Р. Р. Вирди

Первая формула

R. R. Virdi

THE FIRST BINDING

Copyright © 2022 by Ranbir Virdi

Опубликовано с разрешения автора и его литературных агентов JABberwocky Literary Agency (США)

Fanzon Publishers

An imprint of Eksmo Publishing House

Иллюстрация и дизайн Елены Куликовой

Карты 7Narwen

© В. Тулаев, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Посвящается тем,

кто храбро нес в руке обнаженное сердце,

но, обессилев, уронил его

слишком рано…

Джиму Батчеру

За спасение моей жизни в давнюю ночь, что могла стать для меня последней. Ты знаешь что сделал и зачем, и почему тот поступок так много значил. За слова о том, что в один прекрасный день я займу место подле тебя: буду подписывать книги, участвовать в номинациях на различные премии, присутствовать в антологиях и сидеть рядом на круглых столах. Многие из твоих предсказаний сбылись, сбудутся и другие. А еще ты посоветовал мне когда-нибудь написать книгу, к которой лежит душа, – эту самую книгу. Говорил, что, если буду работать как должно мои произведения обязательно станут успешными. Так и случилось.

Спасибо тебе.

1

Разговор в тишине

Я вошел в таверну в поисках важнейшей вещи в мире. В поисках истории. И попал в самую опасную из них, какую и представить себе невозможно.

Таверна «Три сказания» походила на худшую в мире темницу.

Пустота.

Тишина.

И то и другое рано или поздно заканчивается.

Безмолвие звенело, словно туго натянутый канат, что вот-вот лопнет. Представьте, несколько человек разом затаили дыхание, ожидая, кто первым подаст голос. Несколько человек, готовых вцепиться когтями в того, кто промолвит слово. Подобная тишина возникает в компании мужчин, слишком уставших для того, чтобы начать разговор, и не желающих слушать собеседника. Так затихает зрительный зал перед началом пьесы.

Идеальная для меня сцена. Я знал, как заставить публику очнуться от сна с открытыми глазами, как ее заинтересовать. Однако же каждому хорошему представлению требуется подпитка. Мне, например, нужен крепкий чай.

Смазанные маслом, тщательно начищенные полы; изъеденные временем, хотя и прочные, деревянные балки… Мое внимание привлекла мутная поверхность единственного в таверне зеркала, мерцающего размытым миражом за спиной трактирщика.

Я подошел к стойке.

Хозяин таверны посмотрел на меня поверх кромки стакана, который натирал заученными механическими движениями. Окинул его взглядом и я. Нестарый еще, средних лет человек, хотя в редеющих на макушке волосах куда больше седины, чем положено мужчине его возраста. Мягкий выпирающий живот, который еще сильнее подчеркивает туго натянутая на теле коричневая рубаха. Грудь объемом с пивную бочку. Под глазами залегли тяжелые складки – то ли много бывает на солнце, то ли слишком часто улыбается. Правда, сейчас ни тени улыбки на его лице я не заметил.

Я молча разглядывал трактирщика, добавив в царившее в таверне безмолвие и свою лепту. Воздух в зале сгустился: казалось, его можно пощупать руками. Немолодые посетители в дальнем углу уставились на меня с неподдельным любопытством. Похоже, у этих ребят свободного времени хоть отбавляй. То, что нужно.

Знаю, как заинтересовать публику: исподволь подогреваешь в ней ожидание – словно потихоньку подкладываешь дровишек в тлеющий очаг – и дело в шляпе.

Слой за слоем.

Я добавил напряжения, вытащив дорожный дневник из висящей за спиной связки. Развернул, извлек из него лист бумаги. Достать перо из складок плаща – вроде бы проще простого, однако я не преминул сделать при этом замысловатый финт кистями. Тем, кто не слишком искушен в искусстве ловкости рук, могло показаться, что вещица выпрыгнула сама.

Театральные жесты и зрелищность представления всегда производят неизгладимое впечатление на публику. Взгляды посетителей привлек длинный футляр, который я неторопливо положил рядом с собой.

В глазах завсегдатаев уже светилось откровенное любопытство.

В мою ладонь привычно и удобно лег тонкий кусочек рога с серебряной инкрустацией. Внутри – полость с чернилами. Я медленно и плавно начал водить пером по бумаге.

Трактирщик посматривал на меня с тщательно замаскированным интересом, и его молчание еще больше уплотнило повисшую в зале тишину. Он походил вдоль стойки и, словно невзначай, встал против меня. Вроде как нашел подходящее место, куда поставить начищенный до блеска стакан.

На обман я не поддался и тут же запустил к нему по стойке лист бумаги. Улыбнувшись, замер в ожидании.

Трактирщик покосился на мою записку, моргнул и уставился на троицу в углу. Безмолвие сгустилось еще; наконец толстяк поднял бумажку, зажав ее между большим и указательным пальцами. Ну и глаза у него… Цвета опустившегося над рекой утреннего тумана – тускло-серые, а за скучной серостью – слабый намек на выцветшую со временем голубизну. Он вчитался в мои письмена, и его зрачки затвердели, стали похожи на холодный сланец. Возможно, моя странная просьба покоробила трактирщика, однако его лицо не изменилось ни на йоту.

Толстяк снял с латунного крючка над головой деревянную кружку и повернул краник бочонка, откуда потекла жидкость цвета сырой землицы. Перекрыв клапан, плюхнул кружку на стойку и застыл, словно каменное изваяние. Ему, как и всем остальным, хотелось знать – что будет дальше?

Подтянув кружку к себе, я заставил публику подождать. Одно дело – попросить напиток, и совсем другое – заказать его, не промолвив ни слова. Об оплате, к удивлению собравшихся, даже речи не зашло. Я знал, что делал.

Тишина в зале взорвалась скрипом отодвигаемых посетителями стульев.

Я направил взгляд на источник шума, даже не повернув головы. К стойке шагала дружная троица. Итак, что же налил мне трактирщик? Ему было сказано – чай, а в кружке плескался эль.

Я промолчал. Всегда чувствую, когда меня испытывают. И знаю, как себя в этом случае вести. Большинство владельцев таверн не слишком охотно обслуживают ершистых лицедеев: получишь от них монету-другую, а хлопот не оберешься. Я сбросил капюшон и поднес кружку ко рту.

В прозрачном и терпком напитке явственно ощущался привкус корицы, кардамона и ясменника, еще присутствовали легкие нотки аниса. Пришлось сдержаться, чтобы не облизать губы. Я подавил удивленный вздох.

Безмолвие.

Я выстраивал его слой за слоем до тех пор, пока не услышал, как взволнованно стучат сердца посетителей. У всех четверых, включая трактирщика, в глазах плескался немой вопрос: кто этот незнакомец в красном плаще с капюшоном? Что он скрывает в длинном футляре, лежащем на соседнем табурете?

Сделав еще глоток, я терпеливо ждал, кто первым вымолвит слово, кто разобьет стекло тишины, повисшей здесь еще до моего прихода?

Хозяин заведения молча навис надо мной, явно рассчитывая на звонкую монету за поданный напиток.

Что ж, оплату он получит, и не только в деньгах.

Один из троицы пробормотал:

– Его плащ… Он шевелится сам по себе…

А как он думал?

Ткань безмолвия распалась окончательно.

Второй завсегдатай, мужчина преклонных лет, откинул с глаз прядь седых волос.

– Клянусь, чертова штука секунду назад кровоточила!

И это верно.

Пусть пошушукаются. Я отставил свой посох, и шепот стал громче:

– Пришел молча, сидит словно немой. Посох, капюшон, связка книг…

Ну да.

– Я слыхал об одном таком. Говорят, он таит свои речи внутри, будто тлеющий уголь. А начнет говорить – все слушают, точно заколдованные. От его сказаний не оторвешься. Сказитель, вот он кто!

Я развернулся и, схватив посох, ударил в деревянную половицу. Таверну потряс раскат грома, сквозь который раздался мой голос:

– Это тоже правда!

Вновь вернулось безмолвие, и я властно его удержал. Теперь мне решать, когда его нарушить.

Один из посетителей, мужчина в темных бриджах и рубахе в тон, смущенно заерзал, зашаркал по полу носком ботинка. Куртка его видывала лучшие времена – из швов торчали нитки, манжеты обтрепались, дорожная пыль въелась в тусклую серую материю. Да и сам он был словно вырезан из полежавшего под дождями и снегами полена: лицо сморщенное и потускневшее, будто старая кожа. Мужчина не мог найти себе места от нетерпения.

– Верно, перед вами сказитель! Я забавлял дюка Тарвинтера своими историями о храбрецах и героях. Я собрал тайны со всего мира, нашел забытые сказания и великие легенды, и сегодня… Сегодня я готов поделиться с вами своим знанием. Но… каждому сказителю требуется внимающая ему публика. Ищите желающих, если хотите услышать то, что не забудете никогда.

Я поклонился, картинно разведя руками в стороны, и троица, несмотря на преклонный возраст, стремглав бросилась к выходу.

Обернувшись к трактирщику, я улыбнулся, сделал еще глоток эля и на этот раз удовлетворенно вздохнул:

– Очень неплохо!

Ткнув большим пальцем в сторону двери, осведомился:

– Так вот почему ты меня угостил бесплатно? Как считаешь, сколько народу удастся собрать к вечеру?

– Людишки в Карчетте изголодались по новостям, – положив руки на стойку, ответил толстяк. – Вечером здесь будет не протолкнуться. – В его глазах сверкнул огонек. – Клиентам что нужно? Потратить свои денежки на развлечения. Надеюсь, ты оправдаешь свою репутацию.

– Иначе и быть не может, – заявил я, снова подняв кружку.

– Говоришь как та женщина, – фыркнул трактирщик.

Я приподнял бровь, ожидая пояснений, и собеседник метнул взгляд в сторону лестницы на второй этаж.

– Ты с ней наверняка еще встретишься. Вот у кого рот не закрывается. Не пойму, почему до сих пор не выкинул ее отсюда.

Хозяин заведения схватил тряпку и, не сводя с меня глаз, начал лениво протирать пятно на стойке.

На пустой зал вновь наползала тишина, но теперь она была мне без надобности.

– Значит, люди жаждут новостей? А каких именно? Народец, как посмотрю, здесь мрачноватый.

– Ты что же, ничего не знаешь? – нахмурился трактирщик, отложив тряпку и рассматривая пятно на стойке.

Редко бывает, что я не в курсе событий, однако, похоже, сегодня выдался именно такой денек. Местные сплетни занимали меня мало; интересно, что тут происходит на самом деле.

Я покачал головой, и толстяк вздохнул:

– В моей таверне давненько не звучали сказания, и тому есть причина. В Этайнии много чего творится. Больше цикла назад убили принца-избранника.

Я быстро произвел в уме подсчеты, вспомнив, сколько дней считается здесь циклом. Четырнадцать… Два цикла – местный месяц. В странах вдоль Золотого Пути в циклах разное количество дней, и к единой системе до сих пор не пришли. Между некоторыми государствами имелись политические разногласия, и пересечь границу между ними было практически невозможно. Я махнул трактирщику рукой. Продолжай…

– Его младший брат, инфант, занял на троне место убитого, но выборы проведут снова. Другие принцы из царствующего семейства воспользовались смертью избранника и обратились к церкви с просьбой изменить порядок. Семь младших принцев сражаются между собой, и народ беспокоится. Что будет? А будет то же самое. Все равно нам представят принца-избранника, все равно он станет королем, и люди вздохнут спокойно. Надеюсь, тогда снова появятся сказания. Хотя никогда не знаешь, что предпримет человек, севший на трон. Парочка принцев уже потирает руки: как бы ввязаться в одну из разгорающихся в нашем мире войн.

Толстяк помолчал, вновь занявшись неподдающимся пятном.

– Впрочем, если спросишь меня – хотя мое мнение никого не интересует, – я скажу, что нам следует держаться подальше от заварушек в других странах. Инфанты думают иначе. Кое-кто из них спит и видит, что, став королем, заставит нас сунуть нос в какое-нибудь пекло. Попомни мои слова, сказитель.

Избранник убит…

От следующего вопроса следовало воздержаться, однако сказитель и слухи – понятия неразделимые.

– Как думаешь, кто убийца?

Я запрокинул кружку, наблюдая поверх ее ободка за лицом собеседника. Тот, однако, владел собой куда лучше, чем я ожидал. Разве что слегка напрягся и выпрямился, словно кол проглотил.

– Не знаю. Я не самый умный человек на свете, но согласен с местными. Лучше об этом не думать, не то что указывать на кого-то пальцем.

Пора сменить тему. Если в Карчетте так беспокоятся насчет выборов, то болтать об этом – лишь врагов наживать. Мне нужно было понравиться местной публике, более того – она должна меня полюбить. Я ведь хочу получить бесплатную пищу и кров, который будет отличаться от хлева? Скажу что-то невпопад об одном из принцев Этайнии – в хлеву и окажусь.

Как угадаешь, кого твой собеседник держит за фаворита?

– А другого рода истории? Сюда не заносили чего-нибудь достойного внимания? – спросил я, упершись локтями в стойку.

– Твоего внимания? – хмыкнул трактирщик. – Говорят, ты парень придирчивый.

– Так и есть, – улыбнулся я. – Мне ведь известны почти все сказания, что ходят в нашем мире, причем некоторые легенды не обошлись без моего участия.

И в части из них мне выпала роль едва ли не главного персонажа, о чем я нередко сожалею.

– До сих пор ищу нечто особенное – сказание сказаний, историю, которой требуется настоящий сказитель, – продолжил я.

Глаза трактирщика затуманились, губы зашевелились, беззвучно повторяя мои слова.

– Эк тебя несет…

– Бывает. Особенность ремесла.

– Слышал, слышал, – снова фыркнул толстяк и примолк, разглядывая пятно.

Стойка была деревянной, цвета пропитанного медом песчаника, однако местечко, которое трактирщик упорно натирал, блестеть отказывалось наотрез. Он подышал на стойку и начал тереть еще усерднее и все же результата не добился, раздраженно вздохнул и отшвырнул тряпку.

Я выловил ее из воздуха, взмахнул и сложил в плотный квадрат. Полуистлевшая тряпка давным-давно пропиталась какой-то гадостью типа засохшей крови и цветом напоминала нечто среднее между гнилой сливой и красным вином. Надави посильнее – проткнешь материю насквозь.

Странно, почему трактирщик пользуется именно этой ветошью? За его спиной, между бутылей, лежит много практически новых тряпиц. Значит, для него важен именно этот кусочек ткани. Выходит, за ним кроется история…

История кроется за чем угодно и за кем угодно и нередко представляет собой важнейшее сказание, хотя на первый взгляд – пустяк пустяком. Жизнь каждого человека – история, а стало быть, каждый из нас несет в себе магию.

Жизнь годами учит нас эти истории забывать.

Мой долг – сделать так, чтобы их помнили.

– Позволишь? – спросил я, указав на тусклое пятно.

– Ни в чем себе не отказывай, – промолвил трактирщик, скрестив руки на груди и отступив на шаг.

– И не собираюсь.

Поднявшись с табурета, я снял с плеча перевязь с книгами. Кожаный ремень надежно удерживал огромное количество сказаний, собранных мной за долгие годы. В одном из томов содержались такие истории, что ни читать, ни рассказывать нельзя.

Есть тайны, которые следует хранить под спудом.

Положив связку на табурет, я поправил у стойки свой посох и размял тряпку.

– Что она скрывает?

– О чем ты?

Я провел пальцем по стойке. На ощупь – словно речной камень: поверхность гладкая и в то же время слегка пористая.

– За старой тряпкой что-то кроется. Иначе зачем беречь этот хлам, если у тебя припасено несколько вполне сносных тряпиц?

Не поднимая глаз на трактирщика, я изучил тусклое пятно. Дерево было старым, и все же пробивавшееся сквозь окно солнце заставляло его сиять в своих лучах.

Я потянул носом. Пахло от стойки лимоном и маслом. Судя по всему, хозяин ухаживал за ней регулярно.

Впрочем, почти все содержатели подобных заведений относятся к своему имуществу трепетно – иначе зачем вкладывать в него деньги? Однако мой собеседник дал бы фору любому. Таверна «Три сказания» была для него чем-то особенным – во всяком случае, некоторые ее уголки уж точно.

Склонившись над стойкой, я подышал на поверхность.

– Ты будешь смеяться, – печально улыбнулся трактирщик. – Звучит глупо, но дело в женщине.

Дело всегда в женщине. Всегда. Я снова подышал на пятно и махнул рукой. Слушаю тебя…

– Как по-твоему, сколько лет этой таверне?

У меня екнуло сердце. Про пятно я на секунду забыл. Вариантов ответа было множество, и почти каждый из них мог оказаться верным. Например – по меньшей мере несколько десятков лет. Не в точку, но правильно. Или – таверна достаточно стара, чтобы стать важным местом для жителей Карчетты. И это недалеко от истины.

Так или иначе, из десятка безупречных ответов следовало выбрать один – тот, которого ждал толстяк.

– Не знаю, но очень хотел бы услышать эту историю от тебя.

Шестое чувство подсказывало, что трактирщик накрепко связан со своим заведением.

У каждого внутри есть некоторое количество скопившихся за долгую жизнь историй, и мой долг – сделать так, чтобы они прозвучали вслух. Людям следует делиться своим прошлым с тем, кто готов слушать.

Я был готов.

Трактирщик откашлялся и снова принялся натирать начищенный до блеска стакан. Обвел ногтем его кромку, и она едва слышно запела. Неторопливо, словно спешить ему в этом мире некуда, наполнил его все из того же бочонка.

– Из стакана вкуснее, – пробормотал он, сделав долгий медленный глоток. – Далеко не все знают мою историю, и уж точно никто не расскажет. Она началась, когда я встретил ее.

Ее… Сколько историй начинается с этого короткого слова! Уголки моих губ невольно приподнялись, однако я тут же согнал улыбку с лица. Известно, чем частенько заканчиваются подобные рассказы.

– Не слишком много я до того видел в жизни, – покачал головой толстяк и сделал глоток эля. – И не думал, что увижу. – Он задумчиво улыбнулся, окинув взглядом таверну. – Наверное, ты скажешь, что так и вышло. Но… появилась она, и все изменилось.

Накрыв пятно свернутым кусочком ткани, я для вида потер стойку.

– Карчетта не лучшее место на свете. Люди стремятся уехать на запад, к морю. Рыболовство – дело хорошее. Если уж денег не заработаешь, все равно будешь с пищей. Этайния – страна рыбаков, – бубнил трактирщик. – Только, как ни стыдно это признавать, плавать я не умею. А какой толк с рыбака, если он не сумеет выплыть? Что же оставалось делать молодому парню?

Я тер стойку все усерднее и внимательно прислушивался к рассказу.

– Не годишься в рыбаки – иди в моряки. Со всех сторон слышал, что передо мной – весь мир. – Замолчав, он покосился на меня. – Мир, моряк – все от слова «море», тебе не кажется?

– Хм, а ведь правильно, – изобразил я легкую улыбку. – Наверное, устал, сразу и не сообразил.

Я тер и тер, отдавшись ритму механических движений, и наконец ткань моего разума сложилась. Сначала пополам, и теперь я воспринимал одновременно тусклое пятно на стойке и рассказ трактирщика. Материя разума сложилась еще раз, образовав четыре грани восприятия. В голове прояснилось; мир пропал, осталось пятно. Исчезли иные образы, развеялись посторонние мысли. Разум свернулся снова. Восемь граней…

Пятно на стойке, пятно в голове. Маленький деревянный пятачок, который следует восстановить до блеска. Единственная мысль усилилась стократ, родив новый образ: та же самая стойка, только много лет назад. Свежее дерево сияет глубоким внутренним светом и теплом.

– Я был обычным молодым парнем с кучей планов в голове, однако не знал, как их осуществить. Всегда можно заняться фермерством, но для этого нужно иметь стадо или деньги, чтобы его купить. А где их взять? Руки у меня были вставлены не тем концом – строить я не умел. Прибиться учеником к хорошему мастеру, который обучил бы ремеслу, тоже не удавалось. Тогда я сказал себе – буду путешествовать. Странствия приносят человеку пользу – во всяком случае, я об этом много слышал.

Что ж, тут он прав…

– Однако и для путешествий требуются деньги. Видишь, я не слишком силен в составлении планов. Такая жизнь, – безнадежно махнул он рукой. – Не очень много способов ее изменить. Я оказался в тупике.

Я помалкивал, продолжая сворачивать материю разума. Для меня существовала лишь блестящая на всем своем протяжении деревянная поверхность; ее вид портило тусклое пятнышко. Внутри меня формировалась истинная сущность стойки, отличающаяся от той, которую она являла собой сегодня. Мой внутренний глаз видел однородную идеальную древесину, и я зацепился за этот образ. Разум свернулся вновь, и каждая грань восприятия отразила, словно отпечатки на пергаменте, родившуюся в мозгу картинку.

– Ну, я решил, что сперва следует освободить голову от посторонних мыслей, и направился в единственную в округе таверну. – Трактирщик тихо усмехнулся. – Нет, не в «Три сказания». Во всяком случае, называлась она тогда точно иначе.

Слова его звучали глухо, словно издалека, а я сосредоточился на своей задаче. Каждая клеточка моего существа верила, что тусклый пятачок вот-вот заблестит так же, как и вся стойка.

Я вновь подышал на поверхность. Вент – это раз… Ткань разума продолжала складываться, уподобившись многогранному зеркалу, бесчисленное количество раз отражающему один и тот же образ. Во мне забурлила вера в свои силы, которая не посещала меня давным-давно, и я направил ее поток на стойку, представив, что поверхность становится столь же яркой и безупречной, как много лет назад. Эрн… Я провел тряпкой по дереву и убрал руку.

Передо мной сияло идеально отполированное покрытие, отражая то, чего лучше не видеть никому.

Я уже несколько дней отпускал бороду. Мои волосы мои были черны, как штормовая ночь, и завивались буйными кудрями. Длинные волнистые пряди спадали почти до линии шеи. Глаза цветом напоминали стойку бара, разве что чуть темнее – нечто среднее между янтарем и кедровым орехом.

– Солюс и тень, мальчик! Я ведь думал, что ты испытаешь свои способности на одном маленьком пятачке, а не на всей стойке! Даже не заметил, как ты это делаешь… – Трактирщик заморгал и потер глаза. Опустил стакан. – Похоже, я слишком погрузился в свой рассказ. Приятно вновь видеть блеск старого дерева, вот только раньше оно таким не было. Господи, да я в него смотреться могу!

Он разразился приступом нервного смеха, быстро перешедшего в тяжелый вздох.

– Ах, Рита… Жаль, что ты этого не видишь!

Я стряхнул морок, вызванный снизошедшей на меня силой.

– Рита? О ком ты?

Догадаться несложно, и все же некоторые истории лучше услышать не от сказителя, а от человека, их пережившего. В них всегда присутствует нечто особенное: изменение голоса, когда собеседник повествует о любимой, внутренняя боль, которая заполняет сердце и выходит наружу, или ярость, подобная расплавленному металлу.

Хороший сказитель способен имитировать эти оттенки, и все же истории должен рассказывать их непосредственный участник.

– Хм… Рита? Рита стояла за всем, что ты видишь, – рассеянно обвел рукой зал мой собеседник. – Мы встретились в пору моей молодости. Юность – лучшая пора для знакомства с особенной девушкой. С другой стороны – годится любое время, коли так решит судьба. Это ведь и вправду судьба, фортуна, когда на твоем пути попадается правильный человек. Я в те дни оказался без руля и ветрил, если так можно выразиться.

Я кивнул. Понимаю…

Этайния – прибрежное королевство, обязанное своим богатством торговле, рыболовству и добыче соли, которая приносит казне огромные прибыли. Жизнь здесь вращается вокруг солнца и моря. Теплый климат дает возможность отвести обширные территории под сельское хозяйство. Королевство особенно славится урожаями зерна. За посадками заботливо ухаживают местные труженики. Правда, развитие Этайнии сдерживают религия и происки семи принцев-инфантов.

Не заметив, что я погрузился глубоко в свои мысли, трактирщик продолжил:

– Рита и вправду была особенной девушкой.

Была… Мое сердце екнуло – я предполагал, куда заведет нас эта история.

– Она была умна и рассудительна. Подобрала меня на «Солюс ду Невр» – фестивале в честь нового солнца. Наконец кончилось время серых небес и бурных морей, рассеялась тьма. Наступали погожие деньки – чистое небо, ясное утро. Видел бы ты мою Риту, сказитель. Не девушка, а солнечный лучик в воздушном красно-оранжевом платьице. Сама сшила. Мастерица, каких поискать. – Он улыбнулся. В его глазах засиял свет, и мой трактирщик сразу словно помолодел лет на десять. – А как она кружилась в танце! Словно листочек на ветру… Можешь себе представить?

Я слушал молча. Пусть задает вопросы и сам на них отвечает.

– Но ты еще молод, сказитель. Наверняка у тебя было достаточно красивых девчонок. – Он смерил меня выразительным взглядом. – Только той самой, единственной, ты так и не нашел. Верно?

Трактирщик ошибался, и все же я кивнул.

– Ну, уж не знаю, как вышло, что Рита прониклась ко мне симпатией. Да я никогда и не задавался этом вопросом. Какой смысл сомневаться в своей фортуне? Если уж Солюс дает – то дает от души. Солнце – оно солнце и есть. Так вот, Рита меня убедила, что знает способ изменить жизнь и проторить собственную дорожку в нашем мире. Тебе не даются ремесла, зато ты человек физически сильный и волевой, говорила она. Я начал браться за любую работу, какая подвернется. Грузил тюки с товаром на побережье, вдали от дома, а деньги отсылал Рите. Она меня ждала.

Он расплылся в улыбке.

– Перевозил лес для строителей, драил палубы и корпуса кораблей. Работал на стеклодувов, имевших подряды на остекление больших храмов: поднимал готовую продукцию на самый верх. Так прошли годы. Домой наведывался, как только представлялась возможность. Мы с Ритой очень сблизились. Разговаривали на обычные для молодых людей темы. Планы, мечты… Я настаивал, что хочу пустить корни здесь, только не знал каким образом. Да бог с ним… Самое главное, что я влюбился в умнейшую девушку на свете. Она откладывала каждую монету, каждую септу, когда мне удавалось что-то заработать. А сама рукодельничала.

Трактирщик постучал по стойке:

– Вот с этого мы начали. Пусть немного, но все же задел на будущее. Бродила в наших головах надежда, что когда-нибудь мы построим свой собственный дом, таверну – место, куда сможет заглянуть путешественник, которым мне не удалось стать. Своего рода дом в доме. Недурно, а?

– Недурно, – односложно отозвался я.

– Так вот, я вернулся домой, хотя и ненадолго. Работал где мог, пока не услышал, что старая таверна, которую мы присмотрели, сгорела. – Он нахмурился, и свет в его глазах погас. – Место было не самым хлебным, и все же неплохим.

Трактирщик откашлялся и протянул руку, попросив взглядом старую тряпку.

Принял он ее молча и снова взялся натирать стойку, хотя необходимости в том уже не было никакой.

– Итак, мы потеряли частичку мечты о доме. Меня это потрясло. Уже начал подумывать: может, взять все отложенные деньги и куда-нибудь переехать? Однако Рита стояла на своем – не готова была распрощаться с надеждой на лучшую долю. Если женщина считает, что права, и начинает упрямиться – ее не переупрямишь. Исключений из этого правила нет. Надо ей подчиниться – так безопаснее, поверь.

Он лукаво подмигнул.

– Так вот, Рита отказалась сниматься с места. Убедила меня, что нам следует сделать предложение владельцу таверны и выкупить то, что от нее осталось, а осталось немного. От слова своего она не отступила – проводила день и ночь у дверей старого Абрахама, иностранца с далекого востока, который в свое время осел в наших краях. Переговоры вела твердо и не сдавалась, пока старик не плюнул. Дело было сделано – старая таверна перешла к нам.

Трактирщик тяжело вздохнул, поднял свой стакан и осушил его одним глотком.

– Мы засучили рукава. Я еще раз уехал на цикл или два – словом, большую часть месяца меня тут не было. Вернулся с деньгами и приступил к строительству. Как я уже сказал, первым делом мы поставили стойку, – напомнил он, постучав по столешнице. – А потом вокруг нее возводили свои «Три сказания». На все про все ушло семь месяцев – почти целый год прошел в трудах. В итоге мы с Ритой своего добились.

Он прислонился спиной к полке, заставленной бутылями и бочонками, скрестил на груди руки и заметно расслабился.

– Дом был построен, и мы начали им заниматься. Все шло отлично для двух молодых людей, которых влекли вперед мечты и любовь. Лучшего и представить невозможно. Неудачи случались – куда без них. Дважды едва не распростились с нашим детищем из-за пожаров. И людишки на пути попадались не дай бог, и сборщик налогов как-то пытался вывести Риту из себя, чтобы ее подловить. – Толстяк покачал головой, подавив смешок. – Бьюсь об заклад, парень до сих пор не забыл тот разговор. Другое дело, что Рита всегда лаяла куда сильнее, чем кусалась.

Что ж, мне приходилось встречать подобных людей.

– Но мы держались.

Его голос вдруг сел. Знакомый тон… Сейчас история даст поворот. Тот самый миг, когда четко понимаешь: речь о том, как «они счастливо жили до самой смерти», не пойдет.

Сейчас я услышу трагическое повествование.

Не впервой; да мне и самому приходилось принимать участие в похожих драмах. История помнит все.

– Так прошло два года. Мы неплохо справлялись, хотя заниматься таверной мне все чаще приходилось в одиночку. Рита была девушка сильная, но со временем начала сильно уставать. Спала допоздна, не могла поднимать тяжелое. Сперва не понимал, что с ней происходит. Думал – заболела чем. – Он тяжело сглотнул и уставился на стойку. – И оказался прав, хотя не предполагал, что все настолько паршиво. Истории бывают и такие, понимаешь?

Я понимал.

– Она бледнела, кожа ее потеряла солнечный оттенок, стала как… – Трактирщик выдохнул и бросил тряпицу на полку. – Похоже, все оказалось лишь сном. – Он снова машинально взял тряпку, покрутил и помял в руках, как я несколько минут назад. – Денег особо не было, и помочь нечем. Солюсу не молился. Ничто не могло отвести беду, которая обрушилась на Риту. Но я делал что мог, клянусь!

– Верю.

Мой голос прозвучал куда громче, чем я рассчитывал, отразившись эхом от стен пустого зала.

Похоже, мой трактирщик слегка приободрился и, кивнув самому себе, заговорил снова:

– Да, я старался. Однако месяц бежал за месяцем, и когда пошел четвертый с начала болезни, я потерял любимую. – Он отвернулся и вновь наполнил свой стакан. – Давно это было. Скорее всего, ты тогда еще не родился. Вот эта тряпица – память о Рите.

Толстяк приподнял истертый кусок ткани и отхлебнул глоток эля.

– Когда мы обустраивали таверну, на какие-то мелочи не обращали особого внимания, о чем-то забывали. Однажды выяснилось, что нечем протереть стол. Рита засмеялась и оторвала лоскут от своего старого платья. Потом еще один и еще. Сшила их. – Он взмахнул тряпицей. – Сшила – и навела порядок, не переставая смеяться…

Трактирщик слабо улыбнулся, вот только веселья в его глазах я не заметил.

– Вот и вся история.

Я вздохнул, грустно склонив голову:

– Спасибо, что рассказал.

В зале повисла тишина, затем хозяин заведения подал голос:

– Дэннил. – Он протянул мне руку, и я крепко ее пожал.

– Ну, меня ты знаешь. Слава бежит впереди героя.

– Вечер покажет, – хмыкнул толстяк. – Я тебе свою историю поведал, теперь жду, на что сподобишься ты. Надеюсь, мы увидим блистательное выступление и наш народец не скоро забудет твои сказания.

– Обещаю, так и будет.

В Дэнниле снова проснулось любопытство, и он посмотрел на меня через стойку. Затем его взгляд упал на промасленный футляр из черного дерева и кожи, который я положил на пол.

– Могу кое-что спросить?

Я кивнул, поднял футляр и положил его на столешницу. Запоры расстегнулись со звонким металлическим щелчком – за прошедшие годы я уже позабыл, как он звучит. Внутри таилось древнее сокровище.

Вещица была сделана из отлично обработанного дерева и отполирована до блеска. Черная, будто густая смола, и яркая, словно оранжевая вспышка зари, мандолина была разъединена на две части – пополам вдоль грифа, без единой зазубрины. Так зубило и молоток в умелых руках раскалывают камень. Попытаешься дернуть струны – и они издадут последний аккорд, заключающий в себе одно-единственное слово. Произнести его невозможно, но значит оно очень много. В нем глубокое горе. Боль. Сожаление. Пожалуйста, вернись… Прости… Самое главное – именно «прости».

Вот только не зазвенят рассеченные острейшим клинком струны, потому и слово не прозвучит.

Не родится мелодия.

Мандолина разбита – и не сыграет больше никогда.

Я многое могу починить, но только не мой прекрасный инструмент.

Футляр, повинуясь движению моей руки, захлопнулся.

Порой цена воспоминаний такова, что вспоминать не хочется. Лучшее, что в этом смысле можно сделать, – закрыть дверь в печальную часть жизни.

Дэннил тяжко вздохнул, разглядывая мандолину.

– Хотел бы спросить, играешь ли ты на ней, но…

– Нет, не играю. – Я снова уложил футляр на пол. – Однако моим историям музыка без надобности. Я подарю вам сказание, которое запомнится.

– Отлично! Кстати, прошу объяснений. – Он указал на блестящую стойку.

Я собирался промолчать – и все же заговорил против своей воли голосом тише легчайшего ветерка, пробирающегося сквозь низкую траву:

– Есть десять формул плетения, их должен знать каждый.

Давно забытые дни учебы прошли чередой перед моим мысленным взором, словно открылось окно в прошлое.

– О чем ты говоришь?

– Не обращай внимания, – покачал головой я. – Тебе чем-то помочь? Похоже, сегодня вечером здесь будет тьма народа.

Дэннил кивнул, и мы принялись за работу.

2

Неистовая смуглая женщина

Ночь пала на Карчетту, и с ней пришло новое безмолвие. Подобная тишина обычно повисает в воздухе при напряженном ожидании. Всегда знаешь, что она взорвется, вопрос – когда именно. А пока – короткая передышка перед грозой.

Ожидание способно убить.

Я убивал время, расставляя стулья в полукруг перед очагом из белого камня. Такое расположение даст мне возможность беспрепятственно передвигаться по залу и свободно обращаться к собравшимся.

Дэннил сновал по таверне с непринужденной ловкостью человека, привыкшего потчевать огромное количество людей. Разложил по оловянным тарелкам поджаренные ломтики хлеба размером с ладонь, по кусочку масла и с уверенностью опытного повара сдобрил угощение толикой соли и перца. Каждому посетителю он приготовил по маленькой – размером с мой мизинец – рыбке, сверкающей, словно серебряный слиток.

Одним словом – традиционные закуски Этайнии. Местные обожали рыбку бакерену, должным образом выпотрошенную и провяленную.

Дэннил притащил мешок томатов, сперва нарезал их кольцами, а затем маленькими, величиной с ноготок, кубиками и украсил ими каждую тарелку. В его руках волшебным образом – как ручка из складок моего плаща – появился прозрачный стеклянный конус в форме колокола. Неширокое, вогнутое внутрь основание напоминало открытый человеческий рот.

Дэннил наклонил конус, придерживая большой палец над узким носиком, и на поджаренный хлеб полилась тонкая струйка масла.

Мне приходилось встречать уважаемых мастеров, которые не были и вполовину так кропотливы, как мой новый знакомый. Подтянув к себе посох и подняв с табурета перевязь с книгами, я молча наблюдал за церемонией. Открыл первую, и мой разум немедленно настроился на привычное занятие. Перед глазами замелькали старые легенды – каждую из них я изучил и усвоил много десятков лет назад и все же, вновь просматривая знакомые строки, испытывал душевную гармонию.

Для вечернего представления мне не требовалось повторять главы из книги – хороший сказитель редко придерживается исторической правды. Куда чаще он изливает на головы слушателей ложь – и ложь красивую.

Мне ли об этом не знать, ведь я годами распространял о себе выдумки. Ложь давала возможность без опаски странствовать по миру и останавливаться, где душа пожелает. Люди видели во мне лишь знаменитого лицедея.

Так жить гораздо проще.

Дверь распахнулась, ударившись о стену с глухим стуком, и зрители, шумно переговариваясь, хлынули в таверну. Я уставился в книгу, притворившись, что ничего не замечаю, однако уши навострил. Историю на вечер выберу в зависимости от настроения посетителей и от тех слухов, которыми они обмениваются.

– Ужас что происходит с этими инфантами, – заявил мужчина лет сорока, сразу напомнивший мне своим худым и жилистым телом узловатую ручку от граблей.

Лицо темное, черты резкие – таких ребят я здесь уже видел. Наверняка местные много времени проводят на солнце. Его одежда была прочной, хоть и потрепанной, и, должно быть, сливалась с почвой под ногами – сплошь зеленые да коричневые цвета. Скорее всего, фермер.

– Клянусь бородой Солюса, один из них точно отрядит нас в поход на соседнее королевство. Наши сыны умрут на поле битвы, дочери останутся вдовами… Испорченные они люди, эти принцы, вот что я тебе скажу.

Женщина – вероятно, жена – толкнула мужчину в плечо и прошипела:

– Не болтай лишнего! Пусть принцы сами о себе думают, а церковь уж о них позаботится. Не наше это дело! Солюс его знает, кто может подслушать, и что тогда?

– Надеюсь, сегодня нам поведают о чем-то потрясающем, героическом. Вроде обычно он такое и рассказывает, – заговорил молодой парень лет около двадцати.

Худощавый, мускулистый – видимо, проводит дни за тяжелой физической работой. Простая трикотажная рубаха, бриджи в тон, руки в неотмывающихся серых пятнах – должно быть, строительный раствор. Несколько засохших капель на щеке и в темных волосах. Впрочем, следы напряженного труда не сказались на его мальчишеской внешности.

Прочие зрители тихо шептались примерно на те же темы:

– Эх, услышать бы такое сказание, от которого беды отступят прочь… Слишком много сейчас печальных и скверных новостей!

– Хорошо бы он рассказал что-нибудь из старых легенд, а то их все позабыли, разве что в церкви помнят. Хочу послушать настоящего сказителя, а то с проповедника-то много не возьмешь.

Каждый из набившихся в зал местных жителей походил на своего соседа, да и думали все примерно одинаково. Знати в таверне не увидишь – бургеза это место не жалует. Обычные простые люди, желающие послушать грандиозную легенду о храбрости и героизме. Им требуется вдохновение, красивая мечта. Настоящее сказание.

Беды и невзгоды правящих принцев лишь угнетают народ, а вот сказ о славных героях прошлого – то, что надо. Каждому греет душу воспоминание о временах, когда знать сражалась за простого человека. Каждый желает погрузиться в историю о простолюдине, поднявшемся из самых низов и на голову превзошедшем богатых, выросших в замках высокородных вельмож.

Почему бы не попотчевать их легендой об Антуане, бывшем фермере, который стал воином, а потом и принцем солнечного света?

Я улыбнулся своим мыслям. История замечательная; подам ее так, что местные будут вспоминать этот вечер еще долгие-долгие годы. Поднявшись, я опустил на пол кожаную перевязь с книгами и взялся за посох. Начинать хорошую историю, когда зал еще не готов, – настоящее преступление. Люди суетятся, рассаживаются.

Пусть дойдут до нужного состояния. Пусть затаят дыхание, предвкушая мои первые слова. Таверна «Три сказания» должна погрузиться в полное безмолвие, только тогда я начну.

Я ждал неподвижно, став статуей из плоти и крови в алом плаще с капюшоном – странным и ярким персонажем, омытым светом пылающего очага.

Народец занимал места. Кто-то решил сесть за длинными столами вдоль одной из стен таверны вплотную друг к дружке. Будут весь вечер пихать соседей локтями. Остальные рассредоточились по дальним углам. Спрятались – не разглядишь. Несколько человек потянулись вверх по лестнице к мезонину и исчезли за ее изгибом позади очага. Столы наверху выстроились прямо за деревянными перильцами. Обзор оттуда будет хороший.

По «Трем сказаниям» бродили шепотки, в темноте сверкали любопытные глаза зрителей. Именно то, что требуется.

– Неужели он?

– Да вроде…

– Наверняка он…

– Таких больше и нет…

– А плащ-то! Не пил сегодня ни капли. Что за морок? Я ведь не один это вижу?

– Похоже, только ты… По-моему, плащ как плащ…

Голос вдруг затих – видимо, последний из собеседников задумался.

– А посох зачем? Он хромоножка?

– Не похоже. Смотри, как гордо стоит. Он молод и здоров. Лица вот только под этим колпаком не разгляжу.

Мимо меня проскользнула женская фигура в платье, подобном осеннему листу. Цвета смешивались и наплывали один на другой, так что и не скажешь, где начинается красный, а где кончается желтый. Юбка длинная – чуть выше щиколоток. Талия перетянута поясом оливкового оттенка. Руки и часть спины – обнаженные.

Если кто и мог сравниться со мной великолепием нынешним вечером – так только эта молодая женщина.

Ее волосы были собраны в свободный хвост и перекинуты через плечо, несколько прядей спадали на виски. Лицом – настоящая этайнианка, поцелованная солнцем. Кожа бархатистая, что речной камень, глаза яркие, губы полные. От таких женщин у юношей возникают вредные мысли.

Приблизившись к Дэннилу, незнакомка обвила руками его шею, словно любящая дочь. Хозяин таверны ответил на объятия и, прошептав что-то ей на ухо, указал подбородком в сторону группы посетителей. Кивнув в ответ, та зашла за стойку бара и взяла поднос.

Через несколько секунд в зал вошли еще две девушки в одинаковых платьях и, не отвечая на приветствия, принялись раздавать еду и напитки.

Я выждал, пока толпа не притихнет.

Люди голодны, устали – позади тяжелый трудовой день. Мир вокруг них съежился – ничего не осталось, кроме коварных наследных принцев да властолюбивой церкви. Им требовалось хоть ненадолго забыться и посудачить о местных сплетнях, о своем житье-бытье. Кого предпочла дочь соседа? В какую беду попал сын приятеля? Незатейливые слухи и рядовые события позволяли им чувствовать между собой неразрывную связь и надежность маленького сообщества, отбросив прочь заботы большого мира.

Стрелки двигались, и время моего ожидания подходило к часу. Я не присел ни разу. Раствориться, находясь на самом виду, – тоже искусство сродни лицедейству.

Наконец общий гомон стих до едва слышного бормотания. Подоспела еда с напитками, и люди перестали суетиться, изредка лениво поглядывая в сторону стойки бара.

И вдруг вспомнили о фигуре в алом плаще.

Все взгляды медленно сосредоточились на мне, и любопытный шепоток зазвучал с новой силой.

На этот раз легкий гул не стал для меня помехой. Я повернулся, отбросив полы плаща, и приблизился к очагу. Ткань моего разума сложилась, и между двумя гранями восприятия пролегла четкая линия, словно складка на сияющем чистом пергаменте. Я свернул разум еще раз. Образовавшаяся в голове пустота разделилась на четыре равные части и заполнилась редкими красными всполохами на ярко-желтом фоне. А еще – целым морем алых углей. Огонь затмил все.

Огонь… Субстанция старая, как сама вселенная. Огонь оживал, сплачивая вокруг себя людей, желающих поделиться легендами – первыми легендами нашего мира.

Я знал огонь, понимал его сущность и ту историю, что он рассказывает. Постиг ее внутренние механизмы – так драматург чувствует каждый поворот сюжета.

Если понимаешь, что за каким-то явлением стоит история – обязательно догадаешься о той истине, на которой она построена. Увидишь, чего в ней не хватает, и смекнешь, где это найти.

Мой разум вновь свернулся, и звуки, заполнявшие пространство таверны, пропали. Я словно оглох.

Пламя в очаге обрело двойника, спрятанного глубоко в моей груди. Пыл любви, жар гнева, огонь, что придает тебе сил перед лицом невзгод. Свет, что питает мечту.

Я поднес узловатый кончик посоха к губам, и во мне зародился вздох – даже не в легких, скорее в глубине живота. Я сплел поток внутреннего дыхания с бесчисленными языками огня, колеблющимися в моем сознании. Воображаемый поток воздуха заполнил грудь, и я связал его с костром, пылающим на месте сердца. Наконец выдохнув, я выпустил длинную теплую струю поверх рукояти посоха.

Ткань разума сложилась еще, и на каждой грани восприятия возник образ теплого языка воздуха, сплетенного с рукоятью посоха.

Ан…

Невидимый горячий ток, покинув мои легкие, прошел по дереву, нагреваясь с каждой секундой. Я склонил посох к очагу и ткнул его наконечником в самое пламя.

Вент…

Мой голос тихо зазвучал в глубинах капюшона. Я изо всех сил удерживал образ пылающего внутри меня пламени. Каждый выдох, обволакивающий наконечник посоха, становился его прекрасным проводником.

Образов было множество, но картинка в мозгу держалась одна и та же. Я верил в нее несокрушимо и внутреннее пламя удерживал крепко.

Эрн…

Я не вынимал посох из очага, и огненные щупальца жадно и неумолимо лизали его деревянную рукоять с грацией змеи, сплетаясь с потоками выдыхаемого мною воздуха.

Резко развернувшись, я ударил основанием посоха в половицу.

Услышав глухой стук, посетители «Трех сказаний» замерли, задержав дыхание.

Новый удар в пол прозвучал словно раскат грома.

И еще раз.

И еще…

А затем гром будто расколол твердь небесную.

Публика присоединилась, затопала ногами, застучала кулаками в унисон с моим ритмом.

Я не останавливался, пока иные звуки не растворились в барабанной дроби, и тогда задержал посох в воздухе. Застыла и публика.

В «Три сказания» вернулось безмолвие.

Я подчинил его своей воле, заставив зрителей ждать, и, не шевельнувшись, окинул взглядом собравшихся.

Люди по-прежнему сидели, затаив дыхание.

Я все длил безмолвие. Наконец настало время сделать беззвучный шаг вперед.

Зрители задрожали, искоса посматривая друг на друга. Впрочем, заговорить не осмелился никто. Напряжение достигло апогея, и я начал действовать.

Бросился коршуном к передним рядам, провозгласив:

– Итак, люди Карчетты!

Зал содрогнулся и ахнул.

Вроде бы ничего сложного, однако нехитрый трюк сразу их расшевелил. Сердца забились, глаза распахнулись. Я завладел толпой.

Метнулся вправо, широким взмахом отбросив в сторону полы плаща. Склонился над первым рядом, выставив вперед кончик посоха, вокруг которого замерцало плетение огня.

Зрители взвизгнули, однако тут же оправились от испуга, и под крышей таверны раздался неуверенный смех.

– Хотите услышать сказание? – Я не дал им времени на ответ, отпрыгнув назад к очагу. Ловким движением оправил плащ. – Сказание о смелости и отваге. О людях, что пришли в наш мир из пустоты и изменили его до неузнаваемости. Изменили вашу страну. Возможно, и ваш край тоже. Край, что носит название Этайния. Здесь дом детей солнца, детей великого Солюса. Здесь живут люди, которых он поцеловал, и цвет волос ваших напоминает нам о вечной ночи, когда Солюса еще не было под этим небом.

Я продолжил, ударив посохом в пол:

– Вам нужна история, что заставит вас вспомнить о текущей в ваших жилах древней крови, о силе, что сидит глубоко в ваших сердцах, о безграничном мужестве. Вы желаете, чтобы я напомнил: в каждом из жителей Этайнии живет частичка Солюса!

Приблизив к губам посох, я выдохнул, и на конце его расцвел огненный цветок. Вспышка заставила публику вновь ахнуть и разразиться бессвязными восклицаниями.

– Вот что вам нужно!

Зрители были со мною умом и сердцем, и какую бы историю от меня ни услышали, наверняка посчитают, что просили ее сами.

Еще одна маленькая пауза… Пусть помучаются, гадая, какую легенду я извлеку из богатой истории их предков, что за приключение им предложу.

В густых тенях звякнуло – словно металлом о стекло, как будто дождь из ледяных шариков прошелся дробью по замерзшему окошку. Чистый хрустальный звук раскатился по таверне.

Я обернулся на звук, на миг выпав из канвы своего повествования. Похоже, я ошибался. Вот женщина, способная затмить меня сегодняшним вечером…

Историй в своей жизни я рассказал великое множество, в некоторых из них и сам принимал участие. Так вот, эта женщина будто сошла со страниц одного из древних сказаний.

Ее черные как вороново крыло волосы падали на спину густыми буйными локонами. Надо лбом они были схвачены красной лентой, конец которой спускался на шею, а затем исчезал между грудей. В мочках ушей висели золотые серьги, немедля приковавшие мой взгляд – так сверкнули они, поймав отблеск огня. Кожа незнакомки оказалась на тон светлее, чем у жителей Карчетты, – золотистого оттенка сахара, расплавленного на медленном огне со специями. Должно быть, тепла на ощупь и весьма приятна для поцелуя.

Мы обменялись взглядами, и грани восприятия моего разума, а с ними и само плетение едва не распались. Огонек на рукояти посоха дрогнул и слабо замерцал, будто пытаясь меня упрекнуть.

В ее глазах светилось своеволие, напомнившее мне неистовый норов океана. А цвет – глубокая зелень омытого шалфеем изумруда с вкраплениями красок спелой груши. Широкий пояс, перехвативший талию, повторял оттенок глаз, усиливая их сияние.

А вот ее наряд был полной противоположностью моему. Я загляделся на белоснежную блузу с низким, открывающим плечи вырезом и намеком на прочие прелести, которые заставили бы вспыхнуть любого юношу. Золотые обручи, охватившие запястья, позванивали при каждом шаге, и перезвон подхватывали браслеты на щиколотках босых ног. Яркий металл украшений отчетливо выделялся на фоне фиолетовой юбки.

Женщина напевала – низко и протяжно, и в ее голосе звучали серебро и медь.

Волшебный звук… Грани восприятия затрепетали, вязь плетения дрогнула, а огонь зашипел, словно на него брызнули водой. Незримые воздушные нити натянулись – того и гляди лопнут.

Ткань своего разума я ранее сворачивал столько раз, что угрозы болезненного выхода из граней не было. Пробудив в себе веру в какое-либо событие, следует сделать все, чтобы удержать ее до конца, иначе она рассеется. Добавить новые грани, укрепить плетение? Этак можно лишиться разума, попав в неумолимый вихрь зеркальных отражений и искаженных фантазий. Я ограничился мысленным повтором удерживаемой в уме конструкции.

Ее голос лишил меня внимания собравшейся в зале публики. Полные женские губы изогнулись в многообещающей коварной улыбке.

– Так сегодня будет и сказание, и песня? – спросил кто-то из толпы.

– Похоже, нам повезло вдвойне, слава Солюсу!

– Говорил же, что стоит сюда зайти! Ведь говорил же?

– Говорил, говорил…

Посетители тихо шушукались, полностью разрушив ту ауру, что мне удалось создать с таким трудом.

Я стиснул зубы и ожег женщину взглядом, пылающим не хуже очага за моей спиной.

Она глянула в ответ, и в ее ослепительных глазах промелькнула озорная искорка. Что это значит?

Откашлявшись, я попытался вновь привлечь внимание зрителей:

– Итак, восславим Солюса и начнем наконец рассказ о его избранном сыне, человеке самого низкого рождения, что стал наследником солнечного света и первым принцем Этайнии.

Я выдул теплый шар воздуха на свой горящий посох, и на рукояти его словно родилось маленькое солнце.

Толпа ахнула, кто-то зааплодировал, и таверну заполнили самые разнообразные возгласы.

– А я вам спою! – перебила меня женщина, встав перед ближайшим к ней зрителем. Провела пальчиком по его вороту. – Спою, дождемся лишь, когда наш сказитель сотворит свое волшебство.

Так-так. Значит, она меня подзуживает, проверяет мое самообладание? Прекрасно. Представление, которое сейчас начнется, незнакомка запомнит надолго.

Что ж, попробуем создать еще одно плетение. Свернуть материю разума, представив себе бесчисленные отражения одного или нескольких образов, – не самая сложная задача. И совсем другое – отодвинуть картинку в сторону, сохранив ее, и убедить свой мозг создать и удержать еще один набор мысленных представлений.

Итак, ветер и огонь убираем на второй план, расчищая место для девственной чистоты. В сознании возникла тонкая, словно волос, воображаемая нить, протянувшаяся от легких к горлу, и я выдохнул:

– Вент…

Конец мысленной нити вышел изо рта и протянулся по залу, сплетая голос с воздухом:

– Эрн…

Публика возбужденно заерзала.

Я заговорил. По воздуху прошла осязаемая волна, и мои слова загремели подобно грому:

– Слушающий да услышит! Мы уходим далеко в прошлое – в те времена, когда еще не было никакой Этайнии. В эпоху, когда земли к востоку отсюда были объяты огнем войны, который со временем перекинулся на эти плодородные процветающие места. Братья к югу от нас, за морем Аррит, не откликнулись на призыв наших предков. Мое сказание – легенда об одном человеке, плоть от плоти Этайнии. О человеке с солнцем в глазах и в сердце. О человеке, что встал на пути страха, несущего зло тем, кто тогда называл ваши золотые земли домом.

Я перешел к началу истории, и таверна «Три сказания» погрузилась в глубочайшее безмолвие.

3

Принц солнечного света

Когда-то, в забытые ныне, пусть и не столь далекие времена, существовал Кармеам. Этайния сегодня стоит ровно в его центре. Войны соседних пределов сюда не докатывались, однако вскорости все изменится.

Я напрягся, удерживая грани восприятия, рождающие все больше образов. Первое плетение, связывающее посох с огнем, продолжало действовать, источая свет, и по стенам таверны понеслись длинные тени. Вперед двигались огромные призрачные армии, и публика испустила дружный долгий вздох.

В Кармеаме жил самый обычный мужчина, крепкий духом и сильный разумом. Звали его Антуан.

Трудился он вдвое больше и усерднее, чем его собратья, и никогда не помышлял о большем. И возиться ему в поле до конца жизни, когда бы не твердость воли.

Солюс – наше солнце – заметил юношу и долго за ним наблюдал. Полюбил он парня, хотя смотрел издалека и в жизнь его не вмешивался. Подползала Война Теней к границам Кармеама, а великий Солюс все ждал.

Не лучшее было время для ожидания. Ужасное время.

Десять Теней, известные тогда как Дез Умбрас, перворожденные, те, кого позабыли, вновь вернулись в наш мир и укоренились в сердцах и умах многих людей, подталкивая их к ненависти и захватническим войнам. Брат шел на брата. Воспылали короли жадностью, и захотелось им новых земель.

Десять теней выросли на стенах таверны, заняв все пространство – от пола до потолка, и не было человека в зале, который их не заметил бы. Боязливые придвинулись поближе друг к другу, а кое-кто в страхе отвел глаза.

Не разбирали мечи, где высокородный, а где простолюдин. Каждый в те дни познал простую истину: кровь из ран течет одинаково – что у тех, что у других. И землю окрашивает в один и тот же цвет.

Я сделал шаг к первому ряду, и тени, потянувшись вслед за мной, заклубились над головами зрителей. Раздалось несколько криков ужаса. Моя воля изменила цветовой фон на гранях восприятия, окрасив пламя в очаге, и зал заполнил кроваво-красный свет.

Бушевала битва, пропадали воины в сгустившейся над землей кровавой ночи. Кто-то пал, души иных были искорежены и вывернуты; переставали люди быть людьми. Становились тенями, голодными пустобрюхими чудовищами. Никакие жертвы не могли насытить детей Дез Умбрас. Только смерть, только уголь и пепел, в которые превращались королевства.

Итак, взор их вскоре упал на Кармеам.

День, изменивший жизнь Антуана, начался как и любой другой. Проснулся молодой человек еще до зари, оделся и, решив осмотреть свое поле, вышел из скромного домика. Его сладко поцеловал холодный утренний воздух, благословляя на трудовой день. Улыбнулся Антуан и дунул в небо, смешав дыхание с ветром, – поблагодарил стихию.

Погода держалась сухая и теплая. Отличный день для работы в поле!

Шел день Антуана как обычно. Встав на колени, погрузил он пальцы в жирную землицу, что послал ему Господь.

– Благодарю вас, соль, песок и глина, за плодородную почву, созданную вами на поверхности земли!

Перевел Антуан взгляд на колосящиеся хлеба и продолжил:

– Благодарю тебя, Господь, за то, что имею, за то, что позволил мне возделывать это поле и держать здесь ферму.

Подняв взгляд к небу, молодой человек восславил солнце, которое, хоть и не вышло еще из-за горизонта, уже щедро дарило любовь и надежду.

– Благодарю вас, свет и тепло мира нашего, за то, что дали мне настоящую жизнь. Позвольте же мне отплатить еще одним днем усердного труда и обильными всходами.

И Антуан твердо держал обещание.

На Кармеам опустился вечер. С сумерками на поле Антуана появилась юная женщина.

Я сдвинул назад одну из граней восприятия, и тени ушли со стены. Легкое движение посохом – и их место занял силуэт закутанной в мантию женщины.

Закончил молодой человек свои труды и двинулся было передохнуть в хижине, однако остановился, поджидая девушку, одетую в свободные ниспадающие одежды. Незнакомка откинула капюшон, явив Антуану личико, несущее на себе теплый бронзовый поцелуй солнца. Самая светлая и прекрасная в мире женщина!

Звали ее… Этайния, и суждено ей было стать праматерью страны нашей, страны выносливых и крепких людей, и по сей день наш край носит это имя. И живут тут люди, рожденные морем и солнцем. Гордый народ, храбрый народ. Глубоко в себе несла нежная и добрая Этайния внутренний огонь, дарованный солнцем, и все свои лучшие качества передала она будущим поколениям. Но сперва поделилась ими с единственным человеком, которого полюбила.

Несла в руках девушка узелок с едой. С тех пор и все последующие годы кормила она любимого в поле, когда его трудовой день переходил в ночь.

– Боюсь я, Антуан, – как-то сказала она, и молча взял молодой человек девушку за руку. – Отец мой недавно заехал далеко в погоне за своим стадом и слышал, как купцы на границе говорят, что идет война. Уверены они – не остановить ее.

Вновь промолчал Антуан, утонув в тепле мягких карих глаз любимой.

– После ездил отец на юг, спрашивал на побережье людей, что плывут с той стороны, не смогут ли они помочь нам. Ему ответили – нет. Тешат себя надеждой, что войне не пересечь море Аррит, так что беспокоиться не о чем и помогать незачем.

Сжала Этайния руку любимого в надежде, что найдется у того ответ, способный утолить боль ее сердца.

Отужинав, задумался Антуан над словами Этайнии.

– Придет война в наши края. Когда случится это, у людей Кармеама останется лишь два выхода: уплыть через море в новые земли и молиться, что не последует война за ними, или же принять бой.

Внимала Этайния любимому, не говоря ни слова в ответ.

– Я… не самый сильный человек. Однако, если зайдет тень в наши солнечные земли, отложу в сторону серп и возьму в руки меч. Грудью встану перед морем тьмы и отгоню ее от тебя. Клянусь!

Антуан ласково взял девушку за подбородок и, наклонившись, крепко поцеловал.

В тот вечер любящая пара желала друг другу спокойного сна в страшной тревоге. Что принесет с собой рассвет? Оба знали: если на мир опускается тень – значит, за ней придет и тьма. И хоть оба в разговоре высказывали надежду и являли бесстрашие, все ж боялись, что тьма поглотит свет их земли.

Антуан отправился в постель, возблагодарив солнце за еще один отпущенный им ясный день. На этот раз благодарностью он не ограничился – попросил у солнца совета:

«Что мне делать, когда придет тень? В разговоре с Этайнией не выказал я страха, но тут нужен воин, мечник. Мои же руки приспособлены не к мечу, не к щиту, а к лопате да мотыге».

Не знал Антуан, что мольбы его вознеслись в ночи и достигли ушей единственного существа, которое только и могло помочь.

Тень Этайнии, вылепленная мною для зрителей, растворилась, а вместо нее на стене появился силуэт высокого мужчины в плаще и капюшоне. Фигура сгорбилась, нависла над передними рядами зрительного зала, и кое-кто отпрянул, ощутив на себе ее взгляд.

Возникший на пороге дома Антуана незнакомец походил на нашего героя едва ли не как родной брат. Правда, черты лица и сама фигура у Антуана были потоньше. Человек же в дверном проеме сложением отличался крепким и лицо имел твердое. В глазах его во тьме ночи ровным светом горели огоньки. Подстрижен гость был коротко, словно солдат, и бороду носил аккуратную, расчесанную.

– Прости, друг, заблудился я. Увидел поле, а посреди него – твой домик. Прошу у тебя помощи: нужны мне кров и еда, если найдется, и, если не жалко – хорошая история на ночь.

Никому в помощи не отказывал Антуан и посторонился, пропуская странника в хижину.

– Двери мои открыты для всех, кто называет эти земли под солнцем своим домом. Вижу по лицу твоему и одежде, что ты местный. Прости меня и ты, но не могу тебя припомнить.

Повесил юноша плащ незнакомца на стул подле обеденного стола.

– Спасибо, – поблагодарил его странник. – На самом деле видишь ты меня каждый божий день, Антуан. Присматривал я за этими землями, когда тебя еще на свете не было. И буду присматривать за ними до скончания веков.

Присел гость прямо на пол у очага. Похоже, сейчас что-то будет, решил Антуан.

Я тронул грани материи разума, приказав пламени в очаге умерить свой жар, и таверну начала заволакивать темнота. Публика сбилась в кучки, стараясь держаться поближе к мерцающему огоньку на рукояти моего посоха.

Тяжело сглотнул Антуан, теряясь: как воспринимать слова незнакомца? Кров он человеку предложил и свой долг гостеприимства намерен был исполнить. Собрав кое-какую пищу, молодой человек принес ее гостю.

– Нет у меня больших запасов – беру с поля то, что поспело, однако этого едва хватает, чтобы утолить голод.

– Знаю. Остальное приносит твоя милая Этайния, – кивнул гость.

– И что еще тебе о ней известно? – насупился Антуан.

– Все, – коротко ответил незнакомец, приняв пищу из рук хозяина.

Отпрянул Антуан, когда коснулся тот кисти его. Снизошло на юношу подлинное тепло, что рождается, когда солнце встает в зените. Проникло тепло в грудь, толкнулось в сердце и заставило Антуана замереть на месте. Внутри у него словно расцвел цветок, и он ничего не мог с этим поделать. Заплакал – непонятно почему. Стоял молодой человек вне себя от волнения; поднялся гость и встал рядом с будущим героем.

– Вижу я все и всех, за всем на свете наблюдаю. Знаю, о чем думает народ мой, помню его привычки. И чувствую, у кого доброе сердце, а у кого – нет. Не странник я, заблудившийся в ночи, Антуан.

Воздел гость руки над головой.

Я ударил посохом в деревянный пол и, не успело стихнуть эхо удара, создал новое плетение:

– Ан…

Мой ум сосредоточился, нарисовав картинку вонзенного в землю стержня. Сработало… Посох встал как влитой. Я вернулся к граням восприятия, удерживающим образ огня, и раздул его воображаемым дыханием.

Исходил от него золотистый свет, разогнавший сгустившийся в доме Антуана сумрак. Уняла все боли золотая дымка, смягчила кожу и омыла тело Антуана необычайной волной успокоения и радости.

Я мысленно подпитал огонь, раздув его в яркий, подобно солнцу, шар. Он все рос, пока не стало больно глазам, и сидящие в зале заслонили глаза руками.

Съежилось светящееся облачко, слегка потускнело и сосредоточилось вокруг фигуры гостя, но по-прежнему источало невиданную силу, то и дело выстреливая в стороны теплыми языками. Могучее тепло, готовое в любой миг вырваться наружу, затаилось в теле незнакомца.

Я слегка ослабил волевое усилие, державшее плетение света, и позволил огненному шару потускнеть. Зрители, приоткрыв прищуренные глаза, с облегчением выдохнули.

Пал Антуан на колени и поднял взгляд на гостя своего. Тот уже нимало не походил на усталого странника.

Заострились черты лица его, глаза засияли, как два маленьких солнца, выбрасывая яростные оранжевые, подернутые желтизной всполохи. Прозрачные язычки огня сплелись над головой, подобно тонким прядям, и образовали корону. Словно растаяли дурно сидящие одежды, и появились из-под них заблиставшие лучами утренней зари доспехи – словно каким-то образом раздобыл незнакомец несколько кусочков солнечной кроны.

Теперь я сосредоточился на одинокой тени странного незнакомца, которую ранее оставил на стене таверны. Излил мысленное усилие на грани восприятия, создавая новые образы. Переместившись к стене, возложил руку на темную фигуру гостя Антуана, и его силуэт впитал длинную ленту огня, сорвавшегося с моего посоха. Я беззвучно произнес формулу плетения, перемещая мысленную картинку в реальность:

– Ал…

Пламя выметнулось из рукояти посоха, словно его более ничто не сдерживало.

– Ан…

Огненные всполохи ударили в стену.

Толпа ахнула, а Дэннил издал возмущенный крик. Держу пари – трактирщик видит, как его заведение превращается в пепел.

Разумеется, ничего подобного не случится. Я продолжил действо еще двумя формулами:

– Вент… Эрн…

Языки пламени окутали фигуру незнакомца, придавая моим словам правдоподобия. Глаза таинственного гостя превратились в лужицы огня, на голове появилась пылающая корона, а в груди словно вспыхнуло солнце. Я вернулся к повествованию.

Застыл на коленях Антуан, пытаясь найти нужные слова, и не нашел ни одного.

Протянул ему руку золотой незнакомец:

– Встань!

Подчинился Антуан.

– Кто ты?

– Я – Солюс! Я тот, кто стережет рассвет твой, тот, кто возжигает огонь в сердце твоем. Я тот, кто облегчает бремя твое, когда не чувствуешь ты в себе сил нести его. Я – утреннее солнце, я – свет. Путник, которого без страха впустил ты в свой дом, проявив доброту и внимание, – это тоже я. Ты мне нужен, Антуан.

– Я? – удивленно переспросил юноша, и Солюс кивнул.

– Каждое утро пользовался ты щедростью моей, нес жизнь хлебам своим, впитывал силу телом своим, а теперь должен послужить мне. Наползает тень на наши земли. Был я во многих местах, однако дом твой – самое важное из них. Сосредоточена здесь мощь моя. Здесь процветаешь ты, дитя мое, и так будет. Если выполнишь просьбы мои, придут за тобой сюда дети твои, – добавил Солюс. –  Тревожишься ты, что руки твои не выдержат ни меча, ни щита. Выдержат, говорю тебе я. Опасаешься ты, что в сердце твоем недостаточно пламени, чтобы развеять мрак. А я говорю – ты сможешь. Беспокоишься ты за Этайнию, боишься, что поглотит ее тьма. Не поглотит, говорю я. Ранее жил ты в благодарности к Солюсу своему, так будешь ли служить верно в этом испытании?

Пропал страх из сердца Антуана. Воспитанная веками преданность господину затопила его душу и умножила силы. Блеснули в глазах его огонь и металл.

– Буду!

Вновь кивнул Солюс. Не наградил он улыбкой Антуана, ибо наперед знал, что ответит тот, и видел перед собой путь, которым пойдет его сын, его воин.

Возложив руки на плечи юноши, заговорил Солюс твердо и громко, как подобает царю небесному:

– Да будет так! Антуан из Кармеама, нарекаю тебя десницей своей, мечом и щитом, что выступят против тьмы и отбросят прочь ее. Отодвинешь ты от нашего порога Дез Умбрас, где бы ни встретил их. Станешь ты Принцем солнечного света, моим избранником. Пока с небес сияет солнце, не найдется равных тебе в силе и стойкости, и будешь ты становиться с каждым часом все крепче под светом моим. Не одолеют тебя ни усталость, ни страх. Ни один враг не сумеет поразить тебя. В час, когда солнце заходит, силу твою сохранит лунный свет, хотя расти при луне и не сможет она. Луна ведь тоже питается сиянием моим. Станем мы следить за тобой день и ночь.

Наполнилось тело Антуана огнем. Охватило пламя кожу, пронзило мышцы и сухожилия, проникло до мозга костей. То самое пламя, что обжигает очищенное железо, превращая его в расплавленные сверкающие лужи, и создает новую и более прочную сущность. И переродился Антуан – теперь готов он был служить господину своему.

Больно было, однако терпел Антуан, зная, что подобная боль – не самая большая цена за честь получить доспехи, которые позволят ему спасти страну. Еще вчера был он высок и худощав, а теперь же мог похвастать мышцами, способными посрамить самого могучего кузнеца. И понял Антуан, что господин его не покривил душой. Эти мускулы не ослабнут, эти руки разрубят надвое любое препятствие – дай только меч. Плечи вынесут любое бремя и удержат самый тяжелый щит – он станет оплотом против сил тьмы.

Повелитель утреннего света снял с груди своей золотую пластину и протянул ее Антуану.

– Это кожа моя, она тебя защитит, а свет мой убережет твое сердце.

Он пристегнул пластину к груди юноши, подумал – и надел на него еще солнечной брони. Облачал он Антуана бережно, с любовью – как и подобает отцу, одевающему сына. Закончив, хлопнул в ладоши, и между ним и его воином разлился небесный свет.

Заструился золотой поток сквозь пальцы его. Солюс то сжимал их, то разжимал, не переставая напевать оду небесному свету, а сам сплетал золотые лучи в нечто чудесное. Наконец вырос из них сияющий меч. Простой клинок наполнен был силой, от которой мерцал воздух.

– Это Ланция де Рейл, Заклинатель луча. Мой тебе дар, который поможет отбросить подползающую тень, – объяснил Солюс, передав Антуану меч.

Задыхаясь от благоговения, юноша принял оружие, и сила сияющего клинка пронизала его с головы до ног.

Я отвел световой конус от фигуры Солюса и с помощью граней восприятия принялся создавать новые плетения. Прошептав несколько слов, собрал пламя в подобие узкого копья и выдернул его из стены. Теперь оно сияло над головами публики, словно луч чистейшего солнечного света.

В толпе раздался шепот; несколько человек в страхе отпрянули. Храбрецы же, напротив, потянулись к источаемому копьем свету, однако замерли, не тронув пламенеющее щупальце.

На том Повелитель рассвета не закончил. Оружие для поражения зла передал он юноше, теперь надлежало снабдить его щитом, который уберег бы народ от тьмы. Снова сплел Солюс свет и воздух – и возник у него в руках огромный изогнутый щит в форме солнца. Не было у него имени, однако излучал он ту же силу, что и меч.

– Ни одна тень за этот щит не проберется. Скроешься за ним – сохранишь и жизнь, и рассудок. Считай, что ты за нерушимой стеной солнечного света. Теперь ты готов. – Солюс, Свет несущий, обхватил ладонями лицо Антуана и коснулся его лба своим. – Прости, что обрекаю тебя на такую судьбу, но нет человека более достойного, чем ты.

Ничего не сказал Антуан, лишь на миг закрыл глаза. А когда открыл – Солюса уж не было. Однако Повелитель рассвета юноше не приснился – вот доспехи, вот щит, вот меч. И Антуан применит их как должно.

Ибо тень уже пала на Кармеам.

– Так. Рох…

Огненное копье, висевшее над головами зрителей, мигнув в воздухе, погасло, а пламя переместилось в то место, что я назначил ему в уме: в рукоять моего посоха. Ток воздуха, что я к нему привязал, никуда не делся и вновь стал проводником для огня. На этот раз огненного шара не будет. Сплетем кое-что поскромнее – маленький конус света, который можно задуть неосторожным выдохом. Таверна «Три сказания» погрузилась в темноту, которую едва рассеивала горящая свеча в моей руке.

Тени накатывали тяжелыми волнами темноты, безжалостно обрушиваясь на самые отдаленные земли. Множество мужчин и женщин пало жертвами Дез Умбрас. Их сущность вывернулась наизнанку, и стали они орудиями тьмы, призраками, пошедшими против собственных семей и приятелей своих.

Я добавил теней. Несложный трюк – достаточно рук и слабенького огонька, и вот уже по стенам маршируют темные армии.

Посреди океана черноты поднялся один воин и выкрикнул боевой клич – был то Антуан.

Я ослабил плетение, удерживающее вертикально мой посох, и, выдернув его из пола, устремился в самую гущу зрителей. Толпа расступилась, и я встал в другом конце таверны, удерживая в руке огонь, а вокруг плясали тени.

Как и обещал Повелитель, Антуан пробивался сквозь тьму, не ведая усталости. Сиял меч его со всей мощью солнечного света, ослепляя врагов, а наш герой рубил их в капусту. Щит воина отражал удары призрачных лап, сжигая их при каждом прикосновении. Антуан был единственным оплотом, удержавшим силу темного прилива. Мощь его росла от рассвета до полудня, когда достигала пика, а по ночам поддерживал ее лунный свет.

Я резко взмахнул посохом, словно воин, делающий выпад в сторону врага. В воздухе вспыхнула огненная дуга, зависла на мгновение и погасла.

Неважно, какое из светил висело в небе, – с мощью Антуана черные силы совладать не могли. Наш неустрашимый сияющий воин появлялся там, где тень сгущалась пуще всего. Он гнал тьму от деревни к деревне, не зная ни сна, ни отдыха, и шли по стране слухи, что не нужны ему ни сон, ни еда.

Снова направив луч воли на пламя, я раздул его до размера человеческой головы, показав публике, как светился герой моего сказания.

Прошел год, но тень продолжала упорствовать. Антуан – Принц солнечного света – держался крепко и бился отчаянно.

Все переменилось, когда в битву при Кармеаме решил вмешаться самый великий из Десяти Теней – Умбрас Безликий. Подлинное порождение тьмы воплотило в себе ужасы ночи. Прошел Умбрас по свежей траве, и обратилась она под его ногами в соль и пепел. Из мира ушли краски жизни.

Я позволил свету потускнеть и, вернувшись в переднюю часть зала, приступил к новому плетению. На стене таверны возникла колоссальная тень. Она все росла и росла, пока ее голова не уперлась в потолок. Сгорбившись, тень нависла над залом; полы ее черной мантии опустились на передние ряды.

Заплакал ребенок, кто-то издал гневный выкрик, а из другого угла послышалась молитва великому Солюсу. Прочие зрители затаили дыхание.

Некоторое время я намеренно не нарушал повисшую в таверне тишину, дав налюбоваться пугающей тенью, затем напомнил о своей истории. Раздув огонь на рукояти посоха, позволил тени съежиться. Пламя разбавило тьму, и в толпе вздохнули. Я возобновил рассказ.

Встав стеной перед темнейшей из теней, Антуан направил сияющий меч ей прямо в горло.

– Убирайся, Умбрас! Уходи и прихвати с собой тьму, смерть и отчаяние! Нет тебе места в нашем мире! Окажешься на его краю – прыгай вниз, избавь нас от мерзости!

Умбрас стоял перед ним, черен как ночь. Окутался он темным ветром, поглощавшим малейший проблеск света. Все же он не поднял лапу для удара, а протянул ее для рукопожатия, словно другу. И воззвал к Принцу солнечного света:

– Не тому господину служишь! Не ведаешь ты правды! Вот тебе рука моя! В ней мощь, с которой не сравнится твоя сила. Предлагаю я истину тебе и свободу от ослепляющего света лжи. Призываю тебя покинуть лжеца и шарлатана, лишь играющего в Господа. Связал он тебя и жизнь твою светом и воздухом, разорвав величайшее из плетений. Не знаешь ты, что творишь! В твоих силах все изменить. Примкни ко мне!

Не поддался сомнениям Антуан, поднял меч, призвал свет и первый удар посвятил господину своему, Солюсу. Размахнувшись, вонзил он клинок в черную мантию Умбраса.

Я взмахнул посохом, подражая выпаду Антуана, и ткнул им в сторону колоссальной тени.

Увы, удар цели не достиг.

Сияющий клинок не смог пронзить черную завесу, окутавшую силуэт первой среди теней. Однако Антуан нес в себе свет самого солнца, поэтому и не думал сдаваться. Он делал выпад за выпадом, воссияв столь же ярко, сколь и его господин.

Каждый обитатель Кармеама видел это столкновение между светом и тьмой. Рвалась и трещала сама ткань мироздания, когда сражались две небесных силы и среди бела дня опускалась ночь.

Я сдвинул в сторону все грани восприятия, кроме той, что держала огонь на рукояти посоха, и озарил оранжевым огнем самые дальние углы таверны, словно солнцем рассеяв тьму. Тени заплясали вокруг яркого пятна, угрожая поглотить его без остатка.

Бессильно лизнула тень золотой щит Антуана; тот сделал выпад, и Заклинатель луча встретил непроницаемую черную стену. Темная пелена отбросила в сторону неудержимое острие сверкающего меча.

Так бились они день и ночь, и все это время над Кармеамом висели сумраки, что бывают в предрассветный час. Каждый из противников старался взять верх. Кровоточила тьма черной кровью, а золотой свет пытался отодвинуть наползающую на него тьму.

Отклонившись назад, я с размаху ударил концом посоха в темную стену. Пламя, подчиняясь моей воле, то угасало, то вспыхивало вновь. Замах, выпад… Я вновь и вновь повторял движения, воображая, как обмениваются ударами два противника. Огонь против тени…

Однако ни один из врагов так и не был повержен.

Ни один не утомился.

– Сдайся! Ничего мы с тобой не добьемся этой схваткой. Сдавайся, глупый сын света! Не желаешь войти в тень – уступи дорогу! Не губи жизнь свою.

Остановился Умбрас и вновь протянул лапу, искушая Антуана, и вновь тот отверг ее:

– Нет! Если поступлюсь я клятвами, сложу оружие, заберешь ты больше, чем я в силах отдать. Заберешь ты не только дом мой, но и сердце, что не защищено золотым доспехом. Мою Этайнию… – договорил Антуан, и в глазах его сверкнул огонь.

Умбрас быстро отступил на шаг.

– Раз так – я получу лучшее из двух сердец, изолью на него истину, и оба вы окажетесь в моей власти.

С этими словами величайший из Дез Умбрас исчез.

И захватил он Этайнию, и поднялся с ней на вершину холма, где сражался с Антуаном.

– Заклинаю тебя утром: сложи оружие и уходи. Заклинаю вечером: уходи, заверши свой бесполезный поход против тени. Заклинаю тебя ночью: позволь свету исчезнуть!

Вцепившись Этайнии в горло, Умбрас поднял ее вверх на глазах Антуана.

Наш герой не ответил, лишь запрокинул голову и послал рык в небеса, который наверняка услышал великий Солюс. Антуан бесстрашно прыгнул вперед, вонзил свой меч в темное чрево Умбраса и забросил щит на спину, удерживая клинок обеими руками.

Держалось стойко темное создание, упрекая Антуана за безрассудство; затем махнуло когтистой лапой. Только целил Умбрас не в грудь Принца солнечного света, а в его настоящее сердце – Этайнию. Однако и Антуан был не промах. Успел он бросить щит любимой своей, ибо было обещано ему, что сдержит щит любую тьму.

Так и вышло. Ослеп темный властелин, ударив по щиту, и вновь бросился на него Антуан.

Взвыл Умбрас, пытаясь ухватить юношу за горло. Щита при нем теперь не было, и отразить касание черной лапы оказалось нечем. Впились темные когти в плоть героя и рвали ее, впуская внутрь тьму.

Но глубоко в груди Антуана запылал могучий огонь, ибо узнал он правду мира: для того чтобы ударить тень, следует открыться перед ней. Отбросив щит, Антуан заставил Умбраса совершить роковую ошибку. Покуда исчадие тьмы держало нашего героя – оставалось оно уязвимым.

Удар у Антуана вышел безупречным, и погрузился клинок его прямо в сердце тьмы, наполнив чрево Умбраса золотым светом. Сорвало с короля теней черный плащ, и улетел он, словно подхваченный ураганом.

На этот раз я ударил посохом в стену таверны, словно вознамерившись прожечь ее насквозь. Пламя не оставило следа на кирпичной кладке, зато разогнало плясавшие по ней тени.

Но не ушел просто так Умбрас.

– Глупец! Проклял ты мир! Ослепнув от любви, выжег каленым железом истину и спасение, – с последним вдохом взвизгнул демон, стиснув горло Антуана. – Так сгинь во тьме неведения! Я тебя приговариваю! Не увидишь ты больше света, и поглотит сущность твою темнота, ослепнешь ты и в темноте умрешь. Оставляю тебе отныне лишь ночь!

И Умбраса Безликого не стало. Исчезли с его гибелью Десять Теней, и оставили они в покое этот мир.

Я оттолкнулся от стены, воздев посох, и заставил огонь разгореться ярче. Еще выдох – и на рукояти запылал факел, а затем расцвело солнце.

Антуана не одолела слепота, как было ему предсказано, и все же победа обошлась ему дорого. Наш герой склонился над своей любимой – та едва дышала. Тень пронзила горло девушки и отняла голос. Смертельной оказалась рана, и Этайния знала, что ее ждет.

Не медлил Антуан: прижал он губы ко рту любимой и поцеловал долгим и глубоким поцелуем, выдохнув в нее весь огонь, все тепло, что способен был породить Принц солнечного света.

– Люблю тебя! Когда умру – сольюсь с огнем отца моего, буду следить за тобой с небес и отгоню любую тьму.

Разомкнула губы она и заключила любимого в объятия:

– Знаю…

И Антуан из Кармеама, Принц солнечного света, муж Этайнии, в честь которой названа эта страна, покинул бренный мир.

Углубившись в свое сознание, я изучил каждую из бесчисленных граней разума, каждую складку между ними. Выйти из измененного состояния для меня не представляло никакого труда, и мало-помалу вера и созданные ею плетения начали уходить. Ум расчистился и опустел, уподобившись гладкой поверхности пруда в сезон весенних оттепелей.

Сплетение огня и воздуха, моргнув последний раз, исчезло, а с ним погас и пылающий очаг – языки пламени сперва съежились, а затем вовсе пропали.

Таверна погрузилась в безмолвие и темноту.

На этом рассказ завершился.

Я глубоко надвинул капюшон – не следует никому видеть мое лицо – и заплакал.

4

Песнь и ложь

Сказание давно закончилось, а в таверне все висела тишина, окутавшая публику почти осязаемой тонкой пленкой. Настолько тонкой, что разорвать ее можно было одним дуновением. Разок выдохнешь – и на зал обрушится лавина звуков.

Кто-то из зрителей сидел, прижав ладонь ко рту, кто-то протирал глаза. Историю, рассказанную мной, они знали и помнили, что случится в конце; и все же никто не сомневался, что я заставлю трепетать сердца. За это меня и любили. Легенда об Антуане дала собравшимся то, в чем они нуждались, – надежду на окончание смутных времен. Каждому хотелось верить, что далекие беды обойдут его дом стороной. А если нет – защитник, подобный Антуану, обязательно появится у порога и отгонит тень. По общему мнению, такие герои существовали. Не могли не существовать.

Одна из девушек в передничках завозилась в темноте, разжигая свечи.

Улыбнувшись, я тихонько пробормотал еще пару формул:

– Так… Рох…

Грани восприятия моего разума отразили огонек свечи, и я сплел ткань пространства, соединив между собой горящий фитилек и потухший очаг. Отрывисто щелкнул сучок, и пламя, вспыхнув за моей спиной, бросило на зал оранжевые отблески.

На том и завершился последний акт.

Вернулось солнце, вернулось тепло, и занавес тьмы поднялся.

Таверна словно взорвалась. Люди, что в темноте плакали в кулачок, теперь рыдали в голос, другие кричали «Браво!». Мужчины с бессвязными возгласами поднимали кружки и бутылки, женщины аплодировали, кто-то сидел с угрюмым лицом.

Я не сошел с места. Ждал, пока утихнет общий шум. Как только в зале наступила относительная тишина, я направился к стойке бара, молча кивнув Дэннилу. Разговаривать после подобной истории казалось едва ли не кощунством. Да и что можно выразить словами после такого представления? Облокотившись о стойку, я бросил взгляд в зал, отметив, что несколько посетителей не сводят с меня глаз.

Дэннил, протиравший пустой стакан, тоже уставился мне в лицо. В таверне было шумно: люди разговаривали, звенели бутылками и стучали по столам, однако в зал вновь вполз тонкий ручеек безмолвия, протянувшись от меня к Дэннилу.

Взяв под мысленный контроль связующую нас нить тишины, я приподнял уголки рта в легком намеке на улыбку, а на лице Дэннила вновь появилась маска невозмутимости, которую он надел при первой нашей встрече.

