Артём Артёмов

(Artem2s)

Конверт

Сколько себя помню — нас всегда было четверо. Неразлучные друзья-мушкетеры, четыре сорванца, которые всюду носились вместе. Что ни говори, а четверка — очень удобное количество для дружбы. Бедные компании из нечетного количества ребят: как ни делись, а кто-то в обиде. То ли дело мы. Играть в футбол? Две команды готовы. Четыре квадрата? Название говорит за себя. В карты — пара на пару, в шахматы — у каждого по советчику, одна голова хорошо, а две лучше. В войнушку или сыщиков-разбойников на территории заброшенного детского лагеря в пригороде? Лучше и не придумаешь, две пары зорких глаз, две пары чутких ушей и две пары быстрых ног на каждой стороне. Даже охотников за привидениями должно быть четверо и уж тем более пресловутых мушкетеров.

Шестеро уже толпа, двое еще мало, а вот четверо — в самый раз.

Шурка — смуглый и черноволосый, подвижный живчик, любитель женщин в теле и сомнительных, но не откровенно противозаконных делишек. Он всегда был заводилой, всегда готов был сорваться и бежать куда угодно. Энергия, вот о чем ты думаешь, когда смотришь на него. Он даже теперь двигался как-то резковато, с лишними жестами и ужимками. За эту повадку мы иногда ласково звали его Попрыгунчиком. Изредка его так пытались звать и другие, и зря. Шурка был жилист, быстр и беспощаден.

Антон был гоповатой внешности пареньком с коротким ежиком волос. Встреть такого в подворотне, и в душе шевельнется тревога и сомнение, а так ли уж нужно было тебе идти сегодня именно тут. Но Тоха был умен и уравновешен, что трудно было сказать по его внешности. Насколько мне известно, за время учебы в старших классах и универе, когда жизнь немного развела наши дороги, он успел обзавестись кое-какими связями среди уличной братии, но воспользовался ими с умом и теперь работал в одной из солидных контор вневедомственной охраны. Он был нашим спокойствием, нашим стабилизатором.

Шурка и Тоха были основной боевой силой нашей компании. Быстрота и жесткость Шурки, методичное бесстрашие Антона — эти качества быстро узнавали все, с кем у нас завязывался конфликт. Нам с Ником оставалось лишь поддержать их с тыла.

Никитка был обычным парнем, как и я, впрочем. Мы не выделялись ни грозной внешностью, ни резкой повадкой. В моей памяти Ник почти всегда неразлучен с черной гитарой, он научился играть чуть ли не в начальной школе и с тех пор был нашим трубадуром. Тонкие черты лица, черная челочка и зеленые глаза за вечными очками. Когда он снимал их, например перед дракой, то начинал щуриться, что придавало ему беззащитный и в то же время внушительный вид. Ник будто целился. Казалось бы, быть ему дамским угодником, но почти сразу после универа он вдруг женился на разведенке с детьми и с тех пор мирно жил с ней, работая диджеем на местном радио. Шуточки на эту тему мы, конечно, отпускали, но редко и безобидно. Он так решил, значит так надо.

А я… Я был фантазером. Страшные истории у костра, игры в том же заброшенном детском лагере, умопомрачительные отмазки перед взрослыми — это была моя стихия. Я создавал миры и сюжеты на ходу, увлекая своих товарищей и мороча головы всем остальным. Я и теперь их создаю и понемногу печатаюсь.

А еще я был жутким неудачником.

Я мог сломать ногу на ровном месте во время игры в футбол. Всадить ножик себе в ступню, когда мы играли в ножички. Заболеть жуткой гнойной ангиной, поев мороженого, деньги на которое мы «заработали», собирая и сдавая бутылки. Я умудрялся нажить себе проблем с уличными «бригадами», приударив не за той девушкой на факультете. Попасть на деньги, ударив дорогой автомобиль. Или жениться на расчетливой стерве, которая после развода едва не оставила меня без гроша. Это лишь малый список моих «подвигов».

И всегда в трудную минуту рядом оказывались они. Энергия, спокойствие и утешение.

