горюется, и плачется, и поется.

А я его оттаивал и дышал на него,

Я в него вслушивался. И не знал я сладу с ним.

Вы обо мне забудете, – забудьте! Ничего,

Вспомню я о вас, дорогие мои, радостно.

Так бывает на свете – то ли зашумит рожь,

То ли песню за рекой заслышишь, и верится,

Верится, как собаке, а во что – не поймешь,

Грустное и тяжелое бьется сердце.

Помашите мне платочком, за горесть мою,

За то, что смеялся, покуль полыни запах…

Не растет цветов в том дальнем, суровом краю,

Только сосны покачиваются на птичьих лапах.

На далеком, милом Севере меня ждут,

Обходят дозором высокие ограды,

Зажигают огни, избы метут,

Собираются гостя дорогого встретить как надо.

А как его надо – надо его весело:

Без песен, без смеха, чтоб ти-ихо было,

Чтобы только полено в печи потрескивало,

А потом бы его полымем надвое разбило.

Чтобы затейные начались беседы…

Батюшки! Ночи-то в России до чего ж темны.

Попрощайтесь, попрощайтесь, дорогие, со мной, я еду

Собирать тяжелые слезы страны.

А меня обступят там, качая головами,

Подпершись в бока, на бородах снег.

«Ты зачем, бедовый, бедуешь с нами,

Нет ли нам помилования, человек?»

Я же им отвечу всей душой:

«Хорошо в стране нашей, – нет ни грязи, ни сырости,

До того, ребятушки, хорошо!

Дети-то какими крепкими выросли.

Ой и долог путь к человеку, люди,

Но страна вся в зелени – по колени травы.

Будет вам помилование, люди, будет,

Про меня ж, бедового, спойте вы…»

Стихотворение написано после осуждения

П. Васильева на 1,5 года в августе 1935 г.

1935

Семипалатинск

Полдня июльского тяжеловесней,

Ветра легче – припоминай, —

Шли за стадами аулов песни

Мертвой дорогой на Кустанай.

Зноем взятый и сжатый стужей,

В камне, песках и воде рябой,

Семипалатинск, город верблюжий,

Коршуны плавают над тобой.

Здесь, на грани твоей пустыни,

Нежна полынь, синева чиста.

Упала в иртышскую зыбь и стынет

Верблюжья тень твоего моста.

И той же шерстью, верблюжьей, грубой,

Вьется трава у конских копыт.

– Скажи мне, приятель розовогубый,

На счастье ли мной солончак разбит?

Висит казахстанское небо прочно,

И только Алтай покрыт сединой.

– На счастье ль, все карты спутав нарочно,

Судьба наугад козыряет мной?

Нам путь преграждают ржавые груды

Камней. И хотя бы один листок!

И снова, снова идут верблюды

На север, на запад и на восток.

Горьки озера! Навстречу зною

Тяжелой кошмой развернута мгла,

Но соль ледовитою белизною

Нам сердце высушила и сожгла.

– Скажи, не могло ль все это присниться?

Кто кочевал по этим местам?

Приятель, скажи мне, какие птицы

С добычей в клюве взлетают там?

Круги коршунья смыкаются туже,

Камень гремит под взмахом подков.

Семипалатинск, город верблюжий,

Ты поднимаешься из песков.

Горячие песни за табунами

Идут по барханам на Ай-Булак,

И здорово жизнь козыряет нами,

Ребятами крепкими, как свежак.

И здорово жизнь ударяет метко, —

Семипалатинск, – лучше ответь!

Мы первую железнодорожную ветку

Дарим тебе, как зеленую ветвь.

Здесь долго ждали улыбок наших, —

Прямая дорога всегда права.

Мы пьем кумыс из широких чашек

И помним: так пахла в степях трава.

Кочевники с нами пьют под навесом,

И в меру закат спокоен и ал,

Меж тем как под первым червонным экспрессом

Мост первою радостью затрепетал.

Меж тем как с длинным, верблюжьим ревом

Город оглядывается назад…

Но мы тебя сделаем трижды новым,

Старый город Семи Палат!

1931

Сердце

Мне нравится деревьев стать,

Июльских листьев злая пена.

Весь мир в них тонет по колено.

В них нашу молодость и стать

Мы узнавали постепенно.

