Кассандра Клэр

Последние часы. Книга III. Терновая цепь

Посвящается Эмили и Джеду.

Я рада, что вы наконец поженились

Надо уметь переносить то, чего нельзя избежать. Наша жизнь, подобно мировой гармонии, слагается из вещей противоположных, из разнообразных музыкальных тонов, сладостных и грубых, высоких и низких, мягких и суровых. Что смог бы создать музыкант, предпочитающий лишь одни тона и отвергающий другие? Он должен уметь пользоваться всеми вместе и смешивать их. Так должно быть и у нас с радостями и бедами, составляющими нашу жизнь. Само существо наше немыслимо без этого смешения: тут необходимо звучание и той и другой струны.

Мишель де Монтень, «Опыты»[1]

Cassandra Clare

THE LAST HOURS

Book III

Chain of Thorns

Text © 2023 by Cassandra Clare, LLC

Jacket photo-illustration © 2023 by Cliff Nielsen

Reverse jacket illustration by Charlie Bowater © 2023 by Cassandra Clare, LLC

Jacket design by Nick Sciacca © 2023 by Simon & Shuster, LLC

© О. Ратникова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

Позже Джеймс смог вспомнить только шум ветра: мерзкий скрип, как будто кто-то царапал ножом осколок стекла, и тоскливое завывание, походившее на голос отчаявшегося голодного зверя.

Он шагал по длинной дороге, ведущей в никуда; было похоже, что никто до него не проходил здесь, так как в пыли не видно было следов. Небо было таким же пустым и блеклым. Джеймс не знал, ночь сейчас или день, зима или лето. Перед ним расстилалась голая серо-коричневая пустыня, а над головой раскинулось небо цвета асфальта.

И вдруг он услышал это. Ветер стремительно усиливался, вздымал с земли сухие листья и мелкие камешки. Вскоре его рев стал таким неистовым, что почти заглушал приближавшийся топот марширующей армии.

Джеймс резко обернулся. Над равниной плясали пылевые вихри. Он всматривался вдаль, не обращая внимания на жжение в глазах от попавшего туда песка. За серой стеной двигались какие-то темные фигуры, их была дюжина – нет, сотня, больше сотни. Джеймс понял лишь, что это не люди; они не шли, а летели и, казалось, составляли одно целое с бурей и ветром, а тени, клубившиеся вокруг, напоминали крылья.

Ветер яростно взвыл, едва не оглушив Джеймса, и стая призрачных существ промчалась у него над головой; от их плотной стаи веяло не просто холодом, а явной угрозой. Мало того: сквозь свист ветра и шуршание песка, подобно черной нити, вплетенной в серую ткань, пробивался зловещий шепот.

– Они пробуждаются, – говорил Велиал. – Ты слышишь это, мой внук? Они пробуждаются.

Джеймс, хватая ртом воздух, выпрямился. Он не мог дышать. Он двинулся вперед, ногтями процарапывая себе путь сквозь стену из песка и тьмы, и в конце концов очнулся в незнакомом помещении. Закрыл глаза, снова открыл. Место было ему знакомо. Это была комната на постоялом дворе, которую они делили с отцом. Уилл спал на соседней кровати; Магнус занимал помещение дальше по коридору.

Он соскользнул с кровати и резко втянул воздух сквозь зубы, когда босые ноги коснулись ледяного пола. Стараясь ступать бесшумно, пересек комнату, подошел к окну и взглянул на заснеженные поля, мерцавшие в лунном свете. Они тянулись до самого горизонта, сколько мог видеть глаз.

Сны. Они вселяли в него страх: в них с детства к нему приходил Велиал. В снах Джеймс путешествовал по серому царству демона, где стал свидетелем убийств, совершенных Велиалом. Даже теперь, закрывая глаза по вечерам, он не знал, что увидит, – просто сон или какое-то новое жуткое пророчество.

Унылый черно-белый мир за окном был неподвижен, словно пейзаж на полотне. Вчера они пересекли замерзшую реку Теймар, а вечером пришлось сделать остановку, потому что начался сильный снегопад, дорогу занесло. Но это был не тот пушистый и красивый снежок, что обычно рисуют на открытках, и даже не метель, что кружит белые хлопья в бесконечном танце. У этого снега имелось направление, имелась цель, он падал на застывшую землю под острым углом, подобно нескончаемому потоку стрел.

Несмотря на то что Джеймс целый день провел, сидя на мягких подушках в карете, он чувствовал бесконечную усталость. Он с трудом проглотил немного горячего супа, потом поднялся наверх, упал на постель и мгновенно уснул. Магнус и Уилл остались в общем зале, расположившись в креслах у камина, и продолжали беседовать вполголоса. Джеймс подозревал, что они обсуждают его. Пусть обсуждают, подумал он. Ему было все равно.

Это была третья ночь после отъезда из Лондона; Джеймс, его отец и чародей были заняты поисками сестры Джеймса, Люси, которая скрылась вместе с колдуном Малкольмом Фейдом и увезла с собой труп Джесса Блэкторна, при помощи магии замедлив разложение. Она собиралась заняться темными и страшными делами, настолько страшными, что никто не решался произнести вслух их жуткое название.

Некромантия.

Самое важное, повторял Магнус, это как можно скорее добраться до Люси. Что было не так легко, как могло показаться на первый взгляд. Магнусу было известно, что у Малкольма имеется дом в Корнуолле, но никто не знал, где именно он расположен, а Малкольм оградил себя и своих спутников магическим щитом, который мешал Отслеживающей руне найти беглецов. Им пришлось прибегнуть к старинному методу: они останавливались в различных кабаках и гостиницах существ Нижнего Мира, Магнус разговаривал с местными, а Джеймсу и Уиллу было велено ждать в экипаже и не высовываться.

– Они захлопнутся, как устрицы, если догадаются, что я путешествую в компании нефилимов, – объяснил Магнус. – Ваша очередь настанет, когда мы приблизимся к жилищу Малкольма и нам придется иметь дело с Люси и хозяином.

Этим вечером он сообщил Джеймсу и Уиллу о том, что дом, по-видимому, найден и что они доберутся туда за несколько часов. Если окажется, что он ошибся, добавил чародей, они отправятся дальше.

Джеймсу отчаянно хотелось поскорее найти Люси. Не только потому, что он тревожился за сестру. Естественно, его беспокоили здоровье и благополучие Люси, но дело было еще и в том, что недавно в его жизни произошло множество важных событий. Все это он до поры до времени отодвинул, приказал себе забыть о личных проблемах до тех пор, пока не увидит сестру и не убедится, что с ней все в порядке.

– Джеймс? – Сонный голос оторвал его от размышлений. Отвернувшись от окна, Джеймс увидел, что отец сидит в постели. – Джейми, bach[2], что случилось?

Джеймс пристально рассматривал отца. Уилл выглядел изможденным, густые черные волосы торчали во все стороны. Джеймсу часто говорили, что он похож на отца, и он знал, что это комплимент. Всю жизнь, сколько он себя помнил, Джеймс считал отца самым сильным человеком из всех, кого знал, самым принципиальным, способным на самую глубокую, страстную любовь. Уилл никогда не сомневался в себе. Нет, Джеймс совершенно не походил на Уилла Эрондейла.

Прислонившись спиной к холодному стеклу, он ответил:

– Просто дурной сон приснился.

– М-м-м. – У Уилла был задумчивый вид. – Вчера ночью тебе тоже снился плохой сон. И позавчера. Ты ни о чем не хочешь со мной поговорить, Джейми?

На мгновение Джеймс представил, как он изливает душу отцу, как тяжкое бремя падает с его плеч. Как он говорит о Велиале, о Грейс и браслете, о Корделии, Лилит. Обо всем.

Но он сразу же отказался от этой мысли. Он не мог вообразить, как отреагирует отец. Не мог представить, как произносит эти слова вслух. Джеймс так долго держал все в себе, что не знал теперь, как избавиться от груза своих несчастий – он мог только держаться, призвав на помощь силу воли, хранить тайну, защищать себя единственным способом, который был ему известен.

– Я просто волнуюсь за Люси, – пробормотал Джеймс. – Это ужасно, как только подумаю, во что она ввязалась…

Выражение лица Уилла изменилось – Джеймсу почудилось, что отец смотрит на него с разочарованием, но в полутьме трудно было сказать наверняка.

– Значит, иди спать, – вздохнул он. – Магнус надеется, что мы найдем ее завтра, а это значит, что нам понадобятся силы. Возможно, она вовсе не рада будет нас видеть.

1. Сумрачные дни

Мой Париж – страна сумрачных дней,

Золотых вечеров и огней,

Но рассветы, как лед, холодны

В колдовском полумраке аллей.

Артур Саймонс, «Париж»

Золотистый паркет блестел в свете огромной люстры. Она рассеивала по залу радужные пятнышки, похожие на снежинки на ветвях ели. Звучала приятная негромкая музыка; она стала громче, как только Джеймс выступил из толпы нарядно одетых людей и подал Корделии руку.

– Потанцуй со мной, – сказал он. Джеймс был необыкновенно красив в черном фраке; темная одежда подчеркивала цвет золотых глаз, высокие скулы. Прядь черных волос падала на лоб. – Ты так прекрасна, Маргаритка.

Корделия взяла протянутую руку. Когда он вел ее в центр зала, Корделия повернула голову и заметила их отражение в высоком зеркале – Джеймс в черном костюме, она сама рядом с ним, в алом, как рубин, бархатном платье со смелым вырезом. Джеймс смотрел на нее… нет, он смотрел поверх ее плеча, на гостей, на бледную девушку в платье цвета слоновой кости, с волосами белыми, как лепестки чайной розы. Девушка не сводила с него взгляда.

Грейс.

– Корделия!

Голос Мэтью заставил ее очнуться. У нее закружилась голова, и она вынуждена была опереться рукой о стену примерочной, чтобы не упасть. Что это было – она грезила наяву? Видела кошмар? Грезы оказались отнюдь не такими приятными, как их обычно описывают. Видение было слишком правдоподобным, и ей стало страшно.

– Мадам Босолей спрашивает, не нужна ли тебе помощь. Разумеется, – лукаво добавил он, – я бы с удовольствием помог тебе сам, но это вызовет скандал.

Корделия улыбнулась. В приличном обществе было не принято, чтобы мужчины сопровождали дам к портнихе, даже жен или сестер. Когда они появились здесь в первый раз – это было два дня назад, – Мэтью применил свою Улыбку, и мадам Босолей позволила ему остаться в ателье с Корделией. «Она не говорит по-французски, – солгал он, – и ей не обойтись без моей помощи».

Но позволить ему остаться в фойе – это было одно. А впустить в примерочную, где Корделия только что облачилась в шикарное открытое платье из алого бархата, сшитое по последней моде… да, это было бы, действительно, воспринято как un affront et un scandale![3]. Особенно в таком первоклассном заведении, как салон мадам Босолей.

Корделия крикнула, что у нее все в порядке, но в этот момент в дверь постучали, и появилась одна из модисток, вооруженная крючком для застегивания пуговиц. Девушка приступила к делу, не дожидаясь указаний, – очевидно, ей уже не впервые приходилось этим заниматься. Она обращалась с Корделией бесцеремонно, как с манекеном, и всего через пару минут после того, как платье было застегнуто, бюст высоко поднят, а юбки расправлены, Корделию вывели в главный зал салона.

Помещение походило на кукольный домик, отделанный в бледно-голубых тонах с позолотой, как пасхальное яйцо, из тех, что продают весной простые люди. Во время их первого визита салон Корделию удивил, но, как это ни странно, очаровал. Высокие, тонкие девицы с высветленными волосами расхаживали по залу с черными ленточками на шее; на ленточках были написаны цифры, означавшие номер модели. За тюлевой занавеской были выставлены бесчисленные ткани: шелка и бархат, атлас и органза. Когда перед Корделией разложили все эти сокровища, она мысленно поблагодарила Анну за ее уроки стиля: она сразу отвергла кружева и шелка пастельных тонов и уверенно выбрала то, что точно подойдет к ее лицу и волосам. Портнихи выполнили заказ всего за два дня, и сегодня она вернулась в салон для примерки.

Судя по выражению лица Мэтью, она сделала правильный выбор. Войдя, он упал в кресло с черно-белой полосатой обивкой и позолоченными ножками и достал книжку – скандальный роман «Клодина в Париже»[4]. Когда Корделия вышла из примерочной и приблизилась к тройному зеркалу, чтобы рассмотреть себя, он опустил книгу, и его зеленые глаза потемнели.

– Ты так прекрасна.

Ей захотелось закрыть глаза. «Ты так прекрасна, Маргаритка». Но она запретила себе думать о Джеймсе. Только не сейчас. Она будет думать о Мэтью, который был необыкновенно добр к ней, который одолжил ей денег на покупку одежды (ведь она сбежала из Лондона в одном платье и нуждалась в чистом белье и прочих предметах гардероба). В конце концов, напомнила она себе, они оба дали обещания. Мэтью поклялся не пить слишком много, пока они будут в Париже, а Корделия обещала не терзать себя мрачными мыслями о своих неудачах, о Люси, об отце, о распавшемся браке. За все время, что они провели во французской столице, Мэтью не прикоснулся к вину.

Корделия постаралась отвлечься от грустных мыслей, улыбнулась Мэтью и взглянула на себя в зеркало. На нее смотрела незнакомка. Платье плотно облегало фигуру, вырез открывал грудь, юбка обрисовывала очертания бедер, а потом расходилась пышными складками – силуэт девушки напоминал распустившуюся лилию на тонком стебле. Короткие рукава с рюшами обнажали руки. Черные Метки четко выделялись на смуглой коже, хотя гламор надежно скрывал их от взглядов простых людей.

По словам Мэтью, мадам Босолей, чей салон располагался на рю де ла Пэ, по соседству с прославленными модельерами – Вортом, Жанной Пакен, – была хорошо знакома с миром Сумеречных охотников. «Гипатия Векс одевается только там», – сообщил он девушке за завтраком. Прошлое мадам было окутано тайной, и Корделия считала, что это очень по-французски.

Под платьем почти ничего не было – очевидно, последняя парижская мода требовала, чтобы женская одежда подчеркивала силуэт. Упругие пластинки были вшиты непосредственно в верхнюю часть платья. На груди ткань была собрана в розетку, корсаж был украшен шелковыми цветами; из-под пышных юбок виднелось золотое кружево. Вырез на спине был еще глубже, чем на груди. Это было настоящее произведение искусства, о чем Корделия и сообщила мадам (через Мэтью в роли переводчика), пока хозяйка салона суетилась вокруг нее с подушечкой для булавок, что-то поправляя и подкалывая.

Портниха улыбнулась.

– Моя задача очень проста, – сказала она. – Мне нужно лишь подобрать достойную оправу для исключительной красоты, которой наделена ваша супруга.

– О, эта дама вовсе не моя супруга, – сообщил Мэтью, сверкнув зелеными глазами. Ничто не доставляло Мэтью большего удовольствия, чем скандальные высказывания.

Корделия, повернувшись к нему, сделала грозное лицо.

Надо отдать мадам должное – она даже бровью не повела. Может быть, дело было просто в том, что они находились во Франции.

– Alors[5], – продолжала она. – Мне редко приходится одевать женщин, обладающих такой редкостной и естественной красотой. Парижская мода создается для блондинок, но блондинкам нельзя носить такие цвета. Это цвет крови и огня, слишком яркий для бледной кожи и бесцветных волос. Светловолосым женщинам подходят кружева и пастельные тона, но мисс?..

– Мисс Карстерс, – подсказала Корделия.

– Мисс Карстерс выбрала именно ту ткань, которая лучше всего сочетается с ее волосами и цветом лица. Когда вы войдете в гостиную, mademoiselle, взгляды всех мужчин устремятся к вам, как мотыльки к пламени свечи.

Мисс Карстерс. Корделии недолго довелось побыть миссис Корделией Эрондейл. Она знала, что нельзя привязываться к этому имени. Расставаться с ним было больно, но она немедленно взяла себя в руки. Она не поддастся постыдной жалости к себе. Она – Карстерс, Джаханшах. В ее жилах течет кровь древнего героя Рустама. Если ей захочется, она будет одеваться в пламя.

– Такое платье заслуживает украшения, – задумчиво произнесла мадам. – Ожерелья из рубинов, оправленных в золото. Эта штучка прелестна, но слишком мала. – Портниха кивнула на крошечную золотую подвеску, блестевшую в вырезе платья. Миниатюрный земной шар на тонкой золотой цепочке.

Это был подарок Джеймса. Корделия знала, что следует снять украшение, но была еще не готова. Почему-то ей казалось, что это будет означать окончательный разрыв, а это серьезнее, чем перечеркивание брачной руны.

– Я бы охотно накупил ей рубинов, если бы Корделия мне позволила, – сказал Мэтью. – Увы, она отказывается.

Мадам была озадачена. Она явно решила, что Корделия – любовница Мэтью. Но тогда с какой стати она отказывается от драгоценностей? Хозяйка салона похлопала Корделию по руке, жалея ее за отсутствие деловой хватки.

– На рю де ла Пэ вы найдете замечательные ювелирные магазины, – заметила она. – Возможно, взглянув на витрины, вы передумаете.

– Возможно, – пробормотала Корделия, борясь с желанием показать Мэтью язык. – Но сейчас меня больше волнует одежда. Как уже объяснил мой друг, чемодан с моими вещами потерялся по дороге. Вы сможете прислать эти туалеты в «Ле Мерис» к сегодняшнему вечеру?

– Разумеется, разумеется, – закивала мадам, удалилась к прилавку, расположенному в противоположной части зала, и начала выписывать счета.

– Ну вот, теперь она думает, что я твоя любовница, – прошипела Корделия, подбоченившись.

Мэтью пожал плечами.

– Это же Париж. Любовницы здесь встречаются чаще, чем круассаны и эти нелепые крошечные чашечки кофе.

Корделия сердито фыркнула и ушла в примерочную. Она старалась не думать о стоимости заказанных туалетов: одного красного бархатного платья для холодных вечеров и еще четырех других. Для нее сшили прогулочное платье в черно-белую полоску с таким же жакетом, изумрудное атласное платье со светло-зеленой отделкой, черное вечернее атласное платье с глубоким вырезом и шелковое платье кофейного цвета с отделкой из золотистых лент. Анна была бы очень довольна, но Корделия знала, что ей придется отдать все свои сбережения, чтобы расплатиться с Мэтью. Он предлагал ей взять расходы на себя, говорил, что для него это сущие пустяки – дед и бабка с отцовской стороны оставили Генри большое наследство. Однако Корделия не могла принять этот подарок. Она и без того многим была обязана Мэтью.

Переодевшись в старое платье, Корделия вернулась в салон. Мэтью уже заплатил портнихе, и та подтвердила, что доставит заказ вечером. Одна из манекенщиц подмигнула красавчику-англичанину, когда они выходили на людную улицу.

Стоял погожий день, синее небо было безоблачным – этой зимой в Париже, в отличие от Лондона, снег не выпал, и на улице было холодно, но солнечно. Корделия с удовольствием согласилась пройтись пешком до отеля вместо того, чтобы нанимать фиакр, парижский аналог кэба. Мэтью, спрятав книгу в карман пальто, продолжал рассуждать о красном платье.

– В кабаре ты сразишь всех наповал. – Мэтью, очевидно, считал, что одержал маленькую победу. – Никто даже не взглянет на танцовщиц. Хотя нет, ведь танцовщицы будут нарумянены и украшены дьявольскими рожками, так что, возможно, они привлекут внимание… ненадолго.

Он улыбнулся ей – той самой Улыбкой, которая смягчала сердца старых сквалыг и грубиянов, заставляла плакать волевых мужчин и женщин. Сама Корделия тоже не могла устоять перед ней. Она улыбнулась в ответ.

– Вот видишь? – сказал Мэтью, обводя широким жестом городской пейзаж – широкий парижский бульвар, разноцветные маркизы над витринами магазинов и кафе, в которых женщины в великолепных шляпках и мужчины в модных полосатых брюках согревались чашечками густого горячего шоколада. – Я же обещал, что ты хорошо проведешь время.

Хорошо ли она проводит время, спросила себя Корделия. Возможно, да. Пока что ей более или менее успешно удавалось отвлечься от кошмарных воспоминаний о том, как она разочаровала всех, кто был ей дорог. В конце концов, в этом и состояла цель заграничного путешествия. Если ты потерял все, убеждала она себя, почему бы не насладиться оставшимися тебе небольшими радостями жизни? Ведь такова была философия Мэтью, верно? Ведь поэтому она уехала с ним в Париж?

Какая-то женщина в шляпе со страусиными перьями и шелковыми розами, сидевшая на террасе кафе, перевела взгляд с Мэтью на Корделию и улыбнулась. Девушка решила, что она желает счастья юным влюбленным. Несколько месяцев назад Корделия покраснела бы; сегодня она лишь улыбнулась незнакомке. Допустим, посторонние люди думают о ней всякие неприличные вещи, что с того? Любая девушка была бы счастлива, заполучив такого ухажера, как Мэтью, так что пусть прохожие воображают все, что им угодно. Сам Мэтью именно так и относился к окружающему миру и собственным проблемам. Его совершенно не интересовало, что о нем думают другие, он просто был самим собой, и это качество позволяло ему на удивление легко идти по жизни.

Она сомневалась в том, что в тогдашнем состоянии смогла бы добраться до Парижа без него. У обоих тогда после бессонной ночи слипались глаза, но, когда они приехали с вокзала в «Ле Мерис», он принялся ослепительно улыбаться, смеялся и шутил с коридорным. Глядя на него, можно было подумать, что он проспал десять часов на пуховой перине.

В первый день в Париже они проспали до обеда (в смежных комнатах апартаментов Мэтью, где имелась, кроме того, общая гостиная), и ей снилось, что она исповедуется в своих грехах дежурному портье гостиницы. «Понимаете ли, моя матушка совсем скоро должна родить, но, когда это произойдет, меня, скорее всего, не будет рядом с ней, потому что я слишком занята – развлекаюсь в другой стране с лучшим другом своего мужа. Я владела легендарным мечом по имени Кортана – возможно, вы слышали о нем, он упоминается в La Chanson de Roland[6]? Оказалось, что я недостойна носить это оружие, и я отдала его брату; при этом, кстати, подвергнув его смертельной опасности. За ним теперь охотится не один, а два очень могущественных демона. Предполагалось, что мы с моей лучшей подругой станем парабатаями, но теперь это невозможно. И еще я позволила себе поверить в то, что мужчина, которого я люблю, может полюбить меня и забыть Грейс Блэкторн, несмотря на то что он всегда прямо и откровенно говорил мне о своих чувствах к ней».

Закончив свою речь, она подняла голову и увидела, что портье превратился в Лилит; в глазницах демонессы извивались черные змеи.

«По крайней мере, ты хорошо послужила мне, дорогуша», – произнесла Лилит, и Корделия проснулась с криком, который еще несколько минут отдавался у нее в ушах.

Ей удалось уснуть. Проснувшись снова, на этот раз оттого, что горничная раздвигала шторы, она взглянула в окно и с удивлением обнаружила, что на улице светит солнце, увидела нескончаемые ряды парижских крыш, похожих на колонны солдат, марширующих к горизонту. Силуэт Эйфелевой башни вырисовывался на фоне синего неба. А в соседней комнате ее ждал Мэтью, чтобы вместе отправиться на поиски приключений.

Следующие два дня они обедали вдвоем – один раз в великолепном, поразившем Корделию ресторане «Синий экспресс» на Лионском вокзале. Это было чудесно, они как будто сидели внутри гигантского цельного сапфира! Гуляли вместе в парках, ходили по магазинам: накупили сорочек и костюмов для Мэтью у Шарве, где одевались Бодлер и Верлен, приобрели несколько платьев, ботинки и пальто для Корделии. Но она запретила Мэтью покупать для нее шляпки. Всему должен быть предел, заявила девушка. Он предположил, что пределом должен стать зонтик, без которого приличная дама не могла выйти на улицу, к тому же этот предмет гардероба выполнял заодно и функцию оружия. Она захихикала и еще подумала тогда: как же хорошо посмеяться.

Наверное, самым удивительным было поведение Мэтью: он сдержал свое обещание и не выпил ни капли спиртного. Он даже терпел неодобрительные взгляды официантов, предлагавших вино к обеду. Вспоминая отца, Корделия думала, что Мэтью станет плохо без выпивки, но ничего подобного не случилось: у него был ясный взгляд, его переполняла энергия, и он таскал ее по центру Парижа, по всем достопримечательностям, музеям, памятникам, садам. В общем, они вели себя как взрослые светские люди, в чем, естественно, и заключался смысл поездки.

Сейчас она смотрела на Мэтью и думала: «Он выглядит счастливым». Ей казалось, что он искренне счастлив, что он забыл все свои тревоги и горести. И Корделия сказала себе: если эта поездка в Париж не сможет спасти ее, она, по крайней мере, постарается, чтобы Париж излечил его.

Мэтью взял ее под руку, чтобы помочь перейти неровный участок тротуара. Корделия вспомнила женщину из кафе, как она улыбалась им, думая, что улыбается влюбленным. Если бы она знала, что Мэтью ни разу даже не попытался поцеловать Корделию. Он вел себя с исключительным тактом и держался как истинный джентльмен. Один или два раза, когда они желали друг другу доброй ночи в гостиной, ей казалось, что Мэтью как-то странно смотрит на нее, но, возможно, это была лишь игра воображения. Она сама не знала, чего ждет от него, не знала, что думать о… обо всем этом.

– Да, я хорошо провожу время, – сказала Корделия совершенно искренне. Она знала, что сейчас она счастливее, чем была бы в Лондоне, где ей пришлось бы вернуться в материнский дом на Корнуолл-гарденс. Алистер пытался бы проявлять сочувствие, мать была бы шокирована и расстроена, а она сама не смогла бы вынести всего этого, ей захотелось бы умереть.

Корделия поступила правильно. Она послала родным короткую телеграмму из отеля, сообщила, что отправилась в Париж, чтобы заказать гардероб к весне, и что Мэтью сопровождает ее. Мать и брат, скорее всего, сочли бы эту поездку странной, но девушка надеялась, что они не заподозрят истину.

– Мне просто стало интересно, – добавила она, когда они подошли к отелю, массивному зданию с коваными чугунными балконами. Из окон на зимнюю улицу лился золотой свет. – Ты сказал, что я буду блистать в кабаре? В каком кабаре и когда мы туда поедем?

– Вообще-то, сегодня вечером, – сказал Мэтью, открывая дверь и пропуская ее вперед. – Мы вместе совершим путешествие в сердце Ада. Ты не боишься?

– Вовсе нет. Как удачно получилось, я как раз заказала красное платье. Подходящий наряд.

Мэтью рассмеялся, но Корделия несколько встревожилась: путешествие в сердце Ада? Что же такое он имел в виду?

Они не нашли Люси и на следующий день.

Снег растаял, и дороги были свободны. Балий и Ксанф устало тащились между голыми живыми изгородями, из ноздрей у них вырывались облачка пара. Около полудня они въехали в Лосвивиэль, небольшую деревушку, расположенную довольно далеко от моря, и Магнус направился в трактир под названием «Волчий корень», чтобы навести справки. Через несколько минут он вышел, отрицательно мотая головой. Они все же поехали по адресу, который им дали вчера, но нашли лишь заброшенную ферму с провалившейся крышей.

– Есть еще один вариант, – сказал Магнус, забираясь в карету. Снежинки, осыпавшиеся с голых балок, таяли на его черных бровях. – В прошлом веке некий загадочный джентльмен из Лондона приобрел руины старинной часовни на Скалистом мысу, в рыбацкой деревушке Полперро. Он отремонтировал здание, но редко приезжает сюда. Среди местных представителей Нижнего Мира ходят слухи, что он чародей, – болтают, что иногда по ночам из дымохода вырывается пурпурное пламя.

– А я думал, что чародею полагается жить в руинах вроде этих, – усмехнулся Уилл, кивая на сгоревшую ферму.

– Слухи не всегда говорят правду, Эрондейл, но все слухи нужно проверять, – безмятежно ответил Магнус. – Думаю, мы будем в Полперро через несколько часов.

Джеймс вздохнул про себя. Еще несколько часов. Долгие часы ожидания. Долгие часы беспокойства – о Люси, о Мэтью и Маргаритке. Часы размышлений о кошмарах.

Они пробуждаются.

– Значит, я буду развлекать вас. Я расскажу вам историю, – объявил Уилл. – Историю о моей сумасшедшей скачке на Балии из Лондона в Кадэр Идрис, в Уэльс. Твоя матушка пропала, Джеймс, – ее похитил этот негодяй, Мортмэйн. Я взлетел в седло. «Если ты когда-нибудь любил меня, Балий, – воскликнул я, – скачи, как ветер, и доставь меня к моей дорогой Тессе прежде, чем с ней случится несчастье». В ту ночь разразилась гроза, но буря, бушевавшая в моей груди, была еще свирепее…

– Не могу поверить в то, что вы никогда прежде не слышали эту историю, Джеймс, – негромко произнес Магнус. Они сидели рядом, поскольку уже в первый день путешествия стало ясно, что Уиллу для драматической жестикуляции требовалось все сиденье.

Было очень странно сейчас находиться в карете совсем рядом с Магнусом, о котором Джеймс с детства слышал всяческие сказки. Но за несколько дней он узнал о чародее кое-что новое: несмотря на эксцентричные манеры и броские костюмы, которые напугали не одного трактирщика, Магнус был на удивление уравновешен и практичен.

– Не слышал, – подтвердил Джеймс. – С прошлого четверга.

Он не стал говорить, что вовсе не против послушать рассказ отца еще раз. Дома эту историю они часто слушали вместе с Люси, которая в детстве ее обожала. Это было так романтично: Уилл, повинуясь зову сердца, спешит на помощь своей возлюбленной, еще не зная, что она тоже любит его.

Джеймс прижался щекой к стеклу. За окном проплывал живописный пейзаж – они ехали вдоль высокого обрыва, внизу, у подножия скал, неумолчно ревел прибой, и серые, как сталь, волны разбивались об острые утесы, тянувшие свои узловатые пальцы далеко в темное море. В отдалении, на скале в море, он заметил церквушку; силуэт колокольни четко вырисовывался на фоне неба, и почему-то она показалась ему ужасно одинокой, оторванной от всего мира.

Он слушал певучий голос отца, слова истории, знакомой, как колыбельная. Джеймс невольно подумал о Корделии, о том, как она читала ему вслух стихи Гянджеви. Ее любимую поэму о несчастных влюбленных, Лейли и Меджнуне. Вспоминал ее голос, мягкий, как бархат. «Газель с невинной робостью в глазах властителей земли ввергала в прах, арабская луна красой лица аджамских тюрков ранила сердца… с любовью нарекли ее лучистым именем Лейли»[7].

Корделия, сидевшая напротив него за столом в кабинете, улыбалась. На шахматной доске были расставлены фигуры, она держала в изящной руке коня из слоновой кости. У нее за спиной, в камине, горел огонь, и ее волосы напоминали корону из золота и пламени. «Шахматы – это персидская игра, – сказала она. – Bia ba man bazi kon. Сыграй со мной, Джеймс».

«Kheili khoshgeli», – ответил он без запинки. Это были первые персидские слова, которые он выучил, хотя никогда прежде не говорил их своей жене. «Ты так прекрасна».

Она залилась румянцем, ее полные алые губы дрожали. У нее были такие темные глаза, они мерцали – в них таились черные змеи, они вылезли из глазниц и рванулись к нему, разинув зубастые пасти…

– Джеймс! Проснитесь!

Магнус тряс его за плечо. Джеймс очнулся. Его мутило, он прижимал к животу кулак. Он сидел в карете, за окном смеркалось. Сколько же времени прошло? Ему снова снились проклятые сны. На этот раз в кошмаре ему явилась Корделия. Он откинулся на мягкую спинку, чувствуя себя больным.

Он бросил быстрый взгляд на отца. Уилл рассматривал сына с нехарактерным для него суровым выражением лица, и его глаза стали синими, как небо. Он строго произнес:

– Джеймс, ты должен рассказать нам, что с тобой происходит.

– Ничего. – Во рту чувствовался горький привкус. – Я уснул… Снова плохой сон. Я говорил тебе, что волнуюсь за Люси.

– Ты звал Корделию, – возразил Уилл. – Я никогда не слышал, чтобы кто-то говорил с такой болью в голосе. Джейми, скажи, в чем дело.

Магнус переводил взгляд с отца на сына. Его рука, тяжелая от колец, по-прежнему лежала на плече Джеймса. Он заговорил:

– Вы выкрикнули еще одно имя. И слово. Слово, которое заставило меня сильно занервничать.

«Нет, – подумал Джеймс. – Нет». Солнце садилось, кроваво-красный закатный свет заливал бурые зимние поля и холмы.

– Я уверен, это была какая-то чепуха.

Магнус вздохнул.

– Вы выкрикнули имя Лилит. – Он бесстрастно смотрел Джеймсу в лицо. – В Нижнем Мире много говорят о последних событиях в Лондоне. История, которую мне рассказали, почему-то не вызывает у меня доверия. Также ходят слухи насчет Матери Демонов. Джеймс, вам не обязательно рассказывать нам то, что вы знаете. Мы способны догадаться обо всем сами. – Он обернулся к Уиллу. – Во всяком случае, я способен; за вашего отца не могу поручиться. Он всегда медленно соображал.

– Зато я никогда не носил русскую меховую шапку-ушанку, – заметил Уилл, – в отличие от некоторых присутствующих здесь лиц.

– Всем случается совершать ошибки, – пожал плечами Магнус. – Так что же, Джеймс?

– У меня нет шапки-ушанки, – ответил Джеймс.

Мужчины сердито смотрели на него.

– Сейчас я не могу рассказать всего, – пробормотал Джеймс и почувствовал, как сильно забилось сердце: впервые он вслух признал, что ему есть о чем рассказать. – Если через несколько минут мы увидим Люси…

Магнус отрицательно покачал головой.

– Уже стемнело, начинается дождь, а говорят, что дорога по Церковному утесу до Скалистого мыса довольно опасна. Лучше переночевать в деревне и продолжить поиски утром.

Уилл кивнул; было ясно, что они с Магнусом обсудили план действий, пока Джеймс спал.

– Очень хорошо, – подвел итог Магнус. – Остановимся в ближайшей более или менее сносной гостинице. Я сниму комнату, где мы можем поговорить, не боясь, что нас услышат. И Джеймс… что бы ни случилось, мы сумеем вам помочь.

Джеймс в этом сильно сомневался, но подумал, что возражать бессмысленно. Вместо этого он уставился в окно, на темнеющее небо, и сунул руку в карман. Там все еще лежали лайковые перчатки Корделии, которые он захватил с собой из дома, мягкие, как цветочные лепестки. Он стиснул одну в пальцах.

В комнате с белеными стенами в доме на берегу океана Люси Эрондейл то просыпалась, то снова проваливалась в сон.

Когда она пришла в себя в первый раз в чужой кровати, от которой пахло прелой соломой, то услышала голос – голос Джесса – и хотела окликнуть его, сказать, что она в сознании. Но не успела: усталость вновь навалилась на нее, словно огромный холодный камень. Усталость, какой ей никогда в жизни не приходилось чувствовать, глубокая, как ножевая рана. Люси даже не знала, что такое бывает. Сознание снова покинуло ее, и она полетела во тьму, где время растягивалось, останавливалось, потом бежало вперед, где ее качало и швыряло куда-то, как корабль во время бури, и было неясно, спит она или бодрствует.

Когда в голове прояснялось, она улавливала кое-какие детали. Комната была маленькой, с одним окном, стены и потолок были покрыты желтовато-белой краской; в окне она видела серый океан, по которому бежали бесконечные волны, увенчанные белыми гребнями. Люси казалось, что она слышит шум моря, но далекий рев прибоя часто заглушали другие, менее приятные звуки, и девушка не могла сказать, что реально, а что нет.

Двое мужчин время от времени заходили в комнату, чтобы взглянуть на нее. Одним из них был Джесс. Другим – Малкольм, который держался неуверенно и быстро уходил. Откуда-то она знала, что они находятся в его доме, который расположен в Корнуолле, и что это корнуолльское море обрушивается на камни там, снаружи.

Ей пока не удавалось поговорить с ними; когда она пыталась произнести что-то, фразы возникали в ее мозгу, но язык, как и все тело, не повиновался. Она не могла даже пошевелить пальцем, чтобы дать им понять, что слышит и видит их; эти попытки лишали ее последних сил, и ее снова засасывало в темную бездну.

В ее сознании существовала еще одна тьма. Сначала Люси подумала, что это знакомая темнота, которая окутывала ее прежде, чем она засыпала, за несколько секунд до того, как сны приносили с собой яркие краски. Но нет; эта тьма была местом.

И в этом месте она находилась не одна. В пустоте, сквозь которую Люси плыла без определенной цели, она ощущала постороннее присутствие; но вокруг нее были не живые, а мертвые, чьи души, лишенные тел, вращались и парили в этой пустоте, не встречаясь ни с ней, ни друг с другом. Души были несчастны. Они не понимали, что с ними происходит. Они непрерывно рыдали, и крики боли, в которых было не разобрать слов, леденили кровь.

Люси почувствовала, как что-то коснулось ее щеки. Прикосновение заставило ее вернуться в собственное тело. Девушка по-прежнему лежала в спальне с белыми стенами. Это рука Джесса коснулась ее; она знала это, даже будучи не в силах открыть глаза или пошевелиться.

– Она плачет, – произнес юноша.

Его голос. В нем была глубина, тембр, интонации, которых она не слышала в те дни, когда он был призраком.

– Возможно, ей снится кошмар. – Голос Малкольма. – Джесс, с ней все будет в порядке. Она истратила большое количество энергии на то, чтобы вернуть вас к жизни. Она нуждается в отдыхе.

– Но неужели вы не понимаете – это все с ней из-за того, что она вернула меня. – Голос Джесса дрогнул. – Если она не поправится… я никогда себе этого не прощу.

– Этот дар, которым она обладает. Способность проникать сквозь завесу, отделяющую мир живых от мира мертвых. Она получила его при рождении. Вашей вины в этом нет; если кто-то и виноват, так это Велиал. – Чародей вздохнул. – Нам так мало известно о царствах теней, которые лежат за пределами нашей Вселенной. А она зашла весьма далеко в этот сумрачный мир, чтобы вытащить вас оттуда. Для того чтобы вернуться обратно, ей нужно время.

– Но что, если она угодила в какую-то ужасную ловушку и не может выбраться?

Снова это легкое прикосновение, ладонь Джесса на ее щеке. Люси хотела повернуть голову, чтобы уткнуться лицом ему в руку. Это желание было таким сильным, что оно причинило ей боль.

– Что, если она нуждается во мне? Может быть, только я смогу вытащить ее оттуда?

Малкольм заговорил не сразу. Его голос зазвучал мягче.

– Прошло два дня. Если к завтрашнему дню она не придет в сознание, я попытаюсь связаться с ней при помощи магии. Я подумаю о том, что можно сделать, если вы в это время не будете стоять над ней и сходить с ума от волнения. Если вы действительно хотите чем-то помочь, можете сходить в деревню и купить кое-какой провизии…

Его голос стал тише и умолк. Люси снова очутилась в том темном месте. Она едва различала слова Джесса, его шепот доносился из другого мира: «Люси, если ты слышишь меня, знай – я здесь. Я позабочусь о тебе».

«Я здесь, – хотела она сказать. – Я слышу тебя». Но, как и в прошлый раз, и вчера, до этого, ее слова поглотила пустота, а потом она перестала думать и чувствовать.

* * *

– Кто у нас милая птичка? – спросила Ариадна Бриджсток.

Попугай Уинстон прищурился. Он не высказал никаких предположений насчет того, кто из них двоих является милой птичкой. Ариадна была уверена в том, что все внимание птицы поглощено горсткой бразильских орехов, которые она держала в руке.

– Я думала, мы с тобой немного поболтаем, – сказала девушка, показывая попугаю орех. – Ведь попугаев держат для того, чтобы они разговаривали. Почему ты не спросишь меня, как прошло мое утро?

Глазки Уинстона злобно сверкнули. Ариадна получила его в подарок от родителей давным-давно, когда она только приехала в Лондон и ужасно скучала по ярким краскам своей родины; этот город казался ей тоскливым, блеклым и безжизненным. У Уинстона было зеленое тельце, фиолетовая голова и отвратительный характер.

Его взгляд ясно давал понять, что никакого разговора не будет, пока он не получит орех. «Тебя перехитрил попугай», – сказала себе Ариадна и просунула угощение в клетку. Мэтью Фэйрчайлд держал в качестве домашнего любимца потрясающего золотистого щенка, а вот она сидит здесь с этой птицей, угрюмой, как лорд Байрон.

Уинстон проглотил орех, протянул лапку и вцепился в прут решетки.

– Милая птичка, – прошипел он. – Милая птичка.

«Ну, хоть что-то», – подумала Ариадна.

– Утро прошло хуже некуда, спасибо за то, что спросил, – произнесла она, просовывая между прутьями второй орех. – В доме так пусто и одиноко. Матушка без конца расхаживает по комнатам с удрученным видом – беспокоится об отце. Его нет уже пять суток. И еще… никогда не думала, что буду скучать по Грейс; но, по крайней мере, с ней можно было бы поговорить.

Она ничего не сказала насчет Анны. В ее жизни были вещи, о которых Уинстону незачем было знать.

– Грейс, – прокаркал попугай и с многозначительным видом постучал клювом по жердочке. – Безмолвный город.

– Действительно, – пробормотала Ариадна.

Ее отец и Грейс покинули дом почти одновременно, и эти события наверняка были связаны, хотя Ариадна и не могла понять, каким образом. Отец спешил в Адамантовую Цитадель, намереваясь допросить Татьяну Блэкторн. На следующее утро после его отъезда Ариадна и ее мать обнаружили, что исчезла Грейс – глухой ночью собрала свои скромные пожитки и ушла. Только во время ланча скороход принес записку от Шарлотты с известием о том, что Грейс взята под стражу и находится у Безмолвных Братьев, где дает показания относительно преступлений матери.

Мать Ариадны чуть не упала в обморок от волнения, прочитав записку. «О, мы приютили у себя преступницу, сами не зная об этом!» Ариадна в досаде подняла глаза к потолку и напомнила, что Грейс отправилась к Безмолвным Братьям по доброй воле, что они не арестовали ее и не выволокли из дома и что преступницей является Татьяна Блэкторн. Татьяна уже причинила людям немало неприятностей и горя, и если Грейс хотела сообщить Безмолвным Братьям какую-то новую информацию о деятельности матери, что ж, значит, она была законопослушной гражданкой.

Ариадна понимала, что скучать по Грейс смешно и глупо. Они почти не общались, когда та жила в их доме. Но одиночество настолько сильно угнетало, что ей сейчас необходимо было любое общество. Конечно, были люди, с которыми Ариадна совершенно точно хотела поговорить, но она изо всех сил старалась не думать о них. Она не могла называть их своими друзьями – это были просто знакомые. Но они были друзьями Анны, а Анна…

Ее размышления были прерваны пронзительным звоном дверного колокольчика.

Взглянув на Уинстона, она увидела, что попугай заснул вниз головой на своей жердочке. Девушка торопливо высыпала остатки орехов в кормушку, выбежала из оранжереи и поспешила в вестибюль, надеясь узнать какие-нибудь новости.

Но мать успела к дверям первой. Ариадна, услышав ее голос, остановилась на площадке второго этажа.

– Здравствуйте, Консул Фэйрчайлд. Добрый день, мистер Лайтвуд. Как любезно с вашей стороны навестить нас. – Она помолчала. – Может быть, вы хотите… сообщить нам что-то о Морисе?

Ариадна, услышав в голосе Флоры Бриджсток страх, решила не спускаться в холл. Снизу ее было не видно. Если Шарлотта Фэйрчайлд принесла новости – плохие новости, – она поостережется рассказывать всю правду при ней, Ариадне.

Девушка ждала, вцепившись в перила, и наконец снизу донесся негромкий голос Гидеона Лайтвуда.

– Нет, Флора. Мы не получали от него никаких известий с тех пор, как он уехал в Исландию. Напротив, мы надеялись на… на то, что вы сообщите нам что-нибудь новое.

– Нет, – ответила миссис Бриджсток чужим, невыразительным голосом. Ариадна поняла, что мать делает над собой огромное усилие, чтобы не выдать свои чувства. – Я подумала, что если он с кем-то и свяжется, то, скорее, с канцелярией Консула.

Последовало неловкое молчание. У Ариадны шумело в ушах. Она подозревала, что Гидеон и Шарлотта уже сожалеют о своем визите.

– Ничего не сообщали из Цитадели? – наконец спросила мать. – Ничего от Железных Сестер?

– Нет, – призналась Консул. – Но они известны своей скрытностью. Вероятно, допрашивать Татьяну оказалось непросто; я думаю, что им пока нечего сообщить нам, только и всего.

– Я знаю, что вы послали им несколько сообщений, – настаивала Флора. – А они не ответили. Возможно, в Институте Рейкьявика смогут помочь?

Мать говорила любезным тоном, но Ариадне показалось, что она сейчас окончательно потеряет самообладание и разрыдается.

– Я знаю, что его невозможно найти с помощью Отслеживающей руны, потому что нас разделяет море, но они смогли бы. Я дам вам что-нибудь из его вещей, отправьте им. Носовой платок или…

– Флора. – Консул говорила своим самым добрым, мягким тоном; Ариадна решила, что она, наверное, уже взяла мать за руку. – Это совершенно секретная миссия; Морис первый запретил бы нам извещать о его поездке других членов Конклава. Мы отправим в Цитадель еще одно сообщение и, если не получим ответа на сей раз, начнем собственное расследование. Обещаю вам.

Миссис Бриджсток что-то невнятно пробормотала – видимо, согласилась; но Ариадну терзало беспокойство. Консул и ее ближайший советник не посещали дома других людей лично просто потому, что хотели узнать новости. У них имелись на это какие-то серьезные причины, о которых они не стали сообщать Флоре.

Заверив хозяйку дома в том, что все будет в порядке, Шарлотта и Гидеон удалились. Ариадна, услышав скрежет засова, спустилась в холл. Мать неподвижно стояла у двери, но вздрогнула и обернулась на звук ее шагов. Ариадна постаралась изобразить недоумение и неведение.

– Я слышала чьи-то голоса, – начала она. – Это была Консул? Это она только что ушла?

Мать рассеянно кивнула.

– Ее сопровождал Гидеон Лайтвуд. Они приходили узнать, не получали ли мы сообщений от твоего отца. А я-то надеялась, что они расскажут мне что-нибудь.

– Все хорошо, мама, – сказала Ариадна и взяла ее за руку. – Ты же знаешь папу. Он всегда ведет себя осторожно, никогда не торопится; он вернется только после того, как узнает все, что сможет.

– О, я все знаю. Но… Это же была его идея – отправить Татьяну в Адамантовую Цитадель. Если что-то пошло не так…

– Им двигало милосердие, – твердо произнесла Ариадна. – Он не захотел запереть ее в Безмолвном городе, где она, без сомнения, окончательно свихнулась бы.

– Но тогда мы не знали того, что знаем сейчас, – возразила мать. – Если Татьяна Блэкторн имеет какое-то отношение к нападению Левиафана на Институт… это не просто поступок безумной женщины, которая заслуживает снисхождения. Это объявление войны нефилимам. Это выпад опасного противника, который заключил союз с величайшим злом.

– Она же находилась в Адамантовой Цитадели, когда на нас напал Левиафан, – напомнила матери Ариадна. – Как она могла в этом участвовать без ведома Железных Сестер? Не стоит тревожиться напрасно, мама, – добавила она. – Все будет хорошо.

Миссис Бриджсток вздохнула.

– Ари, – сказала она, – ты выросла такой милой девушкой. Мне будет ужасно не хватать тебя, когда какой-нибудь богатый и красивый молодой человек выберет тебя и ты выйдешь замуж и уедешь из нашего дома.

Ариадна неопределенно хмыкнула.

– О, я знаю, с этим Чарльзом получилась очень неприятная история, – вздохнула мать. – Но пройдет время, и ты встретишь мужчину получше.

Она глубоко вздохнула, расправила плечи, и Ариадна вдруг вспомнила, что ее мать – Сумеречный охотник, как и все другие. Преодоление жизненных трудностей было частью ее работы.

– Во имя Ангела, – произнесла миссис Бриджсток новым, бодрым голосом, – жизнь продолжается, и мы не можем целый день стоять в вестибюле и без конца обсуждать одно и то же. У меня много дел… супруга Инквизитора должна держать оборону, пока хозяин дома в отъезде, и все такое…

Ариадна кивнула, поцеловала мать в щеку и поднялась на второй этаж. Проходя по коридору мимо отцовского кабинета, она заметила, что дверь приотворена. Она слегка толкнула ее и заглянула в комнату.

Девушку встревожил беспорядок в кабинете. Если Ариадна надеялась, что пребывание в кабинете Мориса Бриджстока поможет ей почувствовать себя ближе к отцу, то ошиблась – более того, ее снова охватила смутная тревога. Отец был человеком брезгливым, педантичным и организованным – и гордился этим. Он терпеть не мог беспорядок. Она знала, что ему пришлось спешно уехать, но только теперь, увидев разгромленный кабинет, она поняла: в ту ночь отец был в панике.

Она машинально начала прибираться: задвинула кресло под стол, поправила занавеску, зацепившуюся за светильник, вынесла чайные чашки за дверь и поставила на пол, чтобы их забрала экономка. Перед каминной решеткой лежала кучка давно остывшей золы; Ариадна взяла небольшую метелку из медной проволоки, чтобы замести золу обратно в камин…

И застыла.

Среди углей что-то белело – стопка наполовину обгоревших бумаг. Она узнала каллиграфический почерк отца. Ариадна присела перед камином. Что же это были за записи, раз отец счел необходимым уничтожить их перед отъездом из Лондона?

Она вытащила документы из камина, стряхнула с них золу и начала читать. Пробежав глазами несколько строчек, она почувствовала, как пересохло в горле и внезапно стало нечем дышать.

Наверху первой страницы были написаны две фамилии: «Эрондейл/Лайтвуд».

Она знала, что совершает нехороший поступок, даже преступление, но имя «Лайтвуд» жгло ей глаза… Если семье Анны грозят какие-то неприятности, она должна узнать, в чем дело.

Страницы были рассортированы по годам: 1896, 1892, 1900. Ариадна просмотрела бумаги, и ей показалось, что ее затылка коснулась ледяная рука.

Отец записывал не суммы потраченных или заработанных денег; он описывал события. События, к которым имели отношение Эрондейлы и Лайтвуды.

Нет, не события. Ошибки. Упущения. Проступки. Здесь были зафиксированы все действия Эрондейлов и Лайтвудов, которые, по мнению отца, вызвали различные проблемы и неприятности; все, что могло считаться проявлением безответственности, неосторожности, некомпетентности, было описано в этих заметках.

12/3/01: Г. Л. отсутствовал на заседании Совета без объяснения.

6/9/98: Обор. в Ватерлоо говорят, что У. Э./Т. Э. отказались от встречи, из-за чего пришлось закрыть Базар.

8/1/95: Глава Института Осло отказывается встречаться с Т. Э., ссылаясь на ее происхождение.

Ариадне стало нехорошо. Большая часть этих «проступков» была мелочью, ничтожной ерундой или слухами; сообщение о том, что глава Института Осло не захотел встречаться с Тессой Эрондейл, одной из добрейших женщин, известных Ариадне, было отвратительным. Этому человеку следовало сделать выговор; но вместо этого ее отец внес этот эпизод в список «грехов» Эрондейлов.

Что это такое? Что задумал ее отец?

В нижней части стопки было что-то еще. Лист кремовой почтовой бумаги. Не заметки – письмо. Ариадна развернула письмо и не поверила своим глазам.

– Ариадна?

Девушка быстро сунула письмо за корсаж, прежде чем обернуться к матери. Флора стояла на пороге, нахмурив брови, и сурово смотрела на дочь. Когда она заговорила, в ее тоне не было и следа прежней теплоты, с которой она обращалась к Ариадне внизу, в холле.

– Ариадна, что ты здесь делаешь?

2. Серое море

Серое море и черные скалы,

Грохот прибоя и инея хруст,

В сердце моем одно имя осталось,

Больше оно не слетит с моих уст.

Чарльз Дж. Д. Робертс, «Серое море и черные скалы»

Когда Люси окончательно пришла в себя, за окном по-прежнему шумел прибой, а свет зимнего солнца был таким ярким, что она сразу зажмурилась. Она села в постели так резко, что закружилась голова. Но Люси твердо решила, что больше не уснет, не потеряет сознание, не вернется в то темное, пустое место, где не было ничего материального, только голоса умерших.

Девушка отбросила полосатое шерстяное покрывало, под которым спала, и спустила ноги с кровати. Первая попытка встать оказалась неудачной; у нее подогнулись колени, и она повалилась назад. Во второй раз, прежде чем подняться на ноги, Люси вцепилась в спинку кровати. Это помогло, но все равно она с минуту раскачивалась взад-вперед, как старый морской волк, непривычный к суше.

Если не считать простой железной кровати, выкрашенной желтоватой краской под цвет стен, в ее маленькой спальне почти ничего не было. В камине потрескивали догорающие угли странного пурпурного цвета, у окна стоял туалетный столик из некрашеного дерева, на котором были вырезаны русалки и морские змеи. Она успокоилась, заметив в ногах кровати свой чемодан.

В конце концов, стараясь не обращать внимания на болезненные ощущения в ногах, в которые словно вонзались тысячи иголок, Люси добралась до окна, находившегося в глубокой нише, и выглянула наружу. Перед ней раскинулся живописный пейзаж, словно написанный белой, темно-зеленой, черной и бледно-голубой красками. Дом Малкольма приютился на скале над маленькой, чистенькой рыбацкой деревней. Внизу, под домом, был узкий пролив, защищавший гавань от бурных океанских волн. В гавани покачивались лодчонки рыбаков. Небо было прозрачным и совершенно чистым, хотя погода, видимо, переменилась совсем недавно – на двускатных крышах деревенских домов белел снег. Из дымоходов к небу поднимались черные столбы дыма, а внизу зеленые волны разбивались об утесы, и белая пена стекала по камням.

Это было прекрасное зрелище – суровое, но прекрасное, и вид бескрайней морской глади вызвал у Люси странное ощущение внутренней пустоты. Казалось, что Лондон находится на другом конце света; там, бесконечно далеко от Люси, остались ее друзья и родные – Корделия и Джеймс, мать и отец. О чем они сейчас думают? Где, по их мнению, она находится? Вряд ли они могут себе представить, что она здесь, в Корнуолле, любуется океаном, за которым лежит французский берег.

Чтобы отвлечься, Люси попробовала пошевелить пальцами ног. По крайней мере, покалывание прошло. Грубые доски пола за много лет стали гладкими, как паркет, и она, скользя по ним босыми ногами, подошла к туалетному столику, на котором стоял таз для умывания и лежало полотенце. Она чуть не застонала вслух, увидев себя в зеркале. Прическа рассыпалась, волосы слиплись и висели космами, дорожное платье было измято, а пуговица от подушки оставила на щеке глубокий след размером с пенни.

Придется потом попросить Малкольма о ванне, подумала она. Он же чародей, наверняка сможет раздобыть горячую воду. А пока пришлось удовольствоваться тазом и куском мыла «Пирс». Умывшись, она сняла грязное платье, бросила его в угол и открыла чемодан. Несколько мгновений девушка разглядывала содержимое – неужели она действительно взяла с собой купальный костюм? Мысль о купании в холодной зеленой воде гавани Полперро заставила ее содрогнуться. Вытащив свой топорик и куртку от боевого костюма, она выбрала темно-синее шерстяное платье с вышитыми манжетами, потом, вооружившись шпильками, принялась приводить в порядок волосы. У Люси упало сердце, когда она сообразила, что золотого кулона на шее нет, но после лихорадочных поисков обнаружила украшение на ночном столике у кровати.

«Это Джесс положил его сюда», – подумала она. Она не смогла бы ответить на вопрос, откуда узнала об этом, но была в этом уверена.

Внезапно ей отчаянно захотелось увидеть его. Надев ботинки, девушка вышла из комнаты.

Дом Малкольма оказался значительно больше, чем Люси себе представляла; ее спальня оказалась одной из шести на этаже, а лестница в конце коридора – украшенная резьбой в том же стиле, что и туалетный столик, – вела в зал с высоким потолком, какие бывают в больших загородных особняках. В деревенском домике на прибрежном утесе едва ли уместилась бы такая гостиная, да и второй этаж, если уж на то пошло. Это сбивало с толку. Должно быть, Малкольм при помощи чар мог увеличить внутреннее пространство дома как угодно, решила Люси.

Насколько Люси могла судить, в доме больше никого не было, но откуда-то снаружи доносился ритмичный стук. Осмотрев холл, она нашла парадную дверь и вышла на улицу.

Ослепительный солнечный свет оказался обманчивым. Было холодно. Обжигающий северный ветер свистел среди голых утесов, и ее шерстяное платье продувало насквозь. Обняв себя руками, дрожа, девушка быстро обошла дом, разглядывая все вокруг. Она была права насчет здания. Снаружи оно действительно выглядело очень скромным – тесный коттедж на три комнаты, не больше. Посторонним должно было казаться, что окна заколочены, хотя Люси знала, что это вовсе не так; побелка на стенах растрескалась и была покрыта пятнами и потеками от влаги, приносимой вечными морскими ветрами.

Под ногами у Люси печально шуршали сухие водоросли. Она пошла в ту сторону, откуда доносился глухой стук. Зайдя за угол дома, она резко остановилась.

Это был Джесс. Он стоял с топором в руках рядом с кучей поленьев. У Люси задрожали руки, но не только от холода. Он был жив. Только сейчас она полностью осознала это, и эта мысль потрясла ее до глубины души. Люси никогда не видела его таким – никогда не видела, как ветер играет его черными волосами, как краснеет его лицо от физических усилий. Никогда не видела, как он выдыхает облачка пара на холоде. Она вообще никогда не видела, как Джесс дышит; он находился в мире живых, но не являлся его частью, на него не действовали ни тепло, ни холод, ни ветер… И вот сейчас он дышал, он жил, его тень протянулась у него за спиной по каменистой земле.

Люси не могла больше ждать ни секунды и побежала к нему. Он успел лишь в удивлении поднять голову и выронить топор, прежде чем девушка бросилась ему на шею.

Джесс поймал ее, прижал к себе, крепко-крепко, его пальцы мяли ткань платья. Он спрятал лицо в ее волосах, шепотом повторяя: «Люси, Люси». Она чувствовала тепло его тела. Впервые со дня их встречи Люси ощутила его аромат: смесь запахов шерстяной одежды, пота, кожи, древесного дыма, ветра перед грозой. Впервые она услышала, как его сердце бьется совсем рядом с ее сердцем.

Наконец они отстранились друг от друга. Джесс продолжал обнимать ее и, улыбаясь, смотрел сверху вниз. На его лице она заметила тень неуверенности, как будто он не мог угадать, чтó она думает об этом новом, настоящем, живом Джессе. Глупый мальчишка, подумала Люси; он должен был прочесть все мысли по ее лицу. Но, может быть, это даже к лучшему?

– Наконец-то ты очнулась, – произнес он. Его голос был… как тут сказать… это был его голос, такой знакомый. Но сейчас он был реальным, человеческим, земным, и все же отличался от того, который она слышала прежде. И еще она чувствовала, как вздымается его грудь, когда он говорит. В голове мелькнула мысль: сможет ли она когда-нибудь привыкнуть к реальному Джессу?

– Долго я спала?

– Несколько дней. Ничего особенного за это время не произошло; в основном мы только и делали, что ждали, когда ты придешь в себя. – Он нахмурился. – Малкольм сказал, что с тобой все будет в порядке рано или поздно, но я подумал…

Он вздрогнул и поднял правую руку. Она поморщилась, заметив лопнувшую кожу и красные пятна. Но Джесс, судя по всему, был в восторге.

– Мозоли, – радостно улыбался он. – У меня мозоли.

– Не повезло, – посочувствовала Люси.

– А я так не считаю. Ты знаешь, сколько времени прошло с тех пор, как у меня в последний раз появлялся волдырь? С тех пор, как я последний раз оцарапал колено? Потерял зуб?

– Я понимаю, что ты в восторге от физических ощущений, но, надеюсь, ты не выбьешь себе все зубы, чтобы заново испытать зубную боль, – улыбнулась Люси. – Не думаю, что я смогу лю… относиться к тебе по-прежнему… Не думаю, что ты будешь мне нравиться без зубов.

О, что же это с ней. Она едва не сказала «любить». Ее утешало лишь то, что Джесс, завороженный своими новыми ранами, по-видимому, ничего не заметил.

– Как это мелко, – сказал он, наматывая на палец прядь ее волос. – Ты будешь нравиться мне по-прежнему, даже когда у тебя выпадут все волосы и ты сморщишься, как прошлогодний желудь.

Люси испытала непреодолимое желание засмеяться, но заставила себя сердито нахмуриться.

– Но, в самом деле, скажи, ради всего святого, зачем ты колешь дрова? Неужели Малкольм не может создать несколько поленьев в случае необходимости? И кстати, где он?

– Ушел в деревню, – ответил Джесс. – Якобы купить что-нибудь поесть. Мне кажется, ему нравится ходить пешком; иначе он, скорее всего, просто «создал» бы пищу, как ты сказала. Большую часть дней его нет здесь до обеда.

– Большую часть дней? – повторила Люси. – Ты сказал, что я была без сознания несколько дней. Сколько именно?

– Сегодня пятый день нашего пребывания тут. Малкольм воспользовался своей магией и определил, что ты в безопасности и что тебе просто требуется естественный отдых. Длительный отдых.

– О. – Люси в тревоге принялась ходить взад-вперед. – Наверняка мои родные будут нас искать – они захотят узнать, что со мной случилось, они ужасно рассердятся на меня… И на Малкольма… Нам надо придумать какой-то план…

Джесс нахмурился.

– Им нелегко будет нас найти. Дом защищен мощными чарами, которые нейтрализуют действие Отслеживающей руны и, я полагаю, прочей магии.

Люси собралась было объяснить, что она знает своих родителей, что их не остановит такая мелочь, как мощные чары, и они обязательно ее найдут; но в этот момент из-за угла вышел Малкольм. В руке он держал прогулочную трость, под сапогами скрипел подмерзший песок. Одет он был в то же самое белое дорожное пальто, в котором она видела его в последний раз, в Святилище Института. Тогда он был рассержен; тогда еще Люси подумала, что он испугался того, что она сделала. Сейчас у чародея был просто усталый вид, одежда и волосы были в беспорядке – она не ожидала увидеть его таким.

– Я же вам говорил, что у нее все будет хорошо, – обратился он к Джессу. Потом взглянул на кучу дров. – Отличная работа, – добавил он. – Если будете продолжать в том же духе, с каждым днем будете становиться все сильнее.

Итак, чародей поручил Джессу колоть дрова прежде всего потому, что заботился о его здоровье. Это было вполне понятно. Несмотря на то что его тело законсервировали при помощи чар, оно, естественно, было ослаблено после семи лет неподвижности. Конечно, юноша не все время лежал неподвижно – Велиал вселился в тело Джесса, воспользовался им как марионеткой, заставлял его бродить по Лондону, заставлял его…

Но Люси не желала думать об этом. Все это осталось в прошлом, когда душа Джесса не была прочно связана с телом, не могла ему приказывать. Сейчас все изменилось.

Джесс осмотрел груду круглых чурбанов.

– Думаю, еще полчаса, самое большее, и я с этим покончу.

Малкольм кивнул и повернулся к Люси. Его взгляд показался девушке каким-то пустым, обращенным внутрь; в душе у нее шевельнулось беспокойство.

– Мисс Эрондейл, – произнес он. – Могу я побеседовать с вами в доме?

– Итак, этот лист я обработал раствором нашатырного спирта, – говорил Кристофер, – и при поджигании с помощью стандартной огненной руны… Томас, ты меня слушаешь?

– Я весь внимание, – воскликнул Томас. – Необыкновенно интересно.

Они находились на цокольном этаже дома Фэйрчайлдов, в лаборатории Генри. Кристофер попросил Томаса помочь с новым проектом, и Томас с радостью ухватился за возможность отвлечься.

Кристофер поправил очки, сползавшие на кончик носа.

– Я вижу, ты не уверен в том, что огонь в данном случае необходим, – заметил он. – Но, как тебе известно, я внимательно слежу за научными достижениями простых людей. Сейчас они разрабатывают способы отправки сообщений на большие расстояния; сначала они пользовались металлической проволокой, но недавно был изобретен беспроводной способ связи.

– Но какое отношение все это имеет к твоим экспериментам по поджиганию разных предметов? – спросил Томас – по его мнению, очень вежливо.

– Если выражаться доступным языком, простые люди пользовались теплом при разработке большей части своих технологий – электричества, телеграфа. А мы, Сумеречные охотники, не можем отставать, Томас. Не годится, чтобы их техника давала им могущество, недоступное нам. В данном конкретном случае, они могут отправлять сообщения на дальние расстояния, а мы… как видишь, не можем. Но если у меня получится применить для этой цели руны – смотри, я опаляю край пергамента огненной руной, складываю его, наношу Метки, руну Коммуникации сюда, а руну Меткости – сюда… и сюда…

Наверху звякнул дверной колокольчик. Кристофер не обратил на это внимания, и Томас подумал, что, может, ему следует подняться в холл и впустить посетителя. Но после третьего звонка Кристофер вздохнул, отложил стило и пошел к лестнице.

Томас услышал, как открывается входная дверь. Он не собирался подслушивать, но потом до него донесся голос Кристофера.

– О, здравствуй, Алистер, должно быть, ты пришел к Чарльзу. Думаю, он наверху, в своем кабинете.

И Томас почувствовал, как его желудок ухнул куда-то вниз, как морская птица, устремившаяся к волнам за рыбиной. (В следующую секунду он пожалел о том, что ему не пришло в голову сравнение поизящнее, но ведь человек либо наделен поэтическим даром, как Джеймс, либо нет.)

Ответ Алистера прозвучал приглушенно, и Томас не разобрал слов. Кристофер откашлялся и произнес:

– О, прошу прощения, я просто был внизу, в лаборатории. Я сейчас работаю над одним новым, очень перспективным проектом…

Алистер перебил его. Томас гадал, упомянет ли Кристофер о том, что он, Томас, тоже находится в доме. Но друг произнес лишь:

– Мэтью все еще в Париже, насколько нам известно. Да, я уверен, что Чарльз не будет против твоего визита…

Птица в желудке Томаса шлепнулась на воду и издохла. Он оперся локтями о рабочий стол Кристофера и постарался дышать очень медленно. Ничего удивительного. Во время их последней встречи Алистер совершенно ясно дал понять, что между ними ничего не может быть. И главной причиной разрыва стали напряженные отношения между ним и друзьями Томаса, «Веселыми Разбойниками», которые терпеть не могли Алистера. И на то были основания.

На следующее утро после того разговора Томас проснулся с четкой мыслью: «Мне пора – давно пора – рассказать друзьям о своих чувствах к Алистеру. Возможно, Алистер прав, и ничего не выйдет – но если я не попытаюсь, тогда не останется даже самой крохотной надежды».

Он собирался осуществить свое намерение. Он поднялся с кровати с твердой решимостью сделать это.

Но потом он узнал, что Мэтью и Джеймс ночью уехали из Лондона, и серьезный разговор пришлось отложить. Кроме того, выяснилось, что не только Мэтью и Джеймс покинули город. Судя по всему, Корделия с Мэтью отправились в Париж, а Джеймс с Уиллом помчались искать Люси. Томасу рассказали, что Люси взбрело в голову навестить Малкольма Фейда в его коттедже в Корнуолле. Кристофер, очевидно, спокойно принял все это к сведению и не стал задавать вопросов; у Томаса же вопросы возникли, и он знал, что Анна тоже обеспокоена. Но она решительно отказалась обсуждать эту тему. «Можно сплетничать о знакомых, но нельзя сплетничать о друзьях», – это было все, что она сказала. Сама Анна выглядела плохо, была бледной и усталой, хотя, как подозревал Томас, она вернулась к своему прежнему образу жизни, и в квартире у нее каждую ночь появлялась новая девушка. Томас довольно сильно скучал по Ариадне, и ему казалось, что и Анна тоже, но в тот день, когда он осмелился завести об этом речь, Анна едва не запустила ему в голову чайную чашку.

Последние несколько дней Томас все же подумывал над тем, чтобы рассказать Кристоферу о своих чувствах, но не стал этого делать. Он знал, что Кристофер его поймет, однако он бы поставил друга в очень неловкое положение, если бы тот узнал, что именно Джеймс и Мэтью недолюбливали – нет, даже ненавидели – Алистера.

И потом, был еще Чарльз. Он был первой большой любовью Алистера, но та история кончилась плохо. Чарльза ранил Велиал, и хотя он сейчас выздоравливал, Алистер, видимо, считал, что он обязан поддерживать бывшего возлюбленного и ухаживать за ним. С точки зрения общепринятой морали, Томас мог его понять, но его воображение терзали мучительные картины: вот Алистер вытирает лоб мечущемуся в лихорадке Чарльзу, вот кормит его виноградом. Было так легко представить себе, как Чарльз гладит Алистера по щеке, шепчет слова благодарности, глядя в прекрасные темные глаза, обрамленные длинными густыми ресницами…

Услышав шаги Кристофера, спускавшегося по лестнице, Томас чуть не свалился со стула. К счастью, Кристофер, чьи мысли были заняты другим, не заметил душевного волнения друга и сразу же направился к лабораторному столу.

– Ну, хорошо, – заговорил он, взяв стило. – Попробуем еще раз, ладно?

– Отправим сообщение? – спросил Томас. Они с Кристофером уже «отправили» несколько дюжин сообщений, некоторые растворились в воздухе или улетели в дымовую трубу, и ни одно до сих пор не добралось до адресата.

– Именно, – произнес Кит, протягивая помощнику листок бумаги и карандаш. – Пока я проверяю вот этот реагент, напиши здесь что-нибудь. Все, что придет в голову, какую-нибудь ерунду.

Томас подвинулся к столу и уставился на чистый лист. Так прошла минута, а потом он схватил карандаш и начал строчить:

Дорогой Алистер, почему ты такой безмозглый, неужели ты нарочно стараешься разозлить меня своим поведением? Почему я все время думаю о тебе? Почему мысли о тебе не покидают меня ни на миг: я вижу твое лицо, когда просыпаюсь, и когда засыпаю, и когда я чищу зубы, и вот прямо сейчас? Зачем ты поцеловал меня в Святилище, если ты не хочешь быть со мной? Ты считаешь, никто не должен об этом знать? В этом причина? Это так раздражает.

Томас.

– Ну что, готов? – спросил Кристофер. Томас вздрогнул и быстро сложил записку в четыре раза, чтобы друг не смог прочесть написанное. Протягивая бумажку Кристоферу, он испытал лишь слабый укол вины. Он хотел показать кому-нибудь это письмо, но понимал, что это невозможно. Тем не менее, перенеся мысли на бумагу, он почувствовал себя лучше и уже спокойнее смотрел, как Кристофер чиркает спичкой и подносит ее к странице. Да, будет лучше, если это послание, как и отношения Томаса с Алистером, в итоге ни к чему не приведет и исчезнет бесследно.

Вспоминая страшные истории, слышанные от матери, Грейс Блэкторн ожидала, что в Безмолвном городе ее посадят в каменный мешок, прикуют цепью к стене и, вероятно, подвергнут пыткам. Еще прежде, чем войти на кладбище Хайгейт, где находился вход, она начала думать о том, каково это – когда тебя испытывают Мечом Смерти. Представляла, как она стоит на Говорящих Звездах, как ее судят Безмолвные Братья. Что она почувствует, когда после многих лет лжи ей, поневоле, придется говорить правду? Может быть, это принесет облегчение? Или, наоборот, нестерпимые страдания?

Она решила, что это не имеет значения. Она заслужила страдания.

Но на нее не надели кандалы – вообще ничего подобного не произошло. Два Безмолвных Брата сопровождали ее от дома Джеймса на Керзон-стрит в Безмолвном городе. Как только она переступила его порог – кстати, это действительно было мрачное, темное место, похожее на тюрьму, – ей навстречу вышел Брат Захария, который, судя по всему, намеревался взять ее под свою опеку. Она знала, что это кузен Корделии и что в прежней жизни его звали Джеймсом Карстерсом.

«Должно быть, вы очень устали. – Его голос, звучавший в ее голове, был спокойным, даже, пожалуй, доброжелательным. – Позвольте, я провожу вас в вашу комнату. Происшедшее мы обсудим завтра».

Она была ошеломлена. Мать не раз упоминала при ней имя Брата Захарии и приводила его историю в качестве примера губительного влияния Эрондейлов на расу нефилимов в целом. «У него даже глаза не зашиты, – обвинительным тоном говорила она, не интересуясь, слушает ли ее Грейс. – Любимчикам Лайтвудов и Эрондейлов полагается, видите ли, особое отношение. Это возмутительно!»

Но Брат Захария говорил с ней мягко, благосклонно. Он провел ее по холодным каменным коридорам в небольшую комнату – она воображала, что это будет некая камера пыток, где ей придется спать на голом полу, возможно, в цепях. Да, помещение выглядело отнюдь не роскошным – комнатка без окон с каменными стенами и полом, в которой невозможно было укрыться от посторонних глаз, так как широкая дверь представляла собой частую решетку из адамаса. Но, по сравнению с ее комнатой в Блэкторн-Мэноре, спальня показалась Грейс очень уютной; она обнаружила довольно удобную железную кровать, старый дубовый письменный стол, деревянную полку с книгами (ни одна из книг ее не заинтересовала, но это было уже кое-что). На полках и мебели были беспорядочно, словно в спешке, разложены колдовские огни, и Грейс вспомнила, что Безмолвные Братья не нуждаются в свете для того, чтобы видеть.

Самой неприятной и даже зловещей особенностью жизни в Безмолвном городе было то, что она не могла сказать, день сейчас или ночь. Захария принес ей каминные часы, и это немного помогло, но Грейс по-прежнему не была уверена, что они показывают именно полдень, а не полночь. Потом она сказала себе, что это неважно. Время здесь тянулось медленно, хотя Грейс казалось, что с последнего допроса прошло всего несколько минут.

Допросы у Безмолвных Братьев были очень неприятны. В этом она вынуждена была себе признаться. Нет, Братья не причиняли ей ни боли, ни вреда, не пытали ее, даже не применяли Меч Смерти; они просто расспрашивали: спокойно и настойчиво. И самым болезненным было даже не это. А необходимость говорить правду.

Грейс начинала понимать, что ей известны всего два способа общения с людьми. Первый заключался в том, что она надевала маску, лгала и играла определенную роль, скрываясь за этой маской; так она изображала покорность матери и любовь к Джеймсу. Второй способ состоял в том, чтобы быть честной, но за всю свою жизнь она, пожалуй, была честной только с Джессом. Но даже от него она скрывала те поступки, которых стыдилась. И сейчас Грейс обнаружила, что ей больно говорить, ничего не скрывая.

Больно было стоять перед Братьями и признаваться во всем, что она натворила. «Да, я заставила Джеймса Эрондейла поверить, что он в меня влюблен. Да, я использовала способности, данные мне демоном, чтобы заманить в свои сети Чарльза Фэйрчайлда. Да, я участвовала в заговоре матери, которая намеревалась погубить Эрондейлов и Карстерсов, Лайтвудов и Фэйрчайлдов. Я верила ей, когда она говорила мне, что эти люди – наши враги».

Эти признания лишали ее сил. По ночам, лежа в камере, она закрывала глаза и видела лицо Джеймса в ту минуту, когда он взглянул на нее в последний раз, слышала его голос, выражавший презрение и отвращение. «Я бы вышвырнул тебя на улицу, но это твое „могущество“ опасно, как заряженный револьвер в руках капризного ребенка. Ты не должна больше использовать его».

Если Безмолвные Братья собирались лишить ее «могущества» – а она охотно позволила бы им это, – пока они ничем не выдавали своих намерений. Она чувствовала, что они изучают ее, изучают ее способности своими методами, которых она не понимала.

Ей оставалось утешать себя только мыслями о Джессе. О Джессе, которого Люси наверняка вернула к жизни с помощью Малкольма. Сейчас они должны быть уже в Корнуолле, думала она. Как он себя чувствует, спрашивала она себя. Может быть, возвращение из царства теней, в котором он провел столько лет, оказалось для него невыносимым потрясением? Как ей хотелось бы находиться рядом с ним в этот момент, держать его за руку, помочь ему, как он помогал ей столько раз в страшные минуты ее жизни.

Разумеется, Грейс понимала, что существует вероятность неудачи. Некромантия была очень ненадежным делом. Но его смерть была несправедливой, это было ужасное преступление, причиной которого явилась чудовищная ложь. Она была уверена: если кто-то и имеет право на второй шанс, так это Джесс.

Кроме того, он любил Грейс, словно родную сестру, любил ее и волновался за нее, в то время как всем остальным людям она была безразлична; возможно, размышляла она, никто никогда больше не будет любить ее так, как он. Может быть, нефилимы приговорят ее к смерти за то, что она обладает демоническими силами. Может быть, ей суждено всю оставшуюся жизнь томиться за решеткой в Безмолвном городе. Но когда Грейс разрешала себе надеяться на жизнь и свободу, она не видела для себя иного будущего в этом мире, кроме будущего рядом с Джессом – живым.

Конечно, был еще Кристофер Лайтвуд. Нет, он ее не любил, естественно, – они были едва знакомы. Но ей показалось, что он искренне интересуется ею, ее мыслями, ее мнением, ее чувствами. Если бы ее жизнь сложилась иначе, они могли бы стать друзьями. У нее никогда не было друга. Только Джеймс, который теперь ненавидит ее за то, что она с ним сделала; он знал все. И Люси, которая скоро возненавидит ее по той же причине. Нет, говорила себе Грейс, не стоит себя обманывать и воображать, что Кристофер будет относиться к ней по-другому. Он был другом Джеймса, любил его. И как верный друг того, кому она причинила боль, он станет ее презирать… и будет прав…

Ее отвлек характерный скрежет железной двери. Она быстро села на своем узком матраце, пригладила волосы. Грейс знала, что Безмолвным Братьям безразлично, как она выглядит, но привычка была сильнее.

С порога на нее смотрела серая фигура.

«Грейс, – заговорил Захария. – Боюсь, что последний допрос оказался слишком тяжелым для вас».

Да, так и было; Грейс едва не лишилась чувств, описывая ту ночь, когда мать отвела ее в чащу леса, вспоминая голос Велиала, звучавший из теней. Но Грейс не нравилось, когда посторонние догадывались о ее чувствах. Она спросила:

– Сколько осталось времени? До того дня, как мне вынесут приговор?

«Вы так сильно желаете, чтобы вас подвергли наказанию?»

– Нет, – усмехнулась Грейс. – Я просто хочу, чтобы эти расспросы прекратились. Но я готова принять наказание. Я его заслуживаю.

«Да, вы совершали нехорошие поступки. Но сколько вам было лет, когда мать привела вас в лес Брослин, чтобы вам дали могущество? Одиннадцать? Двенадцать?»

– Это неважно.

«Нет, это важно, – возразил Захария. – Я считаю, что Конклав вас предал. Вы Сумеречный охотник, Грейс, вы рождены в семье Сумеречных охотников, но вас бросили в этом зловещем доме, предоставили вам вести эту ужасную жизнь. С вами поступили несправедливо. Конклав забыл о вас, в то время как ему следовало вмешаться и провести расследование».

Грейс не могла выносить его жалость – это было подобно уколам сотен игл.

– Вам не следует проявлять доброту ко мне, не надо пытаться меня понять, – резко ответила она. – Я воспользовалась силой демона для того, чтобы околдовать Джеймса и вынудить его поверить в то, что он в меня влюблен. Я причинила ему много боли.

Захария молча стоял напротив нее. Его лицо было совершенно бесстрастным, и это производило жутковатое впечатление.

Грейс захотелось его ударить.

– Разве вы не считаете, что я заслуживаю кары? Неужели вы не верите в возмездие? В восстановление равновесия? А как же «око за око»?

«Это образ мыслей вашей матери. Но не мой».

– Так считают все прочие Безмолвные Братья. Анклав. Все в Лондоне захотят, чтобы я была наказана.

«Они ничего не знают, – ответил Брат Захария. Впервые Грейс уловила в его тоне колебание, неуверенность. – О том, что вы сделали по приказанию матери, пока известно только нам и Джеймсу».

– Но… почему? – Она ничего не понимала. Наверняка Джеймс захочет рассказать обо всем друзьям, и вскоре весь город узнает. – Зачем вы меня защищаете?

«Нам необходимо допросить вашу мать; это будет проще сделать, если она будет считать, что вы по-прежнему на ее стороне, что никто не знает о ваших способностях».

Грейс опустилась на кровать.

– Вы хотите получить ответы от моей матери? Вы считаете, что я – марионетка, а она – кукловод, что она дергает за ниточки? Вы ошибаетесь. Велиал – вот кто настоящий кукловод. Она выполняет его приказы. Все, что она делает, делается от его имени. Это его надо бояться.

Довольно долго оба молчали. Наконец в ее голове раздался мягкий голос:

«Вам страшно, Грейс?»

– За себя я не боюсь, – произнесла она. – Мне уже нечего терять. Но за других… Да, за других мне очень страшно.

* * *

Люси пошла за Малкольмом в дом и ждала в холле, пока чародей снимал дорожное пальто и ставил на место трость. Потом он повел ее в гостиную с неправдоподобно высоким потолком, через которую она недавно проходила, и щелкнул пальцами. В камине взревело пламя. Люси пришло в голову, что Малкольм не только мог раздобыть дрова, не обращаясь к Джессу с просьбой наколоть их; скорее всего, он мог разжечь огонь где угодно без всяких дров.

Конечно, она была только рада посмотреть, как Джесс колет дрова. А он, судя по всему, получал удовольствие от этого занятия, так что никто не остался внакладе.

Малкольм жестом пригласил ее сесть на слишком мягкую кушетку. Люси решила, что если сядет, то потом не сможет встать, и примостилась на подлокотнике. Комната оказалась довольно уютной; она бы ни за что не подумала, что гостиная принадлежит Малкольму Фейду. Диваны и кресла из атласного дерева с гладкими, слегка потемневшими подлокотниками были обиты гобеленовой тканью и бархатом; мебель была разномастной, зато удобной. На полу лежал ковер с изображением ананасов, а стены украшали портреты каких-то незнакомых Люси людей.

Малкольм остался стоять, и Люси предположила, что сейчас он начнет читать ей лекцию относительно Джесса или расспрашивать о том, что она с ним сделала. Но вместо этого он произнес:

– Возможно, вы не заметили, но, несмотря на то что не я лежал без сознания несколько дней после первого в жизни колдовства, я не очень хорошо выгляжу.

– Нет, я ничего такого не заметила, – солгала Люси. – Вы выглядите… э-э… очень элегантно и ухоженно.

Малкольм отмахнулся от этих уверений.

– Я не напрашиваюсь на комплимент. Хотел вам рассказать, что последние несколько дней, пока вы восстанавливали силы после визита в мир мертвых, я воспользовался возвращением в Корнуолл для того, чтобы продолжить расследование, связанное с Аннабель Блэкторн.

У Люси учащенно забилось сердце. Аннабель Блэкторн. Женщина, которую Малкольм любил сто лет назад и которая, как он до недавнего времени считал, покинула его и стала Железной Сестрой. На самом же деле родственники казнили ее за преступную связь с чародеем. Люси вздрогнула, вспомнив выражение лица Малкольма в ту минуту, когда Грейс рассказала ему правду о судьбе Аннабель.

Чародеям дарована вечная молодость, и все же Люси показалось, что он состарился на несколько лет. У рта и в уголках глаз появились морщины.

– Если вы помните, мы договорились, что вы вызовете ее дух, – продолжал он. – Вы обещали дать мне возможность поговорить с ней еще раз.

Люси удивлял тот факт, что чародеи не могут сами вызывать мертвых, которые больше не бродят в этом мире и ушли туда, где их ждет покой. Что необычное могущество, полученное ею от деда, позволяет ей совершать то, что недоступно даже Магнусу Бейну или Малкольму Фейду. И вот сейчас ей напомнили о том, что она дала Малкольму слово, но нетерпеливый, жадный блеск его глаз встревожил ее.

– Я не знал, что произойдет после того, как вы воскресите Джесса, – продолжал Малкольм. – Он полон жизни, он дышит, он совершенно здоров, как физически, так и душевно, и это скорее чудо, чем магия. – Он прерывисто вздохнул. – Смерть Аннабель была точно такой же несправедливостью и отвратительным преступлением, как и то, что произошло с Джессом. Она заслуживает жизни не меньше, чем он. В этом я абсолютно уверен.

Люси не стала напоминать чародею о том, что тело Джесса не без помощи Велиала много лет пребывало в промежуточном состоянии между жизнью и смертью, в то время как Аннабель, разумеется, давно превратилась в прах.

– Малкольм, я дала вам слово вызвать ее дух. Вы сможете поговорить с ее призраком. Но не более того. Ее нельзя… вернуть. Вы это знаете.

Малкольм, не слушая ее, бросился в кресло.

– Выходит, чудеса действительно возможны, – бормотал он, – хотя я в них никогда не верил… я знаю о демонах и ангелах, но всегда верил только в науку и магию…

Он замолчал, но Люси услышала достаточно, чтобы по-настоящему испугаться. Внутри у нее что-то трепетало, как задетая струна.

– Не все души желают возвращения на эту землю, – прошептала она. – Многие из умерших нашли покой.

– Аннабель не найдет покоя за гробом, – прохрипел Малкольм. Огромные лиловые глаза на мертвенно-бледном лице напоминали синяки. – Без меня – никогда.

– Мистер Фейд… – Голос Люси дрогнул.

Только в этот момент чародей заметил ее волнение. Он выпрямился в кресле и выдавил улыбку.

– Люси, я понимаю, что вы едва выжили после возвращения Джесса и что вы еще очень слабы. Ни мне, ни вам не нужно, чтобы после попытки вызвать Аннабель вы снова впали в беспамятство. Мы должны подождать, пока вы не восстановите силы. – Он смотрел в камин, словно мог увидеть будущее среди пляшущих язычков пламени. – Я жду уже сто лет. Время для меня течет иначе, чем для смертных людей, особенно таких юных, как вы. Я буду ждать еще сто лет, если нужно.

– Что ж, – улыбнулась Люси, стараясь говорить легкомысленным тоном, – едва ли на восстановление сил у меня уйдет столько времени.

– Я буду ждать, – повторил Малкольм, и она поняла, что он не слышит ее и обращается к себе самому. – Я буду ждать столько, сколько потребуется.

3. В темноте

– Когда же смогу отдохнуть я и где?

– Приют наверху найдешь.

– Но как я увижу его в темноте?

– Мимо ты не пройдешь[8].

Кристина Россетти, «В гору»

Джеймсу казалось, что он говорит уже целый месяц.

Магнус, который, по-видимому, обладал способностью определять подходящие постоялые дворы на расстоянии, нашел один такой на дороге в Полперро. Убедившись в том, что Балий и Ксанф с комфортом устроены в конюшне, Уилл снял на первом этаже отдельную комнату, где можно было поужинать и побеседовать без посторонних.

Но Джеймс почти не притронулся к ужину. Комната была довольно уютной: старомодная обстановка, темные обои, потертый ковер, широкий дубовый стол посередине; блюда тоже оказались вполне съедобными. Однако приступив к рассказу о событиях последних нескольких недель, Джеймс обнаружил, что не может остановиться. В течение долгого времени он вынужден был лгать и таиться от родных, и теперь слова лились потоком, словно река, прорвавшая плотину. Несмотря на это, Джеймс старался следить за собой, чтобы ненароком не выдать чужих тайн. Он ни словом не обмолвился о клятве верности, которую Корделия, сама о том не зная, дала Лилит – сказал лишь, что Матерь Демонов приняла облик Магнуса, чтобы обмануть их.

– Я знаю, что должен просить тебя о прощении, – пробормотал Джеймс после небольшой паузы. У него пересохло в горле, и он вынужден был помолчать несколько секунд. – Мне следовало рассказать тебе все, но…

– Но эти события касались не только тебя, – договорил за него Уилл. Он был мрачен, и морщины у глаз обозначились особенно четко. – Поэтому ты держал рот на замке. Ты хотел защитить своих друзей и семью. Я не совсем уж безнадежный идиот, Джеймс. Я понимаю, как это бывает.

Магнус взял графин с портвейном, вытащил пробку и налил немного вина Уиллу и Джеймсу.

– Мне это все не нравится. Велиал должен был лишиться возможности приходить в наш мир после того, как Корделия ранила его своим мечом. Но он все же сумел вернуться, задействовав план, разработанный много лет назад, почти сразу после рождения Джесса Блэкторна…

Уилл яростно сверкнул глазами.

– Вот именно по этой причине нам не следовало терпеть причуды Татьяны и смотреть сквозь пальцы на то, как она обращается со своими детьми. «Подумаешь, что такого страшного произойдет, если она не позволит Безмолвным Братьям провести над Джессом защитный ритуал?» Вот уж действительно, ничего страшного! Нужно благодарить Ангела за то, что Морис решил забрать ее из Адамантовой Цитадели. Безмолвные Братья должны вытрясти из нее всю правду об этой истории.

– Почему вы не рассказали Анклаву о том, что Велиал совершает эти убийства? – обратился Магнус к Джеймсу. Несмотря на упрек, тон его не был суровым.

– Любому ясно, почему он не рассказал об убийце Анклаву, – фыркнул Уилл. – Если бы Анклав узнал, что Велиал – его дед, отец Тессы… сами понимаете, последствия подобной откровенности оказались бы малоприятными для нашей семьи. Для Тессы. Я тоже знал об этом родстве и тоже помалкивал. Из тех же соображений. Джеймса нельзя за это осуждать.

– Кто-нибудь еще знает? – продолжал Магнус.

– Только мои близкие друзья, – ответил Джеймс. – Корделия, естественно, Мэтью… и Томас с Кристофером. И Анна. Они будут молчать. Я бы доверил им свою жизнь, – добавил он с несколько излишней горячностью.

Уилл и Магнус обменялись взглядами, значения которых Джеймс не понял. Отец медленно произнес:

– Я рад, что у тебя, по крайней мере, есть друзья, которым ты можешь довериться. Мне хотелось бы только, чтобы ты делился своими проблемами и со мной, Джеймс. – Он смотрел на сына с грустью. – У меня сердце кровью обливается, когда я думаю о том, как ты страдал из-за видений, насылаемых Велиалом… И при этом вынужден был держать все в тайне.

Он посмотрел на свой портвейн с таким видом, словно впервые его увидел, взял бокал и сделал глоток.

– Я видел смерть, – тихо сказал он. – Я знаю, что чувствуешь, глядя на то, как человек расстается с жизнью.

Отец отвел взгляд, и Джеймс сначала не понял, что он имел в виду – но вздрогнул, вспомнив, что много лет назад Джессамина скончалась у него на руках. Джеймс настолько привык к присутствию призрака, что забыл, каким потрясением явилась гибель девушки для обитателей Института. Легко было не думать о смерти рядом с оптимистичным и жизнерадостным отцом. Уилл хорошо умел скрывать свои переживания и душевные раны от всех несчастий и испытаний, через которые ему довелось пройти.

Магнус откашлялся, и Джеймс, подняв голову, увидел, что чародей задумчиво смотрит прямо на него светящимися кошачьими глазами. Уилл это тоже заметил и, вернувшись к реальности, выпрямился в кресле.

– О чем вы размышляете, Магнус?

– Всего лишь об одной небольшой странности. Велиал готов был ждать довольно долго, прежде чем его замысел относительно Джесса принесет плоды, – заметил Магнус. – Интересно, какие еще идеи успели родиться у него в голове за эти годы. Идеи, о которых мы ничего не знаем. – Его глаза блеснули. – Джеймс, мне нужно знать, что вам снилось тогда, в карете. Когда вы очнулись с криком.

Джеймс ощутил укол совести. Он все же скрыл от них кое-что – секрет Корделии.

– Мне снилась стая теней, – заговорил он. – Я стоял посреди выжженной пустыни и смотрел, как надо мной пролетают чудовища.

– Это были демоны? – уточнил Магнус.

– Не знаю, – сказал Джеймс. – Их силуэты были полупрозрачными и расплывчатыми, и там было довольно темно… Мне казалось, что… я по какой-то причине не могу сфокусировать на них взгляд. Но я уверен, что они имеют отношение к планам Велиала. Он говорил со мной.

– Что он сказал? – спокойно произнес Магнус.

– Они пробуждаются, – ответил Джеймс.

Уилл шумно выдохнул.

– Мог бы и яснее выразиться. Что пробуждается? Кто?

– Существа, которые до сих пор спали? – предположил Магнус. – Насколько я понимаю, раньше Велиал хотел, чтобы вы видели его деяния. Сейчас ему нужно, чтобы вы оставались в неведении.

– Он хочет, чтобы я испугался, – вздохнул Джеймс. – Вот что ему нужно.

– Значит, не пугайся, – решительно воскликнул Уилл. – Как только найдем Люси, сразу же вернемся в Лондон. Теперь, когда мы осведомлены о положении дел, мы воспользуемся всеми средствами, какие имеются в нашем распоряжении, чтобы избавить тебя от этой назойливой твари и разобраться, в чем дело.

Джеймс попытался сделать вид, будто слова отца успокоили его. Он знал, что Уилл, в отличие от него самого, твердо верит, что из любого, даже самого отчаянного положения можно найти выход. Но, увы, Джеймс не мог представить себе жизнь, в которой он был бы свободен от Велиала. Он был уверен: эта связь будет существовать, пока жив его дед. А Джеймсу уже неоднократно напоминали, что Принц Ада не может умереть.

– Вы собираетесь пить свой портвейн? – обратился к нему Магнус. – Возможно, это успокоит нервы и поможет вам расслабиться.

Джеймс отрицательно покачал головой. Ему было противно даже смотреть на алкоголь, и он знал, что дело не только в нервах. Он думал о Мэтью. С того момента, когда он избавился от магического браслета, картины недавнего прошлого постепенно возвращались к нему; он вспоминал не только события, но и собственные мысли, эмоции, вещи, о которых успел забыть, на которых браслет не позволял ему останавливаться. Его чувства к Корделии… его желание снять браслет… но была еще и смутная тревога насчет пьянства Мэтью. Наверное, эта проклятая вещь убедила его, Джеймса, в том, что с Мэтью ничего особенного не происходит, запретила ему думать и заботиться о других людях. Ему следовало интересоваться только теми вещами, которые были «нужны» браслету. Постепенно Джеймс осознавал, что Мэтью в беде, что ему становится все хуже, но браслет сделал так, что эта мысль ускользала от него, и он не мог на ней сосредоточиться. Он вспомнил сцену на лондонском Сумеречном базаре, их разговор в переулке, заметенном снегом; вспомнил, как он рявкнул на друга: «Посмотри мне в глаза и скажи, что есть человек, которого ты любишь больше, чем эту бутылку».

Он знал, но ничего не сделал. Он позволил браслету руководить собой. Он подвел своего лучшего друга. Он подвел своего парабатая.

– Но поспать вам все же нужно, – продолжал тем временем Магнус. – И, желательно, без сновидений. Я надеялся, что вам помогут методы, принятые у простых людей, но…

Джеймс сглотнул ком в горле.

– Не думаю, что смогу это выпить.

– Тогда я дам вам кое-что другое, – твердо сказал Магнус. – Воду и некую жидкость, более действенную, нежели простое крепленое вино. Как насчет вас, Уилл?

– Не откажусь, – пробормотал Уилл, и Джеймсу показалось, что отец все еще погружен в какие-то свои мысли. – Отведаем колдовского зелья.

В ту ночь Джеймс спал как убитый. Возможно, отец и поднимался среди ночи, чтобы взглянуть на него, как будто он был еще ребенком, может быть, даже сидел на его кровати и напевал валлийскую песню, путая слова языка, на котором уже давно не говорил, но утром Джеймс ничего не помнил.

– Как видишь, – произнес Мэтью, обводя широким жестом бульвар Клиши, – перед тобой Ад.

Он был одет в тяжелое, подбитое мехом пальто с несколькими пелеринами, отчего жест выглядел еще более драматичным.

– Вы, – ответила Корделия, – очень коварный человек, Мэтью Фэйрчайлд. Очень коварный.

Однако она все же улыбнулась – отчасти потому, что Мэтью явно ждал такой реакции, и потому, что ей не терпелось осмотреть Монмартр и его достопримечательности.

Монмартр считался одним из самых скандальных районов в этом скандальном городе. Корделия увидела пользующееся дурной славой кабаре «Мулен Руж» с его знаменитой ветряной мельницей и полуголыми танцовщицами. Девушка думала, что они отправятся туда, но Мэтью, разумеется, не мог поступить так, как все. Вместо этого он привел ее в «Cabaret de l’Enfer» – то есть в «Ад», как и обещал. Над дверью была вырезана морда демона с черными выпученными глазами и обнаженными клыками; его пасть служила входом.

– Если ты не хочешь, мы туда не пойдем, – сказал Мэтью необычно серьезным тоном. Он прикоснулся рукой в перчатке к подбородку Корделии и поднял ее голову, чтобы взглянуть прямо в глаза. Она смотрела на него в некотором замешательстве. Он был без головного убора, и в полумраке его зеленые глаза казались почти черными.

– Я думал, это тебя развлечет, как Адский Альков. Кстати, по сравнению с этим заведением, Альков – просто детская.

Она молчала, чувствуя тепло его тела, которое было совсем близко, и вдыхая его аромат: от него пахло шерстяной тканью и одеколоном. В этот момент разодетые по последней моде мужчина и женщина выбрались из фиакра и направились прямо ко входу в «Ад». Оба смеялись.

Богатые парижане, подумала Корделия, развлекаются напропалую в квартале, где в мансардах живут бедные и голодные художники. Когда новые посетители подошли к двери, свет газовых фонарей у входа в заведение упал на их лица, и Корделия заметила, что у женщины смертельно бледное лицо и темно-красные губы.

Вампир. Конечно же, представителей Нижнего Мира привлекали места, оформленные в подобном стиле. Корделия понимала, к чему стремился Мэтью: он пытался пробудить в ней интерес к жизни, заставить ее почувствовать то же детское радостное возбуждение, которое она когда-то испытала в Адском Алькове. Помимо всего прочего, он привел ее в новое место, где не могло быть никаких тяжелых воспоминаний. В конце концов, почему бы и нет? Чего она боится, ведь ей больше нечего терять.

Корделия расправила плечи.

– Идем.

Крутая лестница вела из холла в подвал, похожий на пещеру. Его освещали бра с алыми стеклянными абажурами, которые придавали обстановке и лицам гостей красноватый оттенок. На оштукатуренных стенах были вырезаны разные лица, застывшие в крике; все они были искажены ужасом, отчаянием или мучительной болью. С потолка свисали золотые ленты, на которых были напечатаны цитаты из «Ада» Данте: от «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу»[9] до «Тот страждет высшей мукой, кто радостные помнит времена в несчастии»[10].

Пол был разрисован багровыми и золотыми завитушками – Корделия решила, что этот узор призван вызывать ассоциации с пламенем, в котором вечно горят проклятые. Кабаре представляло собой одно большое помещение с высоким потолком; бесчисленные круглые столики были освещены мягким светом ламп. Пол постепенно понижался, в дальнем конце находилась сцена. В основном за столами сидели существа Нижнего Мира, но Корделия заметила нескольких простых людей, одетых сообразно случаю. Перед ними на столиках стояли рюмки с абсентом. Без сомнения, они думали, что вампиры и оборотни – это такие же смертные, только в занятных маскарадных костюмах.

Представление еще не началось, в зале стоял гул голосов. Когда Мэтью и Корделия вошли, на несколько мгновений наступила тишина и посетители начали оборачиваться. Корделия задумалась о том, часто ли в этом заведении бывают Сумеречные охотники и являются ли они здесь желанными гостями.

А затем из угла раздался хор высоких тонких голосов, завопивших: «Месье Фэйрчайлд!» В странном, неверном свете ламп Корделия разглядела за столом группу каких-то… брауни[11]? Или это были феи? Во всяком случае, у них имелись разноцветные крылышки, ростом они были не больше фута, и всего их было около двадцати. Очевидно, эти существа знали Мэтью, и, что было еще удивительнее, все они обрадовались, увидев его. В центре стола, предназначенного для посетителей ростом с человека, стояла большая чаша для пунша, наполовину заполненная каким-то мерцающим напитком, и некоторые из этих маленьких существ плавали в ней, как в бассейне.

– Старые друзья? – улыбнулась девушка, которую эта картина позабавила.

– Однажды мы с Анной помогли им выбраться из затруднительной ситуации, – ответил Мэтью и весело помахал крылатым. – Это увлекательная история; была и дуэль, и гонка карет, и симпатичный принц из страны фэйри. По крайней мере, он сказал, что он принц, – добавил Мэтью. – У меня такое чувство, что их края населены сплошными принцами и принцессами – точно так же, как в книгах Люси, где действуют исключительно герцоги и герцогини инкогнито.

– Не вздумай утаить свою историю о прекрасном принце. – Корделия слегка толкнула его в бок. – Думаю, мне этот рассказ понравится.

Мэтью рассмеялся.

– Хорошо, будь по-твоему. Через минуту. Я должен поговорить с владельцем.

Он скрылся в толпе, но Корделия вскоре отыскала его: он разговаривал с каким-то фавном, украшенным гигантскими рогами; интересно, подумала она, как он проходит в дверь своего кабаре. Они довольно долгое время улыбались и кивали друг другу, после чего Мэтью вернулся, подал ей руку и повел к столику, стоявшему почти у самой сцены. Когда они сели, девушка заметила, что столики были освещены не свечами, как ей показалось сначала; свет исходил от фэйри, совсем крошечных, намного меньше тех, что приветствовали Мэтью.

Может быть, это блуждающие огоньки? В стеклянной чаше, скрестив ноги, сидело существо, одетое в коричневый костюм. Когда Сумеречные охотники уселись, оно окинуло их недовольным взглядом.

Мэтью постучал ногтем по стеклу.

– Не очень-то увлекательная работенка, верно? – с сочувствием произнес он.

Фэйри за стеклом пожал плечами и продемонстрировал миниатюрную книжечку. На носу у него поблескивали очки.

– Все мы должны чем-то зарабатывать на жизнь, – сказал он с сильным немецким акцентом и углубился в чтение.

Мэтью заказал две чашки кофе и проигнорировал неодобрительный взгляд официанта. Корделия подозревала, что основную выручку кабаре делают на продаже спиртного, но ей было безразлично, что о них подумают; она испытывала гордость за Мэтью, который успешно преодолевал искушение.

Тот откинулся на спинку стула.

– Итак, – начал он. – В прошлом году мы с Анной сидели в Abbaye de Thélème[12], это такой кафешантан, так сказать, на монастырскую тему, где девицы, танцующие канкан, одеты монахинями. Предполагаю, что это сильно шокирует простых – представь, что я открыл кабаре, в котором Железные Сестры и Безмолвные Братья выступают на сцене в чем мать родила.

Корделия рассмеялась и заметила сердитые взгляды фэйри, которые оккупировали столик с чашей. Мэтью продолжил свою занимательную историю, сопровождая рассказ жестами; по его словам, некий принц фэйри, которого преследовали наемные убийцы-демоны, спрятался под их с Анной столиком.

– Мы быстро вооружились, – рассказывал он. – При входе нам пришлось сдать клинки и прочее – таковы правила заведения, – так что пришлось импровизировать. Анна прикончила демона хлебным ножом. Я проломил второму череп вяленым окороком. Потом она, словно дискобол, швырнула во врага круг сыра. Еще один злодей выбыл из строя после того, как ему выплеснули в морду чашку дымящегося эспрессо.

Корделия скрестила руки на груди.

– Позволь, я угадаю, что было дальше. Принц фэйри привел Нижний Мир Франции в ярость, заказав хорошо прожаренный бифштекс.

Мэтью сделал вид, что не слышит.

– Одного из демонов покусали маленькие визгливые собачки, которых владелец каким-то необъяснимым образом сумел протащить в кабаре…

– Ты все выдумал.

Мэтью расхохотался.

– Как и во всех самых интересных историях, кое-что из этого – правда.

– Das ist Blödsinn[13], – буркнул ламповый фэйри. – Мне кажется, все это чушь от начала до конца.

Мэтью взял светильник и переставил его на соседний столик. Когда он вернулся, официант уже принес им кофе в маленьких оловянных чашечках. Мэтью наклонился к Корделии и негромко произнес:

– У тебя с собой нет стила? Или какого-нибудь оружия?

Корделия напряглась.

– Что происходит?

– Ничего, – пробормотал Мэтью, вертя чашечку. – Я вдруг подумал, что рассказал тебе историю об импровизированном оружии, в то время как ты…

– В то время как я могу взять в руки оружие – настоящее или импровизированное, – только если буду сражаться по ее приказу. – Корделия попыталась говорить беспечно, но тщетно; она не хотела произносить вслух имя Лилит, не хотела уступать ей, давать демонессе повод торжествовать при виде ее бессильного гнева. – Но я действительно скучаю по Кортане. Наверное, ты считаешь, что это странно и глупо – скучать по мечу?

– Нет, если у меча в некотором роде есть душа, индивидуальность – которая, разумеется, есть у Кортаны.

Корделия улыбнулась ему в знак благодарности за то, что он ее понимает. Однако Мэтью вряд ли обрадуется, узнав, что она отдала меч на хранение Алистеру. Ее брат и Мэтью по-прежнему недолюбливали друг друга. Поэтому лучше было промолчать; кроме того, она понятия не имела, где Алистер спрятал Кортану. Но девушка была избавлена от необходимости продолжать разговор: светильники в зале начали гаснуть, и яркие огни осветили пустую сцену.

Разговоры внезапно прекратились, в зале стало тихо, и Корделии эта тишина почему-то показалась зловещей. Раздался стук каблуков, и через несколько секунд на подмостки вышла женщина. Чародейка, догадалась Корделия: ее окружала эта невидимая аура, которую трудно было описать словами, аура контролируемого могущества. Черные с проседью волосы были собраны на затылке в пучок, но лицо было молодым. Женщина была облачена в широкие одежды из темно-синего бархата, расшитые символами планет и звезд.

Глаза чародейки были завязаны синим шелковым шарфом, но это, судя по всему, не мешало ей ориентироваться. Остановившись посередине сцены, она вытянула руки, раскрыла ладони, и Корделия ахнула. В центре каждой красовался ярко-зеленый человеческий глаз с длинными ресницами. Глаза обвели аудиторию пронизывающим взглядом.

– Оригинальный у этой чародейки знак, ты не находишь? – прошептал Мэтью.

– Она будет предсказывать судьбу? – поинтересовалась Корделия.

– Мадам Доротея – медиум, – объяснил Мэтью. – Она утверждает, что может говорить с умершими – конечно, так все спириты говорят, но она все-таки чародейка. Возможно, в ее словах что-то есть.

– Bon soir, mes amis[14], – заговорила колдунья. У этой хрупкой женщины оказался глубокий, сильный голос, напоминавший раскаты грома. Ее наверняка хорошо слышали даже в задних рядах. – Меня зовут мадам Доротея, но для вас я Харон, сын Ночи, который перевозит души через реку, отделяющую мир живых от страны мертвых. Подобно Харону, я одинаково уютно себя чувствую как в этом мире, так и в мире ином. Могущество, которое мне дает… – и она снова выставила вперед ладони, – вторая пара глаз, позволяет мне заглядывать в промежуточные миры и туда, куда нет пути смертным.

Она шагнула к краю сцены. Глаза на ладонях поморгали, начали вращаться, осматривая аудиторию.

– Здесь есть кто-то, – произнесла мадам Доротея. – Кто-то, недавно потерявший брата. Любимого родственника, который кричит, в надежде быть услышанным… своим братом, Жан-Пьером. – Она повысила голос. – Жан-Пьер, вы здесь?

Последовала напряженная пауза, и, наконец, какой-то оборотень средних лет поднялся из-за столика в дальней части зала.

– Да, меня зовут Жан-Пьер Арлан. – Он почти шептал, но в полной тишине все слышали его слова.

– И вы лишились брата? – воскликнула мадам Доротея.

– Он скончался два года назад.

– У меня есть для вас сообщение от него, – сказала мадам Доротея. – От Клода. Ведь его так звали, верно?

Все молчали. Корделия обнаружила, что ее ладони взмокли от напряжения. Неужели Доротея действительно может общаться с мертвыми? Люси ведь это проделывала – значит, это возможно; Корделия сама видела, как ее подруга говорит с призраками, и не могла понять, почему ее это так взволновало.

– Да, – осторожно произнес Арлан. Ему хочется верить чародейке, подумала Корделия, но он боится. – Что… что он говорит?

Мадам Доротея сжала руки в кулаки. Когда она снова растопырила пальцы, зеленые глаза быстро заморгали. Она заговорила низким, грубым голосом:

– Жан-Пьер. Ты должен их вернуть.

Оборотень был ошарашен.

– Что вернуть?

– Цыплят! – сказала мадам Доротея. – Ты должен их вернуть!

– Я… я верну их, – пробормотал Жан-Пьер, все еще не придя в себя. – Обязательно, Клод…

– Ты должен их всех вернуть! – выкрикнула мадам Доротея. Жан-Пьер в панике огляделся и бросился к выходу.

– Может, он их съел, – прошептал Мэтью. Корделия хотела улыбнуться, но странная тревога не покидала ее. Она взглянула на Доротею, которая снова выставила вперед ладони. Глаза сердито уставились на зрителей.

– Я думал, мы будем задавать вопросы! – крикнул кто-то из угла.

– Сначала я передаю сообщения! – прогрохотала мадам Доротея своим настоящим голосом. – Мертвые чувствуют лазейку. Они спешат сказать то, что считают необходимым. Мы обязаны позволить им высказаться. – Глаза у нее на ладонях закрылись, потом снова распахнулись. – Здесь есть кто-то, – произнесла она. – Женщина, потерявшая отца. – Взгляд зеленых глаз пошарил по залу и остановился на Корделии. – Une chasseuse des ombres.

Сумеречный охотник.

Корделия похолодела, услышав перешептывания гостей: большинство из них не заметили, что среди них сидят Сумеречные охотники. Она бросила быстрый взгляд на Мэтью – неужели он заранее знал об этом? Но ей показалось, что он изумлен не меньше ее. Он протянул к ней руку, коснулся ее кисти кончиками пальцев.

– Мы можем сейчас уйти…

– Нет, – прошептала Корделия. – Нет… я хочу остаться.

Подняв голову, она обнаружила, что мадам Доротея смотрит прямо на нее. Светильники, расположенные у сцены, освещали ее фигуру, и на стену падала огромная черная тень. Когда чародейка подняла руки, рукава ее платья взметнулись, словно темные крылья.

– Корделия, ваш отец здесь, – просто сказала мадам Доротея, и ее голос был сейчас совсем тихим, как будто она обращалась к одной Корделии и не хотела, чтобы ее слышали остальные. – Вы будете его слушать?

Девушка вцепилась в край стола и кивнула, зная, что к ней прикованы взгляды всех посетителей. Она понимала, что дает им возможность увидеть свои чувства, свое горе. Но не могла остановиться.

Мадам Доротея заговорила глубоким голосом, на этот раз не грубым и не хриплым. К тому же она говорила по-английски, совершенно без акцента.

– Лейли, – произнесла она, и Корделия замерла. Это был он. Это не мог быть никто другой; кому еще в этом городе могло быть известно имя, которым ее звали в семье? – Мне так жаль, Лейли.

– Отец, – прошептала она. Взглянув на Мэтью, она поняла, что он ошеломлен происходящим.

– Мне многое нужно тебе сказать, – продолжал Элиас. – Но прежде всего я должен тебя предупредить. Они не будут ждать. И самое опасное оружие лежит рядом.

Посетители заговорили вполголоса: те, кто знал английский язык, переводили друзьям слова духа.

– Я не понимаю, – с трудом выговорила Корделия. – Кто не будет ждать?

– Грядет время печали, – говорил Элиас. – Но не сожалений. Наступит тишина. Но не мир.

– Отец…

– Они пробуждаются, – прошептал Элиас. – Я не могу тебе больше ничего сказать, но я обязан предупредить тебя. Они пробуждаются. Это невозможно остановить.

– Но я не понимаю, – повторила Корделия. Зеленые глаза смотрели на нее с ладоней Доротеи; их взгляд был пустым, как у статуи, они не выражали ничего – ни сострадания, ни сочувствия. – Кто пробуждается?

– Не мы, – сказал Элиас. – Мы уже мертвы. Нам повезло.

И мадам Доротея без чувств рухнула на пол.

4. Небесный дух

О, да! Пока я пил во сне,

И плоть моя пила.

Но я ее не замечал,

Так легок стал я вдруг,

Как будто умер я во сне,

И был небесный дух[15].

Сэмюэл Тейлор Кольридж, «Поэма о старом моряке»

Малкольм едва мог усидеть за столом десять минут, необходимых для того, чтобы поужинать. Еще раньше он нетерпеливо поморщился, когда через несколько часов после их разговора Люси напомнила ему, что им нужно поесть. Она подозревала, что чародею уже много лет не приходилось принимать гостей. Возможно, он редко давал себе труд накрывать на стол и есть полноценный обед или ужин. Может быть, Малкольм просто создавал себе какую-нибудь пищу в тот момент, когда ощущал голод, вне зависимости от места, где находился.

Чародей недовольно ворчал, но, в конце концов, на столе появились тарелки с едой. Он объяснил, что это простые, традиционные блюда корнуоллских рыбаков: сардины, небольшие рыбки, поджаренные в очаге над огнем, краюхи хлеба с коркой, о которую можно было сломать зубы, круглый мягкий сыр, кувшин сидра. Люси набросилась на еду, как будто не ела неделю – и вдруг поняла, что так оно и было на самом деле.

Джесс настороженно рассматривал сардин, а сардины, в свою очередь, рассматривали его белыми безжизненными глазами, но через какое-то время он смирился с положением вещей и съел несколько штук. Люси с интересом наблюдала за тем, как ест Джесс, и почти забыла о том, что голодна. Конечно, он должен был чем-то питаться, пока она спала, но этот процесс до сих пор явно не утратил для него новизны. Каждый раз, откусив кусочек хлеба или сыра, он закрывал глаза; он даже облизал с пальцев расплескавшийся сидр с таким выражением лица, при виде которого у Люси все сжалось внутри.

В середине ужина ей вдруг пришло в голову спросить у Малкольма, откуда конкретно взялась еда. Они с Джессом недовольно переглянулись, услышав о том, что чародей украл сардины, сыр и хлеб у семьи рыбаков, собиравшихся садиться за стол.

– Они подумают, что это проделки пикси, – добавил тот, очевидно, имея в виду каких-то озорных местных фэйри.

Люси испытывала угрызения совести по поводу кражи, но потом решила, что объедки возвращать неудобно, и постаралась не думать об этом.

Когда тарелки опустели, Малкольм вскочил из-за стола и направился к дверям. Он обернулся лишь затем, чтобы сказать, что они могут вскипятить чайник, если нужно, а потом буквально выбежал из дома и захлопнул за собой дверь.

– Интересно, куда это он все время ходит? – произнес Джесс и откусил небольшой кусочек пирога с патокой. – Знаешь, его почти никогда не бывало дома, пока ты лежала без сознания.

– Не знаю, куда именно он уходит, – ответила Люси. – Но знаю, что он пытается разузнать больше о том, что произошло с Аннабель Блэкторн.

– Ах, эта его единственная любовь, та, которая умерла? – сказал Джесс и улыбнулся, видя удивление девушки. – Малкольм рассказал мне о ней немного. Они любили друг друга в юности, но ее семье это не нравилось, а потом она трагически погибла, и он даже не знает, где ее похоронили.

Люси кивнула.

– Малкольм всегда считал, что она стала Железной Сестрой, но оказалось, что это была ложь. Ее родственники просто не хотели, чтобы он продолжал искать ее.

– Об этом он мне не рассказывал. Но сказал, что мне не следует беспокоиться, потому что те Блэкторны, которые дурно обошлись с ним, приходились мне очень дальними родственниками.

– О! Вот как. И что же ты ответил?

Он лукаво взглянул на нее.

– Ответил, что даже если я и ответственен за безобразное поведение дальних родственников, то у меня есть куда более серьезные проблемы дома.

Напоминание о Татьяне заставило Люси вздрогнуть. Джесс немедленно встревожился.

– Может быть, перейдем в гостиную? Там огонь в камине горит.

Люси показалось, что это неплохая мысль. Перед ужином она прихватила из своей комнаты тетрадь и ручку – подумала, что можно попытаться написать что-нибудь вечером.

В гостиной Джесс нашел шаль для Люси, потом опустился на колени у камина, чтобы разворошить кочергой тлеющие угли. Девушка вдруг обнаружила, что ей совсем не хочется писать, и вместо этого она, свернувшись на кушетке, наблюдала за Джессом. Люси размышляла о том, перестанет ли реальность существования этого нового Джесса когда-нибудь казаться ей чудом. Его лицо раскраснелось от жара; он закатал рукава до локтей, и когда он двигался, мышцы ходили у него под кожей.

Он поднялся и обернулся к ней. Люси беззвучно ахнула. Его лицо было прекрасно – она давно знала это, разумеется, знала, это было то же самое лицо, что и в момент их первой встречи – но раньше оно было словно размытым, выцветшим, далеким. Теперь же в его глазах пылал огонь, и Джесс как будто светился изнутри. Его волосы, кожа были настоящими, материальными, их можно было потрогать. Под глазами Люси заметила голубые круги – неужели он плохо спит? Должно быть, сон для него – тоже нечто странное; ведь прошло уже столько времени с тех пор, как он в последний раз спал.

– Джесс, – негромко заговорила она. – Что-то не так?

Уголок его рта слегка приподнялся.

– Ты так хорошо знаешь меня.

– Не настолько хорошо, – возразила она. – Я вижу, тебя что-то беспокоит, но не могу понять, что именно.

Он помолчал мгновение, потом произнес таким тоном, словно бросался очертя голову навстречу неизвестности:

– Дело в моих Метках.

– В твоих… Метках?

Он показал ей руки. Люси уже достаточно согрелась, она отбросила шаль и подошла ближе. До этого момента она не обращала особенного внимания на его Метки, поскольку их носили почти все, кого она знала. На тыльной стороне правой кисти Джесса она заметила бледный шрам от неудавшейся руны Ясновидения, а на внутренней стороне левой руки, ниже локтя – руну Ангельской силы. Она знала, что у него имеется еще четыре руны: руна Силы на груди, руны Быстроты и Точности на левом плече и еще новая руна Ясновидения на тыльной стороне левой кисти.

– Это не мои, – объяснил он, глядя на руны Ясновидения и энкели. – Они принадлежат умершим – тем, кого Велиал убил моими руками. С самого детства мне хотелось иметь руны, и вот теперь я получил их – я ношу на теле напоминание об этих смертях.

– Джесс. Это не твоя вина. Хватит себя упрекать. – Она взяла обеими руками его голову и заставила взглянуть ей в глаза. – Выслушай меня. Я могу только предполагать, как ужасно все это было для тебя. Но ты не мог контролировать свое тело, не мог помешать Велиалу. И… и я уверена, когда мы вернемся в Лондон, эти Метки можно будет снять, тебе нанесут новые, те, которые будут принадлежать тебе, которые ты сам выберешь. – Их лица разделяло несколько дюймов. – Я знаю, каково это – получить от Велиала то, о чем ты не просил, то, что тебе вовсе не нужно.

– Люси… это совсем другое…

– Вовсе нет, – прошептала она. – Ты и я, мы в этом похожи. И я надеюсь только на то, что смогу до конца жизни быть такой же смелой, каким был ты все это время, держаться так же мужественно, как ты…

Он поцеловал ее. Люси негромко ахнула, прежде чем их губы соприкоснулись, ее руки скользнули вниз, обхватили его за плечи. Они целовались прежде, на Сумеречном базаре. Но между этими двумя поцелуями была огромная разница – как будто кто-то до сих пор словами описывал ей какой-нибудь цвет, и вот, наконец, она увидела его собственными глазами.

Джесс гладил ее волосы, запуская пальцы в густые локоны; Люси чувствовала, что происходит с его телом, когда он обнимал ее, как напрягаются мышцы, ощущала жар, исходивший от него. Она позволила ему целовать себя страстно, так, как он желал, впадая в какое-то безумие, исступление, не веря в то, что способна вести себя подобным образом. Люси ощущала вкус его губ, вкус сидра и меда, его руки спускались ниже, гладили ее спину, остановились на талии. Девушка слышала бешеный стук собственного сердца, когда он снова прижал ее к себе, слышала низкий стон, вырвавшийся у него из груди. Дрожа, он шептал ей, что она живая, прекрасная, совершенная, повторял ее имя: «Люси, Люси».

У девушки закружилась голова, и ей показалось, что она падает. Проваливается во тьму, как в тех зловещих снах, которые она видела совсем недавно в маленькой спальне. Почти такое же ощущение Люси испытала, когда вернула его из страны мертвых – как будто она теряла себя, собственную душу, теряла все, что связывало ее с реальным миром.

– О… – Она слегка отшатнулась, заморгала, не понимая, где находится. Встретила взгляд его зеленых глаз, потемневших от желания. – Проклятье, – выговорила она.

Его щеки горели, волосы были взлохмачены.

– С тобой все в порядке?

– У меня просто голова закружилась – наверное, я еще слаба и не пришла в себя после болезни, – грустно произнесла она. – Очень обидно, потому что это было прекрасно – целоваться с тобой.

Джесс резко втянул воздух сквозь зубы. У него был растерянный вид, как будто его только что разбудили.

– Не говори таких вещей, не то мне захочется поцеловать тебя снова. Но, наверное, мне не следует этого делать, если ты… еще слаба.

– Может быть, ты просто поцелуешь меня в шею? – предложила она, глядя на него из-под полуопущенных ресниц.

– Люси. – Он судорожно вздохнул, коснулся губами ее щеки и отступил. – Должен тебе сказать, – пробормотал он, – что после этого мне трудно будет остановиться. А это значит, что мне лучше взять кочергу и заняться камином, как подобает благовоспитанному джентльмену.

– А если я попытаюсь снова тебя поцеловать, ты стукнешь меня кочергой? – улыбнулась она.

– Отнюдь. Я опять же поступлю как джентльмен и стукну кочергой себя, а когда вернется Малкольм, ты можешь объяснить эту кровавую сцену, как тебе будет угодно.

– Не думаю, что Малкольм задержится здесь надолго, – вздохнула Люси, глядя, как искры пляшут за решеткой, подобно алым и золотым пылинкам. – Рано или поздно ему придется вернуться в Лондон. Не забывай, он же Верховный Маг.

– Люси, – мягко произнес Джесс и взглянул на огонь. Оранжевые язычки отражались в его зеленых глазах. – Каковы наши планы на будущее? Нам тоже придется возвращаться в реальный мир.

Люси подумала.

– Если Малкольм нас выгонит отсюда, можно будет выйти на большую дорогу и стать грабителями. Разумеется, мы будем грабить только злых людей и отнимать неправедно нажитое добро.

Джесс невесело улыбнулся.

– К несчастью, ходят слухи, что для грабителей с большой дороги настали тяжелые времена из-за растущей популярности автомобилей.

– Значит, поступим в цирк, – предложила Люси.

– Мне жаль, но я боюсь клоунов и полосатых занавесей.

– Тогда сядем на какой-нибудь пароход, идущий в Европу, – сказала Люси, которую внезапно вдохновила эта мысль, – и станем бродячими музыкантами на континенте.

– У меня нет слуха, – возразил Джесс. – Люси…

– А что ты думаешь? Как нам следует поступить?

Он сделал глубокий вдох.

– Я думаю, что тебе следует вернуться в Лондон без меня.

Люси сделала шаг назад.

– Нет. Ни за что. Я…

– У тебя есть семья, Люси. Твои родные любят тебя. Они никогда не примут меня – было бы безумием надеяться на это. Но даже если они уступят тебе… – Он раздраженно тряхнул головой. – Даже если они согласятся, как они объяснят Анклаву мое появление? У них будут неприятности. Я не хочу отнимать их у тебя. Ты должна вернуться к ним. Скажи им то, что считаешь нужным, сочини какую-нибудь историю, все что угодно. Я буду держаться от тебя подальше, чтобы тебя не судили, не заключили в тюрьму за то, что ты сделала.

– За то, что я сделала? – шепотом повторила она.

Разумеется, Люси думала о том, в какой ужас придут ее друзья и родные, когда узнают о ее могуществе. Когда узнают о том, что она не только видит призраков, но и способна их контролировать. О том, что она приказала Джессу вернуться обратно, вернуться из теней, из того «промежуточного места», где он томился по воле Татьяны. О том, что буквально перетащила его через порог, отделяющий жизнь от смерти, вырвала его из мрака, привела в мир живых, полный света и красок. Потому что хотела этого слишком сильно.

Она боялась того, что подумают в лондонском Анклаве; но ей не приходило в голову, что Джесс тоже этого боится.

Люси натянуто произнесла:

– Я вернула тебя сюда. Я несу за тебя ответственность. Ты не можешь просто остаться здесь и… стать рыбаком в корнуоллской деревне, отказаться от встречи с Грейс! Не только у меня есть семья.

– Я думал об этом, и, конечно, я намерен увидеться с Грейс. Сначала я напишу ей, как только смогу сделать это, не выдав себя. Я поговорил с Малкольмом. Он считает, что для меня лучше всего будет переместиться с помощью Портала в какой-нибудь далекий Институт, поступить на службу в качестве простого Сумеречного охотника там, где никто не знает меня в лицо, где не слышали о моей семье.

Люси хотела что-то сказать, но слова замерли у нее на языке. Она не догадывалась о том, что Малкольм и Джесс говорили о его дальнейших планах и о ней, пока она спала. Девушке это не очень понравилось.

– Джесс, это просто смешно. Я не хочу, чтобы ты вел такую жизнь… жизнь изгнанника.

– Но это все-таки жизнь, – произнес он. – Которой я обязан тебе.

Она покачала головой.

– Я вернула тебя из мира мертвых не для того, чтобы…

«Чтобы ты ушел от меня», – едва не сказала она, но оборвала себя на полуслове. Со стороны парадной двери донесся какой-то шум. Они с Джессом в страхе переглянулись.

– Кто бы это мог быть? – прошептала она.

– Не волнуйся, нам ничто не угрожает. Наверное, кто-то из деревни ищет Малкольма. Я открою.

Но прежде, чем выйти из гостиной, он прихватил с собой кочергу. Люси поспешила за ним, размышляя о том, по какой причине Блэкторнам так нравилось использовать каминные принадлежности в качестве оружия.

Она успела подойти к двери раньше него и загородила его собой – инстинкт всегда приказывал защищать Джесса, даже если он не нуждался в защите. Девушка знаком велела ему отойти и распахнула дверь. Со смесью ужаса и облегчения Люси смотрела на троих мужчин, стоявших у порога, одетых в зимние пальто и раскрасневшихся от холода и долгого подъема на холм.

Ее брат. Ее отец. И Магнус Бейн.

Корделии снилось, что она стоит на бескрайней шахматной доске, протянувшейся во все стороны до самого горизонта под таким же бескрайним ночным небом. Звезды поблескивали на черном фоне, как россыпь бриллиантов. Вдруг она увидела отца, который, пошатываясь, брел ей навстречу. Его изорванное пальто было покрыто кровавыми пятнами. Он упал на колени, и она бросилась к нему, но, как бы быстро она ни бежала, расстояние между ними не сокращалось. Их по-прежнему разделяли черные и белые клетки, по которым расплывалась багровая лужа.

– Bâbâ! Bâbâ! – закричала она. – Папа, не умирай, прошу тебя!

Видение растаяло, и Корделия очутилась в гостиной дома на Керзон-стрит. Огонь, пылавший в камине, освещал шахматную доску, за которой они с Джеймсом так часто сидели по вечерам. Сам Джеймс стоял у камина, положив руку на мраморную полку. Он обернулся и взглянул на нее глазами цвета расплавленного золота. Его волосы блестели в свете канделябров. Он был так прекрасен, что у нее защемило сердце.

В золотых глазах она не заметила даже искры узнавания.

– Кто вы? – спросил он. – Где Грейс?

Корделия проснулась оттого, что ей нечем было дышать, спутанные простыни не давали ей пошевелиться. Она высвободилась, отшвырнула подушку. Ее едва не стошнило. Она тосковала по матери, по Алистеру, по Люси. Корделия спрятала лицо в ладонях, дрожа всем телом.

Дверь распахнулась, и на кровать упал прямоугольник света. В дверях, завязывая халат, стоял взъерошенный Мэтью.

– Я слышал крики, – встревоженно произнес он. – Что случилось?

Девушка испустила долгий вздох, отняла руки от лица и подняла голову.

– Ничего, – пробормотала она. – Просто сон. Мне снилось, что… что отец звал меня. Просил его спасти.

Он сел на постель рядом с ней, и матрац прогнулся под его весом. От него уютно пахло мылом и одеколоном. Мэтью взял ее за руку и держал, пока сердцебиение не унялось.

– Мы с тобой похожи, – произнес он. – Мы оба страдаем от незаживающих душевных ран. Я знаю, ты винишь себя в том, что произошло с Лилит, с Джеймсом, но ты неправа. Мы вместе излечимся и найдем покой. Здесь, в Париже, мы сумеем справиться с болью.

Он не выпускал ее руку до тех пор, пока она не уснула.

Джеймс сам не знал, какого поведения ждал от Люси при встрече, но тем не менее его потряс страх, промелькнувший в ее взгляде.

Она отпрянула, едва не наткнувшись на юношу, стоявшего позади – Джесс Блэкторн, это был Джесс Блэкторн, – и выставила перед собой руки, словно желая их прогнать. Прогнать Джеймса и своего отца.

– О, чтоб мне провалиться, – пробормотал Магнус.

Это выражение показалось Джеймсу слишком мягким. Он очень устал. Несколько бессонных ночей, полных кошмаров, путешествие в неудобном экипаже, исповедь Магнусу и отцу, долгий путь на пронизывающем ветру по скользкой каменной тропе к вершине утеса, на котором стоял дом Малкольма Фейда, совершенно лишили его сил. И все же при виде Люси – встревоженной, испуганной – инстинкт, который приказывал ему защищать и оберегать младшую сестру, взял верх.

– Люс, – произнес он, переступая через порог. – Все хорошо…

Люси бросила на него благодарный взгляд, потом вздрогнула – это Уилл, вытащив из ножен клинок, бросился к Джессу Блэкторну и схватил его за ворот рубахи. Голубые глаза свирепо сверкнули. Сжимая в руке кинжал, Уилл с силой толкнул Джесса к стене.

– Злой дух, – прорычал он. – Что ты сделал с моей дочерью, как ты заставил ее вернуть тебя в мир? Где Малкольм Фейд?

– Папа… постой, не надо… – Люси хотела подойти к отцу, но Джеймс поймал ее руку. Он редко видел отца в гневе, но тот обладал взрывным темпераментом, причем опасность, угрожавшая семье, приводила отца в ярость мгновенно.

– Tad, – настойчиво произнес Джеймс. Он называл Уилла валлийским словом, означавшим «отец», только когда хотел привлечь его внимание. – Подожди.

– Да, прошу тебя, подожди, – вмешалась Люси. – Прости, что я уехала, никому не сказав, но ты не понимаешь…

– Я понимаю, что это было трупом, в который вселился Велиал, – рявкнул Уилл, держа клинок у горла Джесса.

Тот не пошевелился; он не двигался с того момента, как Уилл схватил его, не произнес ни слова. Он был очень бледен (еще бы ему не быть бледным, подумал Джеймс), но его зеленые глаза горели. Руки безвольно висели вдоль тела, словно он всем своим видом давал понять, что не представляет угрозы.

– Я понимаю, что у моей дочери доброе сердце, и она думает, что может спасти всех бездомных котят и птенцов, выпавших из гнезда. И еще я понимаю, что мертвые не могут воскреснуть, а если такое происходит, живым приходится платить за это высокую цену.

Джеймс, Люси и Магнус заговорили одновременно. Уилл что-то сердито рявкнул, но Джеймс не разобрал его слов. У Магнуса был вид человека, доведенного до белого каления. Он щелкнул пальцами, на пол посыпались синие искры, и в доме неожиданно стало очень тихо. И не только в доме – даже ветер, завывавший над утесами, подчинился чарам Магнуса и умолк.

– Довольно, – отрезал маг. Он стоял в дверном проеме; шляпа слегка съехала ему на лоб, и вся его фигура представляла собой воплощение безмятежного спокойствия. – Если мы собираемся обсуждать некромантию, или возможность некромантии, напомню, что это моя специальность, но никоим образом не ваша. – Он пристально смотрел на Джесса, и взгляд его зелено-золотых глаз выражал глубокую задумчивость. – Он может говорить?

Джесс приподнял брови.

– Ах да, и верно, – вздохнул Магнус и снова щелкнул пальцами. – Заклинание Молчания больше не действует. Говорите.

– Я говорю, – бесстрастно произнес Джесс, – когда мне есть что сказать.

– Интересно, – буркнул Магнус. – А кровь у него идет?

– О, нет, – воскликнула Люси. – Не нужно поощрять моего отца. Папа, не вздумай…

– Люси, – перебил ее Джесс. – Все хорошо.

Он поднял руку – ту, на которой чернела украденная руна Ясновидения. Повернул ее ладонью вверх и прижал к острию кинжала Уилла.

Ярко-красная кровь выступила вокруг лезвия, потекла по запястью и впиталась в манжету белой рубашки.

Магнус прищурился.

– А это еще интереснее. Ну хорошо, мне надоело мерзнуть в дверях. У Малкольма должно быть нечто вроде гостиной; он любит житейский комфорт. Люси, отведите нас туда.

Когда они собрались в небольшой зале – к удивлению Джеймса, комната оказалась уютной и обставленной со вкусом, – Уилл и Джеймс расположились на диване. Люси осталась стоять и наблюдала за тем, как Магнус, усадив Джесса перед камином, проводил нечто вроде полного магического обследования.

– Что вы ищете? – спросил Джесс. Джеймсу показалось, что он нервничает.

Магнус на миг встретился с ним взглядом, и на кончиках его пальцев заплясали синие искорки. Некоторые запутались в волосах Джесса, черных и блестящих, как надкрылья жука-скарабея.

– Смерть, – ответил чародей.

Джесс был мрачен, но безропотно терпел. Джеймс подумал, что бедняга, конечно, должен был научиться терпению за свою полную несчастий жизнь – и кстати, можно ли это назвать жизнью? Когда-то он жил, верно; но во что он превратился после смерти? В какой-то дух, «жизнь по смерти», чудовище из поэмы Кольриджа?[16]

– Он не мертв, – возмутилась Люси. – И никогда не был мертв. Дайте мне объяснить.

Голос у нее был усталый – Джеймс вспомнил, что тоже чувствовал неимоверную усталость, когда делился со взрослыми своими секретами в придорожной гостинице. Скольких неприятностей и хлопот можно было бы избежать, если бы они все с самого начала доверились друг другу, подумал он.

– Люс, – мягко произнес Джеймс. Она выглядит изможденной, думал он, девочка повзрослела с того дня, когда он видел ее в последний раз – и в то же время казалась совсем юной. – Расскажи нам.

О многом из того, что рассказала Люси, Джеймс догадывался, по крайней мере, в общих чертах. Сначала она изложила историю Джесса, описала то, что сотворили с ним Велиал и его собственная мать. Джеймсу было кое-что известно: например, он знал, что Велиал воспользовался услугами продажного мага Эммануила Гаста, и тот поместил в тело новорожденного Джесса частицу демонической сущности. Когда настало время наносить первые Метки, эта сущность «убила» Джесса, и Татьяна превратила умирающего сына в живого мертвеца: по ночам он был призраком, а днем лежал в гробу. Знал, что она сохранила его последний вздох в золотом медальоне, который теперь носила на шее Люси, в надежде когда-нибудь с помощью этого медальона вернуть Джесса к жизни.

Рассказала она и о том, как Джесс пожертвовал своим шансом на возвращение ради того, чтобы спасти его, Джеймса.

– Спасти? – Уилл наклонился вперед. Он хмурился, но это был признак глубокой задумчивости, а не гнева. – Но как?..

– Это правда, – подтвердил Джеймс. – Я его видел.

Над ним склонился юноша с темными волосами и глазами цвета листьев боярышника; силуэт юноши постепенно расплывался, подобно облаку, которое разгоняет ветер.

– Ты сказал: «Кто ты?», – напомнил Джесс.

Магнус закончил свой осмотр. Джесс стоял, опираясь на каминную полку; у него был такой вид, словно история Люси, произнесенная вслух, – которая, конечно, была и его историей, – тоже высасывала из него энергию.

– Но… я не мог тебе ответить.

– Я помню, – сказал Джеймс. – Спасибо тебе. За то, что ты спас мне жизнь. Прежде у меня не было возможности поблагодарить тебя.

Магнус кашлянул.

– Пока достаточно сентиментальных речей, – объявил он, явно желая предупредить Уилла, который, похоже, собирался вскочить с дивана и заключить Джесса в объятия, как родного сына. – Мы более или менее хорошо представляем, что произошло с Джессом. Но вот чего мы не понимаем, дорогая Люси, так это того, как вы вернули его из состояния, в котором он находился. Однако, боюсь, мы обязаны спросить.

– Сейчас? – сказал Джеймс. – Уже поздно, она, должно быть, устала…

– Ничего страшного, Джейми, – перебила Люси. – Я хочу рассказать об этом.

И они узнали о том, как она обнаружила свою власть над мертвыми. Это была не просто способность видеть призраков, когда они желали оставаться невидимыми – таким даром были наделены и Джеймс с отцом. Люси могла повелевать духами. История сестры напомнила Джеймсу знакомство с его собственными скрытыми силами и те смешанные ощущения, которые принесло ему это открытие. Смесь стыда и чувства всемогущества.

Ему хотелось встать, обнять сестру. Особенно в те минуты, когда она говорила о ночи на берегу Темзы, о том, как она вызвала целую армию утопленников и приказала им вытащить Корделию из воды. Ему хотелось сказать, как многое для него значит спасение Корделии; хотелось рассказать о смертельном страхе, который охватывал его при мысли, что он может потерять жену. Но он молчал. Люси до сих пор считала, что он влюблен в Грейс, и Джеймс понимал, что после таких речей она сочтет его ужасным лицемером.

– Должен сказать, меня задело то обстоятельство, – заметил Магнус, – что за советом относительно Джесса вы отправились не ко мне, а к Малкольму Фейду. Обычно именно я являюсь тем магом, которого Сумеречные охотники отрывают от дел в первую очередь, и я считаю это доброй традицией.

– Вы находились в Спиральном Лабиринте, – напомнила ему Люси. – И… у нас были кое-какие причины для того, чтобы обратиться к Малкольму, но сейчас это не имеет значения.

Джеймс, который за последнее время поднаторел в искусстве рассказывать о себе только то, без чего нельзя обойтись в данный момент, заподозрил, что эти причины все же имеют значение, и немалое. Но оставил свои мысли при себе.

– Малкольм объяснил нам… то есть мне, что Джесс, если можно так выразиться, застрял на пороге между жизнью и смертью. Поэтому ты и не мог видеть его, как видишь обычных призраков. – Это она произнесла, глядя на Уилла. – Понимаете, он ведь не был мертв в полном смысле слова. То, что я совершила, возвращая его к живым, не было некромантией. Я просто… – Она помолчала, сплела перед собой пальцы. – Я приказала ему жить. У меня ничего не вышло бы, если бы он действительно был мертв, но, поскольку я только объединила живую душу и живое тело, разделенные черной магией… у меня все получилось.

Уилл убрал со лба прядь черных волос, в которых серебрилась седина.

– Что вы думаете, Магнус?

Магнус взглянул на Джесса, который по-прежнему стоял с напряженным видом, облокотившись о каминную полку, и вздохнул.

– Я обнаружил на Джессе несколько пятен энергии смерти. – Прежде чем кто-либо успел его перебить, он поднял палец. – Но они расположены только возле рун, которые Велиал поместил на его тело.

Выходит, Джеймс рассказал Уиллу и Магнусу всю правду о том, что Велиал сделал с Джессом, подумала Люси. У самого Джесса был такой вид, будто его мутило.

Магнус добавил:

– Во всех прочих отношениях, насколько я могу судить, перед нами здоровое, живое человеческое существо. Я видел, что получается, когда возвращают к жизни мертвых. Это… не такой случай.

Джеймс вмешался:

– Я был рядом и видел, как Люси приказала Джессу изгнать из своего тела Велиала. И он сделал это. Нелегко сражаться с Принцем Ада за свою душу. Для того чтобы выиграть эту битву… – Он встретился взглядом с Джессом. – Для этого нужна смелость, но не только. Это доступно лишь добрым, хорошим людям. Люси верит ему; я считаю, что мы тоже должны ему поверить.

Ему показалось, что напряжение начало покидать юношу, как будто ослабли невидимые цепи, сковавшие его тело. Он тоже взглянул на Уилла – они все смотрели на Уилла, и во взгляде Люси читалась отчаянная надежда.

Уилл поднялся на ноги, пересек комнату и остановился перед Джессом. Юноша не дрогнул, но было видно, что он взволнован. Он стоял неподвижно, приготовившись к обороне, смотрел Уиллу прямо в лицо и ждал, пока тот сделает первый шаг.

– Ты спас жизнь Джеймсу, – заговорил Уилл. – Моя дочь доверяет тебе. Для меня этого достаточно. – Он протянул Джессу руку. – Прошу прощения за то, что усомнился в тебе, сын мой.

Когда Джесс услышал последние два слова, в его глазах что-то сверкнуло – как будто солнце выглянуло из-за туч. Джеймс вдруг вспомнил, что он никогда не видел отца. У него была лишь Татьяна; вторым, так сказать, взрослым в его жизни был Велиал.

Уиллу, видимо, пришла в голову та же мысль.

– Знаешь, ты действительно копия своего отца, – заметил он. – Вы и Руперт – одно лицо. Жаль, что ты не знал его. Уверен, он гордился бы тобой.

Джесс как будто бы стал выше на несколько дюймов. Люси лучезарно улыбалась. «Ах, вот оно что, – подумал Джеймс. – Это не просто детское увлечение. Она по-настоящему влюблена в Джесса Блэкторна. Как же я не догадался о том, что происходит?»

С другой стороны, он сам хранил от сестры тайну своей любви. Даже слишком надежно. Он вспомнил о Мэтью, который находился в Париже с Корделией. Мысль причинила физическую боль, и ему стало трудно дышать.

– Итак, – воскликнул Уилл и с решительным видом хлопнул Джесса по плечу. – Мы можем без конца повторять одно и то же и винить во всем Татьяну, и, поверьте мне, я считаю, что она виновата, но это не поможет нам решить стоящую перед нами проблему. Кажется, нам следует позаботиться о тебе, юный Джесс. Что же нам с тобой теперь делать?

Люси нахмурилась.

– А почему мы просто не можем вернуться домой и обратиться к Конклаву? Объяснить, что произошло? Они уже знают, что Татьяна водилась с демонами. Они не осудят Джесса за то, что с ним сделали.

Магнус закатил глаза.

– Нет. Совершенно неудачная идея. Категорическое «нет».

Люси сердито уставилась на него.

Чародей пожал плечами.

– Люси, у вас слишком доброе сердце. – Она показала ему язык, и он улыбнулся. – Но для нас сейчас весьма опасно оповещать всех членов Конклава о происшедшем. Безусловно, найдутся люди, которые поверят нашей истории, но половина Конклава, если не большая часть, назовет ее ложью.

– Магнус прав, – кивнул Уилл. – К сожалению. Здесь имеется один нюанс. Джесса не воскресили из мертвых, и прежде всего потому, что он не умирал. И все же Велиал вселялся в его тело. И, вселившись в тело Джесса, демон…

Свет в глазах Джесса погас.

– Я совершал ужасные вещи, – прошептал он. – Они скажут: «Ну что ж, если он был жив, значит, он несет ответственность за убийства; если он был мертв, значит, это некромантия». – Он бросил быстрый взгляд на Люси. – Я говорил тебе, что не могу вернуться в Лондон, – продолжал он. – Моя история слишком запутана, а люди не хотят слушать запутанные истории. Им нужны простые вещи: чтобы действующие лица были либо добрыми, либо злыми и чтобы хорошие герои никогда не совершали ошибок, а злые не раскаивались в содеянном.

– Тебе не в чем раскаиваться, – сказал Джеймс. – Если и есть человек, который знает, что такое постоянное присутствие Велиала рядом, так это я.

– Но ведь ты никогда не выполнял его приказы, разве не так? – горько усмехнулся Джесс. – Я думаю, что здесь ничего нельзя сделать – мне нужно уехать подальше отсюда, взять новое имя…

– Джесс, нет. – Люси шагнула к нему, но опомнилась и застыла на месте. – Ты заслуживаешь того, чтобы жить своей жизнью. Той, которую Татьяна пыталась у тебя отнять.

Джесс промолчал. Джеймс, которому слова Люси напомнили о том, что к юноше следует относиться как к самостоятельной личности, произнес:

– Джесс, чем ты сам хочешь заняться?

– Чем я хочу заняться? – печально повторил Джесс. – У меня есть четыре невыполнимых желания. Я хочу присоединиться к лондонскому Анклаву. Я хочу быть Сумеречным охотником, как мне предназначено от рождения. Я хочу, чтобы меня считали нормальным живым человеком. Я хочу общаться с сестрой, единственной родственницей, которая действительно любила меня все эти годы. Но я понимаю, что все это невозможно.

Пока Сумеречные охотники и маг размышляли над этими словами, в комнате воцарилась тишина; громкий скрип заставил всех чуть ли не подскочить на месте. Звук доносился со стороны двери. В следующее мгновение в комнату вошел Малкольм Фейд и несколько раз топнул по каменному полу, чтобы стряхнуть снег с сапог. Он был без шляпы, и белые хлопья таяли на белых прядях. Джеймсу показалось, что со дня их последней встречи маг похудел; у него был какой-то странный взгляд: горящий, пристальный, но устремленный не на присутствующих, а куда-то вдаль. Только через несколько секунд чародей осознал, что в его доме полно гостей. Разглядев, кто перед ним, он застыл как вкопанный.

– Я подумал, что неплохо бы заглянуть на огонек, Малкольм, – легкомысленно произнес Магнус.

У Малкольма было такое лицо, словно сейчас ему больше всего на свете хотелось оказаться, например, в Рио-де-Жанейро или каком-нибудь другом далеком городе. Вместо этого он вздохнул и воспользовался универсальным средством, к которому прибегает англичанин в любой трудной ситуации.

– Может быть, чаю? – предложил он.

Был поздний час, и Анна Лайтвуд чувствовала усталость. Увы, по всем признакам, до окончания вечера, который она устроила у себя в квартире, было еще далеко. Почти все ее друзья из числа Сумеречных охотников уехали из Лондона по разным вздорным причинам, и она воспользовалась этой возможностью, чтобы пригласить к себе существ Нижнего Мира, с которыми ей хотелось познакомиться поближе. Клод Келлингтон, концертмейстер Адского Алькова, сочинил новое произведение и хотел представить его узкому кругу избранных прежде, чем исполнять перед аудиторией. По его словам, квартира Анны была для этого самым подходящим местом.

В новом произведении было много песен, но, к несчастью, вокал не являлся сильной стороной Клода. Более того, Анна сначала не поняла, что на самом деле это был целый цикл песен, точнее, адаптация эпической поэмы, также сочиненной Келлингтоном. Представление продолжалось уже три с лишним часа, и гости Анны, несмотря на благосклонное отношение к артисту, успели соскучиться и напиться. Сам же исполнитель, чьими обычными слушателями являлись скучающие нетрезвые посетители Адского Алькова, этого даже не заметил; также Анна отметила, что он, по-видимому, никогда не слышал слова «антракт».

А теперь какая-то парочка, вампир и оборотень, чьих имен Анна не помнила, предавались страсти на ее диване – по крайней мере, наметился позитивный сдвиг в отношениях между представителями Нижнего Мира, подумала она. В углу у горки с фарфором кто-то нюхал табак. Даже чучело змеи по имени Перси выглядело обессилевшим. Время от времени Анна украдкой вытаскивала карманные часы, чтобы узнать, который час, но не могла придумать, как закончить представление, не обидев Клода. Каждый раз, когда он останавливался, чтобы перевести дыхание, она поднималась со стула, намереваясь заговорить, но он, не обращая на нее внимания, с удвоенной энергией продолжал петь и аккомпанировать себе на пианино.

Гиацинта, фэйри с бледно-голубой кожей, состоявшая в свите Гипатии Векс, тоже была здесь и весь вечер бросала в сторону Анны многозначительные взгляды. Когда-то они встречались, но у Анны не было ни малейшего желания повторять безумства прошлого. Да, при обычных обстоятельствах пение Келлингтона заставило бы ее уже через час броситься в объятия Гиацинты. Но сегодня она старательно избегала встречаться глазами с девушкой-фэйри. Вид ее напоминал Анне о последних словах Ариадны, сказанных перед расставанием. «Именно из-за меня ты стала такой, как сейчас. Недоступной, холодной и твердой, словно алмаз».

Последние несколько дней эти слова возникали у нее в памяти всякий раз, когда она думала о романтических приключениях. Все, что когда-то интересовало ее, – шуршание нижних юбок, падающих на пол, шелест распущенных волос, похожий на любовный шепот, – утратило для нее всякую привлекательность. Если, конечно, речь не шла о волосах Ариадны. О юбках Ариадны.

Я забуду, говорила она себе. Я заставлю себя забыть. Она пыталась развеяться. Одной из таких попыток был сегодняшний концерт Келлингтона. Она организовала занятие по рисованию с натуры, предоставив Перси в качестве объекта, она посетила несколько на удивление неинтересных вечеров с танцами в домах разных вампиров, она до утра играла с Гипатией в криббедж. Она никогда не думала, что будет так сильно скучать по Мэтью. Наверняка он смог бы ее отвлечь.

Неожиданно в дверь постучали; Анна вздрогнула и очнулась. Для гостей было довольно поздно. Может быть, кто-то из соседей пришел пожаловаться на шум? Это было бы прекрасно.

Она пробралась мимо приунывших меломанов и распахнула дверь. На пороге стояла Ариадна Бриджсток, дрожавшая от холода.

Глаза у нее опухли, лицо было покрыто красными пятнами. Видимо, она плакала. У Анны упало сердце; слова, которые она собиралась сказать при встрече с Ариадной, вылетели у нее из головы. Ее охватил страх – что случилось? Какая-то новая беда?

– Извини, – заговорила Ариадна. – За то, что беспокою тебя не вовремя. – Несмотря ни на что она высоко держала голову, смотрела гордо, с достоинством. – Я знаю, что мне не следовало приходить сюда. Но мне некуда больше пойти.

Анна молча отошла в сторону, чтобы впустить ее в квартиру. Ариадна вошла. Она несла саквояж, и ее пальто было слишком тонким для такой холодной погоды. Перчаток на руках не было. Тревога Анны усиливалась. Что-то определенно стряслось.

Ариадна молчала, но Анна уже приняла решение.

Она быстро подошла к пианино, на котором Келлингтон как раз очень громко и энергично исполнял свое сочинение, напевая что-то насчет одинокого волка под луной, и закрыла крышку, чуть не прищемив ему пальцы. Музыка смолкла, и Клод обиженно надулся. Анна не обратила на это внимания.

– Большое спасибо всем, кто пришел ко мне сегодня, – громко произнесла она, – но, увы, возникло неотложное дело, касающееся только нефилимов. К сожалению, я вынуждена попросить вас всех уйти.

– Я только половину исполнил, – запротестовал Келлингтон.

– В таком случае мы соберемся здесь как-нибудь в другой раз, чтобы услышать вторую половину, – лицемерно улыбнулась Анна, и через несколько минут ей удалось выпроводить дюжину гостей из квартиры. Некоторые ворчали, но большинство просто были озадачены. Когда за последним из них закрылась дверь, в квартире воцарилась странная, неприятная тишина, какая всегда бывает после окончания вечера. Осталась только Ариадна.

Через десять минут девушка с неловким видом примостилась на кушетке, поджав под себя ноги, а ее пальто сушилось у камина. Когда Анна заставила ее выпить чаю, она перестала дрожать, но ее лицо было по-прежнему мрачным, и она смотрела куда-то в пространство. Анна ждала, с показной небрежностью откинувшись на спинку дивана.

Отпивая маленькими глотками чай, Ариадна медленно оглядывала квартиру, оценивала ее. Анну это несколько удивило, но внезапно она вспомнила, что Ариадна никогда не бывала здесь до сегодняшнего вечера. Анна всегда назначала девушке свидания в других местах.

– Ты, наверное, удивляешься, зачем я здесь, – заговорила Ариадна.

«О, слава Ангелу, она собирается сама все рассказать», – подумала Анна. Она всегда готова была принять у себя людей, нуждающихся в утешении: Евгению, рыдавшую об Огастесе Паунсби, Мэтью, который не мог назвать ей причину своей печали, Кристофера, который волновался, что из его научных экспериментов ничего не выйдет, Корделию, отчаянно влюбленную в Джеймса, но слишком гордую для того, чтобы это признать. Она знала, как говорить с теми, кто страдает от разбитого сердца; она понимала, что не следует ничего спрашивать, нужно просто подождать, пока собеседник заговорит первым.

Но с Ариадной все было иначе; Анна знала, что не может больше ждать, что она обязана спросить, в чем дело. Это было слишком важно. В этом и заключалась проблема. С Ариадной все всегда было слишком важно.

Ариадна начала говорить – медленно, потом быстрее. Она объяснила, что примерно в середине дня Консул приходила к ним в дом, чтобы узнать новости об отце, и что после этого Ариадна зашла в его кабинет. Там она обнаружила пачку бумаг с информацией об Эрондейлах и Лайтвудах, с записями о тех случаях, когда кто-либо из них совершал мелкие, незначительные нарушения или ошибался, вызывая тем самым некую проблему в Анклаве. Но ничто из перечисленного, говорила она, не было настолько существенным, чтобы привлечь внимание Инквизитора.

Анне очень хотелось сразу же поинтересоваться у Ариадны, не было ли в бумагах Инквизитора записей, касавшихся лично ее, но она не стала этого делать. Она лишь нахмурилась и произнесла:

– Мне это не нравится. Чего он надеялся достичь, когда начинал собирать эти сведения?

– Я не знаю, – вздохнула Ариадна. – Но это было еще не самое худшее. В камине, среди золы, я нашла вот это.

Она потянулась к пальто, достала из кармана помятый лист бумаги с почерневшими краями и отдала его Анне. Было совершенно очевидно, что это письмо; примерно посередине страницы она заметила имя Инквизитора и его неразборчивую подпись; в бумаге были прожжены небольшие дырочки, и первой страницы не хватало.

…и я всегда считал, что по интеллекту Вы превосходите большинство [черное пятно] в мире Сумеречных охотников. Я обнаружил, что наши с Вами мнения относительно поведения, подобающего Сумеречному охотнику, о важности Закона и его строгого соблюдения совпадают. По этой причине я с растущей озабоченностью наблюдал за Вашей, как мне показалось, усиливающейся симпатией и даже предпочтением, которое Вы оказывали Эрондейлам и некоторым скандально известным Лайтвудам, с которыми они якшаются. Я приводил Вам свои возражения и спорил с Вами, но, как мне кажется, безрезультатно. Итак, я решил предпринять следующий шаг и дать Вам знать, что секреты, которые Вы считаете надежно скрытыми от посторонних, мне известны. В Вашей жизни есть нечто такое, на что я готов закрыть глаза. Но, уверяю Вас, остальные члены Конклава не настолько терпимы. Вам следует иметь в виду, что я намереваюсь [пятно] Эрондейлов и сделать так, чтобы их изгнали из [пятно]. С Вашей помощью я надеюсь также предъявить серьезные обвинения кое-кому из Лайтвудов. Я ожидаю сопротивления со стороны лондонского Анклава, поскольку некоторые люди излишне сентиментальны, и мне крайне необходимо Ваше содействие в этом вопросе. Если Вы поддержите мои действия, направленные на то, чтобы срезать пораженные неизлечимой болезнью ветви с дерева нефилимов, я забуду о Ваших неосторожных поступках. Ваша семья разбогатела за счет добра, полученного от — часть предложения невозможно было прочесть из-за большой кляксы – но все это может быть утрачено, если Вы не наведете порядок в своем доме.

Остаюсь Вашим покорным слугой,

Инквизитор Морис Бриджсток.

Анна подняла взгляд.

– Шантаж? – прошептала она. – Инквизитор… твой отец кого-то шантажирует?

– По-моему, все указывает на это, – угрюмо ответила Ариадна. – Но из этого обрывка непонятно, кого именно он шантажирует, зачем и какие именно компрометирующие сведения попали к нему в руки. Я знаю только одно: моя мать пришла в ярость, когда поняла, что именно я нашла в камине.

– Может быть, все не так, как кажется, – предположила Анна. – Во-первых, он не отправил это письмо.

– Нет, – протянула Ариадна, – но видишь эту кляксу? «Ваша семья получила большую выгоду в результате…» Я думаю, это был черновик, и он бросил его в камин, чтобы уничтожить.

Анна нахмурилась.

– Не имея первой страницы, трудно даже предположить, кем может быть адресат. Однако из текста можно понять, что он не является членом семей Эрондейлов или Лайтвудов. – Анна помолчала. – Твоя мать выгнала тебя из дома только из-за того, что ты нашла эти бумаги?

– Не… не совсем, – пробормотала Ариадна. – Я разволновалась и расстроилась, когда прочитала заметки и письмо. Она сказала, что это не мое дело. Мое дело – быть послушной дочерью, выполнять свой долг и найти хорошего мужа. И вот когда она сказала это… вероятно, я потеряла самообладание.

– Вот как? – произнесла Анна.

– Я сказала ей, что не собираюсь искать хорошего мужа, что я вообще не собираюсь искать мужа, что никогда не выйду замуж, потому что меня не интересуют мужчины.

Анне показалось, что в комнате вдруг стало нечем дышать. Она очень тихо спросила:

– И?

– И у нее началась истерика, – вздохнула Ариадна. – Она умоляла меня сказать, что это неправда, а когда я отказалась, она сказала, что нельзя позволять подобным импульсам разрушить мою жизнь. – Она нетерпеливым жестом вытерла слезы. – Я видела по ее глазам, что она уже знала. Или, по крайней мере, подозревала. Мать просила меня подумать о собственном будущем, о том, что я останусь одинокой, что у меня не будет детей.

– Ах, – едва слышно пробормотала Анна. У нее заболело сердце. Она знала, как сильно Ариадна всегда хотела детей, знала, что именно это желание послужило истинной причиной их разрыва два года назад.

– Я ушла в свою комнату, бросила кое-что из вещей в саквояж… Я заявила, что не намерена жить под одной крышей с ней и папой, если они не примут меня такой, какая я есть. Какой я всегда была. И тогда она… поклялась забыть все, что я сказала ей. Уверяла меня, что мы можем сделать вид, будто этого разговора не было. Что если я повторю папе то, что сейчас говорила, он вышвырнет меня на улицу.

Анна затаила дыхание.

– И я сбежала, – закончила Ариадна. – Ушла из дома и явилась сюда. Потому что ты не зависишь от мнения окружающих. Я не могу вернуться в этот дом. Я не вернусь туда. Это значило бы растоптать свою гордость, свою… личность. Я должна научиться жить самостоятельно. Быть независимой, как ты. – Она придала лицу упрямое выражение, но руки у нее дрожали. – Я подумала… если бы ты могла научить меня этому…

Ложечка звенела о блюдце. Анна осторожно забрала у Ариадны чашку с остатками чая.

– Конечно, – сказала она. – Ты будешь независимой настолько, насколько захочешь. Но не сегодня. Сегодня ты пережила потрясение, уже очень поздно, и ты должна отдохнуть. Утром ты начнешь новую жизнь. И это будет чудесная жизнь.

Лицо Ариадны осветила улыбка. И на мгновение Анна забыла обо всем на свете, кроме этой совершенной красоты. Она пожирала взглядом грациозную фигуру, блестящие темные волосы, изящную шею и подрагивающие длинные ресницы. Ею овладело желание сжать девушку в объятиях, осыпать ее глаза и губы поцелуями. Она спрятала руки за спину, чтобы Ариадна не видела их, и стиснула кулаки.

– Можешь занять спальню, – ровным голосом произнесла она. – Я буду спать здесь, на кушетке; она вполне удобна.

– Спасибо. – Ариадна поднялась и взяла свой саквояж. – Анна… в последний раз, когда мы виделись… я была рассержена, – произнесла она. – Мне не следовало говорить тебе, что ты холодна и тверда. У тебя самое доброе и великодушное сердце из всех, кого я знаю, ведь ты всегда готова прийти на помощь тем, кто заблудился, потерялся, кому некуда больше пойти. Вроде меня, – добавила она с грустной улыбкой.

Анна вздохнула про себя. В конце концов оказалось, что Ариадна пришла к ней по той же самой причине, что Мэтью или Евгения: потому что с Анной было легко, с ней можно было поговорить по душам, потому что у нее всегда можно было получить сочувствие, чашку чая и ночлег. Она не сердилась на Ариадну за это, не презирала ее. Просто надеялась, что, возможно, была и другая причина.

Некоторое время спустя, когда Ариадна улеглась спать, Анна подошла к камину, чтобы засыпать угли золой на ночь. Обернувшись, она поймала неодобрительный взгляд Перси.

– Я знаю, – спокойно сказала она. – Позволив ей остаться здесь, я совершила большую ошибку. Я пожалею об этом. Я знаю.

Перси ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Выяснилось, что чаю никто не хочет.

– Малкольм Фейд, – прошипел Уилл, наступая на чародея. Его гнев, который довольно быстро угас после рассказа Люси, казалось, вернулся вместе с Малкольмом. Джеймс поднялся, чтобы вмешаться в случае необходимости; ему был знаком этот отцовский тон. – Знаете, мне следовало бы арестовать вас и передать Конклаву. Чтобы вас судили за нарушение Соглашений.

Малкольм прошел мимо Уилла и бросился в кресло у камина.

– Какое обвинение вы хотите мне предъявить? – усталым голосом произнес он. – Некромантия? Я не занимаюсь некромантией.

– Тем не менее, – процедил Магнус, скрестив руки на груди, – ты увез несовершеннолетнюю девушку, Сумеречного охотника, в неизвестное место без согласия ее родителей. Это серьезный проступок. Ах да, и еще ты выкрал тело Сумеречного охотника. Я практически уверен, что это тоже серьезно.

– Et tu[17], Магнус? – вздохнул Малкольм. – А как же чувство солидарности с братьями-магами?

– Только не с теми, кто занимается похищением детей, – сухо ответил Магнус.

– Малкольм, – вмешался Уилл, и Джеймс понял, что отец с трудом сдерживается, чтобы не заорать, – вы являетесь Верховным Магом Лондона. Когда Люси пришла к вам с просьбой об участии в этом запретном деле, вы должны были отказать ей. Более того, вы обязаны были сообщить мне.

Малкольм снова вздохнул с таким видом, словно весь этот разговор успел ему смертельно надоесть.

– Очень давно я потерял женщину, которую любил. Ее смерть… ее смерть едва не сломила меня. – Он смотрел в окно, на серое море. – Когда ваша дочь обратилась ко мне за помощью, я невольно проникся сочувствием к ней. Я не смог сказать ей «нет». Если из-за этого я лишусь своего поста, пусть будет так.

– Я не допущу, чтобы Малкольм лишился своего поста из-за меня, – воскликнула Люси. – Я сама нашла его. Я потребовала, чтобы он помог мне. Я сама вернула Джесса к жизни, Малкольм даже не знал, что произошло. Когда он появился в Институте, я… – Она помолчала. – Я настояла на том, чтобы он забрал меня в Корнуолл. Я боялась, что Джесса схватят, заключат в тюрьму, убьют. Я пыталась его защитить, и Малкольм тоже. Все это произошло из-за меня. И я охотно предстану перед Конклавом, чтобы повторить эти слова.

– Люси, – сказал Джеймс. – Это не очень удачная мысль.

Люси бросила на него взгляд, который напомнил ему некоторые эпизоды из ее первого романа, «Спасение Загадочной Принцессы Люси от ее ужасных родственников». Если ему не изменяла память, брат главной героини, Жестокий Принц Джеймс, имел привычку сажать в волосы сестры летучих мышей-вампиров, а потом встретил вполне заслуженную смерть, свалившись в бочку с патокой.

– Джеймс прав. Конклав жесток и безжалостен, – угрюмо произнес Малкольм. – Я не пожелал бы вам оказаться на месте подсудимой, Люси.

– Меч Смерти… – начала Люси.

– Меч Смерти заставит вас рассказать не только о том, что вы воскресили Джесса, но и о том, что свое могущество вы получили от Велиала, – перебил ее Магнус.

– Но тогда Джеймс… и мама…

– Вот именно, – подхватил Уилл. – Теперь ты понимаешь, что Конклав ни в коем случае не должен узнать об этом деле.

– И поэтому я остаюсь проблемой, – напомнил Джесс. – Я имею в виду мое возвращение в мир Сумеречных охотников – в той или иной роли.

– Нет, – возразила Люси. – Мы что-нибудь придумаем…

– Джесс Блэкторн, – произнес Малкольм, – сын Татьяны, юноша из рода Блэкторнов, который, как всем известно, умер, не может вернуться в общество Сумеречных охотников, по крайней мере, в Лондоне.

Люси в отчаянии озиралась по сторонам; на лице Джесса появилось отрешенное выражение человека, смирившегося с судьбой.

Магнус прищурился.

– Малкольм, – заговорил он, – я чувствую, что ты пытаешься нам что-то сообщить.

– Джесс Блэкторн не может присоединиться к лондонскому Анклаву, – продолжал Малкольм. – Но… благодаря моей прошлой близости с их семьей, а также проведенным мною изысканиям, мне больше остальных известно о роде Блэкторнов. Если я сумею найти способ вернуть Джесса в общество Сумеречных охотников так, чтобы ни у кого не возникло подозрений… можем ли мы после этого считать, что дело улажено, и вы оставите меня в покое?

Уилл долго смотрел на Люси. Потом сказал:

– Договорились.

Люси с облегчением вздохнула и прикрыла глаза. Уилл ткнул пальцем в сторону Малкольма.

– Даю вам время до завтрашнего утра.

5. Темные тайны

Увы! Они в юности были друзья,

Но людской язык ядовит, как змея;

Лишь в небе верность суждена;

И юность напрасна, и жизнь мрачна;

И нами любимый бывает презрен;

И много на свете темных тайн[18].

Сэмюэл Тейлор Кольридж, «Кристабель»

Джеймс не мог расслабиться. Впервые за пять дней он ночевал в отдельной комнате; больше не было необходимости терпеть отцовский храп или кошмарный запах от курительной трубки Магнуса. Но несмотря на то что события последней недели и поиски Люси совершенно лишили его сил, он продолжал лежать без сна, разглядывая трещины в потолке и думая о Корделии.

Вчера, после заката, зашла речь о ночлеге, и при этом Уилл сумел представить дело так, будто они не вломились в дом Малкольма без приглашения, а явились желанными гостями. Ловко, подумал Джеймс, и только потом ему пришло в голову, что отец уже многие годы успешно руководил Институтом именно благодаря присущим ему такту и любезности.

Коттедж оказался довольно просторным, хотя со стороны здание походило на бедный рыбацкий домик. На втором этаже, по обеим сторонам коридора, располагались спальни, просто обставленные, но чистенькие. Магнус при помощи своих чар перенес багаж из кареты в дом, и таким образом вопрос был решен.

Когда Джеймс остался один, мысли о Корделии вернулись. Он-то думал, что все эти дни тосковал по ней, что терзался сожалениями. Но сейчас он осознал, что постоянное присутствие отца и Магнуса и цель, на которой необходимо было сосредоточиться, притупляли чувства; и лишь когда проблема была решена, он начал представлять себе, что такое настоящая боль. Теперь он понимал, почему поэты проклинали страсть, несбыточные мечты и сердечные страдания. Фальшивая любовь, которую он якобы испытывал к Грейс, не могла сравниться с этим. Когда он находился во власти чар браслета, разум говорил, что его сердце разбито, но он не чувствовал этого, не чувствовал боли, причиняемой осколками разбитых надежд, которые сейчас вонзались в грудь, подобно острым кускам стекла.

Ему вспомнились строки из Данте: «Тот страждет высшей мукой, кто радостные помнит времена в несчастии»[19]. Оказывается, до сих пор эти слова были для него пустым звуком. Смех Корделии, прикосновение руки во время танца, сосредоточенный взгляд, устремленный на шахматную доску, фигура из слоновой кости в ее руке, ее лицо во время бракосочетания, золотое платье, золотые украшения – все эти воспоминания лишь усиливали его отчаяние. Он боялся, что Корделию оскорбят его оправдания, объяснения, что он был не в себе и подчинялся чужой воле, уверения в том, что он никогда не любил Грейс. Но он не мог оставить все как есть, он должен был объясниться. Он знал, что это его единственная надежда, что в противном случае он будет обречен на жизнь без нее.

«Следи за дыханием», – приказал он себе. Сейчас он был благодарен Джему за уроки, полученные в детстве и ранней юности; он долго практиковался в умении контролировать себя, учился подавлять ненужные эмоции и страхи. Лишь благодаря многолетним тренировкам он не сломался, не впал в истерику, не лишился рассудка после несчастья, обрушившегося на него.

Как же получилось, что он ничего не заметил? Письмо Мэтью лежало в кармане пиджака – измятое, потрепанное. Он перечитывал его, наверное, сотню раз – оно поразило его, как молния. Джеймс даже не догадывался о чувствах Мэтью и до сих пор не знал, что именно испытывает Корделия к нему самому или к его другу. Как он мог быть таким слепцом? Джеймс знал, что частично в этом виноват браслет, и все-таки… Вот, например, несколько часов назад, в гостиной, он заметил, как Люси смотрит на Джесса, и догадался, что она уже давно влюблена в этого незнакомого юношу. А он, Джеймс, до недавнего времени не имел ни малейшего понятия о том, что происходит в душе его родной сестры, парабатая и жены. Оказывается, он вовсе не знал своих близких.

Шерстяное одеяло превратилось в жгут, простыни сбились. Джеймс отбросил тряпки и поднялся. В окно проникал яркий свет луны, и он без труда нашел пиджак, висевший на крючке. В кармане все еще лежали серые лайковые перчатки Корделии. Он вытащил одну, провел указательным пальцем по вышитым узорам в виде листьев. Джеймс видел, как она сидит, опираясь подбородком на руку, затянутую в эту перчатку, – видел ее лицо, блестящие глаза, черные, бездонные. Вот она оборачивается и смотрит на Мэтью; ее рот слегка приоткрыт, щеки порозовели. Он испытывал острую боль, словно резал себе ладонь острым кинжалом; он понимал, что напрасно терзает сам себя, – но не мог остановиться.

Вдруг его внимание привлекло какое-то движение. Прямоугольник серебристого лунного света, лежавший на полу, пересекла тень. Джеймс сунул перчатку обратно в карман и шагнул к окну. Из его спальни открывался вид на острые скалы Церковного утеса – причудливые каменные уступы, изъеденные непогодой, спускались к черной воде.

На самом краю обрыва, там, где камни были покрыты слоем льда, виднелась какая-то фигура, высокая, стройная, облаченная в белый плащ… нет, не белый. Джеймс разглядел рясу цвета пергамента, черные руны на подоле и краях рукавов.

Джем.

Он знал, что это его дядя. Кто еще это мог быть? Но что он здесь делает? Джеймс не призывал его. Если бы Джем хотел дать знать о своем появлении, он наверняка постучал бы в дверь, разбудил всех. Джеймс, стараясь производить как можно меньше шума, снял с вешалки пальто, нашел ботинки и спустился на первый этаж.

Когда он открыл дверь и шагнул за порог, на него обрушилась стена холодного воздуха. Снег прекратился, но ночь была морозной, и ему казалось, что он вдыхает микроскопические колючие льдинки.

К тому времени, как он обогнул дом и добрался до утеса, у юноши уже слезились от холода глаза. Джем был одет лишь в тонкую рясу, на нем не было ни перчаток, ни головного убора, однако на Безмолвных Братьев не действовали ни жара, ни холод. Когда Джеймс приблизился, он поднял голову, но ничего не сказал; видимо, дяде было достаточно, что они вдвоем стоят и смотрят на море.

– Ты нас искал? – заговорил Джеймс. – Я думал, матушка сказала тебе, куда мы поехали.

«Я не обращался к ней, в этом не было нужды. Твой отец отправил мне письмо в ту ночь, когда вы покинули Лондон, – услышал он ответ Джема. – Мне необходимо срочно переговорить с тобой, я не мог ждать твоего возвращения».

Его голос звучал серьезно, и несмотря на то, что Безмолвные Братья всегда говорили серьезно, что-то в манере Джема заставило Джеймса насторожиться.

– Снова Велиал? – прошептал он.

К его изумлению, Джем покачал головой.

«Дело в Грейс».

Ах, вот оно что.

«Как тебе известно, – продолжал Джем, – вскоре после твоего отъезда ее забрали в Безмолвный город».

– В Безмолвном городе она будет в безопасности, – сказал Джеймс. А затем, неожиданно для самого себя, со злобой воскликнул: – И все остальные будут в безопасности, пока она там находится – под постоянным наблюдением, я надеюсь.

«Согласен и с первым, и со вторым, – заметил Джем и, после короткой паузы, продолжал: – Есть причина, по которой ты не сообщил родителям о том, что Грейс с тобой сделала?»

– Откуда ты знаешь, что я им не сообщил? – удивился Джеймс. Джем молча смотрел на него. – Ничего, не обращай внимания. Сверхъестественные способности Безмолвных Братьев, насколько я понимаю.

«И знание человеческой натуры, – добавил Джем. – Если бы Уилл узнал о поступке Грейс прежде, чем уехать из Лондона, его письмо было бы совсем иным. И я почти уверен, что ты до сих пор не поделился с ним этими сведениями».

– Почему же ты так в этом уверен?

«Я хорошо тебя знаю, Джеймс, – ответил дядя. – Я знаю, что ты не любишь, когда тебя жалеют. И ты считаешь, что именно это и произойдет, если ты расскажешь родным о действиях Грейс… и ее матери».

– Да, считаю, потому что так и будет, – воскликнул юноша. – Ничуть в этом не сомневаюсь.

Он некоторое время смотрел на море; вдалеке, словно искорки, мерцали огни рыбацких лодок. Каким же одиноким, думал он, должен чувствовать себя человек, в утлом суденышке в темноте, на пронизывающем холоде, среди бескрайнего океана.

– Но теперь у меня нет выбора. Грейс предстанет перед судом, и все откроется.

«Должен тебе кое-что сообщить, – ответил Джем. – Безмолвные Братья решили, что информацию о магических способностях Грейс пока следует держать в секрете. Мы не хотим, чтобы Татьяна узнала о том, что ее дочь перешла на сторону врагов. Пусть она думает, что нам неизвестно о ее кознях. По крайней мере, до того дня, когда ее можно будет допросить с помощью Меча Смерти».

– Как удобно для Грейс, – ответил Джеймс. Горечь, прозвучавшая в его голосе, поразила его самого.

«Джеймс, – беззвучно произнес Джем. – Разве я прошу всю жизнь скрывать правду о заговоре Грейс и Татьяны против тебя? Безмолвным Братьям нужно, чтобы Конклав пока не знал об этом. Я понимаю, что тебе нужно объяснить все семье, успокоить родителей и жену, облегчить душу. Однако я надеюсь, что ты убедишь родственников и друзей не распространяться об этом в ближайшее время. – Он помолчал несколько секунд. – У меня создалось впечатление, что ты не хочешь ни с кем делиться своей тайной. Что тебе будет легче, если для них все останется по-прежнему».

Джеймс не мог выговорить ни слова. Потому что действительно испытывал облегчение. Он прекрасно представлял себе, как поведут себя родители, сестра и другие, когда истина выйдет наружу: на него обрушится эта их жалость, потом желание понять, необходимость без конца обсуждать происшедшее. Ему необходима была передышка, время для того, чтобы самому привыкнуть к правде. Время для того, чтобы принять этот факт – что последние годы его жизни были ложью, что они были прожиты напрасно.

– Мне странно представлять себе, – заговорил он, – что ты общаешься с Грейс. Вероятно, ты – единственный человек во всем мире, с которым она искренне и правдиво обсуждает то… то, что она сделала.

Джеймс прикусил губу; он до сих пор не мог даже мысленно называть воздействие браслета и все, что было с ним связано, «колдовством» или «приворотным заклинанием»; было легче произносить «то, что она сделала» или даже «то, что она сделала со мной». Он знал, что Джем его поймет.

– Я думаю, что она не рассказывала даже своему брату. Мне кажется, он ничего не знает об этом.

Резкий порыв ветра разметал волосы Джеймса, черные пряди упали ему на лицо. Было очень холодно, и ресницы слиплись от мелких брызг морской воды, висевших в воздухе.

– По крайней мере, я уверен, что он не упоминал о могуществе Грейс в разговорах с Люси. Совершенно уверен.

Люси не смогла бы сдержать эмоций: она бросилась бы на шею Джеймсу как только увидела его, принялась бы бранить Грейс, возненавидела бы ее за зло, причиненное брату.

«Он не знает. Грейс заявила на допросе, что ничего не говорила ему. Вообще-то, она утверждает, что не говорила никому, кроме тебя».

– Никому?

«До того, как она призналась тебе, никто не знал о браслете и связанных с ним чарах, если не считать ее матери, – объяснил Джем. – И Велиала, естественно. Мне кажется, она стыдится своего могущества, хотя тебе, наверное, нелегко будет в это поверить».

– Верится с трудом, – процедил Джеймс, и Джем молча кивнул.

«Моя задача как Безмолвного Брата – составить общую картину происходящего, – заговорил дядя после паузы. – Каковы бы ни были намерения Велиала, я подозреваю, что он не оставит нас в покое. И прежде всего тебя. Он пытался подчинить тебя своей воле многими способами. Сначала он действовал через Грейс, но скоро поймет, что эта возможность упущена. Нам нужно знать, к каким еще методам он может прибегнуть».

– Сомневаюсь в том, что от Грейс будет толк, – угрюмо произнес Джеймс. – Она ничего не знала о его планах насчет Джесса. Ее поступки отвратительны, но вряд ли она согласилась бы участвовать в этом, если бы знала. Насколько я понимаю, Джесс – единственный человек во всем мире, к которому она испытывает хоть какую-то привязанность.

«Я согласен с тобой, – ответил Джем. – Возможно, Грейс неизвестны тайны Велиала, однако я надеюсь, узнав ее тайны, найти уязвимые места Принца Ада. – Он откинул голову назад, и ветер растрепал его темные волосы. – Обещаю больше не говорить с тобою о ней, если в этом не будет необходимости».

– Как ты сам только что сказал, – начал Джеймс, тщательно подбирая слова, – есть несколько человек, которым я должен все объяснить.

Джем, не отвечая, ждал продолжения.

– Корделия сейчас в Париже. Я бы хотел, чтобы она первой услышала правду. Я перед ней в долгу. Она… ей это нанесло больше вреда, чем кому-либо еще, если не считать меня, конечно.

«Это твоя история, сам решай, кому ты хочешь ее рассказать, – ответил Джем. – У меня только одна просьба. Если Корделия и… остальные узнают, я буду очень признателен, если ты сообщишь мне об этом. Ты можешь связаться со мной в любой момент, когда пожелаешь».

Джеймс подумал о коробке спичек в кармане; спичка представляла собой нечто вроде сигнала – зажигая ее, он вызывал к себе Джема. Он понятия не имел о том, что это за магия и как она работает, и не думал, что Джем объяснит ему, даже если он попросит об этом.

«Мне тоже нелегко, – продолжал Джем. Выражение его лица не изменилось, но белые руки взметнулись, выдавая волнение; он стиснул их, хрустнул пальцами. – Я знаю, что должен выслушивать показания Грейс бесстрастно. И все же, когда она говорит о том, что сотворили с тобой, мне хочется кричать: это жестоко, это гадко, отвратительно! Ты любишь так, как любит твой отец: всем сердцем, без условий, без колебаний. Использовать такую любовь в качестве оружия – это кощунство».

Джеймс быстро оглянулся на дом Малкольма, потом посмотрел на дядю. Он никогда не видел Джема таким взволнованным.

– Может быть, разбудить отца? – предложил он. – Не хочешь увидеть его?

«Нет. Не нужно его будить», – ответил Джем. Он не издал ни звука, но в том, как он думал об Уилле, была нежность, то чувство, которое он испытывал только к своему дорогому другу. Джеймс подумал о Мэтью, который, без сомнения, спал сейчас в какой-нибудь парижской гостинице, и ощутил ужасную смесь любви, ярости и ревности, отравлявшей ему кровь, словно яд. Мэтью был для него тем, кем Уилл был для Джема; как он мог потерять своего парабатая? Как он мог лишиться Мэтью и даже не заметить этого?

«Мне жаль, что пришлось обратиться к тебе с такой просьбой. Ты не должен нести это бремя в одиночестве».

– Для меня вовсе не бремя знать, что в Безмолвном городе есть человек, который слушает ее рассказы. Который относится к ним не просто как к любопытной, неизвестной ранее магии, но как к преступлению, которое причинило людям настоящие страдания, – мягко произнес Джеймс. – Пусть ты испытываешь сочувствие к Грейс, пусть ты обязан быть беспристрастным судьей, ты не забываешь обо мне и моей семье. О Корделии. Это для меня многое значит. То, что ты не забываешь о нас.

Джем убрал волосы Джеймса со лба – это походило на жест благословения.

«Я всегда о вас помню», – ответил Безмолвный Брат, и, прежде чем следующая волна с грохотом обрушилась на камни, он исчез, растворился во тьме.

Джеймс вернулся в дом, поднялся на второй этаж и прямо в одежде бросился на постель. Он чувствовал себя так, словно его сердце превратилось в кусок льда, и когда он наконец уснул, сны его были тревожными. Джеймс видел Корделию в красном, как кровь, платье; она стояла на изящном мосту, освещенном десятками фонарей, и несмотря на то, что жена смотрела ему в глаза, было ясно: она его не узнает.

Очертания серого пятна на потолке напоминали Ариадне силуэт кролика.

Девушка думала, что от усталости уснет крепким сном, едва коснувшись подушки. Но все получилось иначе: она лежала с открытыми глазами, мозг лихорадочно работал. Она знала, что должна сейчас думать о подозрительных бумагах, найденных в кабинете отца. О матери, которая, заливаясь слезами, повторяла, что ей не нужно уходить из дома, стоит только признать, что она погорячилась, взять свои слова обратно. Что она может остаться.

Но она думала об Анне. Об Анне, которая спала в нескольких футах от нее, за стеной, о ее длинных ногах, прекрасной фигуре на лиловой кушетке. Она так ясно представляла себе эту картину: руку, закинутую за голову, завитки темных волос на щеке, безукоризненную, словно ее выточил какой-то гениальный скульптор, впадинку на шее, в которой поблескивал рубиновый кулон.

А может быть, Анна вовсе не спит. Может быть, ей, как и Ариадне, не удается успокоиться. Возможно, она сейчас поднимается с дивана, завязывает потуже пояс халата, беззвучно идет к двери спальни, берется за ручку…

Ариадна закрыла глаза. Ее тело замерло в напряженном ожидании. Может быть, сейчас она почувствует, как Анна садится на кровать, услышит скрип матраса. А потом Анна склонится над ней, и она почувствует тепло ее тела, ее руку на своем плече, почувствует, как сорочка скользит вниз. Ощутит прикосновение губ к горячей коже…

Ариадна перевернулась и уткнулась лицом в подушку, чтобы подавить всхлип. Разумеется, ничего подобного не произойдет. В день расставания она твердо сказала Анне держаться от нее подальше, а та не имела привычки навязывать свое присутствие тем, кто не желал ее видеть. Ариадна уныло рассматривала спальню, небольшое помещение, в котором, кроме кровати, были лишь гардероб, забитый одеждой, и многочисленные полки с книгами.

Увы, Ариадне было не до чтения сейчас, когда каждая клеточка ее тела, казалось, изнывала от тоски по Анне. Еще недавно она говорила себе, что излечилась от любви, поняла, что Анна никогда не даст ей того, чего она желает. Но сейчас ей нужна была только она: ее руки, ее нежный шепот, ее страстные объятия.

Опершись на локоть, девушка потянулась к кувшину с водой, стоявшему на ночном столике. Над ним висела узкая деревянная полка, и Ариадна нечаянно задела ее рукавом. Какой-то предмет упал рядом с кувшином. Присмотревшись, Ариадна с удивлением обнаружила, что это куколка, совсем маленькая, не больше ладони. Она взяла куклу в руки; никогда бы не подумала, что Анна в детстве играла в куклы. Таких кукол часто сажали в домики – у нее была белая фарфоровая голова и туловище, набитое ватой. Точнее, у него. Кукла изображала джентльмена. К нему обычно прилагалась куколка-жена и крошечный фарфоровый младенец в миниатюрной колыбели.

Когда Ариадна была маленькой, у нее был кукольный дом с похожими обитателями: мужчины в нем ничем не отличались от женщин, если не считать искусно сшитых костюмчиков. Ариадна представила себе Анну с фигуркой, одетой в аккуратный полосатый пиджак и цилиндр. Возможно, в воображении девушки именно эта кукла была хозяйкой дома, только в одежде, которую предпочитала сама Анна; а возможно, куколка была беспутной представительницей богемы и писала стихи микроскопической ручкой в тетради размером с ноготь.

Девушка улыбнулась и осторожно посадила куклу обратно на полку. Детская игрушка напомнила ей о том, что она впервые очутилась в доме Анны, среди ее вещей. О том, что даже если Анна для нее потеряна, то она сама ступила на тропу, ведущую к независимости, которую ее подруга выбрала несколько лет назад. Настала очередь Ариадны получить свободу, сохранить ее и выбирать, как ею распоряжаться. Она свернулась под одеялом и закрыла глаза.

От дома Томаса до площади Корнуолл-гарденс было довольно далеко – не меньше сорока пяти минут ходу, даже час, если по дороге останавливаться и любоваться парком. Но Томас не жаловался. Выдался безоблачный день, редкий для зимнего Лондона. Похолодало, но воздух был чистым и прозрачным, и в ярком солнечном свете выделялась каждая деталь городского пейзажа, от цветастых реклам на стенках омнибусов до неугомонных серо-коричневых воробьев, чьи тени метались по белоснежным сугробам.

«Тени неугомонных серо-коричневых воробьев на белоснежных сугробах, – подумал он. – Томас, ты выражаешься как идиот». Пропади все пропадом. Что подумает Алистер, если он появится на пороге дома на Корнуолл-гарденс с глупой ухмылкой и начнет бормотать какой-то вздор насчет птичек? Захлопнет дверь у него перед носом, да и все. К сожалению, даже эти здравые рассуждения не могли испортить Томасу настроения. Мысли безостановочно крутились в голове, обгоняя друг друга; нужно было срочно вернуться к началу, чтобы привести их в порядок.

За завтраком – когда он спокойно, с чистой совестью, ел тост – появился скороход и принес ему сообщение. Родители удивились, но сильнее всех удивился сам Томас.

Сообщение было от Алистера.

Томасу потребовалось целых пять минут для того, чтобы осознать этот факт. Письмо от Алистера, Алистера Карстерса, не какого-то другого Алистера. Оно содержало следующую информацию: Алистер хотел встретиться с Томасом в своем доме как можно скорее.

Переварив новость, Томас вскочил из-за стола так стремительно, что перевернул чайник, и убежал наверх, оставив ошеломленных родителей в обществе Евгении. Сестра лишь пожала плечами, словно желая сказать, что никто не может надеяться разгадать такую удивительную и прекрасную загадку, как Томас.

– Еще яиц? – предложила она, подавая блюдо отцу.

Томас тем временем в панике рылся в шкафу, выбирая одежду. Собственно, выбор был ограничен: так как на мужчину такого роста и телосложения вещи найти было трудно, его гардероб состоял из одинаковых скучных брюк и пиджаков коричневого, черного и серого цветов. Вспомнив, что Мэтью когда-то говорил насчет одной зеленой рубашки, которая якобы подчеркивала ореховый цвет глаз Томаса, он схватил ее, надел, причесался и выбежал из дома – но ему почти сразу же пришлось вернуться, потому что он забыл шарф, ботинки и стило.

Юноша оставил позади красные кирпичные здания Найтсбриджа, модные лавки и суетливых людей, занятых покупками, и шагал по тихим улицам Южного Кенсингтона, мимо величественных особняков с белыми оштукатуренными фасадами. Он говорил себе, что приглашение Алистера само по себе еще ничего не значит. Возможно, Алистеру нужно что-то перевести на испанский, а может быть, он хочет посоветоваться по какому-то вопросу с очень высоким мужчиной. (Хотя Томас не мог себе представить, какое значение имеет его рост.) Существовала даже возможность того, что Алистер хотел поговорить о Чарльзе, – почему именно с ним, Томасом, непонятно. При мысли об этом беднягу бросило в жар. Добравшись до площади, он успел погрузиться в уныние – но оно тут же исчезло, когда он свернул к нужному дому и заметил Алистера, взъерошенного, без пиджака. Он стоял у парадной двери и держал в руке хорошо знакомый Томасу меч.

Алистер был мрачен, как туча. Услышав шаги, он поднял голову, и Томас сразу же заметил две вещи. Во-первых, Алистер, с его гладкой смуглой кожей и изящной фигурой, был прекрасен, и это по-прежнему сводило с ума. Во-вторых, его руки были покрыты глубокими царапинами, а рубашка – черными пятнами, как будто на него выплеснули кислоту.

Демонический ихор.

– Что случилось? – Томас застыл на месте. – Алистер… это – демон? Средь бела дня? Только не говори мне…

Только не говори мне, что они вернулись. Несколько месяцев назад лондонские Сумеречные охотники подверглись атакам демонов, которые обладали способностью появляться при дневном свете, но в этом деле был замешан Велиал. Если это началось снова…

– Нет, – быстро произнес Алистер, словно угадав мысли Томаса. – Я сделал глупость – зашел в конюшню, мне надо было кое-что там взять. В помещении было темно, и один из демонов, видимо, решил устроить мне засаду.

– Один из… каких демонов? – пробормотал Томас.

Алистер небрежно махнул рукой.

– Хорошо, что я прихватил с собой Кортану, – произнес он.

Томас, окончательно перестав соображать, что происходит, пролепетал:

– Но почему Кортана у тебя?

Кортаной называли меч Корделии, который переходил из поколения в поколение в роду Карстерсов. Это была драгоценная вещь, выкованная в старину тем же Сумеречным охотником, который изготовил Дюрандаль, клинок Роланда, и Экскалибур, меч короля Артура. Томас редко видел Корделию без ее любимого оружия.

Алистер вздохнул. Томас подумал, что ему, наверное, холодно стоять вот так на улице в одной рубашке с закатанными рукавами, но решил ничего не говорить, потому что у Алистера были красивые, мускулистые руки. Кроме того, возможно, холод его вовсе не беспокоил.

– Корделия оставила меч мне, когда уезжала в Париж. Она решила, что должна отказаться от него из-за этой истории с «паладином».

– Странно, правда, – несмело произнес Томас, – что Корделия поехала в Париж с Мэтью?

– Странно, – кивнул Алистер. – Но это никого не касается, кроме нее. – Он повернул меч, и зимнее солнце блеснуло на золотом клинке. – Что до Кортаны… я стараюсь не выпускать ее из рук. Что не так уж трудно при свете дня, однако вызывает некоторые проблемы после заката. Всякий раз, когда я выхожу из дома, треклятые демоны слетаются на него, как мухи на мед.

– Ты уверен в том, что они нападают на тебя именно из-за меча?

– Хочешь сказать, их интересуют мои выдающиеся личные качества? – огрызнулся Алистер. – Они не лезли ко мне до тех пор, пока Корделия не передала мне оружие, а она сделала это потому, что хотела его спрятать подальше от посторонних глаз. Догадываюсь, что эти гнусные твари подосланы ко мне в качестве шпионов демоном, которому зачем-то понадобилась Кортана. Велиалом, Лилит… у нас врагов немало, есть из кого выбрать.

– Значит, кто бы это ни был… тот, кто ищет меч, теперь знает, что Кортана у тебя?

– Они определенно подозревают, что он здесь, – ответил Алистер. – Я надеюсь, что перебил всех демонов прежде, чем они смогли доложить хозяевам. Во всяком случае, на могущественных Принцев Ада я в нашем сарае пока не натыкался. Но долго я так жить не смогу.

Томас переступил с ноги на ногу.

– Скажи, ты… э-э… позвал меня сюда, чтобы попросить о помощи? – спросил он. – Ты не волнуйся, я с радостью тебе помогу. Мы можем приставить к тебе охрану. Мы с Кристофером будем дежурить по очереди, и Анна тоже согласится, я уверен…

– Нет, – перебил его Алистер.

– Я ведь хочу помочь, – оправдывался Томас.

– Я пригласил тебя не за этим. Просто получилось так, что ты пришел сразу после… – Алистер сделал жест, очевидно, означавший демонов, скрывающихся в конюшнях, и сунул Кортану в ножны, висевшие на поясе. – Я пригласил тебя для того, чтобы узнать, почему ты прислал мне записку, в которой назвал меня безмозглым.

– Ничего подобного я тебе не присылал, – возмутился Томас и в следующий миг похолодел, вспомнив письмо, которое нацарапал на клочке бумаги в лаборатории Генри. «Дорогой Алистер, почему ты такой безмозглый, неужели ты нарочно стараешься разозлить меня своим поведением? Почему я все время думаю о тебе?»

О нет. Но как?..

Алистер вытащил из кармана обгоревшую бумажку и протянул Томасу. Большая часть письма была испорчена, можно было разобрать лишь несколько фраз:

Дорогой Алистер, почему ты такой безмозглый

…….я чищу зубы……………………………

…..никто не должен об этом знать…………

……………………………..………………………………………….Томас.

– Не могу понять, почему ты так стесняешься привычки чистить зубы, – хмыкнул Алистер, – но, разумеется, ты можешь на меня положиться. Твоя тайна умрет вместе со мной.

Томаса одолевали одновременно два чувства: ужасный стыд после такого унижения и странное возбуждение. Это был единственный раз на его памяти, когда нелепый эксперимент Кристофера дал положительный результат, но с другой стороны – ведь получилось же, хотя и не так, как они планировали! Ему не терпелось побежать и рассказать обо всем Киту.

– Алистер, – пробормотал он. – Это письмо – просто ерунда, не имеет значения. Кристофер попросил меня быстро написать что-нибудь на бумажке, это нужно для проекта, над которым он сейчас работает.

На лице Алистера отразилось сомнение.

– Как скажешь.

