Артём Артёмов

(Artem2s)

Карнавал

Понедельник

Бургомистр Гвидо Адельманн вздохнул и вновь схватился за кружку с пивом, будто утопающий за ветку проплывающего мимо дерева. Сделал несколько жадных глотков, отер пышные рыжие усы и встал, заходил по комнате, слегка покачиваясь. Грузный, стареющий он уже давно забыл свои юные годы, но, за последние несколько дней, казалось, постарел еще на пару десятков лет.

Сидевшие с ним за столом епископ Адальберт и судья Альбрехт Гофмансталь молчали и старались не встречаться с ним взглядом. В комнате витал дивный дух жареных на огне сосисок, пряностей, зелени, сыра и темного терпкого пива. Стол был накрыт на славу, но снедь стояла нетронутой, лишь пиво из пузатого кувшина стремительно исчезало в объёмистых животах бургомистра и судьи, епископ смиренно пил воду.

Есть никому не хотелось.

— Так больше не может продолжаться, — простонал бургомистр. — Это уже пятый на моей памяти. Уже пятеро.

— Это продолжается уже очень… — начал было епископ, но грузный рыжий мужчина с неожиданной силой грохнул мясистым кулаком по толстой столешнице, заставив подпрыгнуть румяные сосиски и пучки зелени.

— Сейчас я бургомистр! Это мои люди, мой город! — он отвернулся к камину и тайком потер отбитую руку. — Приходит непонятно кто и… Ваша Светлость, вот вы мне объясните, почему никто никогда не пытался отказаться? Не пойти, не позволять вести их туда? Вы почтенный старец, значит видели гораздо больше этих…

— Видел, — степенно кивнул епископ Адальберт. — Гораздо больше вашего видел. И помню, к чему приводили… отказы. И вы помните, уважаемый бургомистр. Ведь вы помните? Гаммельн?

Гвидо опал, съежился, словно проколотый бычий пузырь, осел на тяжко скрипнувший стул, снова бездумно схватился за кружку. Жалобно посмотрел на священника, на судью.

— У меня ведь тоже… Йенс и Хлоя… Что же мне…

Альбрехт отвел глаза. Он в который раз благодарил Бога за то, что тот так и не послал им с Эльзой детей. Не хотелось представлять, что сейчас чувствует бургомистр.

— Вы знаете, что делать, — вздохнул епископ. — Пусть все идет своим чередом, на все воля…

— Вот на это?! — бургомистр взвился, как ужаленный оводом лошак, — Вот на это воля Его, Ваша Светлость?! Что вы там, в монастыре, знаете о том, как живут люди в моем городе? Как живем МЫ? Каждые двенадцать лет приезжают эти… И…

— И мы сделаем это снова, Гвидо, — Альбрехт внимательно изучал каждую поджаренную колбаску, каждый кусок сыра и пучок зелени на столе. Все что угодно, лишь бы не встретится взглядом с испуганным и разъяренным рыжим толстяком. Лишь бы не выдать облегчения.

— У нас нет выбора, — он осторожно говорил «нас», стараясь не подчеркивать свое выгодное положение.

В комнате снова воцарилось молчание, епископ и судья старательно смотрели в сторону, бургомистр жадно глотал темное терпкое пиво, забывая закусывать дивно пахнущими колбасками.

Есть никому по-прежнему не хотелось.

* * *

На улицах Динкельсфельда который день творилось форменное безумие, которое Клаус всецело одобрял — в городе царила красочная неразбериха традиционного весеннего карнавала. С раннего утра (а чаще, и всю ночь перед этим) за окнами были слышны крики и песни, грохот трещоток и барабанов, улицы полнились ряжеными. Возле Дальних ворот почти закончили украшение традиционной Лодки Дураков — телеги, из которой сейчас делали подобие корабля на колесах. Завтра, в канун Пепельной Среды[1], она заполнится шутами и нищими, и ее протащат на потеху публике по всем улицам города.

А в пустынном пока поле за городом вершилось такое… Такого он не видел ни разу за все долгие восемь лет своей жизни! В этом году там раскинулся странствующий балаган — маскарад и карнавал, яркий и безумный, куда там горожанам! Клаус много слышал о нем от старших мальчишек, но никогда не видел его сам, потому что балаган приезжал в город лишь раз в двенадцать лет. С ума сойти, можно вырасти и стать почти старым, пока дождешься его приезда, если угораздит родится сразу после такого карнавала! Ему сказочно повезло.