Мы узнавали постепенно,

И чувствовали мы опять,

Что тяжко зеленью дышать,

Что сердце, падкое к изменам,

Не хочет больше изменять.

Ах, сердце человечье, ты ли

Моей доверилось руке?

Тебя как клоуна учили,

Как попугая на шестке.

Тебя учили так и этак,

Забывши радости твои,

Чтоб в костяных трущобах клеток

Ты лживо пело о любви.

Сгибалась человечья выя,

И стороною шла гроза.

Друг другу лгали площадные

Чистосердечные глаза.

Но я смотрел на все без страха, —

Я знал, что в дебрях темноты

О кости черствые с размаху

Припадками дробилось ты.

Я знал, что синий мир не страшен,

Я сладостно мечтал о дне,

Когда не по твоей вине

С тобой глаза и души наши

Останутся наедине.

Тогда в согласье с целым светом

Ты будешь лучше и нежней.

Вот почему я в мире этом

Без памяти люблю людей!

Вот почему в рассветах алых

Я чтил учителей твоих

И смело в губы целовал их,

Не замечая злобы их!

Я утром встал, я слышал пенье

Веселых девушек вдали,

Я видел – в золотой пыли

У юношей глаза цвели

И снова закрывались тенью.

Не скрыть мне то, что в черном дыме

Бежали юноши. Сквозь дым!

И песни пели. И другим

Сулили смерть. И в черном дыме

Рубили саблями слепыми

Глаза фиалковые им.

Мело пороховой порошей,

Большая жатва собрана.

Я счастлив, сердце, – допьяна,

Что мы живем в стране хорошей,

Где зреет труд, а не война.

Война! Она готова сворой

Рвануться на страны жилье.

Вот слово верное мое:

Будь проклят тот певец, который

Поднялся прославлять ее!

Мир тяжким ожиданьем связан.

Но если пушек табуны

Придут топтать поля страны —

Пусть будут те истреблены,

Кто поджигает волчьим глазом

Пороховую тьму войны.

Я призываю вас – пора нам,

Пора, я повторяю, нам

Считать успехи не по ранам —

По веснам, небу и цветам.

Родятся дети постепенно

В прибое. В них иная стать,

И нам нельзя позабывать,

Что сердце, падкое к изменам,

Не может больше изменять.

Я вглядываюсь в мир без страха,

Недаром в нем растут цветы.

Готовое пойти на плаху,

О кости черствые с размаху

Бьет сердце – пленник темноты.

1932

«Сибирь!..»

Сибирь!

Все ненасытнее и злей

Кедровой шкурой дебрей обрастая,

Ты бережешь

В трущобной мгле своей

Задымленную проседь соболей

И горный снег

Бесценных горностаев.

Под облаками пенятся костры…

И вперерез тяжелому прибою,

Взрывая воду,

Плещут осетры,

Толпясь над самой

Обскою губою.

Сибирь, когда ты на путях иных

Встаешь, звеня,

В невиданном расцвете,

Мы на просторах

Вздыбленных твоих

Берем ружье и опускаем сети.

И город твой, наряженный в бетон,

Поднявшись сквозь урманы и болота.

Сзывает вновь

К себе со всех сторон

От промыслов работников охоты.

Следя пути по перелетам птиц.

По голубым проталинам туманов

Несут тунгусы от лесных границ

Мех барсуков и рыжий мех лисиц.

Прокушенный оскаленным капканом.

Крутая Обь и вспененный Иртыш

Скрестили крепко

Взбухнувшие жилы,

И, раздвигая лодками камыш,

Спешат на съезд

От промысловых крыш

Нахмуренные старожилы…

И на призыв знакомый горячей

Страна охоты

Мужественно встала

От казахстанских выжженных степей

До берегов кудлатого Байкала.

Сибирь, Сибирь!

Ты затаилась злей,

Кедровой шкурой дебрей обрастая,

Но для республики

Найдем во мгле твоей

Задымленную проседь соболей

И горный снег

Бесценных горностаев!..

1930

«Сибирь, настанет ли такое…»

Сибирь, настанет ли такое,

Придет ли день и год, когда

Вдруг зашумят, уставши от покоя,

В бетон наряженные города?

Я уж давно и навсегда бродяга,

Но верю крепко: повернется жизнь,

И средь тайги сибирские Чикаго

До облаков поднимут этажи.