– Послушай, – продолжал Томас, – я понимаю, что ты позвал меня не за этим, но я все равно хочу помочь. Мне… – Мне невыносимо думать о том, что ты постоянно подвергаешься опасности. – Мне кажется, что жить, ежечасно ожидая нападения демонов, не очень комфортно, и я сомневаюсь в том, что Корделия оставила бы тебе меч, если бы думала, что такое произойдет.

– Верно, – согласился Алистер.

– Так почему бы нам не спрятать ее? – предложил Томас. – Я имею в виду Кортану.

– Я понимаю, что это разумное решение, – сказал Алистер. – Но, несмотря на атаки демонов, я чувствую себя спокойнее, когда Кортана у меня под рукой. Если я спрячу меч, лучше не станет: я буду постоянно волноваться о том, что демоны найдут ее, и что я тогда скажу Корделии? И еще: а вдруг демон, которому так нужен этот меч, воспользуется им для того, чтобы уничтожить Вселенную или чего-нибудь в таком духе? Представляешь, как это будет унизительно для меня? Едва ли существует место, где меч находился бы в полной безопасности.

– Хм. А что, если я знаю тайник, который является достаточно надежным?

Алистер приподнял черные, красиво изогнутые брови.

– Лайтвуд, ты, как всегда, полон сюрпризов. Расскажи, что у тебя на уме.

И Томас рассказал.

Корделия вышла из спальни в полосатом платье для прогулок и обнаружила Мэтью за столом, накрытым к завтраку. Он намазывал маслом круассан.

День был погожий, и лучи солнца, желтые, как сердцевина ромашки, лились в высокие арочные окна; блестящие волосы Мэтью походили на шлем из чистого золота.

– Я не хотел тебя будить, – улыбнулся он, – все-таки вчера мы улеглись довольно поздно. – Он откинулся на спинку стула. – Будешь завтракать?

Она ошеломленно рассматривала изобилие на столе. Здесь были круассаны, сливочное масло, мармелад, фруктовые джемы и желе, овсянка, бекон, жареный картофель, сдобные булочки, копченая рыба, яичница и чай.

– Мы собираемся накормить армию? – спросила она, устраиваясь напротив него.

Мэтью едва заметно пожал плечами.

– Я не знал, что ты предпочитаешь есть на завтрак, поэтому заказал все, что предлагали в ресторане.

Корделия испытала странное чувство – нежность, благодарность. Она заметила, что Мэтью нервничает, хотя он неплохо это скрывал. Вчера вечером она была не в себе. Корделия помнила, как Мэтью обнимал ее, когда они стояли под уличным фонарем на бульваре Клиши, а мимо грохотали фиакры, словно товарные поезда. Тогда девушка сказала ему, что он слишком добр к ней, и это была правда.

Пока Корделия наливала себе чай, Мэтью сказал:

– Я подумал, что сегодня можно посетить музей Гревен, не хочешь? Осмотрим восковые скульптуры, а еще там есть зеркальный зал, который похож на внутренность гигантского калейдоскопа…

– Мэтью, – перебила она. – Сегодня вечером я хотела бы вернуться в Cabaret de l’Enfer.

– Мне кажется, что ты не очень…

– Не очень приятно провела там время? – усмехнулась она, играя чайной ложечкой. – Наверное, ты прав, но, если… а вдруг это действительно был мой отец? Я хочу это проверить. Я собираюсь задать мадам Доротее вопрос, ответ на который известен только ему.

Мэтью покачал головой, и тщательно уложенные золотистые пряди рассыпались.

– Тебе я ни в чем не могу отказать, – произнес он, и Корделия почувствовала, что заливается краской. – Но… только при одном условии. Целый день перед этим мы будем развлекаться, не думая о призраках и зловещих предупреждениях. Согласна?

Корделия согласилась, и они провели день, осматривая достопримечательности. Мэтью решил взять с собой недавно купленный маленький фотоаппарат «Кодак Брауни», так что в музее Гревен ей пришлось позировать рядом с восковыми фигурами Папы Римского, Наполеона, Виктора Гюго, Марии-Антуанетты и других персонажей эпохи Французской революции. Фигуры были расположены в соответствующих интерьерах, и некоторые были так похожи на живых людей, что ей было жутковато ходить среди них.

Потом Мэтью объявил, что нуждается в свежем воздухе, поэтому они поймали фиакр и велели кучеру ехать в Булонский лес.

– В Париже все лучше, чем в Лондоне, – заметил он, когда они, оставив позади здание Оперы, ползли по улице Сен-Лазар, – за исключением, разве что, дорожного движения.

Корделия согласилась: когда они, миновав Триумфальную арку, подъезжали к Булонскому лесу, она увидела десятки карет, направлявшихся к воротам парка, яростно сигналившие автомобили, верховых, велосипедистов и, конечно, толпы пешеходов. Фиакр медленно двигался по аллее, обсаженной деревьями, которая заканчивалась на берегу озера. Группа горластых студентов, несмотря на холод, устроила пикник у воды.

Когда наемная карета наконец остановилась, они со вздохом облегчения выбрались на дорожку; Корделия невольно вспомнила тот пикник в Риджентс-парке, на котором она познакомилась с «Веселыми Разбойниками». Она представила себе Кристофера, поглощающего пирожки с лимоном, улыбчивого Томаса, смех Анны, вспомнила расспросы любопытной Люси, разговор с Джеймсом…

Нет, довольно; она же запретила себе думать о Джеймсе! Она не удержалась и бросила грустный взгляд на смеющихся студентов. Они выглядели совсем юными, казались моложе Корделии и ее друзей, хотя на самом деле были на несколько лет старше и учились в университете. Эти молодые люди не подозревали о существовании Сумеречного Мира, не видели его, не представляли, какие монстры таятся по ту сторону хрупкой иллюзии, отделявшей их от другой реальности, темной и опасной.

Она завидовала им.

В конце концов они с Мэтью нашли свободную скамейку. Мэтью подставил лицо лучам холодного зимнего солнца; в этом безжалостном свете Корделия вдруг заметила, какой у него усталый вид. Мэтью, кроме светлых волос, обладал очень бледной кожей; на ней мгновенно проступали синяки, и сейчас у него под глазами, будто нарисованные краской, чернели круги. Ну конечно, он же полночи не спал, напомнила себе Корделия и ощутила вину, думая о том, как Мэтью держал ее руку, пока она не забылась коротким, беспокойным сном.

– Мэтью, – заговорила она.

– Хм-м-м? – промычал он, не открывая глаз.

– Я подумала, что нам, наверное, следовало бы обсудить наших братьев, моего и твоего.

Мэтью по-прежнему сидел с закрытыми глазами, но она заметила, что он напрягся.

– Алистера и Чарльза? А что с ними такое?

– Ну, – протянула Корделия, – уверена, от твоего внимания не ускользнуло…

– Допустим.

Она никогда не слышала, чтобы он говорил таким холодным, жестким тоном – по крайней мере, с ней. Она вспомнила их первую встречу, когда она решила, что не нравится ему, но все равно была очарована. Светлые волосы, пряный восточный одеколон, любезная улыбка.

– Я не дурак. Я видел, как Чарльз смотрит на твоего брата, и как Алистер не смотрит на него. Неразделенная любовь. – С этими словами он все-таки открыл глаза. На солнце они казались выцветшими. – Откровенно говоря, я сомневаюсь, что мой братец заслуживает такой же сильной ответной любви, какую он, очевидно, сам испытывает.

– Правда? Ты считаешь, что Чарльз по-настоящему любит Алистера? Ведь это он хотел сохранить их отношения в тайне.

– Ах да, естественно. Чтобы не испортить свою карьеру, а как же иначе. – Мэтью, видимо, хотел сказать что-то еще, но промолчал. – Наверное, все зависит от того, что ты понимаешь под словом «любовь». Любовь, ради которой человек не готов ни с чем и ни с кем расстаться, любовь, от которой он способен отказаться ради богатства и высокого положения, я не считаю любовью. Настоящая любовь должна быть превыше всего.

Его страстные слова взволновали Корделию. Ей показалось, что в них таится упрек. Может быть, она должна была пожертвовать большим ради Джеймса? Ради Люси? Ради своей семьи?

– Не обращай на меня внимания, – уже мягче произнес Мэтью. – По-моему, Алистер давно не интересуется Чарльзом, так что вся эта история со временем забудется. Честно говоря, у меня голова разболелась. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

– Тогда я расскажу тебе историю, – предложила Корделия. – Может быть, что-нибудь из «Шахнаме»? Не желаешь послушать о падении Заххака, жестокого царя змей?

У Мэтью загорелись глаза.

– Разумеется, желаю, – сказал он и снова откинулся на спинку скамьи. – Расскажи мне сказку, дорогая.

Наутро Джеймс проснулся совершенно разбитым, как будто вовсе не спал. Он подошел к умывальнику и плеснул в лицо ледяной водой. Это сразу помогло прийти в себя. Он задержал взгляд на своем отражении: погасшие глаза, набрякшие веки, влажные растрепанные волосы, опущенные уголки рта. Он не помнил, чтобы когда-нибудь раньше так отвратительно выглядел.

Неудивительно, что Корделия тебя бросила.

Он сурово приказал себе прекратить это и принялся одеваться. Застегивая пуговицы на манжетах, он услышал какой-то шорох – как будто по коридору кралась любопытная мышь. В два шага Джеймс очутился у двери и распахнул ее. Он совершенно не удивился, обнаружив на пороге Люси в синем платье с кружевным воротником, которое показалось ему не по сезону легкомысленным. Сестра окинула его рассерженным взглядом.

– Смотрите-ка, неужели это сама Загадочная Принцесса Люси, – улыбнулся он. – Пришла навестить своего ужасного родственника?

Люси затолкала его обратно в комнату и ногой захлопнула за собой дверь.

– Нам надо обсудить кое-что без посторонних.

– Будь осторожна, – предупредил ее Джеймс. – Ты говоришь точь-в-точь таким тоном, каким говорила матушка, когда собиралась нас за что-то выбранить.

Люси издала возглас, выражавший досаду.

– Ничего подобного, – отрезала она. – Кстати, раз уж речь зашла о родителях, ты помнишь ту огромную морскую свинку, которую мы с тобой однажды купили? А когда мама с папой ее увидели, мы наврали, что это подарок, присланный специально для нас из Института Лимы.

– Ах да, Крапинка, – снова улыбнулся Джеймс. – Прекрасно помню. Он меня укусил.

– Он всех кусал, – пренебрежительно бросила Люси. – Уверена, с его стороны это был знак благосклонности. К чему я все это говорю. Истории про Крапинку поверили потому, что мы с тобой рассказывали одно и то же и основывались на одной и той же информации.

– Ты совершенно права, – кивнул Джеймс. Он с удовлетворением отметил, что, несмотря на плохое настроение, ему все равно нравится дразнить сестру. – Эх, золотые деньки…

– Должна тебе напомнить, – нетерпеливо перебила его Люси, – я понятия не имею, что ты рассказал отцу о… обо всем. А ты слышал все, что говорила я, до последнего слова. В любом случае, это нечестно. И недальновидно.

– Ну что ж. Я рассказал им – я имею в виду отца и Магнуса – обо всем, что произошло. – Джеймс сел на кровать. – По крайней мере все то, что знал сам. Если в моем рассказе и остались какие-то пробелы и неясности, уверен, события вчерашнего вечера все расставили по местам.

– Обо всем? – грозно повторила Люси.

– Я ничего не сказал о Корделии, – быстро пробормотал Джеймс. – Ни о Лилит, ни о паладинах, ни о… в общем, ничего такого.

– Хорошо. – Люси немного успокоилась. – Мне кажется, нельзя им говорить об этом, как ты считаешь? Это тайна Корделии. Это было бы нехорошо по отношению к ней.

– Согласен, – вздохнул Джеймс. – Послушай, Люс… а почему ты ничего не говорила мне о Джессе? Я не имею в виду попытки вернуть его к жизни, – быстро добавил он, заметив, что Люси собирается возражать. – Я понимаю, почему ты это скрывала. Ты знала, что я твоих намерений не одобрю и что мне не понравится твое сотрудничество с Грейс.

– Конечно, тебе бы все это не понравилось, – пожала плечами Люси.

– И до сих пор не нравится, – признался Джеймс, – но я понимаю, почему ты решилась на такое дело. Но почему же ты молчала о том, что видела Джесса, о том, что он вообще существует?

Люси, с нехарактерным для нее смущением, поддала носком ботинка клубок пыли на полу.

– Наверное… я подозревала, что в способности его видеть есть нечто… неправильное. Нечто темное и нехорошее. И что людям не понравится, если они узнают об этом.

– Люс, мне лучше других известно, что значит обладать способностями, которые кажутся другим людям неправильными и темными. Даже, можно сказать, отвратительными.

Она резко выпрямилась.

– Ты не отвратителен, Джейми, и не мерзок, не вздумай больше так говорить…

– Наше с тобой могущество получено от одного и того же существа, – продолжал Джеймс. – От Велиала. Кто, кроме меня, способен понять, насколько это тяжело? Я пытаюсь убедить себя в том, что могу творить добро даже с помощью силы, которая дана мне тьмой. Я верю в это ради себя, но и ради тебя тоже.

Люси быстро заморгала, потом присела на кровать рядом с Джеймсом. Они сидели так несколько минут, прижавшись друг к другу, и молчали. Но это молчание успокаивало.

– Джеймс, – заговорила она наконец. – Джессу потребуется твоя помощь. Есть вещи, с которыми нельзя справиться в одиночку, а я здесь бессильна. В его тело вселялся Велиал, он носит на коже Метки погибших Сумеречных охотников. Это причиняет ему страдания. Я вижу это по его глазам.

«Я тоже», – подумал Джеймс.

– Я могу с ним поговорить. Когда мы вернемся в Лондон.

Люси улыбнулась. Это была спокойная улыбка взрослой женщины, немного печальная, улыбка, которая не вязалась в представлении Джеймса с его младшей сестренкой. Все-таки она сильно изменилась. Они все изменились.

– Папа мне сказал, – вздохнула она. – Насчет Корделии. И Мэтью. Сказал, что они уехали в Париж вдвоем. Видимо, он полагает, что тебе это безразлично, но я… – Она повернулась к брату и взглянула ему в глаза. – Так тебе безразлично или нет?

– Нет, – прошептал Джеймс. – Я никогда не думал, что на свете бывает такая боль.

– Значит, ты не любишь Грейс?

– Нет. Нет, – ответил Джеймс. – И мне кажется теперь, что я никогда ее не любил. Я…

Он едва не решился рассказать обо всем, так сильно хотелось ему открыть сестре правду. Это было колдовство, она всегда была мне безразлична, она при помощи чар заставила меня думать, что я в нее влюблен. Но ему казалось неправильным говорить с Люси сейчас, когда Корделия еще ничего не знала. Корделия должна была услышать о тайне браслета первой.

– Как ты думаешь, Корделия любит его? Я имею в виду Мэтью. Если так…

– Я все поняла, – оборвала его Люси. – Если она его любит, ты без возражений отойдешь в тень и не будешь мешать их счастью. Поверь, мне хорошо известно, что мужчины семьи Эрондейл склонны к абсурдному самопожертвованию. Но ты должен знать: если Корделия и испытывает к Мэтью какие-то чувства, она ни разу не дала мне это понять, ни словом, ни намеком. С другой стороны…

Джеймс заставил себя сделать бесстрастное лицо.

– С другой стороны, – продолжала Люси, – Париж – романтический город. Очень советую тебе немедленно ехать туда и рассказать Корделии о своих истинных чувствах. – Для пущей убедительности она стукнула его кулаком по плечу. – Не теряй время зря.

– Обязательно бить меня? – проворчал Джеймс. – Думаешь, без этого твои советы не задержатся у меня в голове?

В открытую дверь постучали, и в комнату заглянул Магнус.

– Мне очень не хочется прерывать трогательную беседу брата и сестры, воссоединившихся после долгой разлуки, – извинился он, – но Малкольм желает поговорить с нами и приглашает всех вниз.

Спустившись в гостиную, Люси и Джеймс обнаружили Малкольма на стуле у камина. На коленях он держал огромную книгу в черном кожаном переплете с коваными железными уголками. Он был одет в тот же костюм, что и вчера.

Магнус и Джесс сидели на диване, а хмурый Уилл медленно расхаживал по комнате у них за спиной. Джесс натянуто улыбнулся Люси; она понимала, что юноша пытался успокоить ее, но у него не слишком хорошо получилось скрыть волнение. Как же ей хотелось подбежать к нему, заключить его в объятия… Но девушка догадывалась, что этим лишь шокирует брата, отца и двух чародеев. Нужно было подождать.

Когда все нашли себе места, Малкольм откашлялся.

– Я провел ночь в размышлениях над проблемой, которую мы обсуждали вчера, и мне кажется, что я нашел решение. По моему мнению, Джесс должен вернуться в Лондон, причем под фамилией Блэкторн.

Уилл издал удивленное восклицание.

– У него узнаваемая внешность Блэкторна, – добавил Малкольм, – и едва ли он сможет притвориться Сумеречным охотником из другой семьи. Он копия Руперта.

– Все это верно, – нетерпеливо воскликнул Уилл, – но ведь мы уже решили, что возвращение под собственным именем для него невозможно. Это не только навлечет на него обвинение в некромантии; в последний раз, когда его имя упоминалось перед Конклавом, он считался мертвым, и в его тело вселился демон, убивающий Сумеречных охотников.

Джесс посмотрел на свои руки. На руну Ясновидения, когда-то принадлежавшую Элиасу Карстерсу. Потом убрал левую руку за спину, словно ему невыносимо было ее видеть.

– Да, мы все это обсуждали, – сухо ответил Малкольм. – Я не предлагаю ему представиться Джессом Блэкторном. Сколько человек видели его таким, каков он сейчас, то есть после того, как демона изгнали из его тела?

После короткой паузы Джеймс заговорил:

– Люси, естественно. Я видел. Мэтью, Корделия… Безмолвные Братья, которые готовили его тело к…

– Итак, большая часть лондонского Анклава слышала о том, что произошло, – подытожил Малкольм. – Но они не видели Джесса.

– Нет, – подтвердил Уилл. – Не видели.

– Напомню, что я связан с семьей Блэкторн особыми узами, – продолжал Малкольм. – Я был их воспитанником; сто лет назад Феликс и Аделаида Блэкторн приняли меня в свою семью.

– Они вас вырастили? – удивился Джеймс.

Губы мага сжались в тонкую линию.

– Я бы это так не назвал. Они рассматривали меня как свою собственность, и в качестве платы за такие редкостные привилегии, как пища, одежда и крыша над головой, я обязан был работать: колдовать по их приказу.

Уилл заметил:

– Среди Сумеречных охотников время от времени попадаются негодяи. Членам моей семьи это очень хорошо известно.

Малкольм отмахнулся от этих слов.

– Я далек от того, чтобы ненавидеть всю расу нефилимов за поведение Блэкторнов. За их поступки должны отвечать только они, и никто другой. Но в данный момент для нас имеет значение лишь тот факт, что у Феликса и Аделаиды было четверо детей. Аннабель, Абнер, Джером и Эзекиель.

– В стародавние времена людям давали кошмарные имена, – пробормотала Люси. – Просто кошмарные.

– У детей были… несколько иные взгляды на то, как следует обращаться с существами Нижнего Мира, – говорил Малкольм. – В частности, Эзекиель, подобно мне, находил нетерпимость и жестокость родителей отвратительными. Достигнув совершеннолетия, он порвал с семьей и ушел из дома. Вы не найдете в Безмолвном городе записей о детях Эзекиеля, но мне известно о нем кое-что.

Джесс поднял голову.

– Я выяснил, – сказал Малкольм, – что у Эзекиеля все-таки имелись дети. Он уехал в Америку, которая тогда была совсем молодой страной. Сумеречные охотники там встречались редко, и он женился на простой женщине. Они воспитали своих детей как самых обычных людей, но, разумеется, кровь нефилимов сильнее, и его потомки являются такими же Сумеречными охотниками, как любой из вас.

Итак, я предлагаю такой вариант. Джесс назовется одним из внуков Эзекиеля, который приехал в Англию, чтобы воссоединиться с нефилимами и отыскать своих родственников. Он скажет, что, узнав истину о своем происхождении, пожелал стать Сумеречным охотником и с этой целью явился к Уиллу в Институт. В конце концов, история Уилла чем-то похожа на эту.

Верно, подумала Люси; ее отец считал себя простым, пока не узнал правду, после чего пришел пешком из Уэльса в Лондон, чтобы присоединиться к Анклаву. Ему было всего двенадцать лет.

– Превосходный план, – объявила она несмотря на то, что на лицах Уилла и Магнуса было написано сомнение. – Будем называть Джесса Езекия Блэкторн.

– Нет, не будем, – отрезал Джесс.

– А как насчет Корнелиуса? – спросил Джеймс. – Мне всегда нравилось имя Корнелиус.

– Ни в коем случае, – ужаснулся Джесс.

– Имя должно начинаться на «Дж», – произнес Уилл, который стоял, скрестив руки на груди. – Таким образом Джессу будет легче его запомнить, и он быстрее привыкнет отзываться на него. Что-нибудь вроде Джереми.

– Значит, вы согласны с планом Малкольма? – спросил Магнус. – Джесс превратится в Джереми?

– У вас есть идеи получше? – У Уилла был усталый вид. – Или вы хотите, чтобы мы бросили Джесса на произвол судьбы в мире простых людей? В Институте мы сможем его защитить. Кроме того, он – Сумеречный охотник. Один из нас.

Магнус с задумчивым видом кивнул. Джеймс спросил:

– Можем ли мы, по крайней мере, назвать его настоящее имя Лайтвудам? Габриэлю, Гидеону, Софи и Сесили? В конце концов, они же родственники Джесса, а он с ними незнаком.

– И моей сестре, – добавил Джесс. – Грейс должна знать правду.

Люси заметила, что Джеймс помрачнел.

– Конечно, – ответил Уилл. – Только… Джесс, я не знаю, говорили тебе об этом или нет, но…

– Грейс находится в Безмолвном городе, – каменным голосом произнес Джеймс. – Под охраной Безмолвных Братьев.

– Узнав, что мать с тобой сделала, она добровольно явилась туда, – быстро заговорил Уилл. – Безмолвные Братья позаботятся о том, чтобы подобная темная магия не коснулась ее.

Джесс был ошеломлен.

– В Безмолвном городе? Должно быть, она ужасно напугана. – Он обернулся к Уиллу. – Мне необходимо видеть ее.

Люси заметила, что он с большим трудом сохраняет спокойствие.

– Я знаю, что Безмолвные Братья – такие же Сумеречные охотники, но вы должны понять… мать с раннего детства твердила нам, что они изверги, исчадия ада.

– Уверен, свидание можно будет устроить, – заметил Уилл. – А что касается отношения к Безмолвным Братьям как к исчадиям ада… если бы не Эммануил Гаст, а Безмолвный Брат наложил на тебя защитные чары, удалось бы избежать многих несчастий и смертей.

– Чары! – Люси выпрямилась. – Это нужно сделать как можно скорее. Без них Джесс беззащитен, любой демон может снова вселиться в его тело.

– Я поговорю с Джемом, он это устроит, – пообещал Уилл, и Люси заметила странное выражение, промелькнувшее на лице брата. – Все равно обман не удастся без помощи Братьев; я им все расскажу.

– Малкольм, у кого-нибудь, кроме тебя, есть доступ к этой информации насчет американских Блэкторнов? – спросил Магнус. – Если кто-то заподозрит…

– Мы должны подробно обговорить этот план, – вмешался Джеймс. – Сесть, представить себе любые возможные возражения и вопросы, которые могут возникнуть у людей по поводу истории Джесса, и придумать правдоподобные ответы. В нашей легенде не должно быть слабых мест.

Все хором выразили согласие, промолчал только Джесс. Когда снова наступила тишина, он сказал:

– Спасибо вам. Спасибо вам всем за то, что вы делаете для меня.

Магнус сделал вид, что поднимает тост.

– Джереми Блэкторн, возможно, мои поздравления несколько преждевременны, но… добро пожаловать в лондонский Анклав.

* * *

В тот вечер Корделия надела алое бархатное платье, накидку, отороченную мехом, и шелковые перчатки до локтей и, усевшись в фиакр рядом с Мэтью, отправилась на Монмартр. Вскоре карета выехала на рю де ла Пэ, за окном мелькали ярко освещенные витрины магазинов, похожие на ряды золотых прямоугольников среди непроницаемого мрака.

Мэтью облачился в алый бархатный жилет и гетры в тон наряду Корделии, и, когда они проезжали под фонарями, казалось, что его грудь залита кровью. Перчатки у него были черные, и его глаза тоже казались черными, когда он разглядывал ее в темноте кареты.

– Здесь полно других кабаре, можем пойти в любое, – предложил он, когда карета со стуком проезжала мимо церкви Святой Троицы с огромным окном-розой. – Например, Rat Mort…

Корделия заставила себя улыбнуться.

– «Дохлая крыса»?

– Совершенно верно. Свое название это заведение получило от крысы, появление которой возмутило клиентов. Крыса была умерщвлена, а ее чучело выставлено в зале. – Он ухмыльнулся. – Народ ломится туда, чтобы поесть омаров в четыре утра.

– Мы тоже обязательно туда заглянем – но после L’Enfer. – Она высоко подняла голову. – Я твердо решила, Мэтью.

– Я понимаю, – бесстрастно произнес он. – У каждого из нас есть родственник или друг, с которым мы хотели бы поговорить, любой ценой. Некоторых отняла у нас смерть, некоторых – их нежелание выслушать нас или наше молчание.

Повинуясь импульсу, она схватила его за руку, переплела пальцы. Черные перчатки резко контрастировали с алыми. Черный и красный, как фигуры на шахматной доске. Корделия прошептала:

– Мэтью. После возвращения в Лондон – а ведь в один прекрасный день нам придется вернуться туда – ты обязан поговорить с родителями. Они простят тебя. Это же твои родные отец и мать.

Его глаза стали совсем черными. Он усмехнулся:

– А ты простила своего родного отца?

Эти слова причинили ей боль.

– При жизни он никогда не просил меня о прощении, – сказала она. – Возможно, если бы он… да, возможно, именно эти слова я хочу услышать, именно поэтому я хотела бы поговорить с ним еще раз. Мне очень жаль, но я до сих пор не могу простить его. Горечь и обида – тяжкое бремя.

Он сжал ее руку.

А мне очень жаль, что я не могу взять на себя хотя бы часть твоего бремени.

– У тебя достаточно своих горестей.

В этот момент карета остановилась у кабаре. Из разверстой пасти демона лился свет. Корделия ответила на пожатие и убрала руку. Они приехали.

Выйдя из кареты, девушка увидела вчерашнего бородатого, широкоплечего швейцара, сторожившего вход. Мэтью задержался у фиакра, чтобы расплатиться с кучером, а Корделия подошла к двери и хотела войти, но охранник покачал головой.

– Вам запрещено входить, – произнес он по-английски с сильным акцентом. – Паладин.

6. Ступая по крови

Чьи сердца разбивать я буду? Какую ложь поддерживать должен? По чьей крови мне придется ступать?[20]

Артюр Рембо, «Одно лето в аду»

Корделии стало холодно. Никто не знает об этом, подумала она. Никто не знает. Ее злосчастная клятва верности Лилит оставалась тайной для всех, кроме брата и лучших друзей. Да, прошлой ночью в этом самом кабаре они с Мэтью говорили о Кортане, но они не упоминали ни имени Матери Демонов, ни слова «паладин». Она пробормотала:

– Вы, должно быть, ошиблись. Я…

– Non. Je sais ce que je sais. Vous n’avez pas le droit d’entrer, – сурово произнес швейцар. «Я знаю то, что знаю. Вы не имеете права входить сюда».

– Что происходит? – спросил по-французски Мэтью, подойдя к ним. – Вы не хотите нас впускать?

Страж что-то ответил, и они начали переговариваться так быстро, что Корделия с трудом могла уловить суть. Охранник по-прежнему упорствовал; Мэтью объяснял ему, что это какая-то ошибка, что ее приняли за кого-то другого. Корделия была Сумеречным охотником с незапятнанной репутацией. Но швейцар лишь качал головой. «Я знаю то, что знаю», – повторял он.

Корделия стиснула руки, чтобы не было заметно, как они дрожат.

– Мне нужно только поговорить с мадам Доротеей, – вмешалась она в спор. – Может быть, вы согласитесь передать ей записку…

– Сегодня ее здесь нет. – Какой-то молодой человек на входе указал на афишу, приколотую к двери; действительно, имени мадам Доротеи на ней не было. Сегодняшним «гвоздем программы» являлся заклинатель змей. – Мне очень жаль разочаровывать прекрасную mademoiselle.

Прежде чем войти, он прикоснулся к полям шляпы, и Корделия заметила, что его глаза в лунном свете отливают золотом. Оборотень.

– Послушайте-ка, – начал Мэтью, намереваясь продолжить спор с швейцаром и театрально размахивая тростью. Корделии показалось, что в глубине души он наслаждается сценой. Она прикоснулась к его плечу.

– Перестань, – произнесла она. – Если ее здесь нет, нам все равно нечего делать в кабаре. Пойдем, Мэтью.

Паладин. Это слово звучало в ушах Корделии еще долгое время после того, как они с Мэтью сели обратно в фиакр. Карета уже покинула Монмартр, но Корделия живо представляла, как стоит у входа в кабаре, слышала голос швейцара, преградившего ей дорогу. «Я знаю то, что знаю. Вы не имеете права входить сюда».

«Потому что ты похожа на яблоко, такое красивое, но изнутри источенное червем, – произнес какой-то голосок у нее в голове. – Потому что теперь ты – собственность Лилит, Матери Демонов. Потому что ты проклята, и все из-за своей глупости. Людям следует держаться от тебя подальше».

Она вспомнила слова Алистера: «Наши страхи имеют свойство становиться реальными, Лейли».

– Корделия? – Озабоченный голос Мэтью доносился откуда-то издалека. – Корделия, поговори со мной, прошу тебя.

Она хотела повернуть голову, взглянуть ему в лицо, но ее окутал черный туман, и она не видела и не слышала ничего, кроме разочарованных лиц и суровых, обвиняющих голосов. Ей показалось, что время повернуло вспять, что она в Лондоне, снова переживает тот час, когда ее сердце разбилось на тысячу осколков, и отчаяние заставило ее холодной зимней ночью бежать из дома в одном платье. Невыносимое чувство потери, жестокого разочарования в себе самой и в своей жизни обрушилось на нее, подобно лавине. Она подняла руки, словно это могло защитить ее.

– Карета… останови карету, – услышала она собственный голос. – Мне нечем дышать… Мэтью…

Окно открылось, повеяло холодом. Мэтью постучал кучеру, крикнул что-то по-французски. Лошади резко остановились, и фиакр покачнулся. Корделия толкнула дверь и спрыгнула на мостовую, едва не запутавшись в подоле тяжелого бархатного платья. Она услышала голос Мэтью, потом его торопливые шаги. «Ne vous inquiétez pas. Tout va bien». «Ничего страшного, все в порядке». Он догнал ее в тот момент, когда она ухватилась за фонарный столб, чтобы не упасть.

– Корделия. – Он осторожно обнял ее, пока она пыталась перевести дыхание. – Все хорошо. Ты не сделала ничего дурного, дорогая…

Он внезапно замолчал, как будто сожалея о невольно вырвавшемся ласковом слове. Но Корделии было уже все равно. Она возразила:

– Не надо меня успокаивать. Я по собственной воле стала ее паладином. Все узнают об этом – если даже швейцару в кабаре об этом известно, скоро весь Лондон будет говорить…

– Ничего подобного, – твердо произнес Мэтью. – Допустим, в Нижнем Мире ходят какие-то слухи, но они совершенно не обязательно разойдутся среди Сумеречных охотников. Ты сама видела, как мало интересует нефилимов болтовня вампиров и оборотней. Корделия, дыши глубже.

Корделия сделала над собой усилие и вдохнула холодный воздух. Еще раз, и еще. Точки, мелькавшие перед глазами, постепенно исчезли.

– Я не смогу хранить эту тайну вечно, Мэтью. Мне очень хорошо здесь с тобой, но рано или поздно придется вернуться…

– Придется, – вздохнул он. Его голос показался ей усталым. – Я не хочу сейчас думать о будущем, но это не означает, что я о нем забыл. Будущее наступит, от него никуда не денешься. Зачем спешить ему навстречу?

Она печально усмехнулась.

– Неужели оно так ужасно, наше будущее?

– Может быть, и нет, – ответил он, – но я не вижу в нем ни Парижа, ни нас с тобой в Париже. Иди сюда, взгляни.

Она взяла протянутую руку, и он повел ее на середину моста Александра III – город спал, и на мосту не было ни экипажей, ни пешеходов. Она различила очертания золотого купола Дома инвалидов на левом берегу Сены. На правом берегу возвышались выставочные павильоны, Большой и Малый дворцы, освещенные сотнями электрических ламп. Волшебный лунный свет заливал город, и мост мерцал, как огромный слиток белого золота, перекинутый через реку. Позолоченные бронзовые статуи пегасов смотрели на пешеходов с высоких каменных столбов. Река сверкала, словно ковер, расшитый алмазами, и звезды отражались в ее волнах.

Они с Мэтью стояли, держась за руки, и смотрели на воду. Сена пронзала сердце Парижа, как серебряная стрела, – точно так же Темза разделяла Лондон на две части.

– Мы приехали сюда не только для того, чтобы забыть, – заговорил Мэтью, – но и затем, чтобы вспомнить. Вспомнить, что в мире существуют и всегда будут существовать добро и красота. Наши ошибки не смогут отнять у нас то хорошее и прекрасное, что нас окружает. Ничто не сможет. Добро и красота вечны.

Корделия сжала его руку, чувствуя тепло сквозь перчатки.

– Мэтью, ты слышишь сам себя? Если ты веришь в то, что говоришь, то вспомни: к тебе это тоже относится. Ничто не сможет лишить тебя того хорошего, что есть у тебя в жизни. В том числе любви твоих друзей и родных. Они всегда будут любить тебя.

Мэтью наклонился к ней. Они стояли совсем близко друг к другу; Корделия знала, что со стороны они похожи на любовников, которые ищут укромный уголок. Но ей было безразлично, что о ней подумают. Она видела боль на лице Мэтью, в его темно-зеленых глазах. Юноша начал было:

– Как ты думаешь, Джеймс…

И умолк. Никто из них не упоминал имени Джеймса со дня отъезда из Лондона. Мэтью быстро заговорил:

– Может быть, вернемся в отель пешком? Мне кажется, нам нужно проветрить головы.

Они спустились к воде по каменной лестнице. Вдоль набережной Сены тянулся причал, вымощенный булыжником. Днем здесь обычно удили рыбу; сейчас же на причале никого не было, лишь пришвартованные лодки слегка покачивались на волнах. По каменным плитам сновали мыши, разыскивая пропитание, и Корделия вслух пожалела о том, что у нее нет с собой хлеба. Мэтью возразил, что французские мыши, скорее всего, ужасные снобы и едят только французские сыры.

Корделия улыбнулась. Ни остроты Мэтью, ни виды Парижа, ни разумные рассуждения – увы, ничто не могло ее утешить. Она с содроганием думала о том, что произойдет, когда мать узнает о ее договоре с Лилит. Когда об этом узнают в Анклаве. Когда об этом станет известно Уиллу и Тессе. После этого они недолго останутся ее свекром и свекровью, но тем не менее их мнение почему-то было очень важно для нее.

И еще Люси. Сильнее всего пострадает от этого Люси. Они уже столько лет собирались стать парабатаями; и вот теперь ей придется бросить подругу, оставить без поддержки в бою, без сестры и защитницы. И она думала: было бы лучше, если бы они никогда не встречались – тогда у нее, Корделии, была бы иная жизнь, другая сестра-парабатай, другие возможности.

– Маргаритка, – негромко произнес Мэтью, сжимая ее руку. – Не хочу тебя беспокоить, но… слушай.

Ей передалась его тревога. Она заставила себя выбросить из головы Лилит, Эрондейлов, Анклав. Она оглядела пристань, похожую на туннель: с одной стороны чернела река, с другой вздымалась каменная стена, а город остался где-то наверху, как будто они спустились в подземелье.

Она расслышала какой-то звук. Нет, это не ветер шумел в голых ветвях; это было шипение живых существ и шорох тел, ползущих по мостовой.

Ветер принес отвратительный горький запах.

Демоны.

Мэтью сделал шаг назад, загородив ее собой. Она услышала свист клинка, извлекаемого из ножен, блеснул металл. Оказалось, что внутри трости Мэтью было скрыто оружие. Он отбросил в сторону полую деревяшку, и в этот миг из-под моста полезли какие-то извивающиеся твари.

– Нага, – прошептала Корделия. Это были ползучие демоны, похожие на гигантских водяных змей, покрытые черной блестящей чешуей. Но когда они открыли пасти, чтобы зашипеть, она увидела, что их головы похожи на крокодильи морды; вытянутые челюсти были усажены острыми зубами, которые поблескивали в свете уличных фонарей.

Мимо пронеслась какая-то серая волна, по камням застучали крохотные коготки. Мыши, собиравшие объедки у воды, спасались бегством. Демоны приближались.

Мэтью сбросил пальто на мостовую и прыгнул навстречу врагам. Корделия, замерев на месте, смотрела, как он отрубает голову одному демону, потом другому, и ее руки непроизвольно сжались в кулаки. Она ненавидела себя в эту минуту. Прятаться за спинами других во время сражения было противно ее природе. Но она знала, что если возьмет в руки оружие, то призовет Лилит и сделается послушным орудием демонессы.

Мэтью вонзил клинок в тело врага – и промахнулся. Демон нага метнулся, как молния, и зубастые челюсти впились в щиколотку Сумеречного охотника.

– Мои гетры! – взревел Мэтью и рубанул врага.

Фонтан ихора залил ему брюки, и он, сразу же забыв о жертве, развернулся на сто восемьдесят градусов. Следующий демон с влажным шлепком упал на мостовую. По камням расплывалась черная лужа, хвост подрагивал в агонии. Мэтью попятился с криком боли: на щеке у него алела длинная царапина.

Все было неправильно. Корделия должна была находиться там, рядом с Мэтью, сжимать в руке золотой меч, окрашенный кровью врагов. Она больше не могла сдерживаться: сорвала с себя плащ, схватила полую трость Мэтью и ринулась в бой.

Мэтью, отступая под натиском десятка демонов, что-то кричал ей. Он не мог разделаться со всеми, но велел ей уходить, спасаться. «От Лилит», – закончила она мысленно, но какой смысл будет в ее спасении, если с Мэтью что-то случится?

Она с силой опустила палку, покрытую рунами, на голову какого-то демона, услышала треск черепа, и обмякшее тело исчезло в ином измерении. Мэтью больше не кричал – видимо, решил, что останавливать Корделию бесполезно. Его клинок описал широкую дугу и разрубил черное чешуйчатое тело на две равные части. Корделия ткнула тростью в гущу извивающихся скользких колец, задела кого-то, нанесла смертельную рану. От демона осталась лишь лужа ихора. Корделия ударила снова – и растерялась. Демоны нага поползли назад, прочь от Сумеречных охотников.

– Мы сделали это, – тяжело дыша, выговорил Мэтью и ощупал окровавленную щеку. – Мы прогнали этих ублюдочных…

Он замер. Не потому, что удивился или насторожился. Он просто застыл с рапирой в вытянутой руке, как статуя. Пока Корделия с бешено бьющимся сердцем оглядывалась по сторонам, демоны нага склонили уродливые головы и уткнулись носами в мостовую.

– Матерь, – шипели они. – Матерь.

У Корделии закружилась голова. По причалу навстречу ей неторопливо шла женщина в черном шелковом платье. Лилит.

Ветер развевал ее распущенные волосы, как штандарт. Глаза без белков походили на черные стеклянные шарики. Она улыбалась. У нее была очень белая кожа, шея стройная, как колонна из слоновой кости. Когда-то она была так прекрасна, что соблазняла демонов и ангелов. И сейчас Лилит выглядела юной, хотя Корделия подозревала, что за многие века она изменилась, обиды и потери озлобили ее. Демонесса смотрела на смертную девушку со злорадным удовольствием, но выражение ее лица оставалось угрюмым и жестоким.

– Я знала, что ты не сможешь совладать с собой, маленькая воительница, – заговорила Матерь Демонов. – Жажда битвы у тебя в крови.

Корделия отшвырнула бесполезную трость, палка покатилась по булыжнику и остановилась у ног Лилит. Светлое дерево было запятнано ихором.

– Я защищала своего друга.

– Ах да, этого красивого мальчишку, Фэйрчайлда.

Лилит взглянула на Мэтью, потом щелкнула пальцами, и демоны нага уползли прочь, во тьму. Корделия не знала, что думать. Радоваться было рано. Лилит была гораздо опаснее своих подручных.

– У тебя много друзей. Тобой несложно манипулировать. – Она склонила голову набок. – Однако прискорбно видеть, как ты, мой паладин, сражаешься этим… этим куском дерева. – Она скорчила презрительную гримасу и поддала трость носком туфли. – Где Кортана?

Корделия улыбнулась.

– Я не знаю.

Она действительно не знала этого. Она отдала меч Алистеру и попросила спрятать его понадежнее. Она надеялась, что брат выполнил ее просьбу. Больше ей ничего не нужно было знать.

– Я устроила так, чтобы ее спрятали, в том числе и от меня, – добавила она. – Чтобы я не могла ее выдать. Можешь делать со мной все что угодно.

– Какая смелая девушка, – насмешливо произнесла Лилит. – В конце концов, именно за это я тебя и выбрала. За храброе маленькое сердце, которое бьется у тебя в груди.

Демонесса сделала шаг вперед, но Корделия не тронулась с места. Она боялась не за себя, а за Мэтью. Лилит вполне могла причинить ему вред или даже убить, чтобы продемонстрировать Корделии свою власть над ней.

В этот момент девушка поклялась себе: если Лилит хоть пальцем прикоснется к Мэтью, она посвятит свою жизнь поискам способа отомстить Матери Демонов.

Лилит перевела взгляд с Мэтью на Корделию, и ее улыбка стала еще шире.

– Я не трону его, – пообещала она. – Пока что. Он и сам успешно сводит себя в могилу, верно? Ты предана своим друзьям, но иногда мне кажется, что ты слишком умна.

– Нет ничего умного, – возразила Корделия, – в том, чтобы выполнять твою волю. Меч нужен тебе для того, чтобы убить Велиала…

– Чего и ты сама желаешь, – напомнила ей Лилит. – Возможно, ты рада будешь услышать, что две раны, нанесенные тобой, до сих пор кровоточат. Ничто не может облегчить его страданий.

– Возможно, мы желаем одного и того же, – признала Корделия. – И все равно по-настоящему умный человек не отдаст того, что тебе необходимо, – не станет паладином, твоим могущественным орудием. Ты ничуть не лучше Велиала. Ты просто ненавидишь его так же, как я. И если я смирюсь с тем, что ты – моя госпожа, возьму в руки оружие, стану твоим паладином, мне придет конец. Конец моей жизни, или, по крайней мере, той жизни, которая стоит того, чтобы ее прожить.

– Значит, ты уверена, что тебя ждет долгая и счастливая жизнь? – Волосы Лилит зашуршали. Возможно, это змеи, которых она обожала, притаились среди густых черных кудрей. – Думаешь, вы устранили все угрозы? Самое серьезное испытание еще впереди. Велиал не отказался от своих намерений. Я тоже слышала шепот, который приносит ветер. «Они пробуждаются».

Корделия вздрогнула.

– Что?.. – начала она, но Лилит лишь рассмеялась и исчезла. Пристань была пуста, и лишь пятна ихора, брошенная одежда и оружие свидетельствовали о том, что недавно здесь произошла драка с демонами.

Мэтью. Она резко обернулась и увидела, что он рухнул на колени. Она подбежала к нему, но он поднялся сам. Алая царапина выделялась на смертельно бледном лице.

– Я слышал, что она сказала, – прошептал он. – Я не мог пошевелиться, но я видел… я все слышал. «Они пробуждаются». – Он взглянул ей в лицо. – С тобой все в порядке? Корделия…

– Прости. – Трясущимися руками она сняла длинные перчатки, нашарила в кармане стило. Она дрожала от холода и от пережитого потрясения. – Дай руку… тебе нужна иратце. – Она расстегнула его манжету, отодвинула рукав и начала наносить исцеляющую руну. – Мне так жаль, это из-за меня тебя ранили. Прости…

– Сейчас же прекрати извиняться, – негромко перебил ее Мэтью. – Иначе я закричу. Ты ни в чем не виновата.

– Я позволила себя обмануть, – возразила она. На бледной коже Мэтью выделялись голубоватые вены и белые, переплетающиеся, словно кружево, следы ранее нанесенных рун. – Мне хотелось верить, что кузнец Велунд выбрал меня. Какой же я была дурочкой…

– Корделия. – Мэтью неожиданно схватил ее за запястье и стиснул с такой силой, что она выронила стило. Порез на щеке уже начал затягиваться, синяки бледнели. – Посмотри на меня. Я поверил фэйри, убеждавшему меня купить «эликсир правды», якобы безвредный для здоровья. Я едва не убил собственную… – Он резко втянул воздух сквозь зубы, как будто эти слова причиняли ему боль. – Ты думаешь, я не понимаю, что это такое – принять неверное решение, считая, будто поступаешь правильно? Думаешь, кто-нибудь понимает это лучше меня?

– Мне надо отрубить себе руки, чтобы я никогда в жизни больше не смогла взяться за оружие, – прошептала Корделия. – Что я наделала?

– Не смей. – В его голосе прозвучала такая боль, что она подняла голову, хотя до этого у нее не было сил смотреть ему в глаза. – Как только тебе в голову могла прийти мысль причинить себе увечье? Когда ты страдаешь, я тоже страдаю. Я люблю тебя, Маргаритка, я…

Он не договорил. Корделии казалось, что все это ей снится. Она помнила, что сняла плащ, чувствовала, как холод просачивается сквозь тонкую ткань платья. Она знала, что еще не отошла от шока, потому что, несмотря на прошлый опыт, в глубине души не ожидала, что Лилит придет. Она стояла на краю бездны, и из этой бездны отчаяние тянуло к ней свои черные щупальца; подобно сирене, оно стремилось увлечь ее на дно, утопить в страдании, оглушить навязчивым шепотом: «Ты потеряла Джеймса. У тебя больше нет семьи. Нет парабатая. Скоро весь мир отвернется от тебя, Корделия».

– Корделия, – заговорил Мэтью. – Прости.

Она прижала ладони к его груди. Сделала глубокий вдох, услышала какой-то хрип в груди. Потом прошептала:

– Мэтью. Обними меня.

Он молча привлек ее к себе. Будущее было темным и неясным, но Мэтью согрел ее, отогнал сгустившиеся тени. От него пахло ночным воздухом, одеколоном, потом и кровью. «Ты – все, что у меня осталось. Прогони тьму. Прогони горькие воспоминания. Удержи меня на краю пропасти».

– Мэтью, – спросила она, – почему ты ни разу не попытался поцеловать меня с тех пор, как мы приехали в Париж?

Его рука, гладившая ее волосы, замерла. Он отвечал:

– Ты сказала мне, что я для тебя только друг. Помимо всего прочего, ты замужняя женщина. Возможно, ты считаешь меня пьяницей и никудышным человеком, но у меня еще остались кое-какие понятия о чести.

– Уверена, что в Лондоне наша поездка служит пищей для пикантных сплетен.

– Мне наплевать на сплетни, – воскликнул Мэтью, – и ты должна была уже давно это понять. Но я установил эти границы ради… себя самого. – Его голос дрогнул. – Неужели ты считаешь, что мне не хотелось поцеловать тебя? Я хотел этого каждый день, каждый час, каждую минуту. Но я запретил себе даже думать о таком… И никогда не нарушу запрет, если только… – Его голос выражал отчаяние, тоску, мучительную жажду любви. – Если только ты не скажешь мне, что сдерживать себя больше нет нужды.

Она вцепилась в его рубашку. Притянула его к себе. И прошептала:

– Я хочу, чтобы ты поцеловал меня.

– Маргаритка, не надо так шутить…

Она приподнялась на цыпочки, быстро прикоснулась губами к его губам. На мгновение тьму озарило воспоминание: Комната Шепота, голубоватое пламя в камине, поцелуй Джеймса, первый поцелуй в ее жизни, который разжег в ее крови пожар, не утихавший до сих пор. Нет, приказала она себе. Забудь. Забудь.

– Пожалуйста, – добавила она.

– Маргаритка, – хрипло прошептал Мэтью, и силы оставили его. Со стоном он прижал к себе Корделию и склонился к ней.

Когда Брат Захария сообщил ей, что пришел посетитель, Грейс почувствовала, как участилось сердцебиение. Она не могла представить себе посетителя, который принес бы ей хорошие новости. Это не мог быть Джесс; если бы стало известно, что Люси вернула его к жизни, если бы он находился в Лондоне, Захария, разумеется, дал бы ей знать. А если к ней пришла Люси… Наверняка Джеймс уже рассказал Люси правду о браслете и любовных чарах. Если девушка и пришла, то лишь затем, чтобы обвинить ее, обрушиться на нее с проклятиями. То же относилось и к остальным ее знакомым из Лондона.

С другой стороны… она запуталась и не знала, давно ли находится в Городе Костей. Грейс думала, что сидит в тюрьме около недели, но отсутствие солнечного света и нерегулярность допросов у Безмолвных Братьев мешали вести счет времени. Она спала, когда чувствовала усталость, а когда была голодна, кто-нибудь приносил ей поесть. Это была комфортабельная тюрьма, но тем не менее она оставалась тюрьмой. Местом, где царила вечная тишина; иногда Грейс хотелось закричать просто для того, чтобы услышать человеческий голос.

К тому моменту, когда в коридоре показалась тень, приближавшаяся к ее камере, она смирилась с судьбой: пусть это будет неприятный разговор, решила она, но он хотя бы нарушит отупляющее однообразие ее существования. Она села на узкой кровати, пригладила волосы. Собралась с силами, приготовилась к…

– Кристофер?

– Здравствуйте, Грейс, – произнес Кристофер Лайтвуд. Он был одет в свой обычный костюм, заляпанный чернилами и прожженный кислотами, и волосы торчали во все стороны, как будто он не причесывался несколько дней. – Я узнал, что вы здесь, и подумал, что должен проведать вас.

У Грейс пересохло в горле. Неужели он не знает? Неужели Джеймс не рассказал ему о чарах? Нет, он смотрел на нее со всегдашним выражением вежливого любопытства. В его взгляде не было гнева.

– Долго, – очень тихо произнесла Грейс, – долго ли я здесь сижу?

Кристофер, к ее изумлению, покраснел.

– Неделю или около того, – пробормотал он. – Я бы пришел раньше, но только Джем сказал, что я должен дать вам время, подождать, пока вы привыкнете.

Он стоял по другую сторону решетки. Грейс не сразу поняла, что он извинялся перед ней за пренебрежение, за то, что не навестил ее раньше.

– О, – воскликнула она, – нет, я вовсе не хотела… Я очень рада, что вы пришли, Кристофер.

Он улыбнулся своей доброй, рассеянной улыбкой, и в его необычных глазах вспыхнул свет. Кристофер не был красавцем в общепринятом смысле слова, и Грейс отлично знала, что многие люди, в том числе, ее мать, сочли бы его бесцветным и непривлекательным. Но Грейс встречала толпы привлекательных мужчин и знала, что красивое лицо и стройная фигура – отнюдь не гарантия ума, душевной чуткости и доброты.

– Я тоже рад, – ответил он. – Я уже давно хотел узнать, как вам здесь живется. Думаю, это очень смелый поступок – сдаться Безмолвным Братьям и позволить им изучать себя. Чтобы узнать, сделала ли ваша матушка… сделала ли она с вами что-нибудь ужасное.

«Он действительно ничего не знает». В этот миг Грейс осознала, что не хочет ничего ему рассказывать. По крайней мере, сейчас. Она понимала, что это нечестно, что это нарушение собственного обещания говорить только правду. Но разве Захария не сказал, что они собираются пока хранить в секрете информацию о ее способностях? Промолчав, она всего лишь выполнит приказ Безмолвных Братьев.

Кристофер переминался с ноги на ногу.

– Ну так вот, – смущенно бормотал он, – я на самом деле пришел потому, что хотел узнать, все ли у вас в порядке. Но не только поэтому.

– Вот как?

– Да, – сказал Кристофер и, торопливо порывшись в карманах брюк, выудил пачку каких-то страниц, аккуратно сложенных в четыре раза. – Понимаете, я уже некоторое время работаю над одним новым проектом – пытаюсь, так сказать, объединить науку простых людей и магию Сумеречных охотников. Видите ли, моя цель – изобрести способ отправки сообщений на дальние расстояния, и я кое в чем преуспел, но потом возникла неожиданная загвоздка, и сейчас я, можно сказать, зашел в тупик, и… о нет, теперь я запутался во фразеологизмах.

Увидев листы, исписанные неразборчивыми каракулями Кристофера, Грейс моментально успокоилась и вдруг поняла, что слегка улыбается.

– У вас научный склад ума, – продолжал Кристофер, – что очень редко встречается среди Сумеречных охотников, а Генри слишком занят, чтобы помочь мне, и я думаю, что остальным моим друзьям уже надоело, что их вещи неожиданно загораются. И вот я подумал, может быть, вы это почитаете? Я буду очень благодарен, если вы выскажете свое мнение насчет того, где я мог допустить ошибку.

Грейс улыбнулась по-настоящему, вероятно, впервые с того дня, когда… да, пожалуй, с того дня, когда она в последний раз видела Кристофера.

– Кристофер Лайтвуд, – ответила она, – я с огромным удовольствием помогу вам.

Когда он поцеловал ее, все тревоги, страхи, сожаления, отчаяние куда-то исчезли. Коснувшись ее губ, он неловко пошатнулся, оперся о фонарный столб. Он целовал ее жадно, снова и снова, перебирал ее волосы. Он все крепче прижимал ее к себе, совсем потеряв голову от страсти. Его поцелуи были сладкими, как сахар или леденцовые конфеты.

Она гладила его стройное тело, руки, которыми недавно восхищалась, мускулистую грудь под рубашкой. Кожа Мэтью была горячей, как у больного лихорадкой. Корделия запустила пальцы в его густые локоны – на ощупь они были не такими мягкими, как волосы Джеймса, – прикасалась к его щекам, притянула его голову ближе к себе.

Мэтью снял перчатки, и его ладони заскользили по алому бархату, потом он провел кончиком пальца по ее ключице, по вороту платья. Корделия негромко застонала и почувствовала, как он задрожал всем телом. Юноша уткнулся лицом ей в шею, и она слышала, как быстро-быстро стучит его сердце.

– Мы должны вернуться в отель, Маргаритка, – прошептал он, целуя ее шею. – Надо вернуться, боже мой, иначе я не вынесу и мы опозоримся на весь Париж.

Корделия смутно помнила обратную дорогу. Они нашли одежду, оставили на набережной оружие Мэтью и в каком-то странном полусонном состоянии вернулись в отель. Они несколько раз останавливались под темными арками и целовались. Мэтью прижимал ее к себе с такой силой, что ей было больно; ее прическа растрепалась, и он наматывал на пальцы пряди ее волос.

Это действительно похоже на сон, подумала Корделия, когда они проходили мимо стойки портье в гостинице. В какой-то момент ей показалось, что работник пытается привлечь их внимание, но они уже зашли в лифт, украшенный позолотой и хрустальными побрякушками, и начали подниматься. Корделия не смогла сдержать истерический смех, когда Мэтью, прижав ее к зеркальной стене, зарылся лицом в ее волосы. Обняв его за шею, она взглянула на себя в зеркало на противоположной стене. Девушка раскраснелась и почти походила на пьяную; рукав алого платья был порван. Может быть, это случилось во время стычки с демонами, а может, его разорвал Мэтью – она не помнила.

В номере было темно. Мэтью пинком захлопнул за собой дверь, одновременно трясущимися руками срывая с себя пальто. Его щеки тоже горели румянцем, и Корделия растрепала его золотые кудри. Девушка привлекла его к себе – они так и стояли у входа, но дверь была заперта, и они наконец остались вдвоем. Корделия никогда не видела у Мэтью таких глаз, они стали огромными и черными, как ночь, когда юноша снимал с нее плащ. Одежда с шуршанием упала к ее ногам.

Мэтью знал, как ласкать женщин. Длинные пальцы гладили ее затылок; она подняла голову, подставила лицо его поцелуям. «Пусть не думает, что Джеймс никогда не целовал меня», – промелькнуло у нее в голове, и она ответила на его поцелуй, усилием воли заставив себя забыть о муже. Она обвила руками шею Мэтью, ощущая прикосновение его нежных губ, стройного тела, чувствуя, как напряглись его мускулы. Провела кончиком языка по его нижней губе, и он снова задрожал. Свободной рукой он потянул вниз край ее платья, поцеловал обнаженное плечо, и Корделия услышала свой страстный вздох.

Кто это, отстраненно подумала она, кто эта смелая девушка, которая целуется с юношей в парижском отеле? Не может быть, чтобы это была она, Корделия. Это наверняка какая-то другая молодая женщина, беззаботная, смелая; о, она не будет напрасно страдать по мужу, который к ней равнодушен. Эта женщина желанна, ее любят по-настоящему; об этом говорили ей объятия Мэтью, его горячее дыхание, голос, произносивший ее имя, дрожащие руки – казалось, он до сих пор не мог поверить в свою удачу.

– Мэтью, – прошептала она. Она расстегнула его пиджак и гладила тело, прикрытое лишь тонкой рубашкой; он вздрагивал, когда она касалась его груди и живота. – Мы не можем… только не здесь… идем в твою комнату…

– Там беспорядок. Идем к тебе, – сказал он и, закрыв ей рот поцелуем, подхватил на руки. Распахнув высокие стеклянные двери, он принес ее в гостиную, освещенную лишь светом, проникавшим с улицы, светом луны и фонарей. В углах сгустились тени. Мэтью наткнулся на кофейный столик, выругался, потом рассмеялся и поставил Корделию на пол.

– Больно ударился? – прошептала она, не выпуская его рубашку.

– С тобой мне никогда не больно, – ответил он, и его поцелуй был таким жадным, таким жарким, полным такого томительного желания, что он наконец разжег в ней тот, прежний, огонь.

Как прекрасно было снова чувствовать что-то, отдаться физическим ощущениям, забыть обо всем, что долгие дни и недели давило, угнетало ее. Она подняла руку, чтобы коснуться его лица, бледного пятна в темноте, и в этот момент в комнате вспыхнул свет.

Она поморгала – лампа на несколько секунд ослепила ее. Это была витражная лампа от Тиффани на письменном столе в углу. Кто-то включил ее. Человек, который сидел в плюшевом кресле у стола. Черный дорожный костюм, белое лицо, обрамленное черными, как вороново крыло, локонами. Глаза, золотые, как электрический свет, как языки пламени.

Джеймс.

7. Кровоточащее сердце

Я любил тебя, как мало в мире кто любил,

И ужели для забвенья не хватает сил?

Нет, я вырву это чувство, если б заодно

Вырвать собственное сердце было суждено![21]

Альфред Теннисон, «Замок Локсли»

Томасу еще ни разу в жизни не приходилось руководить тайной операцией.

Обычно такие дела планировал Джеймс (по крайней мере, самые важные; Мэтью чаще всего планировал миссии абсолютно фривольные). Этот новый опыт оставил у него неоднозначные впечатления. Пока они с Алистером спускались с крыльца Института, Томас анализировал свои эмоции. С одной стороны, он чувствовал вину перед доброй тетушкой Тессой за то, что обманул ее насчет цели своего визита. С другой – радовался тому, что у него появился секрет, особенно такой, который они делили с Алистером.

Особенно такой секрет, говорил себе Томас, который не вызывал неприятных ассоциаций, не имел никакого отношения к безнадежной любви, ревности, семейным делам и всяким интригам. Алистер, казалось, разделял его чувства; нельзя было сказать, что он лопался от радости, но молчал и, против обыкновения, не отпускал язвительных замечаний по любому поводу. Томас всегда считал, что Алистер прибегает к сарказму машинально, как будто чувствуя необходимость уравновесить хорошие слова или поступки злыми речами.

Спустившись с крыльца, Алистер остановился и сунул руки в карманы.

– Хороший тайник, Лайтвуд, – произнес он вполне нормальным тоном, без брюзжания, которым обычно маскировал хорошее настроение. – Мне бы такое никогда в голову не пришло.

Они были одеты по-зимнему: Томас закутался в твидовое пальто, которое подарила ему Барбара несколько лет назад, а облегающее темно-синее пальто Алистера было сшито по последней моде и подчеркивало линию плеч. Вокруг шеи был повязан темно-зеленый шарф. Солнце в Англии даже летом показывалось довольно редко, а сейчас, зимой, кожа Алистера была еще светлее, чем обычно, отчего ресницы казались темнее. Они обрамляли его черные глаза подобно лепесткам цветка.

«Лепестки цветка»? ЗАМОЛЧИ, ТОМАС.

Томас отвел взгляд.

– Итак, что же случится, когда демоны снова явятся за мечом? Ты скажешь им, что Кортаны у тебя нет, и они уберутся туда, откуда пришли?

Алистер хмыкнул.

– Я думаю, меч каким-то образом притягивает их, они чувствуют его присутствие. Если демоны еще несколько раз навестят меня и поймут, что в нашем доме его нет, они отвяжутся от меня. По крайней мере, у меня такая теория. Надеюсь, она подтвердится, – добавил он, – потому что меньше всего моей матери сейчас нужно, чтобы демоны резвились в ее цветочных бордюрах.

Несмотря на небрежный тон и легкомысленные слова, Томас понял, что Алистер искренне тревожится за мать. Сона Карстерс была беременна, и ребенок должен был появиться на свет совсем скоро. Беременность протекала тяжело, а несколько недель назад на бедную женщину обрушился жестокий удар: ее мужа убили.

– Если я могу быть тебе полезен еще в чем-то, – сказал Томас, – обязательно обращайся. Я люблю быть полезным.

«А в настоящий момент я могу быть полезным только Кристоферу, который смотрит на меня как на один из своих физических приборов».

Алистер, нахмурившись, оглядел Томаса и заметил:

– Это пальто тебе велико. У тебя, наверное, шея совсем замерзла.

Он снял свой шарф и обмотал его вокруг шеи изумленного юноши.

– Вот так лучше, – сказал он. – Можешь его пока поносить. Отдашь, когда мы в следующий раз увидимся.

Томас невольно улыбнулся. Он понял, что таким образом молодой человек выражает ему свою благодарность. Он вдохнул аромат дорогого мыла тройного помола, аромат Алистера. Алистера, который еще не отпустил концы шарфа и смотрел Томасу прямо в глаза.

Пошел снег. Белые пушинки опускались на волосы Алистера, на его ресницы. У него были такие темные глаза, что зрачки практически сливались с радужными оболочками. Он слегка улыбался, и при виде этой улыбки Томас ощутил прилив желания, настолько сильный, что у него зашумело в ушах. Он хотел прижать Алистера к себе, прямо здесь, у дверей Института, и запустить пальцы в его темные локоны. Он хотел целовать этот рот с приподнятыми уголками, похожими на перевернутые запятые, хотел провести кончиком языка по этим саркастически ухмыляющимся губам.

Но тут он вспомнил о существовании Чарльза. Томас до сих пор не мог толком понять, что же происходит между Алистером и Чарльзом; ведь совсем недавно Алистер навещал бывшего возлюбленного в его доме! Томас не знал, что делать, он колебался, и Алистер, который всегда был чувствителен к настроениям других, к неприязни, настороженности, даже неявной, опустил руку и прикусил нижнюю губу.

– Алистер, – начал Томас, ощущая одновременно холод и жар, а еще почему-то приступ головокружения, – я должен знать, как ты…

Раздался громкий треск, и Томас с Алистером, отскочив друг от друга, потянулись к оружию. В центре двора возник Портал – огромный, гораздо шире обычных. Томас боковым зрением заметил, что Алистер пригнулся, приготовившись к бою, и сжимает в руке короткое копье. Очевидно, им в голову пришла одна и та же мысль. В последний раз неожиданное странное явление во дворе Института оказалось предвестником нападения Принца Ада, вооруженного толстыми щупальцами.

Но они не услышали рева демонов, не увидели потоков морской воды, хлещущих из трещин в каменных плитах. Вместо этого раздался топот лошадей, предупредительный крик, и из Портала на полной скорости вылетела карета Института. Не касаясь колесами земли, она развернулась в воздухе и приземлилась у подножия крыльца с грохотом, от которого содрогнулось все здание. Балий и Ксанф казались очень довольными собой. На месте кучера сидел Магнус Бейн в эффектном белом шелковом шарфе и держал поводья одной рукой. Вид у него был еще более довольный, чем у лошадей.

– Мне стало интересно, можно ли проехать сквозь Портал в карете, – объяснил он, спрыгнув на землю. – Оказалось, что да. Восхитительно.

Дверцы кареты распахнулись, и появились пассажиры, не совсем твердо державшиеся на ногах: Уилл, Люси и какой-то незнакомый Томасу юноша. Люси, приветственно помахав Томасу, прислонилась к стенке кареты; ее лицо имело нездоровый зеленоватый оттенок.

Уилл обошел карету, чтобы отстегнуть багаж, а незнакомый мальчишка – высокий и стройный, с прямыми черными волосами и красивым лицом – прикоснулся к плечу Люси. Томас удивился. Такой жест был довольно интимным и считался неприличным, если девушка и юноша не являлись близкими друзьями, родственниками или же не были помолвлены. Вряд ли к Люси сватался мужчина, которого Томас никогда прежде не видел. Сама эта мысль возмутила его, как будто речь шла о его младшей сестре… Джеймса нигде не было видно, поэтому кто-то же должен был возмущаться вместо него!

– А я говорил вам, что это сработает! – крикнул Уилл, обращаясь к Магнусу.

Чародей был занят тем, что при помощи магии перемещал кофры и саквояжи на крыльцо, к дверям Института, и с кончиков его пальцев, обтянутых перчатками, сыпались синие искорки, похожие на рой светлячков.

– Надо было применить этот способ на пути туда, зря мы поехали по дороге!

– Вы не говорили, что это сработает, – поправил его Магнус. – Если память мне не изменяет, вы пробурчали: «Клянусь Ангелом, из-за него мы все погибнем».

– Быть того не может, – защищался Уилл. – Ничто не способно поколебать мою веру в ваши возможности, Магнус. И очень хорошо, – добавил он, пошатнувшись, – потому что мое тело сейчас колеблется, и весьма заметно. – Он повернулся к Томасу, ничуть ни удивляясь его присутствию, словно для того было совершенно обычным делом целыми днями слоняться у крыльца Института. – Здравствуй, Томас! Рад тебя видеть. Нельзя ли попросить тебя сбегать к Тессе и сообщить, что мы приехали?

Томас поморгал. Уилл не поздоровался с Алистером, и Томас подумал, что он ведет себя очень невоспитанно; однако, оглянувшись, увидел, что рядом никого нет. В какой-то момент после открытия Портала Алистер незаметно ускользнул.

– Конечно, – пробормотал Томас, – но… где же Джеймс?

Уилл и Магнус переглянулись, и у Томаса едва не остановилось сердце. После смерти Барбары, после всего, что произошло за последние полгода, он не вынесет, если Джеймс…

– С ним все в порядке, – быстро произнесла Люси, очевидно, догадавшись обо всем по его лицу.

– Он сейчас в Париже, – добавил незнакомый юноша. Он смотрел на собеседника с сочувствием, и это переполнило чашу терпения Томаса. Томас даже не знал, кто это, и уж тем более ему не нужны были сострадательные взгляды посторонних.

– А вы кто такой? – резким тоном спросил он.

Последовало короткое молчание, во время которого Магнус, Уилл, Люси и черноволосый мальчишка многозначительно переглядывались, явно размышляя о чем-то, неизвестном Томасу. У того сжалось сердце от дурного предчувствия, и в этот момент Уилл заговорил:

– Томас, я вижу, мы должны тебе все рассказать. Наверное, все наши самые близкие родственники и друзья заслуживают объяснения. Пойдем с нами в Институт. Пора провести небольшое совещание.

Корделия застыла. В первое мгновение она решила, что ей это снится, что Джеймс – всего лишь видение, кошмарное порождение ее воображения. Но нет, он действительно находился здесь, в их номере, хотя это было невероятно, невозможно; его лицо было бесстрастным, но в золотых глазах полыхало адское пламя.

Мэтью тоже видел его.

Он разжал объятия, и они отошли друг от друга, но Мэтью при этом не особенно торопился и не пытался сделать вид, будто ничего не произошло. И действительно, зачем было притворяться? Ситуация была унизительной, Корделия чувствовала себя глупо, ей было стыдно, неловко, но она знала, что на самом деле Джеймсу все равно.

Она взяла руку Мэтью и сжала его пальцы. Его рука была холодна, как лед, но он заговорил вполне дружелюбным тоном:

– Джеймс. Не думал, что увижу тебя здесь.

– Я это понял, – ответил Джеймс. Он говорил спокойно, его лицо было бесстрастным, но он был белым, как мел, и черты его лица заострились, как будто кожа была слишком туго натянута на череп. – Ты не думал. Я тоже не думал… – Джеймс тряхнул головой. – Что я вам помешаю.

– Разве ты не получил мое письмо? – спросил Мэтью, и Корделия резко обернулась к нему; она впервые слышала о каком-то письме, адресованном ее мужу. – Я тебе все объяснил…

– Да. Я получил его, – медленно произнес Джеймс.

Его пиджак был брошен на спинку стула, стоявшего рядом. Он сидел в рубашке и брюках, и одна подтяжка сползла с плеча. Корделия подавила порыв подойти к нему, поправить одежду, убрать со лба растрепанные волосы. Он безостановочно вертел в руках какой-то предмет – присмотревшись, Корделия разглядела в полумраке зеленую бутылку.

– Что-то случилось? – спросила Корделия.

Внезапно у нее что-то оборвалось внутри – она вспомнила о матери. О том, что Сона со дня на день должна родить. Но нет; если бы с матерью произошло что-нибудь, Алистер обязательно сообщил бы ей. Он знал, в каком отеле она остановилась.

– Ты приехал в Париж…

– Я приехал бы на неделю раньше, – негромко сказал Джеймс. – Я приехал бы в ту ночь, когда мы расстались, но мне пришлось задержаться из-за Люси.

– Люси? – У Корделии пересохло в горле. – Но что с ней могло… она здорова?

Джеймс наклонился вперед.

– Она покинула Лондон в ту же ночь, что и вы, – произнес он медленно, осторожно выбирая слова. – Это связано с Джессом Блэкторном. Отец велел мне ехать с ним, чтобы забрать ее домой. У нее все в порядке, – добавил он и поднял руку в успокаивающем жесте, – и она хочет поскорее вас увидеть. Я тоже хотел как можно скорее увидеть вас.

– Она бежала из Лондона из-за Джесса Блэкторна? – удивилась Корделия. – Потому что он умер? Но куда, зачем она могла поехать?

Джеймс покачал головой.

– Я не могу говорить об этом. Люси сама расскажет тебе.

– И все-таки я не понимаю, – вмешался Мэтью. На лбу у него пролегла тонкая морщинка. – Ты сказал, что последовал бы за нами в Париж, если бы не Люси… Но мы решили…

– Что ты будешь счастливо проводить время в обществе Грейс. – Произнося эти слова, Корделия испытала острую боль, как будто ей в сердце вонзился шип. Она стиснула зубы, чтобы не выдать себя.

Джеймс улыбнулся. Корделия никогда не видела, чтобы он так улыбался: горько, презрительно, но это презрение было обращено не на них. Казалось, он презирает себя самого.

– Грейс, – повторил он. – У меня нет ни малейшего желания провести хотя бы минуту в ее обществе. Она мне отвратительна. Я готов на все что угодно, лишь бы никогда в жизни больше не встречаться с ней. Корделия, Эффи рассказала мне о том, что ты видела…

– Ясно, – перебила она. Девушка испытала странное чувство, как будто парила высоко над полом и смотрела на себя со стороны. Рядом тяжело, как загнанный зверь, дышал Мэтью. Корделия продолжала: – В тот вечер мне не показалось, что она тебе отвратительна, Джеймс. Ты обнял ее и сказал…

– Я помню, что я сказал.

– Это было в тот вечер, когда я уехала в Париж, – воскликнула Корделия, – в тот самый вечер! И теперь ты смеешь уверять меня, что хотел последовать за мной?

Когда Джеймс заговорил, его голос был хриплым, мрачным и горьким, как воздух в царстве Велиала.

– Я примчался сразу, как только смог. Я хотел видеть вас обоих. Я подумал, что если я все объясню вам…

– Джеймс, – вмешался Мэтью. Его голос дрогнул. – Ты же не любишь ее.

– Я был полным идиотом, – вздохнул Джеймс. – Я готов это признать. Я ошибался насчет собственных чувств. Я ошибался насчет нашего брака. Я не считал его настоящим, но он был настоящим. Это самое реальное, что было у меня в жизни. – Он посмотрел Корделии в лицо. – Я хочу исправить свои ошибки, собрать и склеить осколки, вернуть все, что было. Я хочу…

– А тебе не приходило в голову задуматься о том, чего я хочу? – И Корделия сильнее сжала руку Мэтью. – Тебе, наверное, кажется, что я уже забыла, как на всех балах и вечерах ты смотрел только на Грейс, не обращая внимания на меня! Что ты целовался с ней уже после нашей свадьбы! Если я оскорбила тебя, уехав в Париж с Мэтью, что ж, мне жаль. Но я не думала, что мои поступки так интересуют тебя.

– Ты не думала, что твои поступки интересуют меня, – повторил Джеймс и взглянул на бутылку, которую по-прежнему держал в руках. – Знаете, я сижу здесь уже несколько часов. Я решил было выпить этой дряни, подумал, что это придаст мне храбрости, но на вкус она хуже самого смертоносного яда. Мне удалось сделать лишь один глоток. Как ты можешь вливать это в себя, Мэт, я не представляю.

Он поставил полупустую бутылку на стол, и Корделия только в этот момент заметила зеленую этикетку с белыми буквами: ABSINTHE BLANQUI.

Мэтью не шевелился.

– Это не его бутылка, – возразила Корделия.

Джеймс удивленно приподнял брови.

– Я взял абсент в его спальне…

«Нет», – мысленно произнесла Корделия. Джеймс, по-видимому, все еще не понимал, что происходит.

– Ты заходил в мою спальню? – прошипел Мэтью, и после этих слов надежда на то, что произошла какая-то ошибка, что алкоголь не принадлежит Мэтью, окончательно покинула ее.

– Я искал тебя, – объяснил Джеймс. – Я увидел абсент и шерри-бренди – наверное, надо было взять ликер, но, видно, я плохо разбираюсь в крепких напитках. Я… – Он взглянул на Мэтью, белого как полотно, потом на Корделию, и нахмурился. – В чем дело?

Корделия вспомнила вкус губ Мэтью, когда они целовались на мосту. Сладкий, как леденец… Шерри-бренди. Девушка выпустила руку Мэтью, прижала ладони к груди, сплела пальцы, чтобы никто не заметил, как они дрожат. Какой же она была дурочкой! Дурочкой, которую жизнь и смерть отца ничему не научили.

Она могла бы сейчас наброситься на Мэтью с упреками, накричать на него, назвать лжецом в присутствии Джеймса. Но он выглядел таким ошеломленным и несчастным. Мэтью стоял неподвижно, уставившись в одну точку, и только мускул подергивался у него на лице.

– Мне не следовало появляться здесь, – заговорил Джеймс, переводя взгляд с друга на жену.

В его глазах Корделия видела гнев, любовь, надежду и отчаяние. Она ощутила желание ободрить, утешить его и тут же возненавидела себя за это.

– Корделия, скажи мне, чего ты хочешь. Если ты хочешь быть с Мэтью, я уйду… исчезну из твоей жизни. Я не желаю причинять боль ни тебе, ни ему…

– Ты же знал, – прошептал Мэтью. – Я написал тебе в письме, что люблю Корделию. И вот ты являешься сюда, словно какой-то темный ангел, Джейми, говоришь Корделии, что она внезапно заинтересовала тебя как женщина…

– Ты написал только о том, что ты чувствуешь, – проговорил Джеймс, и его лицо покрыла смертельная бледность. – Мне нужно, чтобы Корделия сама сказала, с кем она предпочитает быть.

– Во имя Ангела, – застонал Мэтью, откинув голову назад. – Для меня нет и не будет избавления, да? Ничего хорошего в жизни, никогда…

– Прекратите.

Корделия вдруг почувствовала страшную усталость. Такая же, подобная морской волне, иногда накатывала на нее после сражения; ее как будто увлекало в морскую пучину, и она безвольно опускалась на дно, будучи не в состоянии сопротивляться.

– Я не желаю становиться причиной ссоры между вами двоими. Этого не будет. Если у вас появились какие-то разногласия, улаживайте их сами. А я пойду укладывать чемодан и завтра возвращаюсь в Лондон. Жаль, что ты проделал такой утомительный путь напрасно, Джеймс. Мэтью, мне тоже жаль… что я поехала с тобой в Париж. Это была ошибка. Доброй ночи.

Когда она закрывала за собой дверь спальни, из гостиной донесся голос Мэтью. Она никогда не слышала, чтобы тот говорил с такой горечью и злобой.

– Будь ты проклят, Джеймс.

Через несколько секунд хлопнула дверь номера. Мэтью ушел.

Джеймсу потребовалось минут пять или десять для того, чтобы набраться храбрости и постучать в дверь Корделии.

Он без особого труда разузнал у портье, в каком номере живут Мэтью и Корделия, сказав, что у него имеется сообщение. Поднялся на лифте, изобразил на двери Открывающую руну и принялся ходить по комнатам, искать их.

Сначала он зашел в спальню Мэтью; тот даже не попытался спрятать бутылки из-под бренди и абсента – большинство пустых, несколько початых. Они выстроились на подоконнике, словно зеленые стеклянные часовые. Повсюду, на спинках стульев, на полу, валялась небрежно брошенная одежда, мятые жилеты, гетры.

В комнате Корделии он провел всего минуту. В воздухе еще витал запах ее духов, косметики: пряности и жасмин. Воспоминания, вызванные этим сладким ароматом, были слишком свежими, слишком болезненными, и Джеймс сбежал в гостиную с одной из зеленых бутылок Мэтью, но не смог заставить себя выпить и рюмки. Горький напиток обжигал ему горло.

Он вспомнил облегчение, испытанное после того, как он понял, что Мэтью и Корделия спят в разных комнатах. Он сказал себе тогда, что не стоит удивляться. Мэтью все-таки был джентльменом, как бы сильно его ни влекло к Корделии. Он, Джеймс, поговорит с ними, расскажет о своих чувствах. Еще ничто не потеряно, думал он.

А потом он услышал, как открывается входная дверь. Он услышал их: негромкий смех, шорох одежды. Не подозревая, что он находится в комнате, они вошли в темную гостиную; двигаясь беззвучно, словно две тени, два призрака. Мэтью опустил Корделию на пол, продолжая обнимать, гладил ее тело, грудь, талию, бедра, и она целовала его, запрокинув голову, вцепившись ему в волосы… И Джеймс с болезненным чувством вспомнил, каково это – целовать Корделию, вспомнил сжигавшую его страсть, жаркую, мучительную, нестерпимую. Он почувствовал отвращение к самому себе, стыд, отчаяние… Он даже не помнил, как потянулся к шнурку и включил лампу.

Итак, он объявил о своем присутствии, и вот чем все закончилось. Мэтью ушел, и Джеймс понял, что должен поговорить с Корделией. Должен рассказать ей всю правду, несмотря на возникшую неловкость.

Он дважды постучал и открыл дверь. Комната была отделана в светлых тонах: обои и полог кровати серовато-зеленого оттенка, ковер цвета листьев шалфея с золотыми полосками. Джеймс вдруг вспомнил платья, которые Корделия носила, когда ее семья переехала в Лондон. На обоях повторялись узоры из геральдических лилий и лент цвета слоновой кости. Мебель была украшена позолотой; небольшой письменный стол стоял у высокого арочного окна, из которого были видны огни Вандомской площади.

Маргаритка была посередине комнаты – она как раз несла платье в полоску из гардероба на кровать, где была разложена остальная одежда. Увидев его, она остановилась.

Корделия вопросительно приподняла брови, но ничего не сказала. Ее волосы были уложены в замысловатую высокую прическу, которая теперь была в беспорядке. Длинные пряди цвета красного дерева падали ей на плечи. Ее платье было почти такого же оттенка; Джеймс никогда его не видел, а он думал, что помнит наизусть все ее платья. Бархат плотно облегал бюст, талию и бедра и спадал на пол пышными складками, и очертания ее фигуры напомнили ему колокольчик.

Тревога, которая сдавливала ему грудь, уступила место болезненному трепету. Он не был так близко от нее с того момента, когда понял, как сильно любит ее на самом деле. Ему захотелось закрыть глаза и отдаться этому ощущению наслаждения, смешанного с болью, – тело реагировало на ее присутствие, хотя разум твердил ему, что сейчас его страсть не встретит взаимности. Оно вело себя так, словно неделю было лишено пищи, а сейчас перед ним поставили чудеснейшие яства. «Давай же, идиот, – как будто говорило ему тело. – Прикоснись к ней. Обними ее. Целуй ее».

Как Мэтью.

Джеймс сделал глубокий вдох.

– Маргаритка, – заговорил он. – Я хотел тебе сказать… я так и не извинился перед тобой.

Она повернулась к нему спиной, подошла к кровати и положила на постель полосатое платье. Не выпрямляясь, принялась возиться с пуговицами.

– За что?

– За все, – пробормотал он. – За мою глупость, за то, что я оскорбил тебя, дал тебе понять, что люблю ее, хотя на самом деле это была не любовь. Я не хотел причинять тебе боль.

Услышав это, она все-таки подняла голову. Ее глаза потемнели, кровь прилила к щекам.

– Я знаю, что ты не хотел причинять мне боль. Потому что ты вообще не думал обо мне.

Она говорила низким, хриплым голосом – таким же голосом она когда-то, так давно, читала ему поэму «Лейли и Меджнун». Тогда он влюбился в нее. Он любил ее с тех пор, сам не зная об этом; несмотря на чужое влияние и демонические чары, все эти годы ее голос приводил его в смятение.

– Я все время думал о тебе, – сказал Джеймс. Это была правда; он на самом деле думал о ней, мечтал о ней, видел ее во сне. Увы, браслет нашептывал ему, что все это ничего не значит. – Я хотел, чтобы ты была моей. С самого начала.

Она повернулась к нему лицом. Кроваво-красное платье сползло с плеча, он видел нежную золотистую кожу. Она блестела, как атлас, и была такой гладкой на ощупь – он вспомнил это и едва не застонал вслух от болезненного желания. Как же он мог жить с ней в одном доме несколько недель и не целовать ее, не прикасаться к ней каждый день? Сейчас он отдал бы полжизни за то, чтобы получить второй шанс.

– Джеймс, – произнесла она. – Я была твоей. Мы были женаты. Ты мог бы сказать эти слова в любой момент, но ты не сказал их. Ты говорил, что любишь Грейс; теперь ты говоришь, что любишь меня. Какой вывод, по-твоему, я должна сделать из этих признаний? Что ты желаешь лишь ту женщину, которую не можешь получить? Грейс пришла к тебе в дом, я видела ее, и… – Ее голос задрожал. – И теперь ты решил, что ничего к ней не чувствуешь, но хочешь, чтобы я вернулась к тебе и стала твоей женой. Как я могу после этого верить тебе? Скажи мне. Скажи мне, почему я должна считать эту твою любовь настоящей, искренней.

«Вот оно», – подумал Джеймс. Настал момент, когда ему следовало сказать: «Все было не так, я сейчас тебе объясню. Меня околдовали; я думал, что влюблен в Грейс, но это было воздействие темной магии; я не мог рассказать тебе об этом раньше, потому что сам не знал, что происходит, но теперь все открылось, я избавился от чар и…»

Он прекрасно понимал, как это звучит. Во-первых, его история была похожа на детскую сказку. Но дело было даже не в этом. Он сумел бы ее убедить, тем более после возвращения в Лондон. Нет, ему мешало другое.

Он снова представил себе Корделию в объятиях Мэтью. Встреча в гостиной потрясла его до глубины души. Он не знал, чтó ожидал увидеть, и радость встречи – он ужасно скучал по ним обоим – быстро погасла, сменившись дикой ревностью и яростью, изумившими его самого. Ему захотелось что-нибудь разбить, сломать.

Он вспомнил, как Мэтью хлопнул дверью, выходя из номера. Может быть, он сломал что-нибудь из мебели.

Однако кроме собственного гнева, Джеймс помнил и еще кое-что. Думать об этом было так же больно, как резать себе руку бритвой. Но он все же сделал над собой усилие, вызвал в памяти эту сцену, попытался забыть о собственном разочаровании и гневе и увидел, как они выглядели – такими счастливыми он уже очень давно не помнил ни Корделию, ни Мэтью. Всю последнюю неделю он цеплялся за воспоминания о безмятежной жизни в новом доме на Керзон-стрит, но даже в те дни в ее темных глазах он угадывал грусть.

Возможно, в обществе Мэтью она забыла свои печали. Возможно, убедившись в том, что Джеймс никогда не полюбит ее, что их брак так до конца и останется ложью, Корделия сумела найти счастье с мужчиной, который мог прямо сказать, что любит ее, безо всяких оговорок и недомолвок.

Направляясь в Париж, Джеймс был твердо намерен рассказать Корделии правду о коварстве Грейс и магическом браслете. Рассказать, что для него всегда существовала и будет существовать только она, его жена. Но сейчас он понял, что таким образом лишит ее свободы выбора. Она была такой доброй, его Маргаритка, она была из тех девушек, что плачут, увидев на улице больного котенка. Узнав, что сотворили с ним Грейс и Велиал, что они сделали его своей марионеткой, Корделия преисполнится жалости к нему. Она почувствует себя обязанной остаться с ним, быть ему верной женой – из-за одной только доброты и жалости.

Искушение было сильным. Искушение сказать правду, принять ее доброту и ее жалость, приковать ее к себе цепями брака. Увезти ее с собой, в их общий дом. Все будет как прежде: они будут играть в шахматы, разговаривать обо всем на свете, гулять, обедать вместе, и когда-нибудь он завоюет ее с помощью подарков, нежных слов и преданности.

Он на миг представил себе эту картину: они вдвоем у камина в кабинете, Корделия улыбается, распущенные волосы скрывают ее лицо. Она смотрит на него, подперев голову рукой. «О чем ты думаешь, любовь моя?»

Он решительно прогнал эту мысль – прихлопнул ее, как мыльный пузырь. Доброта и жалость – это не любовь. Без свободы нет любви; он потратил даром несколько лет жизни, но кое-чему отвратительная история с браслетом все же его научила.

– Я тебя люблю, – сказал он. Он понимал, что этого недостаточно, понял еще прежде, чем она с усталым, страдальческим выражением лица закрыла глаза. – Да, я считал, что люблю Грейс, но она оказалась совсем не такой, какой я ее себе представлял. И, наверное… я долго не хотел верить в то, что мог настолько сильно ошибиться, особенно в таких важных вещах. То время, что мы с тобой провели вместе после свадьбы, Маргаритка, это было… самое счастливое время в моей жизни.

«Вот так», – горько произнес он про себя. Это была не полная правда, но хотя бы часть правды.

Она медленно открыла глаза.

– Это все, что ты хотел мне сказать?

– Не совсем, – ответил он. – Если ты любишь Мэтью, скажи мне об этом сейчас. Я не буду больше вам докучать. Мы разведемся, и вы будете счастливы.

Корделия медленно покачала головой. Впервые он заметил, что она колеблется. Наконец она произнесла:

– Я не… я не знаю. Джеймс, мне нужно время, чтобы все это обдумать. Сейчас я не могу дать тебе определенный ответ.

Она подняла руку и прикоснулась к груди, видимо, не осознавая, что делает, и Джеймс вдруг увидел в вырезе платья золотую подвеску. Ту самую, в виде земного шара, которую он подарил ей через две недели после свадьбы.

Сердце его дрогнуло. Крошечная искорка надежды, отчаянной, безумной надежды зажглась в груди.

– Но ты не уходишь от меня? – прошептал он. – Ты не потребуешь развода?

Она едва заметно улыбнулась.

– Нет… пока нет.

Больше всего на свете ему хотелось сейчас прижать ее к себе, коснуться губами ее груди, ласками и поцелуями доказать ей свою любовь, которую были бессильны выразить слова. Он сражался с Велиалом, дважды одерживал верх над Принцем Ада, но никакие подвиги и сражения не могли сравниться с этим новым испытанием. Труднее всего сейчас было кивнуть, повернуться спиной к Корделии и уйти, не сказав больше ни единого слова, не задав ни единого вопроса.

Он все же заставил себя сделать это.

8. Без надежды

Да, часто, часто, а может быть и постоянно, я с грустью говорил себе, что люблю без поощрения, без надежды, наперекор разуму, собственному счастью и душевному покою. Да, я любил ее не меньше от того, что понимал это[22].

Чарльз Диккенс, «Большие надежды»

Ариадна впервые проснулась в чужой постели и, сонно моргая, подумала: неужели это всегда бывает так странно? Она не сразу поняла, где находится; свет из окна падал под другим углом, не так, как в ее спальне, и шторы были другого цвета. А потом она вспомнила, что спала в комнате Анны, и позволила себе несколько мгновений насладиться этим моментом. Она спала там, где спала Анна, где она ложилась каждый вечер, где ей снились сны. Они стали далеки, как будто их разделяла стеклянная перегородка; они видели друг друга, прижимали ладони к стеклу, но чувствовали лишь холод. Она вспомнила, как обнимала Анну в Комнате Шепота, как пальцы Анны играли шелковой лентой для волос…

Но минута прошла, и, вернувшись к реальности, Ариадна мысленно выругала себя за романтические бредни. Это все потому, что я еще не проснулась, сказала она себе.

Анна навсегда отказалась от любви, так она сказала, и Ариадна вынуждена была с этим смириться. Анна словно отсекла некую часть своей души, чтобы защитить остальное, и Ариадна не могла спасти эту частицу души, не могла ее оживить.

Вода в кувшине на умывальном столике покрылась тонким слоем льда. Девушка быстро умылась, заплела волосы в косы и надела вчерашнее платье; оно отсырело и измялось, но Ариадна не взяла с собой запасной одежды. Придется купить несколько новых платьев, подумала она.

Девушка осторожно приоткрыла дверь в гостиную, боясь разбудить Анну. Оказалось, что та не только уже проснулась, но и принимает гостей. За завтраком сидели брат Анны, Кристофер, и, как это ни странно, Евгения Лайтвуд. Они уже допивали чай. Евгения, которую Ариадна в общем считала приятной девушкой, но едва ли стала бы заводить близкую дружбу, улыбнулась и помахала ей. Неизвестно было, что Анна рассказала ей о причинах появления Ариадны в квартире, но Евгению это обстоятельство ничуть не смущало.

– Ах, Ариадна. Не хотела тебя будить, – жизнерадостным тоном произнесла Анна. – Будешь завтракать? К сожалению, у меня только чай и тосты. Кристофер, подвинься, уступи место.

Кристофер, роняя крошки, покорно отодвинулся в угол стеганого дивана, который подтащили к столу вместо стульев. Ариадна села рядом с ним, взяла с подставки тост и начала намазывать его маслом. Анна с безмятежным видом налила ей чашку чая.

– Никогда не понимала, зачем придумали подставки для гренков, – пробормотала Евгения. – Единственный результат их использования – это то, что гренки остывают почти мгновенно.

– Анна, – заговорил Кристофер, – я недавно провел кое-какие исследования, и… э-э, если ты мне разрешишь, я нанесу всего лишь парочку маленьких рун на дно твоего чайника, прежде чем ты поставишь его на огонь, чтобы…

– Не надо, Кристофер, – перебила Анна и похлопала брата по плечу. – Ариадна, как видишь, я уже собрала команду для выполнения сегодняшней миссии.

Ариадна недоуменно поморгала.

– Какой миссии?

– Миссии, целью которой является упаковка твоих вещей и переезд из дома твоих родителей, конечно же.

Ариадна моргнула еще несколько раз.

– Мы собираемся сделать это сегодня?

– Это так увлекательно! – воскликнула Евгения, сверкнув темными глазами. – Обожаю опасные миссии.

– Твоя матушка, как мы все понимаем, – продолжала Анна, – будет крайне огорчена тем, что единственная дочь покидает родительский кров, и мы намерены присутствовать при этом событии, чтобы смягчить удар. Видишь ли, миссис Бриджсток доверяет Евгении, – при этих словах Евгения приложила руку к груди и слегка поклонилась, – и, увидев ее, успокоится, пусть и ненадолго. Я, с другой стороны, являюсь подозрительным элементом и заставлю хозяйку дома держаться настороже. Таким образом я надеюсь избежать слез, истерик, воспоминаний о твоем детстве, а возможно, и того и другого вместе.

– Скорее всего, будет и то и другое, – нахмурилась Ариадна. – А зачем нам Кристофер?

– Во-первых, присутствие Кристофера как авторитетного представителя сильной половины Анклава обеспечит нам моральную поддержку…

– Вот так-то! – вставил Кристофер с довольным видом.

– …а во-вторых, он мой младший брат и обязан делать то, что я скажу, – закончила Анна.

Жуя тост, Ариадна размышляла. Да, это был хитроумный план. Мать, которая превыше всего ставит соблюдение правил этикета, будет вести себя любезно в присутствии посторонних. Кроме того, трое Лайтвудов займут ее разговорами, и даже если она заметит, что Ариадна выносит вещи из дома, то ни за что не устроит сцену при гостях. Это было бы вопиющим нарушением приличий.

У плана было и другое достоинство: он отвлекал от мыслей, что Ариадна проснулась в постели Анны, и от опасных размышлений о прошлом и будущем.

– К сожалению, – заметил Кристофер, – у нас не так много времени. Ближе к полудню нас троих ждут в Институте.

Евгения с раздраженным видом подняла глаза к потолку.

– Ничего серьезного там не будет. Просто дядя Уилл хочет, чтобы мы участвовали в подготовке к рождественскому приему.

– Прием все-таки состоится? – удивилась Анна. – После всего, что здесь недавно произошло?

– Никто и ничто не может помешать Эрондейлам устроить свой рождественский прием, – заявил Кристофер. – Если дядя Уилл намерен повеселиться, даже Принцу Ада придется подождать. И потом, ожидание праздника поднимет нам всем настроение, согласны?

Ариадна невольно покосилась на Евгению и задала себе вопрос, что та думает насчет слов Кристофера. Ведь именно на балу в Институте летом этого года сестра Евгении, Барбара, упала в загадочный обморок, а вскоре после этого умерла от яда демона.

Но если Евгения и вспомнила об этой трагедии, она ничем не выдала себя. Она держалась уверенно и пребывала в хорошем настроении, пока они выходили из квартиры и садились в экипаж Лайтвудов.

Только в карете, пока они ехали по Перси-стрит в сторону Кавендиш-сквер, Ариадна вдруг сообразила, что если они заберут ее вещи сегодня, то отвезти чемоданы ей будет некуда – только в квартиру Анны. Но ведь Анна тоже об этом наверняка подумала. Ариадна попыталась поймать ее взгляд, но та была занята разговором с Евгенией насчет квартала, где можно найти подходящую квартиру для одинокой молодой женщины.

Значит, Анна не рассчитывала долго жить под одной крышей с Ариадной. Она хотела поскорее уладить ситуацию, пока та не стала неловкой. С другой стороны, Анна вовсе не выглядела смущенной: она была милой, любезной и веселой, как обычно. Она надела эффектный жилет в розовую и зеленую полоску, похожий на рождественскую конфету; Ариадна была уверена, что жилет позаимствован у Мэтью. Глаза у нее были темно-синими, как садовые фиалки. «Скоро ты будешь говорить, что ангелы ликуют на Небесах, когда она смеется, – сурово упрекнула себя Ариадна. – Поменьше сентиментальности».

Вскоре карета остановилась у крыльца особняка Бриджстоков. Поднявшись по ступеням, Ариадна остановилась. Ей в голову пришла тысяча причин, по которым план мог сорваться. Но Анна смотрела на нее в ожидании – очевидно, она была полностью уверена в том, что Ариадна способна справиться с ситуацией. Этот взгляд заставил девушку расправить плечи и придал ей решимости. Она изобразила улыбку, открыла дверь своим ключом и, войдя в холл, крикнула притворным легкомысленным тоном:

– Матушка, только посмотри, кого я встретила сегодня утром!

Мать появилась на лестничной площадке. Флора была одета в то же платье, что и вчера днем, и видно было, что она провела бессонную ночь: она осунулась, глаза были обведены синими кругами. Когда их взгляды встретились, Ариадне показалось, что на лице матери промелькнуло выражение облегчения.

«Неужели она волновалась из-за меня?» – удивилась Ариадна, но мать уже заметила в дверях Анну, Кристофера и Евгению, и на ее губах появилась искусственная улыбка.

– Евгения, дорогая, – ласково произнесла она, спускаясь по лестнице. – И молодой мастер Лайтвуд… Здравствуй, Анна… – Возможно, это была игра воображения, но Ариадна подумала, что Флора Бриджсток приветствовала Анну без особого радушия. – Как поживают ваши дорогие родители?

Евгения немедленно начала рассказывать длинную историю о том, как Гидеон и Софи искали новую горничную. Последняя горничная куда-то исчезла, и потом оказалось, что она целыми днями катается по городу на омнибусах; все это время уборкой занималась команда местных домовых.

– Ужасно. Ужасные времена настали, – услышала Ариадна голос матери. Евгения ловко провела ее в гостиную, Анна и Кристофер следовали за ними. Ариадна подумала, что недооценила Евгению. Из этой девицы получилась бы превосходная шпионка.

Обменявшись быстрыми взглядами с Анной, Ариадна взбежала по лестнице, нырнула в свою комнату, достала из шкафа чемодан и принялась собирать вещи. Как трудно, думала она, упаковать за полчаса вещи, накопившиеся за всю жизнь! Разумеется, она взяла одежду, книги, а также сокровища, хранившиеся у нее с детства: сари, которое принадлежало ее родной матери, пату, индийский меч отца, старенькую одноглазую куклу, подарок Флоры Бриджсток.

Снизу донесся неестественно громкий голос Анны:

– Кристофер все утро развлекал нас докладами о своих последних научных работах! Кристофер, расскажи миссис Бриджсток, чем ты сейчас занимаешься.

Ариадна знала: это означает, что мать начинает проявлять признаки беспокойства. У нее осталось совсем немного времени.

Она едва успела сложить в чемодан броню и взялась за рукоять паты, когда в дверях появилась Анна.

– Ага, ты почти готова, – сказала она. – Кристофер в ударе, но я уже вижу, что твоя матушка скоро попытается его перебить.

Ариадна поднялась с кровати и вытерла пыльные руки о юбки. Она нарочно старалась не смотреть по сторонам, на знакомую мебель, на покрывало, которое приемная мать связала для нее еще до того, как она приехала из Индии.

– Я готова.

Вместе они донесли чемодан до парадной двери, умудрившись не стучать им о каждую ступеньку. Когда они проходили мимо дверей гостиной, мать на мгновение отвернулась от Кристофера, сидевшего на диване, и посмотрела на нее. У миссис Бриджсток было бледное, усталое лицо. Ариадне пришлось призвать на помощь всю силу воли, чтобы остаться на месте. Ей так хотелось подбежать к матери, спросить, как она себя чувствует, принести ей чашку чая, как она обычно делала в трудных ситуациях.

Кучер подъехал к крыльцу, чтобы забрать чемодан, потом девушка вернулась в дом. Она слышала голос Евгении, которая рассказывала очередной анекдот из жизни семьи Лайтвудов. Ариадне нужно было, чтобы Лайтвуды еще ненадолго отвлекли мать – тогда она успела бы сбегать в оранжерею и забрать клетку с Уинстоном.

В конце концов, попугай принадлежал ей, это был подарок родителей. Конечно, она не спрашивала у Анны, согласна ли та держать попугая в тесной квартире, но ведь Ариадна – а значит, и Уинстон – не собирались там надолго задерживаться.

Она уже приготовилась бежать за Уинстоном, когда с улицы донесся громкий стук колес и скрип. Анна выкрикнула ее имя. Ариадна, обернувшись на пороге, увидела кэб, который несся во весь опор; кэб резко затормозил у крыльца и едва не врезался в карету Лайтвудов. Дверь пролетки распахнулась, и на тротуар вывалился мужчина в забрызганном грязью дорожном пальто и шляпе, накренившейся набок. Мужчина бросил кучеру горсть монет и, прихрамывая, направился к дверям дома Бриджстоков.

Ариадна не узнала ни пальто, ни шляпу, ни походку, однако узнала этого человека, несмотря на то что он зарос седой щетиной и выглядел лет на десять старше, чем неделю назад.

– Отец? – прошептала Ариадна. Она не хотела заговаривать с ним, это слово вырвалось у нее машинально.

Анна бросила на нее удивленный взгляд. Очевидно, она тоже узнала Инквизитора.

– Морис?

Мать Ариадны спешила к дверям, а встревоженные Евгения с Кристофером шли за ней. Она поймала руку Ариадны, сжала ее, потом подбежала к мужу и бросилась к нему на шею. Он стоял совершенно неподвижно, как высохшее столетнее дерево, а жена всхлипывала:

– Что случилось? Где ты был все это время? Почему ты не сообщил нам…

– Флора, – перебил он жену. У него был хриплый голос, как будто он долго кричал и сорвал его. – О, Флора. Все гораздо хуже, чем ты можешь себе представить. Хуже этого уже ничего не может быть.

На следующее утро Корделия проснулась в страхе: больше всего она боялась, выйдя из спальни, встретить в гостиной Джеймса или Мэтью. Она откладывала этот момент как могла, одевалась дольше обычного, хотя по положению солнца было ясно, что уже близится полдень.

Спала она плохо. Всякий раз, закрывая глаза, она видела лицо Джеймса, слышала его слова. «Я ошибался насчет нашего брака. Я не считал его настоящим, но он был настоящим. Это самое реальное, что было у меня в жизни».

Он сказал, что любит ее.

Были времена, когда Корделия сильнее всего на свете желала услышать эти слова. И вот он произнес их, но она почему-то не верила в его любовь. Девушка не знала, что двигало им – возможно, сострадание к ней, а может, даже сожаления о той жизни, которую они вели вдвоем на Керзон-стрит. Он же сказал, что был счастлив тогда. А насчет Грейс… она никогда не думала, что Грейс делает его счастливым; Джеймс был несчастен, он тосковал и страдал по ней, но, видимо, эти страдания были для него прекраснее мирной семейной жизни. Кроме того, Корделия считала, что о чувствах человека следует судить по поступкам; она допускала, что нравилась Джеймсу, что он желал ее как женщину, но если бы он ее любил…

В тот вечер он велел бы Грейс уходить из его дома.

Завязав шнурки на ботинках, она вышла в гостиную, но комната была пуста. Дверь в комнату Мэтью была закрыта, Джеймс тоже куда-то исчез.

Зеленая бутылка с абсентом по-прежнему стояла на столе. Корделия вспомнила Мэтью – как он целовал ее, как он побелел, спрашивая, не заходил ли Джеймс в его комнату.

С тяжелым, неприятным чувством она вышла в коридор, сверкавший позолотой и оформленный в голубых тонах. Она заметила портье, выходившего из соседнего номера.

– Monsieur! – окликнула она слугу и поспешила к нему. Она решила по крайней мере съесть хоть что-нибудь перед дорогой. – Я хотела бы узнать насчет завтрака…

– Ah, madame, – воскликнул портье. – Не беспокойтесь об этом. Ваш спутник уже заказал завтрак, его скоро принесут.

Корделия не знала, кого из «спутников» имел в виду портье, Джеймса или Мэтью. Она не знала, хочется ли ей завтракать с тем или с другим, и уж, разумеется, ей совершенно не хотелось завтракать в компании обоих, но она не собиралась объяснять это портье. Это было бы уже слишком. Она поблагодарила слугу и собралась уходить, но вдруг в голову ей пришла некая мысль.

– Могу я задать вам еще один вопрос? – обратилась она к портье. – Вы приносили бутылку абсента в наш номер вчера вечером?

– Non, madame. – Он в недоумении покачал головой. – Я принес бутылку вчера утром. В шесть утра.

Теперь настала очередь Корделии удивляться.

– Но зачем?

Портье окончательно растерялся.

– Я приношу бутылку каждое утро, как солнце взойдет. По просьбе месье Фэйрчайлда. Бренди или абсент. – Он пожал плечами. – Когда он останавливался здесь в прошлый раз, он просил приносить спиртное по вечерам. На этот раз – рано утром. Мне все равно, сказал я, в шесть так в шесть. Каждое утро.

– Благодарю вас, – пробормотала Корделия и, путаясь в юбках, побрела в номер. Ничего не понимающий портье смотрел ей вслед.

Закрыв дверь номера изнутри, она привалилась спиной к стене и закрыла глаза. Мэтью солгал ей. Он поклялся не пить спиртное и не пил – при ней. Но портье приносил ему новую бутылку крепкого алкоголя каждое утро. Значит, за те короткие промежутки времени, пока они находились в соседних комнатах, утром, днем, вечером, он успевал опустошить целую бутылку? Наверняка так оно и было.

Очередная ложь… это было уже слишком; последнее разочарование сломило ее, и теперь возврата к прошлому не было. Ей лгали чуть ли не всю жизнь, лгали все близкие и друзья. Мать и брат скрывали, что ее отец – алкоголик. Джеймс… лгал насчет отношений с Грейс, насчет чувств к ней, Корделии, насчет их брака. Люси, ее якобы лучшая подруга, которую она, как ей казалось, знала лучше всех, молчала об отношениях с Джессом Блэкторном и уехала из Лондона, не предупредив Корделию, не сказав ни слова.

Она думала, что Мэтью поведет себя иначе – ведь он ни во что не верил, презирал общепринятые взгляды, ему были безразличны мораль, добродетель, благородство. Его, как представителя богемы, интересовала только красота, искусство и суть вещей; вот почему она решила, что ей он не будет лгать. И если ему захочется напиться, он скажет ей об этом.

Но Мэтью, глядя ей в глаза, пообещал, что, если Корделия поедет с ним в Париж, он будет выпивать лишь бокал вина за обедом; сделал вид, что вообще не прикасается к спиртному, и девушка поверила. А на самом деле с самого первого дня портье таскал ему в номер бренди. Корделия думала, что если Париж не спасет ее, то, по крайней мере, эта поездка спасет Мэтью. Но, наверное, правду говорят, что от себя не убежишь. Сменив обстановку, нельзя изменить себя самого. В Париже им пришлось столкнуться с теми же проблемами, которые преследовали их дома.

Вернувшись в апартаменты, Джеймс обнаружил гостиную в том же самом виде, в каком ее оставил, как будто обитатели номера еще не вставали. Двери обеих спален были закрыты. Покачав головой, он подошел к двери Мэтью и постучал. Не получив ответа, он постучал сильнее, и на этот раз из недр спальни донеслось неопределенное мычание.

– Завтрак, – крикнул он и услышал страдальческий стон. – Вставай, Мэтью. Нам надо поговорить. – Его голос прозвучал резко и неприязненно, хотя он вовсе не намеревался грубить другу.

Раздался какой-то глухой стук, потом треск, что-то рухнуло, и примерно через минуту Мэтью рывком распахнул дверь и, моргая, уставился на Джеймса. Выглядел юноша ужасно, и Джеймс подумал, что тот, наверное, вернулся в отель под утро. Он догадался о возвращении Мэтью, увидев на полу под дверью небрежно брошенное пальто и пару пустых бутылок рядом с ним. Очевидно, он пришел уже после того, как Джеймс уснул, то есть очень поздно. Сам Джеймс лежал на диване без сна, как ему показалось, несколько часов, в полном отчаянии, уставившись в темноту. Прежде чем отправить его через Портал в гостиницу, Магнус похлопал его по спине и пожелал удачи – но, как выяснилось, удача отвернулась от него.

В одно мгновение Джеймс лишился двух самых дорогих ему людей.

В конце концов он все же задремал, но спал плохо. Если ему и снились сны, Джеймс ничего не помнил; только какой-то непрерывный шум. Странно, подумал он, это было еще хуже, чем мрачные сны, которые насылал ему Велиал прежде. Шум отдаленно походил на рев морского прибоя, но был неприятным, и в нем слышался звон металла; тогда, во сне, Джеймс представил себе, что это кричит его разбитое сердце, и только он может слышать его пронзительный вопль, полный боли.

Мэтью со вчерашнего вечера не переодевался, на нем был тот же алый бархатный жилет под цвет платья Корделии, но одежда была измята и покрыта пятнами. В комнате царил жуткий беспорядок. Чемодан был перевернут, одежда вывалена на пол; грязные тарелки и пустые бутылки были разбросаны по ковру, словно осколки стекла и битой посуды, которые выносит на берега Темзы после отлива.

Глаза у Мэтью были красными, волосы спутались.

– Вообще-то, я спал.

Он говорил как автомат, без возмущения, без злобы.

Джеймс сосчитал про себя до десяти.

– Мэт, – заговорил он, – нам нужно возвращаться в Лондон.

Мэтью привалился к косяку.

– Ах, вот оно что. Вы с Корделией возвращаетесь в Лондон? Тогда счастливого пути, или надо говорить bon voyage? Ты расторопный парень, Джеймс, но, с другой стороны, я сбежал с поля боя, так что тебе было проще. – Он потер глаза рукавом в попытке стряхнуть сон. – Я не буду драться с тобой за нее, – сообщил Мэтью. – Я еще не совсем утратил чувство собственного достоинства.

Джеймс подумал, что в этот момент Кристофер, Томас или Анна развернулись бы и ушли. Когда Мэтью пребывал в воинственном настроении, что случалось очень редко, лучше было оставить его в покое. Но Джеймс никогда не бросал Мэтью, даже когда друг становился невыносим.

Он заметил, что у Мэтью слегка дрожат руки, догадался, что ему больно и плохо. Он должен был крепко обнять его и сказать, что все будет хорошо, что он любим и нужен друзьям.

С другой стороны, что он, Джеймс, мог сейчас сказать, чтобы утешить своего друга? «Корделия любит тебя?» Три слова вонзались ему в сердце, как шипы. Три слова, в истинности которых он не мог быть уверен. Джеймс не знал, что чувствует Корделия.

Он потер виски. Начиналась головная боль.

– Все не так, как тебе представляется, Мэт, – произнес он. – Нет никакого «поля боя». Если бы я знал, что ты неравнодушен к Корделии…

– Тогда что? – хрипло перебил его Мэтью. – Что бы ты сделал? Не женился бы на ней? Женился бы на Грейс? Потому что, Джейми, я вот этого никак не могу понять. Ты любил Грейс несколько лет – любил ее даже тогда, когда сближение казалось тебе невозможным. Любил ее… как же там у Диккенса было? «Без поощрения, без надежды, наперекор разуму, собственному счастью и душевному покою»[23].

– Я никогда ее не любил, – сказал Джеймс. – Я заблуждался.

Мэтью обмяк; казалось – вот-вот, и он сползет по стене на пол.

– Хотелось бы мне в это поверить, – пробормотал он. – Потому что твое поведение не очень-то красиво выглядит, Джейми. Как только Корделия бросает тебя, ты приходишь к выводу, что не можешь без нее жить. Насколько я понимаю, никто так никогда не делал, а? Не бросал тебя. Тебя всегда все любили. – Он произнес это равнодушным тоном, как будто повторял общеизвестную истину, и Джеймсу стало не по себе. – За исключением Грейс. Вероятно, именно поэтому ты уцепился за нее, вот что я думаю. И зря – мне кажется, она вообще не способна на любовь.

– Мэтью…

Джеймс ощутил на руке тяжесть серебряного браслета, хотя прекрасно знал, что эта вещь сломана и обломки лежат в его доме на Керзон-стрит. Он хотел возразить, объяснить, что ни в чем не виноват, но как он мог сделать это, если до сих пор ничего не сказал Корделии? Он по-прежнему считал, что она должна узнать первой. А мысль о разговоре с ней, о том, что он станет объектом ее жалости, была ему невыносима. Пусть лучше его ненавидят, чем жалеют, – пусть его возненавидит Маргаритка, Мэтью, хотя ему становилось худо, когда он представлял себе, что его ненавидит парабатай…

За спиной у него раздался какой-то грохот и звон, будто со стола упала и разбилась лампа. Обернувшись, Джеймс увидел, что в стене гостиной возник Портал.

В номер шагнул Магнус в полосатом костюме. Он-то, разумеется, выглядел безупречно и, критически оглядев Джеймса и Мэтью, стряхнул невидимую пылинку с лацкана пиджака.

Соседняя дверь открылась, и появилась Корделия в дорожном платье. Она уставилась на Магнуса в изумлении.

– Магнус, – прошептала она. – Я никак не ожидала… То есть, я хочу сказать, откуда вы узнали, в каком отеле и в каком номере мы живем?

– Он знает, потому что вчера вечером отправил меня в эту гостиницу при помощи Портала, – объяснил Джеймс. – Я помню, где обычно останавливается Мэтью, когда приезжает в Париж.

– Я очень предсказуем, – пожал плечами Мэтью.

– А ночной администратор здесь – чародей, – добавил Магнус. – Ну, подумайте, кто еще мог выбрать такие шторы?

Никто не ответил, и Магнус перевел взгляд с Джеймса на Корделию. Джеймс подумал, что вид у них обоих наверняка неловкий. Потом посмотрел на Мэтью, помятого, взъерошенного, в рубашке с винными пятнами.

– Ага, – угрюмо произнес маг. – Я вижу, что здесь разворачивается какая-то личная драма. – Он поднял руку. – Я не знаю, что между вами троими произошло, и не желаю знать. Джеймс, вы появились здесь вчера вечером, так?

Джеймс кивнул.

– И вы уже рассказали Корделии и Мэтью о Люси… и Джессе?

Джеймс поморщился.

– Я сказал только, что Люси жива и здорова. У меня не было возможности распространяться на эту тему.

Когда Корделия и Мэтью наперебой принялись расспрашивать о Люси, Магнус снова поднял руку, словно дирижер, пытающийся управлять бестолковым оркестром.

– В Лондоне вы услышите всю историю с начала до конца, – объявил он. – Нам необходимо вернуться туда немедленно…

– Моя мать. – Корделия оперлась о стену. – Она здорова? А ребенок…

– У вашей матери все хорошо, – ответил Магнус мягко, но вид у него был по-прежнему мрачный. – Однако обстановка в Лондоне напряженная, и положение, судя по всему, скоро ухудшится.

– Неужели еще один Принц Ада тянет свои щупальца к Институту? – усталым голосом произнес Мэтью. – Должен вам сразу сказать: если так, то я предпочитаю пересидеть опасность здесь.

Магнус взглянул на него без улыбки.

– Инквизитор вернулся из Исландии и привез неприятную новость. Татьяна Блэкторн бежала из Адамантовой Цитадели и объединилась с Велиалом. Вы должны сегодня же вернуться со мной в Лондон; нам нужно многое обсудить.

9. Ржавчина на золоте

Ведь если золота коснулась ржа,

Как тут железо чистым удержать?[24]

Джеффри Чосер, «Кентерберийские рассказы»

Магнус сообщил свое известие с таким траурным видом, что Корделия почти ожидала увидеть по другую сторону созданного им Портала хаос, битву, толпу перепуганных кричащих людей.

Но они очутились в каком-то темном прохладном помещении с каменным полом и стенами, где пахло сыростью. Поморгав, чтобы избавиться от легкого головокружения, Корделия поняла, что они находятся под землей, в крипте Института, где располагался постоянный Портал.

Она покосилась на своих спутников. В последний раз, когда она здесь побывала, Корделия и Мэтью поспорили с Джеймсом, который собирался отправиться в Идрис, чтобы разрушить планы Татьяны. «Потому что Грейс его попросила, – нашептывал ей коварный голосок. – Он сделал это ради Грейс».

Это был поворотный момент в ее жизни, думала она; Джеймс прошел сквозь Портал, и они с Мэтью последовали за ним. Блэкторн-Мэнор сгорел; Джеймса обвинили в поджоге, Корделия солгала, чтобы обеспечить ему алиби, Джеймс сделал ей предложение и спас ее репутацию. И их жизни изменились навсегда.

Она уже не прежняя Маргаритка, думала она, когда Магнус взмахнул рукой, и медные лампы на стенах зажглись, озаряя подземную камеру зловещим желтым светом. За последние полгода она многое узнала: о том, на что способны люди, на что способна она сама. И еще узнала, что жизнь отнюдь не всегда складывается так, как тебе хочется. Мечты, надежды, грезы – все это пустое. Сильный человек крепко держится за реальность, даже если при этом в руки вонзаются ядовитые колючки.

Чародей и его спутники поднялись по каменной лестнице на первый этаж Института. Лондон приветствовал их метелью; ветер швырял в стекла белые хлопья. Над крышами домов нависло угрюмое свинцово-серое небо.

Джеймс и Мэтью не смотрели ни на нее, ни друг на друга. На лице Джеймса застыло выражение, которое она в свое время окрестила «маской»: ничего не выражающее, как у статуи. Он делал каменное лицо, когда не хотел показывать свои чувства. А у Мэтью, подумала она, тоже имеется своя маска, не менее эффективная: рассеянный, слегка насмешливый взгляд, как будто он смотрел неумело поставленный спектакль. Молчание давило, как жара перед грозой.

Ее спас Магнус, который держался рядом с того момента, когда они прошли через Портал и очутились в Лондоне. Чародей проделал это так непринужденно, что сначала Корделия даже не сообразила, в чем дело. Корделия решила, что это случайность, что он просто демонстрирует хорошее воспитание. Но почти сразу поняла, что, едва появившись в номере «Ле Мерис», Магнус, естественно, обо всем догадался. «Личная драма», – со скукой в голосе произнес он, но, когда чародей смотрел на нее, она видела в его глазах искреннее сочувствие.

Она не могла понять, почему чародей считает нужным быть с ней любезным. Ведь скоро все узнают, что она сбежала в Париж с Мэтью, причем без ведома Джеймса. Уезжая, Корделия не размышляла о возвращении; иногда она равнодушно думала, что через какое-то время вернется, поселится в материнском доме и попытается начать жизнь сначала. Искупит свои ошибки и безрассудное поведение заботой о новорожденной сестре или брате. Тогда ей было безразлично, как все это будет выглядеть со стороны, что подумают сплетницы Анклава и ее друзья, Люси и Томас, Кристофер и Анна. А вот теперь она осознала: ведь это были прежде всего друзья Джеймса, а Люси была его сестрой. Они примут его сторону, осудят ее за измену, отвернутся от нее.

Интересно, подумала Корделия, приходила ли такая мысль в голову Мэтью. Волнует ли его, что скажут и подумают друзья? Едва ли – он же был мужчиной. Мужчинам разрешается делать все что угодно, и общество смотрит на это сквозь пальцы.

– Вот мы и на месте, – объявил Магнус, и Корделия очнулась.

«Место» представляло собой кабинет Уилла – комнату, в которой было меньше книг, чем в библиотеке Института, но гораздо больше, чем обычно бывает в жилых помещениях, и высокий деревянный стул на колесиках, чтобы доставать их с верхних полок. Помимо этого, по комнате было расставлено несколько вполне комфортабельных кресел, в которых расположились Уилл, Тесса, Чарльз и Инквизитор.

Корделия задержалась в коридоре, когда Уилл с Тессой подошли, чтобы обнять Джеймса. Если Тесса и заметила, что сын плохо выглядит, она ничего не сказала, просто поцеловала его в лоб, и Корделия вдруг ощутила новый приступ тоски по матери и Алистеру.

– Мэтью, – процедил Чарльз, не давая себе труда подойти к брату, чтобы приветствовать его. – Опаздываешь, как обычно, я вижу. Тебе потребовалось несколько часов на то, чтобы проехать пару кварталов?

– Я был в Париже, Чарльз, – сухо произнес Мэтью.

– Вот как? – рассеянно сказал Чарльз. – А я и забыл. Что ж, ты разминулся с матушкой, она была здесь недавно, но почувствовала себя нехорошо и отправилась домой. И еще вы все пропустили рассказ Мориса. Но, уверен, Уилл и Тесса сообщат вам все, что вам следует знать.

– Мне кажется, лучше будет, если они услышат эту историю от самого Инквизитора, – мягко произнес Магнус.

– Инквизитор сегодня повторял ее уже несколько раз, – отрезал Чарльз. – После перенесенных тяжких испытаний он нуждается в отдыхе. И поскольку ни один из вас не является высокопоставленным представителем Анклава – а чародей вообще здесь посторонний, – в новом рассказе нет необходимости. – Он повернулся к Инквизитору. – Вы согласны со мной?

– Да, пожалуй, – буркнул Морис Бриджсток.

Корделия мысленно согласилась, что выглядит он немного потрепанным: на лице желтели старые синяки, и правую руку он держал как-то неестественно, как будто она была сломана, хотя ему наверняка должны были нанести исцеляющие руны.

– Уилл, надеюсь, вы примете все меры, которые мы обсуждали. Тесса… – Он коротко кивнул хозяйке и вышел из комнаты, не сказав больше ни слова, не глядя на остальных. Чарльз бежал за ним, как собачонка.

Магнус закрыл дверь кабинета и обернулся к присутствующим с каменным лицом. Корделия его прекрасно понимала.

– Как мило, Чарльз нашел себе нового хозяина, – выплюнул Мэтью.

Он покраснел от гнева; Корделия подозревала, что он удивлен и обижен. Между братьями существовали сложные, часто неприязненные отношения, но ей казалось, что недавно все начало налаживаться. И вдруг Чарльз превратился в прежнего неприятного, заносчивого типа – но почему?

– Вы все, – приказал Уилл, падая в кресло, – садитесь. Ненавижу, когда у меня стоят над душой.

Когда кресла и стулья были заняты, Уилл оглядел аудиторию.

– Увы, – произнес он, – на меня была возложена задача поведать вам драматическую повесть, полную неожиданных поворотов и жутких подробностей. Я осознаю, что это огромная ответственность.

Джеймс фыркнул.

– Я тебя умоляю, ты же лопаешься от восторга. Ну, начинай. Поведай нам.

И Уилл, потирая руки, начал.

– Как вам известно, – сказал он, – попасть в Адамантовую Цитадель непросто, и Бриджстоку понадобились сутки на то, чтобы добраться туда из Института Рейкьявика. Приблизившись к воротам, он дал Сестрам знак, что желает получить аудиенцию. Несколько женщин вышли и встретились с ним на плато перед Цитаделью – поскольку, как вы знаете, мужчины не могут войти внутрь. Они сказали, что Татьяны в Цитадели нет, а когда он возмутился, Сестры объяснили, что в этом нет ничего необычного: она часто совершает долгие прогулки по равнине, покрытой застывшей лавой.

– Но почему, ради всего святого, они позволили ей выходить? – воскликнула потрясенная Корделия.

Уилл пожал плечами.

– Адамантовая Цитадель – это не тюрьма. На многие мили вокруг нет ничего, кроме камней и лавы; Татьяне некуда было бежать, она не могла там ничего натворить, не могла ни с кем встретиться. Железные Сестры предполагали, что во время этих долгих прогулок она пыталась найти душевный покой и размышляла о своей новой роли в качестве члена их ордена.

Джеймс презрительно засопел.

– После этого Бриджсток, по его словам, потребовал, чтобы Железные Сестры принесли ему какой-нибудь предмет, принадлежащий Татьяне, чтобы он мог применить Отслеживающую руну. Они нашли кушак от одного из ее платьев. Бриджстоку удалось ее выследить… почти. – Уилл нахмурился и помолчал. – Он утверждает, что руна была совершенно точно связана с ней. Это было не то же самое, что выслеживать умершего – в таком случае чувствуешь только пустоту. Отслеживающая руна вела его к ней, но как-то странно – часто говорила, что Татьяна совсем близко, хотя он ни разу не видел ее, а время от времени резко меняла направление, быстрее, чем это доступно человеку. Впечатление было такое, что руна не действует, хотя это кажется мне невозможным, особенно вблизи одной из главных твердынь нефилимов.

Бриджсток разбил лагерь на равнине, что лично я не могу себе представить, но приходится верить ему на слово. Возможно, он поставил палатку. Инквизитор не мог заночевать в Цитадели, хотя они одолжили ему исландскую лошадь, привычную к тамошней местности.

И вот глухой ночью холодный ветер донес до него некий голос, который приказывал ему оставить поиски и возвращаться домой. Проигнорировав приказ, он продолжал путь после восхода, хотя мистический голос раздавался рядом даже днем. К вечеру второго дня, когда солнце скрылось за гребнями гор, он очутился у золотых ворот, за которыми лежат Железные Могилы.

Корделия хорошо знала, что такое Железные Могилы. Это было кладбище, где хоронили Железных Сестер и Безмолвных Братьев, которые не умирали, как обычные Сумеречные охотники, а жили по несколько веков, прежде чем души покидали их тела. Тела же не были подвержены разложению и вечно покоились в Железных Могилах. Большинству Сумеречных охотников вход на кладбище был запрещен.

– Бриджсток начал колотить в ворота, – продолжал Уилл, – но никто не открыл ему, потому что среди этих Могил живых нет. Мне кажется, об этом можно было догадаться сразу, исходя из названия. Как бы то ни было, он устроил настоящую истерику, и внезапно чья-то невидимая рука выдернула его из седла. Однако он не грохнулся на землю, а очутился во тьме. Среди кошмарной тьмы, бесконечной, как Вселенная, недоступной воображению смертного, один взгляд в которую может свести человека с ума…

– Уилл, – перебила Тесса, – не надо ничего добавлять от себя.

Уилл с сожалением кивнул и продолжал.

– Он услышал неприятный звук, похожий на визжание пилы, когда распиливают дерево или кость. Тьма немного рассеялась, и Бриджсток увидел голую равнину; он заподозрил, что находится не в Исландии и даже не в нашем мире, хотя полной уверенности не было. А потом… потом перед ним возникла чудовищная фигура, вдвое выше человеческого роста, с горящими, как уголья, глазами. Существо заговорило с ним.

Корделия подумала, что Тесса сейчас снова упрекнет мужа, но она молчала. Похоже, на этот раз он не преувеличивал.

– Демон? Он назвал себя? – напряженным голосом спросил Джеймс, подавшись вперед.

– Если верить Бриджстоку, – медленно произнес Уилл, – он всегда считал, что ангелы – существа настолько прекрасные и могущественные, что он при встрече едва ли сможет постичь их величие. И все же всегда мечтал увидеть ангела. В конце концов, мы же их слуги.

– Вы хотите сказать, что Бриджсток увидел ангела? – вмешался Мэтью.

– Падшего ангела, – поправила Тесса. Ее голос слегка дрожал. – Принца Ада во всем его великолепии. Он был одновременно прекрасен и ужасен. Тьма струилась из его тела. Он был облачен во тьму, но Бриджсток увидел у него на груди две глубокие раны, из которых не переставая текла кровь. Но демон не обращал на это внимания.

– Велиал, – выдохнула Корделия. Она с самого начала подозревала это, но теперь сомнений быть не могло: существовал только один Принц Ада, которого она дважды ранила Кортаной.

– Он сказал Бриджстоку, кто он такой. Назвав свое имя, он потребовал, чтобы Инквизитор прекратил поиски Татьяны. Он угрожал, но суть угроз Бриджсток передать отказался. Мне кажется, там были общие слова – огненный дождь, уничтожение Анклава, – но, скорее всего, и нечто личное, связанное с их семьей.

– Бриджсток все же повторил одну фразу Велиала, и она вызвала у нас недоумение, – заметила Тесса.

– Ах да, чуть не забыл, – воскликнул Уилл. – Последнее, что сказал демон, прежде чем исчезнуть. Я это записал. «Не вздумайте посылать против меня своего паладина, иначе вы навлечете страшные беды на ваш мир».

У Корделии зашевелились волосы на затылке, она почувствовала, что кровь отхлынула от лица, и решила, что сейчас все заметят ее реакцию. К счастью, Джеймс и Мэтью даже не взглянули в ее сторону. Магнус приподнял брови; Уилл и Тесса растерянно пожимали плечами.

– И после этого Бриджсток убежал домой? – спросил Магнус.

– Мне кажется, любой из нас на его месте поступил бы точно так же, – заметил Уилл. – И поверьте мне, я говорю это как человек, который не испытывает к нему сильной любви. Но с Велиалом ему не тягаться. Случилось и еще кое-что: очнувшись у ворот кладбища, он обнаружил на правой руке, выше запястья, ожог в виде печати Велиала.

«Теперь понятно, почему он так неловко держал руку», – подумала Корделия.

– Печать Велиала? – переспросил Джеймс. – Ты видел ее?

– Видел. Пренеприятнейшая вещь, – ответил Уилл. – Представляю, как перепугался Бриджсток. Основную часть времени он проводит, карая других Сумеречных охотников, и вдруг он оказывается один на один с высокопоставленным демоном посреди преисподней.

– А это была преисподняя? – спросил Джеймс.

– Насколько я понимаю – да, – кивнул Уилл. – Представляю себе: мрак, равнина, усеянная скалами зловещих очертаний. Ну что вы так на меня смотрите? Можно же человеку помечтать.

– Что случилось с лошадью? – спросил Мэтью.

– Ускакала, – сказал Уилл. – Вероятно, в Адамантовую Цитадель. Лошади обладают здравым смыслом. Балий никогда не стал бы безропотно стоять там и выслушивать всю эту чепуху.

Тесса вздохнула.

– Шарлотта уже набросала приказ, который следует разослать всем Институтам. Им предписывается быть настороже и арестовать Татьяну в случае появления.

– Сомневаюсь, что ее найдут, – заметил Магнус. – В ее распоряжении все царства Ада, где она может от вас спрятаться.

– Если она останется в Аду, я не против, – сказал Уилл. – Но если она вернется в компании Велиала, или если она надеется каким-то образом способствовать его появлению в нашем мире…

– Не понимаю, как она может это сделать, – пожала плечами Корделия. – В конце концов, она всего лишь смертная женщина. Если она и обладает сверхспособностями, то они получены от Велиала. Татьяна не в состоянии совершить то, что неподвластно ему.

– Велиал не может оставаться в нашем мире долгое время, – заговорил Джеймс. – Для этого он должен вселиться в тело живого человека, однако его присутствие за считанные мгновения уничтожает смертную «оболочку». Он мог бы вселиться в мое тело без вреда для меня, поскольку я являюсь его потомком, но для этого ему необходимо мое согласие – которого я, разумеется, не дам. Так что проблема до сих пор не решена. Я тоже не понимаю, чем Татьяна может ему помочь.

– И все-таки, – сказал Магнус, – меня настораживает тот факт, что он объявился так скоро. Он оставил свою печать на руке Бриджстока не потому, что его интересует Бриджсток; его цель – передать послание, дать нам понять, что он поблизости. Что нам следует бояться его. В последний раз, после летних событий, он пропал на несколько месяцев; а сейчас прошла всего неделя или около того после убийств Сумеречных охотников. И что это за разговоры о каком-то паладине? Что еще за паладин? Среди нефилимов не было паладинов со времен Сумеречного охотника Джонатана.

– Непросто посвятить свою жизнь служению ангелу, – заметила Тесса, – если их уже много веков никто не видел собственными глазами.

– Принцы Ада мыслят не так, как мы, – вмешался Джеймс. – Наверное, для него времена паладинов – это все равно, что для нас вчерашний день. Мне кажется, не стоит придавать слишком большое значение этим словам.

– Мы сообщим Конклаву и всем Институтам о том, что Татьяну следует немедленно задержать, если она появится, – объявил Уилл. – Больше ничего мы пока не в состоянии предпринять. И все-таки… – Он посмотрел по очереди на Джеймса, Корделию и Мэтью. – Вы еще несовершеннолетние, хотя, возможно, считаете себя взрослыми. Вам троим не следует без крайней необходимости покидать дома. Я бы предпочел, чтобы вы переехали сюда, в Институт, или хотя бы ночевали здесь.

– Если все так серьезно, я не буду выходить из дома после наступления темноты, – пообещал Мэтью. – Но я хочу жить в своей квартире.

– Я останусь здесь, – сказал Джеймс, не глядя на Корделию и не спрашивая ее мнения. – И Люси тоже, насколько я понимаю?

– Да, разумеется, и… – Уилл покосился на Тессу. – Мы должны рассказать им, дорогая. О Джессе.

Корделия и Мэтью озадаченно переглянулись.

– О Джессе? – повторила она. Все молчали. – О Джессе Блэкторне?

– Поверить не могу, что ты нам не сказал, – возмущался Мэтью, когда они втроем, покинув кабинет Уилла, шли по коридору. По словам родителей Джеймса, Люси и Джесс находились в бальном зале. «Вам, пожалуй, стоит начать привыкать к его присутствию, – усмехнулся Уилл. – Я почти уверен, что он задержится в Лондоне».

– Позволь тебе напомнить: у меня не было на это времени, – не слишком доброжелательно произнес Джеймс.

– Да-да, времени и правда не было, – быстро вмешалась Корделия в надежде разрядить обстановку. – Это необыкновенная история, за пять минут ее не расскажешь, она вызывает много вопросов. Я… – Она покачала головой. – Я даже не догадывалась ни о чем.

– Люси тщательно все скрывала, – сказал Джеймс. – По-видимому, она боялась, что ее осудят, если откроется, каким даром она обладает. Ведь даже чародеи с опаской относятся к магии смерти.

– Ничего удивительного, – бросил Мэтью, когда они начали подниматься по лестнице. – Некромантия почти всегда приводит к очень неприятным последствиям.

– Возможно, – произнес Джеймс тоном, который ясно давал понять, что он не намерен обсуждать эту тему, – но только не на этот раз.

Мэтью пожал плечами.

– Клянусь Ангелом, Чарльз просто отвратителен. Я знаю, что всего неделю назад меня интересовал вопрос, будет ли он жить или умрет, но никак не могу вспомнить, почему его благополучие меня так волновало.

Джеймс слегка улыбнулся.

– Да, действительно, он ведет себя как лакей Бриджстока. Одному Разиэлю известно почему. Мне показалось, что Инквизитор его недолюбливает после разрыва с Ариадной.

– Бриджсток обожает, когда перед ним пресмыкаются, – грубо произнес Мэтью. – А у Чарльза это хорошо получается…

Он не договорил. Двери бального зала были приоткрыты, и Корделия услышала знакомый беззаботный смех.

Люси. Когда же в последний раз Люси при ней так смеялась?

Даже Джеймс остановился в коридоре, потом многозначительно посмотрел на Мэтью и Корделию.

– Люси и Джесс, – произнес он. – Они… это странная ситуация. Очень странная. Но она счастлива, поэтому…

– Поэтому мы должны попытаться скрыть свое потрясение? – закончила за него Корделия.

– Именно, – сказал Джеймс и распахнул дверь.

В зале было светло. Украшения, оставшиеся после прошлого приема, были убраны, занавеси раздвинуты, а из мебели в помещении осталось только черное лакированное фортепиано, блестевшее, как новенький кэб.

За инструментом сидел Джесс Блэкторн. Он осторожно касался клавиш, и Корделия поняла, что он не умеет по-настоящему играть, но, вероятно, ему давали уроки музыки в детстве.

Люси, облокотившись о крышку фортепиано, улыбалась ему. Ни он, ни она не заметили появления посторонних. Девушка заглянула в какую-то бумажку и начала читать вслух:

– Джереми Блэкторн, когда ваша семья вернулась в старую добрую Англию?

– Я был еще ребенком, – ответил Джесс и несколько раз ударил по клавишам. – Мне было лет семь, наверное. Значит, это произошло… в 1893 году.

– А что случилось с вашими родителями?

– Они погибли во время обрушения циркового шатра, – быстро ответил Джесс. – Поэтому я боюсь полосок.

Люси хлопнула его по плечу сложенной бумагой. В знак протеста он стукнул по клавише, раздался низкий звук.

– Ты должен отнестись к этому серьезно, – отчитала она его и рассмеялась. – Ты же знаешь, что тебе будут задавать самые неожиданные вопросы. Новичок в Конклаве – это случается раз в сто лет.

«Они счастливы вместе, – с изумлением подумала Корделия. – Они смеются и разговаривают так, как совсем недавно мы с Джеймсом смеялись… а мне и в голову не могло прийти, что Люси влюблена. Почему же я не заметила, что с ней происходит?»

– Джереми Блэкторн, – с важным видом произнес Джесс. – Назовите имя самой красивой девушки в лондонском Анклаве. Это очень серьезный вопрос…

Корделия, испугавшись, что флирт сейчас зайдет слишком далеко, громко кашлянула.

– Как здесь красиво! – воскликнула она. – Зал будут украшать к рождественскому балу?

– Тонко подмечено, – хмыкнул Мэтью, и уголок его рта дернулся.

Влюбленные обернулись, и Люси заулыбалась.

– Джеймс, ты уже здесь! Корделия, Мэтью, идите сюда, познакомьтесь с Джессом!

Корделия сразу поняла, что этот Джесс сильно отличается от того Джесса, который служил орудием Велиала. Когда он поднялся с табурета и подошел, чтобы поздороваться, она подумала, что она видит его более четко, чем в прошлый раз; он походил на картину, над которой потрудился реставратор. Одежда была ему немного мала, пиджак явно был узок в плечах, а брюки коротковаты. Но нельзя было отрицать, что он красив; у него было приятное, выразительное лицо, длинные ресницы и зеленые глаза – как у Мэтью, только немного светлее.

Когда закончились представления и приветствия, Корделия заметила, что Люси быстро перевела взгляд с лица Мэтью на Джеймса и нахмурилась. Ну разумеется; она так хорошо знала обоих, что сразу угадывала их настроение, догадывалась о размолвках. Морщинка, появившаяся у нее на лбу, не исчезла.

Мэтью задал интересовавший Корделию вопрос:

– А что за разговоры насчет «Джереми»?

– Ах, это, – сказала Люси. – После возвращения из Корнуолла мы встретились с Шарлоттой и всеми дядями и тетями и решили… что представим Джесса как Джереми Блэкторна, дальнего родственника английских Блэкторнов, потомка одного из них, который решил отделиться от Конклава и уехал в Америку сто лет назад.

Корделия нахмурилась.

– А разве у Безмолвных Братьев не хранятся записи о том, кто из Сумеречных охотников к какой семье принадлежит?

– Они не ведут точных записей относительно жизни тех, кто покинул Конклав, – объяснил Джесс. – Вроде моего деда Эзекиеля. А кроме того, на совещании присутствовал очень сговорчивый представитель ордена по имени Брат Захария.

– Я должен был догадаться о том, что без него здесь не обошлось, – фыркнул Мэтью. – Что ж, теперь никто не может сказать, что мы чужды обмана. Инквизитор знает?

Люси даже вздрогнула.

– Во имя Ангела, нет, конечно. Как ты себе это представляешь? Особенно после того, как он, по его словам, встретил Велиала на равнине неподалеку от Адамантовой Цитадели. Едва ли сейчас он испытывает теплые чувства к Блэкторнам или… гм, Сумеречным охотникам, практикующим магию, белую или черную.

Никто не заводил разговор о том, как именно она вернула Джесса из царства мертвых; Джеймсу, видимо, это было уже известно, и Корделия поняла, что до сегодняшнего дня она многого не знала о своей лучшей подруге. Ее охватило горькое чувство, в чем-то сходное с грустью, которую она ощущала при мысли о Джеймсе. Все повторялось: вот она, Корделия, стоит рядом с человеком, которого любит, но они чужды друг другу и бесконечно далеки.

– Очень плохо, что мы не можем открыть людям правду, – высказался Мэтью, – потому что история потрясающая. Если хотите знать мое мнение, то вступление в наши ряды человека, воскресшего из мертвых, должно являться предметом гордости для Анклава.

– Лично я совершенно не против, – сказал Джесс. Он разговаривал и держался спокойно, вежливо, даже мягко, хотя Корделия подозревала, что под этой мягкостью скрывается сильный характер и воля. – Но я ни за что не допущу, чтобы Люси покарали за то, что она для меня сделала. И к Грейс это тоже относится. Если бы не они, меня здесь сейчас не было бы.

– Грейс? – повторила ошеломленная Корделия.

Люси покраснела и протянула подруге руку.

– Я должна была сказать тебе, но боялась, что ты на меня рассердишься…

– Вы были в сговоре с Грейс? – резко произнес Джеймс. – И ты ничего не сказала нам?

Джесс оглядел их: Джеймса, бледного, как смерть, Корделию, которая так и не взяла протянутую руку Люси, Мэтью, который перестал улыбаться.

– Что-то не так? – пробормотал он. – Вы что-то имеете против моей сестры?..

– Она не снискала любви членов Анклава за те месяцы, что провела в Лондоне. В частности, она вынудила моего брата Чарльза разорвать помолвку с Ариадной, сама собралась за него замуж, а потом прислала ему письмо из Безмолвного города, в котором отказывала ему без всяких объяснений, – сказал Мэтью.

Это была лишь часть правды, но Джесс озабоченно нахмурился.

– Я не могу извиняться за то, что совершила моя сестра, – произнес он. – Это она должна сделать сама. Но я знаю одно: она заманивала Чарльза по приказу моей матери. Мать всегда рассматривала Грейс как инструмент, с помощью которого можно пробиться к власти. И я считаю, что, придя к Безмолвным Братьям, Грейс доказала, что больше не намерена быть пешкой в руках матери. Надеюсь, об этом не забудут, когда она вернется в Анклав.

Несколько мгновений все молчали. Корделия, взглянув на Джеймса, с отчаянием увидела, что он снова надел свою Маску. Это была его броня, защита от внешнего мира.

«Все это время Люси была влюблена в Джесса, а я ничего не знала, – подумала Корделия. – Теперь у них есть будущее, они неразлучны, и вскоре Люси еще больше сблизится с Грейс. Возможно, однажды Грейс станет ее золовкой, а я из-за Лилит даже не могу стать ее парабатаем. Я потеряю Люси, Грейс отнимет у меня сестру, как отняла мужа».

– Я рада за тебя, Люси, – вслух произнесла она. – И за тебя, Джесс. Но я устала и должна сейчас вернуться домой, проведать мать. Она не очень хорошо себя чувствует, а я давно не видела ее.

И она отвернулась от подруги, собираясь уходить.

– Корделия, – воскликнула Люси. – Но ты же можешь задержаться на несколько минут, мне нужно поговорить с тобой…

– Не сейчас, – бросила Корделия, не оборачиваясь. – Оказывается, я все это время была слепа и не видела, что творилось вокруг меня. Прости, но мне требуется время – я хотела бы поразмыслить и понять, как мы могли дойти до такого.

* * *

Джеймс догнал Корделию на крыльце Института.

Он побежал за ней, не сказав остальным ни слова, не извинившись – он понимал, это было невежливо, но мог думать только о том, что Корделия несчастна, что она покидает его, и он должен что-то сделать, причем немедленно.

Снегопад прекратился, тонкий слой снега покрывал ступени и плиты двора, словно сахарная глазурь. Корделия стояла на верхней ступени, сложив руки – без перчаток. На морозе ее дыхание превращалось в облачка пара. Корона багряных волос выделялась на фоне заснеженного двора, словно цветок мака среди поля белых лилий.

– Маргаритка… – начал было он.

– Не надо, – негромко перебила она, глядя на ворота Института и железные буквы, составлявшие латинскую фразу: «PULVIS ET UMBRA SUMUS» – «Мы прах и тень». – Не надо называть меня так.

Он заметил, что ее пальцы уже покраснели от холода. Он хотел взять ее руки в свои, спрятать под пиджак, чтобы согреть. Он видел, что так делал отец, когда мерзли руки у матери. Но, призвав на помощь самообладание, выработанное годами обучения у Джема, он застыл на месте.

– Корделия, – сказал он. – Ты собираешься сказать Люси? Я знаю, что ты не могла говорить с ней об этом, потому что вы неделю не виделись, но… теперь ты ей расскажешь? О том, что ты видела меня… с Грейс, прежде чем вы уехали в Париж?

Корделия покачала головой.

– Нет, я не намерена ей об этом рассказывать. Я не обсуждала с ней ни твои отношения с Грейс, ни нашу… договоренность насчет нее. – Она подняла голову и гордо взглянула на него. Ее темные глаза блеснули, как два медных щита. – Я не хочу, чтобы меня жалели. Ни Люси, ни кто бы то ни было еще.

«В этом мы с тобой похожи», – чуть не сказал Джеймс. Он не мог заставить себя говорить с кем-то о браслете, о заклинании. Не мог вынести мысли о сочувствии и жалости со стороны близких. Он отправился в Париж, собираясь рассказать правду Корделии, но представлял себе их встречу совершенно иначе.

Усилием воли он прогнал воспоминание: его любимая женщина в объятиях другого.

– Прости меня, – сказал он. – Я не хотел ставить тебя в такое положение, вынуждать лгать Люси. Теперь я вижу, что из-за этого вы отдалились друг от друга. Я не думал, что этим кончится. Все из-за моей гордости. Она того не стоит. – Джеймс рискнул поднять глаза на Корделию, и ему показалось, что она немного смягчилась. – Давай просто поедем домой.

Он не сдержался, протянул руку и убрал с ее лба темно-красный локон; при этом он слегка коснулся кончиками пальцев ее нежной щеки. К его удивлению, она не отстранилась и не убрала его руку. Но и не сказала: «Да, поедем домой, на Керзон-стрит». Она не произнесла ни слова.

– Этот особняк на Керзон-стрит – наш дом, – продолжал он прежним спокойным тоном. – Наш дом. Без тебя он пуст.

– Этот дом ты приобрел и обставил, чтобы жить там с Грейс, – сказала она, качая головой. – Ты даже не притворялся, что это не так; я считала само собой разумеющимся, что рано или поздно она станет там хозяйкой. Мы собирались прожить вместе один год, Джеймс…

– Я никогда не думал о том, что буду жить там с ней, – возразил Джеймс.

Это была правда; он не думал о второй женитьбе. Чары браслета не принуждали его к этому. Браслет отвлекал его от мыслей о будущем, от анализа собственных эмоций.

– Корделия, – прошептал он, снова касаясь ее щеки. Она закрыла глаза, и ее черные ресницы дрогнули. Он так сильно хотел поцеловать ее, что все тело пронзала боль. – Поедем домой. Я не прошу тебя простить меня сейчас. Я готов просить прощения сто раз, тысячу раз. Мы можем играть в шахматы. Сидеть у огня. Можем разговаривать. О Париже, о Мэтью, о Люси, о чем пожелаешь. Помнишь, как мы говорили с тобой часами…

Услышав это, Корделия открыла глаза. У Джеймса замерло сердце. Он ничего не мог с собой поделать. Ее темные глаза, даже усталые и печальные, всегда сводили его с ума.

– Джеймс, – грустно вздохнула она. – Мы никогда по-настоящему не разговаривали с тобой.

Он убрал руку.

– Но мы…

– Дай мне закончить, – сказала она. – Мы разговаривали, но не были искренни друг с другом. До конца искренни. Мы беседовали лишь о том, о чем легко болтать с посторонним человеком.

– С посторонним? Маргаритка… Корделия… я говорил тебе такие вещи, о которых даже не заикался никому на свете. Я полностью доверял тебе. И сейчас доверяю.

Но он видел, что мгновение слабости миновало. Ее взгляд снова стал жестким.

– Не думаю, что мне стоит сейчас возвращаться на Керзон-стрит, – покачала она головой. – Я поеду домой, на площадь Корнуолл-гарденс. Мне нужно увидеться с матерью и Алистером. А потом…

Джеймс чувствовал себя так, словно ему в глотку влили расплавленный свинец. Корделия назвала особняк матери домом; она ясно дала понять, что на Керзон-стрит чувствует себя чужой. Несмотря на боль, он не испытывал гнева. Жена ни в чем не была виновата. Ведь они договорились: фиктивный брак на один год…

Один год. Они жили вместе несколько недель. Мысль о том, что время, отведенное им с Корделией, подошло к концу, что больше ничего не будет, жгла его, сводила с ума. Он машинально проговорил:

– Я прикажу подать карету. Я отвезу тебя в Кенсингтон.

Корделия отошла от него. На мгновение Джеймс пришел в замешательство, решил, что он чем-то рассердил ее; но потом, проследив за ее взглядом, он увидел Мэтью, который закрывал за собой дверь Института. Он был без пальто, в одном бархатном пиджаке с порванным рукавом. Он обратился к Корделии:

– Карета Консула в твоем распоряжении, если хочешь. Я с тобой не поеду, – добавил он. – Только Чарльз. Хотя, если подумать, предложение не слишком заманчивое, а?

Корделия строго взглянула на него. Джеймс невольно вспомнил выражение ее лица в тот момент, когда она узнала, что в Париже Мэтью пил абсент. Он представлял, что чувствовала девушка; он сам чувствовал то же самое.

– Вы оба очень добры ко мне, – произнесла она. – Но в этом нет необходимости. Алистер приехал за мной, видите?

Она кивнула в сторону ворот – и действительно, во двор Института въехала наемная карета. Колеса стучали по каменным плитам. Над боками лошади, укрытой попоной, поднимался пар. Карета остановилась перед крыльцом, дверь открылась, и появился Алистер Карстерс в толстом синем пальто и кожаных перчатках. Он подошел к сестре и, не взглянув на Джеймса с Мэтью, спросил:

– Где твои вещи, Лейли?

Лейли. При звуке этого имени у Джеймса заболело сердце. Оно напоминало о той поэме, о любовной истории, которая, словно невидимая нить, связывала Джеймса и Корделию все эти годы. «Не нужны ей румяна и сурьма – была природа щедрою сама. И родинка на бархате ланит сердца и восхищает, и пленит. Не потому ль с любовью нарекли ее лучистым именем Лейли»[25].

– Магнус сказал, что отослал их, – ответила Корделия. – Какие-то чары. Чемодан должен быть уже в доме. Но если нет…

– Надеюсь, что чемодан на месте, – заметил Мэтью. – Ведь там все твои новые модные наряды.

«Все твои новые модные наряды». Например, алое бархатное платье, в котором она была вчера вечером. Наряды, которые Мэтью наверняка не только оплачивал, но и выбирал. Джеймса охватила ярость.

– Тогда садись в кэб, поехали; shoma mitavanid tozieh bedid, che etefagi brayehe in ahmagha mioftad vagti ma mirim, – сказал Алистер.

«Ты можешь по дороге объяснить мне, что происходит у тебя с этими двумя идиотами». Видимо, Алистер забыл, что Джеймс изучает персидский язык.

– Иди. Дай мне еще минуту, – ответила Корделия.

Алистер кивнул и сел в карету. Корделия повернулась к Мэтью и Джеймсу.

– Не могу сказать, что я чувствую, – произнесла она. – Слишком много всего происходит – все слишком сложно. С одной стороны, я сердита на вас обоих. – Она твердо взглянула в глаза одному, потом второму. – С другой стороны, я чувствую, что обидела вас, была несправедлива к вам. Сначала мне нужно все обдумать и примириться с собой, со своей совестью.

– Корделия… – начал Мэтью.

– Не надо, – устало сказала она. – У меня больше нет сил. Прошу вас, поймите одно: вы оба мне небезразличны.

Она быстро подошла к открытой двери кэба, протянула руку, и Алистер помог ей забраться в карету. Когда она закрывала дверцу, Джеймс успел услышать, как брат спрашивает, все ли у нее в порядке или нужно, чтобы он кого-нибудь избил. Потом лошадь тронулась с места, и они уехали, оставив Джеймса наедине с Мэтью. Корделия уехала, и во дворе стало пусто и тихо.

Джеймс взглянул на Мэтью. Его парабатай был бледен, как мертвец, и глаза на бескровном лице напоминали два пятна темно-зеленой краски.

– Мэт, – заговорил он. – Мы не должны ссориться.

– А мы не ссоримся, – рассеянно произнес Мэтью, глядя на то место, где только что стояла карета. – Я уже сказал, что оставляю поле боя.

– Но это не тебе решать, – возразил Джеймс. – И не мне. Выбор за Корделией, иначе быть не может.

Мэтью, не снимая перчатки, потер глаза.

– Я думаю, что она нас обоих уже ненавидит, – сказал он. – Возможно, это уравнивает наши шансы. – Наконец он взглянул на Джеймса и тихо произнес: – Я не знал. Клянусь, не знал, когда увез Корделию в Париж, что это оскорбит тебя, что ты будешь страдать. Я думал, что ты ее не любишь… в романтическом смысле. Если бы я знал или хотя бы догадывался, я бы никогда не поступил так.

– Я вел себя так, что ты не мог думать иначе, – ответил Джеймс. – И все же… жаль, что ты не поговорил со мной.

– Да, я должен был узнать твое мнение, конечно… Но я был зол на тебя, на всех. Я собирался уехать из Лондона один, и вдруг Корделия появилась на пороге моей квартиры в слезах, и… – Он покачал головой. – Я тогда решил, что ты жестоко оскорбил ее, что вы все равно разойдетесь. Но сейчас я не знаю, что думать. Грейс сидит в тюрьме, и ты, кажется, доволен таким поворотом событий. Не могу сказать, что мне ее очень жаль, просто я окончательно перестал тебя понимать.

– Да, Грейс действительно пришла в наш дом в тот вечер, когда вы уехали в Париж, – кивнул Джеймс. – И я вызвал Безмолвных Братьев, чтобы они забрали ее. Когда я понял, что Корделия все видела и ушла, я бросился за ней. Я проследил ее путь до твоего дома, потом, прочитав письмо, понесся на вокзал Ватерлоо. Я стоял на платформе, когда ваш поезд тронулся.

Мэтью безвольно привалился спиной к двери.

– Джеймс…

– Мэтью, – спокойно произнес Джеймс. – Я люблю Корделию, она моя жена. Ты должен понять: я сделаю все, что в моих силах, для того, чтобы она простила меня и вернулась ко мне.

– Почему же ты не сказал ей об этом раньше? – усмехнулся Мэтью. – Ей нужно было уйти из дома, чтобы ты это понял?

– Да, я должен был ей сказать, – согласился Джеймс. – И я горько сожалею о том, что не сделал этого. – Он помолчал. – А почему ты не сказал мне, что любишь ее?

Мэтью уставился на него, как на сумасшедшего.

– Потому что она твоя жена, а кроме того, веришь ты мне или нет, но у меня остались кое-какие принципы. То, что ты видел… как мы целовались… это было исключение, скажем так. Это случилось только один раз, и между нами не было ничего… более серьезного.

Джеймс ощутил неимоверное облегчение, но ему было стыдно признаваться в этом даже самому себе.

– А если бы в ту ночь меня не было в номере? – вырвалось у него, но он тут же махнул рукой. – Нет, не надо. Ты считал, что мы с Корделией поженились только ради спасения ее доброго имени, что на самом деле мы просто друзья. Я все понимаю.

– Но я знал, что… – Мэтью почему-то внезапно замолчал, потом испустил тяжкий вздох. – Я знал, что, когда вы станете жить вместе, когда ты будешь проводить с ней целые дни, ты тоже полюбишь ее. И кроме того… когда честный человек вдруг понимает, что влюблен в жену лучшего друга, он не рассказывает об этом никому. Он топит горе в вине, сидя в одиночестве в Лондоне или Париже, до тех пор, пока алкоголь не убивает его – или пока чувство не уходит.

Джеймс знал, что нельзя этого говорить, но не мог остановиться.

– Но ведь в Париже ты был не один, помнишь?

Мэтью втянул воздух сквозь зубы.

– Это болезнь. Я думал, что, если Корделия будет со мной, бутылка мне не потребуется. Но, видимо, уже слишком поздно. Бутылка требует меня к себе.

– Мне ты нужен больше, чем бутылке, поверь, – сказал Джеймс. – Мэт, позволь мне помочь тебе…

– О, Господь милосердный, Джеймс! – с отчаянием в голосе воскликнул Мэтью. – Как ты можешь быть таким снисходительным и всепрощающим? – Он выпрямился и отошел от двери. – Я не в состоянии сейчас это терпеть. Я не вынесу, если ты будешь помогать мне.

Джеймс не успел ответить: по двору разнесся резкий, громкий, как всегда, голос Чарльза:

– Ах, вот ты где, Мэтью! Тебя подвезти до холостяцкой квартиры? А может, поедешь со мной домой, увидишься с родителями? Уверен, они жаждут услышать о том, как ты провел время в Париже.

Мэтью состроил гримасу, хорошо знакомую Джеймсу; она означала: «Боже, дай мне терпения».

– Одну секунду, – крикнул он, потом обернулся к Джеймсу и положил руку ему на плечо. – Что бы ни случилось дальше с нами, я надеюсь, что ты не возненавидишь меня. Пожалуйста. Мне кажется, этого я тоже не вынесу.

Джеймсу хотелось зажмуриться. Он знал, что, закрыв глаза, он увидит двух мальчишек, бегущих по зеленому лугу в Идрисе, одного со светлыми волосами, другого – с черными.

– Я не могу ненавидеть тебя, Мэт. Для меня это невозможно.

Когда Мэтью тоже ушел, оставив Джеймса одного на ступенях, он закончил мысль: «Я не могу ненавидеть тебя, потому что вся ненависть направлена на меня самого. Для других уже ничего не осталось».

10. Скиталец

И вдруг увидел средь листвы сплошной —

Горят глаза, как свечи в час ночной.

Уставил ворон свой кровавый зрак,

Сам густо-черный, как кромешный мрак.

Верблюдицей сгорбатясь, важен, тих,

Одетый в траур, как святой Салих.

Сидел провидец-ворон на суку,

Как драгоценный камень на шелку.

Меджнун сказал: «Скиталец и собрат,

У нас сердца в единый бьются лад»[26].

Низами Гянджеви, «Лейли и Меджнун»

Корделию всегда удивляла лондонская погода. Несмотря на облака и даже снегопад, небо здесь бывало таким светлым, а дневной свет – таким ярким, что ей буквально слепило глаза. Она сидела в пролетке рядом с Алистером, смотрела в окно на молочно-белое небо и, щурясь, пыталась представить себе синий небосвод и прозрачный воздух Парижа. Воспоминания о времени, проведенном во Франции, уже казались ей далекими и неправдоподобными, словно были сном.

Они молчали, пока кучер лавировал среди потока экипажей, заполнивших Стрэнд. Еще год назад брат засыпал бы ее вопросами. Сейчас он не проявлял ни малейших признаков нетерпения и просто ждал, когда сестра заговорит.

– Алистер, – произнесла она, когда кэб выехал на Трафальгарскую площадь. Справа и слева тянулись величественные здания из портлендского камня с нарядными колоннами. – Насколько я понимаю, это Магнус дал тебе знать, что нужно приехать за мной в Институт?

Алистер окинул ее неодобрительным взглядом.

– Корделия, надень перчатки, холодно. Да, Магнус сообщил мне, что ты прибыла из Парижа через Портал. Он сказал, что ты показалась ему уставшей после поездки и что ты, скорее всего, захочешь, чтобы тебя забрали.

– Забрали, – пробормотала Корделия. – Как багаж. Кстати, перчаток у меня с собой нет. Наверное, я забыла их в гостинице.

С нарочито тяжким вздохом Алистер снял свои перчатки и начал надевать их ей на руки. Выглядело это смешно, потому что перчатки были ей велики, но они были толстыми и еще хранили тепло его рук. Корделия с довольным видом пошевелила пальцами.

– Я был озадачен, – продолжал Алистер. – Я думал, ты предпочтешь вернуться в свой дом на Керзон-стрит. Возможно, ты помнишь, где это? Тот дом, в котором ты жила с Джеймсом Эрондейлом? Ну, твоим мужем?

Корделия смотрела в окно. Кареты, омнибусы и автомобили со скоростью улитки ползли под огромной аркой – это был памятник в честь какого-то события, но она не помнила, какого именно[27]. Кучер, сидевший наверху, над пассажирами, вслух жаловался на дорожное движение.

– Я беспокоилась за Mâmân, – объяснила она. – Мне не следовало уезжать из Лондона в такое время, ведь может случиться все что угодно. Я хотела тебе сказать… я собираюсь остаться на Корнуолл-гарденс до рождения ребенка.

– Твоя преданность семье заслуживает восхищения, – сухо произнес Алистер. – Я уверен, это похвальное намерение никак не связано с бегством в Париж в компании парабатая твоего супруга.

Корделия вздохнула.

– У меня были на это свои причины, Алистер.

– Не сомневаюсь, – ответил он, и она снова удивилась. – Но мне хотелось бы услышать их от тебя. Ты влюблена в Мэтью?

– Я не знаю, – сказала Корделия. Разумеется, она размышляла об этом, и не раз; просто ей не хотелось сейчас делиться своими мыслями с Алистером.

– Значит, ты влюблена в Джеймса?

– Ну… Мы все-таки с ним женаты.

– Вообще-то, это не ответ, – скривился Алистер. – Должен признаться, Джеймс мне не нравится, – добавил он, – но, с другой стороны, я не большой поклонник Мэтью. Так что теперь я, можно сказать, разрываюсь.

– Вижу, ты попал в безвыходную ситуацию, – строго произнесла Корделия. – Не могу представить, как ты находишь в себе силы жить дальше.

Она сделала пренебрежительный жест, но эффект был испорчен хохотом Алистера.

– Извини, – выговорил он, давясь от смеха. – Но эти перчатки просто ужасно велики тебе.

Корделия фыркнула.

– Так вот, насчет Джеймса…

– С каких это пор в нашей семье принято обсуждать личную жизнь друг друга? – перебила она брата. – Может быть, лучше побеседуем о Чарльзе?

– Я предпочел бы обойтись без этого. Чарльз почти выздоровел, жить он будет, а остальное меня мало интересует, – ответил Алистер. – Более того, припоминаю моменты, когда и вопрос его выживания переставал быть для меня актуальным. Он постоянно требовал, чтобы я поправлял ему подушки. «А теперь подушку для ног, Алистер», – передразнил он скрипучим голосом, который, откровенно говоря, не имел ничего общего с тоном Чарльза. Брат совершенно не умел копировать людей.

– Я бы не отказалась от подушки для ног, – заметила Корделия. – Звучит заманчиво.

– Ты сейчас не в себе, поэтому я сделаю вид, что не слышал твою болтовню, – отрезал Алистер. – Послушай, тебе вовсе не обязательно обсуждать со мной свои чувства к Джеймсу, Мэтью или кому-либо еще из гарема мужчин, которым ты себя окружила. Я просто хотел узнать, какое у тебя сейчас настроение.

– Нет, ты хотел узнать, не нанес ли мне кто-нибудь из них ужасного, неслыханного оскорбления, чтобы получить предлог с бранью носиться за этим человеком, размахивая оружием, – мрачно сказала Корделия.

– Возможно, меня интересует и то и другое, – хмыкнул он.

Наконец они выбрались на более или менее свободную улицу; кэб, стуча колесами, ехал по Найтсбриджу, мимо сиявшего огнями универсального магазина «Хэрродс», украшенного к Рождеству. По тротуарам сновали мальчишки-разносчики, торговавшие каштанами и горячими пирогами.

– Я действительно беспокоилась за Mâmân, – произнесла Корделия.

Выражение лица Алистера смягчилось.

– У Mâmân все в порядке, Лейли, только она быстро устает и много спит. А когда не спит, думает об отце и страдает. Мне кажется, это горе отнимает у нее силы, а не ребенок.

– Она сердится на меня? – вырвалось у Корделии.

– За то, что ты уехала в Париж? Нисколько. Она прочитала твою записку вполне спокойно; честно говоря, я этого не ожидал. Я думал, она расстроится. Mâmân сказала, что, если мечты ведут тебя в Париж, она рада за тебя. Не помню, чтобы кто-нибудь когда-нибудь говорил нечто подобное мне перед отъездом за границу, – съязвил он. – Быть старшим ребенком в семье – сущее проклятие.

Корделия вздохнула.

– И все-таки не следовало мне оставлять вас, Алистер… Впрочем, если бы не она, не Лилит, я, наверное, и не уехала бы. А после того, что случилось, от меня здесь нет никакого толку. Я не в состоянии никого защитить. Я не могу даже взять в руки собственный меч.

– Кортана.

Брат взглянул на нее со странным выражением. Она знала, что у них глаза одинакового цвета – почти черные радужные оболочки, лишь немного светлее зрачка – но сейчас, глядя на Алистера, она поняла, что свет этих глаз преображает его лицо, смягчая суровые черты. Его глаза были прекрасны. Она никогда не думала так о своих; наверное, решила она, людям не свойственно размышлять о себе в таком ключе.

– Лейли, я должен тебе кое-что сказать.

Она немедленно насторожилась.

– В чем дело?

– Я не мог оставить Кортану в доме, – произнес он, – и не мог носить ее с собой по причине появления неких довольно… неприятных посетителей.

Они проезжали мимо Гайд-парка, и за окном мелькали заснеженные кроны деревьев.

– Демоны?

Алистер кивнул.

– Рейвенеры, – ответил он. – Демоны-шпионы. Я бы с ними справился, если бы жил один, но Mâmân… Но ты не волнуйся, – быстро добавил он, заметив выражение ее лица. – Томас помог мне спрятать меч. Я не буду говорить тебе, где именно; поверь мне, это место полностью безопасно. И с тех пор я не видел ни одного рейвенера.

У нее вертелся на языке вопрос, но она понимала, что ей нельзя знать, где находится Кортана. Это могло показаться глупостью, но она ужасно скучала по своему любимому мечу. «Я так сильно изменилась, – подумала она, – и теперь даже не знаю, выбрала бы меня Кортана снова. Даже если бы я была свободна от Лилит». Она почувствовала себя несчастной.

– Томас помогал тебе? – вслух произнесла она. – Томас Лайтвуд?

– О, смотри, мы уже приехали, – искусственным бодрым голосом воскликнул Алистер, распахнул дверь и спрыгнул на тротуар еще до того, как кэб остановился.

– Алистер! – воскликнула Корделия и последовала за братом. Но он, казалось, ничуть не пострадал после своего рискованного прыжка и уже расплачивался с кучером.

Она остановилась и посмотрела на дом матери. Он ей нравился – строгий белый фасад, черные цифры «102» на правой колонне; ей нравился и тихий, зеленый сквер рядом. «Но это не мой дом», – думала она, поднимаясь по ступеням следом за Алистером к блестящей черной двери. Это было жилище ее матери, убежище, где можно было спрятаться от житейских бурь. Только на Керзон-стрит она чувствовала себя по-настоящему дома.

Было похоже, что Райза ждала у окна, потому что им даже не понадобилось звонить: входная дверь распахнулась, и старая служанка затащила их внутрь. Она с негодующим видом указала на чемодан Корделии, стоявший посреди холла.

– Он просто появился, прямо из ниоткуда, – проворчала она, обмахиваясь кухонным полотенцем. – Только что здесь было пусто, а потом «пуфф»! Это было потрясение, скажу я вам. Tekan khordam.

– Прости, Райза, дорогая, – воскликнула Корделия. – Уверена, Магнус не хотел тебя напугать.

Райза продолжала ворчать, а Алистер поднял чемодан и потащил его вверх по лестнице.

– Что ты себе такого купила в Париже? – кряхтел он. – Живого француза?

– Потише, он спит, – прошептала Корделия. – Он не говорит по-английски, зато умеет петь Frère Jacques[28] и готовить превосходные crêpes suzette[29].

Алистер недовольно засопел.

– Райза, ты не собираешься помочь мне с этим?

– Нет, – отрезала Райза. – Я собираюсь отвести Лейли к Соне-ханум. Госпожа почувствует себя лучше, увидев дочь.

Корделия сбросила пальто, с виноватым видом помахала брату и проследовала за служанкой в спальню матери. Прежде чем заглянуть в полутемную комнату, Райза приложила палец к губам, затем сделала знак Корделии войти и закрыла за ней дверь.

Глаза не сразу привыкли к полумраку. Комната была освещена только сиянием небольшой лампы и огня, горевшего в камине. Сона полулежала в кровати, опираясь на гору разноцветных подушек, и держала в руке книгу. Корделии показалось, что за неделю ее живот стал больше, лицо пожелтело, а глаза провалились; но она радостно улыбнулась дочери.

Корделия снова ощутила жгучий стыд.

– Mâmân, – всхлипнула она и, бросившись к кровати, осторожно обняла мать.

– Я рада тебя видеть, – сказала Сона, погладив дочь по волосам.

– Прости меня, Mâmân. Я поступила отвратительно, когда бросила тебя…

– Прекрати. – Сона отложила книгу в сторону. – Ведь я сказала тебе, что ты должна поступать так, как велит тебе сердце. Искать свое счастье. И ты, прислушавшись к голосу сердца, поехала в Париж. Что же тут отвратительного? – Взгляд ее темных глаз остановился на лице Корделии. – Когда-то я считала, что самое главное в жизни – это терпеливо переносить все испытания, оставаться сильной. Но со временем несчастья… разъедают душу.

Корделия села на стул у кровати и взяла мать за руку.

– Это действительно было так ужасно, с Bâbâ?

– У меня была ты, был Алистер, – ответила Сона, – поэтому мне не на что жаловаться. А что касается твоего отца… сейчас мне остается лишь оплакивать ту жизнь, которой у нас не было, но которую мы могли бы прожить, если бы он не… если бы все сложилось иначе. Но ты не можешь спасти другого человека, Корделия, – добавила она. – Он должен спасти себя сам – конечно, если это возможно.

Мать вздохнула и посмотрела на пламя в камине.

– Этим летом я приняла решение переехать в Лондон, – продолжала Сона, – чтобы сохранить нашу семью. Чтобы вызволить из беды твоего отца. И мы это сделали. Ты сделала. Поэтому я всегда буду гордиться тобой. – Она задумчиво улыбнулась. – Но теперь все кончено, и нам нет нужды оставаться здесь. Пора задуматься об отъезде.

– Ты хочешь вернуться в Сайренворт?

Так назывался их загородный дом в Девоне, в котором сейчас никто не жил; мебель накрыли чехлами, окна завесили тяжелыми шторами. Корделии было странно думать о возвращении туда.

– Нет, Лейли, в Тегеран, – ответила Сона. – Я уже очень давно не общалась со своими тетями и кузинами. И поскольку твоего отца больше нет…

Корделия молча смотрела на мать. Тегеран, где мать родилась; Тегеран, историю и язык которого она знала как свои пять пальцев, но не помнила этот город и была не очень хорошо знакома с его обычаями.

– Тегеран? – повторила Корделия. – Я… но мы живем здесь. – Она была так потрясена, что с трудом подбирала слова. – И мы не можем уехать сейчас. Мы нужны лондонскому Анклаву…

– Ты уже немало сделала для лондонского Анклава, – возразила мать. – Ты можешь быть могущественным Сумеречным охотником и в Персии, если пожелаешь. Такие, как ты, нужны везде.

«Слова истинно любящей матери», – подумала девушка.

– Лейли, я не говорю, что ты должна переезжать в Тегеран. Здесь живет твой муж, и, разумеется, будет вполне естественно, если ты останешься в Лондоне.

Мать старалась говорить о ее семейной жизни как можно деликатнее и не задавала вопросов. Корделия горько подумала: интересно, что же, по мнению матери, пошло не так между нею и Джеймсом? А может, она просто смутно догадывалась, что между ними не все ладно? В любом случае, стало ясно, что она предлагает Корделии выход.

– Алистер уже согласился, – продолжала Сона. – И Райза тоже, естественно. Когда родится ребенок, мне понадобится помощь их обоих.

– Алистер сказал, что поедет в Тегеран? – изумилась Корделия. – И будет ухаживать за ребенком?

Она попыталась представить себе брата, который поднимает и похлопывает младенца, чтобы помочь ему срыгнуть, но ничего не получилось.

– Нет никакой необходимости повторять за мной каждое слово, Лейли. И я не прошу тебя ответить немедленно. – Сона прикоснулась к животу; Корделия видела, что разговор уже утомил ее. – Я не в том состоянии, чтобы собирать чемоданы и преодолевать сотни миль на поезде и пароходе. Сначала на свет должен появиться ребенок. А до того времени ты можешь решить, что ты хочешь делать дальше.

Она закрыла глаза. Корделия поцеловала мать в лоб и вышла в коридор, где обнаружила Алистера. Прищурившись, она посмотрела на брата в упор.

– Ты знал обо всем этом? Ты согласился переехать в Тегеран и ни слова мне не сказал?

– Во-первых, ты была в Париже. Во-вторых, я подумал, что об этом тебе должна сказать Mâmân, а не я. – В коридоре было темно, и Корделия не видела выражение его лица. – Меня здесь ничто не удерживает… почти. Возможно, тебе есть что терять, но ведь мое положение отличается от твоего.

Корделия не нашлась, что ответить. Она не могла заставить себя рассказать брату, что за последнюю неделю все, кто был ей дорог, отдалились от нее. Джеймс, Мэтью, Люси. Она фактически перестала быть Сумеречным охотником, лишилась Кортаны. Зачем ей, потеряв друзей и смысл жизни, разлучаться с родными и оставаться в Лондоне?

– Может быть, ты ошибаешься, – наконец произнесла она. – Может быть, мы не так уж сильно отличаемся друг от друга, как тебе кажется.

* * *

Когда карета Консула выехала из двора Института, Джеймс пешком отправился на Керзон-стрит, навстречу ледяному ветру, от которого не спасало даже шерстяное пальто.

От Института до его дома было две мили, но Джеймс хотел побыть один. Вокруг кипела жизнь. По Флит-стрит спешили по своим делам газетчики, адвокаты, множество самых разных деловых людей. Он пересек Лестер-сквер, где увидел огромную очередь за билетами на зимний балет перед театром «Альгамбра». Туристы поднимали бокалы в ярко освещенном ресторане отеля «Европа». Когда он дошел до Пикадилли, солнце село; в лучах фонарей, окружавших статую Эроса, танцевали снежинки. На площади образовалась огромная пробка. Джеймса окружали тысячи людей с пакетами из магазинов на Риджент-стрит. Какой-то краснолицый мужчина, тащивший гигантского плюшевого жирафа – очевидно, только что из магазина игрушек «Хэмлис», – налетел прямо на него; он собрался было браниться, но, увидев лицо Джеймса, отступил.

Джеймс не воспользовался гламором, потому что зимняя одежда скрывала руны. Однако он понимал, почему прохожий бросился прочь. Он случайно увидел свое отражение в витрине: юноша с белым, застывшим лицом, только что получивший какое-то страшное известие.

Ему казалось, что он покинул свой дом на Керзон-стрит не неделю, а уже несколько месяцев назад. Войдя в холл, он стряхнул снег с ботинок. Яркие обои напомнили ему о вечере после свадьбы, когда он впервые привез сюда Корделию. «Как красиво, – сказала она тогда. – Кто это выбирал?»

Джеймс гордился собой, когда говорил, что сам выбирал обои. Гордился, что сумел найти рисунок, который ей понравился.

Он ходил по комнатам, зажигая газовые лампы, прошел через столовую, мимо кабинета, в котором они с Корделией столько раз играли в шахматы.

На цокольном этаже горел свет. Не снимая пальто, Джеймс осторожно спустился в кухню и подскочил на месте от леденящего кровь вопля.

Выхватив кинжал, он разглядел в свете очага Эффи, которая стояла по другую сторону кухонного стола. Она выставила перед собой деревянную ложку как гладиаторский меч. Седые букли тряслись.

– Батюшки! – воскликнула служанка, узнав хозяина. – Вот уж не ожидала, что вы сюда вернетесь.

– Да, я вернулся, но ненадолго, – сообщил Джеймс, убирая оружие. – По некоторым причинам ближайшие несколько дней мне нужно провести в Институте. Дела, касающиеся только Сумеречных охотников.

– А миссис Эрондейл? – с любопытством спросила Эффи. Она все еще сжимала в руке ложку.

– Она будет жить у матери. Пока ребенок не родится.

– Никто мне не сказал об этом, – сердито буркнула Эффи. – Никто мне ничего не говорит.

У Джеймса начиналась головная боль.

– Я уверен, она будет тебе очень благодарна, если ты соберешь кое-какие ее вещи. Завтра за ними приедут.

Эффи буквально выбежала из кухни. Джеймсу показалось, что она обрадовалась, получив конкретное задание; а может быть, ей хотелось убраться подальше от вооруженного до зубов хозяина. Да, сегодня он определенно завоевывает сердца простых людей.

Джеймс продолжал ходить по дому, зажигая лампы. Стемнело, и свет отражался в оконных стеклах. Он знал, что надо собираться, хотя в Институте, в его прежней комнате, остались кое-какая одежда и оружие. Он не мог решить, стоит ли брать вещи, имевшие ценность только как память. С одной стороны, ему не хотелось расставаться с ними. С другой стороны, он понимал, что, глядя в Институте на дорогие сердцу сувениры, привыкнет к мысли, что еще не скоро вернется на Керзон-стрит, что ему не суждено жить здесь с Корделией.

Здесь все напоминало о ней. Прежде он не задумывался о мотивах своих действий. Но теперь ему было ясно, что, занимаясь отделкой дома и покупкой мебели, он надеялся порадовать Корделию, выбирал только то, что, по его мнению, должно было понравиться ей. Шахматная доска и фигуры, персидские миниатюры, резная панель над камином с эмблемой семьи Карстерс. Как он мог не понимать этого? Они договорились развестись через год, он верил, что влюблен в другую… И тем не менее, покупая обои и обстановку для дома, в котором он и Грейс якобы должны были когда-нибудь поселиться вместе, он ни разу не подумал о своей «возлюбленной».

Браслет действовал тонко. Возможно, несколько месяцев назад Джеймс удивлялся тому, что интересуется не Грейс, а другой женщиной и ее мнением. Но браслет мешал ему размышлять о подобных вопросах. Сейчас Джеймс не мог восстановить ход своих мыслей. Это было так странно, осознавать, что он ничего не помнит, столько времени провел как в тумане; он пришел в себя слишком поздно, и это приводило Джеймса в ярость.

Задумавшись, он не сразу сообразил, где находится. Оказалось, он забрел в гостиную и остановился перед камином. На каминной полке лежали обломки серебряного браслета. Должно быть, Эффи подняла браслет с пола, куда Джеймс его швырнул.

Он не смог прикоснуться к украшению. Два полукружия лежали на полке, в тусклом свете свечей металл казался старым, потемневшим от времени. Надпись, выгравированная на внутренней стороне – LOYAULTÉ ME LIE, – была разрезана пополам. Два куска серебра теперь казались безобидной сломанной побрякушкой, неспособной разбить человеку жизнь.

И все же эта вещь разбила ему жизнь. Ему было тошно, когда он вспоминал, что чувствовал к Грейс, – а чувства были, он помнил это, – но еще хуже было осознавать, что он считал это любовью. Это было самое настоящее насилие. Его чувства извратили, его любовь растоптали, его невинность и неведение обратили против него, как оружие.

Он подумал о Грейс, которая сидела в Безмолвном городе, одна в каменной темнице, куда не проникает дневной свет. «Очень хорошо. Надеюсь, она там и сдохнет», – подумал он со злобой, абсолютно не свойственной ему. Со злобой и ненавистью, которых он тотчас же устыдился бы при других обстоятельствах.

Внезапно снаружи, в темноте, возник какой-то оранжевый огонек, похожий на пламя свечи. Огонек на мгновение завис за стеклом и вплыл в открытое окно. Джеймс увидел сложенный лист бумаги, охваченный пламенем. Пылающая бумажка упала на пианино, и кружевная салфетка немедленно загорелась.

«Кристофер», – догадался Джеймс.

Он погасил огонь и стряхнул пепел с бумажки. Можно было прочесть всего два слова. Джеймс разобрал нечто вроде «парадного входа».

Охваченный любопытством, он спустился в холл и открыл дверь. Там, переминаясь с ноги на ногу, стоял Кристофер. Вид у него был виноватый, как у нашкодившей собаки.

– Насколько я понимаю, это твое? – спросил Джеймс, показывая обгоревшую записку. – И что ты имеешь против дверных звонков?

– Все, что я делаю, – парировал Кристофер, – я делаю во имя научно-технического прогресса. Кстати, послание доставлено успешно?

– Как тебе сказать… письмо почти целиком сгорело, и ты должен мне одну кружевную салфетку, – хмыкнул Джеймс.

Кристофер с мрачным видом кивнул, вытащил из кармана пиджака небольшую записную книжку и карандаш и начал что-то писать.

– Салфетка будет добавлена к списку предметов, принадлежавших моим друзьям, стоимость которых я должен возместить и которые погибли ради…

– Торжества научно-технического прогресса. Я все понял, – перебил его Джеймс. – Ну что ж, заходи.

Он невольно улыбнулся, глядя на Кристофера, который снимал и вешал на крючок пальто. Рукава пиджака были обтрепаны, обожжены кислотами и покрыты пятнами от реактивов. Каштановые волосы, давно не видевшие расчески, напоминали пух утенка. Он был таким, как всегда, ничуть не изменился, и для Джеймса вид старого друга был подобен лучу света в кромешной тьме.

– А Корделия здесь? – спросил Кристофер, когда они с Джеймсом вошли в гостиную. Друзья растянулись в креслах, и Кристофер спрятал записную книжку в карман.

– Нет, – ответил Джеймс. – Она решила некоторое время провести с матерью. Она останется там до рождения ребенка.

Он подумал: сколько же еще раз ему придется повторять эти два предложения разным людям? Они уже начинали сводить его с ума.

– Разумеется, – твердо произнес Кристофер. – Вполне естественно. Было бы странно, если бы она не переехала к матери накануне рождения брата или сестры. По моему мнению, перед появлением на свет ребенка, вокруг должно собраться как можно больше людей, чтобы… э… ну… В общем, ты меня понимаешь.

Джеймс вопросительно смотрел на друга.

– Но я пришел к тебе вот с какой целью, – продолжал Кристофер, прежде чем Джеймс успел признаться в своем неведении. – Я говорил с Томасом, и мы подумали… То есть, я хотел сказать, он подумал, а я согласился… В общем, ну, Мэтью прислал записку, в которой сообщал, что он в Париже, замечательно проводит время в обществе Корделии, и что все объяснит, когда вернется. А теперь ты, и Мэтью, и Корделия – вы все вернулись из Парижа, но Корделии здесь нет, и…

– Кристофер, – спокойно спросил Джеймс. – Где сейчас Томас?

У Кристофера порозовели уши.

– Он пошел поговорить с Мэтью.

– Ясно, – сказал Джеймс. – Ты пришел ко мне, а Томас отправился к Мэту. Таким образом вы надеялись выудить нужные вам сведения хотя бы у одного из нас.

– Все не так, как ты подумал, – с несчастным видом пробормотал Кристофер. И Джеймс почувствовал себя негодяем. – Мы же «Веселые Разбойники»… Один за всех, и все за одного…

– По-моему, это из «Трех мушкетеров», – заметил Джеймс.

– Но мушкетеров тоже было четверо, если считать д’Артаньяна…

– Кристофер…

– Мы никогда не ссорились, – говорил Кристофер. – Я имею в виду, никто из нас четверых – по крайней мере, всерьез. Если ты разругался с Мэтом… мы хотим помирить вас.

Несмотря на раздражение, Джеймс был тронут. Они с Кристофером столько лет были неразлучны, но он понимал, что обсуждение такого иррационального предмета, как чувства, стоит его ученому другу огромных усилий.

– Мы нужны друг другу, – просто сказал Кристофер. – Особенно сейчас.

– О, Кит. – Джеймс почувствовал, что сейчас расплачется. Его охватило сильнейшее желание схватить Кристофера, стиснуть его в объятиях, но, зная, что этим лишь встревожит друга, он остался на месте. – Мы с Мэтом не разругались, не стали врагами. Не в этом дело. Ни он, ни я не сердимся на Корделию, и она на нас тоже не сердится. Просто сейчас мы… немного запутались.

– Корделия нам тоже нужна, – заметил Кристофер. – И Кортана. Я в последнее время много читал о паладинах…

– Думаю, ты слышал насчет Инквизитора? О том, что случилось с ним, пока он искал Татьяну?

– Я полностью информирован обо всем, – заявил Кристофер. – По-видимому, Велиал планирует на ближайшее время очередную вылазку, и без Корделии и ее меча…

– Лилит тоже ненавидит Велиала, – сказал Джеймс. – Если до этого дойдет, она не будет мешать Корделии сражаться против него. Но, с другой стороны, Корделия не хочет быть марионеткой Лилит, и я ее понимаю.

– Конечно, – согласился Кристофер. – По крайней мере, у Велиала больше нет тела, в которое он мог бы вселиться, как он сделал с Джессом Блэкторном.

– Значит, ты знаешь о Люси и Джессе?..

– О да, – кивнул Кристофер. – Я познакомился с ним вчера вечером на семейном совете. Он показался мне неплохим малым, хотя и отказал мне, когда я предложил провести над ним кое-какие эксперименты. Очень жаль.

– Могу себе представить.

– Может быть, когда все немного успокоится, он передумает.

– Может быть, – с сомнением произнес Джеймс. – А пока мы должны собраться – я имею в виду тех, кто знает о Корделии и Лилит – и обсудить, что здесь можно сделать.

Кристофер нахмурился.

– А Джессу известно о Корделии и Лилит? Я спрашиваю потому, что Люси наверняка захочет, чтобы он присутствовал на всех наших собраниях.

– Конечно, он должен присутствовать, – сказал Джеймс. – Он знаком с Велиалом, можно сказать, ближе любого из нас. Включая меня. – Он потер глаза. Он чувствовал упадок сил, как будто приехал из Парижа на поезде и на пароме, а не перешагнул порог Портала. – Я сам расскажу ему.

– А я разошлю приглашения на собрание при помощи своих новых огненных сообщений, – обрадованно воскликнул Кристофер.

– Нет! – вырвалось у Джеймса, и когда друг озадаченно захлопал ресницами, спокойнее добавил: – Мы можем просто отправить к остальным рассыльных.

– И огненные сообщения, – упорствовал Кристофер.

Джеймс вздохнул.

– Ну хорошо. Я свяжусь с нашими мальчишками. И с пожарной командой.

Томас без труда нашел квартиру Мэтью. Он бывал здесь прежде; впрочем, любой, кто знал Мэтью, сразу догадался бы, в каком доме тот живет. Из всех зданий в Мэрилебоне только он мог выбрать розовый архитектурный кошмар в стиле барокко на углу Уимпол-стрит.

Швейцар впустил Томаса и сказал, что мистер Фэйрчайлд у себя, но что тревожить его не велено. Томас продемонстрировал имевшийся у него запасной ключ, и ему позволили подняться на лифте, напоминавшем позолоченную птичью клетку. Юноша несколько раз постучал и, не получив ответа, открыл дверь.

В квартире было холодно – так холодно, что руки покрылись гусиной кожей. В холле горела всего одна тусклая лампа, и Томас едва не упал, споткнувшись о чемодан Мэтью, стоявший на дороге.

Войдя в гостиную, он не сразу заметил друга. Тот сидел на полу перед камином, без шляпы, без ботинок, привалившись спиной к дивану, и смотрел на кучку серого пепла за решеткой.

Мэтью прижимал к груди бутылку с вином, как мать младенца; Оскар лежал рядом, негромко подвывал и лизал свободную руку хозяина, как будто понимал, что стряслась беда.

Томас пересек комнату, взял с подставки несколько поленьев, открыл решетку и начал разводить огонь в камине. Когда пламя загудело, он обернулся и взглянул на Мэтью, который по-прежнему сидел на полу. В свете пламени он видел, что одежда на нем измята; алый бархатный жилет был расстегнут, а рубашка покрыта бурыми пятнами. Томас сначала испугался, решил, что друг ранен, но потом догадался, что это вино.

Глаза у Мэтью налились кровью, зеленые радужные оболочки казались черными. Вторая винная бутылка, пустая, торчала из-под диванной подушки. Он был довольно сильно пьян.

– Ну, – начал Томас после продолжительной паузы. – Как ты провел время в Париже?

Мэтью молчал.

– Мне лично всегда нравилось в Париже, – продолжал Томас как ни в чем не бывало. – Милый старый город. Я не скоро забуду обед в ресторане «У курящей собаки». Никогда не ел такой утятины.

Не отводя взгляда от огня в камине, Мэтью медленно произнес:

– Я не хочу говорить об утках, черт побери. – Он закрыл глаза. – Но в следующий раз, когда ты туда поедешь, если ты любишь уток – я имею в виду, если ты любишь их есть, – ты должен пойти в «Серебряную башню». Мне кажется, там утку еще лучше готовят. Тебе выдают карточку в память о той утке, которую ты поглотил. Такой вот черный юмор. Восхитительно.

Он открыл глаза и пробормотал:

– Давай я сам догадаюсь. Кристофера ты отправил к Джеймсу, а сам пришел ко мне.

– Ничего подобного, – возразил Томас.

Мэтью прищурился.

– Ну хорошо, так и было. – Он сел на пол рядом. – Мы тянули жребий.

– И, насколько я понимаю, ты проиграл. – Мэтью сделал долгий, глубокий вдох. – Люси говорила с тобой?

Томас ответил:

– Она сообщила нам, что вы вернулись. Допустим, она намекнула, что озабочена твоим состоянием, но идея поговорить с вами обоими принадлежала нам с Кристофером.

Мэтью откинул голову назад и отхлебнул вина из горлышка. Бутылка была наполовину пуста. Томас поморщился от резкого запаха.

– Послушай, – сказал он, – я не знаю, что ты чувствуешь, Мэт, но я хочу тебе помочь. Я хочу понять. Но, прежде всего, ты должен сохранить дружбу с Джеймсом. Или восстановить ее, в общем, сделать то, что необходимо сделать. Ты его парабатай, а мне этого до конца никогда не понять. Если вы потеряете друг друга, эту потерю нельзя будет восполнить. Это непоправимо.

– «Не принуждай меня оставить тебя и возвратиться от тебя»[30], – усталым голосом процитировал Мэтью. – Том, я не злюсь на Джеймса. – Он протянул руку и несколько секунд чесал Оскару загривок. – Я влюблен в Корделию. Уже давно. И я считал – поверь мне, я искренне считал, да и ты тоже, наверное, – что она состоит в фиктивном браке, что Джеймс всегда любил и будет любить только Грейс Блэкторн.

– Э-э, да, – пробормотал Томас. – А что, разве это не так?

Мэтью коротко усмехнулся.

– Корделия пришла ко мне и сказала, что с нее хватит, что она больше не может поддерживать эту ложь, притворяться, что это стало невыносимо для нее. И я подумал… – Он выдавил саркастический смешок. – Я подумал, что, может быть, это шанс для нас, шанс обрести счастье. Для всех нас. Джеймс мог быть с Грейс, как он всегда хотел, а мы с Корделией могли поехать в Париж и радоваться жизни. Но потом в Париже появился Джеймс, – продолжал Мэтью, – и, как обычно, оказалось, что я все неправильно понял. Он говорит, что не любит Грейс. Никогда не любил. Он любит Корделию и не хочет отказываться от нее.

– Он так сказал? – произнес Томас. Он старался говорить спокойно, но эта новость поразила его, словно гром средь ясного неба. Подумать только, какие вещи люди могут скрывать друг от друга, даже от своих ближайших друзей. – А Корделия знала об этом?

– По-видимому, нет, – сказал Мэтью. – Мне кажется, она удивилась не меньше меня. Когда Джеймс нас увидел, мы с ней как раз…

– Не уверен, что мне хочется это знать, – перебил его Томас.

– Мы целовались, – объяснил Мэтью. – И все. Но это было настоящее волшебство, алхимия, только не свинец превращался в золото, а страдание – в счастье.

Томас очень хорошо понимал Мэтью, но, к сожалению, не мог сообщить ему об этом.

– Я успел неплохо изучить Корделию, – ответил он, – и знаю, что она не стала бы целовать тебя, если бы ей этого не хотелось. Так что мне кажется, что если вы оба ее любите…

– Мы договорились, что подчинимся ее воле, какое бы решение она ни приняла, – глухо произнес Мэтью. – В настоящий момент ее решение таково: она не хочет видеть ни меня, ни Джеймса.

Он поставил бутылку на пол и посмотрел на свою руку. Рука заметно дрожала. Это от вина, но еще и от эмоций, подумал Томас, охваченный состраданием. Он сам на месте друга задушил бы такую любовь, но Мэтью никогда не был способен сдерживать свои чувства. Он слишком легко поддавался человеческим страстям.

– Я все разрушил, – горько усмехнулся он. – Я действительно считал, что Джеймс ее не любит. Я верил, что предложил наилучший выход для всех нас, но лишь заставил их обоих страдать. Я до сих пор вижу лицо Корделии, когда она заметила его в гостиной нашего номера…

Он поморщился, как от физической боли.

– Как я мог так ошибиться?

Томас подвинулся к Мэтью вплотную.

– Мы все время от времени совершаем ошибки, – сказал он.

– По-моему, я совершаю особенно ужасные и непоправимые.

– А по-моему, – возразил Томас, – вы с Джеймсом уже довольно давно скрываете друг от друга свои чувства и мысли. Вы оба. И мы с тобой должны это обсудить. Это даже серьезнее, чем ваши отношения с Корделией.

Мэтью, не глядя, потянулся за бутылкой, но Оскар громко тявкнул, и он отдернул руку.

– Дело в том, что ты никогда не знаешь, что произойдет после того, как ты поделишься с кем-то своей тайной… поможет ли это исцелиться? Или тебе станет хуже? Может быть, это проявление эгоизма, взвалить свое бремя на друга?

Томас хотел возразить. «Нет, конечно же, нет». Но прикусил губу. В конце концов, у него самого имелся секрет, о котором он не заикался ни Мэтью, ни Джеймсу, ни Кристоферу. Если он сейчас откроет Мэтью свой секрет, станет ли ему легче? Или Мэтью вспомнит все страдания, которые Алистер причинил ему, его друзьям, и решит, что Томас его предал?

С другой стороны, как он мог просить Мэтью выговориться, излить душу, если сам молчал?

– Мэт, – заговорил он. – Я должен тебе кое о чем рассказать.

Мэтью поднял голову. Оскар, которому тоже, казалось, стало любопытно, уставился на Томаса.

– Вот как?

– Мне не нравятся девушки, – выпалил Томас. – Ну, то есть они мне нравятся. Они милые, и Корделия, и Люси, и Анна, они замечательные подруги…

– Томас, – перебил его Мэтью.

– Меня привлекают мужчины, – сказал Томас. – Только мужчины.

Мэтью улыбнулся.

– Вообще-то, я догадывался, – сказал он. – Но не был уверен. Ты мог бы признаться мне в этом и раньше, Том. Думаешь, я стал бы относиться к тебе иначе? Ты говоришь так, как будто клятвенно обещал мне написать руководство по соблазнению женщин.

– Я не признавался потому, – очень тихо произнес Томас, – потому что первый мужчина, который мне… которого я до сих пор… – Он сделал глубокий вдох. – Я люблю Алистера. Алистера Карстерса.

Оскар зарычал. Очевидно, это была реакция на имя «Алистер».

– Ах. – Мэтью прикрыл глаза. – Ты…

Он смолк, и Томас понял, что Мэтью пытается разогнать алкогольный туман в голове, чтобы мыслить ясно. Пытается справиться с импульсивной реакцией.

– Я не могу тебя судить, – произнес он наконец. – Видит Ангел, я достаточно наделал ошибок, причинил боль многим людям. Я не уверен, что вообще кого-то могу судить. Даже Алистера. Но… Алистеру известно о твоих чувствах?