Молчание длилось долго, и народу оно пришлось не по вкусу.

– Черт, скажи хоть слово! Поговори со мной, приятель! – хлопнул меня по спине один из завсегдатаев.

– Вот тебе и оплата за мой эль, и даже сверх того, – во весь рот улыбнулся я трактирщику.

Глянь я на себя в зеркало – наверняка увидел бы, как в глазах плещется свет.

Дэннил откинул голову и расхохотался:

– Что взять с чертова лицедея! Жди здесь.

Цокая языком, он отошел от стойки и исчез за дверью у лестницы. Вернулся быстро, держа в руке маленькую чашку – похоже, что фарфоровую. Над ее ободком поднимался пар.

– Чай, который ты давеча просил, – подмигнул он.

Пересилив желание фыркнуть, я принял чашку с благодарным кивком. Цвет напитка был неопределенным – нечто среднее между сосновой древесиной и сахарной патокой. Я поднес чашку к губам и долго дул на жидкость, остужая ее перед первым глотком.

Кстати, надо сказать, что в Этайнии особого пристрастия к чаю не питали. Интересно, почему, подумал я, ощутив во рту вкус меда и гвоздики. Впрочем, напитку слегка недоставало аромата, который дают особые специи, напоминающие мне о местах далеко на востоке. Порой – в душевном порыве – называю их домом. Ну да ничего.

Не выпить чаю – значит обидеть хозяина.

Сделав глоток, я поставил чашку на стойку.

– Я ведь не случайно сюда забрел, Дэннил. Кое-что ищу.

Мои слова заставили тишину зазвенеть натянутой струной, возбуждая любопытство толпы.

– Что именно?

Трактирщик не глядя забрал у посетителя кружку. Плавно переместившись к бочонку, с грацией, способной посрамить профессионального танцора, он вновь наполнил ее до краев.

– Кабы знать, – вздохнул я, сдержав улыбку. Любопытная публика была явно разочарована. – В любом случае мне бы где-то переночевать. Не знаешь ли ты достойных таверн, интересующихся представлениями вроде сегодняшнего?

К чести Дэннила, он не задумался даже на секунду. Вытянул кошель и, положив на стойку две бронзовые монеты – каждая величиной с человеческий глаз, – двинул их ко мне.

Не выказав удивления, я глотнул еще чая. Две септы – не самый фантастический для меня гонорар, хотя и несущественной эту сумму назвать тоже нельзя.

Впрочем, порой ценность благодарности зависит от того, кто именно тебя благодарит и что он готов для тебя сделать.

Каждая септа равняется семидесяти битам. Многие из тех, что толпятся сейчас в таверне, таких денег и за сезон не заработают. А если и заработают – потратят на самое необходимое, а в кубышку ничего не попадет.

– За что так много? – на секунду заколебался я.

– За сегодняшнее зрелище. – Дэннил сдвинул монету на дюйм обратно, добавив легкой театральности. – И за обещание повторить представление. Твоя комната – третья слева, под самой крышей. Имей в виду – это лучший номер, что у меня есть.

Он бросил на меня многозначительный взгляд. Дело ясное: от меня ждут продолжения.

– Повторить можно, – согласился я, накрыв ладонью его кисть. – Только, боюсь, не за ту цену, что ты предлагаешь.

Мое лицо превратилось в мрачную маску, по сравнению с которой недавняя каменная физиономия Дэннила показалась бы донельзя веселой.

Вокруг все замерли.

Выждав несколько секунд, я улыбнулся:

– За представление я беру септу, а вторая пойдет в оплату за напитки, которые сегодня выпьют замечательные посетители твоей чудесной таверны.

Зал разразился аплодисментами и выкриками: «Слава сказителю!»

Заставить зал полюбить тебя – настоящее искусство, едва ли не более сложное, чем умение рассказывать легенды. Зритель должен понимать, что его ценят. Для сказителя это задача несложная, а для любого человека значит очень много.

Ибо что это за мир, в котором нет уважения, что за мир, в котором люди ничего не стоят…

Аплодисменты стихли, и на меня уставились глаза самого прекрасного в «Трех сказаниях» создания. Сейчас она не напевала, однако музыка осталась с ней. При каждом шаге ее браслеты издавали легкий мелодичный перезвон, пробивающийся яркой вибрирующей нотой сквозь общий гомон. Очень необычно. Меня невольно к ней потянуло.

Я сверкнул из-под капюшона ослепительной улыбкой, и женщина на нее тут же откликнулась:

– Щедро…

Всего одно слово, а музыки в нем куда больше, чем в иной песне.

– Ко мне твое предложение тоже относится?

Изогнув черную бровь, она приподняла уголки губ, однако обещанной ими улыбки я не дождался.

– А как же! Дэннил, этой даме – все, что она пожелает. – Повернувшись на табурете, я откинул капюшон и взглянул на певицу. – Ужасно, что я не знаю твоего имени.

– Что ж, мне жаль, но придется тебе на некоторое время смириться с этим неприятным ощущением. – Она нахмурилась. – Кстати, я рассчитываю на новые сказания, только пусть они будут не хуже сегодняшнего. Хотя, боюсь, больше у тебя в запасе ничего не найдется. – Она сверкнула сочувственным взглядом из-под длинных ресниц и положила руку мне на плечо.

– И мне жаль. Жаль, что не расслышал, как тебя зовут. – Я сжал ее пальчики в своей ладони.

Женщина быстро высвободила руку и сделала несколько скользящих шажков назад, проведя пальцем по поверхности стойки.

– Не припомню, чтобы я его вообще произносила. – Певица подарила мне широкую, исполненную внутреннего жара улыбку, замурлыкала какой-то мотив, и мои вопросы испарились сами собой. – Все же, вполне возможно, свой шанс ты получишь, – добавила она с лукавым взглядом.

Подошел Дэннил и поставил перед моей собеседницей хрустальный бокал с плескавшимся внутри светлым янтарным напитком. Наверняка знал ее предпочтения.

Я сделал мысленную зарубку – на память.

– Благодарю, Дэннил, – произнесла она, не сводя с меня глаз, и сделала несколько глотков.

Странно, но пены на ее губах не осталось – похоже, она к ним не липла.

Рядом остановился мужчина. Пошатнувшись, он случайно толкнул меня в плечо.

– Песню… – Незнакомец оглянулся в поисках поддержки. – Песню, песню! Давай же! Сказание мы уже послушали – прекрасную, настоящую историю. Так красиво ее еще никто не рассказывал. Почему бы не сопроводить легенду хорошей мелодией? Что-нибудь поживее, чтобы у нас высохли слезы.

Я невольно вцепился в деревянную стойку и едва сдержался, чтобы не осадить парня.

Продолжая смотреть мне в лицо, певица снова отступила назад.

– Похоже, шанса тебе придется подождать. – Она двигалась изящно, словно молодой лист под легким ветерком. – Разве я вправе после такого сказания отказать им в песне?

То ли вопрос, то ли не вопрос… Взглянув в ее смущенные глаза, я увидел в них правду.

Мы оба знали правильный ответ.

Я устроился удобнее, ожидая музыкального представления.

– Если желаешь, могу предложить тебе что-нибудь покрепче чая. Мой напиток внесет покой в твои мысли. Поверь, сказитель, услышав, как поет эта птичка, ты обязательно захочешь выпить. – Дэннил по-дружески пихнул меня в бок.

Однако я отмахнулся. Зачем отуплять свой разум? Если голос певицы столь хорош, как обещают, я хотел запомнить каждую ноту.

Она грациозно шагнула в центр зала, заняв мое прежнее место, и звон ее браслетов усладил мой слух. Еще шажок – быстрый и твердый. Снова звон – ясный и чистый, задающий ритм.

Посетители прервали свои разговоры и обратили внимание на певицу. Та замурлыкала без слов – протяжно и низко, и шум в таверне стих окончательно.

Переливы ее голоса заставили меня задрожать. Я весь трепетал в ожидании чего-то большего. Певица задела во мне душевную струну. Магия… Почти магия.

И вдруг мелодия прервалась.

Внезапная пауза меня потрясла. Позвоночник пронзило болью, заслезились глаза. Почему она остановилась? Оглянувшись, я заметил тот же самый вопрос в глазах зрителей.

Впрочем, певица почти сразу продолжила выступление. На ее губах заиграла лукавая улыбка. Выходит, она просто дразнит публику! Словно на миг лишает завороженного зрителя дыхания, зато как сладок потом первый вдох…

– Итак, песня. Простая, но волнующая – чтобы вы не засиживались. Песня, которая зажжет в вашей груди огонь, которая заставит вас петь и танцевать. Поверьте, мне это по плечу.

Певица хлопнула в ладоши, и снова раздался мелодичный звон. А потом она запела:

Эгей, друзья!

Пора настала

Уйти за дальние моря.

Наполнит парус ветер шалый,

Там новая нас ждет заря.

Эгей, друзья!

Мы уплываем,

Стремясь за дерзкою мечтой,

За тайным кладом, за которым

Шел древних эпосов герой.

Она замолчала и снова хлопнула в ладоши, предлагая публике ее поддержать. Зрители вступили дружным хором.

В тот миг я забыл обо всем. Песня и вправду оказалась простенькой – обычный напев, что звучит в тавернах, – однако певица превратила ее в нечто впечатляющее. Пела она с настоящим мастерством и страстью, что свойственна людям, исполняющим любимые произведения. У меня перехватило дыхание, а грудь словно стянули обручем.

После короткой паузы она запела вновь, на этот раз пританцовывая перед очагом. Звенели браслеты, топали ноги, стучали по столам кулаки. Толпа подпевала. Женщина кружилась в вихре красно-белых юбок, словно одержимая дьяволом. Длинными золотыми лентами сверкали подсвеченные пламенем очага браслеты.

Словно наблюдаешь за мерцанием одинокой свечи в темную ночь… Все остальное просто перестало существовать. Осталось лишь пламя – то вспыхнет, то погаснет, то колыхнется под дуновением. Глаз не оторвать. Так и ловишь взглядом каждую искорку, пока ее образ не отпечатается в голове.

Танец закончился, и женщина низко поклонилась публике, вытянув вперед ножку.

Толпа взорвалась аплодисментами, и я присоединился к хлопающим, однако на этом выступление не завершилось.

Певица сместилась к одной из стен зала и вновь тихонько запела, вытянув к зрителям руки и грациозно шевеля пальчиками перед лицами возбужденных слушателей. Те следили за ней во все глаза, раскачиваясь так, что едва не падали со своих табуретов.

Сердце вставшей против тьмы

Храброй дочери луны

Смерть любимого разбила,

Душу мглою затопила.

Принца солнца больше нет,

Тень застила белый свет…

Дочь луны стояла твердо,

Не сдалась зловещим ордам.

Тьма рассеялась. Любовь

Солнце в мир вернуло вновь.

Дочь луны на землю пала

И над милым зарыдала.

На этот раз все отвели взгляды в сторону, словно испытывая приступ сердечной боли. По лицам зрителей бродила растерянность: каждый из них вожделел певицу, и каждый вспомнил о той жертве, что принесла Этайния, – а раньше об этом никто не задумывался.

Певица заставила взволнованную и возбужденную публику вскочить с табуретов, будто для танца, и тут же обрушила на их головы самые трагические эпизоды моей истории.

Выступила она мастерски, играя нами легко и ненавязчиво.

Я, как и все, сожалея о потере Этайнии, ощутил внутренний трепет. Лечил от скуки других, а попался сам. С другой стороны, не оценить впечатляющее выступление певицы я не мог. Зрителя она обводила вокруг пальца без малейших усилий. Легкий поворот сюжета – и зал дышал с ней в унисон, готовясь к развитию действия.

Еще один напев – громкий, переливчатый, словно невидимая рука дернула струну лютни. И вновь зазвучал протяжный звон, а женщина тем временем, продолжая звякать браслетами, переместилась на мою сторону зала. На долю секунды наши глаза встретились, и она мне подмигнула. В ее взгляде было куда больше тепла и огня, чем в горячем чае.

Что вам сказать,

Что спеть мне вам?

Какую песнь продать

Таким-то молодцам?

Скажите, смельчаки,

Со мной поговорите,

Что сердцем слышите мужским?

Песнь выбрать поспешите.

Скажите, смельчаки…

О сестры милые мои,

Что спеть мне вам?

Чем слух ваш усладить?

И где найти слова?

Скажите, милые мои…

Какую песнь мне спеть?

Чем вас развеселить?

Двигалась она так, словно в самом ее теле была заключена музыка, и воздух перед ней расступался, опасаясь помешать.

Я наблюдал за ней неподвижно, молча.

Спела она несколько довольно сложных песен, однако в ее исполнении они прозвучали легко и просто, словно колыбельные. Совсем не то было вначале – тогда женщина превратила несколько незамысловатых трактирных песенок в серьезные произведения, которые потом долго не шли из головы.

Что же дальше?

Дальше она пропела простой вопрос: «Чего еще изволите?» – и тем самым получила некоторую передышку.

Толпа задумалась, заспорила: что бы попросить? Песен было несметное множество, и каждую из них хотелось послушать. Обсуждение шло, певица отдыхала.

Я улыбнулся про себя: умнó… По сути, она держала зрителей в заложниках, нагнетая напряжение затянувшейся паузой перед следующим номером. В то же время у каждого был выбор. И вина за то, что на таверну вновь опустилось безмолвие, лежала только на зрителях. Впрочем, мне был известен способ его рассеять.

Нагнувшись, я приложил ладони рупором ко рту, чтобы выкрикнуть название песни, которая уж точно поставит ее в тупик:

– А как насчет…

– Спой «Плетение огня»! – перебил меня выкрик из зала.

Кричал один из стариков, сидевших в «Трех сказаниях», когда я несколько часов назад впервые перешагнул порог таверны.

Я крепче сжал посох и с заколотившимся сердцем уставился на кричавшего.

Если молодую женщину и обеспокоил выбор песни, она ничем свою тревогу не показала, лишь снова замурлыкала тихий напев.

– Значит, вы хотите балладу, короткую, но милую, о том самом человеке? Для кого-то он легенда, для других – злодей. На самом деле – ни тот ни другой. Некоторые говорят, что он – едва ли не ровня Богу. Миф, возражают другие, обман! Храбрец с львиным сердцем, способный сплести огонь в нечто вечное, – вот он кто.

Старик кивнул, и аудитория согласно замотала головами.

Я знал песню, о которой говорил завсегдатай. Всего несколько куплетов. Тем, кому известна правда, ни сладкой, ни милой она точно не казалась. Меня вновь одолело искушение погрузить таверну в безмолвие, однако я прикрыл глаза и от этого замысла отказался. Не было у меня такого права.

Черная грива, буйная смоль…

Лев, преисполненный отваги,

Что скрытого наречья помнит знаки,

Забытой власти тайну превзошел.

Что он открыл,

Что за плетенье сплел?

Огня первозданного пламенный смерч

Гневно и жарко во тьме полыхнул

И льву покорился. Лег в руку как меч.

Пылающий луч напоследок сверкнул,

И сплел его лев, и связал, чтоб сберечь

Невидимый яр в своем вечном плену.

И вновь она заманила в ловушку посетителей «Трех сказаний». Спела балладу так, что, считай я ее ложью, все равно проникся бы старой историей.

Впрочем, с таким же успехом незнакомка могла дать мне пощечину.

Я обернулся к Дэннилу:

– Что у тебя найдется из крепкого? Знаешь, чтобы, с одной стороны, напиток позволил расслабиться, а с другой – не помешал добраться до койки.

Трактирщик нахмурил брови, поджал губы и перевел взгляд с меня на женщину, затем обратно:

– Тебе что-то не по душе? Выступление не доставило удовольствия?

Что-то здесь не так…

– Нет, ничего подобного. Просто решил, что хороший напиток позволит мне достойно завершить замечательный вечер. Порой, опрокинув кружку, начинаешь тоньше ценить прекрасное.

Я подмигнул, и хозяин заведения улыбнулся, наливая мне напиток. Добрый человек – об оплате снова не попросил.

В кружке плеснуло нечто темное, и Дэннил, едва не коснувшись губами ободка, вдохнул аромат напитка.

Я молча окинул его вопросительным взглядом.

– Эрелла махд, – пояснил тот. – Солод и насыщенный, острый вкус землицы нашей, а в конце – нотка пряностей. Наслаждайся, отличная штука. – Он выразительно посмотрел мне в глаза, давая понять, что угощение не из дешевых. – Эреллу махд нужно смаковать.

Я благодарно кивнул и поднял кружку за его здоровье.

Отведать хмельного настоя я не успел – на мою кисть опустилась чья-то рука. Певица… Улыбнувшись, она выхватила у меня кружку и поставила ее на стол.

– Прогуляемся?

Я метнул взгляд на Дэннила, однако тот внезапно проявил живейший интерес к восстановленному мною пятачку на стойке. Впрочем, не секрет: когда дело касается слабого пола, мужчины друг другу не помощники. Еще раз глянув в кружку, я протяжно вздохнул:

– Уж боялся, ты не попросишь.

Подняв свой футляр, я подарил женщине самую обворожительную из своих улыбок и пристроился за ней. Мы пошли к выходу.

Путь наш оказался короче, чем я рассчитывал.

Большинство мужчин, оказавшихся в компании прекрасной женщины, лелеют надежду, что подобная прогулка под полуночным звездным небом будет длиться часами.

Мы спустились на пять ступенек и встали, облокотившись о перила. С этого места все посетители таверны были как на ладони. Нашей встрече явно не хватало ни уединенности, ни романтики. Опустив футляр на пол, я прижал его лодыжкой к лестнице.

– Меня не раз приглашали на свидания, но чтобы в таком месте… – пробормотал я, покосившись на певицу.

– У приглашавших тебя женщин на уме было нечто иное, – усмехнулась она, твердо ответив на мой взгляд.

– Что же на уме у тебя?

Я придвинулся ближе, и на этот раз женщина не отстранилась.

– На уме у меня вопрос.

В ее глазах вспыхнуло такое пламя, что огонь в очаге показался бы не более чем искрой на труте.

– Что ж, спрашивай. За свою жизнь я рассказал тысячи историй и столько же услышал. Дам ответ на любой вопрос. И о событиях, которые у всех на языке, и о тех, что давно позабыты. Скорее всего, я удовлетворю твое любопытство.

Певица не стала ходить вокруг да около, и ее слова резанули меня, словно ножом по сердцу:

– Почему ты лжешь?

Я невольно моргнул. Она застала меня врасплох – ответ пришлось вылавливать в темных водах, где не видно ни зги. В конце концов я не нашел ничего лучшего, чем задать встречный вопрос:

– О чем ты?

– Об этой легенде про Этайнию. Ты ведь подал историю так, как ее рассказывают уже десятки лет.

Певица сделала многозначительную паузу, глянув в пустоту, словно погрузившись в далекое, ведомое только ей прошлое.

– Как еще я должен был ее рассказать?

Моя собеседница словно вернулась в настоящее и, по-прежнему не глядя мне в глаза, покачала головой:

– Ты ведь знаешь, как она заканчивается на самом деле. Я по твоему лицу вижу, и вижу, что ты плакал. – Певица подняла взгляд, и пламя в ее глазах превратилось в тлеющие угольки. – Скажи мне правду, – умоляюще произнесла она.

Я нерешительно облизал губы. Давным-давно никто не подвергал сомнению мои истории, а уж их истинность – тем паче. И впервые прозвучал вопрос по делу.

– Этайния не была чадом солнца, – склонил я голову. – Она принадлежала к иному народу, более древнему, – народу звезд, несущему в себе лунное сияние. Это не делает ее менее значительной героиней. Разве луна не подхватывает свет солнца, когда то скрывается за небосклоном? Так вот, Этайния – дитя луны и звезд – поддерживала свет Антуана, что тот изливал в борьбе с Дез Умбрас. Все же он пал под ударами тьмы. Принца солнечного света накрыл мрак. В тот день родился новый слуга тени. Так бывает всегда. И всегда будет Десять Теней – ни больше ни меньше.

Я тяжело сглотнул и попытался прозреть то место, куда вперила свой невидящий взгляд певица.

– Почему же ты скрыл от слушателей правду?

Я усмехнулся:

– Людям правда не нужна и не всегда интересна. Уж точно не сегодня. Маленькая и большая ложь – вот что необходимо. Я скормил зрителям историю, которая даст им возможность жить дальше. Истина наверняка их сломила бы.

Их – и меня…

Певица поджала губы, но спорить не стала. Более того, похоже, она меня поняла.

– Что с ней случилось?

– С кем? С Этайнией? – вынырнул я из задумчивости.

Певица кивнула.

– Она совершила самый смелый поступок на свете. Этайния – женщина, сотканная из звездного света, холодной стали и сияния луны, – попыталась спасти Антуана и в одиночку сразилась с Десятью Тенями. Все это время ее охраняли солнечные щит и меч.

– Это она убила Антуана?

– Нет, все было гораздо хуже. – Я помолчал, чтобы собеседница осмыслила мои слова. – Она умерла за него и от его руки. И этот самоотверженный поступок спас частичку ее любимого. Однако от него мало что осталось: Антуан уже не был прежним героем. Его мучило эхо воспоминаний о том, кем он когда-то был, он постоянно слышал голос любимой, осознавал то, что ему пришлось сделать. Ах, несчастная Этайния…

Глаза женщины наполнились слезами, однако она решительно стерла их рукавом. Я вежливо не обратил внимания на ее жест. Откашлявшись, певица притянула меня к себе:

– Десять Теней в твоем исполнении звучали почти как настоящие…

– Вот именно что «почти», – слабо улыбнулся я.

Правую сторону тела словно закололо тонкими иголками, и я скривился от боли.

Не заметив моей болезненной реакции, женщина наклонилась ко мне и жарко задышала прямо в шею. При желании она вполне могла бы поцеловать меня в ухо.

– Перед разными людьми я называлась разными именами, но среди них не было ни одного истинного. Однако ты рассказал мне правду, которую я желала услышать, и тебе я не солгу.

Она отступила назад, так и не коснувшись губами моей щеки.

Я улыбнулся, надеясь, что не успел стыдливо покраснеть.

– И каково же твое истинное имя?

На ее лице заиграла коварная кошачья ухмылка:

– Я сказала, что не солгу, однако назвать его не обещала.

Между нами, подобно удару молота, обрушилась тишина.

Я с трудом пытался подобрать подходящий ответ. Хитра…

– Видишь ли, поразительные героини любого сказания обязательно имеют имя, и имя не менее ошеломляющее, чем внешность. Могу я сам придумать, как тебя называть?

Она выгнула брови и с притворным удивлением посмотрела на меня через плечо:

– Вот, значит, кто я? Сказочная героиня? Ну что ж, пожалуйста.

Могу поклясться – уголки ее губ сложились в намеке на довольную улыбку, хотя меня могла ввести в заблуждение игра света.

– Каждый из нас – целая легенда. Тем не менее не все осознают свою значимость. Есть разные истории: кто был до нас, где мы сейчас находимся, куда направимся в будущем. Истории о жизнях, с которыми нам пришлось столкнуться, и о жизнях, что мы потеряли. Все мы – важнейшая субстанция мировой ткани. Есть ли в мире что-то более важное, чем история? А каждый из нас – ее значимая часть.

Она все еще стояла вполоборота ко мне, однако при этих словах подошла ближе.

– Милый мой сказитель! Когда ты так говоришь, у меня возникает опасение, что я в тебя вот-вот влюблюсь.

Я пошатнулся от ее признания, словно получив обухом по голове, и пришел в себя не сразу.

– О любви и влюбленных существует огромное количество сказаний.

– И среди них, без сомнения, немало романтических, – добавила певица.

И немало трагических – таких, что я даже и рассказать-то не посмею…

– Значит, ты называешь свое выступление пением? – Один из посетителей, пошатнувшись, встал из-за стола, продолжая бессвязно бормотать: – Женщина – существо приятное, как ни погляди. Спору нет. Мне бы такие титьки и такую задницу – у моих ног лежал бы весь мир. Но у меня нет ни того ни другого, – икнул остряк, – поэтому я покажу тебе, что значит петь!

Забияка снова качнулся на нетвердых ногах.

Я машинально ухватился за перила лестницы – так, что побелели ногти.

Положив руку мне на плечо, певица нежно сжала пальчики:

– Пусть его… Тысячу раз видела, как мужчина пытается в гневе отстоять мою честь. Обычно подобные сцены кончаются плохо для всех, кто в них участвует. А мне так не хотелось бы искать сегодня другое место для ночлега… – Она улыбнулась, и мое негодование растаяло без остатка. – Пусть споет. Для людей, подобных нам, даже интересно послушать, как непосвященный пробует силы в нашем ремесле.

Певица озорно подмигнула.

А ведь она права. Многие женщины чаще всего в итоге оказываются правы, однако опасно даже намекать им, что ты об этом знаешь.

Расслабившись, я облокотился на перила. Насладимся представлением профана.

Тот помялся, пытаясь привести в порядок «корону бедняка» – жалкий венчик волос вокруг лысины. Одет старик был в простую холщовую рубаху со штанами и очень напоминал выжившего из ума деда, незаметно улизнувшего из дома. Словом, персонаж из тех, к кому родители своим деткам прислушиваться не советуют.

Старик громко откашлялся, прочистив горло:

– Слушайте, и не говорите, что не слышали! Есть у меня отличная песня! – Он прищурился на толпу, словно ожидая ответа. Не дождавшись, пренебрежительно махнул рукой: – Мою песню вы точно захотите послушать. Может, она и не шибко длинна, зато тепла в ней хватает, как в твоем очаге, Дэннил! И это святая правда, такая же правда, что я лысый!

Певец потянул себя за жидкие пряди волос, вызвав в зале смешки, и продолжил:

– Поведаю вам историю о нем. О человеке, что знался с Шаен, самым прекрасным народом мира – не нашего мира, сражавшимся за любовь, за свою принцессу.

– Я расскажу вам, то есть спою, о человеке, который не был человеком. Он был больше чем человек. – Старик вновь икнул. – Расскажу, да. Герой моей песни имел свой собственный, невидимый другим огонь. Слушайте песнь о герое, омытом несмываемой кровью, герое, что мог подчинить своей воле небеса, заставить их выполнить любое желание, о человеке, что мог вызвать бурю и остановить Шаен!

Толпа замерла. Глиняные кувшины с напитками повисли в воздухе. Приподнятые кружки так и остались над столами. Люди сидели в нерешительности, опасаясь помешать рассказчику. Многие обменивались смущенными взглядами.

Кто-то воспринимал человека, о котором старик собирался вести рассказ, злодеем, другие считали его героем. Больше всего пугало публику, что персонаж песни не был вымышленным и вполне мог до сих пор бродить по миру.

Ничто так не пугает, как напоминание о настоящем, реальном чудовище. Старик стянул на себя все внимание публики, хоть кое-кто и поглядывал на выход. Наконец он запел:

Сердце трепещет в круге огня,

Алый венец горит над челом.

Имя любимой он прошептал,

Он за Алюн прилетел орлом.

Хир’на’Эддерит в пыль он втоптал,

И Шаен стал он вечным врагом.

Он человеком быть перестал,

Он приручил небесный огонь,

Тайный закон вселенной познал,

В магии грозной был он силен.

Жестокую начал он войну.

Песен о ней никто не сложил,

Хаос кровавый свет захлестнул,

Вихрем зловещим мир закружил.

Сердце трепещет в круге огня,

Алый венец горит над челом.

Имя любимой он прошептал,

Он за Алюн прилетел орлом.

Хир’на’Эддерит в пыль он втоптал,

И Шаен стал он вечным врагом.

Певец замолчал, глядя в лицо смущенной публике; некоторые зрители тихо роптали, другие робко аплодировали. И никто не услышал, как я пробормотал последние две строки:

В смерти прекрасной Алюн вина

Душу его затопила до дна…

Мой голос прозвучал словно шепот ветра в дупле пустотелого дерева – слабый и тихий, а все ж отдавшийся легким эхом. Я с благодарностью ощутил на себе взгляд певицы – похоже, окончание песни расслышала лишь она.

Приятно – и на этом пора заканчивать. Я улыбнулся и, пройдя мимо нее, ступил на лестницу.

– Подожди, – попросила женщина, и я остановился, бросив на нее внимательный взгляд.

– Ты обещал дать мне имя, сказитель.

Было дело. Негоже уходить, не исполнив обещания.

– Пусть будет Элойн – имя, напоминающее то, что мы сейчас слышали. Вечно сияющая, поцелованная солнцем. Моя принцесса тепла и солнечного света. – Я низко поклонился.

Принцесса солнца – ибо я никогда не смогу полюбить другой дочери луны. Никогда – и уж точно не сегодня вечером.

Ее лицо просияло, оправдывая придуманное мною имя.

Решив оставить певицу с этим скромным даром, я подхватил поклажу и двинулся на поиски своей комнаты. Впрочем, мой путь оказался недолгим. Я открыл дверь. Все равно, что там есть, – только была бы кровать. Посох лег на пол, за ним последовала перевязь с книгами. Со всей возможной осторожностью я пристроил рядом футляр с мандолиной, а затем обрушился в койку и попытался изгнать из головы две последние строки недавно прозвучавшей песни.

Ничего не вышло.

Я сложил материю разума добрый десяток раз, когда это не помогло – еще десяток.

Вот только каждую из граней восприятия заполнила Алюн.

Как уснул – не помню. Помню, что плакал.

5

Вопросы

Проснулся я от барабанной дроби дождя по жестяной крыше. Полежал в постели в полусне, прислушиваясь к непрерывному перестуку. Ритм дождевых капель, казалось, полностью повторял шум в моей голове. Наконец я осмотрелся в комнате, которую занял на ночь.

Дэннил явно воздал должное моему таланту и опыту. Подобный номер обошелся бы обычному постояльцу в приличную сумму, и вскоре хозяин таверны имел бы на руках целую септу.

Стало быть, Дэннил намерен выжать из меня все, что можно.

В нескольких шагах от кровати стояло огромное корыто для мытья – при желании в таком вполне можно улечься на спину. Рядом – мягко светящийся небесной голубизной кувшин.

Прочая обстановка комнаты у меня в голове не задержалась – разве что раскрашенная ширма в углу. Я разглядел роспись: фермерское поле, солнце в зените, одинокий человек – худой и загорелый – трудится под палящим зноем.

Антуан… Я улыбнулся. Немудреная картина отвлекла меня от мрачных образов, что роились в голове перед сном. Не принять ли ванну? Я быстро передумал – не стоит разнеживаться. Конечно, будет время подумать, но думать мне как раз не хотелось.

Выпрыгнув из кровати, я схватил посох и бросил взгляд на остальное свое имущество. Трогать чужие вещи здесь никто не стал бы, уже не говоря о том, чтобы украсть.

Многие люди не слишком увлекаются историями; исключение составляют случаи, когда рассказчик умелый, – иначе любые легенды воспринимаются как нудные, никому не нужные поучения. Футляр же оказался бы громоздкой ношей для вора, да и ценности никакой собой не представлял.

Как жаль, что важнейшие вещи в мире редко таковыми воспринимаются.

Нагнувшись, я поднял верхний том из стопки. Книги нуждались в постоянной заботе, и я не отказывал им во внимании. Вот и на этот раз аккуратно перетасовал всю кучку сверху донизу – тщательно, можно сказать, с благоговением – и туго затянул перевязь. Теперь ни одна не выскользнет, не упадет. Я подошел к столу.

На столешнице лежал медный ключ, который вечером мне на глаза не попался. К замку самого большого ящика он подошел; тот вздрогнул, крякнул и наконец неохотно открылся. Осторожно опустив внутрь перевязь с дневниками, я мягко его задвинул.

Ключ некоторое время сопротивлялся моим усилиям и проворачиваться не желал – видно, им давненько не пользовались. Пришлось покачать его в разные стороны, после чего раздался звучный щелчок.

Не в силах отделаться от эффектной привычки, покрутил тяжелую медную железку между пальцами, перекинул ее с указательного пальца на мизинец, встряхнул плащом, и ключ скользнул по складкам в потайной кармашек на рукаве.

Порой старые навыки кажутся не слишком практичными, однако долгая жизнь научила меня: пренебрегать ими не следует. Готовность в любую минуту применить один из трюков своего арсенала однажды может спасти чью-то жизнь.

Я плавно переложил ключ из тайного чехольчика в рукаве во внутренний кармашек на груди, ни разу не распахнув плащ. Удовлетворенный своей ловкостью, вышел из комнаты и бесшумно закрыл дверь.

Коридор освещался слабеньким огоньком свечи размером с ноготь большого пальца. Единственным напоминанием о внешнем мире за стенами таверны служило маленькое стеклянное окошечко в торцевой стене. На улице меня ждала темнота, расчерченная белыми брызгами разбивающихся о стекло дождевых капель.

Я двинулся по лестнице, спускаясь тихо, с грацией уличного кота. Одна из досок прогнулась и – вроде как передумав – не скрипнула.

Давняя память тела позволила мне добраться до первого этажа бесшумно и быстро. Беззвучным передвижением я владел неплохо. Лодыжки сразу заныли – даже не физически, а на уровне воспоминаний о старых ранах и бесконечных упражнениях. На последнюю ступеньку я шагнул, корчась от воображаемых болей. Слава Солюсу, ни разу не стукнул по пути посохом.

Я ухмыльнулся, вспомнив о заплетенных плющом каменных залах, о просачивающейся с потолка воде и о бесчисленных угрозах собственной жизни.

Внизу со вчерашнего вечера ничего не изменилось. Не будем нарушать безмолвие, в которое погрузились «Три сказания». Сделав шаг к дверям, я остановился: сзади прозвучал тихий звон металла, и мою грудь словно сковало ледяным обручем.

Резко обернувшись, я поднял конец посоха в направлении звука.

Она вышла из дальнего, скрытого пеленой тени угла, и на ее губах заиграла удовлетворенная улыбка.

– Куда собрался?

– Элойн… Боже, какая неожиданность!

Отступив на шаг, я поклонился. Легкое движение кистью руки плюс небольшое умственное усилие – и полы моего плаща впечатляюще взлетели.

– Надеюсь, неожиданность приятная?

В ее тоне смешались нотки любопытства и удовольствия. Глубокий голос – что во время вечернего выступления, что сейчас.

– Нет неожиданности приятнее, чем вдруг встретить тебя. Надеюсь, это не последний сюрприз?

Исподволь взглянув на женщину, я обратил внимание, как она расцвела в улыбке.

– Забегаешь вперед, сказитель…

Я стойко выдержал ее взгляд, и мы помолчали.

Наконец, широко распахнув глаза, моя собеседница вздохнула. Игра, хорошая игра… Не обошлось без прижатой ко рту ладошки, якобы скрывающей возмущенную гримасу.

– Ты был со мной ужасно груб, не пытайся отрицать – я все помню. Наделил меня именем – спасибо за подарок. А вот что насчет другого имени? Невежливо отказывать женщине в ее желаниях.

Мое лицо предательски дрогнуло в жалкой улыбке. Похоже, дама не шутит. Что ж, следует быть с ней любезным. Сделав вид, что не понял вопроса, я церемонно кивнул.

– Прости, Элойн. Ни за что не обидел бы тебя, однако не догадался, что твое желание серьезно. И все же ты меня озадачила. – Я молча пожевал губами. – Имя я тебе дал. Уж не хочешь ли ты сказать, что оно тебе не по душе? Два имени – многовато. Какой в том толк? Сколько же человеку нужно имен?

За словом в карман Элойн не полезла:

– Вот ты мне и скажи. У тебя лицо и манеры человека, который видел многое – наверняка куда больше моего.

Так-так, уже теплее…

– И обидел ты меня не раз, а целых два. Ведь я спросила тебя – куда ты собрался? – Ее глаза слабо заблестели. Элойн явно наслаждалась пикировкой.

– Прости, мне послышалось другое: ухожу ли я? Да, я ухожу. – Я ухмыльнулся подобно юному мальчику, получающему удовольствие от собственного остроумия.

Похоже, напрасно я так веселился.

Элойн свела брови, одновременно поджав губы:

– То есть «не лезь не в свое дело»? Полагала, тебе требуется хорошая компания… Я готова ее составить.

Если ты настороже – в подобном тоне наверняка услышишь угрозу. В голосе певицы звучало коварство, смешанное с девичьей нерешительностью – точь-в-точь первый хрупкий ледок на озере.

Я ненадолго замялся.

– Лучшей компании и желать не приходится. – Я изящно выгнул запястье, предлагая ей руку. – Принимаю близко к сердцу твой упрек: говоришь, я слишком забегаю вперед? Не позволяй же мне отклоняться слишком далеко, сделай одолжение!

Она вложила ладонь в мою руку. Я улыбнулся, ощутив ее прикосновение: мою кисть словно согрел луч летнего солнца.

– Хм… Подчинить своей воле мужчину – не самая простая задача, и все же придется с ней справиться. Лишь однажды я потерпела неудачу – в Алтайе. – Элойн искоса взглянула мне в глаза. – Порой с жеребцом управляться легче, чем с мужчиной.

Сомкнув губы, я с силой выпустил воздух, подражая фырканью норовистого коня. Кстати, оговорка Элойн об Алтайе не ускользнула от моего внимания. Известно, что именно там, высоко в горах, на востоке, обитают лохматые выносливые лошадки.

Положив руку на грудь, певица вздохнула и покачала головой:

– Мне нужен такой мужчина, который пойдет со мной, невзирая на дождь и безлунную ночь. Увы, я пока вижу лишь юношу, притворяющегося непокорным жеребцом.

Уныло опустив плечи, она двинулась к выходу, однако от меня не ускользнул ее мимолетный взгляд.

– И-го-го! – заржал я, изо всех сил пытаясь подражать лошади. – Неправда! Ты нашла настоящего Мужчину с большой буквы!

Певица замерла на полушаге, невозмутимо уставившись мне в лицо:

– Нет…

– Да!

– С одной стороны, мне не хочется оставлять тебя здесь в одиночестве, с другой – зачем заставлять тебя мокнуть под дождем?

– Боюсь, я и без тебя направлялся на улицу. – Я вновь предложил ей руку. – Так стоит ли мокнуть в одиночку?

Элойн тихо выдохнула. Явно поняла мои намеки и сочла их сколь забавными, столь и утомительными. Наконец она приняла мою руку.

– Еще не встречала мужчины, который ставил бы обе стороны в равное положение. Может, сегодня именно такой день?

Она выгнула бровь, изучив мое лицо, и более ничего не сказала.

Распахнув двери таверны, я вышел в дождь под руку с самой прекрасной женщиной в мире. Мой плащ тут же покрылся мокрыми пятнами, а дробная капель отвлекла меня от сумрачных мыслей.

– Всегда любила дождь…

Я глянул на свою спутницу. Влажные волосы облепили ее голову, однако не смогли скрыть красоту: намокшая одежда соблазнительно подчеркнула ее формы. Я отвернулся, устремив взгляд на дорогу.

– Пожалуй, это впервые, – хмыкнула Элойн. Я промолчал, медленно шагая вперед и твердо придерживая ее за руку. – Знаешь, не каждый мужчина отвел бы от меня глаза.

Я знал. Многие мужчины не умеют обуздывать свои желания. Почти любой пялился бы на формы Элойн, словно ребенок, который никогда не слышал слова «нет». Однако же следует иногда задумываться о последствиях. Я понимал, к чему приводят подобные взгляды и необдуманные действия, какой вред они способны нанести, если не держать себя в руках.

Порой одним неправильным взглядом можно загубить самое хорошее дело.

– Тебе тоже кажется привлекательной моя фигура?

Сложный вопрос, а для множества мужчин – настоящая ловушка. Тем не менее я ответил без колебаний, и ответил правду:

– Да.

– И все же ты на меня не глазеешь…

Я решил объясниться и поставить в этом вопросе точку:

– Я – далеко не «каждый мужчина». Именно поэтому и кажусь тебе в высшей степени забавным, а может – странным, даже непонятным. Что ж, таков мой опыт общения с женщинами.

Недавно отремонтированный участок мощеной дороги жестко отзывался каждым булыжником в подошвах моих сапог. Мы шли мимо лавочек и одноэтажных домишек с плоскими крышами. Кое-где в щелях между закрытыми ставнями мерцал огонек свечи. Вскоре на другой стороне дороги показалась еще одна таверна. Почти вплотную к ней примостилось приземистое здание.

Час был поздний, и все же мне требовалось отвлечься и сменить обстановку. Таверна «Три сказания» станет мне домом, по крайней мере, на ближайшие несколько дней.

Однако дом домом, а мне сейчас нужно нечто иное.

– По-моему, ты сам себе оказываешь медвежью услугу, мой сказитель. – В гортанном голосе Элойн зазвучала теплая нотка. – Тебе удалось произвести на меня самые разные впечатления: ты умудряешься отвлечь от забот, ты странный и занятный. Ты умеешь раздражать.

Мы с ней не смотрели друг на друга, однако я и без того знал: Элойн от души улыбается.

– Что ж, счастлив превзойти ваши ожидания, моя прекрасная дама.

– Неужели? – Элойн усмехнулась. – У меня и вправду раньше не было такого опыта. Никто не называл меня прекрасной дамой, во всяком случае – не вкладывал в это слово настоящего чувства. Сколько раз видела в глазах мужчин подобострастие, любовный голод, слышала, как они плетут всякую всячину, стараясь получить то, чем им обладать не дано. Ты же – другое дело. Что думаешь – то и говоришь.

Я посмотрел ей в глаза и, несмотря на дождь и безлунную ночь, лишился дара речи. На миг тьма разошлась, явив мне часть женского лица – изгиб рта и полные губы. Во мне пробудилось желание прижаться к устам спутницы. Порыв я успешно подавил и сосредоточился на иной цели.

Подтянув к лицу ее кисть, я запечатлел на ней поцелуй.

– Я действительно думаю именно то, о чем говорю. Ты для меня – прекрасная дама в полном смысле этого слова: о таких, как ты, слагают истории. Такие, как ты, вдохновляют искусство всего мира. Ты образец прекрасной дамы. Прекрасной настолько, что и сравнить не с чем.

Я махнул рукой вперед, и мы продолжили путь.

– Хм… – Она слегка замялась. – И почему не все мужчины похожи на тебя?

В ее голосе прозвучала давняя усталость. Этой женщине явно было что рассказать.

Например, о боли и разочаровании.

Много раз слышал подобные отголоски при разговорах с самыми разными людьми. Разумеется, у каждого человека свои нотки, и ни одна из них не похожа на другую. А вот реакция всегда одинаковая: к тебе прислушиваются, твои слова взвешивают, а потом стараются уйти от разговора.

Не будем развивать тему. Пусть успокоится – вреда в том нет. Я плотнее запахнул плащ и надвинул капюшон. Одеяние намокло, обвисло и уже не напоминало кипящий алый омут.

– Мне неприятно, что ты по моей вине попала под дождь, Элойн…

– Это поправимо.

Она заставила меня остановиться, притянула к себе, и мы обменялись долгим взглядом – как обычно делают герои в сказаниях. Вот только, в отличие от сказаний, сегодня этот миг был совсем недолгим. Быстро отстранившись, Элойн взглянула на дорогу:

– Отведи меня куда-нибудь. Все равно куда, разницы нет. Просто…

Женщина прикусила губу, и даже настойчивый стук дождя не смог заглушить ее тяжелый вздох.

– Почему бы и нет.

Я двинулся вперед, направляясь к давно замеченной мною таверне. Элойн что-то пробормотала себе под нос, вероятно, не слишком желая, чтобы я ее расслышал:

– Спасибо…

Пришлось признать: меня потряс ее отклик. Произнесенная шепотом благодарность таила в себе и неуверенность, и облегчение, и какие-то новые чувства, о которых нельзя говорить во весь голос. Я задумался: что же за жизнь прожила Элойн, если ее удивляет самая обычная доброта?

Тем временем мы дошли до таверны, поднялись на крыльцо, и я, распахнув двери, пропустил свою спутницу внутрь. Створки закрылись за моей спиной.

В отличие от «Трех сказаний», здесь на столах еще догорали свечи, озаряя зал желтыми отблесками. В слабом свете я разглядел беспорядочно расставленные за стойкой бутыли, сверкающие россыпью драгоценных камней. Толпа посетителей схлынула; в зале успели прибраться.

Мое внимание привлекла вырезанная на дереве фигура, ростом превосходящая самого высокого мужчину. Широкие плечи и могучее сложение говорили о том, что на стене таверны увековечен герой – бородатый человек средних лет с твердым, резким и в то же время теплым лицом. Одет мужчина был как обычный фермер, однако огненная корона на макушке с первого взгляда позволяла понять, кто именно смотрит со стены.

Солюс, Господин утреннего света. Божество изобразили без сияющих доспехов, спустив его в мир обычных людей. Должно быть, так простолюдины чувствовали себя ближе к своему кумиру.

Я был не склонен винить создателя барельефа. Несмотря на всю нашу храбрость, существа мы во многих отношениях довольно пугливые. Испытываем неуверенность, одиночество; путешествуя по долгой и темной дороге, невольно желаем встретить попутчика. Можно ли представить себе компанию лучше, чем божество? В минуты опасности невольно надеешься, что сверху за тобой присматривает молчаливый наблюдатель.

Я посмотрел в глаза Солюсу и долго – необычно долго – не мог оторвать от него взгляд.

– Что вам угодно?

Я моргнул, вернувшись в темный зал.

Хозяин таверны, мужчина с меня ростом, был изрядно потрепан годами и жизненными невзгодами. Судя по выражению лица, терпение его истощилось уже пару-тройку часов назад. Обычный этайнианец – ничего примечательного. Он запустил пятерню в спутанную копну пронизанных седыми прожилками темных волос. Того же оттенка была и короткая клочковатая борода.

– Нам бы место, где можно спокойно посидеть, подумать у очага и, если тебя не слишком затруднит, выпить и перекусить, – ответил я с приятной улыбкой и наткнулся на недовольный взгляд хозяина.

Элойн придвинулась ближе, едва не коснувшись губами моего уха.

– По-моему, над улыбкой тебе еще надо поработать.

Я нахмурился.

– Нет, не так, – жарко дыхнула она мне в щеку. – Вот смотри.

Отодвинувшись, она одарила трактирщика такой улыбкой, от которой любой мужчина потерял бы душевное равновесие, а женщина пронзила бы соперницу ревнивым взглядом.

– Что-нибудь я для вас найду, – почесав бороду, пробормотал трактирщик. – Есть особые пожелания?

Вопрос с затаенным смыслом: готовы ли вы платить, а если готовы, то сколько именно?

Запустив руку в складки плаща, я нащупал узкий кармашек и достал приятно звякнувший кожаный кошель. Удовлетворенно кивнув, трактирщик занял место за стойкой.

– Так что закажете? Мои девчонки уже разошлись, разве только одна или две еще где-то тут бродят, поэтому принесу что бог послал – скорее всего, готовые блюда. Сьета?

– Сьета, – в один голос согласились мы, и Элойн добавила:

– Нет ли горячих напитков, например шоколада?

На севере и западе шоколад был не слишком распространен, однако Этайния бойко торговала с южными странами, и я надеялся, что заказ певицы выполнят.

– Похоже, ваша женщина настолько замерзла, что ей потребуется двойная порция, – невозмутимо кивнул хозяин таверны.

Судя по всему, его куда больше заботила дополнительная выручка, нежели здоровье моей спутницы.

– Довольно будет и одной, – возразила Элойн. – Люблю дождь, тем более что сегодня он совсем не холодный. А не будет ли у тебя, часом, тушеного мяса?

– Свинина с морковью, сахаром, цукини и костным мозгом молодого поросенка. Устроит тебя такое блюдо?

– О боги, конечно, да.

Элойн тут же заняла место за ближайшим столом, не заметив, как вдруг напрягся хозяин. Его глаза потемнели, лоб пошел складками.

– Бог у нас один, – резко мотнул он в сторону изображения Солюса. – Наше Солнце, Господин Света и Урожая. Мне все равно, кому молятся люди из других стран, но смуглая, поцелованная светом женщина обязана помнить о едином боге. И одеваться должна, как одна из наших.

Он запнулся и, сурово сдвинув брови, пошел за заказом. Я выждал, пока хозяин удалится, приблизился к Элойн, и та указала мне на стул рядом с собой.

Я присел, не сводя с нее взгляда; в голове не переставал вертеться один вопрос.

– Джентльмен поступил бы иначе, – поджала губы певица. – Сперва подвел бы даму за ручку и усадил, а уж потом устроился сам. – Она многозначительно на меня посмотрела и усмехнулась.

Сыграно было неплохо, и в то же время Элойн дала мне понять, что мое поведение ее нисколько не раздражает.

– Возможно, для тебя эти слова станут потрясением, но я не джентльмен. Изобразить могу, да так, что комар носа не подточит. И все же…

– Хм… Что ж, хорошо.

Она придвинулась ко мне и обхватила сзади за плечи. Наверное, несмотря на прилагаемые усилия, меня пробила дрожь, однако плащ, подчинившись моей воле, ее скрыл.

Пальчик Элойн прошелся по воротнику. Она замерла, пристально разглядывая мое одеяние.

– Как странно…

– Что странно?

– Да твой плащ… – Ее глаза озадаченно сузились. – Я промокла насквозь, а на тебе – ни капли. – Элойн несколько раз моргнула, словно не была уверена в своем впечатлении. – На ощупь он теплый, как кожа человека, сидевшего на солнце. И он напоминает…

Она отпрянула, прикусив нижнюю губу.

Я промолчал. О моем плаще думали разное, и все же каждый находил для себя правдоподобный ответ: хорошее качество, необычный новейший материал…

Все проще, чем признать правду.

– Он напоминает кровь. – Элойн судорожно сглотнула. Смотрела она словно внутрь меня, пытаясь проникнуть в душу. – Что же это такое?

Я открыл было рот, однако певица остановила меня взмахом руки и все тем же странным взглядом уставилась в стол.

– Вокруг твоего плаща – кроваво-красная дымка. – В глазах Элойн забрезжила искра понимания, и она взглянула на меня так, словно только заметила.

Вокруг нас воцарилось безмолвие – наподобие того, что окутывало «Три сказания». На этот раз я с удовольствием его нарушил бы, однако не знал как. Молчание тянулось и тянулось, и я остро ощутил пустоту зала. Подобное безмолвие, став осязаемым, вполне может свести человека с ума.

– Хочу задать тебе один вопрос. Знаю, у меня нет на то права, поскольку я на твои отвечать не стала, и все же попробую.

Не в силах произнести ни слова, я молча кивнул.

– Ты – это он?

Она могла не продолжать. Трех слов вполне достаточно. Тем не менее я попытался уйти в сторону:

– Кто – он?

В ее глазах загорелся темный огонь:

– Перестань! Люди думают обо мне разное – и всякий раз ошибаются. Однако все сходятся в одном: я не глупа.

Между нами вновь повисла тишина, но Элойн тут же ее разогнала:

– Существует добрый десяток легенд, каждая из которых похожа на другую, и все же в некоторых подробностях они здорово расходятся. Такое впечатление, будто некто умный долгие годы сознательно искажал историю и добился того, что в устах разных людей она и звучит по-разному. Знаешь, что меня давно удивляет? – Она впилась в меня взглядом, способным прожечь дырку в стволе могучего дуба.

Я знал, однако ответил так, чтобы не обманывать ее ожиданий. Понятно, что последует дальше – моя спутница скажет то, чего мне услышать не хотелось бы.

– Нет.

– А если на самом деле это одна и та же история? Все тот же человек, та же самая легенда… Просто ее пересказывают тысячи раз, и в пути она понемногу изменяется, как слова в старинной песне? Только делается это намеренно и мастерски. И за каждым изменением стоит первый рассказчик. Уж не ты ли, часом? – Задав вопрос, Элойн еще внимательнее изучила мое лицо. – Не ты ли нанес удар по Хир’на’Эддерит и тем самым развязал войну с Шаен? Не ты ли уничтожил Рокаши? А кто вызвал шторм, потопивший Захинбахари? Легенда говорит нам о герое с тысячей лиц, но не о разных людях. Этот герой – ты?

Я уже говорил, что истина запросто может сломать человека. Мне хотелось бы ошибиться в этом утверждении, но увы…

– Да.

Короткое слово прозвучало, словно удар грома, – сам не ожидал. Скрипнула деревянная стена таверны, словно в нее ударили гигантской ногой. Пыль, что не вытерла невнимательная служанка, взвилась в воздух и закружила по залу. Свечи мигнули от порыва несуществующего ветра, и мир на миг потускнел.

Наступила тишина.

– Ари… – тяжело выдохнула Элойн, словно мое имя было под запретом. – Меч, орел, лев… Плетущий пламя, оседлавший молнию. Убийца принцессы… – Ее слова ударили мне в сердце и отдались могучим эхом в голове, угрожая разорвать мой мозг в клочья.

– Что тебе известно? Что знают обо мне люди? – Прозвучавшая в вопросах горечь вполне могла разъесть каленое железо. Я судорожно провел ногтями по столешнице, и дерево вздрогнуло.

– Лишь жалкие обрывки правды, которые рассказывают в тавернах по всему миру. Выдумки, которые ты сам и сочинил для ведомых только тебе целей. Самим богам не известно, где на самом деле истина.

Я уставился ей в лицо, испытывая отнюдь не мимолетное раздражение. Во мне зрел горячий гнев, раскаленный, словно железный прут, извлеченный из кузнечного горна.

– Ты говоришь о моих целях? Они могут быть какими угодно. Моя цель – странствовать по миру, не волоча за собой шлейф позабытых имен. Моя цель – уйти от покрытой мраком эпохи Шаен, что пытается меня преследовать. Моя цель – творить добро, скромное, незаметное добро, способное заставить людей улыбаться. Это самое меньшее, что я могу сделать, прожив ту жизнь, которая мне выпала.

Избавить мир от последствий…

– Моя цель – появляться там, где я считаю нужным, и тогда, когда это необходимо. Если захочу, чтобы мне всю ночь светили звезды, – их не закроют тучи. Если мне требуется мягкая постель на постоялом дворе – она будет. Вот мои цели.

Элойн хранила молчание. Облизала губы, не сводя с меня глаз. Похоже, искала подходящий ответ.

– Понимаю… – произнесла она так тихо, что самый слабый ветерок унес бы слова певицы без следа.

Предназначался ли ее ответ мне? Или то был крик души, не требующий собеседника?

Хозяин таверны возник у стола и поставил перед нами две кружки. Сделал шаг назад и все же вернулся.

– Сейчас я принесу еду, но у меня есть некоторые правила. – Он воздел вверх палец. – Во-первых, деньги – и не в кармане, а на столе. Во-вторых, ваша трапеза должна проходить в тишине и спокойствии. Если желаете побраниться – это не здесь. Не хочу прислушиваться к размолвкам. А люди, что остановились здесь на ночлег, – тем более. Вы меня поняли?

Ответа он ждать не стал.

Я перевел гневный взгляд с Элойн на трактирщика и невольно сжал рукоять посоха. Вверх по кисти пробежал слабый ток, однако певица положила руку мне на плечо и до боли его стиснула. Моргнув, я разгладил уже складывающиеся грани разума и отпустил зарождающееся плетение. Посчитал в уме, пытаясь успокоиться. Плетение распустилось.

Ладонь Элойн легла мне на щеку, слегка сжала и спустилась ниже, на подбородок.

Я обернулся к ней и вдруг против воли заговорил:

– Есть десять формул плетения, которые должен знать каждый.

Простой постулат заставил меня забыть о трактирщике, восстановив в памяти изнурительные уроки юности и философию давно ушедших лет.

– Что ты сказал?

– Ничего. – Я взял ее за руку. – Просто воспоминание.

Кстати, что там в кружке? Надеюсь, напиток поможет забыться. Легкий аромат миндаля и каких-то незнакомых специй защекотал мне ноздри. Глотнув, я щелкнул языком. Кайенский перец! Итак, в кружке пряный шоколад.

Я сделал еще один глоток и задержал напиток во рту, позволив острому привкусу осесть на языке. Посмаковал. Шоколад легкой волной покатился вниз по пищеводу. Сладость смягчила остроту, оставив в желудке приятное тепло, и прогулка под проливным дождем тут же забылась.

Элойн осторожно пригубила напиток, посматривая на меня поверх ободка кружки.

– А если я попрошу рассказать мне все с самого начала? Ты расскажешь?

Не знаю, что заставило меня согласиться. Ее прекрасное личико? Или окутывающая женщину таинственная аура? Прошлое, лежавшее во мне тяжелым грузом, искало выход. Возможно, Элойн меня поймет, услышав мою повесть от начала до конца.

Собственно, подойдет любая из романтических легенд, что можно найти в книгах. Все они далеки от истины, и в то же время сегодняшним вечером каждая из них окажется единственно правильной. Но…

– Расскажу.

Нет ничего хуже, чем носить в себе историю, запертую за семью замками.

6

Прерванный ужин

Наконец принесли еду, и наш разговор, к моему несказанному облегчению, прервался. Слегка поклонившись, трактирщик поставил на стол две деревянные миски и выложил пару оловянных ложек. Еще к ужину полагались две оловянные чашки с водой. Скажи мне, какая в таверне посуда, и я скажу, что это за таверна.

Какие-то из них гордятся своими столовыми приборами и иной кухонной утварью. Где-то из кожи вон лезут, чтобы все, что подается посетителю, было безупречно. Многие заведения балансируют на грани, пытаясь сэкономить на простом люде и в то же время удовлетворить запросы лучших клиентов.

Здесь было не так. Упрекнуть хозяина не в чем, однако взгляд по сторонам говорил о многом. Таверна рассчитана на обычного среднего посетителя, и не более того. Похоже, подобный подход хозяина вполне устраивал. Все прочно, основательно, продумано вплоть до барельефа Солюса. Подобная обстановка внушает клиенту доверие.

Никаких излишеств и богатых украшений я не заметил. Все как дома. А под внимательным взглядом божества особо не забалуешь.

Наше кушанье исходило ароматным паром. Мясо и специи… В похлебке плавали мелко натертая морковь и кубики картофеля.

Зачерпнув полную ложку, я подул, чтобы не обжечься, сунул ее в рот и сразу согрелся. Кабачки и сметана придавали бульону отличный вкус. Мы с Элойн ели размеренно, как делают странники и бродячие артисты, и, сосредоточившись на еде, помалкивали.

Элойн пока хлебала лишь бульон, оставляя гущу на дне, и раз за разом запивала еду чистой водой. Иногда она замирала с ложкой у рта и шевелила губами, словно раздумывая, как продолжить беседу.

Прикончив по трети миски, мы вновь вернулись к разговору.

– Почему? – наконец пробормотала моя спутница.

Всего одно слово… Я ее прекрасно понял и все же сделал нетерпеливый жест, предлагая закончить вопрос. В ожидании забросил в рот еще несколько ложек с варевом.

– Почему ты скрываешь свою подлинную историю?

Элойн покачала головой, тряхнув еще влажными волосами. Поджала губы. Впрочем, поджимай не поджимай – все равно видно, какие они сочные и полные.

– Столько разных вариантов: Ари, Ареш, Ба’шаен, Меч, Лев Амира… – Певица вздохнула, допив остатки шоколада. – Ведь все известные нам персонажи – по сути, один человек. Это ты, – прошептала она, сама не веря в то, что докопалась до истины. – Как, почему? Кто-то еще догадался?

– Как? Да вот так. Почему? Потому. Правду знают лишь несколько человек, и им известны подробности, не упомянутые в книгах.

Я съел еще немного похлебки и, последовав примеру моей спутницы, допил последние капли шоколада. Напиток обдал горло чудесной смесью сладости и горечи.

Глаза Элойн вновь загорелись:

– Умный человек потому и умен, что понимает, когда злоупотреблять своим умом не стоит.

Я загадочно улыбнулся. Никогда не следует дразнить женщину – пользы не будет. Наоборот.

– Зачем выворачивать историю наизнанку, как это делаешь ты? Одна и та же легенда в разных устах рисует тебя то негодяем, то героем. Предание пережило столько изменений, что люди уже не понимают, верить ему или нет, хотя… – Она обвела рукой зал. – Амир идет на Севинтер. Со всех концов света поступают слухи о набегах Шаен. Шаен! Сказания становятся былью, мирные хутора и деревни превращаются в покрытые снегом обледенелые пепелища – и это в разгар весны! Чему вообще можно верить?

Оттолкнув миску, я бросил на Элойн спокойный и уверенный взгляд:

– Надо верить в то, во что хочется верить. В том все и дело. Поэтому я позволяю сказанию жить своей жизнью, слегка подправляя его, когда и где мне требуется. Бывает, легенду расскажет не тот человек и не так, как нужно, и она обретает новые повороты. История живет и меняется, и каждый раз в ней возникает новая правда. Некоторые подробности неверны – что ж, просто страдает точность изложения, и только.

– Тебе не кажется, что не следует столь бесцеремонно обращаться с историей, которая дорога твоему народу? – возмущенно выгнула бровь Элойн.

– Моему народу? – повторил я, уставившись на нее немигающим взглядом.

– Посмотрись в зеркало. Впрочем, дело не только во внешности. – Элойн нахмурилась, пристально изучая мое лицо. – Достаточно услышать, как ты рассказываешь предание. Когда ты говоришь – содрогается воздух, искривляется пространство. В твоем голосе слышится настоящая магия – а это дар Рума, второго народа, что пришел в наш мир. Рума – люди, родившиеся из огня и далекого эха первых людей. Вы сидели в поисках тепла вокруг первобытных костров и, прислушиваясь к голосам далеких предков, сплетали звуки древнего мира в истории. Вы были первыми сказителями.

Я попытался сглотнуть и не смог – так пересохло во рту.

– Где ты этого наслушалась? Откуда знаешь о Рума?

Элойн погрозила мне пальцем:

– Не твоя очередь спрашивать. Боги все слышат: ты уже задал мне достаточно вопросов. Теперь я спрашиваю – ты отвечаешь. Ты обещал, в конце-то концов!

Я хотел ей напомнить, что соглашался на некоторые условия, а вот обещать ничего не обещал. Впрочем, моя тактика – не вываливать все разом – сослужила хорошую службу: чем дольше мы с Элойн говорили, тем больше я о ней узнавал.

Допустим, я уже догадался, что моя спутница умела управлять редкой породой лошадей с далекого востока. Ее одежда и манеры рассказали мне о некоторых талантах, подобных которым я в жизни не видывал, а это говорило о многом. Элойн хотя бы частично знала правду обо мне и кое-что понимала о моем народе.

Странно и крайне неожиданно… Теперь я мог держать пари, что певица – не просто заурядная, хоть и прекрасная странница, выступающая в тавернах за кров и еду. Здесь было нечто другое.

Я страстно желал узнать, что именно. Хотел ее постигнуть – от завитков черных волос на макушке до кончиков ногтей на ногах – и сам не мог объяснить себе причину подобного интереса. Наверное, подсознательная тяга. Похоже, мы с Элойн были связаны, как связаны луна и солнце, которые, нескончаемо сменяя друг друга на небосклоне, в то же время не делят его между собой.

Впрочем, бывают мгновения, когда они сближаются настолько, что друг друга перекрывают. Вряд ли эти краткие встречи доставляют им удовольствие.

Меня вдруг осенило, как каждый из нас может спокойно получить желаемое, и я задвинул философские соображения подальше.

– Хорошо. Я расскажу тебе все, хотя пока не знаю, с чего начать.

– Разве может сказитель сомневаться, с чего начать сказание? – усмехнулась она, и в ее голосе прозвучал упрек.

– Я провел долгие годы, кропотливо создавая разные варианты своей истории, и добился, что любые два собеседника обязательно усомнятся в версии друг друга. Столько лет, столько маленьких обманов… Ладно. Пожалуй, я все же знаю, как размотать клубок, но… – Я сделал паузу, бросив на собеседницу многозначительный взгляд.

– Но… – с нажимом повторила она, словно прочитав мои мысли, – ты хочешь получить что-то взамен. – Поставив подбородок на сжатые кулачки, Элойн поглядела на меня, невинно хлопая ресницами. – Что же я могу тебе дать? Чего может попросить сказитель у обычной девушки? Каковы его тревоги? Попробую догадаться. Неужели тебя интересует история моей жизни? – Словно удивившись собственной догадке, она насмешливо распахнула глаза. – Прекрасный обмен, лучше не придумаешь.

Наклонившись к Элойн, я ощутил запахи сандалового дерева и можжевельника, хотя любые ароматы должен был смыть недавний дождь. Она смущенно отпрянула:

– Это будет довольно грустный рассказ, пожалуй – даже трагический. Не те байки, что принято травить в тавернах. Знай ты, о чем я говорю, – вряд ли тебе захотелось бы его услышать.

Губы Элойн изогнулись в печальной улыбке, и меня словно кольнули иглой в самое сердце. Впрочем, бесстрастное выражение лица я сохранил без труда.

– Позволь твоему слушателю самому судить, какие истории ему по нраву. А потом, – тяжело обронил я, – кто сказал, что повесть моей жизни менее трагична?

Элойн слегка оживилась и пристально глянула мне в глаза.

Ответить она не успела – у нашего стола вновь возник трактирщик и навис над нами неподвижно, словно статуя. Наконец одна из его рук ожила, и он вопросительно потер пальцами.

Я сделал медленный вдох, свернув материю разума, однако грани восприятия пока оставались пустыми.

– Сколько?

– Шоколад нынче недешев, – невозмутимо заявил хозяин таверны.

Я кивнул.

Мужчина задумчиво поскреб подбородок, разглядывая то меня, то мою спутницу, на которой задержал взгляд надолго. Наконец повернулся ко мне:

– Тушеное мясо я приготовил из остатков, и все же получилось отличное блюдо. А хорошее мясо тоже дорого. – Он потихоньку прощупывал меня, полагая, что хитрость сойдет ему с рук. – Значит, на круг получается двадцать оловянных битов.

Он еще не договорил, а я уже твердо поднял руку:

– Насколько я помню историю Этайнии, вода здесь всегда подается бесплатно. Солюс обещал Антуану, что тот никогда не испытает жажды, и его обещание относится не только к этайнианцам. Солюс имел в виду каждого странника, пересекающего границу страны. Да не пересохнет твой язык, говорил он.

Трактирщик ощетинился и все же смолчал.

– Шоколад стоит пять битов за десять долек, то есть десять граммов. Так? – Я не стал дожидаться его ответа. – Не думай, я много странствовал с торговцами и кухню эту знаю превосходно. Для двух кружек ты и близко десяти долек не использовал. Мясо? Мясо неплохое, спору нет. Однако остатки – они и есть остатки. Специально для нас ты их не готовил – посетителей у тебя больше не было. Десять битов за все про все, и это неслыханная щедрость.

Глаза трактирщика превратились в узенькие щелочки, лоб пошел хмурыми складками. Челюсть его напряглась, и взгляда он от меня не отвел. Впечатляюще, однако меня подобными гримасами не испугаешь.

Через мгновение он вздохнул и протянул руку.

В кошель я не полез – вручил хозяину бронзовую септу. Люди порой странно реагируют на иностранные деньги, а местной валюты, кроме полученного от Дэннила гонорара, в кошеле у меня сегодня не было.

Глаза вымогателя загорелись, и он выхватил у меня монету.

Я чувствовал, как щелкают счеты в его голове.

– Очевидно, что я не из ваших краев, и все же должен тебя предостеречь: я знаю не только цену шоколада и мяса. Сьета?

Трактирщик скрипнул зубами, однако ответил почтительным кивком.

– Сьета.

Вытащив кошель, он выудил мелочь и, поджав губы, небрежно швырнул на стол десять оловянных битов. Зачерпнул еще горсть и еще, пока шестьдесят монет не усеяли всю поверхность столешницы.

– Дисфра э коми, баша…

Трактирщик затянул горловину денежного мешочка и ушел, всем своим видом показывая, что возвращаться к нам более не намерен.

– Можно было сократить счет еще больше, – воинственно заявила Элойн. Таким голосом легко снять стружку с деревянного стола.

– Ты поняла, что он сказал?

Я уловил смысл лишь одного слова из реплики хозяина заведения. Путешествовать мне приходилось немало, однако я никогда не ставил себе цель изучить этайнианский, поскольку местные жители прекрасно владели универсальным языком торговцев.

– Приятного аппетита, поганцы, – мрачно перевела Элойн.

– Ты ведь не этайнианка, – задумчиво сказал я и, собрав монеты, опустил их в карман плаща.

– Кто тебе сказал? – усмехнулась она, окинув меня холодным оценивающим взглядом.

– Нет, ты, конечно, можешь сойти за местную, однако смуглость – еще не доказательство происхождения. Мы оба не из Этайнии, и даже не из соседних с ней стран. Я знаю, где мои корни, а ты?

Элойн одарила меня сладкой улыбкой, по сравнению с которой горячий шоколад показался бы невыносимо горьким.

Я вздохнул и, признавая поражение, поднял вверх руки.

– Отлично. Раз так – давай вернемся к нашему разговору. Меняю свою историю на твою.

– Так ты предлагаешь начать с меня? – с притворным удивлением осведомилась Элойн.

Сыграла целую пантомиму, прижав руку к груди, и я невольно перевел взгляд с ее лица на шею. Во впадинке между ключицами скопилось несколько капель дождевой воды, сияя в свете свечей подобно драгоценному камню.

– Именно так, – плутовато ухмыльнулся я.

Знакомое представление… Впрочем, на этот раз я предпочел бы не говорить, а слушать.

– Не сомневайся, моя история тебя поразит.

– Только сам дьявол может так поступить с бедной женщиной.

– Ты ведь слышала легенды? Некоторые из них так и говорят: Ари – дьявол.

Я изобразил волчий оскал, и моя спутница опустила уголки губ книзу, явно стараясь не расхохотаться. Ее глаза сверкнули, и твердый локоток воткнулся мне под ребра.

– Ты прекрасно знаешь, что я знакома далеко не со всеми вариантами. А те, что помню, представляют тебя не с лучшей стороны. Например – рассказ о том, как ты получил вот это. – Она указала на мой плащ и зажала складку материи между пальцами. – Вроде бы он еще сырой после дождя, однако почему у меня на руке не осталось ни капли влаги?

– Стало быть, ты желаешь, чтобы я начал именно с плаща? – поддразнил я ее. – Хочешь знать, как он мне достался? Что ж, этот рассказ позволит многое понять о моей жизни, но далеко не все. – Я пожевал губами и поднял взгляд к потолку. Сделал паузу. Пусть немного позлится.

– С начала, пожалуйста.

Элойн запрыгала на стуле, словно ребенок, предвкушающий длинную увлекательную сказку. Сказку о моем прошлом.

У меня слегка потеплело на душе.

Каждый желает, чтобы его рассказ был не пустым звуком. Для этого требуется хороший, внимательный слушатель, который будет ахать и охать в самых важных местах. Нужно кое-что еще: условный собеседник не должен осуждать ваши грехи, особенно если те переходят допустимую грань.

Именно такого слушателя я надеялся найти в лице Элойн.

– Что ж, прекрасно. С начала – значит, с начала. Позволишь мне собраться с мыслями?

Я уставился вдаль, однако не преминул лукаво покоситься на свою спутницу, и та усмехнулась:

– Сколько я слышала подобных просьб! Вот только последующий рассказ оказывался уж совсем куцым, во всяком случае – на мой взгляд. – По ее лицу расплылась озорная улыбка. – На этот раз надеюсь, что твоя история будет длинной и занимательной.

Мои щеки невольно запылали.

Негоже великому сказителю терять самообладание. Я откашлялся и сложил материю разума – сперва в два раза, а затем в четыре. Каждая грань восприятия пока оставалась девственно чистой, словно новенький холст, установленный на мольберт живописца. Идеальное пространство, которое можно расцветить любыми красками, будь то история жизни или твердая вера, что позволит преобразить окружающую действительность.

В моем случае следовало запечатлеть на каждой грани другое место и другое время. Место, ни в каком смысле не сравнимое с Этайнией. Место, которое я мог назвать домом.

Двери таверны с треском распахнулись, и на пороге появилась троица. Похоже, вновь прибывшие не ведали другого занятия, кроме как травить невинных. В центре стояла медленно приближающаяся к среднему возрасту женщина, подле нее – двое мужчин в кольчугах и белых, ниспадающих с плеч длинных плащах с узором. Золотые зазубренные кольца – символ солнца.

Пастыри…

Я тяжело сглотнул и отвернулся, продолжая незаметно посматривать в их сторону. Лицо женщины – жесткое, острое, угловатое, словно вырезали из камня. От него так и веяло холодом.

На ней было длинное бурое пальто и кожаные штаны оттенка свежих оливок, на бедре – притянувший мой взгляд клинок. Тонкая рукоять, причудливо изогнутая гарда. Меч для знати или для высших чинов.

Я нахмурился. Пастыри – церковные воины Этайнии, поклявшиеся служить высшим религиозным органам до последнего. Своих обетов они придерживались неукоснительно. Прикажи им церковный деятель сжечь человека заживо – сожгут и не задумаются, а Господь потом разберется. Подобные безжалостные фанатики представляли собой идеальный инструмент террора, поддерживающий теократический режим Этайнии.

– Боюсь, с рассказом по очевидным причинам придется повременить, – прошептал я, склонившись к уху Элойн. – Мне бы не хотелось, чтобы эти люди поняли, кто перед ними сидит. – Я печально усмехнулся и тут же помрачнел, взглянув в лицо моей прекрасной спутницы.

Элойн застыла на месте, приоткрыв рот и широко распахнув глаза. У нее на шее выступили крупные капли пота.

– Им нет никакого дела до того, кто ты есть и кем был…

Она судорожно вздохнула, склонилась над своей миской и, словно невзначай, прикрыла лицо рукой, опершись локтем о стол. Просто усталая странница, которая вдруг почувствовала себя неважно.

Я понял ее молчаливый намек и придвинулся ближе. В жилах у меня закипела кровь, и плащ взметнулся, отвечая на мое душевное состояние. Раскинув руки, я прикрыл Элойн и притянул ее к себе.

– Надеюсь, это не слишком большая вольность с моей стороны?

– Надеюсь, твоя дерзость не перейдет границ.

Ее голос дрогнул, а огонь, до того горевший в глазах, погас, и взгляд стал холодным, отстраненным.

– Трактирщик! – окликнула женщина хозяина постоялого двора.

Ну и голос… Словно острым железом по льду. Жесткий, решительный тон. Так может говорить лишь человек, облеченный абсолютной властью.

Трактирщик засуетился и, пробормотав вполголоса проклятие, замер на месте, однако уже в следующий миг взял себя в руки.

– О блюстительница Правосудия…

– Именно. – Голос женщины, словно меч, рассек надвое повисшую в зале тишину. – Час уже поздний. Ты ведь послал весточку?

Весточку?

Я покрутил это слово в уме, и у меня остался вопрос: с какой целью?

– Да, уважаемая… э-э-э…

Трактирщик заломил руки, пытаясь избежать взгляда блюстительницы.

– Мое имя не имеет значения. Сьета? Мой ранг – это все, что тебе следует знать.

Хозяин послушно кивнул и тут же указал подбородком в мою сторону. Я напрягся, сомкнув пальцы на рукояти посоха. Не стоит действовать опрометчиво. Обдумав собственный совет, я подавил усмешку. Мысль благоразумная, и все же…

Когда я соглашался с осторожным внутренним голоском?

Не успел сделать и пару вдохов, как блюстительница правосудия нависла надо мной, окинув меня презрительным взглядом. Как еще смотреть на низшее существо?

В подобной ситуации оставалось лишь одно. Совершить поступок, способный донельзя взбесить тех, кто причисляет себя к элите и считает, что в их жилах вместо красной кровушки текут золото да серебро. Я бросил на блюстительницу взгляд, каким удостаивают не воинов церкви, а деревенских девчонок, с которыми позволительно встречаться под луной.

– Господи, похоже, я благословен, коль мной интересуется дева неземной красоты.

– Если желаешь насладиться неземной красотой, взгляни в зеркало, – поморщилась блюстительница. – Ты достаточно смазлив, чтобы смотреться в него день и ночь.

Я не позволил ее едким словам стереть улыбку с моего лица. Лицедействовать так лицедействовать.

– А если я найду зеркало, в отражении которого мы поместимся вдвоем? О, это будет непревзойденная картина…

Блюстительница помолчала, затем назидательно подняла вверх жесткий, словно штырь, палец. Ткнула в висящий на груди металлический кружок с острыми выступами – нечто наподобие солнца с огненными лучами.

– Знаешь, что это? – сузила она глаза.

– Знаю.

Блюстительница коротко кивнула:

– Я удостоена железного знака самого понтифика и дарованного им меча. – Она указала глазами на зачехленный клинок и добавила, приложив два пальца к металлическому кружку: – Я уполномочена говорить от имени самого Солюса. Внимай тому, что слышишь. Ты обязан обращаться ко мне с должным почтением и отвечать на любые вопросы. Сьета.

Склонив голову, я не изменил позы. Стоит двинуться – и плащ соскользнет с плеча полуприкрытой им Элойн. Попытаешься вновь оградить ее от пристального взора – лишь возбудишь лишние подозрения.

– Ты не из наших мест. Не из Этайнии.

Я покачал головой.

Блюстительница застыла на месте, не сводя с меня глаз:

– Ах, рассказчик…

– Сказитель, – твердо ответил я, дав понять, что перед ней лучший из лучших.

Не для того я годами зарабатывал свою славу, чтобы меня смешивали с племенем бродячих сказочников.

Мое ремесло – моя кровь, дар моего народа. Я заслужил право быть первым среди равных.

Слегка расслабившись, блюстительница фыркнула и сделала шаг в сторону, пытаясь сунуть нос под мой плащ.

– Кто с тобой?

– Моя спутница. Она устала и проголодалась. Тяжелый путь без еды и воды. Она заслужила право на вечернюю трапезу в тишине и покое. – В моем голосе зазвучал металл, глаза блеснули вороненой сталью.

Блюстительница облизала губы. Явно не привыкла к подобной независимости, и мои смелые слова задели ее за живое.

Я готов был поспорить на бронзовую септу, что дурная слава ее касты и высокий ранг никому иному не позволили бы даже пробормотать под нос тихое проклятие.

Она совершила привычное движение, и меч мягко вышел из ножен, заиграв в свете свечей серебристым блеском. Узкое и острое лезвие напоминало невероятно длинную травинку. Блюстительница медленно подняла его, едва не коснувшись острием моего правого глаза.

Я даже не моргнул. Видали и не такое.

– Если я всажу в тебя клинок – ни у кого и вопроса не возникнет. Никто слова не скажет. Не успеет твоя кровь остыть, а о тебе уже забудут.

– Постыдись! Моя репутация не заслуживает подобного обращения. – Я пожевал губами, сделав вид, что глубоко задумался. – Мы могли бы исправить недоразумение. Удели мне всего десять минут наедине – а больше и не потребуется, – и ты запомнишь меня надолго.

Она побледнела, как молоденькая девушка, затем кровь бросилась ей в лицо, словно после первого в жизни поцелуя. Пастыри обменялись удивленными взглядами и оглядели зал, будто выискивая местечко, где спрятаться.

Железная выдержка изменила блюстительнице. Скривив рот в страшном оскале, она вскрикнула от ярости и, дернув мой плащ, сорвала его с Элойн.

– Плохая маскировка, баша! – ядовито процедила она.

Я вспомнил перевод Элойн. Баша… Поганец? Поганка? Значит, это не случайное оскорбление, брошенное трактирщиком, причинившим ему лишние хлопоты запоздалым посетителям. Словцо было рассчитано именно на то, чтобы уязвить Элойн. И та слышала его явно не в первый раз – иначе реагировала бы по-другому.

Тяжело сглотнув, певица посмотрела на блюстительницу Правосудия, затем перевела взгляд на меня:

– Терпеть не могу это слово…

Лицо незваной гостьи исказила жестокая гримаса, рот растянулся в ледяной ухмылке:

– А мы здесь ненавидим особ твоего рода-племени!

Во мне поднялась волна обжигающего гнева.

Похоже, один из пастырей заметил, как мои глаза загорелись, и потянулся к оружию – короткой толстой дубинке из темного дерева с окольцованным железными обручами утолщением на конце.

Блюстительница отвела меч от моего лица и уперла его острие в горло Элойн:

– Проткнуть тебя – все равно что заколоть молоденького ягненка. Все только обрадуются, узнав, кого я прикончила. – В ее зрачках зажегся опасный огонек. – И все же куда лучше будет доставить тебя на церковный суд. Публичная казнь – то, что надо. Взять ее!

7

Дьявол в алых одеждах

Ткань моего разума сложилась раз, другой. Секунды не прошло, а в мозгу у меня уже возникла дюжина граней восприятия, каждая из которых отразила один и тот же образ. Мой голос сплелся с воздушными потоками и раскатился по залу.

Вент… Эрн…

– Довольно! – выкрикнул я, поднявшись из-за стола.

Посуда на столе подпрыгнула, и пастыри невольно отступили на шаг. Казалось, даже деревянный барельеф с изображением Солюса прогнулся под тяжелой волной, вызванной моим криком.

Блюстительница словно окаменела.

– Беги! – негромко сказал я своей спутнице, однако плетение превратило эти два слога в львиный рык.

В глазах Элойн заплескался ужас – так мечутся глаза кролика, завидевшего ястреба. Я нисколько не удивился признакам охватившей ее паники: грудь певицы бурно вздымалась, веки трепетали, словно пытаясь взмахами ресниц отогнать близкую беду. Босые ноги нервно переступали по деревянной половице, и все же Элойн была не в силах сдвинуться с места.

– Беги!

Мой рев вырвал ее из состояния шока и толкнул вперед, словно штормовым порывом ветра.

Не оглядываясь, женщина бросилась к двери.

Один из пастырей попытался поймать ее за юбку, однако я схватил посох за рукоять и коротким взмахом отбил в сторону закованную в железо руку воина церкви.

Блюстительница наконец сбросила с себя оцепенение, пролаяла приказ, ткнув пальцем в сторону Элойн, и сделала выпад, целясь острием меча в мою грудь.

Грани восприятия разума мгновенно очистились и отразили новый набор образов. Я стоял неподвижно, словно могучий дуб. Куда там троице обычных служителей церкви… Мы были настолько разными по своей природе, что само пространство между мною и пастырями отталкивало их прочь.

Ан…

Формула плетения загорелась в мозгу, когда клинок медленно приблизился к моему сердцу.

Ал!

Теперь меня надежно защищал воздушный пузырь, и острие меча уткнулось в невидимую преграду. Неожиданное препятствие отбросило меч блюстительницы назад, в то время как второй пастырь взмахнул дубинкой, пытаясь нанести мне удар в голову. Воздушная стена отшвырнула и его.

Блюстительница побелела и глянула на меня так, словно впервые заметила мое присутствие. Теперь она видела меня как положено и понимала, что лицедейством тут и не пахнет. Осознала, что я – нечто большее, чем обычный странник.

– Магия! – гавкнула она, и все же в ее голосе слышался затаенный трепет.

– Причем древнейшая. Десять формул плетения, которые должен знать каждый… – Давно заученная мантра вырвалась из меня против воли.

– Дьявол…

Будто вспомнив об охватившей ее ярости, она снова ткнула в меня мечом, и тот остановился на расстоянии ладони от моего сердца. Блюстительницу еще раз откинуло в сторону.

– Меня называли и так, и еще хуже. По правде говоря, были в жизни моменты, когда я заслуживал это прозвище. – В груди разгоралось пламя, грозя сжечь меня изнутри. – Могу кое-что тебе показать.

Я распустил часть первоначального плетения, направив силу внутрь. Формула, уплотнившая пространство вокруг, теперь защищала мои внутренности. Вент – это раз. Эрн – это два.

Магические слова всплывали в мозгу, словно старые друзья. Я потянулся к сердцу, окружив его пылающим кольцом. Источник бесконечного жара… и боли. Грани восприятия теперь горели ярким огнем. Все горячее, все жарче… Меня затопил дьявольский багрянец. Вент… Я сплел огонь с собственным дыханием и выпустил воздух из легких. Эрн…

Яростное пламя страшной вспышкой вырвалось из моего рта, залив пространство вокруг. Огонь лизал воздух тонкими языками, подбираясь к лицам вооруженной троицы, и, не коснувшись никого, заставил воинов церкви отпрянуть.

Один из пастырей пробормотал нечто невнятное на этайнианском и тут же вскрикнул:

– Диавелло… Диавелло! – Ткнув в мою сторону дрожащим пальцем, попятился.

Дьявол, дьявол… Что ж, так понятнее. Пастырь прав, хотя и не совсем точен. Будь я и вправду в дьявольском настроении – здесь уже вовсю бушевал бы пожар, однако до этого пока не дошло.