Столько лет прошло, а что-то все держало нас вместе, не давало нашим путям разойтись окончательно. Мне иногда казалось, что именно мои злоключения не давали нам потерять друг друга. Но я никогда не задумывался над этим всерьез, ведь так решались проблемы любого из нашей четверки. Всегда вместе.

Не задумывался до того дня.

В тот раз мы вновь встретились в одном из наших любимых мест, чтобы вспомнить былое и перекинуться новостями. Я не спеша потягивал местный густой стаут, глядя, как Шурик с Тохой рассказывают друг другу какие-то истории из уличной жизни времен студенчества и хохочут. Ник, с которым они в тот день «соображали на троих», уже осоловел от водки и водил мутными глазами от одного хохочущего друга у другому, явно не успевая за разговором. Но не забывал хохотать вместе с ними. От этого зрелища я тоже смеялся, чувствуя в груди щекочущее тепло, от которого на глаза наворачивались слезы.

Я любил их больше, чем кого бы то ни было на свете. Я отдал бы все, что у меня есть, лишь бы они были всегда вот такими: близкими, хохочущими, беззаботными.

Бойтесь своих желаний, так ведь говорят?

Постепенно от воспоминаний о студенческих годах мы перешли к воспоминаниям о детстве, любимых местах и играх. Ник вдруг сказал, что землю старого лагеря кто-то купил и теперь там, скорее всего, будут что-то строить. Традиционно повздыхав на тему «куда уходит детство», мы начали вспоминать многочисленные игры, которые когда-то устраивали среди полуразрушенных строений.

И вот тут всплыл эпизод, о котором я, как ни странно, не помнил почти ничего.

— Да ладно тебе, — озадаченно уставился на меня Тоха. — Это вообще-то твоя идея и была. Ты ж сам нам про Последнего Почтальона рассказал.

— И весь ритуал этот описал, — поддакнул Ник. — У меня потом неделю палец болел, Попрыгунчик тыкал от души.

— Да ты просто неженка был. Хотя почему был? — хмыкнул Шурка. — Нет, серьезно не помнишь?

— Почти ничего, — признался я. — Расскажите.

И они рассказали мне о, наверное, одной из первых придуманных мной историй. Я попытаюсь рассказать ее так, как понял, потому что сам я и правда почти не помню, как придумывал её. Это было, пожалуй, самое начало нашей дружбы, когда мы выяснили, что четверка — это очень удобное число для игр, и решили всегда держаться вместе. Уж не знаю, что творилось в наших детских головах, но мы решили дать клятву, совершить какой-нибудь обряд или что-то в этом роде. Сделать что-то, что связало бы нас навсегда. Только вот никаких обрядов сильнее обычной клятвы мы тогда не знали, а клятва показалась нам недостаточно весомым действием. И тогда, по их словам, я рассказал им о Последнем Почтальоне.

Дело в том, что в руинах старого детского лагеря в пригороде, где мы часто играли в войнушку, прятки, охотников за привидениями и черт знает во что еще, возле одного из полуразрушенных деревянных корпусов стояла на невысоком постаменте старая статуя. Время и вандалы не пощадили ее, понять, кого она изображала в свои лучшие годы, было сложно. Это однозначно был мальчик или мужчина, одна рука сломана почти у плеча, вторая оторвана вместе с плечом, изломы щетинились кусками гнутой арматуры. Торс был покрыт трещинами и надломлен, кое-где в просветах так же были видны металлические стержни, на которых и держалась верхняя часть туловища. В какой позе стоял человек, нам уже было не узнать, в наши дни фигура клонилась вперед и немного вбок.

От дома позади статуи даже в то время оставалась только пара стен. Скорее всего, это было одно из административных зданий лагеря, потому что на нем висел каким-то чудом сохранившийся почтовый ящик.