Доставай-ка крынки,

Открывай корзинки!

Карнавал на носу,

Для даров мешок несу!

Хохот и гвалт, доносившиеся из окна, означали, что знакомые Клаусу ребята с улицы уже сбились в вопящую толпу и надоедают почтенным горожанам песенками, выпрашивая «дары». Мальчик заторопился и начал глотать свой утренний бутерброд с жареным салом, почти не прожевывая.

Вот курятник во дворе

И, на радость детворе,

В нем корзина, а она

До верху яиц полна!

Не все горожане были рады озорным гостям, к тому же норовящим не только дары получить, но и стащить то, что плохо лежало. Да и бессонные ночи не добавляли терпения уставшим от шума жителям Динкельсфельда. Так что, можно было получить вовсе не дары, а пустым мешком, а то и метлой по спине, но это лишь добавляло веселья и азарта детворе, распаленной царящим на улицах праздничным безумием.

А в дому, как в сказке,

Жирные колбаски

Из телят и поросят

В ряд под крышею висят!

К тому же веселью поддавались не только дети, но и многие взрослые, так что вполне можно было надеяться насобирать к обеду нехитрой снеди. Если повезет, то и колбасок.

— Мама, я тоже пойду, — крикнул Клаус уже от дверей, торопливо застегивая курточку и пытаясь одновременно попасть ногами в разношенные стоптанные башмаки с латунными пряжками. — Я может быть тоже чего-нибудь принесу!

— Да, иди, — Хельга устало улыбнулась, подняв голову от усыпанного полбяной мукой стола, на котором раскатывала тесто. — Беги, веселись. Карнавал один раз в год…

Хлопнула дверь за мальчиком, застучали башмачки по мостовой, и его звонкий голос присоединился к общему галдящему и визжащему хору.

На столах навалены

Горы рыбы вяленой!

Не скупись, честной народ,

Карнавал один раз в год!

Женщина тяжело опустилась на стул и прижала испачканную в муке ладонь к губам. Глаза не отрываясь смотрели в окно, где ее единственный сын смешался с галдящей детворой, и они с хохотом и выкриками двинулись в сторону Старого рынка. Почему-то в последние дни ей очень трудно стало отпускать его от себя, сердце сжимал непонятный ей страх. Два года прошло с тех пор, как ее Дитмар погиб, затоптанный на улице обезумевшей парой лошадей, с тех пор только маленький Клаус и держал ее на этом свете. Казалось бы, веселая кутерьма за окном должна немного поднять ей настроение, но стало только хуже, она с трудом заставляла себя отпускать мальчика из дома повеселиться с друзьями.

Улицы полнились хохотом, празднества были в самом разгаре, завтра Жирный Вторник[2]. Утро Пепельной Среды начнется с покаянной службы, на которую соберется весь присмиревший люд, а потом потянутся долгие дни Великого поста. Сейчас самое время для того, чтобы потешить напоследок животы мясом, колбасами и сладостями. Правда, после смерти Дитмара у нее редко получалось баловать Клауса, денег едва хватало на насущное, но к празднику она все же сумела накупить яиц, муки, сахара и масла, чтобы испечь его любимых креббелей. А завтра они обязательно пойдут в приехавший балаган, когда еще выпадет такой случай.

Хельга встала, отерла внезапно выступившие на глазах слезы и принялась раскатывать тесто.

* * *

А Клаус весь день бегал по городу с ватагой таких же, как он, мальчишек и девчонок, купаясь в гвалте и разноцветье карнавала. На Старом рынке ряженые в потешных масках и костюмах зверей разыгрывали сценки и затевали безумные игры. На Мельничной улице двое мужчин, вырядившись Чертом и Крестьянином, приставали к прохожим и отпускали умопомрачительные шутки, иногда скатываясь в откровенную похабщину, смысла которой Клаус почти не понимал, что не мешало ему хохотать до упаду.

