Артём Артёмов

Не здоровайтесь с незнакомцами

Сап, анон. Так же как-то принято начинать традиционные страшилки в интернете? Вот что-то подобное я и собираюсь написать. Байка, не байка, в общем, хотите верьте, хотите нет.

Ну, по порядку.

Собрался я сегодня утром в магазин возле дома, хлеба взять и еще чего-нибудь, на что глаз упадет, пожевать. Оделся, спустился на лифте на первый этаж, вышел и встретил там незнакомого старичка. Я в этот дом чуть больше года как переехал, но всех соседей, само собой, до сих пор не выучил. Да и не рассчитываю, все-таки десять этажей. Но я ж вежливый, нехорошо с людьми в одном подъезде жить и молча мимо ходить, тем более человек пожилой.

— Здравствуйте, — говорю без задней мысли.

Дедок прямо вскинулся. Я когда из лифта вышел, он чуть в сторонке стоял сгорбившись. Грустный такой, уставший, чуть покачивался даже, ну, ветхий совсем. Но после моего приветствия ожил прямо на глазах, повеселел, закивал радостно и на выход заспешил. Бодро и очень даже живенько, чуть ли не через ступеньку перескакивая на маленькой подъездной лестнице. Через плечо на выходе оглянулся разок и радостно улыбнулся во всю ширину совершенно беззубого рта. Так и ускакал бодрым козликом — молча.

А вот у меня начисто отбило все желание куда-либо ходить. Ткнул я в кнопку лифта, который еще уехать никуда не успел, и умотал домой. В голове раскручивалось воспоминание, которое эта встреча вдруг выдернула с самых задворок еще детской памяти.

Знаете, у каждого в голове есть такой чуланчик, в котором хранятся всякие мерзотные вещи из детства, все самое неприятное.

Как ты мелким по огороду носился и с разбегу наступил на рыхлилку. Ну, штуку такую с короткой ручкой и тремя загнутыми зубьями. И потом неделю дома лежал с распухшей, обмотанной бинтами ступней.

Как вы, малолетние дебилы, решили покидаться земляными комьями на отвале, возле разрытой экскаватором траншеи, и мальчишка с соседней улицы филигранно попал тебе в макушку даже не комком земли, а полноценным камнем. Как с темечка по лицу бежала струйка крови и как потом тебя за руку вели в больницу, и ты ревел не столько от боли, сколько от страха перед жутким словом «зашивать».

Или как плеснул себе кипятком на ногу кипятком из чайника и потом не мог уснуть от того, что ногу дергало злой, почти нестерпимой болью. Пока папа, не слушая твоих воплей, не вскрыл и не обработал отвратительный волдырь.

Или что-то совсем уж мерзкое, например, как тот же папа лупил тебя ремнем за двойку, как сопли летели из твоего носа, а комната звенела от воплей.

Эти воспоминания не то чтобы специально складируются отдельно от остальных, но, по какому-то удивительному свойству детской психики, сами собой быстро задвигаются в незаметный чулан и никогда сознательно из него не вытаскиваются. Разве что иногда их бывает слишком много, или они вовсе начинают гнить, и эта гниль начинает расползаться по всему остальному складу барахла в вашей голове. Тогда приходится прибегать к помощи опытного кладовщика-психотерапевта.

У меня до такого вроде пока не дошло, хоть чуланчик и не пустует. Но вот то, что вывалилось из него после встречи со странным стариком, явно выбивается из общего ряда отвратительных воспоминаний. И вывалилось оно удивительно ясным и цельным.

Когда мне было лет шесть-семь, родители отправляли меня на лето к бабушке в деревню. Деревня была не так далеко от города, но обладала всеми деревенскими достоинствами: речкой, оврагами, полями кукурузы и гороха вокруг, лесопосадкой и прочим. То есть всем необходимым для того, чтобы мой растущий организм питался экологически здоровой пищей, усиленно рос и развивался, а заодно покрывался шикарным бронзовым загаром, пока носится в одних шортах по пыльным деревенским улицам с местной шебутной детворой.

Отношения с бабушкой у меня были вполне хорошие, и неприятное воспоминание связано с ней только косвенно. В один из дней она с самого утра затеяла возню с пирогами. Судя по начинкам, предполагался пирог с капустой, хорошая горка мясных пирожков и мой любимый пирог с яблоками. Я уже собирался было рвануть на речку, но бабушка остановила меня и сунула в карман шорт горсть мелочи.

— На-ка, иди в магазин. Сегодня хлеб должны привезти, купи буханку ржаного да батон белого. Посвежее проси, скажи, баба Марфа заругает, если черствый принесешь, — бабушка улыбнулась.