Плывут и падают высокие закаты

И плавят краски на зеленом льду,

Трясет рогами вспугнутый сохатый

И громко фыркает, почуявши беду.

Все дальше вглубь теперь уходят звери,

Но не уйти им от своей судьбы.

И старожилы больше уж не верят

В давно пропетую и каторжную быль.

Теперь иные подвиги и вкусы,

Моя страна, спеши сменить скорей

Те бусы

Из клыков зверей —

На электрические бусы!..

«Снегири взлетают красногруды…»

Елене

Снегири взлетают красногруды…

Скоро ль, скоро ль на беду мою

Я увижу волчьи изумруды

В нелюдимом, северном краю.

Будем мы печальны, одиноки

И пахучи, словно дикий мед.

Незаметно все приблизит сроки,

Седина нам кудри обовьет.

Я скажу тогда тебе, подруга:

«Дни летят, как по ветру листье,

Хорошо, что мы нашли друг друга,

В прежней жизни потерявши все…»

Февраль 1937.

Лубянка, Внутренняя тюрьма

Сонет

Суровый Дант не презирал сонета,

В нем жар любви Петрарка изливал?..

А я брожу с сонетами по свету,

И мой ночлег – случайный сеновал.

На сеновале – травяное лето,

Луны печальной розовый овал.

Ботинки я в скитаньях истоптал,

Они лежат под головой поэта.

Привет тебе, гостеприимный кров,

Где тихий хруст и чавканье коров

И неожидан окрик петушиный…

Зане я здесь устроился, как граф!

И лишь боюсь, что на заре, прогнав,

Меня хозяин взбрызнет матерщиной.

Старая Москва

У тебя на каждый вечер

Хватит сказок и вранья,

Ты упрятала увечье

В рваной шубе воронья.

Твой обоз, груженный стужей,

Растерял колокола,

Под одежею дерюжьей

Ты согреться не могла.

Все ж в подъездах у гостиниц

Вновь, как триста лет назад,

Кажешь розовый мизинец

И ледяный синий взгляд.

Сохранился твой народец,

Но теперь уж ты вовек

У скуластых богородиц

Не поднимешь птичьих век.

Ночи глухи, песни глухи —

Сколь у бога немоты!

По церквам твоим старухи

Чертят в воздухе кресты.

Полно, полно,

Ты не та ли,

Что рвала куниц с плеча

Так, что гаснула свеча,

Бочки по полу катались,

До упаду хохоча?

Как пила из бочек пиво?

На пиру в ладоши била?

И грозилась – не затронь?

И куда девалась сила —

Юродивый твой огонь?

Расскажи сегодня ладом,

Почему конец твой лют?

Почему, дыша на ладан,

В погребах с мышами рядом

Мастера твои живут?

Погляди, какая малость

От богатств твоих осталась:

Красный отсвет от пожара,

Да на птичьих лапах мост,

Да павлиний в окнах яро

Крупной розой тканый хвост.

Но боюсь, что в этих кручах,

В этих горестях со зла

Ты вдобавок нам смогла

Мертвые с возов скрипучих

Грудой вывалить тела.

Нет, не скроешь, – их немало!

Ведь подумать – средь снегов

Сколько все-таки пропало

И лаптей и сапогов!

И пойдут, шатаясь, мимо

От зари и дотемна…

Сразу станет нелюдима

От таких людей страна.

Оттого твой бог овечий,

Бог пропажи и вранья,

Прячет смертные увечья

В рваной шубе воронья.

1932

Стихи в честь Натальи

В наши окна, щурясь, смотрит лето,

Только жалко – занавесок нету,

Ветреных, веселых, кружевных.

Как бы они весело летали

В окнах приоткрытых у Натальи,

В окнах незатворенных твоих.

И еще прошеньем прибалую —

Сшей ты, ради бога, продувную

Кофту с рукавом по локоток,

Чтобы твое яростное тело

С ядрами грудей позолотело,

Чтобы наглядеться я не мог.

Я люблю телесный твой избыток,

От бровей широких и сердитых

До ступни, до ноготков люблю,

За ночь обескрылевшие плечи,

Взор, и рассудительные речи,

И походку важную твою.

А улыбка – ведь какая малость! —

Но хочу, чтоб вечно улыбалась —

До чего тогда ты хороша!

До чего доступна, недотрога,

Губ углы приподняты немного;

Вот где помещается душа.