Я выдохнул еще одну длинную широкую струю пламени, залившую все вокруг невыносимым светом. На миг ослепшая троица прижала руки к глазам, и я немедленно воспользовался их замешательством.

Разорвав плетения мысленным усилием, поморщился от пронзившей голову боли. Давненько не приходилось использовать три формулы разом. Быстро развернувшись, я обогнул стол, проскочил мимо ошеломленного хозяина таверны, и тот слепо поплелся за мной.

Пришлось хорошенько ударить его посохом по руке. Послышался треск – вероятно, сломалась какая-то мелкая косточка.

Трактирщик взвыл, отскочил назад и схватился за поврежденное место.

Поделом…

Я пробежал в дальний угол зала и, взявшись за перила, рывком взлетел на несколько ступенек вверх, а воины церкви уже пришли в себя и с мрачной решимостью бросились мне вслед.

Похоже, об Элойн они забыли. Отлично.

Я поднялся почти на самый верх. Там развернулся и встал, поджидая первого из пастырей. Рука скользнула в один из бесчисленных карманов плаща, нащупав внутри холодный металл нескольких треугольных битов, полученных на сдачу от трактирщика. Пришло время для нового плетения.

Голова слегка закружилась – даже пришлось стиснуть зубы. Сработала первая часть плетения, и ноги словно вросли в деревянную ступеньку. Ан… Зажав между пальцами оловянную монету, я представил, как мой вес ускоряет ее полет. Ал…

Металлический треугольник стрелой выскочил из руки и, закувыркавшись в воздухе, врезался в грудь первого пастыря, уже ступившего на лестницу. Сила плетения инерцией швырнула меня назад, и я оказался в начале коридора второго этажа.

Пастырь кубарем покатился вниз и сбил с ног своего напарника. Резко остановившись у первой ступеньки, блюстительница Правосудия перешагнула через тела рухнувших у ее ног мужчин и окинула их коротким испепеляющим взглядом. Наказания подчиненным не избежать.

Не прошло и секунды, как она двинулась ко мне.

Я не стал дожидаться, пока воинственная дама взберется наверх и удовлетворит свое самолюбие, проткнув меня мечом. Мои ноги застучали по деревянному полу коридора. На бегу я тыкал концом посоха в попадавшиеся по пути двери. Из каждой комнаты доносились раздраженные крики, постояльцы выскакивали в коридор, надеясь выместить злость на нарушителе спокойствия. В узком проходе началась толчея – что мне и требовалось. Блюстительнице пришлось продираться сквозь мешанину человеческих тел.

Дальше коридор поворачивал налево, где начиналась еще одна лестница, ведущая на третий этаж, но меня больше интересовало окно. Дешевенький одинарный переплет, рама чуть шире размаха моих плеч, тонкое стекло вздрагивает под каждой каплей дождя.

Я ускорил шаг и, добежав до окна, прыгнул. Плащ повиновался мысленным приказам, словно рука обычного человека. Встрепенувшись, как живой, он окутал меня надежным коконом, и я влетел головой в окно. Стекло разбилось с глухим треском – так ломается тонкий лед под тяжелой ногой.

Выпорхнув наружу, сразу приметил плоскую крышу примыкающего к таверне приземистого одноэтажного строения. Дождь лил вовсю. Я поджал колени, готовясь к неизбежному удару, и выбросил вперед руку, позволив посоху прокатиться по черепице. Приземление после прыжка и побег по крышам – целое искусство. Сила инерции падения, как правило, приводит несведущего человека к печальному итогу, и все же инерция – ваш самый надежный помощник.

Я сгруппировался и приземлился под углом, стараясь не удариться пятками, и тут же совершил плавный кувырок. Основной удар приняла на себя поясница, от которой боль растеклась по всему позвоночнику, однако я сразу поднялся на ноги и подобрал скатившийся к краю крыши посох.

Следующая крыша далековато – не допрыгнешь.

Мысленно измерив расстояние, я взглянул вниз. Что тут есть полезного? Ага, тележка уличного торговца. Поверх натянут небольшой кусок брезента, под которым продавец обычно укрывается от лучей палящего солнца. Товар уже убрали, так что, похоже, серьезного ущерба бедняге не нанесу.

Из разбитого окна неслась густая брань на этайнианском наречии.

Я обернулся, послал в окно смущенную улыбку и в знак благодарности приложил ко лбу два пальца. Удостоверившись, что блюстительница бессильно наблюдает за моим побегом, оттолкнулся от крыши и плашмя рухнул на землю – во всяком случае, именно так показалось преследовательнице.

Спружинив под моим весом, брезент затрещал и треснул по швам, и я, чертыхнувшись, скатился вниз. Схватился за край навеса, пытаясь устоять на ногах.

Опрометчивое решение!

Тележка немедленно перевернулась и грянулась о каменную мостовую. Зашипев от раздражения, я закрутил головой. Где же Элойн?

На улице ни души.

Впрочем, такой впечатляющий полет наверняка привлек внимание. Меня вот-вот начнут разыскивать, и следы рано или поздно приведут в «Три сказания».

Мои книги… Сердце сжали ледяные пальцы и не отпускали до тех пор, пока не заныло в груди. Дыхание участилось, стало мелким и поверхностным. Рябь уляжется – просто надо обождать. Уроки далекой юности…

Наконец удалось набрать полную грудь воздуха. Пробравшись между домами, я вышел на главную улицу, удерживая в уме лицо Элойн во время выступления в таверне Дэннила. На нем разум и сосредоточился, разбивая образ на бесчисленные мелкие фрагменты. Певица словно смотрела на меня из разбитого окна, в каждом из осколков которого отражались ее черты.

Страх за сохранность собранных мною легенд утих, и я взял себя в руки. Добравшись до конца улицы, взвесил риски: стоит ли начинать новое плетение? Дождь продолжал шелестеть, заглушая посторонние звуки, – так опасность вовремя не обнаружишь, однако и сворачивать сейчас материю разума тоже небезопасно.

Тень ее возьми, куда же девалась Элойн? Что она говорила? Любит дождь… Я осмотрелся вокруг. Далеко певица уйти точно не могла. От комнаты в «Трех сказаниях» не отказывалась – в конце концов, именно там она давала представления.

Каждое здание в Этайнии имело плоскую крышу со стоками для дождевой воды. В хорошую погоду там принимали солнечные ванны. На крыше «Трех сказаний» с равным удовольствием можно было и помокнуть, и позагорать.

Дай бог, чтобы мои предположения оправдались. Я поспешил к таверне. Колючие капли дождя жалили меня в лицо, словно стеклянное крошево, и я добежал до места в мгновение ока. Оглянулся. Ни пастырей, ни блюстительницы.

Повезло… Я ворвался в таверну, поскользнувшись на входе, и в полной темноте разглядел на полу влажную дорожку. На всякий случай наклонился и тронул половицы пальцем. И правда мокро.

Похоже, Элойн только что вернулась. Собирает вещи, готовится бежать? Или все же забралась на крышу? Решив надеяться на лучшее, я затопал по лестнице.

– Эйо диавелло…

Я застыл на полушаге и затаил дыхание, хотя после пробежки воздуха и так не хватало.

Из двери позади стойки бара показалась смутная фигура, устало протирающая заспанные глаза.

Еще не приспособившись к темноте, я уже знал, кто меня встречает.

– Дэннил…

– Мадре де… – Он осекся и подошел ближе. – Ты?

Я кивнул.

Трактирщик зевнул, прикрыв рот.

– Что-то случилось? Не понравилась кровать? Или комната? Да нет, быть того не может – я выделил тебе лучший номер в таверне. – Он снова зевнул и развел руками. – Никак не могу уснуть. Обычно бессонницей не страдаю. Уберусь вечером – и падаю без сил. Так в чем, говоришь, дело? Никак, женщина? – понимающе понизил он голос.

– Дело всегда в женщине, – невозмутимо ответил я.

– Да, с ними сложно. Эх, плохо без Риты – вот кто точно дал бы тебе подходящий совет.

Я предположил, что советы его покойной спутницы наверняка предназначались бы не мне, однако спорить не стал.

– Мне лестна твоя забота, но я должен тебе кое-что сообщить.

Дэннил нахмурился.

– Насколько ты ценишь свое заведение? Что для тебя значат теплые вечера и проходящие здесь представления? Кстати, что о них скажешь?

Вдруг его ответ совпадет с моими ожиданиями?

– Знаешь, на чем стоит эта таверна? – Дэннил обвел рукой зал. – На сказаниях. На трех сказаниях.

Я навострил уши.

– Когда-нибудь тебе их поведаю. Все три. Рита как-то заметила, что таверна настолько хороша, насколько хороши ее хозяева, насколько толковы те люди, которых они нанимают. – Толстяк раздулся от гордости. – Вот потому у меня самое лучшее заведение в стране. Мои работники значат для меня очень многое.

А не кривит ли он душой? Попробуем выяснить…

– Сегодня вечером мне испортила прогулку блюстительница Правосудия, – обронил я и замолчал.

Дэннил шумно засопел, однако ничего не ответил.

– При ней было два пастыря, и все они дружно горели желанием забрать с собой нашу замечательную певицу. Ума не приложу, в чем тут дело.

Глаза владельца таверны беспокойно забегали, и он вздохнул:

– И что было дальше? Не уверен, что хочу знать, но не спросить не могу.

Я рассказал ему о нашей эпопее. О плетениях упоминать не стал – кому они здесь нужны? Так или иначе, большинство было уверено, что все это не более чем выдумки. Верили в силу плетений считаные единицы, да и те принимали мастерство плетущих за дьявольские трюки, а не за божественный дар.

Дэннил моргнул и закрыл лицо ладонями, будто пытаясь защитить себя от подступающей беды:

– И ты вернулся сюда? Хочешь неприятностей? Если Правосудие нагрянет в мою таверну и начнет расспросы… Люди расскажут все. – Его взгляд стал жестким. – Расскажут правду.

– Так и думал. Впрочем, меня больше интересует, что поведаешь им ты.

Я сжал руку на посохе, однако мое лицо оставалось бесстрастным. Угрожать не стоит.

Дэннил глухо застонал:

– Отказать человеку в помощи? Рита съела бы меня поедом. Но, тень тебя забери, мальчик… Ты вообще о чем-то думаешь?

Если честно – нет. Однако я сделал тут не самую плохую работу.

– Преследовать кого-то только потому, что у тебя есть право, – гнусно. Пытаться вывести человека на церковный суд лишь в качестве назидания – мерзко. Знаешь, что я скажу? Будь прокляты законы и обычаи этой страны!

Дэннил прищурился, и на его скулах заходили желваки.

Я знал, как наверняка обидеть человека: всего лишь нужно опровергнуть то, во что он свято верит.

Есть и другая непреложная истина: некоторых людей обижать просто необходимо, особенно когда многое поставлено на карту. Многое, если не все. Например – сама жизнь.

– Что сказал бы о твоей церкви Солюс, узнай он, что его наместники на земле травят беззащитную женщину? – Я помолчал и нанес решительный удар: – Что сказала бы твоя Рита?

Он гневно передернул плечами, и я понял, что сейчас произойдет.

Дэннил нанес мне крепкий удар в челюсть.

Пока он размахивался, моя мысль работала. Давно отточенные и еще не забытые рефлексы кричали: перехвати его руку, швырни его наземь! Приняв тяжелое решение, я не стал сопротивляться. Так надо…

Тумак был хорош, и меня отбросило на несколько шагов назад. В виске вспыхнула тупая боль, однако на ногах я удержался. Возможно, трактирщик и выглядел рыхлым толстяком, однако годы физической работы не прошли даром: под слоем жира скрывались мощные мышцы.

– Не так уж просто заслужить удар в зубы, но если ты не к месту заикаешься о чужой женщине – это одна из причин. Неплохо бы тебе запомнить мои слова, – холодно процедил Дэннил.

– А если твою женщину подвергают опасности? Тогда что?

Я старался не повышать голос, однако трактирщик невольно отпрянул, словно теперь была его очередь получить затрещину. Похоже, до него наконец дошло.

– Ты уверен, что законы государства или люди, их принимающие, значат больше, чем сам народ? Насколько выше ты ставишь церковь над людьми, которых обслуживаешь в таверне? На кону люди, причем те, с которыми ты работаешь каждый божий день. Странники, лицедеи, клиенты, что приносят звонкую монету и заставляют улыбаться. Посетители, не причинившие тебе никакого вреда, не угрожающие твоей независимости и привычному образу жизни.

Я пристально взглянул на Дэннила, с трудом подавив желание применить парочку формул, чтобы донести до него свою мысль.

Трактирщик шумно выдохнул и покачал головой:

– Тень нас всех возьми… Не кричи на меня – разбудишь людей, заплативших хорошие деньги за ночлег. – Он отвернулся, почти беззвучно пробормотав длинную фразу – видимо, непристойно выругался. Фыркнув, крепко потер лицо. – Айе Солюс! Ты заставляешь меня солгать Правосудию…

– Именно так. – Наклонив голову, положил руку ему на плечо. – Я сделаю так, что ты о своем поступке не пожалеешь.

Дэннил напрягся.

На самом деле подкупить человека не столь просто. Если не знать его потаенных желаний и надежд – успеха не добьешься. Одного соблазнят деньги. Второго – вовремя предложенная услуга. Остальными движут совершенно иные стремления. Взять хоть Дэннила, не видевшего в молодости ничего, кроме нищеты, и внезапно обретшего любовь…

– Я дам в «Трех сказаниях» такие представления, которых здесь в жизни не видывали. Даже той легенды, что я уже рассказал, более чем достаточно, и все же готов устроить здесь настоящий театр. Сам убедишься – королевский в подметки не годится. О твоем заведении заговорят по всей стране.

В последние слова я вложил всю страсть и уверенность, зная, чего на самом деле хочет мой трактирщик. А хотел он процветания своей таверны. Мечтал, что его построенное с любовью скромное маленькое заведение прогремит на всю Этайнию, чего доселе и представить было нельзя.

Сделав шаг назад, Дэннил кивнул. Я благодарно улыбнулся, и вдруг он поймал меня за руку.

– Что?..

– Она далеко не обычная женщина, понимаешь?

Похоже, хозяин таверны считал, что я пойму его с полуслова, однако лишь оставил меня в недоумении. Махнув рукой, он вздохнул:

– Она сама все расскажет, если тебе удастся ее разговорить, однако Правосудие заинтересовалось ею неспроста.

Дэннил замолчал, отпустив мой локоть.

Я двинулся наверх, но на втором этаже, где находилась моя комната, не задержался. Поднявшись выше, встал перед единственной дверью, наверняка ведущей на крышу. Легкий толчок – и дверные петли заскрипели.

Ливень кончился, и вместо дождевых струй в воздухе повисли тонкие нити тумана.

Я ступил в сырую муть и, прикрыв глаза, втянул в себя ощущение спокойствия. Некоторые считают, что дождь – субстанция, не обладающая запахом, и жестоко ошибаются. Только небеса могут создать аромат чистоты. Да, иные запахи смываются, и в воздухе остается лишь мягкая свежесть – легкая, вносящая в душу успокоение.

Я глубоко вдохнул и задержал дыхание, дожидаясь, пока уличный воздух охватит все тело. Грани невольно свернувшегося разума отразили девственную белизну, словно умоляя меня заполнить их новым плетением. Чем угодно – лишь бы возродить чуточку магии. Медленно выдохнув, я отбросил ненужные сейчас желания и прислонился спиной к двери.

– Настоящий джентльмен составил бы компанию бедной женщине, – раздался голос из-за пелены тумана, – и не дал бы ей замерзнуть в одиночестве.

Я подавил улыбку и повернулся на звук.

Элойн сидела всего в нескольких шагах от меня, подтянув колени к груди. В ее пристальном взгляде читалось сразу несколько вопросов:

Как ты меня нашел?

Что случилось после моего побега?

Что скажешь по поводу моего пребывания на крыше в такую погоду?

Словом, я почувствовал сильнейший призыв и окинул ее внимательным взглядом. Прическа певицы намокла, но прелестные завитки никуда не делись. По элегантно изогнутому носу скатилась капелька дождя и повисла на самом кончике, веки потемнели от потекшей краски. И кое-что еще: в глазах Элойн появился блеск, и дождь тут был точно ни при чем.

Слезы? Я сделал вид, что ничего не заметил – молодая женщина явно этого не желала. Возможно, потому и сидела под проливным дождем.

Подобравшись к Элойн, я опустился на колени, и она улыбнулась:

– А говорил, что не джентльмен…

Я уселся, прислонился к кирпичной стенке и, приподняв полу плаща, предложил ей укрыться. Она не возражала, даже позволила обнять ее за плечи. Я рывком притянул женщину к себе.

– Думаю, сегодня все же исполню эту роль.

– Хм… – Задумчиво поджав губы, Элойн коснулась пальчиком верхней губы. – Джентльмены, между прочим, обычно выполняют просьбы дам.

Она прижалась плотнее, упершись плечиком мне в грудь.

– Обычно выполняют, – неуверенно ответил я.

– А если попрошу тебя сдержать обещание?

Элойн взглянула на меня в упор, и глаза ее показались такими огромными… Я едва не утонул в их бездонной зелени, пусть и слегка поблекшей в непогоду. Теперь они скорее напоминали цветом мягкие и хрупкие сосновые иголки. В ее тоне звучали умоляющие нотки, которые я не раз слышал от тех, кто нуждался в моих сказаниях отнюдь не для развлечения. От тех, кто желал сбежать от тяжелой реальности, готов был на многое, чтобы хоть на время сбросить с плеч груз, норовивший затянуть в трясину.

Я коротко кивнул. Устроить подобный мысленный побег было в моей власти. Возможно, отвлечение станет мимолетным, и все же Элойн ненадолго избавится от терзающих ее дум.

– Видишь ли, мне не слишком приятно рассказывать свою историю.

Отчего бы не подразнить ее еще немного? Я искоса взглянул на девушку, потом выдохнул и вновь набрал полную грудь воздуха. Кто знает, как она воспримет повесть о моем прошлом, насыщенном глупостями и нелогичными поступками? Я задумался, однако терпение Элойн обезоруживало.

– История эта долгая и непростая. Она охватит тысячи миль и событий, случившихся под небом самых разных стран. Ты услышишь повествование об истинах и благородных поступках, о лжи и легенде… Я расскажу о том, как превратился в Дракона Рокаша, как воспылал пламенем среди его замерзших степей. О том, как стал Первым мечом Нефритовых хором в Лаксине – далеко на востоке, где земля встречается с небом. Я – Орел Эддерита, Лев, возжегший огонь вечности, нанесший удар по Шаен во имя любви принцессы. Я допустил страшный просчет и навлек на себя вечный гнев черных всадников. Изучив десять формул плетения, которые должен знать каждый, овладел ими в совершенстве. Провел сто одну ночь с Эншае и вырвал ее из лап воинственных Владетелей Зари. Ушел, но поклялся вернуться в кроваво-красных одеяниях, чтобы сдержать обещания.

Ворот моего плаща туго стянулся и тут же ослаб.

– Я видел лицом к лицу десятки существ, о которых говорили: «они – истинные боги», и превзошел их всех. Поджег легендарный Ашрам и похоронил деревню Ампур под горой льда и снега. Я похитил забытую магию и был проклят. Я грабил богатых торговцев и плавал на край света, потерял больше денег, чем могло присниться десятку высокородных господ. Собрал величайшие предания, одно из которых скрыл так, что до него не добраться никому. Соблазнял мифических дев, что пением своим разрушали сердца и разум мужчин. Это лишь малая часть моих деяний, и они станут легендами на все времена. И все же среди них есть величайший в истории грех. Я выпустил на свободу существо, что поглотит мир без остатка, а с ним – и свет, и надежду.

Прижав руку к пронзенному болью сердцу, я скомкал в горсти ткань своего одеяния.

– Ты услышишь не только о чудесах, но и о великом ужасе. О героизме и грязном предательстве. Это не сказка, а подлинная трагедия. Прожитая жизнь заставила меня искать спасения, хоть я и не уверен, что смогу его обрести. Каждое мое слово – правда о поиске своих корней, о том, как, найдя их, я следовал им до конца. История до сих пор не окончена. Я погубил мир, только о том никому не ведомо. Тебе станет известно, почему люди боятся моего истинного лика.

Элойн сжала мне плечо и вперила в меня горящий решимостью взгляд:

– Я не боюсь!

Я отвел ее руку:

– А бояться следует. Сейчас расскажу почему.

8

Звуки для сцены

История моей жизни началась далеко на востоке, в месте, где улицы засыпаны песком, где огромные кирпичные дома скрываются за высокими каменными заборами. Я появился на свет в стране мрамора и золота, соли и пряностей, на богатейшем перекрестке торговых путей.

Не буду лгать – в юности мне этими чудесами насладиться не довелось.

Детские годы я провел в Абхаре – процветающем королевстве Империи Мутри. Отчаянной нищеты там тоже хватало, особенно на улицах города Кешума, где я и жил. Все зависело от того, кем ты родился.

Об этом я говорю не просто так: появиться на свет мне довелось не в той семье, и родители были вынуждены от меня избавиться. Сочувствия не прошу, лишь рассчитываю на понимание причин, по которым я до сего дня одинок.

Не помню ни лиц родителей, ни их голосов. Ничего не отложилось в памяти.

Зато прекрасно помню то место, которое называл домом.

* * *

Трюм под сценой – кошмар моих детских снов.

Пространство внизу было огромным, словно пещера в полости горы. И холод там стоял как в пещере. Деревянные, каменные и металлические конструкции занимали весь трюм, отбрасывая на стены странные длинные тени – если, конечно, вниз проникал хоть лучик света. Любой ребенок вообразил бы, что из этого подвала выползают жаждущие его крови чудовища. Я жил в мире шкивов и веревок, извивающихся над головой замысловатой и на первый взгляд бессмысленной паутиной. На самом деле ни один из отрезков шпагата не цеплялся за другой и не был закреплен намертво.

По одной из стен шли полые трубы, наводившие меня на мысль о высоких худых существах, что следят за мной по ночам. В углу устроилась старая ржавая печь, напоминающая дракона с разверстой пастью. Глядя на тусклый огонь в ее чреве, я именно так и думал, порой мучаясь от бессонницы.

Трюм представлялся мне одним из чудес света, когда я вспоминал, как холодные мертвые вещи вдруг оживают под моими умелыми руками – дышат, двигаются, работают. Набор хитроумных приспособлений даже издавал звуки, потребные лицедеям на подмостках нашего театра.

Руководил мною один – самый главный – голос:

– Звон, мальчик. Звон!

Вняв грубому оклику, я бросился к куску веревки и дернул его, вложив в рывок невеликий вес своего тела. Силенок не хватало – пришлось упасть с концом веревки на пол.

Изношенный шкив резко дернулся, и сверху донесся звон – словно звякнула о металл стеклянная бутылка. В зале засмеялись, захлопали. Звуки неслись издалека, будто из другого мира.

Несмотря на усталость, я улыбнулся. Привычные к тяжелому труду руки тем не менее болели.

– Удар!

Ослабив хватку, я взобрался на высокую деревянную платформу. Покрытые огромными, с кулак, синяками колени дрожали и пульсировали болью. Так, теперь другая веревка – старая, потертая, но все еще жесткая. Я дернул, обжигая ладони.

Над моей головой задвигался косо висящий рычаг, и его обернутый тряпкой конец стукнул в большой барабан. Раздался зловещий удар – точь-в-точь раскат грома.

– Дождь! – грубо крикнули мне через перекрытия, однако до меня долетел лишь едва слышный шепот.

Немедленно подчинившись приказу, полез сквозь дебри инструментов и механизмов. Спешка до добра не доводит, и я зацепил ногой деревянный чурбак, заменявший ступеньку, сшиб его и скорчился от боли в ушибленном месте. Опять колено, а как же… Я поморщился, не обращая внимания на просочившийся из темного угла лучик света и укоризненное цыканье.

Стену, к которой я подобрался, занимал ряд тонких бамбуковых палок. Не знаю, насколько они поднимались над сценой, но наверняка высоко. К механизму пристроили маленькую вертушку, однако добраться до нее я никак не мог. Спустя мгновение проклял свою забывчивость и кинулся за скамеечкой.

Повелевающий мною голос молчал. Сверху холодно наблюдали за моим провалом.

Мне швырнули скамейку, и та грянулась об пол с гулким звуком – как будто снова загудел барабан. Я вскарабкался на нее и наконец дотянулся до нужной рукоятки. Деревянный диск сместился, частично высвободив насыпанный в верхнюю часть полого ствола песок и металлическую стружку, и мелкий мусор потек вниз.

Уши заполнил шум дождя, эхом отдававшегося на сцене. Я снова крутанул рукоять. Меня охватило волнение от причастности к общему делу, и мои движения стали хаотичными. Нащупав еще один рычажок, я тоже его рванул.

Наверху словно шел взаправдашний ливень.

Я нетерпеливо метнулся к следующему стволу и вскочил на шаткую приступку, силясь добраться до последней из рукояток механизма. Та располагалась слишком высоко, и я лишь царапал ее пальцами, не в силах провернуть. Наконец, вытянувшись в струнку, изогнулся так, как умеют лишь дети, и, зажав рычажок между большим и указательным пальцами, дернул.

Диск сдвинулся – сверху снова донесся нежный шелест искусственного дождя.

К сожалению, к нему примешался грохот – я свалился с хлипкой подставки. Та отлетела в сторону и с глухим стуком ударилась о стену.

– Кузнечные меха! – сказал сверху бесстрастный голос.

Говорили повелительно и отрывисто – человек отдавал приказы, не сомневаясь, что они тотчас будут исполнены.

Я с трудом поднялся и, пошатываясь, сделал несколько шагов вперед, несмотря на вспыхнувшую в разных частях тела боль. Поморщился – и все же, не останавливаясь ни на секунду, заковылял к древней печке.

Ее первоначальная конструкция претерпела некоторые изменения: вверху печь сужалась, переходя в тонкую металлическую трубу, шедшую к подмосткам. С одной из ее сторон устроили подобие кузнечных мехов, так что силу огня по мере необходимости можно было регулировать.

Я ухватился за рычаги устройства и принялся за дело. Руки ныли, мышцы растягивались до предела, а я все нагнетал воздух в старую печь. Огонь завыл, и к потолку поднялись клубы дыма. Еще секунда – и черные облака всплывут над сценой, как того и требовал сюжет.

Я работал в театральном трюме уже два года и каждый раз, вдумываясь в последовательность своих действий, точно знал, какую пьесу сегодня дают. Натруженные мускулы скрипели, а я продолжал качать воздух.

– Занавес, – сказали сверху.

Я коротко выдохнул и, даже не вытерев лоб, отошел от горячей печки. Мокрые волосы облепили голову, забились за уши, защекотав нежную кожу. В другом углу моего подвала находились два колеса, каждое с четырьмя спицами. К ободам приделали по небольшому рычажку, так что приводить их в движение было удобно.

Я ухватился за рукояти и, кряхтя, тронул колеса с места. Устройства неохотно двинулись и потихоньку набрали ход. Несказанный механизм слегка скрежетал, и трюм заполнили неприятные звуки.

Наверху прозвучал звонок. Закрытие занавеса.

Крутить надо плавно, но сильно, чтобы занавес спускался мягко, без рывков, постепенно скрывая лицедеев. Это правило приходилось постоянно держать в уме, и я вращал колеса изо всех сил. Щелк! Механизм остановился.

Я расслабился и согнулся пополам. Все, работа окончена. Каждый глоток воздуха казался сладким и нес прохладу, хотя в подвале стояла невыносимая жара. Я вытер черные руки о свои потрепанные и порванные бриджи, если их еще можно было так назвать. Грязные дорожки пота катились по лицу, стекая на изношенную рубаху.

Некогда моя одежка была белой, однако теперь выцвела до бледно-серого оттенка – подобным образом стирается под миллионом ног и безжалостными ливнями булыжник мостовой. Чистился я усердно и все же не сумел оттереть пятна сажи с запястий.

– Прекрати! Может, твоя одежда и не нова, но этак ты приведешь ее в полную негодность.

Голос донесся из дальнего темного угла трюма. Стоявший там человек ростом был чуть ниже шести футов. Телосложение жилистое – работать ему приходилось много, а есть – умеренно. Хлопчатобумажные рубаха и штаны свободно болтались на худом теле.

Я прикрыл глаза и, пытаясь совладать с усталостью, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов.

– Мазашад! – бросил человек. – Снова кто-то не запер заднюю дверь! – Он еще раз выругался, брызгая слюной.

– Клянусь, не я, Халим!

Прижать руку к груди – искренний, убедительный жест, но я отвел глаза – и это все испортило.

Халим фыркнул и вышел из тени. Взгляд у него теплый, едва ли не отеческий, голова крепкая и костистая – лицедеев с подобными тыквами частенько назначают на роли бандитов и головорезов. Однако стоит присмотреться – и сразу понимаешь, что Халим не из этой породы. Лоб у него узкий и высокий – совсем не такой, как у выходцев из низших слоев общества, редкие волосы стрижены до коротенькой щетины.

Лысеть Халим начал еще до того, как я с ним познакомился, а теперь и голову, и лицо брил начисто, от чего угловатые черты смягчались. Нос кривой – в далеком прошлом его свернул на сторону чей-то кулак.

История известная: однажды он спас ребенка, приютив того в своем театре, и за добрый поступок ему добром не отплатили.

Халим опустился на колени, обнял меня большой рукой, и я невольно вздрогнул.

– Не бойся, Ари. Не обижу. – Он стиснул мое плечо и слегка меня встряхнул. – Да, ты работаешь как вол, однако такова цена нашей жизни. Все же я не таков, как те, кто причинял тебе боль.

Халим снова сжал пальцы, и я кивнул. Слово свое он держал, однако я привык к тому, что рано или поздно рука дающего тебя бьет. Вопрос времени… Причин тому немало: неудачный день, скудная выручка – и вот ты попадаешь под раздачу.

Я сделал все, чтобы лицо не выдало завладевшие мной горькие думы. В труппу лицедеев меня не допускали, но кое-какие основы ремесла я усвоил.

– Ты неглупый мальчик, Ари, – продолжил Халим, и я ухмыльнулся. – Вот только порой умным быть опасно. Знаешь, что еще опаснее? – Взгляд его был долгим и многозначительным, но я покачал головой. – Еще опаснее быть маленьким умным засранцем. – Халим резко выбросил вперед руку и зажал мой нос двумя пальцами.

– Ой! – вскрикнул я, отпрянув и схватившись за лицо. Ничего страшного – боль прошла уже через пару секунд.

– Это тебе за то, что не запер дверь. Выстудишь трюм. Не знаю – может, твоему юному телу холод нипочем, – добавил он, толкнув меня в плечо, и я невольно сделал шаг назад. – А вот для меня – ничего хорошего. – Ткнув пальцем в грудь, он потер ее левую сторону, затем помассировал колени. – Старый очаг не должен остывать. К тому же мои суставы скрипят и щелкают, как твои механизмы.

Халим был человеком средних лет и выглядел на свой возраст, однако жизнь на грани нужды преждевременно его состарила. Уставал он куда быстрее, чем мужчины на десяток лет старше. Зимними вечерами, когда ветер становился сухим и колючим, Халим задыхался.

Не могу сказать, что меня отчитывали, и все же я задумался, смущенно уставившись в пол:

– Прости, Халим. Этого больше не повторится. Обещаю.

В его глазах мелькнула сердитая искорка, и он со вздохом подмигнул:

– То же самое ты говорил и прошлый раз. – Положив ладонь на мою голову, Халим взъерошил мне волосы и слегка пихнул в плечо. – Ладно, перейдем к более важному разговору. – Я сосредоточился перед испытанием. – Какую пьесу сегодня давали в нашем театре?

Последовательность своих действий при каждом представлении я более или менее помнил и репертуар театра знал.

Другое дело, что в последнее время Халим взял за правило с каждым разом усложнять мой экзамен и приставал с подобными вопросами все чаще. Не самое приятное занятие для мальчишки…

Я напряг мозги, припоминая, что сегодня делал. Итак, поднял на шкиве пару холщовых мешков, раскрашенных под привидения. Во всяком случае, последний раз, когда мне пришлось работать с этим механизмом, они точно были призраками. Барабанная дробь, звук дождя – значит, на сцене якобы разразился шторм. Выбор не так уж и велик, а основная подсказка – дым.

Взовьется в небо алый дым,

Прольется ливнем ледяным.

Над пепелищем гром гремит,

То демон добрым людям мстит.

Изгнать Ашура сможешь ты.

Запомни: чтобы жизнь спасти,

Ветвь дуба древнего найди

И в очаге ее сожги.

Словно услышав звучавший на сцене текст, я, к своему удивлению, уверенно выпалил:

– «Демоны Динтура»!

Халим сдержанно улыбнулся. Не похоже, что чрезмерно гордится своим учеником. Вроде бы так и должно быть. А вот для ребенка верный ответ значил многое.

– Молодчина! – Он снова по-дружески меня подтолкнул. – Тот, кто удерживает в памяти истории – и вправду молодец. Это у тебя в крови, – нацелил он палец мне в грудь. – Работай над собой – и станешь величайшим сказителем, которого видел мир.

Я тоже натянул на лицо фальшивую улыбку, задрожавшую на губах, словно пленка на вскипяченном молоке. Похвала Халима затронула тот тайник души, о котором я старался забыть. В подобных тайничках кроется память о родителях, а мне вспомнить было решительно нечего, поэтому там царила пустота. С губ слетел вопрос, который я задавать не хотел:

– Что ты знаешь о моей крови, Халим? – Он замялся, обдумывая ответ, но я его опередил: – Кем были мои папа и мама? Ты никогда о них не говорил, а о крови упоминаешь то и дело.

Халим прищурился, бросив на меня добрый сочувственный взгляд, и пожевал губами, словно подыскивая нужные слова.

Ну да. Какое еще лицо должно быть у человека, пытающегося ответить на вопрос сироты? Тем более что вопрос этот зрел годами.

– Твои родители были подзаборной швалью. – Голос раздался из прохода слева от меня. Звучал он мягко, словно лил мед на мою израненную душу, а вот смысл…

Я обернулся.

Из темноты, шурша струящейся волнами юбкой, вышел Махам. Еще на нем была рубашечка из той же мягкой эластичной ткани. Прачка красила его сценический костюм несколько раз и наконец добилась небесно-голубого цвета, каким сияет изнутри сапфир. Лицо у Махама острое, как грань ножа, глаза – узкие щелочки, отсвечивающие оттенком взрыхленной земли. Вероятно, этот человек сам себе напоминал крупного гордого кота, вот только для меня был презренным земляным червем.

Я прожег его гневным взглядом, стараясь сдержаться, хотя грудь от его слов заходила ходуном.

Махам ласково провел рукой по жидкой клочковатой поросли, которую считал аккуратно подстриженной бородкой, затем накрутил на палец свисающий с виска жирный, завитый на конце локон.

– Твои мама с папой были грязными проходимцами, джи. Рылись в отбросах и продавали то, что удавалось выловить из мусорных куч. Однажды на свалке они нашли жемчужину. Тебя, Ари.

Халим крепко обхватил меня за плечи, впившись пальцами в плоть, которой на костях почти не было. Я чувствовал на себе пронзительный взгляд, каким хозяин театра окидывал меня с младенчества. Спокойно… Не злись…

– И что им оставалось? Тебя продали. – Махам растянул губы в холодной ухмылке. – Как должен был поступить Халим? Он тебя забрал. – Махам приложил руку к сердцу, изображая корчи от нестерпимых мук. – Есть у него такая слабость, подбирает все подряд.

Я не стал спорить, стиснув зубы так, что, по-моему, парочку сломал.

– Махам, мы одной касты. Мы – Оскверненные.

Лицедей моргнул. Пару раз двинул челюстями, словно разжевывая жилистый кусок мяса. Похоже, мне удалось его уязвить. Подонок глянул на дверь – видимо, решил, что сегодня не тот день, чтобы со мной связываться.

К сожалению, я ошибся.

Махам дернул ртом, искривив губы, будто змея, готовая к смертельному броску:

– Верно… Мы – низшая каста, так что же ты о себе возомнил? – Он приложил палец к кончику носа. – Ты вообще лишен принадлежности к какой-либо касте, ты – сирота, и кровь твоя не стоит моего дерьма. Вот что ты унаследовал от своих родителей, джи? Твои папа с мамой – бродячие собаки, которые…

Стряхнув с себя руку Халима, я бросился на лицедея, взвизгнув от ярости так, что эхо, отразившись от стен, заметалось по трюму. Я подлетел к Махаму, прежде чем тот успел прийти в себя, и всадил кулак чуть ниже его пупка. Подонок согнулся и тут же получил еще удар, на этот раз в бедро. Чего они ждали от разъяренного мальчишки, вопросы которого всю жизнь оставались без ответов? Гнев должен был излиться, и он излился на Махама, получившего град тумаков.

Опомнившись, лицедей нанес удар мне в висок, и я тут же потерял равновесие. Суматошно замахав руками, вцепился сопернику в юбку. Ткань разорвалась, когда он отпрянул, прикрыв ладонями пах. Рванулся лицедей с такой силой, что меня бросило на него всем телом. Из моих легких вырвался первобытный вопль, и я впился зубами в мягкую плоть его бедра.

Махам вскрикнул:

– Кала маль, Ари!

Меня обхватили за плечи, дернули назад, и я наконец осознал, что сказал Халим.

Маленький говнюк…

Я бешено забрыкался, пытаясь попасть ногой в противника, но дотянуться не сумел. Халим оттащил меня от лицедея и снова тихо выругался.

В глазах задыхающегося от ярости Махама зажегся опасный огонек:

– Ах ты тварь! Гутийя!

Мое зрение застила белая пелена, затем ее цвет окрасился в алый. Махам влепил мне такую пощечину, что по сравнению с ней звук грома, который я извлекал во время пьесы, показался не более чем мягким хлопком.

– Кутха!

Еще одна оплеуха…

Халим не стал останавливать Махама, зато держал меня, чтобы я вновь не бросился в бой. Правда, он что-то крикнул моему врагу. Я не разобрал, что именно, – слова прозвучали глухо, словно из-под воды.

Махам снова занес руку; его глаза пылали в узких щелочках век.

– Довольно! – крикнул Халим. – Если убьешь мальчишку, в трюме будешь вкалывать сам! Джи-а?

Он выставил вперед руку, защищая меня от лицедея.

Тот со свистом втянул в легкие воздух, опустил руку и уставился мне в глаза. Откашлявшись, плюнул мне в лицо комком коричневой слизи.

Плевок угодил в щеку, стек на подбородок, и я напрягся в руках Халима, но вырваться не удалось.

– Хватит! – Его руки сжали меня еще сильнее, и я сдался, после чего Халим, удостоверившись, что мой запал иссяк, разомкнул объятия.

Задрав подол своей единственной рубахи, я утерся. Теперь моя одежда запятнана не только пылью, машинным маслом и грязью, но еще и слюной Махама. Парна…

Махам постоянно гонял во рту тянучку из листьев, смешанных с пастой лайма. Дешевый жевательный табак придал его плевку коричневый цвет. Подобная жвачка вызывала нездоровую эйфорию, и у многих довольно быстро развивалась зависимость.

Я испытывал к этой гадости жуткое отвращение – главным образом потому, что ее жевал самый жестокий человек, которого я знал в своей короткой жизни, и пятна от его плевков виднелись на полу театрального трюма.

Я уставился на испоганенный подол рубахи так, что едва не прожег ткань взглядом.

Наконец Халим вывел меня из задумчивости:

– Ты, часом, не свихнулся, мальчик? А? Ну-ка не молчи! – Он постучал мне по макушке.

– Ты его вообще слышал?

Хозяин театра отмахнулся:

– Мне все равно, что он там болтает. Махам – один из моих главных лицедеев. Если он уйдет – кто его заменит? – Я открыл рот, готовясь возразить, однако Халим не дал вставить ни слова: – Может, ты? Но вот беда – ты и часа не провел на сцене. Мы – Оскверненные, мальчик. И без того непросто заполучить в труппу приличного лицедея. Люди и медяка на нас не потратят, дай только повод. Хотят, чтобы мы работали за оловянные чипы. – Халим дернул подбородком, отметая подобный жребий. – Неважно, сколь мы умелы и талантливы. Можем быть лучшими, однако каста есть каста. Махам незаменим, джи-а?

Я был не настолько глуп, чтобы спорить с хозяином.

– Джи.

Я уступил, заметив, что о моих талантах Халим не сказал ровным счетом ничего. Если ему взбредет в голову – запросто найдет на мое место другого мальчишку-сироту и обучит его всем премудростям за пару недель. Посему решил перевести разговор на другую тему:

– Почему бы мне не попробовать себя на сцене? Ты ведь не зря обмолвился о моей крови… – Я надеялся, что проявил не слишком много пыла.

Если Халим и уловил в моем голосе страстное желание, то ничем этого не показал, бесстрастно глянув мне в глаза. Он тихо вздохнул – необычный звук для трюма, вечно наполненного грохотом разных хитроумных механизмов.

– Что ж, глядишь, и настанет такой день… Очень может быть. Однако в первую очередь тебе следует научиться держать свой норов в узде. Тебе кажется, что я с тобой жесток? – Халим выгнул бровь. – У меня каждый лицедей вкалывает, будто последняя задница.

Я едва сдержался, чтобы не хихикнуть, и даже покраснел, сообразив, как здорово последнее слово подходит к Махаму.

– Да, в тебе и вправду течет особая кровь. Есть чем гордиться. Любой из Оскверненных за такую кровь продал бы душу. Другое дело, что сейчас это большого значения не имеет. – Он нежно похлопал меня по щеке, в которую плюнул Махам. – Когда-нибудь, кто знает… – Халим поднялся, собираясь уходить.

– Погоди! – Я невольно потянулся к нему – и тут же спрятал руку за спину. – Ты ведь хотел рассказать о родителях… – На сей раз голос, дрогнув в конце фразы, выдал меня с головой. Да, я умолял Халима.

Он не обернулся, уткнувшись взглядом в пол:

– Ты ударил Махама, одного из моих лучших лицедеев. Ты мне нравишься, Ари, но тебе это с рук не сойдет. Махам молчать не будет – сам знаешь, как он болтлив. Я не могу допустить, чтобы твой проступок остался безнаказанным – во всяком случае, труппа так считать не должна. Если хоть один из них уйдет – хоть один! – я пропал. Спать сегодня ляжешь без ужина. О родителях я тебе расскажу в другой раз… если будешь хорошо себя вести. Джи-а?

Я промолчал, разглядывая свои босые ноги. Что тут скажешь? Думай не думай… Халим отказал в ответе, о котором молила каждая клеточка моего тела. Что нового я сегодня узнал? Набившие оскомину обрывки старой истории о том, как меня бросили в детстве.

Глаза заволокло влагой. Я моргнул, и слезы потекли по лицу, проложив себе ту же дорожку, что и плевок Махама. Засопев, снова вытерся подолом рубахи, сознавая, что чище от этого точно не стану.

Ужасно, когда ребенка лишают прошлого, молчат о его родителях. Нет ни одной ниточки, которая связывала бы тебя с другим человеком. Работа не в счет. В душе – полная пустота. Ты один в мире, да еще и ничего толком собой не представляешь… Можно сойти с ума.

Фамилии своей я не знал, лиц родителей не помнил, голосов – тем более. Никаких воспоминаний о материнских ласках, о родных запахах… Только и остается, что думать: ты рожден для работы в театральном трюме. А ведь все иначе! Я появился на свет, чтобы существовать в мире фантазий и сказаний – и как раз этой возможности меня лишили. Приходится лишь слушать да наблюдать.

В желудке возникла гулкая пустота, правда, уже иного рода. Я приложил руку к животу. Вымотался. Возбуждение схлынуло, и на смену ему пришел голод, а утолить его нечем.

Откашлявшись, я подавил горький всхлип. Усталость взяла свое: пора лечь в кровать – и сон заменит еду. Решение казалось разумным. В конце концов, во сне мы забываем и горести, и боли нашего мира. И терзающий голод тоже.

Я в который раз осознал, что пока еще совсем мал, и обширное помещение трюма напомнило мне об этом с удвоенной силой.

До потолка не дотянешься – от пола до сцены запросто уместятся шесть таких мальчиков, как я. Стены сложены из огромных грубо обработанных камней размером побольше моей головы.

Приспособления, добавлявшие достоверности идущей наверху пьесе, по сравнению с тощим детским телом выглядели отвратительными чудовищами. Решительно все здесь подчеркивало мою незначительность.

Вот о чем говорил Махам; на то же невольно намекал и Халим.

Я потряс головой, пытаясь избавиться от грустных мыслей, и побрел к дальней стене. Здесь никакого оборудования не было, и я, насколько мог, поддерживал в этом углу чистоту.

Из трещин в каменном полу торчали деревянные балки с укрепленными небрежно залитым цементом основаниями. По их верхушкам шли плоские доски, образовывая под потолком грубую площадку. Никаких лестниц для того, чтобы забраться наверх, в трюме не имелось.

Впрочем, в одной из деревянных колонн там и сям торчали могучие – толщиной не меньше пальца взрослого мужчины – гвозди. Добыл я их (а если говорить прямо – украл), порыскав в куче материалов для сценических декораций, что закупил Халим. Забить гвозди в балку было далеко не просто. Вместо молотка приходилось пользоваться кирпичами, которые после нескольких ударов разваливались. Так что новые кирпичи мне требовались то и дело; на их поиски уходило немало времени.

В конце концов я оборудовал подходящее местечко в своем трюме, куда точно никто не сунул бы свой нос. Здесь было безопасно, и хозяином здесь был я.

Я уцепился за один из гвоздей и поморщился, когда тот зашатался. Тело отчаянно сигналило, что кормили меня последнее время не очень, а вот согнувшийся гвоздь говорил об обратном. Я вскарабкался наверх по самодельной лестнице, стараясь не обращать внимания на вонзающиеся в голые пятки шляпки гвоздей. Сколько бы я ни залезал на свою площадку, привыкнуть к неизбежной боли так и не смог – твердые мозоли на ногах защищали не очень. Добравшись до площадки, я подтянулся и перекатился на спину.

Наконец можно спокойно вздохнуть. Натруженные руки и спина потихоньку расслабились. Передышка будет недолгой – тут я никаких иллюзий не питал. Завтра утром все тело снова будет ломить, как у грузового мула. И все же сейчас меня окутал покой.

Ссадины на лице жгло огнем, но я отбросил в сторону мрачные воспоминания о кулаках Махама и уставился на заключенное в аккуратную двойную раму окно под потолком. Под ним шел длинный подоконник. Мной овладело искушение подняться на ноги и ухватиться за его край.

Совсем небольшое усилие – и можно будет бросить взгляд в тот мир, что лежал за стенами трюма.

Мир, о котором я знал немногое и о котором, по мнению знакомых, вряд ли много узнаю.

Усталость взяла верх над внезапно вспыхнувшим желанием, и я перевернулся на бок. С месяц назад мне удалось разжиться парой старых мешков со всякой всячиной, что валялись у запасного выхода из театра. Постель не самая удобная – их содержимое во время беспокойного сна то и дело образовывало ямки. Горловины завязать было нечем, поэтому из мешков то и дело вылетали облачка пыли и мелких опилок. Иногда наружу вываливались обрезки волос и лоскутки ткани. Что делать – хорошей набивки для матраца у меня не имелось.

Тщательно расположив самодельные тюфяки, я устроился на ночь и вслепую зашарил руками, разыскивая лоскутное одеяло. Нащупав, натянул его на себя. Грубая материя защекотала лодыжки – как ни крути, полностью спрятаться под коротким куском ткани не удавалось. Я вновь вздохнул, смирившись с неудобствами.

Так или иначе, скромная кровать стала моим настоящим домом – домом под потолком театральной сцены. Именно здесь рождались мечты, здесь я ощущал свободу, отсюда начинал странствовать по мирам, где никто не знал о позорной тайне моего рождения. Здесь не было каст, не было людей, которым на меня плевать с высокой колокольни.

Порой защиту от враждебного мира находишь лишь в мечтах.

В кровати с меня спадали оковы, становились доступны любые легенды, мифы и приключения.

Я перевел взгляд на окно и тут же закрыл глаза, задумавшись о том, что обещает грядущий день. Возможно, удастся произвести впечатление на Халима? Вдруг проявлю прекрасные способности лицедея и вознесусь из трюма наверх, на сцену? Я замечтался и уже начал погружаться в сон, когда резкий звук со стороны окна заставил меня вскочить на постели.

Еще звук – тонкий скрип камня по стеклу…

Кто-то стоял у окна.

9

Обещание истории

Многим детям свойственно испытывать ночные страхи. В самый глухой час твое сердце сжимают невидимые ледяные пальцы. Холод проникает в каждый уголок тела, пока ты не замерзнешь окончательно. Над тобой нависает нечто неведомое; еще шаг, и оно тобой завладеет. Страх не имеет формы, однако детское воображение быстро лепит из него жуткое чудище.

Мое тело напряглось, словно доска, и я проклял одеяло, под которым не скроешься с головой.

Шум за окном стал тише, превратившись в легкое постукивание. Тук-тук-тук. Стучали через равные промежутки вре-мени.

Наконец я понял, в чем тут дело, и страх отступил. Вскочив на ноги, нащупал рукой стену, где специально устроил маленькие выступы – так легче было залезть наверх. Подобрался к окошку и свободной рукой откинул защелку.

Рама поднялась вверх. Снаружи стояла девочка примерно моего возраста. Волосы короткие – короче, чем у меня, – и буйно вьющиеся. Девчонка просияла яркой улыбкой – словно сама луна заглянула в трюм:

– Ари…

Дар речи ко мне вернулся не сразу:

– Ниша, тебе нельзя шляться здесь по ночам!

Я посторонился, до боли в пальцах вцепившись в стену. Девочка сунула голову в окно, ухмыльнулась, и теплый отблеск далекого костра заставил бронзовую кожу ее лица приобрести красноватый оттенок. Глаза Ниши цвета кедровой коры сияли приглушенными нотками оранжевого. Она остановилась, широко раскрыв рот, словно ее что-то напугало:

– Погоди…

Я моргнул, стиснув зубы от боли в мелких мышцах кисти:

– Можно быстрее?

Если Ниша и расслышала мой жалобный писк, то виду не подала.

– Гляди, я кое-что принесла! – Она запустила руку за спину.

Меня сразу поразил запах – волна пряных ароматов. В животе тут же заурчало.

Ниша плюхнула на подоконник исходящую тонкой струйкой пара маленькую оловянную миску размером с ее кулачок. Рядом бросила смятый лист пергамента, покрытый жирными пятнами.

– Что там? – уставился я на девочку.

– Хлеб с маслом и тушеное мясо. – Она опустила уголки губ. – Знаю, что тебе не всегда удается покушать.

Я ощетинился. Понятно: Ниша хотела как лучше, однако ее замечание задело за живое. Моя жизнь была не сахар – я себя не обманывал, – однако старался извлечь из нее все что можно.

– Меня все устраивает.

Наверное, ноющий желудок заставил мой ответ прозвучать кисло.

Я осторожно поставил ногу в выемку ниже.

Ниша помолчала и склонилась вниз, едва не коснувшись моего лица кончиком носа.

– Еще горячее… – Она вздохнула и отвела глаза. – Но… если не хочешь…

– Хочу, – простонал я, прислушиваясь к желудку.

Так бы и бросился за едой, вот только руки, цеплявшиеся за стену, совсем ослабели. Осторожно переставив ногу, я разжал пальцы и опустился на кровать.

Ниша снова пошарила за спиной и извлекла на свет старую тряпицу. С одной стороны ткань была покрыта пятнами и запачкана песком, зато оборотная сияла мягким оттенком шафрана. Девочка аккуратно развернула тряпицу на подоконнике и тщательно, словно совершая религиозный обряд, разгладила. Хлеб она положила ровно посередке, а затем все так же медленно поставила рядом жестянку с тушеным мясом. Еще несколько движений – и узелок с едой завязан.

Я едва совладал с желанием ее поторопить: знал, что любое неосторожное слово – гневное или даже по-детски нетерпеливое – может вывести Нишу из себя. Тогда она убежит, и бог весть – вернется или нет.

– Вот, – хмыкнула она и перегнулась через подоконник, крепко держась рукой за раму, а вторую руку, с узелком, опустила вниз.

Подпрыгнув, я схватил мешочек и постарался не выронить его при приземлении. Грубая кровать закачалась, и пришлось опереться рукой о стену. Слава богам, не уронил и сам не сверзился вниз. Поставив еду у ног, я взглянул на девочку.

– Подожди, не пытайся…

Предупреждение запоздало. Ниша уже спускалась на мою платформу, грациозно, словно акробат, нащупывая неровности и трещины в камне. Наконец с самодовольной ухмылкой плюхнулась рядом.

– Где это ты обучилась лазить по стенам? – осторожно спросил я, словно разговаривая о пустяках – типа «как прошел день?».

Впрочем, мое притворство было быстро разгадано. Ниша отвела глаза в сторону, и ее смущение сказало о многом. Пришлось перевести разговор на более безопасные темы:

– Спасибо за еду! Сегодня мне устроили выволочку Халим и Махам. Не могу сказать, что я ее не заслужил. И все же Махам…

Ниша быстро прижала пальчик к моему рту:

– Нет-нет, давай не сейчас. – Она развернула узелок. – Сначала покушай. Не стоит говорить об этих людях и вообще о плохих вещах. Не сегодня. – Она закусила губу и вновь уставилась в пол. – Пожалуйста, Ари…

Я молча повиновался. Что поделаешь, если девочка умоляет… Тем более Ниша – мой единственный друг.

Придвинув ко мне миску с хлебом, она молча наблюдала, как я уничтожаю еду.

Кусок хлеба я сложил пополам, и он не разогнулся, будто был выпечен не из теста, а из пластилина. Придав ему форму лопатки, я погрузил его в подливку, и первый же глоток оставил во рту чудесный привкус перчика и чесночка. Что тут еще? Ага, лук и кориандр. Я глотал не жуя, раз за разом погружая в рагу самодельную ложку. Выловив кусок красного мяса, округлил глаза:

– Козлятина? Чем же ты за это заплатила?

– Нравится? – улыбнулась Ниша, уходя от ответа.

– Коли снова приказал тебе сегодня воровать? – настаивал я.

Ниша напряглась, словно кошка, которую погладили мокрой рукой, и, бросив на меня гневный взгляд, отодвинулась на край площадки.

Я протянул к девочке руку и замер, когда она отпрянула.

– Прости, прости, Ниша! Не хотел тебя обидеть. Не буду больше говорить о Коли…

– Терпеть не могу, когда он заставляет меня что-то такое делать! – Она шмыгнула носом, все еще избегая моего взгляда. – Не хочу быть плохим человеком. Не хочу, чтобы ты вспоминал, чем мне приходится заниматься, Ари.

Жизнь вынуждает нас совершать разные поступки, и если ты не относишься к высшим кастам, не имеешь ни возможностей, ни защиты – то, бывает, промышляешь воровством. Ужасно, когда ребенок – да еще твой близкий друг – проклинает себя за то, на что приходится идти, лишь бы выжить.

Мою грудь наполнил горячий тяжелый гнев. Правильных и утешительных слов не нашлось, потому я ляпнул первое, что пришло на ум:

– Спасибо тебе за ужин! Жаль, ничего не могу предложить взамен… – Меня вдруг осенило, и я на миг запнулся. – А может, и могу! Когда ты последний раз слышала хорошую историю? – Я расплылся в улыбке:

Просияв, Ниша наконец взглянула мне в глаза.

– Пару дней назад, на улице… Только тот человек – церковник из храма – все равно лучше тебя ни за что не расскажет. – Она фыркнула. – Сам знаешь, как у них. Сплошные восторженные вопли, а смысла-то и нет.

Конечно, ничего такого я не знал, однако что толку говорить об этом Нише? У меня другая жизнь – по улицам Империи Мутри не поболтаешься. Мой мир – трюм театра. Так что я просто кивнул. Пусть говорит – может, ей немного полегчает.

Девочка нацелила мне в грудь указательный палец. Обвиняет в чем-то?

– Он пытался поведать о любви и мудрости Брама. О том, кто… – Прикусив губу, Ниша покачала головой. – Мне не понравилось, как он рассказывал. То и дело останавливался и кричал на толпу, просил жертвовать деньги.

Примерно то же я слышал и от Халима, который каждый раз бурчал, вспоминая о «святых» и «мудрых» служителях церкви.

«Господь и спасение всегда останутся величайшим соблазном и величайшим обманом. Чаще всего люди в сутанах именно эти два приема и применяют. Собаку на них съели – куда там честным ворам и лицедеям», – говорил Халим.

Я запомнил его речи, потому и закивал, слушая Нишу:

– Не каждый может поведать правильную историю как должно.

Набрав в грудь воздуха, я откашлялся, словно собираясь немедленно приступить к рассказу, а Ниша вздохнула, проведя пальчиком по деревянному полу моей площадки:

– Да, знаю. Непросто найти умелого сказителя. – Она быстро взглянула на меня и вновь уставилась на доски. – Как думаешь, кто лучший рассказчик в вашем театре?

Я фыркнул и прищурился:

– Сама знаешь кто! Но если не желаешь послушать меня, я мог бы попросить спуститься в трюм Халима или Махама. Они расскажут тебе все что душе угодно.

В ответ на мою кривую усмешку Ниша рассмеялась, и на сердце у меня потеплело.

– Нет уж! Хочу услышать твою историю о Браме. О том, как все начиналось.

Настоящий лицедей, которым мне как раз и хотелось стать, не должен отказывать в подобной просьбе, и все же я нервно заерзал.

Из всех историй Ниша выбрала именно ту, которую более всего порицали и высмеивали. В чем тут смысл? Посмотрев ей в глаза, я понял, как ей нужен рассказ о Браме. Никуда не денусь.

Снова откашлявшись, я начал:

– О Браме и обо всем, что есть на свете…

10

Брам

Сначала, до того как появились небеса и большой мир, еще до воды и суши, была чернота.

Еще был свет: белое пламя, боровшееся с чернотой. Пламя то разгоралось, то съеживалось, но совсем угасать не желало.

Исходило оно от небесной жемчужины – яйца, одиноко сиявшего в кромешной тьме. И таило оно в себе первое творение – ту руку, что создаст все остальное. И была та рука Ткачом судьбы, Собирателем нитей, что сплел огонь и воздух, даровав нам свет, Создателем, что дал Луне ее бледный ореол, ставший маяком в беспросветной ночи.

И внутри яйца лежал Брам. Лежал в глубоком сне, и вокруг царила пустота, и не было в мире ничего.

И было это до начала времен, до создания Ситров, до первого греха Падшего.

И однажды небесная жемчужина треснула, и в трещину выплеснулись сполохи красного и оранжевого пламени. Раскололи они первое яйцо, нарушив безмолвие и великий покой. Растекся огонь, завыл и заспорил с темной пустотой. И… появился Брам.

Возник он в огне и в свете и вышел в темноту – первым из сущностей нового мира. Говорят, что до сего дня никто не ведает, как выглядел он. Уж слишком велик был Брам, и нет таких слов, чтобы описать его. Единственное, что нам нужно знать, – сначала была чернота, а потом к жизни возродился он и выжег огнем своим бесконечное ничто.

Что же ощутил он в первый миг? Великую пустоту.

Здесь ничего нет… Ничего, кроме меня. Я одинок.

В груди у Брама заныло, и он впервые познал боль.

Куда ни глянь – не на чем остановиться глазу, и нет конца той пустоте. Я один…

Пустота в сердце его все росла, и Брам желал ее заполнить.

Потерянный и одинокий, начал он свое странствие. И нес он с собой осколки скорлупы, и засыпал от усталости, положив на них голову. Хранившиеся в скорлупе свет и огонь, дававшие яйцу тепло, давно погасли, и перетекли они в тело Брама. Итак, спал он в ледяных пространствах, не зная, как быть и что делать.

Куда бы я ни пошел, сколько бы ни искал – здесь нет ничего. Одна чернота, и нечем ее заполнить. Мне холодно… Пусть кончатся мои несчастья!

Устав от тяжелого сна, прихватывал Брам с собой жемчужные осколки яйца и продолжал свое странствие. Прошло немного времени, и совсем обессилел он от одиночества. И зарыдал в темноте.

Как больно… Невыносимо огромна эта пустота! Пусть же она осветится! Только чем осветить ее? Где тот теплый огонь, что видел я до своего рождения?

Тьма одолела Брама, притушив его внутренний свет, и создатель всего сущего изнывал от тоски и грусти и лил горькие слезы.

Как же хрупок я, как непрочен… Еще немного, и разобьюсь я, словно яйцо, давшее мне жизнь! Мне нужно… что-то, не знаю что. Прошу…

И вдруг жемчужный свет, что дало Браму яйцо, полился из его глаз. С ресниц его закапали слезы из белого огня, и упали они на пальцы его. Ощутив их тепло, раскинул Брам руки, и во все концы пустоты разлетелись его слезы. Упали они во тьму и повисли там, заблистав в необъятной ночи.

Тепло… Свет.

Протянул он руку и покачал светящиеся точки на ладони.

Они живые. Настоящие… И нет от них никакого вреда. Они заполнят тьму. Теперь я не одинок! Как тепло!

И притянул Брам пылающие слезы к груди своей, и светящиеся сферы избавили его от одиночества.

Так сотворил Брам первую материю мира, первые огни его. Сотворил звезды. Некоторые из них мигали – вот-вот погаснут, – и Брам дунул на них, и выросли они. Дыхание его давало жизнь, рождало огонь, что рассеет черную ночь.

Нет… Не умирайте!

Он дул еще и еще.

Танцуйте, дышите! Только не надо бросать меня в темноте!

Так уговаривал он каждую звездочку, так пóтом и кровью своей поддерживал в них жизнь. И первые в этом мире друзья его светили ярко. И заняли они свои места в пространстве, и каждому из них Брам дал имя.

Махор. Первенец мой…

Звезда, что Брам создал первой, замигала и завертелась вокруг его головы, и забыл Брам о тьме и одиночестве. Теперь был у него свет и были создания, которыми мог он заполнить темноту.

Были крохотные звезды, сохранившие первозданное тепло огненных слез Брама, и сияли они добрым белым светом. Другие, желтые, превратились в злобных гигантов, настолько огромных, что без труда поглотили бы весь мир.

Говорят, если ночью долго вглядываться в глубины неба, создания, заброшенные Брамом в самые далекие скопления тьмы, можно увидеть. Пришлось ему оставить этих детей в дальних краях, чтобы не выжгли они своим гневом окружавший Брама добрый свет. Решил он, что боль их не должна испортить то, что ему еще предстояло сотворить. Пожалел несчастных Брам – и уронил еще несколько слез, и стряхнул их с пальцев. И повисло в ночи еще несколько звезд.

Простите меня, дети… Некоторым из вас досталось слишком много тоски моей, и потому можете вы навредить следующим созданиям. Как больно…

Прижал Брам руку к груди, горюя о том, что пришлось ему изгнать первых светочей своих.

Не забывайте меня. Я всегда буду заботиться о вас и дам вам те имена, что вы заслуживаете, и будут их помнить до скончания времен!

Брам вытер слезы. Осознал он могущество свое, постиг силу пламени, что горело в его груди, и понял, что никогда его мощь не ослабнет. Он вновь пустился в путь. Видел Брам теперь ясно и знал цель свою. Предстояло ему найти такое место, где одиночество растворится без остатка. Место, где он сумеет создать нечто новое.

Я должен идти вперед. Должен творить и заполнять необъятные пространства. Свет – лишь начало, и тьма так просто не отступит. Да не будет в этом мире ни боли, ни пустоты!

Говорят, что дошел он до нашего далекого уголка вселенной. Темно в нем было и пусто. Именно здесь и следовало соткать живую ткань, засеять первые семена жизни.

Как же мрачно тут, как холодно и пусто, как далеко те звезды, что я родил… Как же нужны здесь новые сущности, сколько предстоит сотворить… Позволишь ли ты мне заполнить себя жизнью, пустое место?

Брам ждал ответа, слушал пустоту. Не желал он нарушать безмолвия уголка вселенной, в котором вдруг очутился. А затем услышал беззвучное согласие.

Он выдохнул тонкую горячую струю, несущую в пламени душу его. И был то первый животворный ветер, что породил потом и нас с тобой.

Не отвергай же силу мою, надежду и любовь! Да наполнится это безжизненное место! И пусть мечты мои превратятся здесь в венец творения!

Брам создал дыханием своим теплый круг и начал творить. Выдох его загустел, словно гончарная глина, и Брам добавил огня, и вложил он в наш мир кусочек своей плоти – такова была цена творения. Затем дунул холодным воздухом, и вылепленные им формы затвердели, став первым драгоценным камнем подлинной жизни.

И все же пока в нем не было ничего, кроме остывающей заготовки, прохладной снаружи и горячей внутри. И нужен ей был толчок. Зная, что слезы его становятся огненной субстанцией, Брам не мог лепить из них наш дом. Тогда поднес он руку ко рту и впился в нее зубами. И пролил он кровь свою, что хлынула в будущий великий мир. Появились из его плоти и крови вода и камень.

О, как больно… Каждый акт творенья лишает меня драгоценной частички сущности моей…

Он бросил взгляд на толику плоти, которой пожертвовал ради создания нашего мира.

Прекрасно! И ни на что не похоже… О, сколько чудес здесь еще можно сотворить! Вот только каких? Что я знаю? Пустота, тьма… Как заполнить мир тем, чего у тебя нет?

Осмотрелся Брам вокруг и сообразил, что нужно делать. Ведь до сих пор он лишь создавал и наполнял, а теперь ему предстояло нечто большее. Итак, творение лежало у его ног – влажная застывшая форма. В ней не было жизни. Не было души Брама.

Что ж, придется вынести новую боль, лишь тогда смогу я дать этому миру что-то еще…

Итак, Брам сжал между пальцами плоть свою и дернул, порвав кожу и вытянув сухожилие.

Возьми же тело мое. Отдаю тебе себя, ибо ты вернешь мне утерянное сторицей…

И частичка тела его превратилась в землю, известную как Ибрамия, а теперь – Империя Мутри. Так появился наш дом.

Однако новый мир не слишком изменился.

Чего же не хватает? Хочешь больше? Что ж, бери…

Вырвал Брам прядь волос своих и, разбросав их по земле, окропил собственной кровью. И поднялись первые растения, и зацвели, и дальше уж размножались сами. Каждая частица тела Брама к нему вернулась, словно и не отдавал он ее. Не гас и его внутренний огонь, сколько бы Брам его ни расходовал.

Хм… Однако чем больше отдаю я, тем меньше испытываю боли.

Улыбнулся он, нежно лаская свое новое творение.

Что нужно тебе еще? Скажи, все сделаю. Чего ты желаешь, новый мир?

И ответил наш мир, только никто не знает, что сказал он.

Тогда понял Брам, что может создать нечто великое. И принялся он за дело, творя все новые и новые сущности из тела своего. Зубы и кости пошли на создание холмов и высоких гор. Шепот его, подхваченный дыханием, стал ветром, что теперь свободно овевает землю нашу.

Еще? Изволь… За каждую частицу плоти моей вознаграждаешь ты меня небывалой красотой. Благодарю тебя, о, благодарю!

И все же Брам себя обманывал. Так много отдал, что ему становилось все хуже, однако радость затмевала боль.

Вдохнул он огонь в наш мир. Его окутало тепло, и опять чего-то не хватало. Искры, что возожжет жизнь. Меня. Тебя…

Что хочешь сказать ты? О чем забыл я? Отчего здесь так пусто? Могу ли дать я тебе что-то еще? Скажи, мое детище, не молчи…

Брам ласково погладил созданный им мир, надеясь получить ответ – чего же ему недостает?

Мир молчал.

И не мог понять Брам, ту ли форму придал он сотворенной им жизни и как ему поправить свои ошибки.

О, ответь, ответь же, и я прислушаюсь к тебе!

В смятении оторвал он от себя еще кусок плоти, надеясь, что воспрянет новая жизнь.

Что же тогда? Или ты доволен? Хочешь получить еще часть меня? Пожалуйста – я готов… Больно… Скажи, что это последняя моя жертва, скажи, что я наконец вылепил тебя…

И отдал Брам себя без остатка, отдал душу свою. И породил он нового бога, которого мы все знаем, сотворил жизнь – цельную и достойную. Была соткана новая сущность из гордости и гнева, из одиночества и страданий Брама.

Ты прекрасен… Дай же взглянуть на тебя, мое подлинно живое создание! Подай голос, услади слух мой… Дай узнать тебя!

И новый факел, возгоревшийся во тьме, заговорил. Услышал Брам его и дал имя ему.

О Сайтан, сын мой…

Предстал пред ним Сайтан, принц белого пламени и звездного света. Самой судьбой было ему назначено способствовать отцу, чтобы тот выполнил долг свой.

– Поможешь ли ты мне? Пойдешь ли со мной, избавишь ли от одиночества?

Не преминул сын ответить согласием:

– Да, отец мой.

Взялись они за руки и обменялись плотью своей, чтобы родились от нее дети, братья и сестры Сайтана.

Ратийя, Ши́ву и Арни́я —

Богов мы помним имена.

Плоды земли достались Ши́ву,

Любовь Ратийе отдана…

Арния долго размышляла;

Ждала, смотрела, выбирала…

И дождалась, пока на свет

Не появился человек.

В тот самый миг она решила,

Что примет под свое крыло

Людей безродных и гонимых,

В ком семя мудрости росло.

Вслед за Арнией Хан родился,

И рассердился новый бог:

Ужель для младшего для сына

Брам ничего не приберег?

И выбрал Хан свою стихию,

Героям славным стал отцом,

Стал богом храбрости и силы,

Великих подвигов творцом.

Творенье мира продолжалось,

Брам строил новой жизни сад,

Следили боги неустанно

За тем, чтоб дело шло на лад.

Долго обменивались они историями своими, обсуждали, кто чем будет заниматься, и держали ответ пред теми, кто избрал их, а кто-то тихонько сидел подле Брама, ожидая, когда появятся на свет другие его творения. Смертных – людей и Шаен – еще не было.

И все же новые боги не сумели избавить Брама от одиночества. Картина творения оставалась неполной. Но в чем причина? Брам догадаться не мог.

Что-то тут не так… Чего-то по-прежнему недостает, однако не могут разум и взор мои этого постигнуть. Быть может, не мне об этом судить, а детям моим?

Собрал Брам детей своих и спросил: что мыслят они? Дети предложили ему действовать как ранее: отделять от себя частички сущности, и от них тоже, и таким образом попытаться создать нечто новое. Обдумал Брам их предложение. Что изменится? Нет ли иных путей творения?

И сказал он:

– Нет. На этот раз будет иначе. Создание пламени и богов – в прошлом. Неужели ничего не сумеем мы придумать? Так и будем творить сущности из плоти моей и огня моего? Мне требуется нечто другое: более высокое и в то же время более приспособленное. Нечто простое, но могущественное. Нечто иное, что потребуется смертным мира сего.

Итак, на этот раз не стал Брам жертвовать плотью своей и вновь возникших богов. Попросил он их лишь поделиться внутренним огнем и частичкой естества, чтобы бросить их в великое ничто.

– Последуете ли вы за мной, дети мои? Поступитесь ли частью сущности своей – тела и души, как бы больно ни было вам?

Желал Брам, чтобы дети его все обдумали и твердо уверовали в то, что жизнь может возникнуть там, где ее никогда не было. И вознаградились усилия их.

– Кто они, Отец? – спросил его Сайтан.

– Прислушайся, сын мой, и ты поймешь. Здесь есть сила, и вам следует лишь ее освободить. Тогда те, кому жертвуете вы, все расскажут сами – и истории свои, и имена.

– Они – Ситры… – сказал первенец Брама.

Первыми из Ситров – Сиратре – стали сущности, несущие совсем малую толику огня и света. И каждый из них нуждался в меньшей опеке. И гораздо меньше напоминали богов они, что чрезвычайно устраивало Брама. Наконец удалось создать ему нечто новое.

– Посмотрите же на них! Пока пусты они, и можем мы вылепить из них что угодно. Вот только неведомо мне – как… Они пока ничего не знают и на нас совсем не похожи. Они… другие!

Они готовы меня принять…

Итак, Брам с помощью рожденных от плоти его детей занялся обучением Ситров. И научил их многому, и узнали Ситры свою роль в новом мире.

Ненадолго успокоился Брам. Однако Ситры не слишком оправдывали его ожидания. Отличались они от богов и в то же время на них походили, хотя стать богами им было не дано. Пусты были они и растеряны. Ничего не выражала улыбка их, и напоминала она безжизненную маску. И падающий в глаза их свет счастья бытия становился холодным и далеким отражением.

Ничего не меняется… Слишком много в этих созданиях первозданной пустоты. Слишком близки они к сущности моей, и потому не удастся избавиться им от моей древней боли. Что же делать? Должен я пытаться еще и еще. И пусть на этот раз все будет иначе!

Обиделся на отца своего Сайтан, поняв, что задумал тот. Сайтан – первенец и гордость Брама – был не просто звездным светом и белым пламенем. Именно он служил вместилищем для одиночества и страданий отца, именно в нем скрывалась давняя боль богов. И зашевелилась она, но надеялся Сайтан, что прекратит Брам ненужные попытки и удовлетворится тем, что уже создал.

Однако не суждено было сбыться мечтам его, ибо продолжил Брам поиски свои.

И новое страдание угнездилось в сердце первенца его, и достанется той боли всем, и плакать будет весь мир.

Не обратил Брам внимания на муки сына и вновь приступил к творению. Шел он по прежнему пути: от звезд брал лучи света, от богов – волосы, от Ситров – дыхание. Своим телом более он не делился и потому надеялся на то, что на сей раз появятся иные сущности. Впервые вложил он в творение не плоть и кровь свою, а страсть и гордость.

Вот так и появились на свет существа, которых знаем мы под именем Шаен – безупречные и благородные создания. И поручил им Брам управлять нашим миром, присматривать за сушей и водой.

Охотно взялись Шаен за его поручение. Придавали форму сущностям нашего мира, подобно самому творцу. Возводили первые города, но знания, что применяли они, ныне утеряны. Вызывали к жизни такие создания, что Брам испытывал священный трепет.

Только посмотрите, как они творят… Создают, наполняют содержимым… О, сколько в них необузданного воображения! И все же за ними нужно приглядывать…

Царство свое Шаен построили во тьме, разбавленной звездным светом, и продолжили творить собственный рай как умели.

Время текло, и забыли Шаен о божественном начале. Предпочли отвратить свой взор от Брама и его сыновей.

Как же быстро они меня забыли! Но почему? Разве дал я им недостаточно? Разве не осталось у них в душах ни тепла, ни благодарности? Должно быть, я что-то упустил…

Новая боль пронзила сердце Брама, однако не позволил он ей подчинить себя. Он найдет иную форму жизни, посеет ее семена. Давнее одиночество по-прежнему звало Брама созидать, однако ничего не менялось – семена давали все те же всходы. Что оставалось ему? Замешать творение свое на радости, божественном разуме и небесном огне – и посмотреть, что из этого выйдет.

Слишком много терзающей меня боли вкладывал я в создаваемые сущности… А ведь какую радость и блаженство довелось мне изведать при рождении первой звезды и первого сына, при сотворении нового мира…

Итак, теперь излучал Брам в процессе творения радость и волнение. Не было у него на сей раз намерения создать нечто идеальное. Пусть станет новая сущность скромной, независимой и необузданной, решил он – и впервые засмеялся от счастья. Ибо испытал Брам восторг, родив нечто столь не похожее на все, что получалось до того.

* * *

– Так что же у него получилось?

Вопрос Ниши меня покоробил, а почему – я до сих пор затрудняюсь объяснить. Наверное, мое повествование лилось подобно мелодии, исполняемой мастером; голос Ниши прозвучал фальшивой нотой, что издает случайно соскользнувший со струны палец.

Я откашлялся и бросил на девочку сердитый взгляд. Сердитый, но не злой – ссориться с ней я не желал. Взглянув на меня, она притихла, позволив продолжить рассказ.

* * *

Итак, получились у Брама первые люди, что возникли в мире, населенном дикими тварями и Шаен. Названия их племени никто уже не помнит, давно позабыта их внешность, и сказаний о них не найдешь ни в одной книге. Однако был у них неповторимый яркий дар, который многое изменил для Брама. Первые люди принесли в мир новую магию – пение. Играли они словами и дыханием своим, и ничего подобного ранее никто не слышал. В звуках их пения слышался голос Брама, но не только. Было в них что-то еще непостижимое. Жили они в дарованном им мире и не пытались, подобно Шаен, выйти за его пределы. А еще первые люди танцевали под луной и звездами, не страшась холода, наслаждались – и вспоминали Брама.

– Вы слышали их, дети мои? Только посмотрите, какие звуки издают они, какие песни поют… Они сами выдумали нечто такое, о чем я и помыслить не смел. О, как прекрасно…

И как больно… Однако боль уж не та, что прежде. Хочется плакать, только на сей раз не от одиночества. Прекрасно, прекрасно…

Первое время все шло чудесно – или, во всяком случае, так казалось Браму. Тем временем первый сын, Сайтан, продолжал копить в себе гнев. Жаждал он безмерной любви и внимания от родителя своего, а тот испытывал несравненное блаженство, всецело отдавшись созиданию. Понял он, что способен творить так, чтобы всего в новых мирах было в достатке. За первыми людьми появились вторые, которые остались уже навсегда. Вторым людям была дарована способность менять жизнь народа своего.

Называли их Рума. Родились они под черными небесами и боролись за жизнь, держась подальше от старших братьев своих. Неустанно странствовали Рума во тьме, подобно самому Браму, удовлетворяя жажду познания. Брам следил за их судьбой, и болело за них сердце его, однако новых даров он вторым людям не делал, полагая, что дал им достаточно.

Как затеряны они в огромном мире… Блуждают в потемках, вспоминая долгий путь мой. Вижу я в них искру, и напоминает она то пламя, которым я некогда горел. Молю, докажите мне, что не ошибся я снова. Прошу вас! Прошу…

Брам ждал и смотрел, желая понять, на что способны Рума, чем отличаются они от предыдущих его созданий.

И Рума все ему доказали. Трудились они много и упорно, только никак не могли добиться того, что требовалось. Однако жажда тепла и света позволила им победить, и добыли они огонь.

И вспомнил Брам, как родился в пламени, а затем родил его сам. Нужда заставила Рума сделать нечто, подвластное лишь богам. И возрадовался Брам, и захотел он преподнести вторым людям еще один дар.

– Смотрите, смотрите! – кричал он, радуясь, словно ребенок. – Не имея ничего, возожгли они собственный огонь!

Обязан я вознаградить их…

И Брам сдержал свое слово, и подарил Рума сокровище.

Выдохнул он изо всех сил – и родилось в пустоте солнце. Наше солнце.

Итак, Рума странствовали по своему миру, заглядывая в самые дальние его уголки. Рассказывали истории об огне, о зверях, о море и о суше. Способность сочинять сказания – те самые сказания, что мы любим, – стала для них еще одним даром.

Дни Рума проводили в пути, а ночи коротали у костра, внимая сказителям.

Прошло время, и появились новые люди – уже не столь значительный народ, которому многому предстояло научиться, однако и он произошел от того первого трепещущего язычка небесного пламени. Первые люди были позабыты, вторые стали тайной, а уж третьи – это мы с тобой и есть. У всех нас одно начало, которое дали нам те, что наполнили форму содержанием.

Лишь Сайтан не радовался. Не мог он подавить свою боль, свой гнев.

Время шло, и решил первенец Брама действовать. Выступил он против отца перед лицом прочих богов:

– Посмотри, что наделал ты, отец! Проклинаю я тех, кого создал ты! Сотворил от одиночества и отчаяния пустые оболочки, дабы заполнить ими еще большую пустоту. Разве тебе было недостаточно нас? Неужели не любит Брам первых детей своих, не желает заботиться о них? Кто мы для тебя, отец? Кто для тебя я?

Вопросы Сайтана поразили Брама в самое сердце. Не ожидал он подобных мук.

Что происходит? Какую боль причинил мне сын мой… Слабеет мой огонь, становится хилым и холодным. Что сделать мне, чтобы избавиться от боли? Что сказать?

Так рассорились отец с сыном.

И становились разногласия их все сильнее, ибо Сайтан, пылая ненавистью, нанес удар, метя по любимым созданиям Брама. Отделил он от себя частицы плоти, как учил отец, и породил существ, которым лучше бы никогда не рождаться. И проклял он людей, родившихся от Брама. Наслал на них горе, ненависть и лишения, заставил познать непосильный труд и боль, которую испытывал сам и которая никогда не отпускает.

– Будь проклят ты и создания твои, отец! Обрекаю их на муки от руки моей или от рук тех, что придут вслед за ними! И пусть ненавидят их лишь за то, что существуют они, – точно так же, как презираешь нас ты за то, какие мы есть! Неужели тебе недостаточно меня? Меня!

– О нет… Не делай этого, сын мой… не причинили люди зла тебе и не заслуживают гнева твоего. Пощади их!

И ударил Брам в ярости сына, и проклял его:

– Не смей вредить им! Каждый гнусный поступок твой я обращу против тебя! Как только осмелишься выйти из света, что источаю я, погаснет твой собственный огонь и ослепнешь ты!

И Брам сдержал слово свое. Погасил он огонь Сайтана, оставив сына пустым и немощным – жалкой тенью первого пламени. Наказал первенца, хоть и знал, что на самом деле пожалел его. Ибо Сайтан выбьется из сил, но попытается извратить дело отца своего и, пока жив, будет сеять страх и ужас.

Итак, отец в гневе и тоске разорвал Сайтана и забросил части его тела в неведомые дали. Такую боль испытал Брам, такую тоску, что покинул вселенную и бросил созданный им мир на произвол судьбы.

Слишком больно мне смотреть с высоты на то, что творится тут. Хочу я вновь остаться один, хочу ото всех спрятаться. Затеряюсь я в черных далях и снова примусь странствовать. Стану вечным путником. Спущусь с небес на землю…

– Не забывайте меня, дети мои, запомните то, что желал сделать я! Запомните, как творил, какие цели вынашивал, как заботился о созданиях своих. Теперь ваша очередь. И – если на то способно ваше сердце – полюбите их. Ухожу я. Не ищите меня – вам не суждено меня найти. Помните последние слова мои: не забывайте, во имя чего жертвовал собой отец ваш и проливал кровь свою…

Боги простились с отцом своим и заставили Ситров сражаться с созданиями Сайтана. Пережил наш мир века боли, как переживал их Брам. Чередовались взлеты с падениями. Но в конце концов воцарился с трудом завоеванный мир. И все населявшие вселенную создания возрадовались.

Вот и вся история о том, откуда взялась жизнь, – история, воспетая тысячелетиями, история Брама и сотворения мира.

* * *

Ниша сидела, покачиваясь на месте и округлив глаза. Резко выдохнув, она обняла меня за шею:

– Спасибо, Ари! Это было… чудесно!

Мои щеки невольно заалели. Заметила? Непонятно. Я быстро отломил кусочек хлеба, макнул его в подливку и бросил в рот. Можно будет списать предательский румянец на горячую пищу и пряности.

Лицедей я, в конце концов, или нет? Пусть даже Халим не допускает меня до сцены – неважно.

Остаток ночи прошел незаметно: мы с Нишей сидели, прижавшись друг к другу, и разговаривали о всякой всячине, о которой только могут болтать дети, и наконец уснули.

Как хорошо становится на душе, когда проводишь время с симпатичным тебе человеком! Можно даже помолчать – не страшно. Эта ночь стала одним из лучших воспоминаний детства, хоть вечером я поцапался с Махамом. Хорошая компания и отличная история – а что еще надо?

Легенда о величии Брама меня всегда вдохновляла – я забывал об обидах и несправедливости. Привлекательна была идея изменить мир с помощью плетений и собственного дыхания, когда усилием воли человек переиначивает свою жизнь и окружающую реальность. Я часто думал о том, как стану героем, забуду об одиночестве и почувствую в себе силу, о которой рассказывали древние предания. Судя по легендам, эта сила прокладывала прямой путь к свободе.

Уже в детстве я настраивал себя на то, чтобы следовать по стопам богов, хотя тогда этого и не понимал.

Не понимал – но все же шел намеченным путем, выбрав за образец жизнь Брама, в сказаниях о которой переплетались правда и ложь. И в конце концов сам стал кем-то вроде бога.

11

Предвестники магии

Утром я проснулся в одиночестве – Ниши и след простыл, как будто ее никогда не было в трюме. Ни скатерти, ни пустой миски.