Я искренне не понимал, зачем вообще нужен хлеб, когда дома ожидается такое обилие пирогов, но спорить даже не подумал. В деревне были свои правила, отличные от городских, это я понимал отчетливо. Так что, вздохнув, я потопал в сени.

— Стой-ка! — окликнула меня баба Марфа уже на выходе.

Оглянувшись, я увидел, что она смотрит на отрывной календарь возле холодильника. Хоть убей, не помню, какое там было число и даже какой месяц, но что-то бабушку точно встревожило. Она хмурилась и вытирала руки о передник, будто уже собиралась забрать деньги и сходить сама. Но один пирог уже стоял в духовке, на столе лежал тонкий блин раскатанного теста, так что все бросить и купить хлеб самостоятельно у нее явно не выходило.

— Это, — решилась она, — если встретишь кого, незнакомого, не здоровайся. Иди давай, да не заиграйся там.

Я отчетливо помню это ее напутствие, потому что оно шло вразрез с привычным укладом деревенской жизни. В отличие от города, где незнакомых людей было много и здороваться с каждым прохожим мне и в голову не приходило, деревня была небольшой. Почти каждый встречный был так или иначе знаком если не со мной, так с бабой Марфой уж точно. И услышать от бабушки, что односельчане жалуются на ее невоспитанного внука, было бы очень неприятно. Наверное, что-то такое мне вбили в голову родители, так что здороваться на деревенских улицах с каждым встречным-поперечным прочно вошло у меня в привычку.

До магазина нужно было топать довольно далеко по детским меркам. Деревня состояла всего из трех длинных улиц и широкого пустыря. На нем стоял деревенский клуб или, может, дом культуры, а чуть в стороне от него небольшая стела. Кажется, маленький памятник с именами погибших в Великой Отечественной войне жителей деревни. Две улицы шли вдоль реки и сходились на пустыре, в него же под прямым углом к речке утыкалась третья. Она единственная была заасфальтирована, и асфальт заканчивался как раз возле магазина. Бабушка жила почти в самом конце одной из не асфальтированных улиц.

Топая под жарким летним солнцем по горячей пыли, я перебирал в уме нехитрые детские радости предстоящего дня: речку, пирожки с мясом, пирог с яблоками и все такое. Сразу много вещей в моей маленькой голове не умещалось, так что бабушкино напутствие уже успело из нее выветриться к тому моменту, как впереди показался пустырь.

Навстречу мне попалась какая-то незнакомая старушка. Очень дряхлая, она еле передвигала ноги, аккуратно шаркая по соседней колее. Одной рукой она помахивала для равновесия, а вторую завела за согнутую спину, будто придерживаясь, чтоб не сложиться вдвое. Я буквально вижу ее сейчас, как будто все произошло вчера, настолько ярко высветилось в моей голове это воспоминание. В длинном старом платье, с серым грязноватым платком на голове. Одежда и платок выглядели не по погоде теплыми.

Ясное дело, я подчинился уже въевшейся привычке и четко выпалил бабке свое «Здравствуйте».

И бабка повела себя точь-в-точь, как утренний незнакомый дедок. Она на глазах повеселела, почти выпрямилась и радостно закивала, улыбаясь во всю ширину своего беззубого рта. Ни говоря ни слова, бабка развернулась и бодро заспешила назад к пустырю. Причем заспешила очень шустро, быстро скрывшись из виду. Эта разительная перемена, да и сама неестественная живость, с которой бабка умотала вдаль, кольнула меня странным чувством неправильности, несоответствия.

Но, ясное дело, я быстро выкинул странную бабку из головы. Мне еще надо было купить хлеба и скорей отнести его домой, чтоб сбежать наконец на речку.

В какой именно момент начались странности, я не могу сказать, до магазина я дошел без каких-то проблем. Он находился по левую руку от меня, когда я шел по пустырю, это важно. Двери были двойные, внешняя открывалась наружу и была распахнута, а внутренняя открывалась, естественно, внутрь. Это тоже важный нюанс, потом станет ясно почему.

Явные странности начались уже внутри магазина. Во-первых, там была незнакомая продавщица. Я уже бегал сюда по мелким бабушкиным поручениям и местную продавщицу знал. Эта была другая, молодая, в красивом белом переднике с голубой каймой и белой форменной шапочке. Во-вторых, — это сразу бросилось в глаза — в магазине почему-то не было привычных наклонных полок с буханками хлеба. Был только прилавок, за которым и сидела новенькая продавщица. Она подняла на меня скучающий взгляд и опять уткнулась в какую-то газету.