Видимо, эта картинка задержалась у меня в памяти после наших игр там, и я называл эту статую Последним Почтальоном. Это я помнил, а вот остальное…

Выяснилось, что я рассказал друзьям о способе выполнить одно желание. Нужно было написать его на листе бумаги, положить в конверт, запечатать измазанным в собственной крови пальцем и кинуть в тот почтовый ящик в последнюю минуту уходящих суток. То есть почти в полночь. В заброшенном и полуразрушенном детском лагере, о котором, конечно же, гуляла пара-тройка страшилок. В месте, где мы сами, насмотревшись «Охотников за привидениями», бродили в поисках призраков и их следов. И, естественно, «находили».

Надо ли говорить, что такой вариант представлялся нам железобетонным способом навеки скрепить наше товарищество?

Раз дело касалось всех четверых, поведал им я, значит, и запечатать конверт нужно будет каждому из нас, и в лагерь ночью идти всем вместе. По прошествии лет я даже подивился разумности такой механики моего выдуманного чуда. Это исключало воздействие желаний на посторонних. Например, загадать, чтоб с тобой начала дружить какая-то девочка было невозможно, ведь довольно трудно будет убедить ее запечатывать своей кровью конверт и идти ночью с тобой в развалины, не вызвав, мягко говоря, некоторых подозрений.

Но еще больше меня поразил способ воплощения загаданного в жизнь.

Если бы кто-то из нас, к примеру, захотел себе велосипед, написал это в письме и должным образом выполнил все необходимые действия, то он уехал бы домой на велосипеде, но так никогда и не узнал бы о том, что его желание исполнено. Ведь этот велосипед, по его мнению, был бы куплен ему родителями два года назад по очень выгодной цене через знакомого. Или этот велосипед вытащил бы из гаража, отремонтировал и вручил ему отец в начале лета. Проще говоря, желание изменило бы не только будущее загадавшего, но и прошлое, создав что-то вроде параллельного потока жизни, в котором велосипед у него и так был, и ничего такого он в письме Последнему Почтальону не писал. Он даже толком не помнил бы, что там в этом письме, да и какая разница, ведь чудес-то не бывает.

Работая, такая магия парадоксальным образом скрывала сам факт своего существования.

Больше того, если бы бросивший письмо решил все же проверить, что же он в нем написал, если бы он вынул письмо из ящика и сломал печать крови, то он обнаружил бы там свою просьбу о велосипеде. Но вот беда, чудес не бывает. Конечно же, никакого велосипеда это письмо ему не принесло бы. Он ушел бы из лагеря пешком, даже не зная, что приехал туда на велике. Параллельный поток жизни, словно отпущенная тетива, вернулся бы обратно в естественное положение сразу после разрушения печати, исключив из прошлого и будущего бедняги все намеки на велосипед.

Чудес не бывает.

— И вы хотите сказать, что я придумал это в… сколько нам было? Семь? Девять? — недоверчиво спросил я.

— Где-то так, — прикинул Тоха. — Нет, ну ты это все конечно не так рассказывал, по-своему, но я это так уяснил.

— Да, я тоже так понял, — поддакнул Ник.

— И мы это сделали? — в моей голове брезжили смутные воспоминания, но в единую картину складываться не хотели.

— Ага, поперлись туда ночью, кололи пальцы и запечатывали конверт. Кинули в ящик, — уверенно поведал Шурик. — Ты еще какое-то заклинание читал. А потом мы все чесанули оттуда, как ужаленные, и ты ногу сломал.

— Нет, ломал он потом, — возразил Тоха. — В тот раз только растяжение было, я точно помню.

— И что мы написали? — мне не очень хотелось перебирать долгую историю моих переломов.

— Сейчас как узнаешь? — Ник пожал плечами. — Что-то в духе «один за всех и все за одного», наверное. Да и какая разница, главное, что сработало.

Мы с улыбкой переглянулись.

Традиционная стопка «за дружбу» была опрокинута последней, и все засобирались по домам. Тоха предлагал всех развезти, Шурка охотно присел ему на хвост, но я отказался, сославшись на то, что мне полезно разрабатывать ногу. Ник тоже заявил, что пройдется со мной до остановки, ему хотелось выветрить часть хмеля из головы, прежде чем ехать к семье. Я не особенно волновался насчет Тохи с Шуриком, Антон мог уверенно и аккуратно вести машину даже после втрое большей дозы алкоголя. Так что, обнявшись напоследок у входа, мы разошлись.