– Да, – ответил Томас.

– И что он думает по этому поводу? – Мэтью открыл глаза. – Он не… вы двое не?..

– Он отказался быть со мной, – спокойно ответил Томас. – Но не потому, что он что-то имеет против меня. Он сказал, что это не принесет мне счастья. Мне кажется… в каком-то смысле… он считает, что не заслуживает счастья. А может быть, он несчастлив и верит в то, что это заразно, если ты понимаешь, о чем я.

– Да, я понимаю, – произнес Мэтью слегка озадаченным тоном. – Могу себе представить, сколько людей от сотворения мира отказывали себе в любви и счастье, потому что считали себя недостойными. Они не понимали, что отвергать любовь, жить без любви – это и есть самый тяжкий грех. – Он взглянул на Томаса своими темно-зелеными глазами. – Ты любишь его?

– Больше всех на свете, – воскликнул Томас. – Но только… все это очень сложно.

Мэтью усмехнулся. Томас притянул его к себе и положил его голову себе на плечо.

– Мы все уладим, – пообещал он. – Все наши проблемы. Мы же «Веселые Разбойники».

– Верно, – пробубнил Мэтью. После долгого молчания он добавил: – Думаю, мне пора перестать пить столько вина.

Томас кивнул, глядя на пламя.

– И это тоже верно.

11. Паладин дьявола

На черной виселице сгинув,

Висят и пляшут плясуны,

Скелеты пляшут Саладинов

И паладинов сатаны[31].

Артюр Рембо, «Бал повешенных»

– Алистер! – с досадой воскликнула Корделия. Упираясь руками ему в спину, она толкала брата в сторону кареты – точнее, пыталась. К сожалению, это было все равно что пытаться сдвинуть с места скалу. Он застрял на пороге. – Алистер, садись в карету.

Брат стоял, скрестив руки на груди, с хмурым лицом. «Даже в мире, погруженном в хаос, некоторые вещи остаются неизменными, и это утешает», – подумала Корделия.

– Не хочу, – огрызнулся он. – Кроме того, я прекрасно знаю, что никому не нужен на этом дурацком сборище.

– Мне нужен, – терпеливо уговаривала его Корделия, – и остальным ты тоже нужен, и вот тебе письменное доказательство.

И она помахала сложенной в несколько раз бумажкой. Записка была доставлена утром, после завтрака, мальчишкой-рассыльным по имени Недди, самым «регулярным» солдатом Нерегулярной армии «Веселых Разбойников».

В записке «Веселые Разбойники» просили Корделию и Алистера приехать после полудня в таверну «Дьявол», «чтобы обсудить текущую ситуацию». Корделия обрадовалась, получив приглашение, – только в этот момент она осознала, как сильно боялась, что друзья исключат ее из своего круга. За то, что она дурно обошлась с Джеймсом, с Мэтью, за то, что отказалась выслушать Люси. Но нет – ее пригласили, и в обычных дружеских выражениях; более того, ее друзья хотели, чтобы Алистер тоже приехал с ней, в письме назвали его по имени.

– Никак не могу понять, зачем кому-либо из них может понадобиться меня видеть, – ворчал Алистер.

– Вероятно, Томас их уговорил, – предположила Корделия, и, услышав эту фразу, брат забыл о том, что надо сопротивляться. Он отпустил косяк двери, за который так крепко держался, и они оба едва не рухнули на ступеньки. Корделия услышала негромкий смешок Райзы. Служанка, закутанная в шубу, сидела на месте кучера.

Они забрались в карету и поехали, при этом у Алистера был немного ошарашенный вид, как будто он не мог до конца поверить, что поддался на уговоры сестры. Он взял с собой копья и любимый кинжал, поскольку Корделия была без оружия, – на всякий случай, чтобы, забывшись, не вызвать Лилит. Ей не хотелось даже думать об этом. Она была Сумеречным охотником, и выходить из дома безоружной для нее было все равно что выйти без платья, только первое было намного опаснее.

– Почему ты все время в разговорах со мной упоминаешь Томаса? – спросил Алистер. Они проезжали мимо белых террасных домов; над дверями уже были вывешены веночки из остролиста. Райза решила ехать кружным путем, чтобы избежать пробок, неизбежных в преддверии Рождества возле универсальных магазинов Найтсбриджа.

Корделия молча взглянула на брата.

– Томаса Лайтвуда, – пояснил он, поправляя шарф.

– Я поняла, что ты имеешь в виду не Томаса Бекета, – усмехнулась Корделия. – А упоминаю я его потому, что я не совсем уж глупа, Алистер. Я помню, как ты внезапно появился в Институте как раз в тот момент, когда его арестовали, и заявил, что он не виновен в убийствах. Якобы ты был твердо уверен в этом потому, что тайно следовал за ним несколько ночей подряд.

– Вижу, ты хорошо осведомлена, – буркнул Алистер.

– Мне рассказал Мэтью. – Она протянула руку и прикоснулась к щеке брата. – Нет ничего постыдного в том, чтобы волноваться о судьбе и благополучии другого человека, Алистер. Даже если ты ничего не получаешь взамен.

– «Рана – это место, через которое в вас входит свет», – произнес Алистер. Это была ее любимая цитата Руми. Корделия быстро отвернулась и сделала вид, будто смотрит в окно.

Она приказала себе держаться как взрослая женщина, не плакать, несмотря на доброту Алистера. Девушка невидящим взглядом смотрела на оживленную Пикадилли, на торговцев, везущих тележки с венками из остролиста и плюща и деревянными игрушками. Мимо проезжали омнибусы, разрисованные рекламами бисквитов в жестяных банках и рождественских хлопушек с сюрпризами.

– Ты ведь не против сейчас встретиться с Джеймсом, а? – спросил Алистер. – Или тебе будет неприятно видеть его?

Корделия потеребила кружевную отделку на юбке. Она надела бледно-лиловое платье, которое купила ей мать летом, когда они переехали в Лондон; на нем было слишком много рюшечек и оборочек. Кроме этого платья, из ее вещей в доме матери были только элегантные наряды из Парижа, но, когда Корделия открыла свой чемодан и прикоснулась к шелковым и бархатным тканям, тщательно переложенным тонкой оберточной бумагой, на нее нахлынула печаль. Воспоминания о днях, проведенных в Париже, были омрачены тенью – так темнеют пейзажи и лица на старых фотографиях.

– Я оставила его, Алистер, – сказала она. – А не наоборот.

– Я знаю, – кивнул он, – но иногда мы оставляем любимых, чтобы защитить себя, верно? А не потому, что хотим быть одни. Конечно, возможен и другой вариант, – добавил он. – Возможно, ты влюблена в Мэтью, и в этом случае лучше скажи мне об этом сейчас, чтобы не преподносить мне этот сюрприз потом. Я морально подготовился к этому сообщению и думаю, что смогу выдержать.

Корделия поморщилась.

– Я же сказала тебе, – ответила она. – Я пока не разобралась в своих чувствах…

Карета резко остановилась. Она и не заметила, как они пересекли парк и переехали Трафальгарскую площадь; оказалось, что они уже прибыли на место. Когда Корделия и Алистер вышли, Райза сказала, что будет ждать их за углом, на Чансери-лейн, где движение было не таким интенсивным.

В общем зале таверны, как обычно, было шумно. Просторное помещение с высокими потолками было набито народом, и когда Корделия с Алистером появились на пороге, из дальнего угла донесся приветственный крик Пиклза, водяного, обитавшего в чане с джином. Алистер заметно удивился, когда хозяин заведения, Эрни, назвал Корделию по имени. Корделия почувствовала гордость; она всегда была довольна собой, если удавалось удивить брата, хотя они уже давно не были детьми.

Она повела Алистера к лестнице, расположенной в глубине зала. По пути они встретили Полли, которая несла над головой тяжелый поднос с напитками.

– Все ваши «Разбойники» уже наверху, – сообщила официантка и уставилась на Алистера, вытаращив глаза. – Ух ты, оказывается, Сумеречные охотники до сих пор прятали своих самых красивых мужчин. А как тебя зовут, солнышко?

Алистер был настолько шокирован, что против обыкновения не сказал никакой колкости в ответ. Он молча позволил Корделии увести себя к лестнице.

– Что это было… она что, действительно…

– Не волнуйся, – улыбнулась Корделия. – Я буду смотреть в оба, чтобы она не вздумала покуситься на твою добродетель.

Брат надулся. Они поднялись по лестнице и остановились перед знакомой дверью, на которой была вырезана надпись: «Важно не то, как человек умирает, а то, как он живет. С. Дж.».

Алистер прочел изречение Сэмюэла Джонсона не без интереса. Корделия ткнула его пальцем в бок.

– Мне нужно, чтобы ты вел себя прилично, – сурово произнесла она. – Я не желаю выслушивать замечания насчет убогой мебели и отбитого носа у бюста Аполлона.

Алистер приподнял бровь.

– Убожество обстановки меня мало волнует, – высокомерно ответил он, – мне тяжело терпеть убожество окружающих.

Корделия издала возглас досады.

– Ты невозможен, – процедила она и толкнула дверь.

В маленькой гостиной яблоку негде было упасть. Видимо, Корделия и ее брат приехали последними. Она увидела не только Джеймса, Мэтью, Томаса и Кристофера, но и Люси с Джессом, Анну и даже Ариадну Бриджсток. Из соседней спальни притащили кое-какую мебель, и места хватило всем, если считать местом подоконник, на котором примостилась Люси, но было довольно тесно. Джеймс и Мэтью сидели на некотором отдалении друг от друга, но Корделия решила не огорчаться по этому поводу. Было достаточно и того, что они оба пришли и не пытались испепелить друг друга взглядом.

Раздался хор приветственных голосов. Томас поднялся с подлокотника кресла Анны и двинулся им навстречу. Его карие глаза сверкали.

– Ты пришел, – заговорил он, глядя на Алистера.

– Меня пригласили, – пожал плечами Алистер. – Это благодаря тебе?

– Нет, – возразил Томас. – Ну, то есть я хочу сказать, что ты же сейчас владелец Кортаны – мы не можем без тебя обойтись, и к тому же ты брат Корделии, и было бы странно, если бы мы не позвали тебя…

Корделия решила, что ей не обязательно присутствовать при этом разговоре. Она неловко улыбнулась Люси, которая тоже неловко улыбнулась в ответ, и подошла к дивану, где для нее оставили свободное место. На диване сидела Ариадна.

– Я слышала, ты была в Париже, – заговорила Ариадна. Корделии показалось, что она изменилась, хотя не могла пока понять, в чем дело. – Я всегда хотела посетить Париж. Говорят, это чудесный город.

– Париж – замечательное место, – подтвердила Корделия. Она не кривила душой – Париж действительно показался ей замечательным. В том, что там произошло, была виновата только она.

Она перехватила взгляд Мэтью. Он улыбнулся, но его лицо было печальным. У Корделии сжалось сердце, когда она внимательнее взглянула на него. Он выглядел ужасно – по крайней мере, по сравнению с тем, как он одевался обычно. Жилет по цвету не сочетался с пиджаком, на ботинке развязался шнурок, волосы были взлохмачены. Для человека, который всегда так тщательно следил за своей внешностью, это было все равно что появиться на вечере с окровавленным кинжалом, торчащим в груди.

В голове у нее теснились неприятные мысли: неужели он пьян? Уже успел набраться с утра? В Париже он хотя бы притворялся трезвым; здесь же он не счел нужным даже причесаться. Корделия не могла понять, что это означает. По крайней мере он пришел, подумала она.

Что же до Джеймса… он выглядел как всегда. Одежда и волосы в порядке, полное спокойствие, «маска» на месте. Он не смотрел на нее, но Корделия теперь достаточно хорошо его знала и заметила, что он напряжен. В отличие от Мэтью, он не демонстрировал свои страдания – а может быть, он их и не испытывал?

– А ты, – обратилась Корделия к Ариадне, – у тебя все в порядке? А как родители? С твоим отцом случилось жуткое происшествие, но, по крайней мере, он не пострадал.

Ариадна безмятежно произнесла:

– Надеюсь, у родителей все в порядке, но точно сказать не могу. Сейчас я живу у Анны.

Вот это неожиданность. Корделия быстро взглянула на Анну, которая смеялась над какой-то репликой Кристофера. В последнее время Ариадна стремилась привлечь внимание Анны, но та держалась с девушкой холодно. Неужели она наконец сдалась? Что же, во имя всего святого, между ними происходит, спрашивала себя Корделия. Может быть, Люси знает…

Томас вернулся на свое место на подлокотнике, Алистер подошел к холодному камину и облокотился о мраморную полку. Корделия заметила у Томаса новый предмет одежды – длинный зеленый шарф, принадлежавший Алистеру. Неужели Алистер снизошел до того, чтобы сделать Томасу подарок?

Раздался громкий стук, и все смолкли. Корделия, резко обернувшись, увидела, что это Кристофер стукнул по столу небольшим молоточком.

– Призываю собравшихся к порядку! – воскликнул он.

– Это судейский молоток? – удивился Томас. – По-моему, такими пользуются только в Америке.

– Да, – ответил Кристофер, – но я обнаружил его в антикварном магазине, и, как видите, он оказался очень полезной вещью. Мы собрались здесь сегодня, чтобы обсудить… – Он обернулся к Джеймсу и прошептал: – Повтори, какая сегодня повестка дня?

Джеймс обвел присутствующих взглядом своих глаз цвета старинного золота. Когда-то при виде этого лица, этих загадочных глаз у Корделии подкашивались ноги и сердце трепетало в груди, как пойманная птица… «Больше нет, – твердо сказала она себе. – Абсолютно точно, нет».

Джеймс заговорил:

– Во-первых, нам предстоит обсудить проблему Лилит. В частности то, что она обманом вынудила Корделию стать ее паладином. Наша цель заключается в следующем: ради Корделии и всех нас мы должны найти способ разорвать связь между ними.

Девушка удивленно заморгала. Корделия никак не думала, что речь пойдет о ней; она считала, что друзья будут обсуждать Татьяну или Велиала.

– Честно говоря, – сказала Ариадна, – я никогда даже не слышала о паладинах, пока Анна не рассказала мне о происшедшем. По-видимому, это очень древнее явление?

Кристофер снова стукнул по столу своим молоточком. Когда все уставились на него, он сунул руку под стол и извлек гигантскую старую книгу в обложке из деревянных пластин с какой-то резьбой. Книга грохнулась на стол. Все вздрогнули.

Мэтью фыркнул:

– Значит, ты не был уверен в том, что молоток подействует, и прихватил заодно деревянную книгу?

– Я считаю, что во всяком деле важна тщательная подготовка, – заявил Кристофер. – Я слышал термин «паладин» прежде, в Академии, но лишь пару раз. Поэтому я решил найти его в словаре.

Все внимательно смотрели на него.

– И что произошло потом? – наконец спросил Алистер. – Или это все, о чем ты собирался нам поведать?

– Ах да, прошу прощения, – спохватился Кристофер. – Паладин – это воин, который поклялся посвятить свою жизнь служению какому-либо могущественному сверхъестественному существу. Рассказы о паладинах из народа Сумеречных охотников восходят к началу нашей истории – они клялись в верности Разиэлю или какому-нибудь другому ангелу. Но паладинов среди нефилимов не было уже несколько веков. А если быть точным, последнее упоминание о паладинах, найденное мной, датировано четырнадцатым веком; там говорится о них как о воинах «древних времен», которые «больше не встречаются среди нас».

Люси наморщила лоб.

– А были такие, кто служил демонам?

– Среди Сумеречных охотников – нет, – ответил Кристофер. – По крайней мере, в наших летописях о них не упоминается.

– Наверняка такое случалось, – вмешался Алистер. – Просто никому не хотелось записывать для потомков информацию о событиях, позоривших нашу расу.

Корделия холодно взглянула на него.

– Что такое? – ощетинился тот. – Ты же знаешь, что я прав.

Кристофер откашлялся и продолжил:

– Существуют записи о простых людях, которые становились паладинами Верховных Демонов. Чаще всего это были могучие воины, которые убивали ради развлечения и которым было неведомо милосердие.

– И они оставались паладинами до самой смерти? – спросил Джеймс.

– Да, – неохотно произнес Кристофер, – хотя эти люди были не из тех, кто умирает в собственной постели. Почти все они погибли в битвах. Но проблема, видите ли, заключается в том, что каждый из них хотел стать паладином демона.

– А был ли среди них такой, кто бы поклялся в верности именно Лилит? – спросила Корделия.

– Не думаю, – покачал головой Кристофер. – Мне кажется, Лилит выбрала тебя в качестве паладина потому, что лишилась своего царства – Эдома. Судя по описаниям, это жуткое место: выжженная пустыня, палящее солнце и все такое.

– Так почему она жаждет вернуть его? Что в нем такого важного? – спросила Ариадна.

– Демоны, так сказать, сильно привязаны к своим владениям, – ответил Джеймс. – Царство демона – это практически его продолжение, источник энергии. – Он нахмурился. – Если бы мы сумели найти способ изгнать Велиала из Эдома… Возможно, в этом случае Лилит согласилась бы отпустить Корделию.

– Сомневаюсь, что все будет так просто, – мрачно произнес Кристофер. – Хотя мне нравится широта твоего мышления, Джеймс. В незапамятные времена Эдом поразительно походил на наш мир. В нем даже существовали Сумеречные охотники, у них была столица, Идумея, похожая на наш Аликанте. Но тамошних нефилимов истребили демоны. В некоторых древних текстах говорится о Принцах Ада, которые называли Эдом местом своей величайшей победы, царством, где потерпели крах надежды Разиэля. Насколько я понимаю, для них это нечто вроде военного трофея, и… я вижу, что вы уже отвлеклись, поэтому скажу только, что я намерен продолжить свои изыскания. И надеюсь, что вы все мне поможете, – добавил он, грозно взмахнув молоточком.

Наступило молчание. Корделии показалось, что все ждут от нее какой-то реакции. Она заговорила:

– Я понимаю, почему вы все считаете, что нам следует сосредоточиться на освобождении от Лилит. Если я снова смогу взять в руки Кортану, мы обретем шанс одолеть Велиала.

– Прекрати! – воскликнула Люси. – Мы должны сосредоточиться на избавлении от Лилит потому, что ты в опасности, а мы волнуемся за тебя.

Корделия порозовела. Она была одновременно смущена и рада услышать эти слова.

Джеймс начал:

– Если мне позволено будет высказаться… Люси права, но и Корделия тоже права. Уже ясно, что Велиал никогда не оставит нас в покое. Возможно, лишь после того, как наш род прервется…

– Джеймс, – ахнула Люси, побелев. – Даже не думай.

– …Но и в этом случае останется еще Татьяна, которая сделала борьбу с Сумеречными охотниками целью своей жизни. А если у нас будет Кортана, мы так или иначе сумеем покончить с Велиалом.

– Вот чего я до сих пор не поняла, – произнесла Анна. – Предполагается, что Принцы Ада живут вечно, разве не так? И тем не менее мы уже неоднократно слышали, что Велиала можно убить Кортаной. Так можно его убить, в конце концов, или нет?

– В текстах о Велиале, Лилит и Принцах Ада используется преимущественно поэтический язык. Язык символов, – заговорил Джесс, и Корделия удивилась, услышав его глубокий, мужественный голос. Он говорил весьма уверенно для человека, который провел большую часть своей жизни в виде живого мертвеца, в изгнании и одиночестве. Он улыбнулся, поймав на себе озадаченные взгляды. – Когда я был призраком, я много читал. Особенно с тех пор, как понял, что моя мать водится с могущественными демонами. Некоторое время назад, – рассказывал он, – изучение Принцев Ада и их способностей было весьма популярно. К несчастью, монахи, маги и прочие, те, кто занимался подобными исследованиями, жили недолго. Их находили прибитыми к стволам деревьев.

Все поморщились.

– Поэтому книг, содержащих подобную информацию, очень мало, и они очень старые. Кроме того, они не дают ответа на наш вопрос. Они полны парадоксов и загадок. Люцифер жив, но он не живет. Велиала нельзя убить, но Кортана может покончить с ним тремя смертельными ударами. – Он пожал плечами. – Пока ясно одно: Велиал боится Кортаны. Мне кажется, это что-то значит.

– Может, третий удар меча погрузит его в вечный сон? – предположил Томас.

– От которого его может пробудить только слюнявый поцелуй Левиафана? – хмыкнул Мэтью, и все с досадой застонали.

– А что с твоими сновидениями, Джеймс? – спросила Анна. – Помню, ты в некотором роде мог видеть, что затевает Велиал.

Джеймс покачал головой.

– Я ничего не видел, – сказал он. – Ничего не видел уже так давно, что, честно говоря, это начинает меня тревожить. Ни снов, ни видений, ни голосов. Ни намека на присутствие Велиала в моем сознании с того дня, как… в общем, после отъезда из Корнуолла. – Он сосредоточенно смотрел перед собой. – Пока мы искали Люси, в одну из ночей я видел длинную серую дорогу, в небе надо мной пролетали демоны, потом раздался голос Велиала. И с тех пор ничего. Как будто я был способен видеть что-то в дверном проеме, а теперь дверь закрылась.

– Ты слышал его голос? – переспросила Анна. – Что он сказал?

– «Они пробуждаются», – ответил Джеймс.

У Корделии на миг закружилась голова, и ей показалось, что она падает – так бывает, когда проскакиваешь ступень, спускаясь по лестнице. Она перехватила взгляд Мэтью; тот тоже выглядел встревоженным, но, когда она качнула головой, едва заметно кивнул. Они безмолвно договорились пока ничего не рассказывать остальным.

– Что бы это могло означать? – вслух размышляла Анна. Она повернулась к Джессу. – А тебе Велиал когда-нибудь говорил нечто подобное? «Они пробуждаются»?

Джесс развел руками.

– Не думаю, что со мной было то же самое, что случилось бы с живым человеком, если бы Велиал вселился в него. Пока Велиал разгуливал по городу, присвоив мое тело, я не ощущал его присутствия, я не помню, что покидал Чизвик, где стоял мой гроб. Вы могли бы встретить его в моем теле… но я ничего не знал об этом. Поэтому у меня нет воспоминаний о нем, я не слышал его голоса, не видел его, не ощущал его присутствия.

– Может, это хорошо? – с надеждой произнес Томас. – Может быть, он пока решил отступить, и у нас есть немного времени?

– Может быть, – неуверенно повторил Джеймс. – Но я не сказал, что у меня все стало нормально. Я не вижу во сне Велиала – но и ничего другого я тоже не вижу. В последние несколько ночей мне ничего не снилось – просто белая пустота вместо сновидений.

– Не забывайте о Татьяне, – сказала Люси. – Велиал явился Инквизитору, чтобы запретить ему разыскивать ее.

Кристофер спросил:

– Джеймс, как ты считаешь, Велиал нарочно прячется от тебя?

Джеймс пожал плечами.

– Возможно.

Мэтью хрипло рассмеялся.

– Какая досада, а? Все, чего ты хотел, – это чтобы Велиал оставил тебя в покое, и вот он исчез… именно в тот момент, когда мы хотим узнать о его намерениях.

– Принимая все это во внимание, – произнесла Анна, – я считаю, что нам придется заниматься проблемами Лилит и Велиала параллельно. Давайте вернемся к Корделии. Наше самое надежное оружие против Велиала – если он, конечно, появится – это Кортана, а кто является владельцем Кортаны? Ты, дорогая. Ты нужна нам.

Корделия бросила беспокойный взгляд на брата, но Алистер согласно кивнул.

– Верно, – произнес он. – Кортана выбрала Корделию уже давно. Когда меч попал ко мне, я не стал его хозяином. Я пользовался им, как пользовался бы любым другим мечом, но он не оживал в моей руке, как это было у моей сестры.

– Итак, подведем итоги, – повысил голос Кристофер. – Кортана спрятана. Корделия по-прежнему связана с Лилит, хотя об этом известно только нам. Нас здесь десять человек.

– И Велиалу, – тихо добавил Джеймс. – Он сказал Бриджстоку, чтобы мы не вздумали напустить на него нашего паладина, хотя Инквизитор, естественно, не понял, кого имел в виду демон.

Он взглянул в глаза Ариадне, потом отвернулся.

Однако Анна заметила этот взгляд.

– Ариадна больше не общается с Инквизитором, – холодно произнесла она. – Теперь она стала частью нашей группы. – И Анна вызывающе посмотрела на остальных, словно ждала, что кто-нибудь станет возражать. Но никто не произнес ни слова.

– Если Бриджсток захочет разобраться в словах Велиала, – заметила Корделия, – рано или поздно истина выйдет наружу.

– Допустим, Велиал знает, что ты – паладин Лилит, но он не может знать, что ты отказываешься брать в руки оружие, чтобы не стать ее марионеткой, – сказал Джеймс. – Вспомните: ведь Велиал счел нужным приказать Бриджстоку придержать своего паладина; значит, он боится Кортаны так же, как и раньше.

– Как ты думаешь, Татьяна знает? – спросил Томас. – О том, что Корделия стала паладином?

– Не удивлюсь, если он утаил от нее этот факт, – заметил Джеймс. – Не следует считать ее партнером или доверенным лицом Велиала. У демонов нет партнеров. У них есть слуги и жертвы… – Он умолк.

– О боже, – пролепетал Кристофер. – Прошу прощения, Джесс. Наверное, тебе очень неприятно все это выслушивать.

– Ничего подобного, – отмахнулся Джесс.

– Ты можешь подождать на лестнице, – великодушно предложил Кристофер, – пока мы обсуждаем, как одолеть твою матушку и разрушить ее планы. Если хочешь.

К счастью, Джесс только улыбнулся этим словам.

– Я понимаю, вам очень помогло бы, если бы я знал, где сейчас находится моя мать. Когда я общался с ней, она скрывала от меня свою деятельность – и когда я был по-настоящему жив, и после смерти. Но я пытался сложить кусочки головоломки и составить себе картину происходящего. Завтра я собираюсь в Безмолвный город, побеседовать с Грейс, но я сомневаюсь, что Грейс больше меня знает о местонахождении… нашей матери.

– Джесс, – пробормотала Люси, слегка подтолкнув его локтем. – Расскажи, какая у тебя появилась идея.

Джесс сказал:

– Я хотел предложить тщательно обыскать Чизвик-хаус, пока он пустует. Я, конечно, не знаю, где сейчас мать, но знаю, где расположены ее тайники в этом поместье.

Мэтью устало произнес:

– Люди из Анклава уже прочесали Чизвик-хаус. И не раз. Если они ничего не нашли…

– Возможно, потому, что там ничего нет, – сказал Джесс. – А возможно, потому, что мать умеет хорошо прятать ценные вещи. Я видел, как она это делает, причем она не всегда знала о моем присутствии.

– Ну хорошо, – согласился Джеймс, – поедем туда завтра. Нас достаточно много, чтобы как следует обыскать дом и сад. Настоящий поисковый отряд. – Он помолчал. – После того как ты увидишься с Грейс, конечно.

Ариадна предложила:

– А почему бы нам не отправиться в Чизвик прямо сейчас? Мне не терпится что-нибудь предпринять. А вам разве нет?

– Я не могу, – объяснил Джеймс. – И Люси не может, но – самое главное – Джессу нельзя туда идти. Мы смогли уговорить наших родителей отпустить нас сюда только потому, что еще светло. Если мы не вернемся к обеду, они отправят за нами собственный поисковый отряд.

– Возможно, Чизвик не будет первым в списке мест, куда они бросятся, – вставила Люси, – но наверняка он значится у них третьим или четвертым. Обыскать Чизвик – это хорошая идея, – добавила она. – Но мы ведь должны помочь и Корделии. Я не думаю, что среди вещей Татьяны мы найдем что-нибудь, касающееся Лилит или паладинов.

Корделия набрала в грудь побольше воздуха.

– Она до сих пор внимательно наблюдает за мной. В Париже она напустила на нас своих слуг. Чтобы я вступила в бой и тем самым призвала ее.

– Что? – одновременно воскликнули Алистер и Джеймс.

Они с неприязнью оглядели друг друга, потом Алистер сердито продолжал:

– Зачем она пришла? Что ей было нужно от тебя?

– Лилит решила, что Кортана еще у меня, – объяснила Корделия. – Убедившись в том, что меча нет, она принялась дразнить меня и угрожать. Ничего особенного.

– А нам известен какой-нибудь способ причинить вред Лилит? – спросил Томас. – Я, естественно, понимаю, что это Кортана, но… это не подходит.

Глаза Люси сверкнули.

– А ты забыл о револьвере Джеймса? Именно так мы избавились от нее в последний раз.

– Видимо, это было временно, – вздохнула Корделия. – Она исчезла, но когда я снова встретила ее в Париже, то не заметила никаких ран, ничего подобного.

Кристофер принялся рассуждать:

– Револьвер был, если можно так выразиться, усилен молитвой с именами трех ангелов – Сеноя, Сансеноя и Самангелофа, злейших врагов Лилит. Я хочу сказать… разумеется, все ангелы являются врагами Лилит, но эти трое – особенно. Может быть, мы сумеем как-то иначе, по-новому использовать силу этих ангелов, чтобы избавиться от нее?

К изумлению Корделии, заговорил Алистер.

– А что если попытаться найти или призвать настоящего кузнеца Велунда? Если он еще жив, то является одним из самых могущественных существ на Земле. И вряд ли ему понравится, что какой-то демон принял его облик в своих злодейских целях.

– Хорошая мысль, – заметил Джеймс. Алистер слегка удивился, услышав одобрительные слова Джеймса. Томас улыбнулся ему, но Алистер смотрел на свои ботинки и ничего не заметил.

– И еще мы должны иметь в виду, – заговорил Джесс, – что Велиал и моя… что Велиал и Татьяна используют друг друга. Она использует его для того чтобы отомстить тем, кого ненавидит: Эрондейлам, Лайтвудам, Карстерсам, Фэйрчайлдам. Даже Безмолвным Братьям. Для чего демону нужна она, мы до сих пор не знаем. Но мне кажется, это важная часть его плана.

Последовало короткое молчание. Потом Кристофер воскликнул:

– Я считаю, что этот вопрос требует всестороннего изучения!

Эти слова послужили сигналом окончания собрания, и общий разговор прекратился. Кристофер попытался завербовать себе помощников, Люси начала организовывать отряд для поездки в Чизвик и обсуждать время встречи. Только Мэтью остался на своем месте; он сидел, закрыв глаза, и Корделия заметила, что у него нездоровый цвет лица. Похмелье, печально подумала она. Как ей хотелось бы… ах, никому нет дела до того, чего ей хочется или не хочется. Она в очередной раз убедилась в этом в Париже.

Когда ей показалось, что никто на нее не смотрит, она поднялась с дивана и подошла к Джеймсу. Он стоял у книжной полки и проводил пальцем по корешкам, видимо, разыскивая что-то.

– Джеймс… мне нужно поговорить с тобой наедине, – тихо произнесла она.

Он пристально взглянул на нее. Золотые глаза пылали на бледном лице. На мгновение все остальные перестали существовать: в комнате остались только двое, он и она.

– Вот как?

Корделия с опозданием поняла, что он, должно быть, подумал о другом. Что жена хочет поговорить о будущем их брака. Девушка чувствовала, что краснеет.

– Я услышала кое-что, – быстро сказала она. – В Париже. Я подумала, что лучше нам с тобой поговорить об этом в Институте, чтобы не волновать остальных. Люси тоже должна это услышать, – добавила она.

Он застыл, держа палец на корешке толстого тома по демонологии. Затем отвернулся от полок и ответил:

– Конечно. Мы можем поговорить в Институте. И, если хочешь, можешь остаться на ужин.

– Спасибо.

Корделия смотрела вслед Джеймсу, который отошел, чтобы поговорить о чем-то с Кристофером и Мэтью. Она ощущала неуверенность, ей было почти невыносимо чувствовать себя неловко. Особенно при разговоре с Джеймсом.

Ее измученное, страдающее сердце по-прежнему было полно любви, упрямой любви, которую невозможно было стереть, изгнать, забыть. Ей не давала покоя мысль: если бы Джеймс не встретил на своем пути эту Грейс, полюбил бы он ее, Корделию? Может быть, они вместе нашли бы счастье: простое, обычное земное счастье, которое, казалось, навсегда ускользнуло от них… Никогда, даже в самых смелых мечтах, она не могла себе представить, как это будет – счастливая жизнь с ним. Возможно, ей давно следовало понять: если ты не можешь даже вообразить себе, что твоя мечта исполнилась, значит, этой мечте не суждено сбыться.

12. Те, что могут видеть

Так вы его приятель с малолетства…

Должно быть, необычнейшим мальчишкой

Его видали те, что могут видеть,

Должно быть, их пугало, как серьезно,

Недетскими глазами он глядит

На мир, в котором сверстники его

Высматривают разве что синиц[32].

Эдвин Арлингтон Робинсон, «Бен Джонсон занимает гостя из Стрэтфорда»

Пока они возвращались в квартиру, утопая по щиколотку в серой снежной каше, Анна внимательно наблюдала за Мэтью.

Он всегда был ее сообщником в разных проказах и спутником в приключениях. Она могла бы поклясться, что помнит их первую встречу: ей было два года, ей на колени положили хрюкающего младенца, и именно в тот момент она решила, что они станут лучшими друзьями.

Примерно пару лет назад Анна заметила в Мэтью перемену. Его взгляд погас, словно грозовая туча застлала солнце. Он не желал говорить об этом, и через некоторое время мрак рассеялся, сменившись отчаянной, неестественной веселостью и жаждой наслаждений. Она приписала это переходному возрасту, взрослению – в конце концов, именно тогда Джеймс тоже стал вести себя странно, сделался скрытным и отдалился от друзей.

Сегодня, в таверне «Дьявол», Анна снова увидела знакомую печаль в глазах Мэтью. Даже менее проницательный человек сообразил бы, что его дурное настроение связано с крайне неприятным положением, в которое угодили он, Корделия и Джеймс. Для Анны было очевидно, что Мэтью несчастен и пытается утопить свое горе в вине. Черные круги у него под глазами походили на синяки.

И поэтому она пригласила его к себе на чай. Анне показалось, что юноша немного воспрял духом, особенно после того как выяснилось, что Корделия возвращается в Институт с Джеймсом и Люси. По дороге к дому Анны на Перси-стрит Мэтью говорил мало; он шел без шляпы и перчаток, как будто испытывал извращенное удовольствие, подставляя лицо и шею декабрьскому ветру.

Когда они вошли в квартиру, Ариадна извинилась и ушла переодеваться: на Тоттенхем-Корт-роуд карета окатила их грязной жижей. Анна предложила Мэтью кое-какой еды, от которой он отказался, и чаю – на этот раз он согласился. Когда юноша подносил чашку ко рту, она увидела, что у него трясутся руки.

Анна уговорила Мэта снять насквозь промокшее пальто и принесла полотенце, чтобы высушить волосы. Потом налила вторую чашку и влила туда рюмку бренди. Ей показалось, что Мэтью собирается возразить – странно, прежде он никогда не отказывался от чая с бренди, – но друг промолчал. Пригладив высыхающие волосы, торчавшие во все стороны, он взял чашку и покосился на дверь спальни.

– Значит, теперь Ариадна живет у тебя?

О да, Мэтью обожал посплетничать, и никакие личные переживания и бедствия не могли этому помешать.

– Временно, – пожала плечами Анна. – По некоторым причинам ей сейчас неудобно оставаться у Бриджстоков.

– Допустим, я тебе поверил и это временно, – хмыкнул Мэтью. Несколько глотков чая с бренди, казалось, помогли, и его руки перестали дрожать. – Временно или постоянно, неважно. По-твоему, это хорошая идея?

– Ты считаешь, что имеешь право рассуждать о мудрости решений, принимаемых другими? – усмехнулась Анна. – Твое последнее мудрое решение заключалось в том, чтобы неожиданно для всех уехать в Париж с женой Джеймса.

– Я – другое дело. Всем известно, что у меня появляются только неудачные идеи. Но тебя считают эталоном здравого смысла. Твои суждения всегда разумны.

– Вот тебе и ответ, – улыбнулась Анна. – Это хорошая идея. Если бы она была плохой, то не пришла бы мне в голову.

Мэтью собрался возразить, но Анна, подняв палец, велела ему замолчать; дверь спальни открылась, зашуршали юбки, и вошла Ариадна в дневном платье персикового цвета. Анна знала лишь нескольких женщин, которые могли носить такой оттенок, но Ариадна в этом платье была прекрасна – она словно светилась изнутри. Девушка распустила волосы, и тяжелая масса черных локонов, блестящих, как шелк, спадала ей на плечи.

Когда Ариадна взглянула на Мэтью, на ее лице отразилась озабоченность, но она мудро решила промолчать и устроилась рядом с ним на пурпурном стеганом диване.

«Превосходно, не следует показывать, что тебя тревожит его вид, – подумала Анна. – Он, как осел, лишь заупрямится еще сильнее».

Она беспокоилась напрасно: Ариадна выросла в доме женщины, помешанной на этикете. Наверное, девушка смогла бы вести беседу о погоде с человеком, у которого горят на голове волосы.

– Насколько я понимаю, Мэтью, – заговорила Ариадна, принимая от хозяйки чашку чая «Эрл Грей», – у тебя имеется собственная квартира. Я слышала, что ты, как и Анна, предпочитаешь жить один. Это верно?

– Не уверен, что дело в предпочтении, скорее, это была необходимость, – пробурчал Мэтью. – Но на самом деле мне нравится моя квартира, – добавил он, – да и тебе она тоже понравилась бы. Услуги горничной входят в стоимость, и я совершенно уверен, что могу хоть драться с демоном в холле, а швейцар и бровью не поведет. Он для этого слишком хорошо воспитан. – Он покосился на Анну. – Ты за этим пригласила меня в гости? Спросить у меня совета по поводу квартиры?

Анна ничего не ответила; мысль об отъезде Ариадны вызвала у нее смутное беспокойство, хотя она не могла понять, что было причиной. Это естественно, подумала она; Ариадна хочет снова иметь свое собственное жилье, убежище от внешнего мира, где можно уединиться, где ее никто не потревожит…

Ариадна поставила чашку на стол.

– Вовсе нет. Нам был нужен твой совет по поводу одной вещи, которую я случайно обнаружила.

Это сообщение вызвало слабый интерес. Ариадна поднялась, взяла письмо, лежавшее на каминной полке, и протянула его Мэтью. Тот развернул бумажку, быстро пробежал глазами, и брови у него поползли вверх.

– Где ты это нашла? – воскликнул он, оторвавшись от письма. Анна с удовлетворением отметила, что его взгляд стал острым, сонливость исчезла.

– В кабинете отца, – объяснила Ариадна. – Я уверена, что письмо написано им. Я узнала его почерк и подпись.

– Но он не отослал его адресату, – вслух размышлял Мэтью. – Следовательно, либо твой отец кого-то шантажирует, либо планировал шантажировать, но не успел довести дело до конца, поскольку ему пришлось уехать в Адамантовую Цитадель. Ему известно, что бумага исчезла?

Ариадна прикусила губу.

– Я… я не знаю. Думаю, он собирался все это сжечь – я нашла письмо в камине, так что вряд ли отец будет его искать. Но мы не разговаривали с тех пор, как он вернулся.

– Вопрос заключается в том, – вмешалась Анна, – кого именно может шантажировать Инквизитор и чем.

– Представления не имею, – произнесла Ариадна. – Он и без того занимает высокое положение, наделен большой властью. Зачем ему может понадобиться дополнительный рычаг давления на кого-то из Анклава? Если Сумеречный охотник нарушает Закон, Инквизитор имеет возможность призвать его к ответу открыто.

Мэтью помолчал несколько секунд.

– Ты из-за этого письма решила уйти из дома? – наконец спросил он. – Почему оно произвело на тебя такое сильное впечатление?

– Родители хотели сделать из меня образцового Сумеречного охотника, – негромко заговорила Ариадна. – Я – дочь Инквизитора. Задача моего отца – следить за тем, чтобы все нефилимы соответствовали неслыханно высоким стандартам, установленным Законом Разиэля. К членам своей семьи он относится так же сурово. Мне с детства внушали, что я обязана быть послушной дочерью и покорной женой. Предполагалось, что я буду делать все, что они мне прикажут, выйду замуж за того, кого они мне выберут…

– За Чарльза, например, – вставил Мэтью.

– Да. Но в конце концов оказалось, что все это ложь. Как видите, мой отец не считает, что он сам обязан соответствовать высоким стандартам, которые так яростно защищает. – Она покачала головой и посмотрела в окно. – Наверное, их лицемерие и оказалось последней каплей. – Ариадна взглянула в лицо Мэтью, и Анна невольно почувствовала гордость за нее. – Я сказала матери, что не намерена выходить замуж за мужчину, которого они мне подберут. И что я вообще не намерена выходить замуж за какого бы то ни было мужчину. Что меня интересуют не мужчины, а женщины.

Мэтью принялся наматывать на палец прядь волос – Анна знала, что эта нервная привычка осталась у него с детства.

– А ты понимала, – медленно произнес он, – что говоришь вещи, которые твоя мать не желает слышать? Что эти слова могут побудить ее отречься от тебя? Даже… возненавидеть тебя?

– Понимала, – усмехнулась Ариадна. – И повторила бы их снова, если бы можно было повернуть время вспять. Моя мать сейчас оплакивает воображаемую дочь. Но если она любит меня – а я верю, что любит, – то она должна принять меня такой, какая я есть.

– А что насчет твоего отца?

– Он вернулся из Исландии в состоянии шока, – ответила Ариадна. – Я ничего не знала о нем почти сутки, а потом пришло письмо – очевидно, они знают, что я остановилась у Анны. В письме говорилось, что я могу вернуться домой, если извинюсь перед матерью и возьму свои слова обратно.

– На что ты категорически не согласна, – сказал Мэтью.

– На что я категорически не согласна, – повторила Ариадна и невесело улыбнулась. – Наверное, тебе трудно меня понять. У тебя такие добрые и снисходительные родители.

Мэтью едва заметно вздрогнул. Анна с болью вспомнила те дни, когда Фэйрчайлды были сплоченной семьей и обожали друг друга; это было еще до того, как Чарльз превратился в карикатуру на политика, а Мэтью погрузился в свою тайную печаль.

– По крайней мере, я уверен в том, что они никого не шантажируют, – фыркнул Мэтью. – Кстати, я обратил внимание на одну фразу в письме: «Ваша семья разбогатела за счет добра, полученного от – дальше клякса, – но все это может быть утрачено, если Вы не наведете порядок в своем доме». А что, если под словом «добро» подразумеваются «трофеи»?

Ариадна помрачнела.

– Но после подписания Соглашений забирать трофеи у существ Нижнего Мира запрещено законом.

Анна внутренне содрогнулась. Трофеи. Отвратительное слово, отвратительный обычай. Он заключался в конфискации имущества у представителей Нижнего Мира, не совершивших никаких преступлений, и был широко распространен до важнейшего договора между Нижним Миром и Сумеречными охотниками, который сейчас называли Соглашениями. До этого люди, промышлявшие трофеями, оставались безнаказанными. Многие старые семьи Сумеречных охотников разбогатели именно за счет такого беззастенчивого грабежа.

– Возможно, имеется в виду добро, отнятое ранее, – предположила Анна. – После того как в 1872 году были подписаны Соглашения, предполагалось, что Сумеречные охотники вернут награбленное. Но многие оставили деньги, ценности и прочее имущество себе. Например, Бэйбруки и Паунсби. Основу их состояния составляют именно такие трофеи. Об этом всем известно.

– Что, конечно, гадко, – продолжала Ариадна, – но не может служить извинением для шантажа.

– Сомневаюсь, что на шантаж Инквизитора подвигло праведное негодование, – заметил Мэтью. – Вероятно, у него имеются какие-то собственные корыстные цели, а слова насчет богатства, нажитого нечестным путем, – всего лишь оправдание. – Он потер глаза. – Жертвой может быть любой человек, которого Инквизитор желает контролировать. Возьмем, к примеру, Чарльза.

Ариадна встревожилась.

– Но мой отец и Чарльз всегда ладили между собой. Даже после разрыва нашей помолвки они быстро помирились. Чарльз разделяет политические взгляды моего отца, хочет быть похожим на него.

– Что, по-твоему, мог натворить Чарльз? Такого, что он желает скрыть любой ценой? – спросила Анна.

Мэтью отрицательно покачал головой, и высохшие волосы упали ему на глаза.

– Ничего. Я просто назвал первое имя, пришедшее мне в голову. Я подумал, что человек, к которому обращается Инквизитор, мог разбогатеть за счет своего политического влияния. Но вы правы – давайте сначала займемся Бэйбруками и Паунсби. – Он повернулся к Ариадне. – Ты не могла бы дать мне это письмо на время? Я загляну с ним к Тоби. Я знаю его лучше других. Лгать на допросе он не умеет. Однажды в Академии он стянул чужой пакет с гостинцами и сразу же сдался, когда его заподозрили в воровстве и начали расспрашивать.

– Разумеется, – сказала Ариадна. – А я поговорю с Юнис. Мы все-таки подруги, так что она не откажется встретиться со мной. Она даже не поймет, что ее допрашивают, – для этого она слишком поглощена собственной персоной.

Мэтью поднялся. Вид у него был как у солдата, который усилием воли заставляет себя вернуться на поле боя.

– Мне надо идти, – пробормотал он. – Наверное, Оскар сейчас воет на весь дом.

Анна проводила его до крыльца. Открыв входную дверь, он поднял голову и посмотрел в глубину квартиры, где осталась Ариадна.

– Решительная девушка, – сказал он. – Наверное, она смелее нас обоих, вместе взятых.

Анна прикоснулась к его щеке.

– Мэтью, – произнесла она. – Что тебя тяготит? О чем ты так сильно боишься рассказать родителям?

Мэтью закрыл глаза и тряхнул головой.

– Я… я не могу, Анна. Я не хочу, чтобы ты стала меня презирать.

– Что бы ты ни сделал, я не стану тебя презирать, – попыталась убедить его Анна. – У каждого бриллианта имеется дефект, который делает его уникальным. Точно так же у всех нас есть свои недостатки.

– А может, я не хочу быть уникальным, – хмыкнул Мэтью. – Может, я хочу быть самым обычным человеком. Зато счастливым.

– Мэтью, дорогой, ты самый необычный человек из всех, кого я знаю – кроме меня самой, – и это, среди прочего, делает тебя счастливым. Ты – павлин, а не селезень.

– Вижу, ты унаследовала от матери ненависть к уткам, присущую Эрондейлам, – слабо улыбнулся Мэтью. Он запрокинул голову и взглянул на черное небо, усыпанное звездами. – Меня преследует мысль, что на нас надвигается нечто ужасное. Даже в Париже мы видели знаки. Дело не в том, что я боюсь опасностей или битв. Мне представляется некая гигантская тень, которая падет на всех нас. На весь Лондон.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она, но Мэтью, который, видимо, почувствовал, что уже сказал слишком много, не ответил. Он поправил пиджак и пошел прочь по Перси-стрит, и вскоре его стройный силуэт исчез за углом.

– Ты можешь остаться в Институте на ночь, Маргаритка, – предложила Люси Корделии, когда они вместе с Джессом и Джеймсом шли по Флит-стрит. Фонари уже зажгли, и в желтом свете мелькали крошечные снежинки, похожие на белых мошек. Поднялся ветер, снег летел им навстречу, застревал в складках одежды, но Джесс даже не подумал поднять воротник или закрыть лицо шарфом. Казалось, он наслаждался метелью. Он напомнил им, что много лет не чувствовал ни тепла, ни холода, экстремальные температуры до сих пор приводили его в восторг. По словам Люси, недавно он придвинулся так близко к огню в гостиной Института, что опалил рукав и обжегся бы, если бы она вовремя не оттащила его прочь.

– Только посмотри, какой сильный снегопад, – уговаривала Люси.

– Я подумаю, – ответила Корделия и бросила быстрый взгляд на Джеймса, который шагал, сунув руки в карманы пальто. Всю дорогу он молчал. Снег засыпал его черные волосы.

В этот момент они подошли к крыльцу Института. В холле отряхнули снег с ботинок и повесили верхнюю одежду на крючки у парадной двери, рядом с бронированными куртками и всевозможным оружием. Джеймс позвонил в колокольчик для прислуги – вероятно, чтобы дать Уиллу и Тессе знать, что они вернулись, – и сказал:

– Нам лучше пойти в одну из спален. Только там можно побеседовать без помех.

Разумеется, если бы они поехали на Керзон-стрит, можно было бы не опасаться того, что Уилл или Тесса подслушают их разговор. Но Джеймс пообещал родителям жить в Институте до тех пор, пока не арестуют Татьяну. В любом случае, Корделия не была уверена, что сможет сохранить спокойствие в том доме.

– Идем к тебе, – быстро сказала Люси. – У меня беспорядок.

Спальня Джеймса. Корделия была там всего один раз. У нее сохранились отрывочные воспоминания, как она пришла в Институт, чтобы навестить Джеймса, прихватив с собой книгу «Лейли и Меджнун», и обнаружила его наедине с Грейс. Если бы только Корделия тогда отказалась от мыслей о нем, постаралась его забыть – но она упорно продолжала цепляться за свои несбыточные мечты, согласилась на этот фарс… Она молчала, когда они проходили через темный, пустой храм. Всего лишь несколько недель назад здесь состоялась их с Джеймсом свадьба, скамьи были увиты нарциссами и лилиями, цветы были разбросаны по центральному проходу. Она шла к алтарю по смятым лепесткам тубероз, источавшим пьянящий аромат.

Она искоса взглянула на Джеймса, но юноша был погружен в свои мысли. Ну конечно. Нельзя ждать, чтобы он испытывал здесь те же эмоции, что и Корделия. Ей казалось, что в ее сердце проворачивают нож, а ему было все равно.

Джеймс провел их в свою спальню. Здесь царил полный порядок, совсем иной, чем в те времена, когда он жил в Институте, – и прежде всего потому, что комната была почти пустой, здесь не было никаких личных вещей, если не считать открытого сундука, стоявшего в ногах кровати. Корделия узнала одежду Джеймса – очевидно, он привез ее из их общего дома, – несколько безделушек; ей показалось, что в сундуке белеет какой-то предмет из слоновой кости. Но прежде, чем девушка успела разглядеть содержимое, Джеймс потянулся к сундуку и захлопнул крышку, потом обернулся к Джессу:

– Закрой дверь на ключ, будь любезен.

Джесс помедлил, потом взглянул на Корделию и, к ее удивлению, заговорил:

– Корделия, я столько слышал о тебе от Люси, что мне почти кажется, будто мы с тобой знаем друг друга много лет. Но на самом деле… я для тебя чужой человек. Если ты предпочитаешь говорить с Люси и Джеймсом без меня…

– Нет. – Корделия сняла перчатки, сунула их в карман. Посмотрела на взволнованную Люси, на Джеймса, стоявшего с бесстрастным лицом, потом снова на Джесса. – Мы все так или иначе связаны с Велиалом, – произнесла она. – Люси и Джеймс – его внуки. Тебя он превратил в оружие, завладел твоим телом. А я… я связана с ним потому, что мне принадлежит Кортана. Всех нас он боится и ненавидит. Ты – часть нашего маленького общества.

Джесс встретил ее пристальный взгляд. Да, она понимала, почему Люси влюбилась в этого юношу. Он был привлекателен внешне, но это было далеко не все; в нем угадывалась внутренняя сила, энергия, глубокий ум; он тщательно обдумывал и оценивал все, что видел. И эта способность уделять внимание окружающим, серьезность, с которой он смотрел на мир, заставляла человека желать внимания Джесса.

– Хорошо, – кивнул он. – Я закрою дверь.

Они расположились в спальне, впрочем, без особого комфорта: Джеймс сел на сундук, Корделия – в кресло, Люси устроилась на кровати Джеймса, а Джесс присел на подоконник, прислонившись спиной к замерзшему стеклу. Все вопросительно смотрели на Корделию.

– Я хотела поговорить о том, что ты, Джеймс, рассказывал насчет своего сна, – пояснила она. – Ты сказал, что Велиал произнес: «Они пробуждаются».

– Я не понял, что он имел в виду, – сказал Джеймс. – Дед задал мне загадку, но неизвестно, существует у нее разгадка или нет.

– Фу ты, – поморщилась Люси. – Не надо называть его дедом. А то можно подумать, что он катал нас на закорках, когда мы были детьми.

– Уверен, он бы нас с удовольствием покатал, – ответил Джеймс, – если бы целью было жерло вулкана, где можно было бы принести нас в жертву Люциферу.

– Тебя он бы никогда не принес в жертву, – ядовито произнесла Люси. – Ты ему нужен.

Джесс откашлялся.

– Если я правильно понимаю, – заговорил он, – Корделия хотела нам о чем-то рассказать?

Джеймс повернулся к Корделии, но смотрел ей не прямо в лицо, а куда-то в сторону, как будто не находил в себе сил встретить ее взгляд.

– Маргаритка?

– Да, все верно, – кивнула она и в нескольких словах описала посещение кабаре «Ад» и представление мадам Доротеи.

– «Они пробуждаются», – дрожащим голосом повторила она слова, которые якобы исходили от ее отца. – Я бы не стала придавать этому значения и забыла бы об этом, но на следующий день, когда на нас напали слуги Лилит, она повторила те же слова. По-моему, она тоже не знала, что означает эта фраза, – добавила Корделия. – Вот что она сказала: «Велиал не отказался от своих намерений. Я тоже слышала шепот, который приносит ветер. „Они пробуждаются“».

Люси испустила тяжкий вздох.

– Почему роковые пророчества всегда такие туманные? Почему бы не намекнуть более прозрачно на то, кто именно пробуждается и какое нам, собственно, до этого дело?

– И тем не менее Велиал хотел, чтобы я услышал его «пророчество», – заметил Джеймс. – Он сказал: «Ты слышишь это, мой внук? Они пробуждаются». И мне почему-то кажется, что он имел в виду не кучку щенков в корзинке где-нибудь в Оксфордшире.

– Он делает это для того, чтобы ты испугался. Внушить страх – вот чего он добивается, – объяснил Джесс. Все посмотрели на него. – Это способ контролировать людей. Моя мать часто его применяла: сделай то или это, иначе пеняй на себя.

– Но я не получил ни приказаний, ни требований, – напомнил ему Джеймс. – Только предупреждение.

– Не думаю, что сам Велиал знает, что такое страх, – сказал Джесс. – Не в том смысле, как мы это понимаем. Он стремится подчинить других своей воле, захватить чужие владения и приходит в ярость, когда его планы расстраиваются. Для него страх – это эмоция, свойственная смертным. Он знает, что страх заставляет людей вести себя иррационально. Возможно, он чувствует, что, вселив в нас страх, заставит запаниковать, и ему будет проще… – Джесс вздохнул. – Проще сделать то, что он собирается сделать.

– Велиал все же кое-чего боится, – настаивал Джеймс. – Он боится Кортаны.

Джесс кивнул.

– Он не испытывает никакого желания умирать, так что если он действительно чего-то опасается, то это должна быть Кортана – в руке Корделии.

– Существует очень простой ответ на ваш вопрос, – заговорила Люси. – Возможно, Велиал просто имеет в виду, что проснулась некая орда демонов. Орда, которую он намерен послать против нас.

– Он мог собрать армию демонов в любой момент, – возразил Джеймс. – Почему он затеял это именно сейчас?

– Может быть, их надо было сначала обучить военному делу, – предположила Люси. – Нельзя сказать, что большинство из них особенно дисциплинированы, верно? Пусть даже им отдает приказы сам Принц Ада.

Корделия представила себе сцену: Велиал гоняет стаю демонов по плацу. Нет, это просто смешно.

– Люси, – начала она и запнулась. – Мне кажется, пользуясь твоими способностями, мы могли бы… ну, то есть как ты думаешь, разумно ли будет… попытаться связаться с моим отцом? Расспросить его. Вдруг ему известно что-то еще?

Люси взглянула на подругу в замешательстве.

– Мне кажется, этого делать не следует. Мне однажды приходилось вызывать духа, который не желал говорить со мной, и это было… очень неприятно. Для него это была пытка. – Она покачала головой. – Я не хотела бы причинять страдания призраку твоего отца.

– Возможно, тогда, в кабаре, ты слышала вовсе не его, – предположил Джесс. – Слова «они пробуждаются» указывают на то, что дух знал, к кому обращается, знал, кто ты такая. Но представим на минуту, что этот дух просто притворялся твоим отцом.

– Это был он, я знаю, – настаивала Корделия.

В то же время она признавалась себе: «На самом деле мне просто очень хочется думать, что это действительно был отец. Я ведь не успела попрощаться с ним, не успела поговорить откровенно».

– Может быть, ты все-таки попробуешь позвать его, Люси, – попросила она. – Не для того чтобы вернуть его в наш мир, не для того чтобы говорить с ним; я лишь хочу узнать, может быть, он все еще бродит где-то, так и не найдя покоя…

– Я пробовала, Корделия, – нетерпеливо перебила ее Люси. – Я искала его – но ничего не почувствовала. По-видимому, твой отец находится там, где я не могу… дотянуться до него.

Корделия вздрогнула, как от пощечины. Люси говорила холодным, враждебным тоном. Но девушка тут же напомнила себе, что сама недавно огрызнулась на подругу там, в бальном зале. Юноши тоже удивились, но прежде, чем кто-либо успел заговорить, в дверь постучали. Точнее, звук был такой, будто кто-то колотил по двери молотком. Все подскочили на месте, кроме Джеймса, который досадливо поднял глаза к потолку.

– Бриджет, – крикнул он. – Я же тебе сказал…

– Ваши родители послали меня, чтобы я позвала вас ужинать, – рявкнула Бриджет. – Я смотрю, вы заперлись на ключ. Одному Богу известно, чем вы там занимаетесь. И где ваша сестра?

– Люси здесь, со мной, – ответил Джеймс. – У нас личный разговор.

– Пф-ф, – пренебрежительно отозвалась служанка. – Я никогда не пела вам песню про молодого принца, который отказался идти обедать, когда родители его приглашали?

– О, Небо, – пробормотала Люси. – Только не песня.

Принц Эдвард, красавчик, любимец девиц,

Щегольски всегда был одет.

Однажды, нарушив отцовский приказ,

Наш принц не пришел на обед.

Джесс с любопытством спросил:

– Это что, настоящая баллада?

Джеймс раздраженно махнул рукой.

– К Бриджет надо привыкнуть. Она у нас… несколько эксцентричная особа.

Служанка продолжала распевать:

В слезах королева, но сердце юнца

К страданиям матери глухо.

В ту ночь на дороге свирепый бандит

Отрезал ему оба уха.

Корделия, несмотря на свое нервное состояние, рассмеялась. Джеймс взглянул на нее и улыбнулся – настоящей улыбкой, от которой ее бросило в жар. «Пропади все пропадом».

– Мне кажется, ты будешь неплохо смотреться без ушей, Джеймс, – хихикнула Люси, когда тяжелые шаги Бриджет стихли. – А чтобы прикрыть обрубки, можно просто отрастить длинные волосы.

– Вот видите, какие ценные советы приходится выслушивать от любящей сестры? – воскликнул Джеймс, вскакивая с сундука. – Корделия, ты не хочешь остаться на ужин?

Корделия покачала головой; она чувствовала, что ей будет тяжело находиться в одной комнате с Уиллом и Тессой и поддерживать светский разговор. А теперь еще и размолвка с Люси. Чтобы все выяснить, им нужно было бы поговорить наедине, но Корделия знала, что до ужина времени не будет.

– Мне нужно возвращаться к матери.

Джеймс на это лишь кивнул.

– Тогда я провожу тебя.

– Доброй ночи, – сказала Люси, не глядя на Корделию. – Мы с Джессом будем держать оборону в столовой.

Оглядевшись по сторонам, Джеймс быстро повел Корделию к лестнице. Но им не суждено было ускользнуть незамеченными: на площадке между этажами им попался Уилл, поправлявший запонки. При виде Корделии он просиял.

– Моя дорогая, – воскликнул он. – Как я рад тебя видеть! Ты приехала из дома матушки? Как она поживает?

– О, очень хорошо, отлично, благодарю вас, – механически произнесла Корделия и только потом сообразила, что противоречит сама себе. Если бы мать действительно чувствовала себя отлично, ей, Корделии, не нужно было бы покидать Джеймса и уезжать из Института. – Но она… э-э… очень устает, и мы все, конечно, обеспокоены этим упадком сил. Райза пытается поставить ее на ноги, закармливая супами.

«Супами?» Корделия не знала, зачем сказала это. Возможно, ей вспомнились поучения матери. Сона часто повторяла, что аш-э джоу, ячменный суп, помогает от всех болезней.

– Супами?

– Супами, – твердо повторила Корделия. – Райза ухаживает за ней, делает все, что нужно, но, разумеется, матушка хочет видеть меня как можно чаще. Я читаю ей вслух…

– Что-нибудь интересное? Я постоянно нахожусь в поисках новых книг, – объявил Уилл, покончив с запонками. Они были украшены желтыми топазами. Золотисто-желтыми, как глаза Джеймса.

– Ах… нет, – смешалась Корделия. – Честно говоря, это очень скучное чтение. Книги о… по орнитологии.

После этого Уилл внимательно взглянул невестке в лицо, но Джеймс уже бросился на помощь.

– Извини, папа, но мне правда нужно отправить Корделию домой, – сказал он, приобняв ее за талию.

Это был совершенно естественный жест мужа, на который при обычных обстоятельствах никто не обратил бы внимания. Но Корделия почувствовала себя так, словно ее ударила молния.

– Я приду через минуту, папа.

– Что ж, Корделия, мы все надеемся на то, что ты скоро переедешь сюда, – сказал Уилл. – Джеймс просто изнывает от тоски по тебе, и я его прекрасно понимаю. Тяжко без своей второй половины, а, Джеймс? – И он, насвистывая, поднялся по ступенькам и скрылся в коридоре.

– Гм, – пробормотал Джеймс после долгого молчания. – Когда мне было десять лет, отец всем показывал мои рисунки, где я изображал себя в виде Сумеречного охотника Джонатана, убивающего дракона. Я думал, что сильнее унизить меня родители уже не смогут. Но я ошибся. Сегодня отец превзошел сам себя.

– Твой отец просто романтик, вот и все.

– Значит, ты это тоже заметила?

Рука Джеймса по-прежнему лежала у нее на талии, и Корделия не нашла в себе сил, чтобы попросить его отстраниться. Она позволила ему вести себя вниз по лестнице, в холл, где Корделия нашла свое пальто, пока Джеймс ходил к Дэвису, одному из институтских лакеев, с просьбой подать экипаж.

Они снова встретились на крыльце. Юноша не стал надевать пальто, и холодный ветер шевелил его черные локоны, касавшиеся щек и затылка. Увидев, что жена выходит на улицу, он выдохнул белое облачко пара и сунул руку в карман.

Корделия с удивлением увидела женские перчатки. Свои перчатки. Светло-серые перчатки из лайки, расшитые листьями; они были сильно измяты и покрыты пятнами, как будто побывали под дождем.

– Ты оставила их, – очень спокойно заговорил Джеймс, – когда уехала в Париж. Я давно хотел их вернуть. Прошу прощения – я все это время носил их с собой и забывал тебе отдать.

Корделия, ничего не понимая, взяла перчатки.

– Но… как они очутились у тебя в кармане?

Джеймс провел рукой по волосам – она узнала этот жест, выдававший волнение.

– Я хочу быть с тобой честным, – сказал он. – Полностью честным, потому что, мне кажется, только откровенность поможет нам выйти из этого положения. Она – наша единственная надежда. Да, я действительно все еще надеюсь, Маргаритка. Я не буду докучать тебе разговорами об этом – о нас с тобой, – но знай, что я не собираюсь отказываться от тебя.

Корделия смотрела на него в изумлении. Только что, на лестнице, он говорил об унижении, но сейчас его лицо и взгляд выражали лишь спокойствие и решимость. Даже нечто вроде гордости. Он не стыдился своих чувств, это было ясно.

– Я последовал за тобой в ту ночь, – продолжал Джеймс. – В ту ночь, когда ты ушла от меня. Я проследил твой путь до дома Мэтью, потом узнал, что вы на вокзале Ватерлоо. Я успел до отправления поезда, видел, как ты садилась в вагон. Я бы побежал за тобой, но появился отец – он нашел меня на вокзале при помощи Отслеживающей руны. Оказалось, что Люси исчезла, и я должен был ехать на поиски.

Опустив взгляд, Корделия теребила в руках перчатки.

– Ты был там? На платформе?

– Да, – кивнул Джеймс. Он протянул руку и сомкнул ее пальцы вокруг перчатки. Его рука покраснела от холода, ногти были обкусаны до крови. – Хотел, чтобы ты знала. Я бросился за тобой в тот миг, когда узнал, что ты ушла. Я не стал ждать, пока смолкнет голос уязвленной гордости и все такое прочее. Я понял, что ты оставила меня, и побежал за тобой, потому что, когда любимая женщина уходит, мужчина может думать только о том, как ее остановить.

«Любимая женщина». Их лица были совсем рядом, в нескольких дюймах друг от друга. Она подумала: «Я могла бы сейчас приподняться на цыпочки и поцеловать его. И он ответил бы на поцелуй. Я могла бы сейчас сбросить эту невыносимую ношу, которая давит мне на плечи, заглушить внутренний голос, который предупреждает меня: „Будь осторожна. Он может снова больно ранить тебя“».

Но в этот момент перед ее мысленным взором промелькнуло лицо Мэтью. Образ Мэтью и огни Парижа, и все причины, по которым она бежала из дома. Она услышала скрип колес экипажа, и, как в сказке про Золушку, чары рассеялись.

– Спасибо, – сказала Корделия. – За перчатки.

Она спустилась с крыльца и не обернулась, чтобы узнать, не смотрит ли Джеймс ей вслед.

Пока карета, стуча колесами, ехала сквозь серо-фиолетовые лондонские сумерки, она думала: «Если Джеймс видел, как я садилась в поезд, он не мог провести с Грейс больше часа – скорее всего, даже меньше. А когда он понял, что меня нет в доме… неужели он сбежал от нее, бросил ее? Но что могло произойти между ними такого, отчего его чувства так внезапно изменились?»

Почувствует ли он когда-нибудь себя здесь как прежде? Джеймс не знал. Вот он сидит в окружении родных в столовой, где тысячи раз завтракал, обедал и ужинал, но после событий последних недель все казалось ему чужим. Шкафчик для посуды с застекленными дверцами и изящными инкрустациями в виде цветочных гирлянд; он помнил, как его мать заказала его у Шулбреда, чтобы заменить кошмарный викторианский шкаф, стоявший здесь прежде. Стулья на тонких гнутых ножках с резными деревянными спинками в виде листьев папоротника; в детстве, когда они с Люси играли, эти стулья изображали пиратские корабли. Бледно-зеленые обои, лампы на камине с белыми стеклянными абажурами в форме лилий по обе стороны от фарфоровой вазы, украшенной желобками. Тесса приказывала ставить в эту вазу свежие цветы каждую неделю, даже зимой.

Все осталось прежним. Изменился сам Джеймс. Он женился, покинул родительский дом, обзавелся собственным хозяйством. До восемнадцатилетия осталось немного; скоро Конклав должен был официально признать его взрослым. И сейчас он чувствовал себя так, словно ему пришлось надеть костюм, из которого он давно вырос.

– А ты как думаешь, Джеймс? – обратилась к нему мать.

Джеймс поднял голову, чувствуя себя виноватым. Он не слушал разговор за столом.

– Прошу прощения, я отвлекся.

Люси объяснила:

– Мы обсуждали рождественский прием. Осталось всего три дня.

И она устремила на брата немигающий взгляд, словно говоря: «Я прекрасно знаю, что ты нас не слушал, и, по-моему, мы совсем недавно говорили о том, что при родителях следует вести себя прилично».

– Правда? – Джеймс нахмурился. – А что, все гости по-прежнему собираются прийти?

Родители были настроены во что бы то ни стало поддерживать традицию институтских рождественских балов. Это началось еще при Шарлотте и Генри, которых, как объяснили ему Уилл и Тесса, ничуть не смущал тот факт, что Сумеречные охотники не отмечают этот праздник простых людей. В Лондоне от Рождества было никуда не деться; весь декабрь горожане были заняты только подготовкой к празднику, украшением домов и покупкой подарков. Шарлотта и Генри поняли, что ожидание чего-то приятного и радостного может скрасить для Анклава долгую холодную зиму. Эрондейлы продолжали традицию организации балов в конце декабря; более того, Джеймс знал, что именно на одном из таких балов в Институте его родители обручились.

– Согласна, это и впрямь странно, – улыбнулась Тесса. – Но приглашения были разосланы в начале месяца, еще до того, как начались эти жуткие убийства. Мы подумали, что теперь люди сочтут празднование неуместным, но никто пока не отказался.

– Это важно для Анклава, – заявил Уилл. – Видит Ангел, нам сейчас не помешает поддержать боевой дух в наших рядах.

Люси смотрела на отца с сомнением.

– Да, это похвальное проявление самоотречения – устроить праздник, который ты любишь больше всех прочих.

– Моя дорогая дочь, меня оскорбляют подобные инсинуации, – возмутился Уилл. – Сейчас на Институт обращены взоры всего Анклава, и мы должны задать нужный тон и показать всем, что Сумеречные охотники, как избранные воины Ангела, продолжают борьбу и выступят единым фронтом против сил Зла. «Смело, вперед, отряд! К пушкам, сквозь шквал и град!»[33]

– Уилл! – с упреком произнесла Тесса. – О чем я тебя просила?

Уилл с пристыженным видом пробормотал:

– Не декламировать за столом «Атаку легкой кавалерии»[34].

Тесса похлопала его по руке.

– Правильно.

Джесс заговорил:

– В этом деле есть что-то особенно опасное?

Разумный вопрос. Джеймс заметил в Джессе эту черту: он обычно молчал и редко высказывал свои суждения, но, когда он говорил, его слова всегда касались сути дела.

– Если ты имеешь в виду возможное нападение Велиала, то нет, – ответил Джеймс. – Институт – самое безопасное место в Лондоне, он надежнее всего защищен от демонов; в случае угрозы все члены Анклава должны укрыться здесь.

– Дело в том, – прежним бесстрастным голосом продолжал Джесс, – что я думал о матери. Подобное празднество, собрание такого множества Сумеречных охотников в одном доме – это может привлечь ее внимание. Она может появиться здесь.

Уилл задумчиво смотрел на юношу.

– И что Татьяна, по-твоему, сделает, явившись в Институт?

Джесс покачал головой.

– Я не знаю. Она непредсказуема. Одно я могу сказать точно: она ненавидит вас всех, но особенное отвращение испытывает к этим рождественским балам. Мать часто говорила мне, что однажды на таком балу ее оскорбили, унизили, но никому из Анклава не было до этого дела.

Уилл прикусил губу.

– Это я ее унизил. Я прочитал вслух ее дневник на празднике, при гостях. Это было очень давно. Мне было двенадцать лет. Кстати, меня сурово наказали, так что Татьяна не права, Анклав был на ее стороне.

– Ах, вот как, – пробормотал Джесс. – Когда я был ребенком, я думал: как это отвратительно, ужасно, то, что ей так часто приходилось терпеть несправедливость. Позднее я понял, что моя мать во всем видела несправедливость и злой умысел по отношению к себе. Она коллекционировала обиды, как другие коллекционируют фарфоровые статуэтки. Ей нравилось извлекать их на свет Божий, говорить о них, изучать их без конца, открывать новые грани, новые подробности преступлений и предательств. Пожалуй, она думала о них больше, чем о собственных детях.

– В следующий раз, когда она нарушит Закон, Конклав уже не будет к ней милостив, – сухо произнес Уилл. – На этот раз ее лишат Меток.

– Отец, – воскликнула Люси и бросила многозначительный взгляд в сторону Джесса.

– Ничего страшного, – успокоил ее Джесс. – Поверь мне. А насчет того, что мать сделала со мной… – Он положил вилку и тряхнул головой. – Я не думаю о мести. Мне не доставит никакого удовольствия видеть ее в темнице, без Меток, но я понимаю, что это необходимо сделать. Она слишком много зла причинила мне, моей сестре. Ее надо обезвредить, раз и навсегда.

Грейс. Джеймс почувствовал, что не может говорить; горло сдавили спазмы. Думать о Грейс было все равно что падать в бездонную черную дыру, сидеть в глубокой яме с зеркальными стенами и в каждом зеркале видеть свое отражение – сжавшегося в комок глупого мальчишку, сгорающего от стыда.

Он случайно встретился взглядом с Люси; ее голубые глаза были широко раскрыты и выражали тревогу. Джеймс знал, что сестра не может прочесть его мысли, но было очевидно, что она чувствует его настроение. Люси бодро произнесла:

– Я тут подумала: если мы все-таки устраиваем бал, это будет идеальный момент для того, чтобы представить Джесса Анклаву. Под именем Джереми Блэкторна, естественно.

Цель была достигнута: ей удалось отвлечь внимание родителей от Джеймса. Уилл ложкой изобразил в воздухе круг.

– Хорошая мысль, cariad[35].

– Я уверена, его сразу полюбят, – продолжала Люси.

Джесс улыбнулся.

– Я буду доволен, если меня не приговорят к пожизненному заключению в Безмолвном городе.

– О, не надо так, – ласково произнесла Тесса. – Конклав принял меня, и тебя они тоже обязательно примут.

– Ему нужна новая одежда, – вмешалась Люси. – Он не может продолжать ходить в старых костюмах Джеймса; рукава и брюки слишком коротки. – Это была правда; Джесс был выше и худее Джеймса. – Половина его брюк и пиджаков обтрепалась, и у всех карманы набиты старыми лимонными леденцами.

– Я не против лимонных леденцов, – мягко произнес Джесс.

– Разумеется! – воскликнул Уилл. – Новый гардероб для нового человека. Мы должны отвезти тебя к мистеру Сайксу…

– Мистер Сайкс – оборотень, – подсказала Люси.

– Но мастер своего дела, – добавил Уилл. – Двадцать семь дней в месяц он превосходно выполняет свою работу. В остальные дни он выбирает несколько… экстремальные цвета и фасоны.

– Нам не обязательно обращаться к Сайксу, – театральным шепотом произнесла Люси, похлопывая Джесса по руке. – Мы свяжемся с Анной, и она все устроит.

– Если меня скоро представят Анклаву… – Джесс откашлялся. – Я бы хотел воспользоваться залом для тренировок. Я очень мало знаю об искусстве сражаться, но думаю, что могу стать физически сильнее, чем сейчас. Мне не нужно осваивать все приемы; я знаю, что мне уже поздно начинать учиться. Просто…

– Я буду тренироваться с тобой, – сказал Джеймс. Черное видение исчезло, он снова сидел за столом с родителями и сестрой. Облегчение и благодарность пробудили в нем сочувствие к другим. Ему захотелось помочь Джессу. Да, у него возникло желание тренироваться с малознакомым человеком, а не с Мэтью, но сейчас он предпочитал не задумываться об этом.

Джесс как будто был доволен. Уилл смотрел на них обоих с отрешенным видом, и Джеймс понял, что на горизонте маячит валлийская песня. К счастью для всех, в этот момент на пороге неожиданно возникла Бриджет. Ее глаза метали молнии. С силой захлопнув за собой дверь, она подошла к Уиллу и что-то прошептала ему на ухо.

Тот встрепенулся.

– Во имя Ангела! Нам звонят!

– Звонят? – удивленно повторила Тесса.

– Звонят! – подтвердил Уилл. – По телефону. Принеси его сюда, Бриджет.

Джеймс совсем забыл об этом нововведении. Несколько месяцев назад Уилл приказал установить в Институте один из этих новых телефонов, изобретенных простыми людьми. Джеймс знал, что Магнусу пришлось немало повозиться и поколдовать, чтобы заставить его работать, зато теперь телефоном можно было пользоваться для связи с другими Институтами. Джеймс хорошо помнил, что телефоны у простых людей обычно были присоединены к чему-то при помощи провода, а их аппарат был без провода, но ему не хотелось поднимать эту тему.

Вошла Бриджет с тяжелым деревянным ящиком. Она несла его в вытянутой руке, словно он мог в любую минуту взорваться, а изнутри доносился непрерывный звон, похожий на звук будильника.

– Он трезвонит и трезвонит, – пожаловалась Бриджет, с грохотом поставив телефон на стол. – Я не могу заставить его замолчать.

– В этом и заключается его функция, – сказал Уилл. – Просто оставь его здесь. Спасибо.

Он взялся за какую-то черную воронку, присоединенную к деревянному ящику проводом. Сразу же раздался вопль, как будто доносившийся из дальнего конца гулкого туннеля.

– Назовите себя!

Уилл, поморщившись от боли в ухе, отодвинул воронку подальше.

Джеймс и Люси переглянулись. Они без труда узнали этот голос: это был Альберт Пэнгборн, глава Института Корнуолла.

Люси, ухмыляясь, подняла руку и сделала вид, что у нее склеились пальцы, чем вызвала недоумение Джесса и молчаливое неодобрение матери.

– Это Уилл Эрондейл, – медленно и отчетливо произнес в трубку Уилл. – Кстати, это вы телефонировали мне.

Альберт проорал:

– Это Альберт Пэнгборн!

– Да, я понял, Альберт, – чуть ли не по слогам продолжал говорить Уилл. – Из корнуоллского Института. Не надо кричать.

– Я хотел! Сообщить вам! – вопил Альберт. – Мы нашли ту даму! Которая пропала!

– Что это за дама, Альберт? – спросил Уилл.

Джеймс с любопытством наблюдал за действом. Редко приходилось присутствовать при разговоре, в котором Уилл выступал в роли спокойного, уравновешенного собеседника.

– Та, которая пропала! – взвыл Альберт. – Из Адамантовой Цитадели!

Джесс замер, как будто кровь у него в жилах внезапно превратилась в лед. Боковым зрением Джеймс заметил, что Люси побелела. Уилл внезапно насторожился и нагнулся к аппарату.

– Альберт, – произнес он. – Повторите еще раз. Какую пропавшую женщину вы нашли?

– Титанию Гринторп! – взвизгнул Альберт.

– Вы имеете в виду Татьяну Блэкторн, Альберт?

– Не помню толком, как ее имя! – ответил Альберт. – А сама она не может его назвать!

– Что? – удивился Уилл. – Что вы имеете в виду?

– Мы нашли ее на болотах! – сказал Альберт. – Один из наших людей нашел, я имею в виду, не я сам! Это был молодой Полкинхорн!

– На болотах? – повторил Уилл.

– На болоте Бодмин-Мур! – воскликнул Альберт. – Во время патрулирования! Она была без сознания, когда мы ее нашли! До сих пор не пришла в себя! Должен сказать, где-то ее сильно потрепало!

Джеймс, который ошеломленно слушал телефонный разговор, подумал: как, наверное, странно патрулировать пустынные болота вместо городских улиц, кишащих простыми людьми. Альберт продолжал орать во все горло:

– Честно говоря, сначала мы решили, что она мертвая! Она была вся в крови, руки изрезаны! Мы даже не хотели наносить ей иратце! Боялись, что она их не выдержит!

– Где она сейчас? – спросил Уилл.

– В Святилище, – произнес Альберт, немного успокоившись. – Мы подумали, что так будет лучше.

Уилл кивнул, хотя Пэнгборн, естественно, не мог этого видеть.

– Согласен. Держите ее там, Альберт. – Тесса махнула, чтобы привлечь его внимание, и сделала вид, будто рисует что-то на руке. Уилл добавил: – Только не вздумайте наносить ей руны. Мы не знаем, какая демоническая магия может быть заключена в ее теле.

– Просто поразительно, как себя ведет нынешняя молодежь, а, Уилл? – проворчал Пэнгборн. – Вы понимаете, о чем я! Молодежь! Как с цепи сорвались, бегают по болотам!

– Я всего на год старше Татьяны, – напомнил Уилл.

– Так ведь вы еще юноша! – заорал Альберт. – Послушайте, я не знаю, как такие дела делаются у вас в Лондоне, но мне не нравится, когда у меня в Святилище сидят беглые преступники! Кто-нибудь заберет отсюда эту женщину?

– Да, – ответил Уилл. – Безмолвные Братья скоро прибудут, чтобы осмотреть ее. А до тех пор не выпускайте ее из Святилища. Никаких рун, минимум контактов. Не заходите в помещение ни под каким предлогом.

– Что? Поить ее грогом? – крикнул Альберт, но Уилл уже отнял от уха черную воронку. Не сказав ни слова, он наклонился, поцеловал Тессу, которая выглядела такой же потрясенной, как и все остальные, и вышел.

Без сомнения, для того чтобы связаться с Джемом; Джеймсу даже не нужно было спрашивать. Он знал своего отца.

В столовой воцарилось молчание. Джесс сидел неподвижно, как статуя, с белым лицом, невидящим взглядом уставившись в противоположную стену. Наконец Тесса заговорила:

– Может быть, она порвала с Велиалом. Может быть, она… не пожелала выполнять его приказ или разошлась с ним во мнениях, и он бросил ее.

– Такой поступок кажется мне совершенно нехарактерным для нее, – с горечью произнес Джесс.

Джеймсу пришло в голову, что для Велиала бросить Татьяну на болоте тоже было бы нехарактерно: если бы она воспротивилась ему, он просто убил бы ее, не моргнув глазом.

– Нет на свете совсем пропащих существ, Джесс, – сказала Тесса. – Для всякого человека есть надежда, даже для твоей матери.

Джесс растерянно смотрел на нее, и Джеймс подумал: «У него не было настоящей матери». Вместо надежды мать внушала ему страх и отчаяние. Он поднялся, отодвинул стул и поклонился Эрондейлам.

– Прошу меня извинить, но сейчас мне хотелось бы побыть одному, – бесстрастно произнес он. – Завтра я отправляюсь в Безмолвный город на встречу с Грейс, и мне придется сообщить ей эту новость. Благодарю за превосходный ужин. И за добрые слова, – добавил он и ушел.

Люси спросила:

– Как вы считаете, мне пойти за ним?

– Сегодня вечером – нет, – ответила Тесса. – Иногда человеку требуется побыть в одиночестве. Бедная Татьяна, – продолжала она, удивив Джеймса. – Теперь я думаю, что все эти годы Велиал просто использовал ее, взял от нее то, что ему было нужно, а когда она перестала быть ему полезной, оставил умирать на пустоши.

Джеймс подумал: интересно, как повела бы себя Тесса, если бы узнала, что Татьяна сделала с ее сыном руками Грейс? Что бы сказала мать, если бы догадалась о его состоянии – привкус желчи во рту, отвратительное чувство торжества при мысли о страданиях Татьяны, которого он стыдился, но которое не мог подавить?

Он крепко сжал правой рукой левое запястье. Даже если бы Джеймс не дал себе слово открыть правду сначала Корделии, он не смог бы найти в себе мужество, чтобы рассказать родителям о браслете. Его мать всегда думала о людях только хорошее, и сейчас, глядя на Тессу, которая сочувствовала гнусной старухе, всю жизнь желавшей ей зла, он понял, что не решится разрушить иллюзии матери.

13. Ангелы средь облаков

Уму и сердцу не страшна

Решетка на окне:

И в клетке мысль моя вольна,

Любовь моя – при мне,

Ей нипочем любой засов,

Любая западня…

Лишь ангелы средь облаков

Свободнее меня![36]

Ричард Лавлейс, «К Алтее – из тюрьмы»

Свеча догорала, и Корделии приходилось напрягать зрение, глядя на страницу книги.

Она сидела в постели в своей спальне на Корнуолл-гарденс, на верхнем этаже, в мансарде, и читала одну из книг о паладинах, позаимствованных у Кристофера. Снежная крупа стучала по крыше, отчего в теплой комнате было еще уютнее, но все равно чего-то не хватало. Это был не ее дом, это была спальня, предоставленная добрыми родственниками, а она была здесь гостьей.

Корделия до сих пор не распаковала чемоданы – не вытащила ни парижские платья, ни вещи, которые по приказу Джеймса привезли с Керзон-стрит. В глубине души она понимала, что намеренно медлит с этим. Девушка существовала сейчас в состоянии неопределенности, похожем на чистилище между раем и адом, и это ее вполне устраивало, потому что пока не было необходимости принимать какое-либо решение.

Корделия размышляла о ребенке, который должен был скоро родиться. Она надеялась, что это произойдет не слишком скоро. Не в тот момент, когда она, старшая сестра, страшится будущего и не знает, как вести себя с мужем; но хуже всего было то, что она была проклята, стала служанкой демона. Девушка вернулась к книге. Она едва могла разобрать слова в свете огня в камине и тонкой свечки на ночном столике.

Слова не утешали. Большинство паладинов желали быть паладинами, и у них не возникало потребности разорвать связь с повелителями. В конце концов, это давало завидные преимущества: паладин был физически сильнее обычных Сумеречных охотников, мог прыгать выше, сражаться без устали, выживал после ранений, от которых другие погибали. Она даже нашла рассказ о рыцаре, который по ошибке заколол друга, но затем смог магическим образом исцелить его своим «мечом паладина». Ей с трудом верилось в нечто подобное – и вообще, что это могло означать, «исцелить мечом»? Но это был всего лишь анекдот, вроде истории о том, как некий паладин в одиночку одолел вражескую армию, или о том, как два парабатая стали паладинами вместе.

Ветер швырнул в окно пригоршню снежной крупы. Звук был такой, словно в стекло билась птица. Корделия невольно вспомнила ту ночь, когда Мэтью забрался к ней в комнату в оранжевых гетрах и взволновал ее своими проницательными замечаниями. «Мне прекрасно известно, что ваш брак – фиктивный, но на самом деле ты влюблена в него».

Она подумала о Джеймсе, о том, что он сказал сегодня вечером перед расставанием. Оказывается, он догнал ее на вокзале Ватерлоо; мысль о том, что муж стоял там, на платформе, когда она уезжала, была невыносима…

Снова стук. На этот раз громкий, настойчивый. Стук повторился еще три раза, а потом окно распахнулось, и на подоконник посыпался снег. Корделия резко села в постели, выронила книгу и собралась звать Алистера, но потом разглядела облепленные снегом сапоги и распущенные каштановые волосы и узнала Люси.

Лишившись дара речи, она откинулась на подушки, а Люси закрыла окно и шагнула к камину. Поверх брони на ней был надет тяжелый плащ, волосы растрепались и в них блестели льдинки.

– Люси, – наконец заговорила Корделия, – ты, наверное, жутко замерзла. Во имя всего святого, зачем ты полезла в окно? Райза впустила бы тебя… надо было позвонить…

– Я не хотела звонить, – хмуро ответила Люси. Она поднесла ладони к огню, и кончики пальцев, побелевшие от холода, постепенно приобрели нормальный цвет.

– Что ж, тогда подойди сюда, – предложила Корделия. – Я не могу брать в руки оружие, но со стилом пока в состоянии управляться. Тебе сейчас не помешает руна Тепла…

Люси обернулась, картинно тряхнув распущенными волосами, и воскликнула:

– Так дальше продолжаться не может.

Корделия отлично знала, о чем речь, и все же спросила:

– Что ты имеешь в виду?

– Когда ты выходила замуж за Джеймса, – сказала Люси, – я подумала, что это еще больше сблизит нас. Но получилось наоборот: мы лишь отдалились друг от друга.

– Люси. – Корделия стиснула руки, лежавшие на коленях. Она чувствовала себя неловко: подруга была в броне, а она сидела в ночной сорочке с оторвавшейся оборкой на рукаве, волосы были заплетены на ночь в косы. – Отчуждение, возникшее между нами, – это не вина Джеймса. Дело вообще не в нашем браке…

– Ты так считаешь? Корделия, его сердце разбито из-за тебя. Он так несчастен…

– Вижу, ты приняла сторону Джеймса, – сухо произнесла Корделия. – И ты еще спрашиваешь, почему мы отдалились друг от друга? Я знаю, что ты обожаешь своего брата. Еще я знаю, что тебе известна его любовная история с Грейс Блэкторн, по которой он сходил с ума еще неделю тому назад. Я думаю, нам следует прекратить этот разговор. Я не хотела обидеть Джеймса, но я тоже живой человек, а он лишь испытывает чувство вины из-за того, что мне пришлось вступить с ним в фиктивный брак…

– Вина здесь ни при чем, – возразила Люси. – Я догадываюсь о его истинных чувствах…

– А ты не догадывалась о том, каковы будут мои чувства, когда я узнаю, что ты тайком от всех завела дружбу с Грейс и забыла сообщить об этом мне?

Никогда прежде Корделия не говорила со своей лучшей подругой таким жестким, суровым тоном. Люси была ошеломлена.

– Я сделала это, чтобы спасти Джесса, – прошептала она.

– Я знаю, что это такое – быть влюбленной, – продолжала Корделия. – Ты думаешь, я не поняла бы тебя? Теперь ясно, что ты мне не доверяешь.

– То, что я делала, – запинаясь, бормотала Люси, – запрещено Законом, это страшно, и я не хотела втягивать тебя… чтобы у тебя не было неприятностей, если бы все раскрылось…

– Чушь, – отрезала Корделия. – Ты просто хотела спокойно заниматься своими делами. Проще и удобнее было промолчать, чтобы не пришлось объясняться и оправдываться передо мной за дружбу с Грейс.

Девушке казалось, что она смотрит на эту сцену со стороны, что это не она бросает Люси злые, колкие слова, чтобы побольнее задеть, оскорбить подругу. Но в глубине души она чувствовала нечто вроде облегчения, смешанного с отчаянием; ей было обидно и горько, но теперь не было необходимости таить свои чувства. Пусть Люси услышит это: «Ты поступила со мной нехорошо. Ты забыла обо мне, и это для меня тяжелее всего».

– Предполагается, что парабатаи делятся друг с другом самыми сокровенными тайнами, – сказала Корделия. – Когда со мной случилось худшее несчастье за всю мою жизнь, когда я обнаружила, что стала служанкой Лилит, я рассказала тебе об этом.

– Нет, не рассказала, – возразила Люси. – Я услышала это от самой Лилит, если ты помнишь. После этого ты уже не могла ничего скрывать, только и всего.

– Я рассказала тебе всю историю, с самого начала…

– Рассказала, вот как? – В синих глазах Люси блестели слезы. Корделия не помнила, когда в последний раз видела подругу в слезах, но сейчас Люси плакала, хотя ее голос звучал гневно. – Значит, мы должны делиться друг с другом самым сокровенным? Тогда у меня к тебе имеется несколько вопросов относительно того вечера, когда мой брат уехал за мной в Корнуолл, а ты отправилась развлекаться в Париж с его лучшим другом! Ты ни разу не говорила со мной о своих чувствах к Мэтью…

Тон Корделии стал ледяным, как зимний ветер за окном.

– В тот вечер, – произнесла она, – события происходили в несколько ином порядке. И твой брат не является невинной пострадавшей стороной. Но пусть он сам расскажет тебе, что именно послужило причиной моего отъезда.

– Я не знаю, что ты там себе напридумывала, или что тебе наговорили про него, – сказала Люси, смахнув слезы, – но я знаю, как он сейчас выглядит. Как будто жизнь без тебя ему стала не мила. И еще, ты хочешь, чтобы я поверила в то, что вы с Мэтью остались друзьями, что в Париже между вами ничего не произошло?

– А если и произошло, кто дал тебе право упрекать меня? – Корделия ощутила приступ гнева, какое-то стеснение и боль в груди. Ей было трудно дышать. Гнев опалял ее, как белое пламя. – Ты знаешь, что это такое – состоять в фиктивном браке, в котором только ты одна что-то чувствуешь? Для Джеймса я не существовала – он никогда не смотрел на меня так, как Мэтью; о, он был слишком занят, глазел на Грейс, твою новую задушевную подругу. Почему бы тебе не пойти и не спросить у него, целовался ли он с Грейс, пока мы с ним были женаты? Нет, лучше спроси, сколько раз он обнимался и целовался с Грейс за то время, что был моим мужем!

– Вы и сейчас женаты. – Люси качала головой. – И… я не верю тебе.

– Теперь ты называешь меня лгуньей. Возможно, это и есть преграда, которая разделяет нас. Та же самая, что стоит между мной и Джеймсом. У нее есть имя – Грейс Блэкторн.

– Я не знала, что мое вынужденное общение с Грейс так оскорбит тебя, – процедила Люси. – И едва ли Джеймс знал, что ему запрещено даже смотреть на других женщин. Ты ни разу не дала понять, что он интересует тебя как мужчина. Ты… ты слишком гордая, Корделия.

Корделия вздернула подбородок.

– Может быть, и так. Но какое это имеет значение? В конце концов, мы не станем парабатаями, так что нет нужды делиться друг с другом душевными переживаниями. Видно, не судьба.

У Люси перехватило дыхание после этих слов.

– Ты не можешь этого знать. Или ты имеешь в виду, что не хочешь становиться моим парабатаем даже после того, как освободишься от Лилит?

– О, Люси! – В отчаянии воскликнула Корделия. – Спустись на землю. Ты живешь в выдуманном мире, среди своих романтических историй. Прекрасная Корделия, которая может делать все, что ей заблагорассудится. Но в реальном мире человек не получает от жизни все, что желает. Может быть… это и правильно.

В этот момент Люси утратила самообладание. У нее на глазах снова выступили слезы, и она отвернулась, пытаясь скрыть их от Корделии. Но все было понятно по ее вздрагивающим плечам, по тому, как она обняла себя, как будто это могло утишить боль.

– Люс, – голос Корделии дрогнул. – Я не хотела…

Но Люси уже была у окна. Распахнула его и прыгнула вниз. Корделия вскрикнула, выскочила из постели и бросилась за ней. Люси нельзя было бегать по обледеневшим крышам в ее теперешнем состоянии. Но, выглянув в окно, девушка увидела только темноту и снег, кружившийся над деревьями.

Всю обратную дорогу до Института Люси рыдала, поэтому когда она наконец пробралась в дом и поднялась в свою комнату, то обнаружила, что волосы примерзли к щекам и в них поблескивает соль.

Как могла, она привела себя в порядок, надела чистую ночную рубашку и села за письменный стол. Слез больше не было; только ощущение потери и тупая боль после ссоры с Корделией. Ей не давало покоя сознание собственной вины. Да, она скрывала от всех свои отношения с Грейс – дружбу, сговор, неважно, как это называть; она скрывала не только свои чувства к Джессу, но и сам факт его существования.

И все-таки. Корделия тоже не была с ней полностью откровенна. Во-первых, она так и не сказала, что именно испытывает по отношению к Джеймсу. При обычных обстоятельствах Люси охотно согласилась бы, что это ее не касается, но сейчас она не могла оставаться в стороне. Она любила своего брата. И всякий раз, когда Корделия была холодна с ним и Люси видела в глазах Джеймса смертельную тоску, ей хотелось кричать.

Раньше, столкнувшись с проблемами, она хваталась за перо, и творчество помогало ей обрести душевное равновесие. Но после возвращения Джесса в мир живых она не написала ни строчки. Вдохновение покинуло ее. А сегодня ей мешало другое; она снова и снова слышала слова Корделии: «Ты живешь в выдуманном мире, среди своих романтических историй». Как будто это было преступлением.

Люси откинулась на спинку стула.

– Я не знаю, что мне теперь делать, – произнесла она вслух, ни к кому не обращаясь. – Просто не знаю, и все.

– Можешь вызвать мертвых и приказать им решить твои проблемы, – прошептал знакомый голос. Джессамина, призрак, живущий в Институте, сидела на платяном шкафу Люси, разложив вокруг себя пышные полупрозрачные юбки. – Ты ведь всегда так поступаешь, верно?

Люси негромко застонала от досады.

– Я уже извинилась перед тобой, Джессамина.

Это была правда. Когда Люси, впервые после возвращения из Корнуолла, осталась одна в своей комнате, она произнесла длинную искреннюю речь, в которой просила у призраков прощения за то, что вызывала их к себе против их воли и отдавала им приказания. Когда она закончила, раздалось весьма продолжительное шуршание; она была уверена, что Джессамина все слышала.

Джессамина сложила на коленях полупрозрачные руки.

– Твое могущество слишком опасно, Люси. Даже в руках разумного существа оно способно наделать бед, а ты – наименее разумное существо из всех, кого я знаю.

– Тогда ты будешь рада услышать о том, что я не намерена им больше пользоваться.

– Этого недостаточно, – тряхнула головой Джессамина. – Допустим, ты не планируешь применять его снова, но ведь в этом-то и заключается проблема с могуществом, верно? Всегда найдется причина сделать исключение – всего один разочек, последний. Нет, ты должна от него избавиться.

Люси открыла рот, чтобы спорить, но промолчала. Ей отчего-то стало неприятно, но она подумала, что Джессамина, вероятно, права.

– Я не знаю, как это сделать, – вполне правдиво ответила она.

Джессамина недовольно наморщила нос и уже собралась эффектно удалиться, пройдя сквозь стену.

– Постой, – окликнула ее Люси. – Скажи, фраза «они пробуждаются» для тебя что-нибудь значит?

– Естественно, нет, – фыркнула Джессамина. – Что я могу знать о каких-то просыпающихся людях или кто они там? Глупый вопрос.

Люси притушила колдовской огонь, поднялась из-за стола и взяла халат.

– С меня довольно, – объявила она. – Я иду к Джессу.

– Ты не можешь так поступить! – Возмущенная Джессамина последовала за Люси в коридор. – Это неприлично! – кипела она, совершая кульбиты под потолком. – Молодой леди ни при каких обстоятельствах не следует оставаться вдвоем с молодым джентльменом в его спальне!

Люси строго произнесла:

– Судя по тому, что я слышала от своих родителей, ты, будучи незамужней девицей, не раз выбиралась из Института, чтобы повидаться с неким джентльменом, причем по ночам. А потом оказалось, что это мой дядя, перешедший на сторону врага. Чего ни в коем случае нельзя сказать о Джессе.

Джессамина ахнула. И ахнула снова, когда дверь комнаты Джесса отворилась, и он выглянул в коридор, очевидно, привлеченный шумом. На нем были только брюки и рубашка с закатанными рукавами, открывавшими прекрасные руки.

– Вы же были призраком, – пробормотала ошеломленная Джессамина, хотя Люси была уверена, что ей известно о возвращении Джесса. Однако она понимала, что институтского призрака должна была потрясти эта неожиданная встреча с ним как с живым человеком.

– Люди меняются, – мягко произнес Джесс.

Джессамина, видимо, сообразив, что Люси не собирается отступать от своего скандального плана и войдет в спальню Джесса, пискнула что-то и исчезла.

Юноша все это время придерживал дверь; Люси нырнула под его руку и вдруг вспомнила, что ни разу не бывала в этой комнате с того дня, когда Джесс выбрал ее. Тогда они зашли сюда в компании ее родственников.

Комната еще была безликой, поскольку у них не было времени оживить ее: стандартная институтская спальня с платяным шкафом, письменным столом, шкафчиком для книг и кроватью на четырех столбиках. Тем не менее Люси увидела кое-какие личные вещи. Пиджак, который Джесс надевал сегодня к ужину, висел на спинке стула. Несколько книг на ночном столике. Меч Блэкторнов, из Святилища, у стены. Золотой гребень Люси, который он взял у нее в качестве сувенира после вечеринки у Анны, занимал почетное место на туалетном столике. Ей казалось, что после того эпизода прошло несколько лет…

Девушка упала на кровать, пока он запирал дверь на засов. Разумеется, Джесс закрылся изнутри – он всегда чувствовал, когда Люси необходимо было побыть одной, или вдвоем с ним, и хотел, чтобы она чувствовала себя в безопасности.

– Что-то случилось? – спросил он, обернувшись.

– Я поссорилась с Корделией. Это было ужасно.

Джесс молчал. Она подумала, что, по сравнению с событиями последних недель, ее проблема представляется ему сущим пустяком. Он так и стоял у двери, и девушка видела, что он взволнован. Они впервые остались наедине в его комнате, а она не предупредила о своем появлении.

После возвращения в Институт, когда было решено, что Джесс будет жить с ними, Люси ожидала, что они будут постоянно проводить время у нее или у него в комнате. Но Джесс до сих пор неукоснительно соблюдал правила приличия. По вечерам он прощался в коридоре и ни разу не постучался к ней. Девушка с досадой думала, что чаще виделась с ним по ночам в те времена, когда он был призраком.

Она села на кровати, вспомнив, что на ней лишь сорочка из белого батиста и прозрачный кружевной халат. Ночная сорочка была ей немного велика и постоянно сползала с плеч. Она взглянула на Джесса.

– Мое присутствие тебя смущает?

Он выдохнул.

– Я рад, что ты пришла. И ты выглядишь… – Его взгляд задержался на ее плече, и ее бросило в жар. – Но я все думаю о…

– Да?

– О твоих родителях, – извиняющимся тоном произнес он. – Мне бы не хотелось, чтобы они подумали, будто я злоупотребляю их гостеприимством. Они удивительно добры ко мне.

Ну разумеется. Ее нежные, заботливые, назойливые родители. От нее не укрылось, как Джесс расцветает, когда Уилл и Тесса заговаривают с ним, как становится более расслабленным. Он прежде не знал, каково это, когда члены семьи любят друг друга и искренне желают друг другу добра; и вот теперь, оказавшись в нормальной обстановке, боялся все разрушить, и потому вел себя так скованно. Да, Люси понимала, что это хорошо для Джесса, но, с другой стороны, теперь он делал все возможное, чтобы уверить Уилла – даже в его отсутствие, – что он относится к Люси как джентльмен. Это ее не совсем устраивало.

– Мои родители, – произнесла она, – в нашем с тобой возрасте совершали самые скандальные поступки, какие только можно себе представить. Поверь мне, они не выгонят тебя из дома и не станут тебя презирать, если узнают, что я пришла к тебе в поисках сочувствия и присела на краешек твоей кровати.

Однако он по-прежнему озабоченно хмурил брови. Люси сделала большие глаза и принялась наматывать на палец прядь волос. Затем слегка развернулась и шевельнула плечом, чтобы рукав соскользнул вниз.

Джесс издал какой-то неопределенный звук. Потом подошел к кровати и сел рядом с ней, хотя и не слишком близко. Все равно – это была небольшая победа.

– Люс, – заговорил он. Его глубокий голос был таким нежным и добрым. – Что произошло между тобой и Корделией?

Она коротко рассказала ему о своем визите к подруге, о том, как она едва не свалилась с крыши дома Карстерсов, как возвращалась домой в кэбе.

– Получается, она с самого начала не хотела быть моим парабатаем, – заключила Люси. – Для меня во всем мире нет ничего важнее, а она просто… вот так просто отказывается от этого.

– Возможно, Корделии так легче, – предположил Джесс. – Проще притвориться, что она добровольно отказывается от церемонии, чем признать, что эту возможность у нее отняли.

– Но если она хотела этого… если она хотела быть моим парабатаем…

– Она не может стать им, Люси. Пока Корделия является паладином Лилит, она не может стать твоей сестрой. Пойми, она, подобно тебе, страдает, лишившись этой возможности, но, в отличие от тебя, сознает, что в этом есть и ее вина.

– Если бы ей было это важно, – возразила Люси, понимая, что спорит уже просто из упрямства, – она боролась бы. А она говорила с таким лицом, как будто мы никогда не собирались связать свои жизни. Как будто мы были просто подругами. Что между нами было не то, что я… не то, что я думала.

Джесс убрал волосы с лица девушки, мягко и осторожно погладил ее по голове.

– Люси, – прошептал он. – Ты же знаешь, что самые глубокие раны нам наносят именно те люди, которых мы любим больше всех.

– Естественно, она сейчас расстроена. – Люси прижалась щекой к его ладони.

Они незаметно подвинулись друг к другу, и теперь она почти сидела у него на коленях.

– Я знаю, ее обидело то, что я скрывала от нее многое из своей жизни, и она права. Да, я умалчивала кое о чем. Но и у нее были от меня секреты. Мне трудно объяснить, но когда у тебя есть парабатай – или почти парабатай – и ты отдаляешься от этого человека, то чувствуешь себя так, будто у тебя вырезали кусок сердца. – Она прикусила губу. – Я не хотела так высокопарно выражаться.

– Это звучит совсем не высокопарно. – Джесс, словно загипнотизированный, провел кончиками пальцев по ее щеке, коснулся уголка ее рта, и она увидела, как потемнели его глаза. – Именно так я себя чувствую, когда ты далеко от меня.

Люси подняла руку к ленте, которая удерживала ворот халата. Глядя Джессу прямо в глаза, она медленно потянула за край; лента развязалась, атлас и кружева соскользнули с ее плеч на постель. Она осталась в одной сорочке и почувствовала, как руки покрываются гусиной кожей. Мысленно Люси повторяла: «Я хочу забыть. Забери мои печали, разочарование, боль потери».

И Джесс словно услышал ее, прочел ее мысли. Он коснулся ее лица и привлек ее к себе, осторожно, почтительно, как будто пил из Кубка Смерти. Их губы соприкоснулись – сначала легко, а потом он начал целовать ее уже по-настоящему, снова и снова. Его дыхание участилось, сердце бешено стучало. Она чувствовала биение его сердца, живого сердца, и ей захотелось большего.

Она забыла о приличиях. Люси ответила на поцелуй, провела кончиком языка по его нижней губе, схватилась за его рубашку и прижалась к Джессу всем телом. Теперь наконец девушка была уверена, что ни страх перед ее родителями, ни ложно понятое чувство долга не заставят его уйти.

Она откинулась на подушки, и юноша склонился над ней, пожирая ее взглядом. У нее кружилась голова; Люси не могла представить, что Джесс чувствует в этот момент, после того, как он так долго не испытывал никаких физических ощущений.

– Я могу прикоснуться к тебе? – прошептала она.

Джесс зажмурился.

– Да. Прошу тебя.

Люси провела ладонями по его плечам, рукам, по длинному, худому телу. Джесс горел, как в лихорадке. Дрожа, он целовал ее шею, и девушка ахнула, как какая-нибудь героиня в романе. Люси начинала понимать, почему героини в романах так часто совершают необдуманные поступки. Такие моменты стоили любых последствий.

– Моя очередь, – прошептал Джесс, прикасаясь к ее рукам. – Позволь мне ласкать тебя. Скажи, чтобы я остановился… – Он поцеловал уголок ее рта. – Если хочешь.

Его пальцы, длинные белые пальцы, такие нежные, касались лица, обводили контуры губ, ласкали шею, ключицы, потом он взял ее за обнаженные плечи и прижал к себе. Его зеленые глаза стали почти черными. Он гладил ее тело, ее грудь, спину, талию; наконец его руки застыли среди кружев у ее бедер.

– Я так долго об этом мечтал, – сказал Джесс. – О возможности прикоснуться к тебе. По-настоящему прикоснуться. Прежде я не мог чувствовать твою близость… но я без конца представлял себе, каково это… я терзал себя этими мыслями…

– И что, твои ожидания оправдались? – прошептала Люси.

– Мне кажется, я сейчас умру от счастья, – ответил он и вытянулся на постели рядом с ней. – У меня разорвется сердце от счастья, Люси.

И его губы, горячие, жадные, снова прижались к ее губам. Этот страстный поцелуй заставил девушку выгнуться навстречу ему; ей так хотелось снова почувствовать его тепло, услышать стук его сердца.

– О боже, – прошептал он, не отрываясь от ее губ.

У нее мелькнула мысль: «Конечно, его не учили взывать к Ангелу, как всех нас».

– О боже, Люси…

И ей захотелось раствориться, слиться с ним, стать единым целым.

А потом ее окутала тьма, та же самая, в которой она тонула тогда, в доме на берегу моря. Люси утратила почву под ногами, всякую связь с реальным миром. Из окружавшего ее непроницаемого мрака доносились голоса отчаявшихся душ. Бесформенные тени тянулись к ней, жаловались, что их изгнали из мира, что они заблудились в пустоте и обречены на вечные муки в этой бездне, где нет ни конца, ни края. У них что-то забрали – что-то драгоценное. Люси показалось, что она заметила знакомую фигуру, но она была искажена, изуродована до неузнаваемости…

– Люси! Люси!

Она села, хватая ртом воздух; в ушах шумело. Она лежала на кровати Джесса, он уставился на нее с белым от ужаса лицом.

– Люси, что с тобой? Я сделал что-то не так? Пожалуйста, скажи…

– Нет, – прошептала она. – Дело не в тебе… ты ничего такого не сделал…

– Нет, дело во мне, – горестно произнес Джесс. – Я – противоестественное существо, совсем недавно я был трупом…

Она поймала его руку. Она знала, что стиснула его пальцы слишком сильно, что ему больно, но ничего не могла с собой поделать.

– Нет, – повторила она уже громче. – Дело во мне. Я это чувствую. – Она неуверенно посмотрела на него. – Когда я целую тебя, я слышу… – Она покачала головой. – Какие-то голоса, плач. Кажется, они пытаются рассказать мне о чем-то ужасном, о каком-то преступлении, кощунстве, которое творится далеко отсюда, возможно, в ином мире. – Она почувствовала жжение в глазах. – Где-то там, куда я не могу заглянуть. Это недоступно живым.

– Малкольм сказал, что ты, для того чтобы вернуть меня, вошла в царство теней, – тихо произнес Джесс. – Возможно, ты еще не до конца освободилась от мрака. Но едва ли дело только в тебе. Я долго существовал на границе между жизнью и смертью, а ты способна пересекать эту границу. Видимо, проблема в нас обоих. И воздействие потустороннего мира усиливается, когда мы касаемся друг друга.

– В таком случае мне, наверное, следует связаться с Малкольмом.

Люси чувствовала неописуемо страшную усталость. Она надеялась, что эта жизнь осталась позади – сделки с чародеями, отчаяние, бесконечные разговоры с Грейс о ее брате, тень смерти, омрачавшая все ее поступки, чувства и мысли.

– Может быть, он знает способ избавиться от этих видений. – Люси резко откинула голову назад и страстно воскликнула: – Я не собираюсь отказываться от тебя! Только не сейчас.

– Нет. – Джесс наклонился к ней и спрятал лицо в ее волосах. – Я не вынесу, если ты откажешься от меня, Люси Эрондейл. Я буду следовать за тобой, даже если ты прикажешь мне уйти. Я жив благодаря тебе, но не только потому, что ты приказала мне вернуться в этот мир. Я жив с тех пор, как ты вошла в мою жизнь.

Слезы выступили на глазах у Люси, но она сморгнула их. Слезы были бессмысленны. Бесполезны. Вместо того чтобы плакать, она поцеловала Джесса – это был совсем невинный, быстрый поцелуй в щеку – позволила ему надеть на себя халат и еще несколько мгновений обнималась с ним. Потом она оставила юношу и вышла в коридор.

Она не помнила, как вернулась к себе в спальню. В комнате было почти темно, лишь угли, догоравшие в камине, давали слабый свет, да луна время от времени выглядывала из-за облаков. Но этого было достаточно. Люси села за стол, взяла ручку и начала писать.

14. Вся правда

Вся правда редко бывает чистой[37].

Оскар Уайльд, «Как важно быть серьезным»

В промежутках между допросами Грейс читала заметки Кристофера.

Среди рассуждений и аргументов, записанных мелким убористым почерком, попадались длинные запутанные уравнения. Перебирая страницы, Грейс чувствовала себя так, словно читала книгу на иностранном языке, которым не вполне владела. Бывали минуты, когда она, сидя на постели, внезапно поднимала голову и расправляла плечи, радуясь тому, что уловила ход мысли Кристофера. Но в другие моменты она отчаивалась вообще хоть что-нибудь понять.

Брат Захария был так добр, что принес ей тетрадь и ручку, чтобы она могла делать заметки. Работа отвлекала, она часто забывала о времени, и Братья, приходившие за ней, чтобы отвести на допрос к Говорящим Звездам, заставали Грейс врасплох.

Не было ни принуждения, ни пыток. Только бесконечный шепот в голове: он пробуждал в глубинах памяти давно похороненные воспоминания, эпизоды, о которых она годами старалась не думать. «Когда ваша мать в первый раз отвела вас в лес? Когда вы осознали, что обладаете необычными способностями, и поняли, в чем они заключаются? Когда вы догадались, что выполняете волю демона? Почему вы не ушли из дома?»

А после побега Татьяны из Адамантовой Цитадели стало еще хуже. «Куда, как вы считаете, могла направиться ваша мать? Есть ли у нее укрытие? Она сейчас с демоном Велиалом?»

Грейс ничего не могла ответить на эти вопросы и лишь повторяла, что не знает, что мать не считала ее равной себе и не делилась с ней секретами. Что она, Грейс, сильнее других желает, чтобы мать схватили и посадили под замок. Чтобы она больше не могла причинять зло другим.

После каждого допроса, когда Грейс чувствовала себя как выжатый лимон, Брат Захария сопровождал ее обратно в камеру. Он молча сидел на стуле снаружи, за решеткой, и ждал, пока Грейс придет в себя. Девушка лежала на кровати, сжавшись в комок, и дрожала. Когда она успокаивалась и снова начинала нормально дышать, он уходил, оставлял ее одну.

Грейс нравилось быть одной. В одиночестве она могла размышлять о магических уравнениях и химических формулах, о математических выкладках Кристофера, в которых искажались законы физики; и когда она засыпала, ей казалось, что графики и схемы парят над ее койкой, а каменные стены темницы исписаны светящимися символами.

Она сидела за столом, пытаясь разобраться в одном особенно сложном уравнении, когда по ту сторону решетки появился Брат Захария. Он передвигался по городу беззвучно, поэтому, прежде чем заговорить, из любезности стучал по решетке, чтобы не испугать ее.

«К вам посетитель, Грейс».

Она обернулась, едва не выронив ручку. Быстро оглядела себя – простое платье цвета слоновой кости, волосы завязаны на затылке лентой. Более или менее приличный вид. Грейс спросила:

– Это Кристофер?

После короткой паузы Захария ответил:

«Это ваш брат, Грейс. Джесс. Он пришел из лондонского Института».

Грейс стало холодно, несмотря на шаль. «Этого не может быть, – подумала она. – Я вела себя осторожно, я не спрашивала… Ни о Люси, ни о…»

– Джесс? – прошептала она. – Пожалуйста… прошу вас, приведите его.

Захария еще несколько мгновений смотрел на нее, потом ушел. Грейс поднялась со стула, чувствуя, как подгибаются ноги. Джесс. Столько лет он был реальным для нее и только для нее. А теперь стал по-настоящему живым человеком, который жил в лондонском Институте и мог проделать путь из одного города в другой.

На стенах коридора и потолке заплясали отсветы колдовского огня, а в следующую минуту появился Джесс.

Грейс ухватилась за край письменного стола, чтобы не упасть. Она надеялась, что Люси сумеет его вернуть. Она верила в лучшее. Но увидеть его таким – таким, каким он был за день до роковой церемонии нанесения рун, юным, высоким, здоровым, улыбающимся…

Девушка пристально смотрела, как брат приближается к двери, устанавливает факел с колдовским огнем в держатель на стене. Джесс был прежним и в то же время другим – она не помнила любопытства в выражении его лица, не помнила этой лукавой усмешки, задумчивого взгляда.

Он просунул левую руку сквозь прутья решетки. На тыльной стороне кисти выделялась большая черная руна Ясновидения.

– Грейс, – заговорил он. – Грейс, это я. Все получилось.

Грейс Блэкторн никогда не плакала, по крайней мере, по-настоящему. Это был один из первых уроков, преподанных матерью. «Слезы женщины, – говорила Татьяна, – это ее оружие, одно из немногих средств воздействия на мужчин. Ты не должна проливать их напрасно – воин не швыряет оружие в реку. Прежде чем плакать, скажи себе, с какой целью ты это делаешь».

И поэтому, почувствовав привкус соли во рту, она удивилась. В последний раз она плакала очень давно. Девушка взяла руку брата, сжала ее, и когда он сказал: «Грейс, все будет хорошо, Грейс», она позволила себе поверить в это.

Ариадна невольно подумала о том, как это приятно – подниматься по ступеням на этаж, где находилась квартира Анны, извлекать ее ключи из ридикюля, расшитого бисером, открывать дверь и заходить в уютную гостиную, где витал аромат выделанной кожи и роз. «Только не вздумай привыкать к этому ощущению», – напомнила она себе, заходя в подъезд с холода. Девушка знала, что это не приведет ни к чему, кроме новых страданий. Сейчас Ариадна уже хорошо представляла себе, как опасно предаваться фантазиям о жизни с Анной. В конце концов, она возвращалась после поисков собственной квартиры; лучшим выходом для них двоих будет жить раздельно.

Найти подходящее жилье в центре Лондона оказалось сложнее, чем найти демона нага, прячущегося в водосточной трубе. В квартирах, которые она могла себе позволить, жить было невозможно, а квартиры, в которых можно было жить, она позволить себе не могла. Ариадна получала такое же жалованье, как и остальные Сумеречные охотники, но, так как до недавнего времени жила с родителями, все деньги отдавала на хозяйственные расходы и ничего не скопила.

Что касается квартир, которые она могла себе позволить – если бы продала все драгоценности, – они были ужасны. Одна, например, находилась на цокольном этаже. И владелец, живущий в доме, как бы невзначай заметил, что он часто проходит через гостиную по своим делам – иногда без одежды – и не намерен ни стучать в дверь, ни как-то иначе оповещать о своем появлении. Вторая квартира кишела крысами – как сообщила хозяйка, они были ее домашними любимцами. Остальные могли похвастаться пятнами сырости и плесени, сломанными водопроводными кранами и потрескавшейся штукатуркой. Более того, простые люди имели вполне определенное мнение о молодых одиноких женщинах со смуглой кожей, подыскивающих себе квартиру, и не стеснялись высказывать его вслух. И мнение это было совсем не лестным.

– Придется отправляться в Уайтчепел, – пробормотала Ариадна вполголоса, поднимаясь по лестнице. – Вступлю в какую-нибудь банду грабителей, подзаработаю денег. Может быть, когда-нибудь стану главарем.

Она нацепила лучезарную улыбку и толкнула входную дверь. В гостиной девушка обнаружила Анну, которая задумчиво рассматривала полупустой книжный шкаф. Повсюду, на полу, на стульях, на столе, были свалены книги. Анна, одетая в свободную белую рубашку и шелковый жилет с золотыми пуговицами, балансировала на опасно накренившемся стуле.

– Я собираюсь расставить их по цвету, – объяснила она, указав на книги. – Что ты об этом думаешь, дорогая?

– А как ты будешь находить нужную? – спросила Ариадна, приказывая себе не обращать внимания на это ласковое словечко. Анна всех называла «дорогими». – Или ты помнишь цвет каждой из них?

– Разумеется, помню, – ответила Анна, спрыгивая на пол.

Ее черные волосы были в беспорядке, брюки в тонкую полоску плотно облегали ноги – очевидно, они были специально пошиты на ее стройную, тонкую фигурку. Ариадна вздохнула про себя.

– По-моему, все так делают, запоминают книги по цвету обложки. – Анна всматривалась в лицо подруги. – Что-то случилось? Как продвигаются поиски квартиры?

Ариадне захотелось поделиться с Анной своими проблемами. Они могли бы вместе посмеяться над хозяином того дома в Холборне, который разгуливал по чужим комнатам в костюме Адама. Но она пообещала Анне, что постарается как можно скорее съехать отсюда; наверняка ей не терпится остаться одной, как прежде, думала девушка.

– Все прошло замечательно, – ответила она, вешая пальто на крючок.

«Можно мне просто остаться здесь?» Но этого она вслух не сказала.

– Я нашла небольшую милую квартирку в Пимлико.

– Чудесно! – Анна засунула на место какую-то зеленую книгу чуть более энергичным движением, чем, по мнению Ариадны, требовалось. – Когда можно переезжать?

– О, – произнесла Ариадна, – первого января. Новый год, новая жизнь, как говорится.

– Правда так говорится? – протянула Анна. – Но неважно; и что же это за квартира?

– Очень уютная, – пробормотала Ариадна, сознавая, что отрезает себе пути к отступлению, но будучи не в состоянии остановиться. – Такая просторная, с высокими потолками, светлая, с… э-э… декоративными бра. – Итак, теперь за десять дней, оставшихся до Нового года, ей придется не просто найти квартиру в Пимлико; она должна быть просторной и светлой. С декоративными бра. Она даже не знала толком, что такое бра. – Уинстону там понравилось бы.

– Уинстон! – воскликнула Анна. – Ведь мы так и не забрали его из дома твоих родителей.

Ариадна вздохнула.

– Я уже собралась за ним сбегать, но мне помешали. Чувствую себя ужасно. Как будто бросила его на произвол судьбы. Он не поймет.

– Все-таки это твой попугай, – напомнила ей Анна. – Уинстона тебе подарили, если я не ошибаюсь? Ты имеешь полное право его забрать.

Ариадна снова вздохнула и присела на кушетку.

– В письме родителей сказано, что они сменили замки. Теперь я не смогу войти в дом. Но, по крайней мере, матушка любит Уинстона. Она о нем позаботится.

– Это вопиющая несправедливость по отношению к птице. Он будет по тебе скучать. Попугаи привязаны к хозяевам, а я слышала, что они живут более ста лет.

Ариадна приподняла бровь.

– Я не знала, что ты такая ярая защитница прав пернатых.

– Попугаи – очень умные и чувствительные птицы, – говорила Анна. – Пираты, орехи – это все ерунда. Я помню, что сегодня мы встречаемся с остальными в Чизвике, но случайно узнала, что твои родители проведут вечер у Консула. Это превосходная возможность вызволить Уинстона, чтобы он присоединился к тебе в новой свободной жизни.

– Эта идея только что пришла тебе в голову? – улыбнулась Ариадна.

– Вовсе нет, – ответила Анна, подбросив в воздух томик стихотворений Байрона. – За последние несколько дней я посвятила размышлениям над этим вопросом почти три часа. И разработала план.

– Сначала они не хотели пускать меня к тебе, – улыбаясь, произнес Джесс. Он придвинул вплотную к решетке стул, стоявший в коридоре, а Грейс устроилась с другой стороны. Она держала брата за руку все время, пока тот рассказывал обо всем, что произошло после его отъезда из Лондона в обществе Люси и Малкольма. Он говорил, а Грейс не переставала удивляться тому, что Джесс жив и выглядит как самый обыкновенный молодой человек. – Но я сказал, что не позволю сотворить над собой защитные заклинания, если они заодно не разрешат нам встретиться. Ну, подумай, ведь это было бы бессмысленно – побывать в Безмолвном городе и не увидеть тебя, – верно?

– Иногда я задаю себе вопрос: а что в моей жизни вообще имеет смысл? – хмуро ответила Грейс. – Но… я так рада, что ты здесь. И рада, что у Люси все получилось.

– Я поблагодарю ее от твоего имени.

Он слегка улыбнулся, думая о Люси, и Грейс узнала влюбленную улыбку, которую так часто видела на лицах своих ухажеров. Она постаралась отогнать завистливые мысли. Татьяна в свое время не уставала повторять ей, что Джесс, полюбив женщину, забудет мать и сестру. Но мать ошибалась насчет многих вещей. Кроме того, прошлого уже было не вернуть, невозможно было заставить брата разлюбить Люси. Ей показалось, что он счастлив. Грейс не стала бы лишать его этого счастья, даже если бы это было в ее силах.

– Значит, вы оба сейчас в безопасности? – спросила она. – Конклав не подозревает Люси в… ни в чем?

– Грейс, – повторил Джесс. – Не волнуйся.

Но она не могла не волноваться. Грейс знала, что Конклав не поймет, да и не пожелает понять разницу между некромантией и способностями Люси. Джессу придется притворяться каким-то дальним родственником Блэкторнов, а ей – делать вид, будто они незнакомы, что они чужие друг другу. Пока что. А может быть, и всегда. Но ничего, возвращение Джесса искупало все.

– Вчера вечером, – рассказывал Джесс, – задержали матушку. Ее нашли на болоте Бодмин-Мур. Видимо, она надоела Велиалу или стала ему не нужна, и демон оставил ее. – Он горько усмехнулся. – Это должно было произойти. Нельзя ждать преданности от демона.

– Задержали? – едва слышно пробормотала потрясенная Грейс. – Значит… ее отправят в Идрис? Будут допрашивать с помощью Меча Смерти?

Джесс кивнул.

– Ты же понимаешь, что это значит, верно? Ты не обязана больше сидеть здесь, Грейси. Ты поступила очень храбро, когда сдалась Безмолвным Братьям, позволила им изучить себя, выяснить, не сделала ли матушка с тобой того же, что и со мной. Наверняка они уже поняли, что ты свободна от всяких демонических чар. Я уверен, что здесь ты в полной безопасности, – понизив голос, добавил брат, – но если ты вернешься со мной в Институт…

– Но ты же теперь называешься Джереми Блэкторном, – напомнила ему Грейс. У нее голова шла кругом от всего этого. – Предполагается, что ты даже не знаешь о моем существовании.

– В Институте, для семьи Эрондейлов, я по-прежнему Джесс, – сказал он. – Твой брат. И я хочу, чтобы ты была рядом со мной. Там тебе ничто не угрожает…

– Люди будут шептаться у меня за спиной, – возразила Грейс. – Ты думаешь, они забудут, что я – дочь Татьяны? На меня будут смотреть как на преступницу.

– Ты же не можешь провести всю жизнь в Безмолвном городе из страха перед сплетницами, – пожал плечами Джесс. – Я знаю, что матушка заставляла тебя совершать поступки, которых ты теперь стыдишься, но люди поймут…

Грейс слышала стук собственного сердца. Ее охватил ужас, какого она прежде не испытывала. Жить в Институте, ежедневно видеть Джеймса, который смотрел на нее как на мерзкое насекомое, Джеймса, который стал ее жертвой, жертвой неслыханного обмана. Видеть Корделию, Чарльза, Мэтью… и Люси…

Возможно, они пока не знают правду, думала она. По-видимому, Джеймс сохранил их разговор в тайне. Но они узнают, и уже скоро.

– Я не могу, – покачала головой Грейс. – Мне нужно остаться здесь.

– Грейс, я тоже не до конца избавился от тех ужасов, которые произошли со мной по вине матери. У меня остались отметины, в буквальном смысле. Ты можешь их видеть. Метки. Но я говорю о семье Люси. Они поймут, уверяю тебя…

– Нет, – возразила Грейс. – Не поймут.

Джесс прищурился и окинул ее проницательным взглядом.

– Значит, Безмолвные Братья что-то нашли? – тихо спросил он. – Значит, она все-таки что-то сделала с тобой?..

Грейс молчала. Наверное, можно ему солгать, подумала она. Можно еще некоторое время скрывать правду. Но Джесс был самым важным человеком в ее жизни. И она хотела, чтобы брат знал, кто она такая на самом деле. До конца. Если Джесс не поймет, через что ей пришлось пройти, если не узнает, что она успела натворить за свою жизнь, он не узнает ее по-настоящему.

– Все намного хуже, – произнесла она.

А потом рассказала все в мельчайших подробностях, начиная от визита в лес и заканчивая помолвкой с Чарльзом и ее арестом по просьбе Джеймса. Лишь об одном Грейс умолчала: о последнем приказе матери, о требовании применить свое могущество к Джессу, сделать его своим любовником и заставить выполнять волю Велиала.

Ближе к концу рассказа Джесс медленно отстранился от нее, выдернул руку. У нее стучали зубы, словно от холода. Грейс сжала руки в кулаки, говорила все тише и, наконец, умолкла. Все было сказано. Она чувствовала себя так, словно на глазах у брата вскрыла себе вены, но из ран вместо крови вытекал яд.

– Ты… – прохрипел Джесс и смолк; у него перехватило дыхание. Он трясся всем телом – она видела это, хотя он сунул руки в карманы пальто. – Ты сделала это с Джеймсом? И другими, с Мэтью и Чарльзом, и с… Кристофером?

– Только не с Кристофером, – прошептала Грейс. – С ним я не использовала свое могущество.

– Ложь. – Джесс впервые в жизни говорил с ней так гневно, упрекал ее. – Люси сказала, что вы с ним в некотором роде подружились; уверен, здесь не обошлось без твоего колдовства. Как ты могла, Грейс? Как ты могла совершить все это?

– Я не могла иначе, – прошептала она. – Матушка уверяла меня, что это великий дар. Она сказала, что я стану оружием в ее руках, и, если я буду выполнять ее приказы, вместе мы вернем тебя к жизни…

– Не смей использовать мое положение как оправдание, – повысил голос Джесс.

– У меня не было выбора.

– Ложь, – повторил он. – У тебя был выбор.

– Теперь я знаю это. – Она пыталась поймать его взгляд, но брат не смотрел на нее. – Я была слабой. Но сейчас я пытаюсь быть сильной. Вот почему я сижу здесь. И не хочу уходить. Я сказала Джеймсу, как все было…

– Но ты не сказала остальным. Люси ни о чем не подозревает. А Корделия… что же ты натворила, ты разрушила их брак, Грейс…

«Значит, Джеймс до сих пор не оправдался перед ней?» – в изумлении подумала Грейс. Но удивление быстро прошло. Она ничего не чувствовала, как будто ей отрубили руку и она временно потеряла способность испытывать боль.

– Мне нельзя никому рассказывать об этом, – произнесла она. – И тебе я не должна была рассказывать. Это тайна. Безмолвные Братья не хотят, чтобы об этом стало известно; они собираются использовать эту информацию, чтобы обмануть нашу мать. Она не должна знать, что я ее выдала…

– Я тебе не верю, – мертвым голосом произнес Джесс. – Ты хочешь, чтобы я стал твоим сообщником, помогал тебе обманывать моих друзей. Но я не буду молчать.

Грейс устало покачала головой.

– Поговори с Джеймсом, – сказала она. – Он подтвердит мои слова насчет просьбы Безмолвных Братьев. Поговори с ним прежде, чем рассказывать о чарах кому-то еще… у него есть право…

Джесс с грохотом перевернул стул и стремительно поднялся.

– Ты последний человек, – процедил он, – от которого я буду выслушивать нравоучения о правах Джеймса.

Он схватил со стены факел с колдовским огнем. В свете волшебного камня его глаза странно блестели – нет, не может быть, это не слезы…

– Я должен идти, – коротко произнес он. – Мне нехорошо.

И он ушел, не попрощавшись. Грейс осталась одна в темноте.

Несмотря на свою любовь к Киту, Томас предпочел бы поехать в Чизвик-хаус, а не сидеть с Кристофером в библиотеке Института. Во-первых, он испытывал какой-то нездоровый интерес к заброшенному поместью, некогда принадлежавшему его семье; кроме того, он чувствовал, что Джеймс и Мэтью нуждаются в его моральной поддержке сильнее, чем Кристофер, который, как обычно, выглядел жизнерадостным. С другой стороны, Томас иногда сомневался, что своим молчаливым присутствием действительно оказывает существенную моральную поддержку; может быть, друзьям просто казалось, что он сидит, бессмысленно уставившись в пространство, и они в тревоге обсуждали такое поведение у него за спиной…

В конце концов, как это часто случалось в последнее время, все решило вмешательство Алистера. Он подошел к Кристоферу сразу после совещания в таверне «Дьявол» и заявил: «Я помогу тебе с исследованиями в библиотеке, если хочешь».

Кристофер изумленно вытаращил глаза, но сказал лишь:

– Ты ведь читаешь на персидском, верно?

– И на санскрите, – добавил Алистер. – На урду, немного на малайском, на тамильском, на греческом и коптском. Если это будет тебе полезно.

У Кристофера сделалось такое лицо, как будто ему подарили корзину котят, украшенную огромным бантом.

– Чудесно! – воскликнул он. – Встретимся в библиотеке завтра утром. – Потом он взглянул на Томаса, который пытался сохранять бесстрастие, глядя на них. – Томас, ты ведь не передумал мне помогать, а?

Томасу оставалось лишь согласиться; он еще мог бы разочаровать Кристофера, но никак не мог допустить, чтобы Алистер подумал, будто он отказывается идти в библиотеку из-за него.

Томас не относился к числу молодых людей, уделяющих пристальное внимание своему внешнему виду. Если одежда не выглядела совсем старомодно, не имела ни дыр, ни подпалин, его все устраивало. Однако в это утро он перемерил шесть пиджаков, прежде чем нашел пиджак темно-оливкового цвета, который так шел к его карим глазам. Он зачесывал каштановые волосы четыре или пять раз на разный манер, прежде чем спуститься в столовую к завтраку. Там сидела Евгения и намазывала маслом тост.

Сестра подозрительно оглядела его.

– Ты пойдешь на улицу в этом? – спросила она.

Томас уставился на нее с ужасом.

– А что такое?

Она хмыкнула.

– Ничего. Хорошо выглядишь, Том. Иди, развлекайся с Алистером и Кристофером.

– Ты дьяволица, – прошипел он. – Дьяволица из преисподней.

Поднимаясь по лестнице Института в библиотеку и перескакивая через две ступени, Томас еще мысленно перебирал ядовитые, но остроумные ответы, которые должны были прийти ему в голову раньше, сразу после реплики сестры. Шагая по центральному проходу между рядами массивных дубовых письменных столов, он понял, что явился последним. Среди стеллажей виднелся Кристофер: тот соорудил аккуратную пирамиду из книжных томов и забрался на нее, чтобы достать какую-то книгу с верхней полки. Услышав шаги Томаса, Кристофер обернулся и едва не свалился со своей импровизированной лестницы, но, отчаянно балансируя, смог удержаться. Выпрямившись, он спрыгнул на пол и приветствовал друга.

Алистер сидел в глубине комнаты за письменным столом; лампа с зеленым абажуром освещала внушительную стопку книг в кожаных переплетах, лежавшую рядом. Кристофер повел друга к столу.

– Лайтвуд, – произнес Алистер, кивая Кристоферу, потом взглянул на Томаса: – Другой Лайтвуд.

– Да, если ты будешь звать нас по фамилии, мы действительно можем запутаться, – серьезно сказал Кристофер, пока Томас внутренне весь кипел при мысли о том, что его назвали «другим Лайтвудом». – Но это все неважно. Мы здесь для того, чтобы найти информацию о паладинах.

– А конкретнее, – добавил Алистер, – чтобы помочь моей сестре перестать быть паладином. – Он фыркнул. – Я почти просмотрел это, – сказал он и похлопал по верхней книге в стопке. Томас разглядел на корешках надписи на нескольких языках: греческом, латыни, испанском, древнеанглийском. Большая часть названий была ему незнакома.

– Ты смелее меня, я смотрю, – сказал Кристофер. И, отвечая на вопросительный взгляд Томаса, объяснил: – «Книги Подвигов». Раньше у Сумеречных охотников существовал обычай записывать крупные сражения с демонами. В подробностях.

– Ты имеешь в виду, – усмехнулся Алистер, – крайне скучные и занудные описания ничем не примечательных стычек с демонами, в которых участвовали крупные шишки из числа Сумеречных охотников. Главы Институтов и тому подобное. И паладины – очень давно.

– Ты нашел что-то интересное? – спросил Кристофер.

– Абсолютно ничего, – сухо произнес Алистер. – Все паладины, о которых здесь упоминается, оставались паладинами до самой смерти.

Томас счел нужным высказаться:

– Мне кажется, Сумеречному охотнику вряд ли захочется отказаться от звания паладина ангела.

Алистер поморщился.

– Дело не только в этом. Представь себе, что Сумеречный охотник вдруг передумал служить ангелу. Даже если бы ангел не прикончил его или ее на месте, вряд ли этот человек остался бы Сумеречным охотником. Наверняка Конклав лишил бы такого отступника Меток и выгнал бы его с позором.

– Потому что паладины Сумеречных охотников связаны нерушимыми узами с ангелами, – сказал Томас. – Эти клятвы являются священными. Оставить службу ангелу – значит совершить кощунство.

Алистер кивнул.

– А если такой паладин нарушал клятву? Совершал нечто такое, что побуждало самого ангела отказаться от его услуг?

– На что это ты намекаешь? – спросил Алистер. Во взгляде его темных глаз промелькнуло выражение интереса. Томас подумал, что они похожи на бархат – мягкий черный бархат. Он забыл, что хотел сказать, но в этот момент Кристофер толкнул его в бок.

– Я имею в виду, – пробормотал юноша, – что, если ты являешься паладином ангела и совершаешь какие-нибудь ужасные вещи – смертные грехи и кровавые преступления, – ангел может тебя отвергнуть. Но что, если Корделия совершит уйму хороших поступков? Очень-очень хороших, понимаете? Будет давать пищу голодным, одежду нищим… ухаживать за больными? По выражению ваших лиц я уже понял, что вы не в восторге от этой идеи, но, мне кажется, ее стоит рассмотреть.

– Корделия и без твоих советов совершает только хорошие поступки и делает только добрые дела, – едко произнес Алистер. – Ну… – добавил он, – по крайней мере, так было еще неделю назад.

Кристофер встревожился. Томас был почти уверен, что у него самого вытянулось лицо.

– Что? – буркнул Алистер. – Или мы должны сделать вид, будто ничего не произошло? Вы все отлично знаете, что Корделия уехала в Париж с Мэтью, потому что Джеймс причинял ей боль, постоянно думая об этой безмозглой Грейс Блэкторн. И что теперь, вернувшись в Лондон, они все трое выглядят несчастными. И что все пошло наперекосяк.

– Джеймс не виноват, – горячо воскликнул Томас. – Они с Корделией просто поссорились… она знала, что…

– Я не обязан это выслушивать, – свирепо прорычал Алистер.

Томас всегда втайне обожал смотреть на разгневанного Алистера, когда его черные глаза сверкали, а прекрасные губы складывались в жесткую, неприятную гримасу. Однако сейчас ему захотелось ответить так же злобно, выступить в защиту Джеймса. И в то же время он понимал чувства Алистера. Евгения, конечно, была дьяволицей, пожирающей тосты, но Томас в глубине души признавался себе, что возненавидел бы мужчину, который взял бы его сестру в жены, а сам страдал по другой.

Но Томас не успел высказаться по этому поводу, потому что Алистер схватил со стола увесистую книгу и ушел в дальний угол, отгороженный книжными шкафами.

Томас и Кристофер мрачно переглянулись.

– Наверное, он прав, – грустно произнес Кристофер. – Все действительно пошло наперекосяк.

– Ты узнал что-нибудь от Джеймса, когда ходил к нему домой? – спросил Томас. – Насчет Грейс или…

Кристофер присел на письменный стол Алистера.

– Грейс, – повторил он каким-то странным голосом. – Если Джеймс и любил ее когда-то, это прошло. Он любит Корделию, и мне кажется, что для него жить без жены – это все равно, что… Ну, как если бы меня заставили отказаться от чтения книг, от поиска знаний, от научных экспериментов. – Он взглянул на Томаса. – А что ты выяснил у Мэтью?

– К сожалению, он тоже любит Корделию, – сказал Томас. – И он тоже несчастен, точно так же как Джеймс; в каком-то смысле он несчастен из-за Джеймса. Мэтью скучает, чувствует, что поступил плохо по отношению к другу, и при этом ему кажется, что с ним самим обошлись дурно… Он намекнул мне… Если бы Джеймс сказал ему, что влюблен в Корделию, то Мэтью ни за что не позволил бы этому чувству укорениться в своем сердце. А теперь уже слишком поздно.

– Интересно… – пробормотал Кристофер. – Ты думаешь, у Мэтью это по-настоящему?

– Я думаю, для него любовь Корделии – нечто вроде отпущения грехов, искупления, – вслух размышлял Томас. – Он воображает, что если она полюбит его, то все его ошибки будут исправлены, а все плохое, что было в его жизни, останется позади.

– Мне кажется, любовь – это нечто иное. Что ее смысл не в этом, – нахмурившись, произнес Кристофер. – На мой взгляд, некоторые люди предназначены друг для друга, а некоторым просто не суждено быть вместе – как Джеймсу и Грейс. Джеймс и Корделия подходят друг другу гораздо больше. – Он взял со стола тяжелую «Книгу Подвигов», повернул ее и принялся рассматривать полустертые буквы на корешке.

Томас заметил:

– Знаешь, я вообще никогда не задумывался о том, подходят ли Джеймс и Грейс друг другу. Откровенно говоря, я ее совсем не знаю.

– Но тебе известно, что она сидела в своем мрачном поместье под присмотром матери много лет, как Рапунцель в башне, – отозвался Кристофер. – Несмотря на такое воспитание, она обладает острым умом. Могла бы с успехом заниматься наукой.

– Ах, вот как, – усмехнулся Томас, приподняв бровь.

– Именно так. Я обсудил с ней свою работу над огненными сообщениями, и она высказала несколько ценных соображений. Кроме того, Грейс разделяет мою точку зрения на активированный порошок из крыльев бабочек.

– Кристофер, – осторожно произнес Томас, – откуда тебе все это известно?

Кристофер сделал удивленное лицо.

– Я наблюдателен, – объяснил он. – Я же ученый. Наблюдать – это моя работа. – Он прищурился, глядя на книгу, которую держал в руках. – Нет, от нее не будет никакого толку. Я должен вернуть ее на ту полку, откуда она была взята.

И после этой необычной церемонной фразы он спрыгнул со стола и исчез за шкафами в восточной части библиотеки.

Томас пошел на поиски Алистера в противоположном направлении, туда, где горели зеленые лампы. Он шагал мимо витражных арочных окон, по алым и золотым ромбам света, лежавшим на паркете. Завернув за угол, он обнаружил Алистера сидящим на полу у стены; Карстерс откинул голову назад, в руках сжимал какую-то книгу.

Увидев Томаса, он вздрогнул, но не отодвинулся, когда юноша уселся рядом. Несколько долгих минут они сидели молча, глядя на фреску с изображением ангела на противоположной стене.

– Я хотел извиниться перед тобой, – наконец заговорил Томас. – Отношения между Джеймсом и Корделией… я не должен был говорить об этом. Мы с Джеймсом уже давно дружим, но я до сих пор не понимаю, что он нашел в Грейс. Никто из нас этого не понимает.

Алистер повернулся и посмотрел на Томаса. После переезда в Лондон он начал отращивать волосы, и теперь они падали ему на глаза, мягкие, темные, как облачко дыма. Желание коснуться этих волос, перебирать локоны Алистера было таким сильным, что Томас вынужден был сжать кулаки.

– Уверен, твои друзья сказали бы то же самое о нас с тобой, – произнес Алистер, – если бы узнали.

Томас, заикаясь, повторил:

– О нас… с тобой?

– Грейс, по-видимому, до сих пор является загадкой для «Веселых Разбойников», – сказал Алистер, – в то время как я – величина известная, и меня здесь не любят. Я просто хочу сказать, что они наверняка были бы озадачены, узнав о том, что мы…

Томас не мог больше терпеть. Он обнял Алистера за шею и притянул к себе, чтобы поцеловать. Алистер этого явно не ожидал; книга упала на пол, и он неуверенно взялся за локоть Томаса, чтобы не упасть.

Но не отстранился. Он позволил целовать себя, и Томас, разжав пальцы, запустил их в волосы Алистера, которые на ощупь напоминали шелковые нити. Юноша ощущал неимоверное облегчение – ему так давно хотелось этого, а после того, что произошло между ними в Святилище, желание стало только сильнее, – а потом облегчение перешло в лихорадочное возбуждение, и ему показалось, будто по его жилам течет жидкий огонь. Алистер целовал его все более страстно, а Томас смелее отвечал на поцелуи, чувствуя совсем рядом жаркое дыхание. Алистер шептал какие-то слова на персидском языке:

– Ey pesar, nik ze hadd mibebari kar-e jamal[38].

Томас прижался к нему, дрожа, задыхаясь, забыв обо всем, кроме этих прикосновений, поцелуев, ласк…

– Ba conin hosn ze to sabr konam?[39]

А потом все закончилось так же внезапно, как и началось. Алистер отодвинулся, не выпуская руку Томаса. На щеках у него выступил румянец.

– Томас, – выдохнул он. – Я не могу.

Томас закрыл глаза.

– Почему?

– Ситуация не изменилась, – произнес Алистер почти обычным голосом, и Томас почувствовал, что волшебство ушло, как будто никогда и не было. – Твои друзья ненавидят меня. И они имеют на это полное право…

– Я сказал Мэтью, – перебил его Томас.

Алистер прищурился.

– Ты… что ты сделал?

– Я сказал Мэтью, – повторил Томас. – Насчет себя. И о том, что я… что мы с тобой… что ты мне небезразличен. – Он откашлялся. – Ведь он уже знал о твоих отношениях с Чарльзом.

– Не забывай, что Чарльз – его брат, – произнес Алистер странным механическим голосом. – А Мэтью и сам… не такой, как все мужчины. Но что касается остальных ваших друзей…

– Кристофер не станет относиться к нам иначе. А Джеймс все-таки женат на твоей сестре. Алистер, ты уже принадлежишь к нашему кругу, нравится тебе это или нет. Ты не можешь использовать неприязнь моих друзей в качестве отговорки.

– Это не отговорка.

Он все еще держался за руку Томаса, все еще был рядом, совсем близко. Томас чувствовал его аромат: запах дыма, пряностей и кожи. Желание сжигало его – словно где-то внизу живота тлели уголья… Но он знал, что все тщетно. Алистер качал головой.

– Я понял… после того, что у меня было с Чарльзом… что украденных минут, часов счастья мне мало. С другой стороны, мы не можем причинять боль родным, разрушать чужие жизни, идя на поводу у своих страстей…

– Значит, ты все-таки хочешь быть со мной, – прошептал Томас. Ему было горько и больно, но эта горечь была смешана с ликованием.

Глаза Алистера потемнели.

– Как ты можешь сомневаться в этом…

Раздался громкий стук, и оба, подняв головы, увидели над собой Кристофера, который тащил высокую стопку книг. Одна только что свалилась на пол. На его лице был написан восторг, как будто на свете не было ничего прекраснее, чем обнаружить Томаса и Алистера сидящими на полу чуть ли не в обнимку.

– Хватит здесь прохлаждаться! – воскликнул Кристофер. – У меня возникла идея. Мы должны немедленно ехать в Лаймхаус.

15. Горькие плоды

День целый в доме этом сонном

Был слышен скрип на петлях двери,

Песнь мухи на стекле оконном,

Писк мыши сзади стен панели,

Выглядывавшей из щелей.

В дверь лики старые мерцали,

Вверх ноги старые ступали,

А голоса взывали к ней[40].

Альфред Теннисон, «Мариана»

Корделия долго одевалась и поздно вышла из дома, поэтому приехала в Чизвик-хаус последней. Выйдя из кареты, она помахала в знак приветствия Анне и Ариадне, которые уже ждали у крыльца. На круговой подъездной дороге стоял институтский экипаж. Вдалеке Корделия различила несколько фигур: Джеймс, Джесс и Люси отправились осматривать сад.

Утро было холодным, воздух обжигал лицо, и Корделия старалась дышать через нос. Надевая перчатки, она осмотрелась. В прошлый раз девушка была здесь ночью, и тогда дом, парк и постройки напоминали ей какие-то итальянские руины, заброшенную древнеримскую виллу. Садовые строения обрушились, кирпичи на фасаде растрескались, среди сорняков валялись куски мрамора, парк превратился в непроходимую чащу, где шиповник и можжевельник воевали за место под солнцем. Потом она вообразила, что попала в готический роман, в котором Грейс выступала в роли бледной девицы, тоскующей за ржавой решеткой.

Но сейчас, под ярким зимним солнцем, дом, стоявший посреди заснеженного парка, казался просто запущенным и убогим. Ничего в нем нет романтического, подумала Корделия. Это всего лишь результат нескольких десятилетий пренебрежения и памятник семейной жизни, полной унижений, бесправия и жестокости.

Когда она подошла к крыльцу, к ней присоединились и остальные – Джеймс, бледный, но спокойный, Джесс, который явно думал о чем-то своем. Люси с дружелюбной улыбкой поздоровалась с Ариадной и Анной, но сделала вид, что не замечает Корделию.

Девушка ничего другого и не ожидала – в конце концов, именно по этой причине она так долго не могла заставить себя выбраться из постели сегодня утром. И тем не менее демонстративное безразличие Люси уязвило ее. Потом она сказала себе, что заслужила его.

Корделию утешило лишь то, что все были одеты в обычную одежду, а не в броню – она довольно долго размышляла о том, как одеться, и остановилась на простом платье и прочных ботинках. Если на них нападут, она все равно не сможет участвовать в сражении. Ей придется прятаться за спины друзей, как героиням викторианских романов, которые всегда раздражали Корделию.

Анна обвела собравшихся спокойным взглядом.

– Насколько я понимаю, больше мы никого не ждем, – произнесла она.

Она была одета в норфолкский спортивный пиджак и брюки, заправленные в сапоги; вокруг шеи был повязан шелковый шарф яркой расцветки. На груди сверкал рубиновый кулон, предупреждавший о появлении демонов, с которым она никогда не расставалась. На любом другом человеке такой наряд смотрелся бы нелепо; Анна была ослепительна.

Корделия, не подумав, спросила:

– А где Мэтью?

Джеймс быстро отвел взгляд.

– К сожалению, он не сможет прийти, – ответила Ариадна. – Я попросила его об одном одолжении.

Это было довольно неожиданное сообщение, но потом Корделия вспомнила, что Ариадна когда-то была помолвлена с братом Мэтью. К тому же Мэтью и Анна были близкими друзьями. Девушка вдруг почувствовала себя одинокой и лишней среди этих людей. Ей не хватало общения с Анной, особенно после ссоры с Люси.

– Мне кажется, шести человек более чем достаточно, – заметил Джеймс. – Предлагаю разделиться на две группы.

– Превосходно, – отозвалась Анна. – Корделия, ты не против присоединиться к нам с Ариадной?

Корделия поняла, что происходит, и слегка покраснела. Анна с присущим ей тактом старалась устроить так, чтобы они с Джеймсом случайно не остались наедине.

– Конечно, – ответила она.

– Джесс, – заговорила Ариадна, и тот взглянул на нее с удивлением – видимо, не ожидал, что та обратится к нему. После небольшой паузы девушка продолжила: – Мне просто нужно быть уверенной… Я хочу сказать, мы все знаем, что это делается ради благой цели, но все-таки ты точно не против того, что мы… ну… будем обыскивать твой дом?

Джесс поднял глаза к небу. Джеймс, нахмурившись, спросил:

– Значит, ты против?

– Я этого не говорил, – покачал головой Джесс. – Наоборот: вы имеете полное право осматривать мой дом, поскольку я в свое время побывал дома у всех вас.

– Да это возмутительно! Какой скандал! – воскликнула с восхищением Анна. – Но зачем?

– Ничего неприличного, – заверил ее Джесс. – Я не подглядывал за вами в ванной, клянусь. Дело в том, что мы, призраки, блуждаем повсюду. Мы редко соблюдаем границы частной собственности. Теперь, конечно, я их уважаю, – добавил он, – и меня нисколько не задевает то, что вы будете бродить по этому зловещему дому. Ни за что не поселюсь здесь, даже если он достанется мне по наследству. А если вспомнить, что сейчас я – Джереми Блэкторн, то неизвестно, к кому в конце концов перейдет поместье. Я бы сказал, что оно должно достаться Лайтвудам, прежним владельцам, но сомневаюсь, что кто-то из твоей семьи пожелает тратить время и средства на руины, над которыми тяготеет проклятье.

– Ты считаешь, что здесь шныряют демоны, или что-то в таком духе? – удивилась Люси.

– Едва ли, – вмешался Джеймс. – Не забывай, сколько раз Анклав прочесывал дом и сад. С другой стороны, никогда нельзя быть до конца уверенным в том, что ты в безопасности.

– Особенно если здесь замешана моя мать, – согласился Джесс. – У меня есть на примете несколько тайников, где она могла бы спрятать ценные для нее вещи. Предлагаю Анне, Ариадне и Корделии искать в доме, а мы займемся парком и оранжереей. Когда закончим обыск, встретимся здесь, на крыльце.

Джеймс кивнул. Взгляд его золотых глаз скользил по кронам деревьев.

– Трудно понять, почему твоей матери нравилось жить в этом обветшалом, полуразрушенном доме, – пробормотал он.

– Именно в таком состоянии он ей и нравился, – сказал Джесс. – Ведь это она разбила все зеркала и остановила часы. Вид этого дома должен был напоминать ей, что она – жертва, а ваши родители и другие родичи – злодеи.

– Некоторым нравится чувствовать себя жертвами, – произнесла Люси, глядя поверх головы Корделии. – Глупое упрямство заставляет этих страдальцев отвергать то, что сделает их счастливыми – их и других людей.

– Люси, – хмыкнула Анна, – я понятия не имею, о чем ты говоришь. Что мы должны искать?

– Все, что покажется вам необычным: следы в пыли, криво висящие картины, а также любой намек на демоническую активность, которую улавливает твоя подвеска, – сказал Джесс.

Джеймс и Анна – единственные, у кого имелись часы – убедились в том, что они показывают одинаковое время, а потом две группы разошлись. Люси, так и не взглянув на Корделию, последовала за братом и Джессом в сад. Она положила руку на локоть Джеймса, чтобы не споткнуться на неровных каменных ступенях. Заметив этот дружеский, ласковый жест, Корделия испытала мучительный приступ ревности. Она не знала, кого ревнует, Люси или Джеймса; но почему-то от этого ей стало еще хуже.

Даже солнечным днем в угрюмой оранжерее Чизвик-хауса царил полумрак. В прошлый раз Джеймс попал сюда необычным путем: он находился в царстве Велиала и совершенно неожиданно для себя, кашляя от попавшего в горло пепла, очутился в незнакомом месте в разгар схватки между Корделией и демоном-цербером. Сегодня никакого пепла, естественно, не было, демона тоже. Теплолюбивых растений не осталось, их давно заглушили кусты ежевики и прочие сорняки, пробравшиеся снаружи, из сада; с каждым годом колючие плети и лианы тянулись все выше и дальше, пока и оранжерея, в свою очередь, не стала напоминать девственный лес.

Едва ли Татьяна настолько бестолкова, чтобы устроить тайник в сырой и грязной теплице, думал он. Уже через полгода среди таких густых зарослей было бы невозможно ничего найти – растения, дождь и насекомые быстро уничтожили бы любую ценную вещь. Но Джесс, судя по всему, рассчитывал здесь что-нибудь обнаружить.

В противоположном конце оранжереи мелькнул колдовской огонь Люси. Они с Джессом вышли из-за обрушенной стены. После возвращения из Безмолвного города, со свидания с Грейс, Джесс сделался молчаливым и хмурым.

Джеймсу ужасно хотелось узнать, что же такое произошло между ними. Неужели Грейс рассказала брату о своем могуществе, о том, что она околдовала Джеймса? Но нет; в таком случае Джесс должен был как-то иначе смотреть на него, а Джеймс ничего такого не заметил. Юноша просто ушел в себя, и это было очевидно, несмотря на его попытки держаться непринужденно.

Возможно, на него подействовал вид Грейс, запертой в каменной темнице. Для Джесса сестра олицетворяла надежду на семью, надежду сирот, которые стараются держаться вместе после потери родителей. Но для Джеймса воспоминания о девушке по-прежнему были связаны с представлением о тьме, о вечном падении в бездну отчаяния, подобном падению Люцифера с Небес в Преисподнюю. Грехопадение, утрата благодати Божией. В этом была какая-то жестокая ирония – ведь ее имя в переводе с латыни означало «благодать».

Джеймс не мог найти в себе сил спросить о том, что произошло в тюрьме. И поэтому, глядя на приближавшихся Джесса и Люси, он придал лицу привычное нейтральное выражение.

По щеке у Джесса была размазана грязь, и вид у него был разочарованный.

– Здесь ничего нет, – вздохнул он.

– Точнее, здесь был демон-цербер, – заметила Люси, – но несколько месяцев назад Джеймс его прикончил.

– Ты убил Бальтазара? – в ужасе воскликнул Джесс.

– Это был демон… – начал Джеймс и замолчал, заметив, что Джесс улыбается. Шутка. Да, Джеймс вынужден был признать, что новый друг Люси неплохо умеет владеть собой.

– Прошу прощения, – сказал Джесс. – Я просто пошутил. Никогда не водил дружбу с демонами и не был знаком с э-э… бывшим обитателем оранжереи.

Люси посмотрела на Джесса и медленно произнесла:

– Мы будем проверять… другое здание?

Улыбка Джесса моментально погасла. Он оглянулся на приземистый кирпичный сарай, видневшийся неподалеку, среди густого кустарника. Возможно, там когда-то держали садовый инструмент. Крыша сарая провалилась, хлипкая деревянная дверь висела на одной петле.

– Да, – сказал Джесс. – Думаю, мы должны это сделать.

Люси взяла его за руку. Джеймс заметил этот жест, но ничего не сказал. Иногда человек нуждается в поддержке, и в этом нет ничего постыдного, но не все Сумеречные охотники – особенно мужчины – так считали. Большинство были воспитаны иначе. Джеймса вырастил Уилл, который не уставал повторять, что умер бы в канаве в возрасте четырнадцати лет, если бы не Джем. Он всегда говорил, что Джеймс должен полагаться на друзей, искать помощи и сочувствия у парабатая. За это Джеймс любил своего отца, но именно поэтому не решался заговорить с ним ни о Мэтью, ни о Корделии. Он не мог признаться отцу в том, что зол на парабатая. Он был уверен: Уилл ни разу за всю свою жизнь не разозлился на Джема.

Джеймс, продираясь сквозь колючки, последовал за Люси и Джессом в сарай. Джесс вошел внутрь первым. Джеймс застыл на пороге. В центре пустого помещения на столе стоял резной деревянный гроб со сдвинутой в сторону стеклянной крышкой. Внезапно Джеймс понял, что это за место и почему Люси уклончиво назвала его «другим зданием».

Открытый гроб, зиявший, как пасть гигантского хищника, принадлежал Джессу. Этот сарай был его склепом.

Наверху, в проломе, виднелось синее небо. Джеймс заметил, что за долгие годы деревянные стенки гроба, на которые попадали дождь и снег, отсырели и разбухли. В стене над гробом торчали крючья, вероятно, для меча. Каменная кладка в углу почернела от копоти, на замерзшей земле темнела кучка золы.

– Не очень-то уютно, верно? – натянуто улыбнулся Джесс. – Судя по всему, моя мать считала, что для меня это самое безопасное место; она постоянно боялась, что люди из Анклава вздумают обыскивать дом.

– Дом, но не парк? – тихо спросил Джеймс.

Он даже не знал, как описать выражение лица Джесса – боль, ужас, смертельная тоска? Этот сарай напоминал несчастному обо всем, чего он лишился, о потерянных годах, которые было уже не вернуть.

– Мать находила всякие оправдания, но я подозреваю, что она просто не хотела держать меня рядом, в своем жилище, – сказал Джесс. – По-видимому, присутствие моего… тела… вызывало у нее нечто вроде угрызений совести. А может, этот гроб наводил на нее страх.

– Желаю ей каждый день терзаться угрызениями совести! – с ожесточением воскликнула Люси. – После того, что она с тобой сотворила, у нее не должно быть ни минуты покоя до самой смерти.

– Я не думаю, что ей знакомо такое понятие, как покой, – пробормотал Джеймс, вспомнив безумный взгляд Татьяны, ее лицо, искаженное ненавистью. – А ты?

Джесс собрался что-то ответить, но Джеймс не слышал и не видел его. Перед глазами у него возникла какая-то темная полоса, как будто он заглядывал сквозь щель в ставнях в царство теней, принадлежавшее Велиалу. Произошло что-то страшное – и совсем рядом.

«Корделия», – подумал он и, не сказав ни слова, развернулся и бросился бежать к дому.

Верхние этажи Чизвик-хауса показались Корделии странно пустыми. В большинстве комнат не было ни картин, ни ковров, ни мебели. Девушка знала, что Татьяна после смерти Руперта Блэкторна разбила все зеркала в доме, но ей и в голову не могло прийти, что рамы с осколками по-прежнему висели на стенах.

Она заглянула в зал для тренировок, но не увидела оружия – только паутину и мышей, прыснувших по норам. Еще она обнаружила спальню, тесную, бедно обставленную. На простом туалетном столике был разложен набор серебряных щеток для волос. У столика стоял неудобный стул, на узкой кровати плесневели дырявые простыни. На тумбочке рядом стояла чашка с недопитым шоколадом или чаем. Жидкость давно высохла, от нее остался отвратительный зеленый осадок.

Корделия даже вздрогнула, когда поняла, что эта унылая комната когда-то была спальней Грейс. Какие сны снились ей на этой жесткой кровати? В этом рассыпающемся доме с отсыревшими стенами, среди мрака и ненависти?

«Не хватало еще сочувствовать Грейс», – сурово сказала себе Корделия, и в этот момент раздался вскрик. Она машинально потянулась за Кортаной, но ее рука коснулась ткани платья. Естественно, меча не было.

Стараясь подавить приступ душевной боли, она бросилась в коридор и бегом взлетела по лестнице. Крик доносился откуда-то сверху. Она ворвалась в огромный бальный зал. В центре громоздилась массивная люстра футов восьми в поперечнике, которая, видимо, недавно рухнула с потолка. Она походила на гигантского паука, усеянного драгоценными камнями, который проиграл битву с другим, еще более крупным пауком.

Ариадна, стоявшая около груды хрусталя, бросила на Корделию виноватый взгляд.

– О, проклятье, – пробормотала она. – Я не хотела. Извини… ты напрасно бежала сюда сломя голову.

– Наверное, Ариадна решила, что это настоящий паук, – произнесла Анна. – Настоящий, очень большой паук.

Корделия знала, что Анна дразнит приятельницу, но ее голос был… пожалуй, ласковым. Девушка подозревала, что ни Анна, ни Ариадна этого не замечают. Обе заулыбались, когда Ариадна сказала, что хрустальный паук неплохо смотрелся бы в ее квартире, и он мог бы даже подружиться с Персивалем, чучелом змеи.

Корделия отошла, чтобы осмотреть зал. Она проверила каждую выломанную половицу – вдруг под ней что-то спрятано. Но в результате лишь подняла клубы пыли и принялась чихать, так что ей пришлось открыть окно, чтобы вдохнуть свежего воздуха.

Через минуту к ней подошла Анна. Ариадна в дальней части зала осматривала кухонный лифт. Ей удалось открыть дверцу, и ее осыпало пылью и высохшей краской. Анна и Корделия довольно долго стояли рядом и смотрели сквозь грязное, треснутое стекло на покрытые снегом лужайки, спускавшиеся к Темзе.

– Анна, – неуверенно начала Корделия. – Мэтью действительно выполняет поручение Ариадны?

– Разумеется, – ответила Анна. Она прикоснулась кончиком длинного пальца к стеклу, оставив светлое пятнышко в пыли. – А почему ты спрашиваешь?

Корделия почувствовала, что краснеет.

– Ну, допустим, я за него беспокоюсь, а больше мне некого расспросить о нем. С ним все в порядке?

Анна, отодвигавшая портьеру, замерла.

– Есть какая-то причина, по которой с ним не все должно быть в порядке?

– Я только подумала, – пробормотала Корделия, – что вы ведь с ним так близки, и тебе, вероятно, известно, в каком он сейчас состоянии.

– Дорогая моя, – мягко произнесла Анна, – он любит тебя, вот что я могу сказать о его состоянии. Он любит тебя и горюет потому, что считает эту любовь безнадежной. Он боится, что ты презираешь его, что его презирают все окружающие. Вот каково его состояние, и хорошего здесь мало.

Корделия быстро оглянулась на Ариадну, но, по счастью, та как раз засунула голову в кабинку подъемника и не могла слышать их разговор. Потом она подумала, что уже глупо тревожиться о том, что их подслушают. «Моя бурная личная жизнь, вероятно, уже стала достоянием всего Анклава, так что пора перестать изображать любящую и любимую молодую супругу».

– Насчет меня он ошибается, – прошептала Корделия. – Я сожалею об этой поездке в Париж… и все же… наверное, так должно было произойти. Он протянул мне руку помощи, когда я поддалась отчаянию, он помог мне вернуться к жизни. Я никогда, ни за что не смогу его презирать.

– Сейчас он нуждается в помощи, – произнесла Анна, обращаясь не столько к Корделии, сколько к себе самой. – В такой помощи, которую я ему не могу оказать, потому что он от нее откажется. Меня беспокоит… – Она оборвала себя и покачала головой. – Корделия, что произошло в Париже?

– Сначала все было очень мило. Мы ходили в музеи, к портнихе, в театр. Это было нечто вроде детской игры или любительской пьесы. Мы играли других людей, беззаботных, свободных людей, которым все позволено.

– Ах, так, – осторожно произнесла Анна. – А ты… ты не почувствовала… Ведь нет… признаков того, что ты носишь его ребенка, Корделия?

Корделия чуть не вывалилась из окна.

– Нет, – прохрипела она. – Нет! Мы целовались, и только. И как раз в эту минуту появился Джеймс и увидел нас.

– Очень романтический жест, его поспешное перемещение в Париж, – заметила Анна, – но, увы, он выбрал не слишком подходящий момент.

– Почему же? – процедила Корделия. – Джеймс был несколько лет влюблен в Грейс, еще до моего переезда в Лондон. Он не переставал ее любить даже после нашей свадьбы и никогда не скрывал этого.

– Чувства людей меняются.

– Правда? – усмехнулась Корделия. – Знаешь ли, я уехала в Париж не из-за какой-то своей внезапной прихоти. Я ушла из дома потому, что Грейс появилась у нас на пороге. Я случайно увидела их вдвоем в вестибюле, хотя они меня не заметили. Джеймс обнимал ее. Судя по их позам, они в тот момент были влюблены друг в друга, как в первый день.

– О, моя бедная девочка, – вздохнула Анна. – Что я могу тебе сказать? Я понимаю, это было ужасно. Но не забывай: иногда в реальности все обстоит не так, как может показаться на первый взгляд.

– Я знаю, что видела.

– Возможно, – кивнула Анна. – И возможно, тебе следует расспросить Джеймса о том, что действительно произошло в ту ночь. Может быть, ты права, и он любит ее. Но я превосходно умею читать эмоции людей по выражениям их лиц, Маргаритка. И когда я вижу, как Джеймс смотрит на Грейс, я ничего не читаю в его взгляде. Глядя на тебя, он преображается. Каждый из нас несет в душе свет. Но среди нас есть люди, которые, если можно так выразиться, добавляют свое пламя к нашему, чтобы оно горело ярче. – Она бросила быстрый взгляд на Ариадну. – Джеймс – существо особенное. Он всегда горел ярко, ослепительно. Но когда он смотрит на тебя, я вижу самый настоящий пожар.

– Правда? – прошептала Корделия. – Анна, я не знаю…

Анна вздрогнула, прижав руку к груди: камень мерцал алым светом, словно подмигивал. Ариадна взвизгнула, отпрянув от кухонного подъемника, который задрожал и загремел в своей шахте.

– Демон! – крикнула она. – Берегитесь!

Люси показалось, что никто не заглядывал в сарай с того дня, когда они с Грейс обнаружили здесь пустой гроб; в ту минуту, ранним утром, они даже не могли предположить, что к вечеру Джесс уже вернется из царства мертвых, Грейс сдастся Безмолвным Братьям и произойдет еще множество других событий. Странно, подумала Люси; ей казалось, что все поместье должны были снова обыскать по приказу Конклава, но если кто-то и приходил, то эти люди не оставили следов и даже не закрыли крышку гроба. Девушке захотелось поскорее уйти отсюда. Ей уже не верилось, что она столько времени провела в этой кошмарной комнате без крыши, похожей на разверстую могилу.

День был ясный, но лучи солнца не проникали внутрь; высокие кирпичные стены отбрасывали на пол длинные тени, и сарай казался темным и тесным. Джесс стоял рядом с ней, подняв голову к небу. Когда Люси в компании Грейс проводила здесь свои эксперименты, девушке все казалось таким драматичным, захватывающим – она воображала, что находится в потайной крипте из готического романа, в подземелье средневекового замка. Сегодня она смотрела на эту развалину как на тюремную камеру, где томился Джесс, где его телом завладел демон. Она даже обрадовалась, заметив, что брат незаметно выскользнул на улицу; наверное, он почувствовал, что возвращение в сарай с гробом мучительно для Джесса и даже для нее, Люси.

– Тебе тяжело здесь находиться? – спросила она.

Джесс оглядел сырые стены, пятно золы от костра, в котором Люси и Грейс сожгли столько ингредиентов для бесполезных заклинаний. Сделав над собой видимое усилие, он обернулся к девушке и произнес:

– Знаешь, я ведь не осознавал того, что все дни проводил именно здесь. Так что и гроб, и вся эта обстановка просто напоминают мне о том, сколько сил и времени ты потратила, стараясь вернуть меня.

– Я была не одна; мне помогала Грейс, – напомнила Люси, но лицо Джесса сделалось суровым и жестким. Он отвернулся от нее, подошел к гробу, снял перчатку и сунул руку внутрь. Люси приблизилась. В гробу ничего не было; юноша просто водил ладонью по черному бархату, на котором уже проступили пятна плесени.

– Джесс, – заговорила она. – Что-то произошло сегодня между тобою и Грейс, я права?

Он заговорил не сразу.

– Да. Она сообщила мне нечто такое, чего я… чего я предпочел бы не слышать.

Люси показалось, что чей-то холодный палец прикоснулся к ее позвоночнику.

– Что это было?

– Я… – Джесс поднял на нее взгляд. Его глаза цвета весенней листвы сейчас казались черными. – Я не хочу лгать тебе, Люси. Поэтому я скажу лишь одно: это не моя тайна.

– Но если существует какая-то опасность… для Анклава, или для кого-то из нас…

– Вовсе нет. К тому же Безмолвные Братья осведомлены обо всем; если бы они сочли, что это опасно, они рассказали бы другим.

– Вот как, – пробормотала Люси. По природе девушка была любопытна и упряма, и ее первым побуждением было топнуть ногой и настойчиво потребовать ответа. Но Люси сильно изменилась за последний год и начала понимать, что иногда необходимо проявлять терпение. На этот раз благоразумие победило. – Надеюсь, рано или поздно, когда это перестанет быть чужой тайной, ты все мне расскажешь.

Джесс не ответил; он наклонился к гробу, затрещала бархатная обивка…

– Ага! – И он развернулся к ней, держа в руке небольшую деревянную коробочку. – Я знал это, – воскликнул он почти свирепо. – В гробу, под обивкой, имеется второе дно. Где еще могла моя мать устроить тайник, кроме как рядом со своей самой ценной вещью?

– Ты не был ее вещью, – возразила Люси. – Ты никогда не принадлежал ей.

– По ее мнению, все было с точностью до наоборот.

Открыв коробочку и вытащив ее содержимое, Джесс нахмурился. Это было ручное зеркальце, выточенное из черного материала, похожего на стекло или хрусталь. Люси подумала, что это черный адамас, хотя на первый взгляд трудно было сказать. На восьмиугольной рамке вокруг зеркала были вырезаны какие-то символы, которые, как показалось Люси, корчились и извивались на свету.

– Что это за вещь? – спросила Люси. – Ты ее раньше видел?

– Да. – Джесс кивнул. – Это единственное целое зеркало в Чизвике. – Лицо его приобрело какое-то странное выражение. – И… по-моему, я понял, где еще нам надо искать…

Резко обернувшись, Корделия увидела, как существо размером с небольшую собаку выскочило из кухонного подъемника, разнеся на куски кабину и добрую часть стены. У демона была крысиная морда и длинные желтые зубы. Тело покрывала чешуя, по бокам торчало множество тонких лап, и каждая лапа заканчивалась кривым когтем. Корделия узнала демона гамигина, хотя до этого видела таких тварей только на картинках.

Ариадна выхватила меч, но существо оказалось проворнее. Выбросив вперед лапу, демон зацепился когтем за край жакета Ариадны и отшвырнул ее прочь. Девушка поскользнулась на пыльном полу. Анна закричала:

– Ари!

В руке у нее откуда-то возник хлыст, и она бросилась бежать. Демон навис над Ариадной, широко разинув пасть, усаженную желтыми клыками. Она закричала, когда капли черной слюны попали ей на шею и лицо. А в следующее мгновение Анна очутилась рядом, и ее кнут описал в воздухе огненную дугу.

Гамигин с визгом отскочил в сторону. Анна рухнула на колени рядом с Ариадной, извивавшейся от боли, а демон угрожающе зашипел и побежал по направлению к Корделии.

Время будто замедлилось. Корделия слышала голос Анны, умолявшей Ариадну лежать спокойно, демон мчался через зал прямо к ней, оставляя за собой след из черного ихора. Корделия знала, что, если она поднимет хотя бы кусок паркета, чтобы защититься, здесь появится Лилит. Но выбора у нее не было…

Демон напал, и Корделия пнула его изо всех сил; его тело было плотным, пружинистым. Мяукнув, как кот, демон шлепнулся на спину. И вдруг Корделия поняла, что это не просто мяуканье. Это были слова.

– Они поднимаются, – шипела тварь. – Вскоре они станут непобедимы. Ни один ангельский клинок не сможет причинить им вреда.

– Что? – Забыв об осторожности, Корделия подбежала к демону, скорчившемуся на полу. – Кто поднимается? Скажи мне!

Демон поднял голову, взглянул на нее – и обмяк. Клацая зубами, он съежился, попытался прикрыть брюхо лапами и пополз назад.

«Паладин, – прохрипел демон. – О, прости меня. Твоя есть сила, твоя и твоей Госпожи. Я не знал…»

Раздался громкий треск, и что-то вонзилось в тело демона; Корделии показалось, что она успела заметить черную дыру с огненными краями у него между глаз. Тело гамигина сотрясли конвульсии, он поджал ноги, как подыхающий паук, а потом исчез в клубе дыма.

Кроме вони ихора, в воздухе чувствовался резкий запах кордита. Не успев обернуться, Корделия уже поняла, кого увидит: Джеймса с белым лицом, с револьвером в руке. Он все еще целился в то место, где только что находился демон.

– Маргаритка, – убрав оружие, он быстрыми шагами приблизился к ней. Его взгляд скользил по ее фигуре в поисках ран, ссадин. – Ты не ранена? Демон…

– Зачем ты в него выстрелил? – резко перебила его Корделия. – Я допрашивала его. Он сказал: «Они поднимаются», и я…

На лице Джеймса, который как раз положил руки ей на плечи, появилось изумленное выражение, как будто она ляпнула глупость.

– Демона нельзя допрашивать, Маргаритка. Он просто солжет тебе, и все.

– А я, представь себе, его допрашивала. – Потрясение сменилось досадой и гневом; кровь бросилась ей в голову, и девушке показалось, что еще никогда в жизни она не была так зла. И Корделия поддалась этому гневу, хотя едва слышный внутренний голос умолял ее остановиться. – Ты все испортил своей ненужной помощью…

Джеймс сощурил золотые глаза.

– Вот как, значит, помощь тебе уже не нужна? По-моему, ты забыла, что не можешь взять в руки оружие, Корделия…

– Прекратите, вы оба.

Это была Анна. Корделия не знала, что та может быть такой суровой. Поглощенная Джеймсом, Корделия не заметила, как девушки пересекли зал и подошли к ней. Что они успели услышать? Анна держала в руке стило; у Ариадны на левой щеке, там, куда попала кислота из пасти демона, виднелись несколько алых рубцов, а на горле – свежая целительная руна.

– То, что между вами происходит, меня не касается, но я не потерплю ссор в разгар операции. Вы подвергаете опасности всех нас.

Корделии стало ужасно стыдно. Анна была права.

– Джеймс, – заговорила она, глядя ему прямо в глаза. Это было больно, словно втыкать в ладонь булавку. Юноша был прекрасен, особенно в эту минуту – он тяжело дышал, черные волосы упали на глаза, на висках выступили капельки пота. Ей так хотелось научиться спокойно смотреть на него, стать равнодушной к его красоте, но, увы, это было невозможно. – Джеймс, прости, я…

– Не нужно извиняться. – Маска снова была на месте, голос звучал бесстрастно. – На самом деле, я предпочел бы обойтись без твоих извинений.

Откуда-то снизу донесся грохот и крик. «Люси», – подумала Корделия, и мгновение спустя они все бежали по лестнице на первый этаж.

Корделия, Джеймс, Анна и Ариадна, ворвавшись в гостиную, обнаружили там Джесса и Люси. Точнее, в гостиной находилась Люси, а Джесс, поднимая тучи пыли и сажи, возился в камине.

– Что здесь происходит? – воскликнул Джеймс. – Что это был за шум?

Люси, вытирая со лба грязь, ответила:

– Что-то свалилось из дымохода в камин. Джесс? – окликнула она. – Джесс, ты их достал?

Джесс выбрался из камина. Он был похож на трубочиста: его голова, плечи и торс были обсыпаны сажей, как будто на него вылили ведро черной краски. В одной руке он держал какое-то грязное зеркало, в другой – нечто вроде книги с рассыпавшимися страницами, обмотанной кожаным шнурком.

– Заметки, – кашляя, произнес он. – Заметки моей матери и кое-какие старые дневники. Я вспомнил, как она заглядывала в дымоход с этим… – Он продемонстрировал зеркало, и Джеймс понял, что оно вовсе не было грязным. Просто было сделано из гладко отполированного черного материала. – И я сообразил, что у нее там тайник, который можно было найти, только если посветить в трубу этим зеркалом. Какой-то магический сигнал. Вот почему люди из Анклава его не обнаружили.

– Интересно, что еще может делать это зеркало? – спросила Анна, с любопытством разглядывая странную находку. – Кроме указания пути к тайнику в дымоходе?

– Можно взглянуть? – попросил Джеймс, и Джесс, пожав плечами, протянул ему магический предмет. Джеймс краем уха слышал, как остальные обсуждают демона, обнаруженного наверху, как Джесс вслух размышляет о том, долго ли он жил в кухонном лифте, но его внимание было сосредоточено на зеркале.

Юноше показалось, что он чувствует прикосновение зеркала, еще до того, как взял этот артефакт; ручка была гладкой и прохладной, и в ней ощущалась какая-то скрытая сила. По-видимому, зеркало было вырезано из черного адамаса или какого-то очень похожего материала. Вокруг темного предмета вились руны, очевидно, демонические, но Джеймс не узнал языка.

Он прикоснулся к стеклу. В этот момент сверкнула вспышка, словно крошечный уголек неожиданно вылетел из костра. Джеймс втянул воздух сквозь зубы.

– Велиал, – произнес он, и остальные чуть не подпрыгнули. Боковым зрением юноша видел, что Корделия смотрит на него широко раскрытыми глазами; они были темнее, чем демоническое зеркало. Джеймс приказал себе не думать о ней. – Я… я не могу сказать, для чего еще предназначено это зеркало; не имею ни малейшего понятия. Но я могу поклясться всем, что для меня дорого: это зеркало Татьяна получила от Велиала. Я чувствую, что демон прикасался к нему.

– А кроме того, оно очень похоже на пифос, – заметила Люси. – Помните ту штуку, похожую на стило, с помощью которой Велиал забирал руны с тел убитых? Может быть, Велиал подарил Татьяне целый набор для туалетного столика?

– Попробуй прикоснуться к нему, Люс, – предложила Анна, и Люси, поколебавшись несколько секунд, протянула руку и провела ладонью по черной зеркальной поверхности.

На этот раз внутри зеркала вспыхнул пляшущий огонек. Он был очень слабым, но погас только после того, как Люси убрала руку.

Она прикусила губу.

– Действительно, – мрачно произнесла девушка. – В нем содержится частица ауры Велиала.

– Сомневаюсь, что это был просто подарок, – заговорила Корделия. – Скорее всего, Велиал отдал его Татьяне для каких-то темных целей.

– Уж наверняка не для того, чтобы заглядывать в дымоходы, – согласилась Ариадна.

– Мы должны взять книгу и зеркало с собой в Институт, – решил Джесс. – Внимательнее изучить их. А я начну читать заметки матери; она пользовалась каким-то шифром, но я думаю, что сумею подобрать ключ.

Джеймс кивнул.

– Согласен насчет возвращения в Институт. Во-первых, он защищен чарами, а во-вторых, учитывая недавний эпизод, мне не хотелось бы оставаться в Чизвике после захода солнца. Кто знает, какие еще твари бродят среди зарослей?

16. Полуночные колокола

Да, частенько мне приходилось слышать, как бьет полночь, мистер Шеллоу[41].

Уильям Шекспир, «Генрих IV»

Приближаясь к Адскому Алькову, Корделия нервничала – она не могла забыть происшествие в парижском кабаре. Однако швейцар, приземистый широкоплечий мужчина с квадратной челюстью и жабьими глазами, лишенными век, впустил ее, окинув равнодушным взглядом. Итак, ее здесь уже хорошо знали, но Корделия не была уверена, что этим стоит гордиться. Она не настолько часто наведывалась в Альков. Видимо, ее визиты оставили незабываемое впечатление.

Сегодня она впервые пришла в салон существ Нижнего Мира одна, не сказав никому о своих планах. Девушка чувствовала себя немного виноватой: Анна была так добра к ней, а Алистер весь день трудился с Кристофером и Томасом в библиотеке Института, стараясь найти способ помочь ей. Когда Корделия с остальными вернулась в Институт из Чизвик-хауса, друзья ждали их в храме. Оказалось, Кристофер только что прибыл из Лаймхауса, где располагалась магическая лавка Гипатии Векс. Он ездил в лавку за амулетом.

– Похоже, у нее там имеется большой запас такого товара, – сказал Кит, протягивая ей амулет. Предмет был похож на серебряную монету с булавкой, что позволяло носить его в качестве броши. – Этот амулет оберегает от Лилит. Даже простые люди раньше носили такие, и Сумеречные охотники тоже, до изобретения защитных ритуалов. На нем выгравированы имена трех ангелов, преследовавших Лилит, тех самых, которые благословили револьвер Джеймса. Сеной, Сансеной и Самангелоф. – Он провел пальцем по надписи на иврите, потом отдал вещь Корделии. – Конечно, ты останешься паладином, но, возможно, при виде этой штуки у Лилит поубавится охоты приближаться к тебе.

Вечером, после ужина, она приколола амулет к рукаву темно-синего платья, вылезла в окно своей спальни и, спустившись с крыши, поймала кэб. Девушка понимала, что поступает не очень хорошо, но не видела смысла рассказывать Алистеру о том, куда она идет. Зачем ему лишние волнения?

Корделия не могла заснуть. Мысли о Мэтью не давали ей покоя. У нее в ушах еще звучали слова Анны: «Сейчас он нуждается в помощи. В такой помощи, которую я ему не могу предоставить, потому что он от нее откажется». Знала ли Анна, что Мэтью сильно пьет? Но это было не так уж важно: Корделия знала об этом. И не поговорила с ним о его проблеме после возвращения из Парижа. Она была слишком рассержена на него, слишком занята собой – старалась оградить себя от страданий и разочарования, которое испытывала, общаясь с отцом в последние недели его жизни.

Но Мэтью заслуживал того, чтобы друзья протянули ему руку помощи. Он нуждался в них. Инстинкт подсказывал ей, что искать его нужно здесь.

В Алькове, как обычно, было полно народу. Сегодня в оформлении главного зала использовалась зимняя тема: стены были темно-синими, между потолком и полом парили заснеженные деревья из папье-маше. Пол был усыпан сверкающим искусственным снегом; казалось, он состоял из крошечных жемчужин. Когда Корделия взметала этот снег носками черных бархатных ботинок, он поднимался в воздух, менял цвет, образовывал миниатюрную радугу. Повсюду золотой краской были изображены фазы луны: полная луна, полумесяц, узкие серпики.

Корделия удивилась; ей показалось, что со дня последнего посещения салона прошло совсем немного времени, а тогда здесь чествовали Лилит, и она уже приготовилась увидеть это малоприятное для нее зрелище. Обнаружив, что обстановка изменилась, она вздохнула с облегчением и принялась незаметно оглядываться в поисках знакомых светлых кудрей.

Как всегда, по залу были расставлены диваны и низкие кушетки, и существа Нижнего Мира были поглощены разговорами. Здесь были вампиры с белыми, будто напудренными лицами, оборотни в просторных пиджаках; фэйри в платьях горничных и чепцах, из-под которых выбивались кудри-водоросли, переходили от одного гостя к другому, предлагая напитки. Какой-то незнакомый чародей с кошачьими ушами спорил о бурской войне с толстым гномом в полосатом костюме.

Но Мэтью нигде не было. Раздраженно вздохнув, Корделия вдруг заметила рядом с собой Гипатию Векс. Хозяйка была одета в серебристое платье, слишком длинное для того, чтобы в нем можно было передвигаться; тем не менее оно не цеплялось за мебель и ноги гостей – наверняка магия. На голове у Гипатии красовался массивный темно-синий тюрбан, украшенный куском перламутра размером с суповую тарелку, на котором были вырезаны лунные кратеры.

– Сумеречный охотник, – любезно обратилась к ней Гипатия, – если вы не в состоянии обойтись без посещения моего салона, я бы предложила вам присесть. Вы даже представить себе не можете, как нервирует моих гостей вид нефилимов, разгуливающих по залу.

Во время их первой встречи Гипатия наводила на нее страх. Сегодня Корделия лишь вежливо улыбнулась.

– Добрый вечер, мадам Гипатия. Этот тюрбан очень идет к вашим глазам.

Глаза Гипатии со зрачками в виде звездочек на мгновение вспыхнули. Корделия уже неплохо знала эту даму и помнила, что в общении с ней лесть не помешает.

– Благодарю. Я получила его в подарок от султана. Не помню, какого именно.

– У меня нет ни малейшего желания причинять неудобства вашим гостям, – продолжала Корделия. – Я уже ухожу. Я искала Мэтью Фэйрчайлда.

Чародейка приподняла искусно выщипанные брови.

– Мне не нравится, что Сумеречные охотники считают мой салон местом сборищ сбившихся с пути членов Анклава.

– Он не сбившийся с пути член Анклава, – возразила девушка. – Он Мэтью.

– Хм, – буркнула Гипатия, но Корделии показалось, что в ее глазах-звездочках промелькнуло нечто вроде сочувствия. – Что ж, в любом случае хорошо, что вы пришли. Мне уже давно хочется побеседовать с вами.

– Со мной? – удивилась Корделия. – О чем?

– Это личный вопрос. Идемте, – произнесла она тоном, не допускающим возражений. – Круглый Том будет хозяйничать в салоне в мое отсутствие.

Корделия, которая понятия не имела о том, кто такой Круглый Том, вышла следом за чародейкой из зала, стараясь не наступать на серебристый шлейф, скользивший по искусственному снегу.

Гипатия провела гостью через арочную дверь в какую-то небольшую круглую комнату, в центре которой стоял стол с инкрустацией в виде шахматной доски и два кресла, обитых бархатом. Шахматные фигуры, видимо, хранились в шкатулке из розового дерева. У стены Корделия заметила книжный шкаф – как ни странно, без книг.

Хозяйка устроилась в кресле и жестом велела гостье сесть напротив. Корделия от души надеялась на то, что чародейка не предложит ей партию. Шахматы ассоциировались у нее исключительно с Джеймсом, с вечерами в уютной домашней обстановке на Керзон-стрит, где они сидели рядом на диване перед камином…

– Хватит мечтать, моя милая, – услышала она голос Гипатии. – Ну и ну! А я думала, мой вопрос вызовет у вас хоть искорку интереса. Я спросила: «Итак, вы стали паладином?»

Корделия с размаху села в кресло и даже испугалась, не повредила ли позвоночник. О, Разиэль. Как она могла быть такой дурочкой?

– Кабаре «Ад», – сказала она. – Это они вам сообщили, верно?

Гипатия кивнула, и перламутровая луна на ее головном уборе блеснула.

– Верно. Вы должны знать, что в Нижнем Мире сплетни и новости распространяются быстро. – Она окинула Корделию оценивающим взглядом. – Магнусу известно об этой истории?

– Он ничего не знает. И мне бы не хотелось, чтобы вы рассказывали ему об этом. Я знаю, что не могу запретить вам, и все же… прошу вас.

Гипатия ничего не ответила на просьбу Корделии. Она произнесла:

– Разумеется, я слышала, что среди Сумеречных охотников прежде встречались паладины, но…

Корделия высоко подняла голову. Рано или поздно это должно прозвучать; пусть Гипатия скажет это вслух.

– Но я на них не похожа?

– Не вижу вокруг вас ауры святости, – произнесла чародейка, глядя на девушку своими бездонными глазами-звездами. – Я видела пространства между мирами и тех, кто там блуждает, – продолжала она. – Я знала падших ангелов, проигравших в небесной войне, и восхищалась ими за их непоколебимую волю и гордыню. Я не из тех, кто пятится прочь от теней. Даже в средоточии тьмы можно найти красоту, а Люцифер когда-то был самым прекрасным из ангелов, населявших Небеса. – Она наклонилась вперед. – Мне понятно стремление прикоснуться к темной красоте, черпать из источника безграничного могущества. Я пригласила вас сюда не затем, чтобы судить.

Корделия молчала. Издалека доносился смех гостей, но ей казалось, что она перенеслась на другую планету. Она поняла, что это тоже своего рода игра в шахматы – только вместо фигур в ней пользуются словами и оскорбительными намеками. Гипатия не упоминала имени демонессы, но Корделия знала, что она очень интересуется Лилит.

– Вы правы. Я не являюсь паладином ангела, – произнесла она. – Но вы не знаете, кому я дала клятву верности, а мне не хочется об этом говорить.

Чародейка пожала плечами, хотя девушка подозревала, что она весьма разочарована таким ответом.

– Значит, вы не желаете называть имен. Напрасно: рано или поздно все выяснится. Когда Сумеречные охотники узнают о том, что вы сделали, разразится скандал, который сотрясет основы их мира. – Она улыбнулась. – Но, насколько я понимаю, вы это знаете, и вас это не волнует. Будучи паладином, вы сейчас намного могущественнее любого из них.

– Мне не нужно было это могущество, – возразила Корделия. – Меня хитростью заставили дать эту клятву. Меня обманули.

– Паладин, который стал паладином против воли? – усмехнулась чародейка. – О таком я еще не слышала.

– Вы мне не верите, – сказала Корделия. – Но сейчас я сильнее всего на свете желаю разорвать эту связь. Я бы многое сделала для того, кто подсказал бы мне, как перестать быть паладином.

Гипатия, задумчиво глядя перед собой, откинулась на спинку кресла.

– Что ж, – произнесла она. – Перестать быть паладином нетрудно. Проблема состоит в том, чтобы после этого остаться в живых. Естественно, паладин может быть отвергнут тем, кому он служит. Но оставит ли повелитель вас в живых после этого… думаю, шансы невелики.

Корделия испустила долгий вздох.

– Не думаю, что существо, с которым я связана, отвергнет меня, – сказала она. – Мой повелитель знает, что я не стремилась стать его рабыней. Что я служу ему против воли. Что я не ношу с собой оружия, опасаясь даже случайно нанести удар от имени демона, который обманул меня.

– Ну и ну, – снова протянула Гипатия. Казалось, ее даже заинтересовала эта драматическая ситуация. – Вот это характер. Сумеречный охотник, который отказывается сражаться. – Она покачала головой. – Большинство паладинов демонов с энтузиазмом служили своим хозяевам. А тех, кто отказывался, демоны разрывали на куски в назидание остальным. До сих пор вам везло.

Корделия содрогнулась.

– Вы хотите сказать, что освободиться невозможно?

– Я хочу сказать, что искать пути к освобождению – это напрасная трата времени. Вместо этого вы можете подумать, как применить свое могущество ради благих целей.

– С помощью силы, полученной от злого духа, нельзя творить добро.

– Не согласна с вами, – возразила Гипатия. – Сколько демонов нага вы прикончили в Париже, дюжину? И еще больше здесь, в Лондоне. Поверьте, вы могли бы стать величайшим, сильнейшим Сумеречным охотником за всю историю вашего народа.

– Даже если бы я пожелала поднять меч против врага, действуя от имени демона, – сказала Корделия, – мне не удалось бы убить ни одного исчадия ада. Младшие демоны узнают во мне паладина и бегут от меня. Это произошло даже сегодня.

– Так призовите их. Тогда они не смогут сбежать. – У Гипатии Векс был такой голос, словно эта тема ей уже наскучила. – Вы же паладин. Вам нужно просто найти подходящее место – лучше всего, если это будет место с кровавой историей, где происходили убийства, ужасы, случилась какая-нибудь трагедия, и все в таком духе, – произнести слова cacodaemon invocat и…

– Прекратите! – Корделия подняла руки. – Я не собираюсь этого делать. Я не собираюсь совершать никаких действий, направленных на вызов демонов…

– Ну хорошо, хорошо, – перебила ее чародейка, которая явно была оскорблена словами Корделии. – Это была всего лишь идея.

Она пристально взглянула на Корделию, но не успела больше ничего сказать: книжный шкаф отъехал в сторону, и в проеме появился Магнус в элегантном ярко-синем костюме.

– Гипатия, радость моя, – заговорил он. – Если ты хочешь попасть в Париж на вечернее представление, нам пора уходить. – Он подмигнул Корделии. – Всегда рад встрече с вами, дорогая.

– В Париж? – повторила Корделия. – Я не знала, что вы собираетесь в… то есть, я хотела сказать – желаю вам приятно провести время.

– Надеюсь, мне удастся перекинуться парой слов с мадам Доротеей в кабаре «Ад», – заметил он. – Чародейка, утверждающая, что может передавать сообщения от умерших… Гм. Большинство из них – просто шарлатаны.

– Ноги моей не будет в этом низкопробном заведении, – отрезала Гипатия и поднялась с кресла. – Но в Городе Света, помимо кабаре, имеется множество других соблазнов. – Она наклонила голову, глядя на Корделию. – Будьте осторожны, маленькая воительница. – Она махнула в сторону двери, за которой находился коридор и главный зал. – Ваш юный друг здесь. Он появился несколько минут назад, но меня увлекла наша беседа, и я забыла об этом упомянуть. Приношу свои извинения.

С этими словами Векс развернулась и последовала за Магнусом в потайной ход, после чего шкаф вернулся на место. Корделия бросилась в зал и заметила Мэтью в темно-зеленом бархатном пиджаке; он сидел за столиком в одиночестве и пил какой-то газированный напиток из высокого бокала.

Мэтью вращал бокал в пальцах, не сводя взгляда с напитка, как будто это был сосуд для прорицания и он мог увидеть на поверхности свое будущее. Только когда Корделия подошла к нему вплотную, он поднял голову.

Девушка сразу поняла, почему Анна так тревожилась. Под глазами у Мэтью залегли зеленые круги, в уголках рта виднелись небольшие трещинки. Руки тряслись, ногти были обгрызены – она до сих пор не видела у Мэтью таких ногтей, его руки всегда выглядели безупречно.

– Корделия? – удивился он. – Что ты делаешь здесь, в Алькове?

Корделия села на стул напротив. Он где-то перепачкал руки золотой краской – может быть, с бокала, который он держал, – немного краски было и на скуле. Со стороны могло показаться, что юноша пытался украсить себя к празднику, и это украшение странно контрастировало с его нездоровым видом.

– Я пришла потому, что надеялась найти здесь тебя.

– Я думал, ты не желаешь меня видеть.

Конечно, он был прав. Да, Корделия так сказала, потому что тогда ей это показалось разумным решением – не видеть ни его, ни Джеймса. Но с тех пор она перестала понимать, что в ее жизни разумно, а что – нет.

– Я беспокоилась за тебя, – призналась девушка. – Сегодня ты не приехал в Чизвик. Ариадна сказала, что ты выполняешь ее просьбу, но я подумала…

– Я действительно выполнял ее просьбу, – перебил Мэтью. – Кое-какая детективная работа. Я не совсем уж никчемный пьяница, знаешь ли.