У поворота на Высокую Улицу шло соревнование бондарей — мужчины, разбившись на две группы, в спешке, но тщательно и аккуратно сооружали две огромных бочки — кто быстрее. Бочки потом преподнесут в дар монастырю. Тут, в толпе, детвора ненадолго остановилась и принялась жевать то, что накидали им в мешки добродушные горожане. Когда снедь закончилась, хмельные от веселья мальчишки швырнули несколько попавших к ним в мешки куриных яиц в трудящихся бондарей, и дети с визгом кинулась врассыпную от возмущенных мужчин, грозящих повыдергать озорникам ноги.

Возле Главных ворот Клаус снова отыскал своих друзей, и еще некоторое время они потешались над тщедушным долговязым парнем в большой аляповатой маске гёлера[3]. Он, надламываясь и смешно дрыгая тощими ногами в дырявых штанах, тащил за собой на длинной веревке большой булыжник, наполняя улицу неимоверным грохотом и вызывая смех зевак.

— Пойдем, посмотрим на балаган! — задорно крикнула растрепанная и румяная от бега Августа, дочка пекаря.

— Балаган! Балаган! — загалдели все и шумной толпой хлынули за ворота. Клаус мчался среди них, захваченный весельем и радостью, словно соломинка порывом ветра.

Балаган огородился от окружающих унылых весенних полей низким дощатым забором и жил своей, недоступной пока детворе, жизнью. Они весело носились вдоль забора, то и дело заглядывая между неплотно прибитыми досками, натасканными, казалось, со всей округи, такими разномастными они были, или просто поверх ограды. Никто не старался спрятать то, что происходило внутри от посторонних глаз, но для детей существовало незыблемое правило — входить на большую огороженную территорию можно было только за руку со взрослым. Иначе недолго и потеряться в кутерьме и разноцветье. Про потерявшихся ходили страшные истории, которые всегда рассказывали детям и которым никогда и никто не верил. Истории были частью веселья.

Клаус с завистью смотрел на счастливчиков, которые сейчас ходили там, уцепившись за руки родителей, и наслаждались вблизи веселыми играми ряженых, жареными каштанами и разными сладостями, ужимками шутов, потешными зрелищами. С дальней от города стороны балагана можно было увидеть большую клетку, в которой шесть-семь одетых в ржавые и гнутые латы мужчин гонялись с полотняными набитыми паклей дубинами за истошно орущей свиньей. Попадали они больше друг по другу, толпящийся вокруг клетки народ заливался хохотом. Где-то в толпе бродило высокое соломенное чучело с грязным мешком вместо головы. На мешке углем были небрежно нарисованы глаза и зубастый улыбающийся рот. Чучело размахивало соломенными руками и визгливо смеялось хриплым женским голосом, стараясь держаться подальше от огненных колес, факелов и шутников, швыряющих в воздух горящие обмотанные паклей деревянные звезды, а то и просто подожженную паклю.

Клаус тоскливо вздохнул — мама обещала пойти с ним туда в Жирный Вторник, но это только завтра, а сегодня ему оставалось только подпрыгивать и заглядывать в щели, пытаясь ухватить свой кусочек веселья. Одна из горящих звезд перелетела через ограду и упала в грязь, ребятня с криками кинулась к ней, но облепившая звезду сырая земля уже погасила огонь, что вызвало у ватаги разочарованный вздох.

Мальчик вдруг понял, что уже темнеет, и, несмотря на то, что огненные колеса и звезды теперь стали еще ярче и привлекательнее, пора было идти домой. Мама уже должна была напечь креббелей. Жаль, что он так ничего и не принесет ей, но она все равно не будет ругаться. Он звонко щелкал подошвами стоптанных башмаков по мостовой, на бегу думая, успеет ли он поесть сладости горячими, или они уже остыли.

Он успел и невнятно бурчал с набитым ртом, пытаясь одновременно жевать креббели, запивать их молоком и рассказывать маме про то, что он видел в городе. Мама устало смеялась, лишь раз вытянув его полотенцем за то, что он повторил какую-то из шуток Черта и Крестьянина. Потом они дотемна делали из пакли и льна огромные парики для завтрашней прогулки по балагану. Две маски майеров[4] Хельга, скрепя сердце, взяла в аренду на день.