Прогуляться ль выйдешь, дорогая.

Все в тебе ценя и прославляя,

Смотрит долго умный наш народ,

Называет «прелестью» и «павой»

И шумит вослед за величавой:

«По стране красавица идет».

Так идет, что ветви зеленеют,

Так идет, что соловьи чумеют,

Так идет, что облака стоят.

Так идет, пшеничная от света,

Больше всех любовью разогрета,

В солнце вся от макушки до пят.

Так идет, земли едва касаясь,

И дают дорогу, расступаясь,

Шлюхи из фокстротных табунов,

У которых кудлы пахнут псиной,

Бедра крыты кожею гусиной,

На ногах мозоли от обнов.

Лето пьет в глазах ее из брашен,

Нам пока Вертинский ваш не страшен —

Чертова рогулька, волчья сыть.

Мы еще Некрасова знавали,

Мы еще «Калинушку» певали,

Мы еще не начинали жить.

И в июне в первые недели

По стране веселое веселье,

И стране нет дела до трухи.

Слышишь, звон прекрасный возникает?

Это петь невеста начинает,

Пробуют гитары женихи.

А гитары под вечер речисты,

Чем не парни наши трактористы?

Мыты, бриты, кепки набекрень.

Слава, слава счастью, жизни слава.

Ты кольцо из рук моих, забава,

Вместо обручального одень.

Восславляю светлую Наталью,

Славлю жизнь с улыбкой и печалью,

Убегаю от сомнений прочь,

Славлю все цветы на одеяле,

Долгий стон, короткий сон Натальи,

Восславляю свадебную ночь.

Май 1934 г.

Строителю Евгении Стэнман

Осыпаются листья, Евгения Стэнман, пора мне

Вспомнить весны и зимы, и осени вспомнить пора.

Не осталось от замка Тамары камня на камне,

Не хватило у осени листьев и золотого пера.

Старых книг не хватило на полках, чтоб перечесть их,

Будто б вовсе не существовал Майн Рид;

Та же белая пыль, та же пыльная зелень в предместьях,

И еще далеко до рассвета, еще не погас и горит

На столе у тебя огонек. Фитили этих ламп обгорели,

И калитки распахнуты, и не повстречаешь тебя.

Неужели вчерашнее утро шумело вчера, неужели

Шел вчера юго-западный ветер, в ладони трубя?

Эти горькие губы так памятны мне, и похоже,

Что еще не раскрыты глаза, не разомкнуты руки твои;

И едва прикоснешься к прохладному золоту кожи, —

В самом сердце пустынного сада гремят соловьи.

Осыпаются листья, Евгения Стэнман. Над ними

То же старое небо и тот же полет облаков.

Так прости, что я вспомнил твое позабытое имя

И проснулся от стука веселых твоих каблучков.

Как мелькали они, когда ты мне навстречу бежала,

Хохоча беспричинно, и как грохотали потом

Средь тифозной весны и обросших снегами привалов,

Под расстрелянным знаменем, под перекрестным огнем.

Сабли косо взлетали и шли к нам охотно в подруги.

Красногвардейские звезды не меркли в походах, а ты

Все бежала ко мне через смерть и тяжелые вьюги,

Отстраняя штыки часовых и минуя посты…

Я рубил по погонам, я знал, что к тебе прорубаюсь,

К старым вишням, к окну и к ладоням горячим твоим,

Я коня не зануздывал больше, я верил, бросаясь

Впереди эскадрона на пулеметы, что возвращусь невредим.

И в теплушке, шинелью укутавшись, слушал я снова,

Как сквозь сон, сквозь снега, сквозь ресницы гремят

соловьи.

Мне казалось, что ты еще рядом, и понято все с полуслова,

Что еще не раскрыты глаза, не разомкнуты руки твои.

Я готов согласиться, что не было чаек над пеной,

Ни веселой волны, что лодчонку волной унесло.

Что зрачок твой казался мне чуточку меньше вселенной,

Неба не было в нем – впереди от бессонниц светло.

Я готов согласиться с тобою, что высохла влага

На заброшенных веслах в амбарчике нашем, и вот

Весь июнь под лодчонкой ночует какой-то бродяга,

Режет снасть рыболовной артели и песни поет.

Осыпаются листья, Евгения Стэнман. Пора мне

Вспомнить весны и зимы, и осени вспомнить пора.