До остановки мы с Ником шли не торопясь, он дышал воздухом, а я тайком морщился и сильнее обычного налегал на трость. Сломанное бедро ныло на погоду, и подарок друзей сегодня был и в правду необходимостью, а не пижонством.

Трость парни подарили мне около года назад, когда я еще лежал в больнице после очередного несчастного случая. Мне серьезно переломало ногу в аварии, врачи сулили хромоту до конца дней. Тогда-то Ник наткнулся на нее в одном антикварном магазине и, недолго думая, купил. Остальные, узнав о его инициативе, без споров скинулись, после чего они втроем преподнесли ее мне в больничной палате. Трость мне понравилась сразу же, по росту она подошла идеально, а круглое навершие удобно лежало в руке. Учитывая мою любовь к долгополым пальто, белым шарфам и прочей пижонско-викторианской атрибутике, трость должна была хорошо вписаться в мой писательский образ. Гравировка в виде ключа на верхней части навершия особенно грела душу, я ведь был, хоть и не особо известным, но все же писателем. В каком-то роде открывал для читателей новые миры.

В тот вечер я так налегал на это навершие, что ключ должен был отчетливо отпечататься на моей ладони.

— Знаешь, а ведь ты придумал тогда жутковатую сказку, — вдруг задумчиво сказал Ник.

Я вопросительно глянул на него.

— Эта идея, что какая-то часть нашей жизни зависит только от бумажного конверта в ржавом почтовом ящике, где-то в руинах старого детского лагеря, — пояснил он. — Если вдуматься, это очень пугает. Он лежит там столько лет, клей на клапане давно высох и держится на честном слове. Снесут остатки стен бульдозером, разломают ящик гусеницами, порвется конверт — и из нашей жизни уйдет что-то очень важное. Исчезнет, будто и не было. Что-то, ради чего я тогда шел в ночной парк, подставлял под иглу палец. Боялся до усрачки, но шел и подставлял, я же помню.

— Но ведь ты даже не заметишь, — попытался утешить его я, чувствуя, как возвращается тревога. — Даже знать не будешь, что когда-то это имел. Все продумано, никаких сожалений.

— Да, — кивнул он и близоруко прищурился в сторону недалекой уже остановки. — Это как раз самое страшное. О, мой вроде, ну бывай, до связи. Береги себя, неудачник.

Мы наскоро обнялись, и он заспешил вперед, запрыгнул в двери автобуса, из которых лился теплый желтый свет, а я остался один на вечерней улице. Уже не пытаясь скрыть болезненной гримасы, я захромал домой, думая о странном эпизоде с Последним Почтальоном.

Должен признать, мне понравилась идея. Даже льстило, что я придумал это в столь раннем возрасте. В голове уже крутились возможные сюжеты с использованием подобной механики чудес. Разве что мне не хватало баланса. Слишком просто это — расплатиться каплей крови и минутным страхом за желание, которое может изменить жизнь. Нет, думал я, нужно еще что-то. Натянутая тетива тянет назад, режет пальцы. Должно быть сопротивление, постоянное тяготение измененной реальности вернуться в обратно в естественное состояние.

Я не сразу догадался. У меня богатая фантазия, она увела меня далеко в сторону. Чтобы понять, мне понадобилось почти дойти до дома и споткнуться в темной арке двора, почувствовать, как боль пронзает бедро. Осознать, что эта боль со мной навсегда.

Расплата. Тетива режет пальцы.

Я стоял там, в темноте арки, опираясь на подаренную друзьями трость, и заново смотрел на свою жизнь. Каждый несчастный случай, каждое невезение, начиная с растяжения, о котором упомянул Тоха, и заканчивая разводом и судебными тяжбами. Хотя почему заканчивая? Я привел их туда, я рассказал им, что делать, я даже читал какое-то заклинание. Я натягивал тетиву.