Приходила она обычно по ночам, словно сновидение, потом точно так же испарялась. Мы дружили, и хоть нашей дружбе чего-то недоставало, относился я к Нише с нежной теплотой.

Разогнав сонную одурь, я сел и задумался о предстоящем дне. У Халима сегодня намечалась важная встреча с одним из покровителей театра; можно было рассчитывать, что тот привлечет к нам еще больше публики. А где публика – там и звонкая монета.

Но самое главное – Халим наверняка подготовит к встрече какую-то историю. Наверняка одну из лучших, возможно, что совсем свежую. Вот это меня больше всего и заводило.

Значит, станем репетировать новую пьесу.

Будет интересная работа в театральном трюме. Любая постановка требовала больше лицедеев, чем мог обеспечить Халим. Бывало, что играли они по нескольку ролей сразу. Вдруг прозябающий на задворках театра маленький мальчик получит шанс?

Я мысленно улыбнулся, слез с шаткой кровати и побежал к жестяному тазу в углу. Сквозь окошко просачивались слабенькие бледные лучи солнца; в воздухе кружились пылинки. Дневной свет выставлял напоказ не совсем чистое содержимое моего умывальника.

Склонившись над тазом, я присмотрелся к воде. Со вчерашнего дня ее убыло, однако водичка вроде бы не слишком грязная. Пойдет. Подле тазика у меня всегда лежал скомканный лоскут ткани, когда-то оторванный от еще чистой рубахи. Такая вот мочалка. С мылом было не особо: имелась лишь мыльная стружка, которую я скатывал в комковатый шарик.

Халим настаивал, что никакого мыла мне не требуется, и все же вчера я убедил его в обратном.

Будучи ребенком, я уже не лез в карман за словом, но вчерашняя ночь доказала, что порой полезно обратное.

Одежонка сидела на мне кое-как – видимо, когда-то вещи носил парень в два раза крупнее меня, так что не составило труда из нее выскользнуть и хорошенько потереться самодельной мочалкой. На несколько минут я погрузился в мечты, вспоминая легенды и сказания, что слышал за несколько проведенных в театре лет. Неизвестно, какое из них выберет Халим для новой постановки, поэтому не помешает повторить каждое – вдруг меня выведут на сцену? Допустим, серьезную роль я не потяну, а вот за автора говорить вполне смогу.

Все лучше, чем прозябать в трюме.

Растирался я до тех пор, пока моя теплого древесного оттенка кожа не покраснела. Потом ополоснул лицо и помыл голову, раздирая густые, местами спутанные пряди. Боль была жуткая, и я доказал себе, что вправду остер на язык, когда рядом никого нет.

Не стоит думать, что ребенок, испытывающий боль, менее изобретателен в грубой брани, чем взрослый. Мальчишка даст фору любому мужчине, поверь мне.

Я закончил утреннее омовение, постаравшись, чтобы в тазик стекло как можно меньше грязи, и занялся своим гардеробом. Приводить его в порядок следовало аккуратно – уж очень ветхая мне досталась одежда. Малейшее усилие – и маленькая дырочка превратится в огромную, куда спокойно можно будет просунуть голову. Задача непростая. Я стряхивал пыль с рубашки и штанов медленными плавными движениями, словно гладил насторожившуюся собаку. В конце концов одежда пришла в более или менее сносный вид и обрела однотонный серый оттенок.

Все бы ничего, вот только раньше она была кипенно-белая.

Наконец, обретя вид нормального парнишки, не напоминающего потное, перемазанное сажей чудище, я разобрал запас тряпья, которое утаскивал в трюм всякий раз, как выпадала возможность.

Чего здесь только не было! И куски ткани весьма высокого качества, и лоскуты от сценических нарядов. Бывало, что мне доставались забытые вполне состоятельными театралами вещи. Поднимаясь наверх из своего трюма, я всякий раз старался выбрать что-то подходящее. Замотаешь такой портянкой ноги – вот тебе и обувь. А если ткань хорошая – она долго не рвется. Опять же, подошвы не обожжешь, когда жарко.

Если ты никогда не жил в нужде, будет непросто объяснить, как необходимо порой использовать чудом попавшие к тебе дорогие вещи для банальной обувки. Если не относишься к высшим кастам – начнешь обходиться тем, что у тебя есть. А что у лицедея имеется? Ум, хитрость и обаяние. Вот и все его имущество.

Итак, я приосанился, последний раз пригладил волосы и направился к выходу из трюма.

* * *

От театра у меня всю жизнь захватывало дух. Это теперь я понимаю, что наш театрик был всего лишь аляповато размалеванным и весьма неухоженным зданием. Однако если ты всю сознательную жизнь провел в подземелье, где отсутствовала даже самая примитивная мебель, то самые грубые декорации покажутся тебе верхом богатства.

Обычно Оскверненным не дозволялось покупать недвижимость, однако Халиму удалось выиграть помещение для театра в азартной игре с высокими ставками, где король ничем не лучше последнего бедняка. Больше у него ничего не было. Как-то раз я подслушал Халима, когда тот заявил, что скорее умрет, чем потеряет свой театр.

В зале стояло девять рядов деревянных скамеек – их сиденья по приказу Халима обили старым тряпьем, сложенным наподобие подушечек: зрителям должно быть удобно. Излишки ткани приладили к краям скамеек и расшили ее золотыми цветами.

Билеты из-за этого подорожали. Ничего страшного: частенько внешний антураж стоит для покупателя больше, чем то, что под ним скрывается.

Каменные стены театра облицевали дешевеньким материалом, производившимся из древесной крошки и целлюлозы. Получившуюся массу наносили на поверхность и выжидали, пока та засохнет и выровняет неровности стены. Кстати, потом гладкую поверхность проще расписывать.

Еще над скамейками были подвешены два балкона. Грязно-коричневая стена задника нижнего балкона не радовала взыскательный взор, однако Халим распорядился украсить ее золотой полосой. Верхний балкон располагался почти под потолком, так что зрители могли коснуться его рукой.

Я входил в зал словно во дворец. Здесь я буду царить, когда придет мое время.

Сцена была простенькая: прочная площадка из промасленного дерева, отражающего теплые нежные лучи утреннего солнца. В трюме такого не увидишь.

– Ари!

Я обернулся столь резко, что едва не потерял свободно болтающуюся на плечах рубаху.

Окликнувшая меня женщина подкралась почти бесшумно: сказывалась природная ловкость и навыки, приобретенные годами тяжелого труда на сцене, а еще она была босиком. Каури словно сошла со страниц величайших эпосов, повествующих о принцессах и завораживающих глаз красавицах. По сложению она вполне могла быть танцовщицей, обладающей сверхъестественной, свойственной лишь Шаен грацией.

Каури разменяла третий десяток и приблизилась к его середине, а держала себя со спокойной уверенностью человека как минимум вдвое старше. Она заработала это право, с честью пережив все, что может пережить Оскверненный. Уж не говорю, что Каури стала одной из немногих допущенных к сценическому искусству женщин.

У нее были высокие скулы, что особенно бросалось в глаза при улыбке, и кошачьи глаза – яркие и пронзительные. Несмотря на карий оттенок, на свету они порой становились почти золотыми. Темно-каштановые волосы с теплым оттенком красного дерева ниспадали на ее плечи свободной волной.

– Не слышал, как ты подошла, Каури-диши, – пробормотал я, замедляя вдруг ускорившееся дыхание.

Не хотел, чтобы она видела, как я волнуюсь. Разумеется, без разрешения Халима у сцены мне делать было нечего, и Каури – одна из тех, кто готов понять и простить. У нас с ней установились едва ли не родственные отношения – вроде как у старшей сестры и младшего братика.

Она слегка поджала губы – видимо, почувствовала, что у меня на душе.

– Ты и не мог услышать, Ари. Что ты здесь делаешь? Ведь знаешь, какой сегодня день. Халим разозлится, если тебя заметит.

Я приготовился извиняться, однако Каури прервала меня взмахом руки:

– Нет-нет, молчи. Иначе наговоришь такого, что навлечет беду на нас обоих.

Она провела ладошкой по золотисто-коричневому сати, разглаживая его складки, и бросила взгляд на сцену. По ее губам проползла улыбка. Слегка наклонившись, Каури заглянула мне в лицо.

– Никак, желаешь потихоньку подслушать разговор с важным гостем?

Я бодро закивал.

– А ну-ка, неси сюда ведро и ветошь. Приготовь масло для натирки сцены.

Мое сердце упало. Так и знал…

Похоже, Каури заметила мое разочарование:

– Ну-ну, не дуйся, а то твое лицо навсегда останется кислым.

Я нахмурился.

– Еще лучше… Будешь всю жизнь хмуриться – ни одна женщина на тебя даже не глянет.

Я продолжал кукситься, и Каури раздраженно вздохнула:

– Ари, если займешься натиркой сцены – наверняка завоюешь расположение Халима. Он тебе дурного слова не скажет. Что подумает важный гость, если хозяин театра отчитает такого усердного помощника?

Предложение было разумным. Но… поручить мальчишке тяжелую работу и надеяться, что он будет тебе за это благодарен? Нет лучшего способа заставить его заартачиться. Каури сердито выпрямилась, уперев руки в бедра, и бросила на меня взгляд с высоты своего роста:

– Ари!

Я отвел глаза и пробормотал себе под нос нечто неразборчивое.

– Что-что? – наклонилась ко мне она, приложив к уху ладошку.

В ее голосе не осталось ни капли меда – лишь кислый сидр, и я гордо приосанился и ткнул пальцем в пол:

– Я всегда делаю для театра то, что требуется, Каури. Ничем иным больше и не занимаюсь. Как по-твоему, кто заставляет вертеться винтики на подмостках?

Она растерянно моргнула, но теперь уже я не дал ей возможности ответить.

– Я дышу дымом, лишь бы он в нужный момент появился над сценой. Я, а не ты. Стираю руки о веревки, кручу горячие колеса, выгребаю грязь. А ты лицедействуешь на чистой сцене. Ты – героиня, принцесса!

Каури гневно вытянулась в струнку. Теперь понимаю, что не стоило тогда бросаться подобными словами. Однако разве задумывается о последствиях горячий мальчишка? Впрочем, мне стало стыдно, однако я из упрямства сохранял каменное выражение лица.

Пусть в лицедеи меня пока не берут, однако я видел многое и многое изучил. Во всяком случае, как держать свои чувства в узде и как заставить других понять, чего я хочу.

Облизнув губы, Каури оглянулась, словно ждала, что Халим вот-вот выйдет и отругает нас на чем свет стоит. Наконец она расслабилась и, вновь наклонившись, положила руки мне на плечи. Сверкнула улыбкой, которая растопила бы сердце любого мужчины, однако своенравные мальчишки редко отступают, не добившись своего.

Хотелось бы надеяться, что с тех пор я изменился, но к чему себя обманывать?

– Ари, если Халим сегодня тебя здесь поймает, я не смогу выступить в твою защиту. Доверься мне: следующий раз, когда мы будем давать «Куль Ки Супней», я попробую с ним поговорить.

Я слегка остыл и даже мотнул головой, хотя и не совсем понял, какую пользу могу извлечь из ее предложения.

– Давхим уже не мальчик. Ему уже не так легко бегать по сцене на четвереньках, как раньше. Кроме того, ему приелась роль подростка. И неважно, что он – авантюрист по натуре, обожающий размахивать мечом и скакать на коне. Подобные удовольствия не дадут второй жизни скрипящим суставам. А где же мы найдем человека, готового сыграть бодрого юношу?

Каури вновь поджала губы, нахмурилась и, поднеся ладошку козырьком ко лбу, окинула взглядом пустой зрительный зал.

Я округлил глаза. Так речь о том, чтобы выйти на сцену? Сыграть роль в «Мечтах о завтрашнем дне»? Мое сердце заколотилось. Ради подобной перспективы можно выдержать еще несколько часов грязной работы!

– Эх, только помылся… – криво усмехнулся я, и Каури шлепнула меня по руке:

– Не надо испытывать на мне свои способности. Кстати, я вполне могу попросить Халима устроить тебе нормальную ванну после подобной работенки.

Я вздохнул. Игра стоила свеч.

Уже собираясь уходить, Каури сообщила:

– Надо раздобыть кое-какой реквизит в Нежном квартале, пригодится для сегодняшней пьесы. До вечера не вернусь. – Она метнула в мою сторону суровый взгляд. – Постарайся не впутаться в неприятности. И не задирай Махама – мы все слышали о вчерашней потасовке.

Улыбнувшись, я клятвенно прижал руку к сердцу, однако Каури на улыбку не ответила:

– Ари…

– Обещаю!

Хм… смотрит по-прежнему строго.

– Не буду, клянусь тебе! – тяжело вздохнул я. – Клянусь Брамом и пеплом его, идет?

Наконец она смилостивилась:

– Идет!

Каури заключила меня в объятия, чмокнула в лоб, и я тут же вытер его рукавом рубахи.

– Знаешь, любой мужчина заплатил бы неплохие деньги даже за такой невинный поцелуй.

– Ну что ж, желаю тебе найти подходящего поклонника в Нежном квартале. Может, заработаешь железный бун. – Я снова потер лоб и отпрыгнул от Каури.

Распахнув глаза, она схватилась за грудь:

– Малыш Ари, моя цена – серебряная монета, никак не меньше. Не советую тебе об этом забывать, сопляк ты этакий!

– Блудница! – выдохнул я, показав ей язык.

– Дьяволенок! – ответила она с той же гримасой.

Обменявшись взглядами, мы рассмеялись. Каури еще раз взъерошила мои волосы и ушла, оставив меня с ведром и тряпкой.

Я налил воды и, опустившись на колени, начал с дальнего края сцены. Время за монотонной работой шло быстро. Не знаю, приходилось ли тебе натирать подмостки. Эта работенка не делает различий между юношами и стариками, между здоровыми и немощными. С каждого берет свою суровую дань.

К тому времени, когда я дошел до середины, колени и щиколотки горели огнем. Вода и тряпка не пощадили и мои руки.

На улице грянул гром. В пустом зале любой звук усиливался многократно, и у меня над ухом словно ударили в барабан. Тут же по кровле тяжело застучал дождь.

Чудесно… Наша жизнь наполнена штормами и бурями, хотя детство не дало мне возможности усвоить этот урок. Ничего не изменишь – сколько раз суждено пройти ливню, столько раз он и прольется. Единственное, что в нашей власти, – научиться петь под дождем. Ведь, что ни делай, он все равно пойдет.

А петь меня никто не учил.

Буря набирала силу, дождевые потоки били в крышу с такой силой, словно желали затопить сцену.

Я уловил краем глаза какое-то движение в дальнем углу зала. Халим! С ним еще трое. Лицедеев среди них точно нет.

Тот, что по правую руку от хозяина театра, был сложен словно салюки – поджарая гончая. Кожа да кости, одежда висит как на вешалке. Наверное, мужчина и родился с таким лицом – длинным и заостренным, что еще больше делало его похожим на собаку. Его распущенные темные волосы, красноватые у корней, свободно ниспадали на плечи.

Хм… похоже, гость пользуется дешевой краской, скрывая преждевременную седину.

Второй человек, слева, похоже, всю жизнь ел за двоих. До невозможности толстый, чисто выбритый, на гладком черепе – ни волосинки. Жирные щеки подпирали глаза так, что те превратились в щелочки. Расстегнутый – явно не по размеру – жилет, из которого выкатывается испещренное шрамами и татуировками брюхо. Холщовые свободные штаны.

В основном, однако, мое внимание привлек третий человек, державшийся чуть сзади. Подстрижен аккуратно, черная борода, пышные, завитые на кончиках усы. Кожа цвета песка – слишком светлая для наших мест. Сложение у этого гостя было крепкое – видно, что не чурается тяжелой работы, однако и питается неплохо – не сказать, что сплошные мышцы.

Одежду усатый носил недешевую: дорогую шелковую рубашку насыщенного лавандового оттенка и штаны цвета утреннего безоблачного неба. На поясе – изогнутый кинжал с изысканной рукоятью, отделанной серебром и латунью. В самом основании рукоятки – сияющий рубин.

Больше всего меня поразили его глаза – ярко-желтые, какие бывают лишь у смертельно больных. Не человек, а волк, хотя волков мне видеть не доводилось. Усач обвел помещение медленным взглядом, и его глаза остановились на мне.

Пепел Брама… На плечи мне словно взвалили мешок с кирпичами да еще один запихнули в желудок. Я опустил глаза в дощатый пол сцены и с удвоенным рвением возобновил работу.

О чем они говорили, я не расслышал – слишком далеко. Однако с каждой секундой их голоса становились все громче. Группа приближалась ко мне.

– И что я буду иметь, Халим?

Кто это? Я на секундочку поднял взгляд. Ага, желтоглазый.

Халим слегка вздрогнул, избегая смотреть в лицо усачу, словно опасаясь того, что мог увидеть в его глазах.

– Например, репутацию.

Тот засмеялся, и его спутники захихикали в унисон.

– Репутация у меня имеется, причем неплохая.

Халим слабо улыбнулся:

– Мы говорим о разных вещах, Коли-эйя. Да, у тебя репутация сильного человека, однако же надеюсь, у нас ты заработаешь другую славу: тебя будут не бояться, а уважать.

Коли… Тот самый человек, что возглавляет одну из крупнейших банд в нашем квартале. Тот самый, который заставил Нишу стать воришкой, колотил мою подружку, превратив ее жизнь в ад. Довел девчонку до того, что та боялась даже своих друзей.

Во мне зашевелилась горячая злость. В животе словно закрутился клубок змей на тлеющих углях, и я стиснул зубы так, что заломило челюсти.

Я был молод, быстр и крепок. Пересечь сцену можно в два прыжка. Ничто не мешает мне броситься на этого человека. Нет, нельзя: слишком очевидный ход.

Но ведь не зря я столько лет наблюдал за лицедеями? Прикинусь безобидным ребенком, подберусь поближе, выдерну кинжал у него из-за пояса и…

Мы с Коли вновь встретились взглядами, и ко мне вернулось ощущение мешка с кирпичами на плечах. Я даже не отдавал себе отчета, что стою, уставившись на усача, и в тот миг понял о нем такое, что до сих пор хочу забыть.

Коли испытывал наслаждение от того, чем промышлял, и всей душой любил ощущение власти над другими. Обожал свое темное дело и был уверен – люди обязательно будут плясать под его дудку.

Не знаю, что бандит увидел во мне, но на его лице заиграла улыбка. Будто волк оскалился, предвкушая легкую добычу.

Если Халим и заметил наш обмен взглядами, то виду не подал, а просто продолжил говорить:

– Если ты станешь покровителем театра, Коли-эйя, твой образ в глазах народа станет более человечным.

– У меня нет нужды казаться человечным, Халим-сам. – Коли хлопнул хозяина театра по плечу и крепко его сжал. – Мне нужны деньги, уважение и страх. А если я вдруг кому-то еще и понравлюсь – что ж, прекрасно. В противном случае… – Он резко махнул рукой, прекращая бесцельный разговор.

По затылку Халима покатились крупные капли пота.

– Театр способен на многое, не только сделать тебе имя. Здесь крутятся деньги – пусть и не слишком большие, однако все может измениться. У меня большое здание, способное вместить немало народа. Необязательно использовать его только для постановки пьес.

Его слова заставили меня удивленно открыть рот.

Мальчишкой я знал мир куда хуже, чем сейчас, и, разумеется, не понял, на что именно намекал Халим. Знай я, к чему он ведет, – обязательно запротестовал бы, и все обернулось бы иначе.

Коли, задумавшись, провел пальцем по усам, затем растянул губы в плотоядной улыбке и подал хозяину театра руку.

– Похоже, я ошибался, Халим-сам. Это место и вправду нуждается в благодетеле. Кстати, заработать славу покровителя искусств не так уж и плохо. Люди любят театральные представления? Прекрасно. Помогу, чем сумею. А ты вспомнишь о моем поступке, когда придет время. Договорились?

Спина Халима напряглась, и он резко мотнул головой. Соглашается?

Коли с тем же волчьим оскалом повернулся к выходу, и тут в дальнем конце зала возникла мужская фигура.

С плеч незнакомца ниспадала просторная хламида алого цвета, словно ее замочили в чане со свежей кровью. Его лицо и одежда запылились, однако цвет хламиды нисколько не потускнел. Скорее всего, незваный гость был на декаду старше Халима – во всяком случае, его когда-то черные, спускающиеся ниже линии шеи волосы почти полностью окрасились сединой. А вот в короткой бороде не пробилось ни единого седого волоса. Несмотря на возраст, мужчина держался прямо, словно годы не взяли с него свою дань.

Я обратил внимание на высовывающийся из-за плеча незнакомца посох с вырезанной из черного камня и темного дерева рукоятью. Должно быть, пользуется им в качестве трости?

Долгая жизнь не наложила неизгладимого отпечатка на широкое лицо мужчины – щеки не обвисли, как бывает у стариков, хотя кожа с годами несколько потускнела. Мне показалось, что незнакомца когда-то вылепили из темной глины, а затем оставили застывать во дворе.

Халим и Коли внимательно изучили вошедшего и обменялись взглядами. Незнакомец неторопливо к ним присмотрелся и наконец обратился к Халиму:

– Это ты тот человек, который… – Не договорив, он обвел рукой театральный зал.

– Я, – кивнул Халим. – Это мой театр. Именно здесь ставят лучшие в Абхаре драмы и комедии.

Что касалось качества наших постановок, ни один из сильных мира сего не согласился бы с Халимом. Наша каста мешала нам прослыть даже неплохими исполнителями, не говоря уже о том, чтобы считаться лучшими. Знать в основном ориентировалась на те отзывы, что ходили в ее кругах. До респектабельной публики нам было не дотянуться.

Гость в хламиде пробормотал себе под нос, вроде бы и не заботясь, услышат ли его:

– О тебе много рассказывают. Говорят, у тебя в репертуаре такие пьесы, которые в театрах ставить не принято. Церковники их точно не одобряют.

Халим пожал плечами:

– Просто смотрим, чем дышит мир. Наверное, в наших постановках чуть больше творческого начала… Не буду врать: даруй мне шанс – и я его не упущу. Мы – Оскверненные, и порой эта каста дает нам преимущество. Мы находимся на самом дне – так что мнение о нас вряд ли может ухудшиться.

Халим не жаловался на судьбу, просто рассказывал о прописных истинах, определяющих жизнь театра.

– Я мог бы кое-что изменить. Для того и пришел. Твое имя хорошо известно в городе. Лишь принадлежность к низшей касте не дает тебе развлекать своими представлениями знатных вельмож и их детишек. Потому-то и надеюсь, что ты поможешь докопаться до сути гнетущей меня тайны.

Пришлый человек помолчал, словно обдумывая, как продолжить свою мысль.

– Знаешь, что это такое? – Он указал на несколько обернутых вокруг его предплечья плетеных шнуров. Все разного цвета: белый, желтый и серый. Мне показалось, что последний просто сильно выцвел – а вот каким он был раньше?

– Знаю, – кивнул Халим. – Однако не возьму в толк, для чего ты здесь.

– Я ищу никому не известную историю. Уповаю на то, что ты о ней знаешь. А если нет – надеюсь, мы вместе ее найдем. Понимаю, наш поиск займет время. Сколько бы я здесь ни оставался – ты можешь рассчитывать на мои услуги. Я готов приносить пользу твоим спектаклям. Знаешь, огонь, дым…

– Есть у меня и то и другое, – отмахнулся Халим и мотнул головой в мою сторону. – Помощник тоже имеется, хоть и не всегда делает, что ему велено.

Он уставился мне в глаза. Понятно… Чуть позже у нас состоится серьезный разговор о причинах, побудивших меня сегодня подняться наверх.

Я выдавил улыбку – самую что ни на есть невинную и очаровательную. Во всяком случае – попытался. Халим сурово нахмурился. Похоже, мастерство лицедея мне еще придется совершенствовать.

Незнакомец заставил Халима от меня отвернуться, положив руку ему на локоть.

– Я не о тех маленьких трюках, что способен сотворить твой мальчик. Пойми, у меня совсем другие возможности.

Все замолчали, и я подобрался ближе к краю сцены, откуда разговор было слышно гораздо лучше.

Пауза вышла по-настоящему театральной, когда чувствуешь: вот-вот произойдет нечто решительное, от чего у тебя отвалится челюсть. Например, случится резкий поворот сюжета или раскроется тайна.

Подобного поворота я пропустить никак не мог. Можно назвать мое поведение обычным любопытством подростка – хотя я до сих пор от этого недостатка не избавился – или свойственной каждому человеку любознательностью, однако я должен был все увидеть.

И мне никогда не забыть того, что произошло.

Коли вытянул руку и, схватив незнакомца за шиворот, толкнул его к своим подручным:

– Заберите отсюда этого идиота и дайте спокойно закончить важный разговор с Халимом! Лишние уши нам ни к чему. – Он вновь обернулся к хозяину театра: – Так или иначе, я намерен сегодня прийти с тобой к соглашению.

Глянув на толстого головореза, надежно удерживающего в своих объятиях человека в хламиде, Коли снял с пояса кинжал.

Не слышал, что сказал незнакомец, только видел, как сузились его глаза. Затем раздалось тихое бормотание, которое, должно быть, понял лишь толстяк. Во всяком случае, он развернул своего пленника и уперся глазами ему в лицо. Улыбочка у него была гадкая, словно у жабы.

Человек в хламиде поднял руку и вновь беззвучно зашевелил губами. В воздухе мелькнула искра, и на ладони незнакомца загорелся оранжевый язычок пламени.

Тогда он снова зашептал. Огонек вздрогнул и затрещал, будто готовясь погаснуть, однако невидимая сила поддерживала в нем жизнь. Маленький язычок словно взорвался, став размером с голову толстяка, и затрепетал на ладони незнакомца.

Шестеро находившихся в зале человек зачарованно смотрели на огненный шар.

Коли вытянул руку с кинжалом, направив его в спину волшебника, однако его кисть ощутимо тряслась.

– Давай коснись меня еще раз, и тогда огонь вспыхнет у тебя внутри. Обжигающий жар спалит тебя с потрохами. Ну, попробуй, сунься! – Человек в красном обернулся к Коли: – Один миг – и на тебя обрушится крыша! Твоя репутация серьезно пострадает после того, как я с тобой закончу!

Он перевел взгляд на третьего бандита и воздел руку вверх, будто пытаясь дотянуться до потолка. Снова зашептал. Каменные стены зашатались, вниз посыпалась пыль и какая-то труха, и каждая пылинка засияла, попав в луч утреннего солнца.

– Прочь!

По залу заметалось эхо, словно кричала одновременно сотня людей. Камни вновь содрогнулись – то ли от нечеловеческой мощи голоса незнакомца, то ли от взмаха его руки.

– Прочь отсюда, гули-валла, вонючие отбросы! – Он ткнул рукой в сторону выхода. – Забирай своих псов и уходи. Если не подчинишься, тебя настигнут такие мучения, что впредь испытаешь ужас при одном только упоминании о плетущих! – Он наклонился к Коли, по-прежнему удерживая на ладони пылающий шар: – Убирайся!

Коли и его подручные в напоминаниях не нуждались. Вся троица развернулась и бросилась к выходу.

Стены встали на место, огонь погас, а человек в хламиде устало ссутулился, словно бежал бегом весь день без пищи и воды.

– Ты хоть представляешь, чего мне будут стоить твои фокусы? – горько спросил Халим, ухватив незнакомца за локоть.

Тот грустно улыбнулся:

– Я спас тебя от людей, знакомство с которыми сулит тебе большие неприятности, иначе они от тебя не отстали бы. Поверь, подобных негодяев я встречал немало.

Халим, не отпуская пришельца, хорошенько встряхнул его:

– Мне были нужны эти деньги… Не мне – нам! – Он обвел рукой зрительный зал. – Я ни за что не стал бы якшаться с такими, как Коли, но деваться некуда.

– Я сделаю все, что в моих силах, и постараюсь возместить твой ущерб.

Халим приблизил лицо к незваному гостю, и они едва не коснулись друг друга носами. Глаза моего приемного отца сузились, по скулам забегали желваки.

– А у тебя и нет выбора, плетущий. Добро пожаловать в мой театр! Не вздумай причинить вред нашей семье и запятнать мою репутацию. Надеюсь, ты оправдаешь славу своего высокого искусства – и тогда у нас все будет хорошо. Джи-а?

Халим не собирался торговаться с незнакомцем, ибо сделка с Коли пошла псу под хвост, зато ясно дал понять: с сегодняшнего дня плетущий принят в театр и хозяин ожидает, что тот загладит вину.

Человек в хламиде протянул ему руку:

– Я – Маграб.

– Халим.

До рукопожатия мой друг и благодетель не снизошел.

– Посмотрим, может, все же удастся умилостивить Коли. Ради бога, не натвори тут дел, пока меня нет. Вернусь – покажу, где будешь спать, и ознакомлю с обязанностями.

Халим развернулся и вышел из зала.

Я выронил тряпку. Магия… Настоящая магия, та самая, о которой повествуют сказания, которой посвящено несколько поставленных в нашем театре пьес. Плетущие… Мудрые маги, способные изменять мир вокруг себя ради того, чтобы творить великие и ужасные дела.

С отвисшей челюстью я наблюдал за Маграбом. Рядом стоял легендарный мастер, а я не знал, что сказать.

Должно быть, Маграб видел, что происходит в моей бедной голове.

– Значит, ты служишь у Халима? – спросил он, и я кивнул, не в силах подобрать слов. – Как зовут тебя?

– Ари.

– Хм… Ари? – Маг зашевелил губами, словно заучивая эти три буквы, и снова заговорил: – Хорошее у тебя имя. А я – Маграб. – Он улыбнулся и протянул мне руку.

Я подскочил к нему и, сжав его кисть в ладонях, затряс ее куда сильнее, чем требовалось для рукопожатия. Маграб не стал высвобождаться из моего энергичного захвата и спросил, взглянув на сцену:

– Стало быть, ты помогаешь Халим-саму творить его магию? Об этом он говорил?

– Работаю в трюме, – кивнул я. – Надеюсь, когда-нибудь Халим позволит мне играть на сцене.

– Это вершина твоих желаний? Хочешь стать лицедеем? Ничего иного в книге твоей судьбы не написано?

Я примолк. Сложный вопрос. Мое возбуждение схлынуло и вновь вернулось при воспоминании о том, как Маграб, словно великий Брам, вызвал огонь, что пылал на его ладони.

– Не я, а ты сотворил магию…

– Ты прав.

– Как в древних сказаниях?

Маграб невозмутимо кивнул.

Я вздохнул. Пожалуй, задавать следующий вопрос у меня не было права, и все же детское бесстрашие и любопытство взяли верх. Кстати, порой это опасное сочетание. Конечно, я знал, чего хочу от жизни. Желал возжечь собственный огонь, понять его природу и творить с его помощью, как было миллиард лет назад. Я жаждал сам стать легендой.

Детские мечты не имеют границ. А взрослый человек, их сохранивший, способен совершить немало ужасных или, наоборот, великих поступков.

– Научишь меня?

Иногда беду можно накликать одним-единственным словом. Маграб его произнес:

– Да.

Все просто. Проще не бывает.

Сейчас я думаю: Маграб подозревал, кем я могу стать и как применю его учение. Но, в конце концов, я был всего лишь ребенком.

12

Уроки и истины

Маграб оказался лучшим учителем в мире. Вероятно, терпелив он был от рождения. Любопытство плетущий ценил и даже поощрял.

Энергии у старика было хоть отбавляй, а ясный ум позволял преодолевать трудности, что представлял для него такой ученик, как я.

Более всего мне запомнились глаза и голос Маграба. Глаза – кусочки выцветшего нефрита, серого с легким зеленоватым оттенком, напоминавшим об их первоначальном цвете. Голос – сильный и четкий, с твердыми интонациями наставника, подготовившего не одно поколение юных магов. С таким голосом можно командовать армией.

Тем не менее и в голосе, и в глазах Маграба всегда сквозила доброта.

– Вопросы ты задаешь неправильные, Ари. – Маграб запустил руку в складки своей хламиды и извлек оттуда серебристую нить. Уж не его ли собственный волос? И что? Я молча прищурился, переводя взгляд с нити на лицо учителя. – Тебя интересует, как я вызываю огонь. А следует задать вопрос: как мне удается его удерживать? Первое – просто трюк. Второе – уже волшебство. – Он поджал губы и уставился мне в глаза. – Или, если угодно – плетение.

Ждет очевидного вопроса… Хорошо.

– В чем разница?

– Разница принципиальная, – воздел палец Маграб. – Нам известно, как работает плетение. – Он сверкнул белозубой улыбкой, и я ухмыльнулся в ответ. – Есть десять формул плетения, которые должен знать каждый. Много веков назад их было куда больше, однако многие из них утеряны. Те десять, что до нас дошли, – это основы основ для каждого плетущего. Неважно, сумеешь ли ты освоить все. На самом деле редко кто продвигается дальше первой, однако следует понимать принципы их применения.

Десять формул плетения… Десять способов изменить мир, подобно великому Браму!

– Расскажи о каждой!

Я подполз к Маграбу, не обращая внимания на жесткий пол трюма, стиравший колени в кровь.

Он погрозил пальцем:

– На дерево забираются не сверху, а снизу, Ари. Имей же терпение.

Я раздраженно вздохнул.

– Тебе придется проделать тяжелую работу. – Уголок рта учителя дрогнул, словно ему хотелось рассмеяться. – Давай-ка начнем с плетения, которое я выполнил, вызывая огонь. Вот это – кусочек проволоки. Знаешь, что такое сутин? – осведомился он, подбросив на ладони серебристую нить.

Я помотал головой.

– Сутин – металл, который когда-то обнаружили в северных горах Аппар Радеш, что неподалеку от Ашрама. Выяснилось, что свойства нового металла меняются, если очистить его от примесей и смешать в должных пропорциях с солью и водой. – Маграб сжал кусочек проволоки в кулаке. – Я пришел в театр посреди ливня, и воды было достаточно, чтобы сутин воспламенился. Соль я прихватил с собой.

– Так первая искра родилась из сутина? – наконец дошло до меня.

– Верно, – кивнул учитель. – Однако я сумел удержать огонь. Это уже плетение. Тебе следует уяснить: плетущий не может создавать сущности, подобные огню, ветру, воде или земле, но в его силах ими манипулировать.

– А вот Брам создавал!

Маграб бросил на меня невозмутимый взгляд:

– Технически, если верить сказаниям, он и сам родился из пламени, так что мог извлекать его из собственного тела. Тем не менее я согласен: Брам порождал многие сущности из абсолютной пустоты. Мы же с тобой не боги, разве только ты от меня что-то скрываешь.

Я закатил глаза.

Серебряная проволочка сверкнула в руке Маграба, и его лицо сосредоточилось:

– Ал…

В его ладони вспыхнул тоненький – в человеческий волос – огонек:

– Ан…

Язычок пламени удержался, слегка подпрыгивая на руке учителя:

– Вент…

Маграб слегка дунул, едва не погасив огонек:

– Эрн…

Оранжевый язычок заколебался, стал шире и наконец набрал силу. Огонь лизал воздух и рос, вскоре он превратился в пламенный шар.

Я смотрел как завороженный, забыв обо всем. Не мог оторваться от вызванного учителем огня и словно погружался в каждую его струйку.

Маграб выдохнул, огненный шар исчез, и я вынырнул из забытья:

– Как ты это делаешь?

Я прокрутил в голове те слова, что произносил учитель, и выпалил их одно за другим. Ничего не произошло.

– Ари…

Маграб положил руки мне на плечи. Одна его ладонь была горячей другой.

– Магия – это не только слова. Магия – это история, заставляющая тебя осознать, как работают присущие нашему миру силы, причем далеко не на том примитивном уровне, что доступен ученым и священникам. Думаешь, если просто выкрикнуть формулу – вселенная тут же подчинится?

– Как же быть? – вздохнул я.

Маграб пошарил в складках хламиды, извлек на свет два одинаковых камня и втиснул их мне в руки:

– Вот, держи.

– И что дальше?

– Просто смотри на них.

– До каких пор?

Лицо Маграба оставалось бесстрастным, однако в глазах сверкали веселые искорки:

– Пока не велю закончить упражнение.

Учитель направился к выходу, и я нахмурился:

– Погоди! Что толку сидеть с камнями, если ты не собираешься меня ничему учить?

– Нам с Халимом нужно кое-что исследовать, и…

– Могу помочь!

– Можешь, – покачал головой Маграб, – если будешь держать камни, пока не скажу, что ты готов к следующему этапу.

Не такого ответа я ждал. И это называется обучение магии? Я желал вызывать огонь, жаждал пуститься в путешествие, познакомиться с Шаен, встретиться с Ситрами. А что получил?

Похоже, истина, которую я искал, заключалась в камнях.

Я пялился на них, пока не потерял счет времени, пока мой разум не покрылся туманом. Раздражение сменилось ощущением пустоты.

Юности свойственно преувеличивать, и, пожалуй, я сказал бы, что провел в подобном состоянии пару дней. На самом деле прошло несколько долгих часов, и я наконец задался вопросом: не расплющилась ли моя задница в блин от непрерывного сидения?

– О чем думаешь? – Голос Маграба вырвал меня из сонного состояния.

Резко распахнув глаза, я едва не выронил камни.

– Вымя господне, ты меня напугал!

– Вселенная предлагает нам множество поводов для размышления, и полагаю, что все это время мой первый ученик думал не только о вымени Брама, – криво усмехнулся Маграб и уставился на меня так, словно застукал за предосудительным занятием.

Я спокойно выдержал его взгляд, хотя не знал, чего он от меня ждет. Наконец Маграб не выдержал и прыснул от смеха. Расслабившись, я тоже засмеялся и уже через миг нашел достойный ответ:

– Думал об этих дурацких камнях.

– Отлично. Стало быть, ты сосредоточился на том, чего я от тебя и добивался. Тому, кто желает стать мастером плетения, следует развить в себе способность очищать разум от разной шелухи и оставлять лишь необходимое.

– А плетущему, стало быть, необходимы камни?

– Не умничай! – шлепнул меня по руке Маграб. – Слишком сильно задираешь нос, к добру это не приведет.

Я хотел было запротестовать, однако, заметив, как посуровел учитель, захлопнул рот, проглотив язвительный ответ. Не стоит дразнить Маграба.

– Итак, Ари. Во-первых, плетение требует несокрушимой уверенности, во-вторых – уверенность необходимо поддерживать. Недостаточно создать, следует еще и сохранить то, что ты создал. Сильная воля и сильная вера – два основных принципа, которые позволят изменять мир. Так вот, начнем с малого: ты будешь думать о камнях до тех пор, пока все остальное для тебя не исчезнет.

– Но… ты ведь ничего не рассказал о самих плетениях! – Я заерзал на месте, по-прежнему беспокоясь, что там с моей задницей. Во всяком случае, она была на месте и точно болела.

Маграб прошелся по трюму, разглядывая мудреные механизмы. Наконец его взгляд упал на гладко выструганную палку, которую я вчера оставил торчать в бочке. Игрушек у меня было немного, и самодельный меч стал одной из них. Порой, если оставались силы, я сражался со своей тенью.

Сражался – громко сказано. Обычно я просто суматошно размахивал руками с риском выбить себе глаз – это было куда ближе к истине, вот только ребенок истину видит не так отчетливо, как взрослый.

С другой стороны, со временем я понял, что в детских мечтах истины порой гораздо больше, чем считают взрослые. С годами мы нередко ее забываем и снова ищем – но уже в потемках.

Маграб осмотрел меч и несколько раз им взмахнул, рассекая воздух с приглушенным свистом.

– Пожалуй, эта штука годится.

– Годится для чего?

– Для ученика, который забегает вперед и не видит, что находится у него под носом.

Я помолчал, раздумывая над словами учителя.

– А что у меня под носом?

– Например, я, причем с клинком, – отозвался Маграб, встав прямо передо мной.

Подбросив меч на ладони, он сделал выпад и попал мне в руку. Слишком слабо для того, чтобы причинить серьезную боль, однако достаточно сильно, чтобы я ощутил жалящий укол и понял мысль учителя. Потерев ушибленное место, я бросил на Маграба свирепый взгляд:

– Не люблю, когда мне делают больно! – Разумеется, Маграб не мог знать, через что мне пришлось пройти, но малейший тычок заставлял меня буквально вскипать от ненависти. Вот и сейчас руки невольно сжались в кулаки. – Не делай так больше, – процедил я сквозь стиснутые зубы.

Учитель глянул на мою пораженную руку, затем перевел взгляд на лицо:

– Неприятно, правда?

Я кивнул, сжав челюсти так, что едва не сломал зуб.

– Вот и хорошо. Мастер плетения не может отвлекаться на посторонние раздражители. Ум должен оставаться чистым, а сам ты – бесстрастным. – Он вновь направил на меня острие меча. – Даже сейчас тебе следует мысленным взором видеть лишь камни. – Каждое слово Маграб подчеркивал взмахом клинка.

Я одарил его испепеляющим взглядом, способным обратить деревянное лезвие в пепел.

– Представь, что ты один, мальчик, – промолвил учитель, нанеся новый удар. – Здесь только ты и камни. Жаждешь стать плетущим? Так доверься мне. – Я слегка остыл и выдохнул, сосредоточившись на булыжниках. – Освободи в своем уме пространство и для одного, и для другого. Раздели свой мозг на две половинки. Пусть каждая из них будет пуста, словно беззвездная ночь. Каждая половинка посвящена одному из двух камней. Понял? Больше для тебя ничего не существует – для посторонних вещей в твоем разуме просто нет места.

Полностью очистить разум – задача не из простых. Некоторое время я сидел неподвижно, прокручивая в голове бесконечный поток вопросов и мучительных мыслей. Потом пришла пустота – я словно нырнул в море тьмы. Ткань сознания разделилась на два темных зеркала, в каждом из которых плавало отражение камня.

Я удерживал это состояние сколько мог, пока в мозгу не возникло два очага тупой боли. Руки, сжимающие булыжники, отяжелели и словно отделились от тела. Боль заполнила голову целиком, и мне захотелось попросить пощады.

– Что чувствуешь? – Вопрос Маграба нарушил созданный в уме образ. Темнота рассеялась, камни исчезли.

Моя грудь бурно вздымалась, и я попытался выровнять дыхание.

– Устал, как будто мозг работал круглые сутки. Почему так?

– Большинство людей никогда не используют свой разум подобным образом, – улыбнулся Маграб. – Живут так, как того требует от них жизнь. Лишь немногие готовы делать то, чего им хочется, а ведь это первый шаг на пути становления плетущего. Добьешься ясности ума – сможешь сохранять в сознании заранее заданный совершенный образ, потом и несколько образов. Это начало начал для того, кто стремится воздействовать плетением на мир. – Поднявшись, он взял жестяную кружку и направился к бочке. Набрав воды, вернулся и поставил кружку между нами: – Что видишь?

– Воду, – с ходу брякнул я, однако Маграб, очевидно, ждал от меня иного ответа.

– Допустим, но что о ней можно сказать? – терпеливо улыбнулся он, указав пальцем на колышущуюся жидкость.

Поразмыслив, я все же не смог ничего добавить.

– Вода в кружке – чистая, – вздохнул Маграб.

Я криво усмехнулся:

– Ты ее просто не пробовал, Маграб. Я этой водой моюсь.

Он фыркнул, подобрал с пола мусор и опустил его в кружку.

– Очень может быть, однако смотри. – Маграб помешал воду пальцем. – Что скажешь теперь?

– Теперь она грязная, – буркнул я, разглядывая мутную жижу.

– Хорошо. Давай подождем и понаблюдаем, – кивнул учитель.

Мы ждали. Смотрели. Не знаю, сколько прошло времени до тех пор, пока на лице Маграба не появилось удовлетворенное выражение. Знаю одно – в окне моего трюма забрезжил вечерний свет, бросая на пол мягкие золотисто-оранжевые отблески.

– Что видишь сейчас, Ари?

Мусор осадком опустился на дно кружки, и поверхность снова стала прозрачной.

– Вода опять чистая. Ну, если так можно сказать.

Маграб кивнул.

– Запомни наш опыт. Любой ум очищается, если ты даешь ему для этого определенное время. Хочешь быть плетущим – учись погружаться в безмолвие и очищать сознание, не обращая внимание на то, что происходит вокруг. Итак, этим и займемся, – указал он на булыжники. – Сиди и думай о камнях.

Мы застыли в неподвижности и сидели так всю ночь, пока мои мозги не начали кипеть. Кажется, я спал и мне снились проклятые каменюки.

Маграб тогда и не подозревал, каким хорошим наставником оказался. Пожалуй, слишком хорошим.

С двух камней все и началось.

13

Пауза. Вопросы

Элойн дернула меня за рукав, и я сделал паузу. Мы обменялись долгими взглядами. Похоже, у певицы есть вопросы.

Дождь почти стих, и с неба срывались лишь редкие капли. Наверное, скоро закончится. Элойн все еще прижималась ко мне. Ее глаза излучали мягкое тепло, способное высушить промозглую сырость.

– И как же ты это сделал?

– Сделал что?

– Ты ведь вызвал огонь в той таверне. А говоришь, что плетущий не может его породить.

Я промолчал, и Элойн слегка покусала губы, видимо, обдумывая следующий вопрос:

– Расстроился, что заметила несоответствие?

Я поднял бровь:

– Ткнул концом посоха в очаг и сплел вокруг него воздушный поток, несущий и подпитывающий пламя. Дальше оставалось лишь его направлять.

– Не тогда, – покачала головой она. – В другой таверне, когда за мной пришли пастыри.

Итак, она и вправду кое-что поняла. Объяснить я мог, вот только желания рассказывать эту часть истории не было. Не хотел вновь будить старую боль.

– Ты права. Я действительно вызвал огонь, не имея источника.

Элойн повременила, дожидаясь более подробного ответа. Затем поняла, что ничего не светит, положила руку мне на плечо, и меня вдруг пронизала боль – словно бритвой полоснули, а не ногтем.

Ахнув, я отпрянул и потер то место, куда она воткнула свои коготки.

– Зачем ты это сделала?

– Кто обещал быть джентльменом? И кто уклонился от ответа?

Вспыхнувшая на ее лице улыбка запросто могла снять боль. И почти сняла.

Я снова помассировал плечо, и Элойн издала тихий смешок:

– Ну-ну. Ничего я такого не сделала. В твоей жизни бывали раны и пострашнее, правда?

– Обычная ошибка, – прищурился я. – Принято думать, что сильная боль делает тебя нечувствительным к укусу комара. Неправда: больно и так, и этак. Чем больше ты вытерпел в жизни, тем более ты уязвим. Боль – она и есть боль, как ни крути.

Элойн не сводила с меня глаз, а я тем временем незаметно нашел ее бедро и хорошенько ущипнул в ответ.

Она в свою очередь ойкнула, дернулась в сторону и, взмахнув рукой, угодила точно в то место, по которому несколько секунд назад прошлась ногтями.

– Ну, тебе ведь приходилось испытывать и более сильную боль, верно? – бесстрастно осведомился я. – Понимаешь, что я имел в виду? Итак, допустим, мне удалось научиться вызывать огонь из ничего. Знай, что за это пришлось заплатить высокую цену. У любой силы есть цена. Сила приходит с болью – большой или малой. Все зависит от того, кто ты есть. Я своей болью пока делиться не готов, хотя и не расстроился, что ты обратила внимание на мою особенность. Даже рад. Гораздо хуже, когда человек просит тебя рассказать историю и не может терпеливо дождаться ее завершения. – Я возмущенно взмахнул рукой. – А между тем слушателю следует сосредоточиться – как приходилось мне при работе с камушками.

Сложив руки на груди, Элойн одарила меня раздраженным взглядом, однако я, поднявшись на ноги, и глазом не моргнул. Певица осталась сидеть, лишь склонила голову к плечу:

– То есть твой рассказ подошел к концу?

– Разумеется, нет. По-моему, нам следует выбрать более уютное место, где можно погреться и нет дождя.

Элойн закатила глаза:

– Сколько раз я это слышала! – Она протянула мне руку, и я помог ей встать. – Позволь догадаться… Не так уж много здесь уголков, где мы могли бы укрыться, учитывая поздний час и те неприятности, в которые нам удалось влипнуть. Оба мы промокли, оба – чужаки в незнакомой стране. С деньгами у нас не особо. Итак, ты только что подумал о своей комнате. Угадала?

Я не сдержал улыбку, а зря: уж очень озорной и по-волчьи голодной она вышла.

– Насчет неприятностей ты права. Час действительно поздний. Мы и вправду до нитки промокшие странники в чужой стране. И все же я подрядился дать здесь несколько представлений, за что мне выделили комнату в этой таверне. – Я повернулся и указал на выход с крыши: – Устроит ли тебя подобный вариант? – Подмигнув ей, я расплылся в улыбке.

Элойн нахмурилась, хотя ее глаза весело блеснули. Хмыкнув, она подобрала юбку и прошла в дверь.

– Надеюсь, что устроит.

Я изобразил полный достоинства кивок и последовал за певицей. В коридоре обогнал ее и направился к своей комнате:

– Уж не знаю, стоит ли оно того…

– Это смотря что ты сейчас скажешь.

Я не видел выражения ее лица и оборачиваться не стал, однако что-то подсказывало: Элойн наслаждается происходящим.

– Я ничего не имел в виду, кроме предложения посидеть в тепле, подальше от ливня, где ты послушаешь продолжение истории. Просто не знаю, выдержишь ли ты до конца.

– Хм… Я все-таки женщина и способна выдержать куда больше, чем тебе кажется. Впрочем, некоторые дамы оскорбились бы, подумав, что этим твои предложения и ограничатся.

– И ты – одна из таких дам?

– Еще не решила. Дай мне время. Прояви терпение, как со своими камешками, – и все выяснится.

Мы дошли до моей двери, и я, распахнув ее настежь, отступил в сторону:

– Моя история стоит того, чтобы дождаться ее окончания. Однако слово за тобой.

Элойн положила ладошку мне на щеку и приблизилась почти вплотную, так, что я ощутил ее теплое дыхание.

– Что ж, наверное, зайду к тебе в гости – дослушать-то хочется. – Она мягко оттолкнула меня и перешагнула порог. – Считай, что я любопытна. А любопытство мое удовлетворить нелегко.

– Уж не знаю, что о тебе и думать.

Вроде бы я бормотал себе под нос, и все же Элойн обернулась, уперла руки в бедра и наградила меня взглядом, обещающим новый щипок. Раз обещала – сделает, причем наверняка в самый неожиданный момент.

Впрочем, похоже, наказание я заслужил. Пытаясь успокоить свою даму, я указал на ширму в углу комнаты:

– Если желаешь, могу просушить твою одежду.

Элойн вопросительно приподняла бровь и заметно смягчилась:

– Вот как?

Положив руку на грудь, она сжала в кулачке ткань своего платья, словно опасаясь, что я немедленно его сниму.

– Значит, стоило нам войти в твою комнату, и ты уже замыслил меня раздеть? – Гостья испустила преувеличенно гневный вздох. Хорошая игра…

Разумеется, я понимал: меня дразнят. И все же мои щеки окрасились румянцем.

– Я лишь думал просушить…

Ее улыбка была столь порочной, что я сбился с мысли и решил – не стану пытаться сплести теплый ток воздуха.

– Не каждый мужчина сделает подобное предложение. Извини, я-то решила, что ты хочешь согреть меня, а не мою одежду, – улыбнулась Элойн, прижав ладошку к щеке.

Ни дать ни взять – застенчивая девица.

– Нет-нет, – заикаясь, пробормотал я, ощущая себя полным идиотом. А так хотелось сказать что-нибудь умное…

– Нет? – взлетели вверх брови Элойн. – Знаешь, настоящую женщину подобный ответ серьезно обидел бы. – Она отвернулась. – Значит, затащил меня в свою комнату, а теперь в кусты?

Ее плечи вздрогнули, и несведущий наблюдатель мог бы решить: вот-вот заплачет. Однако, услышав тихий смешок, я вздохнул спокойно и бросил на Элойн сердитый взгляд:

– Забавляешься? Рад за тебя.

Она повернулась и, сдерживая смех, приложила ладошку ко рту:

– Ох, еще как!

Я подавил желание показать ей язык.

– Что ж, если ты намерена остаться в мокрой и холодной одежде…

– Хм… Значит, выбор невелик? Либо сидеть в сыром платье и мерзнуть, либо позволить тебе меня согреть?

Я пришел к выводу, что обыграть Элойн в словесной пикировке не удастся, и, решив схитрить, поманил ее к себе:

– Подойди, кое-что покажу.

Она сделала шаг вперед, и наши носы едва не соприкоснулись.

– Так достаточно?

Опасаясь стукнуть ее головой в лоб, кивать я не стал. Взял за руку и заставил приложить ладонь к моей груди. В голове немедленно замелькали древние формулы.

– Вент – это раз…

– Что-что?

Я не обратил внимания на ее вопрос, начав сворачивать материю разума. Моя одежда выстирана и разложена для просушки на летнем солнце… Образ удвоился, затем отразился уже на четырех гранях восприятия. Еще миг, и сознание уподобилось пчелиным сотам, в каждой из которых висела сухая и теплая одежда.

– Эрн – это два…

Я твердо удерживал в сознании созданные образы, обретя несокрушимую уверенность в том, что под ливень и вовсе не попадал. Свежая рубаха, на улице погожий день, тепло…

Рука Элойн на моей груди вздрогнула. Похоже, женщина испытала невольное желание отпрянуть, однако справилась с собой и провела ладонью по совершенно сухому рукаву.

– Ни капли воды… Но как?

– Об этом ты узнаешь из продолжения истории, – улыбнулся я и многозначительно на нее посмотрел. – Если, конечно, у тебя есть время и терпение. Хорошая история подобна плотской любви. Она увлекает, обещает, дразнит, и если слушатель терпелив, а повествование выстроено как должно – то рано или поздно наступит катарсис.

Элойн закатила глаза:

– Похоже, у нас разный жизненный опыт. Мужской и женский катарсис – далеко не всегда одно и то же.

Я оттянул вдруг сдавивший шею воротник.

– Эншае позволила мне получить серьезный опыт… очень серьезный.

– У нее вполне определенная репутация. – Голос Элойн вдруг стал сухим и хрупким, словно керамическая ваза.

Я поздно осознал, какую сделал глупость, однако попытался исправить положение:

– Люди по большей части знакомы лишь со сплетнями об Эншае. Правду же могу рассказать только я. Кстати, разница действительно есть. Хороший сказитель всегда знает, когда следует испытать на публике магические умения, – история от этого только выиграет. Итак, позволишь ли ты просушить свое платье? – Я медленно вытянул руку и зажал между пальцами складку ее юбки.

– Договорились, – кивнула Элойн. – Все же тебе следует объяснить, почему свою одежду ты высушил прямо на себе, а я обязательно должна была скинуть платье.

По ее лицу промелькнула порочная улыбка, и мое тело окатила теплая волна. Вот только магия тут была ни при чем.

Сделав вид, что откашливаюсь, я взял паузу, ибо своему языку уже не доверял.

– Ощутить плетение непосредственно на себе и сохранить самообладание дано не каждому. Кроме того, мне не хотелось бы вторгаться в твою личную ауру.

Слегка отстранившись, Элойн прошептала, словно размышляя вслух:

– Не каждый мужчина задумается о том, что его поступки могут нарушить чужую ауру…

Мне вдруг захотелось положить руки ей на плечи, успокоить, однако, судя по ее напряженной позе, желаемого я не достиг бы. Элойн дрожала, словно лист под осенним ветром. Тронь его – сорвется с ветки и улетит.

Стараясь не делать лишних движений, я вновь заговорил:

– У человека имеются разные ауры. Далеко не все об этом знают, однако священные оболочки могут быть не только внутри нас, но и снаружи. – Я развел руки в стороны и очертил большой круг. – Каждый человек занимает невидимое глазу пространство, созданное одной из наших составляющих, и оно больше, чем физическое тело. Кто-то отождествляет его с душой, хотя они неправы. Плетение, к которому я прибегну, затронет этот невидимый кокон. Не знаю, какие ощущения ты испытаешь, потому и прошу удалиться за ширму и снять платье. Вот и все.

Оставалось надеяться, что мое объяснение успокоит Элойн.

Ответила она быстро, сделав пару шагов навстречу и прижавшись к моей груди. Мокрым платьем – к сухой рубахе. Впрочем, я нимало не возражал.

– Хотелось бы испытать это ощущение…

На подобный ответ я рассчитывал и, прикрыв глаза, погрузился в глубь граней восприятия.

Каждый из нас подсознательно осязает свой внешний кокон. Частенько от этого ощущения отмахиваются, считая его детскими выдумками или суевериями. Тем не менее оно существует – если угодно, можно назвать его шестым чувством. Точно такая же сверхъестественная способность проявляется у любого животного, почуявшего на себе посторонний взгляд.

И мы сознаем, когда нечто вторгается в нашу ауру. Неважно, зряч человек или слеп. Он знает.

Я впитал в себя ауру Элойн, тихо гудевшую, подобно вибрирующей струне мандолины. Кроме звука, мое внимание привлекло кое-что еще. Одна из ее душевных составляющих напоминала закаленный железный стержень, не желающий сгибаться, что бы с ним ни делали. Я ощутил настороженность и в то же время силу. Элойн никого не боялась.

Я не глядя вытянул к ней руки, и она, сжав мои кисти в ладонях, медленно провела их вдоль своего тела, позволив мне создать необходимую мысленную картинку.

– Вент…

Платье без единой морщинки, сухое и теплое…

– Эрн…

Элойн содрогнулась, однако стояла твердо.

– Как странно!

Я промолчал, удерживая плетение до тех пор, пока оно не завершило работу. Мои руки скользнули по теплой женской коже; холод из нее ушел, словно Элойн посидела у костра. Захотелось задержать ее в объятиях, однако в мозгу тут же всплыло давнее воспоминание о человеке, словно согретом солнечным лучом, с которым мы обнимались точно так же. Я инстинктивно отпрянул.

Ворот плаща как будто налился свинцом и снова сдавил мне шею. Я встряхнул головой, избавляясь от видения.

– Прости, если что-то не так.

Элойн молча осмотрела свое платье, перебирая пальчиками его складки, словно искала подвох.

– Я не почувствовала, как из него уходит влага… Раз – и сухое. Никакого перехода вроде «холодно, тепло, горячо». Как во сне. Даже следов не осталось, будто и не была под ливнем. – Она задумчиво примолкла, плавно взмахнув рукой. – Вокруг меня что-то двигалось и менялось, будто в воздухе зарождались токи.

Умна… Мне в свое время не удалось понять смысл формулы с первого раза.

– Это и было воздействие на внешний кокон. В конце концов мы дойдем до рассказа о созданном мной плетении. – Я опустился на кровать. – Но не сразу. Мои первые опыты были совсем иными, они и вошли в первую часть истории. Впрочем, все зависит от того, кто ее рассказывает.

Присев рядом со мной, Элойн уставилась на меня удивленно распахнутыми глазами.

– Итак, ты получила ответы на все вопросы и дала мне право кое о чем спросить тебя. – Метнув на нее выразительный взгляд, я намекнул, что право свое обязательно использую. – И все же, коли приходится сегодня играть роль джентльмена, мои вопросы подождут.

Откашлявшись, я слегка наклонил посох, чтобы его рукоять оказалась от меня на расстоянии вытянутой руки.

В груди зародился глубокий вздох, и я представил себе, как он набирает силу, способную сдвинуть с места облако или захлестнуть волной морское судно.

– Ан…

Я выдохнул, нарисовав в уме картинку: струя воздуха, обвившись вокруг посоха, смыкается в тугое кольцо. Внутри меня возник клубок пламени, и я размотал огненную спираль, свернув ткань разума, как делал в той таверне. Потянул пылающую нить за хвостик и заговорил:

– Вент… Эрн…

Выпущенная из легких струя воздуха вспыхнула и расцвела извивающимся оранжевым языком пламени.

– Хочешь знать об огне? Желаешь услышать, как я его вызываю, не имея источника, как сплетаю его с воздухом, как им управляю? Нет, меня никто не научил порождать пламя, подобно Браму. Я сам осмелился создать в себе его вечный источник, который с тех пор храню. Эта часть моей истории далека от того места, где мы остановились, однако расскажу тебе о первых шагах на пути к настоящей магии. Пройдя по нему, я научился вызывать огонь и стал Ари Неопалимым, героем, что возжег вечное пламя. Я изучил и постиг его лучше, чем человек понимает собственное тело. Сроднился с ним. В первую очередь следовало выяснить, где и как искать в себе пламя. Я не знал, с чего начать, однако Маграб направил меня в нужную сторону. И надо сказать, что я превзошел древних мастеров плетения. Но, прежде чем погрузиться в рассказ о поисках огня, тебе следует узнать историю свечи и пламени.

Я сосредоточился на своем посохе, представив на его конце тусклую мерцающую искру. Крошечный огонек покачался, грозя вот-вот погаснуть, и все же ожил, подпрыгнул и затрещал, подобно фитильку свечи, освещающей темную комнату.

14

Свеча и пламя

– Для того чтобы стать плетущим, тебе необходим Атир, Ари, – сказал Маграб, покрутив у меня перед глазами камень.

К счастью, сегодняшний урок прошел наверху, на театральной сцене. Вчера мне снова пришлось ее почистить и натереть – иначе такого права я не заслужил бы. Ночью спал плохо, однако труды того стоили. Лицедеи сегодня в основном репетировали поодиночке, а кто-то подался в город, так что сцена была в нашем распоряжении.

На голову мне упал какой-то предмет и отскочил на колени. Я поморщился от тупой боли. Камень?

– Это еще зачем?

– Ты был невнимателен, – улыбнулся Маграб и подобрал камень.

Я сердито уставился на него, однако решил не врать и не спорить.

– Итак, Атир – краеугольный камень мастерства, – продолжил учитель, выразительно постучав себя по голове. – Если не научишься создавать нужный настрой – плетущего из тебя не выйдет. Без веры удачного плетения не получится. Более того – все может закончиться очень плохо.

– Плохо? – удивленно нахмурился я.

Маграб сжал губы в тонкую линию, и его лицо затвердело.

– Плетение тебе создать удастся, однако ты потеряешь над ним контроль, а это опасно. Пойми, мы вмешиваемся в законы и принципы, по которым живет мироздание. Представь, что значит утратить управление…

Он мог не продолжать: я догадывался, что случится, если плетение сработает неправильно. При первой нашей встрече Маграб создал огонь на своей ладони и удерживал, не давая ему вырваться на волю. Что произойдет, если плетущий сотворит огромный факел, а потом его воля ослабнет? Этак можно спалить здание, а то и целый квартал. Или все королевство.

– А еще ты можешь потерять себя. Честно – не знаю, что хуже, Ари.

Я вылупился на учителя, ожидая продолжения, и тот снова поднял упавший мне на голову голы́ш.

– Ты ведь помнишь упражнение с камнями, не так ли?

Я кивнул.

– Некоторые плетущие способны удерживать в уме образ так долго и настолько прочно, что все остальное для них перестает существовать. Есть риск раствориться в гранях своего разума и утратить себя навсегда. Я видел, как мастера плетения сходили с ума, угодив в ловушку собственного восприятия. После этого ты лишаешься возможности действовать. В итоге человек превращается в слюнявую куклу, ломается, соскользнув в глубины сознания.

Я хотел было задать вопрос, однако Маграб поднял палец:

– Да, плетущий ломается, когда заходит слишком далеко. Формула срабатывает неверно, и разум, пытаясь вновь и вновь выполнить плетение, попадает в мертвую петлю, созданную гранями восприятия. Так можно убить не только себя. Представь утратившего над собой контроль человека, раз за разом повторяющего боевую формулу.

Не хотелось бы мне попасть в такое положение. Потерять рычаг управления плетением – это одно. А спрыгнувший с катушек мастер, неустанно твердящий магическую формулу, – немного другое. Он ведь знать не знает, что творит. Я содрогнулся.

– Вот почему мы начинаем с развития разума ученика, Ари. – Маграб снова постучал себя по лбу. – Разум – оружие и щит плетущего. Его опора. Не разовьешь его как следует – не сможешь ни создать плетение, ни удержать его. – Он уронил камень на сцену, придав веса своим словам. – Нам требуется сильный ум.

Я облизал губы. Вопросов было множество, однако получится ли вытянуть из Маграба ответы? Он знал, что я нетерпелив, и все же мне удалось доказать, что слушать я умею и готов посвятить себя изучению мастерства.

– Что такое грани восприятия?

Покачав головой, Маграб тяжело вздохнул:

– Ты забегаешь вперед, Ари. Начинать надо с Атир – столпа веры. Атир – уверенность в том, что образ, который ты пытаешься удержать в голове, реален. Без него ничего не сделаешь. С тем же успехом можно приказать собаке стать кошкой и ждать, что она повинуется. Надеюсь, тебе будет сопутствовать удача. Вот над созданием Атир мы сегодня и поработаем.

Маграб предложил не совсем то, чего я ожидал, однако это был большой шаг вперед. Мой разум даже во время сна представлял собой два черных зеркала, в которых отражалась пара камней. Справляя нужду, переодеваясь, совершая вечерний туалет, я думал о двух булыжниках. Так продолжалось несколько недель подряд. Камни, камни, чертовы камни!

Запросто можно в обморок грохнуться.

Видимо, Маграб читал мои мысли, потому что вытащил из складок хламиды чайную свечку.

– Принес для тебя. Сегодня будем знакомиться с огнем, учиться удерживать в уме его зрительный образ. Если получится – значит, ты способен сворачивать материю разума. Изучи историю огня. Освоишь ее – сможешь постигнуть и истории иных явлений нашего мира.

Судя по тону Маграба, новый этап обучения был чрезвычайно важен, хотя подробных объяснений я в тот раз от него не дождался.

– Любая сущность имеет свою историю, – согласился я.

На том стоял мой мир, и я твердо верил: постигнешь историю человека или явления – поймешь о нем и все остальное. Проще сказать, чем сделать, и тем не менее…

– И каждая из них стоит того, чтобы ее познать.

Маграб кивнул:

– Верно. Подобное знание создаст в тебе основу веры в свою способность воздействовать на все, что станет целью твоего плетения. Кстати, не каждый плетущий со мной согласится, но я – сторонник силы, которую дает история, Ари. Именно поэтому я здесь.

Похоже, намекает на тайную легенду – они обсуждали ее с глазу на глаз с Халимом. Я не знал о ней ровным счетом ничего.

Существуют разные виды голода, кроме желания поесть. Например, я всегда был голоден до историй и до магии, хотя и то и другое может подвергнуть тебя опасности.

– Так что там за история? – Я сделал все, чтобы произвести на Маграба впечатление щенка, ждущего подачки. Об искусстве лицедейства мне было известно не так много, однако, когда требовалось играть, я делал это неплохо, потому скорчил жалостливую гримасу.

– О, прекрати, Ари, – закатил глаза учитель.

Поставив свечку на пол, он зажал фитилек между пальцами. Его губы зашевелились, и хотя мы сидели почти бок о бок, я не расслышал ни слова. Маграб быстро потер фитиль, словно пытался добыть огонь первобытным способом. Искра и вправду вспыхнула, и учитель отдернул руку. Маленький язычок пламени заколебался, клонясь то в одну сторону, то в другую, будто не мог решить, какое направление выбрать.

– Теперь смотри на него до тех пор, пока в сознании не останется сплошная темнота с огоньком посередине. – Маграб поднял руку, предупреждая мой вопрос. – Картинка в твоем мозгу должна застыть так, чтобы огонек не плавал.

Я глянул на свечу:

– И какой в том смысл? Ведь на самом деле он движется.

– Верно, – улыбнулся Маграб. – Однако твоя задача заключается в том, чтобы представить себе не реальную картинку, а то, что я тебе велю. Плетущий управляет образом, который держит в голове. Если желаешь обрести способность менять мир – научись придавать в уме нужную форму хотя бы вот этому огоньку. – Наклонившись, он постучал пальцем по моей голове.

Я уставился на язычок пламени, танцующий, словно травинка на ветру, однако уловить четкого ритма его движений не сумел. Двигался огонек, будто подчиняясь капризу.

Маграб поднялся и отошел в сторону.

– Ты куда? – всполошился я.

– Пойду поговорю с Халимом. Об историях.

Я едва не дернулся за ним, но остался на месте, выбирая из двух вариантов. Либо сижу и выполняю задание, что позволит мне развить свой ум и сделать шаг на пути к искусству плетения, либо пристаю к Маграбу с вопросами насчет таинственной истории.

Все равно что выбирать между водой и воздухом. Опытный человек скажет: недостаток воздуха погубит тебя быстрее, чем жажда; только это ерунда. Время убивает нас так или иначе, и вопрос не в том, насколько быстро, а в том, что тебе нужно для жизни именно сейчас. Мне требовались истории и та магия, которой они пропитаны, однако в итоге я решил, что плетения для меня на первом месте. О чем Маграб говорил с Халимом, выпытаю после. Уж как-нибудь.

Я устроился удобнее и смотрел на свечу до тех пор, пока ее огонек не запылал в моей голове. Устав, закрыл глаза. Неподвижный и яркий язычок никуда не делся, и я удерживал его в сознании твердо, как раньше – надоевшие до смерти камни. Ни на что не отвлекался, поэтому пламя не плясало и не гасло.

Настоящий огонь себя так не ведет, и усилие отозвалось в самой середине черепа, затем боль сместилась ко лбу. Вскоре у меня появилось ощущение, что голову изо всех сил сжимает десяток крепких рук, пытаясь ее раздавить. Боль росла, а вместе с ней – искушение все бросить. Хотелось спать, но я отогнал дрему и удвоил старания.

На верхнюю губу упала капелька влаги, и я почувствовал вкус меди и соли. Невольно распахнув глаза, дернулся и отпустил мысленный образ.

Из носа выкатилась струйка крови. Голова гудела так, словно меня пнули ногой в висок, и все же мной овладела эйфория.

Тот, кто знает, какое испытываешь наслаждение, заваливаясь в постель после тяжелого трудового дня, меня поймет. Я словно несколько дней подряд таскал кирпичи на стройке.

Неожиданно до меня дошло, что мой разум окреп – во всяком случае, его область, которую я мог контролировать, расширилась. Если Маграб не лукавил, то должна была усилиться и способность управлять этим пространством.

Я с трудом совладал с желанием откинуться на спину. Горящий огонек вновь приковал к себе мое внимание, и я забыл обо всем, кроме свечи.

Впрочем, голова ныть не перестала, а теперь заболели еще и глаза. Картинка начала сопротивляться, хотя я потратил уйму времени, чтобы заставить ее замереть. Огонек возобновил пляску, повинуясь только ему понятному ритму, – то качался, то подпрыгивал. Вырос, затем уменьшился до крохотной искорки и вновь вернулся к прежним размерам. Я словно наблюдал за живым существом, не желающим, чтобы его свободу ограничивали. Огонь боролся, стремился вырасти и вырваться наружу; его удерживала лишь свечка с фитилем да жестяная банка.

– Как успехи?

Я резко выпрямился. Грудь вдруг пронзило ледяной иглой, дыхание пресеклось. Посчитав до десяти, мне удалось умерить сердцебиение и очистить усталый мозг.

Маграб, держа в руке деревянную чашу, поднялся на сцену. Поставив ее на пол, он положил сверху тонкую, свернутую вдвое лепешку и указал на пищу:

– Наверное, ты хочешь перекусить?

Что там в чаше? Непривлекательная коричневая взвесь, плавающая в жидкости такого же цвета…

– Терпеть не могу чечевицу, – надулся я.

Схватив лепешку, Маграб взмахнул ею в воздухе:

– С хлебом пойдет все что угодно, Ари. С хлебом и… маслом, – добавил он после театральной паузы.

Я уставился на лепешку, по-местному – тори. Как сияет ее аппетитная мякоть… Моя рука словно зажила собственной жизнью. Поднялась, выхватила у Маграба тори и оторвала кусочек. Я тут же сложил его в виде лопатки и погрузил ее в похлебку. После первой ложки появилось ощущение сытной еды, а после второй я почувствовал аромат, который придавали похлебке специи.

Можно сколько угодно ненавидеть чечевицу – например, если тебя ею кормят каждый день, – однако голод она утоляет. Я ел как заведенный, и наконец Маграб положил руку мне на плечо.

– Полегче, мальчик. Подавишься. Торопиться не следует ни в плетениях, ни в еде. – Он кивнул сам себе и повторил: – Как успехи?

– У меня получается, – не переставая жевать, невнятно ответил я и указал на кровавый след над верхней губой. – Было больно, но я сумел удержать огонек и заставил его замереть.

Изогнув брови, Маграб изучил мое лицо.

– Правда? Хм… Неужели с первого раза?

Я кивнул, и моя ложка перестала погружаться в тарелку с прежней скоростью.

– Впечатляет, – почесал подбородок учитель. – Я в свое время справился далеко не сразу. У тебя дар, Ари.

Я просиял от его похвалы, хотя и сознавал, что ничего особенного пока не совершил. Похоже, своими первыми успехами я был обязан в основном тому, что рос при театре, под крылышком Халима. Не перечесть, сколько историй мне удалось услышать и запомнить во всех подробностях. Свободное время выдавалось по вечерам. Лежа в кровати, я мечтал и повторял то, что узнал за день. Ничего удивительного, что у меня развилось умение мыслить образно и удерживать в голове разнообразные картинки. Упражнения Маграба стали лишь следующим этапом на этом пути.

– Что чувствовал? – испытующе взглянул на меня учитель, явно совершая в уме какие-то подсчеты.

– Ну, как будто мою голову до отказа наполнили воздухом. Еще немного, и черепушка лопнула бы. А сверху на меня словно опустили огромную каменную плиту. Я ведь знал, что огонь движется, и боролся с ним, заставлял замереть. Боролся с двумя живыми существами: с собой и со своим представлением о том, как на самом деле ведет себя огонь.

Маграб что-то тихонько пробормотал себе под нос. Открыл рот, вздохнул и снова закрыл. Нахмурился, помолчал, и наконец его лицо разгладилось:

– Так и есть. Огонь и вправду живой. Никогда об этом не забывай. Я впечатлен тем, что ты делал со своим разумом, но нельзя забывать об осторожности, Ари.

Я округлил глаза, готовясь запротестовать, однако Маграб не дал мне сказать ни слова:

– Позволь закончить. – Он почесал лоб и прищурился, словно ушел в свои мысли. – В нашем мире немало сущностей, которые можно связать плетением. Чем лучше ты понимаешь их природу, тем проще будет действовать. Помни: произнося формулу плетения, ты обязан безусловно верить, что можешь навязать сущностям свою волю. Ничего здесь нельзя делать наполовину. Вера и воля должны быть совершенны и тверды, как сталь из Эразмуса. Выполняя плетение с участием огня, ты должен его понимать, ибо вполне можешь столкнуться с его сопротивлением. Огонь – живая, голодная и дикая субстанция. У него есть собственная воля, и ее следует уважать. Если ты его удержал – значит, сумел навязать ему свою волю. В то же время неподвижность противоречит его природе – огонь привык двигаться, расти, есть. Тот, кто забывает об уважении к его естеству во время плетения, подвергает опасности свои грани восприятия. Так и теряют контроль.

Я осмысливал речь Маграба, забыв, что зачерпнул полную ложку похлебки. Учитель выразился ясно: выполняя плетение, следует сдерживать свой разум. Ты должен быть бесстрастен и сосредоточен на том, что желаешь себе представить, а порой еще нужно понимать ту сущность, с которой взаимодействуешь, учитывать ее волю. Тут требуется бездна мастерства. Не зная, какого ответа ждет Маграб, я кивнул.

– Очень хорошо. – Он махнул рукой, показывая, что я могу доесть. – Знаю, ты готов начать хоть сегодня. И все же поверь: я пытаюсь учить тебя так, чтобы ты не устроил грандиозного пожара. Если не будешь осторожен, то спалишь себя изнутри, клянусь выменем господним!

Его последняя фраза заставила меня крепко задуматься. Значит, можно поджарить себя неосторожным плетением? Предостережение учителя меня отрезвило.

– Мы работаем с древними могущественными сущностями, созданными великим Брамом, Ари.

Я встрепенулся. Что это за история?

– Расскажешь? – вырвалось у меня.

Маграб улыбнулся и задумчиво поскреб голову:

– Почему бы и нет? Но учти, я не сказитель. Скорее подобные способности есть у тебя. И все же… постараюсь. Только дам тебе одно задание, чтобы ты не забыл мой рассказ к завтрашнему утру.

О чем он? Подробностей я не дождался.

– Итак, когда Брам приступил к сотворению мира, ему пришлось использовать формулы плетения. Сам-то он об этом, конечно, не подозревал – умение создавать плетения было частью его естества. Увидев, что творят созданные им люди, он решил научить их своему искусству. Мы воспринимали его учение не так легко, как Шаен. Говорят, те знали формулы, позволяющие сделать создаваемые ими плетения невидимыми для всех, кроме Ситров. Скрытые плетения. Дорого бы я дал, чтобы перенять их опыт…

Глаза Маграба вспыхнули, словно огонек на нашей свечке.

Я не стал ничего говорить о его способностях сказителя. Зашел он вскользь, да еще не с той стороны. Что ж, не каждый умеет рассказывать так, как я.

Юности свойственна самоуверенность, однако жизнь расставляет все по своим местам, пусть из этого закона и бывают исключения.

– Когда Браму стало ясно, что почти никто из людей не обладает даром создавать известные ему плетения, он решил идти иным путем. Научил нас мечтать и мыслить образно. Затем показал, как переносить мысли в реальность. Объяснил, как связаны между собой солнце и луна, тогда люди начали понимать суть одного из его плетений. Видишь ли, они ведь действительно навечно вместе. Луна – старшее из творений Брама; она не знает преград на своем пути. Солнце Брам создал уже после и подчинил его воле луны, скрепив их особым плетением: любое из светил не могло навсегда исчезнуть с небосклона. В то же время они обречены вечно сменять друг друга.

Ничего себе плетение, если им можно связать два огромных небесных тела! Я понял, что это значит, и получил представление об одной из формул. Во всяком случае, так мне тогда казалось.

– Выходит, можно связать между собой две сущности?

– В каком-то смысле, – кивнул Маграб, указав на свечу и пламя. – Сосредоточься на огне и продолжай упражнение, а я буду рассказывать дальше. Только теперь попробуй удержать картинку живого пламени. Пусть его мысленный образ колеблется как в реальности. Глаза твои будут закрыты, но огонь у тебя в уме должен совершать точно такие же движения, как на свече.

От неожиданности я подавился. Попытался проглотить кусок – ничего не вышло. Попробовал выплюнуть – тоже тщетно.

* * *

– Обычно в подобных случаях выручает настойчивость, Ари.

Я вздрогнул и уставился на Элойн. Та с улыбкой смотрела на меня. Остроумие я ценю, как и любой нормальный человек, однако не посередине же рассказа! Не сводя взгляда с певицы, я продолжил.

* * *

Вскочив на ноги, Маграб дважды ударил меня по спине. Непрожеванный кусок выскочил наружу, и я, откашлявшись, быстро утерся.

– Кажется, я тебе уже говорил о терпении?

Слава богу, у Маграба хватило такта меня не унижать.

– Да, да, но могу ли я догадаться, в которую сторону колыхнется пламя, если у меня закрыты глаза?

– Верно говоришь, – усмехнулся учитель. – Вот тут и должна действовать сила.

Должна… Не «будет», а именно «должна». Похоже, Маграб не уверен в моих способностях.

Я вырос отверженным и презираемым из-за касты, к которой принадлежал, и, вопреки общему мнению, рано научился добиваться своего. Ненавидел людей, считающих, что я сдамся, раз жизненные обстоятельства выше меня.

Я не родился ни хитрым, ни сообразительным. Сама жизнь заставила меня воспитать в себе эти качества, иначе как выживать? Я не был самым умным мальчиком в округе, но развил ум. Поэтому, улыбаясь Маграбу, принял решение: докажу ему, что могу стать плетущим!

Ему – и всему миру.

Конечно, я не знал наверняка, что преуспею. Хотел – да. Однако порой желания и настойчивости бывает достаточно.

– Вот здесь и пригодится твоя способность к сказительству, Ари. Хороший сказитель всегда умеет не только говорить, но и слушать. Во всяком случае, так считает Халим.

С этим не поспоришь…

– Следи за огнем. Слушай его. Когда будешь готов, поймешь, что, закрыв глаза, ты продолжаешь его слышать, а значит – и видеть. Не рассчитываю, что ты справишься с задачей за раз. Я потратил месяцы, прежде чем приблизился к способности предсказывать, как поведет себя язычок пламени. И приблизился неплохо: не могу сказать, что изучил историю огня от и до, но связывать его плетением научился.

Я подчинился, вернувшись к наблюдению за свечой. Месяцы? Да я освою этот прием за несколько дней! Мой пристальный взгляд мог расплавить воск.

Маграб возобновил свой рассказ о Браме:

– Брам показал человечеству, как действуют законы мироздания. Объяснил, что каждая сущность в мире связана особым плетением. Предмет, который взлетает в небо, обязательно упадет вниз. Со временем упадет все что угодно – будь то камень или уставшая птица. То есть любая сущность, которой не место в небе, рано или поздно окажется на земле.

Я не мог сказать, что это такое уж тайное знание, однако предпочел держать язык за зубами. Обычно Маграб подбирался к сути вопроса постепенно – весь вопрос в том, когда и как.

– Едва люди усвоили урок, Брам показал, каким образом действует одно из плетений. – Маграб направил один палец в потолок, другим ткнул в пол. – Что видишь?

Я сделал лицо кирпичом:

– Свечу и пламя.

Шлеп!

Удар по руке не причинил мне особой боли, однако урок я запомнил.

– Иногда умных засранцев хвалят. А порой они зарабатывают затрещины, Ари.

Я прикусил язык, сдержав вертевшуюся на нем острóту, способную рассмешить лишь моего сверстника. Обычно за словом в карман я не лез, но на ходу учился сдержанности.

– Попробуем еще раз. Что ты видишь?

Пришлось дать напрашивающийся ответ – все равно непонятно, на что намекает Маграб.

– Один твой палец указывает на крышу, а второй – на пол.

Учитель оторвал палец от поверхности сцены и взмахнул рукой.

– И да, и нет. На самом деле ты видишь две точки окружающего нас мира. Одна находится наверху, вторая – внизу. Как думаешь, смогу я связать плетением верх с низом? Ну, или, по крайней мере, две конкретные точки?

Мои мысли заметались так, что ни одну из них я не успел толком ухватить за хвост:

– Ты можешь обрушить крышу театра? Ведь ты пытался это сделать, когда здесь был Коли… В тот момент все здание содрогнулось. Ты хотел уронить пару балок ему на голову?

Плотоядная ухмылка Маграба сделала бы честь царю зверей:

– В каком-то смысле. Впрочем, разнести здание театра я точно не стремился.

– Потому что тогда тебе не досталась бы история Халима.

– Потому что я и сам стоял под этой крышей. Тяжеловато разжиться историей, не говоря уж обо всем остальном, если тебя расплющит в лепешку.

Я вдруг заметил, как рука Маграба незаметно подбирается к миске с остатками чечевицы и хлеба. Голодный мальчик может быть сколько угодно сосредоточен на свече, однако помимо нее видит многое. Например, вора, пытающегося украсть его еду. Недолго думая, я шлепнул Маграба по запястью. Кстати, глаз от свечи не отвел.

– Вала муна! Дарита сатва! – Маграб отпрянул и затряс рукой.

Что это он произнес? Никак, проклятье?

– Что ты сказал?

Учитель продолжал потирать кисть, хотя шлепок был отнюдь не болезненным.

– Хм… Выражения из Ашрама. Там ходили слухи об одном тайном месте. Вроде бы путь к нему преграждала невидимая стена, и за ней явно что-то было, но… – Он замолчал и поднял палец, едва не заставив меня оторваться от созерцания пламени. – …как пробраться за стену, не знал никто. Ее защищало плетение, распустить которое не мог ни один из тех, кто учился в Ашраме. Пытались составить обратную формулу – ничего не вышло.

Ага, стало быть, распустить чужое плетение все же можно. Или, например, придумать обратную формулу. Нечто подобное я уже слышал в разных сказаниях, повествующих о великих магических битвах с применением бушующих стихий. В ходе таких сражений вставала на дыбы земля и рушились скалы.

– Что там, за стеной? – Я едва не оторвал взгляд от свечки и сразу вновь сосредоточился.