Засыпал Клаус совершенно счастливым, чувство предвкушения наполняло его так же, как вкусные запахи наполняли дом пекаря, когда он печет кренделя и пирожные. Во сне он видел раскрашенные маски и яркие юбки ряженых, высокое соломенное чучело среди них, а где-то позади — огромное огненное колесо, от которого в темное небо взлетали горящие звезды.

Вторник

Грузный судья Гофмансталь переминался с ноги на ногу, с неодобрением посматривая на заполненную веселящимся людом главную площадь. Рядом с ним на ступенях ратуши стоял невозмутимый, прямой, словно посох, епископ Адальберт.

— Нигде нет. Дом пуст, в ратуше не видели, — в негромком голосе судьи слышалось возмущение.

— Дом совсем пуст? — епископ говорил, почти не раскрывая рта, но, как ни странно, даже за гулом веселья судья его слышал.

— Часть вещей осталась, но не похоже, что покидали в спешке, — толстяк сокрушенно покачал головой. — Он сбежал, Ваша Светлость. Покинул город. Я думаю, по южной дороге, через Дальние ворота. Там леса.

— Стража?

— Распущена на время гуляний, — вздохнул Альбрехт. — Суд, магистрат, городская стража, школы — на время карнавала все закрывается и распускается. Это традиция, Ваша Светлость, вы же знаете. Город празднует.

— Но алебардисты у ворот… — немного удивленно начал клирик и замолк.

— В этом году указ бургомистра о прекращении работы городских служб включал и стражу у ворот, — кивнул толстяк. — Он заранее позаботился обо всем.

— И обманул нас. Делал вид, что отчаялся и покорился, а сам собирал вещи. У нас был умный бургомистр.

— Был, Ваша Светлость? — толстые щеки судьи удивленно колыхнулись. — Покинуть город во время карнавала — даже такого, как в этом году — невелико преступление. Он вернется и…

— Он не вернется, — бесстрастно покачал головой старец. — Пошлите людей на южную дорогу. Не думаю, что они уехали далеко.

— Но что могло…

— Можно обмануть город, — епископ Адальберт задумчиво смотрел на многоцветную ряженую толпу на главной площади, —  Их нельзя…

* * *

Накануне утомленный беготней Клаус заснул, как убитый, несмотря на гам на улице, который не замолкал до глубокой ночи. Жирный Вторник разбудил его ни свет ни заря песнями и грохотом трещоток, напоминая, что начало поста только завтра, а сегодня впереди еще целый день радости и веселья. И — балаган! Сегодня они с мамой пойдут смотреть балаган!

Мальчик торопливо позавтракал и пританцовывал от нетерпения у дверей, напяливая льняной парик. Хельга тоже одевалась в свое самое красивое платье, пристраивала паклю и маску, стараясь выглядеть веселой. За всю ночь она так и не сомкнула глаз, мешал шум на улице и тяжесть на сердце. Она никак не могла понять, что именно не так, все ее существо стонало и противилось происходящему вокруг. Но Клаус у дверей просто лучился счастьем, она не могла отказать ему в этой радости. Видит Бог, ее не так много в их доме, с тех пор, как погиб Дитмар.

Всю дорогу до Главных ворот она старалась не смотреть по сторонам — размалеванные лики, грохочущая и хохочущая «лодка» с шутами и нищими, а главное — сам приближающийся балаган вселяли в нее все больший и больший ужас. В тот момент, когда они пересекли незримую границу балагана, Хельга вдруг явственно услышала позади себя звук захлопнувшейся тяжелой двери. Сердце в ее груди болезненно сжалось, она оглянулась через плечо, словно ожидая увидеть ее — тяжелую дощатую дверь, перекрывшую свет, воздух, жизнь… Позади была дорога в город, зеваки и почтенные горожане в костюмах и масках, Главные ворота неподалеку. Никаких дверей. Возле забора сидел на деревянном коробе худощавый шут в двуцветном камзоле — одна сторона камзола красная, другая черная — и черной шапочке с драным петушиным пером. Сперва ей показалось, что на его лице тоже маска, только более тонкой работы, а не громоздкая и аляповатая, как ее собственная, но миг спустя она поняла, что это его лицо — темное, словно вырезанное из дерева. Из-под низких бровей пронзительно поблескивали глаза, до того черные, что напомнили ей мышиные.