И теперь держу ее. А она меня режет.

Я вытащил телефон и позвонил в такси. Заказ на поездку приняли без проблем, город понемногу рос, и возле заброшенного лагеря уже давно строились дома. Уже в машине я вдруг понял, что все еще пьян. Как еще объяснить, что серьезный и взрослый мужчина, средней руки писатель в долгополом пальто с белым шарфом и пижонской тростью собирается сейчас, посреди наступившей уже ночи, идти в темные дебри старого разрушенного детского лагеря на окраине города? Приступом писательского безумия?

Но что-то гнало меня туда. Тревога, которая проснулась там, за столом, в окружении друзей, при одном только упоминании Последнего Почтальона. Досада, что наша дружба, прошедшая через года, оплачена ценой моей спокойной жизни. Страх, что уже завтра бульдозеры могут смешать обломки ржавого почтового ящика с кусками статуи и обломками стен, и я уже никогда не узнаю, что же было написано в письме. Что я потеряю…

Что?

Я стоял под последним фонарем, на краю асфальта. Позади желтел окнами чей-то частный дом, последний на этой улице, впереди уходила во тьму грунтовая дорога. С черного неба сеялась мелкая морось, оседая на плечах и рукавах крохотными круглыми капельками.

Не самая лучшая погода для пальто.

Колея вела во тьму, старый лагерь был неплохим местом для летних пикников и ролевых игр. Кажется, какое-то время там даже устраивали лазертаг. Там темнота и разросшиеся травы, и кусты, полусгнившие стены развалившихся строений и бугристые тропинки, вспоротые корнями деревьев, сырая земля и промоины от весенних ручьев, засыпанные осенними листьями.

Не самая лучшая местность для прогулок в легких ботинках. Особенно для хромого человека с тростью.

Для хромого неудачника, который может сломать ногу на ровном месте в ясный день.

Что мне вообще там нужно? Если даже позволить себе еще немного поддаться пьяному безумию и буйной фантазии, если даже допустить, что вся моя несчастливая судьба — следствие того, что когда-то мы написали это письмо, зачем мне идти туда? Не проще ли просто оставить все как есть и дождаться, пока гусеницы бульдозеров уничтожат печати, держащие натянутую тетиву этой реальности? И тогда однажды утром я проснусь здоровым, без проклятой боли, без страха перед будущим, без единого намека на переломы, разводы, суды и…

Друзей.

Я отдал бы все, что у меня есть? Ради того, чтоб они были всегда вот такими: близкими, хохочущими, беззаботными?

Отдал бы?

За Тоху, который без нас наверняка кончил бы плохо, связавшись с гораздо более дурной компанией. Не раз все к этому и шло, но были мы, и он возвращался к нам.

За Шурку, который однажды едва не влип в серьезные неприятности и непременно сел бы за чужую вину, если бы не своевременная поддержка и связи Тохи, и деньги моего первого серьезного гонорара.

За Ника, который вырос бы забитым и безынициативным очкариком, если бы не наша четверка, которую знали и уважали. Может быть, он никогда не научился бы играть на гитаре, не стал диджеем на радио. И, наверное, не сделал бы счастливой одну безвестную разведенку с детьми.

А я проснусь здоровым и беззаботным, и из моей жизни исчезнут наши детские игры в старом лагере, футбол и шахматы, драки и победы, помощь и поддержка. Наши ежегодные встречи.

Исчезнем мы.

Пальцы на трости заломило от той силы, с которой они стискивали навершие. На поднятой ладони в свете фонаря отчетливо проступал оттиск ключа.

Ключ может открыть замок. Ключ может закрыть.

И я вдруг понял, что сделал выбор еще там за столом, когда Ник впервые упомянул Последнего Почтальона. И этот выбор привел меня сюда, ведь для того, чтобы отказаться от написанного в письме желания, достаточно было не делать ничего. Просто ждать, пока гусеницы строительной техники перемешают старую бумагу с ржавыми кусками металла и гнилыми щепками.