Не осталось от замка Тамары камня на камне,

Не хватило у осени листьев и золотого пера.

Мы когда-то мечтали с тобой завоевывать страны,

Ставить в лунной пустыне кордоны и разрушать города;

Через желтые зори, через пески Казахстана

В свежем ветре экспресса по рельсам ты мчалась сюда.

И как ни был бы город старинный придирчив и косен, —

Мы законы Республики здесь утвердим и поставим на том,

Чтоб с фабричными песнями этими сладилась осень,

Мы ее и в огонь, и в железо, и в камень возьмем.

Но в строительном гуле без памяти, без перемены

Буду слушать дыханье твое, и, как вечность назад,

Опрокинется небо над нами, и рядом мгновенно

Я услышу твой смех, и твои каблучки простучат.

1932

«Так мы идем с тобой и балагурим…»

Гале Анучиной

Так мы идем с тобой и балагурим.

Любимая! Легка твоя рука!

С покатых крыш церквей, казарм и тюрем

Слетают голуби и облака.

Они теперь шумят над каждым домом,

И воздух весь черемухой пропах.

Вновь старый Омск нам кажется знакомым,

Как старый друг, оставленный в степях.

Сквозь свет и свежесть улиц этих длинных

Былого стертых не ищи следов, —

Нас встретит благовестью листьев тополиных

Окраинная троица садов.

Закат плывет в повечеревших водах,

И самой лучшей из моих находок

Не ты ль была? Тебя ли я нашел,

Как звонкую подкову на дороге,

Поруку счастья? Грохотали дроги,

Устали звезды говорить о боге,

И девушки играли в волейбол.

13 декабря 1930 г.

«У тебя ль глазищи сини…»

У тебя ль глазищи сини,

Шитый пояс и серьга,

Для тебя ль, лесной княгини,

Даже жизнь не дорога?

У тебя ли под окошком

Морок синь и розов снег,

У тебя ли по дорожкам

Горевым искать ночлег?

Но ветра не постояльцы,

Ночь глядит в окно к тебе,

И в четыре свищет пальца

Лысый черт в печной трубе.

И не здесь ли, без обмана,

При огне, в тиши, в глуши,

Спиртоносы-гулеваны

Делят ночью барыши?

Меньше, чем на нитке бусин,

По любви пролито слез.

Пей из чашки мед Марусин,

Коль башку от пуль унес.

Пей, табашный, хмель из чарок —

Не товар, а есть цена.

Принеси ты ей в подарок

Башмачки из Харбина.

Принеси, когда таков ты,

Шелк, что снился ей во сне,

Чтоб она носила кофты

Синевой под цвет весне.

Рупь так рупь, чтоб падал звонок

И крутился в честь так в честь,

Берегись ее, совенок,

У нее волчата есть!

У нее в малине губы,

А глаза темны, темны,

Тяжелы собачьи шубы,

Вместе серег две луны.

Не к тебе ль, моя награда,

Горюны, ни дать ни взять,

Парни из погранотряда

Заезжают ночевать?

То ли правда, то ль прибаска —

Приезжают, напролет

Целу ночь по дому пляска

На кривых ногах идет.

Как тебя такой прославишь?

Виноваты мы кругом:

Одного себе оставишь

И забудешь о другом.

До пяты распустишь косы

И вперишь глаза во тьму,

И далекие покосы

Вдруг припомнятся ему.

И когда к губам губами

Ты прильнешь, смеясь, губя,

Он любыми именами

Назовет в ответ тебя.

1932

«Я сегодня спокоен…»

Я сегодня спокоен,

ты меня не тревожь,

Легким, веселым шагом

ходит по саду дождь,

Он обрывает листья

в горницах сентября.

Ветер за синим морем,

и далеко заря.

Надо забыть о том,

что нам с тобой тяжело,

Надо услышать птичье

вздрогнувшее крыло,

Надо зари дождаться,

ночь одну переждать,

Феб еще не проснулся,

не пробудилась мать.

Легким, веселым шагом

ходит по саду дождь,

Утренняя по телу

перебегает дрожь,

Утренняя прохлада

плещется у ресниц,

Вот оно утро – шепот

сердца и стоны птиц.

1932

«Я тебя, моя забава…»

Я тебя, моя забава,

Полюбил, – не прекословь.