Я озадаченно подошел к прилавку. Слева от продавщицы на большом блюде горкой были насыпаны большие неровные куски темного хлеба. Ценник перед блюдом, как я теперь понимаю, был очень странным. Там черным фломастером было написано:

Хлеб рваный, ржа.

(выш. сорт)

Ниже, там где обычно пишут цену, тем же фломастером были нарисованы какие-то каракули, похожие на гроздь разнокалиберных кружков. Будто кто-то просто расписывал ручку кругами.

С ценой было не очень понятно, зато надпись сомнений в моем детском сознании не вызвала. Хлеб ржаной, да еще и вышего сорта. Сразу наломанный на куски, для удобства, видимо. Непривычно, но может тут, в деревне, так иногда делают. Я взял из стопки рядом прозрачный пакет и уже потянулся к блюду, когда резкий голос продавщицы заставил меня отдернуть руку.

— Куда руками-то? — сердито окликнула она.

— А как? — не понял я.

Тетенька закатила глаза.

— Как все, — сварливо проворчала она и вдруг звонко щелкнула зубами.

Вот где-то на этом моменте я начал отчетливо ощущать, что происходит что-то неправильное. Допустим, продавщица могла и поменяться, но продавать хлеб кусками все же немного странно. А уж брать его зубами — не спрашивайте, как я расшифровал странное поведение тетки в белом переднике, но она явно имела в виду именно это — и вовсе ни в какие ворота не лезло.

Однако я был мелким, а продавщица была взрослой, а значит, спорить с ней было еще более странно. Я наклонился над блюдом, взял зубами один кусок хлеба и закинул его в пакет. Глянул на продавщицу — она опять со скучным лицом читала газету. Это меня отчасти успокоило, я даже придумал себе какое-то «логическое» объяснение: такой способ продажи, наверное, должен быть приятнее покупателю. Хлеб вкусно пах, корочка аппетитно хрустела на зубах. Накидав в пакет несколько кусков, примерно на буханку, как мне показалось, я завязал концы в тугой двойной узелок. Узлы я научился вязать совсем недавно и на тот момент вязал их где надо и не надо, гордясь новым умением.

Надо было как-то расплатиться, но неправильность происходящего все отчетливее стучалась в детское сознание и начинала давить, путая мысли.

— А… — неуверенно начал я, — а сколько он…

— Туда, — не отрывая глаз от газеты, бросила продавщица и никуда не показала.

Но я обратил внимание на стоявшую недалеко от нее пустую консервную банку, которую поначалу принял за пепельницу. Нерешительно заглянув в нее, я увидел там несколько монет, смятую купюру, какие-то еще железки и бумажки, совсем уж непохожие на деньги, гнутую скрепку и странный гвоздь. Он был не круглый, какие я привык видеть, а какой-то граненый, с выпуклой шляпкой.

Я высыпал в банку деньги из кармана и уже собрался было уходить, но вспомнил про батон белого. Осмотревшись, я заметил его на прилавке справа от продавщицы. Просто один белый батон. Уже отчаявшись что-то понять, я взял и его.

— А он сколько? — все же попытался я навести хоть какой-то порядок в ситуации.

— Мы Марфу знаем, — буднично ответила тетя в белом переднике и перевернула газетный лист.

К этому моменту я был уже твердо уверен, что веду себя как-то не так. Не тетя отвечает невпопад, а я сам задаю неправильные вопросы, которые не вписываются в диалог, и мне должно быть стыдно за свое поведение. А еще у меня в животе зрело странное ощущение холода, будто впереди меня ждало что-то нехорошее, вроде похода к стоматологу или в поликлинику, чтоб сдавать кровь из пальца.

С окончательно испорченным настроением я вышел из магазина на пустырь и начал растерянно озираться. Как я уже говорил, когда я шел от бабушки, магазин находился на пустыре по левую руку, а значит, сейчас мне надо было направо, домой. Но знакомая бабушкина улица была слева. Я вышел из магазина, только он почему-то стоял с другой стороны пустыря.

Но больше всего меня потрясло не это. По какой-то странной детской логике, важнее вдруг стало то, что я не заплатил за белый батон. Получается, я его украл. Тут в голове, в которой и так уже была каша, замелькали бессвязные мысли про милицию и тюрьму, куда непременно должны посадить меня, потому что я теперь воришка. Я торопливо кинулся назад в магазин, дверь в который теперь была одна и открывалась почему-то наружу. Я залетел внутрь и ошалело замер.