– Не знаю, Ари. Говорю же, за нее так никому заглянуть и не удалось. Да и риши запретили пытаться. Уж очень это было рискованно. Представь себе самонадеянных учеников: не ровен час, кто-нибудь обрушил бы своды нашей пещеры себе и другим на головы. Ходили слухи об одном дурачке, который пытался растопить стену. В итоге сгорел сам и сжег друзей. Мало того, своими плетениями он едва не высосал весь воздух из Ашрама. – Прикрыв глаза рукой, Маграб вздрогнул. – Так вот, каждый ученик, безуспешно пробовавший разрушить то плетение, рано или поздно произносил данное проклятие. Дьявольское плетение… – Он со вздохом покачал головой. – Кто знает, может, в один прекрасный день это удастся тебе? Так или иначе, сейчас не время предаваться воспоминаниям о древней магии и утерянных формулах. – Маграб устало улыбнулся.

Мог ли я забыть его слова? Впереди маячили великие свершения. Кстати, хотя я тогда ни о чем и не подозревал, у Маграба были причины рассказать эту историю.

Он щелкнул пальцами, призывая заняться делом, и я уставился на огонек, погружавший меня в транс своим ритмичным покачиванием. Маграб тем временем продолжил легенду о Браме:

– Как только Брама удовлетворили успехи людей, освоивших начальный этап искусства плетения и познавших принципы мироздания, он перешел к следующей стадии. Научил человека многократно сворачивать материю разума, показал, как следует заглядывать в себя и определять свой Атам – пространственную оболочку, окружающую наше физическое тело. В этом отношении люди сильно ограничены. Брам же, рожденный из огня и света, не ведал никаких препятствий ни в силе, ни в понимании сути вещей; погружение в магию плетения для него было столь же естественно, как для нас – сон.

Прислушиваясь к рассказу Маграба и собственным блуждающим мыслям, я растворился в пространстве. В сознании не было ничего, кроме черной стены, и в пустоте висел одинокий огонек, на котором сосредоточилось мое внимание. Я смотрел на него, пока не отключился от реальности. Слова Маграба превратились в отголоски далекого сна.

Наконец я и вправду уснул, но в забытьи продолжал думать о свече и пламени.

15

Грани восприятия

Прошло несколько недель обучения, и вскоре я навострился часами удерживать в сознании безупречный огонек свечи, плавающий на черном фоне. С таким же успехом во мне мог жить и настоящий огонь. Оранжевый язычок колебался, словно живой, и я был способен предсказать, как он себя поведет в следующий миг.

Будет преувеличением говорить, что я его постиг, однако для столь юного ученика от полного понимания находился в опасной близости.

Халим и Маграб проводили вместе все больше времени, хотя разговаривали всегда за дверями комнаты хозяина театра. Я несколько раз пытался их подслушать, только то и дело попадался на глаза кому-нибудь из лицедеев. Меня шугали, но Халиму не докладывали.

Таким образом, наказаний и занудных нотаций я избежал, а вот мое самолюбие пострадало здорово. Любой самоуверенный мальчишка расстроится из-за того, что шпион из него получается никудышный.

Тогда я решил тратить все свободное время на осмысление каждого слова Маграба о плетениях. Пытался разобраться самостоятельно.

Как-то раз в трюм заглянул один из лицедеев. Я практиковался со свечой, когда меня встряхнули за плечи с такой силой, что я вышел из транса и едва не выругался. Хорошо, сумел вовремя себя остановить, увидев, кто пожаловал.

Витуму только-только исполнилось двадцать. Худощавый жилистый парень телосложением походил на танцора или последователя духовных практик, но уж никак не на фехтовальщика. Оттенок его глаз напоминал мне воду в стоячей луже – холодную и тускло-серую, а зрачки как будто скрывала вечная пелена тумана. Один из лицедеев обронил, что в глаза Витуму плюнула змея, после чего тот едва не ослеп. Зрение в итоге сохранилось, а вот цвет радужки померк навсегда.

Я не знал, стоит ли верить подобным сказкам, однако если присмотреться – то поверишь и не в такое.

Я молча ждал, гадая, чего от меня хочет наш постановщик батальных сцен. Витум всегда был добр, хотя держался наособицу – знай работал да вострил свои клинки. По-моему, больше ни на что он время и не тратил. При разговорах всегда был точен и говорил только по делу.

– Ари-ча, ты ведь не хочешь, чтобы Махам застал тебя здесь во сне? – В голосе Витума звучали нотки заботы о бедном мальчике, хотя холодные глаза и неподвижное лицо невольно заставляли сомневаться в его искренности. – Я пришел за тобой.

Я медленно выдохнул и откашлялся:

– Кто меня зовет?

Витум улыбнулся, и его белоснежные зубы сверкнули на фоне смуглого лица. Проведи он весь день на солнце, загар к цвету его кожи не добавил бы ни грамма.

– Я тебя зову, Ари-ча. Халим теперь прислушивается к твоему новому приятелю, ятху, который держит огонь в ладонях. Не знаю, что он там нашептал, но Халим вбил себе в голову, что твое место – на подмостках. Еще твердит – театру нужна помощь. – Он нахмурился. – Деньги – зло, Ари-ча.

Я подскочил на месте и, задыхаясь от волнения, засыпал фехтовальщика вопросами:

– Серьезно? А кого я буду играть? Когда? Почему именно сегодня? Маграб рассказал Халиму, что у меня есть талант? Я ведь сыграл перед ним несколько сценок! Прямо здесь, в трюме. Знаешь, один отрывок про Ядира, и…

– Ой-ой-ой, Ари-ча! – Останавливая мое словоизвержение, Витум поднял руку, положил ее мне на грудь и дважды хлопнул по тому месту, где находится сердце. Потом похлопал и себя тоже. – Ого, тум-тум-тум! – Он покусал губы, вновь нахмурился и добавил: – Слишком много… э-э-э… уурх – вредно, Ари. Как будет уурх на языке торговцев?

Язык торговцев был универсальным наречием, которым пользовались на Золотом Пути, проходившем через все крупные страны. Этой дорогой обычно шли торговые караваны со всяким добром. Империя Мутри находилась в самом его центре. Именно отсюда уходила львиная доля товаров – от пряностей до драгоценных металлов, – потому язык торговцев здесь и прижился довольно быстро, во всяком случае, среди тех, кто был обучен грамоте. Все остальные пользовались древним наречием брамти. Специально изучали его богатеи, представители высших каст и убежденные сторонники классических языков.

– Волнение? Возбуждение?

Вроде бы подходило и то и другое.

Витум изобразил презрительный плевок:

– Грубый язык! Ужасно звучит! – Он пожевал губами, проговаривая оба слова. – Ну да. Сердце должно биться ровно. – Погладив висящий на поясе изогнутый деревянный меч, Витум снова хлопнул меня по груди и пояснил: – Представь себе воду. Она спокойна, но всегда готова перейти в другое состояние. – Он ударил кулаком в открытую ладонь.

Я сделал несколько размеренных вдохов и сказал:

– Да, Витум. Однако… что все-таки происходит? Чего точно хочет от меня Халим?

– Приказал, чтобы ты со мной… э-э-э… дакха, Ари-ча.

Дакха… Бандиты, кочующие по диким территориям вокруг Золотого Пути. Кого там только не было: воинственные всадники, головорезы, мародеры, наемные убийцы… Каждый мальчишка в детстве мечтал примкнуть к их когорте или, на худой конец, встать в ряды блюстителей Правосудия, ловивших бандитов.

– Будем тебя тренировать. Потом покажем Махаму, почем фунт лиха. Он ведь заслужил взбучку, а? – Ухмыляясь во весь рот, Витум несколько раз шлепнул себя по заднице с воодушевлением, которое я вполне разделял. – Пошли!

– А кто же будет управляться с этим хозяйством? – Я вскочил с пола и обвел рукой разнообразные механизмы.

– У Халима сейчас нет ни пьес, ни историй, – отмахнулся Витум.

– Что, ни одной?

– Коли посадил его на голодный паек, – покачал головой фехтовальщик. – Так что пока учеба, репетиции… и никаких представлений. – Он нахмурился и плюнул на пол. На пол моего трюма…

Я взглянул на него с безмолвным упреком. Может, здесь и грязная нора, однако я тут жил, работал и спал. Скорее Брам начнет испражняться огнем, чем я позволю сорить в том месте, где ем и сплю.

Витум виновато на меня покосился и пробормотал:

– Извини, Ари-ча. Знаешь, сердце Коли испорчено. Он – не человек. Что-то иное… Его матери следовало удавить тварь еще в утробе.

Я не совсем понял, о чем пытался сказать Витум, но ненависть его разделял. Если в человеке есть что-то нехорошее – ощущаешь это шестым чувством.

– Ну ладно, побежали!

Теперь послеобеденные часы я проводил с Витумом, изучая технику владения мечом. Когда-то слышал, что мой наставник охранял торговые караваны и вроде бы там обучился своему искусству. Кто-то говорил, что Витум одно время состоял в армии Абхара и даже дослужился до офицерского чина, а потом переспал с женой слишком могущественного человека. Я не верил ни в одну из этих историй, хотя, с другой стороны, это обычное прошлое для парня из касты Оскверненных.

Абхар – не то место, где царит справедливость, и мне еще предстояло узнать об этом лично.

* * *

Мои легкие превратились в мятые тряпки, вывешенные для сушки на палящее солнце. Мало того – их еще и выжали. Внутри все болело. Пришлось выбирать – либо упрямо держать позицию, либо сесть и отдышаться. Я остановился на промежуточном решении: сесть не сел, зато повис на бочке с водой.

– Ай-ай-ай, Ари! Слишком быстро устаешь, – пощелкал языком Витум.

Он стоял передо мной без рубахи, и его кожа, обтягивающая длинные эластичные мышцы, блестела от пота.

Слишком быстро? Я уже со счета сбился, сколько чертовых часов мы занимаемся. Лучше бы не вспоминал – стало еще тяжелее. Зачерпнув полную пригоршню воды, я плеснул ее себе в лицо, на грудь – и на мгновение ощутил прохладу. Но лишь на мгновение… Ладно, уже что-то. Я напился и пробормотал:

– Ох, похоже, на сегодня хватит, а?

Фехтовальщик нахмурился и скомканной рубахой вытер пот с мускулистого живота.

– Практики с мечом никогда не бывает слишком много, Ари-ча. Никогда.

Впрочем, тему он развивать не стал и, уважительно кивнув, оставил меня в покое. Уже отвернувшись, Витум вдруг задвигался со змеиной грацией. Его деревянный клинок расплылся в воздухе, и я, наблюдая за ним, едва не впал в состояние транса – в точности как при упражнении со свечой.

Через некоторое время я отдышался и только тогда понял, насколько устал, однако жизнь, независимо от моего состояния, шла своим чередом. Не успел я расслабиться на прохладной каменной плите, как в трюм заглянул Маграб и ткнул меня моим же самодельным мечом:

– Послеобеденный сон, а?

Я приподнялся на локтях, но вставать не стал:

– Вовсе нет.

– О! – с насмешливым удивлением воскликнул наставник. – Так, значит, ты погрузился в глубокий транс? Осмысливаешь наши уроки, повторяешь усвоенное? Или нашел собственный способ свернуть разум и потерялся в его гранях? Нет, должно быть, мой Ари обнаружил утерянное плетение и теперь тайком его репетирует. А учителю ничего не сказал… Ах, бедный Маграб…

– Хорошо, хорошо. – Я поднял руки вверх, умоляя его остановиться. – Да, я отдыхал. С этим Витумом вымотался сильнее, чем Атвун, когда отбивался от проклятых Сура.

Лицо Маграба вдруг окаменело. Честное слово, в плите под моей задницей и то больше человеческих чувств, чем на физиономии наставника.

– Что тебе известно об Атвуне, Ари? Что ты знаешь о Сура?

– То же самое, что и всем, – пожал плечами я. – Халим мне кое-что рассказывал, но в подробности не вдавался. Сура – демоны, Атвун вроде бы с ними бился. Кажется, их создал Сайтан, чтобы отомстить Браму за то, что тот сотворил людей. Сура напоминают Азир, только они – темная сторона. Атвун в итоге победил.

– Точно? – по-прежнему холодно спросил Маграб.

Я ни капли не преувеличил, когда рассказывал, как утомил меня Витум, так что игра в вопросы-ответы мне бодрости не добавила. Я сердито уставился на Маграба:

– Разве нет?

Если мой взгляд и смутил наставника, он ничем этого не показал.

– Спорный вопрос, однако я здесь не для того, чтобы его обсуждать. Поднимайся.

Удивленный его тоном, я вскочил на ноги, словно меня хлестнули плетью из колючих побегов ежевики.

– Итак, ты устал?

Я решил, что чем меньше буду говорить, тем лучше, и ограничился кивком. Только бы язык не подвел.

– Прекрасно. Тогда сейчас лучшее время, чтобы попрактиковать создание граней восприятия.

Усталость словно рукой сняло. Нет, тело продолжало ныть, желудок, требуя еды, прилип к спине, однако я воспрянул духом:

– Покажешь, как они действуют?

Я попытался выдержать бесстрастный тон, однако утомление не позволило сыграть как следует.

– Да, – наконец смягчившись, ответил Маграб и, дернув подбородком, указал на плиту, с которой я поднялся: – Присядь.

Я насупился. Похоже, он заставил меня встать только для того, чтобы удостовериться, способен ли еще ученик подчиняться приказам. А впрочем, плевать. Грани восприятия… Я сел.

Маграб кинул на пол кожаную сумку, порылся в ней и вытащил свернутый в трубочку лист пергамента. Расстелил его на камне и достал бутылочку с чернилами. Открыв ее, осторожно наклонил над пергаментом и уронил на него маленькую черную каплю, затем закупорил флакон и убрал в сумку.

– Что видишь?

Я ответил.

– Верно. Пергамент и чернила. Пока все не так сложно, да?

Я кивнул.

– Такому способному мальчику, как ты, не составит труда удержать в уме этот образ.

Я вновь согласился.

– Прекрасно. Что же дальше?

Он свернул лист пополам, и клякса пропала. Прошло несколько секунд; капля чернил просочилась на вторую половину пергамента. Маграб развернул листок и показал два свежих чернильных пятна:

– Сможешь удержать в уме образы двух пятен, если мысленно разделишь свой мозг на две части?

Детская забава… Я мотнул головой.

Маграб торжественно воздел палец вверх и снова сложил пергамент, только на этот раз иначе. Через пару секунд я смотрел уже на четыре кляксы. Не дав мне опомниться, наставник снова свернул лист, а потом еще раз. Двенадцать пятен… Так можно продолжать до бесконечности.

– А теперь, Ари?

Я уставился на кляксы. Казалось бы, очень просто… Всего лишь капля чернил, однако как создать точную картинку чертовой уймы отпечатков? У меня заболела голова.

– Что ты хочешь сказать?

– Вот так, Ари, мы и работаем с плетениями. Сложенный лист пергамента – основа основ. Считай, что перед тобой грани восприятия. Однако создать в уме идеальный образ – это еще не все. Недостаточно иметь понимание природы сущности, как в случае с огнем. Плетущий должен обладать способностью многократно воспроизвести в уме один и тот же объект. Чем меньше граней восприятия тебе удастся задействовать, тем сложнее будет создать плетение. Грани восприятия – нечто большее, чем внимание и сосредоточенность. Грани – это отражение твоей веры. Ты обязан верить в возможность конкретного плетения, и ничто не должно поколебать твою убежденность. Ничто!

Последнее слово упало, словно капля свинца. Казалось, сам воздух в трюме сгустился после речи Маграба.

– Вот эта уверенность и есть Атир. Вера плетущего – краеугольный камень магии. Чем больше раз тебе удастся сложить разум, тем меньше сомнений в том, что ты навяжешь свою волю окружающему миру. Чем больше граней восприятия, удерживающих форму сущности, тем грандиознее плетение, тем шире возможности. Для того чтобы уметь использовать хотя бы одну формулу, плетущий среднего уровня должен удерживать четыре грани.

– Звучит вполне реально.

Маграб обжег меня сердитым взглядом и покачал палкой:

– На протяжении всего дня, Ари.

Его слова прозвучали отрезвляюще, и я уже открыл было рот для нового вопроса, однако шестое чувство заставило меня взмахнуть рукой. Мои пальцы сомкнулись на палке, которой Маграб попытался нанести мне удар, и ладонь обожгло огнем. Все же уроки Витума не прошли даром. Я улыбнулся, удерживая самодельный меч, и боль уступила место удовлетворению.

Маграб тоже ухмыльнулся:

– Твое тело учится. Не следует забывать и про ум. – Он ткнул палочкой в лист пергамента. – Я хочу, чтобы ты удержал образы этих клякс в голове.

Усталость вернулась, и я вздохнул. Доказывать, что мне требуется отдых? Нет смысла.

– Четыре кляксы? – Я скрестил ноги и, чуть наклонившись вперед, уселся перед пергаментом.

– Не четыре, а все, Ари.

Из меня словно вышибло дух. Пожалуй, сегодня вечером мне и фокус со свечкой не удался бы.

– Что? Ты ведь говорил, плетущий должен удерживать четыре образа?

– Говорил. Но… разве ты не желаешь стать настоящим мастером плетения? Какой же тогда смысл отправлять тебя в Ашрам? Хочешь освоить одну-единственную формулу? – Маграб потянул себя за рукав хламиды, на плече которого висели три связанных в кольца разноцветных шнура. – Я не намерен попусту тратить время, если ты собираешься стать плетущим среднего уровня, Ари. Когда-нибудь, если интуиция меня не подводит, ты овладеешь всеми десятью формулами.

Десятью формулами… Этак я стану героем легенд наравне с Брамом, Атвуном и другими известными миру героями. Я всегда был мечтателем и сейчас воспрянул духом. Если поставлю перед собой подобную цель – наверняка попаду в знаменитый Ашрам и забуду о местах, где тебя судят по принадлежности к касте или ремеслу. Там меня будут ценить за живость ума и искреннее рвение, с которым я обычно берусь за дело. Передо мной откроется сказочный мир…

Я перевел взгляд на кусок пергамента. Больше двадцати сгибов… Двадцать клякс – каждую нужно запечатлеть по отдельности и так ясно, словно у меня двадцать голов. Запечатлеть и удержать. Интересно, сколько часов Маграб прикажет сидеть в подобном состоянии?

– Хорошо, – ответил я, выдохнул и закрыл глаза.

Начал с двух клякс – так же, как и с камнями. Голос Маграба звучал будто издалека, а я трудился, пытаясь образовать в мозгу четыре грани.

Лишь через несколько часов мое сознание отразило двадцать клякс. Врать не буду – удержать их не удалось. Чувство голода победило, усталость дала о себе знать, и я рухнул на пол.

На верхнюю губу упала уже знакомая соленая капля, и Маграб протянул мне чистую тряпку:

– Быстро вытирайся!

Его голос прозвучал неожиданно резко. Я тотчас вынырнул из навеянного усталостью дурмана и стер с губы кровь.

Маграб, что-то бормоча себе под нос, забрал тряпицу, и она вспыхнула в его руках. Учитель швырнул пылающий кусок материи на грязный пол, где тот и догорел, выбрасывая клубы едкого черного дыма.

– Никогда не позволяй себе проливать кровь там, где ею может воспользоваться недруг. Ты меня понял, Ари?

– А что?..

– Ответь: ты меня понял?

– Да, Маграб. Клянусь! Прости, я не хотел…

Он прервал меня нетерпеливым жестом:

– Это ты меня прости. Я был слишком груб, Ари. Тебе предстоит освоить множество плетений, в том числе давно забытых… но найденных вновь. Существует плетение крови. В давние времена, когда не было Ашрама, еще до принятия законов Ядума, плетущие творили друг против друга ужасные вещи.

Маграб уставился в пол и долго не поднимал глаз. Я даже забеспокоился, как бы он не проделал там дырку.

Наконец с его губ слетел раздраженный вздох:

– Ашрам сделал для плетущих многое: например, подарил десять плетений, которые должен знать каждый. Что-то мы со временем потеряли, что-то забыли… – Похоже, Маграб разговаривал сам с собой. – В школу магии допускают не более пятидесяти человек в год, Ари. Догадываешься почему?

Я покачал головой, зная за собой способность забегать вперед, и Маграб вновь глубоко вздохнул:

– Время – опасная штука. Любой человек со временем приобретает либо положительные, либо отрицательные качества. А если человек обладает силой? Что происходит с плетущим в течение его жизни? Когда именно мы убеждаем себя в способности изменить суть вещей? Многие из нас оступаются на тернистом пути, а страдает от ошибок наш мир. Более того, мир нам за это отплатит. – На лице Маграба застыла напряженная улыбка. – Ребенок с палкой опасен для своего безоружного сверстника. Знаешь почему? – Ответа Маграб ждать не стал. – Он может выбить приятелю глаз. Или себе. Вооруженная глупость всегда страшна, Ари. Что произойдет, если ребенок подберет горящую ветку?

– Наверное, это зависит от ребенка, – неуверенно ответил я.

– Твой ответ звучит разумно, – терпеливо посмотрел на меня Маграб. – Например, не сомневаюсь, что ты ничего такого не натворил бы. Но что случится, если ты передашь пылающую палку безответственному идиоту?

– Он может устроить пожар, – моргнул я.

– А что будет, если пожар он устроит в деревне, где дома крыты соломой?

– Полностью спалит деревню. Много народа пострадает или погибнет. Самое малое – пожар уничтожит все припасы. Я тебя понял, Маграб. Плетения – забава рискованная. И цели, на которые они направлены, – тоже опасны. Откуда мне было знать? Я буду осторожен и осмотрителен. Клянусь, моя кровь не достанется никому.

Маграб положил руки мне на плечи и на несколько мгновений сжал меня в объятиях.

– Не сомневаюсь, Ари. Старикам свойственно беспокоиться, так что сильно не ругайся. Пока мы с тобой занимаемся гранями восприятия, а к плетениям еще и близко не подошли, и все же я осознаю, какому риску тебя подвергаю. Так что не суди меня строго – я переживаю.

Что ему сказать? Настроение Маграба менялось, словно весеннее море – то оно гневается, то катит мелкие волны под ласковым бризом. Наконец я кивнул, понимая, что любой ответ лишь продлит нелегкий разговор.

– Спасибо, Ари.

Маграб прикрыл глаза и, медленно выдохнув, достал из сумки книгу в кожаном переплете, накрепко перевязанную многочисленными шнурами. Так просто не откроешь. Интересно, зачем это…

Учитель осторожно ощупал обложку, как будто видел книгу первый раз, и подтолкнул ее ко мне.

Я поддел пальцем один из шнуров:

– Что в ней?

– Истории, Ари. Давно забытые нашим миром истории. Те, которые тебе не желал рассказывать Халим, а я-то их давно собираю.

Я немного помолчал, перестав ковырять обложку.

– О чем ты говоришь?

Маграб положил ладонь на книгу и побарабанил по ней пальцами:

– О том, что здесь скрыта правда и о твоем происхождении. Ну, не то чтобы прямо о тебе, но когда будешь готов ознакомиться с содержанием – поймешь, что я имел в виду.

Значит, в книге рассказывается о моей семье? О моей крови? Я бешено задергал кожаные шнуры, однако те не поддались, словно их удерживала сверхъестественная сила.

– Ее связали? – наконец сообразил я.

– А разве не видно? – закатил глаза учитель.

– Я не то имел в виду. Ты запечатал книгу плетением?

– Ах да. Молодец, что заметил, – заулыбался Маграб.

Я нахмурился, мысленно повторив его слова:

– Когда я буду готов… Ты хотел сказать – когда ты сочтешь, что мне пора прочесть эту книгу? То есть когда я наберусь опыта, чтобы распустить плетение?

– Именно, – ответил Маграб, и его глаза засияли. Похлопав меня по руке, он продолжил: – Учитывая твои темпы, это время наступит довольно скоро. Только не разочаруй, Ари. Надеюсь, что в один прекрасный день ты сможешь распустить не только это плетение.

Он поднялся и пошел к выходу.

– Погоди! Мы разве закончили? Я ведь только начал заниматься гранями восприятия…

– И ты проделал отличную работу, – не оборачиваясь, бросил Маграб. – Пытайся сохранять грани в сознании до самого вечера. Если захочешь меня удивить, можешь удерживать их и во сне. Спокойной ночи!

Я остался сидеть, посматривая на пергамент и обдумывая наш разговор. К концу дня обнаружил, что могу удерживать в голове уже более двадцати граней. Задание выполнено, хотя, может, и без особого блеска.

Решив, что в состоянии обойтись без сна, я вновь свернул ткань разума. В конце концов, я был молод и нетерпелив.

16

Подслушанный разговор

Фсс… Фсс…

Деревянный меч Витума рассекал воздух, и я никак не мог сообразить, куда он нанесет удар, хотя, учитывая количество синяков на моем теле, догадаться следовало.

Плечи горели огнем, словно я повалялся на горячих углях, мышцы живота и спины тряслись мелкой дрожью. Ничего, пройдет…

– Слишком много следишь глазами, Ари-ча.

Фсс… Фсс…

Меч продолжал танец, превратившись в туманное облачко, а Витум сделал несколько скользящих шагов, которые мне пока удавалось повторять с большим трудом.

– А чем мне еще следить? Носом? Я должен унюхать, куда ты направишь клинок? – Я захлопнул рот, пожалев о секундной вспышке гнева. Разговаривать во время фехтования трудно – дыхания не хватает, и Витум тут же воспользовался моей ошибкой.

Его движения вдруг преобразились; тело уподобилось яростной волне, обрушивающейся на истерзанный штормом утес.

Я инстинктивно шагнул в сторону, выставив меч в сторону предполагаемого выпада. Два деревянных клинка сшиблись со страшным треском, и моя рука онемела до самого плеча. Удар был такой силы, что заныли зубы, однако на ногах я устоял.

Витум неуловимым движением отпрянул, не пытаясь продолжить атаку, иначе точно надрал бы мне задницу.

– Хорошо! Хорошо, Ари-ча. Глазами много не увидишь, и носом тоже, и ушами. Мы – больше, чем наше тело. – Он обвел рукой круг, в котором, похоже, что-то такое видел.

Ах да, ведь об этом и говорил Маграб. Атам…

– Ты о внешней оболочке?

– Хм… Ну-ка, нападай, – сдвинул брови Витум. – Сейчас кое-что покажу.

Я закрутил мечом, но фехтовальщик не стал делать поспешных движений и даже не наклонил корпус, чтобы встретить удар. Вместо этого он дождался, когда острие меча окажется от него на расстоянии вытянутой руки, и только тогда сделал несколько плавных текучих шагов. Мой выпад пришелся в пустоту. Однако Витум не успокоился. Развернувшись, он с силой ударил клинком почти в рукоять моего оружия, и то полетело на пол.

Удар снова отдался по всей руке, а боль сосредоточилась в запястье.

– Ух! Кут. Нахин. Таб…

– Откуда ты знаешь эти слова, Ари-ча? – удивленно округлил глаза Витум и хрипло усмехнулся.

Я заворчал себе под нос и сплюнул прямо на сцену. Халим пришел бы в бешенство. Хорошо, что его нет… Ладно, сам приберу.

– Не знаю. Где-то слышал, а что?

Витум покачал головой. Вроде без упрека.

– Да нет, ничего. Вернемся к оболочке. – Он снова нарисовал рукой большую окружность. – Это священный кокон, и с его помощью мы видим. Если вдруг его покинешь – хорошего не жди. – Сделав выпад, Витум выставил кончик меча далеко за пределы невидимого круга. – Ударить тебя я смогу, но смотри сюда… – указал он на свою далеко отведенную ногу, явно нарушившую равновесие всего тела. – Это плохо. Бей еще раз.

Изменив стойку, Витум жестом предложил мне атаковать, и я ткнул мечом в его сторону. Удар он отбил и, совершив плавное движение, оказался рядом со мной. Тычок открытой ладонью в висок – и я оказался на полу.

– Видишь, я двигаюсь, не теряя своей внешней оболочки, и не предпринимаю никаких действий, пока ты не очутишься в моем пространстве. Понял? Фехтовальщик чувствует свой кокон и знает, когда противник в него вторгается. Мы несем собственную оболочку с собой. Никогда ее не покидай и прислушивайся к ней.

Теперь я сообразил, что он имел в виду, и объяснения Маграба обрели новый смысл. Что фехтовальщик, что плетущий – оба чувствуют свой Атам, и, похоже, он простирается на расстояние вытянутой руки. В этом невидимом круге и находится наш дух.

Я сделал мысленную пометку. Надо будет еще раз обдумать услышанное, только следует дождаться той минутки, когда тело не будет чувствовать себя так, словно его жестоко топтали.

Судя по всему, Витум обратил внимание на мою усталость. Впрочем, его кошачья грация и сила тоже куда-то делись, и фехтовальщик утомленно опустил плечи:

– Мы хорошо потрудились, Ари-ча. Отдохнем? Джи-а? – Он поманил меня за собой. – Скоро Маграб-сам захочет насладиться твоими магическими умениями.

Я не осмелился сказать, что пока еще никакой магии не обучился. Маграб продолжал требовать с меня работу над гранями восприятия, а иногда возвращался к самому первому упражнению – с камнями. Так или иначе, я тренировался и сам, повторяя опыты с горящей свечой.

Даже не могу сказать, почему именно это упражнение запало в душу. То ли сработало шестое чувство, то ли сила привычки… Возможно, меня звал огонь. Как бы там ни было, возвращаясь с тренировки, я на ходу погрузился в пустоту и зажег в голове свечу.

Колеблющиеся языки пламени влекли к себе, и мысленный образ вполне правдоподобного огонька теперь возникал в мозгу без усилий.

По коридорам я двигался легко, с ранее несвойственной мне уверенностью. Сказывались многочисленные занятия с Витумом, да и времени наверху я проводил все больше. Ступив на гладкую каменную плиту, ощутил ее прохладную поверхность и открыл глаза. Хм… Забрел в проход, ведущий к комнате Халима…

Из-за его двери доносились голоса, однако ни слова разобрать не удалось. Я подошел ближе, продолжая удерживать в голове горящую свечу и отчетливо воспринимая все, что происходило вокруг.

– …кое-что получше, Халим.

Ага, Маграб…

– …насколько могу. Что у меня здесь…

Голос Халима звучал спокойно, хоть и устало после очередного долгого дня, хотя чем он занимался – мне было неведомо. В любом случае говорил он позевывая – наверное, собирался ложиться.

– Мои изыскания по Ашура…

Маграб говорил настойчиво:

– А я занимался историей Атвуна и Сура. И что с того? Пьесу можно поставить не раньше, чем она будет готова. Заручившись покровительством Коли, мы соберем большую часть нашего квартала. Зал будет заполнен каждый вечер, знай подставляй скамейки. О нас пойдет молва. Придут богатые люди. Так что я не намерен ставить сырые истории. Только идеальные представления!

Маграб вздохнул.

Я вздрогнул, осознав всю тяжесть своего проступка. Бесшумно пробрался к комнатам Халима, находясь в состоянии транса! Однако в коридоре никого не было, и я снова приник ухом к двери.

– Что у тебя есть полезного? – жадно спросил Маграб.

Хм, странный тон. Как у человека, который долго голодал и вот, наконец, ощутил запах пищи. Учитель явно жаждал знать нечто известное Халиму.

– Есть разрозненные куски их истории, и это больше, чем знает большинство. Я потратил годы, собирая записи. Покупал, выменивал. Все это отличный материал для пьесы. По каждому из Девяти у меня что-то да есть. Известны некоторые имена. История Атвуна – не то, во что нас заставляет верить церковь. Про Сура я тоже кое-что знаю. Бьюсь об заклад: тому, чем располагаю я, позавидует любой театр мира, – сказал Халим.

– Не сомневаюсь. А что, если в обмен на твое знание я поделюсь с тобой своим? Ведь из того, что известно нам обоим, можно слепить нечто цельное. Так, может, игра стоит свеч?

Маграб всячески пытался сдержать волнение, и все же я ощущал его вполне отчетливо.

Похоже, мы были связаны с учителем невидимыми нитями. Когда он говорил – нити дрожали, рассказывая мне о том напряжении, что испытывал Маграб.

Я словно стоял в комнате Халима, продолжая удерживать в мозгу горящую свечу.

– Через полтора цикла у меня будет готов сценарий исторической пьесы. – Халим вздохнул то ли устало, то ли раздраженно. – Полтора цикла… А до тех пор меня не трогай. Джи-а?

– Джи, Халим-сам. Спасибо тебе.

За дверью зазвучали шаги. Каждая клеточка моего тела кричала: беги или придумай объяснение, что ты здесь делаешь, и ничего не бойся. Я не сделал ни того ни другого. Мозг вновь сосредоточился на пламени, и в голове неожиданно прояснилось.

Тихо отбежав к противоположной стене коридора, я опустился на корточки и прикрыл глаза в полной уверенности, что моих шагов не слышали. Привычная поза, привычный транс. В ожидании Маграба я времени не терял: попытался сложить материю разума.

Наконец дверь открылась, и я невольно напрягся, однако мигом взял себя в руки.

– Ого, это что еще за явление? – Судя по тону Маграба, удивился он не слишком, скорее мое присутствие его позабавило.

Я открыл глаза, сохраняя полнейшую невозмутимость:

– Ждал, когда ты выйдешь. Ты ведь говорил – после занятий с Витумом у нас будет урок. Сам учил меня быть терпеливым.

– Ари, если ты подслушивал, то прошу: избавь меня от глупого вранья. До настоящего лицедея тебе еще далеко. В любом случае плетущему театральное искусство вряд ли пригодится.

Я обиженно нахмурился.

– Так-то лучше. Уж точно честнее. – Двинувшись по коридору, Маграб поманил меня за собой: – Пойдем.

Вскочив на ноги, я последовал за ним:

– Ты не злишься? Халиму не расскажешь?

– О чем? Я ничего не слышал и не видел. Выйдя из комнаты, обнаружил моего единственного ученика, терпеливо ожидающего меня в коридоре. Слишком умного мальчика, что явно не принесет ему пользы, и все же не настолько умного, как ему кажется.

Я гневно засопел, однако отвечать не стал, понимая, что лишь дам Маграбу доказательство своей несдержанности. Пусть видит – я усвоил его уроки.

Глядя в спину учителя, я не сомневался, что тот улыбается, и позволил себе раздраженную гримасу.

Вернувшись в зрительный зал, мы поднялись по ступенькам и уселись прямо на сцену.

– Как долго тебе удается удерживать грани восприятия, Ари?

– Если их больше двадцати? Ты об этом?

Маграб промолчал, только пристально на меня посмотрел, и я сделал глубокий вдох, взвешивая ответ.

– Половину дня, даже больше. Если удерживаю меньше двадцати граней, то и весь день – когда никто не беспокоит.

– Не шутишь? – вскинул брови учитель. – Не ожидал, что ты будешь продвигаться столь быстро. Меньше двадцати – это сколько?

– Ну, восемнадцать.

Я сделал себе мысленную пометку: на будущее и вправду надо вести подсчеты. Восемнадцать граней я держал совершенно спокойно, и все же бывали вечера, когда в животе словно свивался клубок змей и хотелось немедленно опорожнить желудок. Порой от умственных усилий шла кровь носом или появлялись странные головные боли за левой глазницей. Наверное, кольни в висок иголкой – и то не было бы так больно.

С лица Маграба не сходило удивленное выражение:

– Я ведь просил избавить меня от вранья…

– А кто врет? – не моргнув глазом ответил я.

Учитель поджал губы и задумался:

– Хм… Восемнадцать граней? Образы живые или неподвижные?

– Неподвижные. Живой огонь на восемнадцати гранях я удержать не смогу, а вот камни или что-нибудь несложное – вполне.

Маграб кивнул, словно соглашаясь со своими мыслями.

– Все дело в глубине понимания и недостатке веры, Ари. Тут есть один секрет – впрочем, плетущим он хорошо известен. Особой разницы в прилагаемых усилиях нет – так только кажется. Действенность многих плетений на самом деле зависит от веры, от того, насколько легко или трудно данной веры достигнуть.

– Атир… – вставил я, и учитель улыбнулся:

– Именно. Об этом прекрасно знали самые первые мастера плетения, даже те, кто отказался от истинного понимания истории сущностей. Даже Ашура.

Ашура? У меня тут же возник вопрос. Я крепился изо всех сил, даже прикусил язык, и все же выпалил:

– Так Ашура были плетущими? Они смогли применить учение Брама?

Маграб замолчал. Вздохнул, прикрыв рот рукой. Похоже, тема не самая простая, и обсуждать ее учитель не рвался.

– Сложный вопрос, Ари. Он и привел меня к Халиму. Хозяин театра ведь знает огромное количество старых историй нашего мира, хотя и предпочитает ставить на сцене проверенные временем популярные пьесы. Халим – артист и в то же время деловой человек. Он несет ответственность за свою труппу, а значит – нужно зарабатывать деньги, то есть как-то заманивать зрителя в театр. История Ашура вызовет в публике неуверенность, беспокойство и страх. Даже самый храбрый человек испытает желание возжечь кусочек священного хоха при одном лишь упоминании об этой легенде.

Что-то в его словах меня встревожило. Хох – священный дуб? Впрочем, уточнять я не стал.

– Вообще, ты прав, Ари. Ашура владеют десятью формулами плетения, которые должен знать каждый.

– Ну, хорошо, хоть кто-то знает. – В моем голосе прозвучало недовольство, и Маграб это немедленно заметил.

– О-хо-хо… Аррей-аррей, ты считаешь, что тоже готов овладеть десятью формулами, а? Ты еще и для одной не созрел! Почему, кстати, не рассказал, что усердно занимаешься тайком от меня? Оказывается, ты освоил работу с гранями и способен на такие чудеса, что неподвластны ни одному плетущему, если не вдаваться в совсем уж седую историю!

Я бросил на учителя сердитый взгляд, сознавая: меня дразнят.

– Во всяком случае, я готов хотя бы выслушать твой рассказ об этих формулах. Почему нет?

Маграб наверняка оценит изящный ответ вопросом на вопрос. В конце концов, я ведь не настаивал, что изучу десять формул, зато теперь он просто обязан объяснить, какого уровня мастерства я достиг.

– Успешная учеба и подлинное мастерство – разные вещи, Ари. Мастером ты станешь не сегодня и не завтра. Что же до десяти формул – практически никто из поступающих в Ашрам не имеет о них полного представления.

Слова Маграба камнем легли на сердце. Практически никто?.. Но… ведь Ашрам – школа, которая как раз и занимается обучением такому знанию.

Похоже, Маграб уловил мои сомнения и указал на один из перевитых цветных шнуров на своем плече. Потом провел пальцем по желтому:

– Знаешь, что означает этот шнур?

– Как раз хотел спросить, – покачал головой я.

– Почему же не спросил? Если чего-то не знаешь – задавай вопросы. Куда полезнее, чем думать да гадать.

– Ладно. Что он означает?

– Перед тобой так называемый узел плетущего.

– Какой же это узел? Скорее уж косичка.

Я жестом показал разницу, и Маграб прищурился:

– Ну, так мы называли данный символ в Ашраме. Это старая и уважаемая всеми традиция. Жаль, среди нас не нашлось умного парнишки, который объяснил бы на пальцах разницу.

Я смущенно примолк.

– Каждое из сложных плетений обозначается соответствующей… косичкой. – Маграб бросил на меня суровый взгляд. – Ее вручают тому, кто освоил формулу в достаточной степени.

В достаточной степени? Хм, а я-то думал, что узел – признак подлинного мастерства.

– Тот, кто вправе называть себя плетущим, должен продемонстрировать свое умение применительно к сложным плетениям. За исключением Мастера плетений Ашрама, ни один выпускник школы не освоил все парные формулы.

Я удивленно заморгал:

– Значит, ты в достаточной мере владеешь всего-то тремя формулами?

– Всего-то? – скривился Маграб. – А сколько плетений подвластно тебе, Ари?

– Откуда мне знать… Великий риши Маграб не показал ни одного, иначе я мог бы сказать точнее.

Я одарил учителя такой искренней улыбкой, что ей поверили бы не только Ситры, но и великий Брам. Впрочем, Маграб знал меня как облупленного.

– Ари… – Он положил руку мне на плечо и сжал его пальцами. – В магии спешка неуместна. Я стар. Очень стар. И владею тремя формулами. Для того чтобы уметь быстро бегать, надо сначала научиться ходить.

С Маграбом я был знаком не первый день, потому и понял по его тону, что разговор он собирается закончить, и быстренько переключился на более безопасную тему:

– Как думаешь, удастся мне попасть в Ашрам?

Он еще сильнее сжал пальцы на плече:

– Если честно – да. Поэтому и занимаюсь с тобой так усердно. Умение сворачивать ткань разума и Атир – основа всему, а основами пренебрегать не следует. Я возлагаю на тебя большие надежды. Я в тебя верю.

Всего четыре слова, зато какие важные! Вера – сама по себе магия. Это спасательный круг, который мы бросаем людям, чтобы они обрели силу. Вера – дар. Пользуясь им, одаряемый способен возжечь в себе огонь. Вера убивает на корню любой страх, любое сомнение. Сохраняя веру, человек преодолеет любое препятствие, сделает все что угодно. Вера – спасительный маяк, он не даст сбиться с курса.

И Маграб заставил меня поверить в себя.

– Наверное, сегодня еще поработаю над гранями. – Я говорил серьезно, и покорность судьбе тут была ни при чем. Урок усвоен. Надо совершенствовать азы.

Маграб снял руку с моего плеча, уселся, скрестив ноги, и положил сомкнутые в замок пальцы на щиколотки.

– Намерение отличное, однако настало время заняться Атир. В этом вопросе тебе следует достигнуть полного понимания.

Сознавая, что спорить не стоит, я кивнул.

– Итак, ты научился удерживать в сознании неподвижные камни и неугомонный огонь. Это и есть их истинное состояние. Если угодно – их история. А теперь я хочу, чтобы ты опроверг сущность камня. Хочу, чтобы ты запечатлел в сознании камень, движущийся и танцующий подобно огню. Хочу, чтобы ты свернул ткань разума и удержал созданный тобою образ столько раз, сколько сумеешь. Если считаешь, что способен удержать восемнадцать граней, докажи. – Он многозначительно улыбнулся.

Я задумался. Очевидно, времени потребуется куда больше, чем на картинку подвижного огня. Удержать восемнадцать отпечатков танцующего пламени возможно, хотя и непросто. А вот что касается образа, который в реальном мире не встречается… Сколько ни тренируйся – все равно подобный опыт выглядит сомнительным, и это еще мягко сказано.

– Ты просишь меня заставить камень двигаться… – неуверенно пробормотал я.

Маграб кивнул.

– Но ведь в природе они всегда неподвижны.

Разум усиленно искал поводы для отсрочки. Вероятность конфуза была велика. Однако и дрогнуть после таких выдающихся успехов нельзя. А вдруг цель очередного урока – заставить меня свалиться с пьедестала, на который я, по мнению Маграба, забрался незаслуженно?

– Вот и заставь природу изменить самое себя. – Хищно усмехнувшись, Маграб нагнулся ко мне. – Сотвори невозможное. Пусть камень оживет на гранях твоего восприятия.

Я открыл рот, готовясь запротестовать, только учитель словно не видел моего смущения.

– Атир станет основанием той горы, что ты возводишь, – фундаментом не менее прочным, чем сталь из Эразмуса. Не позволь толчкам страха неудачи сотрясти его. Пусть твоя вера будет тверда и непреложна! – Маграб наверняка видел мою неуверенность. – Корни Атир уходят глубоко, словно у водяного дерева, что растет в самой бесплодной, безжизненной местности, пытающейся выжать из него все соки. А дерево стоит, упорствует в желании жить и полагается лишь на себя. Великое, уверенное в себе дерево, которое невозможно сломить. Вот какой должна быть твоя вера! Так соверши невозможное, Ари! Или сдавайся – пусть жизнь проходит мимо. Что выберешь?

Выбор был несложным.

Я наконец решился и в итоге провел целый день сидя рядом с учителем. Мое тело и ум познали новые страдания: в голове словно копошились тысячи невидимых тварей. Камни стояли перед глазами, камни придавливали меня к полу своей невыносимой тяжестью. Похоже, если нечаянно провалюсь в сон – буду спать неделю.

Не зря Маграб сомневался в моей способности одновременно удерживать в уме восемнадцать граней, запечатлевших живой образ.

В конце концов я осилил десять, и учитель взглянул на меня осторожно и уважительно. Все-таки я нашел Атир, и танцующие камни покорились.

Я талантлив и умен!

Я доказал, что готов к магии плетения.

Готов совершить великие подвиги и сразиться с легендарными злодеями вроде Ашура.

Как же я ошибался…

17

Испытание воли

Изогнутое лезвие меча коснулось моего плеча. Не сказать, что удар был силен, однако боль в этом месте потом терзала меня еще несколько дней. Сделав неуловимое движение бедрами, я взмахнул в ответ деревянным клинком. Два меча скрестились в воздухе. Сила выпада Витума заставила мое оружие отклониться к самому лицу, однако фехтовальщик тут же ослабил давление, опустил руку и церемонно кивнул:

– Ты стал быстрее, Ари-ча.

От удовольствия я расплылся в улыбке, и несколько жгучих капель пота стекло в глаза. Жаркое полуденное солнце самочувствия не улучшало. Поморщившись, я поблагодарил Витума:

– Дунья!

Говорил я на древнем брамти, выказывая уважение к наставнику. Наверняка Витум будет доволен.

– Дай глазам подышать, Ари-ча, и все пройдет.

Вроде бы совет фехтовальщика противоречил здравому смыслу, однако он не ошибся: теплый воздух мигом высушил стоявшую в глазах едкую влагу. Я несколько раз моргнул, и ощущение жжения прошло. В легких пекло – может, огня там и не зародилось, но дыма точно хватало – в груди у меня все пересохло. Тем не менее я через силу сделал несколько вдохов, искренне рассчитывая, что на сегодня испытания кончились.

Витум молниеносным движением вытянул вперед руку, и мое тело мгновенно ответило.

Я отпрянул назад, сделав серию плавных движений, которым обучил меня наставник. Ноги сами собой приняли боевую стойку, а рука с мечом описала длинную дугу. Недостаток ловкости мне заменяли энергия и сила юности. Мой выпад оказался успешным: удар был отбит, хоть я и потерял равновесие. За ошибку придется заплатить…

Однако Витум отскочил назад и в новую атаку не пошел, лишь радостно улыбнулся:

– Отлично! Маленький Ари-ча устал, и все же его тело само принимает решения.

Примерно такой же похвалы я мог бы удостоиться от Маграба. Весь смысл моих занятий и заключался в том, чтобы подсознание использовало усвоенные навыки.

Палящие лучи солнца превратили крышу театра в раскаленную печь, и каменная кровля нестерпимо жгла босые ноги, даже мозоли почти не защищали.

Выдохнув, я бросил меч и вытер пот со лба.

– Почему мы занимаемся наверху, Витум? Почему не внизу, ведь там прохладнее?

Наверное, ему тоже приходилось несладко, хотя виду он не подавал. Пожал плечами, и его эластичные мышцы задвигались под освещенной солнечными лучами кожей.

– Твоему телу это полезно. Ты станешь сильнее и сможешь сражаться дольше.

Его слова звучали разумно. Конечно, умения бойца мне вряд ли потребуются; убивать я никого не планирую, однако выносливость позволит проводить долгие часы на сцене. Чем тяжелее придется сейчас, тем больше удовольствия в итоге получит мой зритель. Наверняка Халим оценит подобные усилия.

Тем не менее я не собирался превращаться в уголек ради будущих выгод.

Смилостивившись, Витум объявил о завершении тренировки и бросил мне давно просохшую тряпку.

– Спасибо за урок, – вздохнул я, вытерев потное лицо.

Наставник сделал ритуальный «поклон воина», ни на секунду не выпуская меня из вида. Я поклонился в ответ.

– Похоже, ты выжал все соки из бедного мальчика, – заметил Маграб, чья голова появилась из ведущего на крышу люка.

Витум, согнувшись в еще более глубоком поклоне, приветствовал моего учителя, молча миновал его и исчез внизу.

– Риши…

Торжественными приветствиями я обмениваться не стал. Единственное, чего мне хотелось после тренировки, – найти прохладное местечко и поспать хотя бы пару часиков.

– Похоже, ты здорово вымотался, Ари.

– Точно. Боюсь, сегодня с плетениями ничего не выйдет, риши. Я едва держусь на ногах, а на подошвы взглянуть страшно.

– Отлично, – холодно усмехнулся Маграб. – Самое подходящее время для нового урока.

Я изумленно округлил глаза.

– Думаешь, хоть кому-то есть дело до твоей усталости? Думаешь, в Ашраме от тебя отстанут, увидев, что ты от утомления лыка не вяжешь и на ногах не стоишь?

Маграб знал точный ответ на свой вопрос. Я – нет, потому ограничился лишь свирепым взглядом. Должно быть, в глаза учителю светило солнце – он и не обратил внимания на мою раздраженную гримасу. Не думаю, что причиной его невозмутимости стало мое жалкое состояние.

Он встал напротив меня, и наши тени соприкоснулись головами.

– Итак, мой маленький будущий мастер плетения, сегодня мы научимся противостоять воле противника.

Решив, что ослышался, я покачал головой:

– Прости, что ты сказал?

– Ари, если ты не слышишь человека, стоящего в двух шагах, лицедея из тебя точно не получится.

Стиснув зубы, я одарил Маграба еще одним испепеляющим взглядом, однако тот небрежно отмахнулся:

– Побереги душевные силы до следующего занятия. Повторяю: сегодня ты узнаешь, как сопротивляться враждебным плетениям.

– Но я ведь и собственные создавать пока не умею. Как же мне распускать чужие?

– Одно с другим не связано, – воздел вверх палец Маграб. – Потому мы до сих пор и занимались лишь укреплением твоего разума. Сила зарождается здесь, – постучал он себя по виску. – И здесь же угасает.

– Основа основ… – пробормотал я. – Если просто вообразить…

– Именно! – хлопнул в ладоши Маграб. – Если ты многократно отразишь неудачу плетущего на гранях восприятия, ты его остановишь, и чужое плетение распадется. Разумеется, легче сказать, чем сделать, ведь тебе следует понять цель противника. Умеешь ли ты читать мысли, Ари?

Вопросик коварный. Вот только в чем подвох? Пусть будет самый простой ответ – наверняка он выведет Маграба из себя.

– Конечно, – твердо заявил я, и учитель предсказуемо нахмурился.

– Что ж, посмотрим. Давай-ка скажи, о чем я сейчас думаю?

– О том, что я – умный маленький засранец и за мою заносчивость мне придется пахать до изнеможения.

Маграб растерянно моргнул и тут же взял себя в руки:

– Ну, это не самая впечатляющая догадка – ведь мы оба знаем, что ты – умный маленький засранец.

Я с трудом подавил улыбку.

– Прекрати зубоскалить, а то заставишь меня набить тебе рот навозом, ведь иначе ты не замолчишь. Ты должен угадать, с каким плетением придется иметь дело, понять задумку твоего противника, сообразить, что за парные элементы тот собирается использовать. Понятно?

– Понятно…

Если Витум не успел меня добить, то Маграб точно завершит начатое. Сложно представить, какое умственное усилие потребуется, чтобы предсказать заранее, в чем будет заключаться атака противника, да еще и придумать способ ее отражения.

Занятие будет нелегким…

Я вздохнул и собрался с силами:

– С чего начнем?

Маграб задумчиво покачался на каблуках.

– Хм… Создам плетение, а ты попробуешь меня остановить.

Говорил учитель бесстрастно, однако я догадался, что он едва сдерживает смех.

– Только и всего?

– Этого мало? В конце концов, сколько танцующих камней наш маленький хвастун удержал в сознании?

На приманку я не поддался. Маграб со мной играет? Что ж, попробую его перехитрить. Хочу я стать лицедеем или нет? Если да – войду в ту роль, в которой учитель меня видит.

– Почему нет? – Я беспечно повел плечами. – Ничего сложного. Мне ведь уже удавались трюки, которые не снились ни тебе, ни тем плетущим, что обучались в Ашраме.

Реакция Маграба оправдала мои ожидания – его брови взлетели вверх:

– Ах, даже так?

Я улыбнулся и отряхнул штаны, прикидываясь, что изнываю от безделья.

– Именно так.

– Ари, высокомерие до добра не доведет.

Я промолчал, а Маграб устало ссутулился и вздохнул:

– Очень хорошо. Староват твой учитель играть в подобные игры. На самом деле я собирался рассказать тебе, какое плетение хочу создать и как именно. Тебе пришлось бы просто сопротивляться тем образам, что я отражаю на гранях своего восприятия.

Теоретически – и правда несложно. А вот на практике… Судя по тому, что я уже усвоил, недостаточно лишь владеть мастерством сворачивания материи разума. Надо не только знать, какие образы создает Маграб, но и догадаться, как он их видит. Ведь воображение у каждого человека работает по-своему…

Учитель порылся в бесчисленных складках своей хламиды и достал один из хорошо знакомых мне камней.

– Я подброшу голыш над твоей головой, затем свяжу его плетением с макушкой твоего твердолобого черепа. Если не сумеешь меня остановить, он попадет точно в цель и мы услышим характерный треск. Вот только бьюсь об заклад: треснет не твоя черепушка, а сам камень.

– Это не самые ясные условия, Маграб.

Учитель махнул рукой, словно отгоняя назойливого комара:

– Что ж, попробуй, удиви меня. А говорил – ничего сложного…

Я прикусил язык и состроил бесстрастную мину:

– Отлично. Больше ничего сказать не желаешь? Ведь бросок можно представить себе совершенно по-разному. Разве я могу увидеть твои грани? Я ведь даже не знаю, сколько раз ты свернешь материю разума.

– Представлю, как камень врезается в твой кочан, и, надеюсь, точным попаданием мне удастся немного расшевелить твой мозг к следующему уроку.

Я стиснул зубы так, что заныли челюсти, вызвал образ горящей свечи, и охватившее меня напряжение слегка спало. Все сомнения, гнев и замешательство я скормил огню.

– Наверное, я слишком глубоко копаю. Тут ведь большого ума не надо. Ты бросаешь камень, потом он падает. Вряд ли здесь нужны особые формулы.

Маграб возмущенно заерзал:

– Если нужно кого-то разозлить – тебе нет равных, Ари.

– Раз так, значит, мне в этом случае напрягать волю совершенно ни к чему.

Теперь мой голос был ровным и бесцветным, словно каменная кровля нашего театра. Маграб пожевал губами и, ничего не ответив, подбросил камень.

Выдержка меня покинула. За долю секунды я попытался постигнуть плетение, которое Маграб создал между камнем и моей головой.

Бац!

Центр черепа словно пронзило молнией, и боль огненным разрядом отдалась во лбу. На секунду я потерял способность мыслить, лишь корчил гримасы и тер ушибленное место.

Маграб снова хлопнул в ладоши:

– Надо же! Камень-то не раскололся! Должно быть, твоя голова не настолько твердолобая.

Я испытал ужасное искушение подобрать камень и запустить его в учителя. Даже представил себе, как попадаю ему точно в нос и тот сворачивается набок. Просто хорошенько целишься – и все.

Похоже, Маграб прочитал мои мысли и погрозил мне пальцем:

– О-хо-хо, Ари… Плетущий не должен поддаваться гневу. Тебе следует быть холодным и безмятежным, как море во время штиля. Никаких волн, никаких приливов. Никакой ярости.

Не глядя на Маграба, я проглотил вертевшиеся на языке слова, поднял голыш и кинул в его сторону.

Учитель по-кошачьи лениво вытянул руку и выловил его из воздуха.

– Еще разок! – Не успел я собраться с мыслями, как камень вновь взлетел в воздух.

– Но я не…

Бац!

Глаза заволокла алая пелена, затем в голове снова вспыхнула белая молния, и зрение прояснилось. Удар был силен – наверное, на темени вырастет хорошая шишка. Я машинально ощупал макушку, и на верхнее веко упала теплая капля.

– Черт, черт! Маграб, что ты делаешь, во имя всего святого!

Я схватил камень и со всей силы швырнул его в учителя. Бросок был отличный – голыш полетел точно в зубы мерзкого фокусника. Надеюсь, он извлечет хороший урок.

Цели камень не достиг, остановившись на расстоянии ладони от лица Маграба, затем упал и покатился по крыше.

Я вытаращился на учителя, а тот с притворным вздохом достал из складок хламиды второй голыш.

– Не вижу в тебе безмятежности, Ари. – Он несколько раз подбросил камень на открытой ладони. – Этак ты обязательно попадешь в беду в Ашраме.

Он связал камень плетением прямо в воздухе. Знал, что я его брошу, понимал, куда буду целиться.

Поразивший меня трюк говорил о многом. Маграб не распускал мое плетение – его ведь не было. Просто заранее угадал, что я совершу бросок, – этого было достаточно. Ему оставалось лишь мысленно связать камень с определенной точкой на крыше.

Значит, он не шутил. Но как можно остановить плетением стремительно летящий предмет? Гадать толку нет. Придется спросить.

– Как ты это сделал?

– Никак, наше юное дарование в замешательстве? – ухмыльнулся учитель.

– Маграб!

Он задумчиво поджал губы, постучал по ним пальцем, правда, ничего не ответил.

По сравнению с тем пеклом, что жгло меня изнутри, крыша казалась едва ли не прохладной. Маграб прав: чем больше я злюсь, тем больше теряю связь с гранями восприятия, а значит – не могу противостоять противнику. Я вновь представил себе огонек на свече и скормил ему снедавшую меня ярость. Ко мне вернулось спокойствие, и я кивнул – больше себе, чем Маграбу:

– Это… Атам? – Пожалуй, не в самую точку, и все же мне казалось, что к ответу я близок.

Маграб дернул уголком рта. Постороннему человеку его гримаса не сказала бы ни о чем, однако я провел месяц, тренируясь в создании граней восприятия и пытаясь считывать сигналы тела на занятиях с Витумом. Похоже, хитрец учитель удовлетворен. Стало быть, я близок к истине.

– Да, к Атам это имеет прямое отношение, как и к сложной взаимосвязи граней восприятия и формул плетения. Однако ты смотришь на случившееся слишком упрощенно. Я не создавал плетение внутри своего Атам, для того чтобы связать камень с крышей, но полагался на способность внешнего кокона определять, когда и где это сделать. Со временем инстинкты плетущего подстраиваются к ощущениям, которые транслирует внешняя оболочка, чем мы сейчас с тобой и занимаемся. Смотри! – Он бросил камень мне в лицо, и я, невольно вскинув руки, выловил камень у самого носа. Маграб самодовольно скрестил руки на груди: – Вот тебе и принцип общепринятого понимания Атам. К сожалению, он далек от истины, да ты теперь и сам видишь, верно?

Кивнув, я швырнул голыш обратно, и Маграб поймал его, не сводя с меня взгляда:

– Я ведь делал почти то же, что и ты. Разница в том, что я сосредоточил свое внимание и образ, созданный на гранях восприятия, на том месте, куда, по моему мнению, должен был прилететь камень. Руки мне не требовались.

– А вдруг ты ошибся бы в своих расчетах?

В глазах Маграба сверкнул веселый огонек:

– Тогда мне было бы больно. – Он зажал голыш двумя пальцами. – Готов?

Я не слишком понимал, к чему готовиться, однако мотнул головой, и Маграб вновь запустил в меня камень.

Я его поймал и кинул обратно, даже не успев сообразить, что делаю.

– Ой, извини.

– Вот это я и пытаюсь до тебя донести. Твое тело уже научилось реагировать быстрее, чем мозг. Теперь нам нужно, чтобы ты научился делать то же самое умственным усилием. Ты видишь, как я действую, и можешь остановить камень рукой. Сейчас снова подкину его вверх. Пока камень летит, постарайся считать мое плетение и образы с граней разума.

Он бросил голыш в воздух.

Бац!

Я поморщился и снова отдал камень Маграбу.

Бац!

Бац! Еще одна шишка…

Бац! Камень скользнул по волосам и упал на крышу. Голове досталось, но, к счастью, уже не так, как прежде.

При очередном броске я сделал шаг в сторону, и камень миновал мою маковку. Поймав его у бедра, я снова извинился и отбросил учителю для новой попытки.

Мне пришла в голову неприятная мысль: а вдруг жестокий урок рассчитан на то, что я, набив кучу шишек, избавлюсь от кое-каких не слишком устраивающих Маграба привычек? Вот и вся магия…

Пепел Брама… Если камень угодит мне в голову еще раз, я отметелю Маграба так, что тот забудет и о плетениях, и об Атам! Я выдохнул и сжал кулаки, пытаясь подавить гнев. Думай, Ари, думай…

Учитель сумел остановить мой бросок плетением. Значит, ткань разума он свернул загодя. Ни один человек в мире не способен мыслить столь быстро, чтобы в последний миг выполнить целый ряд замысловатых умственных манипуляций. Так что ум Маграба уже пребывал в измененном состоянии, и ему оставалось лишь нажать последнюю кнопку, когда камень вторгся в его Атам.

Выходит, камень угодил в заранее подготовленное плетение.

В мозгу у меня словно прозвучал гонг. Теперь я знал, как отразить следующий бросок. Во всяком случае, надеялся, что знаю.

Каждым ударом камня по макушке Маграб невольно приоткрывал мне смысл необходимого решения. Голыш он связывал с одним и тем же местом на моей голове. Единственной причиной нескольких шишек в других частях черепа были мои почти незаметные глазу перемещения. Выходит, вообще не нужно останавливать Маграба, достаточно лишь представить себе траекторию полета камня.

Ничего сложного.

– Я готов.

Совершив глубокий вздох перед очередным броском, я свернул ткань разума. Закрывать глаза страшновато, однако так удастся лучше подготовиться. Я запечатлел на двух гранях восприятия один-единственный образ: камень падает за моей спиной.

Создал две грани, потом четыре, потом восемь, и на каждой из них камень предстал в движении. Теперь голова болела не только снаружи, но и внутри. Несмотря ни на что, я удерживал созданный образ, одновременно пытаясь избавиться от неприятных ощущений.

Сложил ткань разума еще раз.

Если я не ошибался, то совершенного мною умственного усилия окажется достаточно. Камень достигнет самой высокой точки, а когда станет падать, начнется сражение между нашими гранями разума, которое и определит его дальнейшую траекторию.

На голову мне словно водрузили каменную пирамиду; она запросто могла сокрушить мою решимость, смять грани восприятия, а с ними и меня. Из глаз покатились слезы, зубы заскрежетали; один сломался. В легких зародился вопль, и я взмолился, чтобы он не вырвался наружу.

Под ногами словно рассыпали горячее битое стекло; я затоптался на обжигающем ноги покрытии, удерживая грани.

Бац! Давление в мозгу вдруг ослабло, и я обрушился на крышу, как марионетка с перерезанными нитями. Раскаленная поверхность опалила щеку, однако по сравнению с гудящей и ноющей головой это были сущие мелочи.

Надо мной повисла тень Маграба, спасая меня от жгучих солнечных лучей. По моему лицу струились слезы, обожженная кожа горела, а я не сводил глаз от валяющегося поодаль камня. В голову он все-таки не попал.

– Отличная работа, Ари!

18

Так и Рох

Прыгающие камни и танцующие языки огня на несколько последующих недель полностью поработили мой разум, не отпуская даже во сне. С Витумом я тренировался до тех пор, пока не начал выполнять основные движения на уровне рефлексов. Закончив курс фехтования, продолжил упражнения с гранями восприятия.

Все мое существо словно разобрали на части и собрали вновь, сложив из них нечто новое. Я представить не мог, насколько вырасту умственно и физически. Но изменения не перевернули мою личность с ног на голову; произошли почти незаметные сдвиги в мышлении, в понимании сути вещей и во владении собственным телом.

Занятия с Витумом позволили обрести ловкость и подсознательное чувство равновесия. До того я был чем-то вроде дергающейся на ниточках марионетки или напуганной уличной кошки, а теперь меня переполняла внутренняя уверенность.

Упражнения Маграба заставили обращать внимание на такие вещи, которым я раньше не придавал ни малейшего значения. Сосредоточившись на жизни огня, запоминая его движения, я понял, сколь многие явления окружающего мира упускал из вида.

Каждую незаметную трещинку железного корпуса печи в моем трюме я теперь видел так же ясно, как пропасть между скалами. Странно, что не замечал их все эти годы.

По моему телу – куда более мускулистому и поджарому, чем до тренировок с Витумом, – бежали ручейки пота. Я скинул одежду, готовясь к сегодняшнему занятию: не хватало еще окончательно ее угробить.

Вокруг меня пылало огненное кольцо, а я сидел точно в его центре, пытаясь отогнать подступающий жар. В глубине души сознавал: стоит только потерпеть, пока выгорит масло, – и огонь стихнет, однако подобный путь Маграб не счел бы победой. Все равно найдет еще более изощренный и мучительный способ продолжить испытание.

Интересно, что думают прогуливающиеся по улицам Кешума люди? Зрелище хоть куда: с крыши старого здания в небо бьют яростные оранжевые всполохи.

– Ты не сосредоточен, – заметил Маграб, кинув в меня маленький камушек.

Даже не шелохнувшись, я еще глубже погрузился в те образы, что требовал от меня учитель. Языки пламени поднялись выше, лизнув мое тело.

– Удерживай его на месте, Ари.

Я подчинился и уставился на огонь, представив, что его завитки застыли у груди; Маграб медленно повел рукой сверху вниз. Простое движение – а пламя на глазах начало чахнуть.

Я сопротивлялся как мог, пытаясь сохранить его силу.

– Так… – Учитель опустил руку еще ниже. – Рох…

Он совсем сбил меня с толку. Вроде бы раньше для подобного плетения Маграб эти формулы не применял. Моя воля на мгновение ослабла, и языки огня стали вдвое ниже.

Приложив отчаянное усилие, я воспротивился плетению учителя, удерживая в уме огненный круг таким же яростным, как еще секунду назад.

Две воли сшиблись, словно встречные волны, и каждая старалась подчинить себе другую. Невидимая сила сотрясла разум, грозя уложить меня на лопатки. Сжав зубы, я вонзил ногти в ладони, сохраняя кольцо пламени на гранях разума.

Огонь в воображении горел ровно, и его танцующие языки достигали моей груди.

То ли меня вводили в заблуждение отсветы костра, то ли на крыше и вправду было жарко, однако по лбу Маграба вроде бы потекли крупные капли пота.

Или… или воля учителя столкнулась с неодолимой преградой, которую поставил на ее пути подросток.

Мне хотелось верить в последнее.

Тень Маграба на миг качнулась, затем начала расти, угрожая поглотить мою, и снова вернулась на место. Похоже, меня начала одолевать усталость – появились видения, – да еще и солнце, поднимавшееся за спиной, нестерпимо жгло затылок.

Пот с меня тек рекой, и я боролся за каждый вдох, пытаясь заставить легкие втягивать воздух. Где-то за глазами бешено пульсировало, словно в голове поселилось второе сердце.

Вряд ли я смог бы долго противиться воле Маграба. Разумеется, количество граней восприятия, которое я был способен создать, приводило его в восхищение, однако сравниться с ним в длительности их удержания мне не позволял опыт. Состязание на выносливость – не то же самое, что борьба с плетением, заставляющим булыжник упасть тебе на голову.

Мы изо всех сил давили на разум друг друга, навязывая свою веру, свое ви́дение огненного кольца. В итоге наша борьба заставила пламя замереть где-то посередине между высотой, которой добивался я, и уровнем, что пытался задать Маграб.

Я вспомнил его слова: все в мире имеет свою историю и в каждой из них кроется истина конкретной сущности. Огонь – живое существо, обладающее собственной волей.

Не могу сказать, что я тогда постиг историю огня – это было бы явным преувеличением. Однако кое-что узнать мне удалось, и знание осталось со мной навсегда.

Цель пламени не в том, чтобы гореть и разрушать. Огонь хочет жить и борется с миром за свое существование, за каждую искорку. Он и рождается в борьбе – от трения, от удара сталью о кремень. Согревая наши сердца и освещая наши жилища, огонь желает жить вечно и в то же время поглощает ту пищу, что его поддерживает. Тем не менее он старается расти и захватывать жизненное пространство. Его неистовую страсть к жизни невозможно умерить.

В каждом из нас есть огонь, просто называют его по-другому, да и формы он принимает разные.

Заново осознав непреложную истину, я ослабил хватку и позволил огню гореть так, как он считает нужным.

Поняв, что я делаю, Маграб тревожно распахнул глаза. Его плетение сражалось с моей волей, но само по себе огонь не подавляло. Теоретически образ, что он удерживал на гранях разума, должен был полностью погасить пылающее кольцо или хотя бы уменьшить его высоту до жалких нескольких дюймов.

А теперь, когда противодействие исчезло, учителю пришлось приноравливаться не к моей воображаемой картинке, а к реальной силе пламени.

Совладать со столь быстрым и неожиданным изменением ему оказалось не под силу.

Огонь вспыхнул, затем почти погас и наконец с ревом взметнулся вверх, воспользовавшись заминкой потрясенного Маграба. Наступила тишина, в которой весело, словно и не было никакой битвы умов, потрескивал наш костер.

Учитель долго смотрел на меня. Очень долго.

– О чем ты думал? – Говорил он бесстрастно, и я не сразу нашелся с ответом. – Ну, Ари?

– О том, что, отпустив образ с граней разума, заставлю тебя перестраиваться на ходу и бороться с волей огня, – пробормотал я.

Маграб зашевелил губами, однако за треском костра не было слышно ни слова. Наконец огонь погас, и учитель заговорил:

– Это безрассудный поступок, Ари. Глупый, опасный, ребяческий… – Каждое его слово падало мне на голову, будто камень. – Тот, кто резко схлопывает грани посреди плетения, рискует потерять разум. Если до подобного исхода и не дойдет – все равно плетущему придется столкнуться с новым поведением сущности, например – огня. Не будь я опытным мастером – пропустил бы такой удар, о котором ты и понятия не имеешь. Слава богу, что ты не создавал плетение, а лишь сопротивлялся моей воле, иначе получил бы жуткой силы отдачу.

Его откровенность потрясала.

– Маграб, я не знал. Мне так жаль…

Он в сердцах хлопнул по каменной крыше:

– Недостаточно просто сожалеть, Ари. – Он вздохнул, подперев голову кулаком. – Вот почему я до сих пор не обучал тебя плетениям. Ты еще не готов.

Я открыл рот, готовясь запротестовать, однако Маграб, собравшись с силами, поднялся, и надо мной на миг зловеще нависла его огромная тень. Не сказав больше ни слова, он прошел к люку и нырнул вниз.

Я сидел, уставившись на черное кольцо, оставшееся от догоревшего масла. В голове у меня до сих пор звучали суровые слова Маграба, однако я слышал и кое-что другое: «Так… Рох…»

Две формулы, которые сегодня произнес учитель. Мои мысли бешено закружили, подобно подхваченным ветром сухим листьям.

Плетение Маграба было нацелено на сжатие огня – сверху вниз, – и две формулы логически совпадали с его действиями. Вероятно, их же он использовал, когда угрожал обрушить на Коли крышу театра.

Я повторял магические заклинания снова и снова, пытаясь сохранить их в памяти навечно.

Наконец меня совсем припекло. Пора спускаться… После того что я натворил, с Маграбом пока лучше не сталкиваться. Ладно. Как-нибудь найду чем себя занять, а там, глядишь, все утрясется.

Пробравшись вниз, я окунулся в благословенную прохладу театра. Несколько лицедеев, облаченных в невероятную смесь сценической и обычной одежды, слонялись по сцене. Каури плавно кружилась в танце. Ее руки порхали в воздухе, словно кого-то подзывая, однако воображаемый персонаж, похоже, от нее убегал.

Махам, свесив ноги, сидел на выдающемся в зал выступе и, шевеля губами, читал текст на свитке пергамента.

Что ж, все понятно. Наша труппа усердно репетировала – видимо, Коли все же вложил в театр свои грязные деньги. Теперь ему требуется отдача. Неважно, в какой форме, однако провал ему точно не нужен, так что больше никаких сырых представлений. Только идеальное исполнение.

Стоящий в партере Халим, завидев меня, махнул рукой, и я поспешил к нему. Подойдя ближе, замедлил шаг и почтительно склонил голову:

– Джи?

– Я тебя искал. Витум говорит, ты освоил технику сценического движения, а?

Я почесал затылок, стараясь не расцвести в благодарной улыбке:

– Да… наверное.

– Хорошо, хорошо, – пробормотал Халим себе под нос. – А как продвигаются занятия с Маграбом? Он только что проскочил мимо меня, точно ему задницу скипидаром намазали. Никак, поцапались? – Он окинул меня многозначительным взглядом, словно знал ответ.

– Да вроде… – вздохнул я, отведя глаза.

– Хм… – Халим хлопнул меня по плечу и дружески встряхнул. – Дай ему остыть. Время играет с нами забавные шутки: в нашем возрасте гнев вспыхивает по сущим мелочам, а потом так же быстро проходит. Знаешь, как порыв ветра. Ничего, он скоро успокоится. Кстати, я хотел бы побеседовать с тобой о пьесе.

По моему телу пробежала волна возбуждения, однако я постарался держать себя в руках. Похоже, Халим мои усилия заметил и широко улыбнулся. Под глазами у него собрались смешливые морщинки.

– Ах, о чем я говорю – ведь Витум наверняка тебе кое-что рассказал?

Я кивнул.

– Не хочу, чтобы ты задирал нос, но знаю: работаешь ты усердно. И ты нам нужен. – Он остановил на мне взгляд. – Деньги Коли дает под проценты. Их придется возвращать, поэтому я собираюсь сделать такую постановку, которую Абхар запомнит надолго. Стало быть, свистать всех наверх!

Я снова неуверенно кивнул. К чему он клонит? Витум говорил, что играть придется бандитов и головорезов, и все же мне хотелось получить пояснения от Халима.

– Речь не об эпизодической роли, иначе зачем с тобой столько возиться? Я ведь не дурак, Ари. Да, ты молод, но однажды все мои лицедеи состарятся и уже не смогут петь и махать мечом. У них начнут скрипеть суставы, их будет одолевать кашель… Понимаешь?

Понимать я понимал, однако поверить в свою удачу не мог. Видимо, Халим предложит мне куда более значительную роль, чем я думал. Роль, на которую я надеялся.

– Слышал о Сахане?

– О Сахане? Э-э-э…

Юный разбойник был одним из моих любимых персонажей. Принц, сбежавший из постылого дворца в поисках приключений и решивший заработать славу своим умом. Судя по легендам, Сахан ходил по морям, изучал фехтование, сражался со сверхъестественными силами, играя со смертью, а однажды угодил в реальность Шаен.

– Ты ставишь пьесу о Сахане? Хочешь сказать, что я сыграю главного героя? – Я задрожал от восторга.

– Аррей-аррей. – Халим обнял меня за плечи. – Кровь Брама, мальчик! Да тебя трясет сильнее, чем Махама, когда тот блюет, налакавшись испорченного пива. Да, Ари. Данная пьеса – часть истории Ашура. Сахан, Атвун, Девятеро – все они будут связаны общим сюжетом. – На секунду задумавшись, он поскреб подбородок. – Впрочем, похоже, до конца я его не распутал, хотя именно мне случилось потянуть эту ниточку за хвостик. Не знаю, где она заканчивается, и порой натыкаюсь на узлы, которые приходится развязывать. Ну, так или иначе, ты слишком молод, чтобы играть Атвуна, а вот маленького принца-пирата… – Он улыбнулся. – Полагаю, с этой ролью ты справишься, а?

Я кивнул, едва не вывихнув шею:

– Джи!

Халим разомкнул руки:

– Вот и молодец. Считай, у тебя выходной. Сценической работы не будет. – Он слегка улыбнулся и ласково дернул меня за мочку уха. – Сегодня можно пошалить. Только не на сцене, Ари. Мне очень хочется, чтобы до премьеры у тебя с Махамом установилось перемирие, иначе я выпорю вас так, что оба научитесь думать о деле, – серьезно добавил Халим и отвесил мне легкий подзатыльник.

Предупреждение я воспринял без лишних споров и, вспомнив о своем наставнике, бросил взгляд в коридор в дальнем конце зала:

– Не знаешь, куда пошел Маграб?

Халим шумно выдохнул и слегка поник:

– Наверное, роется в моей библиотеке. Когда у нас нет возможности обсуждать одну интересную историю, твой учитель предпочитает заниматься раскопками. Сбегай посмотри, только не забудь о нашем разговоре. Пусть гнев старика утихнет. Не подливай масла в костер.

Он похлопал меня по спине, и я побежал в кабинет, на ходу крикнув «спасибо». Дверь была чуть приоткрыта, и я просунул в щель голову. Из темного угла доносилось раздраженное бормотание. Ну да, насчет настроения Маграба Халим не соврал. Я тихонько постучал по косяку костяшками пальцев:

– Можно войти, риши?

– Ого, с чего это я вдруг удостоился почетного титула?

– Ты ведь мой наставник, Маграб, – вздохнул я, пытаясь сохранить улыбку.

Учитель промолчал.

Я засопел, понимая, что сейчас лучше поступиться гордостью и попросить прощения. Вроде бы ничего сложного, однако подростковый апломб и дерзость никто не отменял.

Чем я отличался от обычного мальчишки? Добавь к этому месяц упражнений с гранями восприятия да занятий по фехтованию… Словом, я считал, что оснований для уверенности в себе у меня хоть отбавляй.

Однако настоящий лицедей должен чувствовать публику, так что я наступил своей песне на горло и смиренно вошел в кабинет.

Маграб и не подумал оторваться от книжки. Сидел, лениво листая страницы и просматривая текст, лишь слегка изменил позу – иначе и не скажешь, что он ощутил в комнате чье-то присутствие. С шуршанием сухой бумаги перевернулся еще один лист, заскрипела потертая кожаная обложка.

Тяжело сглотнув, я заговорил:

– Маграб… Риши…

Многие сыплют извинениями, нимало не смущаясь, однако, чем быстрее они выскакивают, тем хуже их принимают. Тут все дело в искренности, а вовсе не в словах. Все это само собой, вот только во мне зрел внутренний раздрай.

Конечно, на крыше я поступил неправильно, но за моими действиями не стояло ничего, кроме любознательности. Жутко хотелось больше понять о плетениях! Маграб и сам поощрял подобное стремление к знанию. В любом случае я отдавал себе отчет, что час назад повел себя не так, как от меня ожидали.

Вновь зашелестела бумага. Маграб молчал, уставившись в книгу.

– Риши, прости меня!

Он убрал палец со строчки, но глаз не поднял. Чего же еще хочет учитель, ведь я извинился? Наверное, надо объяснить, за что именно.

Я набрал полную грудь воздуха, пытаясь не нервничать:

– Прошу прощения за то, что хотел схитрить в нашем поединке. Знаю, что поступил безрассудно. – Учитель наконец взглянул мне в глаза, хоть и не удостоил ответом. – Мне не следовало думать, что я умнее тебя…

– Уфф. Ну, начало хорошее, продолжай.

Подавив желание повысить голос, я пробормотал:

– Мне не следовало экспериментировать, просто я вспомнил, что ты рассказывал об истории огня. Решил, что немного понимаю его природу, вот и захотелось проверить догадку. Конечно, надо было попросить тебя прерваться и рассказать о своей теории. Забыл об осторожности… Обо всем забыл, не сделал ничего, что полагается в таких случаях… Прости меня, риши.

Захлопнув книгу, Маграб положил ее на темную дубовую столешницу и оперся подбородком о сплетенные в замок пальцы:

– Похоже, теперь моя очередь извиниться за то, что разозлился, за излишнюю суровость?

Внезапно обретенная мудрость заставила меня смиренно промолчать. Впрочем, врать не буду – раскаяние Маграба мне здорово польстило бы. Другое дело, что скорее небо упадет на землю…

– Ари, я гневался не зря. Может, и был с тобой грубоват, однако правда на моей стороне. Плетение – не игрушка, не фокус для смышленых детишек, а инструмент изменения ткани мироздания, который позволяет нам идти по проложенной богами дороге. Стихии – это отдельный разговор. Легкомысленно в них вмешиваться не следует, тем более зная лишь малую часть их истории.

Еще раз извиниться? Нет, пока Маграб сердится, толку от этого не будет. Склонив голову, я уставился в пол, словно меня вдруг заинтересовали каменные плиты.

Учитель тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла:

– Ари, мальчик, меня беспокоит не столько твое поведение, сколько твоя безопасность. Я могу справиться с отдачей от прерванного плетения. Ты – нет.

– Что ты говоришь? Ведь я не пытался связать огонь!

– Все не совсем так. Ты ведь держал его образ на гранях восприятия, верно?

Я молча ждал продолжения.

– Так вот, в тот момент ты был одним из звеньев цепи. Мы оба воздействовали на огонь – каждый по-своему. Не восстанови я контроль, ты, резко схлопнув грани, получил бы жестокий удар. Наши волевые импульсы боролись друг с другом, огонь стоял между нами, и ты был частью плетения. Плетущий, пытаясь подавить волю противника, всегда рискует, и ни один из соперников не находится в безопасности. Внезапно остановить процесс – все равно что перерезать веревку воздушного змея и ждать, что он по-прежнему будет послушно реять над твоей головой.

Я облизал губы, только теперь осознав, что наделал.

Выходит, мои грани восприятия – не просто инструмент, помогающий лепить нужную реальность, не просто воля, навязываемая мирозданию. Они же – мой щит, удерживающий образ сущности, на которую я желаю повлиять, и не позволяющий ей нанести ответный удар. Грани – резец, молот и в то же время – защитник, не дающий мне стукнуть по собственному пальцу.

Пламени свойственно пожирать свою пищу, и для меня оно никакого исключения не сделало бы. Не восстанови Маграб контроль над происходящим, бушующий огненный вал обрушился бы на мое сознание. Я не представлял, какой урон мог нанести мне подобный удар, и все же был благодарен наставнику за то, что он предотвратил катастрофу. В тот миг я поклялся, что никогда больше не проявлю столь легкомысленного отношения ни к граням, ни к плетениям. Во всяком случае, пока не стану опытным мастером.

– Маграб, я понял. Понял. Я…

Он медленно поднялся, взял книгу и направился к встроенным в каменную стену полкам. Множество фолиантов и разрозненных документов свидетельствовали: у Халима нет ни времени, ни желания наводить порядок в этом хозяйстве. Маграб поставил книгу на место и подровнял несколько соседних томов.

– Вот в чем кроется трудность, Ари. Ты всегда понимаешь, но порой это лишь иллюзия. На самом деле – не всегда. Ты пока не созрел, и, возможно, именно по моей вине.

Стены комнаты словно раздвинулись, доказывая, насколько я еще мал. На столе Халима горели две свечи; мне захотелось принять их образы в свое сознание и обо всем забыть.

– Ари! – Голос Маграба донесся будто из другой комнаты.

Крошечные язычки пламени тихо танцевали, и я, свернув материю разума, начал тонуть. Представил себе подпрыгивающие и мерцающие огоньки бесчисленное количество раз. Вспомнил наш урок на крыше, слова и движения Маграба, когда тот пытался укротить костер, и моя рука пошла вверх, словно ее потянули за ниточку.

– Ари?

Я не обратил на оклик ни малейшего внимания.

– Так…

Сильная рука, вцепившись в мое запястье, сдвинула меня с места и выдернула из подступающего транса.

По спине прокатилась ледяная волна и осела где-то в затылке. Резкий переход меня ошеломил.

– Что ты делал? О чем думал? Что за слово ты произнес, Ари?

Я все еще никак не мог прийти в себя.

Маграб снова встряхнул меня так, что моя голова закачалась, словно у куклы.

– Ари!

Наконец в глазах прояснилось, и я, не отдавая себе отчета, заговорил:

– Что такое «так» и «рох», риши?

О смысле этих слов я догадывался, и все же хотелось услышать объяснение.

Маграб отпустил мою руку, медленно вернулся к книжным полкам и прислонился к стене.

– Опасался, что ты услышишь и запомнишь. – Он в очередной раз устало вздохнул. Выглядел учитель внезапно постаревшим: морщины углубились и вроде бы даже седины в волосах прибавилось. Нет, наверное, игра света… – Слух у тебя хороший, Ари. – Вряд ли Маграб пытался сделать мне комплимент. – А сам как думаешь, что это за слова, маленький умник? – спросил он, скрестив руки на груди.

Похоже, учителю хотелось, чтобы я в ответ промолчал или хотя бы ошибся.

– Это формула. Два элемента плетения, которым ты воздействовал на мои грани восприятия. Пытался умерить огонь.

Маграб прикрыл лицо ладонью:

– Я должен был предвидеть… – Он шумно выдохнул сквозь растопыренные пальцы. – Да, Ари. В точку. Это две части плетения, два его полюса. И все же они едины.