Осознав это, я облегченно вздохнул, и шагнул в темноту.

И будто окунулся в прошлое, снова превратившись в мальчишку.

Темнота ожила, наполняясь шорохами и шелестом, боковое зрение ловило неясные тени в кустах и чернеющих провалах окон. Скудный свет фонаря пробивался сквозь почти голые ветви разросшихся деревьев желтоватыми брызгами, скудно освещая колею, которая убегала во мрак. Трость проваливалась в мягкую землю, не давая надежной опоры, бедро начало болеть сильнее. Чем дальше уходил я от источника света, тем глубже погружался в странное, почти безумное состояние, которое не оставляло сомнений в реальности парадоксального, волшебства. Тайного волшебства, которое исподволь перекраивало жизни.

Когда свет фонаря превратился в смутные брызги среди осенних ветвей, я включил фонарик на телефоне. Мертвый электрический свет украл последние крохи цветов, которыми еще мог похвастаться поздний ноябрь. Фонарик лишь углубил мрак вокруг и превратил местность в мистический калейдоскоп серого на сером и черного на черном, в живущий своей тайной жизнью театр теней.

В этом мрачном и зыбком мире жили детские страхи.

Где-то по левую руку оставался невидимый в высокой сухой траве и ночном мраке бетонный провал бассейна с вонючей лужей в самом глубоком месте, у дальнего края. Там, под липкой зеленой ряской, среди обломков досок и кирпичей обитал Утонувший Мальчик. Ему было одиноко, и он всегда ждал тех, кто согласится поплавать с ним в изумрудной бездонной глубине его лужи. Оттуда, из темноты, раздался всплеск и тихие шлепки, еле слышные за шорохом ветвей над головой и листьев под ногами.

Я крепче стиснул навершие трости и прошел мимо, стараясь не светить в ту сторону.

Справа, словно костяк выброшенного на берег морского животного, чернел остов одного из деревянных корпусов, может быть, детские спальни. Крыша провалилась вовнутрь, остатки гнилых деревянных стен слепо пялились во тьму пустыми бельмами окон. Там был дом Кукольницы, потерявшейся девочки, которая любила куклы. В этом доме всегда было много сломанных пластмассовых кукол, их оторванных ручек и ножек, потрескавшихся голов с редкими грязными волосиками и пустыми глазницами. Наверное, Кукольница пыталась собрать себе новое тело, взамен утерянного. Но не могла и ломала их.

Я прошел мимо, не обращая внимания на хруст гнилого дерева и игру теней в окнах, черных на черном.

Ветер усилился, последние упрямые листья на ветках деревьев и кустарника наполняли воздух потрескивающим шорохом, их павшие товарищи под ногами шелестели и шуршали, звуки сливались в единый шепчущий гул, в котором мне начинали чудиться слова.

(тишшшь… шшшш…сссспишь… шшшш… ждешшшь… шшшш… нассссс… сссссс…)

Я никогда не прошел бы здесь один, ни тогда, ни сейчас. Но я никогда не был один.

Ни тогда, ни сейчас.

Последний Почтальон обветшал еще больше с тех пор, как я видел его в последний раз. Торс и бедра потеряли изрядное количество бетона, металлические стержни выгнуло дугами, он теперь словно кланялся в пояс чему-то во тьме. В резком электрическом свете была отчетливо видна каждая его трещинка, каждая крохотная чешуйка покрывших его лишайников. И остатки стен позади него. Точнее, одинокий кусок полусгнившей стены, в котором угадывалась часть дверного косяка с одной стороны и половина оконного проема с другой. И почти неразличимый на фоне стены ржавый почтовый ящик.

Я подошел к нему и попробовал приподнять металлическую шторку, которая закрывала щель для писем, но она приржавела намертво. Не найдя ни дверцы, ни окошечка, которое можно было бы открыть, я на миг впал в замешательство и почти очнулся от своего полубредового состояния, почти вынырнул из страшной сказки, что окружала меня. Почти засомневался в адекватности своего поведения. Ведь бумажный конверт не мог пролежать так долго в обычном железном ящике, он давно сгнил, стал трухой и грязью на его дне. Какое безумие привело меня сюда в холодной ноябрьской ночи?