Помещение теперь было гораздо больше. Ширина осталась та же, но магазин уходил куда-то далеко вглубь. Стало гораздо темнее, никаких ламп на потолке не было, уличный свет лился только через два окна по бокам от двери. И он как-то странно мигал. Внутри было совершенно пусто, сыро и пахло плесенью. Плесень цвела зеленоватыми лохмотьями на стенах, пятнала пол и потолок, с которого кое-где отвалилась штукатурка. Где-то капала вода, а вдалеке, в темном дальнем конце странного помещения, позади плохо видимого в сумраке прилавка, возилось и пощелкивало что-то очень большое и неповоротливое. Потом с той стороны раздался скрип и влажный треск, как будто это что-то начало перелезать или переваливаться (а может, и перетекать) через прилавок, который ломался под его весом.

Это было уже слишком. Я швырнул батон прямо на пол и вылетел наружу, сжимая честно оплаченный пакет с кусками хлеба и стараясь не зареветь. Отбежав несколько шагов, я увидел впереди сельский клуб, а за ним, на нужной стороне пустыря, магазин. Перед магазином стоял небольшой грузовичок, в котором обычно привозили хлеб.

Ощущение пространства вернулось вместе с пониманием, что позади меня вообще не должно быть никаких строений — там был широкий просвет между домами соседних улиц. Пустырь тут должен был продолжаться до самого берега реки.

Однако позади были дома, две приречные улицы сегодня сливались вместе, заслоняя берег. Только дома, которых не должно было быть, были совсем ветхие, подгнившие и покосившиеся. А прямо за моей спиной было что-то вроде деревянной копии привычного магазина. Двери теперь были не двойными, вместо них была обычная деревянная дверь, как в сенях привычных мне деревенских домов. Она скрипнула, и на скособоченное крыльцо вышла продавщица.

Она тоже изменилась, стала старее, белая шапочка сидела сидела криво и была похожа на ворох бинтов, а красивый передник оказался криво вырезанным из старой клеенки. Похожая клеенка с крупными клетками и каким-то синеватым рисунком была у бабушки на столе в сарае, где она разделывала кур. Пятна тоже были очень похожи.

— Хлеб — всему голова, — наставительно заявила продавщица, и я заметил, что зубов у нее нет.

Тут мое внимание привлек пакет с хлебом. Он как-то странно шевелился в руке, и из него доносилось дробное постукивание. Я глянул на содержимое и поначалу решил, что ломти хлеба как-то странно смялись в комочки, похожие на картошку. Но в пакете были головы. Головы той самой бабки, которую я встретил на улице. Они были разного размера: самые крупные — с куриное яйцо, самые мелкие — с вишню. Все в одинаковых грязноватых серых платках. Головы таращили глаза сквозь полиэтилен, разевали рты и время от времени звонко щелкали зубами. У них зубы были.

Когда до меня дошло, что именно я держу в руке, омерзение и страх, которые я испытал, были похожи на разряд электрического тока. Рука конвульсивно дернулась, пакет отлетел к крыльцу неправильного магазина и лопнул от удара о землю. Головы рассыпались, действительно напоминая картошку, и тут же покатились к продавщице. Стукаясь друг о друга, они не отскакивали, а сливались в более крупные головы, словно капли воды на стекле. При этом они вращали желтоватыми глазами и продолжали щелкать зубами. Однако закатиться на крыльцо у них не получалось, они с разгону стукались о ступеньку и разбивались на головы помельче.

Продавщица вздохнула и сделала шаг вниз. Серые грязные комочки хлынули по ее ногам, исчезая под фартуком, чтобы тут же появиться из-под одежды возле шеи. Там они закатывались ей под подбородок и, похоже, сливались с ее собственной головой. С каждым таким комочком продавщица становилась все больше похожа на бабку с улицы: лицо старело, а и без того уже потерявшая форму шапочка становилась все грязнее и стекала вниз, превращаясь в грязный платок.

Я завороженно смотрел на эти метаморфозы, пока они не закончились. Тогда бабка удовлетворенно кивнула.

— Голова — хлеб! — пояснила она, широко разевая беззубый рот, и пошла назад в магазин.

Вместо затылка у нее было еще одно такое же лицо, которое безразлично глянуло на меня и щелкнуло зубами.

Вот тут маленький я и сломался окончательно. Я смутно помню, как шел домой по жаркой улице, сжимая руками живот и рыдая во всю мочь. Несмотря на жару, мне было холодно, меня жутко трясло, а сердце колотило в грудную клетку так, что едва не ломало ребра.