– Наверное, я встревожилась… не столько за твое благополучие, сколько потому, что ты не захотел видеть меня. Я боялась, что ты именно поэтому не пришел.

– Мне кажется, – усмехнулся он, – не стоит начинать спор насчет того, кто из нас не желает видеть другого. На мой взгляд, это непродуктивно.

– Я вообще не хочу начинать спор, – возразила Корделия. – Я хочу… – Она вздохнула. – Я хочу, чтобы ты перестал пить, – сказала девушка. – Я хочу, чтобы ты рассказал своим родителям о том, что произошло два года назад. Я хочу, чтобы ты помирился с отцом, матерью и с Джеймсом. Я хочу, чтобы ты был человеком блестящего ума, оригинальным, выдающимся – ведь ты такой и есть. Но еще я хочу, чтобы ты был счастлив, а ты несчастен.

– Да, я и в этом тебя подвел, – спокойно произнес он.

– Ты должен взглянуть на свою жизнь, на свои поступки иначе, – сказала Корделия. – Ты подвел не меня, не своих родителей. Ты подвел самого себя.

Повинуясь какому-то странному импульсу, девушка протянула ему руку. Он взял ее и закрыл глаза, когда их пальцы сплелись. Мэтью прикусил губу, и Корделия в этот момент вспомнила его поцелуи, вкус вишни, его нежные прикосновения. Вспомнила, как он заставил ее забыть обо всем остальном и почувствовать себя Прекрасной Корделией, принцессой из сказки.

Мэтью надавил большим пальцем на середину ее ладони, потом начал гладить ее, и девушке показалось, что ее ударило электрическим током. Корделия вздрогнула.

– Мэтью…

Он открыл глаза. В полумраке салона они сделались темными, как листья папоротника или лесной мох. «Мой прекрасный Мэтью», – подумала она. Он был сломлен своим горем, но от этого казался ей еще прекраснее.

– О, Разиэль, – хрипло произнес он. – Это настоящая пытка.

– В таком случае нам следует расстаться, – тихо ответила Корделия, но не отняла руку.

– Но мне нравится эта пытка, – продолжал юноша. – Сладостная боль. Я так долго ничего не чувствовал, я закрыл свое сердце для привязанностей, для радостей и печалей. А потом появилась ты…

– Не надо, – мягко сказала Корделия.

Но он продолжал говорить, глядя куда-то вдаль, на картину или сцену, видимую только ему.

– В Средние века изготавливали такие особые кинжалы, знаешь, узкие, тонкие, которые могли проникать сквозь щели в доспехах.

– Мизерикорд, – сказала Корделия. – Для того чтобы избавить смертельно раненного рыцаря от мучений. – Она встревожилась. – Неужели ты?..

Мэтью рассмеялся, правда, немного неестественно.

– Я лишь хотел сказать, что ты проникла сквозь мою броню. Я чувствую все. К добру или к худу.

– Нам нельзя вести подобные разговоры, – вздохнула девушка, сжала его пальцы в последний раз, потом отстранилась и стиснула руки на коленях, чтобы побороть соблазн потянуться к нему снова. – Мэтью, ты должен рассказать Джеймсу…

– Рассказать ему… что? – фыркнул Мэтью. Он был бледен, на лбу и висках выступили капельки пота. – Что я люблю тебя? Ему это известно. Я ему сказал. Здесь больше нечего обсуждать.

– Я имела в виду тот случай на Сумеречном базаре, – объяснила Корделия. – О зелье, которое ты купил у фэйри. С ним тебе будет легче говорить об этом, чем с родителями, он сможет помочь тебе, поддержит, и ты поговоришь с ними. Мэтью, эта тайна отравляет тебе кровь, как яд. Ты должен избавиться от нее. Ты же смог сказать мне; сумеешь и…

– Я сказал тебе потому, что ты мало знаешь тех, кто в этом замешан, – перебил ее Мэтью. – Джеймс знает мою мать всю жизнь. Она была его крестной. – Юноша говорил бесстрастным голосом. – Я не уверен, что он сможет искренне простить меня за то, что я сделал.

– Я думаю, он сможет простить тебе все что угодно.

Мэтью резко поднялся на ноги, едва не опрокинув бокал. Некоторое время он стоял, держась за спинку стула; волосы прилипли к мокрому лбу, взгляд остекленел.

– Мэтью, – в тревоге воскликнула Корделия. – Мэтью, что…

Не говоря ни слова, он бросился к выходу. Корделия подобрала тяжелые шерстяные юбки и побежала за ним. Забирать пальто было некогда.

Она обнаружила его за углом, на Бервик-стрит. Свет керосиновых фонарей ослепил ее, и она не сразу заметила его фигуру; он скорчился у сточной канавы, дрожа всем телом, а над ним со стуком проезжали экипажи, покрытые изморозью.

– Мэтью! – Корделия в ужасе шагнула к нему, но он махнул рукой, отгоняя ее.

– Не подходи, – хрипло произнес он, обхватив себя руками. Его тело сотрясали спазмы. – Пожалуйста…

Корделия повиновалась и остановилась в нескольких шагах от него. Прохожие спешили мимо, не обращая на Мэтью внимания. Он не воспользовался гламором, но видом приличного джентльмена, которого выворачивало наизнанку прямо на улице, в Сохо никого было не удивить.

В конце концов он кое-как поднялся на ноги, проковылял к фонарю и, прислонившись к столбу, трясущимися руками достал из внутреннего кармана флягу.

– Не надо… – Корделия сделала движение, чтобы отнять ее.

– Это вода, – прохрипел он. Вытащив льняной носовой платок, он вытер руки и лицо. Влажные волосы свисали ему на глаза. Корделии было в этот момент очень больно смотреть на него – на юношу в дорогом костюме, с платком, украшенным монограммой, с осунувшимся серым лицом и отупевшим взглядом.

Он убрал флягу, скомкал платок и швырнул его в канаву. Потом взглянул на Корделию налитыми кровью глазами.

– Я помню то, что ты сказала там, внутри; я знал это и без твоих слов. Ты хочешь, чтобы я бросил пить. Так вот, я пытаюсь бросить. Я не пил спиртного с… со вчерашнего дня.

– О, Мэтью, – пробормотала Корделия. Ей хотелось подойти к нему, взять его руку. Но по его лицу, по тому, как он держался, она поняла, что ему не хочется этого, и осталась на месте. – Мне кажется, это не так просто. Человек не может взять и перестать пить.

– Я всегда считал, что смогу, – без выражения произнес он. – Думал, что смогу остановиться в любой момент, стоит мне только захотеть. Потом я попытался бросить, в Париже, в первый день. И мне было очень, очень худо.

– Ты хорошо это скрывал, – сказала она.

– Я едва сумел продержаться двенадцать часов, – ответил он. – И понял, что в таком состоянии не смогу ничем быть тебе полезен. Я не оправдываюсь, просто пытаюсь объяснить, почему солгал, что не пью. Я пригласил тебя в Париж не для того, чтобы ты ухаживала за мной, пока я корчусь на постели, вцепившись зубами в подушку.

Корделия могла бы сказать ему, что он поступил неразумно, что она предпочла бы держать его за руку, пока он метался в лихорадке. Что нет ничего хуже лжи. Но она решила, что сейчас не время; это будет все равно, что пнуть его любимого пса – крошку Оскара.

– Позволь мне отвезти тебя домой, – предложила она. – Я знаю некоторые средства… я помню, когда отец пытался бросить…

– Но ему это так и не удалось, верно? – горько произнес Мэтью. Холодный ветер взъерошил его волосы, и он откинул голову назад, прислонился спиной к фонарному столбу. – Я поеду домой, – устало сказал он. – Но только… один.

– Мэтью…

– Я не хочу, чтобы ты видела меня таким, – настаивал он. – И в Париже не хотел. – Мэтью закрыл глаза и покачал головой. – Я этого не вынесу, Корделия. Пожалуйста.

Все-таки юноша позволил ей нанять кэб и подождать рядом, пока он не уедет. Когда экипаж тронулся, Корделия увидела в свете фонарей его силуэт – он согнулся пополам, спрятав лицо в ладонях.

Корделия зашагала обратно, к дверям Адского Алькова. Ей необходимо было как можно быстрее найти посыльного и отправить сообщение – несколько сообщений.

В тот вечер Джесс не вышел к обеду. Уилл и Тесса сказали, что этого следовало ожидать: в тот день в Безмолвном городе над ним совершили церемонию нанесения защитных чар, и, хотя Джем и сообщил, что все прошло хорошо, юноша, вполне естественно, был утомлен.

Но Люси тревожилась, хотя и пыталась это скрыть; а Джеймс окончательно убедился в том, что мрачное настроение Джесса было как-то связано с Грейс. Он равнодушно ковырялся в тарелке, краем уха слушая разговоры родителей. Бриджет забыла, куда положила рождественскую елку, и они с Тессой проверяли все чуланы и кладовые Института; Тесса и Уилл согласились, что Алистер Карстерс – весьма благовоспитанный молодой человек; стоит только вспомнить, как они с Джеймсом ловко уладили неприятный эпизод на свадьбе, когда перебравший Элиас едва не устроил скандал. И этот разговор напомнил Джеймсу о Корделии – как и все вокруг в последнее время.

Когда все поднялись из-за стола, Джеймс закрылся у себя в комнате. Он сбросил парадный пиджак и как раз развязывал шнурки, когда заметил какую-то бумажку, засунутую за раму зеркала.

Нахмурившись, он вытащил записку. Кто-то заглавными буквами нацарапал на клочке бумаги слово «КРЫША»; он без труда догадался, кто это был. Джеймс взял шерстяное пальто и направился к лестнице.

Для того чтобы попасть на крышу Института, нужно было подняться на чердак и открыть люк. Скат был довольно крутым, и только здесь, около люка, имелась плоская квадратная площадка, окруженная железной оградой; столбы были украшены коваными геральдическими лилиями. К темной ограде прислонился какой-то человек. Джесс.

Ночь была ясной, звезды льдисто мерцали высоко в небе. Лондон раскинулся перед ними в серебристом свете луны; черные столбы дыма из труб застилали небо на горизонте. Коньки крыш были покрыты снегом, похожим на сахарную глазурь.

Джесс был в том же виде, в котором обычно появлялся к обеду, – в старом пиджаке Джеймса, с нелепо короткими рукавами, не доходившими до манжет. Ни пальто, ни шарфа у него не было. Здесь, на крыше, было холоднее, чем внизу, с Темзы дул сильный ветер, но Джесс, казалось, не замечал жестокого холода.

– Ты же замерз, наверное, – заговорил Джеймс. – Хочешь, возьми мое пальто?

Джесс покачал головой.

– Разумно будет предположить, что замерз. Мне самому иногда трудно понять, что именно происходит с моим телом.

– Как ты узнал об этой площадке? – спросил Джеймс, подойдя к Джессу и облокотившись о перила.

– Люси мне показала, – объяснил тот. – Мне здесь нравится. Напоминает о прежней жизни, о том, каким я был когда-то – свободно перемещался по Лондону, парил над крышами. – Он быстро взглянул на Джеймса. – Не пойми меня неправильно. Я не хотел бы опять превратиться в бесплотный призрак. Это очень одинокое существование – едва ли ты и твои друзья понимаете, как мне было одиноко. Представь: ты среди огромного города, среди домов, толп людей, но ты не можешь прикоснуться к стене, открыть дверь. Ты не можешь заговорить с прохожим. Только собратья-призраки могут ответить тебе, да еще несколько человек, которые, подобно твоей сестре, видят мертвых. Но большинство людей не такие, как Люси. Большинство людей боятся нас, испытывают к нам отвращение. Для них увидеть призрака – это несчастье, проклятие.

– И все же ты немного скучаешь по существованию призрака, – сказал Джеймс. – Это понятно. Раньше во сне я общался с Велиалом. Видел серые царства, в которых он живет, которыми владеет. А сейчас, засыпая, я проваливаюсь в пустоту, в ничто. И меня это страшит. Человек должен видеть сны.

Джесс отвернулся и посмотрел вдаль, на реку. Джеймс подумал, что в нем появилось какое-то новое безразличие, как будто он видел и пережил столько, что теперь его практически ничто не могло ни шокировать, ни расстроить.

– Сегодня утром я встречался с Грейс, – произнес Джесс. – Она рассказала мне все.

Джеймс машинально стиснул перила. Да, он догадывался, о чем пойдет речь, и все же…

– Все? – спокойным голосом повторил он.

– О браслете, – ответил Джесс. – О ее могуществе. О том, как она обманула и околдовала тебя.

Ограда была холодной, как лед, но Джеймс обнаружил, что не в состоянии разжать пальцы. Он приложил столько усилий для того, чтобы скрыть происшедшее от родных и друзей. Юноша понимал, что рано или поздно придется все рассказать, – понимал, что его дальнейшие отношения с Корделией, если они еще возможны, зависят от этого… И все же, когда он представлял, как произносит вслух эти слова: «Грейс контролировала меня, принуждала меня совершать нужные ей поступки, испытывать нужные ей чувства», – его начинало в прямом смысле тошнить. Должно быть, Джесс считает его жалким, ничтожным слабаком.

Собственный голос донесся до него как будто издалека.

– Ты сказал кому-нибудь еще?

– Разумеется, нет, – ответил Джесс. – Это твоя тайна, и только тебе решать, с кем ею делиться. – Он снова посмотрел на ночной город, потом заговорил: – Я сначала не хотел рассказывать тебе. О том, что Грейс во всем мне призналась. Но потом подумал, что это будет очередное предательство, пусть и мелкое, но все равно. И решил сказать тебе правду, потому что ты не заслуживаешь лжи и уверток. Ну а дальше… тебе виднее, как и когда поговорить с друзьями и родными о браслете и о том, что с ним связано.

Сделав над собой огромное усилие, Джеймс выпустил перила, поднял руки и потряс ими, пытаясь восстановить чувствительность в онемевших пальцах.

– Я пока никому не говорил, – пробормотал он. – Полагаю, Грейс сообщила тебе о том, что Безмолвные Братья попросили нас держать эти сведения в секрете…

Джесс кивнул.

– …но для меня это всего лишь временная передышка.

– Передышка? – удивился Джесс. – Ты не хочешь рассказать об обмане своим друзьям, сестре, родителям?

– Нет, – тихо ответил Джеймс. – Мне кажется, что описывать все это… это будет все равно что заново переживать каждую минуту последних нескольких лет. А потом они примутся задавать вопросы, будут жалеть меня и сочувствовать мне, а я не смогу вынести ни вопросов, ни сострадания.

Они довольно долго молчали. Полупрозрачное облачко на несколько минут скрыло луну, потом его унес ветер. Джесс смотрел на серебристый диск.

– Велиал вот этими руками, моими руками, убивал людей. Сумеречных охотников. Я снова и снова пытаюсь убедить себя в том, что я ничем не мог ему помешать, но все равно почему-то в душе продолжаю считать, что в гибели этих несчастных есть и моя вина.

– Ничего подобного, – твердо возразил Джеймс. – Ты подчинялся чужой магии, тебя контролировали.

– Да, – кивнул Джесс, и юноша снова услышал свои слова, как будто их бросили ему в лицо. «Тебя контролировали». – Теперь я кажусь тебе жалким?

– Нет, – сказал Джеймс. – По крайней мере… нет, это не жалость. Я чувствую гнев из-за того, что с тобой поступили гадко. Печаль из-за того, что они причинили тебе боль. И восхищение твоим поведением и тем, как ты сумел это принять.

– Значит, ты считаешь, что твои друзья и Корделия не настолько великодушны, как ты, – заметил Джесс. – Боишься, что они отнесутся к тебе иначе, чем ты ко мне? Напрасно. – Он взглянул на свои руки. – Конечно, я понимаю, что они рассердятся, – продолжал юноша. – На Грейс. Я и сам пришел в ярость, когда услышал все это. Мне отвратительно думать обо всем, что она творила. И все-таки…

– И все-таки она твоя сестра. Мы все поймем, если ты… простишь ее.

– Я не знаю, – вздохнул Джесс. – Много лет она была моим единственным близким человеком. Она любила меня. Она была моей младшей сестрой. Я считал, что появился на свет для того, чтобы защищать ее. – Он едва заметно улыбнулся. – Ты понимаешь, о чем я говорю.

Джеймс вспомнил о десятках и сотнях царапин, которые Люси получала в детстве, о том, как ему множество раз приходилось снимать ее с дерева после неудачных вылазок, вытаскивать из воды после того, как перевернулась лодка, спасать от воинственных уток. И кивнул.

– Но как я могу простить Грейс за то, что она поступила по отношению к тебе так мерзко? Сделала то же, что сделал со мной Велиал? – с несчастным видом спросил Джесс. – И когда Люси узнает… ты же знаешь, она обожает тебя. Она всегда говорила, что у нее самый лучший на свете брат. Люси захочет убить Грейс и не поблагодарит меня, если я встану у нее на пути.

– Законы Конклава, запрещающие убийство, встанут у нее на пути, – заметил Джеймс и обнаружил, что еще сохранил способность улыбаться, несмотря ни на что. – Люси обладает бурным темпераментом, но она не лишена здравого смысла. Она поймет, что ты не одобряешь и никогда не одобрил бы поступок Грейс.

Джесс не сводил пристального взгляда с серебряной ленты Темзы.

– Когда-то я надеялся, что мы с тобой станем друзьями, – сказал он. – Представлял, как мы тренируемся вместе. Того, что произошло, я не мог бы представить себе даже в кошмарном сне. Но с другой стороны…

Джеймс понял его без слов. Между ними все же возникла странная, своеобразная связь: им обоим едва не сломали жизнь Велиал и Татьяна. У обоих остались шрамы. Джеймс чуть не протянул Джессу руку для пожатия; он подумал, что так делают настоящие мужчины, что таким образом следует скрепить договор о дружбе. Конечно, если бы рядом с ним стоял Мэтью, он не стал бы задумываться о том, как поступают настоящие мужчины: Мэтью просто обнял бы Джеймса или повалил бы его на землю и защекотал.

Но Джесс был не таким, как Мэтью. Других таких, как Мэтью, не было на свете. Мэтью вносил в жизнь друга неразбериху и радость, как луч света, проникающий в темную пещеру. В компании Мэтью Джеймс ощущал невыразимое счастье, которое дает присутствие парабатая, счастье, которое превосходит и затмевает все остальное. Без друга… невольно на ум ему пришел Чизвик-хаус, дом с разбитыми зеркалами и остановленными часами. Символ непоправимой трагедии и бесконечного страдания.

«Прекрати, – сказал себе Джеймс. – Сосредоточься на настоящем. На том, что ты можешь сделать для Джесса».

– Пойдем завтра со мной кое-куда, – заговорил он, и Джесс, не ожидавший таких слов, приподнял бровь. – Не буду говорить, куда именно, – тебе придется мне довериться. Но я думаю, там тебе понравится.

Джесс рассмеялся.

– Ну хорошо, – сказал он. – Полагаюсь на тебя. – Он нахмурился, глядя на свои руки. – И, по-моему, ты был прав. Я замерз. Смотри, пальцы совсем посинели.

Они нырнули в люк и спустились по лесенке на чердак, который, как подозревал Джеймс, мало изменился со времен молодости его родителей. Джесс вернулся в свою комнату, Джеймс пошел к себе. Из-под двери торчал помятый конверт, принесенный Бриджет. По-видимому, пока Джеймс был на крыше, в Институт явился Недди с запиской для него. С запиской от Корделии.

«План» Анны по возвращению попугая Уинстона, который, как воображала Ариадна, включал серию сложных маневров, оказался элементарным. С помощью Открывающей руны они проникли в особняк Бриджстоков через черный ход и совершили быстрый грабительский налет на дом, в котором Ариадна провела большую часть жизни.

Она обнаружила, что получает удовольствие от происходящего. Девушка сразу же провела Анну в оранжерею, где на почетном месте обычно стояла позолоченная клетка Уинстона. У нее упало сердце, когда она увидела, что попугая нет. Неужели родители настолько разгневались, что продали Уинстона или отдали его кому-то?

– Скорее всего, его просто унесли в другую комнату, – прошептала Анна. Войдя в дом, они обе разговаривали шепотом, хотя Ариадна знала, что родители в гостях, а слуги, жившие на цокольном этаже, ничего не услышат. Кроме того, они нанесли себе руны Беззвучности. И все же что-то было такое в этом доме, погруженном в темноту, что заставляло их понижать голос.

Они обыскали первый этаж, Анна светила своим волшебным камнем, «колдовским огнем», в каждый угол и закоулок. Ничего не найдя, они поднялись на второй этаж и, осторожно ступая по коврам, добрались до комнаты Ариадны.

Переступив порог своей бывшей спальни, девушка заметила сразу несколько деталей. Во-первых, она увидела Уинстона, который сидел на своей жердочке. Клетка стояла на письменном столе, рядом с блюдцем орехов. При виде хозяйки Уинстон радостно захлопал крыльями.

– Ах, вот ты где, – произнесла Анна и взглянула на Ариадну, которая, судя по ее лицу, на самом деле испугалась, что лишится попугая… Облегчение сменилось растерянностью. Вторым, на что Ариадна обратила внимание, было состояние ее спальни. Она ожидала, что отсюда вынесут все вещи и мебель, уберут все, что может напомнить родителям о неблагодарной дочери. Но все было на месте, в комнате царил полный порядок. Украшения, которые она не взяла с собой, поблескивали на бархате в открытой шкатулке, стоявшей на туалетном столике, рядом с гребнями, духами и кремами. Вычищенные и выглаженные платья висели в гардеробе. Кровать была аккуратно застелена.

«Они пытаются сделать вид, будто ничего не произошло, – догадалась Ариадна. – Соблюдают приличия не ради посторонних, а ради себя самих. Они продолжают считать, что я могу в любой момент вернуться сюда». Она без труда представила себе сценарий, сочиненный родителями: вот она, Ариадна, звонит в дверь дома на Кавендиш-сквер, преисполненная раскаяния, в слезах; мать суетится вокруг нее, пока она рассказывает родителям о большом мире, о том, как сурова жизнь за пределами родного дома, о том, что теперь у нее открылись глаза и она поняла, какую ошибку совершила. Поняла, что ее взгляды были в корне неверными. Теперь она представить себе не может, как ей могло даже в голову прийти, будто она влюблена в…

– Хор-рошенькая птичка, – с надеждой прокаркал Уинстон.

– О, Уинстон, – пробормотала девушка и просунула сквозь прутья очищенный земляной орех. – Ничего не бойся, я тебя не забыла. Ты поедешь с нами.

Она огляделась: вот он, ее пурпурный шерстяной платок, сложен в ногах кровати. Она взяла платок и развернула его.

Уинстон покосился на Анну, которая растянулась на постели Ариадны и с насмешливой улыбкой наблюдала за сценой воссоединения.

– Анна, – произнес он.

– Верно, – сказала довольная Ариадна. Обычно, глядя на посторонних, да и на хозяйку в том числе, Уинстон начинал твердить фразу «бразильский орех».

– Неприятности, – продолжал Уинстон, с подозрением косясь на Анну. – Анна. Неприятности.

– Уинстон, – перебила его Ариадна и заметила, что Анна из последних сил сдерживается, чтобы не расхохотаться. – Как грубо. Анна помогает мне спасти тебя, чтобы мы снова могли быть вместе. Сейчас мы отвезем тебя в ее квартиру, так что лучше бы тебе вести себя прилично.

– Ариа-а-а-адна, – произнес Уинстон, в точности имитируя голос ее матери, так что ей стало немного не по себе. – Хорошенькая птичка? Бразильский орех?

Ариадна подняла глаза к потолку и накинула на клетку платок.

– Птичка, – задумчиво произнес Уинстон из-под платка и наконец затих.

Она печально покачала головой, обернулась к Анне и замерла, заметив, что та перестала улыбаться.

– Что случилось?

Анна помолчала несколько секунд, потом заговорила:

– Я просто сейчас подумала… ты хочешь, чтобы тебя по-прежнему называли Ариадной? Ведь это имя дали тебе твои… ну, то есть Морис и Флора тебя так назвали. А до этого тебя звали Камалой. Мне очень нравится это имя. Но я вовсе не имею в виду, что имя Ариадна чем-то хуже. – Уголок ее рта приподнялся в усмешке. – Думаю, что ты теперь получила право выбора. Как ты хочешь, чтобы тебя называли?

Ариадна была застигнута врасплох, но очень тронута. Она и сама размышляла над этим вопросом, но не ожидала, что Анне придет в голову нечто подобное.

– Хороший вопрос, – сказала девушка, опершись о туалетный столик. – Оба имени были даны мне. Имена всегда представляют собой дар, но, помимо этого, мне кажется, они подразумевают некие ожидания. Моя первая семья хотела видеть меня Камалой, но я не стала ею. Вторая семья также ждала, что я стану воплощением их представлений о хорошей дочери, но и Ариадной я тоже не стала. И все же эти два имени остались частью меня. Наверное, мне хотелось бы получить какое-то новое, которое объединило бы предыдущие два. И вот мне пришло в голову одно имя, – смущенно пробормотала она, – Арати. Так звали мою бабушку из Индии. Она всегда говорила, что оно означает «божественный огонь», или «прославление Ангела с лампадой в руке». А мне приходит в голову, что женщина, носящая такое имя, – это свет во тьме. И мне бы хотелось быть таким светом. Я бы хотела, чтобы меня называли Ари, – добавила она, – потому что это часть имени, которое я носила последние двенадцать лет.

– Ари, – повторила Анна. Она сидела на кровати, опираясь на локти, и смотрела на девушку. Взгляд ее синих глаз был очень внимательным, пронизывающим. Она расстегнула верхнюю пуговицу на рубашке, ее темные кудри спадали на затылок. Ариадна любовалась этим стройным телом, его изящными линиями, небольшой упругой грудью, едва заметной под мужской сорочкой. – Что же, думаю, это имя нетрудно будет запомнить, особенно если учесть, что я уже довольно давно называю тебя так. Ари, – произнесла она снова, и это имя прозвучало иначе, чем прежде, – как ласка.

И тогда Ари показалось, что перед ней открылось новое будущее. Будущее без лжи, в котором она сможет быть той девушкой, которой она желает стать. Она поняла, что в эту минуту пересекает некий мост, ведущий от прежней жизни к новой, и Анна находится рядом с ней на этом мосту, на ничейной земле. Это было место, где происходит превращение, где нет ни обещаний, ни обязательств, ни долга, ни клятв – лишь осознание того, что все меняется.

Она села на постель рядом с девушкой, Анна повернулась, вопросительно взглянула на нее. Ари протянула к ней руку, коснулась кончиками пальцев ее щеки. Она любила это лицо за то, что оно представляло собой набор контрастов: острый подбородок, высокие скулы, угловатые, резкие черты и пухлые алые губы.

Лазурные глаза Анны стали черными, как грозовые тучи, когда Ари провела пальцем по ее скуле, по подбородку, потом по горлу и остановилась у ворота сорочки. Потом Ари наклонилась и поцеловала шею в том месте, где пульсировала жилка, осмелилась коснуться кончиком языка впадинки у основания шеи. Она подумала, что кожа Анны имеет вкус чая, темного, горько-сладкого.

Анна протянула руки, обняла Ари за талию, гладила ее бедра. Задыхаясь, неровным голосом проговорила:

– Ари, может быть, не стоит?..

– Это ничего не значит, – прошептала в ответ девушка. – Мы делаем это только потому, что нам так хочется сейчас. И все.

Ей показалось, что Анна вздрогнула, как от удара, – а потом она начала гладить волосы Ари, притянула ее к себе для поцелуя, прикусила ее нижнюю губу… Она всегда уступала Анне ведущую роль, но сейчас, когда они лежали рядом на постели, прижавшись друг к другу, она начала расстегивать рубашку Анны, гладила нежную белую кожу, заново изучала изгибы, впадины и выпуклости этого тела. Вдруг она услышала сдавленный страстный вздох.

Анна теснее прижала ее к себе, и все прочее – родители, ее будущее в Анклаве, необходимость найти ту воображаемую квартиру – было забыто. Волна желания захлестнула ее, и она думала только о прикосновениях Анны, о ее прекрасном теле, о ее поцелуях и нежных руках, о наслаждениях, которые они дарили друг другу, драгоценных, сладких, обжигающих, как золотое пламя.

17. Искра во мраке

Могильный мрак в ее глазах

Лишь искрой освещен,

Там бродят призраки-слепцы

И тени без имен.

Джеймс Элрой Флеккер, «Та, кто уничтожает корабли, людей, города»

Стоя на тротуаре перед Уитби-Мэншенс, тем самым нелепым зданием, похожим на огромный розовый свадебный торт, в котором находилась квартира Мэтью, Джеймс смотрел на башенки и лепные украшения. У него кольнуло в сердце – он вспомнил тот вечер, когда в последний раз был здесь. Тогда он вломился в вестибюль, уверенный, что Корделия там, наверху, но услышал от портье, что Мэтью и его спутница уже уехали на вокзал. Чтобы успеть на парижский поезд.

И тогда его мир рухнул, разлетелся на осколки, как проклятый серебряный браслет. Не раскололся на две аккуратные половинки, а скорее превратился в кучу разрозненных кусков с острыми краями, которые Джеймс с тех пор пытался вернуть на свои места, сложить, склеить.

Сегодня портье едва взглянул на него, небрежно махнул рукой, когда юноша сообщил, что пришел к мистеру Фэйрчайлду. Джеймс поднялся на нужный этаж на лифте и, повинуясь интуиции, повернул дверную ручку, прежде чем постучать. Дверь оказалась незапертой, и он вошел в квартиру.

В гостиной, перед каминной решеткой, сидел Томас. В камине ревело пламя, в комнате нечем было дышать, но Томас, обернувшись к изумленному Джеймсу, лишь пожал плечами и сунул в огонь очередное полено.

Прямо на полу была навалена куча толстых пуховых одеял. На ней, свернувшись в клубок, лежал Мэтью в рубашке навыпуск, без ботинок и даже без носков. Его глаза были закрыты. Джеймсу снова стало больно – Мэтью выглядел совсем юным. Он подложил руку под голову, и его длинные ресницы отбрасывали тени на щеки. Джеймс решил, что он спит.

– Вижу, Корделия вызвала и тебя, – шепотом обратился Джеймс к Томасу.

Томас кивнул.

– Наверное, она нас всех позвала. И родители позволили тебе ночью уйти из дома?

– Я сказал, что это очень важно, и они мне поверили, – рассеянно ответил Джеймс и опустился на диван.

Мэтью затрясло, и он, не просыпаясь, принялся закапываться в одеяла.

– Это не простуда, – сказал Томас, глядя на Джеймса. – У него нет кашля и прочего. Но ему… нехорошо. Мэтью не может есть – я пытался заставить его проглотить немного бульона, но его вытошнило. Но он хотя бы выпил воды.

Послышалось какое-то царапанье, и Джеймс не сразу сообразил, что это, должно быть, Оскар, запертый в спальне, скребется в дверь. Словно догадавшись, что Джеймс смотрит в его сторону, пес уныло завыл.

– Почему собаку заперли? – спросил Джеймс.

Томас вздохнул и потер лоб тыльной стороной ладони.

– Это Мэтью меня попросил. Не знаю зачем. Может быть, он испугался, что Оскар поднимет шум и будет мешать соседям.

Джеймс сомневался в том, что Мэтью интересовал покой соседей, но промолчал. Вместо этого он встал с дивана, скинул ботинки и забрался на кучу одеял к другу.

– Не разбуди его, – предупредил Томас, но Джеймс уже заметил изумрудный блеск под черными ресницами.

– По-моему, он не спит, – ответил Джеймс, прекрасно зная, что Мэтью проснулся, но не желая беспокоить его. Пусть притворяется спящим, если ему так хочется, решил он. – Кстати, я подумал… иногда иратце помогает от похмелья. Возможно, стоит попробовать. И поскольку я его парабатай…

Мэтью выпростал руку из-под одеяла. Запонка была вынута, и рукав задрался, обнажив руку.

– Попробуй, – произнес он. Голос у него был сиплый, как будто у него пересохло в горле, но это было неудивительно при такой духоте в помещении.

Джеймс кивнул. Томас, который был занят тем, что ворошил поленья в камине, с интересом посмотрел на них. Джеймс взял руку Мэтью, положил себе на колени и, достав из кармана стило, принялся тщательно выводить исцеляющую руну. На белой коже проступали синие вены.

Когда руна была закончена, Мэтью выдохнул и пошевелил пальцами.

– Помогло? – спросил Джеймс.

– Голова гудит чуть-чуть меньше, – пробурчал Мэтью и сел, опираясь на локти. – Послушайте… я не просил Корделию звать вас сюда. Я не хочу никому быть в тягость.

– Ты нам не в тягость, – возразил Джеймс. – Ты можешь быть полным идиотом, но возиться с тобой нам никогда не в тягость.

Со стороны двери донеслось шуршание. Прибыл Кристофер, вооруженный черным докторским саквояжем и, судя по выражению лица, настроенный весьма решительно.

– О, превосходно, – заговорил он без предисловий. – Вы все здесь.

– А мне, например, где еще быть, по-твоему? – проворчал Мэтью. Его светлые волосы совершенно взмокли от пота и прилипли ко лбу и ушам. Он так и сидел среди одеял, пока Кристофер, усевшись рядом, рылся в чемоданчике.

– Зачем вы развели такой сильный огонь? – спросил Кристофер.

– Мне было холодно, – сказал Мэтью и надулся, как капризный ребенок.

Кристофер поправил съехавшие набок очки.

– Существует вероятность того, – начал он, – что Безмолвные Братья смогут что-то сделать…

– Нет, – ровным голосом произнес Мэтью.

– Я бы лично оттащил его в Безмолвный город за шиворот, если бы считал, что это поможет, – сказал Джеймс. – Но они не сумели вылечить отца Корделии.

– Я не… – Мэтью смолк, опустил голову и принялся теребить одеяло.

Джеймс знал, что хотел сказать его друг: «я не такой, как отец Корделии». Возможно, тот факт, что он не смог закончить фразу, был хорошим знаком; возможно, он начинал понимать, что если в настоящем он и не похож на Элиаса Карстерса, то скоро в него превратится. Если ничего не предпримет.

– Я – естествоиспытатель, а не врач, – заметил Кристофер. – Но я немного читал о… зависимостях.

Он покосился на Томаса, и Джеймс невольно задал себе вопрос: сколько раз Томас и Кристофер обсуждали эту проблему между собой, в отсутствие двух других «Веселых Разбойников». И считали ли они, что Джеймса тоже нужно оберегать от жестокой правды.

– Человек, страдающий зависимостью, не может внезапно прекратить пить спиртное. Это, конечно, благородное намерение, но это опасно, – объяснял Кристофер. – Твой организм считает, что алкоголь ему жизненно необходим. Вот почему тебе сейчас так плохо. Тебя бросает то в жар, то в холод, болит голова, мутит.

Мэтью прикусил губу. Выглядел он как мертвец.

– Что я могу сделать?

– Речь идет не просто о головной боли или небольшом дискомфорте, – продолжал Кристофер. – За прошедшие месяцы и годы твой организм привык к алкоголю и, чтобы нормально функционировать, пока не может без него обойтись. Он будет требовать спиртного, и, возможно, это окажется слишком тяжело. От этого человек может умереть. Тебя будет трясти, тошнить, участится сердцебиение. У тебя начнется лихорадка, и тебе покажется, что ты замерзаешь. Возможны припадки…

– Припадки? – в тревоге воскликнул Джеймс.

– Да, а у некоторых даже случается сердечный приступ, и по этой причине Мэтью нельзя оставлять одного. – Кристофер поморгал за своими очками, как филин. – Я не знаю, как еще тебе объяснить, Мэтью. Ни в коем случае нельзя пытаться избавиться от алкоголизма самостоятельно. Позволь нам помочь тебе.

В неверном свете пламени лицо Мэтью походило на череп с черными провалами вместо глаз.

– Я не хочу, чтобы вы тратили на меня время и силы, – сказал он. – Я сам довел себя до такого. И теперь я должен справиться сам.

Джеймс поднялся на ноги. Ему хотелось визжать от досады, хотелось тряхнуть парабатая, крикнуть, что он причиняет вред не только себе, но и им всем, что, рискуя собственной жизнью, он рискует и жизнью Джеймса.

– Надо выпустить Оскара, – только и сказал он.

– Оставь его, – пробормотал Мэтью. Он яростно тер глаза руками – Он скулил. Оскар не понимает, что происходит.

– Он по-своему хочет тебе помочь, – сказал Джеймс, подходя к двери спальни. Как только он приоткрыл дверь, Оскар стрелой метнулся через всю комнату к Мэтью; Джеймс испугался, что пес вскочит хозяину на грудь и начнет лизать ему лицо, но тот лишь улегся рядом с Мэтью, высунув язык и тяжело дыша.

– Видишь? – улыбнулся Джеймс. – Ему уже лучше.

– Он сейчас отнимет у меня все одеяла, – жалобно произнес Мэтью, но протянул руку и почесал Оскара за ухом.

– Он любит тебя, – сказал Джеймс, и Мэтью поднял на него взгляд. Его провалившиеся глаза, обведенные серыми кругами, казались почти черными. – Животные – бесхитростные существа. Заслужить доверие животного – это почетно. Он будет страдать, если ты не позволишь ему остаться с тобой, помочь тебе. Держа его на расстоянии, ты не избавишь его от волнения, от тревоги за тебя. Наоборот, ты разобьешь ему сердце.

Мэтью несколько долгих секунд смотрел на Джеймса, потом повернулся к Кристоферу.

– Ну хорошо, Кит, – покорно произнес он. – Что я теперь должен сделать?

Кит снова начал копаться в своем саквояже.

– Когда ты в последний раз пил спиртное, Мэтью?

– Сегодня утром, – ответил Мэтью. – Совсем немного бренди.

– Где твоя фляга?

– Я потерял серебряную флягу, – сказал Мэтью. – Может, в Париже оставил. Я ношу с собой воду в этой.

Он извлек из кармана простую оловянную фляжку, заткнутую пробкой, и подал ее Кристоферу. Тот вытащил пробку и взял из своего чемоданчика какую-то бутылочку. Потом начал переливать содержимое бутылочки во флягу Мэтью, сосредоточенно наморщив лоб, как будто мысленно отмерял объем снадобья.

– А это еще что такое? – спросил Томас, не сводя взгляда с Кристофера и бутылочки с неизвестной жидкостью, похожей по цвету на слабый чай.

– Смесь воды, спирта и настоя успокоительных трав. Успокоительное предотвратит припадки… вероятно.

– Вероятно? – фыркнул Мэтью. – Вот почему никто не любит ученых, Кристофер. Точность для вас превыше всего. А где же оптимизм?

– Все любят ученых, – произнес Кристофер с видом собственного превосходства и протянул полную оловянную флягу другу. – Пей.

Мэтью не очень охотно взял ее и поднес к губам. Сделал глоток, закашлялся и скорчил гримасу.

– Отвратительно, – объявил он. – Похоже на сироп солодки, в котором развели кусок мыла.

– Очень хорошо, – отозвался Кристофер. – Оно и не должно быть приятным на вкус. Представь себе, что это лекарство.

– И как оно действует? – поинтересовался Джеймс. – Мэтью должен выпивать по несколько глотков этой дряни всякий раз, когда ему захочется бренди?

– Во-первых, это не дрянь; во-вторых, нужно делать не так, – строго произнес Кристофер и обратился к Мэтью: – Я буду каждое утро приносить тебе новую порцию, и она будет все меньше и меньше. Ты будешь выпивать немного утром и немного во второй половине дня; как я уже сказал, порции будут уменьшаться. В конце концов ты почувствуешь себя лучше, и лекарство тебе больше не понадобится.

– И сколько времени это займет? – спросил Томас.

– Примерно две недели.

– И это все? – воскликнул Мэтью. Джеймс подумал, что он уже выглядит лучше. Краски вернулись на лицо, и его рука не дрожала, когда он прятал флягу в карман. – Я буду здоров, как раньше?

Наступило молчание. На лице Кристофера отразилась неуверенность; он чувствовал себя в своей стихии только тогда, когда речь шла о дозировках и способах применения. Джеймс невольно вспомнил Элиаса и то, что рассказывала о нем Корделия: он не раз пытался покончить с прежним образом жизни, но после нескольких месяцев трезвости наступал момент, когда он терял контроль над собой.

Тишину нарушил Томас.

– Каковы бы ни были причины, побудившие тебя искать забвения в вине, – произнес он, – их нужно устранить.

– Ты хочешь сказать, что я по-прежнему буду испытывать желание напиться, – медленно произнес Мэтью, – хотя мое тело и перестанет требовать выпивки?

Джеймс протянул руку и взъерошил влажные волосы Мэтью.

– Тебе следует отдохнуть, – предложил он.

Мэтью не уклонился от этого прикосновения.

– Да, согласен. Но я не хочу, чтобы вы уходили. Я понимаю, это эгоизм, но…

– Я останусь, – сказал Джеймс.

– И я, – добавил Томас.

Кристофер со щелчком закрыл саквояж.

– Мы все останемся, – объявил он.

Так и получилось, что все они устроились на ночлег, как щенки на подстилке, на пуховых одеялах перед камином. Мэтью уснул почти мгновенно, остальные тоже в скором времени погрузились в сон; Джеймс, который лежал спиной к Мэтью, не думал, что сможет заснуть, но треск поленьев в камине и негромкое сопение «Веселых Разбойников» успокаивали его, и он в конце концов забылся. Один Оскар бодрствовал: он сидел поодаль и наблюдал за хозяином и его друзьями всю ночь.

Корделия лежала без сна, ворочаясь с боку на бок. Она хотела оказаться сейчас в доме на Керзон-стрит; девушка так привыкла к кровати в своей спальне, где засыпала с мыслью, что Джеймс находится совсем рядом, что их разделяет всего одна комната. Здесь у нее были Алистер и мать, но это было не одно и то же. Возвращение на Корнуолл-гарденс напоминало попытку вставить в замок неподходящий ключ.

В ее мозгу снова и снова звучали слова Гипатии: «Поверьте, вы могли бы стать величайшим, сильнейшим Сумеречным охотником за всю историю вашего народа». Но какой ценой! Ценой добровольного погружения во тьму, признания Лилит своей повелительницей. А ведь именно стремление к славе и могуществу, стремление стать лучше всех заставило ее опрометчиво принести клятву верности «кузнецу Велунду». С другой стороны, неужели это плохо – стать совершенным Сумеречным охотником? Ее цель – защитить мир от Велиала; как эта благородная цель может быть неправильной?

И не только мир. Она ни на минуту не забывала о Люси и Джеймсе. Демон наметил их в качестве жертв; они были уязвимы, и при мысли об этом у нее сердце обливалось кровью. Да, Люси теперь ее ненавидит, да, она потеряла Джеймса, но это не имело значения; Корделия должна была прежде всего защитить их.

Она подумала: как отреагировал Джеймс на ее записку с просьбой отправиться в квартиру к Мэтью? Девушка надеялась, что он поехал. Джеймс и Мэтью сильно нуждались друг в друге, хотя упорно не желали это признавать.

Она резко перевернулась на спину, уронив подушку на пол. Волосы спутались, глаза жгло от недостатка сна. Гипатия посоветовала ей сражаться в качестве слуги Лилит. Но это было невозможно, на это она не могла согласиться. И все же… она вдруг вспомнила разговор с демоном гамигином в Чизвик-хаусе. Корделия была уверена: если бы ей удалось задать ему еще несколько вопросов, она сумела бы разузнать побольше о планах Велиала.

Девушка села, невидящим взглядом уставившись в темноту. Для того чтобы допросить демона, оружие не нужно. И поскольку она является паладином Лилит, она может воспользоваться их страхом. Возможно, ей все-таки удастся извлечь кое-что хорошее из своей нелепой ошибки. Сумеет хоть чем-нибудь помочь Люси, Джеймсу и остальным.

«Вам нужно просто найти подходящее место – лучше всего, если это будет место с кровавой историей, где происходили убийства, ужасы, случилась какая-нибудь трагедия», – сказала Гипатия. И Корделия как раз знала одно такое место.

Томас проснулся на рассвете – его разбудил Оскар.

Остальные еще спали, растянувшись под одеялами на коврике у камина, в котором давно остыли угли. Робкий утренний свет просачивался сквозь шторы, и в полумраке Томас различал плечо спавшего на боку Джеймса, блеск очков Кристофера, золотую шевелюру Мэтью.

Оскар явно беспокоился, поскуливал и, скребя когтями по паркету, носился взад-вперед от двери к неподвижной фигуре хозяина. Томас склонился над Мэтью; тот крепко спал, но дышал ровно. Его пальцы были сомкнуты вокруг запястья Джеймса. Если бы он не был так болен и утомлен, пес наверняка разбудил бы его, а это сейчас некстати, подумал Томас.

Решив оставить Мэтью в покое, он осторожно поднялся на ноги. Сердито посмотрел на Оскара, который, в свою очередь, уставился на него огромными карими глазами, и вполголоса пробормотал: «Почему я?» Потом пошел к дверям и нашел на вешалке свое пальто.

Оскар нетерпеливо рвался с поводка. Они спустились вниз, прошли мимо пустого стола портье. Остановившись под платаном, Томас старательно притворялся, будто ничего не замечает, и смотрел в пространство, пока Оскар занимался своими делами.

Небо на востоке постепенно светлело. Юноша залюбовался рассветом, пепельно-розовыми облаками, подсвеченными алым. Жители Мэрилебона еще спали; абсолютную тишину не нарушал даже звон тележки молочника.

В лучах восходящего солнца здание Уитби-Мэншенс приобрело особенно насыщенный розовый цвет. За углом Томас заметил какую-то темную фигуру, которой здесь было явно не место.

– Алистер? – окликнул Томас, и человек, вздрогнув, повернул голову. Алистер стоял, прислонившись к стене и, казалось, дремал; он потер глаза, недоуменно уставился на юношу с собакой и пробормотал что-то неразборчивое.

– Алистер… – Томас пошел к нему. Оскар с довольным видом трусил рядом. – Что, во имя всего святого, ты здесь делаешь?

– Мне кажется, я этой собаке не нравлюсь, – заговорил Алистер, с подозрением разглядывая Оскара.

– Я не об этом тебя спрашивал.

Карстерс вздохнул. Он был одет в знакомое темно-синее пальто и серый шарф. Густые черные волосы касались воротника, Алистер смотрел на юношу из-под полуопущенных ресниц, и взгляд его темных глаз показался бы Томасу томным и соблазнительным, если бы он не знал, что это просто усталость.

– Ладно, – пробормотал он. – Корделия рассказала мне, что произошло. Можешь мне не верить, но я заволновался.

– Ты волновался за Мэтью?

Оскар, услышав имя хозяина, дернул поводок.

– Не обижайся, но мне слабо в это верится.

– Томас, – преувеличенно спокойным голосом произнес Алистер, как будто говорил с несмышленым ребенком, – мне чуть ли не всю жизнь приходилось иметь дело с пьяницей. Я знаю, как бывает, когда алкоголик внезапно отказывается от спиртного. Как ему становится худо. Мой отец несколько раз чуть не умер.

– О, – пробормотал Томас. – Но тогда почему ты не позвонил? Почему не поднялся в квартиру?

– Я пришел, – ответил Алистер, – и только у дверей понял, что мое появление едва ли будет воспринято с радостью. Это был импульсивный поступок. – Он удивленно посмотрел на Оскара, усевшегося у его ног. – Что это с ним?

– Ты ему нравишься. Ему все нравятся. Это же пес. Итак, ты решил, что не хочешь заходить в дом, и просто стоял на морозе всю ночь?

– Я подумал, что постою до тех пор, пока не выйдет кто-нибудь из вас, и спрошу, как себя чувствует Мэтью. По крайней мере, чтобы рассказать Корделии. Она с ума сходит от тревоги за него. – Он наклонился и неуверенно погладил Оскара по голове. – Должен признаться, я надеялся, что это будешь ты. Есть одна вещь, о которой я собирался… то есть мне необходимо тебе сказать.

Сердце Томаса предательски дрогнуло. Он огляделся, потом вспомнил, что оба они защищены гламором. Простые люди не могли их видеть, а патрули Сумеречных охотников с рассветом возвращались домой. Он сделал шаг к Алистеру, потом еще один, и вот они втроем, вместе с Оскаром, стояли вплотную друг к другу в нише под аркой.

– Итак, – пробормотал Томас. – Что же это?

Взгляд Алистера был ленивым, чувственным. Он провел языком по губам, и Томас вспомнил поцелуй в библиотеке, восхитительный вкус его губ, его дыхание, его тепло совсем рядом… Алистер произнес:

– Скоро я покидаю Лондон. Мы переезжаем в Тегеран.

Томас отшатнулся и нечаянно наступил на лапу Оскару. Пес жалобно взвизгнул, и Томас наклонился, чтобы погладить его. Это дало ему несколько секунд, чтобы совладать с собой и придать лицу бесстрастное выражение.

– Матушка собирается уехать после рождения ребенка, – продолжал Алистер, – а я не могу позволить ей ехать так далеко одной. Если я откажусь, Корделия вызовется ее сопровождать, но она должна остаться здесь. В Лондоне живут ее друзья, будущий парабатай, муж, наконец. А у меня здесь только ты.

Томас выпрямился. Ему показалось, что сердце внезапно покрылось ледяной коркой.

– А меня, значит, недостаточно?

– Ты не можешь быть единственной причиной, по которой я остаюсь, – прошептал Алистер. – Я не должен взваливать на тебя это бремя. Это несправедливо по отношению к тебе.

– Я был бы тебе очень благодарен, – произнес Томас, поражаясь собственному ледяному тону, – если бы ты прекратил указывать мне, что для меня лучше, а что – хуже. Ты без конца повторяешь одни и те же причины, по которым мне якобы следует отказаться от любви к тебе.

Он заметил, что дыхание Алистера участилось.

– Я ничего не говорил насчет любви.

– Ну, а я сказал, – отрезал Томас. – Ты пришел сюда; ты даже не скрывал, что надеялся поговорить со мной. Это ты гоняешься за мной, чтобы попросить оставить тебя в покое.

– Как ты не понимаешь? Это потому, что я злое, испорченное существо, Томас. Для тебя будет лучше, если мы не будем встречаться, если ты никогда больше не увидишь меня, но я хочу тебя видеть. Черт побери, я хочу тебя видеть каждый день, каждую минуту, именно в надежде увидеть тебя я всю ночь торчал около этого дурацкого розового дома; и вот теперь, когда я тебя увидел, я вспомнил все причины, по которым мне лучше было не приходить. Это плохая идея. Поверь мне, – и он безрадостно рассмеялся, – если бы я был хорошим человеком, я бы просто отправил тебе записку.

– Ты все повторяешь, что это плохая идея, но не назвал других причин, кроме того, что ты якобы злое и испорченное существо, – упрямо произнес Томас.

– А разве этого недостаточно? – воскликнул Алистер. Видно было, что он страдает. – Ты – единственный человек, который так не думает насчет меня, и, если между нами возникнут близкие отношения, ты сразу разочаруешься во мне. И тогда на всем белом свете не будет никого, кто хорошо относился бы ко мне.

– Не уезжай в Тегеран, – попросил Томас. – Я не хочу, чтобы ты уезжал.

Они долго смотрели друг на друга, и Томасу на миг показалось, будто он увидел нечто невозможное – яркий блеск слез в глазах Алистера. «Я не могу до него достучаться, – горестно думал он. – Если бы только я обладал шармом Мэтью или красноречием Джеймса, возможно, я сумел бы заставить его понять».

– Алистер, – мягко произнес он, но в этот момент Оскар беспокойно зашевелился и издал тоненький звук. Томас знал: это сигнал, сейчас ретривер начнет уныло подвывать.

– Он скучает по хозяину, – вздохнул Томас. – Надо вести его домой. Я передам Мэтью, что ты заходил, – добавил он, но Алистер, который в это время теребил край шарфа, лишь покачал головой.

– Не нужно, – сказал он.

Томас пожал плечами, развернулся и пошел прочь.

Корделия достаточно долго обдумывала свой план; теперь она была готова действовать. Однако следовало дождаться сумерек. Девушка знала, что ей следует сейчас читать книги о паладинах и магии, связывающей паладина и его повелителя, полученные от Кристофера, но не могла сосредоточиться.

С ней всегда так было, когда появлялась какая-нибудь идея: по мере того, как приближался критический момент, мысли неслись все быстрее, и лишь время от времени ей удавалось сосредоточиться на отдельных пунктах плана. «Сначала пойти сюда, потом туда; Алистеру надо сказать то-то и то-то; вот что нужно сделать, чтобы вернуться незамеченной».

«Довольно». Она посидела у матери, пока Сона не уснула; потом пошла на кухню и путалась под ногами у Райзы, которая готовила фесенджан; даже сходила проведать Алистера и узнать, чем он занимается. Он сидел у себя в комнате и читал. Когда она вошла, он поднял голову.

– О нет, – застонал он. – Прошу, только не говори, что от меня требуется участие в очередной идиотской затее твоих друзей. Kachalam kardan.

«Они меня с ума сведут».

– Ничего подобного, – ответила Корделия, и ей показалось, что она уловила в его взгляде разочарование. Были времена – не так уж и давно, – когда Алистер не потерпел бы присутствия сестры у себя в комнате, а ей бы не пришло в голову искать у него совета. Когда-то они оба ревностно охраняли свои секреты и личную жизнь; она была рада, что их отношения начали меняться.

– Я просто хотела увидеть тебя.

Алистер закрыл книгу, заложив нужное место тонким пальцем.

– Что случилось, moosh? – «Мышка» – так он не называл Корделию уже лет десять. Он выглядел усталым; при виде теней под глазами, ссутуленных плеч у Корделии сжалось сердце. – Если ты беспокоишься насчет Мэтью, могу тебе сказать, что вчера все его друзья собрались в его квартире. И даже провели там ночь.

Корделия вздохнула с облегчением.

– Правда? И Джеймс тоже? Я так рада.

– Да. – Он серьезно взглянул на нее. – Ты думаешь, что Мэтью будет недоволен твоим поступком? Тем, что ты им рассказала?

– Не знаю, – призналась Корделия. – Но я, в любом случае, не жалею об этом. Он нуждался в их помощи. Мэтью не хотел выглядеть больным, отчаявшимся, слабым передо мной. Но, мне кажется, с ними он не будет стыдиться и думать, будто проявляет слабость. Надеюсь на это.

– Я тоже на это надеюсь. – Алистер смотрел на стену, где были развешаны его кинжалы; одного не хватало, и Корделии это показалось странным. Алистер дорожил своими вещами. – Болезнь, от которой он страдает – как страдал и наш отец, – заключается не только в нездоровом пристрастии, она заставляет человека стыдиться себя. А стыд отравляет душу. Делает тебя неспособным принять помощь, потому что ты не веришь в то, что заслуживаешь ее.

– Я думаю, это относится не только к алкоголю, – мягко произнесла Корделия. – Например, иногда человек отвергает любовь, потому что считает себя недостойным ее.

Алистер уставился на нее, сверкнув глазами.

– Значит, ты так и не прекратишь приставать ко мне насчет Томаса, верно?

– Я просто не понимаю, – сказала Корделия. – Ариадна живет с Анной. Я не думаю, что наступит конец света, если вы с Томасом открыто признаете, что любите друг друга?

– Спроси об этом у Mâmân, – мрачно произнес Алистер.

Корделия вынуждена была признать, что брат прав: она понятия не имела о том, как мать отреагирует на новость о том, что Алистер влюблен в мужчину.

– Наши самые дорогие и самые хрупкие иллюзии – это иллюзии относительно друзей и семьи. Томас считает, что наши родные будут счастливы, если будем счастливы мы; но я, глядя на Бриджстоков, понимаю, что такое возможно только в мечтах. Томас верит, что его друзья примут меня с распростертыми объятиями; а я уверен, что они скорее порвут с ним. Он окажется в ужасном положении. Я не могу этого допустить.

– Все это звучит очень красиво и благородно, – заметила Корделия. – Но это очень глупо. Кроме того, не тебе решать за Томаса; его чувства – это его дело.

– Томас может получить любого, кого пожелает, – тоном человека, смирившегося с неизбежным, ответил Алистер. – Он может выбрать кого-нибудь получше меня.

– Не думаю, что мы выбираем, кого любить, – сказала Корделия и отошла к двери. – Мне представляется, что любовь – это книга, написанная только для двоих, нечто вроде священного текста, который мы должны истолковать. – Она остановилась на пороге и обернулась. – А ты отказываешься читать свою книгу.

– Вот как? – огрызнулся Алистер. – А что написано в твоей, можно узнать?

Корделия сердито уставилась на него, и он сдался, сделал примирительный жест, прося прощения.

– Ты куда-то уходишь, Лейли?

– На Керзон-стрит, ненадолго, – ответила Корделия. – Там осталась почти вся моя одежда, а мне нужно парадное платье для завтрашнего рождественского бала.

– Поверить не могу, что они не отказались от этой затеи, – буркнул Алистер, открывая книгу. – Но смотри… возвращайся до захода солнца, хорошо?

Корделия молча кивнула и вышла. Разумеется, она вовсе не собиралась возвращаться до заката – по плану ей следовало находиться в нужном месте после наступления темноты. Но ведь кивок – это не совсем ложь, верно?

Летти Нэнс работала в Институте Корнуолла с двенадцати лет. Зрение было в ее семье наследственным даром; родители, которые служили в Институте до нее, считали его честью. Летти же все это казалось жестокой шуткой: Господь избрал ее, наделил ее способностью видеть, что мир полон магии, но не позволил стать частью этого таинственного мира.

Она ждала, что жизнь в Институте будет полна чудес. К сожалению, все оказалось совсем не так. За прошедшие годы ей чаще всего приходилось общаться с этим древним стариком, капризным и заносчивым Альбертом Пэнгборном, у которого никогда не находилось доброго слова для прислуги. Он был слишком скуп для того, чтобы поддерживать защитные стены вокруг Института в надлежащем состоянии. Местные пикси вечно шастали по территории, и единственный контакт с миром магии для Летти заключался в том, что она гонялась за ними по саду с кочергой, пока они осыпали ее площадной бранью.

Однако два дня назад и в ее жизни, наконец, начало происходить что-то увлекательное. Пэнгборн часто патрулировал участок вокруг Института с группой молодых Сумеречных охотников. Насколько могла понять Летти, патрулирование означало верховую поездку, во время которой они искали существ Нижнего Мира и следили, чтобы те не затевали никаких неприятностей. Убедившись, что пикси и прочие ведут себя примерно, патрульные возвращались в Институт и пили бренди. Некоторые Сумеречные охотники, вроде Эммета Келинака и Лютера Редбриджа, были весьма бравыми молодцами, но они в жизни не посмотрели бы в сторону простой девушки, пусть даже наделенной Зрением.

Но две ночи назад они привезли в Институт эту старую женщину. По крайней мере Летти она показалась старой. Она выглядела, конечно, помоложе Пэнгборна – в конце концов, Летти еще не видела людей, которые являлись ровесниками Пэнгборна, – но была костлявой и морщинистой, русые волосы были почти совсем седыми, а лицо – бледным, как у мертвой.

Что самое странное, женщина оказалась Сумеречным охотником. На ней были Метки, как у других, – черные символы, знаки Ангела. Но патрульные почему-то сразу провели ее в Святилище и заперли там.

Святилищем назывался огромный подвал с каменными стенами и потолком, куда время от времени приходили существа Нижнего Мира, если им нужно было поговорить с Пэнгборном. Кроме того, помещение служило тюрьмой. После того как старуху заперли, Пэнгборн отвел Летти в сторону и сказал: «Заглядывайте к ней дважды в день, мисс Нэнс, и следите за тем, чтобы она не голодала. Не разговаривайте с ней, даже если она к вам обратится. Если нам повезет, через день-два мы от нее избавимся».

А вот это уже интересно, подумала Летти. Женщина-нефилим, которая совершила такое тяжкое преступление, что ее бросили в тюрьму. И она, Летти, будет присматривать за преступницей!

Она принесла в Святилище ужин, а на следующее утро – завтрак, но женщина не обращала на пищу внимания. Она лежала на кровати и не отвечала на вопросы Летти, даже не пошевелилась, когда служанка прикоснулась к ней. Девушка оставила еду на столе, а через несколько часов забрала ее нетронутой; преступница все еще спала. Летти надеялась, что сегодня утром что-то изменится – невозможно же спать дольше суток! Надеялась, что женщина проснется и поест. Она была ранена, и ей необходимо было восстановить силы.

Летти воспользовалась самым тяжелым из ключей на кольце, висевшем у нее на поясе, чтобы открыть дверь Святилища. За дверью находились четыре ступени, и, спустившись, она увидела эту женщину – Татьяну Блэкторн, так ее звали. Она проснулась и сидела на кровати, раздвинув ноги совершенно неподобающим образом, что-то бормоча себе под нос так тихо, что Летти не могла разобрать слов. Нетронутый ужин стоял на столе.

– Я принесла вам овсянки, миссис, – заговорила Летти, стараясь произносить слова медленно и четко. Татьяна следила за ней взглядом. – Овсянка с молоком и сахаром.

Когда Татьяна заговорила, Летти дернулась и чуть не перевернула поднос. Голос у старухи был хриплый, но достаточно разборчивый.

– Меня… предали. Мой хозяин покинул меня.

Летти уставилась на нее.

– Он обещал мне исполнение всех желаний. – Хрип превратился в негромкий плач. – Власть, отмщение врагам. А теперь у меня ничего нет. Теперь я должна бояться его. Что, если он придет за мной?

– Мне об этом ничего не известно, – сочувственно произнесла Летти и поставила поднос на стол. – Но, насколько я понимаю, самое безопасное место здесь – это Святилище. В конце концов, недаром его так называют.

Тон женщины изменился, в нем появились коварные нотки.

– Я хочу видеть своих детей. Почему мне не разрешают видеть детей?

Летти поморгала. Старуха не походила на женщину, у которой могут быть дети. Летти не представляла себе матерей вот такими. С другой стороны, она явно была помешанной. Возможно, когда-то эта женщина была другой.

– Об этом вы должны спросить у мистера Пэнгборна, – сказала она. – Или… я знаю, что скоро сюда придет Безмолвный Брат. Может быть, кто-нибудь из них сможет вам помочь, и вы увидите детей.

«Сквозь решетку», – подумала Летти, но произносить это вслух не было смысла.

– Да, – услышав эти слова, женщина улыбнулась какой-то неестественной, даже страшной улыбкой. Рот у нее при этом растянулся чуть ли не на все лицо. – Безмолвный Брат. Я очень хотела бы увидеть его, когда он появится.

Корделии не хотелось идти на Керзон-стрит. Она воображала себе дом, погруженный во мрак, дом-призрак, заброшенный и печальный, с мебелью и люстрами в чехлах.

Но все оказалось совершенно иначе. Она словно вернулась в прошлое. В вестибюле и комнатах первого этажа горел свет – дело рук Эффи, без сомнения, – пол был тщательно выметен, пыль вытерта. Расхаживая по комнатам, девушка заметила свежие цветы в хрустальных вазах. В кабинете было натоплено, на шахматной доске были расставлены фигуры, словно дожидались хозяев, но она не смогла спокойно смотреть на эту картину и вынуждена была уйти.

Может быть, это даже хуже, чем темнота и чехлы на мебели, подумала Корделия, заходя в гостиную. На стене висели персидские миниатюры; одна изображала сцену из поэмы «Лейли и Меджнун» – Лейли стояла у входа в шатер и смотрела на зрителя. Когда-то Корделия подолгу разглядывала ее лицо, выражавшее тоску, желание, надежду. Возможно, она высматривала Меджнуна, а может быть, искала мудрости или ответов на вопросы, тревожившие ее.

Корделия могла представить себя на месте Лейли; она тоже тосковала, стремилась в этот дом. И вот она пришла сюда, но ей казалось, что дом потерян для нее навсегда.

Все здесь было родным; все – и мебель, и безделушки – было выбрано Джеймсом с такой заботой и вниманием; он так старался угодить ей.

«О чем он думал тогда?» – спросила себя Корделия, поднимаясь в свою бывшую спальню. Может быть, он планировал избавиться от всех этих вещей, когда Грейс станет хозяйкой в доме? Продать или выбросить миниатюры, шахматы, доску с гербом Карстерсов, что висела над камином? А… вдруг он сказал правду, вдруг он вовсе не собирался провести жизнь с Грейс?

Но это были опасные мысли. Корделия вошла в комнату, где все осталось прежним; взяла из шкафа шелковое платье цвета шампанского – ей нужно будет предъявить что-то Алистеру. И только спустившись на первый этаж, она сообразила, что ей будет сложно выполнить задуманное, если она возьмет с собой тяжелое платье, расшитое бисером. Она решила оставить платье на столике у двери и вернуться за ним позже.

После натопленного дома холод показался еще сильнее. Интересно, где сейчас Эффи, отстраненно подумала она, – наверное, спит внизу, или ее вообще нет в доме, может быть, у нее выходной.

Дойдя до конца улицы и свернув в переулок, который вел в сторону Шеперд-Маркет, она прикоснулась к амулету, защищавшему от Лилит, чтобы вернуть себе уверенность. На узких улочках, застроенных кирпичными домами, было безлюдно: лавки уже закрылись, а для простых людей, шатавшихся всю ночь по кабакам, было еще рано. Впереди показался ярко освещенный паб «Виноградная гроздь». Внутри уже сидели и пили завсегдатаи, даже не подозревая, что совсем рядом, за углом, недавно убили человека. Ее отца.

«Место с кровавой историей, где происходили убийства, ужасы, случилась какая-нибудь трагедия».

Она знала, где именно это произошло. Джеймс рассказал ей; он все видел в вещем сне. Она нырнула в узкую улочку, начинавшуюся рядом с пабом. Здесь было темно – ни одного фонаря. Улицу освещала только молочно-белая луна, поднимавшаяся над крышами и скрытая за полупрозрачными облаками.

Она почти ожидала увидеть призрак отца – такое иногда случалось с людьми. Ежеминутно она воображала, что обернется и увидит его, улыбнется, обратится к нему, как в далеком детстве: Bâbâ joon. Корделии было больно думать, что он умер здесь, в этом темном, грязном переулке, среди домов, в которых ютились несчастные, больные, нищие люди.

Она выпрямилась, подняла голову. Решительно прищурилась. Вспомнила о богатыре Рустаме, который одолел в бою Белого Дива.

Сделав глубокий вдох, она произнесла в полный голос, так что эхо ее слов раскатилось среди каменных стен:

– Te invoco a profundus inferni… Daemon, esto subjecto voluntati meae!

Она повторяла заклинание, взывавшее к демонам из самых глубин Ада, до тех пор, пока слова не начали сливаться в бессмысленное бормотание. Внезапно девушка осознала, что вокруг наступила странная тишина – как будто она очутилась под стеклянным колпаком. Исчезли привычные звуки Лондона: стук карет, скрип снега под ногами прохожих, звон лошадиной упряжи.

А потом эту тишину разрезало шипение.

Корделия резко обернулась. Тварь стояла у нее за спиной и ухмылялась. Демон отдаленно напоминал человека, но был намного выше и худее любого из людей. Он был одет в длинный рваный черный плащ. Голый яйцевидный череп был покрыт морщинистой красной кожей; вместо глаз на лице зияли две ямы, а рот походил на рану, в которой торчали острые, как булавки, алые зубы.

– Ну и ну, – заговорил демон голосом, напоминавшим царапанье металла по камню. – Ты даже не изобразила пентаграмму, не говоря уже об ангельском клинке. – Когда существо говорило, изо рта у него текла серая жидкость. – Какая нелепая ошибка, Сумеречный охотник.

– Это не ошибка, – произнесла Корделия своим самым высокомерным тоном. – Я не простой Сумеречный охотник. Я паладин Лилит, Матери Демонов, невесты Саммаэля. Если ты хоть пальцем прикоснешься ко мне, она заставит тебя пожалеть об этом.

Демон сплюнул, и на снег полетел какой-то серый комок. По переулку распространилась тошнотворная вонь.

– Лжешь.

– Мне кажется, ты должен понимать, что я говорю правду, – сказала Корделия. – Ты можешь чувствовать ее присутствие.

Демон открыл пасть, и между алыми зубами возник серо-фиолетовый язык, напоминавший говяжью печень. Раздался хлюпающий звук – демон как будто пробовал воздух на вкус. Корделия застыла на месте; она не думала, что это будет так отвратительно. Она испытывала могучее желание схватиться за меч, убить тварь – это было у нее в крови, это был ее врожденный инстинкт.

Она машинально стиснула руки в кулаки.

– Ты паладин, – произнесла тварь. – Что же, паладин, зачем ты призвала меня из Ада? Чего желает от меня Матерь Демонов?

– Она ищет сведения о действиях и намерениях Велиала, Принца Ада, – сказала Корделия, не погрешив против правды.

– С моей стороны было бы непростительной глупостью предать Велиала, – сказал демон. Корделия никогда прежде не слышала, чтобы демон говорил с сомнением в голосе.

– С твоей стороны было бы непростительной глупостью воспротивиться воле Лилит, – возразила она.

Скрестив руки на груди, Корделия окинула демона уничтожающим взглядом. Разумеется, это было все, что она могла сейчас сделать; у нее с собой не было даже швейной иглы, чтобы сражаться с врагом, если бы до этого дошло. Но демон этого не знал.

– Кроме того, Велиал не знает о том, что я задаю тебе этот вопрос. А Лилит знает.

Помолчав немного, демон зашипел:

– Твоя госпожа гневается на Велиала, потому что он занял ее царство, Эдом. «Там будет отдыхать ночное привидение и находить себе покой»[42], – произнес он высоким, тонким голосом; было тревожно и страшно слышать, как демон цитирует священный текст. – Но его цель – не Эдом. Он постоянно в движении. Он собирает армию.

– Они пробуждаются, – произнесла Корделия, и демон зашипел сквозь зубы.

– Значит, ты знаешь, – сказал демон. – Велиал нашел пустые сосуды. Он наполнил их своей силой. Они пробуждаются, поднимаются и выполняют его приказы. И нефилимам придет конец.

По спине Корделии пробежал холодок.

– Пустые сосуды? Что это значит?

– Мертвые, – насмешливо ответил демон, – которые не мертвы. Больше я ничего не скажу.

– Ты мне ответишь…

Не договорив, Корделия вытащила из кармана колдовской огонь и подняла его над головой; переулок озарил волшебный свет. Она разглядела десятка два каких-то теней, жмущихся к стенам. Небольшие демоны, примерно вдвое больше кошки. У них были твердые панцири, грозные жвала и лапы, которые заканчивались острыми, как бритвы, когтями. С одним легко было справиться, но стая могла содрать у человека мясо с костей меньше чем за минуту.

Паймониты.

Демоны загородили выход из переулка. Корделия уже начинала жалеть, что не взяла с собой никакого оружия. Ей очень не хотелось видеть Лилит, но, наверное, лучше было столкнуться с демонессой, чем быть разорванной в клочья хищными жуками.

Демон в плаще рассмеялся.

– Ты действительно думала, что приду только я один? – промурлыкал он. – Ты воззвала к Аду, и Ад ответил.

Корделия вытянула руку, пытаясь отогнать паймонитов.

– Стоять, – приказала она. – Я – паладин Лилит, Матери Демонов…

Демон с красными зубами рассмеялся.

– Они слишком тупы и не понимают, о чем ты говоришь. Знаешь, не все демоны играют в великую Игру. Многие из нас – простые солдаты. Желаю тебе насладиться битвой.

Он ухмылялся, пока его рот не растянулся в буквальном смысле до ушей. Паймониты наступали. Откуда-то появлялись новые и новые твари, они переползали через стену, заполонили весь переулок, словно тараканы, хлынувшие из грязной дыры.

Корделия напряглась. Ей придется спасаться бегством, думала она. Выбора не было. Либо она уйдет от погони, либо погибнет; их было слишком много для того, чтобы драться.

Один паймонит отделился от стаи и бросился на нее. Она прыгнула в сторону, потом пнула его изо всех сил. Тварь отлетела к противоположной стене, демон в плаще рассмеялся, а Корделия развернулась и бросилась бежать, хотя паймониты были уже совсем рядом, как живая черная река…

Выстрел был оглушительным. Один из демонов разлетелся на куски, оставив лужу зеленого и черного ихора. Второй выстрел отшвырнул безмозглого демона на несколько ярдов, он врезался в окно «Виноградной грозди» и исчез.

Паймониты запаниковали. Прогремел новый выстрел, затем еще один; демоны превращались в комки черной плоти, напоминая гигантских раздавленных жуков. Они в ужасе заверещали, начали разбегаться в стороны, и Корделия подняла колдовской огонь.

Из темноты вышел Джеймс, ангел-мститель с револьвером в руке. Он был без пальто, и оружие сверкало в призрачном свете волшебного камня. Корделия различила надпись на блестящем металле: «ЛК 12:49». Она знала этот стих наизусть: «Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!»

Прежде чем Джеймс прицелился в высокого демона, тот успел спрятаться за спину Корделии. Джеймс взглянул в лицо жене, и его взгляд сказал, что делать.

Она бросилась на землю, как ее учили: внезапно упала вперед, оперлась на ладони, перевернулась, присела, приготовилась к прыжку. Девушка успела заметить, как демон в изумлении разинул свою зубастую пасть – как раз в тот момент, когда Джеймс нажал на курок. Выражение изумления так и застыло на морде твари, когда пуля вошла прямо в рот; демон превратился в облако пепла и исчез.

Наступила тишина. Но не та, что окутала Корделию после заклинания вызова демонов; она снова слышала шум Лондона. За углом трое простых людей, уже сильно набравшиеся, переговаривались грубыми голосами и сообщали всем о своем намерении «напиться вусмерть» в «Виноградной грозди».

Джеймс не произнес ни слова. Когда Корделия поднялась, он не сделал даже попытки помочь ей, лишь смотрел в упор горящими глазами. Он был белым, как смерть, челюсти были крепко сжаты, и Корделия с удивлением узнала выражение, которое ей редко приходилось видеть на лице Джеймса: неистовый, безумный гнев.

18. Кривое зеркало

Теперь два зеркала его лица

Разбиты вдребезги зловредной смертью.

Осталось на горе одно – кривое:

В то зеркало глядясь, позор свой вижу[43].

Уильям Шекспир, «Ричард III»

Джеймс, не оглядываясь, шагал мимо лавок квартала Шеперд-Маркет, потом свернул в переулок, который вел на Керзон-стрит, и направился прямо к крыльцу их дома – или его дома. Корделия не знала, как его теперь называть. Она спешила за Джеймсом, в раздражении оттого, что ей приходится его догонять; но раздражение было смешано с чувством вины. В конце концов, он все-таки спас ей жизнь, а она затеяла крайне рискованное предприятие. Если бы только она могла объяснить ему…

Джеймс взбежал по ступеням и пропустил Корделию вперед. Войдя в холл, он захлопнул входную дверь и сунул револьвер в кобуру на поясе.

– Кто здесь? – послышался недовольный голос со стороны лестницы, ведущей в цокольный этаж, и Корделия получила ответ на свой вопрос относительно служанки.

– Все в порядке, Эффи! – крикнул Джеймс. Потом взял Корделию за локоть – крепко, но не больно – и повел ее в кабинет.

Когда они вошли, он запер за собой дверь. Кабинет был освещен только слабым светом угольев в камине, и по углам сгустились тени. Джеймс резко развернулся. Его лицо было бледным от гнева.

– Что, черт побери, – сквозь зубы прошипел он, – ты делала в том переулке?

Корделия онемела. Джеймс никогда не разговаривал с ней подобным тоном. У него был такой вид, словно ему хотелось убить кого-нибудь голыми руками; на шее у него вздулись жилы.

– Я…

– Я слышал ваш разговор, – свирепо перебил юноша. – Ты не случайно встретила в переулке кучку демонов, выйдя прогуляться после наступления темноты. Что уже само по себе было бы невероятной глупостью. Ты вызвала их.

– Я вынуждена была это сделать, – дрожащим голосом пролепетала Корделия и попятилась, чуть не опрокинув столик с шахматами. – Я должна была расспросить их… насчет Велиала…

– Ты с ума сошла? Думаешь, ты первая среди Сумеречных охотников, кому пришло в голову вызывать, захватывать в плен и допрашивать демонов? Они все время лгут. И нападают при малейшей возможности.

– Но я же паладин! – воскликнула Корделия. – Это отвратительно, я ненавижу даже это слово – не думай, что я испытываю что-либо, кроме отвращения и ненависти, к Лилит и клятве, которая связывает меня с ней. Зато демоны боятся меня. Они не смеют прикоснуться ко мне…

– Да? – прорычал Джеймс. – Не смеют прикоснуться, значит? Мне так не показалось, дьявол меня забери!

– Тот демон в Чизвик-хаусе – он уже почти сказал мне кое-что про Велиала, но не успел, потому что появился ты со своим револьвером.

– Послушай себя, Корделия! – закричал Джеймс. – У тебя больше нет Кортаны! Ты вообще не можешь взяться за оружие! Ты хоть понимаешь, как я себя чувствую, зная, что ты не в состоянии себя защитить? Ты понимаешь, в каком страхе я живу каждую минуту, каждый день, каждую ночь? Что я схожу с ума от тревоги за твою жизнь?

Девушка молчала. Она не знала, что сказать. Поморгала и почувствовала, как по щеке скатилась горячая капля. Корделия быстро подняла руку – нет, она не плачет, этого не может быть! – и, взглянув на пальцы, увидела, что они окрасились в алый цвет.

– У тебя кровь идет, – прохрипел Джеймс и в два шага очутился рядом с ней. Взял ее за подбородок, поднял голову, большим пальцем провел по скуле. – Просто царапина, – выдохнул он. – Нигде больше не болит? Ты не ранена? Маргаритка, скажи мне…

– Нет, все в порядке, клянусь. – И у нее перехватило дыхание под пристальным взглядом золотых глаз, который скользил по ее плечам и рукам в поисках ран и синяков. – Ничего страшного не произошло.

– Ничего страшного? Как ты можешь такое говорить? – хрипло произнес Джеймс. – Клянусь Ангелом, когда я понял, что ты бродишь по городу ночью одна, без оружия…

– А что ты вообще делал в доме? Я думала, ты ночуешь в Институте.

– Я пришел за кое-какой мелочью для Джесса, – объяснил Джеймс. – Мы с ним и с Анной ходили сегодня по магазинам, покупали ему одежду, но забыли о запонках…

– Да, ему действительно нужна новая одежда, – согласилась Корделия. – Твои костюмы ему малы.

– О нет, – резко произнес Джеймс, – не думай, что сможешь меня отвлечь! Я увидел в холле твое платье, поговорил с Эффи. Она успела заметить, как ты уходишь. Сказала, что ты не села в экипаж, а пошла пешком по улице в сторону Шеперд-Маркета…

– Значит, ты выследил меня с помощью руны?

– А что мне еще оставалось делать? А потом я увидел… что ты пошла к тому переулку, где погиб твой отец. – Он помолчал. – И я решил… я испугался, что…

– Что я тоже хочу умереть? – прошептала Корделия. Ей не приходило в голову, что она производит на других впечатление человека, утратившего всякую надежду и желание жить. – Джеймс, возможно, я безрассудна, но не склонна к суициду.

– И вот я подумал… неужели это я сделал тебя такой несчастной? Я совершил так много ошибок, но не хотел, не знал… И когда я увидел, что ты делаешь, то подумал: да, она в самом деле хочет умереть. И выбрала вот такой способ расстаться с жизнью.

Слова давались ему с трудом, и Корделия вдруг поняла, что им владеет не столько гнев, сколько отчаяние.

– Джеймс, – попыталась она успокоить мужа, – согласна, я сделала глупость, но мне ни на минуту не приходила мысль о том, чтобы добровольно уйти из жизни…

Джеймс схватил ее за плечи.

– Не рискуй своим здоровьем и жизнью, Маргаритка. Ты не можешь, не должна этого делать! Ты можешь ненавидеть меня, ударить меня, сделать со мной все, что тебе угодно. Изрежь мою одежду, спали мои книги. Разорви мое сердце в клочья и раскидай их по всей Англии. Но только не причиняй вреда себе… – Внезапно юноша привлек ее к себе, прижался губами к ее волосам, к щеке. Корделия положила руки ему на плечи, вцепилась в пиджак, не желая отпускать его. – Клянусь Ангелом, – глухо проговорил Джеймс, – если ты умрешь, я умру тоже, и после смерти мой дух будет преследовать тебя. Я не дам тебе покоя…

И он поцеловал ее. Возможно, он хотел лишь на мгновение коснуться ее губ, но Корделия ничего не могла с собой поделать: она прижалась к нему и поцеловала его в ответ. И почувствовала себя так, словно вдохнула свежий воздух после долгих недель, проведенных в подземной пещере, словно вышла на свет после заключения в каменном мешке.

Джеймс обнял ее за талию, прижал к себе. Они уже целовались прежде, и для нее это всякий раз было чем-то волшебным, чудесным, сверхъестественным; после этих поцелуев она долго не могла прийти в себя. Но сейчас в его поцелуе было нечто иное, нечто новое – безграничное отчаяние, чудовищная смесь всепоглощающей страсти, ярости и любви; и Корделия почувствовала себя словно во власти смерча, который оторвал ее от земли и унес высоко за облака, где ей нечем было дышать.

Джеймс прижал жену к стене, и она перебирала его мягкие темные волосы – это было такое знакомое ощущение. Он прикусил девушке нижнюю губу, и она почувствовала острую боль, но он смягчил ее поцелуем. Корделия приникла к Джеймсу, словно жаждущий к источнику; его поцелуй был горячим и сладким, как мед; услышав его страстный стон, она испытала безграничное счастье. Их поцелуи походили на путешествие, восхитительное путешествие по незнакомым странам, но в то же время это было возвращение домой. Он был ее жизнью, ее миром, ее солнцем.

– Маргаритка, – прошептал Джеймс, не отрываясь от нее, и по телу девушки пробежал электрический ток. – Ты представляешь, что было бы со мной, если бы тебя сейчас ранили или убили? Ты представляешь?

– Ой, господи боже мой!

На пороге стояла Эффи. Ее седые кудельки тряслись от возмущения. Корделия и Джеймс отскочили друг от друга; лицо Джеймса моментально приняло бесстрастное выражение, но Корделия залилась багровым румянцем.

– Эффи, – произнес Джеймс. – Дверь была заперта на ключ.

– Я заметила, – огрызнулась служанка. – Я подумала, что вам мешают сквозняки. К вам пришли. – Она фыркнула. – Женатые люди, а что вытворяют. Никогда не видела ничего подобного! Мне даже в голову не могло прийти, что приличные господа на такое способны! Фу!

С этими словами она развернулась и потопала прочь. Джеймс взглянул на Корделию: у него был совершенно неподобающий вид, он был растрепан, пиджак расстегнулся, губы распухли от поцелуев.

– Маргаритка… не уходи… я избавлюсь от посетителя, кем бы он ни был… подожди меня наверху…

Но Корделия уже отступала, качая головой. Она так долго подавляла, держала за запертой дверью свои чувства, связанные с Джеймсом; и вот теперь, совсем чуть-чуть приоткрыв эту дверь, полностью утратила самообладание.

– Мне нужно тебе кое-что рассказать, – быстро говорил юноша. – И показать тебе одну вещь.

– Нет, это уже слишком, – прошептала Корделия. – Сейчас для меня это слишком… я не могу…

Джеймс помрачнел. Корделия прикусила губу; ей так хотелось сказать, что она подождет его наверху, она так страстно желала его сейчас, что это походило на безумие. Все ее инстинкты кричали ей: «Будь с ним, не отпускай его, позволь ему любить себя».

Но именно наверху она находилась, когда он обнимался с Грейс на пороге этого дома. Рана еще не затянулась; она знала, что, несмотря на любовные признания Джеймса, не сможет изгнать из памяти ту ночь. Но и совладать с влечением к нему тоже не сможет. Это Корделия знала слишком хорошо.

– Завтра, – произнесла она. – Поговорим завтра, на балу.

Он молча кивнул; Корделия подобрала юбки и выбежала из комнаты, чуть не сбив с ног потрясенного Джесса Блэкторна, который топтался в вестибюле.

– Джесс, – пробормотал Джеймс. – Я, э… гм. Добрый вечер. Я не ждал тебя.

Джесс лишь приподнял брови. Джеймс не сразу вышел из кабинета; ему нужно было успокоиться. Ему казалось, что он еще чувствует прикосновения Корделии, вокруг еще витал аромат жасмина и пряностей. Юноша обессилел после всех этих треволнений; столько противоречивых эмоций ему пришлось испытать меньше чем за час: страх, гнев, потом отчаяние и, наконец, желание. И надежду, которая сразу же угасла. Надежда жестока, она ранит больнее всего.

Он вспомнил Джема и его уроки, взял себя в руки и вышел из кабинета. В холле его ждал недоумевающий Джесс. Эффи ушла успокаивать нервы, что было, наверное, к лучшему. Юный Блэкторн был одет в новое пальто оливкового цвета, выбранное по совету Анны, а в руке держал нечто вроде небольшой кожаной папки, из которой торчали листы пергамента. Джеймс сразу узнал записную книжку Татьяны, найденную в Чизвике.

– Я не вовремя? – осведомился Джесс.

«Да», – подумал Джеймс, но говорить об этом было поздно: все равно Корделия уже ушла. Кроме того, юноша показался ему сильно взволнованным. Джеймсу внезапно стало холодно, и вовсе не из-за сквозняков.

– У Люси все в порядке?

– Да, – ответил Джесс. – Я пришел по другому поводу.

Джеймс улыбнулся.

– По-моему, тебе запретили покидать Институт после заката.

– По-моему, тебе тоже, – ответил Джесс.

– Я просто хотел забрать отсюда запонки, – пожал плечами Джеймс.

– Ну, а я хотел поговорить с тобой, – сказал гость, – в таком месте, где нас никто не сможет услышать, даже случайно. Речь идет о бумагах моей матери.

– Ох! – воскликнула Эффи, которая, как оказалось, вовсе не убежала в свою комнату в истерике, а беззвучно подкралась сзади и сейчас во все глаза разглядывала гостя. – Добрый вечер, сэр.

Неужели Эффи… покраснела? Во всяком случае, Джеймс никогда не видел ее такой. Она залопотала:

– Очень извиняюсь, сэр, я просто сбегала за полотенцем для вас, чтобы вы могли высушить волосы. Конечно, мне следовало сначала взять ваше пальто и шарф… но у меня что-то с головой сегодня. Кстати, какое замечательное пальто! Очень к лицу такому симпатичному молодому человеку, как вы.

Приняв пальто и шарф, Эффи прижала их к груди, словно бесценные сокровища. И снова уставилась на Джесса, который недоумевал все сильнее.

– Эффи, – вмешался Джеймс. – Может быть, принесешь нам чаю?

– О! Да, разумеется. Я накрою в гостиной и разведу огонь в камине.

И она побежала прочь, унося с собой одежду.

– Милая старушка, – улыбнулся Джесс, когда они шли по коридору в гостиную.

До сегодняшнего дня Эффи не проявляла абсолютно никакого интереса к друзьям хозяина. По-видимому, Джесс ей пришелся по душе – может, понравилось его лицо? В конце концов, Эффи же должен кто-то нравиться, рассуждал про себя Джеймс. Не бывает так, чтобы человек был совершенно равнодушен к окружающим, верно?

Войдя в гостиную, юноши устроились в креслах напротив друг друга. От пачки пергаментов, которую Джесс по-прежнему держал в руке, исходил кислый запах отсыревшей золы и гнили.

– Я просмотрел эти записки, – начал он без долгих предисловий. Лицо у него было мрачное. – Все, до конца. Потребовалось расшифровать записи, но это было несложно. Ключом служило имя моего отца – Руперт.

– Насколько я понимаю, тебе не слишком понравилось то, что ты там обнаружил, – заметил Джеймс.

– Я всегда знал, что моя мать обижена на весь мир, – говорил Джесс. – Я решил, что она ополчилась на тебя исключительно из-за того, что ты сын своих родителей. Но теперь мне ясно, что ты с самого начала являлся, так сказать, ключевым элементом плана Велиала – то есть плана Велиала и моей матери.

– Я знаю это, – сказал Джеймс. До сих пор он не был уверен в том, что именно известно Джессу, но, видимо, записки Татьяны быстро просветили его. – После моего появления на свет Велиал ждал подходящего момента, чтобы вселиться в мое тело и прийти на Землю, поскольку тело другого смертного человека не выдерживает его присутствия и за несколько минут превращается в пепел.

– Со мной ему это почти удалось, но мой недостаток заключался в том, что демон мог управлять мной только часть дня, – кивнул Джесс. – Не знаю, кто первый к кому обратился – мать к Велиалу, или он к ней, – но их интересы в любом случае совпадают. Я до сих пор не представлял, до какой степени. Но дело не только в этом. Вселиться в твое тело – это не конечная цель Велиала. Это всего лишь средство, способ прийти в наш мир, сеять новые разрушения. Но что он собирается разрушить и как именно, я не могу сказать.

Джеймс раздраженно хмыкнул.

– Когда-то между мной и Велиалом существовала связь. Она возникла в тот момент, когда я впервые попал в его серое царство. Это было крайне неприятно, но я, по крайней мере, мог изучать его владения, наблюдать за его действиями. А теперь я чувствую себя как человек, шарящий в темноте с завязанными глазами; я пытаюсь отыскать какой-нибудь знак, намек на его дальнейшие планы, но не нахожу ничего.

– Я понимаю, – неохотно произнес Джесс. – Именно поэтому я хотел показать тебе эту записную книжку. Просматривая ее, я выяснил, что все эти годы у матери имелся способ общения с Велиалом. Она пользовалась черным зеркалом, которое мы нашли в гробу.

– Зеркалом? Ты хочешь сказать, что мы тоже можем воспользоваться им? – воскликнул Джеймс, подавшись вперед. Но прежде, чем Джесс успел ответить, он тряхнул головой. – Нет, я не думаю, что для нас общение с Велиалом – это хорошая идея. Прежде он не знал о моем, так сказать, присутствии в его владениях. – Юноша криво усмехнулся. – И я бы предпочел, чтобы демон и дальше оставался в неведении.

– Что ж, наверное, ты прав. Но я хотел сказать еще кое-что. Некоторое время назад Велиал приказал моей матери уничтожить зеркало. Он не желал, чтобы Конклав обнаружил свидетельство их сговора.

– Но она его не уничтожила.

– Нет. – Лицо Джесса исказила гримаса отвращения. – Она оставила его себе… иногда смотрела в него, наблюдала за Велиалом без его ведома. Это доставляло ей… удовольствие. Я… я не хочу думать об этом.

– Прямо как злая мачеха в «Белоснежке», – усмехнулся Джеймс. Он сидел, опираясь локтями о колени; все его тело было напряжено, как перед прыжком. – Татьяна не описывала, как оно действует? Неужели она шпионила за Велиалом, а демон при этом ничего не замечал?

Джесс кивнул.

– Да. Все подробно описано в ее бумагах.

– И мы тоже можем сделать это?

– Возможно. Но нам не следует этого делать…

Но Джеймс уже вскочил с кресла и бросился к письменному столу. Ему нужны были перо и бумага, нужно было несколько пенни, чтобы заплатить Недди, и нужно было подумать, что написать в записке. Джесс молча наблюдал за ним с видом человека, который хотел бы взять свои слова обратно.

Найдя перо и чернила, Джеймс быстро нацарапал три записки.

– Джесс, ты сможешь завтра прийти в таверну «Дьявол»? Нужно обсудить все это с «Веселыми Разбойниками».

– Мы действительно будем это обсуждать? – усмехнулся Джесс. – Или ты просто возьмешь и заглянешь в зеркало?

Джеймс оглянулся.

– Ну вот, а ты боялся, что не сумеешь стать частью лондонского Анклава. – Вдруг он обнаружил, что улыбается, несмотря на мрачные события последних дней и зловещие предчувствия, терзавшие его. – Мне уже кажется, что мы с тобой знакомы с детства.

Утро было солнечным, но морозным. Огонь в камине погас еще ночью, и Летти дрожала, свернувшись в клубок под тонким шерстяным одеялом. И не только от холода. Накануне вечером прибыл Безмолвный Брат, и встреча с ним потрясла ее. Сумеречные охотники сказали ей, чего следует ожидать, но она испугалась не зашитого рта и глаз; нет, дело было в некоей жуткой сверхъестественной ауре, которая его окружала. Когда Летти смотрела на него, ей казалось, что ее засасывает в трясину.

Он появился вместе с порывом ледяного ветра, и неподвижно стоял посреди холодного каменного вестибюля, пока Пэнгборн объяснял, что происходит и почему Татьяна Блэкторн заперта в Святилище.

Летти знала, что Сумеречные охотники, в отличие от простых людей, могут слышать слова Безмолвных Братьев у себя в голове. Брат Лебахим, естественно, не открывал рта, но Летти решила, что Пэнгборн услышал какой-то ответ. Глава Института пожал плечами и махнул в сторону Святилища, после чего Безмолвный Брат бесшумно исчез в глубине коридора.

Летти робко обратилась к мистеру Пэнгборну:

– А что он сказал? У вас в голове, я имею в виду?

– Ничего, – буркнул старик. – Совершенно ничего. – И, строго взглянув на Летти, он добавил: – Не суйтесь в это дело. Оно касается только Сумеречных охотников.

«Странно», – подумала Летти. Происшедшее показалось ей настолько странным, что час спустя она на цыпочках подкралась к толстой дубовой двери Святилища и приложила ухо к замочной скважине. Служанка расслышала приглушенные звуки: должно быть, это старуха бредит, как вчера, подумала она.

Но чем внимательнее Летти прислушивалась, тем страшнее ей становилось. Звуки не походили на человеческий голос. Они были грубыми, гортанными и еще… пульсировали – как будто она слышала биение гигантского сердца во вскрытой грудной клетке.

Вздрогнув от отвращения, Летти поспешно отступила от двери, убежала и спряталась в своей спальне. Мистер Пэнгборн был прав. Лучше не соваться в это дело. Пусть Сумеречные охотники сами разбираются со старухой и Безмолвным Братом, пусть делают то, что считают нужным. Да. Надо держаться подальше от всего этого.

Утром, когда Джеймс и Джесс шли в таверну «Дьявол», небо над Лондоном затянули тяжелые тучи, вдалеке гремел гром. Простые люди спешили по своим делам, втянув головы в плечи и надвинув шляпы на лоб. Приближалось редкостное погодное явление – снежная гроза. Между черными громадами грозовых облаков виднелись полоски синего неба, и в воздухе чувствовался слабый запах озона и дыма.

– Как дела у Мэтью?.. – осторожно спросил Джесс, когда они зашли в общий зал. Оборотень, сидевший у стойки, был мрачен; шерсть у него наэлектризовалась и встала дыбом. Полусонный Пиклз плавал в своем чане с джином.

– Я не видел его с позапрошлой ночи – мы присматриваем за ним по очереди, – ответил Джеймс. Анна, Ариадна и Люси тоже дежурили в Уитби-Мэншенс – без сомнения, именно от Люси Джесс и узнал о болезни Мэтью. Только Корделия не появлялась в квартире; Мэтью категорически запретил ей приходить.

– Это очень смелый поступок с его стороны – попытаться избавиться от болезни. На такое не каждый способен, – заметил Джесс, когда они остановились перед исцарапанной дверью, за которой находилось логово «Веселых Разбойников».

У Джеймса не было возможности ни согласиться, ни ответить что-то еще, потому что дверь была полуоткрыта; толкнув ее, он увидел на вытертом диване у камина Кристофера и Томаса. Мэтью сидел в старом кресле, которое некогда было обито дорогой парчой.

Мэтью поднял голову и взглянул парабатаю в глаза. Юноше стало страшно. Мэтью выглядел не просто усталым, он был похож на ожившего мертвеца. Одежда на нем была чистой и выглаженной, но необычно простой – серый пиджак, черные брюки. Единственным ярким пятном была блестящая оловянная фляга, торчавшая из нагрудного кармана.

Неожиданно Джеймс вспомнил один летний вечер в этой самой комнате. Окна были распахнуты, теплый ветер развевал занавески; Мэтью в одном из своих пестрых жилетов со смехом тянулся к бутылке дрянного вина…

Казалось, прежнего Мэтью от теперешнего отделяла пропасть: Джеймсу было больно думать об этом, но, к счастью, Джесс в этот момент извлек пачку пергаментов и разложил их на круглом столе, стоявшем в центре комнаты. Кристофер сразу же подошел и стал перебирать записки, Томас подвинул стул и присоединился к нему. Джеймс, не отрывая от них взгляда, шагнул к Мэтью и оперся на спинку его кресла. Джесс, со своей стороны, отошел к окну и принялся внимательно разглядывать экипажи и прохожих, словно ему было противно смотреть на дневник матери.

– Вижу, пришла пора вступить в борьбу со злом, – усмехнулся Мэтью. – Что ж, начнем.

– Мэтью, – произнес Томас, подняв голову. – Как ты себя чувствуешь?

– Ну, – протянул Мэтью, – по утрам я чувствую себя так, будто меня засунули вот в эту флягу и встряхнули как следует несколько раз. И по вечерам то же самое. Так что, в целом, у меня бывают взлеты и падения.

– Ему лучше, – сказал Кристофер, не отрываясь от просмотра записок Татьяны. – Возможно, он не желает этого признавать, но ему лучше.

Юноша улыбнулся, и у Джеймса внезапно возникло желание взъерошить другу волосы. Это было слабое подобие знаменитой Улыбки Мэтью, но все же это уже была улыбка.

– Ты слышал? – спросил Мэтью, несильно толкнув парабатая локтем. – Ученый говорит, что мне лучше.

– Так и есть, – тихо сказал Джеймс. – Ты собираешься на рождественский бал сегодня вечером?

Он долго размышлял об этом и не хотел спрашивать; и в то же время что-то побуждало его спросить. Рождественский бал означал изобилие глинтвейна и бренди с пряностями, людей, пьющих за здоровье друг друга. Иными словами, снова спиртное. Снова искушение.

Взгляд друга затуманился. Если правду говорят, что глаза – зеркало души, то сейчас Мэтью набросил на эти зеркала непрозрачные покрывала. Он отвернулся от Джеймса и легкомысленно произнес:

– Со мной все будет в порядке. Я еще не настолько в плену у бутылки; не волнуйся, при виде чаши с пуншем я не брошусь к ней, как сумасшедший, и не суну в нее голову.

– Джесс, надеюсь, ты меня простишь за откровенность, – заговорил Кристофер, который все еще листал бумаги Татьяны. – Но боюсь, что твою матушку нельзя назвать очень хорошим человеком.

– Ах, это, – сказал Джесс. – Мне об этом прекрасно известно. – Он посмотрел на Джеймса. – Ты принес их?

Джеймс был одет в свое самое просторное пальто: когда Оскар был щенком, то прятался у него в кармане. Юноша вытащил ручное зеркало Татьяны и пару наручников, которые сегодня утром прихватил из Святилища.

– Наручники, – заметил Мэтью, а Томас и Кристофер в тревоге переглянулись. – Это сулит нам либо нечто весьма опасное, либо нечто весьма скандальное. А может быть, и то и другое?

– Наручники нужны для того, чтобы защитить меня, – объяснил Джеймс. – От…

Кристофер нахмурился.

– Здесь говорится, что Татьяна пользовалась зеркалом для связи с Велиалом. Ты же не…

– Да, именно это он и задумал. – Мэтью сел прямо, и его зеленые глаза сверкнули. – Джеймс, ты собираешься пообщаться с Велиалом?

Джеймс покачал головой, снял пальто и бросил его на диван.

– Нет. Я собираюсь шпионить за Велиалом.

– Но почему, во имя Ангела, ты уверен, что у тебя получится? – воскликнул Томас.

Джесс вздохнул, отошел от окна и встал у камина. Джеймс уже поговорил с ним вчера вечером и привлек его на свою сторону, хотя Джесс напомнил ему, что он за свою жизнь уже насмотрелся на общение Велиала с людьми.

– Мать пользовалась этим зеркалом для разговоров с Велиалом, – сказал Джесс и объяснил, что Татьяна не выполнила приказ уничтожить артефакт и подсматривала за Принцем Ада.

Томас был ошарашен.

– Ей нравилось наблюдать за ним? Просто… смотреть на него?

– Моя мать – очень странная женщина, – произнес Джесс.

– Катоптромантия, – оживился Кристофер. – Гадание на зеркалах. Было известно еще древним грекам. – Он с задумчивым видом кивнул. – Именно с помощью зеркал Татьяна общалась с Грейс на расстоянии.

– Интересно, откуда ты это знаешь? – спросил Мэтью.

Кристофер, не отвечая, принялся шуршать пергаментами. Вопрос, заданный Мэтью, Джеймсу тоже показался интересным, однако он решил, что не стоит развивать эту тему сейчас.

Томас хмурился.

– Все равно это опасно. Может, Татьяна и верила в то, что Велиал ее не замечает, но мы не можем полагаться на ее слова. Она ненадежный свидетель.

– В твоих словах есть доля правды, Том, – заметил Джеймс. – Это отчаянная мера. Но для нас настали отчаянные времена.

Он оглядел «Веселых Разбойников». Посмотрел на Джесса, который рассказал ему о своем открытии несмотря на то, что считал это неразумным и вообще не желал слышать ничего, что напоминало бы о кознях матери.

– До сих пор я не осознавал важности своей связи с Велиалом. Я был озабочен лишь тем, чтобы контролировать происходящее со мной, стараться поменьше видеть его и его царство. И лишь после того, как мне перестали сниться сны, я понял: если бы не сведения, полученные благодаря этой связи между нами, наши предыдущие столкновения закончились бы весьма плачевно для меня. Если Велиал разорвал связь со мной, значит, он счел, что для его целей так будет лучше. Следовательно, для нас будет лучше, если мы сумеем хоть одним глазком взглянуть на него и на то, чем он сейчас занимается.

Томас потер затылок.

– А ты в последнее время пытался попасть в царство теней?

– Да, – кивнул Джеймс, – но у меня ничего не получилось. Я думаю, это Велиал не дает мне заглядывать в свои владения. Очевидно, он хочет от меня что-то утаить; значит, я должен это увидеть. Нужно рискнуть.

– Он всегда ведет себя так безрассудно? – обратился Джесс к Томасу.

– К этому привыкаешь, – вздохнул Томас.

– Я всегда считал, – сказал преданный Кристофер, – что Джеймс поступает как герой, и восхищался им.

Джеймс кивнул. Даже если поддержка будет исходить только от человека, который регулярно устраивает взрывы у себя в лаборатории, это все же лучше, чем ничего.

– Спасибо, Кристофер.

Томас положил свои широкие ладони на стол.

– Так, – заговорил он. – Насколько я понимаю, ты знаешь, как действует это зеркало?

– Да, – подтвердил Джеймс. – В записной книжке Татьяны имеются инструкции.

– Ну, наверное… наверное, стоит попробовать, – неуверенно пробормотал Томас.

– Нет! – резко произнес Мэтью. Удивленный Джеймс обернулся. Его парабатай сидел прямо, скрестив руки на груди; на бледном лице выступили красные пятна. – Как вы можете даже обсуждать эту безумную идею? Джеймс, я запрещаю тебе рисковать жизнью. Если Велиал оставил тебя в покое, то и ты его не трогай!

Изумленные друзья молчали. Джеймс, наверное, был ошеломлен сильнее всех. Несколько месяцев, даже несколько недель назад он готов был услышать возражения со стороны Мэтью, но сегодня неподдельная ярость и возмущение друга застали его врасплох.

– Мэт, – начал Джеймс. – Велиал придет за мной – возможно, не сегодня, но уже скоро. Мне кажется, будет лучше, если мы заранее узнаем о его появлении и получим представление о его замыслах.

– Когда он за тобой придет, мы тебя защитим, – настаивал Мэтью. – Мы не позволим ему подчинить тебя, захватить твое тело.

– Дело не только во мне. Если ему удастся осуществить задуманное, пострадает множество людей.

– Люди все время страдают, – возразил Мэтью. – Но мы говорим сейчас о тебе.

– Я понимаю, – сказал Джеймс. – Но я – единственный, кто может заглянуть в царство Велиала. Единственный, у кого есть шанс выведать его планы. Поверь, мне это вовсе не нравится, и я с охотой отказался бы от такой привилегии, Мэт. Но что есть, то есть.

Мэтью испустил долгий, тяжкий вздох.

– Ладно, тогда объясни, как ты будешь использовать зеркало.

– Я встану спиной к стене, – спокойно ответил Джеймс. – Наручники нужно будет прицепить к чему-то такому, что трудно сдвинуть с места. Предлагаю каминную решетку: наверное, ее не трогали уже несколько веков. Я взгляну в зеркало и представлю себе эмблему Велиала. Не знаю, нужны ли на самом деле наручники, но мне очень не хочется, чтобы меня затянуло в серое царство. Это всего лишь предосторожность.

– Ладно, – кивнул Мэтью, – допустим. Но при одном условии.

– Что за условие?

– Я буду рядом с тобой до тех пор, пока это не закончится, – сказал Мэтью.

Он поднялся, держась совершенно прямо, не опираясь на подлокотники кресла; на его лице пылал румянец. Он напомнил Джеймсу того Мэтью, с которым он связал свою жизнь на церемонии, давным-давно; Мэтью, который не боялся ничего на свете, ни теней, ни пламени.

– Хорошо, – согласился Джеймс. – Пусть будет так.

В конце концов Джеймс уселся на пол перед камином, неловко скрестив ноги, а Мэтью сел рядом и уцепился за его пояс. Джесс держал зеркало, пока Томас надевал наручник на запястье Джеймса и защелкивал второй на каминной решетке.

Джесс бросил последний взгляд на зеркало, потом наклонился и протянул его Джеймсу. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Лицо Джесса было каменным. Он проявляет недюжинную силу воли, подумал Джеймс, согласившись участвовать в ритуале общения с демоном, который совсем недавно вселялся в его тело.

Джесс присоединился к Томасу и Кристоферу, сидевшим на полу напротив камина. Кристофер слегка кивнул, словно говоря: «Начинай».

Джеймс взглянул в зеркало. Оно было тяжелым – тяжелее, чем обычное, земное, такого же размера из металла и стекла. Оно оттягивало руку, как гиря.

Однако предмет было не лишен какой-то мрачной красоты. Рамка из темного металла, окружавшая зеркальную поверхность, словно светилась – казалось, она впитывала свет, улавливала его, а надписи, вырезанные на ней, искрились, как инкрустации из драгоценных камней.

Он смотрел на свое отражение, выступавшее из темноты, – серое лицо с жесткой складкой у рта. Глядя в зеркало, он думал о Джеме, о том, как дядя учил его контролировать свои мысли. Он представил себе эмблему Велиала, символ могущества демона, сконцентрировался на ней, отключился от всего прочего. Через несколько секунд символ заполнил все зеркало.

Предмет в руке слегка задрожал и загудел. Стекло превратилось в лужицу ртути, жидкую серебристую субстанцию. Из него, как из дыры, хлынули тени, они окутали Джеймса, и вот он уже видел только руку Мэтью, державшую его пояс, но не видел самого Мэтью. Серые тени расползались по комнате, и через несколько секунд перед ним открылось потустороннее царство, озаренное светом чужих созвездий.

А потом он увидел Велиала. Демон восседал на массивном троне, знакомом Джеймсу, – из золота и слоновой кости, который даже Принцу Ада был велик. Трон, очевидно, был создан для какого-то ангела, но Велиал осквернил его своей печатью: зловещие символы, ощетинившиеся колючками, были выцарапаны на слоновой кости и мраморе, на золотых ступенях, которые вели к креслу.

Джеймс резко втянул воздух и почувствовал, как Мэтью рядом напрягся. Интересно, что видит сейчас Мэтью, подумал он. Как все это выглядит для остальных? Джеймс знал, что сидит в таверне, прикованный к каминной решетке, но одновременно он находился во владениях Велиала.

Принц Ада был не единственным демоном здесь, среди теней. Вокруг него, у подножия трона, ползали какие-то твари размером с поросенка, похожие на толстых червяков с серой шкурой, почти лишенные черт, если не считать светящихся зеленых глаз.

Химеры.

Велиал поднялся с трона и спустился по ступеням. Джеймсу показалось, что демон не замечает постороннего присутствия: он поморщился, прижал руку к левому боку, к кровоточащим ранам, нанесенным Кортаной. Выставив перед собой руку, запятнанную черной кровью, Велиал изобразил в воздухе нечто вроде арки.

Открылась дверь в иное измерение, из которой лился тусклый свет. Демоны-химеры принялись возбужденно прыгать и кататься по земле. Джеймс не слышал отдельных звуков, только гул в ушах, подобный шуму морских волн, но увидел, что губы Велиала шевелятся; он приказал слугам идти в Портал, а потом Принц Ада обернулся, нахмурился на мгновение и с ухмылкой взглянул прямо в лицо своему внуку…

Тьма поглотила его. Он чувствовал прикосновение руки Мэтью и в то же время падал. Вокруг вращался хоровод незнакомых звезд, ему не хватало воздуха, он не мог кричать. Тишину разорвал вопль – леденящий душу вопль живого человека, разумного существа, которым завладевает демон…

Джеймс не мог дышать. Юноша понимал, что если не вырвется из потустороннего мира, то лишится рассудка; и он заставил себя сосредоточиться, вспомнить наставления Джема, его голос, спокойный, ровный, вспомнить, как нужно контролировать себя. «Ты должен найти убежище внутри себя, в своей душе, куда не может проникнуть посторонний. Оставь снаружи все чувства, даже мысли. Тебе не нужно учиться тому, как попадать туда; ты уже находишься там. Тебе нужно лишь вспомнить, что ты и кто ты. Ты защищен от чужого враждебного влияния. Ты – Джеймс Эрондейл, никто и ничто не изменит этого».

Джеймс рванулся с такой силой, что у него заболело все тело, и упал на пол комнаты в таверне «Дьявол». Он хватал ртом знакомый затхлый воздух, чувствуя себя так, словно его только что вытащили из омута. Он попытался пошевелиться, сесть, но сил не было; рубашка намокла от пота и прилипла к телу, а руки…

– У тебя кровь идет! – воскликнул Кристофер.

Он сообразил, что все столпились вокруг него: Томас и Джесс, Кристофер и Мэтью. Они с ужасом смотрели на него.

– Зеркало, – прошептал Джесс.

Джеймс взглянул вниз и увидел, что зеркало разбилось на тысячу осколков, а его ладони были покрыты крошечными порезами, похожими на алые снежинки.

– Просто несколько царапин, – прохрипел он. Сквозь туман, застилавший глаза, он различал Мэтью, который взял его руку, ощутил прикосновение стила. – Я видел…

– Все хорошо, Джеймс, – перебил его Джесс, отстегивая наручники. – Сейчас не надо говорить. Просто дыши.

Но исцеляющие руны Мэтью уже помогали; боль уходила, и к Джеймсу возвращалась энергия. Он откинул голову назад, привалился к стене и заговорил:

– Я видел Велиала. Он был… окружен демонами. Химерами. Он отдавал им приказания, посылал их через какой-то Портал. Но куда ведет этот Портал, я не могу сказать.

Он закрыл глаза, а Кристофер озадаченно произнес:

– Но демоны-химеры могут существовать только в симбиозе с кем-либо. Для того чтобы действовать, им необходимо вселиться в человека.

– Их очень просто убить, – подхватил Томас. – Зачем создавать армию из них?

Джеймс вспомнил крик, который слышал в пустоте: му́ку, которую выражал этот крик, вновь ощутил жуткое чувство потери себя, того, что в твое тело вторгается чуждое, злобное существо.

– Вот я и думаю, что он посылает химер через этот Портал для того, чтобы они вселялись в людей, – произнес он. – Причем не в одного человека или живое существо, а во множество. – Юноша поднял голову и взглянул на друзей. – Но кто это может быть?

Прошли уже сутки после появления Безмолвного Брата, а Летти Нэнс не могла уснуть.

Ее крошечная комнатка находилась под самой крышей Института, и когда поднимался ветер, девушка слышала, как он свистит в щелях, как гремят треснувшие черепицы. Дымоход в камине часто забивался сажей, и дым наполнял комнату подобно зловонному дыханию дракона.

Но не это тревожило ее. Каждый раз, закрывая глаза, она слышала слова, которые были произнесены в Святилище. Слова незнакомого языка, похожие на змеиное шипение. «Ssha ngil ahrzat. Bhemot abliq ahlel. Belial niquaram».

Она перевернулась на бок, потерла глаза. Головная боль не проходила.

«Belial niquaram».

Пол был ледяным. Летти вдруг поняла, что идет к двери, поворачивает ручку. Дверь скрипнула, и ее обдало холодным воздухом из коридора.

Но она не чувствовала холода. Нэнс спускалась по широкой главной лестнице Института, вниз, вниз, во тьму, в средневековый храм, где не горело ни одной свечи. Она сама не заметила, как оказалась на ступенях, ведущих в крипту.

«Belial niquaram. Letty niquaram. Kaal ssha ktar».

«Иди ко мне, Летти. Я призываю тебя, Летти. Дверь открыта».

И действительно, дверь Святилища была приоткрыта. Летти распахнула ее и вошла.

Странное зрелище предстало перед ней в свете масляной лампы. В центре помещения, запрокинув голову назад, стоял Безмолвный Брат. Рот его был открыт, насколько это позволяли нити, и из него вырывались те же самые слова, страшные хриплые слова, которые звучали у нее в голове, притягивали и мешали бежать, как будто она угодила в лужу дегтя.

«Ssha ngil ahrzat. Bhemot abliq ahlel. Belial niquaram. Eidolon».

У его ног лежал труп Альберта Пэнгборна. Он был в пижаме, рубашка была разорвана спереди, и в груди зияла рана, похожая на разверстую пасть. Среди алой плоти белели обломки ребер. Вокруг тела расплывалась багровая лужа.

Но Летти все равно не могла бежать.

Старуха, Татьяна Блэкторн, сидела на железной койке. Ее глаза, почему-то черные, как чернила, были устремлены на Летти; она улыбалась. Девушка смотрела, как рот Татьяны растягивается все шире и шире, напоминая огромную дыру.

Старуха издала низкий скрипучий звук. Похоже было, что она смеялась.

«Я должна бежать, – говорил Летти слабеющий голос разума. – Я должна бежать подальше от этого места».

Нэнс не могла пошевелиться. Не тронулась с места даже после того, как кожа старой женщины лопнула и ее тело изменило облик. Татьяна растаяла и мгновенно превратилась в новое, совершенно иное существо. Бледное, высокое, с тощими руками и ногами, со сморщенной красной, будто обгоревшей на солнце кожей на лысой голове. Существо приготовилось и прыгнуло. Скользкие белые лапы схватили Летти так быстро, что она не успела даже вскрикнуть.

19. Следы страдания

По уличному чертежу

Брожу, где Темза вьется к морю,

И в лицах встречных нахожу

Следы страдания и горя[44].

Уильям Блейк, «Песни опыта. Лондон»

Грейс решила, что наступил вечер. Девушка не могла сказать точно, какое время суток сейчас там, во внешнем мире; она судила об этом по блюдам, которые ей приносили: овсянку на завтрак, сэндвичи в качестве ланча, а на ужин сегодня она получала баранину в черносмородиновом желе. Все это было гораздо вкуснее той скудной пищи, которой ее обычно кормила мать.

Ей выдали два простых льняных платья, по цвету напоминавших человеческие кости или одеяния Безмолвных Братьев. Грейс подумала, что могла бы сидеть в своей камере вообще без одежды – им было все равно; но она каждый день старательно приводила себя в порядок и заплетала волосы в косы. Ей казалось, что махнуть на себя рукой – значит окончательно опуститься, и сегодня вечером поздравила себя с тем, что не поленилась причесаться и переодеться. Негромкие шаги возвестили о приближении посетителя.

Она села на кровати, слушая бешеный стук сердца и гадая, кто это может быть. Джесс? Неужели он простил ее? Неужели он вернулся? Ей столько нужно было сказать ему, объяснить…

– Грейс.

Это был Кристофер. Добрый, мягкосердечный Кристофер. В коридоре горели факелы – Брат Захария установил их там ради нее, поскольку Братья не нуждались в освещении, – и она увидела, что Кристофер был без пальто, один, и нес на плече кожаную сумку для книг.

– Кристофер! – громко прошептала девушка. – Вы? Ты? Ты пробрался сюда тайком?

Он озадаченно наморщил лоб.

– Нет, конечно же, нет. Брат Захария спросил, знаю ли я дорогу, и я сказал, что помню, как пройти к камере. Он пошел заниматься своими делами. – Кристофер показал ей какой-то предмет, блеснувший в свете колдовских огней. Ключ. – Он сказал, что я могу войти в камеру и навестить… тебя. Он сказал, что доверяет тебе, не боится, что ты сбежишь; по-моему, это очень любезно с его стороны.

Войти в камеру? Грейс казалось, что она уже целую вечность отделена от других людей решеткой. Да, Захария был очень добр, когда позволил другу войти к ней в клетку, думала она, пока Кристофер возился с замком и открывал скрипучую дверь. Доброта по-прежнему сбивала ее с толку; когда люди проявляли доброту по отношению к ней, она терялась, не знала, как себя вести, и чувствовала себя неуютно.

– К сожалению, у меня здесь только один стул, – сказала Грейс. – Мне придется сидеть на кровати. Надеюсь, ты не против? Я знаю, что это неприлично…

– Не думаю, что правила британского этикета имеют здесь какое-то значение, – заметил Кристофер, усаживаясь и положив на колени свою сумку. – В конце концов, Безмолвный город находится не в Лондоне – он повсюду, ты это знаешь? Мы можем сейчас пойти к воротам, открыть их и очутиться в Техасе или в Малакке. Поэтому мы вольны устанавливать здесь собственные правила поведения.

Грейс невольно улыбнулась.

– Ты говоришь удивительно разумные вещи. С другой стороны, ничего удивительного: ты всегда говоришь разумные вещи. Ты пришел, чтобы обсудить заметки, которые оставил мне в прошлый раз? У меня появились кое-какие идеи: и по поводу усовершенствования процесса, и насчет экспериментов, которые можно было бы еще провести…

– Сегодня не обязательно говорить о науке, – улыбнулся Кристофер. – Понимаешь ли, сегодня вечером в Институте состоится ежегодный рождественский прием. – Он начал рыться в сумке. – И поскольку ты не можешь на него прийти, я решил устроить для тебя небольшой праздник здесь. Я хотел, чтобы ты помнила: несмотря на то, что ты сидишь в тюрьме, в одиночестве, это не навсегда. Пройдет немного времени, и ты снова сможешь посещать балы и вечера. – И он жестом фокусника извлек из сумки зеленую бутылку. – Шампанское, – объявил он. – Бокалы у меня тоже есть.

Он поставил бутылку и бокалы на небольшой деревянный столик у кровати Грейс.

У Грейс слегка закружилась голова, как будто она уже выпила шампанского. В носу почему-то пощипывало.

– Ты очень странный.

– Странный? – Кристофер искренне удивился.

– Правда, – кивнула Грейс. – Я не ожидала, что ученый может оказаться таким… понимающим и деликатным.

– Можно быть и тем и другим, – мягко произнес Кристофер.

Его доброта, как и снисходительность Брата Захарии, немного тревожили девушку. Она не ожидала подобного отношения, тем более со стороны одного из друзей Джеймса, которые имели все основания ненавидеть ее. Но Кристофер почему-то навещал ее, разговаривал, хотел дать почувствовать, что не все ее бросили и забыли.

Грейс понимала, что все это построено на обмане. Она до сих пор вспоминала реакцию Джесса на свой откровенный рассказ. Девушка была уверена, что брат все выяснил бы и сам; но если бы она тогда промолчала, их отношения превратились бы в сплошную ложь. Нет, Грейс не жалела, что рассказала правду; если бы только он простил ее…

С громким хлопком Кристофер открыл бутылку, разлил шампанское, поставил бутылку на полку и протянул ей один бокал. Золотистая жидкость с крошечными пузырьками выглядела неуместно в унылой камере без окон, и Грейс улыбнулась.

– Кристофер, – заговорила она, взяв бокал. – Я должна тебе кое о чем рассказать.

Он широко раскрыл свои лавандовые глаза – она никогда не видела таких необычных глаз, но они казались ей прекрасными.

– Что случилось?

– Ничего не случилось.

Кристофер торжественно чокнулся с ней, и она сделала большой глоток из бокала. У нее защекотало в носу, и очень захотелось чихнуть. Грейс уже успела забыть вкус шампанского.

– Дело в том, что я совершила один поступок… нехороший поступок. И человек, которому я причинила зло, не знает об этом.

– Это имеет какое-то отношение ко мне? – нахмурился он.

– Нет, – быстро ответила Грейс. – К тебе это не имеет совершенно никакого отношения.

– Тогда, наверное, – сказал он, – ты должна признаваться не мне, а тому, кто пострадал от твоих действий.

Он говорил серьезным, даже суровым голосом. Грейс смотрела на этого юношу, обычно такого покладистого и робкого, и думала: «Кристофер что-то подозревает. Я не знаю, как он догадался, и, возможно, он не понял до конца, что именно произошло, но он догадывается и близок к истине».

– Грейс, – заговорил Кристофер, – я уверен, что человек, которому ты, по твоим словам, причинила зло… он простит тебя. Если ты объяснишь, как это случилось и почему.

– Я уже призналась в своем преступлении, – медленно произнесла девушка. – Тому, против кого оно было направлено. Не могу сказать, что он меня простил, да я и не заслуживаю его прощения. – Она прикусила губу. – Я не имею права просить, – робко произнесла она, – но если бы ты согласился помочь мне…

Кристофер смотрел на нее своим внимательным взглядом ученого.

– Помочь тебе в чем?

– Есть еще один человек, – вздохнула Грейс, – которому мои действия сильно повредили, но который ни в чем не виноват. Человек, который заслуживает того, чтобы ему сказали правду. – Она сделала глубокий вдох и произнесла имя: – Корделия. Корделия Карстерс.

Люси никогда не призналась бы в этом вслух, но она была довольна, что рождественский прием все-таки состоится. Второй раз в жизни девушка встретилась с Джессом и по-настоящему познакомилась с ним на балу в Институте, но тогда он был призраком, и видела его только она; это было удивительно и странно, но едва ли романтично. Сегодня Люси впервые должна была танцевать с ним по-настоящему, как с живым человеком, и эта мысль приводила девушку в состояние нервного возбуждения.

Погода была пасмурная, на небе собирались черные тучи, гремел гром, все обещало снежную грозу. Люси сидела за туалетным столиком, когда заходящее солнце окрасило западный горизонт в алый цвет. Мать заканчивала ее причесывать. Тесса выросла без горничной и еще в детстве научилась сама укладывать волосы. Она всегда помогала дочери делать прически, и одними из лучших воспоминаний Люси были вечера, когда мать заплетала ей косы, а она пересказывала содержание последнего прочитанного дамского романа.

– Ты можешь закрепить волосы вот этим, мама? – попросила Люси, подавая матери золотой гребень. Джесс еще днем вернул его и сказал только, что хотел бы снова видеть ее с этим украшением.

– Разумеется. – Тесса умело уложила на место локон в прическе «Помпадур». – Ты нервничаешь, котенок?

Люси попыталась изобразить несогласие, не качая головой.

– Насчет Джесса? Мне кажется, он успешно сыграет роль Джереми. Ему за всю жизнь часто приходилось притворяться. Все-таки он останется Блэкторном.

– К счастью, – сказала Тесса, – уже многие годы почти все Блэкторны выглядят более или менее одинаково. Темные волосы, зеленые или синие глаза. Откровенно говоря, я думаю, что наши гости придут в восторг, получив новый повод для сплетен и человека, к которому можно бесконечно приставать с расспросами. – Она вставила в прическу дочери несколько булавок из золота и слоновой кости. – Он – милый юноша, Люси. Все время спрашивает, чем он может быть нам полезен. Мне кажется, Джесс не привык к доброму отношению. Он сейчас внизу с твоим отцом, помогает с елкой. – Она подмигнула дочери в зеркале. – Настоящий красавчик.

Люси хихикнула.

– Надеюсь, ты имеешь в виду Джесса, а не папу.

– Твой отец тоже настоящий красавчик.

– Тебе позволительно так думать, – сказала Люси. – А мне позволительно находить такую мысль возмутительной.

– Почему ты не рассказала нам о Джессе? Раньше, я имею в виду? – Тесса взяла серьги – серые грушевидные жемчужины в золотой оправе – и подала дочери. Кроме них, из украшений на Люси был только золотой медальон с эмблемой Блэкторнов.

– Когда он был еще призраком? Потому что он был призраком, – улыбнулась Люси. – Я думала, ты не одобришь такое общество.

Тесса улыбнулась.

– Люси, дорогая моя. Я знаю, что кажусь тебе скучной матроной, но в молодости у меня тоже были приключения. И я знаю, – уже серьезным тоном добавила она, – что не могу завернуть тебя в вату и вечно оберегать от волнений и опасностей, как бы мне этого ни хотелось. Ты Сумеречный охотник. И поэтому я горжусь тобой. – Она закрепила блестящие пряди золотым гребнем и отступила, чтобы полюбоваться своей работой. – Ну вот. Готово.

Люси взглянула на себя в зеркало. Несколько локонов обрамляли ее лицо. Булавки из слоновой кости поддерживали высокую прическу; они сочетались с цветом кружевной отделки на лиловом шелковом платье. На белой коже четко выделялись Метки: руна Ловкости на ключице и руна Ясновидения на тыльной стороне кисти.

Люси поднялась.

– Знаешь, это один из моих самых любимых моментов рождественского бала, – сказала она.

– Какой именно? – улыбнулась Тесса.

– Когда ты укладываешь мне волосы, – ответила Люси и поцеловала мать в щеку.

Томас с ненавистью смотрел на корзину с фруктами, но корзина никак не реагировала.

Он стоял на тротуаре перед крыльцом дома на Корнуолл-гарденс добрых десять минут, и у него давно кончились предлоги для того, чтобы подождать и не стучать в дверь. В довершение несчастий, выходя из экипажа, он угодил в лужу талого снега, и теперь у него в туфлях хлюпала холодная вода.

Фрукты предназначались для Соны, матери Алистера. Вообще-то предполагалось, что их привезет Евгения, но затем произошел несчастный случай – во время завивки ей опалили волосы, и дом погрузился в пучину хаоса. Томас, который как раз собирался надеть парадный костюм, не успел опомниться, как его выволокли из комнаты и запихали в карету. Рядом очутилась корзина. Гидеон Лайтвуд наклонился к сыну и произнес:

– Впервые за много лет у тебя появилась возможность быть полезным.

Томасу шутка вовсе не казалась забавной, но отец, не дожидаясь ответа, захлопнул дверцу.

Юноша снова уставился на корзину, но она упорно отказывалась дать ему какой-либо совет. Он присмотрелся внимательнее: в корзине лежали апельсины, жестяная коробка с бисквитами и какие-то рождественские сладости в блестящих обертках. Он в десятый раз напомнил себе о том, что подарок – это очень милый жест со стороны его родителей, и ему не о чем волноваться. И что он уже осмотрелся и убедился в том, что кареты Карстерсов у дома нет, следовательно, Алистер и Корделия уехали на бал. Повторяя себе, что его тревоги просто смешны, он твердой рукой взялся за молоток и постучал.

Почти сразу же дверь открылась. На пороге стоял Алистер.

– Ты что здесь делаешь? – с негодованием воскликнул Томас.

Алистер разглядывал его, приподняв черные брови.

– Я здесь живу, – сообщил он. – Томас, ты принес мне корзину с фруктами?

– Нет, – сердито ответил Томас. Он понимал, что несправедлив к Алистеру, что раздражается без всякого повода, но его не покидало ощущение, будто Алистер сыграл с ним злую шутку. Он оказался дома, когда Томас меньше всего ожидал его увидеть. – Это для твоей матери.

– Ах, вот как. Ну что ж, тогда заходи, – произнес Алистер и распахнул дверь.

Томас неловко протиснулся мимо него и поставил корзину на столик в холле. Потом обернулся и произнес речь, сочиненную в карете:

– Это подарок от моей матери и тетушки Сесили. Они опасались, что твоя матушка почувствует себя одинокой, пока все общество будет веселиться на балу. Они хотели дать ей понять, что помнят о ней. Кстати, – вырвалось у него, – а почему ты еще не в Институте?

Он оглядел Алистера с головы до ног; тот был определенно одет не как человек, собирающийся на бал: в одной рубашке и домашних туфлях, по бокам болтались подтяжки. Заметно было, что он кусал губы. Алистер был грозным, мужественным и прекрасным, как персидский принц из старинной сказки.

«Персидский принц из старинной сказки? ЗАТКНИСЬ, ТОМАС».

Алистер пожал плечами.

– Поскольку я скоро уезжаю в Тегеран, не стоит тратить время на то, чтобы любезничать с людьми из лондонского Анклава. Я решил провести этот вечер с пользой. Просмотрю книги Корделии о паладинах. Вдруг найду там что-нибудь такое, чего она не заметила.

– Значит, Корделия уехала на бал одна?

– Она поедет с Анной и Ари. Она выехала немного раньше, чтобы забрать их.

За этим последовало неловкое молчание. Томас знал, что приличнее всего сейчас сказать нечто вроде: «Ну, мне пора». Но вместо этого он произнес:

– Значит, твой план заключается в том, чтобы весь вечер сидеть дома и дуться? Вместо того чтобы пойти на праздник с друзьями?

– У меня нет друзей, – кисло ответил Алистер.

– Ты часто говоришь подобные вещи, – заметил Томас. – Наверное, тебе кажется, что, если ты повторишь это достаточное число раз, как заклинание, все станет правдой. – Он скрестил руки на широкой груди. Томас был одет в свой лучший черный пиджак, который в последнее время стал ему немного тесноват в плечах. – Если ты не поедешь, я тоже туда не пойду. Я буду сидеть дома и предаваться отчаянию, и пусть мыши обгрызают мое недвижное тело.

Алистер поморгал.

– В этом нет никакой необходимости, – пробормотал он. – У тебя нет причин не идти…

– Но я все-таки не пойду, – решительно перебил его Томас. – Я останусь дома, в отчаянии, покусанный мышами. Выбор за тобой.

Алистер поднял руку, как будто собрался возразить, но уронил ее.

– Ну хорошо. Пропади ты пропадом, Лайтвуд.

– Алистер? – донесся из гостиной слабый женский голос.

Сона; конечно, она переехала в комнаты на первом этаже, чтобы не подниматься по лестнице по несколько раз в день.

– Che khabare? Che kesi dame dar ast?

«Что случилось? Кто это стучал в дверь?»

Алистер хмуро взглянул на Томаса.

– Хорошо, – проворчал он. – Я пойду на ваш глупый бал. Но тебе придется занять мою мать, пока я одеваюсь.

Томасу еще ни разу не приходилось оставаться наедине с матерью Алистера, и он окончательно утратил присутствие духа. Возникла предательская мысль бросить все и бежать; чтобы не поддаваться искушению, он схватил корзину и пошел в гостиную.

Сона сидела на кушетке среди множества ярких разноцветных подушек – их было, наверное, штук сто. Она была одета в парчовый халат и укрыта толстым одеялом. Ее живот показался Томасу огромным, и он, не зная, куда смотреть, осторожно поставил корзину на столик рядом с кушеткой и принялся объяснять, от кого подарок и по какому поводу. Сона радостно улыбалась.

– Как замечательно, – заговорила она. – Это так любезно со стороны ваших родителей. Очень приятно, что обо мне не забывают. Какой милый подарок!

– Ghâbel nadâre, – произнес Томас.

«Не стоит благодарности». Он решил рискнуть и ответить Соне на ее родном языке. Он изучал персидский самостоятельно и помогал Джеймсу, поэтому знал, что в буквальном переводе фраза означает «Это недостойно вас», и что так принято говорить, когда преподносишь подарок. Он не был уверен, что произнес слова правильно, но точно знал, что у него покраснели уши.

Сона просияла.

– Так много молодых людей сейчас изучают персидский язык, – с довольным видом произнесла она и наклонилась вперед. – Скажите, а где мой сын? Надеюсь, он не бросил вас в вестибюле?

– Вовсе нет, – ответил Томас. – Мне удалось уговорить его поехать со мной на рождественский бал в Институте. Он отправился переодеваться.

– Вам удалось уговорить его поехать на бал, – повторила Сона таким голосом, как будто Томас сообщил, что совершил кругосветное плавание на каноэ. – Что ж, я… – Она внимательно взглянула на Томаса. – Я очень рада тому, что у Алистера появился друг, который будет заботиться о нем и его интересах, даже если он сам не заботится о себе. Не такой, как этот ahmag[45] Чарльз, – добавила Сона, обращаясь к себе самой.

Но при этом смотрела она на Томаса так, будто видела его впервые.

– Чарльз? – повторил Томас. Нет, не может быть, Сона не знает, это совершенно точно…

– Чарльз никогда не заботился об Алистере, – продолжала Сона. – Алистер заслуживает большего. Заслуживает, чтобы в его жизни был человек, который понимал бы, какой он замечательный. Который страдал бы, когда мой сын страдает, и радовался бы, когда он радуется.

– Да, – пробормотал Томас, – вы правы.

Он лихорадочно пытался сообразить, что все это означает. Неужели Сона знает, что он, Томас, хочет быть таким человеком для Алистера? Знает ли она о том, что между Алистером и Чарльзом существовали романтические отношения? Неужели она дает Алистеру и Томасу свое благословение? Или это плод его воспаленного воображения?

– Я думаю, – услышал он собственный голос, – что человек, который не дает Алистеру стать счастливым, – это он сам. Он храбр, предан друзьям, у него такое сердце… – Он понял, что краснеет. – Мне хотелось бы, чтобы Алистер сам относился к себе так, как он того заслуживает.

Сона улыбалась, разглядывая корзину с фруктами.

– Согласна с вами. В детстве Алистер был таким мягкосердечным, ласковым, чувствительным мальчиком. И только после того, как его отдали в школу…

Она смолкла – в гостиную вошел сам Алистер. Глядя на него, никто не догадался бы, что юноша одевался в спешке: на нем был безукоризненный черный костюм и белая рубашка. Алистер был, как всегда, элегантен. Черные глаза оживленно блестели. Томас мысленно сравнил изящный изгиб его шеи с крылом птицы.

– Ну хорошо, Томас, – сказал он, – если ты закончил надоедать моей матушке с фруктами, мы можем идти.

Томас ничего не ответил, Алистер подошел к матери и поцеловал ее в щеку; они обменялись несколькими фразами на персидском, но говорили слишком быстро, и Томас не понял, о чем речь. Он не вслушивался, просто разглядывал Алистера: нежного, любящего сына, которого хорошо знала Сона, но которого так редко видел Томас. Когда Алистер прощался с матерью, юноша невольно спросил себя: если Алистер так упорно скрывает от него, Томаса, эту сторону своей натуры, может быть, он вовсе не хочет, чтобы Томас знал о ее существовании?

Бальный зал превратился в сказочный зимний лес: повсюду были развешаны гирлянды из плюща и темно-зеленого остролиста с блестящими алыми ягодами, а над дверями красовались венки из омелы.

Люси это все казалось вполне уместным. В конце концов, они с Джессом впервые встретились в лесу – в лесу Брослин, в Идрисе, где фэйри устраивали хитроумные ловушки для путников и где по ночам, на покрытых мхом кочках, распускались белые цветы.

Официально бал еще не начался, и в Институте царила суматоха: слуги спешили закончить последние приготовления до прибытия гостей. Тесса решила проблему исчезнувшей рождественской елки. Она перехватила Магнуса до его отъезда в Париж и уговорила создать скульптуру в форме дерева из холодного оружия. Ствол состоял из мечей: китайских шуангоу, средневековых фальшионов, двуручных мечей и катан, скрепленных демонической проволокой. Композиция была увенчана золотой звездой, с лучей которой свисали клинки поменьше: простые ножи и индийские кинжалы, по виду напоминающие костыль, индийское оружие «баг нах», или «когти тигра», чинкуэды и джамбии, сомалийские клинки биллао и стилеты, украшенные драгоценными камнями.

Бриджет и ее подчиненные сновали по залу, расставляя на столах серебряные чаши с пуншем и глинтвейном, соусники с крыжовенным и хлебным соусами. Центральное место занимали пирамиды из рождественских пудингов и жареные гуси, начиненные яблоками и каштанами. Повсюду горели свечи, стены были украшены золотыми лентами и бумажными гирляндами. Люси заметила у дверей зала родителей, поглощенных каким-то разговором. В волосах отца было полно елочных иголок, и мать с лукавой улыбкой подняла руку и вытащила одну. Уилл так посмотрел на жену, что Люси вынуждена была отвернуться.

Рядом с «оружейным деревом» к стене была прислонена высокая лестница, на ней стоял Джесс и пытался укрепить фигурку Разиэля на верхушке золотой звезды. Перехватив взгляд Люси, он улыбнулся; эта улыбка вызывала у девушки мысли о темном шоколаде, сладком и ароматном.

– Подожди, – сказал он. – Я сейчас спущусь, но торопиться нельзя – эта лестница держится только на нескольких старых рунах и чистом энтузиазме.

Джесс слез с лестницы и повернулся к Люси. Он больше не улыбался, хотя девушка подумала, что мать была права: он действительно был прекрасен в своем новом костюме, который купил с помощью Анны и Джеймса. Наконец-то одежда подходила ему, обрисовывала его стройное тело, и изумрудно-зеленый воротник фрака подчеркивал цвет его глаз, аристократические черты лица.

– Люси, – произнес он, взял ее за руку и увлек за дерево, где никто не мог их видеть. Их взгляды встретились, и Люси стало жарко. Казалось, Джесс сознавал, что не должен смотреть на нее так, но ничего не мог с собой поделать. – Ты выглядишь… – Он поднял руку, как будто собираясь коснуться ее лица, но тут же отдернул ее, и в досаде сжал пальцы в кулак. – Я хотел произнести романтическую речь…

– Именно то, что сейчас нужно, – улыбнулась Люси. – Я настаиваю.

– Я не могу. – Джесс наклонился к ней, и она почувствовала его аромат, запах хвои и снега, напоминающий о Рождестве. – Я должен тебе кое-что сказать, – продолжал он. – Ты ведь связалась с Малкольмом, верно? Ты собиралась расспросить его о том, что происходит, когда мы… происходит с нами?

Удивленная Люси кивнула.

– Откуда ты знаешь?

– Он прислал мне сообщение, – объяснил Джесс, покосившись на Уилла и Тессу с таким видом, будто они могли услышать его с другого конца зала. – Он сейчас в Святилище и хочет тебя видеть.

Посещение Святилища не входило в планы Люси на этот вечер, и настроение у нее окончательно испортилось, когда она увидела, что оттуда еще не убрали предметы, приготовленные для похорон Джесса. Вокруг одра, на котором совсем недавно покоилось его тело, были расставлены свечи. На самом одре лежал белый муслиновый саван, а рядом на полу валялась брошенная белая шелковая повязка, которой прикрывали глаза умершего. Она была уверена в том, что никто в Институте, ни его обитатели, ни слуги, не знали, как следует поступить с повязкой. Обычно эту вещь кремировали вместе с покойным.

Малкольм, одетый во все белое, сидел на краешке стула около напольного светильника с незажженными свечами. В тусклом свете, проникавшем сквозь окна, расположенные высоко под потолком, он напомнил Люси привидение.

– Нефилимы никогда не убирают за собой, – язвительно произнес он. – Как это типично для вашего народа.

– Как я понимаю, вы получили мое послание, – сказала Люси, наклонив голову набок. – Не вижу никакой необходимости в конспирации. Вы могли просто зайти в Институт. Вы же Верховный Маг Лондона.

– В таком случае мне пришлось бы выдумывать какой-нибудь предлог для визита, соблюдать правила этикета, беседовать с вашими родителями. Воспользовавшись Святилищем, я могу избежать ненужных вопросов и болтовни. – Малкольм поднялся, подошел к одру и положил изящную руку с длинными пальцами на измятый белый муслин. – То, что вы сделали, – тихо произнес он, – это поразительно. Вы совершили чудо.

Внезапно Люси снова увидела эту сцену: как Джесс садится на смертном одре, как делает первый жадный вдох, как оглядывается, в смятении смотрит на нее. Девушка слышала его хриплое дыхание, чувствовала запах сырости, висевший в каменном подземелье, и жар свечей; металлический звон – это фамильный меч упал на пол…

– Со мной что-то не так, – произнесла она. – Когда я нахожусь рядом с Джессом, когда мы целуемся и прикасаемся друг к другу…

Малкольм в испуге поднял голову.

– Мне кажется, это вам лучше обсудить с матерью, – пробормотал он. – Уверен, она… э-э… рассказывала вам о том, что происходит между…

– Я знаю насчет поцелуев, – сердито перебила его Люси. – И то, что происходит в такой момент, совершенно ненормально. Если, конечно, вам не кажется нормальной ситуация, когда, касаясь губ мужчины, девушка чувствует себя так, словно падает… летит в бездонную пропасть. Там, в темноте, меня окружают светящиеся силуэты, похожие на созвездия из иных миров. Я вижу знаки, которые кажутся мне знакомыми; но почему-то они искажены до неузнаваемости. И еще эти голоса, которые взывают ко мне… – Люси сделала глубокий вдох. – Это продолжается только во время поцелуя с Джессом. Отстранившись от него, я возвращаюсь в наш мир.

Малкольм наклонился и поднял с пола шелковую повязку для глаз. Некоторое время он молча рассматривал ее, расправлял, складывал. Наверное, решил, что я истеричка, подумала Люси, безмозглая девица, которая теряет способность соображать, когда на нее смотрит красивый мальчишка.

Чародей очень тихо произнес:

– Мне это не нравится.

У Люси все оборвалось внутри. В глубине души она все-таки надеялась на то, что Малкольм отмахнется от нее и сочтет ее проблемы чепухой.

– Подозреваю, – продолжал маг, – что для воскрешения Джесса вы призвали на помощь особую силу, которой до того момента не пользовались. И вам не хуже меня известно, что источником этой скрытой силы является тьма. Возможно, что, применив ее, вы нечаянно открыли нечто вроде канала, который связывает вас и вашего деда-демона.

У Люси закружилась голова, и ей показалось, что она задыхается.

– И как вы считаете, моему… то есть Велиалу известно об этом?

Малкольм по-прежнему не сводил взгляда с повязки, которую теребил в пальцах.

– Этого я не могу вам сказать. У вас не возникает впечатления, что он пытается связаться с вами?

Люси покачала головой.

– Нет.

– Тогда разумно будет предположить, что он пока об этом не узнал. Но вы должны вести себя осторожнее, чтобы нечаянно не привлечь его внимание. Допускаю, что существует способ разорвать эту связь. Я подумаю, что здесь можно предпринять. Тем временем вам следует избегать не только поцелуев с Джессом, но и любых прикосновений. Помимо этого, воздержитесь от вызова призраков или общения с ними. – Чародей поднял голову и взглянул на нее своими странными темно-фиолетовыми глазами. В полумраке трудно было различить их цвет. – Не беспокойтесь, я не брошу вас в этой ситуации. Вы и ваши способности необходимы мне. Ведь только после того, как вы снова сможете без опасений прибегать к магии жизни и смерти, вы сумеете вызвать Аннабель из потустороннего мира.

– Да, – неуверенно пробормотала Люси и подумала: хорошо, что у него есть свой интерес в этом деле. И все-таки взгляд, который бросил на нее маг, ей очень не понравился. – Я помогу вам в последний раз поговорить с Аннабель и попрощаться с ней, Малкольм. Я обещала вам это и намерена сдержать свое обещание.

– Попрощаться, – прошептал Малкольм. На его лице появилось выражение, которого Люси не видела прежде; впрочем, оно сразу же исчезло, и он спокойно продолжил: – Я займусь поисками и вернусь сразу же, как найду ответ на ваш вопрос. А до тех пор…

Девушка вздохнула.

– Не прикасаться к Джессу. Я поняла. Мне надо возвращаться, – добавила она. – Если вы желаете посетить вечер, мы будем вам рады.

Малкольм наклонил голову и прислушался, как будто мог слышать музыку сквозь толстые каменные стены. Возможно, так оно и было.

– Когда я был мальчишкой, Блэкторны каждый год устраивали рождественские приемы, – произнес он. – Меня, естественно, не приглашали. В разгар празднества Аннабель незаметно уходила из дома, и мы сидели на берегу, смотрели на море и ели кексы с глазурью, которые она приносила для меня в карманах пальто. – Фейд прикрыл глаза и негромко сказал: – Старайтесь не копить драгоценные воспоминания, Люси; рано или поздно они причинят вам боль. Не привязывайтесь ни к людям, ни к местам, ни к вещам. Когда вы лишитесь того, что любите, мысли об ушедшем счастье будут разъедать вашу душу подобно отраве, от которой не существует противоядия.

На это нечего было ответить. Люси смотрела, как Малкольм скрывается в тени и уходит из Святилища, потом постаралась взять себя в руки и пошла к лестнице. Ее била дрожь. Итак, прикосновение к возлюбленному могло укрепить ее связь с Велиалом, демоном, который сделал Джесса своим орудием и его руками совершал кровавые преступления. Но не только это терзало ее. Она без конца задавала себе вопрос: какими словами, во имя всего святого, она теперь объяснит это Джессу?

Когда Джеймс спустился в бальный зал, гости уже начали прибывать. Он увидел родственников, дядюшек и тетушек, хотя кузенов и Томаса еще не было. Зато явилась Евгения; вид у нее был разъяренный, и на волосах, которые, как показалось Джеймсу, были слегка подпалены, красовалась желтая бархатная шляпка. Эсме Хардкасл читала Таунсендам лекцию о различиях между рождественскими традициями простых людей и Сумеречных охотников, а Паунсби восхищались оружейным деревом в обществе Шарлотты, Генри и Чарльза. Тоби Бэйбрук и Розамунда Уэнтворт приехали вместе, одетые в костюмы из розового бархата, причем, как это ни странно, Тоби такой цвет шел больше, чем Розамунде.

Однако Джеймса интересовали гости, которые еще не приехали: Корделия, Анна, Ари, Мэтью. И еще его озадачило отсутствие Люси. Джесс стоял у входа в зал рядом с Уиллом и Тессой; видимо, его представляли гостям как Джереми Блэкторна. Люси не было видно, и Джеймс подумал, что на нее это не похоже; она не могла бросить Джесса одного на съедение великосветскому обществу.

Потом он поразмыслил о том, не стоит ли раздобыть бокал шампанского, чтобы успокоить нервы. При обычных обстоятельствах юноша так и поступил бы, но недавняя сцена в квартире Мэтью вдруг снова живо представилась ему, и вино утратило всякую привлекательность. А Джеймсу нужно было успокоить нервы: каждый раз, когда двери зала открывались, он вздрагивал и поднимал голову в надежде увидеть медные волосы и черные бархатные глаза. Корделия. Ему не терпелось поговорить с ней, и хотя он пока не собирался раскрывать тайну браслета, предстоящий разговор был для него очень важен.

Джеймс прекрасно знал, что ему следует проанализировать утренние события. Зеркало, видение с участием Велиала и демонов-химер. Следует думать о том, кого Велиал собрался использовать в качестве «солдат» – неужели простых людей? Едва ли; посылать против Сумеречных охотников обычных людей, пусть даже таких, в которых вселились демоны, было бесполезно… Но прежде, чем уйти, Корделия сказала ему: «Поговорим завтра, на балу». И поэтому сейчас Джеймсу были безразличны все Принцы Ада и все химеры преисподней. Он мог думать только о своей жене.

Нет, не только о ней. Дверь открылась, и на пороге зала появился Мэтью во фраке и жилете, которым мог бы позавидовать библейский Иосиф[46]: лиловая, зеленая и серебристая парча, золотая бахрома. Если бы обычный человек вздумал так одеться, наряд походил бы на маскарадный костюм; Мэтью же выглядел шикарно, стильно и богемно. В его волосах поблескивали какие-то листья, и Джеймсу пришло в голову, что друг мог бы с успехом выступить в роли Пака в пьесе «Сон в летнюю ночь».

Джеймс улыбнулся, но в этот момент рядом возникла тетя Сесили. Она вела за руку трехлетнего Алекса; пухлый мальчуган был одет в бархатный матросский костюмчик с шапочкой и белыми ленточками.

– Я вижу, сегодня среди нас присутствует маленький дебютант, – заметил Джеймс, глядя на надутого Александра. Нетрудно было догадаться, что матросский костюм ему не нравится; и Джеймс его прекрасно понимал.

Сесили с улыбкой подхватила Алекса на руки.

– Кстати, о дебютантах. Боюсь, что этого юношу, Блэкторна, которого твои родители, кажется, приняли в семью, уже пора спасать.

Тетя Сесили была права. Прибыли музыканты, и Уилл с Тессой покинули свой пост, чтобы показать им, где расположиться и расставить инструменты; в результате у входа в зал возникла некоторая неразбериха, и Розамунда Уэнтворт, воспользовавшись ситуацией, загнала Джесса в угол. Очевидно, их уже представили друг другу – по крайней мере, Джеймс на это надеялся, заметив, как уверенно она разговаривает. Когда он подошел ближе, бедняга бросил на него красноречивый взгляд из-за плеча девицы.

– Добрый вечер, Розамунда, – заговорил Джеймс. – Рад тебя видеть. Джереми, я хотел узнать, не интересует ли тебя партия в карты в комнате отдыха…

– Ой, только не надо сразу же нагонять скуку, Джеймс, – пропищала Розамунда. – Еще слишком рано для того, чтобы джентльмены уходили играть в карты. А я только что познакомилась с Джереми.

– Розамунда, он теперь будет жить в Лондоне. Ты обязательно увидишь его снова, – пообещал Джеймс. У Джесса было лицо человека, которого в последнюю минуту спасли с тонущего судна.

– Но ты только посмотри в его глаза. – И она мечтательно вздохнула. – От этого взгляда можно умереть! Разве он не похож на ангела небесного?

– К моему великому сожалению, да, – хмыкнул Джеймс. – Иногда, беседуя с ним, я боюсь ослепнуть.

Джесс бросил на него свирепый взгляд. Розамунда потянула нового знакомого за рукав.

– Я думала, здесь будут только наши обычные нудные старикашки, и вдруг такой приятный сюрприз! – щебетала она. – Вы сказали, что выросли… где, простите?

– После возвращения в Англию мои родители поселились в Бейзингстоке, – сообщил Джесс. – Я жил там до тех пор, пока не выяснилось, что я Сумеречный охотник. После этого я решил присоединиться к лондонскому Анклаву.

– Действительно, трагическая история, – заметил подошедший Мэтью.

– По-моему, ничего трагического, – возразила Розамунда.

– Провести лучшие годы жизни в Бейзингстоке – это уже трагедия, – настаивал Мэтью.

Джеймс усмехнулся. Они выбрали Бейзингсток именно потому, что городишко был скучный, там никогда ничего не происходило, и, соответственно, Джесс мог избежать ненужных вопросов о детстве.

– Розамунда, – сказал Мэтью, – Тоби тебя ищет по всему Институту.

Это была наглая ложь: Тоби, который успел раздобыть себе кружку сидра, изучал оригинальное рождественское дерево и болтал с Эсме и Евгенией. Розамунда надулась, окинула Мэтью подозрительным взглядом, но все же оставила их и направилась к своему жениху.

– Люди всегда так ведут себя в обществе? – поинтересовался Джесс, когда она удалилась на достаточное расстояние.

– Бесцеремонно обсуждают твою внешность и лезут в личную жизнь? – улыбнулся Джеймс. – По своему опыту могу сказать, что по крайней мере половина Анклава именно так и проводит время на светских сборищах.

– Но существуют и другие представители высшего общества: любезные, очаровательные и одетые по последней моде, – вмешался Мэтью, – хотя, должен признать, нас гораздо меньше.

Он поморщился и прикоснулся ко лбу, как будто испытал приступ головной боли; друзья озабоченно переглянулись.

– Итак, – начал Джеймс, стараясь говорить беззаботным тоном, – вопрос заключается в том, с кем ты хочешь познакомиться сначала: с приятными людьми, с неприятными людьми или с теми и другими по очереди?

– Неужели так необходимо знакомиться с неприятными людьми? – спросил Джесс.

– К сожалению, да, – ответил Мэтью. Он уже не держался за голову, но заметно побледнел. – Это нужно для того, чтобы ты смог изучить их повадки и не поддаваться на провокации.

Джесс не ответил; он смотрел на гостей. Нет, сообразил Джеймс, он смотрел на девушку, которая пробиралась к ним через толпу гостей – на Люси в светлом платье лавандового цвета. В этом наряде она была похожа на эльфийскую принцессу. Золотой медальон у нее на шее сиял, словно маяк. Она улыбнулась Джессу, и Мэтью с Джеймсом, переглянувшись, отошли.

Люси увлекла юношу в нишу, и они начали о чем-то перешептываться. Джеймс был совершенно уверен в том, что Люси представит Джесса всем, кому сочтет нужным, и оградит от приставаний людей, подобных Розамунде Уэнтворт.

Но он был совершенно не уверен в том, что Мэтью сегодня стоит находиться на балу. Джеймс отвел парабатая к колонне, увитой золотой мишурой, и заглянул ему в лицо. Мэтью выглядел измученным, глаза у него были налиты кровью, а кожа имела нездоровый зеленоватый оттенок.

– Предполагаю, ты так пристально разглядываешь меня не потому, что сражен моей неземной красотой или безупречным стилем, – пробормотал Мэтью, прислонившись к колонне.

Джеймс протянул руку и вытащил из волос друга лист – светло-зеленый, с золотым ободком. Не настоящий, конечно, а украшение, нечто вроде эмалевой брошки. Искусственная красота вместо живой.

– Мэт, ты хорошо себя чувствуешь? Ты принимал снадобье, которое дал Кристофер?

Мэтью похлопал себя по груди.

– Да. Оно у меня с собой, в кармане. Я выпил его, как было велено. – Он оглядел зал и гостей. – Я знаю, что делал бы на обычном званом вечере, – продолжал он. – Порхал бы от одного кружка к другому, развлекал бы общество. Сказал бы что-нибудь скандальное Розамунде и Кэтрин. Обменивался бы шуточками с Анной. Был бы остроумным и очаровательным. Точнее, считал бы, что я остроумен и очарователен. Без бренди я… – Он помолчал и уныло продолжал: – Мне кажется, я смотрю на заводных кукол в игрушечном домике, которые движутся по заведенному маршруту, повторяют одни и те же жесты. Все это ненастоящее. А может быть, это я ненастоящий.

Джеймс заметил Томаса и Алистера – что интересно, они приехали вместе. Алистер смотрел прямо на них с Мэтью, сосредоточенно прищурившись.

– Я так давно знаю тебя, Мэтью, – ответил Джеймс. – Ты был остроумным и очаровательным задолго до того, как пристрастился к бренди. Ты станешь таким снова. Никто не может требовать от тебя этого прямо сейчас.

Друг смотрел ему в глаза.

– Джеймс, – начал он. – А ты помнишь, когда именно я начал пить?

И Джеймс понял, что не помнит. Находясь под влиянием браслета, он не замечал никаких изменений в поведении и характере парабатая, а потом было уже слишком поздно, и ему казалось, что допытываться было бы бестактно.

– Ладно, неважно, – махнул рукой Мэтью. – Смешно спрашивать; это был постепенный процесс. – Он поморщился. – Чувствую себя так, будто у меня в голове сидит гном и долбит изнутри молотом по черепу. Надо дать ему имя. Какое-нибудь милое гномье имя. Например, Сноргот Крушитель Черепов.

– Ну вот, – улыбнулся Джеймс. – Остроумное и очаровательное замечание. Думай о Снорготе. Представляй, как он обрушивается со своим молотом на людей, которые тебе не нравятся. На Инквизитора, например. Это поможет тебе пережить сегодняшний бал. Или…

– Кто такой Сноргот? – Это была Евгения в съехавшей набок желтой шляпке. – Впрочем, какая разница. Меня не интересуют ваши скучные друзья. Мэтью, ты потанцуешь со мной?

– Добрый вечер, Евгения, – устало улыбнулся Мэтью. – Прости, но у меня сегодня нет настроения танцевать.

– Мэтью. – Она сделала такое лицо, словно ее постигла страшная трагедия. – Пирс постоянно наступает мне на ноги, а Огастес шныряет вокруг с таким видом, словно собирается пригласить меня на вальс, но я этого не вынесу. Один танец, – льстиво улыбалась она. – Ты танцуешь лучше всех, а мне хочется повеселиться.

Мэтью состроил страдальческую гримасу, но позволил Евгении увести себя в центр зала. Прежде чем зазвучала музыка и Мэтью увлек ее прочь, Евгения бросила на Джеймса многозначительный взгляд и кивнула в сторону дверей.

Джеймс, проследив за взглядом Евгении, увидел, что родители приветствуют только что вошедших Анну и Ари. Анна была одета в элегантный синий фрак, обшитый золотым галуном. Рядом с ними стояла Корделия.

Ее волосы, волосы цвета пламени, цвета заката и осенней листвы, были заплетены в косы и уложены вокруг головы, как у древнеримской богини. Она была одета в простое платье из черного атласа с рукавами до локтя, обнажавшими сильные смуглые руки; вырезы на груди и на спине были такими глубокими, что было ясно – на ней нет корсета. Никакое модное светлое платье, обшитое кружевами или отделанное белым тюлем, не могло сравниться с ее туалетом. В памяти у Джеймса возник отрывок какого-то давно прочитанного стихотворения: «Он видит формы тьмы и наслажденья»[47].

Она взглянула на Джеймса. Этот цвет так шел к ее магнетическим черным глазам. На груди у Корделии блестело ее единственное украшение – подвеска в виде земного шара, его подарок.

Видя, что он один, она жестом пригласила его подойти. Джеймс торопливо пересек зал, не зная, что об этом думать. Вполне естественно, что он собрался присоединиться к своей жене после ее появления на балу. Возможно, Корделию интересовало лишь соблюдение приличий.

Но тихий голос, полный надежды, который до сих пор еще не смолк, голос мальчика, влюбившегося в Корделию за те несколько недель в доме ее родителей, когда он лежал в постели, больной жгучей лихорадкой, этот голос шептал ему: «Она же обещала поговорить с тобой сегодня вечером, на балу».

– Джеймс, – обрадованно воскликнул Уилл, – как я рад, что ты здесь. Мне нужна твоя помощь.

– Вот как? – Джеймс обернулся и обвел взглядом бальный зал. – А мне кажется, все идет своим чередом.

– Уилл, – упрекнула мужа Тесса. – Ты даже не дал ему поздороваться с Корделией.

– Значит, они оба мне помогут, – объявил Уилл. – Серебряная труба, Джеймс, та, которую подарили твоей матушке в Институте Хельсинки, помнишь? Та, которую мы всегда выставляли на видном месте на Рождество? Она пропала.

Джеймс в недоумении взглянул на Тессу и уже собрался спросить, о чем, собственно, идет речь, когда Уилл сказал:

– Вспомнил: я оставил ее в гостиной. Не могли бы вы с Корделией сбегать и принести ее?

Корделия улыбнулась. Это была улыбка настоящей светской дамы; по выражению ее лица невозможно было догадаться, о чем она думает.

– Разумеется, мы ее принесем.

«Что ж, – размышлял Джеймс, пока они с Корделией шли через зал, – либо она поверила в историю с трубой, либо смирилась с тем, что мой отец безумен и ему надо потакать, чтобы он не впал в буйство». Он вынужден был признаться, что второе предположение выглядит более правдоподобным.

Он пропустил Корделию вперед и закрыл за собой дверь гостиной. Он редко бывал в этой комнате и почти забыл, как она выглядит, – обычно в конце приемов, до разъезда гостей, здесь собирались дамы, которые устали танцевать, но у которых еще остались силы на болтовню, сплетни и игру в карты. Мужчины в это время уходили в комнату отдыха. Обстановка здесь была старомодная; окна была занавешены тяжелыми кремовыми портьерами, а вокруг столиков для игры в бридж и вист были расставлены хрупкие на вид стулья с позолоченными ножками и подлокотниками. На каминной полке выстроились хрустальные графины.

Корделия обернулась к Джеймсу.

– Не существует никакой серебряной трубы, верно? – спросила она.

Джеймс криво усмехнулся.

– Ты очень проницательна.

Корделия заправила за ухо непокорный локон, и при виде этого жеста Джеймса бросило в жар. Простой, самый обычный жест, но как ему хотелось бы сделать его самому; как страстно он желал прикоснуться к ее волосам, к ее щеке.

– Очень мило, что твой отец дал нам предлог уединиться здесь, – произнесла она. – Нам действительно нужно поговорить без посторонних. – Она подняла голову и взглянула на него снизу вверх. – Когда мы были в доме… ты упомянул, что должен показать мне что-то.

И ее щеки порозовели. Едва заметно, но Джеймс приободрился. Сначала она показалась ему такой спокойной, безразличной, недоступной; она носила это элегантное платье, как доспехи. Ему стало немного легче, когда он понял, что Корделия тоже взволнована и испытывает неловкость.

– Да, – кивнул он, – но для этого нужно, чтобы ты подошла ближе.

Она поколебалась мгновение, потом сделала шаг ему навстречу, и еще один, и оказалась так близко, что Джеймс почувствовал аромат ее духов. Дыхание девушки участилось – ее грудь вздымалась и опускалась, и бусины из гагата, которыми было обшито декольте платья, поблескивали в свете канделябров. У него пересохло во рту.

Джеймс протянул руку, взял двумя пальцами золотой кулон, который висел на цепочке на шее Корделии, крошечный земной шар, который он ей подарил. И который она до сих пор носила, несмотря ни на что.

– Я знаю, ты считаешь, что я влюбился в тебя после того, как потерял, – произнес юноша. – Но это не так.

Он поддел защелку на глобусе, раздался слабый щелчок, и крышка открылась. Корделия в недоумении смотрела на него. Джеймс вытряхнул из кулона небольшой клочок бумаги, сложенный в несколько раз.

– Помнишь, когда я подарил тебе это украшение?

Корделия кивнула.

– По-моему, ровно через две недели после свадьбы.

– Я тогда не сказал тебе, что находится внутри, – продолжал юноша, – но не потому, что хотел утаить это от тебя, а потому, что не мог взглянуть правде в глаза. Я написал эти слова на бумаге и спрятал их в кулон, чтобы они постоянно были рядом с тобой. Это был трусливый поступок. Я хотел сказать тебе о своей любви, но боялся последствий. Возьми, – он протянул ей записку. – Прочти их сейчас.

Она взглянула на бумагу, и выражение ее лица изменилось. Это были знакомые всем строки из стихотворения лорда Байрона:

Две цели мне оставлены судьбой:

Для странствий – мир, очаг и кров – с тобой.

Что странствия? О, лишь бы цель вторая

Дала мне гавань радости[48].

– «Для странствий – мир», – прошептала Корделия. – Так вот почему ты выбрал именно это украшение. Кулон в форме земного шара. – Она взглянула ему в лицо. – Это означает…

Он смотрел в ее глаза, огромные, глубокие, и на сей раз позволил себе коснуться щеки, провести кончиками пальцев по нежной коже, и даже от этого невинного прикосновения почувствовал, что сходит с ума.

– Это означает, что дом, где ты ждешь меня, мне дороже всего мира, – страстно воскликнул Джеймс. – Если ты не веришь мне сейчас, поверь тому Джеймсу, который подарил тебе кулон задолго до твоего отъезда в Париж. Боже мой, какие причины могли быть у меня для того, чтобы спрятать там эти стихи, кроме одной: я любил тебя, но был слишком труслив для того, чтобы в этом признаться…

Корделия не отстранилась, позволила ему касаться своей щеки и смотрела на него из-под пушистых черных ресниц.

– Значит, ты любил одновременно и Грейс, и меня. Ты это пытаешься мне сказать?

У него бешено забилось сердце. Джеймс понял, что жена предлагает ему спасительный выход, способ объяснить свое поведение после свадьбы. Теперь он мог ответить: «Да, я любил вас обеих, но потом понял, что тебя я люблю больше».

Подобная история была вполне понятна и правдоподобна, в отличие от сказки о приворотных чарах. Возможно, Корделия даже поверила бы его словам, смирилась бы с ними, простила бы его. Но нет, он не мог лгать и знал, что сам себя никогда не простит. Он убрал руку и ответил:

– Нет. Я никогда не любил Грейс. Никогда.

Ее взгляд погас. Только что она смотрела на него в ожидании, в волнении; после его слов ее лицо стало чужим, безразличным. Она кивнула и произнесла:

– Хорошо. А теперь извини меня, Джеймс. Мне нужно идти. У меня тоже есть дела.

Она направилась к дверям, распахнула их и ушла. Джеймс последовал за ней, но остановился на пороге. Он смотрел на Корделию, которая разговаривала с братом; он не мог отвернуться, не мог не любоваться ею, ее элегантным нарядом, ее совершенной фигурой, короной блестящих волос цвета красного дерева. «Почему ты не мог просто солгать? – в ярости спрашивал он себя. – Если ты не можешь заставить себя сказать правду…»

Но нет – довольно лжи. Он сказал Корделии очередную часть правды, ту часть, которую мог произнести вслух без боли. И теперь она сама должна была решить, что делать с этой правдой.

– Джеймс?

У него чуть не остановилось сердце. Оказывается, за дверями гостиной его поджидала Эсме Хардкасл с ручкой и блокнотом в руке. Джеймс подумал, что она со своими круглыми глазами похожа на сову.

– Прошу прощения, если я вам помешала, Джеймс, – продолжала она, грызя ручку, – но, как тебе известно, я сейчас работаю над генеалогическим древом семей нашего Анклава, и ты бы мне очень помог, если бы ответил на вопрос: собираетесь ли вы с Корделией заводить детей, и если да, то сколько? Двоих? – Она наклонила голову набок. – Шестерых? Семерых?

– Эсме, – процедил Джеймс, – если таковы твои исследовательские методы, то генеалогическое древо получится крайне неточным.

Оскорбленная до глубины души Эсме засопела.

– Ничего подобного, – возразила она. – Вот увидишь.

На светских мероприятиях, таких, как этот рождественский прием, Анна чувствовала себя как рыба в воде. Она обожала наблюдать за людьми и отмечать особенности их поведения: как они вели между собой пустые разговоры, как жестикулировали, как стояли, смеялись, улыбались. Она начала заниматься этим еще в детстве, пытаясь отгадать истинные чувства и мысли людей, приходивших в гости в дом ее родителей. Анна быстро обнаружила, что имеет к этому талант, и часто смешила Кристофера, рассказывая ему, что на самом деле думает о собеседнике тот или иной джентльмен или дама.

Иногда, конечно, люди сами выдавали себя, как, например, сегодня. Джеймс смотрел на Корделию, как на богиню. Да, Корделия выглядела потрясающе – должно быть, она купила это платье во время злополучной парижской эскапады, такие смелые фасоны редко можно было увидеть в Лондоне. Никаких оборок и кружев: блестящий черный атлас обрисовывал талию и бедра, глубокий вырез был отделан черными сверкающими бусинами, которые выгодно подчеркивали цвет кожи. Сейчас девушка разговаривала с Алистером, а Томас, стоя рядом, подбрасывал в воздух хихикающего Алекса, который был в восторге от происходящего. Анна прекрасно знала, что у Корделии полно тревог и проблем, но, глядя на нее, посторонний человек видел только прекрасную, беззаботную молодую даму.

Ари, которая стояла возле Анны, усмехнулась. Девушки находились у стола с закусками и, не стесняясь, угощались миниатюрными королевскими кексами, покрытыми глазурью. Каждый был украшен гербом одной из семей Сумеречных охотников.

– Ты действительно обожаешь разглядывать людей, верно?

– Гм-м, – протянула Анна. – Это позволяет без каких бы то ни было усилий узнавать чужие секреты. Восхитительно.

Ари оглядела зал.

– Расскажи мне какой-нибудь секрет, – попросила она. – Взгляни на человека и скажи, что ты о нем думаешь.

– Розамунда Уэнтворт собирается бросить Тоби, – сообщила Анна. – Она понимает, что разразится скандал, но не может смириться с тем, что на самом деле он влюблен в Кэтрин Таунсенд.

Глаза у Ари сделались огромными, как блюдца.

– Правда?

– Подожди, увидишь, что я права… – начала было Анна, но умолкла, заметив выражение лица своей спутницы… Ари замерла и с напряженным, испуганным видом смотрела куда-то за спину Анны. Обернувшись, Анна увидела в дверях новых гостей – впрочем, ей даже не нужно было смотреть, она догадалась сразу. Ну конечно же. Морис и Флора Бриджсток.

Анна машинально взяла Ари под руку, чтобы подбодрить, помочь ей держаться спокойно, как ни в чем не бывало.

– Запомни, – произнесла она, уводя девушку от стола с закусками, – если они захотят устроить сцену, это только их решение. Ты здесь совершенно ни при чем. Тебя это не должно задевать.

Девушка кивнула, но продолжала смотреть на родителей, и Анна чувствовала, что ее рука слегка дрожит. Флора первой заметила дочь. Она оживилась и направилась к Ари, но прежде, чем она успела отойти от дверей на двадцать футов, Морис догнал ее, взял под руку и твердо увел в сторону. Флора что-то сказала мужу, и на его лице отразилось раздражение; Анне показалось, что они ссорятся.

Ари смотрела на них с таким лицом, что у Анны заболело сердце.

– Не думаю, что они устроят сцену, – тихо произнесла Ари. – Для этого они должны интересоваться мной, а я им безразлична.

Анна резко обернулась и взглянула Ари в лицо. Той девушке, которая была ее первой любовью и разбила ей сердце. Той, что спала в ее постели и любила мыть посуду, но никогда не ставила на место чистые тарелки и чашки. Той, что пела песни чучелу змеи по имени Перси, когда думала, что никто не слышит. Той, что пользовалась шпильками для волос в качестве закладок и сыпала слишком много сахара в чай, так что ее губы всегда были сладкими.

– Потанцуй со мной, – попросила Анна.

Ари удивленно смотрела на нее.

– Но… но ты всегда говорила мне, что не танцуешь.

– Мне нравится нарушать правила, – улыбнулась Анна. – Даже те, которые устанавливаю я сама.

Ари улыбнулась в ответ и протянула ей руку.

– Тогда пойдем танцевать.

Анна, прекрасно понимая, что родители девушки за ними наблюдают, повела ее в ту часть зала, где под аккомпанемент небольшого оркестра танцевали пары. Она положила одну руку на плечо Ари, второй обняла ее за талию, и они закружились в вальсе. Ари заулыбалась, ее глаза загорелись, и впервые за много лет Анна забыла о своем неизменном занятии – о наблюдении за гостями, за их лицами, жестами, позами. Для нее существовала только эта девушка: ее руки, ее взгляд, ее улыбка. Остальное не имело значения.

20. Железное сердце

Но Ты – над всем: мой взгляд, Тебе подвластный,

Ввысь обращаю – и встаю опять.

А хитрый враг плетет свои соблазны —

Мне ни на миг тревоги не унять.

Но знаю – благодать меня хранит:

Железу сердца – только Ты магнит![49]

Джон Донн, «Священные сонеты»

Корделия искала взглядом Мэтью.

Время от времени она подносила руку к груди и касалась крошечного глобуса. Теперь, когда она узнала его секрет, девушке почему-то казалось, что металл раскалился и обжигает кожу, хотя она прекрасно понимала, что это лишь игра воображения. Украшение осталось прежним. Перемена произошла в ней самой.

Стоило ей отвлечься, и она снова видела Джеймса, склонившегося над ней, его сверкающие золотые глаза. Ощущала легкое прикосновение его пальцев – он нечаянно дотронулся до нее, когда взял медальон. От этого мимолетного прикосновения Корделия задрожала, и по телу у нее побежали мурашки.

«Значит, ты любил одновременно и Грейс, и меня», – сказала она Джеймсу в надежде на то, что он ухватится за ее слова, с благодарностью кивнет, обрадуется, что она поняла его. Но с изумлением увидела на его лице это выражение безнадежности, непонятно откуда взявшегося отвращения к себе.

«Я никогда не любил ее. Никогда».

Когда Корделия вспоминала его поведение в последние полгода, эти слова казались ей беззастенчивой ложью, бессмыслицей, но надежда была сильнее логики. Ее мир перестал быть прежним. Итак, Джеймс действительно любит ее… по крайней мере, любил. Она пока не понимала, как относиться к его откровениям; но она хорошо помнила, что испытала в тот миг, когда прочла записку, спрятанную в золотом шарике. Корделия почувствовала себя так, словно родилась заново, словно после долгой холодной ночи пришел рассвет, и первые лучи солнца согрели ее.

Корделии было не по себе от волнения и тревоги, смешанной с надеждой, которую она упорно гнала от себя все это время. Если бы кто-нибудь – например, Люси – спросил бы ее в этот момент, что она чувствует, она ответила бы: «Я не знаю». Но это было бы неправдой: она знала, ее чувства были слишком сильны, и она не могла больше их игнорировать. Но девушке было страшно. Она боялась разрешить себе думать о Джеймсе, разрешить себе надеяться. А если окажется, что все это лишь иллюзии, что он обманывает ее или самого себя? Тогда ее сердце действительно будет разбито.

Наконец она обнаружила Мэтью среди танцующих – Евгения энергично таскала его за собой по залу. Корделия отошла к дамам, ожидавшим начала следующего танца, и вдруг перехватила грустный взгляд Евгении. Казалось, этот взгляд говорил: «Не причиняй ему новую боль». Нет, это глупые фантазии, решила она. Это голос ее страха.

Когда музыка умолкла, Евгения постучала Мэтью по плечу указательным пальцем и кивнула на Корделию; он заулыбался и поспешил к девушке, потирая руку. Она с болью подумала, что Мэтью похудел и осунулся; запавшие глаза в сочетании с ярким костюмом и эмалевыми листьями в волосах придавали ему вид принца-фэйри.

– Ты решила спасти меня от Евгении? – воскликнул он. – Милая девушка, но хватка у нее медвежья; она швыряла меня по танцплощадке, как тряпичную куклу. В какой-то момент у меня даже искры из глаз посыпались, и я уже приготовился распрощаться с жизнью.

Корделия улыбнулась; по крайней мере, острил он по-прежнему.

– Мы можем поговорить? – спросила она. – Как ты думаешь, в комнате отдыха нам сейчас не помешают?

Мэтью ожил, расправил плечи и взглянул на нее с робкой надеждой.

– Конечно.

Комната отдыха была приготовлена для гостей: по традиции в конце вечера мужчины уходили сюда, чтобы пить портвейн и курить сигары. Пахло кедром и еловой хвоей, на стенах были развешаны венки из остролиста, усыпанные алыми ягодками. На буфете слуги расставили бутылки с шерри, бренди и всевозможными сортами виски. На окнах серебрились морозные узоры, и огонь, пылавший в камине, освещал потемневшие от времени портреты в золотых рамах.

Здесь было тепло и уютно, но Корделию пробирала дрожь. Внутренний голос повторял ей, что нельзя причинять Мэтью новые страдания, ведь он так слаб, он еще не выздоровел. Но девушка понимала, что завтра или послезавтра будет еще сложнее завести этот разговор, и чем дольше она будет ждать, тем хуже ему придется.

– Кстати, я хотел поблагодарить тебя за то, что ты прислала ко мне домой «Веселых Разбойников», – заговорил Мэтью. – Ты так добра. Это было именно то, в чем я нуждался. И… – Он взглянул ей в глаза. – Мне уже лучше, Маргаритка. Кристофер выдает мне свое лекарство в определенных дозах, каждый день чуть меньше; он говорит, что уже скоро мой организм не будет нуждаться в этой дряни. Что я смогу остановиться.

У Корделии пересохло в горле от волнения. Она заметила, что во время этой речи он ни разу не произнес слова «алкоголь» или «выпивка». И ей захотелось сказать: «Конечно, хорошо, что ты сможешь избавиться от физической зависимости, но у тебя по-прежнему будет возникать желание одурманить себя. Когда ты почувствуешь себя несчастным, тебе захочется притупить боль спиртным; когда ты ощутишь скуку, или одиночество, или душевную пустоту, тебе понадобится чем-то заполнить ее. Тогда и начнется настоящая борьба, и она будет тяжелее, чем тебе кажется».

– Я помню это платье, – сказал Мэтью, слегка касаясь ее рукава. Он говорил немного неуверенно, как будто его удивляло молчание Корделии. Может быть, он ждал похвалы, одобрения, радостной улыбки. – Ты боялась, что покрой слишком простой, что оно не подойдет тебе, но ты ошибалась, – улыбнулся юноша. – В сочетании с твоими волосами оно похоже на язык пламени, черного в центре и багрового по краям.

– Это ведь ты уговорил меня купить его, – ответила Корделия. Она позволила себе на несколько секунд мысленно перенестись в мастерскую портнихи, вспомнить голубые обои и раззолоченную мебель, парижские улицы, высокие окна, фасады, украшенные изящной резьбой, балконные перила с завитушками… – Как хорошо, что я согласилась. Ты обладаешь чувством стиля, подобно Анне, – ты видишь красоту, которая ускользает от других.

Мэтью зажмурился. Потом встрепенулся и взглянул на нее в упор, широко раскрыв глаза; она могла рассмотреть его радужные оболочки, золотые крапинки на зеленом фоне.

– Ты вспоминаешь о Париже с тем же чувством, что и я? – Его голос был слегка хриплым. – Даже теперь, когда я просыпаюсь по утрам, мне на мгновение представляется, что у меня впереди целый день в Париже, с тобой. Мы так мало успели увидеть, сделать. А после Парижа мы могли бы поехать в Венецию. Это дворец, созданный из воды и теней. И балы-маскарады…

Корделия шагнула к Мэтью, положила руки ему на грудь, и он ахнул от неожиданности. Стоя так близко, она чувствовала аромат его одеколона, свежий, как морской бриз, на этот раз не смешанный с запахом бренди или вина.

– Мы не можем вечно путешествовать, Мэтью, – прошептала она. – Мы не можем вечно бежать от реальности.

Вместо ответа он поцеловал Корделию. И она разрешила себе забыться, не думать ни о чем, кроме этого поцелуя и его нежных объятий. В нем не было огня, как в тот вечер в Париже, когда их сердца разрывались от отчаяния, когда они оба стремились лишь избавиться от одиночества и заглушить душевную боль. Сейчас ее обнимал тот Мэтью, которого она любила: прекрасный юноша с ясным, острым умом и ранимым, чувствительным сердцем, чью жизнь омрачала затаенная печаль. В его поцелуе была любовь, а не страсть.

Разиэль, я не хочу, чтобы ему было больно. Только не так, как в прошлый раз. Она стояла, обнимая его, слушая биение его сердца, и, наконец, он поднял голову и взглянул на нее в смятении.

Значит, тоже почувствовал это.

– Корделия? Что-то не так?

– Мэтью, – прошептала она. – О, мой дорогой Мэтью. Мы должны прекратить.

Корделия почувствовала, как он замер, как напряглось его прекрасное тело.

– Прекратить что? Прекратить путешествовать? Я понимаю, – уже более спокойно добавил юноша. – Я не имел в виду, что мы должны бросить все и бежать из Лондона немедленно. Мы останемся, будем защищать наших друзей и наш город, избавим тебя от Лилит…

– И что потом? Что, если мы решим все эти проблемы? Что будет потом?

Дрожащим голосом Мэтью произнес:

– Я знаю, что сейчас я… ужасно выгляжу. Но Кристофер уверяет, что я поправлюсь через две недели. С этим будет покончено навсегда, и я смогу начать новую жизнь…

– Излечиться от физической зависимости недостаточно, – напомнила Корделия. – Тебе все равно рано или поздно захочется спиртного.

Он поморщился.

– Нет. Я ненавижу эту гадость. Я ненавижу себя таким. Ты знаешь, – воскликнул он, – знаешь, из-за чего все это началось. Ты сможешь помочь мне, Маргаритка. Ты ведь не откажешься пойти со мной к моим родителям, и вместе мы расскажем им, что я натворил. Я знаю, сделанного не воротишь, но эта рана до сих пор не затянулась, и именно в ней причина того, что произошло со мной потом.

Он говорил быстро, задыхаясь; жилка на шее трепетала. Через несколько мгновений он с нетерпением произнес:

– В чем дело? Скажи же что-нибудь, прошу тебя.

В его голосе Корделия услышала страх и отчаяние, и ей сделалось не по себе. Девушка подумала, что должна как-то утешить его, убедить в том, что он может рассчитывать на нее.

– Я пойду с тобой к родителям, Мэтью, – пообещала Корделия. – Что бы ни случилось, я буду рядом с тобой каждый раз, когда вернется чувство вины. Я буду напоминать тебе о том, что ты – хороший человек, что ты достоин прощения и любви.

– Но тогда… – Мэтью вглядывался в ее лицо. – Если ты всегда будешь рядом со мной…

– Когда я выходила замуж за Джеймса, предполагалось, что мы разведемся через год. И я радовалась тому, что мне предстоит целый год счастья, – сказала Корделия. – Вы, мои друзья, считали, что я приношу жертву, но все было наоборот. Я говорила себе, что если я получу этот год с Джеймсом, всего лишь год, то воспоминания об этом времени будут поддерживать меня всю оставшуюся жизнь. Что у меня останется сокровище, воспоминания о семейной жизни с тем, кого я любила с четырнадцати лет…

– Маргаритка.

Она видела, что ему неприятно слышать эти слова, и на мгновение пожалела о том, что произнесла их. Но это было необходимо. Он должен был понять.

– Тебе не следовало… Ты совершила ошибку. Ты заслуживаешь лучшего.

– И ты тоже, – прошептала Корделия. – Мэтью, мои чувства к Джеймсу остались неизменными. И ты здесь ни при чем. Ты заслуживаешь того, чтобы твоя возлюбленная обожала тебя, потому что ты прекрасен и душой, и телом. Та, которую ты выберешь, должна отдать тебе всю себя, без остатка. Но я этого сделать не могу.

– Потому что ты все еще любишь Джеймса, – безжизненным голосом произнес Мэтью.

– Я всегда любила его, – сказала Корделия с грустной улыбкой. – И всегда буду любить. Я не могу этого изменить; эта любовь – часть меня, как мое сердце, душа или… или Кортана.

– Я готов ждать сколько угодно… – У Мэтью был вид человека, которому вынесли смертный приговор.

– Нет, – покачала головой Корделия и почувствовала себя так, словно намеренно разбила какой-то хрупкий, драгоценный предмет. – Я не могу и никогда не буду любить тебя, как ты желаешь, Мэт. Не смогу дать тебе любовь, которой ты достоин. Я не знаю, как будут складываться дальше мои отношения с Джеймсом. У меня нет никакого плана, я не приняла решения. Но я знаю одно. Я знаю, что не должна… – У нее перехватило дыхание, и слезы выступили на глазах. – Не должна давать тебе ложную надежду.

Мэтью поднял голову. Его взгляд испугал Корделию – такой взгляд был у ее отца, когда он проигрывал в карты крупную сумму.

– Неужели меня так трудно полюбить?

– Нет! – в отчаянии воскликнула Корделия. – Наоборот, тебя слишком легко полюбить. Так легко, что… что это и привело к беде.

– Но, несмотря на это, ты меня не любишь. – В его голосе была горечь. – Я все понимаю, ты высказалась достаточно ясно; я пьяница и останусь пьяницей…

– Это неправда, и дело совсем не в этом, – перебила его Корделия. – Мое решение никак не связано с твоей… проблемой, это здесь совсем ни при чем…

Но он уже пятился прочь от нее, его золотые волосы разметались. Зеленые листья разлетелись по ковру.

– Это невыносимо, – прохрипел Мэтью. – Я больше так не могу.

Он отвернулся и быстро вышел, оставив Корделию одну; ее сердце стучало так, будто она только что пробежала сотню миль.

* * *

Томас думал, что, как только они приедут на бал, Алистер бросит его и присоединится к своим приятелям, Пирсу Уэнтворту, Огастесу Паунсби и прочим, с которыми он не расставался в Академии Сумеречных охотников.

Но Алистер удивил его. Он никуда не ушел. Конечно, юноша не уделял все свое внимание исключительно Томасу. Они несколько раз останавливались, чтобы приветствовать родственников и знакомых – от Джеймса и Евгении, которая перевела взгляд с одного на другого и улыбнулась какой-то безумной улыбкой, до Эсме Хардкасл, у которой нашелся длинный список вопросов к Алистеру касательно его родни из Персии.

– Мое генеалогическое древо должно быть полным, – тараторила она. – Итак, скажите, верно ли, что ваша матушка была замужем за Сумеречным охотником из Франции?

– Нет, – буркнул Алистер. – Мой отец был ее первым и единственным супругом.

– Значит, она не отравила француза из-за денег?

Алистер грозно сверкнул глазами.

– Она отравила его по другой причине? – Эсме приготовила ручку.

– Он задавал слишком много вопросов, – мрачно произнес Алистер, после чего Томас уволок его прочь.

Странно, но Алистер снизошел до возни с Алексом, маленьким кузеном Томаса. Малыш обожал кататься на плечах у Томаса, так как это позволяло ему разглядывать окружающих с большой высоты. Оказалось, что ему также нравится, когда Алистер таскает его на руках и щекочет. Томас вопросительно приподнял брови, на что Алистер заметил:

– Мне пора уже начинать практиковаться, верно? Скоро у меня появится крошечный братец или сестричка.

Внезапно он замер, уставившись куда-то за спину Томасу.

– Взгляни на это, – произнес он, и юноша, обернувшись, увидел Анну и Ари, которые, обнявшись, вальсировали, не замечая никого вокруг. Некоторые гости разглядывали их во все глаза – Бэйбруки, Паунсби, Ида Роузвэйн, сам Инквизитор, мрачный, как туча, – но остальные болтали или танцевали как ни в чем не бывало. Даже мать Ари смотрела на девушек мечтательно, и в ее взгляде не было ни гнева, ни осуждения.

– Вот видишь, – вполголоса сказал Томас. – Небо не упало на землю.

Алистер поставил Алекса на пол, и мальчик, проковыляв к матери, подергал за подол ее синего платья. Алистер кивнул Томасу, приглашая следовать за собой, и Томас, размышляя, чем он его обидел, и если обидел, то насколько это серьезно, пошел за ним. Юноши остановились за большой вазой с ветками тиса. Из-за вазы людей в зале было почти не видно.

– Ну хорошо, – заговорил Томас, выпрямившись. – Если ты злишься на меня, так и скажи.

Алистер заморгал.

– Почему я должен на тебя злиться?

– Возможно, ты недоволен тем, что я заставил тебя поехать на бал. Возможно, ты предпочитаешь быть рядом с Чарльзом…

– Чарльз здесь? – Казалось, Алистер был искренне изумлен.

– Он делает вид, что не замечает тебя, – сказал Томас. – Очень невоспитанно.

– Я его не видел. Какое мне дело до Чарльза? – проворчал Алистер, и Томас одновременно обрадовался и удивился, услышав эти слова. – И я не понимаю, почему тебе так не терпится, чтобы он заговорил со мной. Возможно, тебе самому сначала нужно подумать, чего ты хочешь от жизни.

– Алистер, ты последний человек, от которого…

– А ты заметил, что мы стоим под омелой? – перебил его Алистер, и его черные глаза лукаво блеснули. Томас поднял голову. Действительно, на стене, как раз над их головами, висел венок из белых листьев.

Томас сделал шаг вперед. Алистер машинально отпрянул и прижался спиной к стене.

– И в связи с этим ты хочешь, чтобы я что-нибудь предпринял? – спросил Томас.

Внезапно атмосфера сгустилась, совсем как там, на улице, где собиралась зимняя гроза. Алистер положил ладонь на грудь Томаса. Взмахнул длинными ресницами, опустил голову, чтобы скрыть выражение лица, но его рука скользнула вниз по плоскому животу юноши, а большой палец описывал круги, отчего Томасу показалось, что он весь горит.

– Прямо здесь? – прошептал Алистер, просунув пальцы за пояс Томаса. – Прямо сейчас?

– Я бы поцеловал тебя прямо здесь, – хрипло выговорил Томас. – Я бы поцеловал тебя перед всеми этими людьми. Я не стыжусь своих чувств к тебе. Мне кажется, это ты сомневаешься в себе.

Алистер поднял голову, и Томас увидел, что тот прятал: взгляд, полный жгучего желания.

– Я хочу этого, – сказал он.

Томас собрался наклониться вперед, прижаться губами к губам Алистера и, несмотря на свое смелое высказывание о поцелуе на глазах у всего Анклава, предложить пойти куда-нибудь, куда угодно, где они могли бы остаться наедине… но в этот миг раздался душераздирающий вопль. Вопль человека, испытывающего нестерпимую боль.

Алистер резко выпрямился. Томас отшатнулся. Сердце колотилось о грудную клетку. Он знал этот голос. Это кричала его тетя Сесили.

Джеймс остановился в коридоре. В ушах шумело. Он не собирался следить за Корделией и Мэтью, подслушивать их разговор; он пошел в комнату отдыха, чтобы раздобыть сигару для Анны, но, приоткрыв дверь, услышал голоса. Мэтью говорил страстно, настойчиво; Корделия явно была расстроена. Он знал, что должен повернуться и уйти, но что-то мешало ему. Он почти решился это сделать, когда Корделия произнесла: «Я не могу и никогда не буду любить тебя так, как ты желаешь, Мэт. Не смогу дать тебе любовь, которой ты достоин. Я не знаю, как будут складываться дальше мои отношения с Джеймсом. У меня нет никакого плана, я не приняла решения. Но я знаю одно. Я знаю, что не должна давать тебе ложную надежду».

Он должен был обрадоваться, услышав эти слова. Но ему показалось, что в его сердце вонзился шип: он чувствовал боль Мэтью, он задыхался от нее. Джеймс не стал дожидаться ответа. Слушать это все спокойно он не мог.

Он машинально побрел обратно в бальный зал, не замечая окружающих; когда отец попытался привлечь его внимание, сделал вид, что не слышит. Спрятавшись в нише, он невидящим взглядом уставился на рождественское «дерево». Он чувствовал, как сдавило грудь от волнения. «Я не знаю, как будут складываться дальше мои отношения с Джеймсом», – сказала она. Может быть, они оба ее потеряют, он и Мэтью. Может, так будет даже лучше; они смогут вместе пережить это несчастье, помочь друг другу. Но тоненький предательский голосок снова и снова напоминал ему о том, что Корделия пока не собирается разводиться, что она не отказалась от него окончательно. И этого было достаточно, чтобы в его душе ожила надежда, смешанная с чувством вины и каким-то другим, темным чувством, которое угнетало его, мешало ему дышать.

Перед глазами у него мелькали танцующие джентльмены в черных фраках и дамы в разноцветных платьях, звучала веселая музыка, но он ничего не видел: из углов наступали тени. Сейчас должно было произойти нечто ужасное, должно было совершиться зло; он физически ощущал его приближение.

Нет, это не тревога и не печаль, вдруг понял Джеймс. Это опасность, она совсем рядом. А потом он услышал вопль.

Люси знала, что ей следует немедленно подойти к Джессу, увести его куда-нибудь в укромный угол и передать слова Малкольма, но у нее не хватило на это духу.

Он был так доволен собой и увлечен своим первым балом, на котором присутствовал не как призрак. Взгляды девиц, полные восхищения, смущали его, но Люси улыбалась. Она гордилась Джессом – тем, как он держал себя, как говорил с новыми знакомыми и слушал их слова; девушка не смогла заставить себя испортить ему вечер.

Однажды Люси прочла в книге, посвященной хорошим манерам, что, представляя гостей друг другу, следует добавить какую-нибудь небольшую деталь о жизни одного из них, чтобы дать незнакомым людям тему для разговора. И поэтому она произнесла, обращаясь к Иде Роузвэйн: «Джереми Блэкторн коллекционирует старинные молочники в форме коровы». Пирсу она сообщила, что Джереми – астроном-любитель, а Таунсендам сказала, что он провел четырнадцать дней в корзине воздушного шара. Джесс довольно спокойно отнесся ко всем этим выдумкам и даже дополнял их красочными подробностями: Люси едва не поперхнулась, когда он сообщил Таунсендам, что во время полета на воздушном шаре питался только рыбой, которую приносили ему ручные альбатросы.

В конце концов, когда поток прибывающих гостей иссяк, а танцы были в разгаре, Люси слегка сжала руку Джесса (оба были в перчатках, так что это не могло считаться настоящим прикосновением) и прошептала:

– Осталось познакомиться всего с несколькими гостями. Ты готов к общению с Инквизитором и его супругой? Рано или поздно тебе придется с ними встретиться.

Он взглянул ей в лицо.

– Кстати, об инквизиции, – заговорил он, слегка усмехаясь, – я заметил, что ты так и не передала мне содержание своей беседы с Малкольмом в Святилище.

– Ты слишком наблюдателен, это тебя до добра не доведет.

– Если ты предпочитаешь обсудить это потом, мы можем потанцевать…

Она прикусила губу, потом тихо сказала:

– Нет. Идем со мной. Нам надо поговорить.

Люси быстро огляделась, чтобы посмотреть, не наблюдает ли за ними кто-нибудь. К счастью, все были заняты разговорами. Она повела Джесса к застекленной двери, которая выходила на длинный каменный балкон, тянувшийся вдоль стены здания. Люси выскользнула из зала и прикрыла за собой дверь.

Снег на балконе не убирали: слуги не ожидали, что кто-либо из гостей вздумает выходить на улицу в середине зимы. Сквозь тонкие подошвы бальных туфелек девушка почувствовала холод. Внизу лежал Лондон, скованный морозом, вдалеке лениво текла Темза, и в воздухе висел запах дыма. Заснеженные крыши домов напоминали альпийский хребет с шапками ледников.

– А мы не можем просто приятно провести время, хотя бы один вечер? – вздохнула Люси, рассеянно глядя на город. Каменные перила были холодными, как лед. – Что, если я откажусь говорить о Малкольме?

– Люси, – произнес Джесс. Он подошел к ней и тоже облокотился о перила; его щеки уже раскраснелись от зимнего ветра. Она знала, что ему это нравится, нравятся жара и холод, но сейчас ей показалось, что он не обращает внимания на погоду. – Что бы это ни было, ты должна мне сказать. Я не привык к живому, бьющемуся сердцу; я забыл, как это бывает, когда оно начинает колотиться от волнения. Я не выдержу такого напряжения.

– Я не хотела тебя пугать, – пробормотала Люси. – Только… Джесс… мне нельзя прикасаться к тебе. И тебе нельзя трогать меня.

Она в нескольких предложениях изложила ему суть разговора с Малкольмом. Когда она замолчала, Джесс положил ладонь на холодный камень и произнес:

– Так долго после нашего знакомства, почти полгода, ты была единственным человеком, к которому я мог прикоснуться. А теперь я жив, и ты – единственный человек, к которому прикасаться запрещено. – Он посмотрел на безоблачное небо и звезды, сверкавшие в вышине. – Теперь мне кажется, что не стоило и возвращаться к живым.

– Не говори так, – прошептала Люси. – Жить – это прекрасно, и у тебя превосходно получается, и Малкольм обязательно найдет какой-нибудь выход. Или мы с тобой найдем. Мы справлялись и с более серьезными проблемами.