Но, когда я озирался вокруг в легком недоумении, моя нога попала в невидимую в темноте ямку. Пошатнувшись, я инстинктивно оперся на трость и пред глазами, словно свежая фотография, всплыло воспоминание о залитой теплым фонарным светом ладони с отпечатком ключа на коже. И все встало на свои места.

Ключ может закрыть замок.

А может открыть.

Ржавая стенка почтового ящика сдалась с первого же удара, тяжелое навершие вмяло, вбило ее внутрь, словно мокрый картон. Металл рассыпался под пальцами, оставив чернильно-черную дыру, в которую можно было просунуть руку.

И, Господи, он был там. Ломкий бумажный конверт, сухой и хрупкий, словно трупик бабочки, много лет пролежавший на пыльном подоконнике. Как писатель, я бы очень хотел написать, что я извлек его на свет, но, освобождая руки, я убрал телефон в карман пальто. Была ночь, и я извлек его во тьму из более глубокой тьмы, в которой он лежал.

Позднее я понял, что некоторым вещам должно оставаться во тьме. Что неведение намного безопаснее, чем точное знание. Что этот конверт был в полной безопасности, и почтовый ящик висел бы еще очень долго, благодаря счастливым стечениям обстоятельств. До тех пор, кажется мне, пока последний из оставивших на нем свою кровь не ушел бы из жизни, тем самым запечатав свершившееся волшебство навеки.

Но в тот миг я не знал ничего из этого, и единственное, что пришло в мою голову — слова заклинания, которым я пробуждал тайную магию в те далекие дни. Слова, которые шептали мне листья и ветви ночных деревьев.

Глядя на конверт в руке, еле заметный прямоугольный абрис во мраке, я негромко произнес их.

Спит навеки лагерь мертвый,

Травы дики, камни стерты.

На руинах мрак и тишь.

Только ты один не спишь.

Где-то на грани видимости снова замаячили тени, послышался всплеск со стороны недалекого бассейна, словно кто-то торопливо нырнул в зловонную лужу у подножия дальнего бетонного бортика. Я стоял в темноте и вполголоса строчку за строчкой повторял слова детского заклинания.

Твое время не настало,

И ты ждешь, клонясь устало.

Ждешь, когда придет твой сон.

Ты — Последний Почтальон.

Ветер вновь растревожил голые ветви деревьев и кустов вокруг, затерялись в шелестящем шёпоте чьи-то шаги возле разрушенного деревянного корпуса, где валялись в беспорядке обломки кукол.

В темноте услышав нас,

Знай, теперь пришел твой час.

Вот последний твой конверт.

Нам — надежда, тебе — смерть.

И ударил в уши тот звук, от которого когда-то перепуганные мальчишки бросились бежать сквозь ночные заросли мимо страшных руин.

Скрип ржавого металла и похрустывание влажного бетона.

Я стремительно развернулся к Последнему Почтальону, уверенный, что он уже сошел со своего пьедестала и идет ко мне, чтобы наказать за прерванный сон. Разорвать мне грудь гнутыми крючьями арматуры, что осталась от его рук, вырвать конверт из мертвых пальцев и вернуть туда, откуда я посмел его извлечь. Может быть, в надежде на возвращение потерянного покоя, а может, потому, что некоторым вещам стоит оставаться во тьме.

Здоровая нога запнулась за что-то, бедро пронзило болью, и я рухнул на спину, в сырую пожухлую траву, глупо размахивая тростью в темноте, пытаясь отразить невидимую атаку. Но прошла минута, другая, а звук не повторялся, и не слышно было ни плесков, ни шагов, да и шорох листьев и ветвей больше не пытался нашептывать мне слова детского стишка. Я расслабленно вытянулся на неожиданно мягкой подстилке из увядших листьев и стеблей, вспоминая, как мы бежали тогда от этого звука.