Рука Клауса вдруг выскользнула из ее руки. Она испуганно обернулась, но мальчик стоял в паре шагов впереди, удивленно глядя на Хельгу сквозь прорези в громоздкой горбоносой маске. Льняные пряди потешно торчали в разные стороны, маска съехала немного на бок, придавая Клаусу потешный и немного пугающий вид. Видимо, он не заметил, что Хельга остановилась, и продолжал нетерпеливо скакать вприпрыжку вперед. Она торопливо взяла сына за руку и повела в круговорот красок и смеха. Он уверено тянул ее вперед, радостно хохоча то над нелепо ковыляющей соломенной фигурой, то возле клетки с полудюжиной слепых «рыцарей», которые воевали с юркой свиньей. Набитые паклей дубины бестолково лупили по ржавым доспехам и шлемам, свинья носилась под ногами, истошно визжа, толпа завывала от смеха. Потом мальчик долго восхищенно смотрел на огненное колесо и жонглеров с факелами.

А вот с ней все же что-то было не так: сердце тяжело стучало в ушах, под маской было невыносимо жарко, прорези мешали толком смотреть по сторонам. Она крепилась, уверяя себя, что продержится всяко дольше сына. Его тоже скоро утомит шумная суета, и они вместе пойдут домой. Пусть пока водит ее среди этой кутерьмы, ей самой было совсем неинтересно смотреть вокруг. Она ненадолго прикрыла глаза, позволяя сыну вести себя, словно поводырю, когда грубый толчок снова вырвал руку Клауса из ее руки. Маска от рывка сползла набекрень, закрывая обзор. Она сердито сдернула ее и обернулась отчитать невежду, но успела заметить только скрывшийся в толпе черно-красный камзол.

— Пора домой, Клаус, — она сдернула парик и почти не глядя схватила сына за руку. — Если бы ты знал, как я устала от всего этого гама. Идем домой, испеку тебе свежих креббелей, тут мы уже все посмотрели.

Мальчик покорно следовал за Хельгой, как до этого она шла за ним. Однако возле невидимой черты, отделявшей территорию балагана от придорожной грязи и скудной травки, его рука вновь выскользнула. Женщина возмущенно обернулась, собираясь отчитать непослушного сына, но слова застыли в горле. Они замерли друг против друга — Хельга за пределами балагана и ее сын в шаге от невидимой черты. И чем дольше она смотрела на невысокую фигуру в маске, тем большим ужасом наполнялась ее душа. Маска, парик, курточка и штанишки, все это было до боли знакомым, но чуть-чуть не таким. Чуть иной изгиб громоздкого уродливого носа, чуть короче и теснее рукава, чуть более взлохмаченные льняные кудри парика… И отвратительные грязно-красные остроносые туфли с загнутыми носками вместо стоптанных башмаков с латунными пряжками.

— Кто ты такой? Где Клаус?! — вскрикнула женщина.

Невысокая фигура перед ней вдруг запрокинула уродливую маску к небу и разразилась визгливым хохотом. Хельга кинулась к незнакомому мальчишке и попыталась сорвать маску и парик, но отчего-то ей не удавалось это сделать, зато теперь она разглядела уродливый горб на спине ряженого. Карл! Отвратительный карлик решил сыграть с ней злую шутку! Женщина оттолкнула его и оглянулась на карнавальную мешанину масок — ее сын остался где-то там. Она сломя голову бросилась в толпу, совсем позабыв о карлике, поэтому не могла видеть, как дернулись губы маски, растягиваясь в улыбке.

— Клаус! Кла-аус!! — кричала Хельга, проталкиваясь сквозь толпу.

Вокруг, наверное, было шумно, но она толком ничего не слышала за гулкими ударами сердца в висках. Он где-то тут, испуганный, потерявшийся… Надо просто кричать, и он придет на ее голос, он всегда был послушным мальчиком.