Джесс насмешливо смотрел на нее.

– Превосходно получается быть живым? Это комплимент. – Он сделал движение, собираясь коснуться ее щеки, но быстро отдернул руку и помрачнел. – Мне не нравится мысль о том, что, воскресив меня, ты стала ближе к Велиалу и теперь ему проще добраться до тебя.

– Я вернула тебя в этот мир, – возразила Люси. – Я не спрашивала, желаешь ли ты этого. Я приказала тебе. Так что ответственность лежит на мне.

Но она видела, что это не утешило его; взгляд юноши сделался отсутствующим, он словно замкнулся в себе. Это был взгляд человека, который привык к одиночеству, привык сам решать свои проблемы, потому что его много лет не видели и не слышали.

– Джесс, – произнесла она, – Тень Велиала всегда висела надо мной и моим братом. А ты говоришь так, словно это ты навлек на нас беду. За последний год стало ясно, что он с самого начала отводил нам определенную роль. Какова бы ни была его цель, его потомки – это часть замысла.

– Ты хочешь сказать, что единственный выход – покончить с Велиалом. Несмотря на то, что, как говорят, его нельзя убить.

– Но еще говорят, что его может убить Кортана. – Люси подумала о Корделии, и ей стало больно, одиноко и тоскливо. – Мы должны в это верить.

Джесс обернулся к ней. Он выглядел как само Рождество: темно-зеленые глаза, белая, как снег, кожа, угольно-черные волосы.

– Что же нам теперь делать?

– Мы подумаем об этом завтра, – мягко произнесла Люси, – а сегодня забудь обо всех печалях. Сегодня у нас рождественский бал, ты жив, и я намерена потанцевать с тобой… так, как это возможно. – Она протянула к нему руки. – Иди сюда. Я покажу тебе.

Она шагнула к нему и остановилась совсем рядом; они не касались друг друга, но она могла чувствовать его тепло. Она подняла руку, и он повторил ее движение, но их ладони разделял дюйм морозного воздуха. Другой рукой он обвил ее талию, стараясь не дотрагиваться до платья.

Люси подняла голову. Она могла бы приподняться на цыпочки и поцеловать Джесса в губы. Но вместо этого перехватила его взгляд. Они смотрели друг другу в глаза и все так же, не прикасаясь, начали танцевать. Прямо здесь, на заснеженном балконе, под звездами, и их единственным свидетелем был ночной Лондон. И хотя Люси нельзя было дотрагиваться до Джесса, его присутствие согревало, утешало, успокаивало. У девушки защипало в глазах: почему никто никогда не говорил ей, что люди плачут от счастья?

А потом раздался грохот и звон стекла, как будто в зале обрушилась огромная люстра. И оттуда, изнутри, донесся вопль.

Ладони Корделии были мокрыми от слез.

Она не знала, сколько времени провела в комнате отдыха после ухода Мэтью. Она беззвучно плакала, горячие слезы текли по щекам, капали на шелковые юбки.

Ей никогда в жизни не было так тяжело, как в тот момент, когда она говорила Мэтью эти жестокие слова. Она хотела убедить его, что ничуть не сожалеет о времени, проведенном с ним в Париже, что это было прекрасно. От Мэтью она узнала, что для нее еще возможны жизнь и счастье, хотя она и перестала быть настоящим Сумеречным охотником, воином. Что даже в самые темные моменты жизни нужно надеяться на лучшее.

Первым побуждением было броситься за ним, забрать свои слова обратно, но потом она поняла, что это бессмысленно. Они просто окажутся в том же положении, в котором находились до сегодняшнего вечера. В конце концов, она же сказала правду. Корделия была честна с ним, когда говорила, что ничего не решила насчет Джеймса.

Если бы не этот кулон… После рассказа Джеймса все изменилось. Она прикоснулась к нему мокрыми от слез пальцами. Вдруг поняла, что больше не плачет. Девушка не могла сидеть здесь бесконечно; она знала, что Анна и Ари начнут ее искать, что Алистер забеспокоится. Быстро оглядев себя в зеркале, висевшем над камином, Корделия поправила выбившиеся из прически локоны и вернулась в зал.

Она в некотором страхе обвела взглядом гостей, но, кажется, никто не обратил внимания на их с Мэтью исчезновение. Вдруг Корделия поняла, кого здесь не хватает. Люси. Она не видела ни ее, ни Джесса, но, если бы Люси и была в зале, Корделия не могла подойти к ней, чтобы поделиться своими переживаниями, не могла надеяться на сочувствие. Они стали чужими друг другу.

В зале горело множество свечей, стоял шум разговоров, в противоположном конце танцевали, но внезапно раздался звон бьющегося стекла, который заглушил голоса людей и музыку.

Она вспомнила грохот опрокинувшегося стула и посуды, когда на ее свадьбе отец сильно захмелел и, падая на пол, ухватился за скатерть, потащил за собой тарелки и вилки. И сначала подумала, что кто-то разбил бокал.

А потом услышала вопль. Жуткий, леденящий кровь вопль. Шуршание юбок и топот ног. Нестройные звуки инструментов, брошенных музыкантами, тоскливый звон скрипичной струны. Сумеречные охотники отступали с танцевальной площадки, некоторые тянулись к оружию, хотя большинство пришли на праздник безоружными.

Знакомый пронзительный голос заставил всех замереть.

– Стоять! – крикнула Татьяна Блэкторн. Она взобралась на помост для музыкантов, держа под мышкой какой-то сверток. На ней было старое, выцветшее платье, запятнанное кровью, седые космы растрепались. Но голос был слышен даже в противоположном конце огромного зала, как будто был усилен с помощью магии. – Всем остановиться немедленно – не шевелиться, не разговаривать, бросить оружие, или ребенок умрет.

Во имя Ангела. Она держала ребенка. А кричала Сесили Лайтвуд. На руках у Татьяны повис малыш Александр; его бархатный костюмчик был измят, а у горла блестело серебристое лезвие кинжала.

В зале стало очень тихо. Габриэль Лайтвуд привлек к себе жену, и она, прижав ладонь ко рту, дрожала всем телом. Анна с белым лицом стояла около возвышения, Ари вцепилась в ее локоть, чтобы помешать ей броситься на Татьяну.

Джеймс, Томас, Алистер. Лайтвуды, Фэйрчайлды, Эрондейлы. Инквизитор и его жена. Все смотрели на эту сцену молча, неподвижно, беспомощные, как и сама Корделия. Она по-прежнему не видела нигде ни Люси, ни Джесса. «Очень хорошо», – подумала Корделия. Лучше, чтобы Татьяна не встречалась с сыном.

Все молчали. Единственным звуком был плач Александра, и вдруг…

– Татьяна! – своим звучным голосом воскликнул Уилл. – Прошу тебя! Мы выслушаем все, что ты хочешь сказать, только отпусти ребенка!

Корделия ничего не понимала. Ведь Татьяну нашли где-то в Корнуолле, израненную и бесчувственную, всего несколько дней назад! Ведь Безмолвные Братья сказали, что она слишком слаба, и ее нельзя перевозить или перемещать оттуда! И все же вот она, здесь, в Институте, живая и здоровая; никаких повязок, шрамов или синяков на лице и руках. А платье с кровавыми пятнами, старое и рваное, Корделия видела прежде; Татьяне всегда нравилось ходить в грязных лохмотьях.

– Никто из вас не слушал меня! – крикнула Татьяна, и Александр зарыдал. – Только забрав то, что принадлежит вам, я могу привлечь ваше внимание!

– Татьяна, – произнес Гидеон громко, но спокойно. – Мы – твои братья. Твои друзья. Мы выслушаем тебя. Мы поможем тебе…

– Поможете мне? – взвизгнула Татьяна. – Никто из вас ни разу в жизни не помог мне. Никто из вас не желал мне помогать. Вот здесь собрались Лайтвуды, Эрондейлы, Карстерсы, и никто из них и пальцем не пошевелил, чтобы помочь мне в самое тяжелое время, в час нужды…

– Неправда! – раздался чей-то голос, и Корделия, повернув голову, с изумлением увидела Джеймса. Его золотые глаза пылали. – Вы думаете, мы не читали ваших записок? Что мы не знаем, сколько раз вам предлагали помощь? И сколько раз вы отвергали ее!

– Это всегда был обман, лицемерие, – прошипела она. – Когда мой сын умер, я надеялась, что после невосполнимой потери, постигшей меня, после этой жуткой трагедии мои собратья, Сумеречные охотники, поддержат меня. Помогут мне. Но если бы я позволила вам распоряжаться, его тело сожгли бы через несколько дней! Вы не дали бы мне ничего сделать!

Ответ на эти безумные слова – что мертвых невозможно вернуть к жизни – был настолько очевиден, что никто даже не подумал произнести его вслух.

– И я обратилась за помощью к тем, к кому вы запретили мне обращаться, – продолжала Татьяна. – Да. Вы вынудили меня искать помощи у демонов. – Она обвела взглядом собравшихся людей. – В конце концов Принц Велиал услышал мои мольбы, и когда я попросила вернуть моего сына, он пообещал мне это. А тем временем нефилимы объединились против меня; им хотелось отнять у меня все, последнее, что у меня было. Когда вы узнали о моих отчаянных попытках помочь сыну, вы бросили меня в Адамантовую Цитадель, чтобы я делала оружие, с помощью которого вы держите меня в подчинении. И все это время! – Татьяна выставила указательный палец в сторону… Тессы. Все обернулись к хозяйке дома, но она не дрогнула и твердо встретила взгляд Татьяны. – Все это время они, Эрондейлы, были сообщниками Велиала. Все время, задолго до того, как я обратилась к нему. Тесса Грей – его дочь! – крикнула она с триумфом в голосе. – Меня покарали за разговоры с ним, а Эрондейлы процветают!

Наступила ужасная тишина. Даже Александр перестал всхлипывать и издавал какие-то странные хрипы, которые были еще страшнее рыданий.

Какая-то женщина – это Юнис Паунсби, подумала Корделия – негромко спросила:

– Миссис Эрондейл, это правда?

Уилл с досадой воскликнул:

– Вы серьезно спрашиваете? Нет, Эрондейлы никогда не были сообщниками какого бы то ни было демона, и сама эта мысль просто…

– Верно ли, – перебил его Бриджсток голосом, который напомнил присутствующим о том, что он, в конце концов, является Инквизитором, – что Тесса – дочь Велиала, Принца Ада?

Уилл и Тесса посмотрели друг на друга, но промолчали. Корделия почувствовала подступающую тошноту. Их молчание было таким же красноречивым, как признание; не отрицая родство Тессы с Велиалом, они признали его перед всем Анклавом.

К счастью, в этот момент вперед выступила Шарлотта.

– До сих пор ни для кого не являлось секретом, – заговорила она, – что Тесса Грей – чародейка, а все чародеи происходят от демонов. Но также ни для кого не являлось тайной, что она – настоящий Сумеречный охотник, и никто не оспаривал ее принадлежность к нашему народу. Эти вопросы обсуждались много лет назад, когда Тесса появилась в Лондоне, и было решено, что она является одной из нас. Мы не собираемся пересматривать свое решение сегодня только потому, что какая-то сумасшедшая требует этого!

– Дочь Принца Ада руководит лондонским Институтом, – мерзко ухмыльнулась Татьяна. – Лисица в курятнике! Гадюка, пригретая на груди Конклава!

Тесса закрыла руками лицо и отвернулась.

– Это просто смешно, – вмешался Гидеон. – Тесса – чародейка. Давайте тогда обвиним в сговоре с демонами всех остальных чародеев! Большинство из них не знает и не желает знать своих отцов. А те, кому известны их имена, презирают и ненавидят этих демонов.

Татьяна рассмеялась.

– Вы все глупцы. Ангелу Разиэлю было бы стыдно за вас.

– Ему стало бы стыдно за свой народ, – резко произнес Джеймс, – если бы он сейчас увидел вас. Только взгляните на себя. Вы приставили нож к горлу трехлетнего ребенка и смеете бросать гнусные обвинения моей матери, женщине, которая была добра ко всем, кого встречала в жизни! – Он обернулся и обвел взглядом толпу Сумеречных охотников. – Скольким из вас она помогала? Давала в долг деньги, приносила лекарства, когда вы болели, выслушивала вас, когда у вас были проблемы? И после этого вы сомневаетесь в ней?

– Но… – с тревогой в голосе пробормотала Юнис Паунсби, – если все эти годы она знала, что ее отец – Принц Ада, и молчала… Значит, она лгала нам.

– Она не знала все эти годы! – Это была Люси. Корделия вздохнула с облегчением, увидев подругу. Люси была одна, Джесс, очевидно, где-то скрывался. – Она совсем недавно узнала об этом! Она не знала, как сказать…

– Новая ложь от тех, кто уже не раз обманывал вас! – фыркнула Татьяна. – Спросите себя вот о чем: если Эрондейлы ни в чем не виноваты, почему они утаили происхождение Тессы от вас? От Конклава? Если они действительно не общались с Велиалом, почему они боялись открыто говорить о нем? А я вам отвечу: для того, чтобы за закрытыми дверями вызывать его и слушать его приказы. Лайтвуды и Фэйрчайлды не лучше, – продолжала Татьяна, явно наслаждаясь вниманием аудитории. – Естественно, они с самого начала знали правду. Как они могли не знать? И они скрывали ее, защищали Эрондейлов, чтобы на них самих не пала тень подозрения, чтобы не пострадала их карьера. Они боялись утратить влияние и высокие посты! Никто не должен был узнать, что они поставили во главе лондонских Сумеречных охотников дочь Принца Ада! Чародейка, изменяющая внешность, и ее дети занимают высокое положение среди вас – и они тоже обладают темным могуществом! О да! Эти дети унаследовали адские способности от своего деда. И вот они разгуливают на свободе, пока моя дочь томится в Безмолвном городе, в тюрьме, несмотря на то, что она не сделала ничего дурного…

– Ничего дурного? – воскликнул Джеймс, и Корделия вздрогнула от удивления. На щеках у него горели алые пятна, а голос был полон угрозы. – Ничего дурного? Ты знаешь, что это ложь, ты, чудовище, злобная старая ведьма…

Татьяна завыла, как зверь. Может быть, она в глубине души понимала, что Джеймс лучше остальных знает, кто она такая на самом деле и какие мерзости творила. Татьяна выла и выла…

И Пирс Уэнтворт рванулся к ней.

– Нет! – вскрикнул Уилл, но было поздно: Пирс взбежал на сцену, он был уже рядом с Татьяной, рот которой превратился в жуткую черную дыру. Он почти схватил Александра за руку…

Корделия почувствовала, как по залу пронесся холодный ветер. Высокие окна за спиной Татьяны со стуком распахнулись; Пирс рухнул на колени, выкрикивая ругательства и хватая пустоту.

Татьяна исчезла, и Александр вместе с ней.

Люси показалось, что время замедлилось, когда этот идиот Уэнтворт бросился к Татьяне. Осколки стекла из разбитых окон посыпались на пол, на людей. Сесили снова закричала. Анна начала протискиваться сквозь толпу к матери. Люди постепенно выходили из ступора.

И Джесс – Джесс вошел в зал с балкона. Люси умоляла его оставаться там, уговаривала, требовала, запретила ему появляться в зале. Ему нельзя показываться на глаза Татьяне, повторяла она, от нее можно ждать чего угодно; она могла ранить, даже убить Александра. Он неохотно согласился спрятаться, но, очевидно, видел и слышал все, что произошло внутри. Джесс был необыкновенно бледен, и даже сквозь перчатку Люси почувствовала, как холодна его рука.

– Я думал, она в Корнуолле, – прошептал юноша. – Ее же должны были запереть в Святилище. Ее должны были держать под замком.

– Это была не она, – вздохнула Люси. Она не знала, откуда у нее такая уверенность, но была твердо убеждена в своей правоте. – Ее вообще не было в Корнуолле. Это был обман, попытка усыпить нашу бдительность. Она знала насчет рождественского бала. Все спланировала. Они с Велиалом спланировали.

– Похитить твоего двоюродного брата? – пробормотал Джесс.

– Рассказать всем, – ответила Люси. Она была в шоке. Это наконец произошло: все в Анклаве узнали правду о ее семье. О Велиале. – Рассказать о нас.

Она ждала, что после бегства Татьяны все набросятся с обвинениями на нее, ее брата и родителей. Но Татьяна совершила ошибку: забрав с собой Александра, она отвлекла людей, даже Инквизитора, от Эрондейлов, поскольку их основной целью теперь стало выследить ее и забрать ребенка. Казалось, между членами Анклава было заключено молчаливое соглашение: вопрос с происхождением от Велиала может подождать. Жизнь Александра важнее.

Взрослые одновременно ринулись к оружейному дереву и принялись разбирать его. Каждый взял себе клинок; Евгения схватила трезубец, Пирс взял длинный меч, Софи – арбалет, а Чарльз – внушительный боевой молот. Они торопливо покидали бальный зал и расходились по улицам на поиски Татьяны; некоторые даже вылезали в разбитое окно.

Люси и Джеймс не успели сделать и шага к оружию: перед ними вырос Уилл. В руке он держал кривую саблю.

– Идите к себе, – приказал он. Он был бледен и говорил, едва разжимая челюсти. – Оба. Забирайте своих друзей и идите наверх.

– Но мы хотим помочь, – возразила Люси. – Мы хотим пойти с тобой… Анна уже взрослая, и Томас…

Уилл покачал головой.

– Допустим, они совершеннолетние, – сказал он. – Но у Сесили только что похитили одного из детей. Нельзя допустить, чтобы она сходила с ума от страха за дочь. Анна должна остаться с вами. И Томас тоже. – Он огляделся. – Где Кристофер?

– Он не любит балы. Сказал Анне, чтобы его не ждали, потому что ему нужно провести кое-какие опыты; думаю, он сейчас в лаборатории Генри, – ответила Люси. – Но, отец, прошу тебя…

Однако было ясно, что никакие просьбы, никакие аргументы не способны изменить его решение.

– Нет, – повторил он. – У меня и без этого достаточно забот, Люси. Твоя мать сейчас с Сесили, пытается поддержать ее. Я понимаю, что вы хотите помочь. Я чувствовал бы то же самое на вашем месте. Но мне нужно знать, что вы дома, в безопасности, иначе я буду думать только о вас и о вашей матери. А не о Татьяне. И не о том, как спасти Александра.

– Как она оказалась здесь? – спросил Джеймс. – Я имею в виду Татьяну. Я думал, она сидит в Святилище Института Корнуолла.

– Это мы обсудим позже, – сказал Уилл. Люси показалось, что он постарел на несколько лет. – Идите наверх. Не покидайте Институт. Вы меня поняли?

– Мы поняли, – спокойно ответил Джеймс. – Я обо всем позабочусь.

И он сдержал свое обещание. Теперь Люси поняла, почему «Веселые Разбойники» безоговорочно признавали его своим лидером. С бесстрастным лицом, не слушая возражений, он собрал их всех – Алистера и Корделию, Анну и Ари, Мэтью, Томаса и Джесса, – вывел из опустевшего бального зала и повел к лестнице. Когда они поднялись на второй этаж, Анна остановилась.

– Джеймс, – хрипло произнесла она. – Мне нужно быть с матерью…

– Я понимаю, – ответил Джеймс. – И если ты хочешь пойти к ней, я не буду тебя удерживать. Но я подумал, что ты не упустишь шанс спасти Александра.

– Джеймс! – ахнула Анна. – О чем ты?

Джеймс свернул налево и пошел по коридору; Люси слышала, как друзья в недоумении перешептываются, но она уже начинала догадываться, куда их ведет брат. Джеймс обернулся и произнес:

– Джесс, повтори им то, что ты рассказал мне.

– Мне кажется, я знаю, куда моя мать собирается отвезти ребенка, – сказал Джесс.

– Александра, – свирепо прорычала Анна. – Его зовут Александр.

– Анна, – мягко упрекнула ее Ари. – Джесс пытается помочь.

– Тогда почему ты не рассказал взрослым? – В голосе Томаса не было гнева и злобы, только удивление. – Почему ты не рассказал Уиллу, чтобы он поделился этими сведениями с остальными?

– Потому что никто не знает, кто такой Джесс на самом деле, – заговорил Алистер, когда Джеймс остановился у высокой железной двери. – Они считают его Джереми Блэкторном.

– Ах да, и верно, – хмыкнул Мэтью. – Если Уилл объявит, что получил информацию от сына Татьяны, все твои старания будут напрасны.

– Дело не в этом, – быстро сказал Джесс. – Я бы без колебаний открыл свое настоящее имя. Но я могу ошибаться. Это предположение, ощущение, а не уверенность. Я не могу посылать весь Анклав на охоту только потому, что мне что-то там сказал внутренний голос. Что, если они соберутся в одном месте, а потом окажется, что я ошибся? Кто будет искать Александра?

«Он прав», – хотелось крикнуть Люси, но она понимала, что ее сочтут пристрастной. Все знали о ее чувствах к Джессу.

Неожиданно на стороне Джесса выступила Корделия.

– Все это звучит вполне логично, – сказала она. – Но Джеймс… ты же обещал отцу, что мы останемся в Институте?

Лицо Джеймса было каменным.

– Придется потом попросить у него прощения, – произнес он и распахнул двери.

Они попали в оружейную. С тех пор как Уилл занял пост руководителя Института, коллекция оружия расширилась, и теперь занимала не одно помещение, а целых два; по стенам были развешаны топоры и полуторные мечи, молоты, метательные кольца, сюрикены, сверкавшие, как звезды, луки и стрелы, покрытые рунами, кнуты, булавы, разнообразные алебарды и копья. Здесь были и доспехи: броня Сумеречных охотников, кольчуги, латные рукавицы и поножи. На широком столе в центре комнаты были разложены ангельские клинки, похожие на ряды блестящих сосулек, – им пока еще не дали имена.

– Все, кто хочет идти со мной, вооружайтесь. Повторю, нет ничего зазорного в том, чтобы остаться, – обратился к друзьям Джеймс. – Кто-то может не найти здесь своего любимого оружия, – добавил он, глядя на Томаса, – но у нас нет времени на то, чтобы заезжать за ним домой. Берите то, что вам больше подходит, надевайте броню. И поторопитесь. У нас очень мало времени.

– Значит, ты считаешь, что она отправится на Бедфорд-сквер? – переспросила Анна. – В дом моих родителей?

Они спешили по темным улицам. Джеймс вывел их из Института через черный ход, и они двинулись по лабиринту переулков, окружавших здание, останавливаясь перед каждым поворотом, чтобы не наткнуться на патруль Анклава. Друзья не могли позволить себе попасться взрослым, которые немедленно отправили бы их обратно.

Ари услышала в голосе девушки страх, и у нее мурашки побежали по коже. Анна никогда не показывала страха. Обычно у нее был вид ленивой кошки, но во время патрулирования она кралась по улицам, как тигрица в индийских джунглях, грациозная и смертельно опасная.

– Да, – кивнул Джесс. Он взял с собой фамильный меч Блэкторнов. Меч был закреплен у него за спиной в ножнах из тисненой кожи; тому, кто его не знал, могло бы показаться, что он с детства обучался боевому искусству Сумеречных охотников. – Я не могу быть в этом абсолютно уверен, но так подсказывает мне инстинкт после долгих лет общения с ней.

– Так ты все-таки не знаешь… – прошипела Анна, но Ари поймала ее руку и сжала.

– Он хочет быть с нами честным, Анна, – сказала девушка. – Правда лучше напрасной надежды.

Анна не пожала ей руку в ответ. Ари даже мысленно не могла ее упрекать; она понимала, что сейчас испытывает Анна, какой безумный страх владеет ею и сколько сил ей стоит не показывать своих истинных чувств. Девушке было горько оттого, что она ничем не может помочь Анне, не может утишить ее боль.

– Но почему? – спросил Томас, неловко дернув плечом; куртка была ему мала, в оружейной не нашлось брони подходящего размера. – Почему именно дом дяди Габриэля? Ведь она должна понимать, что там ее схватят?

– Все равно она успеет… – Джесс замялся, но Томас догадался, что он хотел сказать. «Все равно она успеет убить Александра».

– Ее схватят не сразу, – поправился Джесс. – Сомневаюсь, что кто-то, кроме нас, будет искать ее там.

Отряд шел по улице Хай-Холборн; за это время они не встретили ни одного прохожего, хотя Лондон никогда не спал, даже глухой ночью. Лужи, которые образовались днем, замерзли, и тонкий лед хрустел под ногами. Мимо катили экипажи, обдавая их грязной водой, смешанной со снегом; друзья старались держаться подальше от проезжей части, потому что из-за гламора кучера не могли их видеть.

Джесс продолжал:

– Мать хочет нанести своим воображаемым врагам сокрушительный удар. Ей нужно, чтобы месть была символичной.

– И поэтому она собирается проникнуть с Александром в его собственный дом? – спросила Люси.

– Все, что случилось со мной в детстве, – объяснил Джесс, – произошло в моем доме. Там мать по приказу Велиала позволила черному колдуну провести надо мной дьявольский обряд. Там Безмолвные Братья попытались нанести мне руны, которые чуть не убили меня. Мать часто говорила мне, что именно в ее доме произошла самая страшная трагедия ее жизни; ее отца и мужа убили в поместье, где она выросла. Ей, наверное, кажется, что она таким образом восстановит справедливость.

Ладони Томаса, сжимавшего рукоять двуручного меча, взмокли от волнения. Его мутило. Юноше хотелось сказать: «Мне очень жаль. Мне так жаль, что члены моей семьи и наши родственники совершили поступки, которые привели твою матушку к безумию».

Но он ничего не сказал; почти все они происходили из семей, которые Татьяна обвиняла в выдуманных преступлениях, и хотя Томас мог принять на себя вину отца, он не вправе был извиняться за других. Рассудок говорил ему, что Джеймс, который решительно шагал впереди, не обращая внимания на холодный ветер, не виноват в происходящем; и Анна не виновата, и Мэтью, и Корделия, и…

– Не стоит корить себя, – произнес Алистер. Томас не заметил, как Алистер поравнялся с ним. Он не дал себе труда переодеться в броню, хотя захватил из Института латные перчатки, а за пазухой были спрятаны его любимые короткие копья. – Ты ни в чем не виноват. Бенедикт Лайтвуд сам навлек несчастья на свою семью, связавшись с демонами. Татьяна не пожелала смириться с тем, что Руперт Блэкторн погиб по вине ее отца, что именно ее безрассудные действия стали причиной ранней смерти Джесса.

– Мудрые слова, – пробормотал Томас. На миг ему показалось, что они с Алистером одни на этой пустынной улице, на покрытом льдом тротуаре, одни во всем Лондоне. Он забыл об остальных, никого не видел, не слышал.

– Чувство вины – это одна из самых разрушительных эмоций, – продолжал Алистер. – Большинство людей пойдут на все, лишь бы избежать его, избавиться от него. Я знаю, что я… – Он сделал глубокий вдох. – Человек может отказаться признать себя виновным и переложить вину на других, а может взять на себя ответственность за свои поступки. И всю жизнь нести невыносимо тяжкое бремя.

У него был голос смертельно усталого человека.

– Мне всегда хотелось взять на себя часть твоего бремени, – прошептал Томас.

– Да, я знаю, – ответил Алистер. Его глаза лихорадочно блестели. – Видит Ангел, только по этой причине я не сделался таким, как Татьяна. Только благодаря тебе, Том, я не утратил человеческий облик.

* * *

– Мэтью, – негромко окликнул Джеймс. – Мэт. Иди сюда.

Они спешили по улице мимо домов простых людей. На каждой двери красовались рождественские веночки из тиса и остролиста. Впереди показалась площадь Бедфорд-сквер; обитатели ее особняков спали, шторы были задернуты, а небольшой сад с вечнозелеными кустарниками, обнесенный чугунной оградой, был погружен во тьму.

Все это время Мэтью держался в стороне от остальных и молчал. Он избавился от своего цветастого фрака и надел куртку от брони и кожаные боевые перчатки. На руке, как браслеты, звенели с полдюжины чакр. Смертоносные метательные кольца сверкали в серебристом лунном свете.

И все-таки… В оружейной комнате, пока они готовились к вылазке, Джеймс наблюдал за своим парабатаем. Видел, как Мэтью подполз к столу, вцепился в столешницу и жадно хватал ртом воздух, как будто боялся, что его стошнит. Казалось, он вот-вот потеряет сознание.

Когда они вышли из Института, Джеймс по-прежнему не сводил взгляда с Мэтью. Тот не приближался к друзьям, не заговаривал даже с Люси и Томасом. Джеймс с содроганием понял, в чем дело. Мэтью не хотел, чтобы его спутники заметили, как старательно он идет по прямой, как осторожно переставляет ноги.

Мэтью шагнул к нему, и Джеймс убедился в этом окончательно. Об этом говорили не только движения и лицо Мэтью; это подсказывал ему инстинкт. Как будто во время церемонии, когда они стали парабатаями, в грудь ему встроили крошечный барометр, безошибочно показывающий состояние Мэтью.

– Да, Джеймс, – настороженно ответил Мэтью.

– Ты пьян. – Он произнес эти слова нейтральным тоном, стараясь, чтобы они не прозвучали как упрек. Мэтью начал было возражать, но Джеймс лишь покачал головой. – Я не собираюсь бранить или стыдить тебя, Мэтью.

– Имеешь на это полное право, – с горечью бросил Мэтью. – Ты предчувствовал, что на балу я не смогу себя сдержать, а я посмеялся над твоими опасениями.

Джеймс промолчал. Он знал, что нельзя говорить вслух того, о чем он сейчас думал. «Я не мог предвидеть размолвки, которая произойдет между тобой и Корделией. Я знал, что ты был совершенно трезв, когда говорил с ней. Но если бы она сказала мне то, что сказала тебе, и после этого я выбежал бы в зал, где в изобилии были расставлены алкогольные напитки, сомневаюсь, что смог бы противостоять соблазну».

– Если бы я знал, что придется драться, – пробормотал Мэтью, – я бы ни за что…

– Я знаю, Мэт, и не требую от тебя невозможного. Ты пытаешься бросить, это невероятно сложно. Иногда бывают срывы. Но я не считаю, что момент слабости – это провал. Ты не сдаешься, значит, для тебя еще есть надежда. А пока… позволь мне помочь тебе.

Мэтью выдохнул белое облачко пара.

– Что ты имеешь в виду?

– Возможно, сейчас нам предстоит сражаться вместе, – объяснил Джеймс и показал стило, которое держал в правой руке. – Я твой парабатай; мой долг заключается в том, чтобы защищать тебя, а ты обязан защищать меня. А теперь дай мне руку. Прямо на ходу – я не хочу останавливаться, не хочу, чтобы другие смотрели на нас.

Мэтью издал какой-то странный звук, похожий на всхлип, снял перчатку с левой руки и протянул ее Джеймсу. Тот быстро нанес на ладонь иратце и две руны Энергии. В обычной ситуации он не изобразил бы на руке Мэтью, да и любого другого Сумеречного охотника, больше одной такой руны; но сейчас они должны были разогнать алкогольный туман, царивший в мозгу Мэтью.

Мэтью вполголоса ругался, но терпел процедуру. Когда Джеймс закончил руны, юноша выдернул руку, словно на нее попал кипяток. Он тяжело дышал.

– Мне кажется, меня сейчас вырвет, – пробормотал Мэтью.

– Для этого в городе и существуют тротуары, – хладнокровно заметил Джеймс и сунул стило в карман. – Должен сказать, тебя уже не так сильно качает.

– Знаешь, я не понимаю, почему все называют тебя самым любезным и благовоспитанным из нас двоих, – заметил Мэтью. – Это же наглая ложь.

При других обстоятельствах Джеймс улыбнулся бы, услышав прежнего Мэтью. И даже сейчас, несмотря ни на что, он едва сдержал улыбку.

– Никто никогда меня так не называл. Все говорят, что я самый красивый.

– А вот это, – буркнул Мэтью, – совершенно точно ложь.

– И лучше танцую.

– Джеймс, откуда у тебя вдруг такая странная привычка говорить очевидную неправду? Я встревожен, очень встревожен…

Анна, которая шла сзади, окликнула их. Обернувшись, Джеймс увидел, что она остановилась и прижала руку к груди; подвеска Лайтвудов мигала красным светом.

Это могло означать лишь одно. Демоны.

21. Под зловещей луной

Помнишь, как мы бродили с тобой

Под зловещей, как глаз дракона, луной

По полям, где сошлись две армии встарь,

Где кровь лилась и звенела сталь,

И ветер свистел среди голых ветвей

На черном холме Этандун?

Г. К. Честертон, «Баллада о белом коне»

Это были демоны-богомолы. Корделия увидела штук семь или восемь – они с чириканьем перепрыгивали через железную ограду сквера. Зазубренные передние лапы были сложены и прижаты к груди, но Корделия знала, что они могут нанести неожиданный удар со сверхъестественной быстротой и рассечь тело человека, словно гигантские бритвы. У них были треугольные головы и широкие пасти с грозными жвалами, которыми они время от времени щелкали; взгляд белых яйцевидных глаз был пустым и бессмысленным.

Джеймс молниеносно извлек из кобуры револьвер, взвел курок и прицелился.

– Корделия, Джесс, Анна, – негромко, бесстрастно произнес он, – идите в дом. С этим мы разберемся.

Корделия застыла на месте. Девушка подозревала, что Джеймс просто хочет избавиться от нее, чтобы она не мешала сражаться. В оружейной комнате Института она была единственной, кто не выбрал себе оружия или брони. Корделия чувствовала себя ужасно, уклоняясь от боя, но знала, что нельзя рисковать, нельзя сейчас сталкиваться с Лилит.

И, конечно, Джесс, хотя и был вооружен, никогда по-настоящему не обучался обращению с мечом. Но, судя по всему, приказ Джеймса его ничуть не смутил и не оскорбил. Он быстро взглянул на Люси, которая уже размахивала топориком, развернулся и молча побежал за Корделией и Анной к дому Лайтвудов.

Сначала Корделии показалось, что во всем доме темно, но через несколько секунд она заметила сбоку слабое мерцание, как будто на сугроб падал лунный свет. Анна замерла, потом жестом велела Джессу и Корделии следовать за собой.

Пока они, держась в тени, крались вдоль стены, Корделия слышала доносившийся с площади шум схватки: скрежет металла о камень, шипение и кряхтение, тошнотворное хлюпанье рассекаемой плоти. Каждые несколько минут раздавался выстрел.

Они завернули за угол и очутились у ограды, которая отделяла участок Лайтвудов от территории соседей. Из арочного окна лился тусклый свет, и Корделия увидела лицо Анны – горящие ненавистью глаза, сурово сжатые губы. Враг вторгся в дом ее родителей, в дом, где она выросла.

Трое Сумеречных охотников остановились сбоку от окна и заглянули внутрь. Это было окно гостиной Габриэля и Сесили; здесь все было как прежде, в корзине около уютного дивана был сложен плед, и лампа с абажуром в стиле Тиффани озаряла комнату теплым, мягким светом.

В кресле перед холодным камином сидела Татьяна, держа на коленях Александра. Ее губы шевелились. У Корделии все перевернулось внутри. Неужели она поет ему?

Александр вырывался, но Татьяна держала его железной хваткой. Левой рукой она расстегнула его курточку, затем рубашку, а правой, в которой откуда-то взялось стило, принялась изображать руну у него на груди.

Корделия с трудом подавила стон. Все знали, что трехлетнему ребенку нельзя наносить руны; это было болезненно и просто опасно для жизни. Это была отвратительная жестокость: Татьяна причиняла мальчику боль только ради того, чтобы наслаждаться его страданиями.

Александр закричал. Малыш извивался, пытался пнуть, оттолкнуть Татьяну, но она держала его крепко, и стило разрезало ему кожу, как скальпель. Корделия, не думая о том, что делает, сжала руку в перчатке в кулак и изо всех сил ударила по стеклу.

Оно хрустнуло и покрылось паутиной трещин, несколько острых осколков упало на снег. Руку пронзила острая боль, и Джесс, схватив Корделию, метнулся с ней в сторону, пока Анна с каменным белым лицом выбивала стекло локтем. В окне образовалась дыра с острыми краями, Анна вскочила на подоконник и скрылась внутри.

Джесс влез в окно следом за ней, потом обернулся, чтобы помочь Корделии. Он взял ее за руки и потащил вверх, и девушка прикусила губу, чтобы не закричать от боли. У нее на руках были тонкие перчатки, не предназначенные для того, чтобы выбивать стекла; перчатка порвалась, и раны сильно кровоточили.

Она спрыгнула с подоконника на потертый персидский ковер. Анна, взмахнув длинным клинком, рубанула Татьяну по плечу, и та с воплем отшвырнула в сторону рыдающего ребенка.

Анна выронила меч, прижала к груди маленького брата, лихорадочно гладила его по волосам.

– Малыш, мальчик мой, – ласково повторяла она, потом обернулась и бросила дикий взгляд на Джесса и Корделию. – Что вы стоите? Догоните Татьяну! Хватайте ее!

Корделия бросилась за Джессом. Они очутились в полной темноте, и девушка вытащила из кармана пальто колдовской огонь. Вспыхнул белый свет. Как безумные, они метались по коридорам, пробежали мимо пустой кухни, вломились в библиотеку. Пока Джесс оглядывал темные углы, Корделия распахнула дверь, ведущую в музыкальную комнату, и обнаружила Татьяну. Старуха с застывшим лицом сидела на табурете перед пианино.

По-видимому, Анна серьезно ранила ее. Рукав платья пропитался кровью. Но Татьяна не обращала на это внимания. Она вертела в руках серебристый кинжал и вполголоса напевала какой-то зловещий мотив.

Корделия почувствовала, что Джесс стоит рядом. Он беззвучно вошел в комнату и разглядывал мать в тусклом свете волшебного камня.

Старуха подняла голову, скользнула равнодушным взглядом по лицу Корделии и уставилась на сына.

– Значит, она воскресила тебя, – прокаркала Татьяна. – Эта маленькая тварь, дочь Эрондейлов. Я так и думала, что она попытается, но не могла предположить, что ты позволишь ей это.

Джесс не шевелился. Корделия едва не выпалила: «Она сделала это с помощью Грейс». Но зачем? Эти слова не могли ничего изменить.

– Мне казалось, что ты именно к этому и стремилась, матушка, – произнес Джесс. – Снова видеть меня среди живых.

Корделия заметила, что он с трудом сдерживается. Но старался говорить медленно и спокойно, тянул время, чтобы остальные успели войти в дом и отрезать Татьяне пути к бегству.

– По мне, так лучше бы ты умер! А теперь ты связался с этим проклятым отродьем, – прорычала Татьяна. – Эрондейлы, Карстерсы – ты же прекрасно знаешь, сколько зла они причинили нашей семье. Тебе ведь известно об их интригах и подлостях, не правда ли, мой преданный, умный сын?

В ее голосе появились тошнотворные слащавые нотки; Джесс побледнел, а Татьяна злобно покосилась на Корделию. «Если ты только шевельнешься, крыса, я пристукну тебя табуреткой, и мне плевать на Лилит и на то, что она сделает со мной», – подумала Корделия.

Раздался негромкий свист. Джесс вытащил из ножен меч Блэкторнов. Блеснул терновый венец, выгравированный на гарде.

Татьяна улыбнулась. Неужели ей все-таки приятно видеть сына с фамильным мечом? Несмотря на все, что она сейчас наговорила?

– Ты больна, матушка, – заговорил Джесс. – Твое восприятие мира искажено. Твоя вера в то, что тебя преследуют враги, что все эти люди, эти семьи пытаются причинить тебе вред – это просто способ уйти от реальности. Ты не смогла справиться с горем после смерти моего отца. После смерти твоего отца…

– Все это ложь, – прошипела Татьяна. – Я не больна! Они пытались меня уничтожить! Отнять у меня положение в обществе, богатство и власть!

– Ты ошибаешься, – тихо произнес Джесс. – Теперь я познакомился с ними и понимаю. Правда гораздо более сурова. И я думаю, она тебе известна. Они не пытались тебя уничтожить все годы после смерти моего отца. Они не планировали изгнать тебя или погубить. Они вообще о тебе не думали.

Татьяна вздрогнула – наконец она утратила самообладание, перестала притворяться. И в тот момент, когда она услышала правду от собственного сына, Корделия увидела ее истинное лицо. Увидела горечь, отчаяние, разочарование в жизни, которые толкали ее на преступления.

Татьяна начала подниматься. Джесс крепче сжал рукоять меча. В коридоре послышались торопливые шаги, дверь распахнулась, и вошел Джеймс, вооруженный тяжелым средневековым клинком.

Он был весь в синяках и ссадинах, над левым глазом виднелся глубокий кровоточащий порез. Должно быть, сцена показалась ему странной, подумала Корделия, – его жена и Джесс застыли на пороге, Татьяна сидит перед пианино в окровавленном платье. Но он не медлил ни секунды. Джеймс поднял меч и направил острие в грудь Татьяны.

– Довольно, – произнес он. – Все кончено. Я послал за Братом Захарией. Он будет здесь с минуты на минуту, чтобы арестовать тебя.

Татьяна взглянула на него со странной улыбочкой.

– Джеймс, – протянула она. – Джеймс Эрондейл. Ты так похож на своего отца. Именно с тобой я и хотела поговорить. Знаешь, у тебя еще остался шанс заслужить одобрение и поддержку деда.

– Это последнее, что меня интересует, – прорычал Джеймс.

– Он наметил себе цели, – сказала Татьяна, – и добьется их. Они маршируют, знаешь ли. Даже сейчас они движутся вперед. – Колдунья осклабилась. – У тебя есть выбор: либо доказать свою верность ему, либо тебя растопчут, когда придет время. – Ее лицо исказила злобная, коварная гримаса. – Мне кажется, ты достаточно умен и в этой ситуации покажешь, что верен ему. В конце концов, верность нас связывает.

Джеймс поморщился, и Корделия вспомнила надпись, выгравированную на браслете, подарке Грейс. Верностью связан. Если Татьяна надеялась подольститься к Джеймсу, напоминая ему о браслете, это не сработало. В мгновение ока юноша очутился рядом с ней, и острие меча царапнуло ей горло.

– Брось оружие и подними руки, – приказал Джеймс, – или я перережу тебе глотку на глазах у твоего сына и с радостью отправлюсь за это в Ад, когда придет мое время.

Татьяна разжала пальцы, и кинжал упал на ковер. По-прежнему улыбаясь, она протянула Джеймсу руки ладонями вверх, показывая, что безоружна.

– Ты потомок моего господина, – произнесла колдунья. – Разве у меня есть выбор? Я сдамся, но только тебе.

И пока Джеймс связывал ей руки демонической проволокой, Корделия и Джесс обменялись озадаченными взглядами. Казалось, все окончилось благополучно, и все же девушка не могла избавиться от нехорошего предчувствия. Что-то здесь было не так. Например, почему после стольких усилий, направленных на проникновение в Институт и похищение ребенка, Татьяна сдалась без сопротивления?

Грейс боялась, что Кристофер уйдет после того, как она намекнула ему на свою вину перед Корделией и необходимость признаться в содеянном. Но Кристофер не ушел; он обрадовался, когда девушка подала ему свои записи относительно пересылки сообщений с применением рун и огня. Грейс смотрела на него, пока он читал, и думала, что Кристофер сейчас посмеется над ней или обидится на ее замечания – ведь она не была ученой женщиной, даже не получила образования Сумеречного охотника. Ей были знакомы только простейшие руны, в то время как Кристофер, казалось, знал наизусть всю Серую Книгу.

Но, помахав бумагой, на которой были записаны ее рассуждения о применении нового металла в создании стил, он сказал:

– Весьма оригинально!

Оказалось, что ему нужны были от нее не академические знания, а свежий взгляд, интерес к новым идеям, способность рассматривать проблему с разных сторон. В какой-то момент Грейс поняла, что Кристофер стал ученым не только потому, что был любознателен и обладал богатым воображением. Главным было упорство. Упорство и терпение, которые помогали ему преодолевать препятствия, в то время как другой на его месте отказался бы от проекта после первой же неудачи.

А потом, когда Кристофер кратко записывал ценные мысли, пришедшие им обоим в голову, в зарешеченную дверь постучали. На пороге появился Брат Захария в развевающихся одеждах цвета пергамента, которые не издавали даже шелеста.

Он беззвучно заговорил с ними обоими, точнее, вложил им в головы кошмарные образы. Рождественский бал, грохот, звон и крики. Мать Грейс, вооруженная острым серебристым кинжалом, захватившая в заложники маленького мальчика, младшего брата Кристофера. Исчезновение Татьяны, похищение Александра, облава, устроенная Анклавом.

Раздался звон – это Кристофер вскочил на ноги и смахнул со стола свой бокал. Забыв о бумагах, не взглянув на Грейс, он выбежал из камеры. Захария несколько мгновений молча смотрел на узницу, потом отступил в коридор, закрыл решетку и последовал за Кристофером.

Грейс сидела на постели. Ей вдруг стало очень, очень холодно. «Матушка, – подумала она. – У меня появился друг. Мне показалось, что он…»

Все вернулось на круги своя. Мать не могла допустить, чтобы Грейс чувствовала что-либо, чтобы она думала о чем-либо, не имеющем отношения к ней, Татьяне. Грейс была уверена: Татьяна понятия не имеет, что она когда-либо разговаривала с Кристофером Лайтвудом, если не считать формальных фраз, произнесенных при знакомстве. Но все равно ухитрилась сделать так, чтобы этот человек больше не подошел к ней и на пушечный выстрел.

– Это было слишком легко, – тихо произнесла Корделия.

– Не могу с тобой согласиться, – покачал головой Алистер.

Они сидели в гостиной Института. Алистер старательно рисовал вторую руну иратце на тыльной стороне кисти Корделии, хотя после первой руны порезы на костяшках пальцев уже затянулись. Он не обращал внимания, что Корделия залила кровью его новый фрак, и держал ее руку очень осторожно, стараясь не причинить боли.

– На нас напали демоны-богомолы, которые вблизи просто отвратительны, а вы едва успели помешать Татьяне нанести ребенку смертельную руну… – Закончив иратце, он убрал стило и выпрямился, чтобы Корделия смогла оценить его работу. – Не сказал бы, что это далось нам так уж легко.

– Я тебя понимаю.

Корделия огляделась. Люди ходили по комнате, негромко разговаривали: здесь были Уилл и Тесса, Люси и Джесс, Томас, Мэтью, Джеймс. Только Ари сидела одна в кресле, уставившись на собственные руки. Анна доставила Александра в Институт, не дожидаясь поимки и ареста Татьяны, и сейчас находилась в лазарете с братом и родителями. Осмотрев ребенка, Брат Седрах сказал, что рана будет заживать долго, но, поскольку руна не была завершена, со временем мальчик совершенно поправится.

Корделия знала, что Уилл предпочел бы видеть около племянника Джема, но Джеймс вызвал своего родича в дом на Бедфорд-сквер для того, чтобы тот арестовал Татьяну и сопровождал ее в Безмолвный город. А тем временем Бриджет соорудила гору невиданных сэндвичей (в них были смешаны такие несочетаемые ингредиенты, как сладкие рождественские пирожки и маринованные огурчики, сахарная глазурь и горчица) и заварила несколько чайников очень горячего и очень сладкого чая. Очевидно, она считала, что все это помогает при потрясениях, однако к еде почти никто не прикасался.

– Но как же она сбежала из Института Корнуолла? Я до сих пор ничего не понимаю, – говорил Томас. – Татьяну нашли полуживой на болоте Бодмин-Мур. Она ждала Безмолвных Братьев в тамошнем Институте. В Святилище. Каким образом Татьяна умудрилась так быстро добраться до Лондона, причем целая и невредимая?

– Это была не Татьяна, – ответила Тесса. – Я имею в виду, в Корнуолле. Ее там вообще никогда не было.

Уилл устало кивнул.

– Мы получили сведения от Безмолвных Братьев – к сожалению, слишком поздно. Это была хитрость, дезинформация. – Он провел рукой по лицу. – Существо, которое Пэнгборн нашел на болотах, было демоном эйдолон. За Татьяной отправили Брата Сайласа, но, прибыв в Институт Корнуолла, он обнаружил жуткую сцену. Прежде чем скрыться, демон убил всех. Без сомнения, это была награда от Велиала за услугу. Он не пощадил даже лакеев и горничных, простых людей. На крыльце лежало тело девушки, изуродованное почти до неузнаваемости – она доползла туда, видимо, пытаясь спастись или позвать на помощь. – У него дрожал голос. – Настоящая кровавая бойня, и все лишь для того, чтобы убедить нас в том, что нам нечего бояться Татьяны.

Тесса молча взяла руку мужа и сжала в своей. Корделия подумала, что Уилл Эрондейл похож на своего сына; в обычной жизни оба носили маски, но на самом деле были способны на глубокие переживания. Когда они все вернулись в Институт, окровавленные, покрытые ранами и порезами, но с радостной новостью о том, что Татьяна сдалась, Уилл подбежал к детям, чтобы осмотреть их, убедиться в том, что они в порядке. Успокоившись, отец взглянул Джеймсу в лицо и произнес ровным, серьезным тоном:

– Хорошая работа, Джеймс. Но ты нарушил свое обещание. Тебе повезло. События могли развиваться совершенно иначе. Тебя или твою сестру могли серьезно ранить; кого-то из твоих друзей демоны могли покалечить или убить, и ответственность за это легла бы на тебя. Не делай так больше.

– Прости, – произнес Джеймс.

Он держался очень прямо. Корделия вспомнила, как Джеймс ответил ей: «Придется просить прощения потом». Он мог бы возразить сейчас, подумала девушка. Он мог бы сказать Уиллу, что они не имели права сидеть в безопасности в Институте, когда Джессу пришла в голову удачная идея. Но он промолчал. Джеймс был упрямым и гордым, подумала Корделия. Совсем как она сама. И она вспомнила тот разговор с Люси.

«Ты… ты такая гордая, Корделия».

Это был отнюдь не комплимент.

Уилл лишь коснулся щеки Джеймса, продолжая хмуриться, и повел их наверх, в гостиную.

Корделия взглянула на Люси, но та о чем-то негромко разговаривала с Джессом и Томасом.

– А как же защитные барьеры? – спросила Ари. – В Институте Корнуолла. Я понимаю, что они сами впустили демона в Святилище, но ведь защитная магия должна была воспрепятствовать этому или хотя бы предупредить об опасности.

– По-видимому, Пэнгборн не заботился о барьерах Института должным образом. – Уилл покачал головой. – Мы все знаем, что он был очень стар, возможно, слишком стар для того, чтобы занимать этот пост. Мы должны были что-то предпринять.

– Хитроумный трюк, – заметил Мэтью. Он сидел, откинув голову на спинку кресла. Он использовал все свои чакры в сражении с богомолами; его шея и грудь были покрыты синяками. – Даже если бы Пэнгборн не пренебрегал своими обязанностями, Велиал нашел бы другой способ.

– Это означает, что мы слишком легкомысленно отнеслись к угрозе, – сказала Тесса. – Решили, что Татьяны больше не стоит бояться. Институт хорошо защищен от демонов, но не от Сумеречных охотников.

– Сюда может проникнуть кто угодно, даже преступники, – яростно воскликнула Люси. – В Адамантовой Цитадели ее должны были лишить Меток.

– Уверен, теперь они так и поступят, – отозвался Джеймс, – после того, как Меч Смерти вытащит из нее истину и откроются все ее преступления. Может быть, мы наконец сумеем выяснить что-нибудь полезное о планах Велиала. Уверен, это еще не конец.

– Кстати, о Велиале, – мрачно произнес Уилл. – Инквизитор назначил на завтра совещание. Чтобы обсудить проблему нашей семьи.

– Не понимаю, какое ему дело до нашей семьи… – возмущенно начал Джеймс, но, к удивлению Корделии, его перебила Люси.

– Он считает, что это его дело, и не отступится, Джеймс, – сказала она. – Институт – это наш с тобой дом, но он не принадлежит нам. Он принадлежит Конклаву. Наше происхождение должно быть одобрено Конклавом. Вспомни, сколько людей в Лондоне ненавидят матушку только потому, что она чародейка и ее отец – демон. Эти люди ненавидели ее еще до того, как узнали, что ее отец, в довершение всего, является Принцем Ада. – Люси говорила сухо, отрывисто; ее обычный оптимизм пропал. Слышать это было больно. – Тебе следовало понять, что они обратятся против нас в тот момент, когда услышат о Велиале.

– О, Люси, не надо! – Корделия, забывшись, вскочила на ноги. Люси в недоумении смотрела на нее. Корделия чувствовала на себе пристальные взгляды окружающих.

– Инквизитор может суетиться и вопить сколько угодно, – пробормотала она. – Но правда на вашей стороне. А правда – это самое главное. И Анклав поймет это.

Лицо Люси было бесстрастным.

– Спасибо, – произнесла она.

У Корделии упало сердце. Так благодарят на балу малознакомого человека, который поднял оброненный платок или перчатку. Но прежде, чем она успела что-либо ответить или в смущении сесть на место, дверь открылась, и в гостиной появился Кристофер.

У него был такой вид, как будто он бегом пересек половину Лондона. Юноша был без пальто, брюки и ботинки забрызгались грязью, голые руки покраснели от холода. Глаза за очками расширились от испуга. На мгновение он кого-то напомнил Корделии – и вдруг девушка поняла, что он похож на Александра, которого мучала Татьяна. В его взгляде были те же ужас и недоумение, которые испытывает маленький ребенок при первом столкновении со злом.

– Что произошло? – хрипло прошептал он, и после этого Томас, Джеймс и Мэтью бросились к нему, принялись обнимать и, перебивая друг друга, рассказывать, что с Александром все в порядке, что Татьяну схватили, что его младший брат в лазарете и за ним ухаживают. Что он скоро выздоровеет.

– Я одного не понимаю, – пробормотал Кристофер, когда его лицо снова приобрело нормальный цвет. Одной рукой он цеплялся за рукав Мэтью, второй обнимал за плечи Джеймса. – Почему именно Александр? Зачем причинять боль трехлетнему мальчику? На такое способен только изверг…

– Татьяна хочет причинить боль нам, Кит, – сказала Тесса. – Она знает, что вернее всего это можно сделать, избрав в качестве жертвы кого-то из наших родных. Хуже этого ничего нельзя придумать. Любой из нас с радостью испытал бы страдания вместо своего ребенка, но видеть, как твой ребенок страдает за тебя – это… настоящий ад.

– Ее заключили в тюрьму Города Костей, – холодно произнес Уилл. – Теперь у нас будет достаточно времени для того, чтобы выяснить ее мотивы.

Глаза Кристофера сделались круглыми.

– Ее держат в Безмолвном городе? – воскликнул юноша. В его голосе почему-то был слышен страх.

Джесс нахмурился. Потом, словно сообразив что-то, он резко произнес:

– Они держат заключенных в разных камерах, верно? По крайней мере, должны так сделать. Ни в коем случае нельзя подпускать ее к Грейс.

– Они ни за что не позволят им разговаривать… – начал Уилл, но в этот момент в дверях появилась Сесили и, подбежав к Кристоферу, заключила его в объятия.

– Пойдем с нами, мой милый, – сказала она. – Александр спит, но может проснуться в любой момент и захочет увидеть тебя. – Она с ласковой улыбкой взглянула на Ари. – Анна просит тебя тоже прийти, дорогая. Мы будем очень рады, если ты останешься с нами.

Лицо Ари озарила улыбка. Она поднялась и вышла из комнаты вместе с Кристофером и Сесили. Джесс мрачно смотрел им вслед. О чем он думает, спрашивала себя Корделия. О Грейс? Скорее, о Татьяне и о том, что будет с ней дальше.

– Всю жизнь мать рассказывала мне, как сильно она ненавидит вас, всех вас, – сказал Джесс. Он стоял, прислонившись к стене, как будто не в силах был держаться на ногах. – Теперь, когда она знает, что я на вашей стороне, что я пошел против нее – для нее это станет последней каплей.

– Какое это имеет значение? – пожал плечами Мэтью. – Она безумна; если у нее не будет поводов для ненависти, она выдумает их.

– Я размышлял вот о чем, – продолжал Джесс. – Она знает, кто я такой и что я с вами. Теперь ничто не помешает ей рассказать обо мне Конклаву на допросе. Может быть, мне стоит признаться во всем первому. Если я расскажу, что на самом деле я Джесс Блэкторн, то смогу выступить в качестве свидетеля, описать безумие матери, ее ложь, ненависть к вам, ее навязчивую идею мести.

– Не надо, – мягко возразил Джеймс. – Это великодушное предложение, поскольку ты многое можешь потерять; но если Анклав узнает, что Люси занималась некромантией, это только ухудшит наше положение. – Он поднял руку, заметив, что Люси собралась перебить его. – Я знаю, знаю. Это была не некромантия. Но они не увидят разницы. Кроме того, есть надежда, что Татьяна не расскажет все о тебе завтра же, Джесс; это будет означать признание в жутком преступлении. И в сношениях с Велиалом.

– И снова насчет Велиала, – заговорил Уилл. – С твоей стороны очень любезно попытаться выгородить нас, Джесс, но нам следовало с самого начала открыть всем правду, вместо того чтобы позволить ей висеть над нами подобно дамоклову мечу. Мы слишком долго держали твое настоящее имя в секрете – и забыли о том, что секреты дают другим власть над тобой.

Тесса кивнула.

– К сожалению, мы приняли неверное решение. Теперь правду уже будет трудно отделить от вымыслов насчет нашего «сговора с Велиалом». – Она презрительно фыркнула, и Корделия улыбнулась; Тесса никогда так не делала, она всегда держалась как настоящая леди. – «Сговор с Велиалом». Какие-то средневековые глупости. Разве Магнус «в сговоре» со своим отцом-демоном? А Рагнор Фелл? А Малкольм Фейд? Нет, и это очевидно любому; уже несколько веков назад Сумеречные охотники отказались от подобных идей.

– По крайней мере, Татьяна ничем не может подтвердить свои слова, – заметила Корделия, – а я думаю, что большинство людей понимают: ее обвинения немногого стоят.

– Что произойдет на завтрашнем совещании, как вы считаете? – спросил Алистер.

Уилл развел руками.

– Трудно сказать. Именно для таких ситуаций и существует Меч Смерти, и, естественно, мы с Тессой готовы в любой момент отправиться в Идрис, чтобы дать показания. Но со стороны Бриджстока будет просто гадко, если он зайдет так далеко. Думаю, это зависит от того, насколько серьезные неприятности он стремится нам причинить.

Мэтью застонал.

– Он обожает причинять людям неприятности.

– Боже мой! – воскликнула Тесса, взглянув на часы. – Час ночи. Нам всем нужно отдохнуть – завтрашний день обещает быть хлопотным. – Она вздохнула. – Корделия, Алистер, я провожу вас до кареты.

Алистер и Корделия переглянулись. Это было странное предложение. Они прекрасно могли найти выход сами; кроме того, обычно их провожали Уилл или Джеймс. Однако Тесса говорила таким тоном, что отказаться было невозможно.

Алистер отошел, чтобы обменяться парой слов с Томасом. Корделия, не желая им мешать, нарочито медленно надевала перчатки и завязывала шарф. Когда она расправляла юбки, кто-то слегка коснулся ее плеча.

Это был Джеймс. Порез на брови почти зажил, хотя Корделия подумала, что теперь у него останется шрам. Разумеется, это будет выглядеть шикарно; Джеймс в любом случае, всегда выглядел шикарно.

– Ты права, – понизив голос, произнес он.

– Возможно, – протянула Корделия. – Но… в чем именно?

– Это было слишком легко, – пояснил Джеймс. – Татьяне нужно было, чтобы ее арестовали. Она захватила в заложники Александра, спряталась в очевидном месте и ждала, пока за ней придут. Однако, хоть убей, не могу понять, зачем ей это.

Помолчав немного, он спросил:

– Маргаритка… То дело, которое, ты сказала, было у тебя на балу… ты его сделала?

Она молчала. Можно было подумать, что прошло сто лет с того момента, когда она стояла напротив Мэтью в комнате отдыха, и многие тысячелетия миновали после того, как они приехали на бал. За эти несколько часов произошло столько событий, и ей казалось, что она стала совершенно другим человеком.

– Да, – сказала она. – Это было очень тяжело.

У Джеймса был такой вид, как будто ему хотелось спросить о чем-то еще, но подошла Тесса и с присущим ей тактом увела Корделию и Алистера на крыльцо.

Холодный воздух обжег ей лицо. Карету подали быстро, и Алистер забрался внутрь. Он как будто почувствовал, что Тессе нужно поговорить с невесткой наедине, а может быть, догадался, что разговор будет неприятным или неловким. Он спрятался в карете и задернул занавески.

– Корделия, – ласково произнесла Тесса, – я хотела бы тебе кое-что сказать.

Корделия полной грудью вдохнула холодный воздух. Она чувствовала себя очень одинокой. Такое одиночество человек испытывает только в большом городе, среди миллионов людей.

Тесса сказала:

– Я знаю, что сейчас тебе нужно быть с матерью, и это вполне разумно. Но я не слепа. Я понимаю, что дело не только в этом. Не все ладно между тобой и Джеймсом. И Мэтью, если уж на то пошло.

– А также между Джеймсом и Мэтью, – произнесла Корделия. – Мне ужасно жаль. Вы верили, что я сделаю Джеймса счастливым, а я… напротив, сделала его несчастным.

После короткой паузы Тесса ответила:

– Я знаю, что даже близкие люди в отношениях друг с другом могут проявлять упрямство и бестактность, говорить обидные слова и совершать опрометчивые поступки. Я знаю, что отношения между мужчиной и женщиной – очень сложная вещь, поверь мне. Но также по своему опыту могу сказать, что… когда двое по-настоящему любят друг друга, любые разногласия и проблемы можно уладить.

– Очень оптимистичные слова, – сказала Корделия. – Надеюсь, что вы правы.

Тесса улыбнулась.

– До сих пор я всегда была права.

И она скрылась в доме. Корделия спустилась с крыльца и собралась открыть дверцу кареты, когда услышала за спиной шаги. Кто-то бежал к ней. Возможно, Тесса забыла что-то сказать ей или Томас…

Но это была Люси. Люси, в куртке от брони и лавандовом платье с пеной бледных кружев. Она сбежала с крыльца и бросилась в объятия Корделии, и девушка почувствовала, как подруга дрожит, будто от холода.

Задыхаясь от радости, она обняла Люси, слегка покачала ее, как ребенка.

– Спасибо тебе, – прошептала Люси, спрятав лицо на плече Корделии. – За то, что ты сказала.

– Ничего особенного, так, ерунда, – улыбалась Корделия. – То есть это была правда. Правдивая ерунда.

Люси шмыгнула носом и едва не рассмеялась.

– Маргаритка, – сказала она. – Прости меня. Мне так страшно. – У нее перехватило дыхание. – Не за себя. Я боюсь за свою семью. За Джесса.

Корделия поцеловала макушку Люси.

– Я никогда тебя не покину, – пообещала она. – Я всегда буду здесь, с тобой.

– Но ты говорила…

– Забудь о том, что я говорила, – твердо произнесла Корделия. – Я всегда буду с тобой.

Дверь кареты приоткрылась, и показалось недовольное лицо Алистера.

– Сколько можно, – сварливо сказал он. – Ты долго еще собираешься вести задушевные беседы на крыльце, Лейли? Может, ты еще попросишь меня провести ночь в карете, дожидаясь тебя?

– Это было бы очень мило с твоей стороны, – ответила Корделия, и, хотя шутка была вовсе не смешной, они с Люси расхохотались, Алистер неразборчиво проворчал что-то, и на несколько минут она даже поверила в то, что все в конце концов будет хорошо.

22. Пучина злобы

Он самым первым был —

Искусник лжи, —

Кто показным святошеством

прикрыл

Чреватую отмщеньем ненасытным

Пучину злобы[50].

Джон Мильтон, «Потерянный рай»

Проснувшись на следующее утро, Корделия поняла, что у нее нет абсолютно никакого желания ехать на собрание в Институт, где Эрондейлам предстояло выслушивать гнусные клеветнические обвинения.

После примирения с Люси настроение у нее немного улучшилось, но, несмотря на это, она спала плохо, часто просыпалась. Ей не давали покоя кошмары, в которых она не могла защитить близких или друзей от нападения демонов. Меч выскальзывал из пальцев, она ползла за ним, но не могла дотянуться; в других снах он рассыпался в прах в ее руке.

И все сны заканчивались одинаково. Жертва – Люси, Джеймс, Мэтью, Алистер или Сона – истекала кровью на мостовой, в упор глядя на Корделию, молча обвиняя ее в бездействии. Просыпаясь, девушка вспоминала слова, услышанные от призрака Филомены ди Анджело на заброшенной фабрике в Лаймхаусе.

«Корделия, ты – великая героиня. О тебе говорят даже в царстве мертвых. Ты владеешь Кортаной, мечом, способным сразить любого врага. Ты пролила кровь Принца Ада. Ты могла бы меня спасти».

– Я не могу туда поехать, – сказала она Алистеру, когда брат зашел к ней в спальню спросить, почему она не спускается к завтраку. – Я не вынесу всего этого.

Мать присоединилась к ним, хотя в последнее время она редко выходила из своей комнаты. Сона, естественно, не собиралась в Институт, но настаивала, чтобы дети поехали на собрание. Корделия, по ее мнению, обязана была поддержать супруга, а Алистер – отблагодарить Эрондейлов за доброту, проявленную по отношению к семье Карстерсов.

– Лейли. – Алистер стоял, прислонившись плечом к косяку. – Согласен с тобой, в этом нет ничего приятного. Но ты же идешь туда не для развлечения, а ради Джеймса и Люси. Твое присутствие придаст им сил. – Он окинул ее взглядом; сестра сидела на кровати в старом халате, который Райза уже не раз чинила и штопала. – Надень модное платье, какое-нибудь из тех, что ты сшила в Париже. Ты должна выглядеть прекрасной и неприступной. Продемонстрируй свое презрение любому, кто посмеет оскорбить Эрондейлов или выразит поддержку Инквизитору. Ты жена Джеймса – если не появишься в Институте, люди начнут перешептываться, решат, что ты побоялась прийти или что усомнилась в нем, в невиновности его родных.

– Они не посмеют! – в ярости воскликнула Корделия.

Алистер усмехнулся.

– Вот так лучше. Теперь я вижу, что в твоих жилах течет кровь Рустама. – Он посмотрел в сторону открытого платяного шкафа. – Надень вон то коричневое, шелковое, – посоветовал он и, стряхнув с рукава несуществующие пылинки, вышел из комнаты.

Мысль, что ее отсутствие может быть истолковано как косвенное доказательство вины Эрондейлов, заставило Корделию в ту же минуту вскочить с постели. Девушка надела шелковое платье кофейного цвета с золотой вышивкой и лентами и уговорила Райзу уложить ей волосы и украсить прическу шпильками с топазами. Корделия нанесла на щеки немного румян, подкрасила губы помадой, взяла те самые серые перчатки, которые вернул ей Джеймс, и спустилась в вестибюль, высоко подняв голову. Если она не может носить оружие, думала Корделия, ее доспехами станут одежда, прическа и надменный вид.

Беспомощность и отчаяние постепенно уступали место гневу, который придавал сил. В карете, по пути в Институт, она возмущалась вслух, жуя слойку с изюмом, которую Алистер предусмотрительно прихватил из столовой. Она не могла поверить, что хотя бы один человек из Анклава серьезно отнесется к идее о сговоре между Эрондейлами и Принцем Ада. Лондонские Сумеречные охотники знали Уилла и Тессу больше двадцати лет; разумеется, они сразу же отметут обвинение, выдвинутое сумасшедшей преступницей Татьяной Блэкторн.

Эти доводы не произвели впечатления на Алистера.

– Твоя вера в добро и справедливость достойна восхищения, но ты неверно судишь о людях. Многие Сумеречные охотники из так называемого «высшего общества» недолюбливают Эрондейлов, потому что завидуют их высокому положению. В свое время назначение Шарлотты на пост Консула не было единогласно одобрено, а ведь даже те, кто хорошо относится к Эрондейлам, считают, что они получили руководство лондонским Институтом исключительно благодаря ей.

– Ты наслушался этой чепухи от жалких типов вроде Огастеса Паунсби, – фыркнула Корделия.

– Верно, – кивнул Алистер, – но именно недавний опыт общения с низкими и завистливыми типами теперь помогает мне адекватно оценивать настроения, царящие среди членов Анклава. Из этой «дружбы» я вынес следующий урок: никогда не следует думать о людях слишком хорошо. Любой человек способен подставить тебе подножку, если сочтет, что в результате может что-то выиграть.

Корделия вздохнула, стряхивая крошки с коленей.

– Что ж, от всей души надеюсь, что ты ошибаешься.

Алистер не ошибся. Через двадцать минут после начала собрания, когда Бриджсток и Шарлотта сверлили друг друга ненавидящими взглядами, а остальные шумели и выкрикивали оскорбления, Корделия вынуждена была признать, что брат даже преуменьшил серьезность ситуации.

Собрание проводили в храме, отчего у Корделии с самого начала испортилось настроение. На алтаре стояли Бриджсток, Шарлотта и Уилл. Остальные расположились на скамьях; Корделия, войдя, сразу заметила своих друзей и ободряюще улыбнулась Люси и Джеймсу, которые сидели напротив алтаря, рядом с Тессой и Джессом. Все остальные тоже были, даже Анна. Она сидела между отцом и Ари с каменным лицом, глядя прямо перед собой. Корделия решила, что Сесили осталась в лазарете с Александром.

– События в Корнуолле, как вы все понимаете, глубоко потрясли меня, – разглагольствовал Бриджсток, – и должен сказать, что это бессмысленное кровопролитие, наряду с речью Татьяны Блэкторн, отнюдь не укрепило мою уверенность в компетентности Эрондейлов. Они не смогли защитить нас от вторжения слуг Велиала. – Инквизитор бросил на Уилла хмурый взгляд. – Заметьте, я не утверждаю, что вы являетесь пособниками демона.

– Благодарю за комплимент, – холодно произнес Уилл.

– Однако, – повысил голос Инквизитор, – одно из заявлений Татьяны Блэкторн – а именно, что Велиал приходится отцом Тессе, – все же оказалось правдой. Правдой, которую скрывали от всех нас долгие годы. По крайней мере, – и он с саркастической гримасой кивнул в сторону Шарлотты, – от большинства из нас.

– Этот вопрос был решен много лет назад, – возразила Шарлотта. – Тесса – не только чародейка, но и полноправный Сумеречный охотник с незапятнанной репутацией. Ее ситуация уникальна, в ней повинен, как вы помните, один злонамеренный простой человек, и едва ли подобное повторится в будущем. Имя демона до недавнего времени не было известно никому, даже Тессе. В любом случае мы, Сумеречные охотники, не верим в то, что чародеи служат своим демоническим родителям.

– При всем уважении, – съязвил Бриджсток, – родителями большинства магов являются низшие безымянные демоны или демонессы, а не кто-то из Девяти Принцев. Большинству Сумеречных охотников никогда не приходилось противостоять Принцу Ада. А вот мне пришлось, – прогремел он, и Корделия разозлилась. Он, видите ли, противостоял Принцу Ада! Как бы не так – он хлопнулся в обморок от страха, едва увидев Велиала. – Я не могу передать всей силы его ненависти к нам, всей глубины его коварства. При одной мысли, что он является отцом Тессы Эрондейл, меня пробирает дрожь.

– Я помню, как все это обсуждалось, – сказала Шарлотта. – С тех пор прошло уже двадцать пять лет. Я присутствовала при той дискуссии. И вы тоже, Морис. Бредни Татьяны Блэкторн, которая, по ее собственному признанию, обратилась к Велиалу за помощью в своих темных делишках, не могут повлиять на решение, принятое задолго до вчерашних событий.

После короткого молчания заговорила Юнис Паунсби. Она была так взволнована, что цветы у нее на шляпке подрагивали.

– Возможно, слова Татьяны не должны влиять на решения Анклава, Шарлотта. Но… мы не можем их игнорировать.

– Что вы хотите этим сказать, Юнис? – спросила Тесса. Она была одета в простое платье и сидела прямо, сложив руки на коленях. Корделии был известен ее возраст, но она выглядела как юная девушка не старше двадцати лет. Корделия почувствовала жалость к ней, желание защитить ее, как если бы Тесса была ее ровесницей, вынужденной защищаться от несправедливых нападок разъяренной толпы.

– Юнис хочет сказать, – подал голос Мартин Уэнтворт, – что мы действительно уже много лет знаем о принадлежности миссис Эрондейл к расе магов. Но вчера всплыли новые, тревожные подробности: ее демонический родитель является Принцем Ада, и ее семья, а также семья Консула, знали об этом и скрывали правду о ее происхождении… Возможно, это не противоречит Закону, но и не внушает доверия к семье Эрондейл.

Люди начали переговариваться вполголоса. Бриджсток заявил:

– Итак, лондонский Анклав утратил доверие к Эрондейлам и больше не считает, что они достойны руководить нашим Институтом. Кстати, если бы они признались раньше, мне, возможно, не пришлось бы сейчас терпеть адскую боль от кошмарного символа, выжженного у меня на руке. – И он злобно надулся.

– Не стоит говорить от имени всего Анклава, – неожиданно возразила Эсме Хардкасл. – Допустим, Тесса с самого начала знала, что ее отец – Велиал. Зачем, как вы считаете, ей было объявлять об этом во всеуслышание? Чтобы угодить на скамью подсудимых на вашем… на вашем трибунале?

В этот момент поднялся Чарльз.

– Это не трибунал, – произнес он. У него было странное лицо; казалось, кожа была слишком туго натянута на череп. – Это встреча, на которой мы должны решить, каковы будут наши дальнейшие действия.

– Мы? – переспросил Уилл.

Он смотрел на Чарльза с выражением какого-то радостного недоумения. Может быть, он решил, что Чарльз хочет помочь? Корделия тоже сначала так подумала… но в следующее мгновение поняла, что ошиблась.

Чарльз обернулся к аудитории. Его губы были сжаты в тонкую линию.

– Из всей нашей семьи только у меня хватило смелости произнести это вслух, – сказал он. – Но Инквизитор прав.

Корделия покосилась на Мэтью. Он застыл, крепко зажмурившись, как будто пытался отключиться от происходящего, мысленно перенестись куда-нибудь далеко от Института. Генри, сидевший рядом, был бледен, как мертвец. Шарлотта не шевелилась, бесстрастно смотрела на сына, но было ясно, что это стоит ей огромных усилий.

– Я знаю Эрондейлов с раннего детства, – говорил Чарльз. – Но это ужасное открытие потрясло нас всех. Я хотел бы заверить присутствующих, что не был поставлен в известность об истории с Велиалом. Я считаю, что Эрондейлы обязаны были открыть истину о происхождении чародейки, и моя мать нарушила свои клятвы, умолчав об этом. Я не рассказал о родстве Тессы Эрондейл с Велиалом не потому, что хотел защитить своих родителей, а потому, что ничего не знал.

Повисла ужасная тишина. Корделия пристально смотрела на Чарльза. Чего он добивается? Как у него хватило подлости предать свою семью? Она обернулась к Алистеру, ожидая увидеть белое от ярости лицо, но тот даже не смотрел на Чарльза. Юноша не сводил глаз с Томаса, который сидел на дальней скамье, сжав руки в кулаки, и, видимо, с трудом сдерживался, чтобы не наброситься на предателя.

– Чарльз, – устало произнес Гидеон. – Ты говоришь так потому, что опасаешься за свою будущую карьеру, хотя одному Ангелу известно, как ты мог дойти до подобной низости. Нет никаких доказательств, что Эрондейлы общаются с Велиалом или действуют по его указке, но ты при всех намекаешь на какой-то заговор…

– Этого я не сказал, – резко ответил Чарльз.

– Но ты это подразумеваешь, – настаивал Гидеон. – Это верх цинизма. В час, когда Анклав должен объединиться, чтобы справиться с угрозой, исходящей от Велиала, ты пытаешься нас разделить.

– Он говорит от имени тех, кто ничего не знал еще вчера! – крикнул Бриджсток. – Мы и не догадывались, что в Институт проникло отродье Принца Ада! Не могу поверить, что он ни разу не обращался к вам, ни разу не пытался связаться со своими потомками…

Джеймс вскочил на ноги. Он выглядел точно так же, как в тот вечер в переулке с демонами, когда целился в противника из револьвера: ангел-мститель с золотыми глазами.

– Если бы Велиал попытался обратиться к нам, – прорычал он, – мы бы отвергли его.

Корделия выпрямилась, собираясь встать. Она выступит с речью в их защиту, думала девушка. Она поклянется чем угодно, она убедит их в том, что у Эрондейлов имеются все основания ненавидеть Велиала… Она не бросит Джеймса и Люси в беде…

Кто-то коснулся ее руки. Сначала Корделия подумала, что это Алистер хочет заставить ее сесть на место, но, обернувшись, с изумлением увидела рядом Кристофера. Кристофера, который, как она считала, находился в лазарете. Он смотрел на нее с необычно серьезным выражением, и пурпурные глаза за толстыми круглыми очками казались огромными.

– Идем со мной, – тихо произнес он. – Поторопись. Никто не заметит во всей этой суматохе.

Алистер поднял голову и пожал плечами, словно говоря, что он тоже ровным счетом ничего не понимает.

– Кристофер, – прошептала Корделия. – Я должна сейчас выступить…

Кристофер перебил ее с настойчивостью, совершенно для него не характерной. Девушка была поражена.

– Если ты действительно хочешь помочь Джеймсу, идем со мной. Тебе срочно необходимо кое-что узнать.

До самого конца собрания Ари не могла оправиться от потрясения. Она, конечно, давно знала, что ее отец предвзято относится к Эрондейлам; об этом недвусмысленно говорили его возмутительные записки. Да, они спасли от гибели Лондон, а возможно, и весь Сумеречный мир, но в глазах Мориса Бриджстока оставались выскочками, получившими слишком щедрое вознаграждение. Он не считал их служащими, преданными Конклаву и честно выполняющими свой долг, – в отличие от себя самого.

Ари, напротив, была уверена в том, что за двадцать лет службы Уилл и Тесса показали себя достойными должности руководителей лондонского Института; придирки отца казались ей нелепыми и мелочными. Она и не догадывалась об истинных чувствах Инквизитора к Эрондейлам; его ненависть была настолько сильной, что при первой же возможности он попытался их уничтожить.

Разумеется, сегодня девушка сидела среди Лайтвудов; место слева от нее занимал Габриэль, справа сидела Анна. Когда отец грозно выставил перед собой указательный палец и принялся обвинять своих врагов во лжи и корыстолюбии, он смотрел прямо на Ари. Кстати, матери в храме не было; Ари это показалось странным.

Она хотела взять Анну за руку, но та сидела неподвижно, скрестив руки на груди. Как всегда в минуту опасности, она тщательно скрывала свои эмоции.

В конце концов, когда люди начали перебивать друг друга и выкрикивать оскорбления, был объявлен перерыв, чтобы все успокоились. Присутствующие разбились на группы: Эрондейлы и Лайтвуды собрались вместе, Мэтью присоединился к родителям. Ари заметила, как Алистер – почему-то один, без Корделии – пересек храм, подошел к Чарльзу, который стоял в одиночестве, с угрюмым лицом, и заговорил с ним. Вообще-то, это был не совсем разговор; Алистер, казалось, бранил Чарльза или выговаривал ему, делая возмущенные жесты. Чарльз смотрел в пространство и делал вид, что не слышит. «Во имя Ангела, – подумала Ари, – как я могла даже притворяться, будто помолвлена с этим человеком?»

Потом она обратила внимание на отца. Когда он спустился с возвышения, на котором стоял алтарь, и вышел из храма через боковую дверь, девушка легко коснулась плеча Анны и поднялась со скамьи. Выбравшись в центральный проход между скамьями, Ари поспешила к двери, за которой исчез отец.

Дверь вела в узкий полутемный коридор. Отец расхаживал взад-вперед по каменным плитам. Когда Инквизитор стоял на алтаре, в центре внимания, он выглядел внушительно, а сейчас как будто бы съежился и стал ниже ростом. Он бормотал что-то себе под нос, но Ари расслышала лишь отдельные фразы: «должны увидеть истину», что-то насчет Велиала и одно из его любимых слов, «несправедливость».

– Отец, – заговорила она. – Что ты наделал?

Бриджсток обернулся.

– Это тебя не касается, Ариадна.

– Все, что ты сейчас говорил с трибуны, – неправда. И ты это прекрасно знаешь.

– Ничего подобного! – рявкнул он.

– Может быть, и не весь Анклав доверяет Эрондейлам, но только потому, что ты посеял среди людей недоверие.

Инквизитор покачал головой.

– Не думал, что ты придерживаешься такого нелестного мнения обо мне, – сказал он. – По-твоему, я в этой пьесе негодяй, а Эрондейлы – герои? Тесса Эрондейл – дочь Верховного Демона. И они утаили это от нас.

– Столкнувшись с предрассудками, ограниченностью и несправедливостью, человек прежде всего думает о самосохранении, – тихо ответила Ари. – Но ты едва ли способен это понять. Уилл пытался защитить свою жену, Джеймс и Люси боялись за мать. Они оберегали ее от ненависти, которую ты разжигаешь сегодня, сейчас. От ненависти, порожденной страхом, невежеством, слепой убежденностью в том, что имя отца Тессы, кровь, которая течет в ее жилах, в жилах ее детей, перевешивают все остальное. Ее героизм, доброту.

Инквизитор покраснел от гнева, но в его взгляде она заметила нечто вроде снисходительной жалости.

– Они переманили тебя на свою сторону с помощью черной магии, – прохрипел отец. – Эти Эрондейлы – чужаки, неизвестно откуда взявшиеся, которых по собственной прихоти поставила над нами Консул! Подумать только, чародейка и ее колдуны-дети! А Лайтвуды? Потомки Бенедикта, который, как всем известно, якшался с демонами и в конце концов подцепил от них гадкую болезнь, сгубившую его. Ты сама знаешь, что его склонность к извращениям перешла по наследству к детям и внукам. Включая эту недоженщину, которая совратила тебя с пути истинного…

– Не смей говорить об Анне в подобном тоне, – произнесла Ари ясным, спокойным голосом. – Она относится ко мне лучше, чем люди, которые называют себя моими родителями…

– Ты нас бросила, – прошипел он. – Ты забрала наши подарки, дорогие вещи и бриллианты, и ушла к этой твари, которая носит имя Лайтвудов. Но мы согласны принять тебя обратно. – В его голосе появились просительные нотки. – Если ты поклянешься, что больше не будешь видеться с этими людьми. Эрондейлы, Лайтвуды – они идут ко дну, о них уже можно забыть. С твоей стороны было бы разумнее отмежеваться от них, пока не поздно.

Ари покачала головой.

– Ни за что.

– Ты ступила на опасную тропу, – настаивал отец. – На тропу, которая ведет к погибели. И в то время как я, по доброте душевной, пытаюсь помочь тебе…

– Доброта? – повторила Ари. – А любовь? Любовь, которую отец испытывает к дочери?

– Дочь не перечит отцу и не обсуждает его поступки. Дочь помалкивает и выполняет приказы родителей. Дочь думает прежде всего о своих родителях, защищает их…

– Как Джеймс и Люси защищают Тессу? – Ари тряхнула головой. – Ты ничего не видишь вокруг себя, отец. Ты ослеплен ненавистью. Эрондейлы – не преступники. Например, они никого не шантажируют.

Выстрел был сделан наугад, но Ари увидела, что стрела попала в цель. Отец вздрогнул и в ужасе отпрянул.

– Письмо… – прошептал он. – Оно не сгорело до конца…

– Не понимаю, о чем ты, – равнодушно произнесла Ари. – Я знаю только одно. Чем агрессивнее ты нападаешь на других, отец, тем пристальнее люди будут изучать твое прошлое. Надеюсь, ты сможешь выдержать эту проверку. Большинству из нас есть что скрывать.

Грейс сидела на кровати, прижавшись к стене. Ее трясло. Она завернулась в одеяло, но это не помогло.

Это началось утром, после завтрака, состоявшего из овсянки и тоста. В камеру вошел Брат Захария. Грейс угадала, что он испытывает беспокойство и жалость к ней, и это напугало ее. По своему опыту девушка знала, что жалость сродни презрению, а презрение означает, что твой собеседник считает тебя отвратительным, зловредным существом.

– Ребенок… – прошептала она. – Брат Кристофера. Он не…

«Он жив и поправляется. Вашу матушку нашли. Она заключена под стражу. Все завершилось поздно вечером; я рассказываю вам об этом только сейчас потому, что не хотел вас будить».

Как будто я могла уснуть, подумала Грейс. Александра, к счастью, спасли, но она сомневалась, что для Кристофера это что-то изменит.

Она все равно потеряла его навсегда.

– Матушка не… не причинила ему вред?

«Татьяна хотела нанести ему руну, и стило оставило сильный ожог. К счастью, руна не была закончена, и мы успели доставить его в лазарет. У него останется шрам».

– Она сделала это потому, что так умер Джесс, – едва ворочая языком, произнесла Грейс. – Умер после того, как ему нанесли руны. По ее представлениям, смерть Александра должна была восстановить справедливость.

Захария ничего не сказал на это, и Грейс вздрогнула, сообразив, что у него есть еще какая-то новость для нее. А потом у нее закружилась голова. Она поняла, что это за новость.

– Вы сказали, что моя мать арестована, – пробормотала она. – Это значит… она находится здесь? В Безмолвном городе?

Он наклонил голову.

«Учитывая ее прошлое, мы сочли, что ее необходимо держать в таком месте, где все выходы охраняются и где невозможно открыть Портал».

Грейс стало нехорошо. Ее мутило от страха.

– Нет, – прохрипела девушка. – Нет. Я не желаю, чтобы она находилась поблизости от меня. Я хочу, чтобы меня увезли отсюда. Посадите меня под замок где-нибудь в другом месте. Я буду хорошо себя вести. Я не попытаюсь бежать. Клянусь.

«Грейс. Она проведет здесь всего один день. После этого ее переведут в тюрьму Гарда, в Идрис».

– А она… она знает, что я здесь?

«Насколько я понимаю, нет. С момента ареста Татьяна не произнесла ни слова, – ответил Захария. – Ее сознание закрыто для нас. Наверняка это дело рук Велиала».

– Она найдет способ добраться до меня, – упавшим голосом произнесла Грейс. – У нее это всегда получается. – Она подняла голову. – Вы должны ее убить! И сжечь тело. Только так можно обезвредить ее.

«Мы не можем казнить ее. Мы должны получить от нее информацию».

Грейс закрыла глаза.

«Грейс, мы защитим вас. Я позабочусь о вас. Здесь самое безопасное для вас место. Поверьте, тюрьма Безмолвного города хорошо охраняется. Ваша матушка не сможет бежать из своей камеры – даже Принцу Ада было бы не под силу вырваться из этой клетки».

Грейс отвернулась к стене. Брат Захария не желал понимать. Он не мог понять. Грейс по-прежнему обладала могуществом, поэтому представляла для матери ценность. Мать найдет способ добраться до нее. Она сумела бежать из Адамантовой Цитадели, сбежит и из камеры в Безмолвном городе. Ее присутствие омрачало жизнь Грейс уже много лет, от нее невозможно было избавиться, как невозможно избавиться от яда, отравляющего кровь.

Брат Захария ушел, а Грейс схватила миску из-под овсянки, потому что ей показалось, что ее сейчас стошнит. Немного успокоившись, она отбросила пустую посуду, легла и закрыла глаза, но в мозгу у нее мелькали видения: лицо матери, лес Брослин, коварный голос, доносившийся из темноты. «Малышка. Я пришел, чтобы наделить тебя чудесным даром. Даром, о котором попросила меня твоя мать. Это власть над умами мужчин».

– Грейс? – неуверенно окликнул ее знакомый голос.

Нет, это было невозможно. Грейс выглянула из-под одеяла и не поверила своим глазам. За решеткой стоял Кристофер.

– Дядя Джем сказал, что мне можно навестить тебя. Но он говорил, что ты плохо себя чувствуешь.

– Кристофер, – прошептала она.

Юноша озабоченно разглядывал ее.

– Ты заболела?

«Ничего страшного», – хотела ответить Грейс. Хотела выдавить улыбку, чтобы не раздражать его, потому что знала: мужчины терпеть не могут больных и слабых женщин, которые создают проблемы, которым надо уделять время и внимание. Так говорила ей мать.

Но улыбнуться не получилось. Перед ней был добрый, бесхитростный Кристофер. Он сразу догадался бы, что Грейс притворяется.

– Я решила, что ты возненавидел меня, – с трудом заговорила она. – Я думала, что противна тебе из-за моей матери. После того, что она сделала вчера.

Он не посмеялся над ней, не отпрянул с отвращением, а продолжал спокойно смотреть на нее.

– Я подозревал, что у тебя возникнут подобные мысли, – сказал Кристофер. – Но уверяю тебя, Грейс, я никогда прежде не взваливал на тебя вину за преступления твоей матушки. Не собираюсь делать это и сейчас. Она совершила гнусный поступок. Но ты не такая, как она. Ты поступила нехорошо, но ты пытаешься искупить свою вину, возместить причиненный ущерб. А это непросто.

Грейс поняла, что сейчас заплачет.

– Откуда в тебе такая мудрость? Я имею в виду не науку и не магию. Я имею в виду, что ты так хорошо разбираешься в людях.

Услышав это, он наконец улыбнулся.

– Я же Лайтвуд. А мы – необыкновенная семья. Придет день, и я тебе все расскажу о нас.

Он просунул руку сквозь решетку, и Грейс, у которой закружилась голова от счастья при мысли о том, что такой день когда-нибудь, возможно, все-таки придет, потянулась к нему. Его рука была покрыта следами старых ожогов от кислоты и ихора, но она была теплой, нежной и прекрасной.

– А сейчас я хочу помочь тебе возместить ущерб. – Он повернул голову и обратился к человеку, ожидавшему в коридоре. – Корделия! Подойди сюда.

С каждой минутой Томас все сильнее падал духом. Он, конечно, не предполагал, что все пройдет благополучно, но и такой катастрофы тоже не ожидал. После того как Чарльз объявил, что выступит на стороне Бриджстока против собственной матери, дебаты превратились в безобразную перебранку.

Томас едва справлялся с желанием вскочить на ноги, выкрикнуть какое-нибудь язвительное замечание, пристыдить Чарльза за его предательство, проклясть его. Нужно было сказать что-нибудь такое, что заставило бы всех увидеть, как нелепы и отвратительны обвинения Инквизитора, да и само это никчемное собрание. Но красноречие никогда не было сильной стороной юноши; он сидел рядом с бледной Евгенией, которая слушала ораторов, возмущенно сверкая глазами, и у него раскалывалась голова от напряжения. Он чувствовал себя неуклюжим, нелепым и никчемным.

Пока взрослые вполголоса переговаривались, Томас попытался поймать взгляд Мэтью. Он полагал, речь Чарльза должна была потрясти Мэтью, вывести его из равновесия, но если тот и был шокирован, то старался не показывать виду. В отличие от Джеймса или Анны, которые сидели не шевелясь, с бесстрастными лицами, Мэтью развалился с видом представителя «золотой молодежи», позирующего какому-нибудь скандальному парижскому художнику. Он закинул ноги на спинку передней скамьи и изучал свои манжеты, словно надеялся найти там разгадки всех тайн вселенной.

«Мэтью, обернись», – про себя умолял его Томас, но попытка мысленного общения по способу Безмолвных Братьев не удалась. Обернулся Алистер, но его загораживал Уолтер Роузвэйн, который поднялся, едва не сбив шляпку с головы своей супруги Иды, и начал выкрикивать какие-то бессвязные фразы. Когда Роузвэйн уселся на место, оказалось, что Мэтью куда-то исчез.

Томас посмотрел в сторону Джеймса; к счастью, тот как раз тоже смотрел на него. Несомненно, Джеймсу требовалась поддержка друзей, и все же он кивнул, словно говоря: «Иди за ним, Том».

Томасу не нужно было повторять дважды. Юноша готов был на все, только бы вырваться из храма, где он маялся без толку, будучи не в силах повлиять на ход событий. Томас никогда не любил пассивно ждать, сидеть сложа руки; ему нужна была какая-то цель, пусть даже труднодостижимая, нужно было что-то делать, и неважно, было ли это опасно или нет. Он встал и, наступая людям на ноги, торопливо пошел к центральному проходу.

Выйдя из храма, он бросился в фойе Института. Не задержался, чтобы забрать пальто, толкнул дверь, выбежал на холод, но успел лишь увидеть, как наемная карета Мэтью выезжает на улицу. «Пропади ты пропадом».

Томасу пришла в голову идея взять карету родителей и устремиться в погоню. Он представил себе их реакцию. Да, скорее всего, они рассердятся, он это знал, но…

– Можем поехать в моем экипаже.

Томас в изумлении обернулся и увидел Алистера, который спокойно протягивал ему пальто.

– Не смотри на меня так, – добавил Алистер. – Чему ты удивляешься? Там мне нечего делать, я не могу помочь Эрондейлам, а Корделия уже ушла.

«Куда ушла?» – хотел было спросить Томас, но на это не было времени; он взял у Алистера пальто и быстро накинул его. Томас уже успел замерзнуть.

– Я собираюсь поехать следом за Мэтью, – сообщил он, и Алистер бросил на него угрюмый взгляд, видимо, означавший: «Да, я это понял». – А тебе Мэтью не нравится.

– После выступления Чарльза твоему другу Мэтью срочно понадобится выпить, – заметил Алистер. В его тоне не было слышно презрения или насмешки; он просто констатировал факт. – А у меня намного больше опыта в общении с алкоголиками, чем у тебя. Иногда мне даже удавалось отговорить отца от выпивки. Идем?

Томас открыл рот, собираясь возразить, хотя сам толком не знал, против чего хочет возразить, но во двор уже въехала карета Карстерсов. Кучер съежился на козлах, закутавшись в толстое одеяло. Алистер поймал Томаса за рукав и повел его вниз по ступеням; через несколько секунд они сидели внутри. Карета слегка накренилась, разворачиваясь на покрытых льдом каменных плитах, и Институт скрылся из виду.

Вчера, по пути на злополучный бал, Томас повторял себе, что ему следует радоваться минутам, проведенным в карете с Алистером. Но юноша чувствовал, что у Алистера странное настроение, он угадал, что тот тщательно скрывает какое-то волнение, как будто размышляет, стоит ли раскрывать некий секрет.

Конечно, никакого секрета он не открыл; и все же Томас наслаждался пребыванием в непосредственной близости от Алистера в полутемной карете, где никто не мог их видеть. И сказал себе, что в этом нет ничего зазорного, поскольку Алистер скоро уйдет из его жизни. Ведь он же сам говорил, что уедет в чужую страну после рождения брата или сестры.

Однако сейчас Томасу было не до восторгов: его мысли были заняты Джеймсом и его семьей, проблемой Мэтью и вчерашними событиями. Колесо кареты попало в какую-то яму, их тряхнуло; Томас вцепился в сиденье и произнес:

– Вообще-то он бросил пить.

Алистер, щурясь на солнце, ответил:

– Он все равно остается алкоголиком. И останется им навсегда, даже если за всю жизнь больше не возьмет в рот ни капли.

У него был усталый, равнодушный голос.

Томас напрягся.

– Знаешь, если ты и дальше собираешься говорить о нем такие вещи…

– Мой отец дюжину раз предпринимал попытки бросить пить, – перебил его Алистер. – Он мог протянуть без спиртного несколько недель, даже месяцев. А потом в его жизни случалась какая-нибудь мелкая неприятность, проблема, разочарование, и он начинал заново. Тебе когда-нибудь хотелось… – Он неожиданно повернулся к Томасу. – Хотелось чего-то такого, чего тебе нельзя было получить? Причем ты знал, что это запрещено, но не мог подавить это желание? Чего-то такого, что преследовало тебя во сне и наяву, так что ты не в состоянии был отвлечься от мысли об этом предмете?

Томас вдруг отчетливо осознал, что сидит совсем рядом с Алистером в тесной карете. Он вспомнил, как Барбара, хихикая, рассказывала ему, что однажды целовалась с Оливером Хейуордом в его экипаже: закрытое пространство, защищенное от посторонних взглядов, запретное удовольствие… И он понял, что покраснел, как маков цвет.

– Мы должны внушить Мэтью, что для него есть надежда.

– Я не сказал, что надежды нет, – спокойно произнес Алистер. – Я только хотел напомнить тебе о том, что это непросто. Лучше будет, если он сразу уяснит себе это, чтобы быть готовым к борьбе. – Он потер глаза, и в этом жесте было что-то мальчишеское. – Ему нужен какой-то план.

– У него имеется план, – воскликнул Томас и принялся торопливо объяснять, что придумал Кристофер и как Мэтью с помощью гадкого «лекарства» должен был постепенно отвыкнуть от алкоголя. Алистер слушал его с задумчивым лицом.

– Может, это и сработает, – пробормотал он. – Если Мэтью будет придерживаться указаний Кристофера. Однако, чувствую, что ты в этом не вполне уверен. Боишься, что он сдастся или что не сможет строго соблюдать режим?

Томас промолчал, потому что не умел лгать людям в лицо, а кроме того, они уже приехали. Молодые люди вышли из кареты, поднялись на нужный этаж, и Томас своим ключом открыл дверь квартиры Мэтью, молясь про себя Ангелу о том, чтобы друг не успел натворить каких-нибудь безрассудств или чего-нибудь такого, что поставило бы его самого или гостей в неловкое положение.

Однако Мэтью удивил его: он сидел в кресле у огня, скрестив ноги, рассеянно почесывал Оскара и читал какое-то письмо. Услышав шаги незваных гостей, он обернулся и безмятежно заговорил:

– Томас, я вижу, ты пришел проверить, не утопился ли я случайно в бочке бренди. И прихватил с собой Алистера, известного специалиста по обращению с пьяницами.

– Ну так что? – выпалил Томас, который не видел смысла в увертках. – Ты пил бренди или нет?

Мэтью перевел взгляд на Алистера. Томас знал, что Мэтью не понравится появление Алистера; это могло показаться старому другу чем-то вроде предательства, но юноша был готов к этому. Однако у Мэтью скорее был вид военачальника, который после долгих лет кровопролитной войны наконец-то встретил своего противника на поле боя, но пришел к выводу, что результат не стоил усилий.

– Я пил только то, что выдал мне Кристофер, – ответил Мэтью. – Наверное, придется тебе поверить мне на слово. Или я кажусь тебе нетрезвым?

– За несколько лет ты успел освоить искусство скрывать, что ты нетрезв, верно? Так что дело не в этом, – буркнул Алистер. – Под конец мой отец был вынужден пить просто для того, чтобы казаться нормальным.

– Я не такой, как твой отец, – ледяным тоном произнес Мэтью.

– Ты намного моложе, и эта привычка у тебя не так уж давно, так что шансов у тебя больше, – заметил Алистер, закатывая рукава. У Томаса не было времени сообразить, что Алистер напоминает статую Донателло, потому что тот направился к полке, где Мэтью держал бутылки с крепкими напитками.

– Томас говорит, что ты покончил с выпивкой, – сказал Алистер. – Но, как я вижу, у тебя по-прежнему остались большие запасы. – Он взял бутылку виски, с задумчивым видом осмотрел ее и вытащил пробку.

– Я не трогал это со дня возвращения из Парижа, – возразил Мэтью. – Но у меня все-таки иногда бывают посетители. Например, вы двое, хотя я не уверен, что это – визит вежливости или спасательная операция.

– Посетители обойдутся, – резко произнес Алистер. – Ты должен избавиться от алкоголя. В доме не должно быть ни одной бутылки. – И с этими словами он шагнул к открытому окну и перевернул бутылку вверх дном. – Бесплатная выпивка для простых, – усмехнулся он. – Ты станешь любимцем местных жителей.

Мэтью закатил глаза.

– Да, я слышал, что простые люди обожают, когда им выливают виски на голову с четвертого этажа. Ну что ты творишь? Томас, останови его.

Алистер покачал головой.

– Нельзя держать алкоголь в квартире. Твоя жизнь превратится в бесконечную борьбу с собой: ты зациклишься на мысли о том, что мог бы выпить, но обязан отказываться от виски снова и снова, каждый час, каждую минуту.

– Значит, ты считаешь, что у меня совсем нет силы воли? – нахмурился Мэтью. – Что я не смогу справиться с небольшим искушением?

– Какое-то время ты сможешь с ним справляться, – мрачно ответил Алистер, – но рано или поздно придет момент, когда ты сдашься.

Он вернулся к полке и взял вторую бутылку. Выливая ее за окно, он обернулся и взглянул на Мэтью.

– Держать эту отраву на виду – все равно что предлагать наркоману жить в опиумной курильне, – сказал он. – Ты никогда не сможешь пить так, как это делают остальные – по одной-две рюмки, не придавая этому особого значения. Алкоголь всегда будет значить для тебя нечто большее, чем для других людей. Если мы сейчас выльем все спиртное, тебе станет легче. Так зачем же создавать себе дополнительные трудности?

Мэтью промолчал, и Томас, хорошо зная его, угадал по лицу его мысли: «Потому что я не заслуживаю легкого освобождения, потому что страдание и борьба – это часть наказания за то, что я сделал». Но Мэтью, конечно, не стал бы говорить ничего подобного при Алистере. Возможно, это к лучшему, подумал Томас.

– Мэт. – Томас сел на стул напротив Мэтью. Оскар застучал хвостом по полу. – Послушай, я прекрасно понимаю твое желание сбежать с этого гнусного собрания – после того, что сказал Чарльз, я бы…

– Я думаю, что Инквизитор шантажирует Чарльза, – перебил его Мэтью.

Алистер, который покончил с виски и перешел к джину, с изумлением воззрился на Томаса, потом на Мэтью.

– Чарльз сегодня ведет себя как обычно, то есть как презренный лизоблюд, – сказал он. – Не надо выдумывать для него оправдания. Мы все знаем, каков он на самом деле.

Мэтью помахал бумагой, которую держал в руке.

– Так или иначе, Инквизитор кого-то все-таки шантажирует. Ари нашла это в камине у него в кабинете. Прочти, Том.

Томас взял у него письмо, быстро просмотрел его и, подняв голову, обнаружил рядом Алистера.

– Ну хорошо, допустим, – пробормотал он. – Итак, Инквизитор занимается шантажом. Но имени Чарльза здесь не упоминается.

– Я уже некоторое время пытаюсь установить, кому было адресовано письмо, – сообщил Мэтью. – Точнее, пытаемся мы с Анной и Ари. Некоторые фразы навели нас на мысль о том, что это может быть Огастес или Тоби… – Он вздохнул. – Мне не хотелось думать, что это Чарльз. Но теперь я в этом уверен. – Он посмотрел в лицо Алистеру. – Мне следовало высказаться на собрании. Разоблачить, осудить его. Но… он мой родной брат.

– Ничего страшного, – успокоил его Томас. – Если Бриджсток вынудил его высказаться в поддержку этого абсурда, это означает, что Чарльз и сам не верит собственным словам. Это Бриджсток и его прихвостни пытаются повесить на дядю Уилла и тетю Тессу тяжкие обвинения. Разоблачение Чарльза не решило бы проблему.

Алистер, стоявший у окна, начал:

– Я просто…

Томас обернулся.

– В чем дело?

– Следует ли мне считать, – произнес Алистер, – что Чарльза шантажируют из-за его отношений со… мной?

– Не обязательно, – покачал головой Мэтью, и Томас заметил, что Алистер на секунду расслабился. – Скорее, основанием для шантажа является его, так сказать, любовь к мужчинам, а не к женщинам.

– Бриджсток просто мерзок! – в ярости воскликнул Томас. – А Чарльз… почему он так боится, что кто-то узнает? Неужели он считает, что ваши родители отрекутся от него или что люди из Анклава, которые знают его с рождения, вдруг станут его презирать?

– Он считает, что это положит конец его политической карьере, – объяснил Алистер. – Предполагается, что он станет следующим Консулом. Не знаю, известно ли вам об этом.

– Я, например, в первый раз слышу, – сухо ответил Мэтью.

– Это была его мечта с юности, – сказал Алистер. – Наверное, человеку тяжело отказаться от заветной мечты.

Томас догадался, что Алистер пытается быть беспристрастным.

– Ему кажется, что без этой карьеры его жизнь утратит смысл. Он считает, что не создан для брака, для отцовства, что его единственным наследием после смерти останется память о нем как о Консуле. И он боится лишиться этого поста. По-видимому, Чарльз поддался на шантаж Бриджстока из стыда и страха. – Алистер вздохнул. – Честно признаюсь, мне хочется верить в то, что Чарльза шантажировали. Это лучше, чем обвинить собственных родителей чуть ли не в сговоре с демоном ради того, чтобы заслужить одобрение Инквизитора. Иногда он бывает невыносим, но я никогда не считал его чудовищем.

– А мне хочется верить в то, что он прислушается к голосу разума, – сказал Мэтью. – За этим я сюда и приехал. Чтобы забрать письмо и попытаться убедить его отказаться от своих слов. Мне нужно получить ответ. – Он вздохнул. – Я поговорю с Чарльзом, как только смогу.

Алистер скрестил руки на груди.

– Если хочешь, мы пойдем с тобой и поддержим тебя.

Мэтью в удивлении посмотрел на Томаса. Тот кивнул в знак согласия: разумеется, они пойдут с Мэтью.

– Наверное, так будет лучше, – с явной неохотой ответил Мэтью. – Вряд ли Чарльз прислушается ко мне, если я вздумаю говорить с ним один. Но ты, Алистер, – ты знаешь его лучше меня или Томаса.

– Знаете, – поддавшись неожиданному порыву, заговорил Томас, – вы двое считаете, что у вас нет ничего общего, но сегодня мы наши точку соприкосновения. Вы оба – знатоки одного и того же напыщенного типа.

Мэтью негромко хмыкнул. Алистер скривился, но Томасу показалось, что тот все-таки слегка польщен.

Ничего хорошего не предвидится, подумал юноша, и Чарльзу вряд ли понравится, если они набросятся на него втроем. Но если эта ситуация поможет сблизить Мэтью и Алистера, что ж, считал Томас, значит, чудеса возможны в этом мире.

Джеймс сидел один у себя в комнате, глядя в темное окно. Он едва вытерпел разговор с родителями после собрания. Это было мучительно. Джесс ушел к себе, чтобы дать им возможность обсудить положение дел без посторонних. Джеймс, Уилл, Люси и Тесса собрались в гостиной, где Эрондейлы провели столько счастливых вечеров за чтением, разговорами или просто в дружеском молчании. Сегодня они тоже молчали; Люси свернулась на диване рядом с отцом, как в детстве, а Тесса с непроницаемым лицом смотрела в огонь. Уилл старался успокоить жену и детей, говорил, что все кончится хорошо, но с огромным трудом скрывал раздражение и неуверенность. А Джеймс… Джеймс сидел, сжимая и разжимая кулаки; ему так хотелось чем-то помочь родным, но он не знал, что делать.

В конце концов он извинился и ушел наверх. Ему нужно было побыть одному. Точнее, ему нужна была Корделия. Она обладала какой-то сверхъестественной способностью подходить разумно и даже с юмором к самой безнадежной ситуации. Но Корделия, без сомнения, находилась сейчас в доме на Корнуолл-гарденс. В какой-то момент Джеймс заметил, что она ушла, не дождавшись конца собрания. Он ни в коем случае не винил девушку в предательстве, и все же…

«Я не знаю, как будут складываться дальше мои отношения с Джеймсом».

Он вернулся к жизни после того, как услышал ее разговор с Мэтью, потому что «я не знаю» было все же лучше, чем «я не люблю его». Но… Корделия была преданным другом. Он был уверен, что после этого совещания, на котором его родных и его самого поливали грязью, увидит ее в коридоре за дверями храма, сможет поговорить; пусть она не хочет быть его женой, размышлял Джеймс, но Корделия остается его другом, боевым товарищем.

Ее пренебрежение больно задело его. И сейчас, запершись в темной комнате, он думал: может быть, ему следует смириться с судьбой. С тем, что он действительно ее потерял. С тем, что между ними все кончено.

В дверь постучали. Джеймс, который расхаживал по ковру взад-вперед, вздрогнул и подошел к двери. И нахмурился, ничего не понимая. На пороге стоял Джесс.

– Пришел посыльный с запиской, – объяснил он, протягивая Джеймсу сложенную бумажку. – И я решил сам принести ее тебе. Видит Бог, мне хотелось бы хоть чем-то быть полезным вашей семье среди этого кошмара.

– Спасибо, – осипшим голосом произнес Джеймс. Он взял бумагу и развернул ее, чувствуя на себе испытующий взгляд Джесса.

Джеймс,

Мне нужно немедленно встретиться с тобой на Керзон-стрит по крайне важному делу. Буду ждать тебя там.

Корделия.

Он стоял несколько секунд, не шевелясь. Буквы плясали у него перед глазами. Он перечитал записку еще раз; нет, не может быть, она пишет не об этом…

– Письмо от Корделии? – спросил Джесс, которого, без сомнения, встревожило выражение лица Джеймса.

Джеймс прикрыл текст рукой, смял бумажку в кулаке.

– Да, – прошептал он. – Она хочет увидеться со мной в нашем доме на Керзон-стрит. Прямо сейчас.

Он ждал, что Джесс скажет что-нибудь насчет комендантского часа, или о том, что Джеймс должен оставаться в Институте, поддержать сестру и родителей, об опасностях, которые подстерегают на ночных улицах.

Но юноша ничего такого не сказал.

– Что ж, – произнес он, отступая в сторону. – Тогда тебе лучше пойти, не так ли?

Люси вынуждена была постучаться к Джессу несколько раз, прежде чем он открыл. Стало ясно, что юноша уснул прямо в одежде: он был без ботинок, рубашка помялась, волосы спутались.

– Люси… – Джесс с усталым видом прислонился к дверному косяку. – Не пойми меня неправильно, я рад тебя видеть. Но я думал, сегодня вечером родители захотят, чтобы ты побыла с ними.

– Я поняла, – сказала она. – Да, мы посидели немного вместе, но потом… – Люси пожала плечами. – Они пошли спать. Мне кажется, им на самом деле нужно остаться вдвоем. Не то чтобы они хотели от меня избавиться, просто у них есть свой маленький мирок, который принадлежит только им, и время от времени они скрываются там, скажем так. Наверное, такой персональный мирок есть у всех пар, – добавила она несколько растерянно. Подобная мысль до сегодняшнего дня не приходила девушке в голову. – Даже если муж и жена совсем старые и у них есть взрослые дети.

Джесс негромко рассмеялся и покачал головой.

– Я не думал, что сегодня что-то или кто-то сможет меня рассмешить, но тебе это удалось. У тебя талант.

Люси закрыла за собой дверь. В комнате было холодно; она заметила, что одно из окон немного приоткрыто. На кровати Джесса были разбросаны листы пергамента, записки его матери, найденные в Чизвике, а также бумаги с его заметками относительно расшифровки.

– Никак не могу избавиться от чувства вины; как будто это все случилось из-за меня, – вздохнул Джесс. – Как будто именно с меня начались ваши несчастья и невезение. Столько лет никто в Анклаве не знал о Велиале, и вот, практически в день моего появления…

– Эти два события никак не связаны между собой, – возразила Люси. – Твоя мать рассказала всем о моем демоническом предке не потому, что ты живешь в Институте; она сделала это потому, что ненавидит нас. И всегда ненавидела. И еще потому, что Велиал решил предать этот факт огласке, – добавила она. – Ты же сам всегда говорил, что она только выполняет приказы Велиала, как пешка.

– Невольно начинаешь задумываться, – произнес Джесс, – о том, какую выгоду ему принесло это разоблачение. И почему его нужно было сделать именно вчера?

Люси скрестила руки на груди. Она была одета в простое светлое домашнее платье, и холод, проникавший в открытое окно, вызывал у нее дрожь. Она сказала:

– Джесс, я хочу… хотела бы, чтобы ты обнял меня.

В его изумрудных глазах загорелись огоньки, но он быстро отвел взгляд.

– Ты знаешь, что нам нельзя обниматься, – прошептал он. – Но, может быть… если я надену перчатки…

– Я не хочу, чтобы ты надевал перчатки, – перебила его Люси. – Я не хочу противиться тому, что происходит, когда мы целуемся. Не на этот раз. Я хочу спуститься в бездну и, может быть, достичь ее дна.

Джесс захлопал ресницами.

– Я ни за что не позволю тебе, Люси. Наверняка это опасно…

– Я осознала одну вещь, – сказала она. – До сих пор Велиал уделял все внимание Джеймсу. Завлекал его в мир теней, вынуждал его смотреть на картины, которые Джеймс не желал видеть, чувствовать то, что он не желал чувствовать. Я была защищена от Велиала всю свою жизнь, потому что брат принял удар на себя.

Она сделала шаг вперед. Джесс не попятился, но и не сделал движения навстречу ей, просто стоял, опустив руки.

– А теперь Джеймс не может видеть ни Велиала, ни его владения. Вся эта затея с зеркалом, риск, на который он пошел, – все это было предпринято ради того, чтобы получить сведения о действиях нашего деда. И если существует хоть самая ничтожная надежда, что я тоже сумею увидеть деда, я обязана попытаться. Я не могу позволить своему брату бороться в одиночку.

– Я не хочу этого делать, – хрипло произнес Джесс. – Но если я откажусь… ты ведь найдешь какой-нибудь другой способ, верно? И меня не будет рядом, чтобы помочь тебе, защитить тебя.

– Давай защитим друг друга, – сказала Люси и обняла его. Он замер, как статуя, но не убрал ее руки. Она положила ладони ему на плечи, подняла голову, заглянула ему в лицо. Смотрела на свежий синяк у него на щеке, на всклокоченные волосы. В свою бытность призраком Джесс всегда выглядел аккуратно, прическа была в полном порядке, ни царапины на белой, как бумага, коже. Люси не знала, что он станет еще прекраснее, когда вернется из мира мертвых, – так живая роза лучше искусственного цветка из стекла или фарфора.

Близость Джесса согрела ее. Девушка поднялась на цыпочки и поцеловала синяк на его скуле, осторожно, чтобы не причинить боль; но Джесс негромко ахнул и все-таки обнял ее.

И это было райское блаженство. Он был горячим, от него пахло мылом, и еще Люси чувствовала знакомый аромат, который всегда ассоциировался с ним: шерстяная ткань, чернила, зимний воздух. Она уткнулась лицом ему в шею, поцеловала подбородок. Скинула туфлю и провела босой ступней по его щиколотке. Эксперимент был восхитительный, но…

– Ничего не происходит, – оторвавшись от него, прошептала Люси.

– Не надо говорить за других, – пробормотал Джесс.

– Да нет, я серьезно. Я не чувствую такого, как в прошлый раз, не теряю сознание. – Она подняла голову. – Может быть, мы слишком робко себя ведем. Может быть, от нас требуется нечто большее, чем просто прикосновение. Может быть, дело в… желании. – Она погладила его по щеке, и его зеленые глаза снова вспыхнули. – Поцелуй меня.

Она думала, что Джесс станет возражать. Но юноша промолчал. Прежде чем поцеловать ее, он закрыл глаза, и Люси услышала, как Джесс судорожно вздохнул. Она боялась, что это будет не похоже на настоящий поцелуй, что это будет нечто вроде игры, притворства. Но когда он коснулся ее губ, Люси забыла о смущении, обо всех тревогах и страхах. Они уже успели привыкнуть друг к другу: Джесс знал, что ей нравится, знал ее чувствительные места, знал, где следует задержаться, как ласкать ее. Люси приоткрыла рот; он поглаживал ее шею, а кончик его языка скользил по ее губам. Не только ее тело отдалось этому поцелую; Джесс был в ее мыслях, в ее сердце.

И тогда она почувствовала, что падает.

Люси цеплялась за ощущение близости с ним, за поцелуй, как за жалкий плот в бурном море; Джесс был для нее маяком, который указывал на спасительную гавань, помогал ей не сбиться с пути. У нее потемнело в глазах. Она одновременно находилась в двух местах: в Институте, где целовала Джесса, и в какой-то пустоте между мирами. Светлые точки неслись мимо нее, вращались, образовывали спирали, как краски, которые художник смешивает на палитре.

Светлые точки постепенно становились четче. Оказалось, что это не звезды, как ей показалось сначала, а золотые песчинки. Бесплотный ветер, которого Люси не чувствовала, взвихрил их и унес прочь; сверкающая завеса упала, и перед ней открылся вид на город.

Высокие стены. Уходящие в небо башни, сверкающие, словно хрусталь. Демонические башни Аликанте? Неужели она видит Идрис? В город вели ворота из золота и серебра, покрытые незнакомыми символами, отдаленно напоминавшими Метки, написанные странным шрифтом.

К воротам протянулась рука, длинная, белая. Это была не ее рука – она была огромной и не принадлежала человеку, скорее напоминала руку мраморной статуи. Ладонь коснулась ворот, и кто-то вложил в сознание Люси грубые, хриплые слова:

«Kaal ssha ktar».

Раздался скрежет, стон скручиваемого металла. Перед девушкой замелькали образы: сова с горящими оранжевыми глазами; символ, похожий на печать Велиала, но чем-то неуловимо отличающийся от нее; статуя ангела с мечом, стоящего над поверженным змием.

Наконец появилось лицо Велиала; его губы были растянуты в издевательской ухмылке, глаза были багровыми, как кровь.

Люси издала какой-то сдавленный звук и с усилием отвела взгляд. Вспыхнул яркий свет, потом наступила темнота, и она снова очутилась в комнате Джесса; он держал ее в объятиях и в испуге всматривался в ее лицо.

– Люси! – воскликнул юноша, стиснув ее плечи. – Как ты себя чувствуешь? Ты видела…

– Видела ли я что-нибудь? – прошептала она. – Да… я видела… но я не знаю, Джесс. Я не понимаю, что означает мое видение.

23. Песнь любви

Два опьяненных страстью соловья

Все звонче пели, счастья не тая.

Двух мелодичных струн согласный лад

Напевы сазов после повторят.

И в песнь любви посланья претворив,

Рубаб и чанг нашли один мотив.

И крик души, и боль, и сердца стон

В чудесные созвучья претворен[51].

Низами Гянджеви, «Лейли и Меджнун»

Корделия бежала.

Начался снегопад, и ветер швырял ей в лицо сотни крошечных ледяных игл. Кучер наемной кареты довез ее только до Пикадилли, потому что дальше дорога была перекрыта из-за ремонта; и сейчас она бежала по Хаф-Мун-стрит, путаясь в юбках, забрызганных грязью. Но она не обращала внимания ни на лужи, ни на колючий снег, ни на намокший тяжелый подол.

Она бежала, и в ушах у нее звучали слова Грейс. Подобно взрывчатке из лаборатории Кристофера, они разнесли вдребезги ее мир, ее представления о муже и об их браке.

«Он никогда не любил меня. Он верил в эту любовь, но на самом деле это было внушение, обман, действие магии, заключенной в серебряном браслете. Он всегда любил только тебя».

Корделия где-то забыла шляпку, и булавки с топазами выскользнули из ее прически и разлетелись по тротуару, но она их не подбирала. Она надеялась, что какой-нибудь простой человек найдет драгоценности, продаст их и купит себе рождественского гуся. Девушка не могла терять ни секунды.

«Я получила этот дар, эти сверхъестественные способности от Велиала. Я могу принудить любого мужчину сделать то, что угодно мне. Но воля Джеймса оказалась сильнее моих чар. Браслет был создан, чтобы подчинить его. Мы с ним были всего лишь друзьями, когда я подарила ему эту вещь. Я помню, как защелкнула браслет на запястье Джеймса и увидела, как погас его взгляд. С того дня он стал другим».

Корделия подумала тогда: как хорошо, что Кристофер присутствует при этом разговоре, иначе она решила бы, что все это ей снится.

Грейс была абсолютно спокойна, когда рассказывала о браслете и колдовстве, хотя не рисковала встречаться взглядом с Корделией и сидела, глядя в пол. Корделии невыносимо было слушать эту историю жестокости и насилия, но она понимала, что Грейс нарочно говорит бесстрастным тоном и старается не показывать своих чувств. Если бы Грейс вела себя иначе, Корделия пришла бы в ярость, накричала бы, сделала бы с ней что-нибудь… но ярость и брань заставили бы Грейс замолчать, уйти в себя, а Корделия не могла этого допустить. Ей нужно было знать все, до конца.

Она повернула на Керзон-стрит, бежала, поскальзываясь на покрытом льдом тротуаре, бежала к своему дому. Кристофер обещал, что Джеймс будет ждать ее там. Девушка лишь надеялась на то, что он окажется прав.

«Он любил тебя, – говорила Грейс. – Даже браслет демона не смог убить эту любовь. Мать привезла меня в Лондон, чтобы я была ближе к Джеймсу и воздействовала на него, но в конце концов мои попытки поработить его потерпели неудачу. Сам Принц Ада потерпел неудачу в борьбе с Джеймсом».

Корделия прошептала: «Но почему же он не сказал мне?»

Грейс в первый раз подняла голову.

«Потому что он не хотел, чтобы ты жалела его, – объяснила она. – Поверь мне, я его понимаю. Я понимаю всех тех, кто погружен в отчаяние и безнадежные мысли. Отчаяние и безнадежность – это мой конек».

А потом голос Грейс смолк. Ощущение, что она по-прежнему находится в Безмолвном городе, чувство головокружения, нереальности происходящего покинуло Корделию, потому что она пришла домой, и в ее доме горел свет. Девушка взлетела на крыльцо, мысленно поблагодарив Разиэля за руны Равновесия – без них она бы уже не раз поскользнулась и упала в своих ботинках на высоких каблуках. Дверь была не заперта.

Она влетела в дом, сбросила на пол промокшее насквозь пальто и побежала по комнатам, выкрикивая имя Джеймса. Осмотрела столовую, гостиную, кабинет. «А что, если он не захотел прийти? – в ужасе думала она, остановившись у подножия лестницы. – Что, если Кристофер ошибся?»

– Маргаритка?

Она подняла голову. И увидела Джеймса, который спускался со второго этажа, с недоумением глядя на нее. Корделия не думала. Она бросилась бежать вверх, перескакивая через две ступени.

Джеймс рванулся ей навстречу.

Они столкнулись на ступеньках, упали и покатились вниз, но Джеймс вовремя сумел удержаться и поймать ее. Получилось так, что Корделия оказалась внизу, и она слышала биение его сердца, видела его лицо совсем близко, его взгляд, полный изумления, надежды, боли… Он начал подниматься, спросил, не ушиблась ли она.

Она поймала его за лацканы пиджака.

– Джеймс, – прошептала она. – Не уходи.

Он замер, пристально глядя на нее своими золотыми глазами. Он приподнялся на локтях, но девушка все равно чувствовала тяжесть его тела.

– Я люблю тебя, – сказала Корделия.

Она никогда не говорила ему этих слов, но чувствовала, что сейчас не время для цветистых фраз или стыдливых намеков. Он должен был знать.

– Asheghetam. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я дышать не могу без тебя.

Она увидела в его взгляде безумную надежду, которая тут же сменилась недоверием и настороженностью.

– Маргаритка, что…

– Грейс. – Она почувствовала, как он вздрогнул, но притянула его к себе. Она должна была держать его крепко, чтобы он не смог больше уклоняться от откровенного разговора. – Она мне во всем призналась. Я знаю о чарах, о браслете. Джеймс, почему же ты не рассказал мне?

И случилось то, чего она боялась: его лицо мгновенно превратилось в маску. Он по-прежнему держал ее в объятиях, чтобы ей было не так больно лежать на твердых ступенях. Но сейчас это были всего лишь дружеские объятия.

– Я не смог бы вытерпеть жалость. Если бы ты узнала, что произошло, ты бы решила, что обязана остаться со мной. Ты добра, Корделия. Но мне не нужна доброта, я не хочу, чтобы ради меня ты жертвовала своим счастьем, подавляла свои истинные чувства.

– Свои истинные чувства? – воскликнула она. – Но откуда ты знаешь, каковы мои чувства? Все это время я скрывала их от тебя.

За окном стемнело, и лампы в холле были тусклыми; в полумраке лицо Джеймса показалось ей угловатым, худым и суровым. Впервые с той минуты, как она убежала из Безмолвного города, Корделии пришло в голову, что признания в любви может оказаться недостаточно. Джеймс все равно может отвергнуть ее, сказать, что у них нет будущего. Корделия спешила к нему, летела, как на крыльях, но, несмотря на это, она могла его потерять.

– Я скрывала их несколько лет. Все годы, что я любила тебя. Я влюбилась в тебя, когда ты болел жгучей лихорадкой, мы были еще детьми, и с тех пор люблю.

– Но ты ни разу не…

– Я же думала, что ты влюблен в Грейс, – объясняла Корделия. – Я была слишком горда для того, чтобы признаваться тебе в любви, зная, что ты отдал свое сердце другой. Мы оба были слишком гордыми, Джеймс. Ты боялся, что я сочту тебя жалким? – Она повысила голос. Это не укладывалось у нее в голове. – Велиал создал могущественное заклинание, создал браслет, вложил в него темную магию, и все для того, чтобы связать тебя и поработить твою волю. Большинство людей сдались бы, подчинились ему. А ты боролся. Все это время ты вел невидимую борьбу совершенно один, и никто ничего не знал. Ты сопротивлялся и победил, ты разрушил чары и сломал браслет, и это невероятно, неслыханно, это настоящий подвиг. Как ты мог только подумать, что я стану тебя презирать?

Его дыхание участилось, и он прошептал:

– Я разрушил чары нечаянно, не зная, что происходит. Да, я сопротивлялся, но я не подозревал, что в моем сердце идет борьба. Браслет сломал не я, а моя любовь к тебе. – Он перебирал в пальцах прядь ее рассыпавшихся волос. Когда он снова посмотрел на нее, в его глазах светилось изумление и восхищение. – Если бы не ты, моя Маргаритка, я бы давно стал рабом Велиала. Потому что в этом мире нет ни одной женщины, которую я мог бы любить хоть вполовину так же сильно, как я все это время любил тебя, моя самая прекрасная, самая восхитительная, моя драгоценная супруга. Мое сердце бьется ради тебя, – сказал он. – Для меня существуешь только ты, и так будет всегда.

Корделия расплакалась. Это были слезы облегчения, счастья, радости, желания. И они оказались красноречивее любых слов и окончательно убедили Джеймса в том, что Корделия действительно его любит.

– Маргаритка… Маргаритка… – Он осыпал страстными поцелуями ее шею, осушил слезы, блестевшие на ее щеках, целовал грудь, плечи, губы. Она прижалась к нему и пылко поцеловала в ответ; жар ее губ, дыхание, жесты говорили о безграничной любви.

Корделия сняла с него пиджак; револьвер, который Джеймс носил в кобуре на поясе, впивался ей в бок, но ей было все равно. Потом расстегнула пуговицы на рубашке, начала целовать горло, грудь, плечи. Его кожа имела солоноватый вкус.

Когда Корделия провела кончиком языка по шее мужа, он застонал.

– Ты не можешь представить, как сильно я желал тебя, – прошептал Джеймс. – Каждая минута жизни в этом доме с тобой, моей женой, была для меня полна блаженства и муки. – Он приподнял ее юбки, провел ладонями по бедрам, гладил кончиками пальцев колени, обтянутые шелковыми чулками. – Ты не знаешь, что ты сделала со мной… когда пришла ко мне, чтобы я помог тебе снять платье… в нашу первую брачную ночь…

– Я думала, что смутила тебя, – ответила она, осторожно прикусывая его подбородок. – Мне показалось, ты хотел, чтобы я ушла.

– Да, я хотел, чтобы ты ушла, – пробормотал Джеймс, уткнувшись ей в шею. Он снова обнял Корделию и ловко расстегивал крючки у нее на платье. – Но лишь потому, что я сдерживался из последних сил. Мне хотелось наброситься на тебя, но я представлял твой ужас и отвращение… Если бы ты поняла, что я хочу сделать с тобой…

– Я не пришла бы в ужас и не испытала бы отвращения, – возразила Корделия, пристально глядя ему в глаза. – Я хочу, чтобы ты сделал со мной все, что тебе угодно. Я хочу быть с тобой, хочу, чтобы ты принадлежал мне…

Джеймс издал какое-то бессвязное восклицание, как будто она вонзила нож ему в сердце.

– Корделия, – хрипло повторял он.

Он сжал ее бедра, сделал движение навстречу, но в следующую секунду уже поднялся и протянул ей руку.

– Нет, это не должно произойти у нас в первый раз на лестнице, – выдохнул он, – хотя у Эффи сегодня выходной, но, поверь мне, я не хочу ждать.

– Тогда почему бы и нет? – хихикнула она.

Никогда в жизни она не ощущала такого счастья, такой легкости. Он поднял ее и понес вверх. Когда Джеймс дошел до двери ее спальни, Корделия обняла его за шею; он несколько раз подергал за ручку, но дверь не открывалась – либо она была закрыта на замок, либо ее заело. Джеймс пробормотал нечто очень похожее на «К дьяволу эту дрянь», вытащил револьвер и выстрелил.

Дверь распахнулась. Корделия ахнула от неожиданности, потом рассмеялась. Джеймс перешагнул через порог ее – нет, их – спальни, опустил Корделию на кровать и швырнул оружие в угол.

Он сел на постель и начал торопливо скидывать с себя одежду. Корделия, словно завороженная, смотрела, как полетели на пол ботинки, следом за ними рубашка; и вот он уже был рядом с ней, жадно целовал ее, а она гладила его обнаженное горячее тело, спину, мускулистую грудь. Его кожа была такой нежной. Он зарычал, не отрываясь от нее, и она ощутила незнакомый жар где-то внизу живота.

– Пожалуйста, – шептала она, не зная, о чем просит, но Джеймс приподнялся, сел, прижав ее к кровати, и посмотрел на нее сверху вниз. Его желтые глаза показались ей в этот момент хищными, как у тигра.

– Тебе очень дорого это платье? – спросил он. – Потому что я могу снять его с тебя медленно, а могу быстро…

– Быстро, – сказала Корделия, и у нее перехватило дыхание, когда он взялся за вырез платья и одним движением разорвал его надвое.

Это было не так легко, как, например, порвать кусок кисеи – у платья была плотная подкладка, жесткие вставки, пуговицы, крючки, но Джеймс разорвал его без малейших усилий, как бабочка, высвобождаясь из куколки, разрывает хрупкую оболочку. Корделия задыхалась и смеялась, когда он рванул юбку, отбросил ее, и масса коричневого шелка сползла с постели на ковер. Но, увидев выражение его лица, она смолкла.

Она знала, что лежит перед ним почти нагая, в легкой батистовой сорочке, едва прикрывавшей бедра, и что сквозь тонкую ткань он может видеть все ее тело. Грудь, живот, бедра. Она подавила инстинктивное желание скрестить руки на груди, чтобы закрыться от его пронизывающего взгляда. Джеймс пожирал ее взглядом. Это было первое слово, которое пришло ей в голову: казалось, он хотел прижать ее к кровати и поглотить ее.

Джеймс приподнялся над ней, опираясь на локти. Корделия коснулась его плеч, чувствуя, как напряжены мышцы. Она знала, что он намеренно сдерживает себя. Это была их первая брачная ночь, наступившая с большим опозданием, и он хотел, чтобы все произошло так, как пишут в книгах. Хотел, чтобы она отдала ему себя, хотел владеть ею, и, хотя она точно не знала, что это означает, она тоже хотела этого. Она жаждала его, но он сдерживался ради нее, и поэтому она осмелилась спросить:

– Джеймс… А ты когда-нибудь… с Грейс?..

Он не сразу понял, о чем она говорит, потом на его лицо набежала тень.

– Нет. Мы целовались, но я никогда не желал большего. Вероятно, браслет не позволял мне анализировать свои чувства, и я не понимал, как это странно. Я думал, что, может быть, такова моя натура, что мне это не нужно… – Он помолчал, и его взгляд заскользил по ее полуобнаженному телу, отчего у Корделии по коже побежали мурашки. – И я ошибался, сильно ошибался.

– Значит, сегодня ты в первый раз?..

– У меня никогда ничего не было с Грейс, ничего реального, – мягко произнес он. – Да, я целовал ее, но это было наваждение. Ты моя первая женщина, Корделия. Моя первая любовь. Моя первая страсть… – Он закрыл глаза. – Мы можем еще поговорить, если ты желаешь, но скажи мне об этом сейчас, потому что мне нужно выйти в ванную и облиться холодной водой, иначе…

– Никаких разговоров, – перебила она и, обняв за шею, притянула к себе.

Их тела соприкоснулись, и ей стало жарко, но она все тянулась к нему, стараясь прижаться крепче. Он ахнул, прошептал что-то вроде проклятия, вцепился в ее бедра, придавил к кровати; наклонившись, он без конца целовал ее шею, проводил по ней языком. Корделия не заметила, как он избавился от брюк, и внезапно осознала, что на нем не осталось одежды; а он уже снимал с ее плеч сорочку, покрывая поцелуями тело. И когда сорочка сползла с груди, Корделия поняла, что больше не может сдерживаться. Всхлипывая, она умоляла его продолжать, и он целовал ее все более страстно, ласкал и гладил все ее тело, прикасался так, как она представляла в мечтах, и делал то, чего она даже не могла вообразить.

И все это время Джеймс не отрывал взгляда от ее лица, словно ему необходимо было видеть ее восторг, исступление, желание. Несмотря на нетерпение, он был с ней нежен и осторожен, как будто боялся испугать или причинить Корделии боль. В конце концов она принялась торопить его, осыпала жаркими поцелуями, чтобы лишить Джеймса остатков самообладания.

– Ты готова? – прошептал он.

Его голос был хриплым, чужим, желание душило его, и она выгнулась навстречу ему и сказала, что да, она готова, и все повторяла: «Прошу тебя».

Когда-то ей в весьма туманных выражениях рассказывали, что будет больно, и действительно, она испытала слабую, мимолетную боль. Заметив выражение страха в его глазах, она сжала коленями его бедра, и шепотом попросила не останавливаться. Корделия говорила Джеймсу такие вещи, от которых потом краснела; он держал ее в объятиях и целовал, пока они двигались в едином ритме, и боль сменилась постепенно нараставшим сладостным ощущением; вскоре она уже отчаянно цеплялась за его плечи, кричала все громче, бессвязно умоляла не уходить, остаться с ней, а потом перед глазами что-то взорвалось и разлетелось на тысячи сверкающих осколков, ее опалило пламя, но это было пламя высшего, совершенного наслаждения.

– Передай мне мыло, – ласково произнес Джеймс, поцеловав обнаженное плечо Корделии.

– Ну уж нет, – ответила она. – Я удобно устроилась и не сдвинусь с места.

Джеймс рассмеялся, и Корделия почувствовала, как содрогается его тело. Они сидели в ванне вместе – несмотря на неуверенность в своих чувствах, Джеймс, к счастью, еще до свадьбы предусмотрительно заказал большую ванну, в которой хватало места для двоих. Он сидел, прислонившись спиной к бортику, а Корделия полулежала в его объятиях, откинув голову назад. Джеймс налил в ванну средство для мытья с ароматом лаванды, и Корделия со смехом зачерпывала пригоршни белой пены и покрывала ею грудь и плечи.

Он лениво перебирал ее влажные волосы. На улице пошел снег, и пушистые хлопья медленно пролетали мимо окна.

Корделия никогда до сегодняшнего дня не находилась полностью обнаженной в одном помещении с другим человеком, если не считать матери, но это было очень давно. Она испытала минутное смущение в спальне, когда Джеймс снял с нее сорочку. Но его взгляд заставил ее забыть о стыдливости. Он смотрел на нее так, словно никогда не видел такого чудесного зрелища.

И вот они были вместе, муж и жена, теперь уже по-настоящему. В ванной, в мыльной воде, покрытые пеной. Корделия прижалась затылком к плечу Джеймса, подняла голову, чтобы поцеловать его подбородок.

– Знаешь, есть вещи, которые мы должны с тобой обсудить, – заметила она.

Джеймс напрягся, потом набрал в руку пены и осторожно положил ей на макушку.

– Например, какие?

– То, что произошло сегодня, – ответила она. – На собрании, после того как мы с Кристофером ушли.

Джеймс вздохнул и обнял ее.

– Мои родители отправятся в Идрис. А с ними Шарлотта, Генри и мои дядюшки и тетушки. А также дядя Джем. Их будут допрашивать при помощи Меча Смерти. Это, конечно, неприятно, но зато они смогут доказать свою невиновность.

– Они все покидают Лондон? – Корделия вздрогнула. – А как же Томас, Мэтью и Кристофер…

– Все они должны завтра собраться в Институте, – объяснил Джеймс. – Томас и Анна достаточно взрослые для того, чтобы жить дома без родителей, но они, скорее всего, тоже переедут в Институт, потому что вместе веселее. На эти несколько дней кого-нибудь назначат временным руководителем Института – я бы хотел, чтобы это был Томас, но, скорее всего, мы получим кого-нибудь вроде Мартина Уэнтворта.

– Что ж, – пробормотала Корделия. – Если все соберутся под одной крышей, тебе будет проще рассказать о браслете. Все твои друзья сильно волновались за тебя, Джеймс. Они будут рады узнать о том, что произошло на самом деле и что ты свободен.

Джеймс наклонился вперед и включил горячую воду.

– Я знаю, что должен им сказать, – ответил он. – Ложь и утайки никогда не приносили мне ничего, кроме несчастья. Но что они подумают обо мне, когда услышат эту историю?

– Они разгневаются на тех, кто причинил тебе это, – сказала Корделия и погладила его по щеке. – И будут гордиться тобой, потому что ты оказался сильнее врагов.

Он покачал головой. Его мокрые волосы напоминали черный блестящий шлем, высыхающие пряди завивались на лбу, над ушами.

– Но когда я буду рассказывать… Даже зная, что рассказ принесет мне облегчение… Описывая все это, я буду заново переживать все, что со мной было. Как я был ее рабом.

– Это самое страшное, – согласилась Корделия. – Мне трудно это понять, но все же я примерно представляю, о чем ты говоришь, – я чувствовала почти то же самое, когда Лилит контролировала мое тело. Я не имела собственной воли. Это жестоко, бесчеловечно. Прости меня, Джеймс. Я с такой готовностью поверила, что ты любишь другую, что никогда не полюбишь меня, и я была слепа…

Она развернулась так, чтобы смотреть ему в лицо. Не сразу смогла устроиться, но потом уселась к нему на колени. Влажные волосы скрывали ее спину, как плащ, и девушка подумала, что у нее, наверное, на лице осталась мыльная пена.

Но Джеймс ничего не сказал. Он провел кончиком пальца по ее обнаженному плечу, любуясь ее телом.

– Ты не могла этого знать, Маргаритка. Браслет обладал большой силой; насколько я понимаю, он околдовывал не только меня, но и тех, кто меня окружал.

Он потянулся и положил руки ей на бедра, расплескав воду. Корделия прижалась к его груди. Она видела в его глазах желание, разгоравшееся, подобно тлеющим веткам в костре. Она до сих пор не верила, что ее вид разжигает в нем страсть.

– А ты знаешь, что похожа на морскую богиню? – прошептал Джеймс, лаская ее взглядом, чувственным, как прикосновение. Она еще не привыкла к тому, что он восхищается и даже, казалось, поклоняется ее телу. Корделия мысленно призналась себе в том, что испытывает те же чувства, глядя на него. Она никогда до сегодняшнего вечера не видела обнаженных мужчин, только греческие статуи, и теперь, глядя на Джеймса, начинала понимать, почему люди любуются и восхищаются ими. Он был стройным, мускулистым, но его кожа была гладкой, как мрамор.

– Не хочу, чтобы кто-нибудь когда-нибудь видел тебя такой, кроме меня.

– Не могу себе представить подобной ситуации, – логично заметила Корделия. – Ты же не думаешь, что я соберусь купаться в Темзе без одежды.

Джеймс рассмеялся.

– Я столько лет любил тебя, не имея возможности сказать об этом, – улыбнулся он. – Так что теперь тебе придется смириться и терпеть, пока я высказываю вслух все смехотворные, ревнивые, собственнические, страстные мысли, которые когда-либо возникали у меня в голове по поводу тебя и которые я вынужден был скрывать даже от самого себя. Возможно, это займет некоторое время.

– Постоянные признания в любви? Как это неприлично, – ответила Корделия, проводя кончиками пальцев по его груди и животу и направляясь вниз. – Надеюсь, я получу за это какое-то вознаграждение. – Она усмехнулась, перехватив его страстный взгляд. – Вернемся в спальню?

– Слишком далеко идти, – ответил он, привлекая ее к себе. – Пожалуй, сейчас мы обойдемся без слов. Позволь мне наглядно продемонстрировать, что я имел в виду.

– О, – прошептала Корделия.

Она и не знала, что любовью можно заниматься где угодно и как приятно скользить по мокрому телу любимого человека. В эту ночь на полу оказалось очень много воды и пены. Эффи будет возмущена, подумала Корделия и обнаружила, что мнение служанки ее нисколько не интересует.

Корделия не сразу поверила в реальность происходящего, когда на следующее утро проснулась и обнаружила, что Джеймс крепко прижимает ее к себе. Она так долго желала этого, и вот наконец оно свершилось.

Корделия повернулась к мужу. Огонь в камине давно погас, но рядом с Джеймсом, под теплыми одеялами она не чувствовала холода.

Потом Джеймс лениво гладил ее по волосам, перебирал пряди, скрывавшие ее обнаженную спину.

– Как ты думаешь, сколько мы еще продержимся? – спросил он. – Если так и дальше будет продолжаться, мы умрем с голоду, и Эффи найдет наши бездыханные тела.

– Что станет для нее большим потрясением, – мрачно согласилась Корделия. – Увы, мы не можем оставаться здесь вечно, и не только из-за Эффи. Если я не ошибаюсь, мы все должны сегодня собраться в Институте?

– Верно, – пробормотал Джеймс, целуя ее шею. – Вот так.

– И еще, – продолжала Корделия, – ты сказал, что там будут все. В том числе Мэтью.

– Верно, – осторожно ответил Джеймс. Он взял ее руку и внимательно рассматривал ее, поворачивая, чтобы проследить линии на ладони. Корделия вдруг вспомнила разговор с Мэтью в Адском Алькове, и печаль окутала ее, подобно савану.

– Мы же не будем скрывать от него того, что мы… что мы…

– Я думаю, – заметил Джеймс, – можно обойтись без подробностей прошлой ночи. Кстати, а куда я бросил свой револьвер?

– В угол, – улыбнулась Корделия. – И еще нам понадобится вызвать слесаря, чтобы поставить новый замок.

– Обожаю обсуждать с тобой домашние дела, – сказал Джеймс и поцеловал ее запястье там, где бился пульс. – Поговори со мной еще о слесарях, о том, что нужно заказать в бакалейной лавке и что не в порядке со второй плитой на кухне.

– С плитой все в порядке, насколько мне известно. Но вот о чем нам точно нужно поговорить, так это о Мэтью.

– Дело вот в чем. – Джеймс вздохнул и перевернулся на спину. Он закинул руку за голову, и Корделии захотелось прикоснуться к нему, целовать и ласкать его плечи и грудь. Однако она подозревала, что это помешает им обсуждать насущные проблемы.

– Мы находимся в необычном положении, Маргаритка. Нет, – добавил он при виде ее шаловливой улыбки. – Я не это имею в виду. Если, конечно, ты не…

– Нет, – с притворной строгостью перебила его Корделия. – Расскажи мне, что здесь необычного.

– То, что вчера вечером все между нами стало иначе, – сказал Джеймс. – Мне кажется, с этим нельзя не согласиться. Возможно, это естественный ход вещей, это должно было случиться рано или поздно. Но наши отношения изменились – в то время как для других, со стороны, все осталось по-прежнему. Мы уже были женаты, мы уже поклялись друг другу в вечной любви и верности перед всем лондонским Анклавом. Только сегодня мы узнали, что все слова, сказанные в тот день – правда и всегда будут правдой. Странно признаваться в этом другим людям.

– Ах, вот оно что. – Корделия прижала подушку к груди. – Я понимаю, что ты имеешь в виду, но нам не обязательно торжественно признаваться во всем нашим друзьям, Джеймс. История проклятого браслета принадлежит нам, но остальное они поймут и без слов, когда узнают о браслете. Наши друзья будут рады за нас. Но Мэтью… ни я, ни ты не хотим огорчать его.

– Маргаритка, дорогая моя, – произнес Джеймс и повернул голову, чтобы взглянуть на нее. Взгляд его янтарных глаз был печален. – Невозможно сделать так, чтобы Мэтью не испытал боли, хотя мы, естественно, должны постараться смягчить ее. Я должен рассказать тебе кое о чем, – продолжал он, опираясь на локоть. – Я слышал твои слова. На рождественском балу, когда ты разговаривала с Мэтью в комнате отдыха.

– Слышал? – изумленно воскликнула Корделия.

– Я пришел туда за сигарой для Анны, но узнал твой голос. Я слышал только, как ты сказала, что не любишь Мэтью, и не знаешь, как быть дальше со мной. Это, конечно, было не очень радостно слышать – но я не хотел подслушивать и быстро ушел, не стал дожидаться окончания разговора. Клянусь, я больше ничего не слышал! – Корделия кивнула. Ей и самой случалось невольно становиться свидетельницей чужих разговоров, и она не имела права осуждать Джеймса. – Мне хотелось бы думать… что я не стал бы… делать того, что сделал вчера вечером, если бы я не слышал этих слов. Если бы я не был уверен в том, что между вами ничего быть не может и что Мэтью больше ни на что не надеется.

– Я обязана была сказать ему, – прошептала Корделия. – Но это было ужасно. Отталкивать его, отнимать надежду. Мэтью немногих людей подпускает к себе, потому что на самом деле очень уязвим. Мы должны дать ему понять, что ни я, ни ты не покинем его, что всегда будем его любить, что всегда готовы прийти к нему на помощь.

Джеймс ответил не сразу.

– Вчера ты говорила мне о гордыне. Мы оба знаем, что она не доводит до добра. Но Мэтью не нужно оберегать. Ему нужно, чтобы мы говорили с ним прямо, а не жалели его, как больного, не ходили вокруг да около. Он уже достаточно этого насмотрелся. С другой стороны, я готов на все, лишь бы избавить его от ненужных страданий. Я бы отрубил себе обе руки, если бы это помогло.

– Это было бы романтично, но бесполезно, – заметила Корделия.

– Ты понимаешь, что я имею в виду. – Он потянулся к ней, погладил по волосам. – Конечно же, мы скажем ему, как он важен для нас обоих. Но если ты или я будем лгать и притворяться, это не поможет – ни в коем случае. Мы женаты и останемся мужем и женой, мы будем любить друг друга до тех пор, пока звезды не погаснут на небе.

– Звучит поэтично, – улыбнулась она. – С такими речами лорд Байрон Мандрейк мог бы обращаться к прекрасной Корделии.

– Если я правильно помню, ей обещали табун скакунов, – сказал Джеймс, – но увы, я не могу преподнести тебе подобный дар.

– Тогда какая от тебя польза? – возмутилась Корделия.

– Ты бросаешь мне вызов, моя гордая красавица? – спросил он и обнял ее, и вскоре она, задыхаясь, повторяла его имя, и они целовали друг друга в полумраке за занавесками кровати, которая теперь принадлежала им обоим. И где им предстояло проводить вместе каждую ночь.

Когда они подъезжали к Институту, Корделия начала нервничать. Догадается ли кто-нибудь, что между ней и Джеймсом теперь все иначе? Изменилась ли она, ее взгляд, выражение лица? А Джеймс? Может быть, другие люди сразу все поймут, когда увидят, как они смотрят друг на друга? Она прикоснулась к золотому кулону в виде земного шара и поклялась себе, что до самой смерти не снимет его. У нее было всего три украшения: это ожерелье, кольцо с фамильным гербом и брошь-амулет, купленный Кристофером, который она в последний момент перед выходом из дома приколола к платью.

В Институте царила суматоха. Лайтвуды – Габриэль, Сесили, Александр, Софи и Гидеон – уже отбыли в Идрис. Томас, Кристофер, Ари и Анна бродили по этажам, выбирая себе спальни; по мнению Корделии, все спальни были одинаковыми, но тем не менее ее друзья умудрялись находить в безликих комнатах какие-то достоинства и недостатки. Бриджет и другие слуги были заняты пополнением запасов провизии, горничные бегали по коридорам со стопками постельного белья. Бриджет напевала песню со зловещим названием «Беспокойный мертвец». Корделия решила, что служанка пребывает в хорошем настроении.

Они нашли Уилла и Тессу в гостиной в компании Джесса и Люси, которые помогали приводить в порядок и упаковывать подробные многолетние записи Уилла о его деятельности в качестве главы Института. Корделия ощутила глубокую печаль при мысли, что Уиллу и Тессе придется доказывать свои благие намерения и подтверждать добрые дела, называть имена Сумеречных охотников и представителей Нижнего Мира, которым они помогали. Выходит, в этом мире добрые дела нуждаются в доказательствах, а возмутительной клевете люди сразу верят на слово?

– Даже если они не воспользуются Мечом Смерти, – горячо говорил Джесс, пока Уилл листал сборник протоколов собраний, толстую книгу в кожаном переплете. – Если вы сочтете нужным рассказать правду обо мне, о моих отношениях с матерью, что угодно, я просто хочу, чтобы вы знали: я нисколько не против. Делайте то, что необходимо сделать.

– Хотя, – вставила Люси, – лучше было бы обойтись без этого.

– Давайте надеяться, что до этого не дойдет, – мягко произнес Уилл. – Для меня важнее всего знать, что вы все находитесь в безопасности в Институте, пока мы улаживаем свои дела в Идрисе…

– Пока он тебя замещает, я не уверена в нашей безопасности, – проворчала Люси.

Когда Джеймс и Корделия вошли, она оглядела их, и ее брови приподнялись.

– Джеймс, помоги мне их образумить.

– А в чем, собственно, дело? – удивился Джеймс.

Тесса вздохнула.

– В том, кто будет руководить Институтом во время нашего отсутствия.

Настала очередь Джеймса вопросительно приподнять брови.

– И кто же?

– Ты должен пообещать не кричать на меня, тогда я скажу, – ответил Уилл.

– Ах, вот оно что, – протянул Джеймс. – Если память мне не изменяет, то же самое ты мне сказал лет девять или десять назад, когда выяснилось, что щенок, которого ты мне купил, на самом деле является оборотнем, и его следует с извинениями вернуть родителям.

– Все люди ошибаются, – заметил Джесс.

– Благодарю, Джесс, – произнес Уилл. – В общем… вместо нас за старшего здесь остается Чарльз. Держись, Джеймс.

– Но он же заодно с Бриджстоком, – возмутилась Корделия. – Он говорил о вас ужасные вещи на собрании.

– Не думаю, что эта идея принадлежит Шарлотте, – заметил Джеймс.

– Ты прав. Но мы должны были выбрать кандидатуру, угодную Инквизитору, – произнес Уилл с горечью. Видимо, даже он сегодня не находил в себе сил говорить жизнерадостным тоном. – Бриджсток подозревает, что любой человек из круга наших друзей и родных немедленно уничтожит все компрометирующие документы. Например, записи о том, что мы не раз приглашали Велиала на чай и крокет.

– Мне не нравится мысль о том, что Чарльз будет здесь хозяйничать, – возмутился Джеймс. – Он получит доступ к нашему архиву… ты же понимаешь, что он нам не друг…

– Но мы не должны думать о нем как о враге, – возразила Тесса. – Он всего лишь недалекий молодой человек, который запутался в политике и принял неверное решение.

Уилл сказал:

– Что касается архива, то все самые важные документы мы берем с собой в Идрис.

– Все равно меня такое положение дел не устраивает, – упрямо произнес Джеймс.

– А оно и не должно тебя устраивать, – заметил Уилл. – Ты должен лишь потерпеть немного. Если все пройдет хорошо, мы вернемся через день-два. Кстати, Корделия, ты можешь воспользоваться нашей каретой, чтобы вернуться на Корнуолл-гарденс…

– Она мне не понадобится, – сказала Корделия. – Я останусь здесь, с Джеймсом.

У Люси засияли глаза. Она попыталась скрыть восторг, но это получилось у нее не слишком хорошо.

– Правда?

– Ты и твои родители – вы ведь тоже моя семья, – произнесла Корделия и улыбнулась Люси. Она надеялась, что в ее взгляде подруга прочтет все то, что ей хотелось сейчас сказать. – Я не оставлю тебя в такое сложное время. Алистер позаботится о матушке, и я уверена, что, если понадоблюсь на Корнуолл-гарденс, он немедленно свяжется со мной.

Корделия была абсолютно уверена в том, что Алистер свяжется с ней, и уже скоро; в конце концов, она не ночевала дома. Утром она отправила брату записку, где сообщала, что у нее все в порядке, и все же… Корделия исчезла на целую ночь, не предупредив родных. Она подозревала, что у Алистера найдется, что сказать по этому поводу, и что его высказывание будет весьма пространным.

Тесса прятала улыбку. Уилл как будто бы не заметил ничего необычного.

– Все будет хорошо! – бодро воскликнул он. – Вот увидите.

Джеймс кивнул, но лицо у него было озабоченное, и Корделия не смогла заставить себя улыбнуться Уиллу в ответ.

Брат Захария не заходил к Грейс весь день, и она гадала, в чем дело, пока за решеткой не появился Брат Енох с миской. Брат Захария отбыл в Идрис на неопределенный срок, сообщил он.

Грейс огорчило это известие, и она сама удивилась своей реакции. Впрочем, ничего странного, подумала девушка: Брат Захария был самым добрым из Братьев, и к тому же единственным, кто разговаривал с ней как с обычным человеком, а не как с преступницей на допросе.

Но это было далеко не самое удивительное чувство, которое она испытала за день. Грейс сидела на краю железной кровати, держа в руках тетрадь с новыми записями Кристофера, которые ей следовало прочесть. Но никак не могла сосредоточиться. У нее перед глазами стояло лицо Корделии. Она не знала, как девушка отреагирует, услышав правду. Придет в ярость, подобно Джеймсу? Отвернется и уйдет с каменным лицом, как Джесс? Может быть, набросится на соперницу, ударит ее? Грейс была готова и к этому.

Она понимала, что сначала Корделия ей не поверила, потом пришла в ужас. Ее глаза наполнились слезами, когда Грейс говорила: «Джеймс никогда не любил меня. Моя мать его использовала. Он ничего не знал».

Когда рассказ был окончен, Корделия вскочила на ноги и бросилась к выходу – Грейс поняла, что она спешит к Джеймсу. И все же девушка сделала над собой усилие, остановилась, задержалась на несколько секунд. Для того чтобы посмотреть Грейс в глаза. «Я не могу ни простить, ни оправдать того, что ты сделала, – произнесла она. – Но я понимаю, что тебе было нелегко рассказывать мне об этом. И я рада, что ты решилась».

Грейс подумала, что правда заставила Джеймса страдать, а ее брату, наверное, было еще больнее. Но с Корделией все было иначе – Грейс цеплялась за мысль, что, рассказав девушке о браслете, она помогла ей. Она надеялась, что теперь, когда все разъяснилось, Корделия станет счастливее.

«Джеймс тебя любит, – сказала она Корделии. – Он любит тебя так сильно, что эта любовь не может угаснуть, не может ослабеть; ты для него важнее всего на свете. Ведь последние несколько лет Велиал пытался задушить, уничтожить эту любовь, и в конце концов Принц Ада проиграл битву. А Велиал обладает могуществом, масштабы которого нам, смертным, трудно себе даже представить».

Грейс не знала, что сообщать людям хорошие новости так приятно. Ей хотелось бы снова испытать это чувство. Например, если она в следующий раз скажет Кристоферу, что близится прорыв в его экспериментах с огненными сообщениями… Грейс вообразила, как он оживляется, как на губах появляется довольная улыбка, глаза сверкают за стеклами очков…

– Грейси… – Знакомое злобное хихиканье заставило девушку вздрогнуть от ужаса. Она непроизвольно разжала пальцы, и бумаги Кристофера разлетелись по полу. – О, моя дорогая Грейс.

Грейс очень медленно повернула голову; ей показалось, что сердце перестало биться, а кровь в жилах превратилась в лед. Ей не хватало воздуха. Там, за решеткой, стояла ее мать.

Волосы, свисавшие на лицо, окончательно утратили прежний цвет и стали белыми; теперь она походила не на женщину, а на пугало. Рукав грязного платья был заляпан свежей кровью. Татьяна ухмылялась, как акула, и ее рот напоминал кровавую рану.

– Моя маленькая доченька, – прошипела она. – Можно мне войти?

Она взялась за решетку, рванула ее на себя, и дверь распахнулась; Грейс вжалась в изголовье кровати – Татьяна вошла в тесную камеру, где ее дочь до сих пор чувствовала себя в безопасности. Но нет, от матери нигде не скрыться, подумала Грейс. Она говорила Захарии, а Безмолвный Брат ей не поверил.

Татьяна разглядывала Грейс, съежившуюся на кровати.

– Поразительно, – сказала она, – какой ты в конце концов оказалась никчемной. Ты меня разочаровала.

Грейс, как это ни странно, смогла разжать челюсти и ответить.

– Очень хорошо, – зло бросила она. – Тогда оставь меня в покое. Я теперь для тебя бесполезна. Им известно о моем могуществе. Я не могу больше быть твоим орудием…

– Да замолчишь ты или нет, наконец, – негромко произнесла старуха, обернулась и щелкнула пальцами. – Ну, иди же сюда, – обратилась она к какому-то человеку, видимо, ожидавшему в коридоре. – Пора с этим заканчивать.

Грейс была потрясена: в камеру вошел Безмолвный Брат. Она не видела его прежде, даже среди тех, кто допрашивал ее в зале Говорящих Звезд. Он был высоким и костлявым, его руны напоминали шрамы, а нити, которыми были зашиты глаза и рот, были так туго натянуты, что, казалось, вот-вот лопнут. Подол его белого одеяния был перепачкан пеплом.

«Помогите мне, – мысленно взмолилась Грейс. – Эта женщина – ваша узница. Уведите ее отсюда».

Но если Безмолвный Брат ее и услышал, он никак не отреагировал. Он неподвижно стоял на пороге, а Татьяна приблизилась к дочери.

– Я столько сделала для тебя, Грейс, – сказала она. – Я приняла тебя в свою семью после того, как ты лишилась родителей, когда ты никому на свете не была нужна. И благодаря мне ты получила уникальный дар, который позволил бы тебе достичь в этой жизни всего, чего только может желать человек. Теперь я, к собственному стыду, поняла, что совершила серьезную ошибку. И я намерена исправить ее.

Грейс выпрямилась.

– Я – твоя дочь, – произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я не бездушный инструмент. У меня есть чувства и мысли. У меня есть мои собственные стремления, цели в жизни.

Татьяна хмыкнула.

– О, иллюзии юности. Да, у всех нас они когда-то были, моя дорогая. А потом начинается реальная жизнь, и от наших прежних представлений о мире остаются лишь жалкие обломки.

– И поэтому ты связалась с Принцем Ада? – усмехнулась Грейс.

– Ты обязана этому Принцу всем, что у тебя есть, – выплюнула мать. – Могуществом, которое ты выбросила на ветер. Положением в лондонском обществе, которого ты тоже лишилась по собственной вине. Ты недостойна даров, которыми тебя осыпали, – взвизгнула Татьяна. – Напрасно я потратила на тебя столько сил и времени.

– Очень жаль, что ты потратила на меня время, – ответила Грейс. – Лучше бы нам никогда не встречаться. Я бы выросла в каком-нибудь Институте, и пусть мои опекуны не любили бы меня, но они бы не сотворили со мной того, что сделала ты.

– Того, что сделала я? – возмущенно повторила Татьяна. – Дала тебе возможности, о которых без меня тебе оставалось только мечтать? Способность подчинить себе любого мужчину, получить все, что тебе угодно, всего лишь указав пальцем? Почему ты не такая, как Джесс? Он в глубине души предан мне и нашему роду. Он догадался, что эта маленькая ведьма Эрондейл – внучка нашего благодетеля, втерся к ней в доверие, навел ее на мысль воскресить его…

– Ты так о нем думаешь? – После стольких лет мать Грейс, оказалось, все еще могла ее удивить. – Боже мой. Ты совершенно не понимаешь Джесса.

– Только послушай себя. Она взывает к Богу, – презрительно бросила Татьяна. – Богу ты не нужна, девчонка. Небеса тебе не помогут. А сейчас ты узнаешь, что бывает с теми, кто пренебрегает благосклонностью представителей Ада.

Грейс взглянула в лицо Безмолвному Брату, который так и стоял рядом с Татьяной, словно статуя. Она не утратила своего могущества, хотя ей казалось, что прошло уже много лет с тех пор, как она пользовалась им в последний раз. Она не хотела применять его сейчас, но у нее не было выбора.

– Я приказываю тебе арестовать мою мать, – громко произнесла она, и среди каменных стен раскатилось эхо. – Я приказываю тебе увести ее отсюда, запереть ее в камере…

Безмолвный Брат не пошевелился, а Татьяна загоготала.

– Грейс, какая же ты дурочка. Твое могущество действует только на мужчин, а перед тобой не мужчина. И даже не Безмолвный Брат.

«Даже не Безмолвный Брат? Что это значит?»

– Внезапно он тебе понадобился, а? Дар, от которого ты с таким презрением только что отказывалась, – шипела Татьяна. – Только уже поздно. Я окончательно убедилась в том, что ты недостойна его. – Она повернулась к Безмолвному Брату, который не был Безмолвным Братом. – Забери у нее могущество. Сейчас же.

Глаза Безмолвного Брата открылись. Не так, как у людей – затрещали нити, которыми они были зашиты, мелькнули черные обрывки. Из образовавшихся дыр хлынул страшный бледно-зеленый свет, слепящий, жгучий, как кислота.

Он двинулся к Грейс. В мгновение ока он очутился рядом, навис над ней, и ее оглушил какой-то шум. Ей показалось, что у нее сейчас лопнет голова. Это напоминало мысленные переговоры Безмолвных Братьев, но совсем не походило на человеческую речь – какой-то рев, скрежет, царапанье, как будто кто-то изнутри выскабливал ей череп вилкой.

Грейс закричала. Она кричала и кричала. Но никто не пришел.

24. Гаснет пламя

От золотой картины ничего

Не остается; гаснет пламя в очаге,

Я больше не дитя, и вижу я

Перед собой уже не сказку – жизнь.

Эми Лоуэлл, «Сказка»

Алистер действительно связался с Корделией, и даже раньше, чем она предполагала, причем самым простым способом: лично явился в Институт.

Уилл и Тесса уже отправились в Идрис через Портал, располагавшийся в крипте, и когда зазвенел звонок в вестибюле, настроение у всех было унылое. Дверь открыла Люси; увидев Алистера, она сразу же побежала за подругой. Корделия заметила у брата в руке небольшой чемодан. Он недовольно хмурил брови.

– Все-таки будет зимняя гроза, – сказал он вместо приветствия, отряхивая снег с ботинок.

Корделия выглянула на улицу и увидела, что небо скрыли черные тучи, похожие на гигантские клубы дыма. Они стремительно бежали по небу, сталкивались, меняли форму.

– Я считаю, что ситуация сложилась просто возмутительная, – продолжал Алистер.

– Не могу с тобой не согласиться, – заметила Корделия, закрывая входную дверь. Ее взгляд задержался на чемоданчике брата. – Но… ты что, остаешься ночевать?

Он обернулся, замерев в полуснятом пальто.

– Mâmân велела мне прекратить мерять комнату шагами, как маньяк, и отправляться к тебе. Как ты думаешь… они мне разрешат? – Внезапно Алистер утратил всегдашнюю самоуверенность. – Наверное, следовало сначала спросить…

– Алистер joon, – улыбнулась Корделия. – Если хочешь, ты вправе остаться. Это же Институт; никто не может выгнать тебя отсюда, а, кроме того, я им не позволю. Только, знаешь…

– Они назначили Чарльза временным главой Института? – фыркнул Алистер. – Да, знаю. – Он огляделся и понизил голос. – По правде говоря, я именно поэтому и приехал. Не могу оставить Томаса в одном здании с Чарльзом. Кто знает, что ему взбредет в голову – Чарльзу, я имею в виду. Вдруг он вздумает досаждать Томасу, а тот слишком добродушен для того, чтобы… – Он замолчал и нахмурился. – Нечего на меня так смотреть.

– Ты должен наконец поговорить с Томасом…

– Mikoshamet[52], – выругался Алистер и сделал страшное лицо, которое напугало бы Корделию лет десять назад. – Ну, и где твои друзья?

– Скоро должны собраться в библиотеке, – ответила Корделия. – Джеймс хочет нам что-то сообщить. Пойдем, я покажу тебе, где спальни для гостей, а когда устроишься, можешь присоединиться к нам.

– Ты ведь не возражаешь, правда? – спросила Корделия, прикоснувшись к плечу Джеймса. – Если Алистер будет присутствовать?

Джеймс сидел на стуле во главе длинного стола. Они находились в библиотеке вдвоем; все остальные должны были подойти с минуты на минуту. Все, кроме Чарльза, естественно. Он приехал сразу же после того, как Уилл и Тесса ушли через Портал, ни с кем не поздоровался, поднялся в кабинет Уилла и заперся там. Через некоторое время Корделия случайно встретила в коридоре Бриджет с подносом; у служанки был угрюмый вид, как будто ей претило нести новому хозяину чай.

Джеймс накрыл ладонью руку жены.

– Он твой брат, а значит, и мой родственник. Кроме того, мне кажется, что он до сих пор был невысокого мнения обо мне как о зяте. Алистер должен узнать, в чем дело.

Мэтью появился первым. И если у Корделии еще оставались какие-то сомнения насчет того, заметят ли друзья перемену в их отношениях с Джеймсом, то с Мэтью все сразу стало ясно: он заметил. Конечно, она не знала, что именно он думал, но Мэтью немного ссутулился и смотрел на них обоих настороженно, как будто боялся услышать дурные вести.

«Мы должны найти возможность поговорить с ним втроем, без посторонних, – подумала Корделия. – Мы обязаны это сделать». Но такой разговор мог состояться только после собрания, после рассказа Джеймса; сейчас, увы, было уже поздно. В библиотеку вошли Анна и Ари, за ними следовали Джесс с Люси (которая бросила на брата встревоженный взгляд, прежде чем усесться по правую руку от него), Томас, Кристофер и, наконец, Алистер. По лицу Томаса было видно, что он не ожидал встретить в Институте Алистера. Томас неловко шлепнулся на стул. Раздался жалобный скрип: стул был ему мал, как и все стулья в библиотеке, и Томасу некуда было девать ноги. Однако, если не считать этого резкого движения, юноша ничем не выдал себя. Алистер сел рядом, старательно изображая безразличие.

Корделия попыталась перехватить взгляд Кристофера, сидевшего напротив. Она до сих пор не могла понять, что заставило его уговорить Грейс признаться в обмане ей, Корделии, однако была бесконечно благодарна другу. Он улыбнулся ей, но это была обычная приветливая улыбка знакомого всем Кристофера, который любил пирожки с лимоном. Он не смотрел на нее так, как смотрит человек, оказавший другому важную услугу. Корделия решила поговорить с Кристофером после окончания собрания, сказать, как она признательна ему за все.

– Ну, так расскажи же нам, в чем дело, Джеймс, – начал Мэтью, когда все расселись вокруг стола. – А то мне кажется, что я попал в роман Уилки Коллинза; вот сейчас огласят завещание, потом внезапно погаснет свет, а когда зажгут свечи, окажется, что один из гостей мертв.

– О да, я их обожаю, – подхватила Люси и поспешила добавить: – Но не поймите меня неправильно, я вовсе не хочу, чтобы кто-нибудь из нас неожиданно умер. Джеймс, зачем ты собрал нас? Что-то случилось?

Джеймс был очень бледен. Он сложил перед собой руки и сплел пальцы.

– Да, кое-что действительно случилось, – ответил он, – хотя… и не сегодня. Я хотел бы рассказать вам одну историю, которая началась несколько лет назад. К сожалению, я узнал ее подробности лишь недавно.

И он начал свой рассказ. Бесстрастным, монотонным голосом он описал все события, связанные с браслетом: от первой встречи с Грейс в Идрисе, у ограды Блэкторн-Мэнора, до их с матерью переезда в Лондон и того момента, когда браслет раскололся и он понял, что его эмоциями и сознанием манипулировали. Внешне Джеймс был совершенно спокоен, но Корделия чувствовала, что в его душе бушует гнев; она мысленно сравнила этот гнев со стремительной подземной рекой, которая течет под городскими улицами, невидимая для прохожих.

Те, кто уже слышал эту историю – сама Корделия, Кристофер и Джесс, – не смотрели на Джеймса и наблюдали за реакцией остальных. Корделия не сводила взгляда с Мэтью. Сегодня для него многое изменится, размышляла она. А вдруг это открытие поможет ему справиться с безнадежной любовью? Она надеялась и молилась Разиэлю о том, чтобы Мэтью стало лучше.

Когда стало ясно, о чем идет речь, он перестал шевелиться и с каждой минутой бледнел все сильнее. Люси явно было нехорошо. Томас начал раскачиваться на стуле; в конце концов Алистер взял его за локоть, и только после этого юноша немного успокоился. Синие глаза Анны метали молнии.

Когда Джеймс закончил свой рассказ, все довольно долго молчали. Корделии очень хотелось сказать хоть что-нибудь, нарушить тишину, но она знала, что этого делать нельзя. Джеймс все это время боялся реакции своих друзей и сестры. Поэтому первым должен был заговорить кто-то из них.

И это оказалась Люси. Пока Джеймс говорил, она заметно дрожала; наконец девушка выпалила:

– О, Джейми… Прости меня, я так сожалею о том, что связалась с ней… что была добра к ней…

– Не надо, Люс, – ласково ответил Джеймс. – Ты же не знала. Никто не знал, даже ее брат.

Люси широко раскрыла глаза, как будто ее шокировала сама мысль о том, что Джесс мог знать. Она воскликнула:

– Перед тем как мы ездили в Чизвик, ты навещал ее в Безмолвном городе и вернулся расстроенным. Значит, она тогда тебе рассказала?

Джесс кивнул.

– До этого я представления не имел о том, что происходит.

Корделия никогда не видела Джесса таким, только в тот день, когда его тело еще служило вместилищем для Велиала: глаза превратились в две черные дыры, лицо стало пепельно-серым.

– Я всегда любил Грейс. Всегда заботился о ней. Она – моя младшая сестра. Но когда я услышал это… я почувствовал, что у меня нет сил находиться рядом с ней, видеть ее. Я ушел и больше ее не навещал.

Кристофер откашлялся.

– То, что сделала Грейс, конечно, непростительно. Но мы не должны забывать о том, что в момент встречи с Джеймсом, когда ей приказали околдовать его, она была совсем ребенком. Грейс была одинока и беззащитна перед матерью, которая в случае отказа могла сделать с ней все что угодно.

– Это не оправдание! – в ярости выкрикнул Томас. Его карие глаза сверкали. – А если я убью человека, а потом скажу, что меня заставили? Разве я от этого перестану быть убийцей?

– Но мы говорим не об убийстве, Томас…

– Это было почти то же самое, – вмешался Мэтью. Он держал в руке одну из фляг, которыми снабжал его Кристофер, но не открывал ее и не пил, просто без конца обводил кончиком пальца выгравированные на боку узоры. – Она забрала у Джеймса все, что в нем было лучшего, его доброту, способность к состраданию, стремление помочь несчастным, его доверие к людям, идеализм – и обратила его душевные качества против него же самого. Это хуже проклятия фэйри.

Корделия заметила, что Джеймс пытается поймать взгляд Мэтью, но тот, несмотря на негодование, вызванное рассказом о лжи и коварстве Грейс, намеренно не смотрел в лицо своему парабатаю. Он сидел, стиснув в руке дешевую флягу, словно талисман.

– Она лишила Джеймса свободы выбора, – заговорила Ари. Девушка тоже была смертельно бледна. – Я жила с ней в одном доме, но не догадывалась, что Грейс способна на такое.

– Но у Джеймса все хорошо, – мягко произнес Кристофер. – Все закончилось благополучно. Добро победило, как всегда.

– Потому что он сопротивлялся, – резким тоном возразил Мэтью. – Его любовь к Корделии помогла ему избавиться от гнусного браслета.

После этой вспышки он, казалось, смутился и наконец взглянул в глаза Джеймсу.

– Ты действительно любишь ее, – пробормотал он. – Как ты и говорил.

– Мэтью! – воскликнула в негодовании Люси.

Но Джеймс, не смущаясь, смотрел в лицо Мэтью.

– Да, люблю, – произнес он. – И всегда любил.

– А Грейс? – тихо спросил Томас.

– Я ее ненавижу, – ответил Джеймс.

Кристофер вздрогнул; Джесс отвернулся.

– Я до сих пор не могу забыть… ведь она уже после того, как порвала с матерью и сбежала из дома Бриджстока, пришла ко мне. И, не зная о том, что браслет сломан, продолжала лгать, попыталась снова меня соблазнить. Было так странно видеть, как она применяет уловки, которые безотказно действовали на меня раньше. У меня было такое чувство, что я наблюдаю за этой сценой со стороны, – я понял, что всякий раз, когда мы встречались и разговаривали, я терял частицу себя. Что моя жизнь была ложью, и все по ее вине. Я сказал, что презираю ее, что никогда не прощу, что она ничем не может исправить прошлого и не может искупить свои преступления. Грейс находится в Безмолвном городе потому, что я потребовал от нее сдаться Безмолвным Братьям.

Джеймс выглядел немного растерянным, как будто до сих пор не знал, что способен так сильно ненавидеть, желать зла человеку, жаждать мести.

– Это из-за меня она сидит в тюрьме. – Он взглянул на Джесса. – И ты знал об этом.

– Да, – устало произнес Джесс. – Она сказала мне. Но я абсолютно не обижен, поверь мне.

Кристофер заговорил:

– Грейс причинила людям много страданий и при этом знала, что делает. Она ненавидит себя за это. И мне кажется, ей сейчас хочется только одного: уехать куда-нибудь подальше отсюда и провести остаток жизни в одиночестве и безвестности.

– Это могущество слишком опасно, нельзя отпускать ее неизвестно куда, – заметил Алистер. – Представьте, что она держит у себя ядовитую змею или неприрученного хищника.

– Но что, если Безмолвные Братья заберут у нее могущество? – предположил Кристофер. – После этого она не будет представлять никакой опасности.

– Почему ты защищаешь ее, Кит? – спросила Анна. Она не сердилась на брата, не возмущалась; ей просто было любопытно. – Может быть, потому что в конце концов она вернется в Лондон, и нам придется терпеть ее здесь? Или потому, что она интересуется наукой?

– Знаете, – сказал Кристофер, – я всегда считал, что каждый человек имеет право на второй шанс. Жизнь одна, другой не будет. От совершенных ошибок никуда не денешься, и мы должны жить с ними.

– Верно, – пробормотал Алистер.

– И все равно, – настаивал Томас, – мы не можем ее простить.

Алистер поморщился, словно от боли, и Томас добавил:

– Я хочу сказать, мы не можем простить ее от имени Джеймса, если он сам не сделает этого. Только Джеймс имеет на это право.

– Я до сих пор очень зол на нее, – сказал Джеймс, – но в последнее время начал понимать, что должен справиться со злобой и другими негативными чувствами. Я хочу двигаться вперед, а гнев, озлобленность, обида мешают. Кроме того… – Он помолчал и сделал глубокий вдох. – Я понимаю, что пройдет какое-то время, и она вернется в Анклав. Я не знаю, как мне общаться с ней после этого. Не знаю, смогу ли я спокойно смотреть на нее.

– Тебе не придется с ней общаться, – хрипло произнес Джесс. – У матери остались деньги, состояние Блэкторнов, и теперь они перейдут к Грейс. Мы купим для нее дом где-нибудь за городом. Я попрошу ее только об одном: чтобы она никогда больше не приближалась ни к тебе, ни к твоим родственникам и друзьям.

– Но не покидай ее, не оставляй в полном одиночестве, – попросил Кристофер. – Джесс… она живет только ради тебя. Ты – единственный, кто был добр к ней. Не бросай ее одну во мраке.

– Кит, – с упреком произнесла Анна, – нельзя быть таким мягкосердечным.

– Я говорю это все не потому, что я наивен или глуп, – упрямо сказал Кристофер. – А потому, что способен размышлять не только о колбах и пробирках, хотя вам это, возможно, странно слышать. Мне приходилось наблюдать, как ненависть отравляет человеку душу. Она вредит не обидчику, а обиженному. Грейс ни от кого в этой жизни не видела добра. Да, она в свое время не пощадила Джеймса, но, если мы попытаемся отнестись к ней с милосердием, зло, которое она причинила, утратит силу, подобно чарам демона.

Он повернулся к Джеймсу.

– Ты проявил необыкновенную силу воли, ты нес все это совершенно один, несколько лет. Позволь нам помочь тебе оставить ненависть и боль в прошлом. Ведь если ты не сделаешь этого, если тебя, да и кого-либо из нас, поглотит стремление отомстить Грейс, мы станем такими же, как Татьяна.

– Черт бы тебя побрал, Кит, – буркнул Мэтью. – Когда это ты научился так хорошо разбираться в людях? Я думал, ты умеешь только переливать содержимое одной пробирки в другую и кричать «Эврика!».

– Согласен, в пробирках я понимаю больше любого из вас, – улыбнулся Кит.

Они сидели в гостиной, потому что Мэтью выказал необъяснимое отвращение к идее перейти в комнату отдыха после долгого разговора в библиотеке. В конце концов они так ничего и не решили, но Томас догадался, что Джеймс почувствовал себя намного лучше. Он не видел на лице друга такой беззаботной улыбки уже много лет – наверное, со времен поступления в Академию. Друзья поклялись, что поддержат Джеймса во всем, что бы он ни предпринял дальше, и, разумеется, пообещали вечно хранить тайну. Джеймс сказал, что сообщит родителям, когда те вернутся из Идриса; насчет остального он не высказался определенно, но сейчас в этом не было необходимости. Он мог обдумывать дальнейшие шаги столько, сколько потребуется.

Когда они поднялись со своих мест, Ари сказала:

– Знаешь, Джеймс, я так рада видеть вас с Корделией счастливыми. Настоящая любовь побеждает не только в книгах.

Джеймс и Корделия выглядели довольными, хотя и несколько смущенными, но Мэтью сидел, уставившись на свои руки, и Томас с Кристофером обменялись быстрыми взглядами. Пока остальные обсуждали, как можно оправдать Эрондейлов и как избавить Корделию от Лилит, Мэтью незаметно выскользнул из комнаты, а Томас с Кристофером вышли следом. Кристофер предложил партию в вист, на которую Мэтью согласился, а Томас предложил пойти в комнату отдыха, против чего Мэтью категорически возражал.

И, к великому удивлению Томаса, когда они устроились в гостиной, а Мэтью достал колоду карт, на пороге возник Алистер.

Он принес с собой толстую книгу в кожаном переплете и вместо того, чтобы присоединиться к игре, сел на диван и погрузился в чтение. Томас ждал, что Мэтью с неприязнью уставится на непрошеного гостя или скажет что-нибудь язвительное, но он промолчал.

Время от времени Мэтью вытаскивал флягу Кристофера и проводил пальцами по гравировке; видимо, это была его новая нервная привычка. Но не пил из нее.

Когда Томас и Мэтью – как это обычно и бывало – проиграли Кристоферу большую часть наличных денег, в дверь постучали, и в гостиную заглянул Джеймс.

– Мэтью, можно тебя на минуту?

Мэтью не ответил.

– Плохая идея, – вполголоса произнес Алистер, глядя в книгу.

Мэтью окинул Алистера выразительным взглядом, потом швырнул карты на стол.

– Что ж, здесь я потерял все, что мог, – сказал он. – Теперь посмотрим, осталось ли у меня в этом мире еще что-то, чего я могу лишиться.

– Как-то слишком драматично, – заметил Томас, но Мэтью уже поднялся и вышел за Джеймсом в коридор.

Корделия видела, что разговор о браслете утомил Джеймса. Ему пришлось выдержать град вопросов. Друзья, конечно, желали ему добра и хотели помочь, но Джеймсу стоило большого труда удовлетворить их любопытство. Его расспрашивали о том, что он чувствует сейчас и чувствовал прежде, что теперь, по его мнению, будет с Грейс и Татьяной, вспомнил ли он разные подробности жизни и мелкие события, о которых забывал прежде и на которые не обращал внимания. Затем, разумеется, последовали извинения от каждого за то, что они не замечали ничего странного в поведении Джеймса, хотя он, проявляя завидное терпение, снова и снова объяснял, что магия браслета мешала окружающим адекватно оценивать его поступки. Она была подобна гламору, который защищал Сумеречных охотников в броне, их руны, а также существа Нижнего Мира от взглядов простых людей. Все они были околдованы в той или иной степени, говорил он. Браслет повлиял на жизнь всех его друзей.

Все это время Корделия пыталась приглядывать за Мэтью, но он почти сразу исчез, а Томас с Кристофером ушли, видимо, намереваясь его искать. Вскоре и Алистер, схватив с полки какую-то книгу, тоже вышел из библиотеки.

Наконец настал момент, когда Джеймс освободился. Те, кто остался в библиотеке, включая Люси, собрались у окна, чтобы наблюдать за снежной грозой. Джеймс подошел к Корделии и взял ее за руку.

– Как ты думаешь, где он сейчас? – спросил он, потому что имя называть было не нужно.

Она сжала пальцы мужа. Корделии было страшно за них обоих. Если Мэтью рассержен, рассуждала девушка про себя, если он обрушится на друга с упреками после того, как тот открыл перед всеми сердце и поделился самым сокровенным, то Джеймс будет страдать. Но и Мэтью должен был страдать при мысли о том, что его представление о браке и отношениях Джеймса и Корделии оказалось абсолютно неверным.

– Кристофер и Томас наверняка планируют отвлечь Мэтью, – сказала она. – Но идти в комнату отдыха он едва ли захочет… У меня есть идея.

Корделия оказалась права. Все четверо сидели в гостиной. Она ждала Мэтью в коридоре, нервно сжимая и разжимая пальцы.

Он был взъерошен, одежда сидела плохо; у него было усталое и бледное лицо. Мэтью был совершенно трезв, и поэтому смотреть на него было больно. Как будто, отказавшись от спиртного, он лишился доспехов, защищавших от внешнего мира. Теперь его единственной защитой оставалась гордость – то самое чувство, которое помогло подняться с тротуара на улице около Адского Алькова и тщательно вычистить руки носовым платком с таким видом, как будто это не его только что тошнило на краю сточной канавы. Гордость, которая заставила его выпрямиться, спокойно посмотреть на Джеймса и Корделию и произнести:

– Все в порядке. Я знаю, о чем вы собираетесь мне сообщить. В этом нет никакой необходимости.

Джеймс побелел, словно ему в бок воткнули кинжал. Корделия заговорила:

– Нет, не все в порядке, Мэтью. Мы не хотели, чтобы так получилось. То, что сделала Татьяна… браслет изменил не только жизнь Джеймса. Он изменил и мою судьбу. И твою тоже. Каждый из нас совершал поступки, которые и в голову бы не пришли, если бы мы знали правду.

– Возможно, все так, как ты говоришь, – пожал плечами Мэтью, – но это не меняет ситуации, в которой мы очутились.

– Напротив, все изменилось, – возразил Джеймс. – Раньше ты имел все основания считать, что я никогда не любил и не люблю Корделию. Ты никак не мог знать того, чего не знал я сам.

– Все это не имеет значения, – произнес Мэтью.

Его голос резал, как клинок. Корделия похолодела. Мэтью был известен своими частыми переменами настроения. Он мог менять свой взгляд на проблему буквально в течение пяти минут, но она в жизни не могла представить, что услышит от Мэтью фразу «все это не имеет значения».

– Нет, имеет, – горячо воскликнула она. – Мы любим тебя. Мы понимаем, что сейчас совершенно неподходящее время для всяких неожиданных открытий, для всех этих душещипательных разговоров…

– Прекрати. – Мэтью поднял руки. В тусклом свете ламп, горевших в коридоре, она заметила, что у него дрожат пальцы. – Когда я слушал тебя, Джеймс, сейчас, в библиотеке, я думал, что все это время находился рядом с тобой. Ничего не замечал, ничего не знал.

– Я же объяснял, – вздохнул Джеймс. – Браслет…

– Но я же твой парабатай, – перебил Мэтью, и тогда Корделия поняла, что он испытывает гнев и отвращение по отношению к себе, а вовсе не к Джеймсу. – Я был с головой погружен в свои проблемы и не замечал очевидного. Я же знал, что ты не можешь любить Грейс, что это не имеет смысла. Я изучил твое сердце, знал, какая девушка может тебя привлечь, а какая – нет. В ней не было ничего, за что ты, тот, кого я так хорошо знал, мог бы полюбить ее, – и все же я смирился с этим абсурдом, списал твою ненастоящую привязанность к ней на причуды человеческой натуры. Сколько же ошибок я наделал… Я был слеп и глух…

– Мэт, – в отчаянии прошептал Джеймс. – В том, что случилось, нет твоей вины.

Но Мэтью печально качал головой.

– Неужели ты не понимаешь? – сказал он. – Корделия на рождественском балу сказала мне, что любит тебя. И я подумал: что ж, хорошо, я могу испытывать разочарование, могу злиться на тебя, пусть и недолго. Я решил, что имею на это право. Но теперь… как я могу обижаться и сердиться? Я не могу сожалеть о том, что ты получил свободу, что теперь ты имеешь право любить женщину, которую выбрал. Я не могу сердиться на тебя, поскольку ты не сделал ничего дурного. Я могу злиться лишь на себя самого.

И с этими словами он развернулся и ушел в гостиную.

Пока Мэтью не было в комнате, Кристофер и Томас прикидывались, будто играют в карты. По крайней мере, Томас прикидывался. Он не знал точно, чем занимается Кристофер; возможно, друг изобрел какую-то новую карточную игру, забыл сообщить ему об этом и с довольным видом играл по правилам, известным лишь ему одному.

Алистер не поднимал глаз от книги, пока Мэтью не вернулся. У Томаса сжалось сердце – он догадывался, что разговор с Джеймсом расстроил друга. Мэтью выглядел как человек, которого мучает лихорадка: щеки раскраснелись, глаза блестели.

– Хватит с меня карт, – объявил он. – Сейчас я намерен поговорить с Чарльзом насчет шантажа.

Алистер со стуком уронил тяжелый том.

– Я боялся, что ты задумаешь нечто в таком духе.

– Выходит, ты явился сюда не затем, чтобы читать книгу о… – Мэтью вытянул шею. – О сожжениях чародеев в шестнадцатом веке? Фу ты.

– Нет, – покачал головой Алистер. – Я взял с полки первое, что попалось под руку. Я же не виноват, что большая часть содержимого институтской библиотеки повествует обо всяких кровавых жестокостях.

– И почему ты решил, что я планирую именно сегодня завести откровенный разговор с братом?

Алистер начал считать причины на пальцах.

– Во-первых, потому, что Чарльз находится здесь – заперся в кабинете главы. Во-вторых, остальные взрослые отбыли в Идрис. И последнее: он сейчас от тебя никуда не денется, ведь предполагается, что он присматривает за Институтом.

– Ну что ж, ты… совершенно прав, – недовольно буркнул Мэтью. – Ты вкратце объяснил нам, почему мой план является безупречным.

– Мэт, – заговорил Томас. – Я не совсем уверен, что…

– Я перечислил плюсы, – перебил его Алистер. – Но есть также и минусы. Мы все заперты в этом здании в обществе Чарльза, и он может устроить нам веселую жизнь, если ты разозлишь его. А это обязательно случится.

Мэтью по очереди посмотрел на Алистера, Томаса и Кристофера. Это был прямой и трезвый взгляд, во всех смыслах слова. Томас видел друга серьезным много раз, но на этот раз в его глазах появилось какое-то новое выражение. Он как будто хотел сказать, что принимает ответственность на себя; как будто он теперь понял, что проблемы и несчастья случаются не только у других, посторонних людей, что последствия его поступков затрагивают непосредственно его самого и его друзей.

Томас неожиданно для себя осознал, что этот Мэтью, этот новый, здравомыслящий молодой человек, отличается от того Мэтью, которого он знал последние три года. «Кем ты был, – подумал он, – и в кого ты превращаешься сейчас?»

– Мой брат несчастен, – сказал Мэтью, – а когда он несчастен, он превращает жизнь окружающих в ад. Я хочу рассказать ему о том, что знаю, но не только для того, чтобы он прекратил издеваться над остальными; я хочу помочь ему. Я делаю это ради всех нас.

Через несколько секунд Алистер кивнул.

– Хорошо. Я не буду тебе мешать.

– Ну и слава богу, а то я никак не мог обойтись без твоего одобрения, – фыркнул Мэтью, но это было сказано беззлобно.

В конце концов они решили, что Мэтью пойдет к брату, а чтобы разговор не превратился в семейную ссору, Томас будет его сопровождать. Чарльз должен был понять, что о шантаже известно не только Мэтью, что это дело серьезное и замять его нельзя.

Томас последовал за Мэтью наверх, предчувствуя неприятную сцену. Мэтью не стал стучать и сразу распахнул двойные двери кабинета Уилла. На столе перед Чарльзом громоздилась стопка журналов; он был погружен в чтение.

Когда они вошли, он поднял голову и равнодушно взглянул на них.

– Томас, Мэтью, добрый вечер, – заговорил он. – Что случилось?

Мэтью взял быка за рога.

– Чарльз, Бриджсток шантажирует тебя для того, чтобы обеспечить себе поддержку Анклава, но это нужно прекратить. Неужели ты боишься Бриджстока настолько сильно, что готов пожертвовать своими родными и близкими? Я не думал, что ты опустишься до такого.

Чарльз медленно выпрямился и откинулся на спинку кресла.

– Наверное, мне следовало ожидать подобных фантазий от тебя, Мэтью, – произнес он. – Но меня удивляет, что он сумел убедить тебя участвовать в этом, Томас.

Томас внезапно ощутил страшную усталость. Ему стало тошно. Он сказал:

– У него есть доказательства, Чарльз.

В глазах Чарльза вспыхнули странные огоньки.

– Что за доказательства?

– Письмо, написанное Бриджстоком, – сказал Мэтью.

– Как обычно, – вздохнул Чарльз, – ты пришел к совершенно неверным выводам, основываясь на ложных предпосылках. Могу я узнать, как к тебе попало это письмо? Если допустить, что оно у тебя действительно имеется и что оно действительно написано Инквизитором – кстати, в высшей степени нелепое обвинение.

– Оно здесь, – объявил Мэтью, вытаскивая бумагу из внутреннего кармана пиджака и показывая брату. – А что касается вопроса о том, как оно ко мне попало – его нашла Ари. Из-за этого она ушла из дома. Письмо явно адресовано тебе. У меня нет никаких сомнений относительно того, что между вами происходит.

Чарльз пожелтел.

– Тогда почему ты не заговорил со мной об этом раньше?

– В письме не сказано, что от тебя требуется, – объяснил Томас. – Теперь, после твоей вчерашней речи, мы знаем. Ты выступил против Уилла и Тессы, против собственных родителей, потому что Бриджсток угрожал тебе, а у тебя не хватило смелости сказать ему «нет».

Чарльз с жутковатой улыбкой произнес:

– И что же вы можете мне предложить?

– Соберись и перестань вести себя как слизняк, – отрезал Мэтью. – Итак, Бриджсток собирается рассказать всем, что ты предпочитаешь мужчин. И что с того? Некоторые поймут; а те, кто не поймет, не стоят того, чтобы ты смотрел в их сторону.

– Вы ничего не понимаете. – Чарльз уронил голову на руки. – Если я хочу сделать что-то хорошее в этом мире, мне нужно занять высокое положение в Конклаве и получить власть… Я не могу… – Он ненадолго замолчал. – Я не могу быть таким, как ты, Мэтью. У тебя нет амбиций, и ты волен быть, кем пожелаешь. Свободен водиться с кем угодно, с мужчинами, с женщинами, с существами Нижнего Мира в ваших салонах и кабаре, на ваших оргиях.

– Ты посещаешь оргии? – удивился Томас.

– Хотелось бы, – пробормотал Мэтью. – Чарльз, ты – болван, но ты всегда был относительно порядочным болваном. Не стоит становиться подлецом из-за чертова Мориса Бриджстока.

– И как же именно вы собираетесь мне помочь? – процедил Чарльз. – Если я выскажусь об Эрондейлах благоприятно, меня просто обвинят черт знает в чем вместе с ними.

– Мы поручимся за тебя, – пообещал Томас. – Мы выступим в качестве свидетелей и расскажем, что тебя шантажировали, что ты вынужден был поддерживать Бриджстока.

– Это невозможно, – возразил Чарльз, – потому что в таком случае придется рассказать о письме и его содержании. Поймите, он не просто угрожает рассказать Анклаву о том, что я предпочитаю мужчин, но и о том, что я люблю… что я любил Алистера. Я защищаю не только себя, но и его.

Двери распахнулись, и вошел Алистер. Его черные глаза сверкали, он был разъярен, но выглядел – по мнению Томаса – величественным. Гордым и сильным, как цари Древней Персии.

– В таком случае прекрати это, – обратился он к Чарльзу. – Мне не нужно, чтобы ты защищал меня, по крайней мере, когда речь идет о моей личной жизни. По мне, так лучше пусть все узнают, что ты намеренно выдвинул ложные обвинения против честных людей из-за страха перед Бриджстоком.

Чарльз съежился в своем кресле.

– Никто из вас не может представить, каково это – хранить подобную тайну…

– Мы все понимаем, каково это, – решительно перебил его Томас. – И я в том числе. Я такой же, как ты, глупец. И всегда был таким. Кстати, Чарльз, ты прав, Мэтью проще, чем нам, потому что его никогда не интересовало мнение посторонних людей. А большинству из нас оно небезразлично. Тем не менее твоя личная жизнь никого не касается, кроме тебя, а Бриджсток поступил отвратительно, когда использовал эти сведения в своих целях. Ни Уилл, ни Тесса, ни наши родители не должны становиться ступеньками на его пути к власти.

– Их будут допрашивать с помощью Меча Смерти и оправдают, – хрипло произнес Чарльз. – И на этом все кончится.

– Чарльз, – вмешался Алистер. – Разве ты не знаешь, как работает шантаж? Это никогда не кончится. Бриджстоку всегда будет мало. Пока ты представляешь хоть какую-то ценность, он не прекратит шантажировать тебя. Думаешь, в будущем ему от тебя ничего не понадобится? Что он просто забудет о своем «рычаге давления»? Ты превратишься в его раба.

Чарльз с расстроенным лицом переводил взгляд с Алистера на Мэтью. Томасу стало жаль его; Чарльз вел себя как трус, но юноша хорошо знал, как трудно быть смелым в подобной ситуации.

– Если мы захотим выступить против Бриджстока и попытаться сместить его, – заговорил Томас, – ты нам поможешь? Надеюсь, что от тебя не потребуется раскрывать… подробности шантажа.

Чарльз беспомощно смотрел на них.

– Это зависит от того, что именно вы собираетесь делать и каковы будут возможные последствия… – начал он.

Мэтью тряхнул светлыми волосами.