Бежали, выкатив глаза от ужаса и проклиная в своих трепещущих маленьких сердцах тот миг, когда придумали все это и решили прийти сюда, чтобы обменять свои надежды на чей-то покой. Бежали потому, что в темноте на миг почувствовали рядом с собой присутствие кого-то еще, кого-то чужого, чуждого, разбуженного и призванного сюда нашим странным ритуалом. Бежал отважный Тоха, ловко отыскивая дорогу в зарослях и методично выводя нас самым удобным путем, бежал до смерти перепуганный Ник, хрустя ветками и по-заячьи попискивая, бежал отчаянный Шурка, но бежал последним, прикрывая тыл. И бежал я, следом за Ником, бежал, пока с воплем не растянулся на земле, угодив ногой в невидимую в темноте яму.

И тогда они вернулись.

Отважный Тоха, отчаянный Шурка и даже до смерти перепуганный Ник. Вернулись за мной.

Вставать было трудно, и тогда, и сейчас, но тогда рядом были они, а теперь была трость. Я поднимался, точно зная, что даже если Последний Почтальон будет стоять передо мной, склонившись в жутком неестественном поклоне, я не отдам ему конверт. Ни ему, ни Богу, ни дьяволу я не позволю отобрать у меня этот конверт.

Я хочу быть уверен, что никто и никогда его не откроет.

Последний Почтальон, конечно же, никуда не делся со своего извечного места, чтобы требовать конверт, судорожно заломленный в онемевших пальцах. Просто уставший от времени, сырости и влажности памятник выбрал именно этот момент, чтобы еще немного просесть, склониться еще ниже, теперь опустив бетонную голову почти до колен.

Я осторожно, словно взведенную мину, убрал конверт во внутренний карман пальто и устало захромал к далекому, еле заметному отсюда свету фонаря.

* * *

Сейчас, когда я пишу эти строки, он лежит передо мной. Потемневший, ломкий от времени и сырости конверт с рассохшимся клапаном, который держится лишь на маленьких бурых отпечатках детских пальчиков, что скрепили его надежнее сургучных печатей. Я думал, мне потребуется вся моя самоотверженность, чтоб раз за разом бороться с соблазном. После каждого несчастного случая, после каждого перелома и тяжелой болезни запрещать себе даже думать о том, чтобы прервать бесконечную черную полосу своей жизни, спустить тетиву и вздохнуть свободно в той реальности, где ничто не держит нас вместе. Я думал, мне будет трудно хранить наш союз, но это оказалось до смешного просто.

Давно ушел из жизни отважный Тоха, ушел тихо, во сне, от сердечного приступа.

Унесла жизнь отчаянного Шурика тяжелая болезнь.

Это не волшебство, просто судьба.

Только мы с Ником, два старика-разбойника, нет-нет, да собираемся вспомнить былое и помянуть ушедших товарищей. Но и в его глазах я вижу усталость. Жизнь прожита, и это, несмотря ни на что, была хорошая жизнь.

Сегодня я узнал, что болен, и эта болезнь обещает превратить последние годы моей жизни в полный муки ад. Натянутая тетива напоследок режет до крови, до кости. Но я уверен, если мне хватит сил не открывать конверт, то Ник уйдет первым из нас двоих, так должно быть.

И мне хватит сил.

Потому что я хочу, чтоб Ник до последнего мига помнил своих друзей, которые были рядом с ним всю жизнь. Помнил наши игры и победы, драки и посиделки. Помнил нас.

Потому, что Ник своим уходом навеки запечатает свершившееся волшебство.

Потому, что я единственный, кто знает, что написано в письме, и мне не нужно открывать его, чтоб проверить свое знание.

Потому, что я — единственный — не смогу прочесть это письмо, даже если открою конверт.

Потому, что даже полная боли и разочарований жизнь дорога мне, ведь в ней были Тоха, Шурка и Ник.

Потому, что отпечатки детских пальчиков на старом конверте, который лежит передо мной…

Их три.

Content

Артём Артёмов
(Artem2s)
Конверт