— Клаус! — от круговорота разноцветных масок и костюмов кружилась голова, Хельга то и дело налетала на кого-то, отшатывалась, кто-то налетал на нее, толкал, ее несло вместе с круговоротами толпы, уродливые раскрашенные лики кружились в дурманящем хороводе, визгливый хохот заглушал ее собственные крики. Ее толкнули в спину, и она едва не упала, запнувшись о что-то невидимое под ногами. Пробежала несколько шагов и врезалась в высокую соломенную фигуру. Та пошатнулась и больно хлестнула ее колючей, как веник, рукой по лицу. Женщина в ярости попыталась оттолкнуть ряженого прочь, но руки неожиданно легко утонули в соломе, погрузились в шуршащее царапающее переплетение сухой травы. Она потеряла равновесие и окунулась лицом в затхлый запах лежалого сена, пыли и крысиных испражнений, руки прошли сквозь рыхлую соломенную фигуру, и Хельга почувствовала, как кисти вынырнули с другой стороны чучела. Ужас захлестнул ее с головой, она отшатнулась назад, а нелепая соломенная фигура издевательски захохотала, ломано вскидывая руки и ноги, и двинулась дальше среди веселящихся ряженых, разглаживая прореху на груди и спине, словно случайно сбитый в толчее камзол. Грязный мешок, служивший чучелу головой, перекосило. Казалось, удаляющаяся фигура не спускает с до смерти напуганной женщины внимательного взгляда нарисованных углем глаз. Кто-то вновь толкнул ее, она кинулась бежать сквозь толпу, уже толком не понимая, кого или что она ищет — сына, выход или того странного шута в черно-красном камзоле. Почему-то ей казалось, что он сможет объяснить ей, что тут происходит.

Новый круговорот толпы вынес ее к клетке со слепыми «рыцарями», и она остановилась, ошеломленная зрелищем. Одетые в ржавые гнутые латы мужчины в клетке и в самом деле были слепы, но в руках держали вовсе не набитые паклей дубины. Ржавые и гнутые, под стать доспехам, фламберги, моргенштерны, клевцы и шестоперы мелькали в толчее. На ее глазах шипастый шар моргенштерна опустился на помятый дырявый хунсгугель одного из «рыцарей», мужчина рухнул на колени, замотал головой, из дырок в конусовидном забрале щедро полетели капли крови. Толпа вокруг выла от хохота. Другой «рыцарь» уже лежал в углу клети, голова его почти откатилась в сторону, в мерзко блестящей кровавой луже возле шеи бултыхалась, взбрыкивая ногами, свинья, за которой должны были гоняться вооруженные слепцы. Свинья разбрызгивала кровавую грязь и тоже визгливо хохотала.

Хельга кинулась в толпу, зажимая ладонью рвущийся с губ истошный крик, маски плясали вокруг нее в безумном хороводе, крики и хохот стали злобными, издевательскими, толчки и рывки грубыми. Над гамом и хохотом плыл истошный вой:

Не скупись, честной народ,

Карнавал один раз в год!

Она затравленно оглянулась. Каким-то образом оказалось, что над балаганом уже сгустилась вечерняя темнота. Над толпой в темном небе сияло огненное колесо, на крестовине которого был бесстыдно распялен человек. Его пол уже невозможно было определить — он горел и обугливался вместе с колесом. Горел и пел пронзительным голосом, почти кричал, иногда срываясь на истошный визгливый хохот. Хельга бежала сквозь толпу, зажав руками уши, но все равно слышала визг горящего человека.

Не скупись! Не скупи-и-ись!

Она все металась среди толпы, пока не упала, споткнувшись обо что-то. Стоя на коленях на утоптанной земле, Хельга обернулась. В шаге от нее поблескивал латунной пряжкой стоптанный детский башмак. Женщина поползла к нему на коленях, подняла, прижала к груди и зарыдала под хохот толпы и дикие пронзительные крики горящего на колесе. Когда слезы иссякли, она вдруг поняла, что стоит перед входом на огороженное пространство балагана, а вокруг нее туда и сюда ходят почтенные бюргеры и обычные крестьяне, сторонясь растрепанной полуседой сумасшедшей — именно так она выглядела теперь. И все эти люди вели с собой за руки детей. Все до единого. Каждый ребенок — Хельга начинала понимать это с безжалостной неотвратимостью — каждый ребенок города побывал в балагане. Должен был побывать. Родители сами приводили их сюда. Так должно быть. Но пропал только ее Клаус. Пропал… или наоборот — был кем-то найден? Выбран, один из всех детей города? Для чего? Для кого?