У меня дурная слава,

У тебя – дурная кровь.

Медь в моих кудрях и пепел,

Ты черна, черна, черна.

Я еще ни разу не пил

Глаз таких, глухих до дна,

Не встречал нигде такого

Полнолунного огня.

Там, у берега родного,

Ждет меня моя родня:

На болотной кочке филин,

Три совенка, две сестры,

Конь – горячим ветром взмылен,

На кукане осетры,

Яблоновый день со смехом,

Разрумяненный, и брат,

И в подбитой лисьим мехом

Красной шапке конокрад.

Край мой ветренен и светел.

Может быть, желаешь ты

Над собой услышать ветер

Ярости и простоты?

Берегись, ведь ты не дома

И не в дружеском кругу.

Тропы все мне здесь знакомы:

Заведу и убегу.

Есть в округе непутевой

Свой обман и свой обвес.

Только здесь затейник новый —

Не ручной ученый бес.

Не ясны ль мои побудки?

Есть ли толк в моей родне?

Вся округа дует в дудки,

Помогает в ловле мне.

1932

Сноски

1

Prince (фр.) – князь.

2

C'est un (фр.) – это. (Ред.)

3

Marchez! (фр.) – Вперед! (Ред.)

4

Жеу салю (фр.) – Я вас приветствую. (Ред.)

Content

Новокрестьянская поэзия
Отговорила роща золотая…

Николай Алексеевич Клюев (1887–1937)

Александру Блоку

«Безответным рабом…»

«Братья, мы забыли подснежник…»

«Бродит темень по избе…»

«В избе гармоника: „Накинув плащ с гитарой…“»

«В морозной мгле, как око сычье…»

«В просинь вод загляделися ивы…»

«Весна отсияла… Как сладостно больно…»

«Вы, белила-румяна мои…»

«Вылез тулуп из чулана…»

«Галка-староверка ходит в черной ряске…»

Голос из народа

«Есть две страны; одна – Больница…»

«За лебединой белой долей…»

«Запечных потемок чурается день…»

«Зима изгрызла бок у стога…»

«Зурна на зырянской свадьбе…»

«Из подвалов, из темных углов…»

«Костра степного взвивы…»

Красная песня

Лес

«Лесные сумерки – монах…»

«Любви начало было летом…»

Матрос

«Мне сказали, что ты умерла…»

«Мой край, мое поморье…»

«На припеке цветик алый…»

«На часах у стен тюремных…»

«Не верьте, что бесы крылаты…»

«Не жди зари, она погасла…»

«Недозрелую калинушку…»

Обидин плач

Осинушка

Отверженной

Пахарь

«Печные прибои пьянящи и гулки…»

Плясея

Поволжский сказ

Посв. Гумилевой

Прогулка

Рождество избы

Свадебная

«Солнце Осьмнадцатого года…»

Старуха

«Уже хоронится от слежки…»

«Хорошо ввечеру при лампадке…»

«Чтобы медведь пришел к порогу…»

Юность

«Я молился бы лику заката…»

«Я пришел к тебе, сыр-дремучий бор…»

«Я – посвященный от народа…»

Петр Васильевич Орешин (1887–1938)

«Вспыхнуло вешнее пламя…»

Дед

Деревенский учитель

«Если есть на этом белом свете…»

Женщина

Журавлиная

Земля родная

Кровавые следы

«Кто любит родину…»

Морока

«Обветренное тело…»

Обедня

Письмо с позиций

Привычка

Ржаное солнце

С обозом

«Свой крестный путь превозмогая…»

Сергей Есенин

Стальной соловей

Страда

«Строительству не видно берегов…»

Тятька

Урожай

Элегия

Александр Васильевич Ширяевец (1887–1924)

Аму-Дарья

Архангельский глас

Атаманова зазноба

Башня Сумбеки

Бурлак

«В душном городе нищ я и жалок…»

Волге

Гадание

Глаза

«Говорил ты мне, что мало у меня удалых строк…»

Грозовое

«День – мордвин, от сусла разомлелый…»

«Дышат пьяно лиловые выси…»

«Ем сочный виноград янтарно-хризолитовый…»

«Есть ли что чудесней…»

«За Русью-молодицей…»

Из зимних картин

Из песен о городе

Илья Муромец

Кабацкая

Казанская татарка

Картинка

Клад

Клич

Магам

Масленица

Матери

Миссис Бром

«Мои стихи певучей изразцов…»