Дальнейшие несколько дней я помню очень смутно. Как-то сразу приехали родители, но меня это не особо радовало, я почти не заметил этого. Просто, когда я выныривал из беспамятства, они сидели с бабушкой на кухне. Лица у них были тревожные. Большей части бреда я вспомнить уже не могу, однако пара моментов отчетливо отпечатались в памяти.

Помню, как посреди ночи я вылетел из комнаты и, задыхаясь, пытался объяснить маме, что я никак не могу спать на своей раскладушке, потому что там лежит огромный камень. Клянусь, я даже видел его очертания в темноте, когда мы вместе с ней вернулись назад. Потом я, конечно же, понял, что ничего в моей раскладушке нет, и я вполне могу в ней спать. Мы с мамой сидели рядом, я пытался успокоить колотящееся сердце, вытирал холодный пот со лба и твердил, что так можно и с ума сойти.

В другой раз я вылетел из комнаты в твердой уверенности, что спать мне негде. Ведь на заре времен, когда вся земля была одним целым куском, а не отдельными материками — я любил читать всякие энциклопедии, и про Пангею уже знал — громадные динозавры рвали ее на части своими огромными когтями. Каждому человеку досталось по кусочку, и мой клочок был слишком маленьким для раскладушки.

Было еще что-то связанное с тем, что в комнате рядом со мной кто-то стоял, но эти воспоминания уже настолько смутные, что описать их невозможно.

Дни пролетали незаметно, наверное, я все же спал. Зато вечера и ночи стали ужасно длинными и тяжелыми. Буквально тяжелыми. Они наваливались на меня, как толща воды на слишком глубоко нырнувшего водолаза. Я стонал и корчился, папа торопливо приносил тазик, но меня не рвало, на меня просто давило. Чувство это трудно описать словами. Его отголоски и сейчас смутно всплывают во мне, если я представлю, как крохотная песчинка мгновенно превращается в многотонный валун. Представить это несложно, но ощущение неправильности, несоответствия пробуждает внутри меня неясное, но очень неприятное эхо.

В один из таких тяжелых давящих вечеров папа уложил меня на раскладушку, укрыл одеялом и накинул на лицо черную футболку. Потом велел лежать тихо и начал что-то шептать. Еще он, кажется, водил руками над моей головой, понятия не имею, как я это увидел с черной-то футболкой на лице. Шептал он долго, иногда я слышал негромкий голос бабушки. Она то ли подсказывала, то ли тоже что-то шептала. Так я и уснул.

На следующий день я проснулся утром и понял, что все прошло. Точнее, даже не так, я ничего осознанно не понимал. Просто все прошло. Родители и бабушка спрашивали, как я себя чувствую, но это были какие-то дежурные, не тревожные вопросы. Я с аппетитом поел и умотал на речку как ни в чем не бывало. Лето двинулось дальше своим чередом, а странный случай с неправильным магазином был мгновенно упакован в неприметный ящик и задвинут далеко в чулан с неприятными воспоминаниями. Так далеко, что я вообще ни разу не вспоминал о нем до сегодняшнего дня.

Зато после встречи со странным дедом этот неприметный ящик вдруг вывалился из дальнего уголка чулана, и его содержимое раскатилось по памяти, как те отвратительные головы из пакета.

Отголоски того ужасного ощущения, которое давило на меня по ночам, и сейчас заставляют меня непроизвольно морщиться.

И отец, и тем более бабушка Марфа уже давно умерли, так что спросить, было ли это все на самом деле, что шептал папа и почему тетка в магазине «знала Марфу», теперь уже не у кого. Так что, сами решайте, воспоминание это или просто странным образом видоизменившийся в памяти детский горячечный бред.

Память иногда шутит удивительные шутки. Вполне возможно, в то лето я просто дополоскался в речке и слег с температурой. Детский разум, не всегда еще четко отделяющий сон от яви, вполне мог смешать бредовые видения с реальными воспоминаниями того лета, приготовить вот этот пугающий коктейль.

Но это воспоминание настолько ясное и четкое. Да и утренняя встреча со странным стариком…

Я теперь не могу избавиться от мысли о том, что рядом с нами живет кто-то еще. И наше формальное «здравствуйте» он вполне может воспринимать, как осознанное разрешение здравствовать за наш счет. Радует только то, что эту возможность наши неприятные соседи могут использовать не всегда. Ведь бабушка встревожилась, только посмотрев на календарь.

В любом случае, в магазины я ближайшие пару дней точно ни ногой. Да и здороваться с незнакомыми людьми, пожалуй, больше не стану. Черт его знает, кому именно я пожелаю здравствовать.

Ну ее нафиг, эту вежливость.

Content

Артём Артёмов
Не здоровайтесь с незнакомцами