Отняв руку от лица, он переместился в центр кабинета.

– Смотри внимательно. – Маграб поднял указательный палец к потолку. – Так – в данном случае «верх». Рох – «низ», – добавил он, ткнув пальцем в пол. – Это и есть первая формула, которая устанавливает взаимосвязи мироздания, Ари. Не сомневаюсь – твой резвый умишко немедленно начнет обдумывать открывающиеся возможности, и прошу тебя остановиться. Недостаточно знать формулу на слух, недостаточно знать, что она умеет делать. Следует всегда помнить об основе основ – о вере и о гранях восприятия.

Он говорил, тяжело роняя слова, и я мог ответить лишь одно:

– Буду помнить, риши. Обещаю.

– Я устал, – вяло махнул рукой учитель. – Ты пробудил в моей памяти заповеди и страхи древних мудрецов. Оставь меня наедине с книгами, иначе начну нести беспросветную чушь. На несколько дней занятия отменяются. Мне нужно подумать.

– Да, риши.

Спорить я не стал и, быстро выскользнув из комнаты, осторожно прикрыл дверь. До ночи достаточно времени – успею воспользоваться советом Халима. Он ведь предлагал пошалить? Отлично, ведь я только что узнал волнующую и ужасную тайну.

Первая формула…

Да, первая из десяти, но не первая из тех, которую я использую, что бы там ни утверждали легенды.

Я еще пойму, как страшно далек был тогда от первого настоящего плетения, хоть и надеялся на обратное. Увы… До сих пор гадаю, что могло измениться в моем прошлом, если через несколько дней после этого разговора я сумел бы правильно применить первую формулу.

19

Пауза. Удобная кровать и компания прекрасной дамы

Я ощутил щекой легкое быстрое касание и, повернувшись, увидел, как Элойн убирает пальчик. Вопросительно вскинул бровь.

– Что-то ты ушел в себя, – сказала она, помахав рукой перед моим лицом.

– Я же говорил – история трагическая.

Элойн мягко привалилась к моему боку:

– Хм… Ты слишком строг к себе. Переживаешь ошибки молодости так, словно они случились вчера.

– Я тогда был даже не юношей, а мальчишкой.

Отстранившись, Элойн искоса глянула мне в глаза:

– Какая разница? Юноши – они ведь тоже мальчишки, в том-то и трудность. – Она отвернулась и, поджав губы, задрала голову вверх. – С годами они становятся выше и сильнее, и все же, по-моему, здесь и здесь, – она положила ладонь мне на голову, а затем на грудь, – ничего не меняется.

Поспорить можно, однако в ее словах был резон. В чем же еще крылась причина тех поступков, за которые я уплатил столь дорогую цену? Впрочем, пока что не за все…

Я постучал посохом об пол, рассчитывая задать успокаивающий мечущиеся мысли равномерный ритм. Увы…

Видимо, Элойн интуитивно ощутила ненадолго охватившую меня тревогу и положила ладошку мне на плечо. Слегка толкнула, обращая на себя внимание:

– Ты напряжен, все время куда-то пропадаешь. Ты…

– Ничего подобного. – Я повел плечом, сбрасывая ее руку. – Просто немного задумался. Думать – значит погружаться в свои мысли. Кстати, можешь попробовать.

Вышло неожиданно грубо, и я тут же поплатился.

– Ах вот как? – сердито прищурилась Элойн. – По-моему, это ты, сказитель, не знаешь, что такое думать. Ты настолько увлечен собой, своими несчастьями и глубокими мыслями, что не видишь дальше кончика собственного носа.

Понятно. Бросает приманку, хочет позлить.

Однако я попался на крючок. Что ж, на истинную мудрость никогда и не претендовал.

– Чего я не вижу? Чего не заметил? Мне-то как раз сдается, что это ты не…

Она дважды быстро щелкнула меня по носу:

– Вот так вот…

Я заморгал, и моя голова вдруг опустела. Поискал подходящие слова и не смог выдавить из себя ни одного.

Тот, кому никогда не приходилось получать щелчок по носу от красивой женщины в момент – нет, не истерики, но уж точно серьезного волнения, – должен меня послушать.

Мой гнев мигом выветрился, словно воду из ведра выплеснули. Вместе с ней вытекли и дурные мысли. Я застыл на месте, размышляя о нелепости случившегося, а ведь только что готов был обрушиться на свою гостью.

Элойн прикусила губу, но уголки ее рта слегка подрагивали. Нет-нет, она вовсе не переживала, наоборот – еле сдерживала улыбку, понимая, насколько она неуместна. А вот глаза не спрячешь. Глаза ее лучились озорством. Еще секунда – и певица, не совладав с собой, захихикала.

– Что это ты себе позволяешь? По-твоему, я бездомный котенок?

Элойн расхохоталась в голос.

– Ну, у котенка здравого смысла куда больше! – захлебываясь от смеха, выдавила она. – Любая женщина скажет – коты умнее мужчин!

Я грозно нахмурился.

– Ой, перестань! Сейчас опять погрузишься в глубокие мысли.

Сдержав готовый вырваться сердитый возглас, я покорно замолчал. Какой смысл браниться?

Элойн пихнула меня в грудь, но на этот раз гораздо сильнее. Хм… Хочет, чтобы я лег на спину?

Я подчинился. За долгие годы мне довелось узнать несколько важных истин. Одна из них: если сногсшибательная красотка желает уложить тебя в койку – не сопротивляйся.

– Ты хочешь разделить со мной постель?

Пришлось сделать над собой усилие, чтобы голос не дрожал так явно. Элойн оперлась на локоть и долго молча смотрела мне в глаза.

– Лечь в одну кровать с мужчиной – не то же самое, что затащить его к себе в койку. Надеюсь, ты тоже видишь разницу!

– Разумеется, – кивнул я, и она улыбнулась:

– Вот и прекрасно. Надеялась, удастся сбросить тяжелый груз с твоих плеч и сорвать суровую маску с твоего лица. Устройся удобнее – так тебе будет проще приступить к продолжению истории.

– Прямо в кровати?

– Да, и к тому же в моей компании.

– Хм… Не стану утверждать, что разочарован, – улыбнулся я.

Элойн придвинулась ближе; ее волосы легли мне на плечо, а теплое дыхание согрело мою щеку. От нее все еще исходил легкий аромат можжевельника и сандалового дерева.

Я втянул запах красавицы и расслабился, однако посох из руки не выпустил. Не хватало поджечь простыню. Ни в одном заведении не обрадуются пожару, а если его еще устроил постоялец…

Элойн тоже забеспокоилась и указала на пламенеющий кончик посоха:

– Будь осторожен. Я знаю множество случаев, когда великие планы шли прахом из-за неаккуратного обращения с подобными предметами.

– Это шутка? – прищурился я.

Она изобразила настолько невинную улыбку, что мне мигом представилась кошка, вознамерившаяся стащить кусок мяса с тарелки хозяина.

– Неужто ты боишься малюсенького огонька?

Мне в голову вдруг пришла дурацкая мысль. Хихикнув точно сумасшедший, я чуть наклонил посох, продолжая держать его на расстоянии вытянутой руки.

Элойн отпрянула и все же с кровати не спрыгнула. Сообразив, что я не собираюсь поджечь постель, ткнула меня локотком.

– Ох! – Я потер бок. – Сама будь осторожнее! Еще раз – и я в самом деле потеряю контроль над огнем. А люди, к сожалению, тоже горят.

– Ну, если тебе достаточно пары легких тычков, чтобы ослабить внимание… Не разочаровывай меня.

Я залился краской от шеи до лба. Ладно, спишем на теплые волны, исходящие от моего маленького факела, и неверное освещение.

Разумеется, Элойн заметила мой густой румянец, и в глазах у нее вспыхнул дьявольский огонек. Надо быстренько сказать что-нибудь умное. Не успел… Певица вдруг стерла с лица улыбку и медленно провела двумя пальцами по посоху, словно стараясь впитать в себя его суть. Лукавый взгляд стал задумчивым.

– А ведь легенды говорят, что ты… Это все правда?

О чем она?

– Тебя называют неопалимым, говорят, ты не горишь в огне.

Я кивнул, облизав губы:

– Верно. Только к этой части истории мы еще не подошли. Если позволишь продолжить – скоро все услышишь.

Элойн отдернула руку от посоха.

– Конечно, позволю. – Запустив пальцы мне в волосы, она отодвинула их ото лба и слегка привела в порядок шевелюру.

– Вот и отлично, а то мой рассказ немного затянулся.

Честно говоря, надеялся, что до этой главы мы не дойдем, однако чему быть – того не миновать. Да, меня называли неопалимым. Увы, данное свойство я приобрел далеко не в юном возрасте. Был совсем мальчишкой, когда наступила одна из самых темных ночей в моей жизни, и защита от огня стала бы для меня в ту ночь благословенным даром. Как я в нем нуждался…

– Итак, однажды ночью я понял, что некоторые легенды о древних чудовищах – далеко не сказки.

20

Пожар

Я качнулся на месте, пытаясь сохранить равновесие. Пришлось обуздать желание немедленно прыгнуть вперед и сбить противника с ног.

Витум взмахнул кривым ятаганом с затупленным лезвием, и отразившееся от него солнце бросило мне в глаза яркий блик. Фехтовальщик теснил меня, продвигаясь вперед мелкими шажками:

– Стоим ровно, Ари-ча. Ровно!

Сражались мы на шатком деревянном помосте, опиравшемся на две кирпичные стойки. Наставник полагал, что упражнение позволит мне обрести чувство равновесия. На самом деле ничего, кроме голода и безжалостной жары, я не ощущал.

Со лба стекал пот, и глаза покалывало жгучими иголочками. Впрочем, Витума мои неудобства не волновали. Он оттеснил меня к самому краю помоста – вот-вот грохнусь вниз, если не пойду в контратаку.

Острие ятагана устремилось мне прямо в висок. Поранить не поранит, если не прикладывать силу. Разумеется, Витум осторожен, и все же болезненной шишки избежать не удастся. Я знал, что бывает после таких ударов – меня точно вытошнит остатками вчерашнего ужина.

Если попытаюсь парировать выпад, наверняка сверетенюсь с помоста. Не было у меня ни хорошей опоры, ни умения, ни массы, чтобы противостоять атаке, так что я решил действовать, исходя из своих скромных возможностей. Присел на корточки, и ятаган, зацепив прядь моих волос, в цель не попал. Витум взмахнул руками, чтобы не свалиться вниз, и у меня появился шанс.

Прыгнув вперед, я врезался ему в живот своим невеликим весом. Места было маловато – за счет инерции движения особой силы для удара не наберешь, поэтому при столкновении с Витумом пришлось бросить меч и обхватить торс противника обеими руками. Потом он меня отчитает, зато поединок завершится в мою пользу.

Перед глазами промелькнула размытая полоса; зрение на миг затуманилось, а голову пронзила тупая боль. Я пошатнулся, и Витум выскользнул из моих ослабевших объятий.

Он стоял, помахивая ятаганом, а я морщился от боли. Сморгнув слезы, заметил, что наставник многозначительно постукивает пальцем по рукоятке своего оружия. Ага, ясно. Вот почему трещит голова… Шишки избежать-таки не удастся.

Значит, Витум врезал мне по макушке рукоятью ятагана и получил возможность вырваться из захвата.

– Почему бросил меч, Ари-ча?

Я пробормотал нечто неразборчивое и потер ноющую голову.

– Что?

– Ну, я все равно не мог поразить тебя мечом, а на чертовом помосте долго не продержался бы. – Пытаясь обосновать свое заявление, я топнул по доске. Все сооружение зашаталось, и Витум придержал меня за плечо.

– Тебе нужно отдохнуть, Ари-ча. Сегодня ведь репетиция…

Он осторожно растер мою больную голову, и я вновь скривился.

– Все не так плохо. – Витум щелкнул языком. – Ка. Отдыхай.

Хлопнув меня по спине, он соскочил с помоста.

Удар по макушке был не настолько силен, и на ногах я держался. Запнулся о край доски, но мигом восстановил равновесие – упорные тренировки дали результат. И правда, надо передохнуть.

Спустившись в люк, я поспешил в свою берлогу под сценой.

* * *

Толстые каменные стены трюма принесли долгожданную прохладу. Я прислонился к стене у одной из стоек, поддерживающих мою кровать. Расслабившись и придя в себя, направился к бочке с водой. Неплохо бы ополоснуться.

Сверху раздался удар, однако я не обратил на него особого внимания. Должно быть, кто-то отбросил камень или еще какой-то хлам с дороги, на которую выходило окошко трюма. Или назойливая птичка стучит клювом.

Еще удар, уже сильнее.

От раздражения я едва не хлопнул по поверхности воды. Сдержался с трудом.

Удары наверху переросли в нечто вроде барабанной дроби, затем стихли, и я замер на месте, прислушиваясь, не повторится ли непонятный шум.

Снова стук.

Поняв, в чем дело, я удивленно распахнул глаза и вскарабкался на свою платформу. Опираясь на выемки в стене, добрался до окошка.

С той стороны на меня смотрела Ниша. Махнула рукой – открывай!

Я откинул защелку и сделал приглашающий жест. Девочка залезла внутрь, и мы вместе добрались до кровати. Не успел я присесть, как она бросилась на меня с объятиями:

– Скучала по тебе!

– А я – по тебе, – с чувством ответил я, обхватив ее за плечи. – Все гадал, когда зайдешь. Мне удалось разузнать кучу интересного. Считай, что теперь перед тобой настоящий сказитель! Кстати, Халим сегодня вызвал меня на репетицию!

Разумеется, я слегка приврал. Занятия с Маграбом и Витумом отнимали почти все мое время, и перечитывать старые легенды было некогда. Не говоря уж о том, чтобы разыгрывать их в лицах.

Ниша отстранилась, и я разглядел засохшие на ее лице грязные потеки.

– Я приходила несколько раз, Ари, – устало улыбнулась она, – стучалась, стучалась, но никто так и не открыл.

Ах ты…

На душе у меня вдруг стало тяжело, однако в тот момент я не придал этому особого значения.

– Прости, Ниша. Не знал. Я был…

Что «я был»? Был настолько занят, что не нашел времени встретиться с единственным другом, оказавшимся во власти жестокого головореза? Был занят изучением магии и тренировками, рассчитывая выйти на сцену? А Ниша тем временем воровала, просила милостыню, получала нагоняи от Коли… Возможно, тот ее даже бил.

М-да.

Что тут скажешь, кроме горькой правды. Просто я с головой погрузился в фантазии и плюнул на Нишу, вот и все. Мне стало жутко стыдно.

– Извини, – повторил я.

Порой нет ничего лучше самых простых ответов. Прощения мне не было.

– Все нормально, сегодня-то я тебя застала!

Ниша искренне заулыбалась, и на душе стало еще тяжелее. Стоило ей меня увидеть, и мои грехи были немедленно прощены.

Способность прощать – редкое качество, вдвойне необычное для подростка.

Ниша не желала слушать мои оправдания и ни на секунду не усомнилась в том, что дружба с ней для меня важнее всего. Мы сейчас вместе – а больше ей ничего и не требовалось.

– Спасибо, Ниша…

Не переставая улыбаться, она запустила руку в карман шортов и вытащила оттуда четвертинку манго. Огорченно опустив уголки губ, сунула фрукт мне в руку.

– Извини, он у меня в кармане с самого полудня, даже подкладка промокла. Надеюсь, еще не пропал. Знаю, как ты любишь манго!

Манго! Зажав фрукт в руке, я поймал взгляд Ниши, предвкушающей, как я запущу зубы в сочную мякоть. Меня остановило знакомое выражение в ее глазах. Она голодна…

Если спрошу, когда Ниша последний раз ела, разговор наверняка повернет на тему, о которой подружка говорить не любила. Она просто замкнется.

Тогда я решил подкрепить свои извинения добрым поступком.

– Знаешь, меня сегодня так хорошо покормили… – Я притворно поморщился, но, заметив ее огорченный взгляд, решил разломить манго на две части. – Давай пополам?

Она протянула руку и, коснувшись кожуры фрукта, покачала головой. Ее пальцы едва заметно задрожали. Не хочет принимать обратно свой подарок.

Я ласково втиснул манго ей в ладошку.

– Если переем такой вкуснятины, мне станет плохо. Все утро занимался с Витумом, так что меня просто выворачивает от усталости.

Осторожно стукнув своим куском сочного фрукта о ее половинку, я откусил кусочек.

Во рту разлилась невыразимая сладость, и я не торопясь принялся есть. Смаковал каждый кусочек, жадно высасывая сок.

– Спасибо тебе огромное! Фруктов не ел… уже не помню сколько!

Я отбросил кожуру и помог Нише избавиться от мусора.

– Знаю. Тебе вообще не слишком много здесь достается, Ари. Как и мне. Когда последний раз выбирался наружу? – махнула она рукой в сторону окна.

Ответ Ниша знала наверняка. Зачем спрашивать?

Однако я чувствовал, что ответить обязан, – ведь ей пришлось ждать встречи со мной почти месяц.

– С тех пор как Халим меня подобрал, из театра я ни ногой.

– Почему? – спросила Ниша, подтянув колени к груди и обхватив их руками.

Простой вопрос. А вот как объяснить? Убедительного ответа не было.

Она придвинулась ближе и легонько толкнула меня плечом:

– И все-таки почему, Ари? Ты столько лет провел в трюме и ни разу не попытался уйти…

Я растерянно обвел рукой свои владения:

– Халиму нужно, чтобы я управлял механизмами. Знаешь, звон, дым и так далее… У меня есть обязанности… – Я слышал себя словно издалека. – Бывает, по вечерам смотрю спектакли с самой верхотуры. Учусь – Халим разрешает брать книжки из его кабинета и…

Ниша, приложив палец к моим губам, заставила меня прерваться:

– Ты ведь всегда можешь отлучиться в свободное время – и все же никогда этого не делаешь. Ты боишься!

Она была права. Прочитав множество приключенческих историй, пообщавшись с Витумом и Маграбом, я понял – истина всегда лежит на поверхности. Театр столь долго был моим домом, что больше для меня ничего не существовало. Так продолжалось, пока не появился Маграб, открывший мне новые горизонты знаний. Однако я по-прежнему холодел при мысли о том, что можно выйти на улицу.

Я был Оскверненным, так что от меня в городе шарахались бы: по сравнению с нами люди самого низкого положения из других каст – просто короли. Годы добровольного заточения несли еще одну опасность: улицу я не знал совершенно. И чем больше сидел в трюме, тем больше отдалялся от внешнего мира; во мне развился непреодолимый страх. А потом – что я буду делать за стенами театра? Куда пойду? Зачем мне вообще выходить?

Театр Халима располагался не в самом благополучном районе. Здесь процветала торговля шелками, кофе, сахаром и хлопком, и место для детей было небезопасным, что доказывала жизнь Ниши. К тому же как разобраться в переплетении улиц и переулков?

Я рассказал Нише о своих опасениях, рассчитывая, что она поймет. Может, и поняла, только по ней не скажешь.

– У тебя есть я, Ари. – Девочка взяла меня за руку, крепко ее пожала и сплела свои пальцы с моими. – Я о тебе позабочусь. Мне известны самые укромные уголки квартала. Знаю места, откуда можно наблюдать за облаками, людьми и даже за звездами – если задержаться там до темноты.

Мне страшно хотелось отказаться, солгать, что никак не смогу, – ведь сегодня тот самый день, когда я сделаю первый шаг навстречу мечте. Впрочем, следовало признать, что я себе бессовестно врал.

С тех пор как в моей жизни появился Маграб, у меня стали возникать совсем другие фантазии: я видел далекие горы и долины, думал о магии и чудесах, встречавшихся вдоль Золотого Пути, о новых странах. Я мечтал об утерянных формулах плетения, о позабытых преданиях. Как здорово было бы найти такое, а потом рассказывать в тавернах по всему миру! Я вполне мог бы выступать в одиночку, без всякой труппы. Но как подготовиться к подобной жизни, если никогда не покидаешь убежища?

Сердце бешено застучало, и я, вздохнув, согласился:

– Заманчиво… – Благодарно сжав ее руку, продолжил: – Только вернуться я должен до кундхула, до того, как догорит седьмая свеча. Ясно? Я свободен почти весь день, но с вечера до полуночи будет репетиция. И мне нужно предупредить Халима.

– Предупредить? О чем, интересно? – Внезапно возникший в трюме Халим постучал по шаткой стойке моей платформы. – О том, что ты собираешься улизнуть на большую часть дня и поиграть в беспризорника? О том, что ты хочешь пренебречь своими обязанностями? А может, о том, что ты намерен…

– Он имеет право! – Отпустив мою руку, Ниша вскочила с кровати и, задрожав от гнева, сжала кулаки. – Ты прекрасно знаешь – Ари вкалывает здесь побольше некоторых! Мало того, что он управляет этими машинами, так еще и учиться успевает!

Халим удивленно вскинул брови, но тут же взял себя в руки:

– Ниша, я всегда рад тебя видеть, дорогая.

Похоже, моя подружка слегка остыла, и Халим тут же задал вопрос:

– Ты ведь понимаешь, чем мы здесь занимаемся? Мы – лицедеи, милая моя. Я всего лишь разыграл твоего дружка. – Он махнул рукой в сторону одного из ведущих в трюм проходов. – Если уж собрался прогуляться, прошу тебя не ломиться в окно. Еще разобьешь стекло, придется его менять. Или, не приведи господь, кто-нибудь из вас сверзится сверху и раскроит черепушку. Прибирайся потом… Джи-а?

Мы в один голос крикнули «спасибо» и спустились с платформы. Ниша быстро прижалась к Халиму, а через секунду мы уже мчались по коридорам. Вслед донеслось бурчание:

– Чтобы вернулся к…

– К кундхулу! Я помню!

* * *

Ниша провела меня между рядами шатких деревянных прилавков, каждый из которых служил опорой для другого. Вскарабкавшись по дряхлой кладке соседнего здания, мы забрались на крышу в самом центре торгового квартала.

Внизу, на узких улочках, толпились люди, и в воздух поднимались клубы пыли. Зрелище напомнило мне гирлянду разноцветных шелковых лент, развивавшихся на нашей сцене во время представлений.

Я уже приноровился удерживать на гранях восприятия различные образы, и все же пестрый людской муравейник сводил с ума.

– Как ты живешь в таком улье?

Я не сводил взгляда с толпы, движущейся по узким переулкам. Люди толкались, пихались, а между ними сновали ловкачи, готовые просочиться в самую маленькую щелку в живом море.

– Живу, и все. Слишком много думаешь, Ари. Поэтому усложняешь.

– Что я усложняю?

Ниша улыбнулась и зажала двумя пальцами мочку моего уха, пару раз дернула и отпустила.

– Иногда надо просто ненадолго остановиться, иначе работа будет мешать настоящей жизни. Ты ведь сначала не хотел со мной идти…

Не хотел, это правда. Однако виной моему нежеланию был скорее страх, чем мучительные раздумья. Разумеется, я желал провести время в компании Ниши, но… А теперь мы сидели высоко над улицами, наблюдая за людским потоком, и я уже не мог себе представить, чем занялся бы в выдавшееся для передышки время.

Было нечто простое и в то же время прекрасное в созерцании обыденной мирской суеты. Маграб не раз говорил, как важно наблюдать за сущностями, стремиться к пониманию их историй, и я видел эту историю в каждом человеке в торговых рядах.

Я обратился умом к горящей свече, однако разум не закрыл, продолжая следить за оживленными улицами Кешума.

Вот человек в длинной, до щиколоток, хламиде. Какой красивый цвет: светло-серебристый с синеватым отливом и ярко-белыми полосками! На волосах – головная повязка в тех же тонах. Не сказать, что одежда изысканного покроя, однако яркая и совсем не изношенная. Скорее всего, этот мужчина богат.

– Купец, и небедный, – толкнула меня локотком Ниша.

Моргнув от неожиданности, я отпустил свечу:

– Откуда знаешь?

Она указала пальцем на его одежду – стало быть, мы думали об одном и том же. Затем обратила мое внимание на его головной убор:

– Наверняка он с Золотого Пути. Вряд ли из какого-то соседнего королевства. Может, из Зибрата или Тикара? Только странствующие купцы носят такие платки – защищают лицо от пустынных ветров с песком. А вот взгляни на его руки…

Я послушно перевел взгляд. Что это он держит? Маленький кожаный мешочек. Ниша взяла меня за подбородок, заставив посмотреть ниже. От мешочка шел тонкий кожаный шнурок, исчезавший в складках хламиды.

– Похоже, его раньше обворовывали, а может – заранее предупредили о здешних ловчилах. Так поступают только умные и осторожные купцы. Чаще всего подобные люди и наживают богатство. – Она гордо качнулась с носка на пятку. – Коли был бы счастлив, если бы я увела этот кошель.

Я невольно напрягся:

– Может, хватит воровать для Коли?

Ниша взглянула на меня так, будто я сообщил, что небо упало на землю, и, запустив руку в волосы, лениво намотала локон на палец.

– Мне придется этим заниматься всю жизнь. Куда податься? Я ведь тоже Оскверненная. Ничего не поделаешь, Ари. Коли обо мне все-таки заботится.

Она слегка переменила позу. Вроде бы ничего особенного, однако после месяца занятий с Маграбом взгляд у меня был наметан. С тем же успехом Ниша могла сделать сальто.

Девочка слегка напряглась и чуть отстранилась. Ее плечи едва заметно вздрогнули, но она тут же взяла себя в руки, вот только взгляд стал каким-то рассеянным.

Я прекрасно понимал, что лезть с утешениями сейчас не следует – только спугну. Понизив голос, тихонько пробормотал, словно передо мной был настороженный зайчонок:

– Почему бы нам не уйти вместе?

– Куда? – Презрения в ее голосе я не ощутил. Скорее любопытство. – Халим меня в театр не примет. Что я там буду делать?

Она задрала голову, тоскливо разглядывая тускнеющее небо. Наверняка желала оказаться сейчас как можно дальше от Абхара, заняться чем-то другим. Не воровством.

– А если я скажу, что планирую уехать?

Не знаю, с чего вдруг такое сболтнул. Наверное, уже тогда в глубине души догадывался, что мне предстоит. Или, может, просто ляпнул что попало, лишь бы внушить подружке надежду на лучшее будущее.

Порой это единственный выход. Выдать ложь за правду, ведь правда успокоит не каждого. Иногда человеку нужно только зацепиться за что-то приятное.

– Куда собрался? – спросила Ниша, продолжая смотреть на небо, уже окрасившееся оранжево-красными мазками.

Похоже, мой язык решил, что вполне обойдется без меня:

– На север, в Ашрам. Маграб мне много о нем рассказывал. Говорит, любой может найти там прибежище. В Ашраме свои законы, с которыми считаются все королевства империи. Я хочу выучиться на мастера плетения.

– Хм… Это далеко. Очень далеко, Ари, – задумчиво прошептала она.

Шесть сотен миль от Кешума – во всяком случае, так я слышал от Маграба. Еще он заявил, что добрался туда пешком, да и вообще всю жизнь передвигался на своих двоих. Поверить непросто, однако у меня не было ни имущества, ни денег, так что придется повторить его подвиг. Впрочем, с подружкой делиться соображениями я не стал.

– Мы можем об этом подумать, Ниша.

Она улыбнулась, хотя в ее глазах стояла печаль. Не верит… Возможно, жизнь в банде Коли лишила девочку веры. Мне стало невыносимо больно за подругу. Прижать бы ее к себе, утешить… Нет, она не в том настроении. Похоже, потеряла всякую надежду, ищет успокоения в несбыточных мечтах.

Повременив, я пришел к выводу, что просто так из подавленного состояния Ниша не выйдет, придвинулся ближе и замер с ней бок о бок.

Вечер потихоньку превращался в ночь. Близился час кундхул.

Наконец Ниша встряхнула головой, прижалась к моему плечу и, взяв меня за руку, сплела наши пальцы в замок:

– Что-нибудь расскажешь?

– Например?

– Например, какую-нибудь историю.

На улицах под нашими ногами пылали факелы и жаровни. Света было достаточно, и я с любопытством посматривал по сторонам. Ко мне взывала горящая свеча. Взошла полная луна, напоминавшая кусок толстого отшлифованного стекла. Люди сновали по кварталу, и, несмотря на темноту, меньше их не стало.

– А как насчет игры? – Я указал на какого-то мужчину. – Давай по очереди рассказывать истории о прохожих. Постараемся догадаться, что они здесь делают и кто они такие.

– Чур, ты первый! – захихикала Ниша.

Я уставился на человека, стоящего на углу. Хлопчатобумажная рубашка домашнего пошива – когда-то белая, а теперь коричневатая – давно выцвела и пропиталась застарелой грязью. Штаны в тон, кожаные сандалии. Лицо гладко выбрито, а вот пышные усы вызвали у меня инстинктивное недоверие.

– Вышел в город поздно – наверное, пытается улизнуть от жены. Скорее всего, не дурак выпить, а вообще – бездельник. Смотри, как идет. – Человек споткнулся и схватился за стену. – Жена его пилит. Хочет, чтобы муж сбрил эти глупые усы. Он же ими гордится.

Девочка снова захихикала.

– По-моему, он рассчитывает найти себе женщину, но ему точно предстоит одинокая ночь, – договорил я.

Настал черед Ниши. Вскочив, она кивнула в сторону торговки специями. Ее лоток до сих пор был заставлен жестяными банками с приправами всех цветов радуги. Женщина то и дело протягивала щепотки специй прохожим, умоляя их попробовать. То ли людям нравилась ее широкая белозубая улыбка, то ли еще что, но чаще всего взамен она получала монету.

– Судьба у нее нелегкая, – начала Ниша, и я вскинул бровь, ожидая подробного рассказа. – Торгует она с утра до ночи, пытаясь заработать на жизнь своим детишкам и матери. Трудится вдвое больше любого мужчины и все же не перестает улыбаться. Притворяется, что ничуть не устала. На самом деле – ужасно устала. – Ниша со вздохом прижала ладошку к груди. – Она не уйдет из-за прилавка, пока улицы не опустеют. А не опустеют они еще долго – стоять ей здесь до утра. Спать будет у своего лотка, моля бога, чтобы никто ее не обидел.

У меня невольно пересохло во рту, и все же я спросил:

– Сколько подробностей… Как ты обо всем догадалась?

– Я ее знаю, – криво улыбнулась девочка.

Мы помолчали, прислушиваясь к шуму торгового квартала и жужжанию насекомых. Наконец грусть уступила желанию продолжить игру, и Ниша толкнула меня в бок. Мы сочиняли истории, пока колокола не пробили час кундхул. Рядом с нами села сова. Совсем не боится…

– Хорошая примета, – улыбнулась девочка. – Знаешь, что совы – глаза и голос Натийи?

Я услышал об этом первый раз. Натийя была богиней долгой ночи, покровительницей сирот и потеряшек, а еще символом мудрости. Оберегала тех, кто выживал своим собственным умом. Часть верующих считала, что Натийя также опекает воров, жуликов и бездельников.

– Значит, сегодня она присматривает за нами.

Никогда не думал, что Ниша неравнодушна к религии. С другой стороны, если она видит в появлении совы добрый знак – разве это плохо? Кто знает? Вдруг сова давала мне знать: если я уйду один, с подружкой все будет в порядке?

Я поднялся:

– Мне пора. Немного времени есть – наверняка Халим еще расставляет декорации.

– Пожалуйста, не уходи… – взмолилась девочка.

Как же она одинока! Наверняка ей нужен не просто приятель для праздных забав, а верный друг, готовый разделить ее боль.

В ее голосе звучало подлинное одиночество человека, которому некуда пойти. Всем нам требуется хоть что-то постоянное, пусть на короткий миг. Подобное чувство никому не чуждо. Каждый из нас испытывает потребность опереться на надежное плечо, хоть и не все готовы в этом признаться.

Потребность в доме и близком человеке – древний зов и вечная боль. Если наш призыв остается без ответа – в душе образуется холодная пустота. Заполнить ее потом не каждому под силу.

Я еще не придумал, что ответить, а Ниша уже схватила меня за руку и наклонилась к моему лицу. Ее губы на миг прижались к моим, но уже в следующую секунду она отпрянула.

С высоты моего сегодняшнего опыта вряд ли этот порыв можно было назвать поцелуем, однако тогда я вспыхнул от смущения.

– Останься…

Мог ли я отказать?

На крыше мы просидели еще час. Сова так и не улетела, зато соизволила обратить на нас внимание.

* * *

Разразилась настоящая буря. От грома закладывало уши, и Брам куда-то утащил с неба луну. Сова исступленно заухала, снялась с места и полетела неверными зигзагами, будто пьяная. Воздух наполнился беспорядочно мечущимися птицами, лишь вороны старались держать строй в штормовом небе. Им бы укрыться, а они начали бросаться друг на друга, нанося удары то клювом, то когтями.

Мы с Нишей расстались, и я со всех ног припустил к театру. Наверняка репетиция только началась. Слава богу, мой персонаж должен был появиться не с первых минут, так что время оставалось.

Халим был пунктуален. Перед каждой пьесой он произносил речи и читал морали. В его репетициях не бывало мелочей, это касалось и декораций. Если они будут идеально выставлены на репетиции, значит, и премьера пройдет как следует. К лентяям Халим относился сурово, считая, что в театре все должно быть совершенно.

Таким образом, учитывая всевозможные проволочки, скорее всего, я успею и добежать, и подготовиться.

Беспокойно озираясь в полутьме, я почти добрался до ведущего к театру переулка. Эта часть квартала не изобиловала уличными факелами. Здесь процветали сомнительные ремесла, связанные с человеческим телом, самым невинным из которых было нанесение татуировок. Грязные делишки приносили доходов куда больше, чем театральные представления. Сюда влекло людей, пытавшихся заключать сделки на выгодных для себя условиях, используя в качестве аргумента острый нож.

К столкновению с подобными персонажами я готов не был.

От одного из зданий выше по улице поднимались клубы красного, в цвет крови, дыма.

Я точно знал, что это за дом…

В темноте его обшарпанные стены выглядели почти бесцветными. Почти – потому что языки пламени бросали на них свирепые блики. Горело и снаружи, и внутри.

Пожар в нашем театре, в моем доме!

Я ринулся к дверям и, потянувшись к латунной ручке, ощутил исходящий от нее жар. Мое сердце заколотилось. Инстинкт подсказал отступить в сторону; едва я сделал шаг, как дверь распахнулась и наружу вырвались ревущие потоки огня.

Окно! Я забежал за угол и остановился у окошка в трюм. Дыма внутри не было; пожар пощадил мое убежище. Я вздохнул с облегчением.

Вот только много ли у меня времени…

К счастью, впустив Нишу, задвижку я защелкнуть не удосужился. Потянувшись трясущимися руками к оконной раме, вспомнил раскаленную ручку входной двери. Открыв окно, я проскользнул внутрь и спустился на помост с кроватью.

– Халим! Маграб! Каури!

Несмотря на случившееся в театре несчастье, я не смог заставить себя позвать Махама и, спустившись с платформы, бросился к выходу из трюма.

– Эй, кто-нибудь!

В ответ не донеслось ни звука.

Выскочив за дверь, я побежал по коридору. Навстречу валил красноватый дым. Пришлось зажать рот и нос подолом рубахи, однако глаза немедленно заслезились, да и ветхая ткань почти не защищала. Плевать, бывает и хуже.

– Халим! Маграб!

Тишина…

Я кинулся вперед, пробиваясь к зрительному залу. Из двери в торце просачивался оранжевый свет, по стенам метались тени. Сердце застучало, словно колокол, и каждый его удар отдавался в ушах.

– Маграб!

Мой наставник – единственный, кто знает, что делать. Наверняка он здесь. Ему, как никому другому, хотелось услышать историю об Ашура, обещанную Халимом, поэтому репетицию пропустить он никак не мог.

– Маграб!

Я влетел в зал и застыл на полушаге. Под театром будто произошло землетрясение. Каменные и деревянные плиты пола раскололись и ушли вниз, и хотя потолок трюма не повредили, в образовавшиеся дыры можно было провалиться с головой. Сделав свое дело внизу, огонь полез выше и уже лизал балконы, а вот дым в партере все еще стоял стеной.

Пол был усеян обгоревшими деревяшками и кусками дешевой обшивки, пепел витал в воздухе плотным облаком. Пахло серой, и от резкого запаха меня едва не стошнило.

Однако замер я не поэтому. Под одной из рухнувших деревянных балок лежал Талим, моложавый лицедей, которому ни за что не дашь его тридцать с лишком. По-юношески свежее лицо и невысокий рост делали его похожим на подростка.

Сейчас его лоб заливала кровь, а некогда светло-карие глаза подернулись дымкой. Смотрел он прямо на меня, точнее – сквозь меня. Завитки присыпанных пылью темных волос прикрывали проходящую через глазницу длинную рану. Тела лицедея из-под завала я не видел – лишь одну согнутую под неестественным углом окровавленную руку с торчащей из нее сломанной костью.

Пришел в себя я не сразу, а когда чуть опомнился, закричал:

– Каури!

Вдруг ей удалось выжить?

Мой голос потерялся в дыму, хотя театр строили с расчетом на хорошую акустику. Кого бы я ни звал, звуки заглушал треск пожиравшего деревянные перекрытия огня. Каури я нашел уже через несколько секунд, но лучше бы не находил.

Она полусидела, привалившись к дальней стене зала. Огонь в своем гневе ее пощадил, однако это было слабым утешением. На лице девушки запеклись струившиеся из глаз кровавые потеки, немного крови стекло на шею – вероятно, из ушей. Рот Каури застыл в жуткой улыбке, выставив напоказ некогда белоснежные, а теперь запятнанные красным зубы.

Кровь густыми струйками еще сочилась между ее губ, и верхняя часть сати окрасилась в цвет, о котором я до сих пор не хочу вспоминать.

Что бы ни происходило в театре в этот вечер, бушевавшие стихии не пощадили даже камень и кирпич. Казалось, кровоточил даже строительный раствор.

Горло сжало спазмом, и я замолчал, словно меня схватила за шею железная рука, а потом вспомнил еще об одном человеке, которого в иных обстоятельствах искать и не подумал бы.

– Махам!

Если ему посчастливилось выжить, он не преминет о себе заявить. Этот парень привык обращать на себя внимание, однако на сей раз театр ответил зловещей тишиной.

Куда деваются предубеждения человека, попавшего в сгоревший дом, заваленный мертвыми телами друзей и знакомых? Я готов был отдать что угодно, лишь бы найти Махама живым и здоровым. Судьбы Каури и Талима даже врагу не пожелаешь.

Такие уроки преподает нам жизнь, и ей все равно, взрослый ты или ребенок. Желания мальчика из трюма жизнь учитывать точно не собиралась.

– Халим?

Мой голос шуршал словно разбитое в крошку стекло, уже не способное издать характерного звона под топчущим его каблуком.

– Кто-нибудь…

– Хо-хо!

Голос прозвучал со сцены, заглушив треск огня и рушащихся перекрытий. Я обернулся, и сердце забилось еще быстрее, заглушив своим стуком проблески мысли. Уши заложило, глаза заволокла пелена, ноги подогнулись. Мир вокруг меня сжался, не давая сделать ни шага вперед, да мне это и в голову не пришло.

Зато я вспомнил занятия Маграба и тут же представил в уме горящую свечу, удержал ее образ в сознании и скормил огню свой страх, сомнение и боль. Придя в себя, уставился на сцену.

Там стоял Коли в черных обтягивающих одеждах. Отсветы пожара творили с его глазами нечто странное – они словно пылали изнутри.

– А-а-а, та давешняя маленькая крыска! Это ведь ты натирал полы, когда я встречался с Халимом?

Его глаза вдруг расширились, и он нагнулся к полу. Выпрямившись без малейших усилий, поднял в воздух безжизненно обмякшее тело.

– О-хо-хо, вот и Халим! Ты ведь его искал? – Он встряхнул труп хозяина театра, словно куклу. – Не больно-то он сегодня разговорчив. Не предлагает сделок, не просит об одолжениях… Мертвецы, они такие.

Его губы растянулись в голодной волчьей улыбке.

Халим на репетицию надел счастливый белый наряд. Я знал его много лет, и по торжественным случаям он всегда наряжался в это роскошное, по нашим меркам, шелковое одеяние, которое содержал в безупречном порядке. Остальная его одежда была домотканой и далеко не новой.

Как расстроился бы он, увидев, во что превратился его парадный костюм.

Алые пятна покрывали его грудь и живот; кровь тонкими ручейками стекала на штанины. Лишь воображаемая горящая свеча позволила мне сохранить тупое спокойствие, и я отметил, что в центре груди Халима зияет дыра с рваными краями.

Я перевел взгляд на другую руку Коли.

Его меч походил на вытянутую и расплющенную острую иглу без какого-либо намека на рубящие грани. Длинное, словно выкованное из зеркального стекла лезвие сверкало в полумраке зрительного зала, вобрав в себя весь скопившийся в нем свет. Я завороженно следил, как Коли покачивает оружием.

Тело Халима глухо ударилось о сцену, и я вздрогнул, но горящую свечу удержал.

За спиной Коли стояли еще семеро – мужчины и женщины. Я попытался разглядеть их черты, однако видно было не слишком хорошо, к тому же все мое внимание занимала фигура главаря.

Присев на корточки, он покачал головой:

– Ну, что предпримешь, маленькая крыска? Не желаешь ли сразиться? Может, даже попробуешь меня убить? Вот как этот – он тоже пробовал.

Коли ткнул концом меча в сторону еще одного трупа. Тело Витума свешивалось с правого края сцены; его меч с наполовину срубленным клинком валялся поодаль. С того места, где я стоял, виден был лишь затылок фехтовальщика. Окровавленные волосы свисали вниз спутанными прядями.

Я тяжело сглотнул.

Коли приблизился к краю сцены:

– Что скажешь, если я спущусь вниз, малыш? Жаждешь составить компанию своим друзьям? Не хочешь ли скрестить оружие?

– Он не хочет, зато хочу я!

Этот голос… Свеча и пламя мигом улетучились из сознания, затряслись ноги, в ушах снова зазвучал стук сердца, и меня едва не вырвало.

Маграб с посохом в руке прошагал по залу, и отсвет пожара бросил его неясную изломанную тень на задник. Словно в древних легендах, она угрожающе нависла над фигурами на сцене.

Их искаженные красными бликами тени тоже бежали по стенам, разворачиваясь лицом к учителю. Готовились к битве, в которой мне не нашлось бы места. Тень Маграба была выше всех.

Коли зловеще ухмыльнулся, вновь напомнив сумасшедшего волка. В его зрачках заплясал мрачный огонь:

– О-хо-хо… Тот самый плетущий! Пришел показать парочку фокусов старика Брама? Решил нас напугать?

Подельники Коли рассмеялись, словно услышав известную только им шутку.

– Я вгоню свой посох тебе в задницу так глубоко, что ты ощутишь его конец у себя во рту, Ашура! – Маграб качнул посохом.

Группа на сцене обменялась несколькими репликами, но я уже ничего не слышал.

Ашура… Демоны из древних сказаний – о них говорил Халим. В старых пьесах, которые ставили в театрах, Ашура порой упоминались, хотя исключительно вскользь, даже звучали их песни, а вот Халим до сегодняшнего дня избегал подобных постановок.

– Ари, беги! – крикнул Маграб, продолжая смотреть в лицо Коли.

Он забормотал что-то себе под нос и ткнул посохом в направлении сгрудившихся на подмостках Ашура. С кончика посоха сорвался длинный сгусток пламени. Маграб вновь зашевелил губами, и огненное копье поплыло к группе демонов.

Коли презрительно махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху, и тоже зашептал. Струя огня, выпущенная Маграбом, разбилась на отдельные искорки и угасла, не долетев до сцены. Всего лишь один жест, всего несколько магических слов…

За какие-то секунды противники свернули материю своего разума, и созданные ими образы столкнулись. Огонь возник и пропал в считаные мгновения.

Их мастерство меня потрясло. Будь обстоятельства иными, я наверняка дал бы волю воображению.

– Ари, мальчик, беги! Беги, заклинаю тебя кровью Брама!

Мои ноги приросли к полу, будто их связали магическим заклинанием.

– Тебе следует еще хорошенько поработать над плетениями, Маграб, – насмешливо сказал Коли, хотя имя моего учителя прозвучало в его устах словно проклятие.

– Моего умения вполне хватит для того, чтобы при необходимости обрушить на вас это здание. Если выживешь, то я, даже находясь при смерти, спою Песнь. Расскажу вашу историю всему миру, и люди узнают, кто вы такие. Воззову к Сиратре, и они с вами разберутся.

– Давай попробуй, – усмехнулся Коли. – Взывай.

– Сперва я похороню вас здесь заживо!

Маграб грозно улыбнулся. Его мантия раздулась от ветра, которого не было, а тень совершила движение, хотя он стоял неподвижно. Наверное, мне показалось…

– Так… – Маграб ткнул концом посоха вверх. – Ари, беги, черт бы тебя побрал! Рох!

Здание театра зашаталось, и вниз дождем посыпались камни. От крыши начали отваливаться огромные куски, пробивая и без того разрушенный пол сцены, однако ни один из обломков не попал в Ашура.

– Ари! – Голос Маграба ударил мне в уши, словно раскат грома. Его крик был подобен урагану. Не подчинюсь – унесет… – Беги немедленно! Я не сумею тебя защитить, беги!

К своему стыду, я бросился к выходу. За моей спиной рухнула часть кровли, и в театр заглянули звезды. На сцену упали крупные капли дождя; сверкнула молния, залив горящее здание жутким бело-голубым светом.

– Мы бессмертны, плетущий. А вот ты умереть можешь.

Оглянувшись, я увидел, как Коли спрыгнул со сцены, двигаясь с нечеловеческой быстротой горного потока. Его клинок молнией мелькнул в воздухе и вонзился глубоко в грудь Маграба, после чего крыша над залом обвалилась окончательно.

Мир позади меня вздрогнул, разрываясь на части. Я пошатнулся и на миг прижался к стене коридора. Вниз, в трюм! Ворвавшись в свое подземное обиталище, я не ощутил себя в безопасности: здание трясло сверху донизу. Похоже, вскоре и трюму придет конец…

Я нырнул за книгой, подарком Маграба, ведь старый фолиант когда-нибудь выдаст секрет моего происхождения, откроет древние легенды и поднимет завесу над тайнами магии плетения. В тот миг я не сознавал, что книга станет еще и памятью о наставнике.

Я взглянул на железную печь и сложные механизмы. Вот машина для имитации шума дождя, вот трубы и сложная система веревок, с помощью которых я создавал самые разные звуки и атмосферные явления… Неужели придется все это бросить навсегда?

Ужас происходящего пока не дошел до меня окончательно, и я воспользовался странным отупением, чтобы без лишних сожалений покинуть здание. На ходу сорвал со шкива одну из веревок и сделал перевязь для книги. Моя кровать под потолком так и не рухнула, несмотря на непрерывные толчки, и я взлетел наверх по самодельной лестнице из гвоздей, не ощутив ни боли в подошвах, ни гордости за свое искусное сооружение. Возможно, в тот миг ум сосредоточился на горящей свече. Не знаю, может, были и другие причины.

Одним словом, не прошло и секунды, а я уже карабкался к окошку по выемкам в стене. Хотелось бы мне романтически рассказать о взгляде, которым я напоследок окинул свой дом.

Увы, нет. Не было никакого прощания.

Я пролез через оконный проем и вывалился под дождь, благодаря бога за то, что ливень скрыл мои слезы.

За спиной раздался могучий удар, только гром тут был ни при чем. Земля содрогнулась, и я все-таки обернулся. Театр сложился, как карточный домик, и груда камней обрушилась на подземелье, где прошло мое детство.

У меня не осталось ничего.

Я просил у жизни подарить мне чудеса и магию. Хотел сказочных приключений и встреч с демонами и плетущими.

Жизнь решила исполнить мои желания.

И уже не передумать, уже ничего не вернуть обратно. Жестокий и далеко не последний урок…

Я бросился прочь, не понимая, куда и зачем. В голове у меня звенели слова Коли: «Мы бессмертны».

Я бежал.

21

Пауза. Сочувствие и утешение

Элойн крепко сжала мне руку, и пламя на кончике посоха угасло.

– Ох, Ари… Мне так жаль…

Я не смотрел ей в глаза. Не мог. Уставившись на горящую свечу, вспомнил, чему учил меня Маграб, и бесстрастный огонь оградил меня от прошлого, угрожающего поглотить сердце и разум.

Видимо, Элойн не пропустила ни слова из моего рассказа либо обладала блестящей интуицией. Так или иначе, она положила ладонь мне на щеку:

– Не делай этого. Не пытайся спрятаться от боли. Подобное переживать можно и нужно всю жизнь, Ари. Боль – она и есть боль, как ни крути.

Повторив мои же слова, она бросила на меня многозначительный взгляд, и я одарил ее улыбкой, над которой работал долгие годы. Искренности в ней было ноль, зато очарования хоть отбавляй. Лучезарная, мудрая улыбка. Белозубая. Внушает доверие кому угодно.

Только не Элойн.

Она провела пальчиком по моей щеке, вычерчивая дорожку, которую проделала бы нечаянная слеза.

– Не представляешь, сколько раз мне приходилось изображать такую же фальшивую улыбку, – вздохнула она, нежно ущипнув меня за губу.

Я сердито сверкнул глазами.

– Вот так-то лучше. Сердиться – это естественно. Сердиться, грустить, обижаться… Не стесняйся.

– Это было миллион лет назад. Все нормально, – пробормотал я, пристально посмотрев ей в глаза.

Огонек на посохе дважды мигнул, словно заявляя, что не верит.

– Хм… И слова такие мне приходилось слышать не раз. По моему опыту, на самом деле они не значат ровным счетом ничего. – Элойн улыбнулась не менее притворно, чем я минуту назад. Не улыбка, а фарфоровая ваза: снаружи шик и блеск, внутри – пустота. – Видишь?

Эх, изречь бы что-нибудь мудрое, только слов не находилось…

Ладошка Элойн прошлась по моей шее, погладила грудь и остановилась в левой ее части:

– Ох… Твое сердце разбито…

– Играешь со мной? – прищурился я, и женщина слегка дернула уголком рта.

– А разве я ошиблась?

– По-моему, тебя это не касается. Не понимаю, что тобой движет.

Я едва не сбросил ее руку с груди, однако сдержался.

– Тебе никогда не приходило в голову, что ты чертовски упрям, даже для мужчины? Не понимаешь, что я просто пытаюсь помочь?

– Каким же образом?

Язычок пламени на посохе съежился, потом ярко вспыхнул и вновь почти угас, превратившись в тускло мерцающую искорку.

– Убеждаю тебя, что не нужно скрывать боль. Разумеется, иногда ее следует отпускать – иначе не выживешь. По-моему, в тебе до сих пор сидит тот мальчик, который все потерял за один вечер. Он никуда не делся. – Отстранившись, она устроилась на другом конце кровати и поманила меня к себе: – Иди сюда.

Есть ли у мужчины выбор, если прекрасная женщина просит сесть рядом? Однако я заколебался:

– Зачем?

– Затем, что ты сам себя ограничиваешь. Иначе никогда не сделаешь того, что тебе хочется.

– Чего именно?

Она улыбнулась, и в ее глазах отразился мигающий на посохе огонек.

– Просто иди ко мне.

Я смягчился, развернул грани восприятия и погасил горящую на них свечу. Комната погрузилась в темноту. Положив посох у кровати, я продолжал сидеть в нерешительности.

– Когда слушаешь вполуха, мне кажется, что ты где-то невообразимо далеко, Ари.

Наверное, она продолжает улыбаться в полной темноте…

– Насколько далеко?

– До тебя не дотянешься.

Я придвинулся ближе, но, ощутив прикосновение ее руки, замер:

– Так достаточно?

– Хочу, чтобы ты перестал бороться со своими желаниями. Итак, я жду.

Обычно мужчины упрямы, будто ослы. Я не исключение, хотя и знаю, когда следует сдаться, пусть это и бывает крайне редко. Пришлось сесть рядом. Почти рядом.

Элойн обвила меня руками и притянула к себе с неожиданной силой:

– Молчи… Постарайся сейчас не корчить из себя остроумного мудреца. Пожалуйста…

Я-то собрался сострить, хотя Халим говорил мне не раз: не строй из себя умника, рано или поздно допрыгаешься. Но… как не уступить подобной просьбе? Пришлось прикусить язычок.

– Вот и молодец. – Она снова провела ладонью по моей шее, затем по щеке. Добралась до левого уха. – Когда у тебя это было последний раз?

– О чем ты?

– Когда ты последний раз позволял себе горевать по семье?

– Очень давно. Благодаря чему и могу рассказать свою жизнь в виде красивой истории, не избегая печальных подробностей.

Элойн потеребила меня за волосы и вдруг сильно дернула за прядь.

– За что? – сморщился я.

– Ты уходишь от вопросов. Ведь просила не умничать! Похоже, от дурных привычек избавляться чертовски сложно.

Я благоразумно промолчал, иначе она сочла бы меня либо за напыщенного умника, либо за упрямца.

Элойн продолжала перебирать мои волосы:

– Никто не запрещает тебе вспоминать о своей потере. История историей, а жизнь – жизнью. – Она притянула меня к груди. – Можешь поплакать, и никаких сегодня больше горящих свечек.

Откуда влага на моих глазах? Не вытер лицо после дождя?

Если Элойн и заметила несколько капель, скатившихся по моим щекам, то вида не подала. Она долго держала меня в объятиях. Помню ее нежный шепот – закрой глаза, поспи…

Хороший совет. Отчего бы к нему не прислушаться?

Я уснул.

22

Черная бочка

Наконец спит… Вот и хорошо. Элойн бесшумно поднимается и делает несколько скользящих шагов от кровати и мерцающего посоха. Времени у нее немного, и она быстро выскальзывает из «Трех сказаний». На улице тепло, луна спряталась за облаками. На время горькая правда истории сказителя и ее собственная ложь остаются позади.

Элойн бежит по булыжной мостовой, избегая тусклых отблесков свечей, горящих в окнах домов. Старается ступать в лужицы темноты – прятаться ей не привыкать. Редкие прохожие ее не замечают, и она сворачивает в тот самый переулок, по которому убегала от пастырей.

Останавливаться нельзя – опасно. Элойн ищет нечто древнее, словно первый вдох созданного Брамом человека, и почти наверняка способное ее убить.

Ищет Песнь.

Песнь, которая сама по себе история и об истории повествует. Песнь, породившая все прочие песни. Если она найдет Песнь – наверняка споет ее в честь окончания своего долгого странствия.

Элойн сильно задержалась – в Карчетте уже гасят огни. Люди ложатся спать. А вот ей сегодня ночью приклонить голову вряд ли удастся. По темному переулку она продвигается с уверенностью уличной кошки, идущей знакомой дорогой. В узких переулках и укромных уголках городов хранятся темные секреты. Днем эти места вполне респектабельны и хорошо ухожены, однако по ночам здесь открываются тайники, от которых стоит держаться подальше. К одному из них Элойн и направляется. Там она найдет частицу искомого, однако придется отдать взамен нечто равноценное.

Хотя продавец может запросить и более дорогую цену…

Уж таков этот мир, и Элойн его правила известны.

– Нет! – эхом доносится из темноты.

Голос негромкий, отрывистый и в то же время пронзительный. Элойн знакома тайная магия отрицания – она устанавливает границы, которые, впрочем, не все видят и далеко не все чтят.

Элойн бежит вперед, касаясь рукой закрепленного на бедре тонкого металлического лезвия. Мостовая здесь неровная – ее еще не утоптали тысячи ног, и кое-где булыжники предательски выступают. Спотыкаясь, она не обращает внимания на боль в ушибленных пальцах – нет времени.

С фасада здания, к которому стремится Элойн, свисает масляная лампа под латунным колпаком, и слабый свет падает на мужчину. Похоже, между ним и каменной стеной зажата женщина. Мужчина грубо хватает ее за юбку.

Элойн стискивает зубы. Так и впилась бы ими в шею подонка, но горячиться не следует. Надо быть холодной и рассудительной. Она замедляет шаг и идет как можно тише, переступая с пятки на носок. Икры ноют от непривычных движений, зато ее не слышно. Рука Элойн скользит под юбку, к кожаному ремешку на левом бедре.

Она уже близко. Молодая женщина ее видит, однако не издает ни звука, чтобы не насторожить мужчину.

Тот что-то тихо бормочет. Слов не слышно – ничего страшного: его тон говорит сам за себя. В нем желание, гнев и оскорбленное самолюбие.

Пальцы Элойн смыкаются на рукоятке ножа, и она вытягивает оружие из крепления.

Еще полшага.

Масляная лампа раскачивается под порывом ветра, скрипит, словно возмущена разыгрывающейся на улице сценой.

Женщина бросает отчаянный взгляд на Элойн, и спина насильника вдруг напрягается.

Он резко оборачивается.

Элойн выхватывает нож. Золотистые блики лампы не отражаются от лезвия, словно оружие их отвергает. Все же нож источает собственное бледное сияние матового стекла и звездного света. Роговая рукоять удобно лежит в ладони, словно сделана специально для Элойн. Длины клинка вполне хватит, чтобы пронзить чье-то сердце, однако цель у нее другая.

Она прыгает вперед.

Глаза мужчины расширяются, будто у кролика, заметившего волка, однако он даже не успевает вскрикнуть: Элойн уже стоит с ним лицом к лицу.

Она прижимает насильника к каменной стене, приставив нож к его шее. Лезвие слегка подрагивает от толчков проходящей через артерию крови, однако на коже мужчины пока ни царапинки.

Он не стар, хотя дрожащей рядом с ним девушке годится в отцы. Гладко выбрит, смугл, как все этайнианцы. Виски припорошены сединой – пожалуй, не по возрасту. Фигура худощавая, как у дикого лиса, да и черты лица лисьи. Настороженный взгляд, острый подбородок, холодные и жестокие глаза, сверкающие в свете масляной лампы нечеловеческим золотистым блеском.

Элойн придвигается ближе, стараясь не давить на рукоять ножа. Непоправимой ошибки она себе позволить не может.

– Уходи! – Ее голос тверд и резок, но говорить приходится негромко, чтобы эхо не разнеслось по всему переулку.

Мужчина смотрит свирепо, однако молчит.

– Он тебя обидел? – спрашивает Элойн девушку, не сводя глаз с лиса.

Жертва совсем молода – видимо, едва разменяла третий десяток. Личико свежее, кожа несколько светлее, чем у коренных этайнианцев. Темные волосы на затылке заплетены в аккуратную косу, однако несколько прядей выбилось, будто их растрепали грубые пальцы. Хорошенькая, несмотря на искаженные страхом черты.

Она качает головой; губы дрожат, и все же девушка не произносит ни звука. Судорожно цепляется пальцами за складки грязно-розового, цвета плохо замытой крови платья.

– Я не причинил вреда этой паттене, – говорит мужчина, почти не размыкая тонких жестких губ.

Сквозь такие и лезвие ножа не просунешь. Элойн прищуривается. А если попробовать? Впрочем, не стоит.

– Не смей ее так называть!

Она проводит холодной сталью по шее мужчины и останавливает кончик клинка у сердца. Слегка надавливает и проворачивает нож. Сквозь одежду тот не проходит, однако лис, ощутив его тяжесть, явно догадывается, что сейчас может последовать.

Он задерживает дыхание, но не напрягается, стоит совершенно спокойно, лишь бросает взгляд на девушку, словно просит помощи.

Та отводит глаза.

– Что в ней особенного? С чего ты взялась ее защищать?

Говорит он непринужденно, но лишних движений избегает, в лицо Элойн не смотрит. Изучает кончик упершегося в грудь ножа.

– А разве в девушке обязательно должно быть нечто особенное, чтобы разглядеть в ней личность? Ни об одном человеке нельзя сказать, что он – пустое место. Сьета?

Элойн слегка наклоняется, надавливая на нож своим весом, и тот прокалывает куртку, хотя плоть не рассекает.

– Сьета, – кивает мужчина. – Но… я за нее уплатил.

Глаза Элойн сужаются, ей уже не до сдержанности. Представив себе сказителя с горящей свечой, она ведет острием ножа по телу лиса и задерживает руку у его пупка.

– Что ж, предлагаю тебе забыть о своем убытке и поразмыслить о том, что еще ты можешь потерять. И это вовсе не деньги.

Элойн бросает на него взгляд дикой волчицы, и ее зубы в неярком желтом свете отливают серебром.

Сквозь смуглую кожу мужчины пробивается мертвенная бледность, и он угрюмо кивает:

– Клянусь всемилостивым Солюсом, я все забуду…

Слова его звучат неискренне. Наверняка своего бога он не слишком почитает, а людей любит еще меньше. Элойн не раз видела подобных ему типов, которые в отчаянии готовы пуститься на любую ложь – лишь бы выпутаться из беды.

Она долго изучает лицо девушки, над которой пытался надругаться субъект с золотистыми глазами.

Нервно перебирая складки платья, та отступает в сторону: явно желает оказаться как можно дальше от обоих.

Элойн со вздохом убирает нож. Сегодня ночью ей следует избегать неприятностей, а не нарываться на них.

– Убирайся! Если еще раз попадешься мне на глаза… – Она угрожающе приподнимает оружие.

Мужчина тяжело сглатывает, засовывает руки в карманы и, ни разу не оглянувшись, молча уходит.

Элойн не убирает нож, пока лис не скроется из вида. Она долго и настороженно всматривается в конец переулка – скорее по привычке, нежели предчувствуя опасность. Убедившись, что мерзкий тип не вернется, вставляет нож в крепление на ноге и поворачивается к девушке:

– Что он хотел с тобой сделать?

Та невнятно бормочет, уклоняясь от взгляда спасительницы.

Элойн снова испускает вздох и, положив одну руку на плечо девушки, второй приподнимает ее подбородок. Наконец их глаза встречаются.

– Тебе нечего бояться. Молчание еще никого не спасало и уж тебе точно не поможет. Что ему было нужно?

– Он просто хотел меня, сенгера… э-э-э…

Элойн пропускает мимо ушей ее незаданный вопрос и продолжает бить в одну точку:

– Это я и без тебя знаю. С чего он зажал тебя в углу? Почему именно здесь? Вы ведь шли к нему – почему же он не подождал?

Девушка продолжает теребить платье и упорно отводит взгляд:

– Денег у него было немного, а хотелось ему больше, чем он мог себе позволить. Нескольких оловянных битов недостаточно, чтобы оплатить полный… э-э-э… набор услуг.

Дело ясное, и все же Элойн решает уточнить:

– И он решил получить его за гроши?

Девушка молчит, однако, судя по выражению ее лица, Элойн не ошиблась.

– Как тебя зовут? – Певица обнимает ее за плечи и ведет прочь из переулка.

– М-марания.

Элойн выдает одну из давно отработанных и мало что значащих улыбок, хотя ей хочется расположить к себе девушку:

– Красивое имя. Куда я могу тебя отвести? Где ты будешь в безопасности?

Марания усмехается и плюет себе под ноги:

– Я никогда не бываю в безопасности. Мы постоянно рискуем – такая уж работа. Я ведь шлюха. Дантонио говорит, что мы имеем больше, чем заслуживаем, и порой я думаю: а ведь он прав.

Элойн останавливается, хватает девушку за плечи и хорошенько встряхивает:

– Ненавижу это слово, особенно когда его используют подобным образом! Послушай меня! – Ее тон становится жестким, словно сталь ножа, которым она орудовала лишь несколько минут назад. – «Заслуживать» – чрезвычайно опасное слово. Многие не заслуживают злой судьбы, не заслуживают и счастья, так что сто раз подумай, прежде чем говорить о себе подобное. Сьета?

Марания погружается в молчание.

– Сьета?

Губы девушки трясутся, и все же, кивнув, она повторяет:

– Сьета…

– Вот и отлично. Усвой урок, милая. Будь осторожна, когда соглашаешься с утверждениями человека, которому приносишь доход. Неважно – услугами своими или телом. – Элойн даже не спрашивает, поняла ли ее Марания. – Я ищу одну маленькую таверну, где люди ведут разговоры не для посторонних ушей, укромное место, где торгуют секретами. Не знаешь такую?

Марания втягивает голову в плечи и съеживается, словно пытаясь спрятаться в скорлупе платья.

– З-знаю. Это «Черная бочка». Заправляет в ней Дантонио, и там обмениваются тайнами и обделывают разные другие делишки.

– Хочешь сказать, он продает женщин любителям наслаждений?

Ответа Элойн не ждет, однако Марания подтверждает:

– Да, продает.

– С кем там лучше поговорить? С самим Дантонио?

– Смотря о чем, – пожимает плечами девушка. – В любом случае в «Черной бочке» он хозяин, мимо него не пройдешь. Если на твои вопросы не ответит он – ответит один из его людей. А если тебе нужен Магаэль – то он арендует в таверне комнатку для своих дел. Никто не осмеливается его беспокоить, пока он сам не пригласит.

Элойн, обдумав слова Марании, делает ей знак продолжать:

– Чем занимается Магаэль?

– Я не знаю, – пожимает плечами Марания. – Нам не позволяют с ним говорить. Собственно, мы не разговариваем ни с кем из мужчин в таверне, если только…

– Если Дантонио не прикажет позабавить клиента, и не только разговором? Сьета?

– Сьета…

– Похоже, мне нужно побеседовать с обоими. Отведи меня к ним.

– Сьета, сенгера.

Марания берет Элойн за руку и ведет по переулку.

* * *

Таверна «Черная бочка» во всем напоминает «Три сказания», хотя, с другой стороны, роднит их только назначение заведения. Шум, царящий в зале, стихает, стоит Элойн переступить порог. Похоже, новую посетительницу пытаются убедить в том, что здесь и до ее прихода висела тишина. Средоточие молчания – черная стойка, на первый взгляд сделанная из угля, а не из дерева. Стены и балки окрашены в мрачные цвета. Видимо, таверна хранит собственную историю и порождает особенное безмолвие.

«Черная бочка» знавала пожары и все же выстояла. Судя по всему, желающих отчистить следы огня за долгие годы не нашлось, а это кое-что говорит не столько о самой таверне, сколько о ее хозяевах.

Шесть человек, толкая друг друга локтями, сидят за маленьким столом. На каждом – одежда из грубой холстины и кожи. Видно, что все они – люди, привычные к тяжелой работе и несладкой жизни. Историю их можно прочесть по лицам. Старые шрамы бороздят бронзового оттенка кожу, словно след от рыболовной сети.

Все шестеро следят за Элойн и Маранией, пока те пересекают зал. Тихо переговариваются, как делают мужчины, подсчитывая содержимое кошеля перед покупкой.

Моментально вспылив, Элойн невольно тянется к кожаному ремешку на бедре и вдруг чувствует на своем плече мягкую женскую ладонь. Марания многозначительно сжимает пальцы, а ее испуганный взгляд говорит сам за себя. Элойн берет себя в руки и оправляет юбку.

Осматривается вокруг. Теперь о «Черной бочке» ей известно все, что надо знать.

На галерее, поднимающейся над залом, рядком стоят женщины, одетые примерно так же, как и Марания. Шестеро мужчин разглядывают их снизу.

Еще один сидит у стойки бара, посматривая в зал с привычным безразличием, однако не приходится сомневаться, что ни одна мелочь от его внимания не укроется. Лицо у него ястребиное, с крупным крючковатым носом и острыми скулами. Удобная, свободного кроя серая одежда в темном зале выглядит ярким пятном. Рука, не скрываясь, покоится на рукояти острого ножа. Яснее ясного, что оружие мужчина пускал в ход далеко не раз.

Здесь точно не то место, где рассказывают истории. Здесь они начинаются, а многие из них – заканчиваются.

– Это и есть Дантонио, – дышит Элойн в ухо Марания.

Затем тихо бормочет себе что-то под нос, однако острый слух певицы улавливает ее слова: «Рахоме диавелло, Солюс…» Марания кладет ладонь на сердце, подносит ее к губам и вытягивает над головой.

Элойн быстро переводит в уме слова молитвы: «Избавь меня от дьявола, господи…» Стоит ли говорить, что бога здесь днем с огнем не сыщешь, а вот нескольких богоотступников – запросто.

– Спасибо, Марания, ты мне очень помогла. – Элойн целует девушку в щеку. – Дальше я сама справлюсь. Поди отдохни.

Девушка делает попытку запротестовать, однако, взглянув в решительное лицо спасительницы, захлопывает рот. Низкий реверанс, взгляд украдкой в сторону владельца таверны – и она исчезает так быстро, словно ее и не было в зале.

Элойн переводит дух и присущей танцовщицам спокойной плавной походкой движется к бару. Выглядит она уверенно, словно завсегдатай таверны, которому нечего опасаться под ее сводами.

Дантонио слегка изменяет позу, однако в сторону приближающейся женщины вроде бы и не смотрит. Впрочем, Элойн уверена: он все прекрасно видит. Двигается Дантонио с ловкостью и безмятежностью могучего кота. На ничего не подозревающую жертву такой хищник наброситься всегда успеет.

Элойн уже рядом – еще пара шагов, и они окажутся лицом к лицу. Наконец она останавливается на расстоянии вытянутой руки от Дантонио. Подбирает юбку, делает реверанс. Она здесь чужая, и ее поведение местным непривычно. Здесь не место для обмена любезностями. Впрочем, самые примитивные манеры иногда дают большой выигрыш.

– Сенгеро Дантонио?

Мужчина выпрямляется на своем табурете и, словно невзначай, откидывает в сторону полу длинной куртки, обнажив плоский живот с перекрестьями шрамов. Такие отметины могут оставить только ножи.

К дракам ему не привыкать… И к боли тоже.

– Все верно, сенгера…

Очевидный вопрос повисает в воздухе.

Улыбнувшись, Элойн представляется:

– Эвания. Просто Эвания.

Дантонио также отвечает улыбкой, однако его глаза холодны. Он внимательно изучает гостью, словно земледелец, присматривающийся к лошади на рынке.

– Итак, сенгера Простоэвания, ты в наших краях впервые?

Элойн наклоняет голову в знак согласия.

– Что же привело тебя в мою таверну? Случайно сюда заглядывают нечасто. А тех, кто появляется здесь с определенной целью, я знаю. Человек еще не переступил порог, а мне уж известно, кто за дверью. – Он бросает мимолетный взгляд на Маранию. – Особенно если он приходит с одним из моих лакомых кусочков.

С последним словом его глаза превращаются в узкие щелочки, однако Элойн сохраняет маску невозмутимости, которую порой ловко надевает ее сказитель.

Похоже, этот человек видит мир так, как ему удобно и выгодно. Лакомые кусочки, укромные местечки, денежные ручеечки. Три образа – сквозь них он рассматривает все, что делается вокруг. Потому и не преуспеет: ведь до самого конца Дантонио не поймет – с собой это не унесешь.

Свои мысли Элойн оставляет при себе и оглядывается на Маранию:

– Она попала в беду на улице.

Брови Дантонио взлетают вверх. Похоже, Элойн удалось его слегка удивить.

– Не шутишь? И что же за беда? Нехорошо, когда мои лакомые кусочки создают неприятности. Клиенты начинают нервничать, а чем больше они будут нервничать, тем скорее по их душу придут пастыри.

– Марания тут ни при чем, – качает головой Элойн. – Твой клиент возжелал того, чего не смог купить.

Дантонио щелкает языком, и резкий звук эхом отражается от стены:

– Ах… Ужасный, ужасный случай. Не люблю, когда кто-то вольно обращается с моими инвестициями. Этот человек еще жив?

– Жив. Впрочем, я убедила его, что он не прав. Нашу беседу он забудет не скоро.

Дантонио поджимает губы, однако выпытывать подробности не собирается.

– Стало быть, мне следует тебя отблагодарить, – вздыхает он, откинувшись на спинку табурета, и грубо кричит: – Марания!

Девушка бежит к нему со всех ног. Молча встает перед стойкой, уставившись в пол.

– Эта женщина, – говорит Дантонио, указывая на Элойн, – рассказывает, что помогла тебе выпутаться из неприятной истории. Похоже, тебе заплатили за услугу, которая не была оказана? Что ж, буду считать случившееся подарком небес. Полагаю, ты со мной согласна? Сьета?

Марания кивает.

Хозяин таверны протягивает руку, и девушка суетится, вытаскивая несколько монет.

– Спасибо, Марания.

Искренней благодарности в его тоне не чувствуется. Махнув рукой, Дантонио отсылает девушку на галерею. Не дожидаясь, пока подопечная уйдет, предлагает деньги Элойн, однако та отвечает отказом. Не дав хозяину таверны возразить, она вынимает кошель:

– Я пришла не забрать монеты, а предложить их тебе.

Дантонио издает хриплый звук – похоже, предложение его позабавило:

– О-хо-хо… Посторонний человек приносит мне деньги? Неплохо. – Он указывает на соседний табурет: – Садись. Выпей что-нибудь.

Щелчок пальцами – и из-за стойки, шаркая ногами, выходит тощий мужчина в годах, напоминающий трухлявое, готовое упасть от старости дерево. Его лицо изборождено морщинами, волосы и глаза выцвели. Фигура – кожа да кости.

– Нет, благодарю. Наверняка ты всегда предлагаешь прекрасным молодым женщинам угоститься, и… – Элойн косится на девушек на галерее и продолжает: – И, попробовав твой напиток, почти никто из них отсюда не уходит, верно?

Дантонио ухмыляется, однако его глаза остаются колючими, как острие ножа.

– Именно так. А ты умна. Тогда приступим к делу. Что привело тебя в «Черную бочку» с кошелем в руках?

– Мне нужно знание. Знание малоизвестное, до которого никому нет дела, кроме людей необычных или коллекционеров.

Взгляд хозяина таверны на миг затуманивается.

– И к кому из них ты относишь себя? – задумчиво спрашивает он.

– К умным и платежеспособным. Надеюсь, этого достаточно?

– Смотря чего ты ищешь, – пожимает плечами Дантонио. – Так или иначе, ты попала в самое подходящее место, просто разговаривать на эти темы нужно не со мной. Здесь у меня снимает комнату один человек, – указывает он на закрытую дверь у дальнего конца стойки. – Секреты – его ремесло, и даже я не знаю всех его тонкостей. Однако он платит, и я с вопросами не лезу. Считай, что за совет ты мне заплатила.

– Спасибо! – Не теряя времени, Элойн делает шаг к запертой комнате.

– Одну минуточку, сенгера…

Она останавливается. По лицу Дантонио блуждает похотливая улыбка:

– Если после сделки у тебя останется несколько монет, почему бы тебе потом не потратить их на кое-какие развлечения, которые мы тут предлагаем?

Он многозначительно смотрит на галерею.

Элойн расцветает ответной улыбкой, которая запросто могла бы вогнать иного мужчину в краску:

– Скорее уж платить в таком случае буду не я. Платить будут мне. За то, что ты или любой мужчина получит новое знание. Держу пари, общение со мной стало бы для каждого из вас отличной сделкой. Но полон ли твой кошель?

По залу проносится тихий смех, а Элойн, не дожидаясь ответа, открывает дверь в конце стойки.

Комната погружена в темноту, которую не могут разогнать несколько чахлых свечей. Элойн перешагивает порог, закрывает дверь и моргает, пытаясь приспособиться к сумраку. Ее рука невольно ползет к кожаному ремешку на бедре.

Свет в комнате гаснет, и что-то острое упирается ей в поясницу.

23

Цена знания

– Итак, что у нас тут интересного? – Мужской голос сух и скрипуч, словно ветвь мертвого дерева.

Элойн не дергается, несмотря на приставленный к спине нож.

– Похоже, мы с тобой мыслим одинаково. Мне тоже интересно, что там за малюська у моих ягодиц. Это ножичек или ты принял меня за одну из девушек Дантонио?

Острие ножа слегка поворачивается, доставляя Элойн неприятные ощущения, однако юбку не прокалывает.

– Похоже, ты не понимаешь, куда попала, раз не боишься.

– Чего я должна бояться? Твоего малыша? Таким женщину не напугаешь. Скорее разочаруешь. – Элойн отводит за спину левую руку со своим клинком. – По-моему, это ты не соображаешь, во что вляпался.

Острый предмет у ее спины вздрагивает, однако остается на месте.

– Как же я не увидел, откуда ты вытащила оружие?

– Разве я могла тебе позволить понять мою игру? Смотри, мой нож приставлен к твоему бедру. К той самой точке, где поток крови широк и быстр. Вряд ли ты видел, к чему приводят раны в этом месте. Можешь не гадать – я расскажу. Порез, который я нанесу, не зашьешь: слишком сильно будет бить из него кровь, а тебе останется лишь наблюдать, как из твоего тела вытекает жизнь. Утечет она быстро – ты даже не успеешь пожалеть о том, что попался так глупо.

Нож от спины немедленно убирают.

– Отлично сыграно. Во что еще умеешь играть?

Оборачиваясь, Элойн удовлетворенно улыбается, однако свой клинок оставляет у бедра незнакомца.

– Во что угодно. К чему ты клонишь?

– Сперва присядем. – Мужчина указывает на стол в центре комнаты. – Пожалуй, нам лучше убрать оружие и закончить с угрозами. Дальше ты ответишь на один вопрос.

– Стало быть, еще одна маленькая игра? – вскидывает брови Элойн. – Давай начнем с твоего вопроса, а потом, если он придется мне по душе, сядем за стол и продолжим играть.

Мужчина поджимает губы, затем многозначительно ухмыляется:

– Что ж, такую просьбу удовлетворить можно, хотя позволю себе отметить: это ты пришла ко мне за услугой.

– А какие услуги ты оказываешь?

Продавец секретов грозит ей пальцем:

– Я планировал начать с другого вопроса, сенгера. Играй, но не заигрывайся, сьета? Я хотел спросить: играешь ли ты в таллув?

Рука с ножом вздрагивает от удивления, и Элойн воспринимает это как знак: пора вложить оружие в ножны.

– Не говори, что я потратила время, чтобы сыграть с тобой в любимую игру странников. Зачем?

Мужчина отступает на шаг и скрывается в тени. Подойдя к столу, запускает руку в карман и вытаскивает какую-то палочку, затем чиркает ею о столешницу. Раздается шипение, по палочке пробегает искра и быстро разгорается в яркий огонек. Хозяин комнаты неторопливо зажигает несколько свечей, задувает горящий стерженек из черного пороха и приглашает гостью присесть.

Она послушно опускается на деревянный стул за круглым столом и разглядывает сидящего напротив мужчину.

Тот напоминает старую гончую, давно нуждающуюся в стрижке. Длинные седые, словно холодный пепел, волосы свисают с темени. Кожа бронзового оттенка, глаза мутные, зеленоватые. Лицо заостренное, с крупным, но не благородным носом. По одежде не скажешь, что мужчина имеет хоть какое-то отношение к «Черной бочке». В такой запросто можно появляться при дворе.

Костюм туго обтягивает его тело именно там, где требуется, подчеркивая стройную фигуру. Похоже, хозяин комнаты в отличной форме, чего сложно ожидать от человека его возраста – а лет ему около пятидесяти.

Между ними на столе стоит прямоугольный ящичек. Его крышка инкрустирована отполированными раковинами самых разных оттенков белого – от свежего снега до сверкающего жемчуга. Черная краска делит раковины на правильные квадраты. По краям выложена мозаика из зеленого стекла и синих драгоценных камней.

– Теперь рассказывай: зачем пришла? Что тебе требуется? Услуга, ответ на вопрос? Или и то и другое? Хочешь купить секрет? Или продать?

– Я ищу некое знание. Дантонио сказал: на подобные темы следует говорить только с тобой. Признаюсь, меня разбирает любопытство: в каких сферах ты оказываешь услуги? Что покупаешь, что продаешь?

Элойн подается вперед, и ее пальцы гладят латунную ручку шкатулки. Она приподнимает крышку. Внутри – набор для игры. Полированные пирамидки из черного камня размером с ее мизинчик и выпуклые белые диски, гладкие, словно мрамор. Есть еще несколько геометрических фигур – их названий она не помнит.

Мужчина кивает, признавая за ней право на вопрос.

– Покупаю и продаю, но не только. Что касается услуг – могу предложить все, что душе угодно. Скажу сразу: я не сумею ни приблизить тебя к владыкам нашей страны, ни ввести в Дель Солей. Нужен товар, в том числе контрабандный или ворованный? Хоть с суши, хоть с моря – достану и то и другое. Могу заставить пастырей мести полы в твоем доме, а они тебе и слова не скажут. Любой церковный деятель, кроме самого понтифика, спляшет под твою дудку, сенгера. Мне подвластно не все, но почти все, и каждая услуга имеет свою цену.

– И как же тебе это удается? – спрашивает Элойн сквозь зубы.

– Все покупается, все продается, услуга за услугу. Все местные паттены – мои, – небрежно указывает он рукой на дверь. – В каком-то смысле. – Он не дает гостье задать готовый сорваться с языка вопрос. – Вижу, ты удивлена? Думала, здесь заправляет Дантонио? Нет. Он лишь вывеска и груда мышц, привратник у моего порога. Делает то, что я считаю возможным ему отдать. Для того он и создан. Дантонио работает на меня и получает удовольствие от того, чем занимается. А за вывеской – мои деньги и мои мозги. Если желаешь подробнее, то все просто. Женщины и мужчины, находящиеся под крышей этого заведения, – куклы, которых я дергаю за веревочки. Они болтают между собой, иной раз спят с сильными мира сего, и от меня не утаится ни единый их поступок, ни единое слово. Их тайны становятся моими. Мои женщины пользуются большим спросом у знатных господ и дам. Даже у церковников. Те считают, что близки к богу, а я тебе скажу: от господа они страшно далеки.

Мужчина замолкает, указывая рукой на игровую доску, и Элойн расставляет каменные фигурки по полям.

– А что насчет этой игры? – интересуется она.

– Прежде чем мы приступим к обсуждению твоей просьбы, выполни мою. Нанеси мне поражение. – Продавец секретов бросает на нее многозначительный взгляд, намекая, что обыграть его почти невозможно. – Победишь – получишь льготу при исполнении своих желаний.

– Слова человека, имеющего в жизни все. И тем не менее нет главного: нечем развеять скуку…

Мужчина широко разводит руки и кивает – дает понять, что Элойн попала в точку. Вытаскивает кубик и кладет его в центр доски:

– Определим, кто ходит первым?

Элойн легким взмахом кисти уступает хозяину право первого хода.

Тот склоняется над доской, расставляя фигуры.

– Какие правила предпочитаешь? Принятые в Мутри или в Зибрате? Или правила западного приграничья? Признаюсь, мне не слишком нравится, как играют в Лаксине.

– Если можно, правила Зибрата, причем с сохранением обычая рассказывать истории, – отзывается Элойн, пряча улыбку.

Хозяин комнаты выгибает бровь, однако не спорит и бросает кубик. Четыре. Он двигает пирамидку по квадратикам и предлагает ходить Элойн.

Она выбрасывает шесть и тут же передвигает белый диск по кривой.

Игра продолжается при слабом свете свечей. Мужчина проводит свою пирамидку на противоположную сторону игровой доски.

– Я в жизни видывал всякое. Женщину с тремя грудями, мужчину с мошонкой больше головы. – Он вновь бросает кубик и прикрывает его ладонью. – А еще встречал дикую тварь со змеиной головой, крыльями летучей мыши и лапами льва. Пять.

Элойн впивается взглядом в руку, прикрывающую кубик:

– Лжец!

Тот убирает руку. На верхней грани кубика – две точки.

– Хорошая уловка, – говорит Элойн. – Пытался отвлечь меня небылицей? – Она забирает кубик и отодвигает пирамидку противника на три поля назад.

К тому моменту, когда свечи догорают, победа остается за Элойн.

– Признаюсь, сенгера, у тебя способностей к игре больше, чем я ожидал. Похоже, ты меня ввела в заблуждение. – Он насмешливо хватается за сердце.

– Уверена, ты переживешь проигрыш, – спокойно улыбается Элойн. – Итак, к делу? – Она кладет кошель на стол. – Мне нужны твои ответы. Денег хватит.

Наверное, хватит…

Мужчина складывает руки на груди и наклоняется к гостье:

– Что ты желаешь знать?

– Я ищу Песнь. Древнюю Песнь, которая старше самой Этайнии. Она была, когда многие из сегодняшних языков еще не появились.

Он откидывается на спинку стула и кладет подбородок на сплетенные в замок пальцы:

– Не слишком много подробностей. Название?

– Во всяком случае, мне оно неизвестно, – качает головой Элойн. – Наверняка она написана на языке, на котором мало кто говорит и который почти никто не понимает. Я искала ее везде, но так и не нашла. Впрочем, до Этайнии не добиралась.