Молодецкий курган

Мордовка

«Моя королева – Русь…»

Мужикослов

«На чужбине невеселой…»

«Не надо мной летят стальные птицы…»

«Не сдержали станичники атаманов зарок…»

«Никогда старина не загаснет…»

«О, сколько их, просящих хлеба…»

«Одному-то сужено – ряса да скиты…»

Осеннее

Палач

Пески

Песня жизни

Песня о двадцатом числе

Песня о Руси

Песня

«Плыву, плыву! – Все ближе жданный берег…»

Полям

После побоища

Родине

России

Рыбацкая

Свисток

Святки

«Серый, хмурый день заглянул в окно…»

Скитница

Скрипка

Сон мечети

Старь

Суриков

«Тополя, словно стража улиц лунных, пустынных…»

Туркестану

«Ты с молитвами, с четками, с ладаном…»

У Хаваста

Угоднику

Удалая

Утро

Цветы счастья

«Что там носитесь…»

Ширяево

«Я – в Жигулях, в Мордовии, на Вытегре…»

Сергей Антонович Клычков (1889–1937)

«Бежит из глубины волна…»

«Была над рекою долина…»

«В нашей роще есть хоромы…»

«В свой черед идет год за год…»

Весна в лесу

«Впереди одна тревога…»

«Всегда найдется место…»

«Всего непосильнее злоба…»

«Вышла Лада на крылечко…»

«Глядят нахмуренные хаты…»

«Года мои, под вечер на закате…»

«Грежу я всю жизнь о рае…»

«День и ночь златой печатью…»

Детство

«До слез любя страну родную…»

«Доколе…»

«Должно быть, я калека…»

«Душа моя, как птица…»

«Душа покоя лишена…»

«Душа – как тесное ущелье…»

«Забота – счастье! Отдых – труд!..»

Зоряница

«Какие хитроумные узоры…»

«Ко мне мертвец приходит…»

«Когда вглядишься в эти зданья…»

«Крикливы и прожорливы вороны…»

«Куда ни глянь…»

«Лежит заря, как опоясок…»

Лен

«Лукавый на счастливого похож…»

«Люблю тебя я, сумрак предосенний…»

«Любовь – неразумный ребенок…»

Мельница в лесу

«Меня раздели донага…»

Месяц

«Мне не уйти из круга…»

«Монастырскими крестами…»

«Моя душа дошла до исступленья…»

«На чужбине далеко от родины…»

«Надела платье белое из шелка…»

Ноченька

«О чем в ночи шепочут ивы…»

«Образ Троеручицы…»

«Окутал туман перелески…»

Песенка о счастье

«Плывет луна, и воют волки…»

«Под кровлей шаткою моею…»

«Под окном сидит старуха…»

«Пока не прояснится…»

«Помолюсь заревому туману…»

Предутрие

Предчувствие

«Пригрезился, быть может, водяной…»

«Прощай, родимая сторонка…»

«Пылает за окном звезда…»

«Рыбак, не езди в бурю…»

Рыбачка

«Свет вечерний мерцает вдоль улиц…»

«Сегодня вечером над горкой…»

«Сегодня день морозно-синий…»

«Сегодня у нас на деревне…»

«Слова жестоки, мысли зыбки…»

«Словно друг, сверчок за печью…»

«Стал голос хриплый, волос грубый…»

«Стала жизнь человечья бедна и убога…»

«Стих ветер, заря уж погасла…»

«Ступает тишь, как сторож у ворот…»

«Стучит мороз в обочья…»

«Ты умирать сбираешься так скоро…»

«У меня в избенке тесной…»

«Улюсь, Улюсь, лесная речка…»

«Упрятана душа под перехват ребра…»

«Уставши от дневных хлопот…»

«Ушла любовь с лицом пригожим…»

«Ходят чаши на пирушке…»

Хоромы Лады

«Хорошо, когда у крова…»

«Черныш – чудная птица…»

«Юность – питье солодовое…»

«Я все пою – ведь я певец…»

«Я доволен судьбою земною…»

«Я закрываю на ночь ставни…»

«Я не тебя любил… Ты только странный случай…»

«Я тешу и лелею грусть…»

«Я устал от хулы и коварства…»

Алексей Алексеевич Ганин (1893–1925)