– Чарльз, ты – дурак и тряпка. Прошу всех запомнить: я пытался. Я пытался тебя спасти, но ты этого не заслуживаешь.

И он вышел из кабинета.

Чарльз смотрел на Алистера так, словно в комнате больше никого не было. И не только в комнате, но и во всем мире.

– Алистер, я… ты знаешь, что я не могу.

– Можешь, Чарльз, – устало произнес Алистер. – В мире существует множество людей, подобных нам с тобой, у которых нет того, что есть у тебя. Семьи, которая никогда не отвернется от них. Богатства. Безопасности. Эти люди за подобные признания могут лишиться жизни. А ты потеряешь только престиж. Но ты все равно отказываешься поступить правильно.

Больше сказать было нечего. Чарльз сидел, втянув голову в плечи, опустив взгляд; но все равно качал головой, словно отрицание могло изменить реальность. Алистер развернулся на каблуках и вышел; Томас, задержавшись на несколько секунд, последовал за ним.

Они были в коридоре вдвоем – Мэтью давно ушел. Алистер стоял, привалившись спиной к стене, и тяжело дышал.

– Ahmag, – прорычал он.

Томас был совершенно уверен в том, что это слово означает «идиот», а также в том, что Алистер имел в виду не Томаса.

– Алистер, – начал он, собираясь сказать что-нибудь неопределенное и позитивное, например, что Алистер не виноват в случившемся, но не успел. Юноша схватил его, притянул к себе и обнял за шею. Его черные глаза были огромными, как озера. Он лихорадочно заговорил:

– Мне необходимо вырваться отсюда. Поедем со мной, прокатимся в карете. Мне нужен воздух. – Он прижался лбом ко лбу Томаса. – Пойдем со мной, прошу тебя. Ты мне нужен.

– Маргаритка, ты вызвала демона? Сама, одна? – воскликнула Люси. – Какая оригинальная и смелая… но опасная идея, – быстро добавила она, заметив, что Джеймс помрачнел. – Очень плохая идея. Но оригинальная.

– Могу сказать, что это было интересно, – ответила Корделия. Примостившись на краешке стола, она грызла песочное печенье. – Однако мне не хотелось бы это повторять. Только в случае крайней необходимости, если понадобится.

– Не понадобится, – сказал Джеймс и бросил на Корделию притворно суровый взгляд. Она улыбнулась в ответ, и суровость, пусть и притворная, исчезла. Они смотрели друг на друга, как два влюбленных голубка.

Люси хотелось прыгать от восторга. Джеймс выглядел так, словно обрел то, чего ему не хватало долгое время, словно вернулась на место недостающая частица его души. Разумеется, он не был абсолютно счастлив; влюбленность не означает, что человек не видит происходящего вокруг. Люси понимала, что брат озабочен отношениями с Мэтью, который сидел в оконной нише, читал книгу и не прикасался к еде; что он волнуется из-за родителей, находившихся в Идрисе; что ему не дает покоя заговор Татьяны и Велиала. Но сейчас, подумала Люси, у него появились силы для того, чтобы справиться со всеми бедами, потому что он снова стал самим собой.

Все собрались в библиотеке, и Бриджет принесла сэндвичи, пироги с дичью, чай и пирожные, поскольку, как она громогласно жаловалась, у нее не было времени приготовить настоящий ужин для такого количества гостей. (А кроме того, добавила она, надвигающаяся гроза нервировала ее и не давала сосредоточиться на приготовлении пищи.)

Все, за исключением Томаса и Алистера – которые, если верить Мэтью, отправились по какому-то непонятному делу в карете Института, – собрались вокруг стола. Даже Чарльз появился ненадолго, взял пирог с дичью и исчез, после чего они неизбежно перешли к обсуждению планов Велиала.

– Теперь, когда мы все узнали об этой возмутительной истории с браслетом, – заговорила Анна, которая сидела, скрестив ноги, рядом с полкой, заставленной книгами о морских демонах, – мы можем сделать кое-какие выводы относительно целей Велиала. Разумеется, разбить сердце Джеймса и мучить его не являлось конечной целью демона, – добавила она, – а всего лишь ее частью, насколько я понимаю. Чем-то вроде развлечения.

– Бр-р, – поежилась Корделия. – Очевидно, он стремился получить власть над Джеймсом. Велиал всегда этого хотел – ему нужно, чтобы Джеймс добровольно согласился помогать ему, предложил вселиться в свое тело. Наверняка он надеялся, что сможет убедить его, использовав Грейс.

Кристофер, который держал сэндвич с курятиной осторожно, словно пробирку с кислотой, ответил:

– Это печально, но, в каком-то смысле, вселяет надежду. Браслет представлял собой воплощение воли Велиала. Но воля Джеймса оказалась сильнее.

Джеймс нахмурился.

– Я не чувствую себя готовым к битве характеров с Велиалом, – сказал он. – С другой стороны, можно предположить, что мои занятия с Джемом помогли в этой борьбе.

За окнами вспыхнул синий, потом алый свет – это молния пронзила облака. Люси никогда не видела таких. Они были густыми, но почему-то с рваными, даже зазубренными краями, словно их нарисовали на темном небе бритвой, которую окунули в расплавленную бронзу. Пока девушка смотрела на эти подозрительные, зловещие тучи, у нее возникло странное ощущение – как будто руки кололи сотни крошечных иголок.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

Это был Джесс. Он озабоченно хмурился. После рассказа Джеймса он держался в тени и молчал. Люси понимала, в чем дело: она многословно уверяла его в том, что его никто ни в чем не винит, но Джесс не мог поверить ей до конца.

– Я чувствую себя ужасно, – ответила Люси. – Джеймс – мой брат, а я завела тайные дела с Грейс, встречалась с ней, скрывала это от других. Я не знала, что именно она сделала, но я же знала, что он страдал из-за нее. Я знала, что Грейс разбила ему сердце. Я просто думала…

Джесс стоял, прислонившись к стене у окна, и молчал, давая ей время собраться с мыслями.

– Наверное, я думала, что это не настоящие страдания, – сказала она. – Что он по-настоящему не любил ее. Я всегда считала, что Джеймс рано или поздно опомнится и поймет, что любит Маргаритку.

– В каком-то смысле именно так и произошло.

– Все равно, – вздохнула Люси. – Допустим, Грейс не разбила ему сердце в том смысле, как это обычно понимают, но она совершила нечто гораздо худшее. И все же… – Она подняла голову и взглянула на Джесса. – Если бы я не сделала того, что сделала, если бы мы с ней не объединили усилия… может быть, мне не удалось бы тебя вернуть.

– Поверь мне, – хрипло произнес Джесс, – когда я вспоминаю о сестре, я тоже не знаю, что думать и что чувствовать.

От нового раската грома задрожали стекла. В дымоходе завыл ветер. Обычно Люси обожала такие вечера, когда за окном бушевала гроза, а она, свернувшись в постели, читала книгу. Но сегодня ей было страшно. Возможно, дело было в том, что гроза разразилась зимой – ну разве бывает снегопад после грома и молний?

Дверь в библиотеку с шумом распахнулась. Это был Чарльз. Его напомаженные рыжие волосы растрепались. Он толкал перед собой какую-то девушку в мокром, изорванном платье, с распущенными молочно-белыми волосами.

Люси заметила, что Джеймс напрягся.

– Грейс, – произнес он.

Все смолкли, кроме Кристофера, который вскочил на ноги и нахмурился.

– Чарльз, какого черта?..

Лицо Чарльза было искажено злобой.

– Я обнаружил ее у входа в Святилище, – рявкнул он. – Очевидно, она cбежала из Безмолвного города.

Знает ли он, подумала Люси. Знает ли Чарльз о том, что сотворила с ним Грейс, что она при помощи колдовства заставила его сделать ей предложение? Джеймс говорил, что воспоминания о поступках Грейс постепенно возвращаются к нему; возможно, Чарльз тоже вспомнил что-то. Во всяком случае, он был разъярен.

В представлении Люси, Грейс всегда была невозмутимой, холодной и твердой, как кусок льда. Но сейчас она выглядела ужасно: ее волосы превратились в мокрые сосульки, голые руки были исцарапаны, и она дрожала всем телом. Отшатнувшись от Чарльза, она пробормотала:

– Отпусти меня, Чарльз… пожалуйста, отпусти меня…

– Отпустить тебя? – возмутился Чарльз. – Ты – заключенная. Преступница.

– Мне очень не хочется это признавать, но Чарльз прав, – сказал Мэтью, отложив книгу. Он тоже поднялся со своего места. – Мы должны сообщить в Безмолвный город…

– Его больше нет, – прошептала Грейс. – Ничего нет.

Люси невольно взглянула на Джеймса. Насколько она понимала, он не рассчитывал встретиться с Грейс так скоро и вообще не хотел больше видеть ее; сейчас он замер на месте и смотрел на нее, как на существо из ночного кошмара.

Корделия, положив руку на локоть Джеймса, спросила:

– Грейс, что это значит? Что значит «ничего нет»?

Грейс трясло так сильно, что у нее стучали зубы.

– Безмолвного города. Его захватили…

– Хватит лгать, – перебил ее Чарльз. – Послушайте…

Джесс потерял терпение.

– Чарльз, прекрати, – рявкнул он и подошел ближе. – Отпусти ее, – приказал он, и Чарльз, ко всеобщему удивлению, подчинился, хотя и неохотно.

– Грейси, – ласково заговорил с сестрой Джесс, снимая пиджак. Он накинул его на узкие плечи Грейс; он и сам был довольно худым, но сестра утонула в его одежде. – Как ты выбралась из Безмолвного города?

Грейс ничего не ответила, лишь закуталась в пиджак и дрожала. Ее взгляд напугал Люси. Она уже видела такой у призраков, чьим последним воспоминанием было какое-то кровавое, невыносимо страшное событие…

– Ей нужны руны, – воскликнул Джесс. – Исцеляющие, согревающие. Я не знаю, как…

– Я все сделаю, – сказал Кристофер. Ари и Анна подошли, чтобы помочь ему, и вскоре Грейс уже сидела на стуле, а Кристофер изображал руну на ее левой руке. Второй рукой она цеплялась за пиджак брата.

– Грейс, – обратился к ней Джеймс. Краски вернулись на его лицо, и он говорил спокойно. – Ты должна рассказать нам, что произошло. Почему ты пришла сюда?

– Не хочется поднимать этот вопрос, – заметила Анна, – но, по-моему, ее нужно связать, пока мы ее допрашиваем. Она обладает очень опасным могуществом.

Грейс убрала с лица мокрые пряди.

– У меня больше нет могущества, – глухо произнесла она. – Его забрали.

– И почему мы должны в это верить? – нахмурился Чарльз.

– Потому что это правда, – сказал Кристофер. – Она только что попросила тебя отпустить ее, Чарльз. А ты не подчинился.

– Кристофер прав, – подтвердил Мэтью. – Я уже видел, как она это делает, как применяет свои чары. Чарльз должен был выполнить все, что она прикажет.

Чарльз удивленно прищурился. Люси тоже была озадачена: когда это, интересно, Мэтью успел увидеть колдовство Грейс? Впрочем, сейчас у нее на уме были вещи поважнее.

– Это же хорошо, разве не так? – воскликнула Корделия. – Предполагалось, что Безмолвные Братья отнимут у нее опасный дар.

– Это были не Безмолвные Братья, – прошептала Грейс. Ее снова трясло. – Это была моя мать. Они привели ее в Безмолвный город. Я говорила им, что она меня найдет, и она пришла за мной…

Она подняла руки, словно защищаясь от какой-то невидимой угрозы. Пиджак Джесса соскользнул с ее плеч и упал на пол, но Кристофер поймал ее за запястье. Люси с недоумением заметила, что его прикосновение успокоило беглянку. Грейс инстинктивно потянулась к нему и пробормотала:

– Мать забрала у меня это могущество, но не собственными руками. Она привела с собой какое-то существо, наверное, демона.

– Полная чушь, – перебил ее Чарльз. – Татьяна надежно заперта в тюремной камере в Безмолвном городе, а Грейс все сочинила, чтобы объяснить свой побег.

– Не думаю, что это чушь, – резким тоном возразила Корделия. – Если бы она действительно сбежала из Безмолвного города, сюда она явилась бы в последнюю очередь.

– Есть только один способ это выяснить, – сказал Джеймс. – Чарльз, мы должны связаться с Безмолвным городом.

Чарльз довольно долго молчал, потом нехотя произнес:

– Ладно. Я вызову Первый Патруль. Мы поедем на Хайгейтское кладбище и посмотрим, что там происходит. Если там, конечно, что-то происходит, – злобно добавил он.

И он вышел из библиотеки, хлопнув дверью. Джесс подошел и остановился около сестры, напротив Кристофера, положил руку ей на плечо. Люси догадывалась, что ему стоило немалых усилий вести себя с ней как ни в чем не бывало. Но Грейс это помогло; она немного успокоилась и быстро провела рукой по лицу. Люси поняла, что она плачет.

– Грейс, – ласково произнес Кристофер, – все будет хорошо. Здесь ты в безопасности. Просто расскажи нам по порядку, что произошло. Не торопись.

– Я им говорила, – монотонно произнесла Грейс, – что моя мать доберется до меня везде. Она пришла ко мне в камеру. Привела с собой одного из них. Они выглядят, как Безмолвные Братья, но на самом деле это какие-то адские твари. Глаза у этого существа были… открыты. Они сияли жутким светом.

Джеймс выпрямился.

– Глаза светились? Каким цветом?

– Зеленым, – ответила Грейс. – Неприятным, нет, отвратительным зеленым цветом. Этот Безмолвный Брат положил ладони мне на лицо, и мать приказала ему забрать у меня силу, вырвать ее.

– Тебе было больно? – мягко спросил Джесс. Люси услышала в его голосе сострадание. И страх. Она догадалась, что его охватило предчувствие чего-то ужасного, неотвратимого. Как и ее, брата и всех друзей.

Грейс кивнула.

– Мать смеялась. Она сказала, что я ей больше не нужна. Что я теперь ничто и никто. Что я – пустая оболочка, мусор. Потом она отвернулась, как будто забыла обо мне, и поэтому я… я убежала. Я бежала через Безмолвный город… он был полон этих тварей. – Она заговорила громче, начала торопиться, запинаться. – Они были похожи на Безмолвных Братьев и Железных Сестер, но я почти сразу поняла, что это враги. У них было оружие и эти кошмарные светящиеся глаза. Они нападали на настоящих Братьев. Я видела, как Брат Енох пронзил одного из них двуручным мечом, но это существо не упало. Оно не умерло. Оно должно было умереть. Даже Безмолвный Брат умер бы от такой раны. Братья не бессмертны.

Она стиснула на коленях голые руки, красные от холода, и Люси с трудом вспомнила прежнюю Грейс, всегда одетую по последней моде, элегантную, безукоризненную девушку из богатой семьи. А сейчас ее светлые волосы выглядели как пакля, и Люси с содроганием заметила, что на ней нет обуви – ее ноги были покрыты грязью и засохшей кровью.

– Настоящие Безмолвные Братья начали подниматься по лестницам. Брат Енох увидел меня, схватил за руку и потащил наверх. Это было все равно что упасть в реку. Толпа увлекала меня за собой. Енох пытался загородить меня своим телом, чтобы меня не затоптали, и все повторял, что я должна рассказать в Институте… Что-то рассказать…

– О чем рассказать? – воскликнул Джеймс. – Что мы должны узнать?

Грейс вжалась в спинку стула. Люси вдруг поняла, что она боится Джеймса. Потому что он возненавидел ее и гневно говорил с ней, потому что отправил ее в тюрьму Города Костей? Люси твердо знала, что брат никогда не ударил бы Грейс. Она вспомнила слова отца: «Человеку крайне неприятно видеть того, кому он причинил зло». Возможно, дело было именно в этом. Возможно, Грейс была не совсем пропащей и способна была испытывать чувство вины.

– Грейс, – заговорила Ари ласково, но твердо, как с ребенком. – Что велел передать в Институт Брат Енох?

– Он сказал, что моя мать, наверное, нашла ключ, – прошептала Грейс. – И похитила его из Цитадели. – Девушка сглотнула. – Сказал, что они пришли по Тропе Мертвых. Потом толкнул меня в какую-то дверь, и я оказалась в темноте. Остальные куда-то исчезли. Я поняла, что попала в Лондон, и что я одна на кладбище.

– А что с Безмолвными Братьями? – спросил Мэтью. – Джем сейчас в Идрисе, но Енох и Седрах…

Грейс покачала головой.

– Не знаю. Я не могла вернуться в Город, в темноте я даже не видела дверь, через которую вышла. Я бежала, пока не нашла выход, выбежала на дорогу. Рядом остановился кэб, и кучер спросил, что со мной. Он пожалел меня и привез сюда…

Ее слова заглушил глухой стук железных ворот Института. Люси попыталась разглядеть двор сквозь замерзшее стекло.

– Это Чарльз, – сказала она, увидев рыжеволосого мужчину на лошади. – Он взял Балия и поехал на кладбище Хайгейт.

Ворота со скрежетом закрылись. По двору летал мусор, подхваченный ветром: прошлогодние листья, мелкие веточки, подстилка и перья из старых птичьих гнезд. Черное небо походило на поверхность моря во время бури.

– Ключ, – нахмурившись, повторила Анна. – Татьяна похитила из Адамантовой Цитадели ключ? Что это значит? Что еще за ключ?

– Да, моя мать искала какой-то ключ, – мрачно произнес Джесс. – Они с Велиалом искали. Я прочел об этом в ее записках.

– Может быть, речь идет о ключе от тюрьмы Безмолвного города? – предположил Мэтью. – Должна же была Татьяна как-то выйти из камеры. И впустить этих… этих тварей. Этих фальшивых Безмолвных Братьев и Железных Сестер.

– Судя по сцене, которую Джеймс увидел в зеркале, Велиал приказал демонам-химерам вселиться в кого-то, – рассуждал Джесс. – Выходит, они вселились в Безмолвных Братьев, которые теперь подчиняются Велиалу…

– В Безмолвных Братьев не могут вселяться демоны, – возразила Корделия. – Они защищены от подобного воздействия, как и мы. Наверняка даже лучше, чем мы.

Кристофер, который по-прежнему держал Грейс за руку, сказал:

– Если я правильно понял, они сражались друг с другом, верно, Грейс? И некоторые Братья защищали тебя и Город?

Грейс кивнула.

– Енох вел себя, как обычно. И остальные, те, кого я узнала. А одержимые, со светящимися глазами… это были незнакомцы. Я никого из них раньше не видела.

– Правда? – сказал Джеймс. – Они были одеты иначе? Постарайся вспомнить, Грейс. Это очень важно.

Люси пристально посмотрела на него. У Джеймса явно возникла какая-то идея. Он рассеянно смотрел в пространство, поглощенный своими мыслями, пытаясь решить проблему, как разматывают запутанный моток бечевки.

Грейс смотрела в пол.

– Да. Их одежды были не желтоватыми, а белыми, и руны тоже были другие.

– Белые одежды, – повторила Люси и обменялась тревожным взглядом с Джеймсом. Она почувствовала, как сердце забилось быстрее от волнения. – Погребальные саваны.

– Железные Могилы, – пробормотал Джеймс. – Вот как Велиалу это удалось. Безмолвные Братья защищены от демонов, но это не относится к тем, кто лежит в могилах. Тела, покинутые душами, не подверженные тлению, покоятся на кладбище, на безлюдной лавовой равнине недалеко от Адамантовой Цитадели. Вот они, пустые сосуды.

Анна цветисто выругалась. Ари сказала:

– Верно, ключ от Могил действительно существует. Я видела его изображения. Он хранится… О… Он хранится в Адамантовой Цитадели… – Девушка прижала руку ко рту.

Джесс без выражения произнес:

– Видимо, мать выкрала его. А потом открыла кладбище и впустила Велиала. Он привел туда химер, которые вселились в тела Железных Сестер и Безмолвных Братьев. Их никто не охранял. Велиал приказал им идти в Безмолвный город и напасть на живых.

– Они пробуждаются, – прошептала Корделия. – Они поднимаются. Они движутся вперед. Это были послания, адресованные нам, сообщавшие о том, на каком этапе находится Велиал. А мы ничего не поняли.

– Нас в очередной раз перехитрили, – тихо произнес Джеймс. – Появление Татьяны на рождественском балу, обвинения в сговоре с Велиалом, даже похищение Александра…

– Слишком быстро она сдалась, – сказала Корделия. – Татьяна хотела, чтобы ее арестовали. Хотела, чтобы ее посадили в тюрьму Безмолвного города, где она могла совершить… это. Что бы это ни было.

– Не уверен, что она этого хочет, – возразил Джесс. – Все это нужно прежде всего Велиалу. Он использовал ее, как используют пешку в шахматной партии. Марионетку, которую он мог внедрить в Безмолвный город, как троянского коня, вместилище его злой воли…

Ему помешал договорить оглушительный раскат грома. Здание Института дрогнуло, как во время землетрясения, несколько ламп перевернулось, поленья в камине рассыпались, полетели искры. Все ахнули, Люси вцепилась в подоконник, машинально взглянула в окно и увидела, что ворота Института открываются.

Но для Чарльза было слишком рано, он едва ли только доехал до кладбища. Она приподнялась на цыпочки, чтобы узнать, кто пришел.

И оцепенела.

Внизу, посреди двора, стояла Татьяна Блэкторн в окровавленном платье, похожая на мерзкое пугало. Ветер трепал ее седые волосы. Она воздела руки к небу, как будто собиралась обрушить на Институт гром и молнии.

И она была не одна. За спиной у нее выстроились существа, которых описывала Грейс, – Безмолвные Братья в снежно-белых одеяниях с откинутыми капюшонами; видны были их лица и открытые глаза, из которых лился ядовито-зеленый свет.

Татьяна запрокинула голову вверх, и небо прочертила черная молния.

– Выходите! – крикнула она. Ее голос звучал неестественно громко, как звон гигантского колокола, и Институт снова содрогнулся до основания. – Выходите, Лайтвуды! Выходите, Карстерсы! Выходите, Фэйрчайлды! Выходите, Эрондейлы! Пробил ваш последний час!

25. Свирепый вихрь

Издалека округла

Поверхность шара внешнего, вблизи

Предстала плоской сумрачной страной,

Пустынной, дикой ширью, без границ,

Затерянной в ночной, беззвездной тьме

И окруженной завываньем бурь

Неистового Хаоса; таков

Был негостеприимный материк.

Лишь с краю одного едва сквозил

Далекий отблеск от Небесных стен,

И вихрь не столь свирепо там ревел[53].

Джон Мильтон, «Потерянный рай»

– Laanati, – пробормотал Алистер.

«Проклятье». С того момента, когда они выехали со двора Института, он не отрываясь смотрел в окно кареты. Томас слышал, как он приказал Дэвису, кучеру: «Просто поезжайте прямо по улице, неважно куда». И Дэвис прилежно выполнял указание. Томас прожил в Лондоне всю жизнь, но сейчас даже не представлял, где они находятся.

Сначала в карете было холодно, и юноши взяли пледы, которые лежали на сидениях. Томас думал, что после этого Алистер заговорит – в конце концов, зачем он позвал его, если не поговорить? – но Алистер сидел молча, откинувшись на спинку сиденья, и время от времени бранился на персидском.

– Послушай, – через некоторое время заговорил Томас, стараясь не выдать своего разочарования, – пора возвращаться в Институт. Они будут волноваться…

– Наверное, подумают, что я тебя похитил, – фыркнул Алистер.

Прогремел гром – казалось, совсем рядом выстрелили из пушки. Ветер раскачивал карету. Сухие бурые листья и колючий снег образовывали маленькие вихри, стучали в стекло, неслись вдоль пустынных улиц. Даже в карете атмосфера стала тяжелой, давящей.

– Ты из-за Чарльза расстроился? – спросил Томас. Потом испугался, что вопрос прозвучал слишком откровенно… Но подумал, что терять ему все равно нечего. Необходимо было нарушить молчание.

– Отчасти – да, – ответил Алистер. Свет, проникавший в окно кареты, имел красноватый оттенок, как будто где-то далеко пылал пожар. – Когда я познакомился с Чарльзом, я мечтал стать таким, как он. Уверенным в себе человеком, знающим, чего он хочет от жизни, планирующим свое будущее. Теперь я понял, что это был лишь фасад. Что он вовсе не уверен в себе – напротив, он чувствует себя абсолютно бессильным. Чарльз позволил себе поддаться страху и стыду, решил, что у него нет выбора. – Он сжал руку в кулак. – Я осознал, что веду себя точно так же.

Томас смотрел на террасные дома, проплывавшие за окнами, на заснеженные платаны. Слышен был заунывный вой ветра, свет фонарей почему-то потускнел.

– Ты хочешь сказать, что боишься… Боишься, что подумают люди, если узнают о твоих чувствах к…

– К тебе? – договорил за него Алистер. Взгляд его черных глаз был серьезен. – Нет.

«Ну конечно же, нет. Конечно, он не имеет в виду тебя».

– Нет, – повторил Алистер. – В разговорах с тобой, с сестрой я рисовал переезд в Тегеран самому себе как шанс начать жизнь сначала, с чистого листа. Эти слова мой отец повторял каждый раз, когда мы бросали обжитое место и уезжали на поиски нового дома. «Начать с чистого листа».

Он горько усмехнулся.

– Вечная ложь. Он заставлял нас переезжать, чтобы оставить позади свои проблемы – карточные долги, пьянство. Как будто человек может убежать от себя самого. И я…

Алистер помолчал. Сейчас он походил на безумца.

– Я никогда не хотел стать таким, как он. Я боролся, я так старался быть другим. И вдруг я понимаю, что собираюсь переехать в другую страну только потому, что здесь мне стало трудно жить. Собираюсь поступить, как он. Потому что я боюсь.

Томас сбросил плед с коленей и сел напротив Алистера. Карета покачнулась. Юноше хотелось прикоснуться к руке Алистера, но он сдержался.

– Я никогда не думал, что ты способен испытывать страх, – сказал он, – но в этом нет ничего постыдного. Чего ты боишься?

– Перемен, наверное, – с отчаянием в голосе пробормотал Алистер.

Снаружи, за окнами кареты, ветви деревьев метались на ветру. Томас услышал рев – снова гром, подумал он, но какой-то странный, приглушенный.

– Я знаю, что должен измениться, но не знаю, как это сделать. Не существует инструкций, которые помогают человеку стать лучше. И я боюсь, что если останусь в Лондоне, то своим поведением буду по-прежнему причинять боль людям, все тем же людям, что и раньше…

– Но ты изменился, – возразил Томас. – Без всяких инструкций. Тот Алистер из Академии не бросился бы мне на помощь, когда меня арестовали по ложному обвинению в убийстве. И не следовал бы за мной по ночам, чтобы охранять меня. Тот Алистер не интересовался бы самочувствием Мэтью и не перечитал бы гору книг о паладинах, пытаясь помочь сестре.

Томас заметил, что его руки дрожат. Он понимал, что пошел на большой риск, когда завел этот разговор. Он как будто снял с себя броню и стал уязвимым. В горле пересохло. Томас сглотнул и продолжил:

– Я бы не испытывал к тебе таких чувств, как сейчас, если бы ты остался прежним. Таким, каким был год назад.

Алистер повернулся к нему и хрипло произнес:

– Мне казалось, что я нравился тебе год назад.

Томас молча смотрел на него, не зная, что сказать. Алистер неожиданно улыбнулся.

– Я просто хотел подразнить тебя, – сказал он. – Томас, ты…

Томас поцеловал его. Схватил его за отворот пальто, а в следующее мгновение они целовались. Губы Алистера, несмотря на холод, были горячими. Карету тряхнуло на повороте, и Алистер подался навстречу Томасу, вцепился в его волосы. Прижался к нему крепко, с такой силой, словно хотел слиться с ним, стать единым целым.

У Томаса шумело в ушах, сердце бешено билось. Алистер дразнил его и ласкал одновременно, а потом Томас приоткрыл рот, ощутил вкус чужих губ, прикосновение нежного языка… Карета накренилась, и оба упали на пол.

Но они едва замечали, что происходит. Томас принялся расстегивать пальто Алистера, в спешке отрывая пуговицы. Ему хотелось коснуться тела возлюбленного как можно скорее, немедленно. Алистер очутился сверху, и за спиной у него Томас мельком увидел небо. Над Лондоном бушевала гроза, черные облака пересекала какая-то красная огненная полоса.

Томас повел плечами, высвободился из пальто. Алистер склонился над ним. Его глаза были совершенно черными, как беззвездная ночь. Он оттянул воротник рубашки Томаса и поцеловал его шею. Нашел ключицу и прикоснулся к ней кончиком языка, и в мозгу Томаса взорвались тысячи солнц.

Алистер расстегнул его сорочку, поднял нижнюю рубаху и обнажил грудь.

– Только взгляни на себя, – прошептал он. – Это прекрасно. Ты так прекрасен, Том.

Томас почувствовал жжение в глазах – слезы. Он приказал себе прекратить эти глупости, но тоненький насмешливый голосок в его голове, который издевался над ним каждый раз, когда он поддавался своим порывам, сейчас молчал. Юноша видел только Алистера, который прикусывал его губы, целовал, проводил языком по его горлу, отчего Томас вскрикивал и содрогался всем телом. Потом он расстегнул одежду Алистера и гладил его кожу, шелковистую кожу, под которой напряглись железные мышцы.

Он перекатился на живот, подмяв Алистера под себя. Их полуобнаженные тела соприкасались, и это сводило юношу с ума. Он не хотел, чтобы это прекращалось. Он хотел большего. Хотел, чтобы Алистер принадлежал ему. Он был великолепен. Его торс был покрыт старыми шрамами, соски затвердели на холоде. Томас наклонился и коснулся губами одного из них.

Алистер выгнулся Томасу навстречу и слабо застонал, вонзив ногти ему в спину.

– Том. Том…

Раздался треск, карета врезалась во что-то. Томас услышал визг колес, ржание лошадей, и экипаж накренился. Опять загрохотал гром, от которого у Томаса заложило уши, и карета со скрежетом остановилась.

Алистер сидел, застегивая сорочку.

– Черт побери, – пробормотал он. – Что это было?

– Должно быть, мы с кем-то столкнулись. – Томас тоже начал одеваться, что было нелегко, так как половина пуговиц была оторвана. – Ты не ударился?

– Все в порядке.

Алистер оглядел Томаса, потом поцеловал его в губы. Поцелуй был долгим. Наконец он толкнул дверь кареты и спрыгнул на мостовую.

Томас услышал стук его подошв, потом Алистер втянул воздух сквозь зубы. В открытую дверь тянуло гарью.

– Черт побери, – повторил он. – Что все это означает?

Томас выбрался из кареты и замер рядом.

– Знаете, – произнес Мэтью, когда умолкло эхо вопля Татьяны, – мне кажется, что от этого приглашения нам лучше отказаться. Все согласны? – Он оглядел друзей, которые застыли с ошеломленными лицами – на этот раз включая Анну. – По крайней мере, следует дождаться, пока вернется Чарльз с Первым Патрулем.

– Никогда не думала, что услышу от тебя предложение дождаться Чарльза, – произнесла Анна, вытаскивая ангельский клинок.

– Татьяна безумна, – пожал плечами Мэтью. – Никто не знает, что может прийти ей в голову.

– Она выломает двери, – сказал Джесс. – Эти существа, которых она привела с собой… это Сумеречные охотники. Демоны в телах Сумеречных охотников. Они могут войти в Институт.

– Джесс прав, – стуча зубами, пробормотала Грейс. – Мама предлагает вам выйти только потому, что ее это забавляет. Для нее это игра. Она хочет, чтобы вы исполнили ее желание, подчинились ей.

– Итак, если мы не выйдем во двор, – сказала Корделия, – она и ее слуги-демоны вломятся сюда.

– В таком случае, мы все выйдем, – решил Джеймс, – и будем удерживать главный вход. Святилище закрыто, а больше в Институт никак не попасть.

Остальные вооружались, кто чем мог. У большинства из них имелись при себе ангельские клинки, Ари достала свой индийский палаш, кханду, а Джесс взялся за меч Блэкторнов.

– Предлагаю действовать так. Мы с Джессом выйдем, спустимся с крыльца и встретим ее во дворе. Остальные займут позиции в вестибюле. Ваша задача – помешать фальшивым Безмолвным Братьям пробраться внутрь. Я попытаюсь занять ее разговором, по крайней мере до прибытия Чарльза и Первого Патруля…

– Но Джесс не обучался искусству сражаться, – напомнил Мэтью, застегивая пояс с оружием. – Лучше я пойду с тобой. Она ведь хотела видеть кого-то из Фэйрчайлдов.

Джеймс объяснил:

– Татьяна с наименьшей вероятностью ранит или убьет своего сына. Он единственный, кто в состоянии хоть немного успокоить ее.

– Я должна выйти к Татьяне, – заявила Корделия.

Джеймс обернулся к ней. Она стояла, высоко подняв голову, твердо глядя ему в глаза.

– Я – паладин. Она не посмеет коснуться меня. Побоится гнева Лилит.

– Но Татьяна-то об этом не знает и не узнает, пока ты не вступишь в бой, – возразила Люси. – Пока не придет сама Лилит. А мне кажется, ее появление едва ли улучшит ситуацию.

– Возможно, общение с Лилит предпочтительнее того, что затеяла Татьяна, – спокойно ответила Корделия. – Обещаю… клянусь, я возьмусь за оружие только в крайнем случае, если другого выбора не останется. Но я считаю, что должна к ней выйти.

Джеймс хотел возразить, настоять на том, что Корделии следует остаться в здании, в безопасности. Но он знал, что его жена никогда не смирится с этим. Джеймс мог уговорить ее остаться внутри, и, возможно, она согласилась бы ради него; однако это означало бы пойти против своей природы. Корделия была воином и не умела прятаться за спины других.

– Выходите! – взвизгнула Татьяна, и у Люси от этого пронзительного крика заболели зубы. – Выходите, Эрондейлы! Выходите, Карстерсы! Выходите, Лайтвуды! Я не буду повторять в третий раз!

– Я иду с тобой, – уверенно произнесла Корделия. Джеймс все равно не успел бы ничего сказать; все направились к дверям библиотеки, все, кроме Грейс, которая смотрела им вслед жалким и бессмысленным взглядом. Джеймсу показалось, что она даже не испугалась – видимо, утратила способность испытывать страх.

Татьяна не трогалась с места. Когда Джеймс вышел на крыльцо в сопровождении Корделии и Джесса, он увидел ее внизу, почти у подножия лестницы. Она стояла лицом к двери, окруженная демонами и тьмой, и ухмылялась.

Небо по-прежнему было скрыто за зловещими облаками; некоторые почему-то были алыми. Лунный свет с трудом пробивался сквозь эту красную пелену, и казалось, что на каменных плитах во дворе Института стоят лужи крови.

Седые волосы Татьяны реяли над плечами, словно облако дыма. Как будто это она принесла с собой тьму, навлекла на город грозу, породила разветвленные молнии, разрезавшие небосклон. По обе стороны от нее стояли по трое Безмолвных Братьев в белых одеяниях. Руны на обшлагах рукавов и на воротниках были рунами Покоя и Смерти; Грейс, естественно, не узнала их, но Джеймс понял, что это такое. В руках существа держали посохи, но они, в отличие от посохов настоящих Безмолвных Братьев, были заострены на концах, и по ним пробегали трескучие черные молнии. Они охраняли Татьяну, как гвардейцы охраняют военачальника.

Джеймс сжимал в правой руке револьвер. Корделия заняла место слева от него; справа стоял Джесс. Остальные ждали в холле Института, с оружием наготове.

– Татьяна Блэкторн, – заговорил Джеймс. – Что тебе нужно?

Он удивлялся собственному спокойствию. Он уже противостоял Татьяне в доме Лайтвудов, но тогда она лгала и притворялась. Возможно, она намеревалась снова делать то же самое, но сейчас Джеймс был готов к этому. Во рту стоял металлический привкус. Гнев придавал энергии. Он до сих пор был зол на Грейс, но понимал, что именно Татьяна задумала и осуществила этот кошмар. Грейс была лишь ее послушным орудием.

Женщина прищурилась, глядя на Джеймса. Видимо, она рассчитывала, что ее появление шокирует его, и была раздосадована его спокойствием.

– Грейс, – прошипела она. – Моя дочь-предательница успела прийти раньше, верно? Разболтала, что я захватила Безмолвный город. Как же мне надоела эта девчонка! Мне следовало приказать своим Стражам убить ее, пока была возможность, но… увы, у меня слишком доброе сердце.

Джесс издал неопределенный звук. Да, мать окончательно лишилась рассудка, подумал он. Всю его жизнь, сколько он знал ее, она ненавидела окружающих и медленно сходила с ума; а потом она воззвала к Велиалу, и демон пришел, как паук в детском стишке, и предложил ей могущество. Возможность осуществить мщение, которое представлялось ей в безумных мечтах. Прошли годы, и она перестала быть прежней Татьяной Блэкторн, перестала быть человеком; от нее осталась только сморщенная, иссохшая оболочка. Ее душу выжгли ненависть и жажда мести.

– От каждого из вас мне нужно по одной вещи, – продолжала Татьяна, ее беспокойный взгляд метался от одного Сумеречного охотника к другому. – По одной вещи, иначе мои Стражи… – она махнула в сторону белых фигур, – Иначе я прикажу им атаковать вас. – Она ухмыльнулась, глядя на Корделию. – Ты отдашь мне Кортану. Меч, выкованный кузнецом Велундом.

– Ни в коем случае, – заявила Корделия. Она смотрела на Татьяну сверху вниз, как на жука, наколотого на булавку. – Кортана по праву принадлежит мне. Этот меч выбрал меня, и никто не может отнять его.

Татьяна улыбнулась, словно ожидала и даже хотела услышать подобный ответ. Она перевела взгляд на Джесса.

– От тебя, мой сын, – продолжала она, – мне нужно, чтобы ты сбросил свою личину. Больше не нужно притворяться нефилимом. Оставь этих подлых предателей. Присоединяйся ко мне. Мы с тобой будем править Новым Лондоном. Мы вернем твоего отца из царства мертвых, и наша семья воссоединится.

Новым Лондоном? Джеймс бросил тревожный взгляд на Джесса, но лицо юноши было каменным. Он поднял меч Блэкторнов, и клинок тускло блеснул.

– Лучше я умру, чем присоединюсь к тебе, матушка, – произнес он, – и поскольку я уже побывал в мире ином, можешь быть уверена: это не пустые слова.

– Тех, кто идет против Велиала, ждет кое-что похуже смерти, – коварно ухмыльнулась Татьяна. В ее глазах загорелись зловещие огоньки – как будто она представляла себе Ад и все то, что уготовано врагам его повелителей. – Подумай хорошенько, прежде чем отказываться, дитя.

Она смотрела в лицо Джеймсу.

– А ты, Джеймс Эрондейл, – ухмыльнулась она. – Ты, кто считает себя первым среди этих людей. Согласись стать союзником Велиала. Он велел передать тебе, что пощадит тех, кого ты любишь, и оставит им жизнь, но только в том случае, если ты придешь к нему без принуждения. Он согласен даже подарить тебе эту девчонку. Один раз она бросила тебя, но во второй раз уйти не сможет. У нее не будет выбора; она навсегда будет твоей.

Джеймс невольно оскалил зубы.

– Эта речь многое говорит о тебе. Ты думаешь, что можешь соблазнить меня подобными предложениями? – грубо произнес он. – Думаешь, любовь – это стремление поработить другого человека, заставить его быть рядом с тобой, даже если он ненавидит тебя, если ему противно твое присутствие? Ты предлагаешь мне повторение истории с Грейс – не жену, а пленницу? – Он покачал головой и заметил, что Татьяна разозлилась. Джеймс был доволен: в конце концов, его задачей было тянуть время. – Велиал не понимает, что такое любовь, и ты тоже, Татьяна. Я хочу, чтобы у Корделии был выбор, чтобы она могла покинуть меня, когда пожелает. Потому что в таком случае я знаю: если она остается со мной, то делает это добровольно.

– Какая разница, добровольно или нет? – пожала плечами Татьяна. – Ты говоришь о морали, которая принадлежит прошлому. Скоро явится Велиал, место вашего города займет Новый Лондон, и у его обитателей будет только два выхода: служить ему или умереть.

– Велиал отшвырнет тебя прочь или убьет, как только ты перестанешь быть полезной ему, – сказал Джеймс.

– Нет, – сверкнула глазами Татьяна. – Благодаря мне Велиал получил армию; без меня он никогда не смог бы достичь своей цели. – Она развела руками, и Джеймс вздрогнул, заметив, что Безмолвных Братьев стало больше – их было уже не шесть, а десять. Твари, которых Татьяна называла Стражами, сумели проскользнуть во двор Института незамеченными. Их глаза были зашиты, но в темноте Джеймс мог различить сквозь щели ядовито-зеленый свет. – Ваши Безмолвные Братья бросили вас и перешли на сторону Велиала…

– Ложь. – Джеймс старался не смотреть в сторону ворот; он был уверен, что Чарльз и Первый Патруль скоро вернутся, но не хотел, чтобы Татьяна догадалась о ловушке. – Хочешь, я расскажу тебе, что нам известно? Ты устроила так, чтобы тебя заключили в Адамантовую Цитадель. Получив возможность украсть ключ от Железных Могил, ты бежала и передала ключ Велиалу. Ты открыла кладбище, и он смог войти. Он отправил в этот мир армию демонов-химер, и они вселились в тела, которые когда-то принадлежали Безмолвным Братьям и Железным Сестрам. Проникнув в Безмолвный город, ты впустила одержимых, чтобы они смогли захватить его. Мы знаем, что Безмолвные Братья не пойдут против нефилимов. Как обычно, ты и твой хозяин воюете чужими руками. У тебя нет преданных соратников, Татьяна. Ты способна только принуждать, шантажировать, угрожать и контролировать других людей, но неспособна вызывать любовь и преданность.

На долю секунды на ее лице промелькнуло непонятное выражение – может быть, она разозлилась? Удивилась? Джеймс не мог бы точно сказать. Татьяна выдавила отвратительную улыбочку и прошипела:

– Умный мальчик. Ты разгадал наш план. К сожалению, слишком поздно. Нас не остановить. – Она подняла голову и взглянула на шпиль Института, устремленный к багровому небу; раздался глухой гул, и Джеймс испугался, что Татьяна сумела каким-то образом вызвать землетрясение. – Еще немного, и Лондон падет. Я перечислила то, что мне нужно. Вы по-прежнему отказываете мне?

Джеймс, Корделия и Джесс переглянулись.

– Да, – произнесла Корделия. – Отказываем.

Татьяна, казалось, пришла в восторг.

– Чудесно! – воскликнула она. – Теперь у вас появился шанс увидеть, на что способны демоны, завладевшие телами нефилимов. – Она обернулась к Стражам. – Покажите им!

Стражи двигались синхронно, как единое существо. Подняв свои посохи, оплетенные молниями, они устремились к ступеням Института. Джеймс прицелился и выстрелил в одного врага; существо отстало, но остальные продолжали наступать, пока Джесс вытаскивал меч, а Корделия распахивала настежь входную дверь. Сумеречные охотники, притаившиеся в вестибюле, выбежали на крыльцо. В руках у них сияли ангельские клинки. Битва началась.

Одно колесо кареты очутилось на бордюре. Экипаж не врезался в дерево только потому, что лошади инстинктивно остановились; кучер был здесь явно ни при чем. Судя по всему, он уже несколько минут назад слез с козел и брел по проезжей части, шатаясь, как пьяный.

Алистер сложил ладони рупором и заорал, пытаясь перекричать вой ветра:

– Дэвис! Дэвис, что случилось?

Дэвис его не слышал. Он продолжал идти странными широкими зигзагами прямо по середине дороги. Томас собрался было за ним, испугавшись, что человека собьет какой-нибудь встречный экипаж, но внезапно заметил, что движение прекратилось. Кучера бросили экипажи; им попался даже омнибус, и Томас разглядел встревоженных простых людей, которые поднялись со своих мест и столпились возле окон.

Они находились на Грейс-Инн-роуд. Обычно в это время улица была очень оживленной, но сейчас пешеходов почему-то почти не было видно, и даже в окнах пабов было темно. Ветер гудел, как в туннеле, а облака угрожающе клубились, словно вода у подножия водопада.

На перекрестке с улицей Хай-Холборн они догнали Дэвиса – он упал на колени прямо на лед. Где-то по дороге он успел найти детский игрушечный обруч и теперь с озадаченным видом катал его по тротуару.

– Дэвис! – Томас тряхнул кучера за плечо. – Дэвис, во имя Ангела…

– Что-то тут не так, – заговорил Алистер. – Не только бедняга Дэвис ведет себя, как чокнутый. Посмотри вокруг.

Томас огляделся. На улице появились простые люди, но они выглядели как-то странно: бесцельно бродили по тротуару, иногда кругами. Лица у всех были бессмысленные, словно у пьяных. Какой-то уличный торговец тупо пялился в пространство, пока лошадь без всадника, с поводьями, волочившимися по мостовой, угощалась яблоками из его тележки. Мужчина в пальто шагал по тротуару, пошатываясь, как будто под ногами у него была палуба корабля во время бури. Старуха без пальто, задрав голову, рассматривала багровое небо. Она безутешно рыдала, но никто из прохожих, казалось, не замечал этого – по крайней мере, никто не останавливался, не спрашивал, в чем дело. Молодой человек лупил кулаком по фонарному столбу, и его перчатка потемнела от крови.

Томас шагнул вперед – он не знал, как быть, но чувствовал, что обязан что-то предпринять. Алистер остановил его, положив руку на плечо.

– Томас, – сказал Алистер. Его лицо было серым, а губы, которые Томас целовал всего несколько минут назад, были сурово сжаты. Юноша угадал его страх. – Это дело рук Велиала. Я уверен в этом. Нам необходимо немедленно вернуться в Институт.

Едва ли битва закончится благоприятно для защитников Института, мрачно подумала Люси.

Сначала девушка была полна решимости. Она и ее друзья, стоя в вестибюле, слушали разговор Татьяны и Джеймса – и приходили в ярость. К тому моменту, когда Корделия распахнула дверь, их обуяла жажда крови.

Резкий холодный ветер ударил в лицо, далекие раскаты грома напоминали бой гигантского барабана. Не успев спуститься с крыльца, Люси услышала выстрел Джеймса, но звук потонул в реве ветра, походившего на паровозный свисток.

Перед ней возникла какая-то белая фигура – Страж с посохом, охваченным адскими молниями. Люси пронзительно закричала, размахнулась и вонзила топорик ему в живот. Существо рухнуло на каменные плиты молча, с прежним равнодушным выражением лица.

Вытащив из раны оружие, Люси заметила, что кровь на лезвии очень темная, темно-бордовая, почти черная.

Что-то просвистело у нее над ухом – чакра; Мэтью швырял их без остановки, диски с острыми краями торчали из тел поверженных Стражей, валявшихся у подножия лестницы. Джесс действовал мечом с удивительным проворством и чуть не отрубил руку самому высокому Стражу. Анна пронзила ангельским клинком другого, и в его груди теперь зияла рана с огненными краями. Тварь упала на колени, даже не взглянув на одежду, охваченную пламенем.

Ари взмахнула окровавленным клинком и в ужасе крикнула:

– Они снова встают!

И верно: Страж, которого пристрелил Джеймс, снова стоял на ногах и сделал шаг к дверям Института. Затем следующий Страж поднялся и принялся вытаскивать из себя чакры Мэтью с таким видом, как будто избавлялся от блох. Их белые одежды были изрезаны клинками и покрыты пятнами, но раны уже перестали кровоточить.

Люси услышала тонкий, высокий смех Татьяны. Повернувшись к поверженному Стражу, девушка увидела, что тварь поднимается на крыльцо. Страж сделал выпад посохом в сторону Кристофера, но тот вовремя успел пригнуться.

Корделия успела оказаться у него за спиной и поймала посох. Возможно, она обожгла ладони, но ничем не показала этого, лишь сжала посох крепче и толкнула врага вниз.

Но остальные раненые Стражи уже пришли в себя и наступали, как приливная волна. Один за другим они, пошатываясь, вставали на ноги; один за другим возвращались в строй, двигались ко входу в Институт, чтобы атаковать крошечную группу Сумеречных охотников, охранявших дверь.

Сражение превратилось в настоящий кошмар. Татьяна отплясывала дикий победный танец, дергая руками и ногами, как в припадке. Стражи падали, но демоны внутри снова и снова заставляли их подниматься. Сумеречные охотники перестали использовать метательное оружие. Оно не убивало Стражей, зато могло пригодиться им в бою. Мэтью и Кристофер вытащили ангельские клинки, и их сияние немного рассеяло тьму и плотный туман, затянувший двор. Джеймс стрелял – по-видимому, пули выводили Стражей из строя на больший срок, чем холодное оружие, хотя даже из револьвера убить их было невозможно. Их ничем невозможно было убить. Но хуже всего было то, что их невозможно было даже покалечить: Джесс практически отрубил одному Стражу руку, но та волшебным образом приросла обратно. Страж как ни в чем не бывало сражался с Мэтью, и посох вспыхивал, сшибаясь с ангельским клинком.

Мэтью уже один раз поскользнулся на ступеньке, покрытой льдом. Он вовремя сгруппировался и откатился в сторону, так что Страж не сумел его задеть, но Люси знала, что времени у них мало. Они были нефилимами, но все же людьми, и их силы были не безграничны. Даже потомки Ангела не могли одолеть толпу бессмертных, неуязвимых врагов.

Кое-кого ранили: у Джеймса был порван рукав, из резаной раны капала кровь; Ари довольно серьезно оцарапали посохом грудь. А Корделия… Люси не могла без ужаса думать о Корделии. Корделия делала, что могла, отталкивая Стражей прочь с помощью их собственных посохов – поскольку Лилит не появлялась, это, очевидно, не считалось оружием, – но Люси заметила у нее на щеке сильный ожог и подумала, что всего через несколько минут…

– Корделия Карстерс! – прошипела Татьяна. Она перестала танцевать и прижала руки к груди с радостной гримаской, как маленькая девочка рождественским утром. – Неужели передо мной сама великая владелица Кортаны? Только посмотри на себя. Ты боишься даже воспользоваться своим мечом в бою, боишься, что мой хозяин найдет тебя и заберет твое оружие. – Она обернулась к Стражам, охранявшим ее. – Взять ее! Мы доберемся до этого меча.

Корделия застыла. Два Стража начали подниматься по ступеням. Дальше все произошло очень быстро. Люси бросилась к Маргаритке и заметила, что Джеймс, последовав ее примеру, поднимает пистолет и пытается прицелиться в Стражей…

Но Кристофер добрался до них первым. Он загородил собой Корделию и встал лицом к Стражам, сжимая в руке пылающий ангельский клинок. На мгновение он осветил их обоих, как факел; они с Корделией стояли, залитые небесным светом. Кристофер напомнил Люси древнего воина…

В руке Татьяны сверкнул какой-то металлический предмет, она замахнулась, раздался свист. Кристофер дернулся, вскрикнул и рухнул навзничь на ступени.

– Кристофер! – пронзительно закричала Корделия и хотела броситься к нему, но Джеймс шагнул к ней с револьвером в руке. Прозвучало два выстрела, за ними еще два; нападавших отшвырнуло назад, и они, как тряпичные куклы, покатились вниз, на каменные плиты.

Анна взбежала на крыльцо и опустилась рядом с Кристофером.

– Все в порядке, – прохрипел он, когда сестра наклонилась над ним. – Просто в плечо попали.

И действительно, над ключицей застряло что-то острое, серебристое. Метательный нож. Но сражение не прекращается после того, как ранен один из воинов; краем глаза Люси заметила что-то белое, какое-то движение, и мгновенно развернулась, чтобы рубить и кромсать Стража. Черная кровь брызнула ей на платье. Когда враг упал, она заметила сквозь туман и облака порохового дыма клинок Джесса, вонзившийся в тело демона. Ари, Мэтью, Джеймс, Корделия – теперь они не просто защищали Институт, но пытались не подпустить Стражей к Анне, которая помогала брату. Она уже извлекла клинок из раны и, невзирая на протесты Кристофера, изображала на руке раненого исцеляющие руны. Люси не слышала, что он говорил, но знала: Кристофер уверяет Анну, что совершенно здоров и готов идти в бой.

Страж у ног Люси зашевелился. Она перерубила ему позвоночник, вырвала из тела топорик и отступила к двери; по крайней мере, когда враг поднимется, она успеет вовремя заметить его. Силы были на исходе. Она оглядела двор и похолодела от страха. Ей уже приходилось участвовать в сражении, как и всем ее друзьям, но впервые в жизни она почувствовала, что им не суждено победить, что им едва ли удастся даже отступить в безопасное место. Если Чарльз в ближайшие несколько минут не вернется с Первым Патрулем, им не выжить, думала она. А если вернется, чем это может им помочь? Возможно, стоит закрыться в Святилище… Но одна из таких тварей проникла в Святилище Института Корнуолла. Спрятавшись в Святилище, они окажутся в ловушке…

Что-то холодное коснулось ее руки. Люси резко обернулась, занесла над головой топорик – и опустила его, едва не открыв рот от изумления. Перед ней стояла Грейс. Она была по-прежнему без обуви и зябко куталась в пиджак Джесса. Люси показалось, что она стала еще худее, чем пару недель назад, но ее огромные серые глаза горели.

– Люси, я хочу, чтобы…

Люси была слишком измучена для любезностей.

– Грейс, иди в дом. Здесь ты будешь только мешать.

– Ты должна меня выслушать, – сказала Грейс, и в ее голосе прозвучала тень былой настойчивости и уверенности в себе. – Ты можешь прекратить это.

Люси быстро огляделась и увидела, что они на несколько мгновений остались одни – по крайней мере, их никто не мог слышать. Битва происходила у подножия лестницы; Сумеречные охотники образовали нечто вроде полукруга, защищая Кристофера и Анну.

– Что еще? – воскликнула Люси. – Грейс, если это какая-то уловка…

Грейс яростно затрясла головой.

– Они одолеют вас, – сказала она. – Я все видела из окна. Мать не остановит их, пока всех вас не перебьют. Возможно, она пощадит Джесса, но… – Грейс до крови прикусила губу. – Но, возможно, и нет. Есть только одно существо, к которому она прислушается…

– Велиал?

– Вовсе нет. Тот, к кому ты можешь обратиться за помощью. Тот, к кому можешь обратиться только ты.

Грейс наклонилась и зашептала на ухо Люси, как будто рассказывала ей некий секрет. И пока Люси, оцепенев, слушала, она постепенно понимала, что Грейс права. И это открытие испугало ее.

Не говоря ни слова, она отстранилась от девушки и начала спускаться с крыльца. Люси чувствовала на себе пристальный взгляд Грейс; видела мерцающий свет ангельских клинков, рассекавших туман; заметила, что Анна помогла Кристоферу подняться на ноги, заметила багровые волосы Корделии, которая с силой пнула Стража в щиколотку и сбила его с ног; она знала, что неподалеку Джеймс и Мэтью сражаются плечом к плечу.

Но несмотря на то, что она видела и слышала все это, ее взгляд был обращен внутрь, в ее собственное сознание. Люси смотрела туда, где царили тишина и темнота, сквозь тонкую завесу, которая была ее единственной защитой от неопределенной, погруженной в тень пограничной области между жизнью и смертью.

В одном мире ее окружали сражающиеся, хохот Татьяны, треск демонических молний на посохах Стражей. В другом ее окутывала тьма, как будто она смотрела вверх, стоя на дне колодца. Когда тьма сомкнулась у нее над головой, Люси почувствовала, что парит, ее со всех сторон обступили тени, и среди этих теней замерцали светлые точки.

Люси не верила, что мир, куда попадают души после смерти, выглядит именно так. Это был всего лишь плод ее воображения; так ее сознание интерпретировало окружающее, чтобы оно имело для нее смысл. Она могла бы видеть бескрайний океан, чащу леса, куда не проникают лучи солнца, или бесплодную равнину, протянувшуюся до горизонта. По какой-то причине Люси видела именно это. Бездну, в которой парили звезды.

И она воззвала к этой бездне; сделала несколько глубоких вздохов, успокоилась и «выкрикнула» имя. «Руперт Блэкторн!»

Она ощутила какое-то движение, как будто рыба дернула за леску.

«Руперт Блэкторн. Отец Джесса. Супруг Татьяны. – Она старалась действовать осторожно, чтобы не разорвать эту хрупкую связь. Вытягивала леску. – Вернись. Твоя семья нуждается в тебе».

Ничего. Внезапно своеобразная удочка ожила; Люси показалось, будто тонкая леска скользит у нее рукам, сдирая кожу. Девушка вцепилась в нее и не отпускала, несмотря на резкую боль. Люси держалась за нее даже после того, как открыла глаза и заставила себя вернуться в свой мир, в зимний Лондон, где вокруг кипела схватка. В мир, который она – не ее тело, но душа – покинула всего на несколько секунд и где она снова почувствовала запах крови и кордита, увидела белую тень Стража, который приближался к ней.

И в этом мире, прямо перед ней, на крыльце Института, начал принимать форму призрак Руперта Блэкторна.

Это была не робкая тень из тех, что не видны никому, кроме нее. Это был дух Руперта Блэкторна, полупрозрачный, но легко узнаваемый. На глазах у Люси его очертания становились более четкими – она видела его лицо, так похожее на лицо Джесса, старомодный костюм, бледные руки, сжатые в кулаки. Даже мелкие детали – ботинки с развязанными шнурками – проступали так явно, словно их нарисовали прямо в воздухе магическими светящимися чернилами.

Страж, который шел к Люси, остановился и наклонил голову набок, словно в изумлении спрашивал себя, что это за странное явление. Остальные Стражи еще сражались; Люси слышала звон оружия, топот ног по льду, но не осмеливалась отвести взгляд от призрака Руперта.

Дух поднял голову. Когда он говорил, его рот приоткрывался, а голос был слышен всем, несмотря на шум, вой ветра и гром.

– Татьяна?

Колдунья обернулась – и вскрикнула. Сначала она озадаченно уставилась на застывшего Стража, видимо, удивляясь тому, что он не нападает на Люси. Увидев призрак, Татьяна выпучила глаза и приоткрыла рот.

– Руперт! – прошептала она. Сделала шаг вперед, как будто собиралась подбежать к призраку, но ноги не держали ее. Она упала на колени, стиснула руки перед собой; можно было подумать, что жуткая старуха молится. – О, Руперт! Ты здесь! Велиал исполнил свое обещание! – Она широким жестом обвела двор, указывая на Стражей, сражение, вооруженных Сумеречных охотников. – Взгляни же на это, любовь моя, – сказала она. – Это наше отмщение.

– Отмщение?

Руперт разглядывал жену с неприкрытым ужасом. Интересно почему, думала Люси: потому, что она так сильно постарела, или потому, что на ее лице лежала печать злобы, ожесточения, ненависти?

Люси невольно взглянула в сторону Джесса, который стоял неподвижно, опустив меч Блэкторнов. Он смотрел на призрак отца, и у него было такое выражение лица… Люси не смогла это вынести. Она отвела глаза. Люси не видела Грейс, но остальные по-прежнему сражались – все, кроме Анны и Кристофера, которые отступили почти к дверям Института. Люси заметила, что какой-то Страж приблизился к Джессу, без сомнения, заметив его растерянность; существо замахнулось и нанесло удар посохом. Джесс едва успел парировать выпад, и сердце у Люси чуть не выскочило из груди от страха.

Ей хотелось бежать к Джессу, сражаться рядом с ним. Это она была виновата в том, что у него замедленная реакция; вероятнее всего, вид отца поверг его в шок. Но Люси не могла пошевелиться. Только она удерживала Руперта Блэкторна на этой земле. Девушка чувствовала, что бездна со светлыми точками утягивает его обратно, пытается захватить, унести прочь, вернуть в мир мертвых. Ей требовалось сосредоточить все силы, чтобы не отпускать его.

– Руперт? – взвыла Татьяна. – Ты что, недоволен? Неужели Велиал не рассказал тебе о нашей великой победе? Мы уничтожим нефилимов, мы будем править Лондоном вместе…

– Велиал? – повторил Руперт. Он стал почти непрозрачным. Цвета не вернулись к нему, это была странная монохромная фигура, но Люси уже не могла видеть сквозь него, и по выражению лица было несложно угадать его чувства – гнев, смешанный с отвращением. – Я вернулся не потому, что мне приказал прийти в этот мир Принц Ада. Меня пробудил от вечного сна крик Сумеречного охотника, ведущего неравную битву. Сумеречного охотника, нуждавшегося в моей помощи.

Взгляд Татьяны переместился на Люси. В глазах сумасшедшей была ярость и свирепая, жгучая ненависть.

– Ложь! – прорычала старуха. – Никто, кроме Велиала, не может вернуть тебя к живым, по крайней мере, эта тупая сопливая девчонка…

– Прекрати это, Тати, – резко оборвал ее Руперт. – Отошли этих… тварей… прочь.

– Но они же сражаются за нас. – Татьяна неловко поднялась с колен. – Они на нашей стороне. Велиал обещал нам великое будущее. Он поклялся мне, что воскресит тебя, Руперт, что ты снова будешь со мной…

– Прикажи им отойти, пока они не убили нашего сына! – взревел Руперт.

Татьяна поколебалась несколько секунд, потом выбросила перед собой руку.

– Стойте, – произнесла она с трудом, как будто это слово тащили из нее клещами. – Слуги Велиала. Стойте. Довольно.

И Стражи остановились – одновременно, точно так же, как ринулись в бой. Они стояли неподвижно, словно чучела, но Люси заметила, что зловещие зеленые огоньки под зашитыми веками перемещаются. Существа как будто водили глазами из стороны в сторону.

Нефилимы, не опуская оружия, потрясенно разглядывали Люси и Руперта. Анна привалилась спиной к перилам крыльца, Кристофер стоял, опираясь на ее руку. Оба были бледны. Грейс стояла на коленях на площадке перед дверью, обхватив себя руками, и дрожала. Люси показалось, что Грейс смотрит на Кристофера, но она не могла сказать точно. А Джесс… Джесс не сводил взгляда с отца и сжал рукоять меча с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Люси не могла разглядеть выражение его лица, поскольку ее внимание было сосредоточено на Руперте. На него действовала какая-то странная магия, которая пыталась подчинить его, забрать из этого мира, прочь от Люси.

– Мой дорогой, – ворковала Татьяна. Эхо ее голоса разнеслось по каменному двору в полной тишине. – Как это возможно? Ты был связан, связан так долго, связан среди теней, где даже другие умершие не могли тебя видеть. Велиал обещал мне, что, пока ты находишься там, пока он держит тебя там, он еще может тебя воскресить.

Джесс слушал этот разговор, не веря своим ушам.

– Нет, – шептал он. – Нет, этого не может быть.

«Связан среди теней», – мысленно повторила Люси. Что же произошло с Рупертом? Какое проклятие было наложено на него, что мешало ему уйти к другим призракам? Неужели эти самые чары сейчас увлекали его обратно в иной мир?

Но Руперта, видимо, мало интересовало, что имела в виду его жена. Он медленно качал головой. Темные шелковистые волосы упали ему на глаза – прямые непослушные волосы, совсем как у его сына. У Люси защемило сердце. Когда Руперт погиб, он был лишь на несколько лет старше Джесса.

– Ты помнишь, как мы познакомились? – спросил призрак, глядя на жену. – На рождественском балу, помнишь? Ты была так счастлива, потому что я танцевал только с тобой и даже не смотрел на других.

– Да, – прошептала Татьяна. Люси никогда не видела у нее такого выражения лица. Искреннего, открытого, любящего. Перед ними была обычная женщина.

– Я думал, мое внимание радует тебя потому, что ты одинока, что с тобой несправедливо обошлись, – продолжал Руперт. – Но я ошибся. Я не понимал, что ты обидчива и мстительна. Достаточно мстительна для того, чтобы натравить стаю монстров на детей Сумеречных охотников…

– Но это дети тех, кто стал причиной твоей смерти, Руперт…

– Меня убил твой отец! – крикнул призрак, и Люси показалось, что от этого крика содрогнулась земля. – Эрондейлы, Лайтвуды – они не имеют никакого отношения к моей гибели. Они отомстили за меня. Они пришли слишком поздно и не успели меня спасти. Они ничего не смогли бы сделать!

– Ты же не можешь в это верить, – простонала Татьяна. – Все эти годы я трудилась ради того, чтобы отомстить за тебя, за себя…

Она начала подниматься по ступенькам, раскинув руки, словно намеревалась заключить Руперта в объятия. Но сумела сделать лишь несколько шагов – наткнулась на какую-то невидимую стену и пошатнулась. Выставила перед собой руки и начала царапать барьер, который не видела даже Люси.

– О, впусти меня, – выла Татьяна. – Руперт. Позволь мне прикоснуться к тебе. Позволь мне обнять тебя…

Лицо Руперта перекосилось от отвращения.

– Нет.

– Но ты же любишь меня. – Она повысила голос. – Ты всегда меня любил. Ты связан со мной навеки. Когда я умру, мы наконец будем вместе. Ты должен понять…

– Той женщины, которую я любил, больше нет, – ответил Руперт. – Она умерла много лет назад. Татьяна Блэкторн, я отрекаюсь от тебя. Я отрекаюсь от чувств, которые когда-либо испытывал к женщине, носившей твое имя. – Он бесстрастно смотрел на нее. – Ты для меня ничто.

Услышав это, Татьяна завизжала. Это был какой-то нечеловеческий визг, перешедший в вой. Люси уже слышала такие звуки: это был вопль духа, который понимал, что ему больше не суждено вернуться на землю. В этом крике было отчаяние, тоска, сознание непоправимой потери, предчувствие вечной разлуки.

Пока она кричала, Стражи один за другим опускали посохи. Они начали спускаться с крыльца, обходя Татьяну, как неодушевленный предмет. Белые фигуры выстроились в цепочку, прошли под чугунной аркой, и вскоре во дворе Института стало пусто.

«Получилось, – не веря своим глазам, подумала Люси. – У меня действительно получилось». Только в этот момент Люси заметила, что у нее подкосились ноги, и она сидит на ступеньке. Сердце билось гулко и часто, слишком часто. Она понимала, что должна отпустить Руперта. У нее не хватало сил удерживать его в этом мире.

И все же… у Джесса появился шанс поговорить с отцом, единственный раз в жизни…

Сверкнула молния. Руперт повернулся к Джессу и протянул руку, как будто хотел позвать сына, попросить его подойти ближе.

Увидев это, Татьяна издала очередной душераздирающий вопль, бросилась к воротам и исчезла.

К безграничному изумлению Люси, какая-то фигура сбежала с крыльца, пересекла двор и скрылась за воротами, преследуя Татьяну.

Фигура в изорванном платье, с распущенными белыми волосами.

«О нет, – сказала про себя Люси, кое-как поднимаясь на ноги. – Грейс, нет – тебе никогда не справиться с ней».

Но Корделии, очевидно, уже пришла в голову та же мысль. Не говоря ни слова, она подобрала юбки и бросилась бежать следом за Грейс и Татьяной.

26. День сожалений

За горизонтом умирает

Мой полный сожалений день.

Альфред Эдвард Хаусман, «Как радостны, светлы лучи…»

Корделия бежала.

Она бежала по замерзшим лужам, под алым небом, исполосованным черными грозовыми тучами. От холодного ветра в лицо у Корделии перехватывало дыхание, и она слышала хрипы, вырывавшиеся у нее из груди, – единственный звук в лабиринте средневековых переулков. Вокруг царила гробовая тишина.

Эта тишина встревожила девушку. Лондон никогда не спал; даже поздно вечером, когда добропорядочные граждане уже сидели по домам, по городу бродили пьяницы, мальчишки-разносчики, полицейские, фонарщики. Но Корделия не встретила ни души – как будто она попала в город-призрак.

Она бежала через старинный квартал, располагавшийся между Институтом и рекой. У нее не было четкого плана; Корделия знала лишь, что встреча Грейс с матерью закончится плохо. Что девушка наверняка погибнет. Ей вообще-то не было дела до судьбы Грейс, но почему-то эта мысль не давала ей покоя. Она снова и снова вспоминала слова Кристофера: «Если тебя, да и кого-либо из нас, поглотит стремление отомстить Грейс, мы станем такими же, как Татьяна».

Да, Татьяна. Корделия не могла позволить сообщнице демона уйти. Настало время положить конец этому кошмару.

Она завернула за угол, чуть не поскользнулась на льду и обнаружила, что оказалась в тупике. Короткая улица, вымощенная булыжником, упиралась в стену. В тонкой белой руке Грейс блестел кинжал. Она загнала мать в угол, как гончая загоняет лисицу. И, подобно хищнику, Татьяна оскалила зубы, прижавшись спиной к стене. Корделия хорошо видела ее, несмотря на темноту: седые волосы выделялись на фоне бурой кирпичной кладки.

– Ну что, собираешься напасть на меня и заколоть, дорогуша? – прокаркала старуха. Возможно, она заметила Корделию, но сделала вид, что не обращает на нее внимания. – Думаешь, я не знала о вашей дурацкой возне с оружием в зале для тренировок Блэкторн-Мэнора? – Она гадко засмеялась. – Но будь ты хоть самой искусной воительницей расы нефилимов, ты не сможешь даже оцарапать меня. Только замахнись своим убогим ножичком, и Велиал прикончит тебя на месте.

У Грейс зуб на зуб не попадал – девушка так и убежала из Института без ботинок, в одном льняном платье. Но кинжал она не опускала.

– Ты обманываешь себя, матушка, – возразила она. – Велиалу нет до тебя никакого дела.

– Это тебе нет до меня никакого дела, – прорычала Татьяна. – Неблагодарная мерзавка! Я дала тебе то, о чем ты, нищая сирота, могла только мечтать: обучила тебя хорошим манерам, покупала тебе модную одежду и драгоценности; с моей помощью ты получила способность подчинять своей воле мужчин…

– Ты сделала меня холодной и бездушной, – перебила ее Грейс. – Ты внушила мне, что в этом мире не существует любви, что людьми движет только эгоизм и жажда власти. Ты превратила мое сердце в камень. Ты сделала меня тем, что я есть, матушка, – своим оружием. Своим мечом. Будь готова к тому, что этот меч обрушится на тебя.

– Ты жалка. – Глаза Татьяны светились в полумраке, как у зверя. – Ты всегда была жалкой и слабой. Ты даже не смогла заставить Джеймса Эрондейла забыть ее.

Грейс вздрогнула и обернулась; Корделия поняла, что до этого момента девушка не подозревала о присутствии кого-то третьего. Корделия шагнула вперед.

– Не убирай оружие, Грейс, – велела она. – Мы должны связать ей руки и отвести в Институт…

Грейс коротко кивнула. Пока она стояла, направив острие кинжала на мать, Корделия обошла ее, соображая, как обезвредить противницу: например, можно было бы заставить ее завести руки за спину и толкать перед собой…

Но когда она приблизилась, Татьяна бросилась на нее со скоростью и проворством атакующей кобры; в руке у нее блеснул нож с перламутровой рукоятью, копия того, который она недавно швырнула в Кристофера. Корделия машинально пригнулась и нечаянно толкнула Грейс; та выронила нож. Он ударился о булыжную мостовую, рассыпая искры, покатился и остановился посередине улицы.

Корделия с бешено бьющимся сердцем смотрела на нож. Она догадывалась, что произойдет, если она прикоснется к оружию. Но иного выбора не было. И еще она осознала, что в глубине ее души, в каком-то темном тайнике, скрывается подавленное желание встретиться с демонессой лицом к лицу.

– Беги, Грейс, – понизив голос, произнесла она и наклонилась за ножом.

Грейс подчинилась не сразу. Внезапно со стеной в конце тупика начало происходить нечто странное: кирпичи заскрежетали и превратились в дым, образовалась большая черная дыра. Появилась Лилит, облаченная в платье из зеленых чешуек. В ее глазницах виднелись извивающиеся змеи.

Демонесса улыбнулась. У Грейс, видимо, сохранились какие-то остатки здравого смысла: она развернулась и бросилась бежать. Корделия не шевельнулась. Она слышала шлепанье босых ног Грейс по камню, слышала прерывистое дыхание Татьяны.

– Мой паладин, – заговорила Лилит с ухмылкой, похожей на оскал черепа. – Я вижу, ты наконец образумилась и взялась за оружие, чтобы сражаться за меня. – Змеи повернули головы к Татьяне, осмотрели ее. Одна высунула серебристый язычок. Смертельный ужас и омерзение приковали Татьяну к месту.

– И как ловко ты сумела это провернуть, Корделия, – продолжала Лилит. – Ты загнала жалкую прислужницу Велиала в угол и приставила нож к ее горлу. А теперь закончи работу – прирежь ее.

Люси хотела подняться на ноги и бежать за Корделией, но поняла, что у нее не хватит сил, что она упадет без сознания, не добравшись до ворот Института.

Остатки энергии уходили на то, чтобы удерживать Руперта. Люси повторяла себе, что нельзя ни на секунду отвлекаться от духа, нельзя позволять связи между ними ослабнуть, иначе его засосет обратно во тьму, из которой она его вытащила. Она должна была сделать над собой усилие ради Джесса… Он приближался к призраку Руперта.

Краем глаза она заметила какое-то движение – это Джеймс и остальные собирались у подножия крыльца. Ей показалось, что она слышит резкий голос Анны, но сейчас все, кроме Джесса и призрака его отца, скрылись среди теней. Она вцепилась в холодную каменную ступеньку, а Джесс остановился в нескольких футах от Руперта.

Призрак отца смотрел на него спокойно, но печально.

– Джесс, – заговорил он.

– Но как это возможно? – прошептал Джесс. Порез у него на щеке кровоточил, руки покраснели от холода, но Люси казалось, что он ничего не замечает. Он никогда не выглядел таким живым, таким земным, материальным, как в этот момент, когда стоял рядом с отцом. Они были поразительно похожи друг на друга. Если бы Люси не знала, что видит дух Руперта Блэкторна, она решила бы, что перед ней прежний, призрачный Джесс. – Если ты способен возвращаться на землю, почему я ни разу не встретил тебя за все эти годы, пока был между жизнью и смертью?

Руперт поднял руку, как будто хотел коснуться щеки сына – но, разумеется, это было невозможно.

– Твоя матушка позаботилась об этом, – ответил он. – Джесс… у нас мало времени.

Люси ничего не могла поделать. Он ускользал от нее, его силуэт начинал расплываться. Кончики пальцев прямо на глазах бледнели, становились полупрозрачными и превращались в дым.

– Я спал, – продолжал Руперт, – а потом меня разбудили, но это не продлится долго. Я умер еще до твоего рождения, дитя мое. И все же после смерти я видел тебя.

– Матушка сейчас сказала… что ты был связан где-то среди теней… – запинаясь, пробормотал Джесс.

– Я не мог вернуться на эту землю в виде призрака, – мягко произнес Руперт. Его фигура быстро таяла. Люси видела сквозь него каменную стену Института, ошеломленное лицо Джесса. – Я погрузился в вечный сон, но ты снился мне. И я боялся за тебя. Но ты оказался сильным. Ты восстановил честь имени Блэкторнов.

Люси показалось, что он улыбается, хотя от него почти ничего не осталось, лишь смутные очертания фигуры двадцатилетнего юноши, струйки дыма, облако тумана.

– Я горжусь тобой.

– Отец…

Джесс бросился вперед, и в тот же момент Люси вскрикнула – она почувствовала, что Руперта отнимают у нее. Она хотела удержать его, но это было все равно что пытаться удержать воду в пригоршне. Когда он уходил, она снова мельком увидела тьму, в которой танцевали золотые точки, пропасть, лежавшую за порогом смерти и отделявшую мир живых от мира мертвых.

А потом все исчезло.

Джесс так и стоял на прежнем месте с мечом в руке. Его лицо превратилось в маску печали. Теперь, когда уже не было необходимости цепляться за дух Руперта, Люси смогла вздохнуть свободно и неуверенно поднялась со ступеньки. Наверное, Джесс разозлится на нее, устало думала она. Возненавидит за то, что она упустила призрак его отца, не позволила им поговорить подольше – а может, за то, что она приказала ему вернуться?

– Люси, – хрипло произнес Джесс, и она заметила у него в глазах слезы. Забыв о своих страхах, побежала к нему, скользя на обледеневших ступенях, и стиснула его в объятиях.

Он опустил голову ей на плечо. Она держала юношу осторожно, стараясь касаться только одежды. Люси страстно хотелось поцеловать его, прикоснуться к волосам, дать ему понять, что не только отец гордится им, но это было слишком опасно. К девушке возвращались силы, а вместе с ними и способность воспринимать окружающий мир. Взглянув через плечо Джесса, она увидела двор, лужицы крови на тонком слое снега, странное багровое небо. Гроза прекратилась, не было слышно воя ветра. Наступила тишина.

Эта тишина пугала. Друзья собрались у крыльца, но все почему-то молчали. Не было разговоров ни о схватке, ни о погоне за Татьяной.

Девушке стало очень холодно. Что-то случилось, что-то страшное. Она бы заметила это раньше, если бы не была сосредоточена на призраке Руперта. Люси разжала объятия и легко коснулась рукава Джесса.

– Идем со мной, – произнесла она, и вместе они сбежали с крыльца.

Джеймс, Мэтью и Ари стояли не шевелясь, глядя себе под ноги. Люси, подавляя страх, приблизилась и увидела Анну – она сидела на земле, и голова Кристофера лежала у нее на коленях.

Он распростерся на холодных, твердых каменных плитах, и Люси подумала, что ему неудобно лежать. Его тело было неестественно изогнуто, рука подвернута. Очки с треснувшим стеклом валялись на снегу. На рукаве виднелось небольшое кровавое пятно. Глаза Кристофера были закрыты. Анна механически, словно не понимая, что делает, гладила его волосы.

– Кит, – заговорила Люси, и все обернулись к ней. Их лица были лишены всякого выражения. – С ним все в порядке? – спросила она и поняла, что в этой ужасной тишине ее голос прозвучал слишком громко. – Он же собирался драться еще десять минут назад, я помню! Это была совсем неглубокая рана…

– Люси, – холодно, жестко произнесла Анна. – Он мертв.

– Лилит, – с ненавистью бросила Татьяна. – Гадюка из Эдома.

Змеи в глазах Лилит зашипели и обнажили клыки.

– Паладин, – приказала Лилит. – Убей ее.

– Подожди, – хрипло пробормотала Корделия, чувствуя, как Лилит подчиняет себе ее волю, как невидимые тиски сжимают ее тело, руку. Она попыталась сопротивляться, и ее запястье обожгла боль, но она почти не обратила на это внимания. С трудом выговаривая слова, она продолжала: – Татьяна – помощница и доверенное лицо Велиала. Она ближе всех к нему, ей лучше кого бы то ни было известны его намерения. Позволь мне хотя бы допросить ее.

Лилит усмехнулась. Зеленые чешуйки на ее платье сверкали в потустороннем красном свете, отчего одежда походила на смесь крови и яда.

– Можешь попробовать.

Корделия повернулась к Татьяне. Та напоминала ведьму из «Макбета». Жидкие седые волосы метались на ветру. Корделия подумала, что она слишком рано превратилась в старую каргу, ведь ей не так уж много лет.

– Ты стоишь перед Матерью Демонов, – начала Корделия, – а я – ее паладин. Расскажи мне, как найти Велиала. Говори, иначе Лилит уничтожит тебя, и тогда некому будет править твоим Новым Лондоном.

Татьяна ощерилась.

– Выходит, не такая уж ты добродетельная, Корделия Карстерс, – фыркнула она. – Мы обе служим демонам, ты и я. – Колдунья вздернула подбородок. – Я ничего не скажу. Я не предам своего господина, Принца Велиала.

– Эта женщина – всего лишь рабыня, – пренебрежительно произнесла Лилит. – У нее нет собственной воли, поэтому она не станет отвечать на твои вопросы. Она скажет только то, что велит ей хозяин, и умрет за него. Она бесполезна для нас. Убей ее.

Корделии почудилось, что чья-то стальная рука схватила ее за руку, заставила стиснуть рукоять кинжала, выставить оружие вперед. Она сделала шаг по направлению к съежившейся от страха Татьяне…

И ее запястье опалило пламя. Это амулет, подарок Кристофера, догадалась она, тот самый, что должен был защищать ее от Лилит. Она почувствовала, что свободна от демонессы, свободна от принуждения. Резким движением Корделия отшвырнула нож в начало переулка. Он глухо звякнул о мостовую и исчез в темноте.

Все тело Корделии пронзила боль. Она ахнула и едва не согнулась пополам. Лилит была недовольна своей служанкой: она терзала ее, пыталась сокрушить ее волю. Корделия услышала какой-то хруст и сначала решила, что это сломалась кость, но, взглянув на мостовую, увидела осколки амулета.

Лилит презрительно засмеялась.

– Ты что, действительно надеялась избавиться от меня с помощью дешевой побрякушки? Какая же ты глупая, упрямая девица.

Татьяна разразилась безумным смехом.

– Паладин, который не хочет быть паладином, – прохрипела она. – Какой чудесный выбор, Матерь Демонов. Эта девчонка, воплощение твоей воли на Земле, слишком слаба, чтобы выполнять приказы. – И Татьяна с дьявольской ухмылкой уставилась на Корделию. – Ты слаба, как и твой папаша.

– Это не слабость, – прошептала Корделия, выпрямившись. – Это милосердие.

– Милосердие должно сочетаться со стремлением к справедливости, – заметила Лилит. – Я не могу понять тебя, Корделия. Твой город уже практически принадлежит Велиалу, но ты противишься мне – единственному существу, которое может помочь тебе вступить в борьбу с Принцем Ада и, возможно, одолеть его.

– Я не стану убийцей, – хрипло произнесла Корделия. – Я не буду…

– О, избавь меня от этого сентиментального лепета. Тебе лучше всех известно, сколько страданий Татьяна Блэкторн причинила окружающим, сколько жизней она разрушила. – Руки Лилит двигались в странном танце, как будто она лепила или пряла что-то. Пальцы у нее были длинными, белыми. – Она несколько лет издевалась над мальчишкой Эрондейлом, над тем, кого ты любишь. – Воздух между ее пальцами задрожал, и Корделия разглядела какое-то облако, начинавшее принимать форму. – Разве отомстить за него – это не твоя обязанность?

Корделия вспомнила Джеймса, его уверенный взгляд. Вспомнила, как он всегда старался подбодрить ее, верил в нее, в ее лучшие качества. И эта мысль заставила девушку выпрямить спину и собрать волю в кулак. Она гордо подняла голову и вызывающе произнесла:

– Ты считаешь, что Джеймс похож на Велиала, потому что он внук демона. Но ты ошибаешься. Ему не нужна месть; ему нужен мир. – Она взглянула в лицо Лилит. – Я не стану убивать безоружную женщину… А кроме того, я выбросила свой кинжал…

В руках Лилит появился какой-то предмет – меч, целиком выточенный изо льда. Свет, который просачивался сквозь облака, окрасил его в розовый цвет, и Корделия невольно восхитилась красотой оружия. Клинок походил на застывший луч лунного света. Рукоять, казалось, была вырезана из горного хрусталя. Меч вобрал в себя свет зимних звезд, холодный и прекрасный.

– Возьми его, – приказала Лилит.

Корделия не смогла удержаться; ее рука сама собой потянулась к ледяному мечу, схватила его, взвесила, сделала пробный выпад. Мерцающий серебристый эфес обжег ей ладонь.

– Прикончи рабыню. Она убила твоего отца.

– Увы, это сделала не я, но я с удовольствием смотрела на то, как он подыхал, – прогнусила Татьяна. – Как же вопил Элиас… как умолял о пощаде…

– Замолчи! – крикнула Корделия, не зная, к кому из двоих женщин обращается. Она с трудом справлялась с дрожью в руках и ногах; мышцы болели, и она знала, что боль прекратится только после того, как она перестанет сопротивляться Лилит.

– Какая жалость, – покачала головой демонесса. – Я не хотела этого делать, но… взгляни, что сегодня натворило это существо, эта рабыня…

И перед Корделией возникло видение – двор Института. Она увидела Анну, которая с трудом удерживала Кристофера. Кристофер дергался и извивался в ее руках, как будто хотел отползти от невидимого монстра, вонзившего зубы в его плечо. В руке у Анны поблескивало стило; она торопливо наносила на кожу брата иратце, одну за другой, но целительные руны мгновенно исчезали, растворялись, подобно чайной ложке чернил, вылитой в океан.

У ног Анны лежал тот самый кинжал с перламутровой рукоятью, который бросила Татьяна. Кровь пузырилась на лезвии, смешивалась с ядом и становилась черной. Корделии хотелось кричать, отчаянно звать Анну, но она знала, что никто ее не услышит. И когда судороги Кристофера прекратились, когда он вздохнул, вытянулся и застыл, бессмысленно глядя в грозовое небо, Корделия сказала себе, что не смогла бы ничего сделать, не смогла бы его спасти. Анна ссутулилась, опустила голову, и Корделия поняла, что он умер.

Девушке показалось, что ее ударили в солнечное сплетение, и ей стало нечем дышать. Воля к борьбе покинула ее. Корделия думала о Кристофере, о его доброте и милосердии, о том, как он улыбался, когда вел ее через Безмолвный город в камеру Грейс. Она повернулась к Татьяне, и ледяной меч сверкнул в ее руке. В этот момент для нее не имело значения, что меч – не Кортана. В ее руке было оружие, и одним уверенным, стремительным движением она перерезала Татьяне горло.

В ушах у нее зашумело. Корделия не могла думать, не могла говорить, могла лишь смотреть, как кровь хлещет на мостовую. Жертва издала булькающий звук и упала на колени, пытаясь зажать рану.

Лилит смеялась.

– Как же ей не повезло: ты отказалась взять в руки Кортану, – произнесла она, поддав носком туфли содрогающееся в конвульсиях тело. – Ты могла бы спасти ей жизнь. Оружие паладина обладает способностью заживлять смертельные раны.

– Что? – прошептала Корделия.

– Ты меня слышала, – отрезала Лилит. – И, несомненно, читала об этом в ваших легендах. Меч паладина может не только убивать, но и возвращать к жизни. Но ты бы все равно не стала спасать ее, верно? Ты не настолько милосердна.

Корделия попыталась представить себе, как она подходит к Татьяне, каким-то образом исцеляет старуху, которая всю свою жизнь лишь причиняла людям боль, а под конец стала пособницей демона. Без Кортаны она не могла спасти умирающую, но могла бы присесть рядом с ней, произнести какие-то утешительные слова, чтобы Татьяна не была одна в свои последние минуты на земле. Корделия собралась сделать шаг, но в этот миг Татьяна рухнула лицом в снег, и ее тело охватило пламя. Девушка застыла на месте. Огонь стремительно пожирал одежду, плоть, кости. Над трупом поднимался ядовитый дым, отвратительно пахло горелым мясом.

– Ну и ну, – поцокала языком Лилит. – Быстрота и решительность – отличные качества для паладина. – Она рассмеялась. – Однако тебе следует быть смелее, моя дорогая. Без Кортаны ты лишь наполовину тот воин, каким могла бы стать. Не страшись своей судьбы. Прими ее.

В следующее мгновение ее фигура видоизменилась, мелькнули расправленные крылья, и сова взмыла к ночному небу, оставив Корделию в ужасе смотреть на содеянное. Ветер закружил пепел Татьяны Блэкторн, крошечные черные смерчи заплясали по переулку. Через минуту они рассеялись и исчезли навсегда. Меч выскользнул из пальцев девушки, зазвенел о камни и растаял. Ее сердце стучало гулко и тяжело, как колокол во время заупокойной службы.

* * *

Корделия бежала. Но на этот раз по ее лицу текли слезы. Она плакала о Кристофере, о судьбе Лондона. О Татьяне. О себе.

Туман сгущался, и видимость ухудшилась. Из белесой мглы выступали фонарные столбы и смутные очертания экипажей, застрявших на проезжей части. Корделия видела и другие силуэты, какие-то движущиеся тени; они то появлялись из тумана, то исчезали. Простые, блуждавшие без определенной цели? Или враги? Ей показалось, что она заметила мелькнувший подол белой рясы, но когда девушка бросилась к загадочной фигуре, та скрылась во мраке.

Корделия твердо знала одно: ей необходимо вернуться в Институт. Снова и снова она представляла себе неподвижное тело Кристофера; ей казалось, что она видит перед собой его бледное лицо, остекленевшие глаза. Распахнув ворота, она вздрогнула от неожиданности. Во дворе никого не было.

Все говорило о том, что здесь произошло сражение: снег был истоптан, забрызган кровью, повсюду валялось оружие и острые куски посохов Стражей. Когда Корделия вошла в собор, ее встретило безмолвие. Как в могиле.

Только сейчас она поняла, как сильно замерзла. Очутившись в теплом холле Института, она не смогла справиться с дрожью – как будто ее тело внезапно получило разрешение чувствовать холод. Корделия сразу направилась в Святилище. Двери были открыты. Просторная комната с высоким потолком походила на черную пасть гигантского зверя.

Внутри тоже царило молчание. Молчание и горе, которое казалось осязаемым, живым.

Корделия вспомнила ту страшную залу в Безмолвном городе, где на смертном одре лежало тело ее отца. Люси говорила, что никто так и не убрал принадлежности погребального ритуала Джесса; и действительно, посередине комнаты, на столе, она увидела Кристофера со скрещенными на груди руками. Кто-то закрыл умершему глаза и положил рядом аккуратно сложенные очки, как будто Кристофер в любой момент мог проснуться и начать шарить вокруг, удивляясь, куда они могли подеваться.

Вокруг смертного одра стояли на коленях друзья. Джеймс, Люси, Мэтью, Анна, Ари, Джесс. Анна осторожно поглаживала холодную щеку брата. Корделия не видела ни Алистера, ни Томаса, и ей на мгновение стало страшно. До этого она испытывала эгоистическую радость оттого, что Алистера не было в Институте во время сражения. Но теперь, побывав в городе, она начала беспокоиться. Может быть, они заблудились в этом необычном тумане? Или, хуже того, столкнулись с хищными тварями, которые прятались за белой завесой?

Войдя в Святилище, она заметила Грейс, сидевшую в углу в одиночестве. Она по-прежнему была босиком, ее ноги были изрезаны, окровавлены; девушка прижалась спиной к стене и спрятала лицо в ладонях.

Джеймс услышал шаги жены и поднялся на ноги, опираясь на плечо Мэтью. Корделия с болью в сердце увидела, что его взгляд изменился. Изменился навсегда. Он потерял того, кого любил, и оттого сам казался потерянным, как маленький мальчик.

Забыв об остальных, она протянула к нему руки. Джеймс шагнул к ней, крепко прижал к груди. Он долго стоял, обняв жену, спрятав лицо в ее распущенных волосах, влажных от растаявшего снега.

– Маргаритка, – прошептал он. – Ты жива, ты не ранена. Я так волновался за тебя… когда ты убежала… – Он сделал глубокий вдох. – Татьяна. Она ушла?

– Нет, – произнесла Корделия. – Я убила ее. Она мертва.

– Очень хорошо, – свирепо воскликнула Анна, не отрывая руки от лица Кристофера. – Я надеюсь, она сдохла в мучениях. Я надеюсь, она выла от боли в последние минуты…

– Анна, – мягко сказала Люси и перевела взгляд с бесстрастного лица Джесса на Грейс, скрючившуюся на полу. – Не надо так…

Но Грейс резко подняла голову. Волосы, намокшие от слез, прилипли к ее лицу.

– Ты уверена? – дрожащим голосом произнесла она. – Ты можешь поклясться, что она ушла навсегда? Велиал не сумеет вернуть ее дух обратно в тело?

– Тела не осталось, – покачала головой Корделия. – Оно сгорело, превратилось в пепел. Клянусь, Грейс.

– О, слава Богу, – прошептала Грейс, – слава Богу.

Она содрогалась, как в агонии. Джесс отошел от одра и приблизился к сестре. Он опустился перед ней на колени, взял ее руку, сжал в своих, шептал ей слова, которых Корделия не могла разобрать.

Джеймс коснулся губами щеки Корделии.

– Любовь моя, – вздохнул он. – Я знаю, что нелегко отнять у человека жизнь, даже у такого, как она.

– Сейчас это не имеет значения, – сказала Корделия. – Но Кристофер… Мне так жаль, так жаль, Джеймс…

Его лицо окаменело.

– Я не могу его вернуть, – тихо произнес он. – И это самое невыносимое. Я ничего не могу сделать.

Корделия лишь прошептала его имя и погладила по плечу. Сейчас было не время говорить о том, что мертвых нельзя вернуть, что смерть – это не проблема, которую можно решить, а рана, которая заживает очень долго. Слова были бессильны помочь горю.

Корделия взглянула на одр и перехватила взгляд Люси. Из всех присутствующих только Люси плакала – беззвучно, не шевелясь. Слезы одна за другой стекали по ее лицу. «О, моя Люси», – подумала Корделия, и ей захотелось подойти к подруге, но в коридоре за дверью Святилища послышался какой-то шум, и на пороге появились Томас с Алистером.

– О, благодарение Ангелу, – хрипло воскликнул Джеймс. – Мы не знали, куда вы подевались, что с вами…

Но Томас смотрел мимо него, на Кристофера и остальных. На смертное ложе и горящие вокруг свечи. На лоскут белого шелка в руках Мэтью.

– Что… – Он в растерянности обернулся к Джеймсу, и в его глазах мелькнула безумная надежда, как будто друг мог дать ответ, мог все исправить. – Джейми, что случилось?

Джеймс стиснул руку Корделии и направился к Томасу. Она слышала голос мужа, негромкий, торопливый, а Томас качал головой, сначала медленно, потом яростно, отчаянно. Нет. Нет.

Когда Джеймс закончил рассказ, Алистер отошел от них, чтобы дать старым друзьям возможность поговорить без посторонних. Он взял руки Корделии, молча перевернул их ладонями вверх, осмотрел красные отметины в тех местах, где кожи касался ледяной меч.

– С тобой все в порядке? – спросил он по-персидски. – Лейли, я сожалею о том, что меня здесь не было.

– А я рада, что тебя здесь не было, – горячо воскликнула девушка. – Я рада, что ты был в безопасности.

Он покачал головой.

– Сейчас в Лондоне можно забыть о безопасности, – хмуро ответил он. – Там творится какой-то кошмар… Это Велиал, Корделия. Он превратил простых людей в безмозглых марионеток…

Он замолчал, заметив, что Томас подошел к телу Кристофера. Высокий, широкоплечий Томас, казалось, стал меньше ростом.

– Это невозможно, – прошептал он. – Такая ничтожная рана. Вы пробовали иратце?

Никто не ответил. Корделия вспомнила видение: как Анна наносит исцеляющие руны на плечо Кристофера, как они исчезают, как она лихорадочно царапает все новые бесполезные иратце. Сейчас она не выглядела ни взволнованной, ни взбешенной – сестра стояла у изголовья брата неподвижно, словно каменная статуя ангела, и даже не взглянула на Томаса.

– На клинке был яд, Томас, – тихо ответила Ари. – Исцеляющие руны не смогли его спасти.

– Люси, – грубым, хриплым голосом произнес Томас, и девушка в изумлении заморгала. – Неужели ты ничего не можешь сделать? Ты же воскресила Джесса… Ты вернула его с того света…

Люси побелела, как полотно.

– О, Том, – вздохнула она. – Это происходит не так, как ты думаешь. Я… я все-таки попробовала позвать Кита, сразу после того, как он перестал дышать. Но мне никто не ответил. Его душа покинула тело. Он мертв. Не как Джесс. Он действительно умер.

Томас внезапно сел на пол, как будто у него отнялись ноги. И Корделия вспомнила все те моменты, когда она видела Кристофера и Томаса вместе, как они болтали, смеялись или просто читали каждый свое в дружеском молчании. Это было вполне естественно, ведь их друзья, Джеймс и Мэтью, были парабатаями и тоже всегда держались вместе, но причина была не только в этом: Томас и Кристофер подружились потому, что их характеры дополняли друг друга.

И еще потому, что они были знакомы с детства. В течение одного года Томас потерял сестру и друга, который был ему практически братом.

Мэтью встал. Подошел к Томасу и опустился на пол рядом с ним. Он взял друга за руки, и Томас, который был намного выше и крупнее, уцепился за Мэтью, как утопающий за спасательный круг.

– Мне нельзя было уезжать, – с истерическими нотками в голосе заговорил Томас. – Мне следовало остаться… я бы защитил его, уберег…

Алистер побледнел. Корделия поняла: если Томас будет и дальше винить себя в смерти Кита, терзаться, что во время трагедии был где-то с Алистером, это убьет ее брата. Он и без того нес почти непосильное бремя.

– Нет, – резко произнес Мэтью. – И не вздумай это повторять. Кит погиб по чистой случайности. На его месте мог оказаться любой из нас. Врагов было слишком много, они были сильнее. Ты ничего не смог бы изменить.

– Если бы я был там… – как в бреду, повторял Томас.

– Ты лежал бы сейчас рядом с Кристофером. – Мэтью поднялся на ноги. – И тогда мне пришлось бы жить дальше без двух моих лучших друзей, без половины моего сердца. Очень хорошо, что тебя не оказалось в Институте, Томас. Ты был вне опасности. – Он повернулся к Алистеру, и Корделия увидела, что его зеленые глаза ярко блестят от непролитых слез. – Не стой столбом, Карстерс, – бросил он. – Сейчас Томасу нужен не я. Ему нужен ты.

Алистер явно растерялся, и Корделия сразу поняла, о чем он думает: «Это не может быть правдой, не может быть, чтобы Томас нуждался во мне, хотел моего общества сейчас».

– Иди, – сказала девушка и слегка подтолкнула брата.

Алистер решительно расправил плечи, как будто готовился к битве, пересек Святилище, прошел мимо Мэтью и опустился на колени рядом с Томасом.

Томас поднял голову.

– Алистер, – прошептал он, словно это имя было талисманом, оберегавшим от боли и горя, и Алистер обнял Томаса с нежностью, поразившей Корделию. Он привлек юношу к себе и поцеловал его глаза, потом лоб. Корделия подумала: если кто-то и недоумевал раньше по поводу их отношений, сейчас все сомнения развеялись. И она была этому рада. Хватит с них секретов.

Она поймала взгляд Мэтью и попыталась улыбнуться ему. Улыбки не вышло, но Корделия надеялась, что он прочел в ее глазах то, что она хотела ему сказать: «Хорошая работа, Мэтью».

Джеймс нахмурился, не глядя на обнявшихся Томаса и Алистера. Казалось, он что-то услышал. И в самом деле, со двора донесся топот копыт.

– Это Балий, – заговорил Джеймс. – Лошадей несколько. Должно быть, Чарльз вернулся с патрулем.

Мэтью кивнул.

– Думаю, надо пойти и узнать, что они обнаружили, – произнес он голосом смертельно усталого человека. – Во имя Ангела, неужели эта ночь никогда не кончится?

Они покинули Святилище. Остались лишь Анна, которая молча покачала головой, когда Джеймс предложил ей выйти на улицу, Ари, не желавшая оставлять Анну, и Грейс. Идти куда бы то ни было она была просто не в состоянии.

Чарльз уехал из Института один, а вернулся в сопровождении примерно десятка членов Первого Патруля; все они были верхом и в броне. Во дворе внезапно стало очень тесно, и Корделия в изумлении разглядывала всадников.

Вид у них был такой, будто они тоже побывали в сражении. Изрезанная, изорванная броня была покрыта багровыми пятнами. Сквозь белую повязку на голове Розамунды проступила кровь. Куртка Чарльза сбоку была сильно опалена. У нескольких виднелись целительные руны; у Огастеса заплыл глаз, и он растерял все свое самодовольство.

Чарльз, перекинув поводья через холку коня, подошел к Джеймсу, Корделии и остальным. Его исцарапанное лицо было суровым; наконец-то он выглядел как Сумеречный охотник, а не как банкир или какой-нибудь деловой человек из простых.

– Грейс сказала правду, – угрюмо произнес он. – Мы поехали сразу на Хайгейтское кладбище, но вход в Безмолвный город охраняли демоны. Целая стая. Мы не смогли пробиться сквозь этот заслон. В какой-то момент Пирс прорвался сквозь их ряды, но… – Чарльз покачал головой. – Это уже не имело значения. Двери в Город были запечатаны. Мы не могли найти другого входа, а демоны продолжали прибывать…

Подошел Пирс Уэнтворт. Он был без перчаток, держал в руке стило и прямо на ходу наносил целительную руну на тыльную сторону левой кисти. Корделия понимала, почему он так спешит: его щеку пересекала глубокая рана, а палец на левой руке был сломан.

– Однако это было еще не самое худшее, – сказал он, глядя на Джеймса. – Кто-нибудь из вас выходил в город?

– Недалеко, – ответила Корделия. – В тумане почти ничего не видно.

Пирс рассмеялся издевательским, лающим смехом.

– Все намного хуже, чем просто туман. В городе происходит нечто страшное.

Джеймс посмотрел на Мэтью, Томаса, Люси, Алистера и Джесса. Все были бледными и усталыми. Корделия поняла: муж сомневался, что они вынесут новое потрясение.

Кроме того, он ни слова не сказал о Кристофере и промолчал насчет нападения Стражей. Видимо, хотел, чтобы Чарльз и его патруль высказались первыми.

– Что ты имеешь в виду, Пирс? – спросил он.

Вместо него ответила Розамунда.

– Покинув кладбище, мы очутились в Аду, – произнесла она и, поморщившись, приложила руку к виску. Пирс, забыв о своей раненой руке, принялся наносить ей иратце. – Мы не стали сражаться с демонами на кладбище – некоторые из нас сочли, что их слишком много. – Она холодно разглядывала Огастеса. – В ту минуту, когда мы выехали на улицу, опустился плотный туман. Почти ничего не было видно. С неба били молнии – они были повсюду, мы с трудом уклонялись от них…

– В Блумсбери молния расколола надвое фонарь, – вставила Эсме Хардкасл. – Прямо как то старое дерево в «Джейн Эйр», помните?

– Сейчас не время демонстрировать свою эрудицию, Эсме, – осадила ее Розамунда. – Эта молния чуть не спалила Чарльза. Это были не обычные молнии. И гроза… в ней чувствуется демоническая магия.

– Ни один из простых, попавшихся нам на дороге, ничего не замечал, – добавил Чарльз. – Ни грозы, ни пожаров. Они просто бродили по улицам, как пьяные или наркоманы.

– У нас на глазах какую-то женщину задавило бесхозной тележкой молочника, и никто не остановился, чтобы помочь, – дрожащим голосом произнесла Эсме. – Я подбежала к ней, но… было уже поздно.

– Мы с Алистером тоже такое видели, – сказал Томас, – когда выезжали из Института в карете. Дэвис внезапно… бросил поводья и ушел. Мы трясли его, звали, но он не отвечал. Мы и других простых видели – детей, стариков, – они просто смотрели в пространство. Как будто у них всех ни с того ни с сего сделалось что-то с головой.

Чарльз рассердился.

– А вы сами что, тоже свихнулись? Нашли время для прогулок!

Алистер скрестил руки на груди.

– Мы уехали сразу же после разговора с тобой, – холодно произнес он. – Мы не знали, что творится в городе.

– Выходит, еще до появления Грейс… – сказал Чарльз. – Мы тогда думали, что Татьяна…

Он огляделся с таким видом, как будто раньше не замечал ни брызг крови, ни брошенных клинков. И только в этот момент он обратил внимание на Корделию, Джеймса и прочих. Как жалко они, должно быть, выглядят, подумала Корделия: растрепанные, окровавленные, убитые горем.

– Что здесь произошло?

Розамунда озабоченно нахмурилась.

– Может, нам стоит войти в Институт? Разошлем верховых за остальными членами Анклава. Очевидно, в городе сейчас опасно…

– Здесь тоже опасно, – вздохнул Джеймс. – Татьяна Блэкторн бежала из Безмолвного города и попыталась захватить Институт. Она убила Кристофера. С ней были воины – воины Велиала. Безмолвные Братья, одержимые демонами…

Чарльз отшатнулся.

– Кристофер убит? Малыш Кит?

Он выглядел не как временный глава Института, не как пешка Бриджстока. Чарльз немного напомнил Корделии Алистера – тот тоже иногда говорил таким тоном, будто его младшая сестра была еще ребенком. Очевидно, Мэтью и его друзья до сих пор представлялись Чарльзу школьниками, а Кристофер – маленьким мальчиком, который смотрел на него снизу вверх блестящими, доверчивыми глазами.

– Да, – мягко ответил Мэтью. – Он мертв, Чарльз. И Татьяна тоже мертва. Но наши проблемы только начинаются. – Он обернулся к Розамунде. – Мы можем созвать Анклав, – сказал юноша. – Но эти твари, слуги Велиала – их практически невозможно одолеть…

– Чепуха, – буркнул Огастес. – Любого демона можно одолеть…

– Заткнись, Огастес. – Джеймс застыл, глядя на ворота. Его рука потянулась к револьверу. – Они здесь. Можешь сам взглянуть.

И действительно, в воротах появилась группа Стражей в облике Безмолвных Братьев; на этот раз их сопровождали Железные Сестры в белых одеждах, украшенных рунами Смерти цвета пламени. Они шагали, выстроившись в две цепочки.

– Там еще кто-то есть, – заметил Джесс. Он вытащил меч из ножен и прищурился. – Неужели… Неужели с ними простые люди?

Простые двигались между рядами Стражей, которые подталкивали их остриями посохов. Люди не возмущались, не вздрагивали; казалось, они ничего не замечали. Это была странная компания из пяти горожан, видимо, собранная наугад: мужчина в полосатом деловом костюме, девочка с косичками. Таких людей можно было встретить на любой лондонской улице.

Корделия ощутила приступ леденящего, отупляющего ужаса. Простые брели безропотно, как скот, который гонят на бойню. У них были пустые глаза манекенов.

– Джеймс… – прошептала она.

– Я знаю.

Корделия чувствовала его близость, и присутствие Джеймса придавало ей уверенности.

– Придется выяснить, что им нужно, – негромко добавил юноша.

Странная процессия вошла во двор и остановилась перед кучкой Сумеречных охотников. Стражи с бесстрастными лицами стояли, направив острия посохов на простых. Люди остановились там, где им было приказано, тупо смотрели перед собой, молчали и не шевелились.

Чарльз откашлялся.

– Что это такое? – суровым тоном произнес он. – Что здесь происходит?

Стражи никак не отреагировали, но одна из пленниц выступила вперед. Это была молодая женщина с веснушчатым лицом, в черном платье и белом переднике служанки. Волосы были убраны под чепец. Наверное, это была горничная из богатого дома.

Подобно остальным простым, она была без пальто, но, судя по всему, не чувствовала холода. Все так же глядя в никуда, она заговорила.

– Приветствую вас, нефилимы, – сказала она. Корделии был прекрасно знаком этот издевательский голос. Голос Велиала. – Я обращаюсь к вам из пустоты между мирами, из огненных ям Эдома. Возможно, вы знаете меня как пожирателя душ, старейшего из девяти Принцев Ада, командующего бесчисленными армиями. Мое имя – Велиал, и сейчас Лондон принадлежит мне.

– Но Велиал не может вселяться в тела людей, – прошептала Корделия. – Они мгновенно разрушаются.

– Вот почему я не ограничился одним человеком, – объяснил Велиал. Пока он говорил, на коже женщины начали проступать черные пятна с рыжей огненной каймой. Темная полоса протянулась по шее к челюсти, другая пересекала щеку. Это было все равно что смотреть на фотографию, которую разъедает кислота. Плоть съеживалась, в ране мелькнула белая кость. – Мне потребуется несколько простых для того, чтобы…

Велиал не смог договорить. Изо рта служанки хлынула кровь и какая-то черная жижа, похожая на смолу. Она растаяла, как свеча, ее плоть испарилась, и на камнях осталось лишь мокрое скомканное платье и кусок обугленного передника.

Из группы простых вышел второй человек. Это был тот самый мужчина в полосатом деловом костюме; его черные волосы были зализаны назад и блестели от помады, широко распахнутые светлые глаза напоминали шарики для детской игры.

– …Чтобы довести до вашего сведения то, что я считаю нужным, – закончил человек голосом Велиала.

– О, это ужасно, – прошептала Люси, стуча зубами. – Прекрати это.

– Я прекращу только после того, как получу то, за чем пришел, дитя, – ответил Велиал.

Корделия была совершенно уверена, что волосы простого мужчины были черными всего несколько секунд назад. Пока Велиал говорил, они быстро светлели и приобрели цвет пепла.

– Это тело, в котором я сейчас нахожусь, долго не продержится. Пламя Принца Ада сжигает жалких людишек, созданных из глины.

Он заставил человека поднять руку. Кончики пальцев почернели.

– Довольно, – резко произнес Джеймс. – Велиал, что тебе нужно?

Лицо простого скривилось в ухмылке. В ухмылке Велиала.

– Джеймс, мой внук, – промурлыкал он, – наши долгие и запутанные отношения подошли к логическому завершению.

Рука простого обуглилась до запястья, черные пятна появились на шее, ползли к подбородку.

– Татьяны Блэкторн больше нет, – продолжал Велиал. – Она перестала быть полезной, и поэтому я позволил ей умереть. – Простой человек дернулся, из уголков его рта потекла темно-зеленая жидкость. На снегу она шипела и пузырилась. Снег таял. Когда Велиал заговорил снова, голос был глухим и неразборчивым, как будто человек страдал от сильного насморка. – И поэтому я пришел сказать тебе прямо: сегодня… все… закончится.

Человек издал низкий стон, потом почернел и согнулся пополам, как сжимается горящий лист бумаги. Это было тошнотворное зрелище. Пустая одежда упала в лужу талого снега, сверху ее присыпало горсточкой черного пепла. Больше от него ничего не осталось.

Корделия вдруг увидела тело Татьяны, точно так же превращавшееся в пепел, услышала смех Лилит. Казалось, это произошло тысячу лет назад, но картина виделась ей ужасающе четко, как будто старуха снова умирала у нее на глазах.

– Прекрати! – Это кричал Томас. Его доброе лицо исказила гримаса ярости. – Должен быть какой-то другой способ говорить с нами. Отпусти простых. Пусть вместо них говорит один из Безмолвных Братьев.

Джеймс, который знал Велиала лучше, чем кто-либо, поморщился, как от боли, и закрыл глаза.

– Это легко осуществить, но тогда будет не так забавно, – хихикнул Велиал. Третий простой человек выступил вперед на негнущихся ногах. Это была седая старушка в застиранном платье с цветочками. Корделия представила, как женщина сидит у камина с внуком на коленях, читает ему книжку.

– Я захватил Безмолвный город, – продолжал Велиал, и было странно и чудовищно слышать голос демона из уст безобидной пожилой дамы. – Я захватил тела ваших Безмолвных Братьев и Железных Сестер, я создал из них армию и привел их по Тропе Мертвых в ваш Город Костей. И все благодаря вам, нефилимам, – вы сами предоставили мне такую возможность. Вы сохранили для меня целую орду Сумеречных охотников, чьи тела не разлагаются со временем, но больше не защищены вашими заклинаниями от нас, демонов…

– Поздравляю, – произнес Джеймс. Он был очень бледен. – Ты хитер и изобретателен. Но мы все уже поняли, и я прекрасно знаю, что тебе нужно от меня.

– Ты можешь прекратить это, – прошипел Велиал. – Впусти меня в свое тело…

– Нет. Если это произойдет, ты сможешь вызвать больше разрушений, убить больше людей.

Огастес, Розамунда, Пирс и прочие в изумлении слушали этот спор. По крайней мере, теперь они понимают, думала Корделия. Все увидят, что Джеймс не желает иметь ничего общего с Велиалом. Что он ненавидит Велиала, а демон, в свою очередь, стремится только завладеть его смертным телом и уничтожить его.

– Подожди, – прорычал Велиал. Корделия смотрела, как кожа старой женщины превращается в пепел и осыпается с тела, словно мука, обнажая белый череп. – Мы можем… обсудить это… Я…

Но старуха больше не могла говорить. Кожа и плоть сошли с ее шеи, видны был позвоночник, трахея. Крови не было, лишь зола, словно ее тело выгорало изнутри. И вот уже на каменных плитах лежало одно только платье, присыпанное сероватым порошком, который только что был ее костями.

– Мы должны это остановить, – прошептала Люси. – Я уверена, мы можем что-то сделать.

Но Джесс крепко держал ее за руку, не давая выйти вперед, – и Корделия его прекрасно понимала.

Стражи выпустили четвертого простого – тощего молодого человека в жилете и очках. Наверное, он был студентом Королевского колледжа; если бы не взгляд сомнамбулы, он выглядел бы человеком интеллектуальным, думающим.

– Обсудить? – повторил Джеймс. – Ты знаешь, что здесь нечего обсуждать.

– Возможно, ты говоришь так потому, – вслух размышлял Велиал, – что не до конца понимаешь серьезность ситуации. Лондон отрезан от остального мира. Границы города запечатаны огненной печатью, и без моего позволения никто не может ни войти, ни выйти, ни по обычной дороге, ни магическим способом. Я перекрыл все входы и выходы, начиная от Портала в вашей крипте и заканчивая проезжими дорогами. Не функционируют ни телефоны, ни телеграф, ни прочая ваша чушь. Я контролирую сознание всех существ, находящихся внутри этой границы, как самых безмозглых и тупых простых, так и могущественнейших существ Нижнего Мира. Повторяю: Лондон отрезан от мира. Никто не придет к вам на помощь.

Розамунда негромко вскрикнула и закрыла рот руками. Остальные молча смотрели на эту сцену. Велиал явно получает удовольствие от происходящего, подумала Корделия; это было отвратительно, тошнотворно, но она запретила себе проявлять эмоции. Девушка бесстрастно смотрела на черные пятна на коже студента, на трещины с рваными краями, пересекавшие его лицо, словно он был грубо сшитой тряпичной куклой, расползавшейся по швам.

– Если ты сейчас пойдешь со мной, Джеймс, – говорил Велиал, – и выслушаешь мое предложение, я дам Сумеречным охотникам Лондона возможность спастись.

– Спастись? – резко произнес Чарльз. – Что ты имеешь в виду?

От щеки студента отвалился кусок, из дыры полезли черные мухи.

– Недалеко от берега вашей реки, Темзы, стоит небольшая каменная арка, называемая «Ворота Йорк-Уотергейт». Эти ворота никуда не ведут. Я дам Сумеречным охотникам Лондона тридцать шесть часов на то, чтобы через них покинуть город. Никакого подвоха, – сказал он, заметив, что Джеймс собирается возразить. Руки студента были исчерчены огненными линиями, несколько пальцев висели на сухожилиях. – Портал перенесет всех, кто войдет в него, в безопасное место рядом с границей Идриса. Мне нужен только Лондон, и я заберу его; нефилимы меня не интересуют. Но те, кто останется, будут принадлежать мне.

– Ты оставишь жизнь горожанам? – спросил Джесс. – Простым, существам Нижнего Мира…

– Совершенно верно, – ухмыльнулся Велиал, и лицо студента развалилось надвое. Кожа слезала с его рук, как багровые перчатки. – Я хочу править населенным городом. Меня забавляет смотреть на то, как они живут своей якобы нормальной жизнью, ни о чем не подозревая…

За этим последовал влажный шлепок. Когда студент упал, Корделия пересилила себя и не стала отворачиваться. То, что осталось от человека, напоминало кусок освежеванной туши, втиснутый в костюм. Она почувствовала, что ее сейчас стошнит.

А потом вперед выступила последняя пленница. Корделия услышала, как Мэтью выругался вполголоса. Это была та самая девочка с косичками; ее лицо было невинным и ясным, а огромные глаза напомнили Корделии взгляд Люси.

– Джеймс, – продолжал Велиал, и тело девочки содрогнулось от его громоподобного голоса.

– Остановись, – сказал Джеймс. Корделия чувствовала, что он дрожит. Девушка задыхалась от ужаса. Они смотрели на убийства, ничего не предпринимая, не препятствуя демону, и она знала, что Джеймс винит в этих смертях себя. – Оставь ребенка…

Когда с губ девочки сорвался голос Принца Ада, по ее подбородку потекла струйка крови.

– Только если ты сейчас отправишься со мной в Эдом.

Джеймс помолчал мгновение.

– Ты не тронешь Корделию, – сказал он. – Даже если она снова будет носить Кортану. Ты не причинишь ей зла.

– Нет! – воскликнула Корделия, но Велиал усмехнулся, и лицо девочки исказила страшная похотливая гримаса демона.

– Договорились, – сказал он. – Но запрети ей нападать на меня. Я оставлю ее в покое, если ты согласишься меня выслушать. Я покажу тебе твое будущее…

– Хорошо! – в отчаянии крикнул Джеймс. – Только оставь ребенка. Отпусти ее. Я пойду с тобой в Эдом.

В ту же секунду глаза у девочки закатились, и она повалилась на землю. Но в ее тельце еще теплилась жизнь, она дышала. Из ее рта вылетело облачко темного дыма. Розамунда упала на колени рядом с бедняжкой и коснулась ее плеча. Клуб дыма начал принимать форму и превратился в нечто вроде небольшого торнадо.

– Джеймс, не надо. – Мэтью шагнул к нему. Ветер развевал его светлые волосы. – Ты не должен на это соглашаться…

– Он прав. – Корделия схватила Джеймса за руку. – Прошу тебя…

Джеймс обернулся к ней.

– Это должно было рано или поздно случиться, Маргаритка, – сказал он, сжимая ее пальцы. – Ты должна поверить мне, поверить в меня, я смогу…

Корделия закричала, когда невидимая сила оторвала ее от Джеймса. Она почувствовала, что поднимается в воздух, – казалось, ее тело со страшной силой сжала рука великана. Потом ее отшвырнули прочь, словно куклу; девушка больно ударилась о каменные ступени, и у нее на несколько мгновений перехватило дыхание.

Вокруг сгущались тени. Корделия медленно приподнялась, кое-как села, стараясь не тревожить сломанные ребра, и увидела Джеймса, окутанного тьмой. Она видела его словно через закопченное стекло. Муж обернулся к ней, взглянул прямо в глаза. Корделия сглотнула кровь во рту.

«Я люблю тебя», – прочла она в его взгляде.

– Джеймс! – закричала Корделия, когда черная пелена скрыла его фигуру.

Она слышала крики Люси, других, слышала стук собственного сердца, охваченного невыносимым ужасом. Держась за бок, она двинулась к Джеймсу и краем глаза заметила, что Стражи направляются к крыльцу, чтобы перехватить ее. Если бы только она сумела добраться до него первой…

Но тень была повсюду, она мешала Корделии видеть, она заполнила весь мир. Девушка с трудом могла разглядеть Джеймса, бледное пятно его лица, тусклый блеск оружия у него на поясе. А потом она увидела Мэтью. Двигаясь с невероятной быстротой, он выбежал вперед, прорвался сквозь темную завесу, бросился на Джеймса и вцепился в его рукав в тот самый миг, когда мрак поглотил их обоих.

Тьма кипела и бурлила, в ее центре вспыхнул золотисто-алый свет, как будто во дворе Института открылся Портал. А потом все исчезло без следа – черный дым, туман. Ветер гонял по голым каменным плитам серый песок.

Велиал ушел. Ушел и забрал с собой Джеймса и Мэтью.

Интерлюдия. Горе

В эту ночь и на следующий день Корделии предстояло узнать, что горе подобно тому, как человек тонет в море. Иногда он выныривает из темных вод: наступает короткий период ясности сознания и спокойствия, когда можно выполнять какие-то будничные дела. В такой момент человек ведет себя более или менее нормально и даже может поддержать разговор.

В остальное время девушка чувствовала себя так, будто находилась глубоко под водой. Она не могла мыслить ясно, испытывала панический ужас, беззвучно кричала, умоляла о пощаде, предчувствуя близкую смерть. Она не могла дышать.

Позднее Корделия могла вспомнить только какие-то отдельные моменты из полутора суток, последовавших за исчезновением Джеймса. У нее сохранились отрывочные воспоминания только о тех недолгих минутах и часах, когда горе слегка размыкало свои тиски.

Она не помнила, как попала в свою спальню – в спальню Джеймса в Институте. Это было время, когда она тонула. Она только помнила, что неожиданно очутилась в кровати, слишком широкой для нее одной. Алистер с опухшими, покрасневшими глазами склонился над ней и изображал на ее левой руке исцеляющие руны.

– Tekan nakhor, – сказал он, – dandehaat shekastan.

«Не шевелись, у тебя сломано несколько ребер».

– Зачем мы здесь? – прошептала она.

– Влиятельные лица Анклава решили, что обещаниям Велиала можно верить, – ответил он, неверно истолковав ее слова. – Но разве у нас есть выбор? Итак, в течение следующих полутора суток Стражи нам не угрожают. Мне нужно домой, – добавил он. – Пойми меня, Лейли, я должен привезти матушку сюда, к нам. Без нашей помощи она не сможет покинуть Лондон.

«Попроси кого-нибудь другого съездить, – хотела сказать Корделия. – Не оставляй меня одну, Алистер».

Но в этот момент ее накрыла волна, и она не смогла произнести ни слова. Корделия чувствовала горький вкус морской воды.

– Будь осторожен, – прошептала девушка. – Будь осторожен.

Она находилась в коридоре, но не имела представления, как попала туда. В Институте было полно народу. Всех представителей Анклава известили о происшедшем, было созвано экстренное совещание. Многие нефилимы переезжали в Институт, не желая оставаться в домах, где им могла грозить опасность. Патрули обыскивали дома и конторы в поисках работающего телефонного или телеграфного аппарата, но тщетно: как и сказал Велиал, они были отрезаны от внешнего мира.

Мартин Уэнтворт и Ида Роузвэйн с пристыженным видом подошли к Корделии.

– Мы так сочувствуем вашему горю, – говорили они. – Мы очень сожалеем о гибели Джеймса. И Мэтью. И Кристофера.

Корделия кивнула, принимая их извинения. Ей хотелось, чтобы ее оставили в покое. Она искала Анну, но не могла ее найти. И Люси тоже нигде не было. Она ушла в свою комнату и села у окна, дожидаясь возвращения Алистера.

Простая девочка, что послужила последним вместилищем Велиала, умерла. Джесс принес ее в лазарет, и за ней заботливо ухаживали, но ее тело было повреждено слишком сильно, и она не выжила. Люси сказала, что Грейс рыдала над ее телом; Корделия ничего не чувствовала и даже не смогла найти в себе сил удивиться.

Ночь превратилась в день, а день – в ночь. Но в Лондоне, принадлежавшем Велиалу, это уже не имело значения; небо постоянно было скрыто тяжелыми тучами, и лишь случайно, иногда, откуда-то пробивался свет. Часы, стенные и карманные, остановились, стрелки других бесконтрольно вращались; обитатели Института определяли время с помощью песочных часов, найденных в кабинете Уилла.

Понимая, что она, возможно, больше не вернется в дом на Корнуолл-гарденс, Сона никак не могла решить, что взять с собой, а что оставить. Корделия, в очередной раз придя в себя, обнаружила, что раскладывает причудливую коллекцию безделушек и книг, кучу одежды и какие-то памятные вещи по ящикам комода в одной из спален Института. Когда она закончила работу, мать, лежавшая на постели, протянула к ней руки.

– Иди сюда, – прошептала она. – Моя бедная девочка. Иди ко мне.

Корделия рыдала в материнских объятиях, пока волны отчаяния не захлестнули ее с головой.

Проходя мимо открытой двери гостиной, Корделия увидела Томаса. Они что-то сосредоточенно обсуждали с Евгенией, но юноша казался таким одиноким. Корделия с ужасом, который не могло притупить даже ее горе, подумала, что Томас – последний из «Веселых Разбойников», оставшихся в этом мире. Последний из четверки. Если они не найдут способ вернуть Джеймса и Мэтью, он навсегда останется один.

Председателем собрания был Чарльз. Его лицо было бесстрастным, но Корделия видела, что он совершенно не готов руководить Анклавом в этой чрезвычайной ситуации. Руки у него тряслись, как листы бумаги на ветру, и его голос почти сразу утонул в хоре голосов людей старше и решительнее его.

– Мы не собираемся оставаться в Лондоне и подвергать опасности свои семьи, – ревел Мартин Уэнтворт. – Нам дали шанс выбраться живыми. И мы им воспользуемся.

Корделия, неожиданно для самой себя, поднялась с места и принялась громко возражать. Она как будто смотрела на себя со стороны; как будто какая-то другая молодая женщина настаивала на том, что им не следует покидать Лондон. Что они – Сумеречные охотники. Что они не могут бросить город и его жителей на произвол судьбы, отдать его Велиалу. Все было тщетно. Она и ее друзья говорили красноречиво и убедительно, но решение было уже принято. Велиалу нельзя доверять, повторяла Корделия. А что, если Джеймс и Мэтью сбегут из Эдома, вернутся в Лондон? И обнаружат, что их сородичи бросили город, что Лондон находится под контролем демона?

– Они не вернутся, – мрачно произнес Мартин Уэнтворт. – Того, что Принц Ада забирает себе, он не отдает назад.

Корделия задыхалась. Она взглянула через зал, на Люси, их взгляды встретились. Люси помогла ей удержаться на поверхности.

Миновала полночь. Они собрались в библиотеке, включили всего две-три лампы, чтобы свет не пробивался из-под двери. На столе перед ними были разложены карты и книги. Анна читала, лихорадочно перелистывая страницы. Корделия вдруг подумала, что ее пристальный взгляд может прожечь бумагу.

Корделия снова лежала в кровати, слишком просторной для нее одной. Ей было худо. Вокруг были вещи, напоминавшие о Джеймсе. Его одежда, старые книги, даже надписи, вырезанные на деревянном ночном столике. «ВР в ТД», было выцарапано на боковой стенке. «Веселые Разбойники» в таверне «Дьявол». Напоминание о чем-то? Название пьесы, стихотворения, какая-то мысль?

Дверь открылась, появились Люси и Джесс. Корделия слишком устала, чтобы удивляться. Джесс остановился у двери, а Люси подошла и прилегла на кровать рядом.

– Я знаю, ты тоскуешь по ним так же сильно, как я, – сказала она.

Корделия положила голову на плечо подруги. Джесс взглянул на них, потом молча вышел из комнаты и беззвучно закрыл за собой дверь.

– Ты думаешь, у нас получится? – прошептала Корделия, когда они остались в темноте.

– Я должна в это верить, – сказала Люси. – У меня нет выбора.

Утром было темно, как глухой ночью. Сона взяла Корделию за руку.

– У тебя горе, – сказала она, – но ты – воин. Ты всегда была воином. – Она взглянула на Алистера, который стоял у окна, уставившись в черное небо. – Ты поможешь ей сделать то, что необходимо сделать.

– Да, – ответил Алистер. – Помогу.

27. В серой мгле

Луна исчезла в серой мгле,

И мрак ночной таит беду;

Готовься, смертный, час настал,

Твоей душе гореть в аду.

Перси Биши Шелли, «Гаста, или Мстительный демон!!!»

Из тридцати шести часов, обещанных Велиалом, прошло тридцать два. Корделия вышла навстречу холодному, темному утру и присоединилась к печальной процессии. Колонна Сумеречных охотников направлялась к Порталу, который должен был увести их из Лондона – возможно, навсегда.

Люси шла под руку с Джессом, Алистер сопровождал Сону, которую Райза везла в инвалидном кресле. Корделия заметила другие знакомые лица. Анна держалась, как всегда, прямо; Ари несла клетку с Уинстоном. За ними следовала Евгения. Грейс шла в одиночестве, отдельно от остальных, и немного прихрамывала – она отказалась от исцеляющих рун. Томас вел на поводке Оскара. Друзья были рядом, но Корделии казалось, что каждый бредет сквозь туман совсем один, отъединенный от остальных стеной своей печали.

По мере того как они приближались к месту назначения, к ним присоединялись другие Сумеречные охотники, в основном семьи, державшиеся обособленно. Корделию преследовало ощущение нереальности происходящего. Перед ней были избранные воины Ангела, которые появились на свет, чтобы бросить вызов тьме, отдать свои жизни, до последнего защищая Землю от натиска сил Ада. Ей даже в самых безумных кошмарах не могло привидеться, что в один прекрасный день они трусливо сбегут из собственного города, едва успев собрать кое-какие жалкие пожитки.

Процессия двигалась в молчании, и Корделия понимала, что частично причиной тому служил стыд. Как только выяснилось, что Велиал сказал правду, что город действительно был окружен магической стеной, сквозь которую невозможно пробиться, высокопоставленные члены Анклава потеряли голову от страха. Лондон – всего лишь город, говорили старшие Сумеречные охотники. Оставаться и сражаться против неизвестного врага без надежды получить подкрепление – это безумие, глупость; лучше уйти в Идрис, собрать заседание Конклава и попытаться найти решение.

Но Корделия знала, что невозможно найти решение, если послушно выполнять приказы Принца Ада.

Она и ее друзья повторяли это снова и снова. Они протестовали, но на них не обращали внимания. Им сказали, что они слишком юны, что головы у них забиты романтическими бреднями и мечтами о славе, что они не осознают опасности. Даже Чарльз перешел на их сторону, но его не слушали. Все взрослые, кто мог бы их поддержать – Эрондейлы, Лайтвуды, Консул, – находились в Идрисе. Да, Велиал тщательно спланировал свою операцию, горько думала Корделия.

И, словно прочитав ее мысли, Люси пробормотала:

– Я поверить не могу, что они не захотели остаться.

– Им это даже в голову не пришло. – Корделия ощутила приступ гнева. – По крайней мере, у нас есть план, – добавила она.

Они прошли мимо церкви Святого Клемента Датского, потом свернули на Арундел-стрит и направились к Темзе. Не прошло и двух дней после сражения во дворе Института, но преображение Лондона потрясло Корделию. Недавно наступило утро, но по небу бежали черные облака. Откуда-то из-за горизонта едва пробивался свет – люди, осматривавшие границу города, сообщили, что это тусклое белое свечение испускает магическая демоническая стена вокруг Лондона.

Как всегда, на улицах было много простых людей, но они тоже изменились. Обычно жители Лондона всегда шагали целеустремленно, как будто каждый из них опаздывал на какую-то важную встречу; сейчас они напоминали маньяков. Люди бездумно выполняли привычные действия и даже не замечали, что они бессмысленны. Около станции метро «Темпль» стоял газетный киоск, набитый уже слегка пожелтевшими газетами, с новостями двухдневной давности. Корделия смотрела, как человек в котелке выбрал газету и протянул торговцу пустую ладонь, а тот сделал вид, что отсчитывает сдачу. Чуть дальше какая-то женщина стояла перед магазином одежды. В магазине было темно, окна были закрыты ставнями. Проходя мимо, Корделия услышала, как женщина, точно заведенная, повторяет: «О боже, как восхитительно! Как чудесно! Боже, как чудесно!»

В тени скользила белая фигура Безмолвного Брата, одержимого демоном-химерой. Корделия быстро отвернулась. Странно было ощущать ужас при виде Безмолвного Брата, одного из тех, чьим долгом было защищать и исцелять ее.

Оскар негромко зарычал и натянул поводок.

Корделия испытала некоторое облегчение, когда они добрались до набережной; из-за стены тумана реки не было видно, и только плеск воды говорил, что Темза совсем рядом. Они прошли под мостом Ватерлоо, очертания его едва угадывались во мгле, и очутились в саду набережной Виктории. Двигаясь по дорожке, окаймленной голыми деревьями, вышли на открытое место, где собралась большая часть Анклава.

В центре аккуратной лужайки возвышалась странное и совершенно неуместное сооружение: ворота с аркой и колоннами в итальянском стиле.

Алистер поискал в библиотеке сведения об этой арке; оказывается, это был остаток богатого особняка, имевшего выход к Темзе еще до того, как была построена набережная Виктории. После строительных работ, в результате сужения реки, ворота, ведущие к воде, очутились в ста пятидесяти ярдах от берега, в центре парка. Не существовало никакой видимой связи между воротами Йорк-Уотергейт, Велиалом или другим демоном; Корделия решила, что Велиал, посылая их к воротам, которые никуда не ведут, просто проявлял своеобразное чувство юмора.

Под аркой не было ничего – только тень. Вокруг уже собралась довольно многочисленная толпа. Здесь была Розамунда с гигантским чемоданом платьев на тележке. За ней шел Тоби, который умудрился собрать еще более внушительный чемодан. Мартин Уэнтворт с каменным лицом смотрел прямо перед собой; в руках он осторожно нес… стеклянный аквариум с черепахой. Эсме Хардкасл тащила груду папок, набитых бумагами. Налетевший порыв ветра подхватил несколько листов, и Эсме в панике заметалась по лужайке, собирая их. Огастес Паунсби молча наблюдал за ней – сам он решил взять с собой целую охапку ангельских клинков, хотя Корделия представить не могла, зачем они ему. Он отправлялся в Идрис, где имелись полные склады оружия.

А потом Корделия увидела Пирса Уэнтворта и Кэтрин Таунсенд. Кто-то другой нес их вещи; они сопровождали катафалк с телом Кристофера, зашитым в саван. Видна была только его голова и белая повязка на глазах.

Если кто-то из Анклава и находил странным тот факт, что Томас, Анна и их друзья отказались везти тело, никто ничего не сказал. Скорее всего, сочли их отказ молчаливым выражением протеста против бегства из Лондона.

В каком-то смысле, так оно и было.

Оскар гавкнул. Томас нагнулся, чтобы успокоить его, но пес залаял снова, напрягся и уставился на ворота. Тень под аркой ожила, замерцала, на черном фоне появились разноцветные линии. Люди, окружавшие Корделию, начали взволнованно переговариваться. Картина под аркой постепенно становилась четче, и наконец они увидели заснеженный луг и горную цепь на горизонте.

Любой Сумеречный охотник безошибочно узнавал эти горы. Перед ними была граница Идриса.

Это был выход, путь к спасению, к избавлению от Велиала. Но никто не пошевелился. Казалось, люди внезапно поняли, кому они доверили свою жизнь и безопасность. Даже Мартин Уэнтворт, который энергичнее всех ратовал за отъезд из Лондона, засомневался.

Тишину нарушил Чарльз.

– Я пойду. И подам знак с другой стороны, если… если все пройдет благополучно.

– Чарльз, не надо, – попыталась возразить Грейс, но ее слова прозвучали неубедительно; в конце концов, разве они не для того собрались здесь, чтобы пройти через Портал демона? Чарльз уже вышел вперед, выпрямив спину. Только в этот момент Корделия заметила, что он пришел с пустыми руками. В Лондоне не осталось ничего, что представляло бы для него ценность. Он приблизился к воротам и переступил через порог.

Его фигура на мгновение исчезла, потом возникла на фоне зимнего пейзажа. Он обернулся и посмотрел прямо перед собой. Было ясно, что он не видит ни Портала, ни Сумеречных охотников, ожидавших на другой стороне, но он с торжественным видом поднял руку, словно говоря: «Все в порядке. Следуйте за мной».

Сумеречные охотники переглянулись. Через несколько долгих мгновений Мартин Уэнтворт последовал за Чарльзом, а потом, в свою очередь, обернулся и помахал оставшимся. Его губы зашевелились, и Корделия угадала слово «Идрис». После этого Уэнтворт отошел в сторону и скрылся из виду.

Люди оживились. Сумеречные охотники по очереди подходили к арке и исчезали. В тот момент, когда Пирс и Кэтрин провозили через Портал тело Кристофера, Корделия взглянула на Анну, но та не шевелилась и даже, казалось, не дышала.

Евгения по поручению Ари несла Уинстона в позолоченной клетке.

– Прощай! Прощай! – чирикал попугай до тех пор, пока Портал не поглотил его.

Флора Бриджсток подошла, чтобы поговорить с Ари, но девушка с суровым видом покачала головой; Флора прошла через Портал одна, бросив на дочь печальный взгляд.

– Лейли, – произнесла Райза, положив руку на локоть Корделии. – Пора идти.

Корделия услышала сдавленный вздох Алистера. Взглянула на мать, сидевшую в инвалидном кресле. Сона, сложив руки на животе, смотрела на детей черными глазами. В них был вопрос. Она что-то подозревает, подумала Корделия. Ей оставалось только надеяться, что мать поймет их.

Райза начала толкать кресло матери к арке, явно полагая, что Корделия и Алистер последуют за ней.

– Оскар! – завопил Томас. Корделия, обернувшись, увидела, что собака сорвалась с поводка и весело носится кругами по лужайке.

– Треклятое животное, – выругался Алистер и побежал к Томасу, чтобы помочь ему поймать озорного пса.

Томас протянул руку и хотел схватить собаку за ошейник, но Оскар метнулся влево и, возбужденно тявкая, понесся прочь.

– Плохой пес! – крикнул ему вслед Томас, когда Люси попыталась его перехватить. – Сейчас не время для игр!

– Райза… я должна им помочь. Увози Mâmân; через минуту увидимся на другой стороне, – сказала Корделия и, бросив последний взгляд на мать, побежала к друзьям.

Анна, Джесс, Ари и Томас образовали нечто вроде круга, пытаясь не дать Оскару убежать. Люси повторяла: «Сюда, Оскар, сюда», – и хлопала в ладоши, чтобы привлечь его внимание. Люди из Анклава сторонились Корделии и ее друзей – Оскар совсем взбесился, подбежал сначала к Ари, потом вырвался из ее рук, ринулся к Грейс, прыгнул на грудь Джессу.

– Оставьте собаку, идиоты! – проорал Огастес Паунсби, прежде чем скрыться в Портале. Корделия отметила, что за ним в очереди стояли человек пять или шесть.

Осталось недолго.

Оскар шлепнулся на землю и принялся кататься, виляя хвостом. Когда Ида Роузвэйн, последняя в очереди, прошла через Портал, Анна опустилась на колени рядом с собакой и погладила ее.

– Хороший пес, – произнесла она. – Какой же ты хороший пес, Оскар.

Оскар сел и осторожно ткнулся носом в ее плечо. В саду было пусто. Корделия оглядела оставшихся Сумеречных охотников: здесь были только она, Алистер, Анна и Ари, Томас, Люси, Джесс и Грейс.

Портал был все еще открыт: они видели заснеженные равнины у границ Идриса, толпу нефилимов, которые пытались выстроиться в колонну. Они еще могли передумать, могли присоединиться к своим. Но сделать это означало бросить не только Лондон, но и Мэтью, и Джеймса. А значит, исключено.

Томас пристегнул поводок к ошейнику Оскара.

– Хороший мальчик, – сказал он, почесывая собаку за ушами. – Ты сделал именно то, что нужно.

– И кто бы мог подумать, что пес Мэтью Фэйрчайлда так хорошо обучен? – усмехнулся Алистер. – Я считал, что Оскар ведет рассеянную жизнь золотой молодежи где-нибудь в Адском Алькове.

– Мэтью и Джеймс вместе обучали Оскара, – объяснила Люси. – Они научили его куче игр и трюков, и… – Ее глаза заблестели. – Ну вот! Все получилось. Я не думала, что у нас выйдет.

Корделия подозревала, что никто из них до последнего не был уверен в успехе, потому что эта отчаянная идея возникла среди ночи, когда до ухода оставалось всего несколько часов. И тем не менее все согласились на это предприятие. Они цеплялись за свой план, как за единственную надежду, потому что в такие времена надежда – это все, что остается у человека.

– Я чувствую себя виноватой, – прошептала Ари. – Матушка… что же она подумает, когда не найдет меня на той стороне?

– Евгения всем объяснит, что мы задумали, – сказал Томас. – Она мне обещала.

Он выпрямился и взглянул на арку.

– Портал закрывается.

Не отрываясь, они смотрели на тускнеющий пейзаж. Со всех сторон наползали тени, словно на холст налили черную краску; сначала исчезли горы, потом равнина, потом фигурки Сумеречных охотников.

Портал исчез. Арка снова стала воротами, которые никуда не ведут. Корделия и ее друзья были заперты в Лондоне.

– И что теперь? – прошептала Грейс, глядя в темный проем.

Корделия сделала глубокий вдох.

– А теперь возвращаемся в Институт.

От садов набережной Виктории до Института было недалеко – не больше двадцати минут пешком, но сейчас они чувствовали себя совершенно иначе; обратный путь казался куда более опасным, чем дорога до ворот Йорк. Тогда они выполняли приказ Велиала; сейчас они нарушали его в надежде, что демон ничего не заметит.

Люси представилось, что все они – мыши, которых пустили в стеклянный лабиринт без выхода, и что откуда-то сверху за ними наблюдает кот. Она смотрела на простых людей, шатавшихся по улицам, словно во сне. Девушка понимала, что отнюдь не милосердие помешало Велиалу перебить все население города или изгнать отсюда людей, как он изгнал Сумеречных охотников. Дело было в том, что он хотел править Лондоном – не городом-призраком, не руинами, а тем Лондоном, который он знал, где бывал. С банкирами, спешащими в конторы с газетами подмышкой, с цветочницами у станций метро, с фургонами ремесленников и тележками разносчиков.

Когда после вчерашнего кошмарного собрания они, восемь молодых Сумеречных охотников, составляли свой план, они договорились избрать в качестве базы Институт.

Друзья были уверены, что Стражи и другие демонические слуги Велиала, которым приказано было патрулировать улицы, атакуют их немедленно, как только увидят. Снаружи было небезопасно, а забаррикадироваться в одном здании было проще, чем охранять входы и выходы в нескольких семейных особняках. Кроме того, думала Люси, сейчас ее друзьям было бы неприятно проводить ночи в своих пустых домах, а Грейс некуда было идти.

Даже у Оскара, который трусил рядом с Томасом, был унылый вид. Молчание угнетало Люси. Большую часть времени после похищения Джеймса и Мэтью она проводила у себя в комнате, часто в обществе Джесса. Он не говорил и не делал ничего особенного, но само его присутствие служило огромной поддержкой. Впрочем, в этом нет ничего удивительного, решила Люси, зная его ум и такт. Он молча сидел рядом, пока девушка перечитывала свои старые рассказы и поражалась. Неужели это она совсем недавно была такой беззаботной, веселой, оптимистичной? Иногда Джесс лежал с ней рядом на кровати, обнимал и осторожно гладил по волосам; они старались не прикасаться друг к другу иначе. Когда Люси оставалась одна, то часами смотрела на пустую страницу блокнота, набрасывала несколько строчек, потом перечеркивала их так яростно, что брызги чернил летели во все стороны.

Кристофер умер. Люси попыталась позвать его, но ей никто не ответил. Она больше не искала его; девушка знала, что вызывать души людей, покинувших этот мир, жестоко. Духи приходили очень неохотно, а если приходили, то проклинали того, кто заставил их вернуться. Где бы они ни были, там им было лучше, чем на земле, где они могли лишь бродить в виде неприкаянных призраков.

Джеймс ушел, и Мэтью не пожелал отпустить его одного. Живы ли они сейчас? Джеймс, естественно, был нужен Велиалу живым – в противном случае демон не мог бы вселиться в его тело и ходить по Земле. Если бы Принцу Ада удалось осуществить задуманное, он уже вернулся бы в Лондон, чтобы дразнить Сумеречных охотников, издеваться над ними. Странно было думать, что от «Веселых Разбойников», которые были сердцем их мирка, объединяли всех ее друзей, на которых всегда можно было положиться, остался один лишь Томас.

Они вошли во двор Института, где снова было тихо и пусто. Ни за что нельзя было догадаться, что совсем недавно здесь произошли страшные вещи. Люси представила себе табличку с надписью: «ЗДЕСЬ ЗАКОНЧИЛАСЬ ПРЕЖНЯЯ ЖИЗНЬ». Отсюда, со двора, демон унес Мэтью и Джеймса, здесь погиб Кристофер – эти события еще были свежи в ее памяти, рана, нанесенная ими, даже не начинала заживать, и все же девушке казалось, что это произошло давным-давно.

С другой стороны, подумала Люси, этот самый двор был разворочен Левиафаном каких-то пару недель назад, и от тех событий тоже не осталось и следа. Такова жизнь Сумеречных охотников – они просто наносят новые руны поверх старых шрамов, снова и снова.

В доме тоже было пусто и тихо. После шума и суеты последних нескольких дней тишина неприятно поразила Люси. Каблуки громко стучали по каменному полу, эхо шагов разносилось по всему зданию. Когда они поднимались по центральной лестнице, Джесс, не снимая перчатки, взял ее за руку.

– Ты не заметила, Бриджет ушла или нет? – негромко спросил он. – Лично я могу поклясться, что не видел ее на набережной.

Люси испуганно взглянула на него.

– Нет… не заметила… но она ведь должна была уйти с остальными, куда ей еще деваться? Наверное, мы все были слишком заняты Оскаром, вот и не обратили внимания.

– Наверное, – с сомнением в голосе произнес Джесс.

Они вошли в библиотеку. Люси оглядела беспорядок, оставшийся после их секретного совещания, точнее, серии совещаний – они заглядывали сюда в свободные минуты и лихорадочно работали. Стол был завален картами Лондона, Безмолвного города, окрестностей Адамантовой Цитадели. У стены стояла чистая доска на колесиках; Томас откопал ее в каком-то чулане.

– По крайней мере, теперь мы можем делать заметки относительно наших планов, – заметил Джесс. Раньше они избегали что-либо записывать, опасаясь, что их раскроют. – Надеюсь, все помнят эти самые планы?

– Ари, ты не возьмешь на себя этот труд? – попросила Анна. – Я знаю, что из всей нашей компании у тебя самый разборчивый почерк.

– Мелом? – в притворном ужасе воскликнула Ари, но на самом деле она была довольна. Девушка взяла кусочек мела и в ожидании уставилась на друзей.

Томас огляделся и, обнаружив, что никто не желает выступать, откашлялся.

– Наша первоочередная задача, – начал он, – состоит в укреплении Института. Необходимо заколотить окна во всех помещениях, которыми мы будем пользоваться; в тех комнатах, которые не используются, лампы зажигать нельзя. Поперек парадной двери натянем цепи. С этого момента будем выходить из Института и входить только через Святилище. Если повезет, Велиал не заметит, что в Лондоне остались Сумеречные охотники.

– В конце концов он все равно догадается, – возразил Алистер. – Если нас уже не заметили какие-нибудь Стражи по пути сюда.

Ари ткнула в его сторону мелком.

– Негативное мышление, Алистер, и мы этого не потерпим. Чем дольше мы сможем остаться незамеченными, тем лучше.

– Согласна, – сказала Анна. – Далее. Мы с Ари попытаемся найти лазейку. Велиал должен был оставить незапертыми какие-то магические врата. Забытый Портал чародея, тропу в царство фэйри. Хоть что-нибудь.

– А как насчет пути, которым воспользовались Татьяна и Стражи? – предложил Томас. – Тропа Мертвых.

Во время своих сумбурных изысканий они узнали, что Тропа Мертвых – это нечто вроде Портала, который вел из Безмолвного города к Железным Могилам. По-видимому, после ареста Татьяне удалось открыть врата со стороны Города Костей и впустить армию Велиала, собравшуюся у Железных Могил, в твердыню Безмолвных Братьев. Думать об этом было больно.

– Хотелось бы мне, чтобы это было возможно, Том, – сказала Анна, – но вспомни, что сказал Чарльз: вход в Безмолвный город не просто перекрыт, его стерегут полчища демонов, с которыми нам не справиться. Особенно сейчас, когда нет дневного света: они смогут атаковать в любое время суток.

– Неплохо было бы заручиться помощью чародея, – заметила Люси. – Магнус и Гипатия сейчас в Париже, но Малкольм, как Верховный Маг Лондона, должен, по крайней мере, знать, что происходит. Кроме того, не стоит ограничиваться чародеями, – добавила она. – Мы должны попробовать установить контакт с оставшимися в Лондоне существами Нижнего Мира, выяснить, не смогут ли они нам помочь. Велиал сказал, что он всех контролирует, но я ему не верю – он постоянно лжет.

– Огненные сообщения, – раздался тихий голос Грейс с противоположного конца стола. Люси удивилась – она не ожидала услышать от Грейс что-то дельное. – Изобретение, над которым работал Кристофер. Он считал, что близок к завершению. Если мы сможем довести работу до конца, попробуем связаться с Идрисом. Велиал не догадывается о такой возможности.

Все закивали. Корделия скрестила руки на груди.

– Стражи. Это опасно, но мы должны узнать о них больше. Что они могут. Имеются ли у них слабые места, которыми мы можем воспользоваться. – Она повернулась к Люси. – Люс, ты когда-нибудь встречала призрак Безмолвного Брата или Железной Сестры? Я знаю, что их тела сохраняются вечно, но что происходит с их душами?

Люси покачала головой.

– Никогда не видела такого призрака. Куда бы ни отправлялись души Железных Сестер и Безмолвных Братьев, мне туда заглядывать не приходилось.

– Изучить способности и повадки Стражей будет непросто, – хмыкнул Алистер, – если учесть, что мы не должны попадаться им на глаза. Если мы нападем на Стража, а потом скроемся, он доложит обо всем Велиалу. Если в стычке с нами Страж будет убит, остальные его хватятся. Нет, я не говорю, что мы должны сразу сдаться, – быстро произнес он и поднял руки, прежде чем Корделия успела возмутиться. – Может, стоит попробовать бросать на них с крыш тяжелые предметы?

– Поручаем тебе эту сложную задачу, – сказала Анна. – А тем временем самая важная и самая неотложная проблема остается нерешенной.

– Как спасти Джеймса и Мэтью, – произнесла Люси.

– Сначала Джеймса и Мэтью необходимо найти, – напомнил Джесс.

– Джеймс будет держаться до последнего, – твердо сказала Корделия. – Но мы не знаем, сколько конкретно дней он выдержит. А вдруг Велиал сумеет изобрести какой-то способ завладеть его телом без его согласия?

– Не забывайте, что Велиал вовсе не ожидал появления у себя в царстве Мэтью, – вставил Томас. – У него нет никаких причин оставлять его в живых. Так что времени у нас совсем мало.

– Нет, у него все-таки имеется одна причина оставить Мэтью в живых, – возразила Люси. – Джеймс ни за что не будет сотрудничать с Велиалом, если демон так или иначе причинит вред Мэтью.

Томас вздохнул.

– Остается надеяться на лучшее. Ведь мы даже не знаем, с чего начать. Эдом находится за пределами нашего мира. У нас нет никакой возможности туда попасть. Разве что с помощью чародея… но это зависит от того, солгал Велиал или нет, когда сказал, что все они находятся в его власти.

– Итак, – произнесла Анна, выпрямившись. Люси обрадовалась, увидев ее решительное лицо. На Анну свалилось большое горе, но она не поддавалась отчаянию. – Мы с Ари начнем искать магические врата, позволяющие покинуть Лондон. Грейс, ты займешься огненными сообщениями, поскольку ты лучше нас знакома с работой Кристофера.

– Я буду помогать Грейс, – вызвался Джесс.

Анна кивнула.

– Алистер, ваша с Томасом задача – изучить Стражей и найти способ одолеть их. Корделия…

– Мы с Люси обратимся к существам Нижнего Мира, – заявила Корделия и, перехватив взгляд Люси, многозначительно посмотрела на нее. – И будем думать над тем, как вернуть Мэтью с Джеймсом.

– Итак, все задания распределены, – подытожила Ари. – Удивительно, как эффективно можно работать, когда остальных здесь нет и никто не мешает.

– Когда мир проваливается в преисподнюю, – заметил Алистер, – люди начинают соображать быстрее обычного.

Все начали обсуждать предстоявшие дела. Люси смотрела на Корделию, которая молчала и, в свою очередь, наблюдала за друзьями. Впервые за долгое время у Люси появилась надежда. «Мы с Корделией будем действовать сообща, – думала она. – А потом мы станем парабатаями». Несмотря на то, что они находились в опустевшем холодном городе, что перед ними стояли практически непосильные задачи, эта мысль согрела ее, и девушка приободрилась впервые после страшных событий рождественского бала.

Корделия и Люси, стараясь держаться рядом, крались по Бервик-стрит. Корделия невольно вспомнила тот вечер, когда она впервые приехала сюда, в Сохо, с Мэтью и Анной. С каким любопытством она разглядывала улицы, на которых кипела ночная жизнь, рынок, керосиновые светильники, освещавшие лица покупателей, лотки со всевозможными товарами – от фарфоровых тарелок до штук блестящего шелка. Вспоминала хохот, доносившийся из ярко освещенных окон паба «Синие Столбы». Мэтью улыбался ей в лунном свете и читал наизусть стихи.

Каким оживленным, живописным показался ей тогда этот квартал! Сейчас он выглядел жутко. Несмотря на то, что была середина дня, солнце, естественно, не светило, газовые фонари не горели: прошлой ночью Корделия видела на улицах фонарщиков, они механически ходили от фонаря к фонарю, как обычно, но огня у них не было. В дверных проемах скрючились какие-то фигуры в лохмотьях: таких нищих, нарочно раздетых, чтобы вызвать жалость прохожих, называли «дрожащие Джемми», только сегодня они не дрожали. Они не замечали холода, хотя их пальцы и босые ноги посинели. Корделии захотелось прикрыть их одеялами, но она знала, что делать этого нельзя: вступив в контакт с простыми, они могла привлечь внимание Стражей. Анна сурово напомнила им с Люси, что лучший способ помочь обычным людям – как можно быстрее освободить Лондон и его жителей от Велиала.

И все равно у Корделии сердце кровью обливалось, когда она смотрела на несчастных.

Неподалеку от поворота в переулок Тайлерс-корт они увидели уличного художника. Он был одет в дырявое старое пальто, но на палитре у него были свежие краски. Люси остановилась, чтобы взглянуть на холст, и вздрогнула, увидев адское зрелище. Он изобразил Лондон, лежащий в руинах, демонов с кожистыми крыльями, летавших по небу, озаренному пожарами; некоторые держали в когтях окровавленные тела людей.

Корделия обрадовалась, когда они нырнули в полутемный переулок, но сердце у нее тут же сжалось от страха: дверь в Адский Альков была распахнута настежь и почему-то напомнила ей разинутый рот мертвеца.

– Лучше приготовить оружие, – прошептала она, и Люси вытащила ангельский клинок. Корделия тоже была вооружена – ходить по городу безоружной было слишком опасно. Однако после убийства Татьяны она еще не бралась за оружие и надеялась, что ей не придется этого делать. Встреча с Лилит сегодня была ей ни к чему.

При виде открытой двери девушка решила, что Адский Альков покинут. Но, заглянув внутрь, они с Люси услышали голоса из салона. Они медленно прошли по коридору, вошли в главный зал Адского Алькова и, потрясенные, замерли на пороге.

Зал был набит существами Нижнего Мира. На первый взгляд, в Адском Алькове шла обычная жизнь: все столики были заняты, на сцене выступали артисты, посетители увлеченно наблюдали за представлением. Между столиками сновали фэйри с подносами, с бокалами рубиново-красного вина.

И все же… Стены, обычно украшенные фресками или гирляндами, были голыми. Корделия не помнила, чтобы когда-либо прежде в Адском Алькове было так уныло.

Они с Люси осторожно двинулись к сцене, и Корделия вспомнила Алису, провалившуюся в кроличью нору. «Все страньше и страньше!»[54] Зрители вовсе не смотрели представление: они сидели, уставившись в пространство. Корделия почувствовала резкий запах прокисшего вина. Никто не обращал внимания ни на нее, ни на Люси, словно они были невидимками.

На сцене разворачивалось какое-то необычное действо. Там собралась труппа в разномастных, побитых молью костюмах. В центре поставили стул, на котором сидел какой-то вампир. Он был одет дьяволом, как его представляют себе простые люди: во всем красном, с рогами и хвостом. Перед ним стоял высокий фэйри в епископской митре и держал моток веревки, облепленный засохшей грязью, который должен был изображать корону. Фэйри не смотрел на вампира, но тем не менее ему удалось надеть «корону» на голову «дьявола». Через пару секунд он забрал ее и короновал вампира второй раз. На его лице застыла неестественная ухмылка, и он что-то бормотал вполголоса. Подойдя совсем близко, Корделия смогла различить слова:

– Господа, представляю вам вашего истинного короля. И так как вы все сегодня собрались здесь, не желаете ли принести ему клятву верности?

Вампир захихикал.

– Какая честь, – пробормотал он. – Какая честь. Какая честь.

Остальные актеры отошли в сторону и принялись вежливо аплодировать. Корделия заметила, что их ладони покраснели, у некоторых даже была содрана кожа. Долго ли они аплодируют этой гротескной коронации? И что это все означает?

Несколько вампиров и оборотней, сидевших за столиками, выпрямились, но большинство так и сидели, ссутулившись, не шевелясь. Люси наступила в какую-то темную лужу и быстро отскочила, но субстанция была слишком жидкой для крови – вино, сообразила Корделия, когда мимо прошла официантка-фэйри с бутылкой. Время от времени она останавливалась и подливала в полные бокалы. Вино выплескивалось на скатерти, стекало на пол.

– Смотри, – прошептала Люси. – Келлингтон.

Корделия надеялась встретить Малкольма или хотя бы кого-нибудь из приятелей Анны, например фэйри Гиацинту. Но, увы, пришлось довольствоваться Келлингтоном. Музыкант сидел в одиночестве за столиком у сцены, без обуви, и его рубашка была заляпана вином. Когда девушки подошли, он никак не отреагировал. Волосы у него над ухом слиплись, но Корделия не могла определить, кровь это или нет.

– Келлингтон? – осторожно заговорила Корделия.

Оборотень медленно поднял голову; взгляд его золотистых глаз был таким же бессмысленным, как у остальных.

– Мы ищем Малкольма, – сказала Люси. – Малкольм Фейд здесь?

Келлингтон монотонным голосом ответил:

– Малкольм сидит в тюрьме.

Корделия и Люси в тревоге переглянулись.

– В тюрьме? – повторила Корделия.

– Когда он был еще мальчишкой, его схватили нефилимы. Он никогда не вырвется из их лап.

– Келлингтон… – начала Люси, но он продолжал бубнить, не слушая ее.

– Когда я был мальчишкой, еще до того, как меня укусили, родители водили меня гулять в парк, – сообщил он. – Потом они умерли от скарлатины. Я выжил, потому что стал волком. Я похоронил их на зеленой лужайке. Там было хорошо, как в парке, только реки не было. Когда-то я делал бумажные кораблики и пускал их плавать по реке. Я могу вам показать, как складывать кораблик.

– Нет, спасибо, не надо, – пролепетала Люси и увела Корделию прочь. – Ничего не выйдет, – зашептала она. – У них дела не лучше, чем у простых людей.

– Если не хуже, – согласилась Корделия, нервно озираясь. Келлингтон взял со стола небольшой нож, медленно разрезал кожу на тыльной стороне кисти и завороженно смотрел, как рана затягивается. – Наверное, надо уходить отсюда.

Люси прикусила губу.

– Остается еще шанс… может быть… может, Малкольм у себя в кабинете.

Даже если и так, подумала Корделия, едва ли маг в состоянии им помочь. Но она не могла отказать Люси, которая смотрела на нее с надеждой. Направляясь к выходу из зала, они прошли мимо столика вампиров; на их скатерти была разлита именно кровь, и при виде засохших бурых пятен к горлу Корделии подступила тошнота. Вампиры снова и снова подносили бокалы с давно свернувшейся кровью к губам и глотали воздух.

Кабинет Малкольма, судя по всему, никто не трогал, хотя атмосфера здесь была такая же, как и во всем Алькове: темно, сыро и неуютно. Корделия достала колдовской огонь и подняла его над головой, чтобы осветить помещение; она решила, что здесь его можно использовать без опасений. Она сомневалась, что Стражей интересует Адский Альков.

– Малкольма нет, – заметила Корделия. – Идем?

Но Люси была занята: при свете собственного колдовского огня она обшаривала письменный стол Малкольма, перелистывала бумаги. Остановилась на каких-то документах и принялась читать, и пока она читала, выражение ее лица менялось: любопытство сменилось озабоченностью, затем гневом.

– В чем дело? – прошептала Корделия.

– Некромантия, – воскликнула Люси, хлопнув по столешнице пачкой бумаг. – Настоящая некромантия. Малкольм пообещал мне, что не будет пытаться воскресить Аннабель. Он поклялся мне! – Она оставила бумаги чародея и взглянула на Корделию. – Извини, – сказала она. – Я знаю, что сейчас у нас имеются заботы поважнее. Я просто…

– Мне кажется, мы обе знаем по собственному опыту, что, когда теряешь любимого человека, – осторожно начала Корделия, – практически невозможно справиться с искушением сделать все, чтобы его вернуть.

– Я понимаю, – прошептала Люси. – И это пугает меня. Малкольм прекрасно знает, как это опасно, но дело не в том, что он знает и чего не знает. Дело в том, что он чувствует.

Она сделала глубокий вдох.

– Маргаритка, мне нужно тебе кое о чем рассказать. Я…

«О нет», – в ужасе подумала Корделия. Неужели Люси собирается признаться в преступлении? Неужели Малкольм обучал ее темной магии?

– У меня имеется одна проблема, – продолжала Люси.

Корделия очень медленно произнесла:

– Проблема… с некромантией?

– Нет! Честно, клянусь. Я не занималась некромантией. Скорее, эта проблема связана с… поцелуями.

– И ты хочешь поговорить об этом сейчас? – изумилась Корделия.

– Да, потому что… ну, скажем так, это можно назвать проблемой некромантии, связанной с поцелуями.

– Целоваться с Джессом – это не некромантия, – нахмурилась Корделия. – Сейчас он живой человек. Если ты, конечно, не целуешься с кем-то еще.

– Ничего подобного, – возмутилась Люси. – Но каждый раз, когда я целую Джесса или прикасаюсь к нему дольше, чем на мгновение… – Она сильно покраснела, и это было заметно даже в свете колдовского огня. – В общем, когда я касаюсь его кожи рукой без перчатки и все такое… я чувствую себя так, будто проваливаюсь во тьму. И… у меня бывают видения.

– Что ты видишь?

– Эмблему Велиала. Но видоизмененную, не такую, как в книгах. Еще вижу башни, ворота, как в Аликанте, но это так странно, как будто Идрис захватили демоны. – Ее голос дрогнул. – Я слышала заклинание на демоническом языке, чей-то голос говорил…

– Не произноси этого вслух, – быстро перебила ее Корделия. – Возможно, это уловка Велиала, и он хочет заставить тебя повторить заклинание. О, Люси. Ты говорила с Малкольмом, рассказывала ему о том, что происходит?

Люси кивнула.

– Он сказал, что, используя свою силу для возвращения Джесса, я, вероятно, создала нечто вроде моста между собой и Велиалом. – Она прикусила губу. – Скорее всего, я вижу, о чем он думает, или то, что делает. Как бы мне хотелось, чтобы он оставил меня в покое! Но пока я боюсь даже прикасаться к руке Джесса.

«По крайней мере ты можешь его видеть. По крайней мере он находится в том же мире, что и ты». Но Корделия знала, что несправедлива к подруге; ведь ее возлюбленный долгое время находился в ином мире.

– Я пока не могу сказать, что хорошо знаю Джесса, но всякому видно, что он по-настоящему любит тебя. И что он обладает большим терпением. Иначе и быть не может, если вспомнить, какую жизнь он вел в последние годы. Я уверена, он будет ждать столько, сколько потребуется – ты для него все.

– Надеюсь, – пробормотала Люси. – Все это скоро закончится, так или иначе. Верно? – Она вздрогнула. – Пойдем отсюда. На улице сейчас опасно, но это все же лучше, чем находиться здесь, в Алькове. От вида этих гостей у меня прямо мороз по коже.

Они вышли из кабинета Малкольма и вернулись в главный зал Алькова. Пока они шли к выходу, внимание Корделии привлекла роспись на стене: лес, совы, выглядывавшие из-за ветвей. Она узнала часть фрески, созданной в честь Лилит; она была здесь в ту ночь, когда Гипатия устроила Празднество Ламии[55]. Видимо, фреску закрасили не до конца.

Фреска почему-то запомнилась Корделии, и когда они вышли в переулок Тайлерс-корт, у нее возникла идея. Очень, очень плохая идея. Одна из тех, что прочно завладевают воображением и, несмотря на голос здравого смысла, пускают глубокие корни в сознании. Опасная, возможно, даже безумная идея. И Джеймса не было рядом, чтобы отговорить Корделию от ее реализации.

Прежде чем Джеймс очнулся, он долго, очень долго находился во мраке. Он не мог бы сказать, сколько времени был без сознания. Он находился в Лондоне, во дворе Института, смотрел на Корделию сквозь серый туман. Потом он увидел, как Мэтью бежит к нему, услышал рев Велиала, который сменился ревом ветра; вихрь швырял их, как жалких оловянных солдатиков, и мрак опустился внезапно, как капюшон палача.

Первым, что Джеймс понял после пробуждения, было то, что он лежит на спине и смотрит в небо отвратительного желто-оранжевого цвета, по которому бегут темно-серые облака. Он неловко сел, а затем поднялся на ноги. Голова жутко болела, сердце колотилось. Оглядевшись, он обнаружил, что попал в какой-то двор, вымощенный камнем и окруженный со всех сторон высокими стенами без окон. С одной стороны над стеной возвышалась крепость, сложенная из серого камня, очень похожая на Гард в Аликанте, только здесь еще были высокие черные башни. Их верхушек не было видно за облаками.

По-видимому, когда-то в этом дворе был разбит сад для прогулок и приятного времяпрепровождения обитателей крепости. Джеймс видел дорожки, вымощенные каменными плитами, между которыми прежде располагались цветущие клумбы и деревья. Теперь на месте лужаек и клумб осталась спрессованная земля, через которую не мог пробиться ни один сорняк.

Джеймс лихорадочно озирался. Старые, потрескавшиеся каменные скамьи, сухие пни, опасно накренившаяся каменная чаша на обломке какой-то статуи – и ярко-зеленое пятно, блеск золота. Мэтью.

Он бегом пересек двор. Мэтью сидел, привалившись спиной к каменной стене, в тени черного здания. Его глаза были закрыты. Когда Джеймс упал на колени рядом с ним, он медленно разлепил веки и устало улыбнулся.

– Надо же, – заговорил юноша. – Это и есть Эдом. Не очень понимаю, из-за чего… – Он закашлялся и сплюнул черный комок слюны, смешанной с пылью. – Из-за чего разгорелись такие страсти.

– Мэт, – воскликнул Джеймс. – Погоди… дай, я взгляну на тебя.

Он убрал Мэтью волосы со лба, и тот поморщился. На лбу алела широкая царапина с рваными краями; кровь уже запеклась, но рана, видимо, причиняла боль.

Джеймс нашарил в кармане стило, взял руку друга и закатал рукав. Мэтью с отстраненным видом наблюдал за тем, как Джеймс старательно изображает у него на предплечье руну иратце. Оба уставились на рисунок, руна задрожала, потускнела и исчезла, как будто впиталась в кожу.

– Есть предположение, – хмыкнул Мэтью, – что руны здесь не действуют.

Джеймс выругался и попробовал снова, сосредоточившись изо всех сил; на этот раз иратце задержалась на несколько мгновений, прежде чем обесцветиться.

– Мне уже лучше, – сообщил Мэтью.

– Не ври, – мрачно произнес Джеймс и повалился на камни рядом с другом. Он чувствовал себя так, словно из него высосали всю энергию. Время от времени из-за черных туч, бежавших по небу над крепостью, выглядывало темно-красное солнце. – Не надо было тебе идти со мной, Мэт.

На Мэтью снова напал приступ кашля.

– «Куда ты пойдешь»[56], – прохрипел он.

Джеймс подобрал черный камень с острыми краями и швырнул его в стену, но не услышал стука. Камень беззвучно упал к подножию стены.

– Только не в случае, если я иду на смерть.

– Мне кажется, все обстоит как раз наоборот: особенно в том случае, если ты идешь на смерть. «Смерть одна разлучит меня с тобою»[57]. И никаких исключений для миров, принадлежащих демонам.

«Но ты же ничем не сможешь мне здесь помочь, – подумал Джеймс. – Наоборот: Велиал убьет тебя, если ему придет в голову такая блажь, и я вынужден буду на это смотреть». Но вслух он ничего не сказал. Было бы жестоко говорить такие вещи другу. И еще: ему было стыдно, но в глубине души он был очень рад тому, что Мэтью последовал за ним в царство Велиала.

– Тебе нужно попить, – вместо этого произнес Джеймс. – И мне тоже. Здесь сушь, как в пустыне.

– А вскоре нам понадобится и пища, – кивнул Мэтью. – Уверен, Велиалу об этом прекрасно известно, и он попытается воздействовать на нас, моря голодом. Ну то есть воздействовать на тебя. Ведь это тебя он хочет сломать. А я – так, досадная помеха. – Он набрал пригоршню темных камешков и пропустил их сквозь пальцы. – Как ты считаешь, где он сейчас?

– Велиал? Могу только догадываться, – пожал плечами Джеймс. – В крепости, возможно. Или разъезжает по Эдому на какой-нибудь адской твари, с торжеством осматривая свои новые владения. Любуется пустыней. Появится, когда сочтет нужным.

– Как ты думаешь, а существуют какие-нибудь приятные демонические миры? Ну, знаешь, с зелеными пастбищами, фруктовыми садами, пляжами и прочим в таком духе?

– Я думаю, – ответил Джеймс, – демоны относятся к выжженным бесплодным пустыням с такой же нежностью, с какой мы вспоминаем живописные загородные поместья. – Он с досадой вздохнул. – Знаю, в этом нет смысла, но я буду чувствовать себя очень глупо, если даже не попытаюсь поискать выход отсюда.

– Не волнуйся, я не собираюсь тебя осуждать, – усмехнулся Мэтью. – Меня всегда восхищали бессмысленные героические подвиги.

Чтобы подняться, Джеймс вынужден был опереться на плечо друга. Он обошел двор по периметру, но не обнаружил ничего нового. Стены были гладкими, без каких-либо неровностей, за которые можно было бы уцепиться, чтобы залезть наверх. Не было ни ворот, ведущих в крепость, ни щелей в стенах, свидетельствовавших о наличии потайной двери, ни необычно плоского камня, который указывал бы на люк.

Он постарался подавить отчаяние.

Велиал поклялся, что не причинит вреда его друзьям и родичам, оставшимся в Лондоне. Он даже согласился оставить в покое Корделию. Джеймс невольно вспомнил, как он был счастлив всего лишь несколько часов назад, когда проснулся в своей спальне на Керзон-стрит и увидел рядом жену. Как он думал, что это лишь первое утро из многих, что ждут его впереди, как он позволил себе поверить, что для него началась новая жизнь, что так будет всегда. Но оказалось, что им было отпущено совсем мало времени, и эта мысль причиняла ему невыносимую боль.

– Думаю, не стоит надеяться, что ты можешь контролировать это царство, как то, другое, – сказал Мэтью, когда Джеймс направился в его сторону.

– Не могу, – ответил Джеймс. – Я это уже понял. В царстве Бельфегора всегда было нечто такое, что взывало ко мне, как едва слышный голос, который можно было разобрать, если сосредоточиться и прислушаться. Но этот мир мертв.

Он смолк. Проходя мимо обломка статуи, он вдруг заметил, что каменная чаша на нем заполнена прозрачной бесцветной жидкостью.

Вода. Более того, рядом стоял металлический кубок, помещенный сюда чьей-то невидимой заботливой рукой.

Джеймс прищурился. Вода, естественно, могла быть отравленной. Но какой в этом был смысл? Велиал с радостью отравил бы Мэтью, но предложить яд Джеймсу… нет, едва ли. Демону он нужен был живым.

Каждая клеточка в теле Джеймса молила о воде. Если Велиал решил отравить его, пусть будет так. Допустим, Джеймс сейчас откажется от воды, но демон без труда прикончит его каким-нибудь другим способом. Юноша взял железный кубок и погрузил его в чашу. Прикосновение прохладной воды к коже было приятным.

– Джеймс, – предупреждающим тоном произнес Мэтью, но тот уже пил. Вода была холодной, чистой и удивительно вкусной.

Джеймс опустил кубок.

– Как ты думаешь, долго придется ждать, прежде чем я растаю или превращусь в кучку пепла?

– Велиал не станет тебя травить, – возразил Мэтью, как будто подслушав мысли Джеймса. – Ему не нужно, чтобы ты умирал, а если бы он хотел этого, то, мне кажется, организовал бы что-то более зрелищное.

– Спасибо огромное. Ты меня успокоил. – Джеймс снова набрал в кубок воды и отнес Мэтью. – Пей.

Мэтью покорно выпил, хотя и без энтузиазма, которого ожидал Джеймс. Он выпил лишь половину и трясущейся рукой оттолкнул кубок.

Он не смотрел на Джеймса. Но это было и не нужно; Джеймс заметил, что Мэтью сильно дрожит – несмотря на жару и длинное пальто. Золотистые кудри взмокли от пота.

– Мэт, – спокойно заговорил Джеймс. – Фляга у тебя с собой? Та, которую дал тебе Кит. С успокоительным.

Мэтью вздрогнул; Джеймс понял, в чем дело. Ему было больно слышать имя Кристофера.

– С собой, – прошептал Мэтью. – Но там совсем немного осталось.

– Дай посмотреть, – попросил Джеймс, и Мэтью без возражений подал ему флягу. Джеймс отвинтил крышку, заглянул внутрь и похолодел: в сосуде плескалось, наверное, два глотка жидкости.

Стараясь, чтобы у него самого не дрожали руки, Джеймс налил немного лекарства в крышку и протянул Мэтью. Мэтью помедлил мгновение, быстро влил в себя содержимое колпачка и снова привалился к стене.

Джеймсу показалось, что рука Мэтью, когда он отдавал крышку обратно, дрожала меньше. А может быть, ему просто очень хотелось, чтобы так оно и было. Он завинтил флягу и засунул ее обратно в карман друга. Помедлил – ему было приятно чувствовать сквозь сорочку тепло Мэтью, ровное биение его сердца.

– Они придут за нами, ты же знаешь, – заговорил он и почувствовал, как сердце Мэтью забилось чаще. – Наши друзья. Они знают, где мы сейчас. Корделия, Люси, Томас, Анна…

– Знаешь, мы не просто пошли прогуляться по магазинам, – устало, но беззлобно произнес Мэтью. – Мы находимся в ином мире, Джеймс.

– Я верю в них, – ответил Джеймс.

Мэтью поднял голову и пристально взглянул другу в глаза.

– Хорошо, – сказал он и положил руку на грудь, поверх ладони Джеймса. – Хорошо, когда у человека есть вера.

28. Приливы Темзы

И только приливы Темзы шумят,

Вода наступает, уходит назад;

Вместо шелеста волн на белом песке

Автомобили гудят вдалеке.

Сисели Фокс Смит, «Якоря»

Томас вел Джесса и Грейс по улицам Мэйфэра, чувствуя себя проводником группы охотников-любителей в девственном лесу, кишащем тиграми.

Сначала им пришлось долго искать броню по кладовым Института, потом Джесс помогал Грейс надевать ее, поскольку она никогда не носила боевое облачение Сумеречных охотников. Все трое, естественно, были вооружены – Джесс мечом Блэкторнов, а Грейс взяла из арсенала длинный серебристый кинжал, – но Томас никак не мог отделаться от мысли о том, что в бою от его спутников будет мало толку. Он знал, что Джесс когда-то давно учился по книгам и последнюю неделю занимался в зале Института, но это не могло сравниться с годами интенсивных тренировок обычного Сумеречного охотника его возраста. Грейс, конечно, вообще ничего не смыслила в искусстве сражаться, если не считать нескольких приемов, которым много лет назад научил ее брат. Да, она держала кинжал довольно уверенно, но Томасу хотелось бы, чтобы девушка имела хоть какое-то представление об обращении со стрелковым и метательным оружием. Едва ли ей удастся подобраться к Стражу на достаточно близкое расстояние, чтобы пырнуть его кинжалом, размышлял он.

Полдень миновал недавно, но из-за нескончаемых черных облаков, плывших по небу, в Лондоне царили вечные сумерки. Стражи, хотя их было немного, патрулировали улицы. Они поодиночке блуждали по городу и без особого рвения присматривали за происходящим. К счастью, белые одежды было видно издалека, и всякий раз, когда на горизонте появлялся враг, Томас затаскивал Блэкторнов в ближайшую подворотню.

Юноша скрипел зубами от досады. Томас вообще не любил прятаться, а кроме того, понимал, что им нужно научиться справляться со Стражами, если они хотят выжить в оккупированном демонами городе. Может быть, если бы они пошли вдвоем с Джессом… но, увы, с ними была неопытная девушка. Они не могли обойтись без Грейс. Только она была знакома с экспериментами Кита и была в состоянии продолжить работу над огненными сообщениями, их единственной надеждой на установление связи с внешним миром.

С другой стороны, подбадривал себя Томас, могло быть и хуже. Он заметил, что Грейс не боится; по крайней мере, девушка не выказывала внешних призраков страха. Она не боялась ни Стражей, ни простых, которые иногда вели себя как умалишенные. Один раз Сумеречные охотники проходили мимо лавки с выбитыми окнами. Простые – некоторые босиком, с кровоточащими ногами – как ни в чем не бывало разгуливали по тротуару, усыпанному битым стеклом. В витрине, среди жестянок с кофе, свернувшись в клубок, как кот, дремал мужчина. У другой витрины с разбитым стеклом прихорашивалась какая-то дама; судя по всему, она воображала, что смотрит на свое отражение. Ребенок тянул ее за юбку, но механически, нехотя, словно не ожидал никакой реакции.

– Это ужасно, – заговорила Грейс, впервые с того момента, когда они покинули Институт.

Томас покосился на Джесса, но не смог разгадать выражение его лица. Сам он на его месте думал бы примерно следующее: «Какой смысл возвращаться из мира мертвых в город, где нет почти ни одной живой души?»

К счастью, через пять минут они вышли на Гровнор-сквер и остановились перед домом Фэйрчайлдов. Окна были закрыты ставнями, дверь заперта. Казалось, обитатели давно покинули особняк, хотя прошло всего несколько дней после отъезда Шарлотты и Генри в Идрис и переселения Чарльза в Институт.

Томас открыл дверь своим ключом, Грейс и Джесс вошли следом за ним. Юноша сильно нервничал. Вид каждой комнаты, каждого предмета мебели вызывал воспоминания о днях, которые он провел здесь в обществе Мэтью, Шарлотты и Генри, о том, как они работали с Кристофером в лаборатории, беззаботно болтали и смеялись. Призрачные картины преследовали его, прошлое оживало, чтобы терзать его сердце, и мысли о счастье, которое он когда-то принимал как должное, причиняли невыносимую боль.

Возможно, в лаборатории будет легче, подумал он и повел своих спутников на цокольный этаж. Джесс в изумлении вертел головой, пока Томас активировал большие колдовские огни, которые Генри установил над рабочим столом.

– Я не знал, что Генри Фэйрчайлд занимается такими вещами, – сказал Джесс, разглядывая незнакомое оборудование, реторты и металлические подставки для круглодонных колб, воронки, химические стаканы, стопки бумаг, исписанных убористым почерком Кристофера. – До сих пор мне даже в голову не приходило, что кто-либо из Сумеречных охотников интересуется наукой.

– Именно наука помогла изобрести Порталы, глупый, – сказала Грейс, и Томас удивился. Из жалкой сироты, жертвы заговора безумной женщины и Принца Ада, она превратилась в нормальную девушку, которая не без удовольствия подкалывает старшего брата. – Если мы, нефилимы, хотим выжить и процветать в будущем, нам нельзя отставать от остального мира. Он все равно будет двигаться вперед, с нами или без нас.

– Ты говоришь в точности, как Кристофер, – пробормотал Томас и подумал: это же вполне естественно, ведь Грейс и Кристофер в каком-то смысле успели стать друзьями.

Находиться в лаборатории оказалось намного тяжелее, чем он ожидал. Конечно, официально это была лаборатория Генри, но в сознании Томаса эта комната прочно ассоциировалась с Кристофером. Смотреть на рабочий стол, заставленный химической посудой и приборами, было все равно что снова увидеть остывшее тело друга с белой повязкой на глазах. Ощущая ужасную пустоту внутри, он присел на табурет. Невозможно было поверить, что Кристофера здесь нет, что он больше никогда не спустится по ступеням из вестибюля и не потребует, чтобы Томас помог ему с очередным экспериментом, который, без сомнения, должен был окончиться взрывом и пожаром.

Он думал, что Грейс тоже придет в уныние, да еще и расплачется. Но ничего подобного: девушка не мешкая принялась за работу. Сосредоточенно нахмурилась, направилась прямо к шкафам, где хранились реактивы и посуда, и, едва слышно бормоча что-то себе под нос, начала собирать все необходимое.

Томас всегда считал Грейс одной из тех безмозглых, жеманных девиц, у которых на уме только наряды и флирт. Так она вела себя на балах и всяких светских сборищах. Но сейчас стало понятно, что все это время она носила маску. Грейс целеустремленно ходила по лаборатории; не медлила, не колебалась, не тратила времени зря, внимательно разглядывала ярлыки на бутылях, рылась в ящике с инструментами, выбирала мерные ложки. Она умела концентрироваться на деле, совсем как Кристофер; девушка молчала, сосредоточенно размышляла, планировала, высчитывала что-то про себя. Он видел это по ее лицу и поражался, как ловко она скрывала от всех свой острый ум.

– Я могу чем-то помочь? – наконец спросил Джесс.

Грейс кивнула и начала давать брату указания: отмерить это, отрезать то, смочить вот эту бумагу вон в той жидкости. Томас почувствовал себя неловко, сидя без дела в своем углу, и сказал, что тоже готов помогать. Не отводя взгляда от газовой горелки, Грейс отрицательно покачала головой.

– Тебе следует вернуться в Институт; там ты нужен больше. Ты им понадобишься, чтобы защищать дом от Стражей. – Она все же подняла голову, прищурилась, как будто у нее возникла какая-то мысль, и неуверенно произнесла: – Правда, есть одна вещь… пока ты не ушел… мне бы не помешала руна Огнеупорности.

– О, – пробормотал Томас. – Ты не знаешь, как ее изобразить.

Грейс, не глядя на него, заправила волосы за уши.

– Я знаю только те, которым меня научили родители – я имею в виду своих настоящих родителей, тех, которые погибли. Потом никто не показывал мне рун.

– Матушка не заботилась о твоем образовании, – произнес Джесс спокойным тоном, но Томасу показалось, что он скрывает вполне обоснованное раздражение. – Но я могу сделать это, Грейс. Я часто изучал Серую Книгу во время… гм, в общем, пока я был призраком.

Томас подумал, что Грейс все-таки сейчас расплачется от облегчения.

– Спасибо, Джесс.

Брат молча кивнул и взялся за стило, висевшее на поясе.

Грейс вытянула руку, чтобы Джесс нанес ей на запястье Метку. Томас заметил, как она смотрела на брата. В ее взгляде была жестокая тоска, безнадежность. И тогда он понял кое-что насчет Грейс. Девушка не думала, что брат когда-нибудь простит ее и тем более полюбит ее вновь.

Томас подумал, что она, в конце концов, это заслужила. Даже теперь он испытывал к Грейс неприязнь за все страдания, причиненные Джеймсу. Сможет ли он, Томас, простить и забыть? Он попытался представить, что бы он чувствовал и как бы вел себя, узнав, что Евгения совершала такие гадкие, даже, можно сказать, преступные вещи.

Да, гадко, да, преступно, но Томас не мог себя обманывать: он знал, что простил бы Евгению. Ведь она была его сестрой.

– Ладно, тогда я пойду, – пробормотал Томас, когда руна была закончена и Грейс вернулась к рабочему столу. – Ни под каким предлогом не выходите из дома. Я вернусь через несколько часов, и мы вместе отправимся в Институт. Договорились?

Джесс кивнул. Грейс не ответила: она уже сосредоточилась на своей работе. На лестнице Томас обернулся и увидел, что она протягивает Джессу мензурку с каким-то порошком. По крайней мере, они могут работать вместе; возможно, рано или поздно Джесс смягчится; возможно, это начало пути к прощению и полному примирению.

Прежде чем покинуть особняк, Томас заглянул на кухню и прихватил кувшин с водой, чтобы полить цветы в холле. Демонстрация веры, подумал он, веры в то, что Фэйрчайлды вернутся домой. В то, что могуществу Велиала существует предел, что он будет изгнан и что все снова будет хорошо. Томас должен был в это верить.

Корделия подумала, что Анна, Ари, Алистер и Томас немного перестарались: Институт выглядел так, будто сюда никто не заглядывал уже лет двадцать или тридцать. Окна первого этажа были заколочены широкими досками, а стекла в верхних окнах были замазаны черной краской или занавешены плотной черной тканью. Ни один лучик света не просачивался во двор, затянутый серым туманом.

В Святилище горело несколько тонких свечей; света едва было достаточно для того, чтобы Корделия и Люси не переломали себе ноги. Корделия отлично знала, что вошла в тот же самый Институт, который оставила несколько часов назад, но полутемное помещение походило на склеп, и девушки поднимались по ступеням в молчании.

Однако молчание Люси могло быть признаком подавляемого возбуждения. Когда Корделия, выйдя из Адского Алькова, повернулась к подруге и сказала: «У меня есть идея, и мне нужна твоя помощь», она никак не ожидала, что Люси одобрит ее план. Вместо того чтобы возмутиться, Люси покраснела, как маков цвет, захлопала в ладоши и воскликнула: «Какая потрясающая, скверная, безумная идея. Я обязательно помогу тебе. И сохраню все в тайне. Ведь это же тайна, правда?»

Корделия заверила ее, что план является тайной, хотя подозревала, что это ненадолго. Она молилась про себя, чтобы их наблюдательные друзья не заметили подозрительного блеска глаз Люси и не начали задавать вопросы. Затемнение в этом смысле было как раз кстати.

Поднявшись наверх, они услышали голоса, доносившиеся со стороны библиотеки. Там они обнаружили Алистера, Томаса, Анну и Ари, перепачканных краской и обсыпанных опилками. Друзья устроили пикник прямо на полу. В центре комнаты расстелили покрывало из спальни для гостей, а вокруг на письменных столах расставили консервы из кладовой: лососина, печеные бобы, вишни, груши, даже готовый рождественский пудинг.

Когда Корделия и Люси появились на пороге, Анна пригласила их к «столу».

– К сожалению, горячей пищи нет, – сказала она. – Мы не стали разводить огонь в печи, чтобы не привлекать внимания.

Корделия устроилась на покрывале, и Алистер передал ей открытую жестянку с абрикосами. Сладкий вкус прогнал горечь, оставшуюся во рту после путешествия по задымленному Лондону. Внезапно ей вспомнился другой пикник, тот, который молодежь устроила в Риджентс-парке после ее приезда в Лондон. Девушка вспоминала солнечный свет, изобилие еды – сэндвичи, имбирное пиво, лимонные пирожки… Пирожки были связаны с воспоминаниями о Кристофере, и мысль о пикнике заставила задуматься о тех, кого уже не было с ними. В тот день в парке была Барбара. Оливер Хейуорд. И Мэтью, и Джеймс, и Кристофер, конечно же, – все они ушли вместе с летом и солнцем. Она быстро взглянула на Томаса. Кем он стал без общества «Веселых Разбойников», спросила она себя. И задумывается ли он сам об этом?

Корделия со стуком поставила на пол пустую консервную банку. По крайней мере, Джеймс и Мэтью ушли не навсегда. Они были еще живы. И она была твердо намерена их вернуть.

Люси ковыряла вилкой консервированный пудинг.

– И чем вы здесь занимались, если не считать заколачивания окон?

– Искали магические выходы из Лондона, – объяснила Ари. – Те, о которых мог забыть Велиал.

– На Парламентском холме есть несколько доисторических погребальных насыпей, которые раньше служили воротами в царство фэйри, – добавила Анна. – В средневековых текстах упоминаются очень старые колодцы, где когда-то жили водные фэйри. Багниг-уэллс, Клеркс-уэлл – похоже, завтра нам весь день придется провести вниз головой, разглядывая ямы с тухлой водой.

– А в это время мы с Томасом будем пытаться убить Стража, – сообщил Алистер.

– Пытаться понять, как можно убить Стража, – поправил его Томас. – Причем так, чтобы остальные этого не заметили.

– И так, чтобы вас самих при этом не убили, – хмыкнула Анна. – Как прошел визит в Адский Альков?

– Кошмар, – сказала Корделия. – В Нижнем Мире активности больше, чем у простых людей, но они тоже находятся в трансе. Если с кем-то из них заговорить, с вампиром, например, он на тебя смотрит, но не узнает и не слышит, что ты ему говоришь. Выглядит жутковато.

– Значит, помощи от них ждать не приходится, – угрюмо произнес Томас.

– Велиал так и сказал, если ты помнишь, – заметила Люси. – Насколько я понимаю, теперь нужно решить, чем нам с Корделией заняться дальше. Анна, как ты считаешь, какое дело принесет больше пользы?

– Что ж, нам не помешала бы помощь в поисках магических лазеек, – сказала Анна, откинувшись назад и опираясь на руки. Золотое шитье на ее жилете поблескивало в свете ламп, и даже пятнышко грязи на ее высокой скуле придавало элегантности.

– Алистер, – тихо произнесла Корделия, – мне нужно поговорить с тобой наедине.

Алистер иронически приподнял брови, но встал с пола, отряхнул крошки с брюк и позволил увести себя из библиотеки. Нелепо было искать уединенное место для разговора в огромном пустом Институте, но тем не менее, зайдя в гостиную, Корделия, заперла дверь. Брат скрестив руки мрачно наблюдал за ней. Его лоб прорезала морщина.

– Ты хочешь получить Кортану обратно.

Это был не вопрос.

Тот Алистер, которого она знала год назад, обращал на нее так мало внимания, что она без труда скрывала от него свои мысли и намерения. Корделия подумала, что сейчас их отношения, конечно, улучшились, и это замечательно, но новая дружба имела свои отрицательные стороны.

– Откуда ты знаешь?

– Я понял по твоему взгляду, – сказал Алистер. – Я знаю его. У тебя появился план; если я не ошибаюсь, это очень серьезный план и очень рискованный. Догадываюсь, что он как-то связан с Велиалом. Точнее, с его убийством. Которое можно осуществить только с помощью Кортаны.

– Почему сразу «рискованный»? – возмутилась Корделия.

– Потому что мы в отчаянном положении, – уже более спокойно ответил Алистер. – Мы нашли себе занятия, и, возможно, нам удастся достичь каких-то результатов – но есть и другая возможность. Наши усилия окажутся тщетными, и мы перехитрили весь Анклав и остались в Лондоне лишь затем, чтобы умереть здесь, вдали от родных.

– Алистер…

– И еще я знаю, что, несмотря на всю эту видимость деятельности, наша единственная надежда – это ты и Кортана. Я прошу тебя только об одном…

– Что такое? – спросила Корделия.

– Если ты собираешься так или иначе встретиться с Велиалом лицом к лицу, позволь мне пойти с тобой.

Корделия с трудом скрыла удивление.

– Я знаю, что Велиал раздавит меня, как букашку, но я буду защищать тебя, сколько смогу.

– О, Алистер, – мягко произнесла Корделия. – Мне хотелось бы, чтобы ты был рядом. Но туда, куда я собираюсь, ты не можешь последовать за мной. А кроме того, – добавила она, заметив, что он надулся и собирается возражать, – у меня нет выбора, кроме как вступить в схватку с Велиалом. А у тебя другие обязанности. Подумай о Mâmân. Подумай о нашем маленьком брате или сестре, который скоро появится на свет. Один из нас должен остаться в живых, в безопасности – ради матушки и ее ребенка.

– Никто из нас не находится в безопасности, Корделия. Для жителей Лондона больше не существует такого понятия, как безопасность.

– Я знаю. Но мы сейчас говорим о Принце Ада; Кортана может защитить от него только меня. Если мы пойдем против него вдвоем, это будет очень глупым, даже эгоистичным поступком.

Алистер довольно долго смотрел ей в лицо и наконец кивнул.

– Хорошо. Идем со мной.

Он вышел из комнаты и повел сестру по коридору. Корделия довольно быстро поняла, куда они направляются.

– Оружейная комната? – воскликнула она, когда они подошли к железным дверям. – Ты спрятал меч в помещении, набитом оружием?

Алистер криво усмехнулся.

– А ты разве не читала рассказ По «Похищенное письмо»? – Он толкнул двойные двери. – Иногда самый лучший способ спрятать вещь – положить ее на самое видное место.

В дальней части комнаты обнаружилась небольшая деревянная дверь, наполовину загороженная подставкой для ручных топориков. Алистер отодвинул их в сторону, открыл дверь и кивнул сестре, приглашая ее войти в комнату размером с большой чулан. Полки прогибались под тяжестью оружия, негодного к употреблению; Корделия разглядела меч с погнутым клинком, ржавую железную булаву, охапку длинных луков без тетивы. Напротив двери находился небольшой верстак с чугунными ножками и изрезанной деревянной столешницей. На верстаке были разложены какие-то короткие деревянные стержни; присмотревшись, Корделия поняла, что это рукояти топоров.

– Ремонтная мастерская, – пояснил Алистер. – Сюда отправляется негодное оружие – луки с порванными тетивами, затупившиеся клинки. Это была идея Томаса, – порозовев, добавил он, опустился на колени и заглянул под верстак. – Он сказал, что эта часть Института защищена наиболее мощными чарами, но заглядывают сюда очень редко. Никто бы и не заметил… – Он закряхтел. – Помоги мне, будь так добра.

Он пытался дотянуться до большого свертка из непромокаемой ткани, задвинутого к стене. Взявшись за концы свертка, они не без труда вытащили его из-под стола. Алистер развернул клеенку. Внутри оказалась груда мечей в простых кожаных футлярах. Когда Алистер разворошил кучу, рукояти зазвенели, и девушка заметила золотой блеск.

Кортана.

Золотой меч, прекрасный и безукоризненный, как всегда, лежал среди обычных клинков. Он был спрятан в дорогие ножны ручной работы, которые ей подарил на свадьбу отец. Сложный узор из листьев и рун, выгравированный на эфесе, светился изнутри. Первым побуждением Корделии было протянуть руку и схватить меч, но она сдержалась и взглянула на Алистера.

– Спасибо, – хрипло проговорила она. Горло свел спазм. – Когда я попросила тебя позаботиться о мече вместо меня… я знала, что прошу о многом. Но я доверяла только тебе. Кортана доверяла только тебе. Я знала, ты убережешь ее.

Алистер, сидя на полу, с задумчивым видом смотрел на сестру.

– Знаешь, – наконец заговорил он, – когда Кортана выбрала тебя в качестве хозяйки, все решили, что я затаил обиду на тебя, потому что сам хотел заполучить этот меч. Но… дело было совсем не в этом. Я не завидовал тебе – наоборот. – Он поднялся на ноги и положил Кортану на верстак. – Когда ты впервые взяла в руки меч… в то мгновение я понял, что владеть этим оружием – значит постоянно подвергаться опасности. Я понял, что ты всегда будешь рисковать сильнее меня, всегда будешь сражаться против самых могущественных врагов. А мне отныне придется смотреть, как ты идешь навстречу смерти, снова и снова. И эта мысль была невыносима.

– Алистер…

Он жестом остановил ее.

– Я должен был сказать тебе об этом уже давно. – Его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций: смирения, чувства утраты, гнева… и надежды. – Я знаю, что не могу сражаться плечом к плечу с тобой, Лейли. Я прошу тебя только об одном: береги себя, не рискуй жизнью понапрасну. Не только ради себя, но и ради меня.