– Попробую поручить слухачам, – кивает мужчина, – однако Этайния никогда не славилась любовью к иноземным делам, одеждам, – он бросает мимолетный взгляд на платье Элойн, – чужим людям или песням. Хорошо это или плохо, но мы тут сосредоточены на себе, хотя и приветствуем торговлю с другими странами – ведь она приносит нам деньги. Возможно, тебе следует воспользоваться королевской библиотекой. Кстати, один из наших властителей – страстный коллекционер. Собирает книги со всего мира, в том числе и такие, что вызывают неодобрение церковников и самого понтифика. Говорят, платит большие деньги, лишь бы приобрести что-нибудь редкое у других представителей знати. Разумеется, никто ему не отказывает – каждый хочет сохранить и должность, и… голову на плечах. Если нужная тебе книга у него, помочь не сумею. Помнишь, я говорил, что не могу приблизить тебя к владыкам? То же самое касается и библиотеки.

«Ты не можешь, зато могу я…»

– Хочешь спросить что-то еще? Довольно неприятно потерпеть поражение в игре, да еще и лишиться шанса заработать денег своим ремеслом…

Элойн размышляет, покусывая губу, затем решительно придвигает кошель к хозяину комнаты.

– Да, хочу. Увы, я привлекла назойливое внимание людей, которые могут сделать мое пребывание в стране затруднительным. Не люблю, когда меня обкладывают, словно зверя.

– Чем же ты их заинтересовала? – удивленно приоткрывает рот мужчина.

– Похоже, дело всего лишь в том, что я – это я.

Он делает жест, предлагая ей продолжить.

– Мне бы освободиться от ненужной опеки… Ты ведь что-то говорил о пастырях, подметающих полы в моем доме? – Элойн открывает кошель и высыпает на стол его содержимое. Золото сверкает в свете свечей, однако его сияние не может сравниться с хищным блеском в глазах мужчины. – Можешь ли ты уладить это недоразумение? А еще я хочу, чтобы ты назвал мне цену на одну из своих паттен. Ее полную цену.

Глаза торговца секретами разгораются еще ярче. Один миг – и золото исчезает со стола.

24

Демоны

На следующее утро я проснулся в одиночестве. Болела голова, на щеках засохли дорожки от слез. Кожа еще помнила нежные прикосновения Элойн. Застонав, я перекатился на бок, дотянулся до посоха и, опираясь на него, подошел к двери. Одежда во сне помялась, однако меня это ничуть не обеспокоило. Плетущему на такую ерунду наплевать.

Рубаху несложно разгладить простым усилием воли. Впрочем, подождет – вечером мне предстоит выступление, а до тех пор можно походить и так.

Я спустился на первый этаж, постукивая посохом о каждую ступеньку. Лучи бледного утреннего света холодным сиянием заливали пивной зал таверны. До углов солнце не добралось, и в самом темном из них устроились за столиком трое мужчин.

Та самая троица, что сидела здесь вчера.

Один из завсегдатаев, походивший на сучковатую палку, придерживал рукой матерчатую шапочку, заправляя под нее редкие седые волосы. Его неприветливое лицо напоминало испещренный тропами горный склон – столько по нему бежало глубоких морщин. Иссушенная солнцем кожа была жесткой и грубой, словно лошадиное седло. Цвет водянистых, когда-то ярко-карих глаз со временем принял оттенок пролитого в лужу рома.

Как и вчера, старик равномерно пошаркивал ногой, будто пытаясь проделать борозду в деревянной половице. Похоже, со вчерашнего дня он не переодевался. Впрочем, присмотревшись, я решил, что наверняка у него несколько одинаковых комплектов одежды.

Наши взгляды скрестились, и старик, сдавшись первым, уставился на свою шаркающую ногу, а я сделал вид, что разглядываю барную стойку.

Старик переменил позу и, воспользовавшись тем, что я отвлекся, изучил меня с ног до головы.

Вчерашнее представление сработало именно так, как я и рассчитывал. Местные уже не считали меня обычным скоморохом. Мне удалось привести их в восторг, что здорово сказалось на моей репутации.

Оставалось надеяться, что я произвел впечатление на нужных людей. На тех, от кого последует приглашение, от которого ни один человек в здравом уме не откажется. На тех, кто способен меня защитить.

Разумеется, если до тех пор меня не разыщут пастыри. Вряд ли наша маленькая стычка превратила воинов церкви, и особенно блюстительницу, в моих поклонников. У той наверняка отличная память на лица, а уж насоливших ей людей она точно не забывает.

Из угла послышался шепот. Старичков хлебом не корми – дай посудачить.

Я представил себе образ горящей свечи, и мой слух обострился. Шепот превратился во вполне отчетливое бормотание.

– То, что делал здесь этот парень, – противоестественно. Нет-нет, Тьяго, не пытайся со мной спорить.

Голос надтреснутый и в то же время хлюпающий – сказывается возраст. Дыхания старику уже не хватает, а поговорить ой как хочется.

– Мы ведь с тобой видели одно и то же. Он использовал магию, но тут как раз ничего особенного нет. Все эти бродячие сказители горазды на подобные штуки – да ты слышал об этом не меньше меня.

Похоже, второму мужчине спор уже набил оскомину, и он даже не пытался сделать вид, что тема, которую мусолил старик, его интересует. Похоже, ему всего лишь хотелось провести утро в тишине и спокойствии.

Третий завсегдатай помалкивал.

– Попомни мои слова, Тьяго! Навлечет он на нас беду. За каждым из людишек с Торгового пути тянется шлейф какой-нибудь мерзости. За ними следуют чужеземные демоны. Мы тут – народ богобоязненный. Скажи, что это не так, и я отвечу: ты все еще не вышел из возраста, когда поступками управляет не голова, а то, что болтается между ног. – Старик разразился приступом влажного кашля, словно пытаясь выплюнуть с мокротой собственные легкие.

– Демонов не бывает, Донио, – отозвался Тьяго, постучав костяшками пальцев по столешнице. – И кто тебе напел, что я не использую мозги, которыми одарил меня Солюс?

В зале раздалась пара громких шлепков – должно быть, Тьяго хлопнул себя по лбу.

Некоторое время в углу стояла тишина, а затем оба собеседника расхохотались. Третий словно погрузился в кокон безмолвия.

Я наблюдал краем глаза, как он крутит в руках глиняную кружку, то и дело заглядывая внутрь. Похоже, кроме ее содержимого, его более ничего не волновало. Разговор друзей его не заинтересовал; впрочем, возможно, он услышал все, что хотел.

Тяжелые шаги за спиной заставили меня обернуться. Из задней комнаты вышел Дэннил и направился к стойке, устало кивнув мне на ходу.

Кивнул и я. Не стоит сейчас забивать трактирщику голову – ему еще обслуживать троицу в углу. Дэннил и так сделал много, не получив за свои усилия даже оловянного бита.

Я вполне мог впутать его в неприятности с пастырями, и все же Дэннил не указал на порог. Это говорило о многом. Другое дело, что у каждого свой предел терпения.

Толстяк воззрился на меня из-за стойки, лениво поглаживая место, которое я вчера отполировал до первозданного блеска:

– Спал не очень.

– Бывает лучше, бывает и хуже, – отозвался я, неопределенно покрутив рукой.

– Я о себе говорю, – проворчал Дэннил и, перевернув вверх дном кружку, протер ее изнутри. Поставил на место, уперся локтями в стойку и наклонился ко мне: – Вот так вот.

– Что «вот так вот»? – приподнял бровь я.

– Ты познакомился с нашей певицей, а потом вы с ней попали в переделку. Вот поэтому я лишился сна, понятно?

Я попытался изобразить полнейшую невозмутимость:

– Было дело.

Дэннил побарабанил пальцами по стойке, затем поковырял ногтем безупречно отполированный пятачок. Нахмурился и потер его ладонью. Свежее дерево свой лоск терять не хотело, что бы ни делал с ним трактирщик.

– Хорошая работа…

– Спасибо.

– Такая же, как и твои представления, – буркнул Дэннил. – Выручка, которую я собрал вчера, любого заставит забыть о возможных неприятностях. Но пастыри… – Он покачал головой и вздохнул: – Тень Солюса, приятель! Ты знаешь, как вляпаться в беду и втянуть в нее других. Еще и блюстительница Правосудия… Да она прикроет мою таверну до следующего года по одному щелчку! Слава богу, ей неизвестно, кто тебя приютил…

Похоже, Дэннил уговаривал себя, совершенно забыв о моем присутствии, хотя я сидел на расстоянии вытянутой руки.

Я немного помолчал, дав ему возможность привести мысли в порядок, затем заговорил:

– Я благодарен тебе за гостеприимство. За заботу о нашей певице – тоже. Понимаю, как тебе нелегко, поэтому стоит лишь намекнуть – и меня здесь не будет.

Дэннил отмахнулся и, подхватив еще одну кружку, плюхнул ее между нами.

– Ни слова больше! Рита меня учила, что негоже выставлять за порог людей, которым негде приклонить голову. Солюс подобные поступки не одобрит и не благословит. А как жить без божьего благословения?

На самом деле, чем дальше ты от богов и их поучений – тем лучше. Благословение вполне может стать проклятием – так подсказывал мне опыт. Впрочем, не следует разочаровывать ни этого человека, ни его бога.

– Будь по-твоему, – кивнул я.

– Чаю? Или чего покрепче, прямо с утреца? – осведомился Дэннил, поставив на стойку дымящийся глиняный горшок.

– Чай, пожалуйста. Крепкое я вряд ли осилю.

В голове до сих пор плавал туман после вчерашнего разговора с Элойн. Рассказ о моей жизни разбередил старые раны, о которых я постарался забыть и которые уже почитал зажившими.

Дэннил недрогнувшей рукой разлил по кружкам бледно-коричневый, словно давно опавший осенний лист, напиток, не уронив ни капли.

– Сахар, мед, молоко?

Я замялся. К востоку от Этайнии молоко в чай никогда не добавляют, более того – к подобному способу там относятся с отвращением.

– Только мед, благодарю.

Бормотание за моей спиной стало громче – словно ветер потащил сухие ветки по булыжной мостовой. Троица своими скрипучими голосами не позволяла покрывалу тишины опуститься на «Три сказания».

– Все в нем противоестественно, Тьяго. – Донио сухо кашлянул. – Ты слышал вчера его голос? В нем была странная сила. Я не мог оторваться от сказания – хоть за уши оттаскивай. Это неправильно!

– Говорил уже… Два раза говорил! – Тьяго постучал костяшками пальцев по столу. – Держи свои сомнения при себе – и не накличешь беду. Времена сейчас плохие. Инфанты грызутся, я вижу признаки зловещих предзнаменований. Если принцы начали лить родственную кровь – народ в свои дрязги втянут обязательно. Ну, скажи, что это не так!

Все трое помолчали.

– Все, хватит уже болтать о странностях, противоестественных штуках и демонах! Сьета, Донио?

Старик что-то пробормотал себе под нос, и троица погрузилась в молчание. Должно быть, пришли к согласию.

Дэннил зачерпнул полную ложку меда. У меня на родине столько в чай не кладут, однако запад славится своими излишествами. Подтолкнув ко мне кружку, он хмыкнул:

– Ну, пожалуй, я бы взял с тебя оловянный бит.

– Многие таверны не заставляют сказителей платить за дешевый чаек. Уж меня – точно, – улыбнулся я. – Уверен, сегодня вечером ты окупишь эту кружку стократ.

Дэннил молча закатил глаза.

Я потянулся за кошелем. Порылся в тяжелых складках плаща, разыскивая нужный карман, однако тот был пуст. Округлив глаза, я похлопал себя по бокам. Кошель не появился. Испарился, исчез – сомневаться не приходилось.

– Что-то случилось? – спросил Дэннил, глядя на мое растерянное лицо, и я выжал из себя грустную улыбку:

– Похоже, придется сегодня вечером рассказать не одну, а две истории, и каждая из них должна оказаться лучше вчерашней…

– Почему? – вздернул бровь хозяин заведения.

– Потому что за хорошие истории платят, а за две – больше, чем за одну. Если я собираюсь расплачиваться за напитки – значит, мне потребуются деньги.

Я предъявил Дэннилу подкладку пустого кармана, и он, немедленно сообразив, в чем дело, расхохотался. Уж чего-чего, а такого я от него точно не ожидал.

Прикрыв лицо рукой, мой трактирщик трясся от смеха. Отсмеявшись, покачал головой:

– Ох, вот так фортель, а, Рита? – Переведя дух, он продолжил: – Похоже, наша певица тебя обставила… Ну и нечего распускать руки, руки надо держать у кошеля с деньгами! Уж не знаю, как ты ведешь себя в чужих землях, сказитель, но в этих краях все время следует быть начеку. Какой-то мудрец говорил: «Джентльмен никогда не упустит своего кошеля из виду».

Я заворчал, вспоминая собственные слова, сказанные в разговоре с Элойн. Я – не джентльмен. Были времена в Империи Мутри, когда я с легкостью срезал чужие кошели.

Похоже, расслабился – и о своем же собственном опыте забыл напрочь. Старые навыки выживания уступили место новым, ибо теперь у меня была другая жизнь и другая личность. Ни истории, ни имени, лишь репутация мастера своего дела и слава, заработанная под мантией сказителя.

– Видимо, и вправду ее рук дело. С другой стороны, если у мужчины есть мозги, денег он всегда раздобудет.

Почти всю мою сознательную жизнь так оно и было. Какая разница? Подумаешь, новая роль. Только и требуется, что дать хорошее представление.

И я сотворю здесь настоящий шедевр.

Сзади раздался тяжелый стук, и мы дружно обернулись. В таверну вошли два незнакомца.

Первый из них напомнил мне оголодавшего седого лиса. На голову выше меня, словно его взяли и насильно вытянули в длину. Руки почти до колен, как нарисовал бы ребенок. Узкие штаны и рубаха без рукавов – в песке и дорожной пыли. Темные волосы падают до линии подбородка. Ветра спутали его шевелюру, а долгий путь истончил ее и лишил здорового блеска.

Внимательно оглядев зал, лис задержал свой взгляд на мне. Глаза у него были медового цвета, но тусклые и туманные.

Похоже, какая-то глазная болезнь.

Двигался этот человек скованно, словно провел несколько ночей на голом полу, теперь же мучился от боли в суставах.

Я слегка переменил позу и, не оглядываясь, спросил у Дэннила:

– Знаешь его?

Хозяин заведения покачал головой и взялся натирать совершенно прозрачную кружку. Полировал ее так, словно больше ничего в жизни его не интересовало.

Подобную сосредоточенность обычно проявляют лицедеи, повторяя давным-давно заученные реплики. Еще так ведут себя трактирщики, в заведении у которых нередко случаются неприятности. Если сделаешь вид, что занят и ни на что не обращаешь внимания, – тебя не тронут.

Разве можно его за это винить?

Из-за спины лиса вышел второй посетитель, хотя как ему удавалось прятаться за своим приятелем – загадка. Подобный фокус объяснить сложно.

Сложением он походил на портового грузчика: под слоем жира перекатывались могучие мышцы, а кожа потемнела от загара. Эту глыбу словно вылепили из огромного куска глины, над которой скульптор забыл поработать резцом. Лицо увесистое, глаза – холодные, серые, с зеленоватыми проблесками оттенка пожухшей полыни.

Волос у гиганта не было, не было и бровей, зато он щеголял короткой бородкой, заплетенной в ржаво-красную косичку длиной с палец. Видимо, краска для волос, которой охотно пользуются в местах вдоль долгого тракта из Империи Мутри в Зибрат.

И тут до меня дошло. Внешность парочки отличалась от той, что характерна для народа, проживающего вокруг Зибрата и прилежащих к нему небольших стран. Скорее Империя Мутри. Именно там лица людей сочетали в себе черты выходцев из разных стран – ведь Империя стоит на перекрестке торговых путей, и корабли отправляются оттуда в самые дальние уголки мира.

Мне случалось жить среди этих людей и встречать их в странствиях, так что я помнил основные обычаи и способен был начать доброжелательный разговор.

Склонив голову, я прижал руку к сердцу:

– Шолкух…

Должно быть, приветствие прозвучало довольно официально, и все же его религиозная подоплека заставляла предполагать искренний ответ.

Мужчины на мое обращение не среагировали, и я, сделав короткий вдох, стиснул в руке посох.

Наконец худощавый кивнул, бросив на меня неуверенный взгляд:

– Туам? Туам ое валь?

Моего напускного спокойствия как не бывало. Представив яркий огонек свечи, я скормил ему охватившие меня шок и замешательство. Взял себя в руки и изобразил заученную улыбку.

– Что? – Говорил я на языке торговцев, рассчитывая, что и парочка перейдет на знакомое мне наречие. – Прости, я тебя не понял.

Лис и ухом не повел:

– Техам майние, Ари?

Древний мертвый язык… Глаза лиса заволокла мутная серая пелена, которую мне уже приходилось видеть раньше; зрачки расширились и почернели, словно океан в темную ночь. Его рука дернулась вперед так быстро, что едва не расплылась в воздухе, и я отпрянул, упершись спиной в стойку. Лис крепко ухватил меня за мантию. Из такой хватки не высвободишься, не порвав одежду.

Тьяго со своими престарелыми друзьями поднялся из-за стола с прытью, которую в них заподозрить было трудно. Один из стариков подошел вплотную к здоровяку, и тот, неторопливо положив мясистую руку ему на плечо, стиснул пальцы и легко приподнял завсегдатая таверны в воздух. Прижав деда к стене у входной двери, бородач удерживал его тело на весу без малейших усилий.

Друзья старого хрыча тут же окружили здоровяка с обеих сторон, однако мне пришлось отвлечься от потасовки: вцепившийся в меня лис потянулся к висевшему на поясе оружию.

В полумраке зала зловеще сверкнуло серебристое лезвие. Нож был довольно коротким, однако живот можно вспороть и таким.

Огонек свечи все еще мерцал в голове, заставляя меня вспомнить об одном, почти забытом периоде моей истории. Крепко сжав посох, я крутанулся на месте, и его конец угодил в лоб нападавшему. Тот пошатнулся, и следующий короткий резкий выпад пришелся ему прямо в рот.

Хлынула кровь, и лис отпрянул – скорее от удивления, чем от боли.

Я немедленно воспользовался его замешательством. Схватив посох обеими руками, сделал шаг вперед и вложил в удар свой немалый вес. Конец посоха ткнул лиса в грудь и отбросил назад.

На ногах противник устоял, однако потерял равновесие.

Перехватив посох наподобие дубинки, я с маху опустил его на шею лиса. Кем бы ни был мой враг, от подобного удара у него наверняка померкло в глазах. Я сделал скользящий шаг и изо всех сил ткнул концом посоха в выемку под кадыком противника. Прием удался на славу.

Ноги лиса подкосились, а я остановился, наблюдая за его глазами. У нормального человека радужка через некоторое время после остановки сердца обязательно начала бы тускнеть.

Лис лежал, его грудь не вздымалась. Дыхание отсутствовало. А вот глаза уставились на меня немигающим взглядом, и залившая их угольная чернота никуда не исчезла.

Во мне росло желание зажмуриться и подождать. Глядишь, секунда-другая, и мрак уйдет из глаз поверженного врага.

Из оцепенения меня вырвал град бешеных проклятий и бессвязных выкриков. Я повернулся в другую сторону.

Троица стариков билась с бородатым, и тот легко расшвыривал противников, то и дело отлетавших в остатки разбитой мебели. Впрочем, к облегчению Дэннила, повредить обстановку зала еще больше падавшие тела уже не могли.

Легко восстановив старые навыки, я ринулся в гущу сражения. Похоже, здоровяка мое приближение нимало не обеспокоило. Он развернулся в мою сторону с ленивой грацией уличного кота и развел руки в стороны. На лице – ни страха, ни ярости. Неподвижная пустая маска.

Я резко остановился и махнул посохом сверху вниз, как мечом, угодив гиганту в боковую часть колена. Сустав подкосился, однако, против моих ожиданий, противник не упал. Тогда я нанес еще один удар – прямо по макушке. Раздался треск, словно тяжелый молот разломил деревянную палку. Здоровяк спокойно смотрел мне в глаза.

Проверив посох, я обнаружил на нем небольшую, размером с указательный палец, трещину и недовольно поморщился. Тем временем бородач поднялся с колена и обхватил меня обеими руками. Окажись в его захвате дубовая бочка – дерево не выдержало бы. Воздух вышел из моих легких, и на смену ему пришла боль. Я захрипел, пытаясь задать мучивший меня вопрос.

Вдруг до моих ушей донесся хлюпающий звук, и тело здоровяка содрогнулось. Еще звук. Еще. Рот противника распахнулся так, что я увидел его глотку. Язык у него оказался черным. Смертельная хватка ослабла, и я рывком высвободился из его рук. Мир вокруг качнулся – пришлось опереться на посох.

Здоровяк обрушился на пол. Его рубаха окрасилась пятнами крови, только не алой, человеческой, а черной как смоль. Такой же черной, как зрачки его напарника.

Один из стариков – кажется, Донио – отшатнулся, сжимая в дрожащей руке обычный рыбацкий нож, лезвие которого словно окунули в чернила.

Меня внезапно осенило. Кинувшись к старику, я легко выбил оружие у него из руки. Его приятели запротестовали, только мне было не до них. Я прижал Донио к стене рукой с посохом, а другой силой заставил его открыть рот.

Старик забрыкался.

– Смотри на меня!

Он отвел глаза.

– Кому сказал!

Он подчинился. Хм… Глаза как глаза.

Я сунул палец ему в ухо, вызвав гневный крик. Чисто.

– Теперь рот! Открывай, второй раз просить не буду!

Донио разинул пасть, и я, запустив внутрь два пальца, вытянул наружу язык. Черного налета нет, обычный розовый язык.

Старик с неожиданной силой, словно молодой, отпихнул меня в сторону:

– Огонь и пепел! Что это было? Не смей совать мне в рот свои грязные пальцы! Дэннил, неужели ты спустишь…

– Тебе здорово повезло. Лучше я, чем кто-то еще. – Я не шутил. Куда там! Меня терзал страшный гнев.

Старик округлил глаза, затем зло сощурился:

– Почему ты?..

– Заткнись, Донио. – Голос Дэннила звучал твердо. – Заткнись! Сейчас не время строить из себя обиженного. Два чужака только что вошли в мою таверну – в мой дом! – и попытались убить моих клиентов и сказителя. Ему, – указал он на меня, – угрожала не меньшая опасность, чем вам. И если он хочет заглянуть тебе в рот после того, что здесь произошло, – пусть заглянет, черт возьми!

Дэннил грохнул кулаком по стойке, заставив задребезжать пустую кружку, и в «Трех сказаниях» воцарилось безмолвие.

Пожалуй, пора развеять недоумение стариков. Им придется задуматься о довольно неприятных вещах, зато между нами наступит мир.

Я выдохнул и поднял руку, пытаясь успокоить троицу:

– Не суди меня за этот поступок. Мне просто нужно было убедиться, что ты не из них.

Обменявшись взглядами, старики придвинулись ближе. Все трое что-то бормотали себе под нос. Наконец один, бросив на меня взгляд, спросил:

– Тот, худой, тебе вроде что-то сказал?

– Сказал, хотя мне не удалось понять ни слова, – кивнул я, рассчитывая избежать дальнейшей лжи.

Большинство попавших в подобную переделку с удовольствием проглотят маленький обман из уст своего спасителя. Если ложь принесет некоторое спокойствие – тем более. Для того чтобы понять друг друга, в дебри лезть совершенно не следует. Правда нужна не всегда, и правда обычно сложнее, чем ложь.

– По-моему, он произнес какое-то имя. И вроде я его раньше слышал, – продолжил Тьяго.

– Ну, не знаю, – пожал плечами я. – Когда тебе угрожают ножом, тут уж не до имен.

Моя кривая усмешка заставила собеседника воздержаться от дальнейших вопросов, и он тоже скорчил гримасу, вызвав у меня нервный смешок.

– Пожалуй, ты прав, – пробормотал Тьяго, уставившись на тело человека с ножом. – Похоже, тебе известно, что это за типы?

– Демоны, – кратко ответил я, взглянув на расплывающуюся лужу черной крови.

25

Сын самого себя

Все утро мы провели, забивая двери таверны досками. Никому не хотелось встречи с новыми чужаками. Каждый из тех, кто принимал участие в отражении атаки демонов, помогал Дэннилу перетаскивать тела во двор на задах здания. Работали мы с мрачной сосредоточенностью – нормальная реакция на смертельную опасность и собственные действия.

Отнять жизнь у человека – поступок не из легких, и опыт бойца тут погоды не делает. Неважно, насколько естественным все кажется в пылу борьбы. Важно то, что происходит потом: в вашем сердце застрянет заноза, которая покоя лишит надолго.

Мы споро выкопали две могилы, не отвлекаясь на пищу и напитки, которые то и дело предлагал Дэннил. Никто не присел отдохнуть, пока не справились с делом.

Наступил вечер; двери таверны так и остались заколоченными. Мы сидели в тишине, пока на улице не начало темнеть.

Я не сомневался, что безмолвие суждено нарушить именно мне. Пора вернуть жизнь в «Три сказания». Искоса глянув на Дэннила, я понял: разговор будет нелегким. Трактирщик скрылся под маской усталой покорности судьбе, пытаясь забыться за работой.

Троица стариков несколько часов подряд резалась в карты. Никто не жульничал; игроки давно вышли из того возраста, когда играют в требующие незаурядной смекалки игры и пытаются удивить партнера блестящим ходом.

– Мы должны открыть двери. Ты уже потерял сегодня немало клиентов, – негромко заговорил я, хотя и рассчитывал, что старики в углу меня услышат.

Дэннил даже не поднял голову. Стоял, полируя стойку. Уперся в нее глазами – не ровен час, прожжет дырку. Я не искал его взгляда – знал, что он наверняка будет отсутствующим.

– Вряд ли один вечер сделает погоду.

Тон Дэннила не оставлял сомнений: вступать в споры по этому вопросу он не желает. И все же ему придется меня выслушать.

– Еще как сделает, и не только для нас пятерых, – ткнул я пальцем себе за спину.

Дэннил замедлил движения, однако глаз от стойки не оторвал.

– Почему?

– Потому что только здесь многие найдут убежище от забот и тревог. Для этого и существуют таверны. Зачем еще нужны заведения, где можно поделиться хорошей историей и послушать музыку? Таверны предлагают передышку, недолгую свободу. Думаешь, только у нас сегодня были неприятности? – Я по-прежнему говорил тихо, хотя и добавил в голос жестких ноток. – Многим ли из местных пришлось увидеть, как два чужака пытаются убить их клиентов? У кого из них сегодня пролилась дома кровь?

Наконец Дэннил оторвался от своего занятия и, как я и ожидал, уставился сквозь меня.

Я не собирался с ним браниться. Ни к чему хорошему это не приведет. Состояние трактирщика понятно: тот словно лежит на горячих углях – обжечь они уже не обожгут, а боль причинят.

– У каждого свои трудности, Дэннил. Для тебя самое страшное – сегодняшние события, для твоих клиентов – что-то другое, и от подобных страхов нельзя отмахнуться. Мы ведь не вправе судить: у одного беда, а другой переживет… Всем трудно, и этого достаточно. Каждому требуется место, где можно на время забыть о заботах. Тебе, между прочим, тоже.

Рука трактирщика замерла на стойке. Он скомкал тряпку, напрягся и наконец перестал упрямиться. Его плечи поникли, и Дэннил раздраженно вздохнул:

– Рита пилила бы меня пару циклов подряд, причини я боль человеку, которому и без того тяжко.

Я промолчал. Пусть выкарабкивается сам. Не всегда следует подавать руку помощи человеку, желающему выбраться из трясины усталости и отчаяния. Ему необходим хороший слушатель, который иногда будет вставлять нужные реплики. Чаще всего люди просто желают высказаться.

Кстати, искусный сказитель умеет не только хорошо говорить, но и прислушиваться к своей публике. Наблюдать за ней, постигать ее тайны и желания.

– Возможно, ты прав, и нам всем станет лучше, если зал наполнится людьми, желающими повеселиться или утопить печаль в кружке эля в компании друзей. – Свернув тряпку, Дэннил забросил ее на плечо и глянул в темный угол: – Тьяго, Донио, Мигель, снимите доски с дверей.

Из угла зазвучали возмущенные голоса. Похоже, троица наконец накопила некоторый запас жизненных сил.

Дэннил мигом поставил стариков на место:

– Мы забили двери, чтобы уберечься от беды, но, похоже, просто заперли ее в таверне. Снимите доски. Или вы собираетесь втроем выпить и оплатить столько эля, чтобы я смог содержать это заведение?

Троица тут же вскочила и принялась голыми руками отрывать с мясом приколоченные доски. Несколько минут мучительных усилий – и двери распахнулись.

Дэннил, удовлетворенный успехами стариков, неторопливо вернулся за стойку, хотя по его лицу продолжала бродить тень сомнения.

Я понимал его тревогу. Молчать не следовало – нужно успокоить хозяина таверны.

– Боишься, что здесь опять появятся чужаки? – Слово «чужаки» я выдавил с трудом, ибо на языке крутилось кое-что иное. Однако в таком богобоязненном краю, как Этайния, не всегда следует называть вещи своими именами.

«Три сказания» – точно не место для демонов. Демоны – выдумки, небылицы, которыми таверна с удовольствием потчевала посетителей. Темные сущности и чудовища жили лишь в легендах, однако никто и никогда не предполагал, что они перешагнут порог заведения и попытаются напасть на клиентов. Так или иначе, невозможное случилось, и тень воспоминания теперь всегда будет таиться в дальнем уголке мозга моего трактирщика. В его душе поселится страх, и Дэннил никуда не денется от вопроса «а что, если?..».

Всего три слова, зато сколько в них силы… Сильному духом человеку этот вопрос внушит надежду при скромных шансах на удачу, что оставляет ему условный противник. Человек слабый, наоборот, погрузится в пучину отчаяния, решив, что злой судьбы не избежать. Я в своей жизни побывал и в той, и в другой ипостаси.

Дэннилу сейчас требуется первый вариант.

Я положил ладонь ему на руку и решительно сжал его предплечье:

– Скорее всего, сегодня твое заведение посетят лишь гуляки и усталый после тяжелого дня люд, желающий вкусно перекусить и послушать интересную историю. Что касается последнего – можешь рассчитывать на меня, если, конечно, готов обеспечить им хорошую еду. – Я приподнял бровь, ожидая ответа.

Дэннил тяжело вздохнул и прикрыл мою ладонь своей кистью:

– Готов, готов… – Обойдя стойку вокруг, он встал подле меня, не переставая посматривать на открытую дверь. – Надо бы сбегать разыскать хотя бы одну из девочек, чтобы прислуживала посетителям. Наверняка уже пошли слухи, что я закрыт. Вряд ли кто-то из работниц явится по собственному почину. А народ-то придет…

Не успел он закончить, как в дверном проеме появилась группа людей. Мужчина, стоявший во главе длинной очереди, заглянул в зал и неуверенно посмотрел на Дэннила.

Одет посетитель был в свободную домотканую куртку цвета пожухшей травы. Судя по внешности, занимался он тяжелым физическим трудом и знал, что такое недоедание. Выглядел худой жилистый мужчина гораздо старше своих лет.

– Слыхал, ты сегодня закрывался? Правду говорят? Или…

Дэннил расплылся в самой бодрой за сегодняшний день улыбке. Стоит ли говорить, что его бодрость была напускной…

– Были некоторые сложности, потому днем и не открывал. Дел много, а рук маловато. – Он махнул, приглашая гостей в зал. – Проходите, присаживайтесь! Я здесь, с вами. Кстати, наш сказитель приготовил историю, которую вы будете обсуждать несколько циклов подряд, вместо того чтобы мусолить слухи, кто да на ком поженится.

Дэннил метнул на меня многозначительный взгляд. Уж ты не подведи…

– Итак, чего желаете? Есть твердый сыр, хлеб с медом, яблоки и варенье из арахиса. Стакан эля? А может, кружку? Могу предложить тушеную баранину, персиковое масло и жаркое из кролика. Все свежайшее! Принимаю заказы!

Он хлопнул в ладоши, стукнул кулаком по стойке и пощелкал суставами пальцев, всячески выказывая горячее желание заманить посетителей в зал.

И его надежды оправдались.

Толпа зашумела, посыпались заказы. В первую очередь просили недорогого эля, сыра и хлеба. Парочка посетителей сложилась и заказала рыбное блюдо. Дэннил крутился как белка в колесе, лишь на секунду остановившись, чтобы обмолвиться кому-то, как ему не хватает девушек-помощниц.

В подобных городках все друг друга знают. Шепни одному из знакомых, кто тебе нужен, – и человека тотчас разыщут.

Гробовое молчание в таверне быстро сменилось жизнерадостным гвалтом, и зал наполнился теплом, в котором мы с Дэннилом так нуждались.

Народ все шел, прибежали служанки, и я позволил себе поразмыслить об утреннем происшествии. Что говорил один из демонов? Во-первых, спросил, как меня зовут. Впрочем, мое имя он знал. Во-вторых, изъяснялся чужак на древнейшем языке – старом брамки, который я понимал с трудом. Из этого наречия впоследствии развился современный брамти.

Выходит, один из Испорченных шел за мной по пятам до самого конца Золотого Пути? У меня в жилах застыла кровь. Я провел столько лет, распространяя ложь о себе и своих деяниях, пытаясь исказить свою историю… Создавал десятки других героев и злодеев и все же не сумел сбить со следа этих монстров.

Что-то разглядев в моем лице, Дэннил придвинул мне кружку с теплым, пахнущим специями напитком.

Я посмотрел на кружку, затем на трактирщика.

– Глинтвейн. Совсем слабенький, недорогой – и все же он не даст тебе затеряться в мрачных мыслях. Знаю я, что это за взгляд. Горячее вино немного взбодрит тебя перед выступлением. Ведь ты уже готовишься, не так ли?

Он оглянулся на пятачок у очага, где я священнодействовал днем ранее. Намек понятен: раз уж тащишь за собой шлейф неприятностей – то пастыри, то парочка, вторгшаяся в таверну по твою душу, – изволь выполнить свою работу как следует.

Правда, разговора о причинах нападения Испорченных Дэннил не заводил.

Я прислушался к его совету и пригубил напиток. Действительно слабенький, однако он согрел мое горло, а потом тепло распространилось на грудную клетку и дошло до кончиков пальцев. Не могу сказать, что глоток полностью расслабил, хотя от навязчивых мыслей на время отвлек.

Кружку я прикончил неожиданно быстро и аккуратно поставил ее на стойку. Несмотря на общий шум в таверне, едва слышный стук привлек внимание Дэннила. Он поглядел на меня, затем указал глазами на болтающих за столами людей:

– Готов?

Куда там…

– Конечно, – сказал я вслух.

Нехотя поднявшись с табурета, надвинул капюшон на глаза и выпрямился. Старый трюк: расправляя плечи, сразу становишься выше и вроде бы занимаешь гораздо больше места, чем на самом деле. Мой посох равномерно застучал по деревянным половицам.

Болтовня вокруг приутихла, словно за стенами таверны загромыхали отдаленные раскаты грома, а потом и вовсе прекратилась. Кто-то в зале засмеялся – и тут же осекся.

Теперь внимание было направлено на меня, и я намеревался удерживать его до тех пор, пока Дэннил и троица стариков-посетителей не придут в себя от утреннего происшествия. А там, глядишь, и сам успокоюсь.

Тихий шепот легким ветерком шелестел по залу, однако тишины я не требовал. Постукивая посохом, неторопливо продвигался к очагу, который сегодня никто не разжигал.

Взглянул на освещавшие зал свечи в металлических подсвечниках, закрепленных на колоннах над каждым столиком. Сейчас здесь кое-что изменится – ничего сложного. Я вытянул руку, словно пытаясь поймать пальцами один из язычков пламени, и легко создал плетение между свечой и холодным очагом.

Куда проще вызвать огонь, имея под рукой источник, нежели извлекать его из себя. Я прикрыл глаза и выдохнул:

– Так… Рох…

Таверна на миг погрузилась в темноту, словно кто-то задул десяток маленьких огоньков. Внимательный наблюдатель, однако, уловил бы, что произошло на самом деле. Язычки пламени на свечках дружно качнулись, будто кто-то дернул их за невидимые ниточки в одну и ту же сторону, и каждый из них прыгнул в очаг, стремясь заполнить пустоту. Там они мгновенно сплелись в единое целое и начали пожирать растопку.

Посох я не возжигал, так что пылающий очаг остался единственным источником света. Пусть он и занимает мысли посетителей, пусть услаждает их зрение, а я останусь бесплотной тенью, из уст которой польется рассказ. К себе привлекать внимание не хотелось – по крайней мере, на этот вечер.

Театральный трюк сделал свое дело. Взгляды зрителей теперь были прикованы к очагу.

– Вчера я рассказывал вам историю об известном всей Этайнии человеке. Каждый из вас слышал о событиях, что и в самом деле происходили в этих местах, которые вы называете домом. – Подчеркивая свои слова, я ударил посохом в пол, и глухое эхо прокатилось по таверне, теперь требуя полной тишины. – Сегодня я уведу вас в другой конец Золотого Пути, перемещу в то время, когда его еще не существовало. Никто тогда и представить себе не мог, что Золотой Путь возникнет. В мире бушевали магические потоки, мир не приобрел современных очертаний. Моя история расскажет о событиях, случившихся до того, как появилась известная нам сегодня Империя Мутри – богатая, изобилующая золотом и специями. То были времена, когда беспросветная тьма поселилась в сердцах и умах. Времена демонов, которым невозможно противостоять. А потом среди нас появился Он в своей новой ипостаси. Сын. Сын самого себя.

Я погрузился в сказание о том, как бог нашел в себе мужество спуститься на землю, когда-то им созданную, и обнаружил зло, которому позволил завладеть душами людей.

* * *

Сотворенный Брамом мир был совершенен, и все в нем шло прекрасно. Во всяком случае, Браму этого очень хотелось. Однако даже желания богов сбываются не всегда. Детище его постигла злая участь.

Тень и скверна поселились в сердцах многих обитателей нашего мира, за исключением Шаен – старейших и самых совершенных созданий. Но смертные слабы, жизни их быстротечны, и пустила в них ростки неведомая болезнь.

Люди начали враждовать, хоть и не шли друг на друга войной. Не брали они в руки оружия. Вместо этого из их уст сочился яд: истины искажались, по миру ползла черная ложь, и стал человек глух к ближнему своему.

Люди перестали узнавать любимых и близких, чьи сердца заволокла тень. По городам распространялась гниль, захватывая души, и люди ожесточились.

Многие деревни пали – о них тут же забыли.

Брам наблюдал за миром в безмолвной тоске, а тот рушился на глазах из-за того, что случилось между ним и его первенцем. Наконец, поняв, что происходит, решил он сделать то, о чем раньше и не помышлял. Присмотрелся, пытаясь найти среди людей создание, сердца которого не коснулась еще порча. И нашел он такую девушку.

Звали ее Чаанди, что на древнем наречии означало «серебристый луч луны». Глаза девушки и вправду сияли, улыбка светилась, а сердце источало тепло. Увидел Брам в ней любовь и всепрощение, которых под солнцем почти не осталось.

Чаанди видела, как скверна захватывает тех, кого она любила, только ее любовь не иссякала. День и ночь лила она слезы, понимая, во что превратилась родная деревня. Всем жителям желала она добра и молилась за них, надеясь, что свет Брама упадет на их край и смоет порчу, омрачавшую души и притуплявшую доброту.

Однажды ночью Брам посетил Чаанди во сне и искупал в своем свете. Поведал он, что слышит ее мольбы о прощении созданий, отклонившихся от пути истинного. Чаанди и вправду упоминала, что люди стали сами не свои, и просила не карать их. Хоть и поселилось в их сердцах зло, говорила девушка, однако они не сами его выпестовали. Просила она Брама взглянуть собственными глазами на ее близких – глазами человека, но не бога. Умоляла почувствовать то, что чувствуют они, и тогда, настаивала она, Брам поймет и что-нибудь придумает.

Слова эти затронули струны его души, и согласился он внять мольбам юной Чаанди.

Сказал Брам, что в скором времени появится в их деревне ребенок без родителей, который будет судить, что там происходит. Посмотрит он на друзей Чаанди, послушает и, взвесив их поступки, составит мнение о настоящем и будущем деревни. Возблагодарила девушка Брама за то, что прислушался он к ней, за то, что решил дать возможность людям доказать свою добродетель.

Перед уходом попросил Брам Чаанди об ответном одолжении, и она согласилась. Взял он руки девушки и приложил их к ее сердцу, а потом сказал выдохнуть. Чаанди послушалась и отдала богу частичку собственного дыхания, в котором таилась любовь и нежность.

Брам зажал между пальцами невесомую струйку, словно тоненькую ниточку, и намотал себе на грудь, а затем ушел не прощаясь. Перед уходом тоже сделал выдох.

Смешал он две струйки дыхания, посеяв семя новой жизни. Последним усилием раздул еле тлевшее в его сердце пламя, и отделилась от него неведомая живая частица.

Бросил ее Брам в ночи, и загорелась, засверкала она ярко. И Брам, властитель огня и творец всего сущего, исчез.

На следующее утро деревня Чаанди проснулась от детского крика на улице.

Местный кузнец, высоченный широкоплечий Амман, приметив одинокое дитя, нахмурился и прошел мимо. Лишь пробурчал что-то о злой судьбине, однако помочь ребенку даже и не подумал. Не время сейчас рожать детей, сказал он. И так родители выбиваются из сил, чтобы прокормить малышей.

Дитя наблюдало за Амманом и прислушивалось к его мыслям, а мысли в голове кузнеца бродили самые черные. Думал он о тех местах, где за ребенка дали бы денег. Еще не пролег по миру Золотой Путь, но уж были нечестивцы, что торговали детьми. Амман вспоминал людей, потерявших собственного ребенка. Интересно, сколько предложат они за этого младенца, гадал он. Мелькнула у него мысль взять дитя себе. Вырастить подмастерье, который помогал бы ему раздувать меха да ковать железо. Не тревожился он о ребенке, думал лишь о насущных заботах.

В конце концов Амман ушел, не совершив доброго поступка. Его продолжали одолевать темные мысли.

Затем появилась Моль, женщина с кожей медового цвета и пепельными волосами. Если Чаанди была самой терпеливой и доброй женщиной в деревне, то Моль – самой красивой. Одинокое дитя не вызвало у нее ничего, кроме гнева. Не любила она утреннюю возню с младенцами и детские крики. Однако Моль решила притвориться и, склонившись над ребенком, нашептала ему на ухо лживые слова.

Сказала, что найдет его родителей и ребенок обретет дом. Говорила, что дитя будет жить в тепле и любви. Громкий шепот ее слышали многие в деревне. Моль сама не верила в свои небылицы, однако почла, что долг свой исполнила, и оставила дитя наедине с его страданиями.

Следующим был Шивте – вечно усталый, хотя работал куда больше языком, чем руками, разнося сплетни и слухи по всей деревне. Молодой еще мужчина с бородой и редеющими волосами выглядел куда старше своего возраста. Шивте всегда мог сказать, что нужно делать, однако сам ничего делать не пытался. Остановился он подле ребенка, а потом решил, что следует подождать: вдруг придет кто-то другой и возьмет дитя под опеку. Постояв рядом, Шивте тоже ушел и вернулся к бесплодным думам.

И еще добрый десяток людей прошел мимо ребенка – никто не попытался утешить его и вытереть ему слезы.

Потом появилась Чаанди; она точно знала, что должна сделать. Взять дитя под крылышко, привести в свой дом и любить его, словно собственного сына. Но ребенок одарил ее совсем не детским взглядом. В глазах малыша была такая сила и такой огонь, что Чаанди испугалась. Взгляд ребенка источал ярчайший свет самого Брама. Сообразила она, что это за дитя, и поняла: в нем – могущество первого пламени самого бога.

И ребенок с ней заговорил:

– Чаанди, ты просила дать этим людям возможность себя проявить, а они ее упустили. Отворачивались от беспомощного младенца, думали темные думы, и более мне ничего знать о них не надобно. Я готов вынести свое суждение.

Чаанди пала на колени и взмолилась:

– Прошу тебя, Брам, сын Брама, дай им еще возможность, еще один день! Если не явят они своей доброты, то ее покажу я!

Однако, посмотрев в глаза ребенка, вспомнила Чаанди, что взвесил ее уже Брам на божьих весах. Ничего она сделать не могла, лишь молить.

Все же внял ребенок словам и мольбам ее. И дал людям деревни еще день, чтобы те могли проявить свою доброту:

– Дарю им вторую попытку, раз уж ты так просишь.

Кончился день, началась ночь, затем пришло утро, однако обещания Чаанди так и оставались обещаниями, ибо много людей прошло мимо младенца, который за это время уже успел немного повзрослеть. Все они оставили ребенка на улице, не предложив ему ни пищи, ни воды, – обрекли на верную смерть.

Безымянное дитя, дитя пламени, стало крепче и выше и уже могло подниматься на ножки и даже делать несколько шажков.

Люди косились на мальчика, пораженные его странным взрослением, но никто не пытался спасти несчастного, предложить ему кров и теплый очаг в своем доме.

Дитя Брама все подмечало, взвешивало на божьих весах мысли людские и отсутствие добрых поступков и почитало подобное поведение греховным.

Второй день прошел точно так же, как и первый. Ни одна душа не накормила ребенка и не утолила его жажду. И снова взмолилась Чаанди:

– Прошу тебя, господин мой Брам, сын Брама, дай им еще немного времени!

Надеялась она, что найдется добрый человек, который поступит с сыном солнечного света, как велит милосердие.

Наступил третий день, затем четвертый; дитя становилось все старше, мудрее и крепче.

Вскоре по деревне пошли слухи, что ребенок – не из племени смертных, что он чудовище – темное, злое и дикое. Сначала люди только шептались, а затем стали думать, что сделать с незваным гостем. Страшные то были мысли. Мальчика хотели изувечить, сжечь, разорвать на куски… Брам, сын Брама, слышал каждое слово.

И каждый вечер Чаанди молила его дать еще один день.

Мальчик соглашался.

На шестой день стал он тринадцатилетним юношей. Подошел к нему странствующий менестрель, остановился рядом с мальчиком Брамом и спросил, как того зовут.

– У меня нет имени. Оно и не нужно.

Менестрель опустился на колени и сказал:

– Каждому человеку нужно имя, а уж тому, кто его не знает, – тем более. Неужели твои родители не стали тебя называть?

Брам, сын Брама, покачал головой:

– Нет, не стали. Присутствие мое в этой деревне никакого имени не требует. Никому оно ничего не даст. Поступки людей, их жизнь и смерть – вот что на самом деле важно. А имена – всего лишь пустой мимолетный звук.

Менестрель уселся, скрестив ноги. Снял со спины футляр, сделанный словно из полированного стекла – так ярко отражал он первые солнечные лучи. Открыв его, достал мандолину, деревянная панель которой отсвечивала оранжевым, словно темная поверхность ее впитала в себя солнце. И ударил менестрель по струнам.

Прохожие один за другим останавливались и слушали, пока он не доиграл. К ногам его полетели монеты. Подбирал их менестрель и складывал в аккуратные столбики. А люди разошлись, не бросив даже взгляда на сидевшего рядом с музыкантом молодого человека.

– Видишь? – заговорил Брам, сын Брама. – Они замечают лишь то, что их забавляет и отвлекает от раздумий, однако до всего остального им нет дела.

– Это свойственно многим, – грустно улыбнулся менестрель, – и еще не говорит об испорченности. Вероятно – просто устали. Их отношение может означать что угодно; не следует видеть зло там, где его нет.

Рассуждения его не убедили молодого человека.

– Ты не слышал их мыслей, как слышал я, и не умеешь заглянуть им в душу.

– Не умею, – признал менестрель, склонив голову. – Зато знаю: те чувства и душевные порывы, что испытывают они сегодня, завтра вполне могут измениться.

Он придвинул стопку монет к молодому человеку, и тот удивился:

– Зачем мне это?

– Например, купить еды, – пожал плечами менестрель, – или заплатить за ночлег, утолить жажду. Да мало ли для чего… Вдруг монет хватит, чтобы купить тебе имя? – криво усмехнулся он.

– Мне ничего такого не требуется. Я лишь стремлюсь увидеть в людях проблеск добродетели, желание искупить вину. Я ищу причину, по которой мог бы даровать им прощение.

– Причину для прощения чаще всего находишь в себе, а не в том, кого прощаешь.

Менестрель начал лениво перебирать струны, извлекая из мандолины долгие низкие звуки.

Наступила ночь, а менестрель и Брам, сын Брама, все беседовали. Мысли об окончательном суждении в ту ночь молодого человека не посещали – настолько он был очарован своим товарищем.

Прошла ночь, потом другая. Каждое утро менестрель исполнял новую песню и рассказывал молодому человеку нечто, над чем стоило поразмыслить. Кучка денег у их ног росла, а разговоры становились все более глубокими.

Долго еще Брам, сын Брама, отводил от менестреля голод, жажду и сон – лишь бы наслаждаться беседой и прекрасной музыкой.

Так прошло одиннадцать дней. Брам, сын Брама, – теперь уже взрослый мужчина – увидел и услышал достаточно для того, чтобы вершить свой суд.

Призвал он жителей деревни на то место, где родился, и собрались они, и замерли в ожидании его речи.

Все же некоторые из них пришли с дурными намерениями и злыми мыслями, которые не укрылись от Брама, сына Брама.

Когда заговорил он, голос прозвучал ясно и громко – словно над головами собравшихся ударил медный колокол.

– Родился я одиннадцать дней назад на этом самом месте. Младенцем просил я вас о помощи и любви, однако вы были глухи к моим просьбам. – Он обратил взгляд на Аммана. – Многие вынашивали чудовищные замыслы, но Чаанди молила меня простить вас. Затем наступил второй день, и я стал старше. Вас по-прежнему одолевали темные помыслы; некоторые осмелились меня судить, хотя вершить суд здесь могу лишь я. – Он указал пальцем на пару лиц в толпе. – Время шло. Вы продолжали меня разочаровывать, и только Чаанди проявила истинную доброту, умоляя дать вам еще одну возможность. Минула очередная ночь, и я утвердился в собственных суждениях. Потом появился вот этот незнакомец.

Брам указал на менестреля, несколько дней кряду составлявшего ему компанию.

– Он играл музыку и получал за свое умение плату. Он предлагал мне заработанные монеты от чистого сердца. Менестрель явил благородство помыслов. В то время как ни один из вас не сказал подброшенному на улицу мальчику доброго слова, этот человек посвятил ему свое время и свой голос. Предлагал утолить голод и жажду. Заботился о нем и выслушивал его суждения внимательно. Лишь благодаря ему я многое узнал и составил мнение о вас.

Первым не выдержал кузнец Амман. Выступил он вперед и вытянул свой палец – и обвинил Брама, сына Брама:

– Кто ты, чтобы судить нас? Откуда вообще взялся на нашу голову? Я всех спрашивал в деревне, и никто не знает твоих родителей. Никто не ходил на сносях, чтобы родить ребенка одиннадцать дней назад. Ты уже вырос во взрослого мужчину. Так не бывает! Ты – чудовище!

– Кто я, спрашиваешь ты, Амман, сын Даната, обманывающий ближних своих? Я знаю, кто есть ты! Помню, какие мысли ты вынашивал в сердце, когда впервые меня увидел. Грязные мысли! Я знаю, что используешь ты для ковки дрянное железо, а дерешь с жителей деревни втридорога, потому что обратиться людям более не к кому. Для меня твои обманные трюки – открытая книга, ибо я сын Брама, сын самого себя. Отделил я часть себя, чтобы родиться снова, чтобы жить и наблюдать за миром. Я знаю все, все вижу и слышу!

Хотел возразить Амман, но не нашел слов.

Брам, сын Брама, выкликнул из толпы несколько человек по именам. Перечислил их поступки, вспомнив и грехи, и черные мысли.

– Слова и мольбы Чаанди тронули меня, и дал я вам одиннадцать дней; срока этого мне хватило, чтобы вынести вердикт. Однако готов я простить вас, если удовлетворите вы желание мое.

Амман оглянулся на толпу, однако жители деревни ответили молчанием: никто не молил о прощении. Тогда собрался он с духом и вновь шагнул вперед:

– Говоришь, ты Брам и в то же время не Брам? Говоришь, ты бог всего сущего? Говоришь, что ты его плоть, но ты – не он. Кто же ты таков? Как можешь ты даровать нам прощение?

Задумался ненадолго Брам, сын Брама, и решил он дать себе имя, чтобы ответить на вопрос Аммана.

– Я – Радхиван, сын Брама, сын самого себя. Я – тот, кто дарует прощение. Готов простить тебя, если подойдешь ты ко мне и возьмешь меня за руку.

Однако не успел Амман сделать и шага, как Радхиван взял палку и прочертил длинную тонкую борозду от ног мужчины до своих ступней. Затем выдохнул на нее полосу пламени, и дорожка начала тлеть, светясь алым, словно лежали на ней горячие угли.

– Теперь разуйся и иди ко мне по огню. Если выдержишь – будешь прощен.

– Но… мне будет больно! – воскликнул Амман.

– Будет, – кивнул Радхиван. – Однако потом все пройдет, и я о тебе позабочусь.

Амман тяжело сглотнул и все же поступил, как было велено. Разулся он и сделал первый шаг. Пламя обожгло ему ступни – закричал кузнец, заплакал. Плоть его горела, пузырилась и трескалась, но шагнул он снова. И еще раз. Запнулся, зашатался, упал и пополз. Теперь горели и пузырились руки его. Языки огня лизали его одежду – запылала она на Аммане.

Достиг он конца горящей борозды и рухнул на колени перед Радхиваном. Говорят, что ноги кузнеца все продолжали пылать, хотя из огня он выбрался. С рук его стекала кровь. Одежда превратилась в пепел и упала со спины, словно огненные крылья. Зарыдал Амман у ног божьего сына.

Присел Радхиван рядом с ним и возложил руки ему на голову, затем растер ноги.

– Ты – первый, кто отвел от меня свой взор, когда я был в нужде, однако ты же оказался первым, кто пришел ко мне, когда я пожелал. За это я избавлю тебя от боли. – Кожа на обгоревших ступнях Аммана зажила, обрела здоровый цвет, и вскоре встал он на ноги. – Закончилась твоя история кузнеца, обманывающего клиентов своих и помышляющего о продаже младенцев. Ты более не Амман. Быть тебе Атаном, первым мостиком, что проляжет между мною и людьми. Станешь первым из моих Азиров, что следят за миром людей, направляют его и защищают от демонов и темных проявлений души человеческой.

Следующей из толпы выступила Моль, и плакала она, продвигаясь по пылающей тропе, и ползла, когда идти уже было невмоготу, и сожгла себе руки и ноги. Скорчилась Моль у ног Радхивана и уж не в силах была даже рыдать.

Встал он перед ней на колени и занялся ее ранами.

– Ты притворилась, что заботишься обо мне, пыталась уверить людей в своих добродетелях. Теперь же прошла ты по огню и лежишь у ног моих. Я помогу тебе подняться и стоять твердо. – И Радхиван избавил ее от боли. – Вставай! Ты более не Моль. Зовут тебя отныне Нахила, и ты – мой Азир истины.

И продолжал Радхиван даровать прощение тем, кто желал его. Но некоторые не выдержали испытания, сгорев на огненной тропе.

Когда тела их обратились в пепел, что-то темное вышло из них и попыталось улизнуть. То были демоны – испорченные, порочные твари. Сущность их состояла из дыма и гноя – чуждого естества, пробравшегося в души созданий Брама и жаждавшего сбить людей с пути истинного.

Радхиван пустился за ними в погоню в дальние края. Взял он с собой частицу огня, чтобы извести черную порчу, а там, куда не дотянулись руки его, поручил своим последователям возжечь собственное пламя и дать отпор злу. Наступила ночь, когда каждый уголок мира был ярко освещен. В ту ночь Радхиван, сын Брама, сын самого себя, победил последнего из демонов и подарил нам мир.

Во всяком случае, в подобный исход верят сегодня люди Империи Мутри. Это легенда, в которой кроется смысл нашей сегодняшней жизни. Она рассказывает о том, как торжество света и пламени обрело свою историю. Легенды содержат множество истин, и эта – не исключение. Слушайте сказания внимательно, и вы обнаружите их скрытые смыслы.

* * *

Я сделал длинную паузу, дав завсегдатаям «Трех сказаний» поразмыслить над моими последними словами.

После долгого молчания они разразились аплодисментами. Трое выпивох поднялись из-за стола, пошатываясь и опираясь друг о друга. Сдвинув кружки, они пролили на пол толику драгоценного эля. Скрестив руки на невероятный манер, троица умудрилась опрокинуть содержимое кружек в рот. Похоже, о сказании они уже забыли напрочь.

Что ж, все справедливо. Хороший сказитель или лицедей знает, что его задача – настроить публику на радость. А уж каков в итоге ее источник – не так важно. Главное, чтобы слушатель был счастлив, отвлекся от неприятностей и забыл о своих страхах.

За несколькими столами громко шептались. Несколько разговоров удалось расслышать. Говорили о том, что моя история не слишком правдива. Ничего страшного: здешних жителей можно понять. Здесь страна Солюса, чужих богов в Этайнии не особенно любят и слушать об их деяниях не очень-то рвутся. И все же им было интересно – во всяком случае, появился повод для шуток.

Я не стал никого осаживать – хорошего из этого не выйдет. Нет смысла поучать тех, кто не желает тебе внимать и не умеет мыслить.

Жизнь – лучший учитель. Ей нет дела до ваших дум и предубеждений, она всегда готова разбить ваши представления вдребезги и преподать горький урок. Или ты его усваиваешь, или…

Подобные уроки преподают коварные женщины, которые обманывают наши ожидания и, как в данном случае, появляются словно чертик из шкатулки.

Уставившись на Элойн, стоящую в глубине зала, я попытался взять себя в руки. Она не отвела взгляд и одарила меня такой ослепительной улыбкой, что по сравнению с ней весь свет в таверне будто померк. Впрочем, милой ее назвать было нельзя.

Элойн сменила наряд, и теперь он куда больше соответствовал местным обычаям. Сегодня она надела платье цвета темного вина, расшитое золотым кружевом, спускавшимся от ворота до самых туфелек. Низкий вырез, притягивающий взгляд к ее груди, все же был не настолько глубок, чтобы по местным понятиям считаться неприличным. Широкие свободные рукава прикрывали запястья, а талию стягивал тонкий бархатный пояс оттенка спелой сливы. Наряд отлично подчеркивал достоинства ее фигуры.

Заметив, что я не свожу с нее глаз, Элойн улыбнулась еще шире и тряхнула кошелем, появившимся из складок платья.

Мой кошель!

Я прищурился, однако от хмурой гримасы удержался, хотя и особой радости не проявил. Элойн указала подбородком на уединенный угол зала и, двинувшись вперед, бросила на меня многозначительный взгляд через плечо.

Пробираясь сквозь толпу, я вежливо уклонялся от тянущихся ко мне рук: кто-то просто хотел похлопать меня по спине, другие желали привлечь внимание. Ничего, через несколько минут публика забудет обо мне и о моем представлении. Их мысли займут еда и выпивка.

Такова жизнь. Нехитрые радости всегда рано или поздно берут верх над новыми впечатлениями, природа которых мимолетна. У старых – хоть и незатейливых – традиций глубокие корни. Мир меняется, его накрывает тень, и привычные мысли и простые удовольствия становятся якорем, что удерживает нас на поверхности, несмотря на жестокие бури.

Я приблизился к Элойн, остановившейся в самом конце зала. Здесь было не так шумно. Пришлось поискать подходящие к случаю слова, однако ничего выдающегося я не придумал.

– Ты ушла рано утром…

– За мной подобное водится, – отвела она взгляд.

– И все же под вечер вернулась.

– И такое бывает, – отозвалась Элойн, по-прежнему избегая смотреть мне в глаза. – Спасибо, что одолжил, – хмыкнула она, протянув кошель, далеко не столь тяжелый, как вчера вечером.

Вскинув бровь, я сунул жалкий остаток денег в один из многочисленных карманов.

– Одолжил, говоришь? Интересный выбор слов. Я вроде бы спал. Похоже, ты взяла кошель без моего ведома.

Элойн криво ухмыльнулась:

– Однако и возражений с твоей стороны не последовало.

– Красивое платье, – нахмурился я. – Видимо, несколько крупных монет из кошеля сыграли не последнюю роль в его покупке?

Элойн снова мило заулыбалась и присела в реверансе, словно перед местным принцем:

– Нравится?

Какой смысл лгать?

– Очень.

– Оно стоило далеко не так дорого, как ты предполагаешь. – Элойн смахнула со лба выбившуюся из прически прядь. – Всего лишь несколько монет, пара намеков на благосклонность и море очарования.

В ее глазах и изгибе губ я увидел нечто донельзя порочное. Мое раздражение ушло, сменившись покорным вздохом:

– Что ж, порой ты и впрямь бываешь очаровательна.

На этот раз брови вздернула Элойн.

– Только порой? – искоса посмотрела она на меня.

– Кража кошеля твое очарование несколько подпортила.

Она надулась, прикинувшись обиженной:

– О боже мой! Похоже, придется заглаживать свою вину?

– Похоже, – сухо улыбнулся я.

– Мне были очень нужны деньги, если это облегчит мое положение. Между прочим, я тебе их вернула. Ну, более-менее.

– То-то и оно, что менее, – похлопал я по карману. – Значит, срочно потребовалось купить платье?

– Женское платье – далеко не пустяк. Если хочешь знать, деньги потребовались не для того, чтобы что-то купить, а для того, чтобы откупиться.

Я молча ждал подробностей.

– Неприятности – чертовски сложная штука, особенно когда стараешься из них выпутаться. Угодить в неприятности значительно легче. Странно, правда?

Опыт подсказывал: Элойн совершенно права.

– Неприятности? А именно?

Интересно, в какую еще историю она влипла…

Элойн дважды легонько щелкнула меня по носу:

– Неважно. Тебе беспокоиться не о чем. Все позади.

Я прищурился. Сложно поверить, что она умудрилась уладить наше маленькое затруднение с пастырями и блюстительницей Правосудия.

– А я-то думал, рассказывать сказки – мое ремесло. Мне все же хотелось бы послушать твою историю.

– Разумеется, ты прав, Ари. Кстати, ты еще не закончил свой рассказ.

Хорошо, что имя мое она произнесла шепотом, и, скорее всего, никто в зале его не расслышал. Элойн потащила меня к дверям таверны и вытолкнула в ночь. В небе сияла полная луна, хотя ее свет затмевал миллион звезд.

– Продолжишь, пока гуляем?

Настойчивости в ее голосе не было – лишь искреннее любопытство. Элойн сплела наши пальцы в замок. Я не смог отказать и, откашлявшись, заговорил:

– Я потерял свою семью, все, что было мне дорого. Лишился единственного места, которое мог назвать домом. Стал свидетелем настоящей магической битвы. Увидел монстров, словно сошедших со страниц старой книжки, и они отняли у меня привычный мир, да и сам я едва уцелел. Мысль в голове крутилась одна – бежать! В конце концов мне удалось обрести новую семью, ведущую жизнь, полную тайн и опасностей, и найти человека, который обещал отомстить моим врагам.

26

Цена доброты

Улицы Абхара жестоки к потерявшимся детям. Я попал в извилистый лабиринт каменных стен и узких проходов. Ориентироваться в них дано лишь посвященным в тайны города – таким, как Ниша, например. Интересно, где она сейчас?

Люди, имеющие хоть каплю здравого смысла, во время бури укрылись кто где, и по ночным улицам бродили персонажи, с которыми мне столкнуться совсем не хотелось. Я мало знал о мире, располагавшемся за стенами моего трюма, однако понимал, что любой встречный может представлять опасность.

Мусор, вросший в утоптанную грязь дорог в переулках, впивался в ноги. Больно было не от самих ран, а от ощущения, что мне плохо – хуже некуда. Я бежал все дальше и дальше.

Перед глазами мелькали сплошь темные холодные стены, и чем дальше я продвигался, тем теснее они смыкались. Лодыжку вдруг пронзила острая боль, отдавшись в пятке, и я, несмотря на смятенное состояние, остановился на полном ходу. Споткнувшись, врезался плечом в глухую стену. Лишь природная ловкость и удача позволили мне избежать вывиха сустава.

Я был настолько взвинчен, что разглядывать ногу не стал и ковылял вперед, пока боль не отпустила. Потом снова побежал, придерживая за спиной книгу Маграба, которую, к счастью, умудрился не потерять.

Легкие горели, и сырой воздух не мог затушить в них огонь. Каждый вдох обжигал так, будто я находился у пылающего костра. В глазах стояла мокрая муть, и дождь тут был ни при чем.

Я пробирался по кривым улочкам, то и дело натыкаясь на какие-то деревяшки, торчащие из убогих торговых прилавков и тележек. Наконец силы меня покинули. Маграб учил сворачивать ткань разума, заставлял тренироваться с горящей свечой и отстраняться от внешних раздражителей, но сегодня вечером свечу я вызвать не мог, как ни пытался.

Пламя в мозгу упорно не желало возникать. Я лег на землю и, дрожа, обхватил себя руками. Дождь все капал и капал, и я переместил книгу Маграба себе на грудь, вообразив, что в ней содержится несущий долгожданное тепло огонь. Пусть он прогреет мои косточки… Конечно, ничего подобного случиться не могло, однако надежда – странная штука. Она не приемлет доводов разума и отрицает трудности, которыми испытывает нас мир. Надежда – уловка, позволяющая закрыть глаза на суровую правду.

Не всегда этот трюк помогает избавиться от боли в душе и в сердце. Тогда остается лишь ждать, пока она не возьмет с тебя свою дань.

И я ждал.

Усталость тоже заставляет забыть о реальности. Иногда слишком выматываешься, чтобы думать и чувствовать. Становится на все наплевать. Перед усталостью отступает сама боль. В какие-то минуты подобное состояние даже приветствуешь.

Собрав те силенки, что еще оставались в моем измученном теле, я пополз вперед, к небольшому ларьку в конце переулка. Хозяин, защищая свое торговое место от дождя, завесил его кусками вощеного холста, закрепив их сверху на деревянной раме, а нижние края присыпал землей. Я нашел место, где низ холста завернулся, и протиснулся внутрь. От бури наконец удалось укрыться, однако мне стало совсем плохо.

Плакать я уже был не в состоянии – спасибо дождю и долгому блужданию по улицам. Меня хватило лишь на то, чтобы свернуться клубочком, обхватив себя руками, и ждать. В конце концов я забылся тяжелым сном.

* * *

Проснуться меня заставил тычок между ребер. Вздрогнув, я сжался в комок. Так настрадался вчера, что даже не смог сразу вскочить на ноги.

Еще тычок. И еще. Затем упершийся в тело твердый наконечник провернули, и я, вскрикнув, отполз в сторону. Книга Маграба съехала на поясницу. Наконец проморгавшись, я рассмотрел, с кем имею дело.

Перед моим взглядом предстал мужчина грубой наружности, давно разменявший четвертый десяток. Должно быть, крыша ларька позволяла днем спрятаться от зноя, да и голову торговец наверняка заматывал несколькими слоями ткани, и все же солнце не пощадило его лицо, кожа на котором напоминала пережженный сахар, а морщин хватило бы на человека вдвое старше. Свободная, доходившая до колен оранжевая рубаха без ворота давно выцвела и покрылась коркой застарелой грязи.

Торговец бросил на меня осторожный и в то же время любопытный взгляд.

– Чего разлегся, как дома? Ну-ка вставай!

Он вновь попытался ткнуть меня в бок, однако я успел вскочить на ноги и мигом очутился в противоположном углу. Поднял руку, успокаивая хозяина ларька, и выиграл достаточно времени, чтобы подняться.

– Прости, я…

Мужчина махнул отполированным деревянным штырем, направив его в мою сторону, и, нахмурившись, склонил голову к плечу.

– Кто ты такой? – Не дав ответить, он быстро заговорил: – Что делаешь в моем ларьке? Ну-ка выверни карманы! Покажи руки! Открой рот, воришка, мошенник, негодяй!

Слова он выплевывал, словно горох сыпал, и я, еще толком не проснувшись, поспевал за ним с трудом.

Послушно выполняя приказы, я провел руками по одежде, намекая на отсутствие карманов. Разжал кулаки, предъявив торговцу мозоли, свежие, заработанные ночью ссадины и грязь под ногтями – спал-то на голой земле. Если этот хмырь захочет, чтобы я выковырял ее обратно, – с удовольствием.

Немного успокоившись, торгаш оглядел меня с ног до головы, хотя в его взгляде все еще сквозило сомнение.

– Что ты тут делаешь? – Он по-прежнему покачивал своим штырем, словно искал повод опять засадить его мне между ребер.

– Вчера ночью разразилась буря… – неуверенно, дрожащим голосом заговорил я, умоляюще сложив руки перед грудью. – Мне негде было укрыться, но я сейчас уйду.

– Почему тебе негде было укрыться?

Мужчина сделал шаг вперед, и его лицо исказила зловещая улыбка, которую я никогда не забуду. Холодная, жесткая, словно лезвием бритвы провели по куску льда. Он бросил на меня голодный взгляд, словно на идущую в руки добычу, и я испугался.

– Так ты заблудился, потерялся? Где твоя семья, путре?

Сынок? Меня словно ширнули штырем в спину.

Я вздрогнул и, отступив назад, уперся спиной в острый угол прилавка.

– Моя семья… – Слова застряли у меня в горле, и я на несколько секунд замолчал. – Ее нет.

Больше ничего я выдавить из себя не смог, однако торговца устроил и такой ответ. Он кивнул:

– Хорошо. Очень хорошо. – Его тон явно ничего хорошего не сулил.

Я снова отпрянул, и угол прилавка больно вдавился в позвоночник.

Потом торговец задал вопрос, которого я почему-то ожидал меньше всего:

– Какой ты касты, мальчик? – По его лицу бродила масленая улыбка, а деревянный штырь в руке покачивался все быстрее.

– А что?

Я вцепился руками в край деревянной рамы, поддерживающей кибитку. Чуть подтянуться – и запрыгну на первую полку, а потом и на прилавок. Другое дело, что дальше можно запутаться в прикрывающей ларек холстине или споткнуться об одну из многочисленных коробок на полу. Торопиться не надо.

– Ратери тянет друг к другу, верно? Мы ведь с тобой братья – ты и я. – Его глаза замерцали нездоровым блеском. Вряд ли он сам верит в свои слова, даже если мы оба – Оскверненные…

В то утро я получил урок, которому не сразу придал значение – был слишком мал. Усвоил его много позже. Доброта некоторых людей зиждется на определенных условиях, и далеко не всегда они выполнимы. На подобную доброту не следует полагаться – она ложная.

По-настоящему добрые поступки совершаются без расчета на выгоду.

Так или иначе, я понимал, что правда ничего, кроме неприятностей, не принесет, однако не стал кривить душой. Что могло случиться плохого – уже случилось. Чудовища существуют. Я потерял дорогих мне людей – всех, кого знал. Всех, кто меня кормил и защищал. Не хватало еще потерять свою правду…

Слова снова застряли в глотке, будто комок грязи, но я выдавил:

– Я – Сульхи. Оскверненный. – Сказал – и напрягся в тоскливом ожидании.

Мужчина поник и тяжело вздохнул:

– Как же я сразу не понял… – Улыбнувшись, он добавил: – Тебе я помочь не могу, а вот себе – вполне. – Приблизившись на шаг, торговец занес над головой деревянный штырь. – Хорошо, что тебя никто не хватится. Коли-эйя платит неплохую цену за малышей, которых никто не ищет.

Холодная пустота, заполнившая мою душу вчера вечером, исчезла без остатка. Ее место занял жар, о котором я молил бога этой ночью. Он зародился в животе сгустком гнева, прокатился по всему телу и достиг пальцев рук. Я сжал горячие кулаки и закричал во все горло, зная, что вопль обязательно услышат на улице.

А потом бросился на торговца. Имя Коли заставило меня плюнуть на то, что хозяин ларька вдвое тяжелее, и забыть о деревянном штыре в руках противника. Впрочем, о наставлениях Витума, к стыду своему, я тоже напрочь забыл.

Палка опустилась сверху вниз, ударив меня по левому плечу, но боль я теперь воспринимал довольно спокойно. За время тренировок вытерпел ее немало.

Вцепившись в одеяние торговца, я бешено дернул его на себя. Ткань не разорвалась, и все же мужчина пошатнулся. Мои крики наверняка вот-вот привлекут внимание – подонок не мог этого не понимать.

Он зажал мне рот, пытаясь перехватить инициативу, и я изо всех сил впился зубами в его руку. Во рту стало солоно, тепло и мокро.

Торговец взвизгнул, а я разжал челюсти и ударил его плечом, заставив отступить на шаг. На этот раз палка опустилась мне на голову, задев ее по касательной.

Перед глазами все поплыло, и хоть в желудке почти ничего не было, меня едва не вырвало. Я слепо бросился вперед и выбросил руку, угодив мужчине под подбородок. Вонзив ногти в его плоть, ощутил, как она рвется.

Торговец вновь завизжал, беспорядочно размахивая штырем. Я получил удар по спине, потом штырь глухо хлопнул по спрятанной под одеждой книге Маграба. Да как он смел?

Развернувшись, я раскрыл ладонь, представив, что вместо кисти у меня клинок. Вспомнил-таки уроки Витума: фехтовальщик говорил, что меч должен быть продолжением руки. Сделал выпад жестко выпрямленными пальцами и попал торговцу в горло.

Теоретически подобный удар должен был заставить противника задохнуться и на некоторое время вывести его из строя не хуже, чем тычок учебным мечом.

В реальности суставы моих пальцев пронзила острая боль, и я скривился точно так же, как мой враг. Тот лишь сплюнул, однако замер на месте. На его губах повисла ниточка слюны.

У меня появился шанс – воспользоваться им следовало немедленно.

Резко развернувшись, я выскочил в просвет между кусками холстины, через который ночью пробрался в ларек. Мне еще достало сил на бегу вцепиться в тяжелый занавес. Мой вес, ярость и сила инерции сделали свое дело.

Холстина, придавленная сверху ящиками с товаром, натянулась на раме ларька, и все же сооружение устояло. Впрочем, рывок даром не прошел: кибитку перекосило и изнутри послышался треск.

Ящики, сообразил я.

Несколько вощеных полотен упало на землю, и я, отпустив холстину, кинулся прочь едва ли не быстрее, чем бежал от Ашура.

За спиной раздалась такая непристойная брань, что я и по сей день подобной выдать не смогу при всем желании. Люди бросились на помощь торговцу. К счастью, на меня никто из них внимания не обратил.

Я быстро свернул в один из переулков, где, привалившись к стенам, лежало несколько человек. Странные бродяги, напоминающие трупы, нехотя повернули головы в мою сторону, однако подниматься не стали. Я воспринял их молчание как разрешение пройти дальше.

Потом один из них посмотрел мне в лицо, и я едва не замер на месте. Глаза у него были мутные, белесые. Словно смотришь в два вымоченных в молоке шарика ваты.

Человек протянул ко мне руку. Скрюченные пальцы, желтые ногти… Он облизал пересохшие от явного недостатка влаги губы и пробормотал:

– Монета есть?

Я промолчал, оглядываясь через плечо. Вроде бы по узкому переулку никто за мной не следовал, и я вздохнул с облегчением.

Белоглазый поднялся на ноги, придерживаясь за стену:

– Есть у тебя с собой хоть что-нибудь в помощь бедолаге?

Человек устало и криво улыбнулся, обнажив белые, ничем не отличающиеся по цвету от зубов десны. По лицам его приятелей бродили точно такие же улыбки.

Один из них сунул руку за спину и извлек тонкую, блеснувшую в скудном свете полоску. Я тяжело сглотнул и попятился:

– Н-нет, у меня ничего такого… Простите, я…

А не пора ли сбежать отсюда?

Пока я думал, белоглазый положил мне руку на плечо и довольно крепко его сжал, вцепившись в плоть длинными пальцами. Неожиданная сила, заключавшаяся в столь истощенном теле, меня озадачила. Ветхая рубаха висела на его плечах словно на вешалке. Пожалуй, еще несколько дней под забором – и она совсем истлеет.

Волосы белоглазого свисали жидкими вялыми прядями, кожа была нездорового оттенка – местами белого, местами желтоватого.

– Отпусти!

Я попытался вырваться, но гнев иссяк, и силы меня покинули. Нахлынули усталость и обещание новой боли, едва утихшей после побоев торговца.

– Обыщите его, – буркнул белоглазый, обращаясь к товарищам. – Вдруг найдем что-то на продажу, тогда купим еще белой отрады.

О чем это он?..

– Чик-чирик! – донеслось из дальнего конца переулка, и все, кроме меня, обернулись.

Я шевельнуться не мог – белоглазый держал крепко, а пронзительный свист тем временем повторился:

– Чик-чирик!

– Кто идет? – прищурился бродяга, вглядываясь вдаль.

– Человек, у которого есть то, что вам требуется, чик-чирик! Отпустите мальчика, и давайте меняться.

Бродяга распахнул глаза и облизал губы:

– Сколько у тебя с собой?

– Сколько нужно. Отдайте мальчишку и получите порцию счастья. На сегодня ее тебе и твоим друзьям точно хватит. А на завтра будете искать сами. Идет?

Хватка белоглазого слегка ослабла, и я изо всех сил сдавил его запястье, пытаясь высвободиться из захвата.

– Н-нет, – промямлил он.

Подошли другие белоглазые, и в меня вцепилось множество рук. В конце переулка послышались голоса. Похоже, приближаются преследователи, возбужденные моими проделками в ларьке. Судя по всему, мне придется несладко в любом случае.

– За одну порцию белой отрады мы мальчика не продадим, – фыркнул белоглазый. – Есть у тебя еще?

– Ай-ай-ай… Постыдись! Разумеется, вы можете поступить и так, но стоит ли? Три белоглазых птички с маленьким мальчиком в клювике? Люди обратят внимание. Пойдут слухи. Много ли пройдет времени, прежде чем кутри начнут задавать вопросы? А ведь они чаще пользуются своими длинными острыми ножами, а не языком. – Мне показалось, что человек язвительно улыбается. – Итак, сумеете ли вы тогда продать мальчика? Я сильно сомневаюсь. А вот если вы его отпустите, толика белой отрады вам на сегодня точно обеспечена.

Белоглазые переглянулись и зашептались.

– Нам еще держаться полтора дня, Саши. Полтора дня! – почесал щеку один из бродяг.

– Долго… У меня уже глаза пересохли. Этот человек говорит дело. Белую отраду можно получить прямо сейчас, сию минуту…

В его голосе послышались знакомые умоляющие нотки, которые порой эхом отдавались в моей голове, когда мучило чувство голода.

Схвативший меня бродяга наконец обернулся к незнакомцу:

– Выкладывай товар, и мы отдадим мальчика. Только без фокусов, джи-а?

– Договорились. Мальчика вперед, и я тут же передам вам выкуп.

Троица развернула меня лицом к спасителю. Странная внешность. Невозможно яркая и даже чудаковатая. Совершенно лысая голова контрастировала с любовно расчесанными густыми, едва ли не клоунскими бровями и лохматыми, явно нуждавшимися в стрижке усами. Незнакомец провел ладонью по лысине, и на его пальцах блеснули толстые золотые и серебряные кольца.

Судя по одежде, человек был богат. Алая рубашка и штаны в тон, остроносые, расшитые золотой вязью туфли – совершенно чистые, несмотря на уличную грязь. Одежда сидела на нем как влитая, словно специально сшитая по его мерке. Фигурой незнакомец обладал стройной – ни капли лишнего жира, – но не худой и точно не перебивался с хлеба на воду.

Он вытянул вперед руку с зажатым между пальцами флаконом. Внутри плескалась мутная белесая жидкость, походившая на разведенную молоком водичку.

Бродяги подтащили меня ближе к хорошо одетому мужчине, и тот, что вел переговоры, также протянул дрожащую руку. Мой спаситель спокойно вложил в нее флакон, будто делился не белой отрадой, а щепоткой перца.

Белоглазый сжал флакон в кулаке и сильно толкнул меня вперед.

– Нет! – крикнул я и, воспользовавшись мгновением свободы, суматошно замахал руками.

Не хватало попасть из одного плена в другой!

Книга Маграба от моих беспорядочных движений соскользнула вниз. В груди у меня похолодело, и я потянулся за спину. Мое единственное сокровище не должно достаться никому в этом грязном переулке!

– Полегче, мальчик. – Незнакомец раскрыл мне навстречу дружеские объятия и, выгнув бровь, взглянул на белоглазых. – Ты в безопасности. Что не так?

Бродяги, перешептываясь и рассматривая содержимое флакона, медленно отошли в сторону.

– Ну-ну, успокойся, птичка. Пойдем-ка с Митху.

Митху? В голове словно звякнул колокольчик. Я где-то слышал это имя, только не мог вспомнить где.

– Зачем?

Оглянувшись через плечо, я обнаружил, что группа белоглазых никуда не делась. Вроде бы им уже было не до меня, однако кто знает, как они себя поведут, если попытаюсь пробежать мимо? Вдруг снова схватят? А если прорвусь, что дальше? Переулок ведет к тому самому ларьку, где начались мои приключения. Пожалуй, торговец изобьет меня до полусмерти.

На мои плечи легли мягкие ладони, и я, вздрогнув, отвлекся от расчетов. Насильно незнакомец меня вроде бы не удерживал – так, слегка обнял, и все.

– Тише, тише, маленький воробушек. Я просто хотел с тобой поговорить. Можешь выслушать?

Он разомкнул руки. Мое сердце все еще колотилось как сумасшедшее, в горле пересохло.

– Просто поговорить?

Лысый кивнул, и я облизал губы. Его ответ меня нисколько не успокоил – руки продолжали дрожать, грудь сковал ужас.

– О чем? – Я отступил на полшага, надеясь, что незнакомец маневра не заметит.

– О тебе, малыш. И о том добром поступке, который я только что совершил.

Митху улыбался, но я не мог понять, о чем он думает. За время работы в театре я видел самые разные улыбки и злых умыслов в лице Митху не заметил, добрых намерений – тоже. Так, заранее заготовленная маска.

Медленный глубокий вдох позволил мне выиграть немного времени для раздумий.

– Обо мне? Почему? – Я незаметно напружинил ногу – вдруг придется резко сорваться с места…

– Хм… – Митху почесал подбородок. – Ну, меня интересует, как такой маленький воробушек оказался один в этом переулке. Где твоя семья? Как вышло, что ты попал в лапы белоглазых?

Я мрачно насупился, однако Митху принял мое молчание за ответ.

– Так у тебя нет семьи? – Он вздохнул, словно огорчился. – Маленькие птички в Абхаре долго не живут, а в Кешуме – особенно. Птичке требуется гнездышко. Семья… Если тебе негде приклонить голову, я могу предложить пристанище.

– Я… э-э-э… – Моя рука невольно нащупала за спиной книгу – все в порядке, никуда не делась.

Уловив мое движение, Митху слегка наклонился:

– Что у тебя там, воробушек?

– Нет, ничего! – Я попятился, нелепо размахивая руками, однако мужчину мои жесты нисколько не встревожили.

Он стоял, широко расставив ноги, непоколебимый, словно каменная стена.

– Ничего я у тебя не отниму. Прекрасно знаю, как мальчишки дорожат своими сокровищами. В твоем возрасте у меня тоже были кое-какие маленькие тайны… – Его слова повисли в воздухе знаком вопроса, однако я на приманку не клюнул. – Клянусь, я не желаю тебе зла. Если бы собирался причинить тебе боль… – Митху приподнял рубаху и оттянул пояс штанов, – …то мог бы это сделать уже давно.

Он вытащил длинный изогнутый кинжал, покачал им в воздухе в подтверждение своих слов и снова сунул его за пояс.

– Чего же ты тогда от меня хочешь?

Митху сделал несколько широких шагов к выходу из переулка.

– Поговорить более обстоятельно. Кое-что тебе предложить, воробушек. Разве так сложно меня выслушать? Мой добрый поступок имеет свою цену – впрочем, совсем невысокую, которую в состоянии уплатить даже такая маленькая птичка. Я прошу тебя познакомиться с моей семьей и решить, можешь ли ты обрести в ней счастье. Клянусь: если захочешь остаться, я твое имущество не заберу. Что скажешь?

Он протянул руку.

Я обдумал предложение. Митху и правда мог сделать со мной все, что угодно, если бы имел дурные намерения, однако пока ничем не навредил. Мог оставить меня у белоглазых – а уж те пошли бы на все ради порции белой отрады.