«Певчий Брат, мы в дороге одни…»

«Братья и сестры – холодные Дети угасшей Земли…»

«Заря в грозе. Помедли, путник смелый…»

Воскресение

«Рожденные в веках дыханьем звездных сфер…»

«Зубастый серп прошел по ниве зрелой…»

«Взманила мечтами дорога…»

«Братья, плотнее смыкайте ряды…»

«Кто-то тихо пропел за полями…»

«Из облачной рощи, с небесных полей…»

«Спустился Ангел смуглолицый…»

«Гору скорби День взвалил на плечи…»

«Уж твердь темна и искрится огнями…»

У косогора

«Гонимый совестью незримой…»

«Я прихожу к тебе мечтать…»

«Она далеко, – не услышит…»

«И снова горящие звуки…»

«В поле безлюдно. Я в поле один…»

Русалка

«Косматым лесным чудотворцем…»

«Отгони свои думы лукавые…»

«В нагих полях бредет в сермяге День…»

«В Твоем ли чреве зрели боги…»

«Не правда ль, добрый Бог?..»

Отход

Покос

«Мне гребень нашептал, что волосы редеют…»

«Сойди, сойди огнем, Рассвет!..»

Предутрие

Лесные купели

Утро

Певучий берег

Сергей Александрович Есенин (1895–1925)

Береза

«В зеленой церкви за горой…»

«В том краю, где желтая крапива…»

В хате

Весенний вечер

«Вечер черные брови насопил…»

«Вижу сон. Дорога черная…»

«Вот уж вечер. Роса…»

Вьюга на 26 апреля 1912 г.

«Глупое сердце, не бейся!..»

«Гой ты, Русь, моя родная…»

«Голубая кофта. Синие глаза…»

«Гори, звезда моя, не падай…»

«Да! Теперь – решено. Без возврата…»

«До свиданья, друг мой, до свиданья…»

«Заметался пожар голубой…»

«Край любимый! Сердцу снятся…»

«Край ты мой заброшенный…»

Лебедушка

Молитва матери

«Мы теперь уходим понемногу…»

«Не бродить, не мять в кустах багряных…»

«Не в моего ты бога верила…»

«Не гляди на меня с упреком…»

«Не жалею, не зову, не плачу…»

«Небо сметаной обмазано…»

«Несказанное, синее, нежное…»

«Ну, целуй меня, целуй…»

«Отговорила роща золотая…»

Отойди от окна

Письмо матери

«По дороге идут богомолки…»

«Под венком лесной ромашки…»

«Покраснела рябина…»

«Прощай, родная пуща…»

«Синее небо, цветная дуга…»

«Синий май. Заревая теплынь…»

Сиротка

«Снова пьют здесь, дерутся и плачут…»

«Спит ковыль. Равнина дорогая…»

«Сторона ль моя, сторонка…»

«Теперь любовь моя не та…»

«Тихий ветер. Вечер сине-хмурый…»

«Троицыно утро, утренний канон…»

«Хороша была Танюша, краше не было в селе…»

«Хорошо под осеннюю свежесть…»

Хулиган

«Шаганэ ты моя, Шаганэ!..»

«Я иду долиной. На затылке кепи…»

«Я по первому снегу бреду…»

«Я покинул родимый дом…»

Павел Николаевич Васильев (1910–1937)

Август

Анастасия

«Вся ситцевая, летняя приснись…»

Глафира

Горожанка

Демьяну Бедному

Женихи

Август, август!

«И имя твое, словно старая песня…»

Иртыш

К музе

К портрету Р

Кавбригада перед атакой

«Как тень купальщицы – длина твоя…»

«Когда-нибудь сощуришь глаз…»

Конь

Лагерь

Любимой

Мясники

На посещение Новодевичьего монастыря

Одна ночь

Охота с беркутами

Переселенцы

Повествование о реке Кульдже

Принц Фома

Прощание с друзьями

Семипалатинск

Сердце

«Сибирь!..»

«Сибирь, настанет ли такое…»

«Снегири взлетают красногруды…»

Сонет

Старая Москва

Стихи в честь Натальи

Строителю Евгении Стэнман

«Так мы идем с тобой и балагурим…»

«У тебя ль глазищи сини…»

«Я сегодня спокоен…»

«Я тебя, моя забава…»

Сноски