Джеймс не знал, сколько часов или дней прошло с момента их появления в Эдоме. Мэтью затих, приняв свою крошечную дозу успокоительного; Джеймс прилег рядом, чтобы немного отдохнуть, но свет оранжево-красного солнца и тревожные мысли не давали уснуть.

В конце концов он сдался и еще несколько раз обошел двор в поисках путей к бегству или каких-либо предметов, которые могли бы послужить оружием. Но не нашел ни того, ни другого.

Однако он заметил одну странную вещь: несмотря на то, что кто-то забрал у него ангельские клинки и кинжалы, револьвер был по-прежнему засунут за пояс. К сожалению, в этом мире огнестрельное оружие было бесполезно – без сомнения, поэтому Велиал и оставил его пленникам.

Поразмыслив, Джеймс попытался разрыть землю у основания стены стволом револьвера, но тщетно: как только ему удавалось выкопать дыру, сухая почва осыпалась, как песок, и снова заполняла ее.

Он вернулся к большой каменной чаше, выпил еще воды и обнаружил рядом неизвестно откуда взявшееся блюдо с твердыми зелеными яблоками и черствыми хлебцами. Джеймс подумал: интересно, служат ли яблоки ироническим намеком на Лилит, или Велиал просто выбрал для Джеймса и Мэтью такую пищу, которую нужно было грызть полдня.

Он принес одно яблоко Мэтью; тот сел, расстегнул пальто, скинул его с плеч. Юноша раскраснелся, волосы и воротник рубашки были влажными. Когда Джеймс протянул другу яблоко, он едва сумел взять его, так сильно тряслась у него рука.

– Может, следует выпить еще немного лекарства, – предложил Джеймс. – То, что осталось в фляге.

– Нет, – коротко ответил Мэтью и взглянул на пылающее оранжевое небо. – Я знаю, о чем ты сейчас думаешь.

– Сомневаюсь, – мягко произнес Джеймс.

– Ты думаешь, что прекрасно обошелся бы без меня, потому что я едва стою на ногах, – сказал Мэтью. – Если дело дойдет до драки, я не смогу тебя защитить.

Джеймс сел на землю рядом с ним.

– Наш противник – сам Велиал, Мэт. Ни я, ни ты, ни другой Сумеречный охотник не может противостоять ему – хоть в больном состоянии, хоть в здоровом.

– Никто не может, – прошептал Мэтью, – кроме Корделии.

Джеймс посмотрел на свои руки. Они были грязными после копания в земле, два ногтя сломались, выступила кровь.

– Ты думаешь, они все еще там? В Лондоне? Или ушли в Идрис?

Мэтью снова смотрел на небо.

– Наши друзья? Они ни за что не примут предложение Велиала. Они найдут какой-нибудь способ задержаться в Лондоне, что бы ни случилось.

– Согласен, – кивнул Джеймс. – Хотя я предпочел бы…

Мэтью приложил палец к губам и прищурился.

– Джеймс. Посмотри туда.

Джеймс проследил за его взглядом. Пока он занимался поисками выхода, над крепостью пролетали какие-то твари. Это были не птицы – они были слишком крупными, и их силуэты отличались от птичьих. Сейчас, судя по всему, к ним приближалось одно такое существо, только оно было намного массивнее прежних и летело совсем низко. Джеймс не без удивления заметил, что существо направляется к крепости.

Это был гигантский демон с оперенными черными крыльями, длинным тонким телом и треугольной мордой. На морде красовались продолговатые, белые, как мрамор, глаза, а в разинутой пасти блестели острые зубы.

На спине демона-птицы, в богатом золотом седле, восседал Велиал.

На сей раз он отказался от современного костюма и был одет в шелковый камзол и длинный плащ из тяжелой парчи, словно ангел. Когда крылатый демон сел на каменистую землю, плащ захлопал на горячем ветру, поднялось облако пыли.

Джеймс почувствовал, что Мэтью пошевелился рядом с ним, и, покосившись, увидел, что друг вытащил из кармана флягу. Опрокинул ее содержимое в рот, сглотнул и уставился на Велиала, который спрыгивал со своего чудовищного летающего «коня».

Когда Мэтью прятал пустую флягу в карман, рука у него не дрожала. Сделав глубокий вдох, он поднялся с земли; Джеймс вскочил следом, сообразив, для чего Мэтью берег последний глоток снадобья Кристофера. Для того чтобы они могли встретить Велиала вместе, твердо стоя на ногах.

Велиал направился к ним, держа в руке кнут с золотой рукоятью. Насмешливо взглянул на своих пленников и заговорил:

– Ну разве вы двое не восхитительны, а? Твой парабатай не пожелал оставлять тебя, Джеймс. Можно сказать, священная связь, верно? Любовь, не поддающаяся логике, которую невозможно постичь, невозможно описать словами. Прямо аналог Господней любви. – Он гнусно ухмыльнулся. – Только Бога здесь нет. Это царство находится за пределами Его досягаемости; Он не видит его и не может вмешиваться в то, что здесь происходит. Здесь не действуют ваши руны; адамас в этом мире бесполезен. А сохранится ли в Эдоме ваша сверхъестественная связь? – Он хлопнул себя по ладони рукоятью кнута. – Увы, мы этого никогда не узнаем. Слишком мало времени вам суждено провести в моих владениях.

– Какая жалость, – процедил Джеймс. – А мне здесь уже начинало нравиться. Еда, вода, ласковое солнце…

Велиал улыбнулся.

– Должен же я был позаботиться о вашем комфорте. Было бы ужасно некстати, если бы вы здесь скончались от голода или жажды, пока я улаживал свои дела в Лондоне. Это нарушило бы мои планы. Ваши тела такие хрупкие, такие жалкие.

– И тем не менее ты желаешь получить одно из них, – заметил Мэтью. – Ты не видишь здесь противоречия?

Велиал оглядел его с ног до головы.

– Вам этого никогда не понять, – произнес он. – Ваш мир и все его радости закрыты для меня; я не могу прийти на Землю, не могу ходить по ней, если не заполучу человеческое тело.

– Я видел, что твое присутствие делает с человеческими телами, – сухо ответил Мэтью.

– О да, ты совершенно прав, – сказал Велиал. – Вот почему мне необходим мой внук. – Он повернулся к Джеймсу. – Джеймс, я собираюсь предложить тебе сделку. И тебе следует согласиться, потому что лучшего предложения ты не получишь, а торговаться нет смысла – у тебя нет абсолютно никаких рычагов давления.

Джеймс не ответил, лишь скрестил руки на груди, и Велиал продолжал:

– Все очень просто. Рядом с тобой стоит твой парабатай. Вторая половина твоей души. Он последовал за тобой сюда, потому что безгранично предан тебе, и считал, что ты его убережешь.

«Он пытается тобой манипулировать», – сказал себе Джеймс, но в словах демона была доля правды. Юноша только плотнее сжал челюсти.

– Он плохо себя чувствует, – безжалостно говорил Велиал. – Взгляни на него: он едва держится на ногах. Твой парабатай болен, болезнь терзает его тело и душу.

Неожиданно ручная птица Велиала, которая во время разговора тыкала в сухую землю заостренной мордой, произнесла голосом, напоминавшим громыхание камней в железной трубе:

– Еще бы. У вашего парня рожа такая, будто его только что сбросили с колокольни.

Велиал закатил глаза.

– Стимфалия, заткнись, а? Говорить буду я. Я взял тебя не потому, что мне была нужна помощь в ведении переговоров.

– А то, – буркнула Стимфалия. – Тебе нужны были мои крылья, черт бы их драл, верно я говорю?

И птица гордо захлопала крыльями.

– Демон-птица выражается как лондонец, – заметил Мэтью.

– Ну, случалось мне жить в Лондоне, – признала птица. – Давненько это было. Угощалась римлянами. Вкусные были, кстати.

– Да-да, – перебил ее Велиал. – Все любят Лондон. Чай, крампеты[58], Букингемский дворец. Однако вернемся к теме нашей беседы, Джеймс. Если ты согласишься сотрудничать со мной, я отправлю его обратно к вашему народу целым и невредимым. – Он кивнул в сторону Мэтью.

– Нет, – отрезал Мэтью. – Я пришел сюда не затем, чтобы бросить Джеймса и трусливо сбежать. Я пришел, чтобы спасти его от тебя.

– Это все чудесно и романтично, – со скукой в голосе произнес Велиал. – Но, Джеймс, ты должен понимать, что так будет лучше для всех. Мне очень не хочется прибегать к насилию.

– А я уверен, что хочется, – возразил Джеймс. – Ты просто обожаешь прибегать к насилию.

– Подтверждаю, – фыркнул Мэтью.

– Я согласилась лететь сюда, – вставила Стимфалия, – только потому, что надеялась на насилие.

– Птичка и пьянь правы, – снизошел Велиал. – И все же позволь тебе напомнить: если ты откажешься, я не потеряю ничего, кроме пары часов своего времени, которого у меня полно. Если примешь мое предложение, я оставлю вам обоим жизнь и вы сможете свободно вернуться в свой мир.

– Это будет не жизнь, – произнес Джеймс. – Если я позволю забрать мои тело и рассудок, я буду мертв. И хотя я лично не боюсь смерти, мне не все равно, что ты будешь творить, когда сможешь разгуливать по Земле в моем обличье.

– В таком случае, кажется, пришла пора сделать выбор, – усмехнулся Велиал. – Твоя жизнь и жизнь твоего парабатая – или весь остальной мир.

– Мир, – произнес Мэтью, и Джеймс кивнул.

– Мы – нефилимы, – заявил он. – Ты не в состоянии нас понять. Каждый день мы рискуем жизнью ради безопасности других людей; выбрать мир – это наш долг.

– Долг, – презрительно махнул рукой Велиал. – Мне кажется, ты быстро забудешь о долге, услышав предсмертные вопли своего парабатая. – Он пожал плечами. – У меня много дел в Лондоне, нужно подготовить его к моему появлению, поэтому даю тебе еще сутки. Думаю, к этому времени ты одумаешься. Если он… – Демон оглядел Мэтью. – Если он доживет до утра, в чем я сомневаюсь.

Велиал отвернулся от юношей с таким видом, словно уже забыл об их существовании.

– Ну ладно, ты, бестолковая птица, нам пора.

– Я не просто птица. Знаешь, у меня тоже есть интеллектуальная жизнь, – ворчала Стимфалия, пока Велиал забирался в седло. Демон расправил черные крылья, подняв тучи песка, и мгновение спустя Велиал и его служанка уже поднимались к красно-оранжевому небу. Мэтью и Джеймс молча смотрели, как они пролетели над башнями темного Гарда и исчезли вдали.

– Если это произойдет, – начал Джеймс, – если Велиал вселится в мое тело…

– Этого не будет, – перебил его Мэтью. На осунувшемся лице его глаза казались огромными. – Джейми, этого не может…

– Просто выслушай меня, – прошептал Джеймс. – Если это случится, если я превращусь в смертную оболочку демона, если он лишит меня воли, способности думать или говорить – тогда, Мэтью, ты станешь моим голосом.

– Куда это ты собралась в такой час? – спросила Джессамина.

Люси, которая застегивала бронированную куртку, подняла голову и увидела призрачную девушку на платяном шкафу. Она была, как обычно, полупрозрачной. Необычным же было то, что выглядела Джессамина озабоченной. Люси показалось, что призрак расспрашивает ее не от скуки и не с целью подразнить. В голосе ее слышалась настоящая тревога.

– Небольшая прогулка, – ответила Люси. – Я скоро вернусь.

Она покосилась на вещевой мешок, в который упаковала только то, что, по ее мнению, могло понадобиться в путешествии: теплое одеяло – в сложенном виде оно занимало мало места, – стило, бинты, несколько фляг с водой и пачку морских сухарей. Уилл Эрондейл был убежден, что морские сухари являются важнейшим вкладом простых людей в искусство выживания, и всегда держал большой запас твердых, как камень, лепешек в кладовых Института; видимо, настал тот момент, когда эти штуки действительно могли пригодиться.

– Ты же понимаешь, что я должна тебя остановить, – сказала Джессамина. – Предполагается, что я охраняю Институт. Это моя работа. – В ее огромных глазах плескался страх. – Но сейчас здесь так темно, и я знаю, что там, снаружи, тоже темно. По Лондону бродят твари, которых боятся даже мертвые.

– Я знаю, – вздохнула Люси. Джессамина была ровесницей ее родителей, но после смерти она, если можно так выразиться, обрела вечную молодость; в первый раз за всю свою жизнь Люси почувствовала себя старше призрачной подруги. И еще поняла, что обязана ее защитить.

– Я собираюсь сделать все, что в моих силах, чтобы помочь избавиться от этих тварей. Помочь Лондону.

Джессамина наклонила голову, и невесомые волосы окружили ее лицо светлым облаком.

– Если тебе необходимо приказывать мертвым, я даю тебе разрешение на это.

Люси изумленно заморгала, но полупрозрачная девушка уже растаяла. Ну и ну, подумала Люси. Хороший знак. Джессамина как будто прочла ее мысли.

Закинув мешок за спину, Люси проверила броню и снаряжение – перчатки, сапоги, пояс с оружием – и вышла из спальни. Коридор выглядел чужим и мрачным; он был освещен только тонкими, тускло горевшими вдоль стен свечами.

Прежде чем уйти, она собиралась засунуть под дверь Джесса записку, но оказалось, что дверь приоткрыта. А что, если Джесс еще не спит, подумала Люси. Она не простит себе, если просто уйдет, не сказав ни слова.

Девушка толкнула дверь. В комнате было еще темнее, чем в коридоре, здесь горела одна-единственная свеча. Джесс спал на узкой кровати, той самой, где они целовались. Люси казалось, что это было двадцать лет назад.

Он спал не шевелясь, лежа на боку, и темные волосы разметались вокруг его бледного лица, как гало вокруг солнца. Еще несколько месяцев назад, глядя на Джесса в гробу, Люси думала, что он похож на спящего. Но сейчас, бесшумно подойдя к кровати, она удивлялась, как могла так ошибаться: его тело лежало в том сарае, но душа блуждала где-то в другом месте. Теперь же его душа была здесь, и даже когда он спал, Люси остро ощущала, что Джесс жив – и уязвим, как уязвимы все смертные существа.

Люси охватило страстное желание оградить его от боли, бед и страданий. «Я делаю это не только ради Джеймса или Мэтью, – произнесла она про себя, – как бы сильно я ни любила их. Я делаю это и ради тебя тоже».

Она сунула записку под подушку, потом наклонилась над Джессом и осторожно поцеловала юношу в лоб. Он слегка пошевелился, но не проснулся даже после того, как Люси вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь.

Ари беспокойно вертелась в постели. Она плохо спала после той ночи, когда Велиал захватил Лондон. Впрочем, глупо сейчас жаловаться на бессонницу, подумала она, переворачивая подушку, которая раскалилась, как сковорода. Девушка сомневалась, что кто-то из них хорошо спал в последнее время. Как это было возможно? Каждую минуту все вокруг напоминало об ужасном положении, в котором они очутились: вечно черное небо, брошенные посреди пустых улиц экипажи и автомобили, простые люди с лицами лунатиков.

При обычных обстоятельствах Ари, несмотря на холод, открыла бы окно, чтобы впустить в комнату свежий воздух, но сегодня ночью это было бесполезно. На улице было душно, воздух имел горький привкус дыма.

В тот день, когда они переехали в Институт, она чувствовала себя потерянной. Конечно, было смешно рассчитывать, что они с Анной будут спать в одной комнате, и в то же время было странно находиться так далеко от нее. Просыпаясь по утрам, Ари привыкла слушать, как Анна заваривает чай или учит Уинстона неприличным словам, видеть разбросанные всюду вышитые жилеты, фраки и бархатные брюки. Привыкла к слабому аромату горящей сигары. Без всего этого она уже нигде не могла чувствовать себя как дома.

Случайно или намеренно их поместили в комнатах с общей дверью. После трагедии Ари надеялась, что Анна воспользуется этим и придет к ней в поисках утешения, но дверь оставалась запертой, и она не могла найти в себе смелости побеспокоить убитую горем девушку.

Ари плохо знала Кристофера, но была опечалена его смертью и горевала не только о нем, но и об Анне. В минуты отчаяния она даже опасалась, что та никогда уже не будет прежней, даже если им и удастся пережить это испытание. Как Анна сможет смеяться, подшучивать над друзьями, бросать вызов обществу, радоваться жизни после того, как у нее на руках умер брат?

Ари никогда не видела, как человек молча переносит несчастье. В ее присутствии Анна не пролила ни слезинки. Эта молодая женщина с совершенными чертами, такая стройная и грациозная, всегда напоминала прекрасную статую, но теперь казалось, что Анна действительно превратилась в камень. Она не замкнулась в себе, напротив, энергично участвовала в их предприятии, в разработке планов, как перехитрить всех, остаться в Лондоне и одолеть Велиала. Они с Ари долгие часы проводили вместе, заколачивая окна Института, копаясь в старых книгах в библиотеке, отыскивая сведения о магических выходах из Лондона, о которых мог забыть Велиал. Но когда Ари пыталась завести разговор на личные темы, упоминала имя Кристофера или просто заговаривала о семье Анны, та мягко, но решительно пресекала подобные попытки.

Ари закрыла глаза и попробовала считать про себя. Дойдя до сорока, она услышала странный скрип. Дверь медленно приоткрылась.

В спальне было темно. В соседней комнате горела свеча; тем не менее девушка различала лишь силуэт Анны, но это не имело значения. Она узнала бы ее везде, всегда, даже в полной темноте.

– Анна, – прошептала она, сев, но та вместо ответа приложила палец к губам и легла рядом. На ней был шелковый халат, который был ей слишком велик; он соскользнул с хрупкого плеча. Анна потянулась к Ари, взяла ее лицо изящными руками, наклонилась и поцеловала ее.

Только в этот момент Ари поняла, как она тосковала по прикосновениям Анны. Девушка вцепилась в шелковый халат, привлекла Анну ближе и поняла, что под халатом ничего нет. Пока они целовались, она развязала пояс и принялась гладить шелковистую кожу.

Затем потянулась к лампе, стоявшей на ночном столике, но Анна поймала ее за запястье.

– Нет, – прошептала она. – Не нужно света.

Удивленная, Ари отдернула руку. Она гладила короткие кудри Анны, пока та целовала ее шею, но, несмотря на охватившее ее желание, девушка испытывала какое-то странное беспокойство. Ласки и поцелуи Анны показались слишком настойчивыми, яростными, отчаянными.

– Дорогая моя, – пробормотала она и хотела погладить Анну по щеке.

Щека была влажной от слез.

Ари резко села на постели, нашарила под подушкой колдовской огонь и зажгла его. Белый свет озарил обеих. Анна одной рукой запахнула халат и отодвинулась на край постели. Глаза у нее были красные, но она смотрела на Ари с вызовом.

– Анна, – прошептала Ари. – О, моя бедная…

Анна помрачнела.

– Теперь ты считаешь меня слабой.

– Нет, – страстно воскликнула Ари. – Анна, ты самый сильный человек из всех, кого я знаю.

– Я говорила себе, что нельзя к тебе приходить, – горько произнесла Анна. – Зачем тебе мои слезы? Это мое горе и нести его мне одной.

– Это наше горе, – возразила Ари. – Ни один человек не может быть сильным и несгибаемым каждый день и каждый час своей жизни, да это и не нужно. Каждый из нас должен время от времени позволять себе быть слабым. Человек, если можно так сказать, создан из разных частей: он может быть сильным и слабым, печальным и счастливым, может довольствоваться собственным обществом или нуждаться в других. И в этом нет ничего постыдного.

Анна взяла руку Ари и принялась разглядывать ее, словно размышляя о том, как она устроена.

– Если мы все состоим из разных частей, тогда я, наверное, похожа на шахматную доску.

Ари взяла руку Анны и прижала ее к своему сердцу.

– Только не шахматная доска, – сказала она. – Это слишком примитивно. Ты – ярко раскрашенная доска для игры в пачиси. Ты – набор для игры в нарды, с треугольниками, инкрустированными перламутром, золотыми и серебряными шашками. Ты – дама червей.

– А ты, – мягко произнесла Анна, – лампа, без света которой нельзя играть в игры.

У Ари защипало глаза, но впервые за несколько дней она плакала не от горя. Она протянула к Анне руки, и та легла рядом, прижалась, положила голову ей на плечо. Девушка чувствовала на шее ее дыхание, нежное, как прикосновение бархатной ткани.

29. От света прочь

Гонец Авроры поднял светоч свой,

И призраки торопятся толпой

К своим гробам; проклятые, чей прах

Схоронен на распутьях и в волнах,

В свои постели улеглись к червям.

Боясь, чтоб день не увидал их срам,

Они бегут от света сами прочь,

И с ними вечно – сумрачная ночь[59].

Уильям Шекспир, «Сон в летнюю ночь», Акт 3, Сцена 2

Пока Корделия ждала за воротами кладбища, начался противный мелкий дождь. Ей казалось, что в ее лицо, шею и руки вонзаются сотни ледяных иголок.

Она слышала о кладбище Скрещенных Костей, но никогда здесь не бывала. Это была идея Люси, и Корделия не видела никаких причин возражать. Люси знала Лондон гораздо лучше нее.

По ее словам, Уилл Эрондейл в молодости часто наведывался сюда. На этом кладбище, в неосвященной земле, хоронили покойников, которых запрещено было отпевать в церкви, одиноких людей, которых некому было оплакивать. Здешние беспокойные духи были не прочь пообщаться с живыми. Уилл, как и все Эрондейлы, обладал способностью видеть призраков, и обитатели кладбища Скрещенных Костей делились с ним информацией о демонах, о лондонских закоулках, рассказывали о давно забытых происшествиях.

С тех пор цивилизация успела ближе подобраться к кладбищу. Город сжимал его в кольце. Совсем рядом, напротив ворот, выстроили два огромных безобразных здания из красного кирпича – школы для бедных. Корделия не знала, который час, но на улицах никого не было. По ночам простые люди были менее активны, и ей вдруг пришла в голову мысль: может быть, в своем теперешнем околдованном состоянии они, как и Сумеречные охотники, стали более чувствительны к присутствию духов и магии?

Стражи, естественно, ходили по городу и ночью, так что девушка была настороже и не убирала руку с эфеса меча. Прикасаясь к нему, она ощущала радость, которой так долго была лишена. Теперь, когда Кортана была рядом, Корделия снова стала собой. И все же она молилась о том, чтобы не обнажить оружие раньше времени.

Она бросила быстрый взгляд в сторону кладбища. За оградой двигалась тень – Люси. Корделии показалось, что подруга отряхивает пыль с ладоней, и через несколько секунд за ржавыми воротами появилось бледное лицо. Люси была в броне, волосы заплетены в тугую косу, за спиной висел небольшой дорожный мешок.

– Маргаритка. – Люси вытащила колдовской огонь, активировала его так, чтобы он светил не слишком ярко, и начала возиться с замком. – Стражей не видела? За нами не следили?

Корделия отрицательно покачала головой. Люси открыла ворота, заскрипели ржавые петли. Протиснувшись в узкий проем, девушка очутилась в круге света от колдовского огня Люси.

– Все готово? – прошептала она, пока Люси запирала за ней ворота.

– Насколько это возможно, – ответила Люси нормальным голосом, который в мертвой тишине прозвучал неестественно громко. – Иди за мной.

Корделия последовала за подругой; свет магического камня плясал впереди, как блуждающий огонек, что заманивает неосторожного путника в бездонную трясину. Но Корделия радовалась и этому тусклому свету. Они двигались по неровному, каменистому участку, заросшему сорной травой. Девушка ожидала увидеть могильные камни, но не заметила ни одного. Мертвые в неосвященной земле больше не имели имен; все следы их присутствия в этом мире были стерты временем и прогрессом. Кладбище походило на заброшенную стройку: в углах громоздились штабеля гниющих досок, на земле валялись старые карандаши, пожелтевшие тетради и прочий мусор из благотворительной школы.

– Не слишком уютно, правда? – сказала Люси, проводя Корделию между двумя коническими кучами камней, похожими на небольшие погребальные насыпи. – В этом глухом углу хоронили падших женщин и бедняков, чьи родственники не могли позволить себе достойные похороны. Людей, которых, как считалось тогда в Лондоне, следует забыть. – Она вздохнула. – На любом кладбище бродят духи, не нашедшие покоя. Но здесь нет никого, кто нашел бы покой; эти люди не знали, что такое привязанность, любовь. В этой земле лежат те, кто был никому не нужен ни при жизни, ни после смерти. Я знаю, что мой отец раньше приходил сюда и даже подружился с призраком по имени Старая Молли, но не понимаю, как он мог это выносить. Это так грустно, так грустно…

– А тебе потребовалось… ну, как бы это сказать… приказывать им? – спросила Корделия.

– Как это ни странно, нет, – ответила Люси. – Они были готовы помочь. Ага, вот мы и пришли. – Она остановилась у ограды. Корделия не заметила ничего необычного, но Люси, видимо, знала, что делает. Она подняла колдовской огонь и произнесла: – Что ж, мне кажется, нет смысла ждать. Приступай, Маргаритка.

– Здесь? – удивилась Корделия. – Сейчас?

– Да. Ты стоишь как раз на нужном месте.

Корделия сделала глубокий вдох и вытащила Кортану. Ей показалось, что по руке пробежал электрический ток, а потом ее охватило ликование: было ясно, что Кортана все еще считает ее своей хозяйкой, что меч не сожалеет о своем выборе. Как же ей не хватало этой связи между оружием и его владельцем! Клинок испускал слабый золотой свет, словно маяк во тьме преисподней. Корделия подняла левую руку и провела лезвием по ладони. Меч был таким острым, что сначала она даже не почувствовала боли. На землю закапали крупные капли крови.

Земля содрогнулась. Люси побелела, как полотно. Напротив Корделии возникло нечто вроде дыры в пространстве, которая была чернее самой ночи. Из нее выступила Матерь Демонов.

Она была одета в серебристое шелковое платье и бальные туфли из того же блестящего материала. Черные, как гематит, волосы были заплетены в косы и уложены короной вокруг головы. Чешуя змей в ее глазницах поблескивала в свете колдовского огня. Они поворачивали головы из стороны в сторону, разглядывая кладбище и людей.

– Что за чушь, – раздраженно заговорила демонесса. – Я надеялась, что после убийства старухи Блэкторн ты почувствуешь вкус к кровопролитию. Но я никак не думала, что тебе захочется пролить собственную кровь. – Она огляделась, изучая заброшенное кладбище, непроницаемые облака. – Велиал на сей раз превзошел сам себя, верно? – произнесла она, и в ее тоне прозвучало нечто вроде невольного восхищения. – Видимо, ты хочешь, чтобы я что-то с этим сделала? Ты поэтому потревожила меня?

– Не совсем, – ответила Корделия. Она чувствовала, что сердце учащенно бьется, и слегка прикусила внутреннюю сторону щеки. Разговаривая с Лилит, нельзя было выдавать свое волнение и страх. – Я думаю, тебя заинтересует то, что я намереваюсь рассказать.

Лилит повернула голову к Люси; змеи высовывали язычки, будто пробуя воздух на вкус.

– Вижу, ты привела подругу. Ты уверена, что это разумное решение?

Люси сердито уставилась на демонессу.

– Я тебя не боюсь.

– А следовало бы, – усмехнулась Лилит и снова повернулась к Корделии. – Это и к тебе относится. Ты ждала слишком долго, паладин. Велиал близок к цели. Когда его план увенчается успехом, ты станешь бесполезна для меня, и мне это очень не нравится. Кроме того, я не намерена помогать тебе покинуть Лондон. Именно сюда Велиал придет, когда будет готов.

– Я вызвала тебя не потому, что хочу покинуть Лондон, – начала Корделия. – Я…

– Ты позвала меня потому, что Велиал забрал у тебя обоих любовников, – похабно ухмыльнулась Лилит.

Корделия скрипнула зубами.

– Джеймс – мой муж, а Мэтью – мой друг. Я хочу их спасти. Я согласна стать твоим паладином, согласна сражаться от твоего имени, если ты вернешь их из Эдома.

Улыбка Лилит погасла.

– Я не смогла бы попасть в Эдом, даже если бы захотела. Мне не добраться до них. Как я уже сказала, ты слишком долго ждала…

– Возможно, ты не можешь попасть в Эдом, – сказала Корделия. – Но ты могла бы отправить туда меня.

– Ты что, пытаешься торговаться со мной? – Лилит, казалось, забавлял этот разговор. – Напрасно, паладин. Вассал не торгуется со своим сеньором. Вассал – это послушное орудие сеньора, не больше и не меньше.

– Ошибаешься. – Корделия подняла Кортану, и клинок вспыхнул, как факел. – Я не просто бездушное орудие. А ты не так могущественна, как тебе кажется. Ты связана по рукам и ногам, Матерь Демонов. Ты в ловушке.

Лилит расхохоталась.

– Ты действительно считаешь, что я настолько глупа? Что я позволю вам устроить мне ловушку? Оглядись вокруг, девчонка. Я не вижу ни пентаграммы, ни круга из соли. Только голую землю и камни. Какая сила, по-твоему, свяжет меня по рукам и ногам?

Корделия покосилась на Люси, и та сделала глубокий вдох.

– Поднимайтесь, – произнесла она. – Я не приказываю, я просто прошу вас. Поднимайтесь.

Из земли возникли лучи серебристого света, которые затем приняли форму полупрозрачных человеческих фигур. Их было несколько дюжин, и Корделии показалось, что она стоит среди леса светящихся деревьев.

Это были призраки молодых женщин – бедно одетых, с печальными, пустыми глазами; Корделия не знала, были ли у них такие глаза при жизни, или они сделались грустными и потерянными после смерти. Девушка заметила и несколько мужских фигур, тоже молодых. Взявшись за руки, привидения выстроились по линиям, которые образовывали пентаграмму. В центре пентаграммы оказались Корделия – и Лилит.

– Эти призраки выполняют только мои приказы, – объявила Люси, которая стояла снаружи, в нескольких шагах от границы пентаграммы. Корделия видела в ее огромных блестящих зрачках отражения призрачных белых фигур. – Пентаграмма будет существовать столько времени, сколько нужно мне. Даже если я уйду, ты никуда отсюда не денешься.

Лилит зашипела, замахнулась и ударила ближайшего призрака – но ее рука прошла сквозь бесплотную фигуру. На землю полетели искры. Лицо демонессы перекосилось от злобы, она обнажила острые клыки, и ее волосы превратились в чешуйчатый шлем. Серебристые туфельки свалились; вместо ног из-под подола платья выглядывали кольца толстого змеиного хвоста.

– Если ты не выпустишь меня, – шипела демонесса, – я разорву Корделию Карстерс на кусочки, очень медленно, но сначала переломаю ей кости одну за другой, а ты можешь стоять и слушать. Думаешь, я не сделаю этого?

Люси побледнела, но не пошевелилась. Корделия предупреждала, что Лилит скажет нечто в таком роде; она также сказала, что демонесса вполне способна осуществить свои угрозы. Но Люси находилась в безопасности за пределами пентаграммы, а остальное Корделию не волновало. Она была уверена, что у нее все получится. Она делала это ради Джеймса, ради Мэтью. У нее должно было получиться.

– Не думаю, что ты меня убьешь, – бесстрастно произнесла Корделия. – Я думаю, ты поступишь умнее. Я – твой паладин и владелица меча Кортаны. Только я могу нанести Велиалу третью рану и покончить с ним. Только я могу вернуть тебе твое царство.

– Все торгуешься. – Лилит вонзила клыки в нижнюю губу, и по подбородку потекла кровь. – Раньше ты говорила, что хочешь убить Велиала…

– Я хочу спасти Джеймса и Мэтью, – возразила Корделия. – Если для этого нужно убить Велиала, я готова. У меня есть решимость, есть оружие. Отправь нас в Эдом. Меня и Люси. Отправь нас в Эдом, и твои владения вернутся к тебе после смерти Велиала. Сделай это, пока он не появился в Лондоне. Пока не завладел телом Джеймса. Потом его будет уже не остановить.

– И это все, что тебе нужно? Возможность спасти своих друзей? – презрительно хмыкнула Лилит.

– Нет. Мне нужно обещание: когда Велиал погибнет от моего меча, ты отпустишь меня и больше не потребуешь, чтобы я служила тебе. Я больше не буду твоим паладином. И еще ты должна поклясться, что не причинишь вреда ни мне, ни моим близким.

Змеи скрылись, и Лилит смотрела на Корделию мертвыми черными глазами без зрачков, как на той фреске в Адском Алькове.

– Ты многого просишь.

– Ты многое получишь взамен, – ответила Корделия. – Целый мир.

Лилит помолчала немного.

– Твои друзья еще живы, – произнесла она. – Их держат в Идумее. В столице Эдома, где располагается мой дворец.

Идумея. Город, который когда-то, тысячу лет назад, еще до того, как Сумеречные охотники проиграли битву с демонами в ином мире, был столицей нефилимов, подобно Аликанте. Город, которым до прихода Велиала правила Лилит.

– Я не могу доставить вас в Идумею, – продолжала Лилит. – Велиал укрепил многие области Эдома, и я не в состоянии туда попасть. Но я могу перенести вас в место, расположенное относительно недалеко. После этого… – Она обнажила клыки. – Как только вы окажетесь в Эдоме, я ничем не смогу вам помочь, ваш Ангел не защитит вас. Я бессильна в том мире, пока им правит Велиал. Ваши Метки будут исчезать сразу же после нанесения. Допустим, у тебя есть Кортана, но Эдом – негостеприимная страна для вас, смертных. Там ничего не растет, а вода, если вам удастся ее найти, ядовита. Вы не сможете путешествовать ночью – после восхода луны вам придется искать убежища, иначе погибнете.

– Как мило, – пробормотала Люси. – Теперь я понимаю, почему тебе так не терпится снова хозяйничать там.

– Итак, мы попадем в Эдом, – сказала Корделия, – отыщем Джеймса и Мэтью, но как нам вернуться в Лондон?

– В центре Идумеи расположена крепость, темное отражение вашего земного Гарда. Он принадлежал мне, но Велиал, захватив мое царство, сделал его своей твердыней. В Гарде находится созданный мной Портал. С его помощью вы сможете попасть в этот мир.

Корделия знала, что они сильно рискуют, доверяясь Лилит. С другой стороны, Лилит нужно было, чтобы они успешно выполнили свою задачу и вернулись, потому что демонесса сильнее всего на свете жаждала гибели Велиала.

– В таком случае мы договорились, – сказала Корделия. – Но сначала ты должна поклясться. Поклянись, что ты отправишь нас в Эдом таким образом, что мы не пострадаем, появимся там целыми и невредимыми. Если Велиал умрет от моего меча, ты освободишь меня от клятвы паладина. Поклянись именем Люцифера.

Лилит поморщилась. Поморщилась, но поклялась именем Люцифера. Корделия слушала очень внимательно и следила, чтобы демонесса слово в слово повторила то, что ей было велено. Демоны выполняли только то, в чем клялись, и от людей требовали того же. Корделия узнала это на собственном опыте, когда принесла клятву верности Лилит. Она не собиралась больше поддаваться на уловки врага.

Договорив, Лилит изобразила отвратительную змеиную ухмылку.

– Я дала клятву, как вы хотели, – произнесла она. – Убирайте пентаграмму.

– Нет, – твердо сказала Люси и взглянула на толпу призраков. – Когда я пройду через Портал, вы можете разойтись и освободить демона. Но не раньше.

Лилит зарычала, но подняла руки, расставила их в стороны, и длинные пальцы потянулись к Люси и Корделии.

Из ее ладоней лились темные лучи. Когда тьма заклубилась вокруг и у девушек защипало в глазах и перехватило дыхание, Корделия невольно вспомнила тени, поглотившие Джеймса и Мэтью. Она едва успела убрать Кортану в ножны; вихрь подхватил ее, закружил, швырнул вперед и вверх. В ушах звучал хохот Лилит. Она увидела в небе три чужих луны; знойный сухой ветер нес ее над пустыней. Ее тело сложилось пополам, и Корделия испугалась, что сейчас сломается позвоночник.

Она выкрикнула имя Люси – а потом началось падение, долгое падение в горячую, удушающую тьму. Во рту был привкус крови.

Джесс рывком распахнул дверь. Он оставил в комнате горящую свечу и полный беспорядок. И сам, если уж на то пошло, был отнюдь не в порядке: рубашка была криво застегнута, и он умудрился надеть ботинки от разных пар.

Джесс бросился прочь из комнаты сразу же после того, как прочел записку Люси. Он не знал, давно ли она заходила, но чувствовал себя так, словно почти не спал – следовательно, прошло не более полутора часов, прежде чем он перевернулся во сне и его разбудило шуршание бумажки под подушкой.

Как в бреду, юноша накинул на себя кое-какую одежду и выбежал на улицу. Только у ворот вспомнил: он же Сумеречный охотник. Зачем бестолково носиться по ночному городу, если можно воспользоваться способностями, полученными от Ангела? Вытащив из кармана золотой гребень Люси, он изобразил на тыльной стороне руки Отслеживающую руну и стал ждать.

И ничего не почувствовал.

Холод просачивался сквозь рубашку. Возможно, он нарисовал руну неверно, подумал Джесс, хотя в глубине души знал, что с руной все в порядке. Он изобразил ее снова. Снова подождал.

Ничего. Лишь ветер швырял ему в лицо твердую снежную крупу и частички сажи, и жуткая тишина висела над Лондоном – без чириканья воробьев, без стука колес, без криков уличных торговцев.

Люси исчезла бесследно.

Стараясь не шуметь, Джесс прокрался обратно к себе. В полутьме он не сразу заметил, что кровать занята. Посередине возвышалось нечто вроде гнезда из одеял, вокруг были разложены бумаги, а в одеялах свернулась Грейс. Ступни у нее были перебинтованы, сама она была одета в чистую льняную ночную сорочку. Белые волосы заплетены в косы. Сестра выглядела сейчас намного моложе своих лет – не как молодая женщина, что покоряла лондонский высший свет, а как та девочка, которую он когда-то, очень давно, учил обращаться с оружием и старался защищать, как мог.

– Они ушли, – заговорила Грейс. – Я права?

Джесс присел в изножье кровати.

– Как ты узнала?

Грейс подергала себя за косу.

– Я не могла уснуть. Подошла к окну, выглянула на улицу и увидела, как они выходят из Института вдвоем. А потом на крыльцо выбежал ты, и мне показалось, что ты выслеживал их при помощи руны. – Она нахмурилась. – Куда они пошли?

Джесс вытащил из кармана брюк письмо Люси и протянул Грейс. Та развернула бумажку, быстро прочитала текст, в тревоге посмотрела на брата.

– Я знала, что они затевают какое-то тайное предприятие, – произнесла она. – Но не представляла, что дойдет до такого. Эдом, Лилит… Я не уверена, что…

– Как ты догадалась, что они что-то затевают? – удивился Джесс.

– По их лицам, по тому, как они переглядывались, – объяснила Грейс. – Как будто… как будто у них появился какой-то секрет.

– Я чувствую себя дураком, – признался Джесс. – Я ничего не заметил.

– Когда-то у меня был общий секрет с Люси. Ты. Я знаю, какой у нее бывает вид, когда она что-то задумает. Мысли Корделии прочесть сложнее, но… – Грейс опустила голову. – Мне очень жаль, что я не разгадала их намерений. Я бы сказала тебе или другим. Когда я увидела их во дворе, то решила, что они отправились охотиться на Стражей или искать какого-нибудь чародея…

– Это не твоя вина, – перебил ее Джесс, встретившись с сестрой взглядом. У нее были огромные светло-серые глаза, почему-то напомнившие ему зеркала. Он говорил искренне – он не винил ее… по крайней мере, в этой последней катастрофе.

– Как странно, – продолжал он. – Знаешь, когда я был призраком, я чувствовал, где находится Люси. Мне нужно было просто… сосредоточиться, заглянуть за завесу теней, и я находил ее. Всегда. Появлялся рядом с ней. Но я лишился этой способности.

– Потому что ты жив, – тихо произнесла Грейс. – Ты должен смириться с тем, что теперь ты – смертный человек. Ни ты, ни я, ни кто-либо другой не смог бы им помешать.

– Почему же Люси ничего мне не сказала, – страдальчески вздохнул Джесс, уставившись на свои руки. – Я бы отговорил ее…

Грейс попыталась утешить его:

– Знаешь, за последние несколько месяцев я успела неплохо изучить Люси. Мы стали почти подругами, наверное… И вот что я поняла. Думаю, ты и сам это хорошо знаешь. Она очень решительная. Люси убедила себя в том, что так нужно поступить, что это должно быть сделано, и никто не смог бы ее отговорить. Даже ты.

– Хорошо, допустим, я не сумел бы ее отговорить, – вздохнул Джесс, – но я мог бы пойти с ней.

– Нет! – воскликнула Грейс. – То есть я хочу сказать… Джесс, они рискнули отправиться в Эдом только потому, что Корделию защищает покровительство Лилит, а Люси – ее родственная связь с Велиалом. Эдом – царство демона; попав туда, ты подвергся бы смертельной опасности. Именно по этой причине Люси ничего не сказала ни тебе, ни остальным. Может быть, Корделия даже Алистеру не сообщила о своих планах. Они обе понимали, что никому нельзя их сопровождать.

– Я нисколько не против, – пробормотал Джесс, сжимая и разжимая кулаки. – Не против риска, я имею в виду.

– Ну, а я против. Я не желаю, чтобы ты рисковал жизнью. Понимаю, ты рассержен на меня, Джесс. Я знаю, что ты никогда не будешь испытывать ко мне прежних чувств. Прошлого не вернуть. Но ты все-таки мой брат. Я выросла рядом с тобой, и если во мне есть что-то хорошее, пусть совсем немного… оно сохранилось в моей душе благодаря тебе.

Джесс смягчился, услышав эти слова. Он потянулся к Грейс, взял ее за руку, и они некоторое время сидели молча.

– Если это тебя хоть немного утешит, – заговорила Грейс через несколько минут, – я думаю, что Люси ушла без тебя еще и потому, что знала: ты нужен нам. Нас осталось всего шестеро. Шесть Сумеречных охотников против вечной тьмы.

– Немного утешает, – признался Джесс. – И знаешь… в тебе есть хорошее, Грейси, – добавил он после короткой паузы. – После того, как ты спаслась из Безмолвного города, ты первым делом поспешила сюда, чтобы предупредить нас насчет Стражей. Ты могла бы просто бежать, скрыться. Так было бы проще и, наверное, безопаснее. Но ты предпочла пойти на риск.

– Я не хотела, чтобы она одержала верх, – сказала Грейс. – Мама. Она отняла у меня все, почти все. Я хотела, чтобы она проиграла. Надеюсь, это потому, что я на стороне добра… но, боюсь, это просто упрямство. Мы с тобой оба упрямцы, ты и я.

– А это хорошо или плохо? – усмехнулся Джесс. – Смотри, может быть, скоро из-за этого мы все и погибнем.

– А может быть, упрямство, наоборот, поможет нам победить, – возразила Грейс. – Может быть, это именно то, что нам сейчас нужно. Не сдаваться. Никогда не сдаваться. Бороться, сколько хватит сил, до конца.

Когда солнце село, Мэтью уже не мог справиться с ознобом. Он надел свое пальто и еще завернулся в пальто Джеймса, но это не помогало; у него так сильно стучали зубы, что он поранил нижнюю губу. Сипло сказал, что его мутит от вкуса крови, отполз на несколько ярдов в сторону, и его вырвало. Он выплюнул куски яблок, воду и, в тревоге подумал Джеймс, остатки успокоительного Кристофера.

Вероятно, было бы намного хуже, мрачно размышлял он, если бы Мэтью не прекращал пить. Он мучился еще до того, как они попали сюда. Про себя Джеймс молился, чтобы отказ от спиртного возымел, наконец, свое действие.

Взошла луна, диск жутковатого серого цвета, – а потом вторая, за ней третья. Двор был освещен не хуже, чем днем, хотя по углам сгустились чернильные тени. Джеймс, подойдя к чаше, чтобы набрать воды, смотрел, как отражения трех лун подрагивают на темной зеркальной поверхности.

Он подумал о своих родителях, которые сейчас находились далеко-далеко, в Аликанте, рядом с настоящим Гардом. Должно быть, они уже узнали, что произошло с Лондоном. С ним, их сыном. Кто-нибудь известил их. Но не Люси – Джеймс был уверен, что сестра отказалась покидать Лондон.

Когда он вернулся на свое место у подножия стены, Мэтью сидел и трясся. Джеймс хотел подать ему кубок, но Мэтью едва не выронил его; тогда Джеймс поднес кубок к его губам, заставил выпить все до дна.

– Я не хочу, чтобы меня снова тошнило, – прохрипел Мэтью, но Джеймс покачал головой.

– Это лучше, чем умереть от жажды, – заметил он и поставил кубок на землю. – Иди сюда.

Он подхватил Мэтью сзади под мышки, подтащил к себе, прижал парабатая к груди и крепко обнял. Джеймс опасался, что Мэтью оттолкнет его, будет сопротивляться, но у того, по-видимому, не осталось уже ни сил, ни желания возражать: он безвольно откинулся назад, и Джеймс с ужасом понял, как мало тот весит.

– Хорошо, – устало пробормотал Мэтью. – Ты лучше, чем пальто.

Джеймс положил подбородок на плечо Мэтью.

– Прости меня.

Он почувствовал, как Мэтью напрягся.

– За что простить?

– За все, – ответил Джеймс. – За Париж. За ссору на Сумеречном базаре. Когда ты сказал мне: «Если ты не любишь Корделию, ты должен позволить другому мужчине любить ее». Я был слеп, я не понял, что ты имел в виду.

– Ты был… – с трудом проговорил Мэтью, – ты находился под влиянием демонических чар. Ты же сам сказал, что браслет ослепил тебя…

– Не надо, – перебил его Джеймс. – Не надо оправданий. Недавно, в Институте, ты сказал, что не злишься на меня… но я бы предпочел, чтобы ты злился. Допустим, ты не винишь меня в том, что происходило, когда я еще носил браслет, но как быть с поступками, совершенными после того, как эта чертова штука сломалась? Мне следовало больше думать о тебе, о твоих чувствах…

– А мне не следовало уезжать в Париж с Корделией, – хмыкнул Мэтью.

– Я знаю, каким представлялся тебе тогда, – тихо произнес Джеймс. – Безответственным, непостоянным… я заставлял Корделию страдать… а сам ничего не замечал. Я подчинил свою жизнь безрассудной страсти, которая со стороны казалась нелепой прихотью.

– Знаешь, я тоже вел себя эгоистично. Я думал… я говорил себе, что ты не любишь ее. А я любил, любил быть рядом с ней, потому что…

– Потому что она такая, какая есть, – закончил за него Джеймс.

– Но еще и потому, что она – в отличие от тебя – не знала меня до того, как я начал пить. Мы же не были знакомы. Знаешь, когда-то мне нравилась Люси, но я видел по ее лицу, по ее глазам, когда она смотрела на меня… видел, что она ждет, когда же я стану прежним. Стану тем Мэтью, которым я был до того, как пристрастился к бутылке. Корделия встретила меня уже после того, как я изменился. – Мэтью сел и обхватил колени. – Беда в том, что я не знаю человека, которым стану, когда наконец освобожусь от зависимости и полностью откажусь от спиртного. И не знаю, понравится ли мне этот человек – если, конечно, я доживу до момента нашего знакомства.

Джеймс пожалел, что не видит выражения лица друга.

– Мэт, алкоголь не сделал тебя лучше, чем ты был два года назад; это не алкоголь придавал тебе шарм, остроумие и прочие достоинства. Единственное, что он с тобой делал, – это помогал забыть. Вот и все.

Мэтью поперхнулся и прошептал:

– Что забыть?

– То, за что ты ненавидишь себя, – ответил Джеймс. – И сразу скажу: нет, Корделия мне ничего не говорила. Я думаю, ты поделился с ней своей тайной; и еще я думаю, что тебя частично поэтому влекло именно к ней. Человеку, наверное, сильнее всего хочется быть с тем или с той, кто знает о нем правду.

– И ты обо всем этом сам догадался? – изумленно произнес Мэтью.

– Когда на меня не действуют магические браслеты, я удивительно проницателен, – сухо ответил Джеймс. – А ты – вторая половина моей души, мой парабатай; ну как же мне не догадаться? – Он испустил тяжкий вздох. – Я не имею права требовать, чтобы ты рассказывал мне что-то; я так долго скрывал и утаивал от тебя правду о себе. Только… если ты хочешь выговориться, снять груз с души, я выслушаю тебя. Обещаю.

Довольно долго Мэтью не отвечал. Потом он выпрямился и произнес:

– Чертовы Эрондейлы, вы умеете так убедительно говорить. – Откинул голову назад и уставился на три чужие луны. – Ну хорошо. Я расскажу тебе, что со мной произошло.

– Лондон никогда не был моим любимым городом, – заметил Алистер, – но должен сказать, что я предпочел бы видеть его прежним.

Была середина очередного темного дня, и Алистер с Томасом вели охоту на Стражей в Бейсуотере.

Сначала это была разведывательная миссия. Следуйте за Стражами, но постарайтесь, чтобы вас не заметили, сказала Анна; выясните, где они собираются, как их можно обезвредить или убить.

Они покинули Институт несколько часов назад. Засекли нескольких Стражей и попытались проследить за бесцельно блуждавшими белыми фигурами, но это ничего не дало. Обитатели города – простые, существа Нижнего Мира и даже животные – опасались приближаться к этим тварям. Наблюдая за ними издалека, нельзя было понять, на что они способны в бою и как можно вывести их из строя.

И юноши решили вступить в бой с любым Стражем, который попадется им по пути. Оба были вооружены до зубов: Томас нес алебарду, Алистер взял длинный шамшир, изогнутую персидскую саблю. Кроме этого, они захватили с собой ангельские клинки и кинжалы. Еще неделю назад Томас чувствовал бы себя абсолютно уверенно, но в Лондоне, захваченном демоном, никто не мог быть уверенным в собственной безопасности.

Они шли по Уэстборн-Гроув мимо темных, пыльных витрин «Уайтлис», универсального магазина, занимавшего половину улицы. Обычно у тротуара теснились красивые кареты и фургоны, доставлявшие товары на дом, а сам магазин был забит возбужденными покупателями. Сегодня никаких карет не было. Прямо на мостовой под витриной с мужскими трикотажными изделиями сидел одинокий пожилой джентльмен; его фрак помялся, шляпа съехала набок, и он неразборчиво бормотал что-то насчет носков. Томас заметил за спиной человека какое-то движение, но это оказался всего-навсего рваный дамский зонтик, который, вероятно, когда-то был розовым. Он трепетал, как умирающая птица, рядом с выставкой дорогих шляпок, их с трудом можно было разглядеть сквозь забрызганное грязью стекло. Шляпы тоже почему-то выглядели старыми и потрепанными. Зрелище было не особенно приятным, и Томас про себя согласился с Алистером.

– Ты имеешь в виду, что предпочитаешь Лондон, не отрезанный от остального мира, или Лондон, где простые являются самостоятельными разумными существами, не управляемыми демоном? – вежливо осведомился он.

– Я имею в виду, – сухо произнес Алистер, – что предпочитаю работающие магазины. Давно не покупал себе новую шляпу. Стражи, выходите! – крикнул он. – Дайте разглядеть вас как следует!

– Не думаю, что в этом квартале мы встретим Стражей, – сказал Томас. – Мы искали везде. Но можно заглянуть в Гайд-парк. Когда я провожал Джесса и Грейс на Гровнор-сквер, я видел там целое сборище.

Они пошли дальше по улице Квинсвэй, такой же безлюдной и унылой. У металлической ограды, тянувшейся вдоль восточной стороны улицы, образовалась насыпь из мусора высотой в два фута. Они напряглись, увидев фигуру в белой развевающейся одежде, но тревога оказалась ложной. Это был не Страж, а девушка-няня в белом переднике, толкавшая перед собой большую нарядную детскую коляску.

– Жили-были, – бодрым голосом повторяла она. – Жили-были. Жили-были…

Поравнявшись с ней, Томас заглянул в коляску и вздохнул с облегчением: там лежал не младенец, а кучка мусора, который девушка, должно быть, набрала на улице: грязные старые тряпки, скомканные газеты, ржавые консервные банки, прошлогодние листья. Ему показалось, что он заметил мордочку крысы с блестящими черными глазками.

Долго ли смогут простые продолжать такое существование, спросил себя Томас. Едят ли они, кормят ли своих детей? Может быть, они скоро начнут умирать от голода или постепенно увянут, перестанут двигаться, словно часы, у которых кончился завод? Велиал заявил, что хочет править неким Новым Лондоном – может, он намерен править Лондоном, полным разлагающихся трупов? Или приведет демонов, чтобы они заселили дома, ходили по улицам?

Сумеречные охотники вышли на Бейсуотер-роуд и приблизились ко входу в парк. Высокие черные железные ворота были распахнуты; широкая дорожка, обсаженная буками, скрывалась в тумане. Не было ни туристов, ни горожан с собаками, ни детей с воздушными змеями – вообще никого живого, если не считать лошадей, мирно щипавших пожухлую траву. Эта сцена могла бы показаться буколической, если бы не шоры и волочившиеся по земле поводья; одна лошадь тащила за собой обломок оси кэба. Томас заметил какую-то фигуру с рыжими волосами, прятавшуюся за стволом дуба – но, когда он моргнул, фигура исчезла.

– Томас, – сказал Алистер. – Хватит предаваться мрачным мыслям.

– Я вовсе не предаюсь мрачным мыслям, – солгал Томас. – Так что случилось с Корделией и Люси? Ты знал, что они собираются в Эдом?

Утром Джесс показал всем записку, оставленную Люси, и объяснил, что они с Корделией придумали способ попасть в Эдом, во владения Велиала, в надежде спасти Джеймса и Мэтью.

Все отреагировали так, как и ожидал Томас. Анна рассердилась, но потом смирилась с неизбежным; Ари и сам Томас попытались сохранить оптимизм, Джесс держался бесстрастно, Грейс не произнесла ни слова. Только Алистер удивил его: он вел себя так, словно заранее знал, что произойдет.

– Я не знал точно, что они собираются делать, – ответил Алистер. – Но Корделия вчера попросила меня вернуть Кортану, и я отдал ей меч. Было ясно: у нее что-то на уме.

– И ты не подумал ее остановить? – удивился Томас.

– За последнее время я убедился, – ответил Алистер, – что, когда моя сестра принимает какое-то решение, ее практически невозможно отговорить. И, кроме того, зачем мне было ее останавливать? Чтобы сидеть здесь? – Он обвел рукой пустынный парк. – Если она хочет умереть как Сумеречный охотник, в бою, защищая свою семью, я не имею права ей мешать.

Слова прозвучали вызывающе, но Томас чувствовал, что Алистер испытывает сильную тревогу и боль. Ему хотелось прижать юношу к себе, хотя они не прикасались друг к другу после той ночи, когда погиб Кристофер. Томасу было плохо, как будто все его тело представляло собой сплошную рану. Но когда он услышал отчаяние в голосе Алистера…

– Что это? – прошептал Алистер и прищурился. Он указывал в сторону ворот Ланкастер-гейт, которые выходили в город, на Бейсуотер-роуд.

Томас присмотрелся и тоже увидел это – нечто белое двигалось за кованой чугунной решеткой.

Они пригнулись и, прячась за кустами, поспешили к воротам. И верно: одинокая фигура в белой рясе с капюшоном быстро шагала на север, прочь от них. Томас и Алистер переглянулись и, стараясь не шуметь, бросились следом.

Томас не обращал особого внимания на дома и улицы, мимо которых они бежали, пока Алистер не коснулся его плеча.

– Это вокзал Паддингтон? – прошептал он.

Он был прав. У вокзала не было ни вывески, ни указателя, ни парадного входа: это было невзрачное, длинное, закопченное викторианское здание. Внутрь можно было попасть, спустившись по пандусу в крытую галерею под надписью «Большая западная железная дорога».

Раньше там толпились продавцы газет, бесчисленные пассажиры входили и выходили в двери. Теперь станция была заброшена – если не считать их Стража, который шагал по пандусу.

Томас и Алистер поспешили за существом. Страж, очевидно, не подозревая, что его преследуют, шмыгнул в дверь с табличкой «Билетная касса второго класса». Внутри было темно и безлюдно; стекла в окошках над стойкой из красного дерева были разбиты, на мраморном полу валялись чемоданы. Некоторые были раскрыты. Выход на станцию перегородил большой коричневый кожаный чемодан, из которого вывалилась пижама в красную и белую полоску и игрушечный плюшевый медведь. Томас и Алистер перебрались через «баррикаду» и очутились на вокзале, огромном, как пещера.

Они вышли на платформу номер один, где, как и в помещении билетной кассы, валялся брошенный багаж и всевозможные личные вещи пассажиров; все это напоминало товары на рыночном прилавке великана. С огромных вокзальных часов, остановившихся в три сорок пять, свисал красный шерстяной шарф; торговый автомат с шоколадками венчала под лихим углом шляпа-колесо с широкими полями и пышными перьями; пять дешевых бульварных романов, вывалившихся из бархатной дамской сумочки, лежали рядом на полу, как костяшки домино.

Вокзал представлял собой трехсводчатое сооружение из железа и стекла, похожее на собор; потолок поддерживали ряды изящных кованых колонн, напоминавших ребра какого-то металлического гиганта. Томас вспомнил пыхтевшие паровозы, стук колес, облака пара и смога, толпы людей, какофонию самых разных звуков: голоса сотен людей, объявления из громкоговорителя, свистки служащих, хлопанье дверей. Оглушительный металлический грохот, свист и уханье локомотивов.

Вокзал был пуст. Сумеречный свет, который оставил в Лондоне Велиал, просачивался сквозь закопченную стеклянную крышу и желтоватую мглу, висевшую над путями. Кое-где мерцали неисправные электрические лампы; от их негромкого жужжания Томасу стало не по себе. Эхо этого звука разносилось по всему зданию. Тусклый свет с улицы, с той стороны, куда выезжали поезда, едва освещал платформы, а все остальное скрывалось в густой тени. Иногда Томасу казалось, что эти тени движутся, и из мрака доносилось какое-то царапанье – крысы, наверное, думал он. Точнее, надеялся, что это крысы.

Томас и Алистер, готовые в любую минуту выхватить оружие, пошли вдоль платформы номер два. Их шаги заглушали руны Беззвучности. Пути были тоже пусты, если не считать одинокого поезда, что стоял посередине третьей платформы; двери вагонов были открыты в ожидании пассажиров, которые никогда не придут. А вдоль поезда шел… Страж. В тот момент, когда Томас его заметил, существо оглянулось и, казалось, уставилось прямо на них. В следующую секунду оно скрылось между вагонами.

Алистер выругался и бросился бежать. Томас последовал за ним и, добежав до конца платформы, спрыгнул вниз, на рельсы. Между шпалами попадались крупные камни с острыми краями.

Алистер остановился в том месте, где исчез Страж, дожидаясь, пока Томас перехватит его. Они все осмотрели, но никого не нашли. Платформа и пути были пусты. Стояла гнетущая тишина.

– Мы его потеряли, – раздраженно произнес Алистер. – Во имя Ангела…

– Я в этом не уверен, – вполголоса ответил Томас. Тишина не успокаивала, наоборот, тревожила его точно так же, как непроницаемо-черные тени. – Доставай оружие, – прошептал он и потянулся за алебардой.

Алистер, прищурившись, смотрел на него несколько мгновений. Потом, видимо, решил довериться и взялся за эфес шамшира – но не успел вытащить клинок из ножен. Фигура в белом, спрыгнув с крыши вагона, сбила Алистера с ног.

Шамшир вылетел из пальцев Алистера, когда они со Стражем покатились по камням. Страж придавил Сумеречного охотника к земле, и тот не мог дотянуться до оружия, висевшего на поясе. Вместо этого Алистер размахнулся и кулаком ударил врага в лицо.

– Алистер! – вскрикнул Томас и побежал к ним.

Алистер бил Стража снова и снова, и у того пошла кровь; темно-красные капли разлетались по шпалам, по гравию. Но существо не обращало на удары внимания, как будто совсем не чувствовало боли. Длинная белая рука сомкнулась на горле Алистера, и Томас заметил, что пальцы сжимаются.

У Томаса потемнело в глазах. Он не помнил, как преодолел это короткое расстояние, помнил только, что бросился на Стража, размахивая алебардой. Лезвие обрушилось на плечо твари, разрубило его. Монстр зарычал, но продолжал душить Алистера, и у того уже посинели губы. Томас в панике дернул на себя алебарду и заодно оторвал часть плаща Стража. Теперь он мог разглядеть безволосый череп и алую демоническую руну на затылке.

Повинуясь инстинкту, Томас снова взмахнул алебардой, но на этот раз его целью была руна: он рассек ее, уничтожил.

Страж, выпустив Алистера, вскочил на ноги. Рваная белая ряса была пропитана черной кровью. Шатаясь, тварь приблизилась к Томасу, и руки ее вцепились в юношу как железные тиски. Потом оторвала от земли и со сверхъестественной силой швырнула; пролетев несколько ярдов, Томас врезался в стенку вагона. В полуобморочном состоянии он сполз на землю; юноша потерял алебарду, но в ушах слишком сильно звенело, и он даже не смог повернуть голову, чтобы поискать оружие.

Во рту появился металлический привкус. Он приказал себе встать, шевелиться, действовать, но тело не слушалось. Как сквозь туман, он смотрел на Стража, дергавшегося в конвульсиях. Бывший Безмолвный Брат упал на колени, и из кровоточащей раны у него на затылке возникло что-то странное. Какое-то существо. Длинные, тонкие, как у паука, ноги, шевелящиеся усики. Демон-химера освободился. Тварь выползла из обмякшего тела Безмолвного Брата. Брюхо пульсировало, светящиеся зеленые глазки уставились прямо на Томаса. Демон прыгнул, но, к счастью, в этот момент Томас потерял сознание.

30. Древняя земля

Навстречу путник мне из древней

шел земли

И молвил: средь песков —

минувших дней руина —

Стоят две каменных ноги от исполина,

Лежит разбитый лик во прахе невдали.

Сурово сжатый рот, усмешка

гордой власти,

Твердит, как глубоко ваятель

понял страсти,

Что пережить могли

солгавший им язык,

Служившую им длань

и сердце – их родник[60].

Перси Биши Шелли, «Озимандия»

Корделии много раз приходилось пользоваться Порталами, но ни один из них даже отдаленно не напоминал Портал, ведущий в Эдом. Ураган подхватил ее, нес куда-то во тьму; она задыхалась от ядовитого дыма, в голове мелькали панические мысли. Неужели Лилит обманула ее? Неужели демонесса сумела вырваться из пентаграммы Люси, нарушила свое обещание, и теперь они обе погибнут в пустоте между мирами?

Внезапно в лицо Корделии ударил яркий красно-оранжевый свет. Прежде чем глаза успели привыкнуть к этому ослепительному сиянию, она упала на какую-то твердую неровную поверхность. Отчаянно пытаясь найти опору, уцепиться за что-нибудь, она покатилась по земле, усыпанной мелкими камешками. Песок набился в уши, в рот, попал в глаза. Через несколько минут ей наконец удалось остановиться.

На девушку напал приступ жестокого кашля. Выплюнув пыль, Корделия перевернулась на спину, села и огляделась. Вокруг простиралась безжизненная голая пустыня; с оранжевого неба палило безжалостное темно-красное солнце, раскаленный воздух дрожал. Цепи песчаных дюн уходили к горизонту, подобно волнам, а между ними змеились какие-то узкие рыжие полосы – огненные реки. Кое-где из песка торчали зазубренные черные скалы.

Поблизости не было видно никаких признаков жизни. И никаких признаков присутствия Люси.

Корделия не сразу сумела подняться на ноги.

– Люси! – позвала она.

Горло саднило, и крик получился жалким, беспомощным. В душе Корделии зашевелился страх, но она приказала себе успокоиться. Она не видела никаких следов на земле, только неглубокую колею, след своего падения. Горячий ветер уже заметал ее песком. Она прищурилась, прикрыла глаза от солнца и осмотрела два близко расположенных камня на вершине пологого холма, сложенного из сланца и засыпанного гравием. Ей показалось, что песок около камней разметан, и… неужели это след сапога?

Корделия, не выпуская эфес Кортаны, принялась карабкаться на холм. Теперь она заметила нечто вроде тропы – возможно, высохшее русло ручья, когда-то протекавшего между двумя валунами. Ей не без труда удалось протиснуться в проем. Дальше, за камнями, местность понижалась, гравий сменялся песком, но неподалеку виднелась еще одна массивная скала. У ее подножия сидела бледная, неподвижная Люси. Глаза ее были закрыты.

– Люси! – Корделия бросилась вниз, увязая в песке и камнях. Вблизи Люси выглядела еще хуже: лицо осунулось, вытянулось, она прижимала руки к груди, как будто ей трудно было дышать.

Корделия нашла стило. Люси покорно вытянула руку, и Корделия изобразила на ее запястье иратце. К ее ужасу, руна тут же поблекла и исчезла, как будто ее нарисовали водой.

– Лилит сказала, – прохрипела Люси, – что руны здесь не действуют.

– Я знаю, – пробормотала Корделия. – Я надеялась, что она солгала нам.

Она убрала стило, нашарила в кармане флягу и, открыв крышку, сунула в руки Люси. С облегчением увидела, как подруга сделала глоток, потом еще один, и ее щеки слегка порозовели.

– Что случилось? – расспрашивала Корделия. – Ты не ранена, не ушиблась? Это после Портала ты так плохо себя чувствуешь?

Люси сделала глубокий вдох и снова закашлялась.

– Нет. – Она посмотрела мимо Корделии на чужой пейзаж: пепельно-серый песок, утыканный дюжинами черных камней, похожих на гнилые зубы. Выжженная земля. Отравленная земля. – Этот мир так на меня действует.

– Он ужасен, – согласилась Корделия. – Представить не могу, чем Эдом так полюбился Лилит. Наверняка существует немало приятных глазу миров, которые она могла бы захватить, которыми могла бы править.

– Я думаю, ей нравится… именно то, что это мертвая земля, – вздохнула Люси. – Я привыкла к общению с умершими, меня не пугает, что я чувствую их присутствие, вижу их в любое время дня и ночи. Но это… Перед нами целый мертвый мир. Здесь нет ничего, только пепел и скелеты давно погибших существ. – Она покачала головой. – Смерть витает в воздухе. Она везде. Она давит на меня, как камень.

– Мы должны отдохнуть, подождать, пока к тебе вернутся силы! – в тревоге воскликнула Корделия.

– Не надо, – нахмурилась Люси. – Каждая секунда промедления может дорого обойтись Джеймсу и Мэтью. Нам необходимо как можно скорее попасть в Идумею. – Она поморщилась, как будто ей было больно выговаривать это название. – Я чувствую Идумею. Она притягивает меня. Это город… город мертвых. Там оборвалось столько жизней…

– Ты уверена? – спросила Корделия. – Ты уверена, что именно она притягивает тебя?

– Я знаю, что это она, – ответила Люси. – Не могу сказать, как я это поняла, но я уверена. Она как будто зовет меня по имени. И это очень хорошо, потому что нам в любом случае нужно именно туда.

– Люс, но если она оказывает на тебя такое влияние, когда мы ее еще даже не видим, что случится, если мы подойдем совсем близко к ее стенам?

Люси подняла голову и взглянула Корделии в лицо. Ее глаза были единственными пятнышками синего цвета в этой стране, где небо имело оранжевый цвет.

– Я чувствую себя получше, – сказала она. – Думаю, это потому, что ты со мной. Правда, – добавила она. – Не надо так волноваться. Помоги мне, пожалуйста.

Корделия помогла Люси подняться на ноги. Убирая флягу, она прищурилась и внимательно оглядела камень, у которого сидела Люси.

– Посмотри, – произнесла она. – Это статуя.

Люси обернулась.

– По крайней мере, часть статуи.

Несмотря на разрушительное воздействие ветра и ядовитого воздуха, было ясно, что перед ними голова женщины с длинными развевающимися волосами. Из глаз у женщины высовывались змеи. Корделия поняла, что смотрит на голову от разбитой статуи Лилит. Остальных частей статуи нигде не было видно – возможно, они были похоронены под толщей песка.

Люси некоторое время рассматривала каменную голову.

– Наверное, Велиал, захватив этот мир, уничтожил все памятники Лилит.

– Естественно, а как же иначе, – горько произнесла Корделия. – Словно ребенок, топчущий чужую игрушку. Для них это всего лишь игра. Кому какая разница, кто владеет этой пустыней? Велиал и Лилит просто тешат свое тщеславие. Эдом – шахматная доска, а мы – их пешки.

– Но ты же отлично играешь в шахматы, – напомнила ей Люси. – Джеймс говорил мне. – Она взглянула вдаль, на пески, освещенные багровым, как запекшаяся кровь, солнцем. Ее лицо выражало решимость. Она снова стала прежней Люси. – Мне казалось, пешка может свалить короля.

«Верно, – подумала Корделия. – Только ради этого пешке приходится жертвовать собой». Она не сказала этого вслух, лишь улыбнулась Люси и произнесла:

– Что ж, хорошо. Дело пешки – двигаться вперед, не останавливаться и не оглядываться.

– Тогда идем, – ответила Люси. Она взяла свой мешок, закинула его за спину и зашагала по песку. Корделия, помедлив мгновение, последовала за ней.

Ари и Анна вернулись в Институт совершенно обессиленные. Они пешком дошли до самого Примроуз-хилла, чтобы обследовать один курган, который, если верить парочке старых выцветших карт Института, возможно, скрывал вход в царство фэйри. Указания были неточными, и Ари с самого начала не надеялась на успех. Она оказалась права. Если под этой насыпью когда-то и находились врата, они давно были уничтожены или запечатаны Велиалом так, что от них не осталось и следа.

– Снова в библиотеку, насколько я понимаю? – спросила Ари, когда Анна заперла входную дверь на засов. – Искать следующую цель?

– Так дальше продолжаться не может, – устало произнесла Анна. – Если бы нам было отпущено безграничное количество времени, мы могли бы обследовать все подозрительные холмы и колодцы в Лондоне. Но времени у нас совсем нет.

– Возможно, нужно составить список подлиннее, – предложила Ари. – Тогда, по крайней мере, мы сможем проверить сразу несколько точек в одной части города.

– А я считаю, что нам, наоборот, из всего списка нужно выбрать пять самых перспективных пунктов, – сказала Анна, когда они начали подниматься по центральной лестнице. – А потом обойти их, где бы они ни находились.

– Только пять?

– Едва ли мы успеем обследовать больше, – вздохнула Анна. – Не думаю, что мы так долго продержимся. Разве что Грейс найдет способ подать сигнал бедствия. Или Корделия с Люси добьются успеха в Эдоме. Или… – Она смолкла, но Ари знала, о чем она думает. – А если нет… – тихо произнесла Анна, – нам остается только одно: сражаться до конца и погибнуть.

– Анна, – сказала Ари и взяла ее за локоть. Девушка остановилась и оглянулась. – Прежде чем мы начнем планировать наше последнее сражение, я могу предложить одну вещь? Может быть, поедим и выпьем чаю?

Анна слабо улыбнулась.

– Чаю?

– Никому не станет лучше от того, что кто-то из нас упадет в голодный обморок, – твердо сказала Ари.

Они собрались идти в библиотеку, но их остановил чей-то приглушенный голос, донесшийся с противоположного конца коридора.

– Что это было?

– Это из лазарета, – сказала Анна и развернулась. – По-моему, это Алистер.

Ари поспешила за Анной. Осторожно приоткрыв дверь, они увидели Томаса, сидевшего на краю койки. Алистер загораживал его собой. Томас явно злился.

– Ты не можешь заставить меня сидеть здесь.

– Могу, – с чувством произнес Алистер. – И заставлю. Я тебя цепью прикую к кровати, если нужно будет.

Томас скрестил руки на груди, и Ари вздрогнула, разглядев его как следует. У юноши был такой вид, словно он только что чудом спасся от рассвирепевшей толпы. Каштановые волосы слиплись от крови, под глазом, несмотря на две новых иратце на запястье, темнел синяк. На лице и руках виднелись многочисленные царапины, одежда была покрыта пылью. Ари заметила, что Алистер тоже где-то перепачкал костюм.

– Во имя Ангела, – заговорила Анна, – что случилось с вами двоими? Выглядите как после драки в пабе. Причем, судя по всему, бой был неравный. Хотя я совершенно уверена, что все пабы сейчас закрыты.

– Мы выяснили, как можно убить Стража, – с энтузиазмом воскликнул Томас. – Рассказать?

– Конечно, – ответила Анна, и Томас поведал о вылазке, о слежке за Стражем, который привел их на вокзал Паддингтон, и о схватке.

– У него на затылке была руна, – говорил он, – чем-то похожая на печать Велиала, но немного видоизмененная.

– Возможно, это означает, что демон владеет телом, – вставил Алистер, – хотя мы не специалисты в демонических рунах.

– Если эту руну рассечь или уничтожить каким-то другим способом, – продолжал Томас, – химера покидает тело. После чего ее можно прикончить без особого труда.

Анна приподняла брови.

– Что ж, не хотелось бы преувеличивать, но мне кажется, что это… хорошая новость. Причем довольно неожиданная.

– Трудно найти в этом какие-то отрицательные стороны, – неохотно произнес Алистер. – Но я пытался.

– Отрицательная сторона, – мрачно сказала Ари, – заключается в том, что, даже зная об этом уязвимом месте Стража, ты едва ли сможешь воспользоваться своим знанием. Ведь для этого необходимо зайти Стражу в тыл прежде, чем он собьет тебя с ног или прикончит.

Томас кивнул.

– Кроме того, их целая армия, – сказал он. – А нас так мало.

– Теперь нам нужно, чтобы Джесс и Грейс научились посылать огненные сообщения, – сказала Ари. – Тогда и у нас будет армия.

– Все равно мы теперь на шаг ближе к тому, чтобы спасти Лондон, – заметил Томас.

Алистер окинул его уничтожающим взглядом.

– Вижу, что ты гораздо сильнее ударился головой, чем мне показалось сначала. Мы так же далеки от спасения Лондона, как и вчера.

– И потом, ведь мы не сам Лондон спасаем, верно? – задумчиво произнесла Анна. – Лондон останется. Только люди исчезнут. Исчезнет жизнь.

Алистер небрежно взмахнул рукой.

– Да-да. Когда-то Лондон принадлежал римлянам, потом англосаксам, а теперь в нем будут править демоны. Он пережил чуму, пожар…

– Ну конечно! – вскричала Анна, и все подскочили на месте. – Великий пожар!

И она с безумным блеском в глазах бросилась прочь из лазарета.

Остальные уставились на распахнутую дверь.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Томас.

– Я схожу и посмотрю, в чем дело, – неуверенно произнесла Ари.

– Хорошо, – сказал Томас. – А мы сходим за Грейс и Джессом, приведем их. Они должны узнать, что Стражей можно одолеть.

Он начал подниматься с койки, но Алистер осторожно усадил его обратно.

– Я схожу за Грейс и Джессом, – возразил он. – А ты будешь отдыхать.

Томас жалобно посмотрел на Ари.

– Извини, Томас, но он прав, – произнесла Ари. – Ты должен восстановить силы, иначе ты не выдержишь.

– Но я здоров…

После этого девушка вышла, предоставив Томасу и Алистеру спорить дальше. Она нашла Анну в библиотеке, возле одного из больших столов. Подойдя ближе, она увидела, что Анна изучает какую-то ветхую, пожелтевшую от времени карту. Когда она подняла голову, Ари впервые после смерти Кристофера увидела, что Анна радостно улыбается.

– Ты никогда не задумывалась о том, – заговорила Анна, – почему вход в Безмолвный город находится довольно далеко от центра Лондона, в Хайгейте?

– Конечно, я обращала на это внимание, – медленно произнесла Ари. – Но не задумывалась о причинах. Действительно, далеко от Института.

– Так было не всегда, – объявила Анна, ткнув пальцем в пергамент. – Его перенесли после Великого пожара. Эта карта составлена в 1654 году, и вот здесь обозначен прежний вход в Город Костей.

Ари подошла и взглянула.

– Да, это намного ближе, – заметила она. – Надо всего лишь обойти собор Святого Павла.

– Церковь Святого Петра в Вестчипе, – кивнула Анна. – Которая сгорела во время Пожара в 1666 году. – Она снова постучала пальцем по карте. – Понимаешь теперь? Если мы сумеем попасть в Безмолвный город через неохраняемый вход, то, возможно, нам удастся найти Тропу Мертвых. Пройти по тому же самому пути, по которому Стражи пришли туда из Железных Могил.

– Ты хочешь сказать… если мы доберемся до Железных Могил, то окажемся вне сферы влияния Велиала? Сможем связаться с Аликанте! – Ари в волнении прижала руки к груди. – Или же, если каким-то чудом Блэкторны наладят эти огненные сообщения, мы попросим подкрепления, и они встретят нас у выхода к Могилам…

– А потом, – подхватила Анна, – мы приведем армию Сумеречных охотников в Безмолвный город, а оттуда – прямо в Лондон.

Ари, охваченная восторгом, шагнула к Анне и поцеловала ее в губы. Потом откинула голову назад, наслаждаясь изумленным выражением лица Анны.

– Ты дьявольски умна. Ты умнее и хитрее всех.

Анна улыбнулась.

– Мои лучшие качества проявляются только в твоем присутствии, дорогая.

Позднее Джеймс много размышлял о об этом разговоре и пришел к выводу, что это был самый трудный момент в жизни Мэтью, и его друг проявил сверхъестественную выдержку и продемонстрировал недюжинную силу воли.

Но тогда он просто слушал. Мэтью не оправдывался, не пытался выставить себя в выгодном свете; он спокойным голосом рассказывал об оскорбительных намеках Алистера относительно матери, о посещении Сумеречного базара, о покупке зелья фэйри, о том, как он подлил его ничего не подозревающей Шарлотте. О том, что случилось потом с матерью, как она потеряла ребенка.

– Я помню это, – прошептал Джеймс.

Они помолчали, слушая, как воет ветер за стенами крепости.

– Помню, как твоя мать лишилась ребенка. Джем лечил ее…

– Джем знает, – сказал Мэтью. – Я отказался говорить с ним об этом, но он, наверное, прочел мои мысли. Я до сих пор помню его слова: «Я никому не расскажу. Но ты должен сделать это. Тайна, которую хранят слишком долго, постепенно разрушает душу». Хороший совет, – добавил Мэтью, – которому я, будучи глупцом, не последовал.

– Я все понимаю, – ответил Джеймс. – Ты не мог заставить себя сделать это. Рассказать о том, что произошло, означало заново пережить этот ужас.

– Возможно, так оно было для тебя, – заметил Мэтью. – Я видел твое лицо, когда ты говорил о браслете, о Грейс. Как будто снова открылась затянувшаяся рана. Но для меня… ведь не я страдал, Джеймс. Моя мать страдала. Моя семья. Из-за меня. Я был преступником, а не жертвой. – Он резко втянул воздух сквозь зубы. – По-моему, меня сейчас стошнит.

Джеймс ласково погладил Мэтью по голове.

– Постарайся сдержаться, иначе ты снова выплюнешь всю воду, – сказал он. – Мэт… то, что ты мне рассказал, – это не история преступления, а история ужасной ошибки. Ты был молод, и это была именно ошибка. Ты сделал это не нарочно, не по злобе, ты не желал причинить вред ни матери, ни кому бы то ни было еще. Ты поступил необдуманно и поверил тому, кого следовало остерегаться. Это не преступление.

– В моей жизни было множество неверных решений. Но ни одно из них не имело таких катастрофических последствий.

– Это потому, – сказал Джеймс, – что ты прикладываешь большие усилия, чтобы худшие последствия твоих решений обрушивались на тебя же самого.

Мэтью помолчал немного.

– Наверное, ты прав, – выдавил он.

– Твое неверное решение действительно имело непоправимые последствия, – продолжал Джеймс. – Но ты не дьявол во плоти, не Каин, приговоренный к вечным скитаниям. – Он помолчал и мягко произнес: – Представь меня в пятнадцать лет. Представь, что я пришел к тебе и рассказал такую историю, что я совершил подобную ошибку. Что бы ты мне ответил?

– Я бы посоветовал тебе простить себя, – прошептал Мэтью. – И открыть правду родным.

– Ты медленно убивал себя несколько лет, – сказал Джеймс. – А теперь попробуй быть добрым к себе – попробуй отнестись к себе так, как ты отнесся бы ко мне, если бы мы поменялись ролями. Помни, твое самое серьезное прегрешение заключается в молчании. Все это время ты отталкивал Шарлотту и Генри, и я знаю, чего тебе это стоило. Чего это стоило им. Мэтью, ты же их сын. Позволь им простить тебя.

– В ночь после того, как это случилось, – произнес Мэтью, – я стащил из буфета бутылку виски и выпил все. Потом мне было ужасно плохо, но в первые минуты, когда у меня спутались мысли, притупились чувства, я перестал казнить себя, и боль утихла. Ушла. На душе у меня стало легко, и с тех пор я каждый день искал это ощущение легкости и беззаботности, снова и снова. Я хотел, чтобы боль оставила меня.

– Ты всегда будешь искать забвения в алкоголе, – вздохнул Джеймс. – И тебе до конца жизни придется бороться с этим. – Он взял руку Мэтью и сжал его пальцы. – Но я всегда буду рядом, чтобы помочь тебе.

Раздались пронзительные вопли, и над крепостью пронеслись какие-то тени. Мэтью, нахмурившись, смотрел им вслед.

– Завтра вернется Велиал, – сказал он. – Не думаю, что он надолго оставит тебя в покое.

– Верно, – кивнул Джеймс. – Поэтому я поразмыслил о нашем положении, и у меня возник план.

– Правда? – усмехнулся Мэтью. – Ну что ж. Слава Ангелу.

– Тебе он не понравится, – предупредил Джеймс. – Но я все равно должен рассказать тебе, в чем он заключается. Мне понадобится твоя помощь.

Время в Эдоме текло иначе, чем на Земле. Время тянулось и тянулось, так что каждое мгновение казалось вечностью, но одновременно Люси боялась, что оно бежит слишком быстро, что ночь может наступить в любой момент и они с Корделией будут вынуждены искать убежище и ждать. Ей не хотелось провести в этом мире ни одной лишней секунды, но это было не самое главное. Люси боялась опоздать, боялась, что они не успеют спасти Мэтью и Джеймса.

Когда они взбирались на очередную дюну, девушка почувствовала стеснение в груди. От пыли, песка, сажи, которые приносил ветер, было трудно дышать, но сильнее всего ее угнетала смерть, которую она чувствовала вокруг. Люси двигалась с большим трудом, как будто тащила на спине тяжелый камень. Болели все суставы, голова. Все ее существо восставало против пребывания в Эдоме; она была Сумеречным охотником, и в ее жилах текла кровь ангелов. Только сегодня она поняла, что это значит – очутиться в стране, где много столетий назад все ангелы были убиты.

Горизонт скрывался в дрожащем мареве. Добравшись до вершины дюны, подруги остановились, чтобы сориентироваться и выпить воды. У них были с собой фляги, но Люси сомневалась, что воды хватит больше чем на день или полтора.

Она прищурилась и вгляделась в даль. От подножия дюны начиналась плоская равнина, покрытая черным блестящим песком, похожим на мелкие бусинки из гагата. На горизонте виднелась гряда холмов, располагавшихся через равные интервалы. Очевидно, эти холмы были искусственного происхождения.

Корделия прикрыла волосы шарфом. На бровях у нее осели хлопья пепла.

– Это Идумея?

– По-моему, это башни, – кивнула Люси, сожалея о том, что руна Дальнозоркости не действует. Ей казалось, что она видит стены и башни, но она не могла сказать с уверенностью. Девушка стряхнула с рук крошки бисквита и произнесла: – Я твердо знаю одно: Идумея находится в той стороне. Нам все равно придется подойти к этому сооружению, что бы это ни было.

– Хм-м.

Корделия наморщила лоб, но не стала возражать. Они двинулись вперед по черной равнине. Ее покрывал не просто песок, а смесь песка и смолы, которая прилипала к подошвам и мешала идти. Отвратительно пахло серой.

– Чувствую себя, как птица, угодившая в силки. В последний раз такое со мной было в тот день, когда Эсме Хардкасл пристала ко мне с вопросами насчет количества наших с Джессом будущих детей, – сказала Люси, выдергивая ногу из липкой лужи.

Корделия улыбнулась.

– Она и тебе не давала покоя насчет детей?

– Эсме считает, что ей точно известно, кто за кого выйдет замуж и кто когда умрет. Некоторые люди, которых она считает живыми, уже давно скончались, и наоборот: она убеждена, что кто-то умер, в то время как эти люди живы и здоровы. Хорошенькое у нее получится генеалогическое древо! Оно запутает историков на несколько десятилетий вперед.

– Не терпится увидеть его, – согласилась Корделия. Помолчав несколько секунд, она заговорила: – Люс, ты чувствуешь, что происходит в этом мире. А ты не можешь сказать… что-нибудь насчет Джеймса и Мэтью?

– Нет, – покачала головой Люси. – Но мне кажется, что это, наоборот, хорошо. Я могу чувствовать присутствие мертвых. А если я их не чувствую, то…

– Это значит, что они живы.

Корделия уцепилась за эту мысль, как утопающий за соломинку, и Люси не стала говорить ей, что сама она вовсе не ощущает подобной уверенности.

Когда девушки приблизились к странному сооружению, Корделия нахмурилась.

– Не думаю, что это Идумея. Это просто…

– Стена, – договорила Люси.

Они разглядывали ее, подняв головы. Высота постройки составляла примерно тридцать футов, она была сложена из серого камня и тянулась влево и вправо, сколько мог видеть глаз. Поблизости не было никаких других зданий или руин; то, что Люси приняла за башни, оказалось зубцами. Стена была совершенно гладкой, не могло быть и речи о том, чтобы взобраться на нее. Необходимо было найти какую-нибудь дверь или пролом.

Они пошли вдоль стены, спиной к солнцу, которое клонилось к горизонту и заливало песок жгучими лучами. Довольно скоро путешественницы нашли ворота – искусно вырезанную арку. Под ней царила абсолютная темнота.

Эта темнота очень не понравилась Люси. Проем походил на пещеру, и ей вдруг пришло в голову, что они не имеют представления о толщине стены. Войдя туда, они могли очутиться в туннеле или угодить в какую-нибудь западню. Ветер поднял тучу песка, и ничего нельзя было разглядеть.

И все же Люси чувствовала «зов» Идумеи: столица Эдома все настойчивее притягивала ее, говорила ей, что она должна войти под арку и следовать дальше. Люси вытащила из-за пояса ручной топорик и взглянула на Корделию, которая сжимала в руке Кортану. Золотой меч блестел в лучах алого солнца.

– Ладно, – произнесла она. – Посмотрим, удастся ли нам выйти на другой стороне.

Пройдя под аркой, они оказались в коридоре с каменными стенами и сводчатым потолком. Через некоторое время песок исчез, обнажились каменные плиты. На стенах росли какие-то фосфоресцирующие лишайники, дававшие слабый свет. Люси придвинулась ближе к Корделии – стало холоднее, пахло сыростью, чувствовался еще какой-то горький запах. Люси показалось, что она слышит журчание ручья, и девушка вспомнила, что Лилит говорила о воде Эдома. Она была отравлена.

Корделия слегка коснулась ее плеча.

– Я вижу свет, – прошептала она. – Там, впереди.

Люси на миг разрешила себе надеяться, что это выход из туннеля к солнечному свету. Даже пустыня и сухой, пыльный воздух сейчас казались ей привлекательнее этого мрачного каменного коридора. Но по мере того, как подруги приближались к источнику света, она поняла, что ошиблась. Через некоторое время они вышли в каменную залу, освещенную сотнями мигающих сальных свечей: свечи торчали на каждом выступе, в каждом углублении в стене.

В центре пентаграммы, образованной темно-красными драгоценными камнями, стоял огромный трон из черного обсидиана, на котором сидело синее чешуйчатое существо с оранжевыми глазами, хвостом ящерицы и лягушачьим ртом с опущенными уголками. Рядом с троном в воздухе висел большой череп. Череп не принадлежал ни человеку, ни животному; это был череп демона. Из множества глазниц высовывались черные щупальца, покрытые слизью. Каждое щупальце сжимало длинное серебристое перо, и этими перьями череп обмахивал существо, сидевшее на троне.

– Ну и ну, – писклявым голоском заговорил демон. – Нефилимы. Как неожиданно. – Существо пошевелилось, и Люси заметила, что в когтистой лапе оно держит нечто вроде виноградной грозди. – Добро пожаловать к моему двору. Я здесь для того, чтобы собирать плату с тех, кто желает пройти сквозь Стену Кадеша.

«Какой еще двор?» – удивилась Люси. Если не считать черепа, который не казался особенно живым, она не видела ни придворных, ни места, где двор, если таковой существовал, мог бы собраться. Она заметила лишь странный набор выбеленных солнцем костей, воткнутых в землю через неравные промежутки.

– Что за плата? – спросила Корделия. Она не поднимала меч, но сжимала эфес с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

– Плата, которая должна мне понравиться, – сообщил демон, отрывая виноградину от грозди и кидая ее в пасть. Люси показалось, что виноградина, прежде чем ее съели, в ужасе пискнула. – Меня зовут Карбас, Герцог Секретов. Я, как вы понимаете, коллекционирую секреты. Много лет назад Лилит разрешила мне основать здесь свой двор, чтобы я мог выспрашивать тайны у путников, желающих пройти на другую сторону.

Корделия и Люси переглянулись. Знает ли герцог Карбас о том, что Лилит изгнана, что Эдомом теперь правит Велиал? Если он никогда не покидает своего убежища, то вряд ли, размышляла Люси. В любом случае она не собиралась сообщать ему эту новость.

– Ты собираешь секреты у проходящих мимо демонов? – спросила Корделия.

– Не думаю, что у демонов имеются секреты, – возразила Люси. – Мне казалось, они гордятся своими злыми делами.

– О да, – согласился Карбас. – Вот почему эта работа кажется мне такой скучной. «Ой, я спас котенка от демона рейвенера, Карбас, мне так стыдно». «За эту неделю мне не удалось привлечь ни одного человека на сторону зла, Карбас». Ноют, нудят, жалуются. Но вы, нефилимы, с вашей моралью и прочим – уверен, у вас имеются пикантные секреты.

И он сунул в рот очередную виноградину. Эта совершенно точно запищала.

– А что произойдет, если мы попытаемся пройти мимо, не рассказав тебе ничего? – спросила Люси.

Карбас холодно усмехнулся.

– Тогда вы окажетесь в ловушке в этом туннеле и довольно скоро станете моими придворными. – Он махнул рукой в сторону костей, торчавших из земли. Они начали вибрировать. – Мы же будем только рады, верно? – Он снова хмыкнул. – Свежая кровь, так сказать.

«В ловушке в этом туннеле». Люси охватил липкий страх. Погибнуть в бою – это одно. Сидеть в сыром туннеле в компании демонов до тех пор, пока не умрешь от голода – это совершенно другое.

– Так что, прошу, – произнес Карбас со слюнявой усмешкой, – когда будете готовы, по секрету от каждой из вас. Это должно быть нечто такое, о чем вы не рассказывали ни одной живой душе, нечто такое, что вы желаете скрыть от всего мира. Иначе это не представляет для меня ценности. И еще одно: я узнаю, если вы начнете сочинять что-нибудь на ходу. Вы должны говорить только том, что у вас на сердце, – добавил он, и почему-то фраза «у вас на сердце» из уст демона прозвучала зловеще. – О том, что важно для вас… и других.

– По-моему, какие-то неопределенные правила, – заметила Корделия. – И субъективные.

– Магия, ничего не поделаешь, – пожал плечами Карбас.

Люси и Корделия снова переглянулись. Разумеется, они могли бы попытаться атаковать Карбаса, но это означало бы ступить в пределы пентаграммы, что было крайне рискованно. И все же мысль поделиться с демоном-лягушкой самым сокровенным, чтобы он питался этими секретами, как своими живыми виноградинами, была отвратительна, как и мысль о насилии и жестокости.

В конце концов вперед вышла Корделия.

– У меня есть секрет, – объявила она. – Не такой, о котором не знает никто на свете, но такой, о котором неизвестно Люси. – Она бросила на подругу умоляющий взгляд. Та прикусила губу. – А это самое главное, верно?

– М-м-м. Неплохо для начала, – протянул Карбас. – Послушаем.

– Я влюблена в Джеймса Эрондейла, – произнесла Корделия. – В брата Люси.

– Ну, конечно же, ты в него влюблена, – выпалила Люси, не подумав.

Карбас поднял глаза к потолку.

– По-моему, что-то пошло не так.

– Нет, – воскликнула Корделия, как показалось Люси, в страхе, – вы не поняли. Я влюбилась в него не после того, как наша семья переехала в Лондон, не перед свадьбой. Я любила его… несколько лет, – прошептала она. – С тех пор, как он заболел жгучей лихорадкой, когда гостил в нашем поместье.

Так давно? Люси стало не по себе. Но как же…

– Я скрывала это от тебя, Люси. Всякий раз, когда ты упоминала о нем, я притворялась, лгала, превращала все в шутку. Когда ты предполагала, что я, возможно, испытываю романтические чувства к Джеймсу, я делала вид, будто ничего более абсурдного в жизни не слышала. Когда мы обручились, я вела себя так, словно не могла дождаться конца этого спектакля, нашего фиктивного брака. Я не хотела, чтобы меня жалели, не хотела быть одной из этих дурочек, которые сохли по твоему брату, в то время как для него существовала только Грейс. И поэтому я лгала тебе. – Она сделала глубокий вдох и продолжала: – Ты верно сказала мне в ту ночь, в доме моей матери. Я была слишком гордой.

«Но ты могла бы поделиться со мной. Я не сочла бы тебя жалкой», – подумала расстроенная Люси. О, она вовсе не возражала против того, что Корделия была влюблена в Джеймса, – но вся эта ложь, притворство… Она попыталась придать лицу равнодушное выражение, но ничего не получилось. Признание больно задело ее. Она отвернулась от Корделии – и заметила, что Карбас причмокнул, ерзая на своем троне.

– Неплохо, – пробормотал он. – Не совсем уныло. – Взгляд его желтоватых глаз скользнул по лицу Люси. – Ну, а как насчет тебя?

Люси вышла вперед, заняв место Корделии перед троном. При этом она не смотрела на Маргаритку. Если все это время она не знала о своей подруге такую важную вещь, можно ли было вообще назвать их подругами? Выходит, Корделия никогда ей не доверяла?

Она приказала себе прекратить, сказала, что именно в этом и заключается цель Карбаса – рассорить их, заставить страдать. Янтарные глаза демона пожирали ее. В его взгляде читался восторг и предвкушение удовольствия.

– У меня есть секрет, – заговорила она. – Такой, о котором не знает никто, кроме меня.

– О-о, – воскликнул Карбас.

– Когда мы с Корделией попытались порепетировать церемонию парабатаев, – сказала Люси, – я не смогла дойти до конца. Я не сказала ей, в чем причина. Сделала вид, будто ничего особенного не произошло, но это… это было ложью.

Она оглянулась на Корделию, которая снова с силой вцепилась в эфес Кортаны.

– Когда мы начали произносить положенные слова, – продолжала Люси, – комната наполнилась призраками. Призраками Сумеречных охотников, незнакомых мне. Они окружили нас и смотрели. Обычно я могу понимать язык и мысли мертвых, но… я не знала, что им нужно. Может быть, они не одобряли того, что я пожелала связать себя с живым человеком? Или, наоборот, хотели этого? Я подумала… а что, если в результате ты тоже станешь такой, как я? Что, если мертвые будут преследовать тебя?

Корделия побледнела.

– Как ты могла умолчать об этом? – прошептала она. – Значит, ты собиралась участвовать в церемонии, довести ее до конца, не предупредив меня? А если бы во время церемонии с тобой что-нибудь произошло – что, если призраки желали тебе зла?

– Я собиралась тебе рассказать, – защищалась Люси. – Но потом произошла эта… этот случай с Лилит, и ты сказала мне, что мы не можем стать парабатаями…

– Да, потому что я считала, что мы не можем связать свои жизни навеки, пока ты не знаешь правды о моих чувствах к твоему брату.

Карбас стонал от наслаждения.

– Не останавливайтесь, – страстно вздыхал он. – Восхитительно! Так редко приходится видеть двух людей, ссорящихся из-за секретов. Я не испытывал такого удовольствия с тех пор, как я узнал, почему Наполеон всегда прятал руку во внутреннем кармане сюртука. Оказывается, он держал там сэндвич.

Он снова плотоядно ухмыльнулся.

– Фу, – с отвращением воскликнула Люси. – Хватит с нас. Мы сделали то, о чем ты просил, так что теперь твоя очередь. Пропусти нас.

Карбас печально вздохнул и в поисках сочувствия взглянул на череп с щупальцами.

– Что ж, если будете возвращаться этой дорогой, загляните к старине Карбасу.

В дальнем конце зала распахнулась потайная дверь. В проеме Люси увидела знакомое оранжевое небо Эдома.

– С другой стороны, – заметил Карбас, когда Люси и Корделия поспешили к двери, – это же Эдом. Зачем себя обманывать? Вам повезет, если вы доживете до заката, нефилимы. К сожалению, больше мы с вами не увидимся.

31. Светлый туман

Вот, на лондонской Вуд-стрит с лучами восхода

Громко дрозд распевает – уж целых три года.

Сьюзен мимо проходит – и слышит, бедняжка:

Тихим утром вовсю разливается пташка.

Трель волшебна, а Сьюзен томится в печали:

Видит купы деревьев, холмистые дали;

Всю-то Лотбери светлый туман обволок,

По долине Чипсайда струится поток[61].

Уильям Вордсворт, «Мечтания бедной Сьюзен»

– Вы уверены? – с сомнением переспросил Алистер.

– Уверены, – твердо сказала Анна.

Она, Ари и Алистер стояли у ворот Института. Все были в броне. Они задержались ненадолго, чтобы Анна собрала небольшой мешок, куда сложила карты, несколько фляг с водой и пакет бисквитов «Джейкобс».

– Но он же всего лишь пес, – возразил Алистер.

Оскар с обиженным видом отошел и уселся у ног Анны.

– Оскар – не просто пес, – сказала она и наклонилась, чтобы почесать ретривера за ухом. – Он член нашей команды. Если бы не он, нам пришлось бы идти через Портал в Аликанте.

– Оскар – это наименьшая из наших проблем, – продолжала Анна. – Сначала нам нужно найти фундамент церкви, сгоревшей больше двухсот лет назад, и среди руин откопать забытый вход в Безмолвный город. Задача Оскара по сравнению с этим – сущие пустяки.

Оскар залаял. Алистер вздохнул.

– Надеюсь, когда все это кончится, Конклав наградит его медалью. Хотя он, наверное, предпочел бы суповую косточку.

– А кто на его месте отказался бы от косточки? – улыбнулась Ари, поднимая длинное мягкое ухо Оскара и отпуская его. – Правильно я говорю, самый лучший щеночек на свете?

Анна приподняла бровь.

– Мне кажется, Ари уже соскучилась по Уинстону, – заметила она. – Алистер, ты должен передать Грейс и Джессу…

– Что они должны отправить огненное сообщение Анклаву с просьбой встретить вас у входа в Могилы. Да, я все понял, – ответил Алистер. – Но не забывай, что им до сих пор не удалось отправить ни единого послания, ни Анклаву, ни кому бы то ни было еще.

– Я знаю, – сказала Анна. – Если мы доберемся до Железных Могил, а там никого не окажется, мы поймем, что с этой затеей ничего не вышло. Мы пойдем к Адамантовой Цитадели. Оттуда сможем, по крайней мере, связаться с Конклавом и постараемся собрать отряд Сумеречных охотников.

Анна убеждала своих товарищей, что они в любом случае добьются успеха, но в это время про себя молилась Ангелу, чтобы последний проект Кристофера был воплощен в жизнь.

– Вы точно собираетесь идти прямо сейчас? – спросил Алистер. – Скорее всего, Безмолвный город кишит Стражами. Лучше было бы, если бы мы с Томасом вас сопровождали…

– Томас нуждается в отдыхе, – твердо заявила Анна. – А нам нельзя терять времени. Дорога каждая минута – возможно, в этот самый момент Велиал шантажирует Джеймса и заставляет его сдаться, или затевает еще какие-то козни. Помимо всего прочего, вы не можете бросить Джесса и Грейс одних в Лондоне. Вы им нужны, вы должны охранять их по дороге на Гровнор-сквер и обратно…

– Мне просто не нравится, что мы исчезаем, бросаем Лондон один за другим, – пробормотал Алистер. У него был взволнованный и даже немного испуганный вид; Анна решила, что он тревожится за Томаса.

– Если у нас все получится, – напомнила Анна, – мы вернемся с подкреплением. А если нет… что ж, попытка не пытка. Придумаем что-нибудь еще.

– Если мы будем держаться вместе…

– Алистер, – перебила его Анна и, помолчав, добавила: – Знаешь, ты меня удивил. Раньше я считала тебя грубияном, равнодушным к другим. Причем не загадочным, привлекательным и романтическим грубияном, какие встречаются в романах, а обычным, ничем не примечательным эгоистом и хамом.

– Надеюсь, сейчас ты объяснишь мне, почему изменила свое мнение, – пробормотал Алистер.

Ари поднесла руку ко рту, чтобы скрыть улыбку.

– Я начала лучше думать о тебе, когда ты свидетельствовал в пользу Томаса после его ареста. А теперь… что ж… пожалуй, я готова очутиться в твоем обществе на необитаемом острове и провести там остаток жизни.

Анна протянула руку, и Алистер в замешательстве пожал ее.

– Я рада, что ты остаешься здесь и будешь присматривать за Лондоном, – сказала она. – Скоро увидимся.

Алистер от изумления лишился дара речи. Но Анну это не волновало; она сказала то, что хотела сказать. Они с Ари спустились с крыльца, а Оскар весело прыгал вокруг них.

Анна знала, что Алистер смотрит им вслед, но не обернулась, чтобы попрощаться. В последнее время в ее жизни было слишком много прощаний.

– Ты прав, – произнес Мэтью после долгого молчания. – Твой план мне не нравится.

Он сидел, привалившись к плечу Джеймса, хотя дрожать перестал.

– Думаю, у тебя в запасе нет другого, менее безрассудного плана.

– Не вижу другого выхода, – заметил Джеймс. – В этом мире правит Велиал; эта мертвая страна подчиняется его воле. Ему нужно, чтобы я захотел объединиться с ним, но он начинает терять терпение; если я просто позволю ему сделать то, что он хочет, пусть и неохотно, он смирится, поймет, что на большее рассчитывать не приходится. Он слишком долго строил планы, потратил слишком много сил и времени, чтобы сейчас отказаться от своей цели.

– Велиал подумает, что ты сдался. Поддался отчаянию.

– Очень хорошо, – сказал Джеймс. – Он решит, что я наконец уступил своей величайшей слабости: что меня слишком сильно волнует судьба других людей. Для него это унизительный недостаток. Ему и в голову не придет, что за этим скрывается какой-то замысел.

Мэтью обернулся и взглянул на друга. Его снова начало трясти, и он не переставая мял в пальцах ткань пальто. Мэтью походил на больного тифом.

– Велиал все это время стремился вселиться в твое тело. Почему ты не согласился раньше? Почему ты ждал до этого момента?

– По двум причинам. Во-первых, мне нужно, чтобы он считал, будто я полностью отчаялся. Во-вторых, мне страшно. Мысль об этом пугает меня сильнее всего на свете, и все же…

Мэтью резко дернулся в руках Джеймса. Его тело напряглось, застыло, словно сведенное судорогой, потом он обмяк и повалился на Джеймса, тяжело дыша.

Джеймс стиснул его руку. Отдышавшись, Мэтью прошептал:

– Кит говорил… припадки.

«И сердечный приступ», – подумал Джеймс. Его мутило от ужаса.

– Я принесу тебе воды.

– Джеймс, нет… не надо… – Мэтью вцепился в запястье Джеймса, но внезапно глаза у него закатились, и он снова начал корчиться. Его тело совершало резкие, нескоординированные движения, как марионетка, которую слишком сильно дергают за ниточки.

Джеймса охватила паника. Кит высказался совершенно ясно: от этого можно умереть. Мэтью потребуется по меньшей мере две недели, чтобы его организм перестал требовать алкоголя. Прошло всего несколько дней. Мэтью может умереть, думал он, умереть прямо здесь, у него на руках, и они разлучатся навсегда. Никогда больше он не увидит своего парабатая – такого безрассудного, дерзкого, доброго, щедрого, преданного… Он лишится половины своей души.

Трясущейся рукой Джеймс выудил из кармана стило, поймал руку Мэтью, который не слушался его, прижал к себе. Приложил к коже острие и изобразил исцеляющую руну.

Руна вспыхнула и тут же погасла, как дешевая спичка. Джеймс прекрасно понимал, что руны в Эдоме не действуют. Но он не оставил свои попытки. Он слышал голос Джема, негромкий, спокойный. «Ты должен окружить себя крепостью самоконтроля. Ты должен узнать свою силу, чтобы уметь распоряжаться ею».

Он изобразил вторую иратце. Она тоже мгновенно обесцветилась. За второй последовала третья, четвертая, а потом он перестал считать, безостановочно водя стилом по коже Мэтью, изо всех сил заставляя себя сосредоточиться на руне, на том, чтобы она осталась, не исчезала, мысленно приказывая ей подействовать.

«Не забывай, что руны – это язык ангелов, – повторял он мысленно, нанося очередной символ. – Не забывай, что во всей вселенной нет и не может быть такого уголка, где они не имели бы никакой силы».

Он смотрел на руну, уверенный в том, что она сейчас обесцветится, растает. Но руна никуда не делась. По крайней мере на минуту руна задержалась на руке Мэтью, но потом под пристальным взглядом Джеймса очень медленно начала светлеть.

Мэтью перестал трястись и корчиться. Пока исцеляющая руна не исчезла, Джеймс принялся торопливо изображать новые иратце. Как только старые начинали терять силу, он повторял их, снова и снова.

Мэтью лежал спокойно, ровно и глубоко дыша, и недоверчиво разглядывал свою руку, покрытую черными и серыми линиями.

– Джейми bach, – пробормотал он. – Ты не можешь продолжать так до рассвета.

– Это мы еще посмотрим, – хмуро произнес Джеймс, прислонился спиной к стене и устроился поудобнее.

Грейс и Джесс обнаружили в лаборатории мешок с миниатюрными петардами и около часа развлекались, взрывая их в камине. Они отличались от обычных фейерверков тем, что их не нужно было поджигать – надо было лишь прикоснуться острием стила и бросить подальше, после чего петарда взрывалась с оглушительным хлопком.

Они с Джессом смеялись, глядя на фейерверки, и, хотя смех был немного истерическим, Грейс расслабилась. Удивительно, к чему может со временем привыкнуть человек: к игре в прятки со Стражами, к рысканью по заброшенным домам. К битому стеклу и перевернутым экипажам на улицах. К бессмысленным взглядам прохожих. С другой стороны, после восьми лет под одной крышей с Татьяной Блэкторн все это едва ли могло вывести Грейс из равновесия.

К одному Грейс не могла привыкнуть: к ощущению полного бессилия. В ее распоряжении имелись все заметки Кристофера, ее собственные записи. Во время заключения в Безмолвном городе ей казалось, что она находится на пороге открытия, что решение проблемы огненных сообщений совсем близко. Что они с Кристофером сумеют довести до конца эту работу.

Но сейчас… С помощью Джесса она испробовала все, что приходило ей в голову, – заменяла ингредиенты, руны. Все было напрасно. Они даже не смогли повторить успех Кристофера, которому все-таки удавалось отправлять сообщения, пусть даже они и сгорали по пути.

Это было единственное, что она могла сделать, это должно было стать ее вкладом в победу над Велиалом, думала Грейс. Они с Джессом оставили петарды и сидели, уставившись на покрытый рунами свиток пергамента, разложенный на рабочем столе. Единственное доброе дело, которое она могла сделать после всего совершенного ею зла. Но, видимо, судьба отняла у нее даже шанс искупить свою вину.

– Как мы поймем, что у нас все получилось? – спросил Джесс, разглядывая пергамент. – Что должно произойти, по-твоему?

Увы, в этот момент судьба нанесла Грейс очередной удар: свиток задымился, раздался взрыв, пергамент вспыхнул и полетел на пол. Там он продолжал гореть, но почему-то не обугливался и не превращался в пепел.

– Не это, – вздохнула Грейс.

Она пошла в другой конец лаборатории за каминными щипцами. Подцепила пергамент, который продолжал пылать, и отнесла его в камин.

– Во всем нужно видеть хорошее, – заметил Джесс. – Ты изобрела… негасимый пергамент. Кристофер гордился бы тобой. Он обожал взрывы и пожары.

– Кристофер, – ответила Грейс, – на моем месте уже закончил бы работу. Кристофер был настоящим ученым. Я просто увлекаюсь наукой, я любитель. Между этими двумя понятиями существует большая разница. – Она стояла, глядя на пылавший в камине свиток. Зрелище было живописным, края пергамента, охваченные белым пламенем, напоминали кружево. – Какая ирония. Велиал не приказывал матушке убивать Кристофера. Думаю, он даже не подозревал о его существовании. Но, совершив это убийство, она, вероятно, обеспечила Велиалу победу.

Слова не могли выразить ее досаду. Она швырнула карандаш через всю комнату, и он стукнулся о шкаф с картотекой.

Джесс прищурился. Грейс не свойственны были подобные вспышки.

– Ты когда в последний раз ела? – спросил он.

Грейс поморгала. Она не могла вспомнить.

– Я так и думал. Я схожу, пошарю у них в кладовой, хорошо? Надеюсь на бисквиты, но боюсь, что придется удовольствоваться консервированными бобами, – сказал он, направляясь к лестнице.

Грейс поняла, что брат хочет дать ей возможность побыть в одиночестве, собраться с мыслями, но она не могла думать. Она потерла покрасневшие глаза. Присутствие Джесса не мешало ей. Проблема заключалась не в нем. Грейс нуждалась в помощи Кристофера.

Девушка положила ладонь на деревянную столешницу, покрытую царапинами и ожогами, побелевшую от химикалий. Эти следы остались после опытов Кристофера. Порезы, взрывы, пролитые кислоты. Шрамы после нескольких лет работы – это напомнило ей шрамы, которые носил каждый Сумеречный охотник, бледные очертания нанесенных когда-то рун.

В мозгу промелькнула какая-то смутная мысль. Что-то насчет рун. Руны и огненные сообщения…

Кристофер сразу понял бы, что следует делать.

– Кристофер, – тихо произнесла она, проводя кончиками пальцев по длинному порезу на деревянной поверхности. – Я знаю, что тебя больше нет, что ты ушел навсегда. И все же я чувствую твое присутствие. Во всем. Каждый предмет здесь напоминает о тебе… и то, в каком порядке разложены и расставлены реактивы, оборудование, книги… Я вижу тебя во всем. Единственное, чего мне хотелось бы, – это сказать тебе, что ты… небезразличен мне, Кристофер. А я думала, что в реальности таких чувств не бывает. Думала, что любовь – это выдумки, о которых пишут в романах и пьесах. Я не верила, что человек может ценить жизнь и счастье другого выше собственного счастья, выше всего остального. Как жаль, что я не понимала этого по-настоящему, когда ты был… когда ты был еще жив.

Тишина наступала со всех сторон, давила на нее. Грейс закрыла глаза.

– А может быть, ты здесь, – прошептала она. – Может быть, ты присматриваешь за своей лабораторией. Я знаю, Люси сказала, что ты покинул наш мир, но… я думаю, что тебе трудно оставить его насовсем. Тебе даже после смерти должно быть интересно, что здесь происходит, что у нас получается. Так что, если ты здесь… прошу тебя. Помоги мне с огненными сообщениями. Я так близка к завершению работы. Я продвинулась дальше тебя, но пока не могу найти решение. Мне нужна твоя помощь. Лондону, всем людям нужна твоя помощь. Пожалуйста.

Что-то коснулось ее плеча. Это было совсем легкое, едва ощутимое прикосновение – как будто села бабочка. Девушка напряглась, но некий внутренний голос приказал ей не открывать глаза.

– Грейс. – Это был его голос, его невозможно было не узнать.

Она ахнула.

– О… Кристофер…

– Не оборачивайся, – сказал он. – Не пытайся взглянуть на меня. Мне с большим трудом удалось вернуться, Грейс. Все мои силы уходят на то, чтобы разговаривать с тобой. На остальное у меня не осталось энергии. Ты меня все равно не увидишь.

«Не оборачивайся». Она вспомнила древнегреческий миф об Орфее, которому было позволено забрать жену из царства мертвых, но при условии, что по дороге он ни разу не обернется, чтобы посмотреть на нее. Он не сумел сдержаться и потерял ее навсегда. Грейс в свое время решила, что он поступил очень глупо – ведь это не так уж трудно, потерпеть немного и не обернуться!

Увы, оказалось, что это чрезвычайно трудно. Девушка ощущала физическую боль, боль от расставания с Кристофером. Он понимал Грейс. Он был единственным человеком во всем мире, который ее не осуждал.

– Мне говорили, – прошептала Грейс, – что люди возвращаются на землю в виде призраков, только если у них остались незаконченные дела. Значит, огненные сообщения – это дело, которое осталось у тебя в нашем мире?

– Я думаю, – был ответ, – что мое незаконченное дело – это ты.

– Я не понимаю.

– Для того чтобы решить эту задачу, тебе не нужна моя помощь, – сказал Кристофер, и Грейс увидела его. Он возник перед ее мысленным взором: его загадочная улыбка, заразительный смех, лиловые глаза за круглыми очками. – Тебе нужно только одно: поверить, что ты можешь это сделать. А ты можешь, я знаю. Ты рождена, чтобы разгадывать загадки, Грейс, ты по натуре ученый. Все, что тебе нужно, – это заглушить голос, который говорит тебе, что ты недостаточно умна и недостаточно образованна. Я в тебя верю.

– Мне кажется, в этом ты одинок, – усмехнулась Грейс.

– Ты ошибаешься. Джесс верит в тебя. Более того, все мои друзья в тебя верят. Они поручили эту работу тебе, Грейс, именно потому, что уверены: ты справишься. Тебе осталось только самой поверить в это.

Теперь она видела не лицо Кристофера, а бумаги, которые он принес ей в тюрьму, – записи с его наблюдениями, вопросами, уравнениями. Строки, написанные его рукой, вспыхивали в темноте, потом сменились ее собственными записями, ее мыслями. Кристофер верил в нее. И Джесс тоже в нее верил. Мать считала ее никчемной и ни на что не годной, но это отнюдь не означало, что мать была права.

– Дело не в рунах, – потрясенно произнесла она и едва не открыла глаза. – И не в реагентах. Дело в стилах.

– Я знал, что у тебя получится. – Девушка поняла, что Кристофер улыбается. – И, кроме того, ты изобрела негасимый пергамент. Отличная работа, Грейс.

Невидимые пальцы коснулись ее виска, заправили за ухо прядь волос. Это было прощание. Она снова осталась одна.

Грейс открыла глаза и обернулась. За спиной у нее никого не было, но отчаяние, которого она боялась, не сокрушило ее. Кристофер ушел, но у нее остались воспоминания, в которых он был таким реальным… Девушка испытала новое, незнакомое чувство, сердце забилось чаще, и она, решительно отодвинув в сторону бумаги, взялась за свое стило.

Грейс подумала, что это чувство очень похоже на веру в себя.

* * *

До нужной улицы Анна и Ари добрались без происшествий; один раз им пришлось спрятаться в переулке от Стража, но больше они никого не встретили, если не считать нескольких простых с пустыми взглядами, которые уже никого не удивляли. Когда девушки проходили мимо распахнутой двери какого-то подъезда, Ари случайно бросила взгляд внутрь и заметила в полутьме демона с головой козла, державшего двух человеческих младенцев. Младенцы сосали груди, покрытые чешуей. Ари с трудом подавила приступ тошноты.

– Не смотри, – сказала Анна. – Будет только хуже.

«Сосредоточься на своей цели, – велела себе Ари. – На Безмолвном городе. На том, как поскорее покончить со всем этим».

Церковь Святого Петра в Вестчипе была полностью разрушена во время Великого пожара. Ари боялась, что пепелище с тех пор было застроено лавками или жилыми домами, но им повезло. На углу Чипсайда и Вуд-стрит они обнаружили небольшую площадку, вымощенную булыжниками и огороженную невысоким железным заборчиком, – скорее всего, остатки старинного кладбища при церкви.

Они открыли калитку и вошли. В центре дворика росло массивное дерево, и его голые ветви, словно шатер, прикрывали несколько древних надгробий с полустертыми надписями. Между могилами располагались деревянные скамьи, выцветшие от времени и непогоды.

Пока Оскар носился среди покрытых инеем кустов, Анна изучала могильные камни. Однако внимание Ари привлекла черная шелковица. Эти деревья были завезены на Британские острова римлянами еще до появления Сумеречных охотников. Кора дерева была вовсе не черной, а оранжево-коричневой, и Ари, наклонившись, разглядела вырезанный на ней символ. Знакомый символ.

Руна Невидимости.

– Анна! – крикнула она.

Оскар лаял с таким довольным видом, как будто это он обнаружил руну. Анна подошла к дереву. Руки у нее были в пыли, но она улыбалась.

– О, ты молодец, Ари! – воскликнула девушка, вытаскивая стило из-за пояса. – Итак, руны Невидимости используются для того, чтобы что-то спрятать…

Сосредоточенно нахмурив лоб, Анна провела стилом линию поверх руны, перечеркивая, уничтожая ее. Ствол и ветви дерева замерцали, погасли, а потом корни зашевелились, земля вспучилась, и через некоторое время у основания дерева возникла черная дыра, похожая на вход в пещеру.

Ари опустилась на колени. Даже сквозь толстый материал брони она чувствовала холод, исходивший от промерзшей земли. Она заглянула в дыру, но внутри было совершенно темно. Свет колдовского огня не мог рассеять эту тьму; ей пришлось просунуть голову в отверстие, чтобы разглядеть смутные очертания ступеней, ведущих вниз. На камне были вырезаны руны.

Она выбралась наружу и обернулась к Анне.

– Это наверняка он, – произнесла она. – Вход в Безмолвный город.

Анна наклонилась к Оскару и спрятала в его ошейнике записку. Пес возбужденно обнюхивал ее руки.

– Хороший мальчик, Оскар, – сказала она. – Беги в Институт. Скажи им, что мы нашли его. Беги, быстрее, – велела она и открыла калитку. Оскар смело вышел наружу и побежал прочь по Чипсайду.

Анна поспешила обратно к Ари.

– Уже темнеет, – сказала она. – Медлить нельзя. Хочешь пойти первой?

Ари подумала и обнаружила, что хочет. Дыра у подножия шелковицы была довольно узкой и имела неправильную форму. Ари пришлось лезть в отверстие, лежа на животе, ногами вперед; она не без труда протиснулась внутрь и чуть не поскользнулась, но потом встала на колени на неровную каменную ступень. Она начала спускаться вниз, держась за ступени, и наконец очутилась на полу.

Поднявшись на ноги, она посветила вокруг себя колдовским огнем. Анна спускалась по лестнице спиной вперед, но даже это у нее получалось изящно. Ари медленно поворачивалась, осматривая каждый уголок. Она стояла в центре пустой каменной комнаты. Пол был покрыт толстым слоем пыли. Подняв голову, она увидела высокий сводчатый потолок, украшенный полудрагоценными камнями. На каждом камне была вырезана сияющая руна.

Они находились в Безмолвном городе.

Алистер преодолел большую часть пути до дома Фэйрчайлдов, когда раздался взрыв. Он с удовлетворением отметил, что даже бровью не повел. После событий последних нескольких недель небольшой взрыв на Гровнор-сквер был сущей чепухой, не стоившей внимания. Кроме того, взрыв едва ли мог причинить ему вред – просто пламя вспыхнуло на уровне глаз в нескольких ярдах от него, а когда оно погасло и дым рассеялся, в воздухе осталась висеть какая-то бумажка.

Он бросился к бумажке и схватил ее прежде, чем ветер успел унести ее прочь. Вдоль краев бумаги тянулась цепочка рун Сумеречных охотников, значения большинства которых он не мог сразу вспомнить. В центре страницы было написано неразборчивым почерком:

Если Вы смогли это прочесть, это означает, что перед Вами первое успешно отправленное Огненное Сообщение. Изобретено Кристофером Лайтвудом и написано Грейс Блэкторн.

Он стоял несколько секунд, глядя на страницу с недоверием, как будто она могла исчезнуть в любое мгновение, снова вспыхнуть или оказаться галлюцинацией.

– Клянусь Ангелом, – пробормотал он, – они это сделали. Они действительно это сделали.

Не отрывая взгляда от записки, он пересек Гровнор-сквер; когда он приблизился к крыльцу, дверь распахнулась и по ступеням сбежал Джесс. Волосы у него торчали во все стороны, взгляд был совершенно безумный.

– Ты получил его? – крикнул он. – Ты получил его? Сообщение? Оно дошло до тебя?

Алистер с триумфальным видом поднял над головой записку.

– Сработало, – воскликнул он. – Сработало, черт побери.

– Это Грейс сообразила, что надо делать, – рассказывал Джесс. – Нужно было добавить на стило руну Коммуникации, прежде чем писать сообщение – и все! Все оказалось так просто! Ты можешь в это поверить?

– Сейчас я могу поверить во что угодно, – ответил Алистер.

И, стоя под черным небом Лондона, захваченного демонами, они улыбались друг другу с таким видом, как будто это был самый счастливый день в их жизни.

32. Любые боги

В глухой ночи без берегов,

Когда последний свет потух,

Благодарю любых богов

За мой непобедимый дух[62].

Уильям Эрнст Хенли, «Invictus»[63]

Когда Люси и Корделия добрались до границы Идумеи, близились сумерки.

Красный диск солнца полз к горизонту. Они из последних сил карабкались на холм, сложенный из сланца и усыпанный острыми камнями. Корделия краем глаза наблюдала за Люси. Ее терзала тревога. Там, в Лондоне, она думала, что родственная связь между Люси и Велиалом поможет подруге продержаться в этом демоническом царстве, но, видимо, дело обстояло с точностью до наоборот. Люси явно было худо – она двигалась с трудом, как будто несла на плечах гигантскую тяжесть. Тяжесть целого мертвого мира.

Угнетало еще и то, что, выбравшись из пещеры Карбаса, они не обменялись ни единым словом. Корделии хотелось вернуться и как следует избить мерзкого синего демона. Из-за него между ней и Люси в самый неподходящий момент возникло отчуждение. Ей показалось, что былая дружба вернулась, но теперь…

– Смотри, – заговорила Люси. Она остановилась на вершине холма и вглядывалась вдаль. – Это Идумея.

Корделия преодолела последние несколько ярдов и присоединилась к ней. Сланцевый холм резко уходил вниз. Перед ними раскинулась равнина, усеянная валунами и залитая кроваво-красным светом. Посреди нее чернели руины Идумеи. Корделия ожидала увидеть остатки улиц и домов, но все давно обрушилось, остались лишь кучи камней. Она заметила поваленные демонические башни, похожие на стволы деревьев из адамаса. Город окружали обломки стены, некогда защищавшей его от врагов.

Подобно Аликанте, столица Эдома была выстроена вокруг холма, и сейчас вершину его скрывали облака. Но Корделии удалось рассмотреть очертания старинной крепости, высокую стену, башни.

– Идумея, – пробормотала она. – Джеймс и Мэтью сейчас там…

Они быстро переглянулись, вспомнив предупреждение Лилит: «Вы не сможете путешествовать ночью – после восхода луны вам придется искать убежища, иначе вы погибнете».

– А если попробовать добежать до стены? – хрипло произнесла Люси. – Если доберемся до города, то, может быть, получится передвигаться под прикрытием руин…

Корделия уже качала головой.

– Нет.

Произносить это слово было больно. Ей не меньше Люси хотелось попасть в крепость немедленно. Но небо стремительно темнело, и, что было еще важнее, Люси выглядела обессиленной. Она мотала головой и повторяла: «Мы не можем сидеть и ждать». Однако Корделия видела, как подруга бледна, видела круги под глазами, понимала, что Люси уже не в состоянии бороться. Даже на Земле, в их мире, им было бы тяжело за полчаса бегом преодолеть такое расстояние и перебраться через стену Идумеи; Корделия понимала, что сейчас для Люси это было бы просто самоубийством.

– Мы не можем рисковать. – Корделия не без труда выговорила эти слова. Ужасно хотелось пить, болело горло. – Дойти до Идумеи, пробираться через город, проникнуть в крепость – и все в полной темноте, без колдовских огней, не зная, что ждет нас там… А если мы умрем, тогда некому будет их спасать. Ты понимаешь это не хуже меня.

«И еще я не могу рисковать твоей жизнью, Люс, – про себя произнесла Корделия. – Только не это».

После долгого молчания Люси кивнула.

– Ну хорошо. Но просто так стоять здесь тоже нельзя. Надо найти какое-то укрытие.

– У меня есть идея.

И Корделия начала спускаться с холма. Они очутились у подножия как раз в тот момент, когда солнце коснулось горизонта и равнина превратилась в огромную шахматную доску из теней и света. Вблизи стало ясно, что черные камни – не просто валуны, а фрагменты зданий, которые некая сверхъестественная сила унесла и раскидала по полю. Здесь были куски стен, плиты мостовой, даже перевернутый каменный резервуар для воды.

Корделия повела Люси к двум обломкам стены, которые, накренившись, образовали нечто вроде треугольной пещеры, открытой с двух сторон. Когда они приблизились, над головой у них пролетело какое-то существо. Эхо пронзительного крика разнеслось над равниной.

Это был крик гигантской хищной птицы.

– Быстрее, – прошептала Корделия, хватая Люси за руку. Едва они успели спрятаться под каменными плитами, как снаружи снова пронеслась тень, на этот раз совсем рядом, и массивные крылья коснулись земли.

Люси содрогнулась.

– Надо распаковать вещи, – сказала Корделия, – скоро будет совсем ничего не видно.

Люси, уже ничего не соображавшая от усталости, смотрела, как Корделия развязывает свой мешок и морщится от боли – когда они забирались в укрытие, она порезала руку о лезвие Кортаны, и тонкая царапина на ладони кровоточила. По крайней мере, это левая рука, подумала Корделия, торопливо доставая и разворачивая одеяло. Она сняла Кортану и прислонила меч к стене, потом нашла в мешке флягу с водой и морской сухарь; Люси тем временем извлекла свое одеяло и, дрожа, завернулась в него.

Было уже темно, и солнце должно было скрыться с минуты на минуту, после чего наступит кромешная тьма. Однако они не взяли с собой ни спичек, ни дров, а кроме того, огонь на этой черной равнине был заметен издалека и обязательно привлек бы внимание демонов. Корделия, спеша воспользоваться последними минутами перед заходом солнца, отвинтила крышку фляги и передала Люси кусок сухаря…

– Взгляни, – прошептала Люси, и Корделия только в этот момент обратила внимание, что, хотя солнце уже село, она видит лицо Люси. Их тесное убежище было освещено каким-то тусклым золотым светом. Обернувшись, она поняла, что источником света была Кортана. Эфес испускал тусклое свечение, словно угасающий факел.

– Почему меч светится? – удивленно спросила Люси, отламывая кусочек сухаря.

Корделия покачала головой.

– Не знаю. Не думаю, что кто-нибудь до конца понимает, какая магия скрыта в клинках кузнеца Велунда и что они могут делать.

Она чувствовала пульсацию в левой ладони, там, где остался порез. Как будто Кортана знала о ее ране, взывала к своей хозяйке.

Люси с задумчивым видом грызла сухарь.

– А ты помнишь, – заговорила девушка, – тогда, в детстве… Я сейчас стояла и смотрела вниз с обрыва, и я вдруг вспомнила… ну, ты знаешь. Как ты спасла мне жизнь. Помнишь?

Конечно же, она помнила. Как Люси споткнулась на тропинке у самого края утеса. Как она, Корделия, лежа на животе, держала подругу за руку над пропастью.

– Я так испугалась, – сказала Корделия. – Я боялась, что меня укусит пчела или что твоя рука выскользнет, что я не смогу тебя вытащить.

– Я знаю. Я могла умереть, но самое странное – я не боялась. Потому что ты держала меня. – Люси смотрела прямо в лицо Корделии. – Прости меня.

– За что?

– За то, что я не рассказала тебе… даже не знаю, с чего начать. Не рассказала о Джессе. Я поняла, что влюблена в него, и была готова на все, лишь бы вернуть его, лишь бы он снова стал по-настоящему живым. Я была готова даже на такие поступки, которых ты не одобрила бы. Например, сговор с Грейс. Мне нужно было сказать тебе правду. Я пыталась убедить себя в том, что Грейс не угрожает нашей с тобой дружбе. Но вот ложь… ложь угрожала. Мне было страшно, но это не оправдание.

– А что с церемонией парабатаев? – спросила Корделия. – Почему ты не рассказала мне о призраках? Я не понимаю.

– Я боялась, что ты сочтешь меня монстром, – очень тихо ответила Люси. – Когда я узнала, что Велиал приходится мне дедом… то почувствовала себя нечистой, недостойной. Я всегда считала, что церемония парабатаев – это самое прекрасное, что может быть в жизни, самое… доброе. Хорошее. Что она сделает нашу дружбу священной, как дружба моего отца и дяди Джема. Но когда я поняла, что меня коснулось влияние демона, то решила, что не имею права участвовать в священной церемонии. Я боялась, что, если ты узнаешь, ты откажешься, отвернешься от меня…

– Люси, – воскликнула Корделия, выронив сухарь. – Я бы никогда, ни за что на свете не отвернулась от тебя. Как ты могла подумать… неужели, по-твоему, сделавшись паладином Лилит, я превратилась в монстра?

Люси покачала головой.

– Конечно нет.

– Несложно спутать могущество и черты, присущие монстру, – вслух размышляла Корделия. – Особенно когда речь идет о женщине, потому что женщины, как это принято считать, не должны обладать ни первым, ни вторым. Но ты, Люси, – ты наделена могуществом, однако оно вовсе не чудовищно, потому что ты не чудовище. Ты использовала свои способности во имя добра. Для того чтобы вернуть Джесса, заставить Лилит перенести нас в Эдом. Ты спасла меня, когда я едва не утонула в Темзе. Ты утешала мертвых.

– О, Маргаритка…

– Позволь мне закончить. Люди боятся могущества. Вот почему Инквизитор так ненавидит твою матушку и старается под любым предлогом изгнать ее из Лондона. Велиал это понял и воспользовался предрассудками, царящими в Анклаве, людскими страхами. Но я готова защищать тебя, Люс. Я всегда буду на твоей стороне, и если призраки надумают появиться на нашей церемонии парабатаев, что ж… я приглашу их на чай.

– О боже, – пробормотала Люси. – Мне кажется, я сейчас заплачу… Но эта пустыня высосала из меня все соки, так что и слез не осталось. – Она потерла щеку. – Мне хотелось бы знать только одно. Почему ты не рассказала мне о своих чувствах к Джеймсу? Раньше, я имею в виду.

– Ты была права, Люс. Когда сказала, что я слишком гордая. Да, я была гордой – и сейчас остаюсь таковой… Я думала, гордость защитит меня. Я не хотела жалости, боялась презрения. Я не понимала, как ошибалась, пока не поговорила с Джеймсом. Только после того, как я услышала от него те же объяснения, те же оправдания насчет лжи о Грейс и браслете, я сообразила, что причиняю боль себе и другим. Джеймс страдал, считая, что не должен говорить мне правду. И со мной было то же самое. Я так боялась жалости близких… я забыла, что люди могут испытывать еще и сочувствие и сострадание. Мне так жаль, Люси, и не знаю, простишь ли ты меня…

– Не говори так, – шмыгнула носом Люси. – О, Маргаритка. Ты знаешь, я совершила нечто ужасное.

– Правда? – встревожилась Корделия. – Что такое? Ты не могла совершить плохой поступок, я не верю в это.

– Нет, совершила, – всхлипнула Люси и потянулась к своему дорожному мешку. Копаясь в нем, она со слезами в голосе произнесла: – Я бросила писать продолжение «Прекрасной Корделии». Я так рассердилась на тебя…

– Ничего страшного…

– Нет, ты не понимаешь. – Люси вытащила небольшую тетрадочку. – Я начала писать новый роман. «Злая Королева Корделия».

– И ты взяла его с собой? – в изумлении воскликнула Корделия. – В Эдом?

– Ну разумеется, – ответила Люси. – Нельзя оставлять незаконченную рукопись дома. А что, если внезапно придет вдохновение?

– Ну… – протянула Корделия. – Что ж, понятно.

Люси сунула ей тетрадь.

– Я не могу прятать это от тебя, – с унылым видом сказала она. – Я писала про тебя гадкие вещи…

– Может быть, в таком случае мне не следует это читать? – с тревогой произнесла Корделия, но выражение лица Люси заставило ее поспешно открыть тетрадь.

«Ну и ну», – подумала она и начала читать.

Злая Королева Корделия поправила тяжелые багряные косы. Она была облачена в платье из золотой парчи с серебряной вышивкой, и ее внушительную грудь украшало ожерелье из крупных бриллиантов.

– О, глупая Принцесса Люси, – произнесла она. – Ты думала, твой брат, Жестокий Принц Джеймс, придет к тебе на помощь? Я приказала казнить его.

– Что? – ахнула Принцесса Люси. Да, Джеймс бывал жестоким, но он приходился ей родным братом. – После всего, что я для тебя сделала?

– Да, действительно, – усмехнулась Злая Королева, – я получила все, что только можно пожелать. Меня обожает мой народ, меня окружают бесчисленные кавалеры. – Она кивнула на толпу прекрасных мужчин, заполнявшую тронный зал. Некоторые преклонили перед ней колени. – Международный Совет Экспертов по Холодному Оружию единогласно признал мой магический меч лучшим и красивейшим мечом в мире, и на прошлой неделе я закончила роман в тысячу страниц, за который уже получила крупный аванс от самого известного лондонского издателя. Да, ты помогла мне достичь всего этого. Но больше ты мне не нужна.

– Ты же говорила, что мы всегда будем друзьями! – возразила Загадочная Принцесса Люси. – Что ты тоже станешь принцессой, что мы вместе будем править страной!

– Я решила, что быть принцессой и править с тобой вместе не так интересно, как стать королевой, а тебя упрятать в самую глубокую темницу под крепостным рвом. Сэр Джетро, уведите ее!

– Ты за это заплатишь! – воскликнула Принцесса Люси, но в глубине души она понимала, что Злая Королева Корделия одержала верх.

Корделия издала странный приглушенный звук. Люси, смахнув слезы с ресниц, стиснула руки.

– Прости меня, прошу, – взмолилась она. – С моей стороны было отвратительно даже думать о чем-то подобном, не говоря уж о том, чтобы записывать такие оскорбительные вещи…

Корделия прикрыла рот рукой, но было поздно. Она фыркнула, потом засмеялась. Ее плечи содрогались, она икала.

– О, Люси… я никогда в жизни… не читала ничего более смешного…

– Правда? – Люси была потрясена.

– Но у меня к тебе все же один вопрос, – сказала Корделия, постучав пальцем по странице. – Почему мои… э-э… то есть, почему у Злой Королевы «внушительная грудь»?

– По сравнению с моей, – объяснила Люси. – Я похожа на мальчика. Мне всегда хотелось иметь роскошную фигуру, как у тебя, Маргаритка.

– А я, – сказала Корделия, – всегда мечтала быть тоненькой и хрупкой, как ты, Люс. – Она снова рассмеялась. – Международный Совет Экспертов по Холодному Оружию?

– Уверена, такой существует, – робко произнесла Люси. – А если нет, то его нужно основать. – Она протянула руку. – Может быть, ты лучше отдашь мне это?

Корделия проворно убрала тетрадь подальше.

– Ты серьезно? – хмыкнула она. – Я просто умираю от желания узнать, что произошло с Принцессой Люси в застенке. Можно читать вслух? Там будет упоминаться мой бюст?

– Несколько раз, – призналась Люси, и впервые за долгие сотни лет над равнинами Эдома, под холодным светом трех лун, разнесся человеческий смех.

* * *

Томас медленно приходил в себя. Он лежал на накрахмаленной белой простыне, и в воздухе висел знакомый аромат целебных трав и карболки. Лазарет Института. За несколько мгновений до того, как очнуться окончательно, Томас спросил себя: «Неужели я сломал ногу?»

Но нет, это произошло много лет назад. Однажды, когда Томас был еще ребенком, тощим и болезненным, он упал с яблони. Пока он выздоравливал, они с Джеймсом каждый вечер играли в карты в лазарете. Теперь это казалось полузабытым сном, далеким воспоминанием из прошлой жизни. Тогда друзья не могли представить, какие ужасы ждут их, и тем более Томас не мог даже помыслить о том, что потеряет Джеймса и Мэтью.

«Они не умерли», – напомнил Томас сам себе и хотел повернуться. Зашуршали простыни. И тогда он услышал его. Низкий уверенный голос, который становился то громче, то тише, – Алистер Карстерс читал ему вслух. Он сидел рядом с койкой Томаса и держал какой-то том в кожаном переплете. Томас закрыл глаза, чтобы без помех насладиться этим голосом, его интонациями.

– Я часто о вас думала, – сказала Эстелла.

– Правда?

– Последнее время – очень часто. Была долгая, трудная пора в моей жизни, когда я гнала от себя воспоминания о том, что я отвергла, не сумев оценить. Но с тех пор как эти воспоминания уже не противоречат моему долгу, я позволила им жить в моем сердце.

– В моем сердце вы жили всегда, – отвечал я[64].

Книга со стуком захлопнулась.

– Скукота, – устало произнес Алистер. – Кроме того, сомневаюсь, что ты оценишь эту чушь, Томас, потому что все равно спишь. Но моя сестра всегда уверяла меня, что для больных нет ничего лучше чтения вслух.

«Я не болен», – подумал Томас, но глаз не открыл.

– Может быть, мне стоит рассказать тебе, что произошло за сегодняшний день, пока ты лежал здесь, – продолжал Алистер. – Анна и Ари обнаружили вход в Безмолвный город. Я знаю потому, что они отправили эту жуткую псину Мэтью сюда с запиской в ошейнике. Кстати, насчет записок: Грейс и Джесс все-таки справились со своим заданием. Огненные сообщения Кристофера работают. Они оба сейчас в библиотеке, шлют дюжины этих сообщений в Аликанте, в Институты. Остается только надеяться на то, что письма дойдут куда нужно, – одно дело отправлять их в пределах Лондона, и совсем другое – пытаться пробиться через демонические барьеры вокруг города. – Он вздохнул. – Кстати, помнишь записку, которую ты прислал мне? С обрывками фраз? Знаешь, я много часов провел, пытаясь найти в них смысл. Мне отчаянно хотелось узнать, что же ты написал мне.

Томас изо всех сил старался не шевелиться и дышать ровно, как спящий. Он знал, что должен открыть глаза, дать Алистеру понять, что не спит, но не мог заставить себя сделать это. В голосе Алистера было нечто такое, чего Томас никогда прежде не слышал – он говорил искренне, страстно. Куда девалось его обычное высокомерие, саркастический тон?

– Ты напугал меня сегодня, – продолжал юноша. – На вокзале. Первая иратце, которую я тебе нанес, тут же исчезла. – Его голос дрогнул. – И я подумал тогда – а вдруг я потерял тебя? Действительно потерял, навсегда? И в ту минуту я понял, что все мои страхи, все мои тревоги – что подумают твои друзья, что скажет мать, если я останусь в Лондоне, – все это ничто по сравнению с моими чувствами к тебе.

Пальцы Алистера легко коснулись лба Томаса. Он убрал прядь волос.

– Я слышал, что сказала моя мать, – добавил Алистер. – Перед рождественским приемом. И слышал твой ответ – ты хотел бы, чтобы я сам относился к себе так, как я того заслуживаю. Но ведь дело в том, что именно так я к себе и относился. Я намеренно лишал себя счастья, того, чего я желал больше всего на свете. Я не верил, что заслуживаю этого.

Больше Томас терпеть не мог. Он открыл глаза и увидел над собой лицо Алистера – усталое, с мешками под глазами. Черные волосы свисали на лоб.

– Чего не заслуживаешь? – прошептал он.

– Не заслуживаю тебя, – ответил Алистер и покачал головой. – Ну разумеется… разумеется, ты притворялся спящим…

– Значит, ты не сказал бы ничего этого, если бы знал, что я не сплю? – хрипло произнес Томас.

Алистер отложил книгу.

– Тебе не обязательно что-то говорить сейчас, Томас. Я надеюсь, что ты сможешь ответить на мои чувства, хотя здравый смысл говорит, что надежды напрасны. Я не могу поверить, что кто-то испытывает ко мне любовь, привязанность… Я знаю, кто я такой. Но все же надеюсь. И не только потому, что хочу получить то, чего жажду. Хотя я, конечно, жажду тебя, – тише добавил он. – И мое желание так сильно, что оно пугает меня.

Томас попросил:

– Подойди сюда, приляг рядом со мной.

Алистер несколько мгновений сидел неподвижно, потом наклонился, чтобы развязать шнурки. Еще через пару секунд Томас почувствовал, как прогнулся матрас под его весом, почувствовал рядом тепло тела Алистера.

– Как ты себя чувствуешь? – тихо спросил Алистер, глядя Томасу в лицо. – Тебя что-нибудь беспокоит?

– Только то, что мы не целуемся прямо сейчас, – ответил Томас. – Алистер, я люблю тебя… но ты знаешь, что…

Алистер поцеловал его. Койка была узкой, неудобной, и они неловко задевали друг друга коленями и локтями, но Томасу было все равно. Он желал только одного: чтобы Алистер был рядом, чтобы эти горячие, нежные губы касались его губ. Он услышал шепот:

– Я не знал этого… я надеялся, но я не был уверен…

– Kheli asheghetam, – тихо произнес Томас и услышал сдавленный вздох Алистера. – Я люблю тебя. Позволь мне любить тебя.

И когда Алистер поцеловал его снова, страстно, жадно, самозабвенно, Томас забыл обо всем, кроме этого поцелуя, кроме прикосновений. Он мог думать только о том, как Алистер осторожно, но уверенно расстегивает его рубашку, как гладит обнаженное тело, о взгляде, выражавшем жгучее желание, о его черных ресницах. Алистер слегка коснулся запястий Томаса, потом провел пальцами по рукам, плечам, приложил ладони к его груди. Затем руки заскользили вниз, и в конце концов Томас почувствовал, что сходит с ума, что нужно большее, ему мало робких прикосновений рук и губ.

Он спрятал лицо в волосах Алистера.

– О, пожалуйста, – бессвязно бормотал он. – Скорее, прямо сейчас…

Алистер негромко засмеялся. Он снял рубашку, лег сверху на Томаса, и их обнаженные тела соприкоснулись; Томасу показалось, что его тело вот-вот рванется вверх, как тугая пружина… И Алистер дрожал, когда Томас отвечал на его ласки, дрожал потому, что это происходило прямо сейчас, как и просил Томас, и это сейчас заключало в себе такую невыносимую, безграничную радость и наслаждение, что оба забыли обо всех опасностях, о горе и тьме, окружавших их. Совсем скоро им предстояло вспомнить об этом, но сейчас на всем белом свете существовали только они двое и это новое, неизведанное счастье.

Когда Корделия проснулась, тусклое солнце Эдома заглядывало в их укрытие. Она уснула, положив руку на эфес Кортаны; девушка медленно села, потерла глаза и посмотрела на Люси.

Девушка свернулась на одеяле; она еще спала, ее лицо было бледно. Ночью Корделия несколько раз просыпалась оттого, что Люси беспокойно шевелилась и ворочалась рядом с ней, иногда даже вскрикивала во сне.

Даже во сне Эдом давил на нее.

«Сегодня все будет кончено, – сказала себе Корделия. – Либо мы найдем Джеймса и Мэтью, и я убью Велиала, либо мы все погибнем».

Во сне Люси сжимала свой медальон. Под глазами у нее залегли тени. Корделия не сразу решилась разбудить Люси, но через несколько минут осторожно коснулась ее плеча. Тянуть не было смысла; промедление могло лишь ухудшить ситуацию.

Они поделили остатки провизии – несколько глотков воды и галеты – и Люси, как показалось Корделии, немного оживилась. Когда они покинули укрытие и направились по равнине в сторону Идумеи, болезненная бледность исчезла.

Наступил очередной жаркий день; горячий ветер швырял песок в лицо, пыль забивалась в рот, в глаза. По мере того как они приближались к столице Эдома, Корделия узнавала Аликанте. Могучая крепость, которая когда-то была Гардом, высилась над грудами камней. Кое-где виднелись остатки зданий. Все демонические башни, кроме одной, были повалены, и одинокий, сверкающий, как стекло, шпиль отражал свет алого солнца. Он был похож на раскаленную докрасна иглу, пронзающую небо.

Корделия размышляла, не нападут ли на них демоны в тот момент, когда они попытаются войти в город. Это казалось ей вероятным после встречи с Карбасом. Но город был совершенно пуст, и ей стало не по себе. Только ветер свистел вокруг них, когда они перебирались через остатки стены.

На другой стороне они увидели новые кучи камней, но время от времени попадались и нетронутые участки. Когда они приблизились к центру, Корделия разглядела то, что когда-то было площадью Резервуара; теперь вместо водоема зияла большая дыра, словно в этом месте давным-давно из-под земли вырвалось нечто. Они с Люси беспокойно переглянулись и пошли дальше, стараясь не приближаться к дыре.

Девушки шли мимо остатков древних каналов, которые сейчас были наполнены гниющим черным мхом. Корделия заметила впереди блеск металла. Куча камней преграждала им путь; перебравшись через препятствие, они с Люси очутились на бывшей площади Ангела.

Они оглядывались, испытывая ужас, смешанный с любопытством. Это место было таким знакомым и одновременно совсем чужим. Корделия вспомнила знаменитую площадь в Аликанте со статуей Ангела Разиэля в центре и Залом Соглашений. Здесь не было Зала, лишь массивное здание с колоннами, возведенное целиком из темного металла, – это его блеск видела Корделия. На стенах были выгравированы какие-то надписи на языке демонов.

Что касается статуи Ангела, она исчезла. На ее месте возвышалось мраморное изваяние Велиала. Его прекрасное нечеловеческое лицо искажала презрительная ухмылка; он был облачен в чешуйчатую броню, за спиной торчали крылья из черного оникса.

– Только посмотри на него. Как он доволен собой, – фыркнула Люси, с ненавистью глядя на статую. – Ух, как бы мне хотелось… – Она охнула и согнулась пополам, прижав руки к животу. – Ой… больно.

Потрясенная Корделия подхватила ее.

– Что с тобой? Люси…

Люси подняла голову. Ее зрачки расширились, так что не видно было даже радужных оболочек.

– Что-то не так. Я чувствую их… мертвых…

– Это потому, что мы в Идумее, да? Ты говорила, что это мертвый город…

Люси покачала головой.

– То были древние призраки. А эти умерли совсем недавно… их души переполняет злоба и ненависть… да, они как будто только что умерли, но ведь здесь много веков никто не жил, откуда?.. – Она вздрогнула, пошатнулась, привалилась спиной к постаменту. – Маргаритка… смотри…

Обернувшись, Корделия увидела нечто вроде пылевого смерча. Она вспомнила истории о пылевых бурях в пустыне, о стенах песка, скрывающих небо, но перед ней было не природное явление. Оно действительно походило на плотное облако пыли и песка, но в нем девушка различала фигуры – точнее, только лица с выпученными глазами и разинутыми в крике ртами. Похоже на изображения серафимов, подумала она, вспоминая ангелов с могучими крыльями, полными очей, постоянно находящихся в движении, озаряющих все вокруг своим жаром.

Люси опустилась на землю и негромко стонала, очевидно, от боли. Вращающееся облако остановилось прямо перед ними. Из пыли и песка начало формироваться лицо, потом плечи, верхняя часть тела. Бледные щеки, распущенные черные волосы, темные печальные глаза.

Филомена ди Анджело. Пока Корделия в изумлении смотрела на странную фигуру из песка, девушка заговорила.

– Корделия Карстерс, – произнесла она голосом, похожим на свист ветра над пустыней. – Неужели ты наконец пришла, чтобы спасти меня?

«Это демон, – сказала себе Корделия. – Какое-то кошмарное существо, которое питается чувством вины». Однако… это не объясняло реакцию Люси. И все-таки…

– Ты монстр, – ответила Корделия. – Тебя послал Велиал, чтобы обмануть меня.

Из облака пыли возникло другое лицо – лицо пожилой женщины с острым взглядом. Корделия узнала ее.

– Это не обман, – произнесла Лилиан Хайсмит. – Мы те, кого Велиал убил в Лондоне. Он похитил наши души и держит их здесь для собственного развлечения.

Песчаная колонна изменила форму, и из нее выступило угрюмое лицо Бэзила Паунсби. Корделия слышала хриплое дыхание Люси; ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы подавить панику, желание броситься на помощь, защитить подругу. Она знала, что смерч последует за ней.

– Нам было приказано нападать на всех, кто появится в Идумее, и изгонять их отсюда, – прорычал призрак Паунсби. – Велиал считает это забавным – подчинить Сумеречных охотников своей воле, заставить нас вечно смотреть на развалины Аликанте.

– Велиал, – произнесла Корделия. – Где он сейчас?

Паунсби исчез, и на его месте появилось лицо Филомены, искаженное гримасой отчаяния.

– В темном Гарде, – прошептала она. – Гард был дворцом Лилит, но теперь принадлежит ему. Велиал летает туда и обратно на гигантской черной птице. Мы думаем, что у него там пленники.

Пленники. У Корделии бешено забилось сердце.

– Вы должны пропустить нас, Филомена, – сказала она. – Мне не удалось защитить вас на Земле. Позвольте мне сделать это сейчас. Позвольте нам пройти в Гард. Когда мы попадем туда, я убью Велиала и освобожу вас. Проклятие, которое он наложил, потеряет силу.

– Как ты собралась убить Велиала? – презрительно бросил Бэзил Паунсби. – Ты всего лишь сопливая девчонка.

Корделия плавным движением выхватила меч из ножен. Кортана отливала золотом в ее руке – кровавое солнце как будто не касалось ее.

– Я – владелица Кортаны. Я уже ранила Велиала дважды. Третья рана будет для него смертельной.

Глаза Филомены сделались неестественно большими. А потом она исчезла, песчаная колонна несколько раз изменила форму, и из нее выступило лицо, знакомое Корделии лучше всех. Светлые волосы, серые глаза, седая щетина, глубокие морщины. Отец.

– Корделия, – заговорил призрак Элиаса Карстерса. – Ты слышала мои слова, когда я говорил с тобой в Париже, верно?

Последние сомнения, остававшиеся у Корделии насчет призраков Сумеречных охотников, убитых в Лондоне, развеялись. Это в самом деле были они.

– Да, – прошептала она. – О, Bâbâ…

– Маргаритка, – слабым голосом пробормотала Люси. – Я не могу больше… У нас мало времени…

– Я слышала, что ты сказал мне в Париже, – произнесла Корделия, пристально глядя на отца. – Ты пытался меня предупредить.

– Я обратился к тебе потому, что услышал твой зов во мраке, – хрипло прошептал Элиас. – Но после смерти мы становимся слабыми… Я так мало могу сделать…

– Отец, – воскликнула Корделия. – Когда-то ты был великим Сумеречным охотником. Легендарный Элиас Карстерс вел за собой воинов и всегда побеждал. Вспомни, что ты военачальник, лидер. Сопротивляйся Велиалу. Дай мне шанс попасть в Гард. От этого зависит все. Отец, прошу тебя…

Она не договорила: облако пыли начало вращаться быстрее. Внутри появлялись и исчезали лица; Корделия видела налитые кровью глаза, стиснутые зубы, она не могла больше отличить одно лицо от другого, но все выражали одинаковую мрачную решимость. Внезапно раздался пронзительный вопль, и смерч распался; на каменные плиты, которыми была вымощена площадь Ангела, посыпался песок.

Наступила тишина. У Корделии звенело в ушах. Она обернулась. Люси неуверенно поднялась на ноги и тихо произнесла:

– Они ушли, Маргаритка.

– А с тобой все в порядке? – Корделия опустила меч. – Тебе лучше?

– Да. Но я думаю, они скоро вернутся. Велиал сделал их своими рабами; они недолго смогут сопротивляться ему. – Люси сделала глубокий вдох. – Так что нам лучше поторопиться.

Корделия мрачно кивнула. Она думала, что после встречи с отцом испытает боль, смертельное отчаяние. Но, как это ни странно, ощущала отстраненность и спокойствие. Корделия была владелицей Кортаны и пришла сюда не для того, чтобы оплакивать умерших. Она пришла отомстить за них. Она была ангелом, спустившимся на равнины Эдома от имени Разиэля и всех нефилимов, которые сражались и погибли здесь сотни лет назад. Корделия освободит дух отца, запертый в этой проклятой стране. Вызволит Мэтью и Джеймса из плена; избавит Лондон от Велиала. Этот мертвый мир было уже не спасти, но судьба ее собственного мира была еще не решена.

Вместе с Люси они зашагали по направлению к крепости, расположенной на возвышенности, которая прежде была Холмом Гарда.

На следующее утро, когда красное солнце осветило каменный двор, Джеймс уже бодрствовал. Веки жгло, как будто в лицо ему швырнули пригоршню песка, в горле пересохло, губы потрескались. Мэтью сидел рядом, обняв колени, и смотрел в пространство.

В какой-то момент Джеймс перестал наносить другу иратце. Мэтью затих, успокоился и уснул. Он дышал глубоко и ровно, его тяжелая голова лежала на плече Джеймса. Через несколько часов, проснувшись, он повернул голову и задумчиво взглянул на друга.

– Я не знаю, что ты сделал, – заговорил он. – Точнее, я не знаю, как это возможно. Но… мне лучше. Физически, по крайней мере.

Он посмотрел на руку. Она была исчерчена тонкими белыми линиями, призраками исчезнувших рун.

– У тебя ничего не должно было получиться, но получилось, – продолжал он. – С другой стороны, то же самое можно сказать о многих вещах, которые мы с тобой сделали.

Он прав, подумал Джеймс. Ничего не должно было получиться. Джеймс напряг все силы, сконцентрировался на изображении исцеляющих рун, пытаясь вложить в них свою решимость, волю к победе. У него оставалась лишь одна надежда: если каждая руна продержится на коже Мэтью хоть несколько мгновений, то сила сотни таких рун поможет его другу пережить эту ночь.

Когда Мэтью поднялся и пошел к каменной чаше за водой, Джеймс заметил, что тот твердо держится на ногах. Его щеки порозовели, он больше не подергивался, и рука не тряслась, когда он вернулся с кубком. Джеймс знал, что это еще не конец, что Мэтью еще не излечился. Если его друг переживет это испытание и вернется на Землю, его по-прежнему будет тянуть к выпивке; придется приложить немало усилий, чтобы вернуться к нормальной жизни. Но он, Джеймс, обязан был дать Мэтью этот шанс – шанс справиться со своей проблемой…

Над головой промелькнула какая-то тень. Мэтью протянул Джеймсу руку, помог подняться. Отряхивая пыль с брюк, Джеймс спросил:

– Ты это серьезно сейчас сказал? Насчет вещей, которые мы совершили, хотя они казались невозможными?

Мэтью как-то странно взглянул на него.

– Разумеется.

– Значит, ты согласен помочь мне в том, что я задумал. Хотя этот план тебе не по душе.

Мэтью несколько мгновений продолжал сверлить Джеймса взглядом, потом поднял голову – черный крылатый силуэт снижался. Белоснежный плащ развевался на ветру, как знамя.

– Велиал, – без выражения произнес Мэтью.

Он поставил кубок на землю, и они с Джеймсом встали рядом, плечом к плечу. Джеймс понимал, что это просто вызывающий жест, бравада, видимость. Велиал мог отшвырнуть Мэтью прочь, лишь щелкнув пальцами. Ему ничего не стоило сделать так, чтобы они в мгновение ока очутились в противоположных углах двора. Но Джеймс считал, что жесты имеют значение.

Велиал спрыгнул со спины Стимфалии еще до того, как демоническая птица уселась на черную землю, усыпанную песком и гравием. Не обращая внимания на облака пыли, он направился прямо к друзьям. Джеймсу показалось, что Принц Ада чем-то недоволен, и он приободрился: юноша ожидал увидеть злорадную, торжествующую улыбку. Видимо, что-то нарушило планы демона.

– Ваши приятели, – рявкнул Велиал. – Корделия Карстерс, твоя сестра, остальные – ты знаешь, что я предложил им уйти из города целыми и невредимыми. Они отказались? Они еще в Лондоне?

Джеймс почувствовал, как кровь быстрее побежала по жилам. «Я знал, – подумал он. – Я верил в них».

Он развел руками.

– Откуда мне знать? – произнес Джеймс. – Мы были здесь все это время.

Губы Велиала изогнулись в ухмылке.

– Конечно-конечно. Но мне кажется, у тебя имеются предположения.

– А в чем дело? – хмыкнул Джеймс. – Ты их боишься? Боишься кучки семнадцатилетних нефилимов, детей? – Он улыбнулся, чувствуя, как снова трескаются пересохшие губы. – Или тебя волнует только Корделия?

Велиал состроил презрительную гримасу.

– Она не посмеет коснуться меня своим мерзким мечом, – заявил он. – Потому что я буду жить в твоем теле – и чтобы причинить мне вред, ей придется лишить жизни тебя. На что она никогда не пойдет. Женщины, – бросил он. – У них на уме только глупые сантименты.

– Чудесно, – пробормотал Мэтью. – Не хватало еще выслушивать от Принца Ада советы насчет земных женщин.

– А ты молчи, – приказал Велиал. – Время кривляний и перепалок прошло. Ты оказался довольно упрям, мой внук, и борьба с тобой развлекла меня, но у тебя с самого начала не было ни единого шанса. Если ты не согласишься на мои условия, я буду пытать твоего парабатая, пока он не испустит дух у тебя на глазах. После этого я перенесу тебя в Лондон и буду убивать всех мужчин, женщин и детей, которые попадутся нам на пути, до тех пор, пока твоя хрупкая человеческая воля не будет сломлена и ты не начнешь умолять меня положить этому конец.

Джеймс медленно поднял голову и встретился взглядом с дедом. Его сразу же охватило непреодолимое желание отвернуться. Там, в глубине этих глаз, что-то извивалось – первобытное зло, холодное и ядовитое, как рептилия.

Но он сумел справиться с собой.

– Во-первых, ты должен пообещать мне не причинять вреда Мэтью, – произнес Джеймс и боковым зрением заметил, что друг закрыл глаза. – Тогда я позволю тебе забрать то, что тебе нужно. Но у меня есть еще несколько условий.

Велиал едва не замурлыкал от удовольствия.

– И что же это за условия?

– Ты не тронешь ни моих друзей, ни мою семью, ни Корделию.

– Мне не нравится, что она будет свободно разгуливать по Лондону со своей Кортаной, – скривился Велиал. – Если она нападет на меня, я буду защищаться. Ты же понимаешь – я не могу пообещать, что безропотно сдамся ей.

– Да, я понимаю, – кивнул Джеймс. Он задыхался от волнения, но знал, что не должен выдавать свои чувства. – Однако, как ты только что сказал, она на тебя не нападет.

– Хм-м, – промычал Велиал. Теперь на его лице появилось какое-то голодное выражение. У Джеймса внутри все перевернулось от отвращения. – Мне кажется, мы пришли к соглашению.

– Пока нет, – покачал головой Джеймс. – Мне нужна формальная клятва. Ты Принц Ада, поэтому ты должен поклясться именем Люцифера.

Велиал фыркнул.

– Ах, Светоносный. Советую тебе, нефилим, молить судьбу о том, чтобы тебе никогда не пришлось встретиться с ним. – Он выбросил вперед руку, и белые одежды зашелестели. – Я, Принц Велиал, Повелитель Эдома, один из Первых Девяти, именем Люцифера, Того, кто является всем и повелевает всеми, клянусь не причинять зла близким и друзьям моего родного внука Джеймса Эрондейла. В противном случае пусть меня бросят в Яму.

Он пристально смотрел на Джеймса; его огромные черные глаза мерцали, но там, в этих глазах, была тьма и пустота – крах всех надежд, бездна отчаяния.

– А теперь иди сюда, мальчик, – прошипел он. – Настал мой час.

33. Павшая твердыня

Тебе твердыня разума сдалась,

Сирены песнь, пожар в крови людской,

Ловушка, где подстерегает страсть,

Корабль, гонимый бурею морской,

Яд сладкий, отравляющий сердца,

Страдания, которым нет конца.

Уолтер Рэли, «Прощание с ложной любовью»

К некоторому удивлению Ари, они с Анной добрались до центра Безмолвного города, не встретив ни одного Стража. Сначала они прятались, прижимались к стене, проверяли все двери и арки, прежде чем перейти из одного помещения в другое, и общались только при помощи жестов. Сверяясь с картой, поднялись из тюрьмы в жилые кварталы, прошли через библиотеку и Оссуарий. Осмотрев зал, девушки обменялись озадаченными взглядами. Они не видели ни души, не слышали ни звука – даже шороха мыши за мебелью.

– Куда все подевались? – бормотала Анна, пока они шли по коридору.

Ари и Анна вышли на какую-то большую площадь. По углам высились костяные шпили. Пол был вымощен красными и бронзовыми плитами и напоминал шахматную доску.

Факелы в кронштейнах на стенах давно догорели, и единственным источником света служили их колдовские огни.

– Возможно, они все ушли в Лондон, – сказала Ари, рассматривая узор из серебристых звезд, украшавший пол. – Безмолвный город не был их целью, так что им нет нужды занимать его.

– Я бы на их месте по крайней мере выставила часовых, чтобы помешать посторонним войти, – заметила Анна. – Дай мне еще раз взглянуть на карту.

Они склонились над планом города.

– Мы сейчас находимся в Павильоне Истины, вот здесь, – показала Ари. – Обычно Меч Смерти висит здесь, на стене…

– Но, к счастью, сейчас он находится в Идрисе, – сказала Анна. – Смотри – Тропа Мертвых. Она отмечена на плане, надо только пройти через мавзолеи.

Ари медленно кивнула. Следуя за Анной, девушка вдруг поняла, что с того момента, как они вошли сюда, она едва осмеливалась дышать. Этот запах – запах пепла и сырых камней – напомнил Ари о том времени, когда она в последний раз была здесь. Тогда девушка едва не умерла от яда демона-мандихора. После этого у нее не возникало желания возвращаться в подземный лабиринт.

Каменные коридоры и переходы привели их в помещение со сводчатым потолком – мавзолей. Над дверями склепов были выбиты родовые имена или эмблемы Сумеречных охотников. Найдя склепы Кросскиллов и Рейвенскрофтов, девушки обнаружили между ними узкий проход, по очертаниям напоминавший замочную скважину…

И очутились в начале длинного коридора. Нет, он был не просто длинным – он казался бесконечным. Светильники с колдовскими огнями на стенах туннеля образовывали две светлые стрелы, которые исчезали далеко впереди. Было в этом месте нечто такое, что заставило Ари вздрогнуть. Может быть, дело было в том, что остальные коридоры и помещения Безмолвного города выглядели как природные туннели. Часто встречались неожиданные повороты, как в системе подземных пещер. Но этот коридор был абсолютно прямым; он казался чужим и странным, как будто под каменным полом залегал некий канал незнакомой магии.

Она заметила вырезанные на стенах руны Смерти и Траура, но кроме них попадались еще и руны Трансформации, Изменения. Были и другие, странные – такие Ари приходилось видеть, когда у нее на глазах создавали Портал. Когда Анна и Ари приближались, эти руны вспыхивали, потом гасли. Ари подумала, что именно они-то и делали туннель тем, чем он был – сжатой версией реального расстояния, магическим коротким путем сквозь время и пространство. Он позволял людям – по крайней мере, так им представлялось – совершать путешествие из Лондона в Исландию меньше чем за сутки.

Время от времени девушки проходили мимо дверей с вырезанными на них знаками, иногда попадались узкие, темные боковые туннели. Кроме шороха их шагов не было слышно ни звука. Наконец Анна заговорила:

– Знаешь, в детстве я собиралась стать Железной Сестрой.

– Правда? – удивилась Ари. – Мне кажется, это не для тебя. У них слишком монотонная жизнь. И еще приходится постоянно выполнять чьи-то приказы.

– Иногда я не против выполнять чужие приказы, – коварно усмехнулась Анна.

– Кроме того, в Безмолвном городе не флиртуют, – продолжала Ари, чувствуя, как ее бросает в жар – так всегда бывало, когда Анна дразнила ее. – Я абсолютно уверена, что существует какой-нибудь Закон насчет этого.

– Я думала, что мне понравится заниматься изготовлением оружия, – объяснила Анна. – Это представлялось мне полной противоположностью нашему скучному существованию – наряды, вечеринки. Продолжалось это только до тех пор, пока я не выяснила, что мне придется жить посреди лавовой равнины. Я спросила у матери, будут ли мне там давать мои любимые шоколадки, и она сказала, что очень в этом сомневается. Это послужило решающим аргументом в пользу светской жизни. – Она замерла и произнесла другим, серьезным голосом: – Ты это слышала?

Девушка мрачно кивнула. Шаги приближались со стороны Железных Могил – множество людей шли в ногу. Она прищурилась, но ничего не увидела. Внезапно впереди мелькнуло что-то белое. Рясы Стражей.

– Быстрее, – прошептала Ари. Они как раз находились около одного из боковых ответвлений туннеля; схватив Анну за рукав, девушка бросилась под арку.

Туннель был узким, и они стояли, прижавшись друг к другу. Топот приближался, и это послужило своеобразным напоминанием о том, что демоны-химеры, вселившиеся в тела Безмолвных Братьев и Железных Сестер, на самом деле не обладали ни их могуществом, ни их способностями. В частности, они не могли бесшумно передвигаться.

Ари очень осторожно выглянула в коридор. Да, это были они – примерно пятьдесят Стражей в развевающихся белых одеждах. Они целеустремленно шагали по Тропе Мертвых в сторону Безмолвного города, сжимая в руках остроконечные посохи.

– Отпусти меня, – сказала Анна и попыталась протиснуться мимо Ари. – Теперь мы знаем, как их можно убить…

– Нет! – Ари машинально поймала Анну за руку и рванула назад так, что та едва не ударилась о стену. Они погасили свои колдовские огни, и в коридоре было темно, но Ари казалось, что она видит горящие глаза Анны.

– Мы не можем просто позволить им уйти, – шипела Анна. – Мы не можем просто дать им…

– Анна, пожалуйста, перестань. Их слишком много. А мы вдвоем.

– Я не имела в виду тебя, – яростно тряхнула головой Анна. – Ты должна добраться до Железных Могил. Я не могу перебить их всех, но какую-то часть уничтожу, прежде чем…

– Прежде чем тебя убьют? – воскликнула Ари. – Ты таким образом хочешь почтить память Кристофера?

Лицо Анны исказила ярость, но она злилась вовсе не на Ари, а на саму себя.

– Я не сумела защитить его. Я оказалась не готовой к бою. Но сейчас я по крайней мере могу схватиться с этими тварями…

– Нет, – повторила Ари. – Ответственность за гибель Кристофера лежит на Велиале. Эти Стражи ужасны, потому что для их создания использовали тела Безмолвных Братьев. Однако химеры – это всего лишь демоны. Они ничем не отличаются от остальных демонов. Это орудия Велиала, поэтому мы прежде всего должны одолеть Принца Ада.

– Отпусти меня, – приказала Анна, сверля Ари взглядом.

Девушка знала, что, если немного повернуть голову, можно увидеть отряд Стражей – белую реку, протекавшую по туннелю.

– Если Велиала можно убить, то он, к сожалению, погибнет не от моей руки. Позволь мне сделать хоть что-нибудь…

– Нет, – сказала Ари с решимостью, удивившей ее саму. – Ты права, Велиал умрет от меча Корделии, но мы все служим ей опорой. Все, что мы сделали, все, чего мы достигли, – все это поможет ей победить. И наша миссия еще не выполнена. Мы нужны ей, Анна. Ты нужна Корделии, нужна нам всем.

Анна очень медленно кивнула.

Ари осторожно разжала пальцы, молясь про себя о том, чтобы ее слова убедили Анну. Чтобы та не рванулась навстречу врагам, на верную смерть. Но Анна не сделала этого – она стояла совершенно неподвижно, прижавшись спиной к стене, и не мигая смотрела в лицо Ари, пока шаги Стражей затихали вдали.

Улица, покрытая ямами и кучами вывороченных из мостовой булыжников – остатки когда-то прекрасного бульвара с раскидистыми деревьями, – заканчивалась у подножия холма. Прежде чем начать подниматься, Корделия посмотрела на Люси. Настал решающий момент – последний бросок, последний, самый трудный переход, который должен был привести их во дворец Лилит. Пребывание в Эдоме, в Идумее уже сказывалось на состоянии Люси. Корделия в тревоге спрашивала себя, хватит ли у подруги сил.

В этот момент девушка сказала себе, что, если Люси не сможет идти, она понесет ее на себе. Они слишком далеко зашли, и Корделия не могла сейчас покинуть ее.

Встреча с проклятыми призраками не прошла для Люси даром. Она выглядела совсем больной, на лице виднелись следы размазанной грязи, щеки ввалились, глаза казались огромными. Корделия видела, что она с трудом сдерживается, чтобы не стонать от боли. Но когда подруга вопросительно взглянула на Люси, потом кивнула в сторону холма, та ничего не сказала и шагнула на неровную извилистую тропу, которая вела к вершине.

Подъем оказался круче, чем выглядел со стороны, и заброшенная много веков назад дорога была практически непроходимой. Она была усыпана щебнем, между камнями торчали окаменевшие древесные корни. По краям дороги попадались какие-то невысокие каменные насыпи. Забытые могилы? Может быть, на этом холме произошел последний бой, в котором были истреблены все нефилимы Эдома? Может быть, они погибли, защищая свою крепость? Корделия могла только гадать.

Пока они поднимались, облака немного рассеялись, и с холма открылся вид на Эдом; Корделия видела равнину, на которой они с Люси укрывались ночью, даже длинную линию на горизонте – Стену Кадеша. Она подумала, что, возможно, прежде стена служила границей с какой-то другой страной. Интересно, размышляла девушка, что стало с лесом Брослин, с его зелеными рощами, где жили фэйри, с долинами, оврагами, древними деревьями? Глядя на черные облака, плывущие по небу, она задавала себе вопрос: может быть, Лилит солгала, и они не найдут отсюда пути домой, в свой мир?

И еще она думала о том, где может находиться Велиал. И не только Велиал, но и его слуги-демоны, которых он привел с собой. Корделия не отпускала эфес Кортаны, но вокруг царила полная тишина, если не считать свиста ветра и хриплого дыхания Люси.

В конце концов они все же добрались до вершины, где смогли немного передохнуть. Перед ними в алом свете солнца поблескивали высокие черные стены, окружавшие крепость. Толстые металлические ворота были закрыты.

– Здесь даже нет часовых, – сказала Корделия, когда они подошли к воротам. – Я ничего не понимаю.

Люси молчала. Она смотрела на ворота с каким-то странным выражением. Это было темное отражение ворот Гарда в Аликанте; створки из железа и золота были украшены бесчисленными рунами, только это были не руны из Серой Книги, а слова демонического языка, древнего и страшного. По обе стороны от ворот высились каменные статуи ангелов с отбитыми головами, изъеденные ядовитым ветром; их можно было узнать только по остаткам крыльев.

У ворот не было никаких рукоятей или колец, ухватиться было не за что. Корделия приложила к створке ладонь – металл был ледяным на ощупь – и толкнула, но это было все равно что толкать скалу. Никакого результата.

– Часовых нет, – повторила она. – Но и войти внутрь невозможно. – Девушка откинула голову назад. – Может, попробовать залезть на стену…

– Позволь мне, – тихо произнесла Люси и подошла к Корделии. – Это было в одном из моих видений, – продолжала она каким-то чужим голосом. – Я думаю… мне кажется, я видела Велиала. И слышала, что он сказал.

Она прижала перепачканную в пыли руку к железной створке ворот.

– Kaal ssha ktar, – произнесла она.

Слова походили на скрежет камня по металлу. Корделия вздрогнула – и, не веря своим глазам, уставилась на ворота, которые беззвучно открылись внутрь. За ними находился крепостной ров, заполненный черной, блестящей, как нефть, водой, а через ров был перекинут мост, ведущий прямо в крепость. Путь в бывший дворец Лилит был свободен.

Прошло минуты полторы, хотя Ари они показались часами. Последние Стражи скрылись, наступила тишина. Ари высунула голову в коридор, огляделась и жестом подозвала Анну.

– Как ты думаешь, куда они идут? Стражи? – спросила Анна.

Ари прикусила губу.

– Не знаю, но почему-то боюсь, что у нас осталось совсем мало времени.

Они пошли дальше. Трудно было сказать, сколько прошло времени, потому что теперь девушки не видели ни начала, ни конца пути. Ари постоянно оглядывалась, опасаясь возвращения Стражей или появления новых. Неожиданно Анна вскрикнула, но сразу же зажала рот рукой.

– Смотри!

Ари бросилась к ней и увидела полуоткрытые золотые решетчатые ворота. За ними было совершенно темно. Наверняка это были те самые врата, через которые Татьяна Блэкторн привела армию Велиала из Железных Могил в Безмолвный город.

– Неужели мы их нашли? – прошептала Ари и оглянулась на Анну. – Как ты думаешь, там кто-то есть? Может быть, засада?

Анна не ответила. Шагнув к решетке, она распахнула ее и переступила порог. Ари последовала за ней.

Им пришлось повидать немало чудес, поэтому очередная гигантская пещера не произвела сильного впечатления. И все-таки размеры Железных Могил поражали. Ари решила, что за тысячу лет здесь нашли покой очень много Безмолвных Братьев и Железных Сестер. Которые, напомнила она себе, сейчас бесчинствуют в Лондоне.

Подруги очутились в просторной круглой камере с вымощенным плиткой полом; диаметр помещения составлял не менее двухсот ярдов. По периметру в стене были вырезаны дюжины лестниц; они вели на площадки, где начинались новые лестницы; вся конструкция образовывала настоящую паутину. Сводчатый потолок тонул в темноте. На каждой площадке – по крайней мере, на тех, которые они могли видеть, – находились какие-то каменные столы… Нет. Саркофаги. Даже отсюда, снизу, Ари видела, что крышки были сброшены или сдвинуты.

Оказалось, что здесь вовсе не так темно – колдовские огни, укрепленные на стенах вдоль лестниц, отбрасывали на ступени слабый голубоватый свет. Светильники были расположены через равные промежутки, но, поскольку лестницы пересекались, имели разную высоту и в целом были устроены беспорядочно, снизу картина напоминала звездное небо. Было невозможно понять, какова высота стен, потому что они сливались с потолком – а может быть, это действительно было небо?

Они пересекли склеп, слушая зловещее эхо собственных шагов. Помещение было пустым, но Ари вскоре сообразила, что пол представлял собой гигантскую мозаичную картину. Сначала она не могла понять, что там изображено, но в конце концов стало ясно, что это фигуры Железной Сестры и Безмолвного Брата; над ними, расправив крылья, стоял ангел.

В противоположной стене они обнаружили длинную двойную лестницу, которая вела к простой двери. «Выход», – подумала Ари. Да, наверняка это был выход – дверь была достаточно широкой, а других в зале не было, если не считать проема с золотой решеткой.

– Ну что ж, – заговорила Анна, и Ари поняла, что она нервничает. – Идем?

– Идем, – кивнула Ари и взяла девушку за руку, словно перед началом танца. – Мы пойдем вместе.

Открыть дверь оказалось гораздо проще, чем она думала. Это вообще можно было считать самым незначительным из всех препятствий, которые им пришлось преодолеть. В замочной скважине торчал большой железный ключ, и, бросив очередной взгляд на Ари, Анна повернула его и просто толкнула дверь.

За дверью их ждало ночное небо, голая каменистая равнина и полная тишина.

Анна крикнула:

– Эй? Здесь есть кто-нибудь?

Никакого ответа.

Они в ужасе смотрели друг на друга, и Ари внезапно ощутила неимоверную усталость. Значит, затея с огненными сообщениями провалилась. Армия Сумеречных охотников не придет.

Анна сделала глубокий вдох.

– По крайней мере, подышим свежим воздухом после этих пещер.

– Хорошо, что у нас имеется запасной план, – заметила Ари.

– Да, но это будет довольно утомительно, – сказала Анна, разглядывая каменистую пустошь, тянувшуюся до самого горизонта. – Как ты думаешь, сколько времени нам потребуется, чтобы добраться до Адамантовой Цитадели?

Но в этот момент внимание Ари привлекла какая-то искорка во тьме. Она присмотрелась внимательнее; огонь разгорался.

– Неужели это… Портал? – прошептала Анна таким тоном, как будто боялась, что, если произнесет это слово вслух, видение исчезнет.

На равнине появились какие-то фигурки с фонарями в руках. Фонари плясали, как светлячки. Шли минуты, и вот наконец неизвестные приблизились, и Ари подумала, что в этом мире еще остается надежда на лучшее. Грейс и Джесс сумели отправить огненные сообщения, и Сумеречные охотники все-таки пришли.

Анна отчаянно замахала руками над головой.

– Сюда! Мы здесь!

Ари различала в свете фонарей знакомые лица: Гидеон, Софи и Евгения Лайтвуд, Пирс Уэнтворт, Розамунда и Тоби… Но большинство людей она видела впервые – они были не из Лондона. Ари ощутила укол разочарования, но потом подумала, что это была глупая фантазия – ждать, что к ним на помощь придут только свои.

А потом у девушки перехватило дыхание – она увидела мать.

Флора была в боевом облачении, седеющие волосы были заплетены в простую косу, на поясе висело оружие. Ари не могла припомнить, когда она в последний раз видела мать в броне.

И словно почувствовав, что дочь смотрит на нее, Флора взглянула прямо на Ари, и их взгляды встретились. Лицо Флоры было бесстрастным, и Ари стало страшно.

А потом мать улыбнулась. Эта улыбка выражала надежду, боль и печаль. Она протянула дочери руку – не повелительно, но как будто с просьбой. «Подойди сюда, пожалуйста». И Ари быстрыми шагами направилась к ней.

Корделия и Люси побежали по мосту. Черная вода волновалась, как будто там, в глубине, притаилось нечто живое. Корделии не хотелось выяснять, так ли это на самом деле, и, кроме того, ее больше волновала встреча с демонами, которые могли выступить им навстречу из крепости.

Но они по-прежнему были одни. Когда девушки прошли под величественной аркой, им показалось, что крепость покинута. Ветер гонял по голым каменным плитам пыль и песок. На потолке и по углам виднелась паутина – слишком толстая, чтобы Корделия могла смотреть на нее без опасений. На второй этаж вела изящная двойная лестница, но сверху не доносилось ни звука.

– Не знаю, чего я ждала, – заговорила Люси озадаченным тоном, – но явно не этого. А где же трон из черепов? Обезглавленные статуи Лилит? Гобелены с вытканными портретами Велиала?

– По-моему, здесь никого нет и уже давно не было. – Корделию охватил тошнотворный страх. – Лилит и Филомена сказали, что крепость захвачена Велиалом, что он здесь живет, но что, если Лилит солгала нам? Или они обе просто… ошиблись?

– Мы этого не узнаем, пока не обыщем крепость, – решительно произнесла Люси.

Они начали подниматься на второй этаж по причудливой лестнице, которая на самом деле представляла собой две отдельные винтовые, неплотно переплетенные между собой. С лестничной площадки они попали в какой-то длинный коридор с каменным полом и стенами; девушки осторожно двинулись вперед, держа оружие наготове, но здесь было так же пусто и тихо, как в зале первого этажа. Дойдя до конца коридора, они увидели двустворчатую металлическую дверь. Корделия взглянула на Люси; та пожала плечами и толкнула створку.

За дверью находился очередной зал, полукруглый, с мраморным полом, покрытым многочисленными трещинами. У стены они увидели какую-то каменную платформу. Над платформой были прорублены два окна. Одно окно выходило на серую равнину. Второе представляло собой Портал.

По его поверхности бежали волны, она переливалась разными цветами, как пятно бензина на воде. Но сквозь эти радужные волны Корделия различила городской пейзаж и сразу узнала Лондон. Над ним плыли бесконечные черные тучи, ежеминутно сверкали кроваво-красные молнии. Портал вел прямо на мост; за мостом возвышалось готическое сооружение, знакомая башня с часами…

– Это же Вестминстерский мост, – удивилась Люси. – И здание Парламента.

Корделия несколько раз моргнула.

– Но зачем Велиалу отправляться именно туда?

– Не знаю, но… интересно, что это?

Корделия обернулась и увидела, что Люси, приподнявшись на цыпочки, рассматривает массивный железный рычаг, торчавший из стены слева от входа в зал. Какие-то толстые цепи тянулись к потолку.

– Не надо… – начала Корделия, но было уже поздно: Люси опустила рычаг. Цепь загремела, заскрежетала о камни где-то в потолке.

Внезапно круглый участок пола провалился, и открылось нечто вроде колодца. Подбежав к отверстию, Корделия увидела лестницу, а у ее подножия… свет.

Она начала спускаться. Отполированные стены по обе стороны лестницы были покрыты какими-то символами и надписями, но на этот раз Корделия могла их прочесть: это были не демонические руны, а арамейский язык. «И сказала жена змею: плоды с дерев мы можем есть, только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть»[65].

– Должно быть, эти надписи вырезали Сумеречные охотники, – сказала Люси, спускавшаяся следом за Корделией. – Вероятнее всего, потому что лестница вела в…

– Сад, – произнесла Корделия, которая уже спустилась вниз.

Путь им преграждала гладкая каменная стена – однако сбоку обнаружился еще один рычаг. Она взглянула на Люси – та пожала плечами. Корделия потянула рычаг на себя, снова раздался скрежет камня о камень, и часть стены отъехала в сторону. Корделия бросилась в проем и очутилась за стенами крепости, в саду, окруженном стенами, – точнее, когда-то давно это был сад. Растения погибли, земля высохла и растрескалась, повсюду торчали пни и валялись обломки камней.

Посреди сада стоял грязный, исхудавший, но вполне живой Мэтью.

Пока Грейс и Джесс в библиотеке были заняты рассылкой огненных сообщений во все Институты – их список был очень длинным, – Томас вызвался помогать Алистеру нести дозор на крыше. Оттуда открывался самый лучший вид на прилегавшие кварталы, и они могли заранее заметить приближение Стражей. А еще – хотя Томас знал, что надеяться на это не стоит – могли издалека увидеть подкрепление, прибывшее из Идриса через Безмолвный город.

Да, надеяться на лучшее было все труднее. Если верить часам, приближался рассвет, и небо на востоке должно было светлеть. Но оно выглядело точно так же, как в последние несколько дней: походило на котел с кипящей черной жидкостью. Пахло гарью, вода Темзы имела тусклый темно-зеленый цвет. Даже Стражей не было видно.

Томас оперся о парапет. Алистер с непроницаемым выражением лица смотрел вдаль.

– Так странно смотреть на пустую Темзу – ни одной лодки, – сказал Томас. – Ни голосов, ни шума поездов… как будто Лондон впал в спячку. Спит за живой изгородью с острыми шипами, как принцесса в сказке.

Алистер обернулся. Томас увидел в его черных глазах новое, ласковое выражение. Вспомнив о прошлой ночи, проведенной в лазарете с Алистером, он почувствовал, что краснеет, и быстро отвернулся.

– А у меня появилась надежда, хотя и слабая, – сказал Алистер. – Может быть, я схожу с ума?

– Не обязательно, – пробормотал Томас. – Вероятно, у тебя с головой не в порядке от недоедания.

Раньше Алистер улыбнулся бы на это, но сейчас его лицо оставалось серьезным, взгляд был обращен внутрь.

– Когда я решил остаться в Лондоне, – сказал он, – мной частично руководила мысль, что это правильное решение – не принимать предложение Велиала. А еще я остался из-за Корделии. Но было и еще кое-что. Я не хотел…

– Что? – спросил Томас.

– Оставлять тебя, – ответил Алистер.

На этот раз Томас посмотрел ему прямо в лицо. Алистер стоял, опираясь о чугунную решетку. Несмотря на холод, верхняя пуговица рубашки была расстегнута. Томас видел его ключицы, впадинку у основания шеи, которую недавно целовал. Волосы Алистера, обычно уложенные в безупречную прическу, растрепал ветер; щеки раскраснелись. Томасу так сильно захотелось прикоснуться к нему, что он вынужден был сунуть руки в карманы.

– В тот день, когда мы были в библиотеке втроем, ты, я и Кристофер, ты сказал мне несколько фраз, – произнес Томас. – Мне показалось, что это стихи. Как это переводится?

Алистер отвел взгляд, уставился на горизонт.

– «Ey pesar, nik ze hadd mibebari kar-e jamal. Ba conin hosn ze to sabr konam?» Да, это стихотворение. Точнее, песня. Персидская газель. «О юноша, твою неземную красоту невозможно описать словами. Неужели ты ждешь, что при виде такой красоты я буду медлить?» – Уголок его рта дернулся. – Я знаю эти стихи с детства, но не помню, когда именно понял, что они означают. Может быть, ты знаешь, что газели исполняют мужчины-певцы; и вот тогда мне впервые пришло в голову, что существуют, или существовали, мужчины, похожие на меня. Мужчины, которые свободно слагали стихи о красоте юношей, о любви к ним.

Томас, не вытаскивая рук из карманов, сжал кулаки.

– Не думаю, что кто-нибудь когда-нибудь считал меня красивым – кроме тебя.

– Ты неправ, – твердо сказал Алистер. – Ты не замечаешь, как смотрят на тебя окружающие. А я замечаю. Раньше чужие взгляды, устремленные на тебя, заставляли меня скрежетать зубами от дикой ревности… Я был уверен, что ты выберешь другого, кого угодно, но только не меня.

Он обнял Томаса за шею, притянул к себе, начал покусывать его нижнюю губу, и Томасу стало жарко. Теперь он знал, каково это – целоваться с Алистером. Это была не просто игра воображения; это было реально, и он хотел, чтобы это произошло снова, хотел с такой страстью, на которую не считал себя способным.

– Если прошлая ночь была первой и последней, скажи мне, – прошептал Алистер. – Я хочу знать.

Томас резким движением вытащил руки из карманов, схватил Алистера за лацканы пиджака и привлек его к себе.

– Твое поведение, – произнес он, коснувшись губ Алистера, – так раздражает.

– Вот как? – прошептал Алистер, глядя на него из-под полуопущенных ресниц.

– Ты должен знать, что небезразличен мне, – сказал Томас и снова поцеловал Алистера. Алистер почему-то смотрел на него с грустью. Он почувствовал, как руки юноши расстегивают его пиджак, касаются спины. – Ты должен знать…

Алистер вздохнул.

– Я много раз слышал это от Чарльза. «Ты мне небезразличен, я испытываю к тебе сильные чувства». Ни разу он не сказал просто: «Я люблю тебя»… – Алистер напрягся и резко отстранился, и Томас подумал сначала, что он обиделся, но Алистер смотрел мимо него, нахмурив брови.

– Посмотри. – Он сделал несколько шагов к краю крыши, пытаясь лучше разглядеть то, что заметил внизу, на улицах. Потом показал.

– Вон там.

Томас проследил за его взглядом, и у него чуть не остановилось сердце.

Они маршировали, словно солдаты, не глядя ни вправо, ни влево, – длинная цепочка фигур, одетых в белое. Они направлялись на запад, к центру Лондона.

Алистер в волнении провел рукой по волосам.

– Раньше они так себя не вели, – пробормотал он. – Обычно они бесцельно бродят по улицам. Я ни разу не видел, чтобы они собирались в группы больше, чем по двое или трое с того дня, как…

Томас содрогнулся. Когда они обнимались с Алистером, ему было тепло; сейчас он сильно мерз.

– С того дня, когда Татьяна привела их сюда. Я понял. Как ты думаешь, куда они идут?

– Они подчиняются Велиалу, – ровным голосом произнес Алистер. – Они могут идти только туда, куда им приказал идти Велиал.

Переглянувшись, Алистер и Томас бросились к люку, который вел на чердак Института, и поспешили в библиотеку. Джесс уснул за столом, положив голову на стопку чистой бумаги, сжимая в руке специальное стило с рунами. Грейс сидела рядом и писала сообщения при свете колдовского огня. Заметив в дверях Томаса и Алистера, она приложила палец к губам.

– Джессу надо немного отдохнуть, – прошептала она. Под глазами у нее появились темные круги, потускневшие белые волосы рассыпались по плечам. – Мы всю ночь здесь сидели.

– Стражи перемещаются, – тихо произнес Томас. – Их много, может быть, они все там собрались. Они идут по Стрэнду, все в одном направлении.

– Как будто их призвали, – сказал Алистер, проверяя пояс с оружием. – Мы с Томасом разузнаем, что происходит.

Грейс отложила стило.

– Вы считаете, это разумно? Идти туда вдвоем?

Томас покосился на Алистера. Тот осторожно произнес:

– У нас нет выбора…

– Подождите, – внезапно заговорил Джесс, подняв голову. Поморгал, протер глаза. – Я… – Он зевнул. – Прошу прощения. Я просто подумал… а что, если огненные сообщения дошли до Институтов? Если люди из Идриса и прочих мест нашли вход в Железные Могилы и попали в Лондон, то Стражи, возможно, идут сражаться с ними.

Томас и Алистер смотрели на него скептически.

– Мы не видели, чтобы они собирались в большие группы, но что изменилось со вчерашнего дня? Только то, что мы начали рассылать огненные сообщения. Дело наверняка в этом.

– Возможно, дело в огненных сообщениях, – медленно проговорил Алистер. – А возможно, в том, что Велиал… получил то, что ему было нужно.

Джеймс. Томас почувствовал себя так, словно получил удар кулаком в грудь.

– По-моему, ты сказал, что у тебя появилась надежда.

– Это прошло, – буркнул Алистер.

– Что ж, так или иначе, – сказал Джесс, поднимаясь, – мы с вами выясним, куда направляются Стражи и зачем.

– Нет, – бесстрастно произнес Алистер. – Тебе не хватает подготовки.

Грейс и Джесс были явно оскорблены; выражения их лиц были практически одинаковыми, и Томас подумал, что, хотя они и не родные друг другу по крови, сразу видно, что они брат и сестра.

– Алистер хочет сказать, – быстро вмешался он, – что это опасно, а вы оба не спали больше суток. И мы понятия не имеем, что нас там ждет.

– И что? – резко спросил Джесс. – Что нам теперь делать, по-вашему? Мы разослали сотню огненных сообщений; мы не можем теперь просто сидеть сложа руки и просто ждать вашего возвращения.

– Вижу, не я один оставил надежду, – заметил Алистер.

– Он просто реалистично смотрит на вещи, – сказала Грейс, наклонилась и вытащила из-под письменного стола какой-то холщовый мешок.

– Что у тебя там? – спросил Алистер.

– Взрывчатка, – объяснила она. – Из лаборатории Кристофера. Мы готовы к сражению.

– Время прятаться, остерегаться и беречь энергию миновало, – сказал Джесс. – Я это чувствую. А вы нет?

Томасу нечего было возразить на это. Корделия и Люси ушли в Эдом; Анна и Ариадна спустились в Безмолвный город в надежде встретить армию Конклава у входа в Железные Могилы. В Институте закончились продукты. А Стражи выступили в поход.

– Кроме того, – заметила Грейс, – мы единственные, кто умеет отправлять огненные сообщения. А что, если нам понадобится связаться с Анной и Ари или с Конклавом, рассказать о том, что делают Стражи, где они собрались? Вы же не будете отрицать, что это может пригодиться.

Нет, Томас не собирался этого отрицать.

– В любом случае сегодня все закончится, – сказал Джесс и взял меч Блэкторнов. – Так или иначе. И в решающий момент нам лучше держаться вместе.

Томас и Алистер переглянулись.

– Если вы не хотите, чтобы мы пошли с вами, – добавил Джесс, – вам придется запереть нас в кладовке. По доброй воле мы здесь не останемся.

Грейс кивнула.

Томас покачал головой.

– Вы – нефилимы. Мы не имеем права и не собираемся вас запирать. Если вы хотите пойти с нами…

– То мы можем умереть вместе, – закончил Алистер. – А теперь надевайте броню. У нас мало времени.

– Мэтью! – ахнула Корделия.

Мэтью отшатнулся. Он смотрел на Корделию с таким лицом, словно она была галлюцинацией или призраком.

– Джеймс, – хрипло выговорил он. – Джеймс был прав… ты пришла…

Люси остановилась рядом с Корделией. Алые солнечные лучи заливали двор. Корделия успела осмотреться и уже поняла, что здесь, в бывшем саду, нет никого, кроме Мэтью. И несмотря на то что она была рада его видеть, ее сердце словно стиснула ледяная рука.

– Он умер, – сказала она. – Верно? Джеймс умер.

– Умер? – прошептала Люси. – Не может быть…

– Он жив, – печально произнес Мэтью. – Но демон вселился в него. Простите… я не смог ему помешать…

– Мэт, – прошептала Люси, и они с Корделией бросились к нему. Девушки чуть не задушили его в объятиях, и через несколько секунд он неловко обнял их обеих в ответ.

– Мне так жаль, – повторял он. – Простите меня…

Корделия выпустила его первой. Она видела, что по лицу Люси текут слезы, но сама плакать не могла и не хотела. Ее охватила ярость.

– Не извиняйся! – воскликнула она свирепо. – Как ты мог помешать Велиалу? Он Принц Ада; он может делать все, что ему угодно. Но скажи… куда он перенес Джеймса? Куда они направились?

– В Лондон, – ответил Мэтью. – По-моему, Велиал на нем немного помешался. Земной город, которым он правит, – горько усмехнулся он. – И теперь, когда он подчинил всех жителей своей воле, он пообещал, что начнет убивать их по одному и будет убивать до тех пор, пока Джеймс не сдастся и не впустит его в свое тело.

– О, бедный Джеймс, – с несчастным видом всхлипнула Люси. – Его поставили перед таким ужасным выбором…

– Я уверена, что он заранее это обдумал, – перебила ее Корделия.

«Думай как Джеймс», – приказала она себе. Она хорошо узнала мужа за последние полгода, поняла ход его мыслей, знала, как он планирует и рассчитывает свои действия. Она знала, чем он готов рискнуть и на что пойти не готов.

– Джеймс знал, что Велиал будет его шантажировать и что он не сможет сопротивляться. Эта угроза не могла его удивить.

– Ты права, – кивнул Мэтью. – Прошлой ночью Джеймс сказал мне, что у него имеется план. И разрешить Велиалу завладеть его телом – часть этого плана.

– План? – встревожилась Люси. – Что за план?

– Я вам все расскажу. Но мы должны вернуться в Лондон. Нельзя терять ни минуты.