Хельга пошатываясь встала, подошла ближе к незримой границе — но отшатнулась. Прямо перед ней стоял шут в черно-красном камзоле. Только вряд ли он был шутом. Черные мышиные глазки поблескивали в провалах глазниц, темное лицо-маска треснуло в углах губ еле заметной улыбкой.

— Верните, — женщина умоляюще протянула руки к человеку в черной шляпе с петушиным пером. — Верните…

В протянутых руках все еще был зажат стоптанный башмачок. Она замерла, словно в нелепой попытке обменять на сына этот грязный изношенный башмак с латунной пряжкой. На темном лице красно-черного незнакомца не дрогнула ни единая черточка. Не проронив ни слова, он неспешным движением поднес к губам дудочку, которую достал из-за пазухи и, наигрывая негромкую мелодию, развернулся и скрылся в толпе. Хельга слышала в льющейся мелодии звук неровных шагов по мостовой и стон входной двери своего дома. Скрип двери в чулан, шорох веревки, которая там лежала. Стук падающего стула и снова скрип — потолочной балки. Пошатываясь, женщина слепо поплелась домой, прижимая к груди стоптанный башмачок, а мелодия все не смолкала в ее ушах.

Среда

Сперва судья Гофмансталь пропустил мимо ушей весть о повесившейся в бедном квартале женщине, видит Бог, у магистрата и без этого хватало работы. Пепельная Среда в этом году выходила и впрямь пепельной. Но, услышав, что пропал еще и ребенок, грузный мужчина все же послал подручных за слухами и новостями. Выслушав их, он долго сидел в задумчивости. Вдова плотника Дитмара повесилась в своем дому в ночь накануне Пепельной Среды, мальчик Клаус пропал. Когда видели в последний раз? Да поди разбери, карнавал ведь. Кто-то судачил, что мальчика украли клоуны и фигляры с странствующего балагана, которого к утру и след простыл, кто-то поговаривал о распоясавшихся волках.

— Волки, — негромко сказал судья, и понятливые служки, поклонившись, исчезли. К вечеру народ будет болтать только то, что велел Альбрехт — мальчишка заплутал в темноте за городом и нарвался на привлеченных вкусными запахами волков. Вдова повесилась с горя. Тем более, что еще ранним утром вернулись посланные на южную дорогу люди. Волки. Разорвали несчастного бургомистра вместе с семьей, внезапно решивших куда-то отправиться на ночь глядя. Волки.

— Волки? — хрипло спросил старый охотник, дождавшись, пока разойдутся остальные. — Я видел, как рвут волки, этим юнцам можете говорить что угодно, но там в лесу… Так волки не могут…

— Волки, — обронил судья звякнувший мешочек в руку оробевшего охотника. — Волки. Собери людей, загоните и убейте с полдюжины в лесах. Совсем осмелели.

— Волки… — сглотнул охотник глядя на мешочек в руке. А потом еще раз — глядя в глаза судьи.

— Волки.

«Можно обмануть город, — вспомнил Альбрехт. — Их нельзя». Он запомнит. И не совершит ошибок через двенадцать лет, когда его ребенок захочет пойти посмотреть на балаган. Ах, Эльза, ты так и не поняла, почему твой муж побелел как мел, услышав вчера за ужином счастливую весть, на которую уже никто и не надеялся…

Сам того не замечая судья начал мурлыкать под нос песенку, точнее одну, запавшую в память, строчку. Он напевал ее раз за разом, пока слова не потеряли смысл, превратившись в тихую бессмысленную мелодию:

Не скупись, честной народ…

Не скупись, честной народ…

Не скупись…

Примечания

1

Первый день Великого поста.

2

Канун Пепельной Среды, последний день перед Великим постом.

3

Шут, одна из традиционных масок средневекового карнавала в Базеле.

4

Крестьянин, одна из традиционных масок средневекового карнавала в Базеле.

Content

Артём Артёмов
(Artem2s)
Карнавал

Понедельник

Вторник

Среда

Примечания