Золотые волосы Мэтью были покрыты пылью, по лицу размазана грязь. Но Корделия никогда не видела его таким решительным, энергичным, никогда не видела такого ясного взгляда.

Люси повернулась к Корделии.

– Портал. Мэтью, ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы…

– Чтобы сражаться? – Мэтью кивнул. – Да, если у кого-нибудь из вас найдется оружие. – Он положил руку на пояс. – Вчера ночью Джеймс отдал мне свой револьвер на хранение. Мне кажется, он не хотел, чтобы Велиал воспользовался револьвером в нашем мире. Но, естественно, я не смогу убивать из него демонов.

– Возьми. – Люси вытащила ангельский клинок и протянула ему. Мэтью с мрачным видом взял оружие.

– Ну хорошо, – сказала Корделия, направляясь обратно к арке, ведущей в крепость. – Мэтью, расскажи нам, что здесь произошло.

И Мэтью рассказал. Пока они поднимались по лестнице в зал, юноша, ничего не упуская, говорил о днях, которые они с Джеймсом провели в заключении; он упомянул и о своем плохом самочувствии, и о том, как не поверил своим глазам, когда в сплошной гладкой стене возникла дверь и на пороге появились Люси и Корделия.

Он рассказал им и об угрозах Велиала, и о решении Джеймса, и о той минуте, когда Велиал вселился в его тело.

– Никогда не видел такого ужаса, – вздохнул он, когда они поднялись в помещение с Порталом. – Велиал направился к нему с этой своей жуткой улыбкой, но Джеймс не тронулся с места. И Велиал просто продолжал идти… прямо в него. Как призрак, проходящий сквозь стену. Он исчез, и глаза у Джеймса сделались цвета потускневшего серебра. А когда он взглянул на меня снова, я увидел лицо Джеймса и гримасу Велиала. Презрение, отвращение и… что-то нечеловеческое. – Мэтью вздрогнул. – Я не могу объяснить.

Корделия подумала, что он достаточно хорошо объяснил. Когда она представила себе Джеймса, который больше не был Джеймсом, ей стало плохо.

– Должно было произойти что-то еще, – прошептала она. – Для того чтобы Джеймс позволил Велиалу это, согласился…

– Он уже принял тот факт, что Велиал захватит его тело, – сказал Мэтью. – Его волновало то, что произойдет дальше. Он сказал, что тебе нужно будет подойти к Велиалу как можно ближе…

– Чтобы я могла нанести ему третью рану? – воскликнула Корделия. – Но Велиал теперь является частью Джеймса. Я не могу смертельно ранить его и при этом не убить Джеймса.

– А кроме того, – вмешалась Люси, – Велиал знает, что ты представляешь для него опасность. Он не подпустит тебя к себе. И теперь, когда он существует в теле Джеймса… Он станет таким могущественным…

– Да, он обладает могуществом, – сказал Мэтью. – Но он испытывает жестокую боль. Две раны от меча Корделии до сих пор кровоточат. Однако ты можешь исцелить их при помощи Кортаны…

– Исцелить Велиала? – Корделия вздрогнула всем телом. – Ни за что на свете.

– А Джеймс считает, что эта идея покажется Велиалу соблазнительной, – сказал Мэтью. – Он не привык терпеть боль. Демоны обычно не чувствуют боли. Если ты скажешь ему, что готова пойти на сделку…

– На сделку? – воскликнула Корделия, не веря своим ушам. – На какую именно сделку?

Мэтью покачал головой.

– Это не имеет значения. Джеймс сказал только, что ты должна подойти как можно ближе и что ты поймешь, когда настанет момент действовать.

– Момент действовать? – шепотом повторила Корделия.

Мэтью кивнул. Корделия запаниковала; она понятия не имела, что планировал Джеймс. Она приказала себе думать как он, но ей не хватало нескольких кусочков головоломки, не хватало информации, которая позволила бы решить эту задачу.

Но она не имела права демонстрировать свое смятение перед Люси и Мэтью, которые смотрели на нее с отчаянной надеждой. Девушка лишь кивнула с таким видом, как будто слова Мэтью были ей понятны.

– Откуда он узнал? – спросила Корделия. – Что ты увидишь нас снова, что сможешь передать нам его слова?

– Он был в вас уверен, – объяснил Мэтью. – Сказал, что никто из вас не примет предложение Велиала, что вы не покинете Лондон…

– И он был прав, – подхватила Люси. – Мы с Корделией не пошли в Аликанте через ворота Йорк. Мы остались в Институте, и остальные тоже. Томас, Анна…

– Джеймс предугадал это. – Мэтью смотрел в Портал, на Лондон, на грозовые тучи и молнии. – Он сказал, что вы придете за нами. Вы обе. Он верил в вас.

– Тогда и мы должны верить в него, – произнесла Люси. – Дальше откладывать нельзя. Нужно возвращаться.

Люси подошла к Порталу; когда она протянула руку, Корделия увидела, что изображение в волшебных вратах изменилось, и вместо Вестминстерского моста появилось аббатство. Очертания готических шпилей вырисовывались на фоне темно-серого неба.

Мгновение спустя Люси переступила порог Портала и исчезла. За ней ушел Мэтью, и настала очередь Корделии. Когда она шагнула навстречу серой мгле, и магия уносила ее прочь из Эдома, она думала: «Во имя всего святого, что же имел в виду Джеймс? Когда настанет момент действовать? И что случится, если я не успею понять это вовремя?»

34. Общение

Не преклоняйтесь под чужое ярмо с неверными, ибо какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света с тьмою?

2-е Коринфянам 6:14

Все оказалось совсем не так, как предполагал Джеймс. Он думал, что испытает невыносимую боль, почувствует, что в его тело вторгся демон, что он попал в Преисподнюю. Но ничего подобного не произошло. Приготовившись к неизбежному, Джеймс стоял во дворе крепости Велиала в Эдоме, а в следующее мгновение уже очутился на мосту через Темзу и обнаружил, что идет по направлению к Вестминстерскому дворцу.

Он чувствовал, как ноги сгибаются в коленях, несут его вперед. Вместо удушливого, горячего, пыльного воздуха Эдома Джеймс чувствовал кожей дуновение зимнего ветра, проносившегося над Темзой. Он даже чувствовал, как этот пронизывающий холодный ветер шевелит его волосы. Мелькнула мысль: неужели у Велиала ничего не получилось? Может быть, он, Джеймс, все-таки свободен?

Ветер был неприятным, и Джеймс машинально попытался поднять руку, чтобы закрыть лицо. Но не смог. Он приказывал руке подняться, но та не слушалась. Джеймс хотел опустить голову и посмотреть, что не так, и его охватил леденящий ужас – его взгляд был по-прежнему устремлен на противоположную сторону реки. Только в этот момент Джеймс ощутил кое-что еще – острую боль в груди. Ему казалось, будто при каждом шаге в тело вонзается клинок, будто кто-то дважды провел по его груди раскаленным железом.

Раны, нанесенные Кортаной. Как же Велиал выносит эту неутихающую боль?

Джеймс хотел сжать руки в кулаки. Опять ничего не получилось. Страх парализовал его. Тело превратилось в клетку. В тюрьму. Он очутился в ловушке, из которой невозможно было выбраться. Джеймс считал, что готов к чему-то подобному, но стало ясно, что он обманывал себя. Ему хотелось выть от отчаяния.

И тут раздался знакомый голос.

– Ты очнулся, – с отвратительным злорадством произнес дед.

Джеймс знал, что его губы и язык не шевелятся; он не произнес ни звука – это Велиал мысленно разговаривал с ним, точнее, дух Велиала, объединенный с его, Джеймса, сознанием.

– Уверен, ты предпочел бы, чтобы я лишил тебя способности мыслить, чувствовать и воспринимать окружающий мир. Но это было бы не так интересно. – Демон фыркнул. – Мой триумф над Лондоном близок, это любому ясно. Но мой триумф над тобой уже состоялся. Я так долго этого ждал, и мне хочется насладиться этим моментом сполна.

Лондон. Они находились на середине моста. Отсюда открывался вид на город, и то, что увидел Джеймс, заставило его содрогнуться. Он не узнавал города. Небо было затянуто плотными облаками, отчего все здания имели потусторонний пепельный цвет. Разумеется, в столице нередки были пасмурные дни, дожди и туманы, но это было нечто иное. Облака были черными, как чернила, и постоянно находились в движении; это напомнило Джеймсу море у подножия скалы, на которой стоял коттедж Малкольма Фейда. Каждые несколько минут небо на горизонте прорезала молния, озарявшая все вокруг кровавым светом.

Раньше по мосту днем и ночью сновали простые люди, он был забит экипажами и автомобилями, но сейчас Джеймс находился на проезжей части совершенно один. Улицы были пусты. Ни в одном здании на набережной не горел свет, и на Темзе Джеймс не заметил ни одной лодки. Ни барж, ни катеров. Мертвый город, подумал он. Город-кладбище, в котором по ночам, в зловещем свете луны, пляшут скелеты.

При этой мысли он ощутил головокружение – и одновременно облегчение. Потому что, несмотря на восторг Велиала, он, Джеймс, чувствовал только отвращение. Сильнее всего юноша боялся, что, оказавшись во власти деда, начнет думать так же, как Велиал, будет чувствовать то же, что и он. Но нет. Велиал ощущал злобную радость и торжество при мысли о своей близкой победе, а Джеймс чувствовал смятение и ярость. И решимость бороться до конца, напомнил он себе. Он сам выбрал этот путь; уступка демону входила в его план.

Мэтью умолял его отказаться, подумать. Но Джеймс понимал, что не может противостоять Принцу Ада. Единственным способом одолеть Велиала была капитуляция.

– Могу я спросить, куда мы идем? – произнес Джеймс. Слушать собственный голос со стороны было непривычно. – В здание Парламента?

– Нет, – бодро ответил Велиал. – Наша цель – Вестминстерское аббатство. Мы направляемся на коронацию. На мою коронацию. Сорок поколений британских монархов были коронованы в этом соборе, а я, как ты знаешь, предпочитаю придерживаться традиций. Для начала меня коронуют как правителя Лондона. А после этого – что ж, посмотрим, насколько быстро вся страна последует примеру жителей столицы. – Он хихикнул. – Я, Велиал! Которому было до конца времен запрещено ступать на Землю! Теперь Земля подчинится мне, и пусть Небеса любуются происходящим. – Он заставил Джеймса откинуть голову назад и взглянуть на грозовое небо. – Первое восстание против твоего правления оказалось для тебя неожиданностью, Великий, – прошипел он. – И захват Лондона ты тоже не сумел предотвратить. Неужели Утренняя Звезда[66] прав, и ты слабее нас?

– Довольно, – пробормотал Джеймс, но Велиал только рассмеялся.

Они дошли до конца моста и зашагали дальше по улице. Здание Парламента возвышалось слева. Даже здесь, в центре города, было пустынно и тихо; Джеймс заметил несколько брошенных экипажей, некоторые были перевернуты – видимо, перепуганные лошади понесли.

– Джеймс!

Велиал резко развернулся, и Джеймс увидел, что из-за кареты выступил человек – Томас. На его честном, открытом лице был написан восторг; спотыкаясь о мусор, разбросанный по мостовой, он спешил навстречу Джеймсу. Следом за ним из укрытия появился Алистер; он приближался медленно, с опаской разглядывая Джеймса.

У Джеймса упало сердце. «Ты прав, Алистер. Окликни Томаса, уведи его от меня…»

Но Томас уже подошел к Джеймсу, засовывая за пояс ангельский клинок, и собрался заключить его в объятия.

– Джейми! Слава Ангелу! А мы думали…

Велиал лениво поднял руку и взялся за лацкан пальто Томаса. А потом без малейших усилий швырнул его прочь. Томас споткнулся и упал бы, если бы Алистер не подхватил его.

– Убирайся, безмозглый увалень, – заговорил Велиал; Джеймс чувствовал, как полные ненависти слова срываются у него с языка, царапают горло. – Вы, нефилимы, тупы, как ослы. Только посмей коснуться меня снова, и ты умрешь.

У Джеймса закружилась голова, когда он встретил взгляд Томаса, выражавший недоумение, негодование, боль… Но Алистер смотрел на него совсем иначе. Да, его взгляд был холодным, свирепым, но было ясно, что он начинает понимать.

– Это не Джеймс, Том, – произнес он. – Больше не Джеймс.

Томас побелел. Джеймсу хотелось остаться, каким-то образом объяснить происшедшее. Но что он мог сказать? Алистер был прав, а кроме того, Велиал уже отвернулся, забыв о досадной помехе.

Можно попытаться настоять на своем, подумал Джеймс. Заставить Велиала повернуть назад. Но нет. Еще не время. Еще рано. Он подавил эту мысль, принудил себя успокоиться, не думать о том, что произойдет, если он потерпит неудачу. Он знал, что тогда Велиал не только уничтожит все, что было дорого ему, Джеймсу, но сделает это руками самого Джеймса, и он увидит отчаяние своих близких, их страдания, их умоляющие лица. Все это произойдет у него на глазах.

«Главное – это самоконтроль, – сказал себе Джеймс. – Делай так, как учил тебя Джем. Контролируй свои эмоции. Успокойся. Не забывай о том, кто ты такой, и держись за эту мысль».

Когда они подошли к аббатству – громадному зданию из серого камня с двумя величественными башнями, – Джеймс ощутил новый приступ паники. Он не мог закрыть глаза и вынужден был смотреть, как Велиал идет к своей цели. На небольшой треугольной площади перед собором, где в Средние века находили убежище преступники, топтались Стражи; они расступились перед Велиалом, потом выстроились в колонну и последовали за ним, словно толпа призраков. Демон пересек площадку, прошел мимо Военного мемориала – памятника ученикам Вестминстерской школы, погибшим в Крыму и Индии. Когда он приблизился к Большой западной двери, старинные деревянные створки распахнулись.

К удивлению Джеймса, Стражи не последовали за Велиалом в собор, а остались снаружи, под аркой, как собаки, привязанные у входа в лавку. Разумеется, они не могут войти, сказал себе Джеймс; это же демоны, а собор – священное здание. Но, не успев додумать мысль до конца, он услышал смех Велиала.

– Я знаю, что ты себе вообразил, и ты ошибаешься, – сказал Принц Ада. – В Лондоне сейчас нет священных мест, нет такого уголка, которого не коснулось бы мое влияние. Я мог бы созвать в этот собор всех демонов Пандемониума, приказать им осквернить алтарь и запятнать пол своей нечистой кровью. Но это не входит в мои намерения. Моя цель выше.

Джеймс не стал спрашивать, в чем же заключается цель Велиала; он знал, что ему пришлось бы выслушивать очередную речь, полную злорадства. Вместо этого юноша произнес:

– Ты боишься. Ты выставил их снаружи, как сторожевых псов, чтобы они не впустили сюда тех, кто хочет помешать тебе.

Велиал фыркнул.

– Во всем городе не найдется никого, кто мог бы мне помешать. Остались, конечно, эти ничтожные малолетки, которые затеяли здесь смехотворную возню, но их слишком мало. Стражи без труда перебьют их.

Он говорил таким уверенным голосом, что Джеймс похолодел. Он беспокойно смотрел по сторонам. Разумеется, ему уже приходилось бывать здесь. Всегда было так странно идти через храм, слушать негромкие голоса туристов и молитвы верующих, смотреть на бесконечные мемориалы и часовни, посвященные героям страны, которую простые называли Британией. Здесь не было ни одной статуи Сумеречного охотника, ни одной записи о битве с демонами. Никто из простых не знал того, что знал он, Джеймс: совсем недавно, в 1878 году, мир едва не был уничтожен, и катастрофу предотвратили его родители, которым тогда еще не исполнилось двадцати лет.

А сейчас он шел по пустому нефу, и эхо тяжелых шагов Велиала разносилось над каменными надгробиями. Призрачный свет, проникавший в верхние окна, освещал золотые розетки, украшавшие пересечения ребер сводчатого потолка на высоте сотни футов над полом; в серых лучах кружились пылинки. За рядами арок, между массивными столбами, украшенными каннелюрами, виднелись высокие витражные окна. Разноцветные пятна света лежали на бесчисленных мемориальных табличках, могилах, памятниках.

Внезапно Велиал остановился. Джеймс не понял, в чем дело, – они находились на полпути к главному алтарю. Справа и слева располагались ряды длинных деревянных скамей для молящихся. Они были освещены тонкими свечами в высоких кованых подсвечниках. Дальше находилась богато украшенная позолоченная перегородка, алтарная преграда, а за ней – пустые хоры. Эта пустота угнетала, навевала мысли о смерти; Джеймс вдруг представил, что находится внутри грудной клетки древнего великана.

– Kaal ssha ktar, – прокаркал Велиал на каком-то гортанном языке.

Джеймс не знал, что означают эти слова, но почувствовал эмоции Велиала: гнев и раздражение.

– Джеймс, – произнес демон, – сейчас я узнал несколько вещей, которые меня очень расстроили.

«Каким образом ты их узнал?» – удивился Джеймс. Но что толку было размышлять об этом? Велиал был Принцем Ада. Наверняка он слышал шепот своих демонических слуг, был способен видеть события, происходившие в иных мирах, и читать письмена Вселенной, недоступные смертным.

– Эти твои друзья, – продолжал Велиал. Его голос в голове Джеймса стал пронзительным, как будто демону прищемили палец. – Нет, да что же это такое, в самом деле! Я оставил им жизнь, проявил милосердие. Ты знаешь, как редко демоны проявляют милосердие? Тем более Принцы Ада! Я опустился до вашего уровня ради них. Ради тебя! И чем же они отплатили мне? Шныряют по моему городу, изо всех сил стараются расстроить мои планы, но хуже всего – моя собственная внучка пробирается в Эдом в компании этой девицы с Кортаной…

– Я знал это, – прошептал Джеймс.

Да, он знал – он почему-то был уверен в том, что Корделия придет за ним, что она найдет способ проникнуть в Эдом. И его вовсе не удивило, что Люси отказалась отпустить подругу одну.

– О, замолчи же наконец, – рявкнул Велиал. – Если бы не Лилит, которая вечно суется не в свое дело… – Демон смолк, видимо, немного успокоившись. – Но это не имеет значения, – бросил он. – Они появились в Идумее слишком поздно и не успели тебя застать. Солнце Эдома выбелит их кости вместе с костями твоего парабатая. А сейчас…

Велиал зашагал вперед, обогнул заграждение, прошел мимо хоров, и они очутились в центре аббатства, между северным и южным трансептами. Собор, подобно большинству готических храмов, имел форму креста, и трансепты образовывали своеобразную перекладину этого креста. Под двумя огромными витражными окнами-розами со стеклами синего, алого и зеленого цветов располагалось возвышение, к которому вела небольшая лестница. На возвышении находилась еще одна резная перегородка с двумя дверями. Между дверями стоял стол, накрытый богато вышитой тканью, а на столе Джеймс увидел большой золотой крест.

– Смотри. – Велиал, казалось, забыл о своих неприятностях, и в его голосе прозвучало торжество. – Алтарь, на котором состоится моя коронация.

Перед столом, прямо на алтаре, стояло тяжелое дубовое кресло с высокой спинкой и ножками в виде позолоченных фигурок львов. Джеймсу уже в который раз стало плохо от ужаса. Он вспомнил, что видел это самое кресло, когда посещал собор. Кресло короля Эдуарда, трон, на котором сидели монархи во время коронации.

– А ты знаешь, – мурлыкал Велиал, – что это кресло использовалось для коронации королей Англии в течение шестисот лет?

Джеймс не ответил.

– Ну, знаешь или нет? – нетерпеливо воскликнул демон.

– Не думал, что такой срок, как шестьсот лет, произведет впечатление на Принца Ада, – ответил Джеймс. – Ведь это же мгновение для того, кто видел рождение мира.

– Как всегда, ты упускаешь из виду самое главное, – разочарованно произнес Велиал. – Дело не в том, что шестьсот лет означают для меня. Дело в том, что этот отрезок времени означает для смертных. Мне доставляет безграничное наслаждение осквернять понятия, священные для вас, людей. После того как меня здесь коронуют, душа Лондона будет принадлежать мне. И если я захвачу ее, то уже не отпущу.

Велиал поднялся по ступеням на возвышение, поморщился, потому что от этого усилия бок Джеймса пронзила острая боль, и упал в кресло. Спинка была слишком высокой, сиденье – твердым и неудобным, но Джеймс решил, что Велиалу это безразлично.

– Я знаю, знаю, о чем ты сейчас думаешь, – нараспев произнес Велиал, как будто читал ребенку книгу по истории. – Короля Англии может короновать только архиепископ Кентерберийский.

– Я думал не об этом, – отрезал Джеймс.

Велиал продолжал, не обращая на него внимания:

– Возможно, тебе приходит в голову, что здесь архиепископа можно найти без труда – вокруг столько могил. Однако большинство из них похоронены в Кентерберийском соборе. Для того чтобы отыскать архиепископа, похороненного здесь, в Вестминстере, нам придется перенестись на пятьсот лет назад. Кстати, его могила находится вон там, – и он махнул рукой в сторону одного из трансептов. – Ты получил уникальную возможность: тебе предстоит наблюдать демонстрацию моего могущества. Теперь, когда я на Земле, в твоем теле, оно практически безгранично! Там, на Небесах, или в преисподней, моя сила – это всего лишь искорка, звездочка среди мириад других звезд. Но здесь… это гигантский костер.

Когда Велиал произнес слово «костер», Джеймсу показалось, что его тело опалила волна жара. На миг он подумал, что действительно горит, что Велиал нашел способ управлять адским пламенем и сейчас хочет сжечь его душу. Затем он понял, что это вовсе не пламя, а могущество – то самое могущество, о котором говорил Велиал. Могущество, которое все это время являлось целью демона, теперь текло по жилам Джеймса, безграничное, страшное.

В полной тишине раздался оглушительный скрежет. Казалось, каменную плиту рвут на куски, словно лист бумаги. Скрежет не прекращался, и Джеймсу захотелось зажать уши. Велиал заставил его губы изогнуться в задумчивой улыбке, как будто они с Джеймсом наслаждались чудесной музыкой.

Скрежет внезапно прекратился, послышался грохот – на каменный пол рухнуло что-то тяжелое. Волна холодного воздуха пронеслась по собору, запахло сыростью и гнилью.

– Что ты наделал? – прошептал Джеймс.

Велиал хихикнул, когда из-за ближайшей колонны, шаркая ногами, появился труп мужчины, сжимавший в костлявой руке пастуший посох из слоновой кости. На костях осталось немного плоти, с черепа свисали длинные желтые волосы, это был скорее скелет, чем труп. Он был одет в рваные грязные тряпки, напоминавшие церемониальное белое одеяние священника, и вышитую ризу, которую Джеймс в последний раз видел в газете, на фотографии, сделанной во время коронации Эдуарда VII.

Скелет с ухмыляющимся ртом и пустыми глазницами приблизился к подножию трона. Снова запахло землей и тленом. Скелет несколько секунд таращился на алтарь, потом почтительно склонился перед демоном.

– Саймон де Лангем, тридцать пятый архиепископ Кентерберийский, – объявил Велиал. – После норманнского завоевания, естественно.

Джеймс почувствовал, как растягивается его рот – это Велиал улыбался останкам священника.

– А теперь, насколько я понимаю, мы можем приступить к церемонии.

При виде отряда Сумеречных охотников у двери Железных Могил Анна испытала такое облегчение, что впервые в жизни едва не упала в обморок. Фонари с колдовскими огнями превратились в извивающиеся серебристые ленты, а каменистая земля – в палубу корабля, в борт которого ударила гигантская волна. Ари подхватила ее под руку и помогла удержаться на ногах.

– Я давно не ела, – хрипло произнесла Анна. – Голова кружится.

Ари молча кивнула. Милая Ари – она понимала, что Анна чуть не потеряла сознание от радости, но ни за что на свете не стала бы обсуждать это.

Как сквозь туман, Анна наблюдала за приближением Сумеречных охотников. Ей не сразу удалось прийти в себя, поэтому она позволила Ари уйти к матери и не успела спастись бегством от Евгении. Евгения, одетая в броню, явно наслаждалась происходящим и болтала всю дорогу, пока они шли через Безмолвный город. Анне нравилась Евгения, и обычно она охотно выслушивала сплетни, но сейчас девушка пыталась сосредоточиться на том, чтобы благополучно вывести отряд в Лондон. Анна улавливала лишь половину речей Евгении, и поэтому у нее сложилось неполное представление о ситуации в Идрисе.

Много было сказано насчет того, как рассердились члены Совета, узнав, что Анна и ее друзья остались в Лондоне. Но саму Анну это ничуть не волновало. Тетя Тесса и дядя Уилл, оказывается, разрыдались, когда им сообщили, что Джеймс и Люси заперты в Лондоне, – а вот это известие Анну взволновало. Сона начала утешать Эрондейлов, говорила, что ее дети тоже находятся в Лондоне, что только они могут одолеть Велиала. Она утверждала, что настал их час сделаться воинами, а родителям следует проявить терпение и силу духа. О, и еще Сона родила ребенка… «Что, прямо во время речи о воинах?» – удивилась Анна, но Евгения раздраженно ответила, что нет, это произошло на следующий день и не имело никакого отношения к речи.

После этого девушка перестала слушать, потому что они добрались до конца Тропы Мертвых и вышли в мавзолей через узкую дверь, расположенную между склепами Кросскиллов и Рейвенскрофтов. Когда они проходили через Павильон Истины, Евгения сообщила, что дядя Уилл и тетя Тесса прошли испытание Мечом Смерти и были признаны невиновными в сговоре с Велиалом. Однако при этом выяснилась личность Джесса, после чего Инквизитор с удвоенной энергией начал настаивать на том, что Эрондейлы пренебрегают законами и должны быть наказаны. Насколько поняла Анна, на Совете разгорелся скандал, но она снова отвлеклась от рассказа, потому что внимание девушки было поглощено планом города.

Когда они приближались к выходу на Вуд-стрит, Евгения говорила:

– …ты не поверишь! Чарльз встал и рассказал об этом, прямо во время заседания Совета! Бедная миссис Бриджсток, – добавила она, качая головой. – Все уверены, что после признания Чарльза Инквизитор лишится своего поста.

– Признания? – резко произнесла Анна, и Евгения даже отшатнулась. – Что он сказал?

– Это была такая неловкая ситуация, – бормотала Евгения. – Никто не мог смотреть Инквизитору в лицо…

– Евгения. Пожалуйста, попробуй сосредоточиться и ответить на мой вопрос. Что сказал Чарльз?

– Он встал во время заседания Совета, – повторила Евгения. – По-моему, как раз в этот момент кто-то выступал с речью, но он все равно заговорил. Он очень громко сказал, что Инквизитор занимается шантажом. Шантажирует его! Чарльза! И все для того, чтобы получить контроль над лондонским Институтом.

Анна искоса взглянула на Евгению.

– А Чарльз случайно не упоминал о том… чем его шантажировали?

– Ах да, – прощебетала Евгения. – Ему нравятся мужчины. Как будто это имеет какое-то значение… хотя, возможно, для некоторых имеет. – Она вздохнула. – Бедный Чарльз. Мэтью всегда был самым смелым из братьев, хотя все убеждены в обратном.

Анна была потрясена до глубины души. Она оглянулась и поняла, что Ари, шедшая за ними, слышала разговор. Они обе уже оставили надежду, что Чарльз решится поступить правильно. И все же… ведь сама Анна считала, что стала лучше за последние несколько месяцев. Значит, человек может измениться.

Анна увидела пол, вымощенный большими каменными плитами, знакомую узкую лестницу с рунами, высеченными на ступенях. Она зашагала быстрее, размышляя, как они все будут выбираться из дыры под корнями дерева, когда какой-то негромкий хлопок заставил ее вздрогнуть. Прямо из ниоткуда в воздухе возник клочок пергаментной бумаги и медленно проплыл ей в руки.

Огненное сообщение.

Еще не оправившись от изумления, Анна развернула теплую бумагу. Да, она слышала, что огненные сообщения работают, но увидеть его своими глазами… это было совсем другое дело. Она не узнала неразборчивый почерк, но решила, что это рука Грейс. Записка содержала всего несколько строчек:

Анна! После того как вы вернетесь в Лондон, немедленно идите к Вестминстерскому аббатству. Велиал здесь, он собрал всех Стражей. Битва началась.

Ступая в Портал, Корделия приготовилась к неприятным ощущениям, к могучему урагану, который швырнет ее в пустоту, к тому, что у нее перехватит дыхание, как это было во время путешествия в Эдом.

Но этот Портал действовал точно так же, как обычные магические врата; на миг Корделия потеряла равновесие, очутилась в темноте, как будто ее подхватил ветер, а в следующее мгновение она уже стояла на тротуаре в своем любимом Лондоне. Ну конечно же, подумала Корделия, поправляя одежду и оглядываясь в поисках Люси и Мэтью. Ведь с помощью этого Портала путешествует сам Велиал. Это послужило напоминанием, что сейчас он обладает в Эдоме гораздо большим могуществом, чем Лилит.

Сначала девушка заметила Люси, которая вертела головой, пытаясь сообразить, где они находятся. Они попали на пустую улицу, которая шла вдоль Сент-Джеймского парка. Под деревьями сгущались тени, белые от инея живые изгороди покачивались, хотя ветра не было. Корделия вздрогнула и, обернувшись, заметила рядом Мэтью. Он смотрел на все это с откровенным ужасом.

– Это Велиал сделал? – сипло произнес он.

Корделия совсем забыла, что ни Джеймс, ни Мэтью не видели Лондона под чарами демона. Не видели ни перевернутых экипажей, ни облаков, которые неслись по небу, как мутная вода в сточной канаве, ни сажи, ни пепла, ни алых молний, похожих на кровоточащие раны.

– Так было с того момента, как он вас забрал, – объяснила Корделия. – Простые люди и существа Нижнего Мира пребывают в каком-то трансе. На улицах почти никого нет, кроме Стражей.

Люси нахмурилась.

– Послушайте… вы это слышите?

Корделия напрягла слух. Он стал острее, чем в Эдоме, и девушка с облегчением поняла, что руны снова действуют. Она слышала далекий гром, шелест ветра, но было и еще что-то. Девушка безошибочно узнала шум битвы – крики людей, звон металла.

Они бросились бежать в ту сторону, откуда доносился шум. Миновав Грейт-Джордж-стрит, выскочили на Парламентскую площадь. Корделия узнала Вестминстерское аббатство, хотя никогда не была внутри. Но она тысячу раз видела изображения его северного фасада в исторических книгах, фотографии и гравюры: невозможно было не узнать большое круглое окно-розу, стройные готические башенки и шпили, соединенные изящными каменными арками.

Преодолев остаток пути, они очутились перед западным фасадом собора. На площадке вокруг розовой гранитной колонны кипела битва. Стражи в белых одеждах, с грозными черными посохами, сражались с тремя дюжинами Сумеречных охотников. Пока они бежали по безлюдной улице, Корделия искала в толпе знакомые лица; она воспрянула духом, заметив друзей, оставшихся в Лондоне. Анна и Ари атаковали кучку Стражей, преградивших вход в собор; Томас и Алистер наступали с двух сторон на противника, прижатого к стене; а справа от входа, у здания, когда-то служившего тюрьмой – его еще называли сторожкой, – она заметила Грейс и Джесса. Пока Джесс отгонял Стража, размахивая мечом Блэкторнов, Грейс вытащила из большого мешка какой-то предмет и швырнула во врага. Предмет взорвался у ног Стража, полетели искры, и всех троих заволокло дымом.

– О, хорошая работа, – пробормотала Люси, и Корделия удивилась.

Все их друзья были еще живы. Все их друзья еще сражались. И не только они, но и другие… Евгения, Пирс, Розамунда, даже Флора Бриджсток и Мартин Уэнтворт. Корделия не знала, что произошло здесь в ее отсутствие, но теперь была уверена: друзьям удалось связаться с Конклавом. Они сумели привести Сумеречных охотников в Лондон, чтобы бросить вызов Стражам. Это было настоящим чудом.

Однако Корделия знала: все это будет напрасно, если Велиал обретет могущество, которое, как он утверждал, получит, вселившись в тело Джеймса. Если Корделия не сумеет спасти своего мужа.

– Но что это они делают? – изумленно воскликнула Люси, когда они приблизились.

Корделия поняла, о чем говорит подруга. Сумеречные охотники, естественно, были более искусными воинами, чем Стражи, но они вели себя не слишком активно – не нападали на врагов, лишь пытались их отвлечь. Томас взмахнул двуручным мечом, но почему-то не разрубил череп Стражу, а ударил его по голове плоской стороной клинка и сбил с ног. Корделия вытянула шею, чтобы увидеть, что Томас собирается делать дальше, но другие сражавшиеся загораживали его.

– Я сейчас посмотрю, что там происходит, – заявил Мэтью и начал карабкаться на основание высокой гранитной колонны, стоявшей в центре двора, – Корделия знала, что памятник называется Военный мемориал. Мэтью прикрыл глаза рукой, присмотрелся и крикнул что-то, но в этот момент над площадью пронесся порыв ветра, и девушка расслышала только слово «химеры».

– Корделия!

Алистер бросился было к ним, но задержался, чтобы обезвредить Стража, который напал на Розамунду. Она вонзила ангельский клинок в грудь монстру, тот отпрянул и пошатнулся; Алистер, очутившийся у него за спиной, рубанул шамширом по затылку твари. Отрезанный капюшон упал на мостовую.

Страж рухнул на колени. Корделия потянулась за Кортаной, но тут же опомнилась: сейчас было не время вызывать Лилит. Сначала она должна была найти Велиала. И поэтому девушка вновь вынуждена была стоять и смотреть, как Страж дергается на земле. Внезапно из раны у него на шее появились отвратительные паучьи ноги.

Демон-химера. Он выкарабкался из тела Безмолвного Брата и с шипением бросился прочь от Алистера – но далеко убежать не успел. Томас пронзил его мечом. Розамунда перепрыгнула через подыхающего демона. Ее глаза блестели.

– А вот и вы наконец! – крикнула она таким тоном, как будто последние несколько дней только и ждала встречи с Люси, Корделией и Мэтью. – Я так удивилась, когда не нашла вас по ту сторону ворот Йорк! Вы и вправду все это время прятались в Лондоне? Страшно интересно было, наверное!

Мэтью спрыгнул с мемориала и ловко приземлился на носки.

– Нам нужно найти Джеймса.

Лицо Розамунды помрачнело.

Мэтью медленно произнес:

– Ты не видела Джеймса?

– Ну, – осторожно заговорила Розамунда, – Пирс сказал, что он находится в Вестминстерском аббатстве и, судя по всему, пытается организовать свою коронацию. Знаете, на этот раз я действительно не могу понять, что творится у него в голове.

– Розамунда! – Это кричал Томас. Он был в броне, каштановые волосы были взлохмачены, на щеке багровел синяк. – Ты нужна нам у дверей. Стражи окружили Евгению.

Розамунда взвизгнула и убежала.

– С Евгенией все в порядке, – успокоил друзей Томас, когда она уже не могла его слышать. – Я уверен, моя сестра не будет возражать против помощи, но… вы вернулись! – Он оглядывал их с таким видом, будто не мог поверить своим глазам. – Вы все вернулись! Вы целы и невредимы. – Он схватил Мэтью за руку. – Я думал, что больше никогда тебя не увижу, Мэт. Мы все думали, что вы погибли.

– Что здесь происходит? – спросила Люси, глядя вслед Розамунде. – Как вам удалось провести всех в Лондон? То есть я хочу сказать, не всех… компания довольно разношерстная, но все же…

– Грейс и Джесс решили проблему огненных сообщений, – объяснил Томас, беспокойно оглядываясь. – Они отправили письмо в Идрис – насколько я понимаю, все эти люди в это время находились в Зале Совета, поэтому получили сообщение первыми. Они прошли через Железные Могилы, точно так же, как и Стражи. Другие уже идут. Сумеречные охотники, а не Стражи, я имею в виду.

– Что это они делают? – спросил Мэтью. – Какие-то странные у вас приемы.

– Мы выяснили, что таким способом можно убить Стража – по крайней мере, другие нам неизвестны. У каждого на затылке нанесен символ, который привязывает к нему демона-химеру. Из-за капюшона, естественно, этого символа не видно. Но если руну уничтожить, химере приходится выбираться наружу. Поэтому необходимо зайти Стражу в тыл – что весьма нелегко. – Томас выставил руку ладонью вверх. – Вот этот символ. Я всем показываю, как он выглядит.

Корделия взглянула на знак, нарисованный чернилами. Он напоминал эмблему Велиала, которую ей, к сожалению, приходилось слишком часто видеть в последнее время, однако в ней был еще дополнительный штрих, напоминавший крючок.

Люси очень странно отреагировала, увидев эмблему.

– Мне нужно к Джессу, – воскликнула она. – Я должна ему кое-что сказать.

И вытащила из-за пояса топорик.

– Люси… – начала Корделия.

– Я должна поговорить с ним, – сказала Люси, упрямо тряхнув головой. – А вы постарайтесь как можно быстрее найти Джеймса…

И девушка побежала прочь, стараясь держаться подальше от сражавшихся; она направлялась к сторожке, высокому средневековому зданию, расположенному под прямым углом ко входу в собор. Первым побуждением Корделии было броситься следом, но она сказала себе, что Люси права. Их самой главной заботой сейчас был Джеймс. Джеймс и Велиал.

Она повернулась к Томасу.

– Джеймс действительно сейчас в соборе?

– Да, – кивнул Томас и, замявшись на несколько мгновений, продолжал: – Но ты же знаешь, что это уже не Джеймс, верно? Я… я встретил его. – Он поежился. – Велиал распоряжается его телом, захватил его. Но что он затевает, я не могу сказать.

– Мы знаем, что это Велиал, – подтвердил Мэтью. – Мы должны подобраться к нему. Все эти Стражи… – Он махнул в сторону Большой западной двери, около которой шел бой. – Их задача – охранять Велиала, не пропустить в аббатство нас и прежде всего Корделию с Кортаной.

– Мы уже некоторое время пытаемся пробиться внутрь, – вздохнул Томас. – Стражи не позволяют нам даже приблизиться к двери.

– Должен существовать какой-то другой вход, – заметила Корделия. – Это же гигантский собор.

Мэтью кивнул.

– Есть и другие двери. Я знаю несколько. – Он расправил плечи. – Нам нужно собрать всех…

Томас, казалось, инстинктивно понял, кого Мэтью имеет в виду под словом «всех».

– Надо увести отсюда Корделию, пока ее не заметили Стражи, – сказал он.

– Мы с Корделией уходим, – ответил Мэтью. – Том, собери наших друзей, встретимся за углом, на Грейт-Колледж-стрит.

Томас с любопытством посмотрел на Мэтью, потом кивнул.

– И мы пойдем спасать Джеймса?

Корделия положила руку на эфес Кортаны.

– И мы пойдем спасать Джеймса.

В третий раз Ари поставила ногу на грудь Стражу и быстро извлекла кханду из его тела. Перевела дыхание. Ей пока не удалось подойти к Стражу со спины, и она знала, что существо сейчас оживет снова, но надеялась передохнуть несколько секунд, пока оно приходило в себя. Внезапно кто-то коснулся ее плеча, Ари резко развернулась, готовая нанести удар… но это оказался Томас. У него был озабоченный вид.

– Ари, быстрее… идем со мной.

Девушка не стала задавать вопросов. Если Томас просил ее покинуть место сражения, значит, у него имелась на то веская причина. Пока они пробирались сквозь толпу людей и Стражей, которые размахивали оружием, прыгали вперед-назад, атаковали и отступали, уклонялись от посохов и чужих клинков, он крикнул ей, что Корделия, Мэтью и Люси вернулись, что у них появился план, как проникнуть в собор. Больше он ничего не успел сообщить, но радостного известия, что друзья вернулись – и что у них есть план, – было достаточно. Ари продолжала двигаться вперед.

Когда они покидали треугольный двор, появился еще один отряд Сумеречных охотников, однако у Ари не было времени задерживаться и искать знакомых. Они с Томасом повернули налево, обогнули здание и через некоторое время увидели остальных: Алистера, Корделию, Мэтью и Анну. Томас сразу устремился к Алистеру, который мог похвастаться немалым количеством синяков и ран – наносить исцеляющие руны было некогда. Они быстро поцеловались. Ари хотелось, в свою очередь, поцеловать Анну, но она решила подождать, заметив в глазах Анны воинственный блеск.

– Но зачем? – как раз говорила Корделия. Ари никогда не видела ее такой неопрятной: запыленные сапоги, исцарапанная броня, пыль и песок в багровых, как кровь, волосах. – Зачем, во имя всего святого, Велиалу устраивать эту нелепую коронацию?

– Согласна с тобой, – сказала Анна. – Никогда бы не подумала, что, появившись в Лондоне, он первым делом займется именно этим. Но Пирсу удалось заглянуть внутрь. Джеймс… то есть Велиал… затащил коронационное кресло на алтарь и прихватил с собой по крайней мере часть драгоценностей короны.

– А еще, – добавил Алистер, – у него там, по-видимому, архиепископ Кентерберийский.

– Он похитил архиепископа Кентерберийского? – ужаснулась Анна. Она не очень четко представляла себе, чем занимаются архиепископы, но была уверена, что похищение служителя церкви – это неслыханное святотатство.

– Хуже, – мрачно произнесла Анна. – Он заставил его восстать из мертвых. И поверьте мне, этот архиепископ умер очень, очень давно. Велиал приказал мертвецу провести обряд.

– Неужели это даст демону больше могущества? – спросил Томас. – Он станет сильнее после коронации? От него труднее будет избавиться?

– Наверняка, – сказал Алистер. – Но самое главное – это наш последний шанс. Только сейчас Корделия сможет приблизиться к нему, чтобы…

– Но она не сможет нанести ему смертельную рану, – вмешалась Анна прежде, чем Алистер успел произнести это слово. – Иначе она убьет Джеймса.

Наступила ужасная тишина.

– Джеймс сказал Мэтью, что мне необходимо подойти к нему как можно ближе, – произнесла Корделия. – Я верю в него. Если это то, чего он от меня хочет…

– Джеймс готов пожертвовать собой, – тихо сказал Томас. – Мы все это понимаем. Но мы не можем… не можем лишиться еще одного…

Анна отвернулась.

К удивлению Ари, молчание нарушил Мэтью. Он стоял очень прямо, и Ари показалось, что он сильно изменился после Эдома. Он окончательно исхудал, выглядел изможденным, но дело было не только в этом. Свет, который и прежде горел в его глазах, стал иным.

– Джеймс не считает это жертвой, – сказал он. – Ему отвратительно такое существование – служить смертной оболочкой Велиала. Если другого выхода не будет, он примет смерть как избавление, я уверен в этом.

– Мэтью, – мягко произнесла Корделия.

– Ты же его парабатай, Мэт, – воскликнула Анна, сверкнув глазами. – Ты не можешь оправдывать его убийство.

– Нет, я не хочу, чтобы он умирал, – сказал Мэтью. – Я знаю, что, возможно, не переживу его. Но он попросил меня быть его голосом, когда Велиал отнимет у него тело. И я не могу нарушить данное обещание.

– Можно мне задать вопрос? – заговорил Алистер. – А ни у кого нет другого плана? В котором Велиал не уничтожает население Лондона, а вероятно, и всей Земли, и оставляет Джеймса в покое, после чего Джеймс может больше не опасаться за свою жизнь и здоровье? Потому что, если такой план есть, следует сказать об этом сейчас.

Последовала очередная тягостная пауза.

– Я люблю Джеймса, как родного брата, – сказал Томас, – но Мэт прав. Джеймс никогда не согласился бы на такую жизнь – чтобы Велиал контролировал каждое его движение, каждое слово. Это пытка.

– Джеймс велел передать мне, чтобы я верила в него, – произнесла Корделия, высоко подняв голову. Ее лицо выражало упрямство и решимость. – И я верю.

Анна кивнула.

– Хорошо. Тогда предлагаю такой план. Мы проведем Корделию в собор и постараемся устроить так, чтобы она смогла подойти к Велиалу вплотную. – Анна вытащила из-за пояса ангельский клинок, но не стала взывать к ангелу. – А теперь идите за мной. Поблизости есть дверь, которой мы можем воспользоваться.

И они пошли следом за Анной по Грейт-Колледж-стрит, узкой улице, вымощенной булыжником и застроенной с одной стороны старинными домами. Вдоль другой стороны тянулась высокая каменная стена аббатства, утыканная сверху металлическими остриями. Пройдя половину улицы, друзья обнаружили в стене нишу, а в нише – небольшую деревянную дверь. Ни засова, ни дверной ручки не было.

Анна несколько секунд рассматривала дверь, потом ударила по ней ногой; раздался треск, похожий на ружейный выстрел, и дверь распахнулась. Они очутились в просторном монастырском саду. Аккуратную лужайку окаймляли клумбы. Здесь никого не было. На лужайку выходили окна какого-то внушительного здания, очевидно, дортуара Вестминстерской школы. Ари подумала: интересно, что произошло с учениками школы? Может быть, они бродят сейчас по улицам с такими же тупыми, ничего не выражающими лицами, как и все остальные простые люди?

Сумеречные охотники бесшумно пересекли газон и, пройдя под аркой, очутились в тускло освещенном коридоре, который вел в аббатство. Они не заметили никакого движения, поблизости не было ни единого живого существа. Коридор привел их в небольшой внутренний двор, в центре которого находился фонтан с квадратным каменным бассейном. Томас остановился и, моргая, взглянул на неестественное небо, где все так же клубились и сталкивались черные и серые тучи, сверкали демонические молнии.

– А если у нас все получится, – заговорил он, – и город вернется к нормальной жизни, как вы думаете, простые будут помнить, что с ними произошло? Они вспомнят все это?

Никто не ответил; Алистер слегка коснулся плеча Томаса, и они пошли дальше. Ари заметила, что друзья, не сговариваясь, сами того не сознавая, окружили Корделию, как телохранители.

Следующий сад, точнее, квадратный газон с прошлогодней травой, был окружен галереей. Большой Клуатр. Пол галереи был выложен выщербленными плитами; вдоль стен тянулись ряды дверей и арок.

В тишине скрип железных петель прозвучал оглушительно. Ари резко обернулась. Под аркой, из которой они только что вышли, появились белые фигуры. Стражи. Сразу стали понятны три вещи: их заметили, за ними следили, Стражи могли беспрепятственно входить в монастырь. Из темноты появились еще шесть врагов. Они уверенно двигались прямо к Сумеречным охотникам. Прятаться было негде.

Анна воскликнула:

– Уходите! Вы должны провести Корделию к Джеймсу. Я задержу их.

Ари вспомнила, какое лицо было у Анны в подземном коридоре, вспомнила, как она страстно желала сразиться со Стражами – причем в одиночку.

Корделия застыла, взявшись за Кортану.

– Анна… – нерешительно произнесла она.

– Анна права, – перебил ее Алистер. – Корделия, идем.

Ари ничего не сказала, когда остальные бросились к двери, ведущей в собор. Но не побежала со всеми, а когда Томас задержался и оглянулся, сделала ему знак уходить.

– Я остаюсь, – объявила она, когда Анна обернулась и гневно уставилась на нее.

Девушка сжимала в руке ангельский клинок, ее синие глаза сверкали.

– Ари… ты с ума сошла… уходи отсюда…

Но было поздно: Стражи окружили их. Анна выругалась и подняла клинок.

– Кадмиэль!

Меч вспыхнул, ослепив Ари; девушка протянула руку и вытащила из-за спины кханду. Она уже не раздумывала; с ней произошло то, что происходило всегда во время сражения, когда ее руками и ее телом управляла как будто бы некая внешняя сила. Безжалостная, мстительная сила.

Она атаковала ближайшего Стража. Существо попыталось отразить удар посохом, но действовало недостаточно быстро. Кханда с тошнотворным звуком рассекла тело. Но тварь лишь отступила в сторону, и Ари стояла с окровавленным мечом в руке, глядя на то, как рана Стража начинает затягиваться.

Ари встретила взгляд Анны и попыталась без слов дать понять, что ей сейчас нужно; она надеялась, что Анна сообразит. Ари снова напала на Стража, принялась теснить его назад, наносила удар за ударом, вынуждала его отступать, маневрировала так, чтобы он очутился в том положении, которое было ей нужно…

За спиной у Стража сверкнул Кадмиэль. Анна рванула капюшон с головы врага и разрезала кожу и мышцы на затылке. Тварь рухнула на землю, задергалась, и демон-химера начал выбираться из тела, которое больше не могло вмещать его.

Ари не стала дожидаться реакции других Стражей; она бросилась вперед, к тому, который в этот момент стоял к ней спиной, сорвала с него капюшон и одним движением уничтожила символ Велиала. Когда Страж упал, она с триумфом обернулась к Анне – но та, сжимая алый от крови ангельский клинок, смотрела куда-то мимо нее. Ее лицо было смертельно бледным.

Ари быстро повернула голову и поняла, в чем дело: во дворе появились новые Стражи. Их было слишком много; вдвоем с ними было не справиться. Анна и Ари пошли на большой риск, оставшись здесь, но теперь это был не просто риск. Это было самоубийство.

Она перехватила взгляд Анны. Долгие несколько мгновений они смотрели друг на друга, прежде чем вместе выступить навстречу демонам.

Теперь их осталось четверо: Мэтью, Алистер, Томас и Корделия.

Они бежали из Большого Клуатра, оставив Анну и Ари вдвоем сражаться со Стражами. При мысли об этом Томасу становилось физически плохо, хотя он знал, что девушки – превосходные воины и что выбора у них не было.

Нужно было добраться до Велиала. Это было важнее всего.

Роль проводника взял на себя Мэтью; открыв тяжелую дубовую дверь, он провел их вдоль южной стены собора, затем они пересекли неф у Западной двери и вернулись обратно вдоль северной стены. Они старались двигаться так, чтобы их не было заметно от главного алтаря; отряд скрывала перегородка, за которой находились хоры. Томас от этого нервничал еще сильнее, потому что он, как и все остальные, знал, что там, на алтаре, сидел Велиал. Одному Ангелу было известно, что он сейчас там творил.

Что бы это ни было, оно совершалось в тишине. Они остановились в начале северного трансепта и прислушались; Томас на минуту прислонился к холодной каменной стене. Немного нашлось бы вещей на свете, которые заставили бы юношу почувствовать себя маленьким и жалким, но его поразила высота собора; ряды неправдоподобно высоких арок устремлялись вверх, напоминая оптическую иллюзию.

Томас подумал: может быть, собор привлек Велиала именно своим огромным размером? Или дело было в торжественной обстановке, в изваяниях воинов и поэтов, королей и государственных деятелей? Он вдруг сообразил, что смотрит прямо на огромную статую генерал-майора сэра Джона Малкольма[67], лысеющего джентльмена, который стоял, опираясь на каменный меч. Надпись на мраморном постаменте сообщала посетителям, что «его память чтут миллионы, он вписал свое имя в историю народов. Эту статую воздвигли друзья, которых он приобрел благодаря выдающимся талантам, безупречной службе и личным достоинствам».

«Ну-ну, – подумал Томас. – Никогда о вас не слышал».

Сэр Джон Малкольм насупился.

Томас резко выпрямился. Посмотрел направо, на Алистера, потом на Мэтью и Корделию. Никто, казалось, не заметил ничего подозрительного. Корделия и Мэтью обсуждали, как быстрее и незаметнее подойти к алтарю, Алистер, нахмурившись, смотрел куда-то в сторону.

Проследив за его взглядом, Томас понял, что внимание его друга привлек другой памятник, большой барельеф из разноцветного мрамора с портретами каких-то людей; перед барельефом стояла статуя Британии с длинным копьем[68]. Каменное оружие светилось алым, как будто его нагревали изнутри.

– Алистер, – прошептал Томас.

В это мгновение раздался жуткий скрежет и треск. Сэр Джон Малкольм спрыгнул со своего постамента и занес над головой мраморный меч, который тоже светился, как факел.

Юноша успел отскочить в сторону, и меч ударился об пол. Во все стороны полетела каменная крошка. Томас услышал, как Алистер зовет его по имени, и проворно поднялся на ноги.

В северном трансепте наступил хаос. Британия пыталась оторвать от мраморной плиты подол плаща, который мешал ей двигаться; невидящий взгляд статуи был устремлен на Корделию. Несколько каменных фигур рыцарей в полных доспехах и вооружении слезали с надгробий.

Мэтью с белым лицом повернулся к Корделии.

– Корделия, беги, – прохрипел он.

Девушка колебалась – но в этот миг из-за угла, пошатываясь, вышел римский воин с коротким мечом. Не обращая внимания на остальных, он двинулся прямо к Корделии, и Мэтью, не медля ни секунды, преградил ему путь. Он поднял ангельский клинок, и каменный меч обрушился на него; удар был так силен, что Мэтью пошатнулся и отступил на несколько шагов. Корделия бросилась к нему, Томас последовал ее примеру, но статуи, казалось, почуяли кровь: Британия нависла над ними, замахнувшись своим копьем…

Что-то врезалось в Мэтью и толкнуло его в сторону.

Копье ударилось в стену как раз в том месте, где он только что стоял, пыль посыпалась на Мэтью и Алистера, покатившихся по полу.

Алистер. Алистер спас жизнь Мэтью. Но размышлять об этом у Томаса не было времени; он крикнул Корделии:

– Беги… Беги к Джеймсу…

Рыцари с надгробий приближались со всех сторон; гулкое эхо их шагов разносилось по всему собору. Томасу показалось, что он слышит смех, донесшийся откуда-то из центра храма. Велиал.

Корделия несколько мгновений стояла неподвижно. Она взглянула на Томаса, на Мэтью, который поднимался с пола и снова схватился за меч; наконец, взгляд ее упал на Алистера. Томасу показалось, что она старается запомнить их лица, молится про себя, чтобы их образы никогда не стерлись из ее памяти.

– Беги, – хрипло произнес Алистер, пристально глядя на сестру. Из раны на виске у него струилась кровь. – Лейли, беги.

И Корделия бросилась бежать.

* * *

Несмотря на то что в битву у дверей аббатства вступил новый отряд Сумеречных охотников, Люси видела, что нефилимы с трудом сдерживают натиск Стражей.

Она не думала, что ей потребуется так много времени, чтобы добраться до сторожки. Теперь она знала, как можно убить Стража, но не могла отвлекаться. Девушке необходимо было как можно скорее найти Джесса. Маленький рост давал некоторое преимущество: пригнув голову, она протискивалась мимо дерущихся. Когда появлялась возможность, рубила топориком ноги и ступни Стражей, твари шатались, падали; она свалила одного, который схватился с Евгенией, и ускользнула, оставив приятельницу в изумлении оглядываться по сторонам.

Большинство нефилимов были ей незнакомы, и Люси вдруг ощутила мучительную тоску по родителям. С другой стороны, ведь так лучше, подумала она. Они в безопасности. Люси знала, что они придут так скоро, как только смогут. Оставалось надеяться, что к тому моменту Стражи будут уничтожены. Что она, Люси, поможет прекратить эту бойню.

Но для этого ей необходим был Джесс.

В конце концов Сумеречные охотники и Стражи остались позади, и девушка оказалась у сторожки. Ни Грейс, ни Джесса не было; на том месте, где они недавно находились, Люси увидела только черное пятно. Под аркой тоже никого не было; во дворе Люси заметила большой газон с остатками прошлогодней травы – эта небольшая площадь называлась Двором Декана.

Ей на мгновение стало страшно – а вдруг что-то случилось с Джессом, с Грейс? Может быть, они ушли к дверям собора, и ей придется снова искать их? А у нее совсем не было времени…

А потом она услышала голос Джесса.

– Люси, берегись!

Обернувшись, девушка увидела брата – и Стража с черным посохом в руке. Она потянулась за топориком, но Джесс уже напал на противника с мечом. Что-то взорвалось за спиной у твари, вспыхнуло пламя, и подол белой рясы загорелся.

Оглядевшись, Люси заметила на каменном балконе Грейс. В одной руке у нее был мешок, в другой – какой-то предмет, без сомнения, новая бомба. Она не сводила глаз с Джесса, а тот, воспользовавшись растерянностью Стража, срезал его капюшон и ловким выпадом рассек эмблему на затылке врага.

Страж рухнул ничком, как дерево, поваленное грозой. Когда тело начало содрогаться в агонии, демон-химера вылез из глазницы. Люси поморщилась. Мерзкая тварь озиралась в поисках укрытия.

Ударом топорика Люси разрубила химеру надвое. Раздался звук, подобный хрусту костей под каблуком, и демон исчез.

– Люси.

Джесс подхватил ее свободной рукой, с силой прижал к себе. Она слышала, как стучит его сердце. Джесс тяжело дышал; девушка чувствовала запах пота, крови и выделанной кожи. Так пахло от Сумеречных охотников. Люси подняла голову и взглянула Джессу в лицо; оно было покрыто ссадинами и синяками, зеленые глаза сверкали…

– Быстрее под арку, – прошипела сверху Грейс. – Нашли время любоваться друг на друга…

Джесс заморгал, как будто его внезапно разбудили.

– Хороший совет, – заметил он.

Возразить на это было нечего. Люси схватила Джесса за руку и потащила под арку сторожки; проход, ведущий во Двор Декана, был довольно длинным и походил на туннель.

– Люси.

Джесс резким движением сунул окровавленный меч в ножны, схватил ее в объятия и прижал к себе. Они стояли у стены. Люси отбросила свой топорик, вцепилась в его куртку, обняла его.

– Я думал, ты ушла навсегда. Думал, что потерял тебя.

Ей казалось, что это случилось давным-давно – та ночь, когда она ушла, положив записку ему под подушку.

– Я знаю, – прошептала девушка. Ей страстно хотелось прижаться лицом к его груди, прикоснуться к его щеке, сказать, что она каждую минуту думала о нем и о том, чтобы поскорее вернуться… Нет. Не сейчас. – Я знаю. Прости меня. Джесс, я должна попросить тебя кое о чем… мне нужно, чтобы ты обнял меня, как прежде.

– Я тоже хочу этого. – Он прикоснулся губами к ее волосам. – Я страшно зол на тебя и отчаянно рад видеть тебя, я хотел бы держать тебя в объятиях много часов, но здесь опасно…

– Помнишь, я говорила, что никогда не видела призрака Железной Сестры или Безмолвного Брата? – прошептала Люси. – Что я никогда не заглядывала туда, где блуждают их души? Так вот, это правда, я в самом деле никогда их не видела. Но я их слышала. Теперь я это понимаю.

– Слышала их? О чем ты?..

– Каждый раз, когда я была с тобой, когда я прикасалась к тебе и слышала эти жалобные крики… Я думаю, Малкольм ошибся. Я не верю, что близость с тобой укрепляет связь между мной и Велиалом, делает меня уязвимой перед ним. Я думаю, что дело в тебе, в том, что ты побывал за порогом смерти. Это приближает меня к другой стороне. К тому миру, куда уходят души, которым нет нужды задерживаться здесь.

Около арки раздался взрыв, на мостовую посыпались осколки камня, выход скрылся в облаках дыма. Люси вздрогнула. Она знала, что Грейс не сможет долго сдерживать Стражей.

– Джесс, знак, который я постоянно видела в этих кошмарах, – да, это был символ Велиала, но его предназначение заключалось в том, чтобы удерживать их в заточении, в плену…

– Люси, – тихо сказал он. – Я не понимаю.

– Я знаю, но сейчас некогда объяснять. – Люси приподнялась на цыпочки, обхватила его шею. – Доверься мне, Джесс. Поцелуй меня. Пожалуйста.

Он привлек ее к себе, и девушка вздохнула с облегчением.

– Ну что ж, – прошептал он, снова касаясь губами ее волос, – если ты хочешь…

И Джесс поцеловал ее. Люси не ожидала этого, но ее тело как будто заранее знало, что сейчас произойдет: девушка приподнялась выше, потянулась к Джессу, ее рука гладила его затылок, она чувствовала вкус соли и пыль на его губах, и еще что-то сладкое, горячее. Мурашки побежали по коже от желания, потом оно пропало, в голове зашумело, и Люси поняла, что ничего не слышит. Со всех сторон наступала темнота.

Девушка закрыла глаза. Она снова попала туда, в черную бездну, и ее окружали мерцающие звездочки. Она стиснула зубы, хотя уже не чувствовала своего тела, и, сосредоточившись, прислушалась. Постаралась расслышать их, эти голоса, страдальческие вопли, которые теперь были ей так знакомы. Они доносились откуда-то издалека, крики потерянных, заблудившихся душ, отчаявшихся найти дорогу обратно. Крики забытых, которые жаждали, чтобы их вспомнили. Чтобы их узнали.

И теперь Люси узнала их. Она точно знала, кто это. И несмотря на то, что в этой пустоте у нее не было тела, она закричала:

– Железные Сестры! Безмолвные Братья! Меня зовут Люси – Люси Эрондейл. Я хочу помочь вам.

Жалобный плач не смолкал, и Люси не могла понять, услышали ее или нет. Девушка не знала, может ли связаться с ними, говорить с ними, но она должна была попытаться; ей оставалось лишь одно: сказать, что было нужно, и надеяться.

– Я поняла, что вы хотели мне сказать, – продолжала она. – Ваши души отправились в путешествие, но вы помните свои тела, вы еще можете однажды вернуться в них. Велиал пришел и осквернил их – он украл ваши тела из Железных Могил и оживил их с помощью демонов, которые подчиняются его приказам. Но его можно остановить. Клянусь вам, ему можно помешать. Но для этого вы должны мне помочь. Помогите мне, прошу вас.

Люси прислушалась. Далекий плач. Неужели он стал громче? Она не могла понять.

– Сопротивляйтесь! – крикнула она. – Возвращайтесь в свои тела! Если вы изгоните демонов, мы их уничтожим, я обещаю! Вы освободитесь! Но вы должны попытаться!

Крики постепенно умолкли, и наступила полная тишина. Люси парила в темноте, ничего не видя и не слыша, не понимая, где находится. Она зашла дальше, чем когда-либо прежде, обращалась к тем, с кем никогда не разговаривала. Люси не знала, сможет ли вернуться обратно. Она взглянула на звезды, которые на самом деле не были звездами, и произнесла:

– Мы нуждаемся в вас. Нефилимы нуждаются в вас. Мы так долго боролись.

Чувствуя, что сознание покидает ее, Люси прошептала:

– Прошу, возвращайтесь к нам, прошу вас…

А потом ничего не стало.

35. Окрыленный молниями

Но глянь! Свирепый Мститель отозвал

К вратам Небес карателей своих.

Палящий ураган и серный град,

Нас бичевавшие, когда с вершин

Мы падали в клокочущий огонь,

Иссякли. Молниями окрыленный

И гневом яростным, разящий гром

Опустошил, как видно, свой колчан,

Стихая постепенно, и уже

Не так бушует[69].

Джон Мильтон, «Потерянный рай»

Корделия бежала.

Она выбежала из северного трансепта, обогнула гробницу Эдуарда Исповедника и очутилась посередине нефа. Справа находились хоры – два ряда длинных скамей, расположенных друг напротив друга. Слева располагался алтарь.

На алтаре, в коронационном кресле, расселся Велиал. Он сидел неподвижно, подпирая голову рукой, и пристально смотрел на нее.

Держа Кортану перед собой, словно золотой щит, девушка двинулась к алтарю. Она держалась прямо, постаралась придать лицу бесстрастное выражение. Пусть Велиал смотрит, как она приближается. Пусть гадает, почему Корделия так спокойна, что она задумала.

Пусть боится. Она надеялась, что демон боится.

Сама Корделия не боялась. Уже не боялась. Она вообще ничего не чувствовала. Знала, что произошло, слышала об этом от Мэтью еще в Эдоме. Но не могла представить себе, как это будет в действительности. До того момента, когда, выйдя из-за колонны, направилась к главному алтарю Вестминстерского собора, словно шла на собственную коронацию. До той поры, пока не взглянула на трон и не увидела на нем Джеймса.

Джеймс. Корделия ни на минуту не забывала, кто перед ней на самом деле, но все же ей мучительно захотелось взбежать по ступеням на алтарь и обнять его. Ей казалось, она почувствует, что обнимает Джеймса; его сердце будет биться точно так же, как билось бы сердце Джеймса. Его тело будет таким же горячим, сильным, его волосы будут на ощупь как шелк; когда он заговорит, у него будет голос Джеймса.

Или нет? Корделия не знала. Он попросил Мэтью стать его голосом; неужели это означало, что голос Джеймса умолк навсегда? Что она не услышит больше, как муж повторяет: «Маргаритка, моя Маргаритка…»

Он улыбнулся.

Корделия почувствовала себя так, словно ее ударили по лицу.

Лицо Джеймса – лицо, которое она без труда могла представить, зажмурившись, этот нежный рот, высокие скулы, сияющие золотые глаза – превратилось в дьявольскую гримасу, выражавшую смесь ненависти, страха, презрения и… удовольствия. Она подумала, что такое удовольствие, наверное, испытывает школьник, отрывающий крылышки насекомому.

И глаза у него больше не были золотыми. Глаза Велиала на лице Джеймса имели неприятный грязновато-серый цвет и напоминали потускневшие серебряные монеты.

Он поднял руку.

– Стой, – произнес он голосом, который совершенно не походил на голос Джеймса, и Корделия… остановилась. Девушка не желала подчиняться Велиалу, но перед ней вырос невидимый магический барьер, и она не в состоянии была больше сделать ни шага. – Этого достаточно.

Корделия поудобнее взялась за эфес. Девушка чувствовала, что меч подрагивает в ее руке; он знал, с какой целью они пришли сюда.

– Я хочу поговорить с Джеймсом, – сказала Корделия.

Велиал ухмыльнулся. Эта гнусная ухмылка ничем не напоминала улыбку Джеймса.

– Что ж, – бросил он, – каждый из нас чего-то хочет.

Демон щелкнул пальцами, и откуда-то сбоку, из тени, возникла кошмарная фигура – оживший труп, пожелтевший скелет, скаливший зубы. Он был одет в митру архиепископа и полусгнившую ризу, которая когда-то была богато расшита золотом; сквозь дыры Корделия видела ребра, с которых свисали клочья высохшей плоти. В руках скелет нес золотую корону, украшенную разноцветными камнями. Ей почему-то вспомнилась пьеса, которую разыгрывали на сцене Адского Алькова, толпа, аплодирующая гротескной коронации…

– Я, например, – продолжал Велиал, – хочу, чтобы Саймон де Лангем короновал меня, после чего я стану королем Лондона.

Мертвый архиепископ пошатнулся.

Велиал вздохнул.

– Бедняга Саймон; нас постоянно прерывают твои слабоумные друзья. А теперь нам помешала ты. – Взгляд серебряных глаз скользил по лицу Корделии, как струя грязной воды. – Не могу сказать, что это была коронация моей мечты.

– Не понимаю, зачем тебе вообще понадобилась коронация, – заметила Корделия. – Мне казалось, что такие вещи, как благородное происхождение и титулы, имеют значение только для простых людей.

Она не собиралась оскорблять демона, но, к ее изумлению, Велиал гневно оскалился.

– Вот как, – прошипел он, – позволь напомнить, что я Принц Ада. Ты хочешь сказать, что, по-твоему, этот титул ничего не значит?

«Да», – подумала Корделия, но промолчала.

– Будучи Принцем, я не собираюсь отказываться от титула, поэтому мне необходим другой, более высокий, – рявкнул он, удобнее устраиваясь в кресле. – А кроме того, в этом ритуале заключена магия. Он укрепит мою власть над Лондоном, а потом и над всей Англией. А после этого… кто знает? – Велиал счастливо улыбнулся, снова придя в хорошее настроение. – С этим новым телом для меня нет ничего невозможного. Нет такого царства на Земле, которое не пало бы передо мной, если я пожелаю этого.

Он помотал головой, и шелковистые черные кудри Джеймса упали ему на лоб. Корделии стало нехорошо.

– О, Джеймс несчастен. – Он хихикнул. – Я это чувствую. Встреча с тобой для него мучительна, уверяю тебя. Это так чудесно! Я не перестаю удивляться, как вы, человеческие существа, чувствуете боль. Речь не о физической боли, конечно, – это всем хорошо знакомо и так скучно; я говорю о душевных страданиях. О мучениях, которые приносят эмоции. В этом отношении вы уникальны среди остальных животных.

– Говорят, что ангелы плачут, – сказала Корделия. – Но, наверное, ты успел забыть, каково это.

Велиал прищурил серебряные глаза.

– Кстати, насчет физической боли, – продолжала она. – Раны, которые тебе нанесли Кортаной. Те, что нанесла тебе я. Они ведь еще кровоточат, верно?

Откуда-то сверху, из-под потолка, донеслось хлопанье крыльев. Корделия, подняв голову, успела заметить, что под арку влетела сова.

– Эти раны, – сказала девушка, – никогда не затянутся. Они будут терзать тебя вечно.

Она повернула меч так, чтобы Велиалу была видна надпись, выгравированная на одной из сторон клинка: «Меня зовут Кортана, я той же стали и закалки, как Жуайёз и Дюрандаль».

– Если я не исцелю тебя, – закончила Корделия.

– Исцелишь меня? – резким голосом повторил он. Архиепископ, растерявшись, выступил вперед с короной. Велиал бросил на скелет раздраженный взгляд, вырвал у него корону и жестом велел убираться. – Как ты можешь… А! – Его лицо прояснилось. – Потому что это меч паладина. Я слышал сказки, в которых что-то такое говорится. Но это всего лишь легенды.

– Легенды не лгут, – возразила Корделия. Она подняла левую руку и поднесла к ней лезвие. Клинок был прохладным. Она надавила и разрезала кожу. На мраморный пол закапала кровь.

Она выставила руку ладонью вперед, показывая порез Велиалу. Демон не пошевелился, пристально наблюдая за ее действиями. Корделия приложила Кортану к ране плоской стороной и медленно провела. Когда она убрала меч, рана исчезла, и на коже не осталось ни следа, ни шрама – даже тонкой белой линии на месте разреза. Девушка несколько раз сжала и разжала пальцы и продемонстрировала результат Велиалу.

– Легенды, – произнесла Корделия, – говорят правду.

– Интересно, – пробормотал Велиал себе под нос, не сводя взгляда с Кортаны. Корделии показалось, что в его взгляде вспыхнула жажда. Стремление избавиться от боли.

– Этот клинок называется Кортана, – напомнила ему Корделия, – и его выковал кузнец Велунд. Второго такого нет на свете, и он может не только убивать, но и исцелять. Но лишь в том случае, если находится в руке законного владельца. Ты не можешь просто убить меня и воспользоваться мечом, чтобы излечить раны.

Велиал довольно долго молчал. Наконец он спросил:

– Чего ты хочешь взамен?

– Покинь тело Джеймса, – ответила Корделия.

Она знала, что демон никогда не согласится, но ей необходимо было поддерживать разговор. Джеймс сказал, чтобы Корделия приблизилась к нему, и она была почти рядом, отчаянно вглядывалась в лицо Велиала, искала в нем хоть что-то от Джеймса.

Велиал злобно смотрел на нее.

– Ты не могла придумать что-нибудь поумнее? Я потратил слишком много времени и усилий, чтобы сейчас сдаться и оставить это тело. Моей целью было завладеть им, и я осуществил свое намерение. Однако, – добавил он, – я готов пойти на переговоры с тобой. Если ты исцелишь мои раны, я оставлю тебе жизнь.

Наверное, Джеймс думал, что все будет иначе, размышляла Корделия. Что Велиал не сможет полностью подчинить его себе. А может быть, просто хотел, чтобы она убила его.

У Корделии закружилась голова. Но она знала, что такое тоже возможно.

– Мне не нужно, чтобы мне оставили жизнь, – прошептала она. – Мне нужен Джеймс.

– Джеймса больше нет, – отмахнулся Велиал. – Хватит вести себя как ребенок, который плачет по сломанной игрушке. Подумай, что у тебя останется в жизни, если ты выживешь. – Он нахмурился, видимо, пытаясь отыскать для Корделии причины продолжать жить. – У тебя есть брат, – задумчиво произнес он. – И несмотря на то, что я убил твоего отца, твоя мать еще жива. И… – Тут в его глазах вспыхнули искорки. – А как насчет твоего новорожденного брата? Младенца, которому еще только предстоит научиться ходить и говорить? Ребенка, который нуждается в тебе.

Он гадко ухмыльнулся. Корделия почувствовала себя так, словно пропустила ступеньку, спускаясь по лестнице.

– Младенца?.. – Она тряхнула головой. – Нет. Ты лжешь. Ты…

– Перестань, Корделия, – перебил ее Велиал. Он встал и поднял корону над головой. Драгоценные камни искрились в свете, падавшем из круглого витражного окна. – Ты не могла не понимать, что я откажусь от твоего предложения. И тем не менее выдвинула это абсурдное условие. Потом ты назвала меня лжецом, из чего следует, что ты не заинтересована в переговорах. Итак, Корделия Карстерс. Зачем ты на самом деле сюда пришла? Просто для того, чтобы посмотреть, как я… – Велиал посмотрел взгляд на корону и улыбнулся. – Всхожу на престол?

Корделия взглянула ему прямо в глаза.

– Я здесь потому, – произнесла она, – что я верю в Джеймса.

Велиал застыл.

«Джеймс, – мысленно взмолилась она. – Если хоть частица твоей души осталась в этом теле, если часть тебя еще живет, если воля Велиала не уничтожила тебя. Знай, что я верю в тебя. Знай, что я люблю тебя. И Велиалу не под силу это изменить».

Принц Ада не шевелился. В этом было что-то странное – как будто его околдовал чародей. Затем руки демона начали очень медленно, рывками, опускаться. Пальцы разжались, корона покатилась по полу. Он выпрямился и посмотрел Корделии в лицо.

И она вздрогнула, увидев его глаза. Сердце едва не выпрыгнуло из груди. Глаза были золотыми.

– Джеймс? – прошептала она.

– Корделия, – произнес он голосом Джеймса, тем же самым голосом, который называл ее Маргариткой. – Дай мне Кортану.

Она ожидала услышать от мужа что угодно, но только не это… Ведь именно это было нужно от нее Велиалу. Он был непревзойденным обманщиком. Наверняка демон мог имитировать голос Джеймса, его интонации… Корделия понимала, что если сейчас она совершит ошибку, то погибнет ее город, а потом рано или поздно будет уничтожен и ее мир.

Она колебалась, не зная, как поступить. И в этот момент Корделия услышала голос Мэтью: «Он сказал, что ты поймешь, когда настанет момент действовать». И еще Джеймс сказал, чтобы она верила в него. Она не лгала Принцу Ада. Корделия пришла потому, что верила в Джеймса. Нельзя было терять веру, и не только из-за слов Джеймса. Именно вера в себя, в друзей помогла ей многого достичь, дойти почти до конца. Пути назад не было.

Но Корделия не могла пошевелиться, не могла сделать и шага к алтарю. Она размахнулась и бросила Кортану. Девушка едва не вскрикнула, когда меч, вращаясь, пролетел это небольшое расстояние и очутился в руке Джеймса, который поймал его за рукоять.

Он смотрел на жену. Его глаза были по-прежнему золотыми, и были полны печали.

– Маргаритка, – произнес Джеймс.

И вонзил меч себе в сердце.

Каждый Сумеречный охотник считал, что погибнет в бою; это было естественно, потому что им с детства внушали, что это самая почетная, самая лучшая смерть. В этом Ари Бриджсток не отличалась от остальных. Она часто размышляла, какая битва станет для нее последней, и сегодня у девушки появилась уверенность, что ее час настал.

С ней была Анна, но это было слабым утешением. Ари считала Анну великим воином, но даже великий воин не смог бы ничего сделать в такой ситуации. Их окружила целая орда Стражей, их было и так достаточно, чтобы справиться с армией Сумеречных охотников, но они все шли и шли.

Одновременно, даже не советуясь, девушки решили, что сейчас нет ни времени, ни возможности уничтожать демонические руны. Они могли лишь сдерживать волну врагов, сбивать с ног ближайших Стражей, что давало небольшую передышку… А через несколько минут смертельно раненные враги снова поднимались.

Анна двигалась с молниеносной быстротой, рубиновая подвеска сверкала на груди, и Ари подумала, что драгоценный камень похож на каплю крови ангела. Клинок мелькал так стремительно, что Ари не могла разглядеть его как следует – он был похож на серебристое облако. В мозгу возникла мысль: «Я готова умереть здесь, сейчас, лишь бы Анна осталась жива».

Когда девушка повторила про себя эту фразу и осознала, что готова к смерти, она успокоилась и стала мыслить яснее. Почувствовав прилив энергии, напала на какого-то высокого Стража в окровавленной одежде. Ее клинок вонзился врагу в сердце.

И в этот момент она услышала, что Анна зовет ее по имени. Ари обернулась, не успев вытащить меч из тела Стража, и увидела бывшую Железную Сестру, которая замахнулась черным посохом, усаженным шипами. Ари рванула на себя кханду, раненый Страж упал на каменные плиты; но было поздно – девушка поняла, что у нее не хватит времени отразить удар Железной Сестры…

Женщина-Страж выронила оружие и тяжело грохнулась наземь. Ари решила, что Анна успела подобраться сзади и уничтожить руну. Да, Анна находилась за спиной у Стража, в ее руке пылал ангельский клинок, но она была слишком далеко. Она не могла ранить врага. Девушка смотрела на лежавшую на земле женщину-Стража с изумлением и даже страхом. Ари никогда прежде не видела на лице Анны страха.

– Что, черт побери?.. – прошептала Анна, и только в эту минуту Ари поняла, что все Стражи падают.

Они валились на залитую кровью траву, словно марионетки с обрезанными ниточками. А потом, прежде чем Анна или Ари успели опустить оружие, послышался жуткий звук, похожий на треск рвущейся ткани или плоти. Из тел Железных Сестер и Безмолвных Братьев полезли демоны-химеры: некоторые выползали из раскрытых ртов и глаз, другие – из ран. Кровь била фонтаном.

Ари попятилась. Несмотря на все отвращение, она машинально приготовилась к бою с химерами. Окровавленные демоны что-то стрекотали, скалили зубы. Они были меньше, чем она представляла, размером с поросят. Ари высоко подняла кханду… и ахнула от изумления. Демоны развернулись и обратились в бегство, как стая крыс. Они ползли и прыгали по влажной от растаявшего снега траве, карабкались на стены и исчезали.

Во дворе наступила тишина. Ари стояла среди тел Безмолвных Братьев и Железных Сестер, которые лежали неподвижно, словно изваяния на крышках гробниц. Из собора не доносилось ни звука, ничего, что могло бы объяснить странный поворот событий. Неужели Корделия нашла Джеймса? Неужели Велиал убит? Что-то наверняка произошло, что-то очень важное…

– Ари!

Анна схватила Ари за руку, развернула лицом к себе, отбросила свой ангельский клинок, и он шипел в траве, как гаснущая свеча, но девушка, казалось, не обращала на это внимания. Она прикоснулась к лицу Ари – рука была покрыта засохшей кровью и грязью, но Ари прижалась к ней лицом, потянулась к Анне.

– Я думала, что ты погибнешь, – прошептала Анна. – Что мы обе погибнем.

Ее темные волосы падали на лоб, почти скрывали ярко-синие глаза; Ари хотелось только одного: поцеловать ее.

– И я поняла… поняла, что готова пожертвовать собой без малейших сожалений. Но не тобой. Я не вынесла бы жизни без тебя.

– А я не вынесла бы жизни без тебя, – ответила Ари. – Поэтому никаких жертв. Ради меня.

Когда Анна привлекла ее к себе, она выронила кханду; Анна гладила волосы Ари, рассыпавшиеся по плечам.

– Ты от меня больше не уйдешь, – почти яростно шептала она. – Я хочу, чтобы ты осталась со мной на Перси-стрит. Я не желаю, чтобы ты переезжала в какую-то квартиру неизвестно где, с бра…

Ари, улыбаясь, качала головой; она не могла поверить, что они говорят об этом сейчас, но потом вспомнила, что Анна всегда сразу говорила то, что считала нужным сказать.

Девушка подняла голову, посмотрела Анне в лицо; оно было так близко, что она чувствовала дуновение ветра от взмаха ресниц Анны.

– Никаких бра, – сказала Ари. – Никаких квартир в Пимлико. Только ты и я. Мой дом там, где ты.

Корделия закричала.

Клинок вошел в грудь Джеймса с ужасным звуком, она слышала, как он разрезает мышцы, кости. Корделии казалось, что она чувствует его боль. Когда Джеймс рухнул на колени, она бросилась на невидимую стену, отделявшую ее от алтаря, колотила ее, как будто стена действительно была стеклянной и ее можно было разбить, но все было бесполезно.

Джеймс стоял на коленях, сжимая окровавленными руками эфес Кортаны. Он склонил голову, и Корделия не видела его лица. Он сжал оружие сильнее, и костяшки пальцев побелели. Пока Корделия тщетно пыталась сломать разделявший их барьер, Джеймс сделал резкое движение, и она почувствовала, как лезвие снова касается ребер. Он выдернул клинок из тела.

Секунду смотрел на скользкий от крови меч, а затем разжал пальцы, и Кортана со звоном упала на ступени. Потом поднял голову и взглянул на Корделию. Из раны на груди, пульсируя, вытекала кровь.

Он смотрел на нее серебряными глазами. Когда он заговорил, на губах выступила кровавая пена; его голос был глухим, но знакомым. Это был голос Велиала.

– Что это такое? – произнес демон, в изумлении разглядывая меч, перепачканные кровью руки.

– Ты умираешь, – сказала Корделия. Она обнаружила, что больше не боится Велиала. Что вообще больше ничего не боится. Самое худшее, что могло произойти, произошло. Велиал должен был умереть, и Джеймс вместе с ним.

– Это невозможно, – прохрипел он.

– Ты ошибаешься, – возразила Корделия. – Ты был в третий раз ранен Кортаной.

Откуда-то издалека донесся странный гул. Девушка почувствовала, что фундамент собора содрогается. Мертвый архиепископ повалился на пол и превратился в кучу костей и гнилых тряпок.

– Воля человека не может быть сильнее моей, – шипел Велиал. Кровь капала у него с подбородка. – Никто не может противостоять мне. Я – орудие Бога.

– Нет, – возразила она. – Ты был орудием Бога.

Велиал затрясся, его губы задрожали, и в этот момент Корделии показалось, что она видит не лицо Джеймса, а лик ангела, которым был Велиал в незапамятные времена, до того, как выбрал жажду власти, войну и Падение. Его серебряные глаза широко раскрылись, и в них мелькнул какой-то почти детский страх.

– Я не могу умереть, – прошептал он, вытирая кровь с губ. – Я не знаю, как это – умирать.

– Никто из живущих не знает этого, – ответила Корделия. – Видимо, тебе предстоит научиться, как и всем остальным.

Велиал обмяк. Внезапно крыша собора исчезла – а может быть, это была иллюзия. Не было слышно ни грохота, ни скрипа. Она просто пропала, и Корделия, подняв голову, увидела небо, похожее на огромный водоворот, черные тучи, багровые молнии. Но тучи постепенно рассеивались. Она разглядела кусочек синего зимнего неба, луч света. Луч проник в окно аббатства, и на каменном полу возник сияющий золотой прямоугольник.

Велиал откинул голову назад. В небе над собором облака, наконец, разошлись – теперь это были обычные белые облака, освещенные холодным зимним солнцем – и в этом свете казалось, что демон испытывает одновременно страдания и радость, как мученик. Он поднялся на ноги и вышел из тела Джеймса, словно змея из своей старой кожи. Джеймс беззвучно скользнул на пол. Теперь демон имел вид мужской фигуры, сотканной из ослепительного темного света. Он воздел руки к Небесам, от которых так давно отвернулся.

– Отец? – произнес он.

Луч света пронзил облака, проник в собор и ударил Велиала, словно копье. Демон загорелся, тень, охваченная пламенем, взвыла от боли.

– Отец, нет!

Но Небеса не слышали его криков. Корделия, как во сне, смотрела на Велиала, который поднимался в воздух. Он сопротивлялся, извивался, рев его походил на раскаты грома, но все было бесполезно. Он взлетел над крышей собора и исчез.

Барьер, который не позволял Корделии подойти к алтарю, рухнул. Она взбежала по красным от крови ступеням и упала на колени рядом с Джеймсом.

Белый, как мертвец, он лежал на спине в багровой луже. Она прижала руку к его шее, пытаясь нащупать пульс. И ахнула.

Он был жив.

* * *

Джесс медленно опустился на землю, не выпуская из объятий Люси. Все произошло так внезапно: только что он целовал ее, ее рука, такая теплая, такая знакомая, гладила его волосы.

А в следующий миг Люси застыла, как будто в нее попала пуля, – и обмякла, словно мертвая. Он сидел, прижавшись спиной к стене, и осторожно держал ее, положив голову девушки себе на плечо. По крайней мере она была жива. Люси едва дышала, и на шее быстро-быстро билась жилка. Ее бледное лицо было в пыли. Она казалась такой хрупкой, такой легкой, как птичка.

– Люс, – прошептал он. Свободной рукой Джесс нашел в кармане стило – одно из тех, что были предназначены для написания огненных сообщений, – и быстро нацарапал на руке девушки исцеляющую руну.

Ничего не произошло. Руна не поблекла, не исчезла, но Люси не открыла глаза. Он вспоминал ее синие глаза, бродя в одиночестве по улицам Лондона – призрак, который ни с кем не мог заговорить, его никто не видел, он не чувствовал ни тепла, ни холода, ни боли. Благодаря Люси к нему вернулись чувства, вернулась жизнь. «Я готов отказаться от всего этого, – подумал он, в страхе вглядываясь в ее лицо, – лишь бы ты была жива».

– Джесс, – под арку вошла Грейс. – Я… О! Что с ней?

– Не знаю. – Джесс поднял голову. Так странно было видеть сестру в броне. Ее белые волосы были собраны в тугой узел на затылке. – Я не…

– Давай я подержу ее. – Грейс опустилась за землю и протянула руки к Люси. – У меня кончились бомбы. Я присмотрю за Люси, а ты проследи, чтобы сюда не пробрались Стражи.

В манерах Грейс было что-то официальное, строгое, как у врача; она почему-то напомнила Джессу Кристофера, и он, не успев сообразить, что делает, осторожно передал ей неподвижное тело. Грейс вытащила стило.

– Все будет в порядке, – пообещала она, изображая иратце на руке Люси. – Я позабочусь о ней.

Джессу очень не хотелось оставлять девушку, но Грейс была права – без ее бомб Стражи справятся с ними без труда. Он неловко поднялся на ноги и взял меч Блэкторнов.

Толстые каменные стены здания заглушали шум битвы. Когда Джесс вышел во двор, его едва не оглушил звон стали, воинственные крики, вопли боли и отчаяния. Юноше показалось, что в этом хаосе он разглядел лицо Уилла Эрондейла и Тессу с оружием в руках. Но он не был в этом уверен. Может быть, они пришли вместе с новым отрядом Сумеречных охотников? Или у него галлюцинации? На мостовой валялись тела – в основном нефилимы. Стражей слишком сложно убить, в отчаянии подумал Джесс.

Неожиданно он вспомнил об Оскаре. Они заперли Оскара в Институте, где пес был в безопасности, хотя его жалобный лай преследовал их до самых ворот. А если все они погибнут здесь, подумал Джесс, кто позаботится об Оскаре? Кто выпустит его?

«Прекрати», – велел себе юноша. Он понимал, что мысли путаются от усталости и тревоги за Люси. Нужно было думать о сражении, о Стражах; один из них уже заметил его – точнее, одна, Железная Сестра с пустым, холодным взглядом…

И вдруг женщина застыла, закатив глаза. Джесс ничего не понимая смотрел, как она падает на окровавленные каменные плиты, как корчится ее тело. Рот широко раскрылся, появились усики, а потом наружу выбралась химера.

Раздался чей-то хриплый крик. Джесс оторвал взгляд от упавшего Стража и понял, что все остальные тоже падают без видимых причин. Демоны, выползавшие из тел, злобно шипели – они были явно недовольны тем, что их так бесцеремонно изгнали из смертных оболочек.

Бой возобновился; Джесс слышал радостные восклицания Сумеречных охотников, видел серебристые молнии, ангельские клинки. Нефилимы атаковали демонов-химер, по двору разнесся мерзкий запах ихора. Когда последний Страж пал, Джесс заметил кое-что еще: несколько химер собрались в кучку и поползли прямо к сторожке.

«Люси», – подумал он. Он понял, что это ее заслуга; она рискнула пойти туда, куда не заглядывал ни один из живущих, воззвала к Железным Сестрам и Безмолвным Братьям, чьи тела захватили враги. И ее услышали. Ушедшие души воспротивились, изгнали химер из своих бывших тел, чтобы демонов можно было убить мечами и ангельскими клинками.

Отвратительные существа приближались. Джесс увидел их яростно горящие зеленые глаза и подумал: «Они знают». Химеры знали, что это дело рук Люси, что это она лишила их защиты… Он поудобнее перехватил меч. Убить химеру было нетрудно, но Джесс понимал, что не сумеет один справиться сразу с дюжиной этих тварей…

– Бросьте мне меч, Блэкторн!

Джесс оглянулся на крик – и оцепенел от изумления. На постаменте Военного мемориала, на статуе льва, сидела Бриджет, одетая в платье с цветочками и фартук. Ее рыжие волосы растрепались, лицо было искажено яростью.

– Я знал! – завопил Джесс. – Я знал, что ты еще в Лондоне! Но как? Как ты разрушила чары Велиала?

– Никто не смеет указывать мне, что делать! – крикнула в ответ Бриджет. – Меч!

И он бросил ей меч. Она ловко поймала оружие и спрыгнула с пьедестала прямо в гущу демонов. Когда женщина начала рубить их направо и налево, Джесс вытащил ангельский клинок и прошептал: «Хамиэль». А потом присоединился к Бриджет. Он прикончил ближайшего врага и испытал при этом кровожадное удовольствие.

А затем небо раскололось надвое.

Пульс был слабым, но прощупывался. Джеймс был жив.

Сердце Корделии колотилось как бешеное; она ожила, бросилась к Кортане, потом разорвала окровавленную рубашку Джеймса. На левой стороне груди зияла алая рана, которую он сам себе нанес.

Она подняла Кортану. За спиной у девушки раздались шаги, обернувшись, она увидела Мэтью, Алистера и Томаса. Корделия покачала головой, запрещая им подходить, и они остановились в нескольких ярдах от алтаря. Корделия очень осторожно приложила меч к ране той стороной, на которой была выгравирована надпись, рукоятью вниз. «Пусть он будет статуей на могиле рыцаря, – подумала она. – Статуей великого воина». Он закалил свою волю, и она оказалась сильнее воли Принца Ада.

Несколько долгих минут в соборе стояла тишина. Джеймс не шевелился, золотой меч поблескивал на его обнаженной, окровавленной груди. Корделия погладила его ледяную щеку и коснулась ладонью его ресниц.

– Я паладин, – прошептала она. – Я обладаю силой. Разить врагов. Исцелять любимых.

Она вспомнила, как давным-давно, в Сайренворте, обнимала метавшегося в бреду Джеймса. Он чуть не провалился в серое царство, но она тогда цеплялась за него, как будто одной силой воли могла удержать его в этом мире. И девушка повторила те же слова, что сказала ему тогда, несколько лет назад:

– Джеймс, ты должен держаться. Должен, и все. Не уходи. Останься со мной.

Джеймс захрипел. Корделии показалось, что ее пронзила молния; грудь раненого приподнялась, и Кортана на мгновение вспыхнула. Он сжал руки в кулаки и медленно, очень медленно открыл глаза.

Цвета чистого золота.

– Маргаритка, – прошептал он сипло, как будто ему в горло набилась пыль. Потом, моргая, уставился на небо. – Я что… жив?

– Да, – прошептала Корделия, почему-то чувствуя соленый привкус во рту. Она смеялась, плакала, гладила его лицо – губы, щеки, глаза. Лицо было теплым, щеки порозовели.

– Ты жив.

Она наклонилась и легко коснулась его губ. Джеймс поморщился, и Корделия отпрянула.

– Прости…

– Не извиняйся, – прошептал он и посмотрел на свою грудь. – Просто меня придавило весьма тяжелым мечом…

Корделия убрала Кортану; рана затянулась и зажила, не оставив следа, хотя Джеймс был весь в крови. Она услышала, что кто-то поднимается на алтарь – Мэтью. Он бросился к другу, подхватил его.

– Ты жив, – пробормотал он.

Они обменялись долгим взглядом, и Корделия поняла, что во время их пребывания в Эдоме произошло нечто такое, что укрепило связь между ними. Мэтью, казалось, мог думать только о Джеймсе – и Корделия решила, что так оно и должно быть.

– Я чувствовал это, знаешь, – сказал он, убирая локон, упавший Джеймсу на глаза. – Моя руна парабатая начала тускнеть… – Его голос на мгновение прервался, но Мэтью смог договорить. – А потом она вернулась. – Юноша поднял голову и взглянул на Корделию. – То, что ты сделала, это…

– Лейли! – прозвучал резкий, встревоженный голос Алистера.

Корделия вскочила на ноги. На алтарь опустилась тень – это крыша собора вернулась на место так же неожиданно, как исчезла. А на ступенях алтаря стояла Лилит.

Джесс никогда не видел ничего подобного и не мог представить, что такое возможно, – разве что на старинных полотнах, где изображались боги, спускающиеся на Землю. Черные тучи сталкивались, как гигантские ядра, и раздавался гул, который был оглушительнее любого земного грома.

Земля у него под ногами дрогнула, и юноша едва не упал. Дюжина зигзагообразных молний, черных, как посохи Стражей, ударила с неба. Одна, рассыпая дождь искр, попала в Военный мемориал. Вторая угодила в двери аббатства, и могучие дубовые створки едва не слетели с петель. Джесс услышал, как кто-то громко выругался; он был почти уверен, что это Уилл.

Новая молния сверкнула гораздо ближе, совсем рядом со сторожкой. Джесс попятился, а Бриджет подняла меч Блэкторнов, как будто собиралась отразить удар…

Молния ударила прямо в оружие. Клинок охватило пламя, а затем он раскололся на мелкие куски. Бриджет отбросило назад; выронив рукоять, она рухнула на мостовую, а грозовые тучи начали отступать.

Джесс шагнул к ней, пытаясь сохранять равновесие, – земля по-прежнему содрогалась. Демоны-химеры носились по двору, словно обезумевшие черные жуки. Джессу показалось, что он увидел какую-то темную фигуру, вылетевшую из собора прямо сквозь крышу и устремившуюся в просвет в облаках. Он моргнул, и тень исчезла; юноша не мог смотреть на небо, потому что с него лился чистый золотой свет. Джесс почти успел забыть его за эти долгие темные дни.

Он огляделся. Вокруг был хаос. Химеры вспыхивали, когда лучи солнца падали на них, и бегали вокруг, подобно живым факелам. С неба сыпались какие-то золотые искры. Одна коснулась щеки Джесса – но не обожгла, а, наоборот, принесла прохладу. Бриджет села на земле и принялась отряхивать свое платье в цветочек. Она злобно хмурилась.

– Джесс!

Он обернулся. Сквозь дождь золотых искр Джесс увидел Люси – она стояла под аркой, прижимая руки к груди. Рядом с ней была Грейс, она радостно улыбалась, и Джесс вдруг подумал, что не знает, кто именно окликнул его.

Возможно, это не имело значения. Это были два самых важных для него человека: его сестра и девушка, которую он любил.

Он бросился бежать к ним. Люси удивленно оглядывалась. Золотая пыль касалась ее лица.

– Она сделала это, – бормотала Люси. – Маргаритка сделала это. Велиал мертв. Я чувствую.

– Смотрите, – прищурившись, сказала Грейс. – Это же твои мама и папа, Люси.

И все посмотрели в сторону аббатства. Значит, ему не привиделось, подумал Джесс. Уилл и Тесса помогали Евгении и Гидеону открыть двери собора. У входа собралась толпа: Джесс заметил Габриэля Лайтвуда, Шарлотту Фэйрчайлд. Вероятно, им сказали, что Джеймс и все его друзья находятся внутри.

– Джеймс, – прошептала Люси, широко раскрыв глаза. И, несмотря на слабость, она побежала к дверям аббатства. Джесс и Грейс последовали за ней.

Лилит.

Она была высокой, холодной и белой, как мраморная колонна; длинные черные волосы спускались ниже пояса. На ней было платье из совиных перьев, которое шевелилось, когда она двигалась, и переливалось разными цветами: кремовым, коричневым, темно-оранжевым.

– Мой паладин, – произнесла она довольным тоном. – Ты действительно совершила чудо.

Корделия услышала шаги и заметила за спиной Лилит Анну и Ари. Они появились из южного трансепта и застыли при виде этой странной сцены: Мэтью, склонившегося над окровавленным телом Джеймса; Томаса и Алистера, которые стояли у подножия алтаря, глядя на Лилит и Корделию.

Вот оно, спокойно подумала Корделия. Сейчас все кончится. Она избавится от Лилит или погибнет, пытаясь освободиться.

– Я не твой паладин, – возразила девушка.

Лилит небрежно взмахнула белой, как полотно, рукой.

– Нет, ты мой паладин. Ты оправдала мои ожидания, и даже сверх того. Велиал убит, Эдом больше не подчиняется ему. Мое царство снова принадлежит мне. Разумеется, – добавила она, – твоя работа еще не закончена. Видишь ли, после смерти Велиала Асмодей обязательно захочет завладеть Эдомом. Но он еще не знает, что у меня в рабынях убийца Принца Ада! Ты выступишь против него как мой самый могучий воин, и я уверена, что ты снова одержишь победу.

Корделия быстро оглянулась. Она посмотрела на сияющий меч, лежавший на полу. На Мэтью, державшего Джеймса за плечи, на мужа, который пытался сесть, хватая ртом воздух. Его взгляд, полный холодной ненависти, был прикован к Лилит.

– Можешь оставить их себе, если желаешь, – произнесла Лилит, кивая на Мэтью и Джеймса, – одного из них, или обоих, если они не будут отвлекать тебя от выполнения моих приказов. Сегодня у меня хорошее настроение.

– Мне кажется, ты меня не расслышала, – сказала Корделия. – Я больше не твой паладин, Лилит. Мы с тобой заключили сделку, и я сделала то, что от меня требовалось.

Матерь Демонов хмыкнула.

– Это не совсем так. В конце концов, ведь не ты убила Велиала, верно? Смертельный удар нанес Джеймс Эрондейл. – Ее губы искривились в зловещей усмешке. – Как там говорится у вас, нефилимов? Что-то насчет Закона, который остается Законом, как бы мы ни желали это изменить?

– Sed lex, dura lex. Закон суров, но это Закон, – произнесла Корделия, глядя на Лилит сверху вниз. – Да, действительно, следует придерживаться буквы Закона, то же касается и любой клятвы и договора. Вот почему я тщательно обдумала те слова, которые ты должна была произнести. Ты помнишь, в чем я попросила тебя поклясться? – Корделия уверенно смотрела в лицо Лилит. – «Поклянись, что, если Велиал умрет от моего меча, ты освободишь меня от клятвы паладина. Поклянись именем Люцифера».

В глазах Лилит вспыхнули темно-красные огоньки.

Корделия продолжала:

– Я не обещала тебе нанести смертельный удар. Я сказала только, что удар будет нанесен Кортаной. Так и произошло.

Лилит оскалила зубы.

– Послушай меня, девчонка…

Корделия рассмеялась, и ее смех разрезал тишину, как лезвие ножа.

– Ты больше не можешь приказывать мне, – сказала она. – Ты даже не можешь приказать мне слушать тебя. Ты не имеешь надо мной власти; ты не мой сюзерен, а я не твой вассал. Ты знаешь, что я говорю правду и что ты связана своей клятвой: ты не можешь причинить вреда ни мне, ни тем, кого я люблю. – Девушка улыбнулась, глядя на разъяренную Лилит. – На твоем месте, демон, я бы не стала здесь задерживаться. Чары Велиала рассеялись, и ты находишься на освященной земле.

Лилит зашипела. Гадюки вырвались у нее из глаз и заметались, как кнуты, когда она шагнула к Корделии.

– Как ты смеешь противиться мне, – рычала демонесса. – Даже если я не смогу причинить тебе вреда, я заберу тебя с собой в Эдом, заточу тебя там. Ты не сможешь бежать, ты станешь моей узницей. Если ты не принадлежишь мне, ты не будешь принадлежать никому…

– Сеной. – Звук знакомого голоса походил на удар колокола. Лилит застыла, ее лицо исказила чудовищная гримаса. – Сансеной. Самангелоф.

Корделия обернулась. Джеймс стоял, опираясь на плечо Мэтью. В правой руке Джеймса поблескивал револьвер, и на серебристой поверхности четко выделялась надпись: «Лк. 12:49». «Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!»

Джеймс слегка пошатывался, его одежда была пропитана кровью, но он держался прямо, и в его глазах пылал гнев.

– Ты помнишь это оружие, – обратился он к Лилит. – Ты помнишь, какую боль испытала, когда я в тебя выстрелил. – Он хищно усмехнулся. – Если ты сделаешь еще один шаг к Корделии, я продырявлю тебя. Возможно, ты не умрешь, но пожалеешь о том, что жива.

Лилит снова зашипела, ее черные волосы поднялись, как от ветра, и пряди превратились в тонких змей. Из пасти каждой капал яд.

– Велиал мертв, – сказала она. – А вместе с ним исчезла и твоя власть над тенями, и власть твоей сестры над мертвыми. Сомневаюсь, что ты сумеешь выстрелить из этого оружия…

Джеймс взвел курок. Раздался щелчок.

– Ты готова рискнуть? – спросил он.

Лилит молчала. Прошла секунда, другая. Рука Джеймса не дрожала; дуло револьвера было направлено в грудь Матери Демонов.

Внезапно что-то произошло. Корделия почувствовала некое неуловимое изменение – так люди чувствуют смену времен года. Каменные плиты, на которых стояла Лилит, разогрелись и испускали оранжевое свечение, став похожими на жидкую лаву. В воздух взметнулись язычки пламени, подол платья Лилит загорелся. Запахло палеными перьями.

Лилит пронзительно закричала, а затем душераздирающий вопль женщины превратился в потусторонний крик демона. Ее фигуру окутали тени, захлопали могучие бурые крылья. Демонесса приняла облик совы и поднялась в воздух. И в эту минуту Джеймс нажал на спуск.

Но выстрела не последовало. Послышался сухой металлический щелчок – и все. Джеймс опустил оружие, не сводя взгляда с совы, которая в панике била крыльями, поднимаясь все выше и выше. Через несколько мгновений она скрылась во мраке.

Лилит была права. Джеймс больше не мог стрелять из магического оружия.

Он испустил тяжкий вздох и разжал пальцы. Револьвер с глухим стуком упал на пол. Джеймс с улыбкой посмотрел на Корделию.

– Скатертью дорога, – произнес он.

Корделия хотела подбежать к нему, сжать его в объятиях, прошептать ему, что они в безопасности, что все наконец-то закончилось. Но едва он произнес эти слова, в собор ворвался ослепительный свет, и бесчисленные пылинки замерцали в золотых лучах. Свет лился в распахнутые двери.

В дверях появилась Люси, которая выкрикивала имя Корделии, за ней вошли Джесс и Грейс, Уилл и Тесса, и все они побежали к Джеймсу. За ними следовали Евгения, Флора, Гидеон и Габриэль, Софи и Чарльз, и даже Шарлотта, которая радостно вскрикнула, увидев Мэтью.

Там были еще и другие, дюжины незнакомых Корделии Сумеречных охотников; собор наполнился людьми, а она без сил опустилась на пол рядом с Джеймсом и Мэтью. Мэтью улыбнулся ей и, спустившись с алтаря, поспешил к отцу и матери.

Джеймс взял ее за руку. Корделия знала, что у них осталось всего несколько секунд, прежде чем остальные начнут обнимать их, всхлипывать от радости, выражать благодарность и тому подобное.

Она взглянула на него. Он был покрыт запекшейся кровью, грязью, исцеляющими рунами. На ресницах у него еще осталась пыль Эдома. Корделия подумала о том, что хотела сказать ему: что все кончено, что они спасены… Сказать, что любит его больше жизни и до сих пор не знала, что люди способны так любить.

Джеймс заговорил первым. Голос был хриплым, но глаза сияли.

– Маргаритка, – произнес он. – Ты верила в меня.

– Конечно же, я верила в тебя, – улыбнулась она и поняла, что больше ничего говорить не нужно. – И всегда буду верить.

Кода

На Лондон опустилась ночь. Но это была не та демоническая ночь, душная, черная, безмолвная, которая царила в городе в течение последних нескольких кошмарных дней. Это была обычная лондонская ночь, полная жизни и шума, стука колес экипажей, далекого свиста поездов, приглушенных криков гуляк. В небе сияла луна, мерцали созвездия. Джем выскользнул из Института и остановился во дворе, вдыхая холодный и чистый январский воздух. Снова наступила зима, а за ней, уже совсем скоро, должна была прийти весна.

Внутри, в Институте, он видел усталость, тепло, даже слышал смех. Пока не все были способны радоваться; было и потрясение, и горе, и равнодушие к окружающему миру. Анна Лайтвуд вернулась в Аликанте, чтобы быть с семьей, Ари Бриджсток отправилась с ней. Но, как знал по своему опыту Джем, даже после тяжкой утраты человек продолжает жить и учится существовать со шрамами, оставшимися от глубоких ран.

А молодые быстро оправлялись от потрясений. Несмотря на все, через что ей пришлось пройти сегодня, Корделия плакала от счастья, узнав, что у нее теперь есть младший брат, Закари Араш Карстерс. Сона должна была вернуться на следующее утро с новорожденным, и Корделии с Алистером не терпелось их увидеть.

В мире существует равновесие, размышлял Джем. Жизнь и смерть, горе и радость. Они вели себя храбро, Джеймс и его друзья, они проявили неслыханную силу духа – выжили в Лондоне, принадлежавшем Велиалу, выжили в пустыне Эдома. После Вестминстерского аббатства Джеймс сказал Джему, что годы обучения у него, совместные тренировки, когда он закалял свою волю и учился владеть собой, и подали ему мысль, что он сможет сопротивляться Велиалу и на миг перебороть демона, вселившегося в его тело.

Но это была лишь одна из причин, подумал Джем. Он не отрицал силы воли Джеймса, но Велиала погубила величайшая слабость демонов: они не понимали, что такое любовь и вера. Велиал недооценил не только Корделию, Люси и Джеймса, но и их друзей, того, что они готовы были совершить ради друг друга. Он не видел их такими, какими видел их Джем сегодня в гостиной Института. Корделия спала в кресле, пока Джеймс держал ее за руку; Алистер и Томас, тоже держась за руки, сидели у камина; Люси и Джесс перешептывались и бросали друг на друга многозначительные взгляды. Мэтью примирился со своими родителями и, впервые за долгое время, с самим собой. А Уилл и Тесса радостно улыбались Джему и, как всегда, протягивали к нему руки.

Джем рассеянно оглядел двор. Пошел снег; он засыпал черные железные ворота, серебрился на ступенях. Джем слышал голоса своих Братьев, постоянные негромкие разговоры. Они говорили о кощунстве, которое совершил Велиал, захватив тела Железных Сестер и Безмолвных Братьев. О том, что утром нужно будет вернуть тела в Железные Могилы, чтобы они снова обрели достоинство и покоились с миром. Говорили о Бриджет Дейли, простой женщине, в которую ударила демоническая молния, и о том, какие изменения произойдут с ней – если произойдут. И еще о Лондоне: простые горожане запомнят последние дни как свирепую снежную бурю, которая заставила их сидеть по домам и отрезала Лондон от остального мира. Это уже началось: газеты во всем мире сообщали о сильной непогоде в британской столице, об оборванных телеграфных проводах, прекращении движения поездов.

Конклав нанял Магнуса Бейна, чтобы он исправил повреждения, нанесенные Вестминстерскому аббатству, но Джем знал, что эту иллюзию – забвение – создал не чародей, не какая-либо магия. Видимо, это было прямое вмешательство ангелов. «Такое уже случалось прежде, – сказал ему Брат Енох, – только ты, Захария, слишком молод, чтобы это помнить. Велиал нарушил равновесие; иногда Небеса вмешиваются и восстанавливают его, хотя мы можем только предполагать, снизойдут ли они до нас. В конце концов, ангелы не обязаны отчитываться перед нами».

Существа Нижнего Мира, которые провели эти дни в городе, судя по всему, помнили о происшедшем, хотя Магнус сказал, что воспоминания были смутными и отрывочными. Помня рассказ Корделии и Люси, Джем решил, что это к лучшему. Однако его интересовала судьба Малкольма; пока было неясно, где находился Верховный Маг в тот момент, когда Велиал захватил Лондон…

Внимание Джема привлекло какое-то движение – у ворот Института мелькнула тень. Раздался скрип. Джем знал, что ворота закрыты на замок. И тем не менее они приоткрылись ровно настолько, чтобы тень могла проскользнуть в щель.

Джем выпрямился, сжал в руках посох и посмотрел на человека, шагавшего через двор. Это был темноволосый мужчина средних лет, приятной наружности, в хорошо пошитом костюме. Однако в его лице было нечто необычное. Несмотря на морщинки, печать возраста и опыта, оно казалось юным. Нет, не юным, подумал Джем, приготовив оружие. Новым. Как будто его только что сотворили, вылепили из глины. Джем не смог бы описать ход своих мыслей, объяснить, как он пришел к такому выводу, но он знал, что перед ним.

«Демон, – прошептал голос у него в сознании. – И не просто демон. Он обладает большим могуществом».

«Стой», – приказал Джем, выставив перед собой руку, и мужчина остановился, небрежно сунув руки в карманы. Поверх костюма на нем было длинное пальто какого-то неприятного вида, напоминавшее кожу змеи или ящерицы. Снегопад усилился, но снежинки не касались волос и одежды незнакомца. Снег падал вокруг, словно не мог коснуться его.

«Зачем ты пришел сюда, демон?»

Неизвестный ухмыльнулся. Надменной, ленивой усмешкой.

– А где же хорошие манеры? – фыркнул он. – Почему не назвать меня по имени? Велиал.

Джем подобрался.

«Велиал мертв».

– Принц Ада не может умереть, – возразил демон. – Допустим, Велиал, которого вы знали, мертв… нет, это слово не совсем подходит, но могу абсолютно точно сказать, что его дух больше не потревожит ваш мир. Меня назначили на его место. Теперь я Велиал, пожиратель душ, старейший из девяти Принцев Ада, командующий бесчисленными армиями проклятых.

«Понятно, – произнес Джем. – И все же я задаю себе вопрос: зачем ты пришел сюда? Какое послание ты надеешься передать?»

В сознании бормотали взволнованные голоса, но Джем проигнорировал их – сейчас он был обычным человеком. Человеком, который любил и испытывал земные чувства, и прежде всего стремился защитить свою семью: Уилла, Тессу, их детей.

«Твой предшественник страдал от нездоровой одержимости одной семьей Сумеречных охотников, – продолжил Безмолвный Брат. – Эта навязчивая идея стала причиной многих бед и разрушений и в конце концов привела к его гибели. Надеюсь, эта слабость не перешла к тебе по наследству?»

– Еще чего, – усмехнулся новый Велиал. – Это его потомки, ко мне они не имеют никакого отношения. Мне безразличны люди, о которых ты говоришь, они для меня ничто. Предыдущий Велиал стал слабым из-за своего увлечения ими. Я надеюсь вернуть былое могущество Принца Ада.

«И ты заглянул сюда по доброте душевной, чтобы успокоить меня? – сказал Джем. – Нет. Ты боишься Кортаны. Ты знаешь, что она прикончила твоего предшественника. И не хочешь стать следующей жертвой ее владелицы».

– Людям не дано понять, что и как происходит на Небесах и в Аду, – заметил Велиал, но его улыбка была немного искусственной. – Если эта девчонка из семьи Карстерс убьет меня, ничего не изменится; меня лишь заменят другим, а тот, возможно, проявит больше настойчивости и избавится от нее.

«Итак, вернемся к сути, – произнес Джем, – ты хочешь сказать следующее: пусть Эрондейлы оставят тебя в покое, тогда и ты оставишь в покое их».

– Навсегда, – подтвердил Велиал. – Как я уже сказал, они меня не интересуют. Теперь это обычные нефилимы.

С последним утверждением Джем был не совсем согласен, но возражать не стал.

«Я передам эту информацию, – сказал он. – Уверен, им тоже не захочется иметь с тобой дело».

Велиал обнажил белые заостренные зубы.

– Восхитительно, – воскликнул он. – Я перед тобой в долгу, Безмолвный.

«Ты ничего мне не должен», – возразил Джем, но Велиал уже растаял в воздухе; осталось лишь слабое мерцание, но вскоре погасло и оно. Единственным свидетельством демонического визита был черный круг в центре двора, куда не падал снег.

Эпилог

В этот год лето пришло в Лондон поздно, а в Чизвик-хаус еще позже, как будто в поместье существовала какая-то своя смена времен года, отличная от лондонской. Несмотря на голубое небо над головой, Корделии казалось, что сады окутаны тенью; деревья зазеленели, но на заросших сорняками цветниках распустилось лишь два-три цветка. Девушка невольно вспомнила ту ночь, когда она впервые увидела этот дом, демонов, притаившихся во тьме, ветер, который нашептывал ей: «Уходи, тебя сюда не звали».

Сегодня все было иначе. Конечно, сам особняк мало изменился, но изменилась сама Корделия. Она пришла сюда не только с Люси и не тайком от всех, как в прошлый раз, – нет, она была окружена друзьями, членами семьи, рядом были ее муж и ее парабатай. Сейчас Корделия не возражала бы даже против снегопада. Среди этих людей она в любую погоду чувствовала себя уютно и спокойно.

Земля в заброшенном саду слежалась за многие годы, и выкопать яму оказалось нелегко. Это заняло все утро, хотя они копали по очереди; но в конце концов им удалось вырыть прямоугольную яму, в которую помещался гроб Джесса. Его принесли из сарая и поставили на траву на краю.

Собираясь в Чизвик-хаус, друзья взяли с собой корзины с едой и напитками, хотя вовсе не собирались устраивать здесь пикник. Зато после физической работы было приятно угоститься имбирным пивом. Все были немного потными и взъерошенными, юноши сняли пиджаки и засучили рукава рубашек. Джеймс работал больше всех, и Корделия не уставала любоваться его мускулистой фигурой. Наконец, посоветовавшись с Мэтью, он решил, что яма уже достаточно глубока, выбрался наверх и обвел взглядом стоявших вокруг друзей. Здесь собрались все: Люси и Джесс, Томас и Алистер, Анна и Ари, Мэтью с Оскаром, Корделия и Грейс.

– Ну хорошо, – произнес он, опираясь на лопату, как могильщик в «Гамлете». – Кто хочет быть первым?

Друзья переглянулись – с некоторой робостью, как дети, которых застали за шалостями. Все, кроме Анны. Та никогда не выглядела робкой. Потом все посмотрели на Мэтью. Он сидел на траве и чесал Оскара за ухом. В конце концов, это была его идея.

– Понятно, – усмехнулся он. – Очень хорошо. Я покажу вам, как это делается.

И Мэтью, поднявшись, подошел к открытому гробу. Оскар залаял. Деревья отбрасывали кружевные тени на зеленый жилет Мэтью. Последние полгода он не стриг волосы, и они касались воротника рубашки. Юноша усиленно тренировался и теперь не выглядел ни худым, ни болезненным. И улыбался он теперь иначе, искренне, счастливо, а не так, как год назад, когда Корделия переехала в Лондон, и даже не так, как зимой в Париже.

Театральным жестом Мэтью извлек из внутреннего кармана бутылку с золотистой жидкостью. Бренди.

– Вот, – произнес он, наклонился и положил бутылку в гроб. – Думаю, никого из вас не удивил мой выбор.

Корделию, по крайней мере, вид бутылки не изумил, и она была уверена, что остальные тоже ожидали чего-то в таком духе. Когда зима наконец отступила, все почувствовали себя так, словно вышли на свет после долгого блуждания во мраке. Они поддерживали друг друга эти полгода, но всему приходит конец, и первой об этом заговорила Анна. Вскоре их маленький кружок должен был распасться. Джеймс и Корделия собирались в свадебное путешествие; Мэтью отправлялся в дальние страны один; Анна и Ари уезжали в Индию. Алистер и Томас планировали помочь Соне переехать в Сайренворт. После рождения Закари и нескольких месяцев, проведенных с родственниками, у нее почему-то пропало желание жить в Тегеране. Все друзья в той или иной степени изменились, но жизнь продолжалась, и Мэтью перед расставанием предложил провести в саду Чизвик-хауса необычную церемонию, во время которой каждый должен был похоронить предмет, символизирующий прошлое.

«Это не обязательно должно быть что-то неприятное вам, просто некая вещь, которую вы рассматриваете как часть своего прошлого, но не будущего», – сказал тогда Мэтью и с грустью улыбнулся, глядя на Корделию. После января они отдалились друг от друга; нет, это была не вражда, не обида, но той близости, что возникла между ними в Париже, тоже больше не было; чувство, что они понимают друг друга без слов, исчезло. С другой стороны, Мэтью еще больше сблизился с Джеймсом, с Томасом и даже с Алистером. «Ты должна подождать, пока не заживет его сердечная рана, – говорил Корделии Джеймс. – А это возможно только в том случае, если вы будете держаться на расстоянии. Со временем все уладится само собой».

На расстоянии. Да, Мэтью собирался очень скоро удалиться от нее на большое расстояние, и Корделия не знала, когда увидит его снова.

Мэтью выпрямился, отряхнул руки и с небрежным видом отошел прочь, чтобы бросить палку Оскару. Оскар побежал по лужайке, застыл и с подозрением принюхался.

Ари расправила плечи и вышла вперед. На ней было простое розовое дневное платье, волосы были собраны в небрежный пучок. Она продемонстрировала сложенный лист бумаги, слегка обугленный по краям.

– Это письмо, которое мой отец составил, чтобы шантажировать Чарльза, – объяснила она. – Для меня оно – символ тех стандартов, которым, по его мнению, я должна была соответствовать, но которые он не считал обязательными для себя. Я решила похоронить его потому, что хочу забыть о лжи, лицемерии, фальши. О том, что еще в прошлом году я пыталась быть той девушкой, которой хотел видеть меня отец, а не той, кем являюсь на самом деле. Надеюсь, однажды он поймет меня и изменится сам.

Когда она опускала письмо в гроб рядом с бутылкой, лицо ее было печальным. Морис Бриджсток все еще находился в Идрисе, но ему пришлось покинуть пост Инквизитора. Вскоре отцу предстояло отправиться на остров Врангеля; в этом уединенном месте он должен был следить за магическими щитами, охранявшими Идрис от вторжения демонов. Миссис Бриджсток подала на развод, однако, вопреки ожиданиям, отнюдь не впала в уныние. Напротив, получив свободу, она воспрянула духом, стала самой собой; с радостью принимала в своем доме Анну и всех друзей Ари. Теперь это был гостеприимный дом, где приятно было провести время, но Корделия понимала Ари, которая сожалела о том, что случилось с отцом, и хотела, чтобы он стал лучше. Ведь и ей самой не так давно довелось испытать ровно те же чувства.

Следующим к гробу подошел Томас. Этот юноша был в некотором роде загадкой. Он тяжелее остальных переносил смерть Кристофера, в уголках глаз у него появились морщинки – неслыханное дело для такого молодого человека. Однако Корделия считала, что они придают ему мужественности. Но вместе с тем Томас обрел уверенность в себе. Всегда, сколько Корделия его помнила, он пытался все время съежиться, стать меньше ростом, ему было непривычно существовать в своем массивном, мускулистом теле. Сейчас молодой человек держался непринужденно, словно увидел себя наконец таким, каким видел его Алистер: высоким, сильным, прекрасным.

Как и Ари, он держал лист бумаги, но эта бумага обгорела так сильно, что текст прочесть было невозможно.

– Я похороню здесь письмо, которое мы попытались отправить в самом начале работы над огненными сообщениями, – сказал он. – Здесь написаны вещи, о которых я сожалею.

– Это письмо я помню, – улыбнулся Алистер.

Томас выпустил из пальцев бумажку.

– Оно символизирует то время, когда я не знал, чего хочу. – Он взглянул на Алистера. Связь, существовавшая между ними, была почти ощутимой, материальной. – Но сейчас все изменилось.

Алистер занял место Томаса; проходя мимо возлюбленного, Томас едва заметно дотронулся до его руки. Они постоянно касались друг друга: Алистер поправлял Томасу галстук, Томас взъерошивал Алистеру волосы. Сону это смешило, Корделия считала это очень милым.

Как и Мэтью, Алистер держал бутылку, только эта была совсем маленькая, с ярлыком, напечатанным прописными буквами. На миг Корделия решила, что это алкоголь – может быть, он хотел оставить в прошлом горькие мысли об отце? – но затем поняла, что ошибается. Это была пустая бутылочка из-под краски для волос. Алистер с кривой ухмылкой положил флакон в гроб.

– Знак того, – сказал он, – что теперь я предпочитаю свой естественный цвет волос.

– Ты что-то имеешь против блондинов? – угрожающе произнес Мэтью, но на его губах играла улыбка.

Алистер кивнул Корделии, и она шагнула к импровизированной могиле. Остановившись у гроба Джесса, она неуверенно посмотрела на друзей. Девушка чувствовала себя немного странно, как будто находилась на сцене – хотя аудитория здесь, конечно, была более снисходительной, чем в Адском Алькове. Она перехватила взгляд Люси, улыбнулась ей, потом на мгновение встретилась взглядом с Джеймсом, сделала глубокий вдох и отстегнула от пояса пустые ножны.

Она некоторое время задумчиво рассматривала их. Это было настоящее произведение искусства. Серебристая поверхность была покрыта золотыми инкрустациями, на ней были выгравированы руны, листья, цветы и вьющиеся растения. В солнечном свете, который просачивался сквозь кроны деревьев, ножны сверкали, словно старинная драгоценность.

– Я долго думала, – начала Корделия, – о том, чтó мне следует, так сказать, оставить позади. Сначала я решила, что это должно быть нечто связанное с Лилит. Но потом я выбрала этот предмет, наверное, единственный в своем роде. Увидев эти прекрасные ножны, отец захотел мне их подарить; пока он выбирал подарок, он чуть не опоздал на мою свадьбу, а потом, на приеме, слишком много выпил, устроил сцену. – Корделия догадывалась, что Мэтью смотрит на нее, но сделала вид, будто ничего не замечает. – Он так до конца и не понял, что мне не нужны были дорогие подарки. Мне нужен был он, мой отец. Мне нужно было, чтобы он был рядом. Но… я никогда не говорила ему об этом. Я молчала.

Она опустилась на колени рядом с гробом и положила в него ножны. Блестящий предмет выглядел неуместно рядом с помятыми бумажками и бутылкой. Корделия продолжала:

– Если бы я решилась, нашла время и поговорила по душам с отцом, это вряд ли изменило бы его судьбу и наши отношения, зато сейчас мне не пришлось бы сожалеть о своем молчании. Если бы я рассказала вам всем о том, что отправляюсь искать кузнеца Велунда, я, возможно, не совершила бы ужасной ошибки. – Корделия поднялась с земли. – Я хочу оставить позади привычку таиться от близких, скрывать свои секреты, чувства. Ну, может быть, не все секреты стоит обнародовать… – Она слегка улыбнулась. – Я говорю о тех, которые мы храним, потому что нам стыдно, или потому, что мы боимся осуждения, воображаем, что нам присущ тот или иной фатальный недостаток. Наши несовершенства всегда выглядят гораздо серьезнее в наших собственных глазах, нежели в глазах людей, которые нас любят. Если человек любит, он всегда простит.

Люси громко захлопала в ладоши.

– Теперь, когда мы с тобой парабатаи, у тебя не должно быть секретов! По крайней мере, от меня, – добавила она. – А этим непосвященным можешь вообще ничего не рассказывать, если не захочешь.

Раздался хор возмущенных голосов.

– Люси, дорогая, – заговорила Анна. – Зачем ты даешь Корделии дурные советы? Нам всем хочется услышать, что она расскажет о себе, и неважно, насколько скандальны эти сведения. Вообще-то, чем скандальнее, тем лучше. – И она лукаво улыбнулась.

– Анна, – притворно суровым тоном произнес Мэтью, – мне казалось, сейчас твоя очередь. Что ты для нас припасла?

Анна изобразила рукой в воздухе нечто вроде волны.

– Ничего. Мне нравится моя жизнь, какой она была и есть, я довольна собой и ни о чем не сожалею.

Даже Алистер рассмеялся, услышав эти слова. Ари положила руку на плечо Анне. Корделия отметила про себя, что Анна была одета в жилет с розовыми полосками, в тон платью Ари – в последнее время в одежде Анны постоянно присутствовали предметы такого же цвета, что и платья девушки. Для Анны это было своего рода выражение привязанности, намного более серьезное, чем брачные руны.

– Тогда я буду следующей.

Все оглянулись. Грейс говорила редко, и слышать ее голос им до сих пор было непривычно.

– Ведь мне, наоборот, о многом приходится сожалеть. Если никто не возражает, конечно.

Никто не произнес ни слова, и Грейс бесшумно приблизилась к гробу, в котором когда-то покоилось тело ее брата. В последние несколько месяцев она заняла свое место в группе, стала ее частью как сестра Джесса. Никто не мог отрицать, что без ее вклада в общее дело, без работы над огненными сообщениями, они едва ли одержали бы верх над Велиалом. И еще каждый помнил слова Кристофера: если они будут вечно винить Грейс за ее поступки, они станут такими же, как Татьяна.

И все равно им было нелегко простить ее. Джеймс рассказал родителям о браслете и злых чарах; Уилл и Тесса были потрясены до глубины души. Корделия присутствовала при этом, видела их лица. Рассказ о страданиях сына причинил им боль, не сравнимую с той, которую они когда-либо испытывали сами. Родители упрекали себя, они считали, что должны были увидеть, догадаться, должны были защитить своего ребенка.

Джеймс возражал, объяснял, что браслет не позволял им видеть, не позволял помочь, защитить. Повторял, что им не в чем себя винить. Но удар был слишком силен, и в тот же день Грейс незаметно покинула Институт и переехала в дом Консула, где помогала Генри модернизировать лабораторию.

Джесс волновался: может быть, это будет неудобно, ведь она отвергла Чарльза? Но Грейс успокаивала его: Шарлотта и Генри все знали, а Грейс с Чарльзом пришли к взаимопониманию. Да, сначала Чарльз был очень зол, но сейчас сам сказал, что благодарен Грейс, что она в свое время разлучила их с Ари, так как этот брак был бы несчастливым для обоих. Сейчас Чарльз находился в Идрисе и служил помощником нового Инквизитора, Кадзуо Сато. Он писал в Лондон, обычно Мэтью, но иногда присылал письма и Ари с новостями о ее отце. Они были бы кошмарной супружеской парой, говорила Ари, но как друзья удивительно хорошо ладили друг с другом.

Когда речь шла о Грейс, друзья невольно искали в лице, голосе, словах Джеймса какой-нибудь намек – в конце концов, это ему она причинила больше всего зла. Ко всеобщему удивлению, после смерти Велиала он быстро перестал сердиться на нее. Однажды ночью, в спальне, Корделия спросила: «Мы редко говорим о Грейс и о том, как относиться к ней дальше, но все смотрят на тебя и готовы последовать твоему примеру, что бы ты ни решил. А ты, как мне кажется, простил ее. – Она перевернулась на бок и с любопытством взглянула мужу в лицо. – Или нет?»

Он повернулся к Корделии. Его глаза сверкали, как золотое пламя, и ей становилось жарко, когда его взгляд скользил по ее обнаженным плечам и шее. Она знала, что ей никогда не надоест любоваться на него, а он, в свою очередь, был все так же страстно влюблен в нее и не мог отвести от Корделии глаз, когда они оставались вдвоем. «Наверное, мы редко говорим о Грейс потому, что я почти не думаю о ней, – улыбнулся он. – Труднее всего было рассказать другим. А потом… Не знаю. Возможно, я ее простил. Так или иначе, я обнаружил, что не могу ненавидеть ее, когда у меня есть все, а у нее – ничего».

– Может быть, тебе нужно поговорить с ней? Услышать, как она просит у тебя прощения? – спросила Корделия, но Джеймс покачал головой.

– Нет. Мне это не нужно. А что касается Грейс, она никогда не забудет ни своего детства, ни совершенных ею поступков. Ни наказание, ни месть, ни просьбы о прощении ничего не смогут здесь изменить.

Совершенных ею поступков. Корделии вспомнились слова Джеймса, когда Грейс вытащила из кармана два серебряных полумесяца, обломки проклятого браслета. Она смотрела на Джеймса, и взгляд ее серых глаз был непроницаем. На щеке у девушки белел шрам, но это была не память о битве у Вестминстерского аббатства, а след недавнего несчастного случая в лаборатории Фэйрчайлдов.

Джеймс кивнул ей, и Корделия поняла, что им и в самом деле не нужно разговаривать, чтобы оставить их отношения в прошлом. Все давно закончилось, Джеймс стал другим человеком, сильнее, взрослее, и теперь это воспоминание было лишь едва заметным булавочным уколом, неспособным причинить боль.

Грейс уронила сломанный браслет в гроб, и обломки зазвенели о стекло. Она долго смотрела на браслет, прежде чем отойти. Девушка шла с прямой спиной, ветер развевал светлые волосы.

Грейс приблизилась к Джессу. Он на миг положил руку сестре на плечо, потом направился к гробу. Корделия подумала, что он сильнее всех изменился с января этого года. Тогда, зимой, Джесс был бледным и худым, особенно для Сумеречного охотника, несмотря на упорное стремление трудиться, тренироваться, получить навыки, которые большинство нефилимов усваивали с раннего детства. Последние полгода он почти ежедневно тренировался с Мэтью и Джеймсом, пока не научился забираться по канатам под потолок, не сбивая дыхания. Джесс стал мускулистым и сильным, загорел, у него появились новые Метки. Модную одежду, которую Анна помогала ему выбирать перед Рождеством, пришлось несколько раз перешивать. Он больше не был похож на мальчика, выросшего в заколдованном лесу среди фэйри: это был молодой мужчина, здоровый и энергичный.

Он показал какой-то зазубренный, почерневший кусок металла, и Корделия поняла, что это рукоять сломанного меча Блэкторнов. На поперечине был выгравирован символ рода – терновый венец.

– Я, – ровным голосом начал Джесс, – собираюсь оставить в прошлом запутанную историю моей семьи. Чувства, которые я испытывал к матери. Разумеется, – добавил он, – не все мои родственники от природы злы. В каждой семье найдутся и хорошие люди, и не очень. Но ужасные вещи, которые творила моя мать, были совершены после того, как она приняла это имя. Она повесила меч Блэкторнов на стену над моим гробом потому, что для нее важнее всего была так называемая честь семьи. Даже за порогом смерти я должен был помнить, что мое предназначение – стать ее идеальным Блэкторном. И поэтому я хочу похоронить то, что моя мать считала принадлежностью ее Блэкторна; я хочу забыть об этом и начать жизнь заново в качестве другого Блэкторна. Такого, каким я сам захочу стать.

Он положил рукоять меча среди других предметов и несколько секунд стоял, глядя на гроб, так долго служивший ему тюрьмой. Потом с решительным видом отвернулся, высоко поднял голову и пошел к своему месту рядом с Люси.

Настала очередь Люси. Прежде чем отойти от Джесса, девушка сжала его руку. Она уже сказала Корделии, что принесет с собой – изображение пиксиды, которое они забрали из квартиры чародея Эммануила Гаста.

Корделия знала, что Люси до сих пор испытывает чувство вины из-за допроса Гаста, из-за каждого случая, когда она вынуждена была приказывать мертвым, хотя Гасту пришлось в свое время хуже всего. Люси сохранила способность видеть призраков, но после смерти Велиала уже не имела над ними власти. Она по секрету призналась подруге, что рада этому, потому что навсегда избавилась от искушения.

Она ничего не сказала, когда бумажка опустилась в гроб; Люси, которая исписывала бесконечные блокноты и тетради, которая всегда умела найти нужные слова, теперь не знала, что говорить. Она смотрела на лежавшие в гробу предметы, безвольно опустив руки, и подняла взгляд только после того, как Джеймс шагнул к могиле – нет, напомнила себе Корделия, это была не могила. Да, это было своего рода прощание, но оно приносило не горе, а надежду.

Стоя рядом с сестрой, Джеймс смотрел на Корделию. Здесь, в тени, его глаза сияли как солнце. Он медленно вытащил из кармана револьвер, покрытый царапинами и вмятинами.

– Мне кажется, я должен извиниться перед Кристофером, – начал он. – Он потратил столько времени и испортил столько ценных вещей, пытаясь заставить его стрелять. – На губах Джеймса появилась горькая улыбка. – И все же я хочу оставить револьвер здесь. Не потому, что он больше не стреляет, а потому, что я мог пользоваться им только благодаря родственной связи с Велиалом, а Велиала больше нет. Способности, которыми были наделены мы с Люси, не были для нас даром, это всегда было бремя. Тяжкое бремя, от которого мы избавились с радостью. – Он взглянул на Люси, и та кивнула. Ее глаза блестели. – Мне хочется думать, что Кристофер понял бы меня, – сказал Джеймс и, опустившись на колени, положил оружие в гроб.

Он испустил долгий вздох – так мог бы вздыхать путник, который, преодолев долгую и трудную дорогу, нашел приют, где можно отдохнуть. Он поднял стеклянную крышку и накрыл гроб. Раздался щелчок. Когда он поднялся на ноги, все молчали; даже Анна больше не улыбалась. Она смотрела на Джеймса задумчиво и печально.

– Что ж, – произнес он. – Прекрасно. На этом и закончим.

* * *

– Константинополь, – сказал Джеймс, обращаясь к Корделии.

Они сидели на желтом одеяле для пикника, расстеленном на зеленом газоне Гайд-парка. Неподалеку поблескивала серебристая гладь озера Серпентайн; их окружали друзья, которые тоже раскладывали свои одеяла и корзины; Мэтью играл в траве с Оскаром, и пес пытался лизнуть хозяину лицо. Корделия знала, что с минуты на минуту должны появиться родственники, но сейчас в парке была только молодежь.

Корделия откинулась назад и прислонилась спиной к груди Джеймса. Он играл с ее волосами; девушка размышляла, как бы запретить портить ей прическу, но не могла заставить себя серьезно отнестись к этому вопросу.

– А что насчет Константинополя?

– Не могу поверить в то, что через две недели мы будем там. – Он обнял ее сзади. – В свадебном путешествии.

– Почему же? Мне кажется, здесь нет ничего особенного. Город как город.

Она улыбнулась, глядя на него через плечо. По правде говоря, она и сама с трудом в это верила. До сих пор, просыпаясь по утрам, она щипала себя за руку, видя Джеймса в постели рядом с собой. Не могла поверить, что они были женаты и теперь у них имелись все положенные брачные руны, хотя, вспоминая об этом, Корделия каждый раз краснела.

Бывшая спальня Джеймса превратилась в «комнату для планирования»; Джеймс, засунув за ухо карандаш, торжественно объявил, что там они будут планировать приключения. Воображаемые путешествия в Константинополь, Шанхай и Тимбукту они уже совершили; теперь им предстояло путешествовать в реальности. Увидеть мир вместе. Они завесили стены картами, расписаниями движения поездов и адресами Институтов всего мира.

«Но что же будет с вашими будущими детьми, пока вы будете колесить по свету?» – спросил Уилл в притворном отчаянии, но Джеймс лишь рассмеялся и сказал, что они будут брать детей с собой. Возможно, заведут для них специальный чемодан и будут сдавать его в багаж.

– Какая ты жестокая, Маргаритка, – сказал он и поцеловал ее. Корделия задрожала всем телом. Розамунда как-то раз сказала ей, что целоваться с Тоби ужасно скучно, но Корделия не могла представить себе, что ей когда-нибудь наскучит целоваться с Джеймсом. Она обернулась, придвинулась ближе, и он осторожно приподнял ее подбородок…

– Эй, ты! – добродушно крикнул Алистер. – А ну, прекрати целовать мою сестру!

Корделия отпрянула и рассмеялась. Она знала, что брат вовсе не возражает, что он чувствует себя свободно среди ее друзей, достаточно свободно, чтобы шутить и дразнить их. Алистеру больше не было нужды беспокоиться, как его встретят в таверне «Дьявол», на вечере у Анны. Отношение «Веселых Разбойников» и их кружка к ее брату изменилось; но значение имело не только это. Он сам изменился. Как будто всю свою жизнь он провел в тюремной камере, а потом пришел Томас и распахнул дверь. Алистер обрел способность открыто выражать свои чувства, любовь к друзьям и семье, которую он всегда преуменьшал и даже скрывал. Сона и Корделия поражались, глядя, сколько внимания он уделяет своему новорожденному брату. Если Алистер был дома, Закари Араш ни на секунду не оставался один: Алистер постоянно носил его на руках, подбрасывал его и ловил, улыбался, когда ребенок радостно пищал. Он редко возвращался вечером без погремушки или игрушки для малыша.

Однажды, после ужина на площади Корнуолл-гарденс, Корделия проходила мимо дверей материнской гостиной и увидела Алистера на диване с ребенком. Из-под кучи одеял были видны только два розовых кулачка, двигавшихся в такт пению. Алистер вполголоса напевал персидскую мелодию, которую Корделия почти позабыла: «Ты – луна, сияющая в небе, а я – звезда, что вращается вокруг тебя».

Эту самую песню отец пел им, когда они были совсем маленькими. И Корделия подумала: да, жизнь тоже идет по кругу, все повторяется, но кто бы мог подумать, что круг замкнется именно таким образом?

– Пирожные «Бейквелл», – сказал Джесс. – Бриджет сегодня в ударе.

Они распаковывали корзину размером с Букингемский дворец и выкладывали содержимое на одеяло в сине-белую клетку, которое Люси расстелила в тени отцветавших каштанов.

Бриджет действительно была в ударе. Каждый раз, когда Люси уже думала, что корзина наверняка пуста, Джесс извлекал очередное угощение: сэндвичи с ветчиной, холодного цыпленка под майонезом, мясной пирог, землянику, пирожные «Бейквелл» и слоеные булочки с изюмом, сыр и виноград, лимонад и имбирное пиво. Оправившись после увечья, полученного в сражении у Вестминстерского аббатства, служанка целые дни проводила на кухне. Ее переполняла энергия. Седые пряди исчезли. Уилл как-то заметил, что она теперь не стареет, как все, а, наоборот, молодеет с каждым днем. И пела она теперь чаще, причем песни стали более кровожадными.

– Я припрячу несколько штук, иначе Томас все съест, – сказал Джесс и положил миндальные пирожные обратно в корзину. При этом его рукав сдвинулся, стала видна большая черная Метка на правой руке. Домашний очаг. Эта была очень редкая Метка, она носила не практическое, а символическое значение, подобно рунам горя и счастья.

Он получил ее в тот день, когда вернулся из Идриса после испытания Мечом Смерти. Большинство членов Конклава убедились в невиновности Уилла и Тессы после допроса и, конечно же, после смерти Велиала. Однако вопрос личности Джесса и роли Люси в его воскрешении оставался открытым. Конклав желал говорить с ними обоими, но Джесс твердо стоял на своем: он не хотел, чтобы Люси допрашивали с помощью Меча, предпочитая не втягивать ее в это дело. Джесс хотел, чтобы все знали, что он сын Татьяны и что из-за матери находился буквально между жизнью и смертью до тех пор, пока Люси не вернула его в мир живых. Хотел убедить всех, что Люси неповинна в занятиях некромантией. Сам он больше не желал притворяться Джереми Блэкторном. И настаивал на том, чтобы все знали, кто он такой. Он был готов отвечать за последствия. В конце концов, говорил Джесс, на допросе должно было выясниться, что он упорно сопротивлялся Велиалу и никогда не сотрудничал ни с ним, ни с каким-либо другим демоном.

Люси знала, что юноша надеялся также обелить Грейс. Уважая его волю, она осталась в Лондоне, два дня рвала на себе волосы и писала новеллу под названием «Героический Принц Джетро побеждает злонамеренный Совет Тьмы». Люси не знала, что именно произошло в Идрисе, но у нее были основания считать, что желание Джесса исполнилось.

Он вернулся из Идриса свободным, с него и с Люси были сняты все обвинения. Теперь он официально носил имя Джесса Блэкторна, и это придало ему решимости стать частью Анклава, высоко держать голову среди этих людей – в конце концов, многие из них видели, что он храбро сражался у аббатства, знали, что он помогал победить Велиала. Джесс патрулировал улицы, присутствовал на совещаниях, сопровождал Люси на церемонию парабатаев. Руну Домашнего очага, которая была постоянной, нанес ему Уилл. Джесс также получил стило, некогда принадлежавшее отцу Уилла (как и все остальные стила, оно было модифицировано таким образом, чтобы с его помощью можно было писать огненные сообщения). Руна и стило были дарами, думала Люси, – символом того, что Джесс теперь мог считать Институт своим домом. И еще она надеялась, что это было неким обещанием со стороны отца.

– Как ты можешь смеяться над аппетитом Томаса, если ты сам постоянно голоден? – фыркнула Люси.

– Я все утро провел в зале для тренировок… – негодующим тоном начал Джесс, но замолчал и прищурился. – Люс, что с тобой?

– Смотри, вон там. На скамейке, – прошептала она, не глядя на него.

Неподалеку от каменной статуи мальчика с дельфином, у невысокой ограды, стояли скамьи. На одной из них сидел Малкольм Фейд в кремовом льняном костюме и соломенной шляпе, надвинутой на глаза. Несмотря на шляпу, Люси чувствовала, что он сверлит ее взглядом.

У девушки упало сердце. Она не видела Малкольма после того рождественского приема в Институте; ей казалось, что с тех пор прошла целая жизнь.

Чародей поманил ее пальцем.

Некоторое время Люси сидела молча.

– Я должна пойти и поговорить с ним.

Джесс нахмурился.

– Мне это не нравится. Я пойду с тобой.

Люси хотелось, чтобы Джесс сопровождал ее. Она не видела верхней части лица Малкольма, но ощущала на себе его пристальный взгляд, и он отчего-то казался ей враждебным. Но девушка знала, что должна идти одна, потому что связала себя обещанием, данным Малкольму. Обещанием, которого так и не выполнила.

Она быстро огляделась и убедилась в том, что друзья не заметили чародея. Мэтью лежал на траве и загорал; Томас и Алистер играли с Оскаром; Джеймс и Корделия видели только друг друга, а Анна и Ари были заняты каким-то разговором у самого берега.

– Все будет в порядке – ты будешь видеть меня отсюда. Если ты мне понадобишься, я дам знать, – сказала Люси и, поцеловав Джесса в макушку, поднялась на ноги. Он все еще хмурился, пока она шла по траве к Малкольму.

Приблизившись к Верховному Магу Лондона, Люси заметила, как сильно он изменился. Малкольм всегда тщательно следил за своей внешностью, носил костюмы, сшитые на заказ по последней моде. Сейчас он явно опустился, выглядел неряшливо. На рукавах его льняного пиджака Люси заметила несколько дыр, а к подошвам ботинок прилипло сено и какие-то растоптанные цветы.

Она неуверенно села на скамью – не рядом с Малкольмом, но и не настолько далеко, чтобы оскорбить его. Сложив руки на коленях, посмотрела в сторону парка. Она видела друзей, сидевших на пестрых одеялах; Оскар, как золотистая молния, носился туда-сюда. Джесс внимательно наблюдал за ней.

– Чудесный день, не правда ли, – произнес Малкольм равнодушно. – Когда я покидал Лондон, земля была покрыта снегом.

– Действительно, – осторожно ответила Люси. – Где вы были, Малкольм? Я думала, что увижу вас после сражения у Вестминстерского аббатства.

Он ничего не сказал, и девушка продолжала:

– В конце концов, вы отсутствовали целых шесть месяцев, и…

Эти слова, казалось, удивили его.

– Шесть месяцев, вы говорите? Я был в зеленой стране фэйри. Для меня прошло несколько недель.

Люси была поражена. Она не слышала, чтобы чародеи часто посещали страну фэйри, если вообще ее посещали. Но это объясняло траву и цветы на подошвах ботинок. Она могла бы спросить мага, что ему там понадобилось, но чувствовала, что он вряд ли будет рад подобному вопросу. Вместо этого Люси произнесла:

– Малкольм, я лишилась своего дара. Вы, должно быть, и сами догадались об этом – Велиала нет, и я больше не могу приказывать мертвым.

Он опять промолчал.

– Мне очень жаль…

– Я надеялся, – перебил он Люси, – что ваши способности постепенно вернутся к вам. Что-то вроде процесса выздоровления.

Он по-прежнему смотрел на траву, словно искал там что-то и не мог найти.

– Нет, – прошептала Люси. – Они не вернулись. И не думаю, что это когда-нибудь произойдет. То, что я могла делать, было связано с моим дедом и умерло вместе с ним.

– А вы пытались? Вы пытались ими воспользоваться?

– Да, пыталась, – медленно проговорила Люси. – Джессамина позволила мне. Но ничего не получилось, и… и я рада этому. Я сожалею, что не могу вам помочь, но не жалею об утрате этого дара. Воспользоваться им для возвращения Аннабель было бы жестоко по отношению к ней. Я понимаю, что вы горюете о ней, но…

Малкольм быстро повернулся, взглянул на нее и сразу же отвел взгляд; Люси успела заметить лишь глаза, в которых полыхала злоба, и презрительно искривленные губы. И ей вдруг показалось, что маг ударил бы ее сейчас, если бы мог.

– Вы ничего не понимаете, – прошипел он, – вы такая же, как все Сумеречные охотники. Обещание, данное существу Нижнего Мира, ни к чему не обязывает вас, верно?

Люси, дрожа, пробормотала:

– Может быть, я сумею помочь вам как-то иначе? Я могла бы попытаться… договориться с Конклавом о каком-то возмещении ущерба, об извинениях за то, что сделали с Аннабель…

– Нет. – Он резким движением поднялся на ноги. – Обойдусь без вас. Я понял, что нефилимы для меня бесполезны.

И он взглянул на Джесса. На Джесса, с его черными волосами и зелеными глазами, на Джесса, который так напоминал фамильные портреты в Чизвик-хаусе. Может быть, Малкольм думал, что Джесс похож на Аннабель? Его лицо не выражало ничего, даже злобы; казалось, он что-то просчитывает про себя.

– Будь я проклят, если еще когда-нибудь доверюсь Сумеречному охотнику, – сказал он, не глядя на Люси, и ушел.

Девушка неподвижно сидела на скамейке. Она понимала, что винить некого, кроме самой себя. Ей не следовало давать необдуманных обещаний, не следовало говорить, что она воспользуется своей силой, тем более после истории с Гастом. Люси не хотела обманывать чародея, она собиралась сделать то, о чем он ее просил, хотя знала, что пожалеет о своем поступке. Но она понимала, что убеждать в этом Малкольма было бесполезно – он бы все равно ей не поверил.

Джесс, заметив, что Люси возвращается, поднялся. Он взял ее руку, озабоченно заглянул в лицо.

– Я собирался идти к тебе…

– Ничего страшного не произошло, – ответила Люси. – Хотя он, конечно, разозлился на меня. Я ведь дала ему обещание, но не сдержала его. Я чувствую себя ужасно.

Джесс покачал головой.

– Ты ни в чем не виновата. Ты же не знала, что твои способности исчезнут, – возразил он. – В конце концов, Малкольм зол не на тебя, а на тех, кто лишил его возлюбленной. Остается лишь надеяться, что он сумеет смириться с судьбой. Аннабель уже не вернешь, а бесконечные размышления о прошлом отравят его будущее.

– Когда ты успел стать таким мудрым? – прошептала она, и Джесс привлек ее к себе и обнял.

Некоторое время они стояли так, наслаждаясь близостью. Люси думала: какое же это чудо – она может держать Джесса в объятиях, прикасаться к нему без страха снова провалиться во тьму. Кроме того, они так давно не обнимались – ее родители следили за ними, как ястребы. Несмотря на то что они жили в Институте, им было строжайше запрещено находиться в спальне наедине за закрытой дверью; никакие жалобы и просьбы Люси не могли смягчить Уилла.

– Я уверена, что вы с матушкой, когда жили вместе в Институте, вели себя совсем не так целомудренно, – заметила Люси.

– Именно, – мрачно произнес Уилл.

Тесса рассмеялась: «Может быть, после помолвки мы смягчим правила».

В том, что они до сих пор не были помолвлены, была виновата сама Люси; она сказала Джессу, что выйдет замуж только после того, как будет издан ее первый роман, и он как будто бы был не против. Сейчас она работала над произведением под названием «Прекрасная Корделия и Загадочная Принцесса Люси одерживают победу над Коварными Силами Зла». Джесс предложил название сократить, и Люси сказала, что подумает. Она начинала ценить критику.

Девушка подняла голову, улыбнулась Джессу и на несколько минут разрешила себе забыть о Малкольме.

– Однажды ты сказала мне, что не веришь в окончания историй – «жили долго и счастливо и умерли в один день» и тому подобное, – произнес он, осторожно поглаживая ее затылок. – Это до сих пор так?

– Конечно, – сказала она. – У нас еще столько всего впереди – хорошего, плохого и всего остального. Я считаю, что у нас сейчас не счастливый конец, а счастливая середина. А ты как думаешь?

Вместо ответа Джесс поцеловал Люси, и девушка поняла, что он полностью с ней согласен.

– Никак не могу понять, – сказал Алистер, когда Оскар положил у его ног палку, – почему эта собака получила медаль. Никого из нас не наградили медалью!

– Ну это же не официальная медаль, – возразил Томас, опускаясь в траву, чтобы погладить Оскара и поиграть его ушами. – И ты это прекрасно знаешь.

– Но ее же выдала Консул, – напомнил Алистер, садясь рядом. Он повертел небольшой медальон, прикрепленный к ошейнику Оскара. На металле были выгравированы слова: «ОСКАР УАЙЛЬД, СОБАКА-ГЕРОЙ». Шарлотта подарила медальон Мэтью и сказала, что, по ее мнению, Оскар сделал ради спасения Лондона не меньше, чем кто-либо из Сумеречных охотников.

– Потому что Консул – мать владельца собаки, – заметил Томас, безуспешно пытаясь помешать Оскару, который хотел облизать его лицо.

– Жуткий фаворитизм, – проворчал Алистер.

Год назад Томас, возможно, решил бы, что Алистер вполне серьезен; сейчас он понимал, что тот нарочно болтает всякие глупости. Никто из окружающих не подозревал об этом, однако у юноши имелось своеобразное чувство юмора. Год назад Томас не мог бы представить себе Алистера на коленях в траве с собакой. Не мог представить его улыбающимся, тем более ему, Томасу. И даже в самых безумных мечтах он не мог вообразить, на что похож поцелуй Алистера.

А сейчас им вместе предстояло помогать Соне с маленьким Закари переезжать в Сайренворт, после чего Томас должен был переселиться в дом на Корнуолл-гарденс. Юноша до сих пор помнил тот момент, когда Алистер спросил его, не хочет ли он, Томас, жить вместе. Алистер так сильно боялся отказа, что Томасу пришлось прижать его к стене и целовать до тех пор, пока они не начали задыхаться; только после этого Алистер наконец поверил, что он согласен.

Томас думал, что будет нервничать по поводу переезда, но ничего подобного: он чувствовал лишь радостное возбуждение при мысли о том, что у них с Алистером будет общий дом. Юноша не обращал внимания на поддразнивания Корделии и шуточки насчет того, что Алистер иногда храпит и разбрасывает повсюду грязные носки. Однако он довольно сильно волновался перед тем, как рассказать родителям правду о себе и своих чувствах к Алистеру. Он выбрал для этого обычный февральский вечер, когда семья собралась в гостиной. Софи вязала что-то для Шарлотты, Гидеон просматривал документы, присланные Конклавом, а Евгения читала «Историю Сумеречных охотников Лондона» Эсме Хардкасл и хохотала, как сумасшедшая. Наконец, Томас решился: он поднялся, подошел к камину и громко откашлялся.

Все обернулись. Спицы в руках Софи застыли.

– Я влюблен в Алистера Карстерса, – произнес Томас медленно, отчетливо, чтобы все хорошо его расслышали, – и собираюсь жить с ним вместе.

На несколько мгновений в гостиной воцарилась тишина.

– А я думал, ты терпеть не можешь Алистера, – пробормотал озадаченный Гидеон. – По крайней мере, мне казалось, что он тебе не нравится.

Евгения швырнула книгу на пол, вскочила и окинула суровым взглядом отца, мать и заодно кошку, дремавшую в кресле. На ее лице было написано праведное негодование.

– Если кто-нибудь из присутствующих здесь хоть единым словом осудит Томаса за то, кем он является и кого он любит, – объявила она, – мы немедленно покинем этот дом. Я поселюсь вместе с ним. Можете считать, что у вас больше нет дочери.

Томас в тревоге размышлял, как в этом случае объяснить Алистеру появление Евгении с чемоданом у него на пороге, когда Софи со стуком положила на стол очки.

– Евгения, – сказала она, – не говори глупостей. Мы не имеем намерения осудить Томаса.

Юноша с облегчением вздохнул и заметил, что Евгения несколько разочарована.

– Правда?

– Правда, – твердо произнес Гидеон.

Софи смотрела на сына с обожанием.

– Томас, дорогой мой, мы любим тебя и хотим, чтобы ты был счастлив. Если вы счастливы, так тому и быть. Хотя было бы неплохо, если бы ты все-таки представил Алистера нам, – лукаво заметила она. – Может быть, пригласить молодого человека на обед?

Евгения расстроилась, что ей не удалось устроить грандиозную сцену, но Томас был на седьмом небе от счастья. Он всегда знал, что родители любят его несмотря ни на что. С его плеч свалилось бремя, которое он носил так долго, не подозревая о его существовании.

Алистер принял приглашение на обед и сразу же расположил к себе членов семьи Томаса. За этим вечером последовало множество других: восхитительные обеды у Карстерсов, где Томас отведал блюда персидской кухни, даже обед у Бриджстоков, где собрались все три семьи. Расставшись с Морисом, Флора начала чаще принимать гостей, и Томас был рад видеть Анну счастливой, видеть любящие взгляды, которыми они обменивались с Ари. Они свободно разговаривали, смеялись, улыбались друг другу. Томас уже успел забыть, что Анна может быть такой. Им с Алистером было поручено присматривать за попугаем Уинстоном, поскольку Ари, Флора и Анна собирались посетить Индию, объехать города, где Ари жила в детстве, навестить родных ее бабушки, теток и дядей.

Алистер уже научил попугая нескольким непристойным персидским выражениям и планировал продолжать обучение в таком же ключе. Томас даже не пытался возражать; ему нравилось думать, что он стал мудрее и понимает, из-за чего стоит ссориться, а на что можно закрыть глаза.

Оскар, перевернувшись на спину, высунул розовый язык. Алистер рассеянно чесал ему брюхо.

– Как ты считаешь, может быть, купить Закари щенка? Вдруг ему понравится собака?

– Я считаю, что мы должны купить ему собаку лет через шесть, – ответил Томас, – когда он по крайней мере научится выговаривать слово «собака», а может, даже кормить животное и гулять с ним. В противном случае это будет не его собака, а твоей матушки, а у нее уже есть младенец, который и без того доставляет ей уйму хлопот.

Алистер задумчиво посмотрел на Томаса, и у того екнуло сердце, как и всякий раз, когда Алистер смотрел ему прямо в лицо.

– Скорее всего, Закари достанется роль продолжателя рода Карстерсов, – произнес он. – Если ничего не изменится.

Томас знал, что Анна и Ари намерены усыновить ребенка – среди нефилимов всегда было немало детей, нуждавшихся в приемных родителях, – но он никогда не думал, что у них с Алистером тоже могут быть дети, разве что когда-нибудь в отдаленном будущем. Сейчас ему вполне хватало Закари.

– А тебя это расстраивает? – спросил он.

– Меня? Расстраивает? – улыбнулся Алистер. Белые зубы сверкнули на загорелом лице. – Мой Томас, – сказал он, поглаживая щеку юноши изящными длинными пальцами, – я абсолютно счастлив и доволен своей жизнью, и больше мне ничего не нужно.

– Джеймс, – величественно произнесла Анна, – ты ведешь себя совершенно неподобающе. Приличия строго запрещают страстно целовать жену в общественных местах. Прекрати, пожалуйста, и помоги мне установить воротца для крокета.

Джеймс лениво повернул голову. Волосы Корделии рассыпались, как она и предполагала, и он наматывал на палец длинную прядь цвета красного дерева.

– Понятия не имею, как играют в крокет, – сказал он.

– А я знаю о крокете только то, что написано в «Алисе в Стране Чудес», – заметила Корделия.

– А, – улыбнулся Джеймс, – фламинго и… ежи?

Анна подбоченилась.

– У нас есть шары для крокета, молотки и воротца. А вот дальше придется импровизировать. Извини, Корделия, но…

Корделия знала: если Анна что-то вобьет себе в голову, противоречить ей бесполезно. Она игриво помахала Джеймсу, которого поволокли к площадке для игры в крокет. Ари пыталась поймать убежавший мяч, а Грейс с озадаченным выражением лица вертела в руках колышки.

Взгляд Корделии остановился на золотой шевелюре юноши, стоявшего на берегу Серпентайна. Мэтью, сложив руки за спиной, рассматривал воду, блестевшую в свете июньского солнца. Девушка не видела его лица, но ей не составило труда угадать, что с ним происходит. Она знала, что Мэтью думает о Кристофере.

Эта мысль причинила боль. Корделия поднялась на ноги, пересекла газон и приблизилась к юноше. Среди зарослей тростника сновали утки, на воде покачивались яркие игрушечные кораблики. Она чувствовала, что Мэтью догадался о ее присутствии, хотя и не обернулся и не произнес ни слова. Она подумала, что, может быть, вид этого вытянутого в длину озера напоминает ему о Кристофере, как напоминал Джеймсу. Мужу часто снился сон, где умерший стоял на другом берегу широкой серебристой реки и терпеливо ждал, когда друзья придут к нему.

– Знаешь, нам будет тебя не хватать, – заговорила Корделия. – Мы все будем очень скучать по тебе.

Мэтью наклонился, взял небольшой плоский камешек и принялся вертеть его в пальцах.

– Даже Алистер?

– Даже Алистер. Хотя он ни за что в этом не признается. – Она помолчала. Корделии очень хотелось задать ему один вопрос, но она боялась, что это прозвучит бестактно. – Знаешь, меня удивляет, что ты уезжаешь именно сейчас, ведь ты… ты только что нашел себя, обрел душевный мир. Прошу, скажи… это как-то связано со мной, с нашими отношениями?

– Маргаритка. – Он обернулся и взглянул на нее в изумлении. – Я люблю тебя. Возможно, эта любовь уже не та, что прежде, но ты навсегда останешься в моем сердце, и Джеймс об этом знает. И тем не менее я счастлив, потому что вы вместе. За последние несколько месяцев я понял, как несчастен был Джеймс все эти годы, а ведь его счастье – это мое счастье. Ты меня понимаешь, ведь у тебя тоже есть парабатай.

– Мне кажется, именно этим и утешает себя Джеймс, когда вспоминает о расставании с тобой, – произнесла Корделия. – Он знает, что ты перестал бегать от самого себя и своих проблем; наоборот, ты идешь навстречу какой-то великой идее.

Она улыбнулась.

– Не одной, а многим великим идеям, – ответил Мэтью. Он подбросил гальку, поймал ее. Это был обыкновенный речной камень с блестящими прожилками. – Когда я пил, мой мир был так ограничен. Меня почти ничто не интересовало, кроме следующей выпивки. Сейчас мир снова стал огромным. Я хочу приключений, хочу совершать безумные, запоминающиеся, экстравагантные поступки. И теперь, когда я стал свободен…

Корделия не стала спрашивать, от чего он освободился; она знала. Мэтью все рассказал родителям о своем поступке, о том, что мать страдала из-за него – и не только она, но вся семья. Он привел с собой Джеймса, и тот сидел рядом, пока его друг все подробно описывал. Когда рассказ был окончен, Мэтью трясло от страха. Шарлотта и Генри молчали, и Джеймс даже испугался, что сейчас ему предстоит стать свидетелем распада семьи.

Потом Шарлотта взяла сына за руку.

– Благодарю Ангела за то, что ты рассказал нам, – произнесла она. – Мы всегда подозревали, что с тобой что-то произошло, но не знали, что именно. Мы лишились не только нерожденного ребенка, мы потеряли нашего младшего сына – тебя. Ты все больше и больше отдалялся от нас, и мы не в силах были тебя вернуть.

– Значит, вы меня прощаете? – прошептал Мэтью.

– Мы понимаем, что ты не хотел причинить нам зло, – сказал Генри. – Ты не собирался нанести вред здоровью матери – ты просто поверил глупым и злым людям, совершил ужасную ошибку.

– Но это была всего лишь ошибка, – подхватила Шарлотта. – Из-за нее мы не станем любить тебя меньше. Кстати, я вдвойне рада тому, что ты решил рассказать нам об этом именно сейчас… – Они с Генри обменялись улыбками, которые Джеймс описал как приторно-слащавые. – Потому что у нас тоже есть для тебя новость. Мэтью, у меня будет ребенок.

Мэтью утратил дар речи. Джеймс потом говорил Корделии, что это был день откровений.

– Но ты же уезжаешь не из-за будущего ребенка, верно? – засмеялась Корделия.

– Будущих детей, – мрачно поправил ее Мэтью. – По словам Безмолвных Братьев, у матери будет двойня.

Он усмехнулся.

– Отвечая на твой вопрос – нет; напротив, мне нравится, что у меня будут два маленьких брата или сестры. Когда я вернусь из своего путешествия, им исполнится год и они начнут проявлять себя как личности. Как раз настанет время научить их, что старший брат Мэтью – самый лучший и выдающийся человек из всех, кого им суждено когда-либо встретить.

– Ах, ты собираешься с самого начала привлечь их на свою сторону, – засмеялась Корделия.

– Совершенно верно.

Мэтью смотрел на нее сверху вниз; ветер, который дул со стороны озера, испортил ему прическу, и светлые волосы закрыли лоб.

– Прошлым летом, когда вы переехали в Лондон, – заговорил он, – я от души ненавидел твоего брата и заранее решил, что ты похожа на него. Но я быстро изменил свое мнение: ты оказалась порядочной, доброй, смелой и… словом, такой, каким я сам мечтал стать. – Мэтью взял девушку за руку, но в этом жесте не было ничего романтического; он вложил гладкий камень в ладонь Корделии и сжал ее пальцы. – Наверное, я не понимал – до того дня, как опустился на самое дно и ты прислала ко мне «Веселых Разбойников»… Не понимал, как сильно я нуждался в человеке, который проявлял бы доброту ко мне, зная обо мне все. Несмотря на то что я не просил о добром отношении и не заслуживал его. И когда мы с Оскаром поплывем за море, и я увижу вдали незнакомые берега, я буду думать о тебе и о твоей доброте. Я всегда буду помнить о тебе. И о том, что самые драгоценные дары – это те, о которых у нас не хватает смелости попросить.

Корделия вздохнула.

– Я – ужасная эгоистка… мне хотелось бы, чтобы ты остался здесь, в Лондоне, но, наверное, мы не имеем права удерживать тебя, когда остальной мир нуждается в тебе, в твоем смехе, безрассудстве и ослепительных жилетах.

Мэтью усмехнулся.

– О, лесть. Ты знаешь мои слабости.

Сжимая в руке гальку, Корделия вдруг поняла, что стена, разделявшая их, рухнула. Целый год ему предстояло провести на другом конце света, вдали от нее, но она знала, что душой они будут вместе.

Зашуршала трава; это был Джеймс. Его темные волосы были взлохмачены, и в руке он держал пачку обугленных бумажек.

– Только что, – произнес он вместо приветствия, – я получил седьмое огненное сообщение от отца. – Он пошуршал бумажками. – В этом говорится, что они опаздывают и приедут через десять минут. В этом – что через девять минут. В этом – через восемь. В этом…

– Через семь? – предположил Мэтью.

Джеймс покачал головой.

– Нет, здесь он спрашивает, хватит ли у нас горчицы.

– И что он собирается делать, если горчицы окажется мало? – удивилась Корделия.

– Одному Ангелу известно, где он собирается достать горчицу за семь минут, – пожал плечами Джеймс. – Но я уверен в одном: эти утки испортят ему настроение.

Он улыбнулся Мэтью, и ответный взгляд и улыбка друга выражали всю сущность их дружбы, которая была в одно и то же время беззаботной и серьезной. Днем они смеялись над всякой чепухой, а по ночам рисковали жизнью; наверное, это и означает быть Сумеречным охотником, подумала Корделия.

Джеймс прищурился, глядя куда-то вдаль.

– Мэт, по-моему, твои родители приехали.

И действительно, старшие родственники начали собираться. Шарлотта шагала по дорожке, толкая перед собой кресло Генри.

– Долг зовет, – сказал Мэтью и направился к родителям. Оскар оставил Томаса и Алистера и побежал за хозяином, гавкая в знак приветствия.

Джеймс улыбнулся Корделии той ленивой улыбкой, которую она так любила и при виде которой ее охватывал трепет. Сунув в карман камешек Мэтью, Корделия шагнула к мужу. Они молча стояли и смотрели на друзей.

– Вижу, игра в крокет идет как надо, – заметила Корделия.

Ари, Анна и Грейс соорудили какую-то невиданную башню из колышков и молотков, которая даже отдаленно не напоминала воротца для игры в крокет. Отойдя назад, девушки рассматривали свое творение; Анна любовалась им с восторгом, Ари и Грейс – с недоумением.

– Я не знала, что Грейс собиралась похоронить браслет, – сказала Корделия. – Ну, в поместье. Она говорила с тобой об этом?

Джеймс кивнул. Взгляд его золотых глаз был устремлен куда-то вдаль.

– Она спросила, не против ли я, и я ответил, что нет. В конце концов, Грейс похоронила там собственные сожаления о прошлом.

– И твои печали, – мягко произнесла Корделия.

Он обернулся к жене. На щеке у него виднелось небольшое пятнышко грязи, воротник был перепачкан травой. И все же, когда Корделия смотрела на него, Джеймс казался ей еще прекраснее, чем в те времена, когда он был для нее чужим, далеким и совершенным, как статуя.

– Я не испытываю печали. – Джеймс взял ее за руку, их пальцы сплелись. – Жизнь – это долгая цепь событий, решений и моментов, когда приходится делать выбор. Когда я влюбился в тебя, я стал иным. Велиал не смог этого изменить. Ничто не могло этого изменить. И все, что произошло потом, все ухищрения с браслетом… это лишь укрепило мою любовь к тебе и сблизило нас. Например, именно из-за него и его попыток вмешаться в мою жизнь мы с тобой поженились. Я уже любил тебя, но после свадьбы эта любовь захватила меня целиком; я никогда не был так счастлив, как в те моменты, когда мы были вместе. Именно любовь к тебе дала мне силы уничтожить браслет. Понять, что моя воля может быть сильнее воли Велиала. – Глядя ей в глаза, он осторожно убрал с лица Корделии прядь волос. – Так что… нет, я не чувствую печали, вспоминая о браслете и чарах Грейс, потому что в итоге они привели меня к тебе. Испытания не смогли разлучить нас – напротив, наша любовь стала еще сильнее.

Корделия приподнялась на цыпочки и поцеловала его в губы. Джеймс приподнял бровь.

– И это все? – спросил он. – А я думал, что произнес прочувствованную романтическую речь. Я ожидал более бурной реакции… Ты могла бы, например, выложить мое имя из маргариток здесь, на берегу озера…

– Это была романтическая речь, – улыбнулась Корделия, – и, поверь мне, позднее я продемонстрирую тебе, как сильно она меня взволновала. – Она улыбнулась ему той особенной улыбкой, от которой в глазах Джеймса вспыхивало пламя. – Но приехали наши родители, так что, если ты, конечно, не желаешь страстных объятий на глазах у всех, придется подождать с этим до вечера, когда мы вернемся домой.

Взрослые приветственно махали им с Корделией. Уилл и Тесса смеялись какой-то остроте Магнуса Бейна; Сона везла в коляске Закари Араша и болтала с Флорой Бриджсток; Габриэль и Сесили вели за руки Александра; Гидеон и Софи остановились, чтобы поговорить с Шарлоттой, Генри и Мэтью. Томас, Люси и Алистер уже спешили по лужайке к своим родителям. Джесс задержался, чтобы помочь Грейс собрать останки рухнувшей крокетной башни. Анна и Ари согнулись пополам от смеха и не в силах были двинуться с места. Шары раскатились во всех направлениях и исчезли в траве.

– Когда мы вернемся домой? – тихо переспросил Джеймс. – Мы уже здесь, в окружении своих близких и любимых людей. Мы уже дома.

Алистер вытащил младшего брата из коляски и, держа его на руках, помахал Корделии. Мэтью, занятый разговором с Евгенией, улыбнулся; Люси поманила к себе брата и невестку, словно говоря: «Ну, чего же вы ждете? Идите к нам».

Сердце Корделии переполняло счастье. Она не могла говорить и лишь молча сжала пальцы мужа.

Не отпуская руки Джеймса, Корделия бросилась бежать.

Примечания автора

Как всегда, Лондон Сумеречных охотников – это смесь реального и фантастического. Большинство улиц, площадей и зданий, названия которых упоминаются в книге, существуют в действительности, их можно увидеть и сегодня. Ворота Йорк-Уотергейт были построены в семнадцатом веке и служили в качестве выхода к воде в особняке герцога Бэкингема; их легко найти, если идти от вокзала Чаринг-Кросс по направлению к Темзе. Средневековая церковь Святого Петра в Вестчипе находилась на углу Чипсайда и Вуд-стрит и была уничтожена Великим пожаром в 1666 году. Крошечный дворик сохранился до сих пор, как и старая шелковица, рядом с которой Анна и Ари обнаружили вход в Безмолвный город.

Статуя сэра Джона Малкольма и барельеф со статуей Британии установлены в северном трансепте Вестминстерского аббатства. Саймон де Лангем был архиепископом Кентерберийским с 1366 по 1368 год; поскольку он оставил аббатству большую часть своего огромного состояния, он является единственным архиепископом Кентерберийским, похороненным в самом соборе. Его могила – старейшее захоронение духовного лица в Вестминстерском аббатстве.

Полперро – очаровательная рыбацкая деревушка на юге Корнуолла, а каменный коттедж, послуживший прообразом дома Малкольма, стоит на мысу, который образует естественную гавань.

Персидское любовное стихотворение, которое Алистер читает Томасу, взято из книги поэта XIII века Шамса Кайси Рази, который цитирует эти строки как принадлежащие другому поэту, Натанзи.

Смерть одна разлучит меня с тобою

рассказ о церемонии парабатаев Корделии и Люси

Апрель 1904 года

Теплый солнечный день был бы идеальным для церемонии, подумала Корделия. Но весна совсем недавно пришла в Лондон, и на улице, как это и полагалось в столице в это время года, было сыро и пасмурно. Она шла по дорожкам Хайгейтского кладбища, осторожно отодвигая низко висевшие ветки, и размышляла о той ночи, когда в последний раз была здесь. Почти год назад. Она последовала за Джеймсом в серое царство и нанесла Велиалу первую рану. Несмотря на спокойствие и тишину, царившие на кладбище в это утро, она невольно содрогнулась.

Когда Корделия вышла на поляну, в центре которой находилась статуя ангела, служившая входом в Безмолвный город, в облаках образовался просвет, и луч солнца позолотил кроны деревьев. На ветках уже появились зеленые почки, предвестники настоящей весны и цветения. Корделии показалось, что каменный меч ангела светится. Она прочла про себя слова, вырезанные на клинке: «Quis ut Deus?» – «Кто может уподобиться Богу?»

– Никто, – негромко произнесла Корделия. – Никто не может уподобиться Богу.

Статуя ангела отъехала в сторону, открылся вход в Безмолвный город. Девушка начала спускаться по лестнице. Звук ее шагов разносился по темному каменному коридору. Она вытащила колдовской огонь, и тусклый белый свет озарил ступени.

В Безмолвном городе, как и наверху, на кладбище, было спокойно и тихо, как будто сюда никогда не вторгались враги, как будто армия жутких Стражей не наводняла его коридоры. Корделия знала, что потомки будут читать об этом эпизоде в пыльных книгах, но он не покажется им ни выдающимся, ни особенно страшным. Всего лишь небольшая глава в долгой кровавой истории народа Сумеречных охотников.

Люси хотела провести церемонию в каком-нибудь другом месте, имевшем для нее символическое значение. У нее было множество идей: Маунт-стрит Гарденс, Риджентс-парк, середина Тауэрского моста. Но Брат Захария вежливо заметил, что всем, включая Люси и Корделию, будет полезно вернуться к традициям, а Брат Иеремия менее вежливо напомнил ей, что Закон есть Закон и люди не могут просто взять и проводить церемонии парабатаев, где им вздумается.

Корделия знала, почему Люси против Безмолвного города. Ее терзали тревога и страх. Она боялась, что Велиал даже после смерти может каким-то образом напомнить о себе. Корделия уже несколько недель уговаривала ее не волноваться, повторяла, что будет рядом каждую минуту.

Возможно, Люси имела основания для беспокойства. Корделия не могла этого знать. В принципе, любой Сумеречный охотник имел право присутствовать на церемонии, и она немного волновалась насчет зрителей. Джеймс рассказывал ей, что, когда они с Мэтью давали друг другу клятвы верности, пришел чуть ли не весь лондонский Анклав. Как сказал Джеймс, большинство зевак просто хотели посмотреть, как его, сына чародейки, охватит пламя в тот момент, когда он будет произносить священные слова.

Джеймс и Алистер должны были выступать в роли свидетелей Люси и Корделии. Девушка подозревала, что они намекнули Анклаву, что присутствие посторонних нежелательно. К ее удивлению, люди прислушались к этой просьбе. Когда Корделия приблизилась к массивным дверям, ведущим в зал для церемоний, – Город Костей освещали яркие факелы – никакой толпы в коридоре не было.

Джеймс и Алистер пришли раньше, чтобы получить инструкции от Брата Захарии. На церемонии также должны были присутствовать Сона, Джесс, Уилл и Тесса. Корделия могла бы пойти с ними, но ей хотелось проделать этот путь в одиночестве. Она считала его частью церемонии. Сегодня утром девушка проснулась в ожидании чуда, чего-то нового, удивительного – пожалуй, почти так же она чувствовала себя накануне свадьбы. Правда, тогда она была уверена, что, несмотря на церемонию и торжественные клятвы, серьезные изменения в ее жизни будут временными.

Это событие было не менее серьезным, но теперь Корделия знала, что это навсегда. И она хотела подойти к нему самостоятельно – не в качестве супруги Джеймса или сестры Алистера, не в качестве невестки Уилла и Тессы или друга кого-либо из Анклава. Она хотела прийти сюда как Корделия, свободная от каких бы то ни было земных привязанностей и уз, готовая предложить свою душу Люси.

Но когда она вошла в огромный зал, облицованный пестрым мрамором, на полу которого еще виднелись черные круги, оставшиеся от предыдущих церемоний, Люси там не было.

В зале царил полумрак. В красивых золотых светильниках, укрепленных на стенах, горели свечи, на полу лежали узорчатые тени.

У одной стены собрались родственники Корделии. Сона, державшая на руках младшего сына, с гордостью улыбнулась, когда дочь вошла в зал. Рядом с ней стояла тетя Нилуфар, которая махала пальцем перед носом у Алистера и, как показалось Корделии, сурово его отчитывала. Алистер кивал, но сестра поняла, что он не слушает. Он встретился взглядом с Корделией и подмигнул ей, что усилило недовольство Нилуфар.

У противоположной стены стояли Тесса и Джеймс. Муж послал Корделии воздушный поцелуй. В центре зала Джем и Уилл беседовали о чем-то; заметив Корделию, Безмолвный Брат поднял голову и кивнул. В зале присутствовали еще несколько Братьев; Брат Седрах помахивал кадилом, распространявшим сладкий, пряный аромат, а остальные застыли у стен, сложив руки.

Джем, в отличие от прочих Безмолвных Братьев, откинул с головы капюшон. Зная его, Корделия подумала, что он, вероятно, сделал это, чтобы успокоить присутствующих. В последние месяцы Сумеречные охотники Лондона нервничали при виде Безмолвных Братьев с капюшонами, опущенными на лицо. Он сказал что-то Уиллу, потом отвернулся и беззвучно направился к ней.

«Рад видеть тебя, кузина, – произнес голос Джема в ее голове. Белая прядь, выделявшаяся среди черных волос, блестела в свете свечей. – Но Люси… я чувствую, с ней что-то не так. Она вошла под эту арку, там есть ниша. Может быть, если ты поговоришь с ней…»

Корделия ощутила приступ паники. А что, если Люси не сможет заставить себя пройти через это? Она оглядела родственников, но на них с Джемом как будто бы никто не смотрел.

«Мы с Алистером и Джеймсом еще раз пройдемся по их обязанностям, – сказал Джем. – Хочу убедиться в том, что они действительно готовы».

– Спасибо, – прошептала Корделия и постаралась удалиться как можно незаметнее.

Пройдя под аркой, она очутилась в небольшой круглой комнате с очень высоким потолком. Казалось, они стояли на дне глубокого колодца. Люси застыла, прислонившись спиной к каменной стене; Джесс что-то терпеливо повторял ей на ухо, а она качала головой. Он смотрел на будущую невесту с любовью, но, когда он обернулся, услышав шаги Корделии, девушка заметила на лице Джесса выражение облегчения.

– Маргаритка пришла, – сказал он и поцеловал Люси в лоб. – Поговори с ней, хорошо? Она все поймет. Даже если ты скажешь, что не хочешь участвовать в церемонии. – Он на мгновение встретился взглядом с Корделией; она поняла, что Джесс напряжен, встревожен, но говорил он спокойно и ласково. – Она все равно поймет, Люс.

Люси неразборчиво пробормотала несколько слов. Джесс вышел из комнаты, по пути грустно улыбнувшись Корделии.

В помещении-колодце остались только Люси и Корделия. Люси была очень бледна; она прижалась к стене, как зверек, загнанный в угол. Девушка попыталась улыбнуться, но ничего не получилось.

– Только взгляни на себя, – прошептала она.

– Только взгляни на нас, – улыбнулась Корделия. Обе они были одеты в церемониальную броню – штаны и туники длиной до середины бедер с широкими рукавами. Подолы туник и края рукавов были расшиты серебряными рунами парабатаев. – Люс… Если тебе страшно… – Она сделала глубокий вдох. – Нам не обязательно проводить эту церемонию. Я люблю тебя, ты же знаешь. И хочу стать твоим парабатаем. Но даже без церемонии…

– Я знаю, – мягко произнесла Люси, подняла голову и взглянула на Корделию. Как всегда, Корделия поразилась странному контрасту между ее нежным девичьим личиком, огромными синими глазами Эрондейлов и темной силой, которой она обладала; ничто в облике Люси не вызывало ассоциаций с призраками, смертью и беспокойными духами. – И о том, что я больше не связана с Велиалом, тоже знаю. Но я так волновалась… а вдруг что-то пойдет не так…

– Я думаю, все будет в порядке, – возразила Корделия. – Но если мы не попробуем, то никогда не узнаем наверняка, правда?

Люси едва заметно улыбнулась.

– Нет… не узнаем. Наверное, ты права. – Она покачала головой. – Мне было страшно, – сказала она. – Но теперь, когда ты со мной, я спокойна. Вместе мы сумели пройти через Эдом и добраться до цели. И я уверена, что с церемонией мы справимся.

– Куда ты пойдешь, туда и я пойду[70], – сказала Корделия. Она протянула руку, и Люси взяла ее.

Церемония началась сразу же после того, как они вернулись в зал, как будто Братья ждали только их появления. Корделии и Алистеру было велено стать на особые плиты на полу, на расстоянии нескольких ярдов друг от друга, лицом к Брату Захарии. Люси и Джеймс остановились напротив. Корделия заметила, что Тесса и Уилл радостно улыбались и держались за руки. Они буквально светились от счастья. А в следующее мгновение посередине зала, прямо под центром купола, вспыхнули два бело-золотых кольца, и все люди, находившиеся за их пределами, исчезли среди теней.

Алистер сжал руку сестры, и она прижалась к нему на мгновение, пока Безмолвные Братья становились в круг за пределами двух пылающих колец. Корделия знала, что Алистер присутствует здесь лишь в качестве свидетеля, а не для того, чтобы помогать ей или руководить ею, но тем не менее его присутствие придавало ей смелости.

«Корделия Карстерс Эрондейл. Выйди вперед».

Все Братья говорили одновременно. Их голоса раздавались в мозгу Корделии. Она знала, что ей сейчас следует делать. Собравшись с силами, она выпустила руку Алистера и вошла в круг серебристого огня. Он был ни горячим, ни холодным, но излучал энергию.

«Люси Эрондейл. Выйди вперед».

Сквозь стену пламени Корделия увидела, как Люси вступает в другой огненный круг и останавливается лицом к ней; больше она ничего и никого не видела. Только пламя, Люси и тьму, окружавшую их. Она не видела ни родных, ожидавших у стены зала, ни Джеймса, ни Алистера. Корделия догадывалась, что Братья дают указания свидетелям, но не слышала их голосов из-за рева пламени.

Огненные языки вокруг нее и Люси вздымались все выше и наконец переплелись. Внезапно между двумя кольцами на полу возникло третье, объединявшее их. Корделия ступила в него, Люси последовала ее примеру; стена пламени начала расти, дошла им до пояса, затем поднялась на уровень плеч.

Снаружи, за пределами горящего узора, было темно. Корделия взглянула на Люси, и ей показалось, что от подруги исходит ослепительный свет. Люси смотрела на Корделию, и в ее глазах читалась история их дружбы: все счастливые, смешные, печальные, нелепые и грустные моменты, которые связывали их. Корделия увидела себя на краю обрыва, Люси, цепляющуюся за ее руку; увидела подругу, которая писала очередное письмо, напоминая Корделии, что она не одинока; она увидела себя на руках утопленника, который вынес ее из Темзы по просьбе Люси. Увидела их обеих на ступенях крыльца Института, услышала собственные слова: «Я никогда тебя не покину. Я всегда буду здесь, с тобой».

И она подумала: разве эти слова сами по себе не являлись клятвой в вечной верности? И, ощутив эту новую уверенность, Корделия выпрямила спину и улыбнулась подруге, а та ответила ей взглядом, полным восторга и чего-то вроде благоговения.

«Теперь вы должны произнести клятву», – сказали Братья.

Корделия сделала вдох и начала повторять одновременно с Люси:

– «Куда ты пойдешь, туда и я пойду…»

Она увидела себя и Люси среди песков Эдома. Люси становилось хуже с каждой минутой, но она упрямо шла вперед. Их голоса стали громче, увереннее:

– «И где ты умрешь, там и я умру и погребена буду…»[71]

Внезапно Люси вздрогнула. Корделия обернулась, внутри у нее все сжалось от ужаса, и увидела бледные мерцающие силуэты – их окружали призраки, как тогда, на кладбище Скрещенных Костей. Они стояли за пределами огненного кольца, но не сливались с окружающей тьмой, а излучали серебристый свет. Сначала их было несколько, но потом появились новые – дюжина, еще одна. Лица их были расплывчатыми, черты невозможно было разобрать, но постепенно фигуры становились все более четкими, материальными.

Видимо, Корделии и Люси не суждено было обойтись без толпы зевак на их церемонии.

Люси испустила судорожный вздох.

– Мы должны прекратить, – прошептала она. – Верно? Мы должны остановить церемонию.

Братья не ответили. Корделия ничего не видела за пределами огненного круга. Они с Люси остались вдвоем в окружении мертвых.

– Нет, – уверенно сказала Корделия. – Мы продолжим.

– Но… – начала было Люси.

– Мы и без того ждали слишком долго, – сказала Корделия. – Мы станем парабатаями сегодня, потому что ничто не может разлучить нас, и отныне мы всегда будем вместе. Запомни это. – Она пристально смотрела в лицо Люси. – Вместе с тобой мы сильнее всех. Мы непобедимы.

– Маргаритка! – У Люси перехватило дыхание. – Призраки… это призраки Сумеречных охотников.

Корделия удивленно заморгала: на бледных телах призраков виднелись руны. Руны Сумеречных охотников. Призраки были серебристыми, но руны сияли золотом.

Судя по одежде, некоторые умерли недавно, другие были облачены в костюмы, вышедшие из моды сто, двести, пятьсот лет назад. Кроме того, они держались по двое: пары мужчин, пары женщин, попадались и пары из мужчины и женщины. Некоторые были похожи как две капли воды – близнецы. Корделия увидела темноволосого мужчину в доспехах, на которых были выгравированы ангельские крылья, а рядом с ним стоял человек в рясе цвета слоновой кости; она видела двух женщин в средневековых кольчугах, с обнаженными мечами. И еще там была высокая дама с прекрасным, но суровым лицом, в старинном платье; она держалась рядом с мужчиной, тоже красивым, но печальным. Их фигуры были самыми четкими, и Люси смотрела прямо на них.

– По-моему… – прошептала Люси, качая головой. – По-моему, это Сайлас Пэнгборн и Элоиза Рейвенскар.

– Что? – воскликнула Корделия.

Ей, как и всем Сумеречным охотникам, были знакомы эти имена. Их произносили как предупреждение, их историю рассказывали детям – историю о парабатаев, мужчине и женщине, что влюбились друг в друга, в результате чего их жизни были разрушены. При жизни они считались преступниками, нарушившими Закон Сумеречных охотников, но после смерти, видимо, соединились.

– Откуда ты знаешь?

– В Институте есть портрет Сайласа, – ответила Люси. – Он был другом отца Шарлотты.

Призрак мужчины в рясе цвета слоновой кости заговорил.

– Не бойтесь, – произнес он очень тихо, – мы пришли, потому что хотели оказать вам честь.

– Правда? – удивилась Люси. – Но… почему?

Одна из женщин, одетых в кольчугу, с толстыми светлыми косами, ответила:

– Потому что ты проявила доброту к мертвым. Мы парабатаи, которые участвовали в церемонии в этом зале до вас, мы сражались и погибли вместе. Мы связаны друг с другом, все мы, со времен Сумеречного охотника Джонатана и Дэвида Безмолвного, и поэтому мы можем явиться перед вами здесь, в этом зале.

– Доброта, – повторила Люси и опустила взгляд. – Я не всегда была добра к мертвым. Я получила могущество благодаря происхождению от демона. Но я лишилась его.

– Да, – произнесла женщина. – Хорошо, что его больше нет. Ты использовала его во имя добра, но при определенных обстоятельствах оно могло породить зло и несчастья.

– Что же вы имеете в виду под добротой? – спросила Корделия.

Женщина развела в стороны руки. Сверкнули золотые руны.

– Души убитых, которые очутились в плену в Эдоме, – сказала незнакомка. – Они получили свободу благодаря тебе. Души Безмолвных Братьев и Железных Сестер, которые не мертвы, но лишь блуждают в мире ином, обрели покой.

– Вам нужна наша помощь? – спросила Люси.

Женщина улыбнулась.

– Нет, – сказала она. – Вы одолели Велиала, Принца Ада, и спасли Лондон. Народ нефилимов может гордиться вами, и мы просим лишь об одном: примите наше благословение.

Люси и Корделия изумленно переглянулись, когда два призрака шагнули к ним.

– Благословляем вас, и пусть Небеса даруют вам силу, – пробормотали они и растаяли. Но еще некоторое время после их исчезновения в воздухе парили золотые руны.

За первыми двумя последовали следующие пары призраков; они благословляли Люси и Корделию, желали им быть честными, смелыми, желали здоровья, надежды. Некоторые говорили по-английски, другие – на иностранных языках. После благословения призраки исчезали, оставляя после себя все то же золотое мерцание.

Казалось, время остановилось, хотя прошло не больше десяти минут. Когда последние два призрака, темноволосый мужчина в доспехах и его парабатай в желтоватой рясе, ушли, Корделия и Люси остались в окружении множества сияющих рун: здесь были знаки ангельской силы, Проницательности и Мудрости, и, разумеется, руна парабатаев снова и снова повторялась в этих сверкающих созвездиях.

А потом они тоже погасли, и вернулся зал с мраморными стенами. Под ногами у Люси и Корделии вновь были каменные плиты, высоко над головой – темный купол. Бледно-золотые языки пламени снова вспыхнули, ярче, чем прежде; они слегка потрескивали, излучали тепло и, как показалось Корделии, любовь нефилимов, которые приходили сюда до них.

Голоса Братьев зазвучали у них в сознании.

«Много веков прошло с тех пор, как Безмолвный город становился свидетелем такого чуда».

– Чудо, – прошептала Корделия, сжимая руку Люси. – Ты волновалась, что произойдет нечто ужасное, Люси. Но все прошло хорошо, потому что ты добра.

– А ты волновалась насчет Лилит, – улыбнулась Люси. – Но ты, пользуясь могуществом паладина, совершала только добрые деяния, потому что ты тоже добра.

Корделия все время общения с призраками не выпускала руку Люси. И сейчас продолжала сжимать пальцы подруги. В конце концов, им осталось произнести всего несколько слов, и они повторили клятву вместе, улыбаясь друг другу.

– «Куда ты пойдешь, туда и я пойду. И где ты умрешь, там и я умру и погребена буду; пусть то и то сделает мне Ангел, и еще больше сделает; смерть одна разлучит меня с тобою».

Примечания

1

Пер. Н. Я. Рыковой.

2

Дорогой (валлийск.).

3

Оскорбление и скандал (фр.).

4

«Клодина в Париже» (1901) – роман французской писательницы и актрисы Сидони-Габриэль Колетт (1873–1954). – Здесь и далее прим. пер., если не указано иное.

5

Итак (фр.).

6

«Песнь о Роланде» – французская героическая поэма X в.

7

Низами Гянджеви, «Лейли и Меджнун» (пер. Т. Стрешневой).

8

Пер. М. Лукашкиной.

9

«Ад», песнь первая (пер. М. Лозинского).

10

«Ад», песнь пятая (пер. М. Лозинского).

11

Брауни – домашние духи в мифологии Шотландии и северной Англии. – Прим. ред.

12

«Телемское аббатство» – утопическая обитель, жизнь которой описана в романе Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль» (1534).

13

Вздор (нем.).

14

Добрый вечер, друзья мои (фр.).

15

Пер. Н. С. Гумилева.

16

Nightmare Life-in-Death (в разных переводах «Жизнь по Смерти» или «Жизнь-и-в-Смерти») – в «Поэме о старом моряке» женщина-призрак, которая разыгрывает в кости со Смертью души матросов.

17

Et tu, Brute? (лат. – «И ты, Брут?») – якобы последние слова Цезаря, обращенные к убийце. Эта фраза появляется в пьесе Шекспира «Юлий Цезарь».

18

Пер. Г. В. Иванова.

19

Пер. М. Лозинского.

20

Пер. M. П. Кудинова.

21

Пер. О. Н. Чюминой.

22

Пер. М. Лорие.

23

«Большие надежды», пер. М. Лорие.

24

Пер. И. Кашкина.

25

Пер. Т. Стрешневой.

26

Пер. Т. Стрешневой.

27

Арка Адмиралтейства была построена по заказу Эдуарда VII с целью увековечивания памяти его матери, королевы Виктории.

28

«Братец Жак» – французская народная песня XVIII века.

29

Блинчики Сюзетт – французский десерт, состоящий из блинов с соусом из карамелизированного сахара, масла, апельсинового сока и цедры, которые поливают сверху ликером, затем фламбируют.

30

Книга Руфи, 1:16.

31

Пер. М. Кудинова.

32

Пер. А. Сергеева.

33

Пер. Н. И. Сагаловского.

34

Стихотворение А. Теннисона (1854).

35

Дорогая (валлийск.).

36

Пер. М. Я. Бородицкой.

37

Пер. И. Кашкина.

38

О юноша, твою неземную красоту невозможно описать словами.

39

Неужели ты ждешь, что при виде такой красоты я буду медлить?

40

Пер. Э. А. Соловковой.

41

Пер. Е. Бируковой.

42

Ис. 34:14.

43

Пер. А. Радловой.

44

Пер. М. Зенкевича.

45

Идиот (фарси).

46

Согласно Книге Бытия, «Израиль любил Иосифа более всех сыновей своих, потому что он был сын старости его, – и сделал ему разноцветную одежду» (Быт 37:3), что вызвало ненависть старших братьев.

47

Цитата из цикла сонетов «Астрофил и Стелла» английского поэта Филипа Сидни (1554–1586) (сонет 99, пер. Л. Темина).

48

«Послание к Августе», пер. Б. Лейтина.

49

Пер. Д. В. Щедровицкого.

50

Пер. А. А. Штейнберга.

51

Пер. Т. Стрешневой.

52

Я тебя убью (фарси).

53

Пер. А. А. Штейнберга.

54

Пер. Н. Демуровой.

55

Ламия – персонаж древнегреческой мифологии; в раннесредневековом латинском переводе Библии это слово использовалось для перевода еврейского имени «Лилит».

56

Книга Руфи, 1:16.

57

Книга Руфи, 1:17.

58

Крампеты – национальное английское блюдо; круглые оладьи из дрожжевого теста. – Прим. ред.

59

Пер. М. Лозинского.

60

Пер. Н. М. Минского.

61

Пер. С. Сухарева.

62

Пер. В. В. Рогова.

63

Непобедимый (лат.).

64

Чарльз Диккенс, «Большие надежды», пер. М. Лорие.

65

Быт. 3:2–3.

66

В Древнем Риме планету Венера, видимую на рассвете, называли «утренней звездой» (или «Люцифером»).

67

Сэр Джон Малкольм (1769–1833) – британский военный, государственный деятель, автор книг, посвященных истории Индии и Персии.

68

Вероятно, имеется в виду так называемый «Памятник трем капитанам» (Уильяму Бэйну, Уильяму Блэру и лорду Роберту Мэннерсу), погибшим в морском сражении в 1782 году.

69

Пер. А. А. Штейнберга.

70

Книга Руфи, 1:16.

71

Книга Руфи, 1:17.

Content

Кассандра Клэр
Последние часы. Книга III. Терновая цепь

Пролог

1. Сумрачные дни

2. Серое море

3. В темноте

4. Небесный дух

5. Темные тайны

6. Ступая по крови

7. Кровоточащее сердце

8. Без надежды

9. Ржавчина на золоте

10. Скиталец

11. Паладин дьявола

12. Те, что могут видеть

13. Ангелы средь облаков

14. Вся правда

15. Горькие плоды

16. Полуночные колокола

17. Искра во мраке

18. Кривое зеркало

19. Следы страдания

20. Железное сердце

21. Под зловещей луной

22. Пучина злобы

23. Песнь любви

24. Гаснет пламя

25. Свирепый вихрь

26. День сожалений

Интерлюдия. Горе

27. В серой мгле

28. Приливы Темзы

29. От света прочь

30. Древняя земля

31. Светлый туман

32. Любые боги

33. Павшая твердыня

34. Общение

35. Окрыленный молниями

Кода

Эпилог

Примечания автора

Смерть одна разлучит меня с тобою

Примечания