Оглянувшись, я увидел, что бродяги пустили флакон по кругу и по очереди закапывают мутную жидкость в глаза. Каждый из тех, кто уже получил свою каплю, немедленно обмякал как мешок, не переставая лениво улыбаться. Грудь белоглазых сперва бурно вздымалась, а потом они начинали дышать так мелко и редко, что с первого взгляда я принял бы их за мертвецов.

Конечно, можно попытаться рискнуть. От таких улизнуть несложно, будь их хоть косой десяток, однако кого еще я встречу в городе? А вдруг меня обнаружит Коли?

– Что ты прочирикал, воробушек? – Выходит, я размышлял вслух? – Повтори-ка имя, которое задержалось в твоем клювике. Если хочешь обрести новую семью – никаких секретов.

Я тяжело сглотнул. В горле пересыхало лишь при одной мысли об убийце, и все же, облизав губы, я вытолкнул два слога:

– Коли…

Что скажет Митху?

Он прищурился и поджал губы:

– Не люблю я это имя, птичка. Человека, которому оно принадлежит, люблю еще меньше. Хочешь увидеть меня с плохой стороны – просто скажи: «Коли». Посмотришь, что будет. А еще лучше – приведи его ко мне, и я о нем позабочусь.

Митху сжал руку в кулак с такой силой, что хрустнули суставы, и я слегка приободрился:

– Так ты его ненавидишь?

– Я его убью. Если не сегодня – значит, завтра. Если не завтра – то когда-нибудь. Мы с ним враждуем вот из-за этого… – Митху замолчал и повел рукой вокруг себя.

– Из-за этого переулка?

– Из-за улиц Кешума, птичка. Когда-нибудь я их у него отберу. И не только их…

Я первый раз увидел на его лице хоть какие-то чувства.

В глазах у моего спасителя запылал знакомый огонь – тот самый, в котором по вине Ашура погибла моя театральная семья, тот самый, что тлел у меня в сердце. Да, Митху и вправду желал Коли смерти.

Мы оба ее желали.

Я подал ему руку:

– Отведи меня к своей семье.

Так все и началось, а вскоре я заслужил первое из известных всему миру прозвищ.

27

Воробьиная семья

Митху привел меня в приземистый дом. Большой дом, больше соседних, построенный из старинного кирпича, отшлифованного ветрами и уже утратившего свой первоначальный оттенок. Теперь его цвет напоминал смесь песка с кровью и старой ржавчины. Вдоль третьего этажа тянулся ряд занавешенных разномастными простынями арочных проемов.

Мы подошли к основательным темным дверям. Митху постучал костяшками пальцев и издал птичью трель. Что за птицу он изображал – я не понял.

– Где мы?

Я переводил взгляд с Митху на двери. Интересно, кто нам откроет.

– Мы дома, птичка, – обронил он, не глядя в глаза. – Ну, я точно дома. А вот станет ли он твоим – я еще решу. Мы решим. Так или иначе, мне сдается, что воробушку требуется ночлег и еда. Верно?

Я молча кивнул и погрузился в холодные расчеты. Утреннее возбуждение давно спало; пора было сосредоточиться, однако горящую свечу представить пока не получалось. Ладно. Всему свое время.

Одна из створок двери со скрипом приоткрылась, и в щелке показался чей-то глаз. Изнутри свистнули – точь-в-точь как Митху, только свист быстро превратился в какое-то влажное шипение.

– Маль! – Говоривший из-за двери вряд ли был сильно старше меня.

– Чик-чирик, птичка. Вот ты у меня сейчас получишь! – Митху толкнул створку внутрь.

– Ах! – Человек в прихожей шлепнулся на зад и потер ушибленное место. Другую руку он приложил козырьком ко лбу, защищаясь от просочившегося снаружи солнечного света. Мальчишка. На первый взгляд – из Оскверненных.

Его бриджи и жилет были грубо подрублены суровой ниткой – видимо, чтобы ветхая ткань уж совсем не распускалась. Одежда – заплатка на заплатке, но заштопано аккуратно.

Митху молча наблюдал за поднимающимся с пола мальчиком:

– Джагги, кто тебя научил стоять так близко к двери? Забыл, как надо? Подходишь, прислушиваешься, открываешь и отскакиваешь в сторону. Кутри из тебя не получится.

Митху улыбнулся, и мальчишка, вскочив на ноги, осклабился в ответ, отряхнулся и перевел взгляд на меня. Его глаза вдруг удивленно расширились, и он уставился на Митху с немым вопросом.

Джагги напоминал самого обычного беспризорника с улицы, и я изо всех сил старался найти в нем хоть какое-то отличие, но все-таки не сумел.

– Вот, подобрал сегодня эту маленькую птичку, – похлопал меня по плечу Митху. – Хочу показать ему наше гнездышко, а он скажет, есть ли у него желание присоединиться к твоим братьям и сестрам. По-моему, он станет отличным воробьем.

Джагги нахмурился и метнул на Митху недовольный взгляд, молчаливо выражая свое несогласие. Впрочем, высказаться не решился, лишь провел рукой по взъерошенным волосам.

Митху слегка подтолкнул меня вперед и прикрыл дверь. В темной комнате было прохладно. Несколько секунд я приспосабливался к полумраку и наконец разглядел множество валяющихся на полу подушек и несколько низеньких столиков. Беспорядок, но со смыслом.

Из двери в правой стене в комнату тихонько вошел то ли мальчик, то ли девочка. Выглядел он точь-в-точь как Джагги: того же цвета волосы, такая же стрижка, похожая одежда. Разве что глаза различались: у Джагги ярко-карие, у нового мальчишки – тускловато-зеленые с серыми крапинками.

– Чик-чирик, что-то мы сегодня рано! Тебе работать только вечером.

Митху подошел ко второму мальчику и толкнул его на одну из подушек. Тот потер глаза и уселся:

– Приснился плохой сон.

Судя по всему, обоим не больше десяти.

Митху похлопал его по плечу, пытаясь приободрить, а Джагги, стоя в сторонке, упорно сверлил меня взглядом.

Я не стал обращать на него внимания и осмотрелся вокруг. Похоже, никому не пришло в голову замаскировать ужасного цвета стены. Комнату оживляли лишь несколько болтающихся на гвоздях ковриков. Интересно, для чего предназначен этот зал? Что здесь можно делать – бездельничать, валяясь на подушках? Тут все совсем иначе, чем у Халима: в театре каждый этаж имел собственное и совершенно определенное назначение. Даже крыша – после того как мы с Витумом и Маграбом устроили там площадку для занятий.

Стоило вспомнить их имена, и сердце сжалось. Внешне я даже не поморщился, но боль занозой засела внутри.

– Ну, птичка, что думаешь о нашем новом друге? – махнул Митху в мою сторону.

Развалившийся на подушках мальчик лениво глянул на меня сквозь щелки прищуренных глаз. Похоже, не прочь был снова завалиться в кровать. Через пару секунд он улегся на спину и пробормотал:

– Не знаю…

Митху потрепал его по спине и подозвал меня:

– Пойдем-ка. Пора знакомиться с новой семьей.

Не дожидаясь ответа, он направился к одной из боковых арок справа.

Я припустил за ним, бросив взгляд через плечо на оставшихся в комнате ребят. Оба посмотрели мне вслед. В глазах Джагги явственно читалось, что мне здесь не очень-то рады и упускать меня из виду он не намерен. Второй мальчишка продолжал щуриться, словно разомлевший на солнышке кот, которому больше ни до чего нет дела. Взгляд безразличный – и все же оценивающий.

Я прикинул, кого из них следует опасаться больше. Джагги чувств не скрывал, а вот другой мальчик знал толк в притворстве. Его мысли просто так не прочитаешь. Пожалуй, с ним будет сложнее.

Скользнув рукой по моей спине, Митху сжал мне плечо, и я отвлекся от раздумий, поспешая за ним сквозь занавешенную пледом арку.

Мы подошли к лестнице, где красный цвет стен сменился серым. Похоже, грубый тусклый камень никто и никогда не пытался отшлифовать. Двигавшийся впереди Митху приостановился и взглянул на меня через плечо:

– А ты умеешь ходить беззвучно…

Я кивнул.

– Знаешь, что я имею в виду? – указал он на камень под ногами. – Вот посмотри.

Я перевел взгляд на лестницу, не понимая, что хочет сказать Митху, и он решил объяснить:

– Видишь, на мне туфли, а на тебе нет. Порой, когда я нахожу очередную птичку, ее шаги говорят о многом. Некоторые попали на улицу из благополучных домов, где их кормили медом и молоком, миндалем и рисовым пудингом, где их руки и ноги натирали кремами. Кожица у них нежная, мягкая, и ходят они тихо, однако это не их заслуга. А вот твоя бесшумная походка выглядит привычной, и она мне тоже кое о чем рассказала. Так ходят в местах, где нет ни звуков, ни посторонних лиц, где ничего нет. – Я молчал. – Ты привык передвигаться босиком, и не только дома, но и на улице. Джагги ошибается. Из тебя получится отличный маленький воробушек.

До меня по-прежнему не доходило. Дом Митху я изучал внимательно и все же не мог сказать ничего определенного. Ну, живут у него два мальчика, и что дальше? Вряд ли сыновья, судя по их внешнему виду. Впрочем, приставать с расспросами я пока не решался.

Тем временем мы добрались до второго этажа и бок о бок пошли по узкому коридору, едва не касаясь красных, как внизу, стен плечами.

Здесь было множество дверей – я насчитал почти пару десятков с одной стороны и с другой еще столько же. Видимо, Митху почувствовал мой невысказанный вопрос и на ходу постучал в одну из комнат. Не останавливаясь, прошел дальше, барабаня костяшками пальцев в некоторые двери – словно совершал ежедневный ритуал. Завершив обход, он, не глядя на меня, застыл в начале прохода.

Через несколько секунд защелкали внутренние запоры. Комнаты открылись одновременно, и из каждой в коридор вышло по ребенку. Некоторые еще потирали кулачками заспанные глаза. На первый взгляд дети, все как один, напоминали Джагги – будто каждого из них специально подстригли и одели под копирку. Разве что лица немного отличались: разные носы, уши и, конечно, глаза. Только на такие подробности люди обращают внимание в последнюю очередь.

Дети – самые незаметные существа в мире, которых часто не видят и не слышат.

– Малыши приступят к работе после полудня, так что мы разбудили их чуть раньше, чем они привыкли, мой новый воробушек.

Хм… Я-то точно никого не будил. Кстати, почему он уже считает меня одной из своих маленьких птичек?

– В чем заключается работа, Митху… сам?

После недолгих раздумий я таки добавил к имени знак почтительного обращения. Вроде бы Митху ни на чем таком не настаивал, однако уважительную форму, скорее всего, оценит.

Если он и обратил внимание на мое секундное колебание, то ничем этого не показал.

– В каждом гнезде свои секреты, малыш. Если хочешь узнать наши, нужно немного подождать – и тебе все станет ясно.

Похоже, дети окончательно проснулись и теперь незаметно меня рассматривали, хотя ни одного прямого взгляда я не уловил.

Подобное умение приходит с практикой. Я, например, научился шпионить, подсматривая за работой Халима с труппой лицедеев. Не верится, что каждый из пары десятков детей освоил навыки незаметного наблюдения самостоятельно.

Значит, Митху обучал их азам сценического искусства? Но зачем?

Я физически ощущал скрестившиеся на мне взгляды и постарался вести себя как можно более непринужденно. Та еще задачка, учитывая, что я был новеньким, стоящим рядом с единственным взрослым человеком в доме. И человек этот явно управлял жизнями детей.

Митху присвистнул и махнул рукой в сторону лестницы в конце коридора.

– Чик-чирик, мои птички! Снимаемся с насестов и перелетаем под навес. Пора поприветствовать нового воробушка, а заодно и выяснить, хочет ли он остаться с нами.

Возражений он явно не ждал и, развернувшись, пошел первым, за ним гуськом потянулись остальные.

Я пристроился в конец маленькой колонны. Хотя точно ли сзади никого не было? У меня закололо в затылке, как обычно бывает, когда за тобой следят. Оборачиваться я не стал – лишь слегка повернул голову, поставив ногу на первую ступеньку. Ага, за спиной крадется тот самый мальчишка с первого этажа…

Шел он неслышно, стараясь попадать в мой шаг.

То ли у него это получалось случайно – но в случайности я последнее время верить перестал, – то ли мальчик и вправду маскировался. Я решил, что верно последнее, и сделал в уме заметку: у маленьких птичек Митху были свои секреты и неплохая подготовка.

Не променял ли я шило на мыло? Может, сбежать, пока не поздно? Вряд ли пара мальчишек с первого этажа сумела бы мне помешать, каким бы трюкам ни обучил их Митху. Другое дело, что таких ребят здесь было несколько десятков и вели они себя словно куклы, которых дергают за ниточки.

Улиц Кешума я не знал совсем, и скрыться будет сложновато, а уж найти безопасное место, где можно отсидеться после побега, – нечего и мечтать.

На самом деле я нуждался в Митху. У ребенка без гроша в кармане, да еще самой низшей касты, шансов на выживание в Империи Мутри немного. А те, что есть, долго протянуть не позволят.

Я бросил еще один незаметный взгляд на маленького шпиона и побежал за ушедшей вперед колонной.

Лестница вывела меня в короткий коридор с тремя узкими арками в стенах. Дальнейший путь преграждала покрытая патиной медная дверь. Каждый раз, когда вижу море, вспоминаю ту патину – зеленоватую, с голубыми и коричневыми крапинками.

Никого из ребят видно не было, Митху тоже куда-то пропал.

Я подошел к двери и ударил в нее кулаком, надеясь, что поступаю правильно.

Засов открыли, и в коридор выскочила пара мальчишек. Встав по обе стороны от меня, они обменялись взглядами.

Стены комнаты за дверью были выкрашены в темно-коричневый цвет, перемежающийся светлыми искорками – они словно двигались за моим взглядом. В разных концах помещения мерцали зажженные свечи; арки вдоль стены, в которые могло бы заглянуть солнце, хозяева завесили плотными коврами. Дети неподвижно сидели каждый у своей свечи и, в отличие от пляшущих огоньков, казались вырезанными из камня изваяниями. Митху восседал у дальней стены, облокотившись на пухлые, богато расшитые подушки, совсем не такие, как на первом этаже.

По обе стороны от него стояли взрослые мужчины, разительно отличающиеся от остальных жильцов дома. Если дети были совершенно одинаковы, то эта парочка в общий образ не вписывалась никак.

– Это Аскар и Билу. Не бойся, маленький воробушек, заходи. – Митху поманил меня к себе.

Аскар и Билу походили на голодного уличного кота и перекормленного хряка, обучившегося ходить на задних лапах.

Первый из них обладал острым, поистине кошачьим взглядом карих с золотой искрой глаз. По его лицу, обнажая крепкие зубы, бродила самодовольная улыбка. На нем была расстегнутая короткая жилетка, под ней виднелся впалый живот. Штаны, похоже, держались на бедрах лишь за счет туго затянутой бечевки. Волосы короткие и кудрявые, щеки чисто выбриты. Аскар был здорово похож на скелет, на черепе которого уселся пушистый зверек.

Билу был в два – нет, в три! – раза больше своего товарища. Рубахи он не носил; его широкую грудь покрывали зеленые и красновато-коричневые узоры. Калри – обычная краска для кожи. Делают ее из стеблей и засушенных корней растений. Каждый вдох словно давался ему с большим трудом – настолько шумно втягивал он воздух. Смазанные маслом прямые черные волосы падали ниже плеч. Глазки маленькие, как у свиньи, и совершенно равнодушные.

Я разглядывал странную парочку, не слишком доверяя словам Митху. Как их не бояться? Эти двое словно созданы для того, чтобы внушать страх. Либо отваживают людей от своего хозяина, либо запугивают, чтобы с ними было легче иметь дело.

Стало быть, опасен и сам Митху. Как он в одиночку справился с белоглазыми…

– Чик-чирик, иди сюда!

Митху снова махнул рукой, и я, перешагнув порог, подошел к нему и встал в нескольких шагах. Он улыбнулся и кивнул – похоже, своим мыслям.

В нашем мире много маленьких страхов. Часть из них относится к явным и непосредственным угрозам. Другие страхи проистекают из той боли, что мы испытали в прошлом и которая вполне может вернуться в будущем. Мы не догадываемся – когда и как именно, но подобные пугающие мысли нас посещают. И, наконец, последний вид страха рождает ожидание. Мы испытываем тревогу, не зная, что нас ждет впереди, но чувствуем: что-то обязательно случится. Воспрепятствовать этой опасности нельзя, и она точно нас настигнет.

Представь, каково оно, когда все страхи разом обрушиваются на маленького сироту.

Именно в таком положении я и очутился. Что скажет Митху? Ложные это страхи или вполне обоснованные?

Он поднял со столика колбочку из обожженной глины, прикрепленную к короткой трубке, вставил конец трубки между губ и втянул в себя воздух. Изо рта и носа вырвался дымок, в комнате запахло тлеющим углем и корицей. Откашлявшись, Митху откинулся на подушки, и его веки затрепетали.

– М-м-м… Как тебе мой дом, маленькая птичка?

Проведя долгие годы в театре, я усвоил, что первое впечатление часто обманчиво. Эта теория была верна тогда и не раз подтверждалась на протяжении всей моей жизни. Дом Митху в нее вполне укладывался. Разумеется, откровенничать я не стал.

– Мне нравится. – Короткий простой ответ вряд ли мог навлечь на меня неприятности.

– И все? – удивился Митху, выпустив еще один клуб дыма и сухо кашлянув. – В моем доме живет множество потерявшихся маленьких птичек – вроде тебя. Так, воробьи? – оглянулся он на ребят.

Те дружно зачирикали.

– Видишь? – хмыкнул он. – Они одеты, сыты, у каждого есть своя комната – в таких вещах нуждается каждая птичка. Хочешь иметь то же самое? Мне кажется – хочешь.

Митху сунул было трубочку в рот, но передумал и, вытащив ее, вопросительно ткнул в мою сторону глиняной колбой.

Конечно, он угадал. Безопасный уголок стал бы для меня подлинным благословением. Не только потому, что там я получу пропитание. Мне требовалось укрыться от всевидящего взора Коли. Во всяком случае – до тех пор, пока не придумаю, как ему отомстить.

– Да, было бы здорово. Мне и вправду нужен дом.

С последним словом моя грудь наполнилась болью. Я на миг оцепенел и, утратив связь с происходящим, взглянул на комнату откуда-то из-под потолка. Ощущения были такие, словно ткань разума свернулась в грани восприятия, только сосредоточиться не получилось.

Митху хлопнул в ладоши, и я тут же вынырнул из забытья.

– Не надо вилять, птичка. – Он постучал трубкой по открытой ладони. – Говори прямо: нужна тебе новая семья? Работа, цель в жизни? Хочешь заниматься тем же, чем и мы?

Наступил удобный момент все выяснить.

– А что именно делаете вы и ваши маленькие… хм… воробушки?

В комнате зазвучал легкий смех, но Митху поднял руку, заставив ребят замолчать.

– Мои маленькие воробушки избавляют людей Кешума от обременяющего их имущества. Ну и приезжих тоже: торговцев, странников и прочих богатых дурней. У сапожника мы возьмем обувь, у торговца – фрукты и овощи, тушеное мясо – все, что плохо лежит. Кто-то у нас бегает, кто-то поет, и никто не спускает глаз с разных блестящих вещиц.

– Так вы воры…

Получилось резко, однако Митху даже ухом не повел.

– Мы – живые люди. Работаем где можем и когда можем, едим что придется. Зато ночью спим в собственных кроватях. Берем от мира то немногое, что он не желает нам предлагать добровольно. Кстати, по-моему, тебе он не предлагает почти ничего?

Я не видел смысла отвечать – все было очевидно. Митху понимал, в каком положении я очутился. Слова тут ничего не добавят и не убавят.

Повелитель воробьев расценил мое молчание как знак согласия и сделал очередную затяжку.

– Итак… – выдохнул он вместе с тонкой струйкой дыма, – спрашиваю еще раз: готов ли ты присоединиться к моей маленькой воробьиной семье?

Мне вспомнилось слова, произнесенные Митху в переулке.

– Коли лишил меня всего на свете. Семьи, дома. Моей… – Я запнулся, не желая рассказывать о своих мечтах и занятиях с Маграбом. Мои руки непроизвольно сжались в кулаки, и зажегшееся в груди пламя испепелило страх, который нагоняла стоящая рядом с Митху парочка. – Хочу, чтобы он за это заплатил. Хочу отнять у него все, что он у меня забрал, и даже больше. Я хочу его убить!

Наверное, боль прошлой ночи заставила бы взрослого человека навечно замереть в страхе и надежде на то, что все рано или поздно забудется. Но ничто не сравнится с пережившим несправедливость мальчишкой. Он разозлится, а испуг и ощущение безнадежности уступят в его сердце место бессмысленному гневу на того, кто у него все отнял. Сердце ребенка способно на прекрасные, но порой страшные порывы.

Митху выдержал мой яростный взгляд не моргнув глазом. В зале воцарилось безмолвие. Несколько воробьев, да и Аскар с Билу вопросительно уставились на своего повелителя. Тот не удостоил их взглядом, продолжая рассматривать меня. Выдохнув, заговорил:

– Мы оба желаем одного и того же, и наше желание сбудется. Останешься ли ты со мной до этого дня, маленький воробушек?

На гранях восприятия вспыхнула горящая свеча. Удержав ее, я позволил решимости и силе наполнить разум.

– Останусь.

Митху откинул голову назад, покачался и вдруг разразился чистым звонким смехом.

– Чик-чирик, моя птичка! Добро пожаловать в воробьиную семью! Учись петь, учись воровать! Работать начнешь завтра.

28

Щипачи и говоруны

Никаких особых церемоний по поводу моего вступления в разношерстную воровскую семью не было. Воробьи быстро разошлись, не дожидаясь уговоров, и Митху, положив руку мне на плечо, развернул меня к выходу:

– Пойдем покажу твою комнату в новом доме… э-э-э…

Я сообразил, что означает повисшая в воздухе пауза.

– Ари. Меня зовут Ари.

Митху молча двинулся вперед, на этаж с многочисленными дверями. Остановились мы у самой первой, прямо у лестницы.

– Здесь сможешь приклонить голову на ночь – во всяком случае иногда. Пока не решил, стоит ли делать из тебя утреннюю птицу. Как знать, вдруг ты лучше поешь и щиплешь по ночам. Посмотрим. А пока…

Он мягко втолкнул меня в комнату.

Мое новое жилище заливали разбитые на мелкие квадратики лучи солнца, проникавшие сквозь арочное окно под самым потолком. В такое окошко можно пролезть – было бы желание, потому его и перекрыли железной решеткой.

Кровать, стоявшая по левую руку, представляла собой широкую деревянную раму, между длинными сторонами которой были натянуты туго сплетенные бечевки. Хорошее лежбище – поместиться на нем, не слишком стесняя друг друга, вполне могли целых три воробья. О таком я и мечтать не смел.

Митху указал на стоящий в ногах кровати плетеный сундук:

– Здесь будет лежать твоя одежда – маленькая Кайя принесет ее позже. И еще смотри сюда – я свои обещания держу.

Он повлек меня в угол комнаты, где склонился над ящиком внушительных размеров, сделанным из твердого темного дерева. Ящик был хорошо смазан маслом и словно впитывал в себя солнечный свет. Митху тут же отомкнул ключом блестящий латунный замок.

– Каждому мальчишке требуется местечко для хранения маленьких сокровищ, так что пожалуйста. Вот этот ключ – мой тебе подарок. Он в единственном экземпляре. Кое-какие вещи из той добычи, что будешь приносить в дом, можешь оставлять себе – данное правило распространяется на всех воробьев. Однако сперва улов показываешь мне, идет? Не забывай. К вещам из твоей прошлой жизни закон не относится. Так что начинай собирать свою коллекцию, Ари-ча.

Он замолчал и, не спуская с меня глаз, отошел к двери.

Во рту у меня пересохло. Ощущая на себе его взгляд, я запустил руку за спину и достал книгу Маграба. Ее тяжесть напомнила о минувшей ночи и вновь пробудила во мне бессильную ярость. Я положил книгу в ящик и еще раз поклялся отомстить.

Коли за все заплатит. А Митху я заставлю сдержать слово. Уж как-нибудь…

Повелитель воробьев присел рядом и отдал ключ:

– Храни его в безопасном месте, Ари-ча. Теперь он твой.

Я зажал ключ в руке, а Митху, толкнув дверь, ступил за порог.

– Сегодня отдыхай, осваивайся. Можешь помечтать о красивых безделушках и прочих сокровищах. О том, как принесешь в этот дом разные цацки и хитроумные штучки, завалявшиеся в чужих карманах. И продолжай думать о том, что мы когда-нибудь сделаем с Коли, маленький воробушек.

Он закрыл дверь, оставив меня в одиночестве.

День я провел, валяясь в кровати. Странные ощущения! Столько лет спал на жестком деревянном покрытии, что теперь не знал, как приспособиться к мягкому ложу. Уж слишком уютно, непривычно!

В конце концов я перестал искать удобное положение и лег на спину, уставившись в красно-коричневую стену. Вспомнив слова Митху, погрузился в забытье. Мне снился Коли, виделись жуткие плетения, которыми я его в один прекрасный день одолею. Я изменю мир так, чтобы вчерашняя ночь никогда не повторилась.

* * *

Разбудило меня эхо глухого удара.

С трудом разлепив веки, я застонал. Еще удар. Дверь распахнулась, и на пороге появилась женщина лет около пятидесяти. В ее темных волосах пробивалась седина, а виски совсем побелели. Я вполне мог решить со сна, что в комнату зашла усталая бабушка, только бабушки у меня не было.

Ее одежда состояла из отреза когда-то красной, но уже поблекшей шелковой ткани, обернутого вокруг талии и перекинутого через плечо. Края одеяния спускались до лодыжек. Несмотря на свободно свисающий наряд, живот женщины заметно выпирал наружу. Она уставилась на меня мутными водянистыми глазами:

– Ты – его новый воробей?

Я кивнул.

– Я – маленькая Кайя. Ты должен поесть, – кивнула она на зажатую в руках небольшую чашу. С кровати не видать, что там внутри. – Потом наденешь новый костюм и спустишься вниз. Митху-сам тебе все расскажет.

Говорила маленькая Кайя почти без интонаций, без ударений – словно неживая.

– Новый костюм?

Она одарила меня долгим взглядом, и я невольно отвел глаза. Маленькая, называется…

Женщина передала мне чашу, которую я едва не выронил, не заметив, что к ее боку прижат тонкий кусочек тори. Пища была холодной – видно, приготовили давненько. Я остался стоять посреди комнаты с чашей в руках, переваривая последние события.

Еще вчера утром на меня напали белоглазые, а сегодня у меня уже есть новый дом и еда.

– Ешь, не стой столбом.

Тон маленькой Кайи не допускал возражений, однако по-прежнему был совершенно бесстрастным.

Я послушно плюхнулся на кровать и, отломив кусок лепешки, макнул его в похлебку. Снова чечевица… Согнув тори пополам, я соорудил грубую ложку и постарался насладиться завтраком. Задача оказалась непростой – блюдо было совершенно безвкусным, если не считать специй, от которых у меня заслезились глаза.

Так или иначе, я доел похлебку до донышка. Голод не тетка…

– Держи.

Маленькая Кайя положила на кровать стопку одежды и протянула руку. Я подал ей чашу и пробормотал слова благодарности. Женщина фыркнула и, ничего не ответив, все с тем же каменным лицом вышла из комнаты.

Новый наряд один к одному напоминал одежду Джагги. Ну да. Тряпки здесь точно всем выдают одинаковые. Понять, что за этим стоит, я пока не мог, однако решил по мере возможности выяснить.

Раздевшись, накинул на себя рубаху и штаны и спрыгнул с койки. Вряд ли следует заставлять Митху ждать, так что я побежал к двери… и тут же остановился – изучил ящик, в котором лежала одинокая книга.

Ключ я положил под кровать, однако кто поручится, что его не найдут, когда меня не будет в комнате? Взять с собой? А вдруг на меня опять нападут? Надо найти тайник. Я вернулся к кровати. Оторвал полоску ткани от старой одежды, привязал к ушку ключа и примотал его к нижней стороне своего матраца из сплетенных бечевок. Во всяком случае, с первого взгляда не обнаружишь.

Убедившись, что ключ закреплен как следует, я побежал вниз.

Воробьи собрались на первом этаже, встав в круг, в центре которого возвышался Митху. Он дождался, пока я не втиснусь между двумя парнишками, и дважды хлопнул в ладоши:

– Чик-чирик, воробьи!

Ребята дружно пискнули в ответ, один я задержался, не успев сообразить, чего от меня ждут. Впрочем, Митху моей оплошности словно не заметил.

– Итак, заступаем на смену, воробьи. – Митху лениво описал указательным пальцем круг. – Кто вчера выходил с утра?

Вверх поднялось несколько рук.

– Ага. Значит, меняемся, – кивнул он. – Джагги разобьет вас на группы. Свистуны, щипачи, говоруны. Ника сегодня будет собакой.

Молчаливый парнишка, следивший за мной вчера на втором этаже, вышел в круг.

– А это – Ари, ваш новый брат. Он еще не знает наших обычаев, так что насмехаться над ним не нужно, наоборот – присматривайте, обучайте, превратите его в отличного воробья. Ари, будешь работать с утра, – повернулся ко мне Митху. – Джагги и Ника о тебе позаботятся.

Он хлопнул в ладоши, распуская ребят, и вышел из комнаты. Половина воробьев разбрелась по спальням, остальные выстроились перед Джагги в две короткие шеренги. Открыв висевший на шее мешочек, тот достал оттуда разноцветные ленточки – синие, оранжевые и белые – и закрепил каждому воробью на запястье, после чего повернулся ко мне:

– Ты новенький, поэтому свистуном или щипачом тебе быть не светит. Сомневаюсь, что ты можешь похвастаться наметанным глазом и верной рукой. Сегодня будешь говоруном.

Джагги предложил мне вытянуть руку, и я подчинился. Возможно, показалось, но ленточку на моем запястье он затянул куда крепче, чем на руках других ребят.

– Что такое «говорун»? – спросил я, рассеянно потирая кисть.

Джагги похлопал меня по шее, сильно сжал плечо и слегка встряхнул:

– Мы тебе все покажем. Посмотрим, как ты умеешь чирикать, Ари.

29

Болезненный урок

Всего лишь час провел я на улицах города, однако этого времени мне хватило, чтобы убедиться: попрошайничество требует мастерства и большой практики. На первый взгляд – не самый сложный способ разжиться монетой-другой, а на деле – довольно рискованное ремесло. Поднять руку на беспризорного в Кешуме – в порядке вещей. А если он Оскверненный, наподдать ему сам бог велел.

Я потер щеку, еще горевшую от затрещины. Проходивший мимо мужчина ударил меня едва ли не походя. Даже не взглянул в мою сторону, даже не замедлил шага!

Первый день, первый урок… И подобных уроков будет много.

Я свернул в переулок с улицы Хадхи, оставив за спиной прилавки и тележки с товарами местных ремесленников, сверкающие безделушками ручной работы и прочим хламом. Джагги ждал меня, покачивая головой:

– Попрошайничать – не значит тупо выпрашивать деньги.

– Ни за что без тебя не догадался бы, – нахмурился я и указал на красное пятно на своем лице. – Почему Митху заставляет нас побираться, если людям так жалко денег? Может, я займусь чем-то другим? Что делают щипачи?

Прикрыв глаза, Джагги раздраженно вздохнул:

– Ну-ка пойдем обратно. – Он хлопнул меня по спине – пожалуй, сильнее, чем следовало. Должно быть, ему доставляло удовольствие врезать мне исподтишка.

– Что я там увижу?

Джагги указал на одного из воробьев, который, на мой взгляд, ничем не отличался от других, и я присмотрелся. Мальчишка двигался навстречу потоку странников, а затем развернулся и побрел в одном с ними направлении. Из нашего укрытия было видно, что его заинтересовал светлокожий мужчина средних лет в шапочке, походившей на перевернутое блюдце. Наряд намеченной жертвы оставался кипенно-белым, несмотря на грязь и дорожную пыль.

Воробей сделал несколько шагов рядом с мужчиной. Украдкой взглянув в нашу сторону, подмигнул с лукавой улыбкой, а затем вроде как споткнулся. Врезавшись в прохожего, он вцепился в его одежду, словно пытался сохранить равновесие.

Мужчина выругался и занес руку, явно намереваясь угостить воробья добрым тумаком типа того, что достался мне. Получив удар по голове, воробей покачнулся, а я округлил глаза, поняв, что происходит. Во время замаха мальчишка сделал маленький шажок, смягчив удар, однако сделал вид, что затрещина бросила его прямо на странника.

Воробей играл, словно на сцене.

Падая, он снова, будто случайно, ухватил мужчину за рубаху; другая рука незаметно прошлась по поясу, где под одеждой был спрятан кошель.

Воробей тут же ослабил хватку и рухнул на землю, прикрыв телом добычу. Мужчина для проформы пнул его ногой, угодив в плечо, и удовлетворенно двинулся дальше.

Все было сделано так быстро, что уличное движение даже не застопорилось. Похоже, голова у людей забита исключительно тем, как потратить деньги или заключить выгодную сделку, и отвлекаться от своих дел они не имели ни времени, ни желания.

Мальчишка вскочил на ноги и, лавируя между торговцами и покупателями, побежал к нам. Остановившись, с довольной ухмылкой подкинул на ладони кошель:

– Полдня не прошло, а я уже с поживой!

Не пытаясь пересчитать содержимое кошеля, воробей передал его Джагги. Тот бесстрастно кивнул, вытащил угольную палочку и пометил кошель каким-то непонятным знаком.

– Так, доля Даби. Отлично сработано, но ты еще не закончил. Давай-ка двигай обратно. Да, кстати, – остановил он мальчишку, указав на багровую отметину на его щеке. – Постарайся больше держаться в тени, а то от солнца будет хуже.

Воробей мотнул головой и молча зашагал на улицу.

Дождавшись, когда Даби скроется из вида, Джагги повернулся ко мне:

– Вот что такое щипач. Для того чтобы вытворять подобные фокусы, нужно уметь многое, о чем ты, боюсь, даже не догадывался.

Я вновь насупился, однако Джагги уже смотрел на улицу и на мою гримасу не обратил никакого внимания.

– Если хочешь совет – говоруну следует выглядеть как можно более несчастным. Зачем клянчить, если можно просто вызвать у прохожих жалость? Пусть человеку будет приятно, что он бросил тебе гнутый оловянный чип. Понял? Не выпрашивай монетки. Моли о помощи. Чувствуешь разницу? Если не научишься – в семье воробьев тебе не место.

Похоже, Джагги сказал все, что хотел. Его взгляд по-прежнему не отрывался от улицы, и я, поняв молчаливый намек, вернулся на Хадхи. Плотное движение мешало сориентироваться; перед глазами крутился разноцветный калейдоскоп одежд и товаров, и взгляду было сложно остановиться на чем-то конкретном.

У меня закружилась голова, сознание на миг помутилось, и разумом завладели жуткие образы позавчерашней ночи, которые вроде бы уже отошли на второй план.

Перед глазами встали тела. То были даже не воспоминания – ни мгновенных вспышек в мозгу, ни боли. Такое впечатление, что разглядываешь собственные руки, подмечаешь каждую линию на ладонях, каждую крупинку грязи под ногтями, сознаешь, как проходят потоки крови по мелким сосудам.

Я вспомнил узел, затянувшийся у меня в груди при виде пылающих развалин, в которые превратился зрительный зал. Снова ощутил запах дыма, иссушившего глаза и горло. Увидел искалеченные трупы воспитавших меня людей.

Внезапно лодыжку пронзила острая боль, и я упал. Падение заставило меня вынырнуть из забытья. Колени охватило огнем, за ними будто воспламенились руки, и я с силой потер их о мостовую. Не до крови, однако на булыжнике откуда-то появились темные пятна. Слезы…

Я закашлялся, пытаясь прочистить горло и обрести вдруг утраченный голос, но издал лишь придушенный хрип. Мои пальцы вцепились в утрамбованную множеством ног землю.

Люди равнодушно шли мимо.

Не знаю, видел ли Джагги, как меня крючило. Плевать мне было на окружавший мир. А потом прямо перед глазами возникли чьи-то ноги.

Чужая тонкая рука приподняла мою голову за подбородок, и я увидел стоящего рядом человека.

Довольно молодая женщина – не дашь и тридцати, и все же в черных волосах уже блестели серебристые ниточки. В ее глазах светились нежность и доброта. Выражение избитое, но так оно и было.

– Что с тобой?

Как ей объяснить? Что сказать? Не в силах выдавить из себя ни слова, я захлебнулся слезами.

– Бедный мальчик… – Она погладила мою пострадавшую щеку и вытерла мокрые глаза. – Вот, возьми. Здесь не очень много, но что-нибудь купить ты сможешь. – Втиснув в ладонь что-то прохладное, она загнула мне пальцы. – А вот это поможет тебе пережить жару. Я все равно уже наелась.

В другую руку лег кусок манго.

Как ни хотелось мне поблагодарить женщину, слов я, как ни странно, снова не нашел. Впрочем, как выяснилось, ответа она и не ждала. Быстро поднявшись, отряхнула юбку и убежала, бросив на прощание:

– Да благословит тебя Брам!

Я даже не успел встать, а она уже растворилась в толпе.

– И тебя…

Мой голос затерялся в уличном шуме и криках торговцев, пытающихся соблазнить покупателей. Разжав пальцы, я взглянул на ее подарок, и стоявший в глазах влажный туман тут же рассеялся.

Два медных ранда… Целых шестьдесят четыре оловянных чипа! За все время работы в театре я не получил ни единой монетки, да, по большому счету, в них и не нуждался – обо мне заботился Халим. Тем не менее цену деньгам знал. Разжившись несколькими чипами, голодный ребенок вполне мог позволить себе полную миску теплой чечевицы.

Двух медных рандов хватило бы на целую неделю невероятного обжорства. Теплая пища, хлеб и даже мясо! С этими деньгами я имел возможность купить такие вещи, которых мне недоставало всю жизнь. Одежду, например.

Настоящую одежду! Не лохмотья, не специально сшитое для попрошаек рубище, что выделял воробьям Митху.

Митху…

Я с тоской взвесил ранды в ладони. Милостыню оставлять себе запрещено: каждую монетку следовало вручить Джагги, а уж тот сдавал их предводителю воробьев. Как же хотелось насладиться короткими мгновениями неожиданного богатства и людской доброты!

Двинувшись вниз по улице, заприметил узкий переулок и, не сводя взгляда с монет, свернул. По-моему, такой радости я в жизни не испытывал.

Завтрак был не самым сытным, поэтому на манго я, как настоящий беспризорник, набросился с жадностью дикого зверя. Плод оправдал ожидания: сладкое, прохладное, липкое наслаждение – только успевай слизывать стекающий по пальцам сок. На внутренней стороне кожуры осталось еще немного мякоти, и я поднес ее ко рту.

Тихий свист в конце переулка заставил меня замереть на месте. Я оглянулся. У выхода на улицу маячили два мальчика. Расправив плечи, оба двинулись в мою сторону. Халим учил своих лицедеев сразу принимать точно такую же, а может, и еще более грозную позу: пусть противник видит, что ты способен дать сдачи.

Тяжело сглотнув, я припомнил еще один театральный трюк. Поведение должно быть настолько непринужденным, чтобы создалось впечатление: ты себя чувствуешь как рыба в воде. Прислонившись к каменной стене, я сосредоточился на манго, а другой рукой потихоньку опустил одну из монет в карман бриджей.

– Так-так-так, кто это у нас тут, Типу?

Парнишка, первым подавший голос, напомнил мне жирную сову. Копна черных волос, круглые, словно широко распахнутые от удивления глаза, пухлые щеки – либо неплохо питается, либо набил полный рот фиников. Одежда не по размеру, изношена. Сразу видно: большую часть жизни мальчишка проводит на улице. Жилет лопался по швам, не выдерживая напора толстого брюха.

– Похоже, в наши силки попала заплутавшая птичка. Один из воробьев Митху, причем без собаки, – отозвался Типу.

Телосложением он мало отличался от своего приятеля, да и одет был похоже. Волосы короткие, кудрявые и нечесаные.

Оба чужака явно старше меня – лет по пятнадцать. Может, чуть меньше.

Я впился зубами в кожуру от манго, не обращая внимания на парочку.

– Ого, наша птичка не умеет чирикать? Эй, мы с тобой говорим!

Я снова промолчал, с трудом поборов искушение припрятать и вторую монету. Сердце колотилось, словно барабан, и все же я пытался сохранять невозмутимость, хотя чувства бурлили как в ту ночь, когда погибло театральное семейство. Сначала меня ледяным потоком окатил страх, потом тело охватил жар.

В глубине души жутко хотелось выплеснуть безумный, не поддающийся голосу рассудка гнев.

– По-моему, новая птичка Митху – невежливый маленький засранец, Габи. – Приблизившись ко мне, Типу потер руки. – Как думаешь, сможем мы его заставить запеть? Эй, знаешь, как чирикает воробушек с поломанным клювиком?

Пожалуй, пора их заметить, иначе парочка разозлится еще больше… Такие ребята только и делают, что ищут повод, и обязательно его найдут, как бы ты себя ни вел.

– Нет, не знаю, – ответил я, избегая их взглядов.

– Вот и мы тоже, но сейчас постараемся выяснить. Кстати, говорят, что воробьи горазды подбирать завалявшиеся монетки? Коли обычно поручает нам разносить белую отраду, но не станет возражать, если мы потратим пару минут, чтобы выпотрошить птичку-другую.

При упоминании имени врага я замер и уставился на Габи. Тот спокойно встретил мой взгляд:

– О, никак, мы забеспокоились? Что я сказал не так, воробьишко?

– Коли… – тихо произнес я, и два слога слетели с губ, словно проклятие.

Парни переглянулись.

– А я что говорил? Ты тупой, приятель? Наверное, мамаша выкинула тебя из дома? Кому нужен ублюдок, не способный решить, что лучше жрать – грязь или дерьмо?

Я не ответил, лишь сжал кулаки, почувствовав, как ногти вонзились в плоть.

– Пожалуй, стоит проверить – не нашел ли воробей сегодня какую-нибудь блестящую безделушку. А, Габи?

Типу подступил еще ближе, и у меня в памяти что-то шевельнулось. Эти двое работают на Коли, а тот тоже руководит детской бандой, как и наш Митху…

Ниша…

Я совсем забыл о том, что моя подружка состоит в стае Коли, – слишком много всего за последние дни случилось: и побег из горящего театра, и новая семья в доме Митху. А теперь меня словно по голове ударили.

– Ниша… Как она? Где она?

Я кинулся к Габи, и в следующий миг перед моими глазами встала красная пелена. Мир вдруг накренился, и я приложился щекой о землю – точно так же, как и полчаса назад, только теперь почти ничего не почувствовал.

Чего это мне вздумалось прилечь?..

– Не смей говорить о девчонках Коли! И ни слова ни об одном из наших, понял?

Кто это – Типу или Габи? Когда в голове гудит медный колокол, голоса различить непросто.

– Гляди-ка, а у него что-то есть! – В голове слегка прояснилось. Это точно Габи. – У засранца-то целый медный ранд!

– Не-ет… – с трудом произнес я.

Черт, где монета? Зрение наконец восстановилось. Я обнаружил, что ранд, выскользнувший из моих пальцев, лежит совсем рядом, и инстинктивно выбросил к нему руку.

Голая пятка Габи с размаху опустилась на мою кисть. Я взвизгнул и тут же захлебнулся криком, получив удар в живот от Типу. То есть целил он точно в живот, а угодил по ребрам. Непрожеванные кусочки манго поднялись к горлу, и я ощутил во рту кислый привкус. Руку Габи придавил всем весом своего толстого тела, но косточки вроде бы не сломал.

Я попытался остановить его. Снова попробовал крикнуть, но изо рта вырвался лишь слабый стон. Получив еще пинок от Типу, я затих.

Габи снял ногу с моих пальцев и опустился на колени, а я бессильно наблюдал, как он тянет лапу к монете – половине моего состояния. Стоило мне первый раз в жизни получить деньги, и жизнь тут же решила их отобрать.

Обязательно посмеялся бы над мрачной шуткой, не будь мне так худо. Однажды Халим ставил пьесу о неудачнике. Что бы тот ни делал – злая судьба обязательно находила возможность плюнуть ему в глаза и сшибить с ног.

– Можно будет что-нибудь купить девчонкам, Типу. Как думаешь, согласится Ниша пойти со мной в комнату радости в доме Коли?

После этих слов Габи у меня в голове перещелкнуло, и я сосредоточился на Нише. Грани восприятия создать не получилось, но, собравшись с силами, я представил горящую свечу и скормил ей свой гнев.

Боль от ударов давала о себе знать, однако я не обращал на нее внимания. Пока Типу и Габи сидели на корточках над заветной монетой, мне удалось подняться на четвереньки. Парочка в мою сторону не смотрела – сам бог велел воспользоваться моментом. Ненависть раздула в душе огонь, и я забыл обо всем, чему учил Витум.

Мне было не до фехтования, не до управления телом. Подобный прыжок на Габи мог совершить дикий зверь или… разъяренный воробей. Выкрикнув нечто пронзительное и нечленораздельное, я вцепился ногтями ему в лицо. Завопив от боли, толстяк выпустил монету, а я упал на него всем весом и на несколько секунд удержал под собой. Мои руки мелькали, словно лопасти мельницы, – царапали, тянули, рвали…

Голову пронзила резкая боль – это Типу дернул меня за волосы. Несколько прядей осталось у него в руках, но Габи я не выпустил. Потом мир перевернулся, и я снова оказался на земле.

– Он расцарапал мне лицо! У меня кровь… Вымя Брама! Кровь! Чертов засранец! Мое лицо!

Последние слова Габи постарался выделить как следует, пнув меня в грудь. Типу, как верный друг, немедленно присоединился к избиению.

Я не представлял, сколько еще они собирались надо мной издеваться, но точно знал, что долго не продержусь. Должно быть, Габи умел читать мысли, ибо пинки вдруг прекратились.

Увы, я от этого ничего не выиграл.

Толстяк навис надо мной, держа в руке обломок кирпича от каменного забора. В его намерениях сомневаться не приходилось.

Прав Джагги: сегодня я точно пойму, что значит быть говоруном, и это будет болезненный урок.

Габи улыбнулся и опустил руку с камнем на мою голову.

30

Подарок собаки

Габи вдруг запнулся и закрыл глаза. Кирпич, так и не попав мне по голове, упал рядом. Я даже не обрадовался неожиданной удаче – настолько отупел от страшной боли.

Парочка обернулась, пытаясь выяснить, кто метнул камушек, угодивший в затылок толстяка.

Ника! Он стоял у входа в переулок и уже подбрасывал на ладони следующий камень.

– Ника! – процедил Габи, сжав кулаки. – Пытаешься спасти этого маленького засранца? Имей в виду, нас двое, и я могу позвать еще ребят. Так что не рассчитывай… – Он взвыл, схватившись за лицо, и на землю упал небольшой голыш. – Щучка попала мне прямо в рот! Шделай ее, Типу!

Ее? Хм… Кстати, судя по произношению, губы толстяку метко брошенный камень разбил.

Типу не тронулся с места, зато быстро взглянул в другой конец переулка, словно собирался сбежать.

– Слушай, Габи, я даже не хочу вспоминать о том, что было последний раз. Давай уйдем.

– Я шкажал тебе ш ней ражделатьшя! – Габи толкнул приятеля в спину.

Типу сделал несколько шагов вперед, и Ника тут же начала действовать. Подошва ноги врезалась подонку в живот, и тот, согнувшись пополам, рухнул на землю. На этом избиение не закончилось: Ника пнула мальчишку в горло, заставив его задохнуться.

Габи сплюнул кровью.

– Коли когда-нибудь тобой жайметшя! Когда этот день наштанет, ты окажешшя его рабыней, поняла?

Толстяк быстро присел и схватил кирпич, которым намеревался разнести мне голову. Сил у меня оставалось немного, и все же их хватило, чтобы вцепиться в руку Габи.

Тот вздрогнул и замер, осознав, что я еще здесь, а Ника воспользовалась его растерянностью, чтобы завершить сражение в нашу пользу. Выкрутив толстяку ухо, она заставила того подняться на ноги.

Габи забормотал нечто неразборчивое. Ника дважды ударила его коленом в пах, и парень завыл, рухнув на землю. Медный ранд выскользнул из его клешни.

– Моя монета… – прохрипел я.

Ника глянула на меня, затем на ранд. Еще разок наподдала Габи для пущей убедительности и подняла медяк.

– Встать можешь?

Закряхтев, я попытался подняться на колени и обнаружил, что даже такое несложное движение дается с трудом. Ника схватила меня за подмышки и помогла встать на ноги.

– Нам пора. Габи наверняка нажалуется Коли. Он ничего из себя не представляет, и все же за нами могут отправить погоню. Пошли. – Она подтолкнула меня к улице.

Проходя мимо Габи, я приостановился. Почему бы не последовать примеру Ники и не дать ему пинка? Кстати, пинков было несколько. Подражать так подражать – я тоже пару-тройку раз ткнул толстяка ногой.

Ника бесстрастно наблюдала за экзекуцией, хотя в ее глазах и блеснул смешливый огонек.

Выбравшись на улицу, мы догнали пару других воробьев. Те окинули взглядом меня, затем Нику. Догадаться, что со мной приключилось, было несложно.

– Хорошо их отделала, Ника? – ухмыльнулся один из мальчишек, заранее предвкушая ответ.

– Как обычно, – пожала она плечами. – Боюсь, Габи некоторое время не придется заглядываться на девчонок Коли. Впрочем, он и так не пользуется их вниманием.

Воробьи расхохотались, но быстро притихли, посматривая на меня.

– Здорово ему наваляли?

Я попытался изобразить недовольную гримасу, однако выяснилось, что даже этого сделать не могу.

– Ничего, держался молодцом. Кстати, вы еще морду Габи не видели, а Ари даже собранные зернышки сохранил.

Ника показала им монету, и у меня вдруг запершило в горле. Вспомнив, как она пришла мне на помощь, я задумался.

Интересно, видела ли наша собака, как женщина втиснула мне в руку деньги? Знала ли о второй монете?

Я покосился на Нику, однако ее лицо было непроницаемо, словно каменная стена.

– Ладно, если набрали сегодня зернышек, дуйте к Джагги и сдавайте. Он все подсчитает.

Она махнула рукой, отсылая воробьев, и те, не сказав ни слова, ушли.

Ника положила ладонь мне на грудь, не дав тронуться с места, и тупая боль от недавних побоев тут же дала о себе знать.

– Подожди минутку, хорошо?

Я кивнул:

– Спасибо тебе за… – Перехватило дыхание, и я молча ткнул пальцем в направлении переулка.

– Это моя обязанность. Приглядываю за воробьями, чтобы им не слишком доставалось на улице.

Интересно, что значит «не слишком»? То есть побои – часть нашей работы? Ясно…

– С каких пор ты за мной следила? – задал я мучивший меня вопрос, и в горле снова засаднило.

– С тех пор как женщина сунула тебе два ранда. Видела, как ты лопал манго и как притырил одну монету. – Ника по-прежнему смотрела невозмутимо. Запустив руку в карман, вытащила корочку манго и протянула ее мне. – На, пожуй. Сок манго помогает – горечь облегчает боль. Сначала пощиплет, а потом станет легче.

Я послушался ее совета, и все получилось так, как она говорила.

– Еще раз спасибо!

Она не обратила на мою благодарность ни малейшего внимания, продолжая крутить в пальцах монету.

– Знаешь, медный ранд – это куда больше, чем сдает за день обычный воробей. Некоторые говоруны столько и за неделю не зарабатывают, да и неудачливые щипачи тоже. Митху будет доволен. – Ника спрятала монету. – Скажу ему, что этот ранд – твоя доля. Вопросов не будет.

Я сделал попытку вскинуть бровь, однако лишь неловко прищурился:

– Один ранд?

– Сегодня твой первый день, – улыбнулась девочка, – и тебе пришлось несладко. Митху ни к чему знать подробности. Я видела, как ты сражался с Габи и Типу, а многие на твоем месте просто сбежали бы.

Я не стал говорить, что бился только с Габи, – вариант Ники был куда лучше.

– Обожаю, когда кто-то коцает его уродливую рожу, – расплылась в улыбке девочка.

И тут до меня дошло:

– Погоди… Так ты видела, что они свернули за мной в переулок? Значит, наблюдала, как меня метелили?

Она крепко сжала мою руку и потащила по улице:

– Тс-с. Не вопи! Кутри высматривают тех, кто шумит. – Ника подвела меня к дому и постучалась в дверь. – Да, я следила, как они за тобой шли. Так надо. Они не должны были заподозрить, что я поблизости.

Что-то она недоговаривает, но что именно?

Видимо, Ника поняла мой невысказанный вопрос.

– И… я хотела посмотреть, как ты себя поведешь. Мне нужно было знать, понимаешь? – Я уже открыл рот, собираясь сказать грубость, однако она перебила: – Ты не такой, как остальные наши ребята. Они не любят, когда их выручает из беды девчонка.

Захлопнув рот, я вновь задумался. Что это значит для Ники? Не так-то легко девочке жить среди воробьев, стараясь во всем походить на мальчишек, и постоянно вступать в драки, защищая друзей. Наверняка многие затаили на нее обиду…

Мальчишеская гордость – та еще штука. Сколько боли она может причинить… К счастью, некоторые ее перерастают, и, похоже, я ступил на этот путь на улице Хадхи.

– Что ж, это не последняя стычка, и ты сможешь меня спасти еще не раз, – ухмыльнулся я, ткнув пальцем в направлении переулка.

Привычная каменная маска Ники на секунду спала, и она усмехнулась в ответ. Ее улыбка буквально осветила улицу. Ловко, как кошка, наклонившись ко мне, девочка прижалась губами к моей распухшей щеке и тут же отстранилась.

– А ты милый…

Я провел несколько часов кряду на улице под жарким утренним солнцем, и еще какой-то прохожий отвесил мне пощечину. Габи с Типу внесли свою лепту – ничего удивительного, что мое лицо было красным, будто мак. И поцелуй тут совершенно ни при чем.

Замерев на месте, я испытал желание приложить к щеке ладонь – так хотелось убедиться, что меня действительно поцеловали. Ника же как ни в чем не бывало сделала шаг в сторону и еще раз постучалась.

Дверь открыл дежурный воробей. Мы вошли. Девочка попросила позвать Митху, и за ним тотчас побежали.

Предводитель воробьев спустился в общую комнату. Посмотрел на Нику, затем на меня и молча пожевал губами.

– Ари на сегодня хватит. – Девочка продемонстрировала зажатый между пальцами медный ранд. – Заработал он немало, да еще и получил жестокий урок от парочки посыльных Коли. Ему бы отдохнуть… Может, маленькая Кайя на него глянет? Отколошматили его прилично.

Колошматили меня в жизни не раз, однако так круто, как сегодня, – никогда. Я промолчал, позволив Нике вести разговор, тем более что вещи она говорила приятные. Если у нашего вожака создастся обо мне благоприятное впечатление – тем лучше.

Митху забрал монету, покрутил ее в руках и одобрительно улыбнулся.

– Целый ранд в первый же день? Хм… Похоже, я подобрал не просто воробья, а воробья везучего.

Он рассмеялся. Ника его поддержала, хотя, на мой взгляд, ее смех был совсем не таким искренним.

Меня шутка Митху нисколько не рассмешила. Я продолжал стоять букой.

– Может, ты не воробей, а ворона, если добываешь такие большие блестящие штуки? – снова захохотал он, и Ника опять к нему присоединилась.

Больно ткнув меня локтем, она многозначительно взглянула мне в глаза. Я сдался и тоже захихикал. Впрочем, веселье кончилось так же неожиданно, как и началось. Митху опустил монету в карман и внимательно на меня посмотрел:

– Ну, на самом деле все не настолько плохо. – Наверное, его никогда не били и не пинали два противника, каждый из которых был бы намного его сильнее. – И все же новый воробей заслужил день отдыха. Ранд – улов серьезный. Молодец, Ари. Пришлю к тебе маленькую Кайю, она попробует облегчить твои страдания.

Поблагодарив его кивком, я развернулся к выходу.

– Погоди…

Я остановился, но оборачиваться не стал.

– Для себя ничего интересненького сегодня не добыл? Не подвернулось маленьких пустячков, которые любят хранить воробушки?

В его вопросе был подвох, и я занервничал. Какой-то неискренний вопрос. Похоже, Митху желал знать, не прикарманил ли я чего-нибудь ценного.

Я тяжело сглотнул, метнув быстрый взгляд на Нику.

– Я видела, как он получил монету, а потом на него сразу напали. Ну, больше он и не работал. – Ника нахмурилась, будто вспоминая. – Ах да, лавочник дал ему половинку манго. Вон у него еще и корочка во рту. Это я посоветовала – горький сок облегчает боль.

Я тут же открыл рот и показал пережеванную мякоть кожуры.

У Митху рефлекторно дернулся кадык – похоже, еще немного, и вырвет. Видать, пожалел, что полез с вопросами.

Именно в ту минуту у меня и родилась идея, которую я решил впоследствии использовать.

Митху кивнул Нике и отпустил нас взмахом руки.

Уговаривать меня не пришлось. Я вышел, и Ника увязалась за мной. Мы остановились у моей комнаты. Я ждал, что девочка, проводив меня, уйдет, однако она продолжала стоять.

– Что будешь делать со второй монетой?

– Тс-с… – Я едва не зажал ей рот ладонью, но вовремя вспомнил, как она расправилась с Габи и Типу, и передумал. – Хочешь, чтобы все услышали?

Прижав палец к губам, указал на соседние двери, и Ника закатила глаза. Я вздохнул и, сунув руку в карман, погладил медный кругляш.

– Пока не знаю. Наверное, отложу.

Если честно, я просто не представлял, на что использую целый ранд. Театр и семью он мне не вернет, Маграба и наши занятия – тоже. Я мечтал стать плетущим и посмотреть мир, только мечту за деньги не купишь.

И тут меня осенило. Кое-что купить все-таки можно. Деньги пригодятся: оплачу дорогу в Ашрам. Потребуется время, но я буду потихоньку копить, чтобы добраться до магического места, о котором рассказывал Маграб. Там я буду в безопасности, в отличие от Абхара. Обучусь всему, о чем мечтал. Мои пальцы сомкнулись на монете так, что стало больно.

По словам Митху, у каждого мальчишки есть свои сокровища. Будет оно и у меня.

Ника продолжала мяться перед дверью, словно ожидала более интересного ответа. Рассказать ей о своих мыслях я не мог, потому и задал встречный вопрос:

– Почему ты мне помогаешь?

Она задумчиво покусала губы:

– Ты не единственный воробей, для которого первые дни складываются тяжело. И не единственный, кому незнакомцы щедро подают. Я знаю, как хочется иметь мечту. Может, я тоже кое на что коплю, поэтому все понимаю. Может, просто хотела сделать тебе подарок.

Замолчав, Ника развернулась и побежала вниз по лестнице.

Возвращается на улицу, к своим обязанностям…

Обдумывая ее слова, я проскользнул в комнату. Интересно, на что она копит? В голову ничего не шло, и я сделал заметку на будущее: когда-нибудь все равно узнаю.

Достав ключ, опустил монету в ящик и быстро его запер.

Через пару минут появилась маленькая Кайя с миской и тряпицей и жестом велела мне сесть. Обмакнув тряпку в жидкость, прижала ее к моему лицу и протерла угол рта. Смотри-ка, даже не заметил, что там рассечена кожа. Щеки и губы словно охватило огнем. Я поморщился и едва не вскрикнул, однако Кайя капризов терпеть не стала бы. Она поднесла миску к моему лицу:

– Пей, полощи, потом сплюнь.

Я послушался, и во рту тоже запылало пламя, однако вскоре слизистые оболочки онемели. Я сплюнул жидкость вместе с пережеванной кашицей, оставшейся от манго.

Кайя, нахмурившись, глянула в миску, однако ни гнева, ни раздражения я в ней не заметил. Женщина тяжело вздохнула и вышла из комнаты, а я улегся в кровать.

Мои мысли вернулись к Нише, потом переключились на Ашрам. Интересно, сколько до него добираться и во что обойдется подобное путешествие, если я возьму с собой Нишу?

Сумму я себе не представлял даже примерно, однако был уверен: чем лучше мне удастся освоить мастерство воробья, тем быстрее накопятся необходимые для путешествия деньги. Так что я дал себе зарок стать талантливым попрошайкой в королевстве.

31

Воробьиные хитрости

День проходил за днем, а от Ниши по-прежнему не было весточек; имя ее не звучало ни в одном разговоре. А потом вступило в свои права время, и образ подруги переместился в дальние уголки мозга, но не исчез совсем.

Шесть месяцев, проведенных на улицах Кешума, научили меня многому, однако багаж театральных знаний пригодился не меньше. Слова Джагги постоянно крутились в голове, и я совершенствовался в искусстве представать самым что ни на есть жалким и убогим оборванцем.

Приспособился жевать корки лайма и манго, превращая их во рту в жидкую кашицу, и при необходимости мог сплевывать ее на землю, хватаясь при этом за живот. Меня воспитали лицедеи, и я перенес театральные приемы на уличную арену.

Разумеется, далеко не каждый прохожий сочувствовал испускающему мучительные стоны ребенку, однако попадались и такие. Иной лавочник скорее заплатит больному беспризорнику, лишь бы тот убрался с глаз покупателей.

В конце концов, что такое несколько оловянных чипов по сравнению с текущими рекой железными бунами и медными рандами?

Цена за спокойствие совсем небольшая, а воробью вполне хватит и нескольких монеток.

Тоска, зародившаяся во мне той ночью, когда погибла моя семья, тоже постепенно ушла в тайники сознания. Стала не то чтобы воспоминанием – скорее историей, которую тебе рассказали сто лет назад.

Итак, на поверхности остался лишь Ари-воробей и его воробьиная семья. Я учил братьев и сестер азам театрального мастерства, и говоруны начали приносить Митху такие суммы, что даже щипачи обеспокоились.

Другое дело, что на улицах Кешума промышляли не только воробьи, и вскоре на нас обратили внимание.

* * *

Я хорошенько разжевал корки лайма, которые загодя резал на тонкие полоски, и добавил к ним дольку апельсина. Закинув в рот куркуму, запил ее глотком драгоценной воды. Горечь, скопившаяся во рту, вполне могла вытянуть всю сладость из целой пригоршни сахара. Поморщившись, взболтал отвратительную смесь до однородной массы – получилась мерзкая кашица вполне подходящего цвета. Вот и отлично.

Выйдя на улицу Типпре, я побрел среди ларьков и тележек, с которых продавали всякую домашнюю утварь. Некоторые торговцы настолько преуспели, что приобрели целые здания и верхние этажи использовали для хранения товара. Словом, улица была небедная, и покупатели с деньгами стекались на нее со всех сторон.

Я словно случайно врезался плечом в одну из тележек – несильно, чтобы не перевернуть. Гнев торговца мне ни к чему. Если он решит, что товар в опасности, – сочувствия не дождешься, а вот затрещину схлопотать можно вполне.

– Помогите…

Я приоткрыл рот, и омерзительная жижа просочилась на подбородок. Заметив ее цвет, мужчина отпрянул:

– Не смей нести сюда заразу, найяк гунт!

Грязный бездельник? Ничего, потерпим.

Словно не расслышав, я сделал еще пару шагов вперед и, дождавшись, когда вокруг соберется побольше народа, загундосил:

– Воды… Помогите, чем можете! Мне плохо…

Согнувшись пополам, вызвал искусственную рвоту. Тщательно прожеванная масса потекла на землю, и я издал жуткий звук. Подобное зрелище любого выведет из равновесия.

Я знал, что торговец не даст мне и капли воды. Во-первых, не захочет об меня пачкаться, во-вторых – ему совершенно не нужно, чтобы я лишнюю секунду провел у прилавка. И в-третьих, куда проще подать монетку, чтобы отвадить Оскверненного, чем ждать, пока тот наестся и напьется.

Отношение к отверженным многое говорит о нас и о нашем мире. Бросить милостыню члену низшей касты считается куда меньшим грехом, чем преломить с ним хлеб. Почему – непонятно, но уж такой мир сотворил для нас Брам.

– Пожалуйста… Хоть что-нибудь… Помогите!

Я решил усилить впечатление и вытошнил еще немного заранее подготовленной кашицы. На моем рукаве повисла ниточка слюны.

Похоже, торговец уже готов был последовать моему примеру. Позеленев, полез в карман, запустил руку в кошель и швырнул мне несколько монеток без разбора.

– Вон… – Он осекся, сообразив, как воспримут его слова окружающие, и тут же поправился: – Вот это тебе поможет. Купи себе лекарств, купи чего угодно. Бери-бери, бедняжка. – Искренности в его тоне не было ни на грош.

Я подобрал монеты дрожащими руками, позволив нескольким чипам упасть в пыль:

– Спасибо тебе, тысячу раз спасибо, сам…

Я пошарил в грязи, собрал денежки и убрался от прилавка.

Горсть чипов удобно легла в ладонь, и я сжал пальцы, чтобы металл не блеснул в лучах утреннего солнца. Ребенок с деньгами в ручонке, да еще Оскверненный, да еще и воробей любого введет в искушение, так что пересчитывать милостыню на улице стал бы лишь полный недоумок.

Я миновал троицу странников из Лаксины, одетых в облегающие верхнюю часть тела хламиды. Мужчины показывали человеку в ларьке фарфоровые мозаичные плитки, явно пытаясь обменять их на местные ранды. Разговор шел на универсальном языке торговцев.

Окинув их взглядом, я промолчал. Если человек настолько туп, что пытается наменять денег у уличного торгаша, – значит, сам идет мошенникам в руки. Так им и надо.

Ларек остался за спиной; я свернул в переулок, а из него – в другой. У стен сидело несколько бродяг, вытянув ноги прямо в проход. Я подавил вздох, не желая издавать лишние звуки. Пройти мимо них будет нелегко.

Бродяги были одеты в большие, не по размеру, хламиды с капюшонами. В таких и удобно – можно как следует завернуться, – и ночью тепло. Капюшоны бездельники надвинули на глаза, избегая солнечного света.

Белоглазые… Жизнь научила меня держаться от них подальше. Белая отрада – наркотик, который извлекали из смолы растений, – вызывала быстрое привыкание, нарушая умственные и телесные способности. От долгого употребления этой пакости глаза наркоманов становились однородного молочно-белого оттенка и переставали переносить яркий свет. Зубы начинали сверкать, словно слоновая кость. У некоторых утрачивали цвет и десны.

За флакон мутной жидкости белоглазые готовы были совершить любой, даже самый безжалостный поступок. Якобы они продавали все, что имеют, за одну-единственную дозу. Продав свое, принимались за вещи родственников, а когда кончались и они – начинали торговать собой.

Для них не было ничего святого. И ни один человек, оказавшийся поблизости от белоглазых, не мог считать себя в безопасности.

Я замедлил шаг, не желая привлекать к себе внимание. Если воробей спешит – значит, одно из двух: либо попал в беду, либо при деньгах. И так и эдак – легкая добыча.

Белоглазые пребывали в ступоре. Голову на звук шагов поднял лишь один. Я отвел взгляд и как ни в чем не бывало двинулся вперед, однако наркоман заерзал и вытянул руку ладонью вверх.

Я вздохнул. Попытаешься пройти мимо – осложнишь себе жизнь. Кинуть монетку тоже опасно. Стоит белоглазым понять, что я несу дневную добычу Митху, они тут же на меня насядут. Сколько ни дай – все будет мало.

Я прикинулся увечным, согнувшись чуть ли не пополам, словно мучался болями в спине, и закашлялся. Дрожащими пальцами протянул бродяге монетку, сделав вид, что трясучка не дает мне опустить ее в протянутую руку.

На улицах я провел немало времени и навострился различать на ощупь медные ранды, оловянные чипы и железные буны. О серебре и золоте уж не говорю – это несбыточная мечта. Так что в ладонь белоглазого, разумеется, упал оловянный чип.

– Да благословит тебя Брам, – слабым голосом пробормотал я.

Белоглазый зажал чип в руке и привычным плавным движением спрятал его в складки хламиды. Похоже, на белой отраде сидит не первый день. Благодарности не последовало – видать, все силы ушли на то, чтобы посчитать в уме, хватит ли денег на очередную дозу.

Слава богу, его товарищи даже не шевельнулись, и я дошел до конца, где повернул направо, углубляясь в темные закоулки вдали от главной дороги.

Если желаешь сохранить что-то в тайне от других воробьев и им подобных созданий, гнездышко следует вить там, где птицы не летают, – чтобы о нем никто не чирикнул.

Дойдя до середины очередной улочки, я остановился у секции кирпичного забора и нашел место, где строительный раствор потрескался и осыпался. Сунув пальцы в щель, вытащил один кирпич.

За ним лежало мое сокровище. Кое-что хранилось и в спальне воробьиного дома – чтобы не возбуждать подозрений. Однако самое ценное находилось в этом маленьком тайничке. Естественно, всю добычу я в общий котел не сдавал.

В двух холщовых мешочках содержалось целое состояние – для воробья из Оскверненных уж точно. Два медных ранда и восемнадцать оловянных чипов. Для кого-то такие деньги – мелочь, однако мне они гарантировали ночлег и еду на целый месяц.

Разжав руку, я пересчитал монеты, что кинул мне торговец. Пять чипов и один ранд. Неплохая добыча. Не каждый воробей столько зарабатывает за дневную смену. Так или иначе, Митху я должен сдать достойную сумму. Принесешь слишком много – он будет ожидать от тебя новых подвигов, и откладывать станет сложнее. Сдашь мало – накажут, да и следить потом будут более пристально.

Ни того ни другого я себе позволить не мог.

Ранда было бы достаточно, однако весь улов одной монетой? Прошли те времена, когда я мог появляться с подозрительно круглой суммой, так что пришлось отсчитать еще два чипа.

Вполне разумная сумма, которая устроит предводителя воробьев и не заставит его задуматься, не зажал ли я часть добычи. Оставшиеся три чипа присоединились к своим собратьям в тайнике. Вернув кирпич на место, я быстро пошел к концу переулка, и вдруг за спиной раздался резкий свист.

Не оборачиваясь, я припрятал монеты в карман бриджей.

Свист повторился.

– О, маленький воробушек! – Знакомый голос. Габи… Наверняка не один, а с Типу.

Шад…

Я сдержал готовое вырваться проклятие. Ника наверняка патрулирует людные улицы, где работает смена воробьев. Ее место там, где больше риска. Я же устроил тайник в дальних закоулках квартала, а здесь подмоги ожидать не приходилось. И естественно, поблизости ни одного воробья – собаку позвать некому.

Я ускорил шаг, направляясь к выходу из переулка. Сзади раздался топот. Точно двое, и совсем рядом.

Чья-то рука схватила меня за одежду. Воротник туго сдавил горло, и я подался назад. Не дав врагам шанса ударить первыми, развернулся и, выбросив вперед кулак, угодил в лицо Типу. Еще немного, и попал бы костяшками пальцев точно в глаз.

Мальчишка отшатнулся, но хватка не ослабла – как выяснилось, за воротник меня держал Габи. Толстяк, не тратя времени на разговоры, решил меня проучить и отвесил звонкую оплеуху открытой ладонью.

Моя голова мотнулась вбок, и во рту появился привкус железа с солью.

– Похоже, ты забыл наш последний разговор, воробей, – хмыкнул Габи, сжав для убедительности кулак.

Плюнув кровью, я попал толстяку прямо в нос, и его лицо усеяли красные брызги.

– По-моему, это ты все забыл. Ника отделала вас двоих, как…

Мир вокруг окрасился багровым, в глазах на несколько секунд померкло. Вытекшая из ноздри струйка крови смочила мне губы. Нос от удара расплющился, словно блин.

Я зашатался. Не держи меня Габи за воротник – точно упал бы.

– Кажется, я сломал тебе клюв, маленький воробей, – ухмыльнулся он, вытирая с лица плевок.

Сломал, не сломал… Это сейчас большого значения не имело. Болело что так, что этак – какая разница?

– Ну, птичка наконец выучила свои уроки?

Голос Габи звучал словно внутри моей головы. Зрение вернулось, и я понял, что имел в виду толстяк. На земле у моих ног валялись приготовленные для Митху монеты. Моя лепта в общий котел… Деньги, которые обеспечивали мое пропитание и заставляли надеяться, что Митху сдержит свое слово насчет Коли.

– Собери их! – крикнул Габи, и Типу послушно поднял монетки.

– Гляди-ка, снова у него медный ранд. А тебе неплохо подают, воробей.

Я бросил злой взгляд на дружка Габи. Скорчить гневную гримасу не вышло – не позволял разбитый нос, поэтому я лишь прищурился и снова плюнул, вложив в плевок всю душу.

Типу немедленно ответил мне пощечиной – должно быть, брал уроки у Габи. Моя голова снова мотнулась, только на этот раз мир окрасился белым. Крови во рту не было – уже неплохо.

– Мы уже с месяц видим, как ты ныряешь в этот переулок, засранец. – Габи изобразил пальцами шагающего человечка. – Специально тебя поджидали.

Типу осклабился. Похоже, искал повод хорошенько мне врезать. Поводов давать не хотелось.

– В чем дело, воробей? Что случилось с твоим ртом, а?

Габи грубо попытался раздвинуть мне губы и сунуть между ними свой грязный палец. Вопрос был хороший. Как не ответить? Я изо всех сил сжал зубы и терзал его палец до тех пор, пока не ощутил во рту горький привкус горячей крови. Толстяк заорал настолько пронзительно, срывая связки, что у меня едва не подкосились ноги. Потом я получил удар в живот и на несколько мгновений лишился дыхания. Невольно разомкнув челюсти, грохнулся наземь и ударился спиной так, что из легких вышибло последние остатки воздуха.

Не в силах подняться, я наблюдал, как парни таращатся на искалеченный палец Габи. Типу разразился потоком затейливой брани, толстяк же, подвывая, рассказывал, что со мной сделает.

Свои обещания он сдержал.

Первый пинок пришелся в поясницу, и я скорчился от боли. Еще один, теперь в живот. И еще, чтобы жизнь не казалась медом. Разумеется, одним-двумя ударами дело не ограничилось. После пинка в голову глаза заволокло черной пеленой. Дальше меня избивали в полной темноте, и вскоре я уже не мог сказать, куда именно мне врезали, – болело везде.

До сих пор думаю, что они меня там и убили бы, однако жизнь порой любит выкинуть неожиданный фортель.

– Я смотрю, вы двое так ничему и не научились? – раздался крик Ники.

Судя по эху, она стояла в начале переулка.

– Как ты?.. – заблеял то ли Габи, то ли Типу.

– Нас, воробьев, куда больше, чем вы думаете. Мне сообщили – я пришла.

Ника двигалась так быстро, что ее очертания расплывались в воздухе. На раненого Габи она набросилась словно коршун – тот и опомниться не успел. Наша собака вцепилась толстяку в волосы и изо всех сил дернула, а потом всадила кулак ему в шею. Новый удар пришелся в лицо, и влажный хруст удовлетворил мое любопытство: вот, оказывается, с каким звуком ломается нос.

Бедолага Типу заработал пинок в пах. Ника привыкла к своим обязанностям относиться серьезно, поэтому для страховки еще раз махнула ногой, угодив в то же место. Подонки повалились как подкошенные.

В наступившей тишине Ника помогла мне приподняться:

– Обними меня за плечи.

Я закашлялся, и изо рта потекла кровь вперемешку со слюной. Попытался заговорить, но девочка прижала к моим губам сложенный платок.

– Не надо разговаривать. Кровь Брама, Ари! Похоже, ты получаешь удовольствие от побоев?

Едва не захлебнувшись желчью пополам с кровью, я зашипел и вяло оттолкнул платок языком:

– Говорил же, что ты можешь спасти меня еще раз…

Ника улыбнулась, помогая встать.

Увы, Габи и Типу успели сбежать, причем с моими монетами.

– Пойдем-ка домой. Хватит с тебя на сегодня.

Я сделал слабую попытку высвободиться, однако Ника держала меня железной хваткой.

– Мы возвращаемся, Ари. Сколько бы ты сегодня ни принес Митху – пусть всего несколько чипов, – этого будет достаточно. Сам знаешь, он стал совсем по-другому к тебе относиться после того, как ты научил воробьев разным приемчикам. – Ее лицо вдруг омрачилось. – Тем более что несколько наших братьев и сестер пропали.

В ее словах был резон, и все же я не мог позволить себе оступиться. Малейший промах – и Митху будет следить за мной, словно ястреб. Нельзя допустить, чтобы он усомнился в моей способности вносить долю в общий котел. При желании повелитель воробьев вполне мог пустить за мной шпиона, и о тайнике в тихом переулке стало бы известно.

Да, я у него воровал, но другого способа сдержать данное самому себе обещание не было. Как еще добраться до Ашрама? Я ведь поклялся изучить десять формул плетения и оправдать надежды, что возлагал на меня Маграб.

– Я вернусь сам, только мне надо немного побыть одному.

– Зачем, Ари? – вздохнула Ника, взяв меня за подбородок.

– Прошу тебя. У меня есть одна мысль, как раздобыть немного денег. Это безопасно, клянусь!

Девочка покусала губы и все же кивнула.

Проводив ее взглядом, я похромал обратно к тайнику. Убедившись, что в переулке никто не маячит, вытащил кирпич. В горле появился противный кислый привкус, хотя побои здесь были ни при чем. Неприятно расставаться с накоплениями, но делать нечего… Я достал из мешочка ранд и три оловянных чипа.

Митху будет удовлетворен.

Горько вздохнув, я побрел домой, сжимая монеты в кармане. По пути молился, чтобы никто из посыльных Коли не вздумал на меня напасть еще раз. Чем ближе я подходил к колонии воробьев, тем мрачнее становились мысли. С Габи и Типу надо что-то делать. Отдав Митху свою долю, я удалился к себе в комнату, где погрузился в размышления.

Надо придумать такой план, чтобы враги оказались в моей власти, а остальное – дело техники.

32

Бечевка, стекло, лайм

Прошел еще месяц на улицах Кешума, в течение которого я ходил по лезвию бритвы, стараясь не попасть в лапы Габи и Типу. Разумеется, от своих планов я не отказался и регулярно наблюдал за парочкой, плюнув на то, что добычу в дом приношу довольно скромную. Нужно было изучить их обычный распорядок.

Я следил, как дружки разносили дозы белой отрады, и пытался выяснить, какие закоулки они посещают чаще всего. Мои враги были туповаты, но работали здорово, безжалостно устраняя любое возникающее препятствие. С белоглазыми не торговались, цену и условия обозначали твердо и каждый раз получали свое.

Один раз мне едва не изменила выдержка. Чуть не выскочил из засады с кулаками, увидев, как парочка передала флакон с белой отрадой мужчине, которому явно изменила удача. Судя по его виду, наркотик тот никогда не пробовал, просто в силу обстоятельств попал не в то место и не в то время. Отраву он получил бесплатно. Парочка понимала не хуже меня, что после первой дозы бедолага уже никуда не денется – а дальше за наркотик будет платить любые деньги.

Работали Габи с Типу по всему кварталу – от улицы Хадхи до Гадхи, Тиккума и Катри. Маршрут сложный и нерегулярный, однако у Коли, видимо, имелись свои соображения.

Стало быть, передо мной возникал большой выбор улиц и переулков, куда можно заманить недругов, и я запоминал каждый угол и каждый поворот. Во мне росла уверенность: если Габи и Типу вздумают за мной гнаться, я заведу их в такое место, где они окажутся у меня в руках.

К решающему дню следовало сделать кое-какие приготовления.

Вскоре в городе устроили Райан – праздник воздушных змеев. Я залез в свой тайник. Пришлось расстаться с частью накоплений – потребовалась бечевка, обмазанная клеем со стеклянной пылью. Работала эта штука так: прикрепляешь ее к своему змею и, как только он оказывается рядом со змеем конкурента, натягиваешь. Если все сделать аккуратно, то перетрешь чужую бечевку и воздушный змей соперника улетит в небо. Только мне приспособление требовалось для иных целей.

Я потихоньку спустил свои сбережения, оставив в тайнике последний заветный ранд, но затраты того стоили.

* * *

На улице Гадхи торговали и галантереей, и промышленными товарами. Чего тут только не было: рулоны шелка и пенька, рубашки, штаны и шарфы… Еду и пряности здесь не продавали, глины, мрамора и камня на прилавках тоже не увидишь. В основном ткани и все, что из них шьют. На улице выступали менестрели и ряженые – монетки им кидали охотно.

Тут прогуливались женщины, которых я обходил стороной. За скромную плату каждая из них была готова доставить мужчине низменные удовольствия, а уж за железный бун клиента ждало нечто особенное. Приторговывали на Гадхи и белой отрадой. От людей, посещавших эти места, воробьи держались подальше. От таких жди беды. Ребенка из Оскверненных здесь ждали разнообразные опасности.

Две трети дневной свечи уже выгорели – значит, до полудня еще час. Скоро Габи и Типу появятся в переулке, где их ждут постоянные покупатели белой отрады.

Я запихнул в рот дольку апельсина. Кожуру оставил – пригодится. Скользнув в переулок, дошел до дальнего конца, откуда должны появиться мои враги.

Ждать пришлось недолго: через некоторое время узкая улочка наполнилась хриплыми голосами. Габи… Втирает очередному белоглазому, какое наслаждение его ждет, сколько нужно заплатить и когда он появится следующий раз. Цену толстяк задирал, однако, учитывая, с кем имел дело, возражений не последовало. Белоглазый скорее мать продаст, чем рискнет заспорить и в итоге потерять дозу.

Сделка состоялась; голоса Габи и Типу зазвучали громче. Приятели приближались к моему укрытию.

Я вышел на свет и улыбнулся, подбрасывая на ладони дольку апельсина. Враги меня не заметили – настолько были заняты пересчетом выручки. Сейчас они получат хороший урок.

Подняв с земли камень, я завернул его в припасенную заранее кожуру и швырнул в лицо Габи. Снаряд угодил прямо в глаз, и по лицу толстяка потек апельсиновый сок.

Габи взвыл, схватившись за лицо, и выронил монеты.

Типу – надо отдать ему должное – не растерялся и мигом подобрал деньги, а уж потом обернулся к другу. Приятели не сразу поняли, кто перед ними стоит.

Габи тяжело задышал и оскалился, словно дикий пес:

– Ты!

Бесшабашно ухмыльнувшись, я издал птичью трель.

– Как глаз?

– Я тебя убью, маленький засранец! Я тебя… – Он наглядно показал, как свернет мне шею. – Тебе конец!

– Что ты хвастаешься? Возьми да попробуй! Слабо?

Я еще раз улыбнулся, зачирикал и пошел к выходу из переулка. Габи издал нечто среднее между ревом слона и визгом разгневанного кота. Пожалуй, на подобные звуки способна лишь глотка мальчика, превращающегося в юношу, и мне не забыть их до конца жизни.

Я набрал воздуха, готовясь дать стрекача, и парочка кинулась за мной.

Кровь Брама, да он разозлился куда сильнее, чем я рассчитывал…

Я припустил со всех ног. Петляя по переулкам, время от времени замедлял бег: хотел убедиться, что Габи и Типу меня не потеряли. Сначала держался улочек, на которых обычно работали мои недруги – пусть им будет проще меня преследовать, зато об осторожности они забудут напрочь.

Затем пошли улицы, которые приятели посещали редко, и наконец мы выскочили в закоулок, в котором я заранее расставил западню, зная, что сюда не зайдет даже случайный прохожий.

От стены к стене протянулись тонкие – не толще волоска – и очень прочные бечевки. Не знаешь, куда смотреть, – в жизни не заметишь. Если нет солнца – вообще ничего не увидишь.

Я резко остановился и аккуратно пролез между невидимыми, покрытыми стеклянной пылью нитями, потратив на маневр чуть больше времени, чем рассчитывал.

Оказавшись по ту сторону ловушки, подбежал к полуразвалившейся каменной стене. Мальчишке, привыкшему подниматься на кровать по лестнице из гвоздей, не составляло труда вскарабкаться по выбоинам.

Старые, а теперь еще больше затвердевшие мозоли помогли прекрасно, и я взлетел на самый верх, потом на крышу и остановился, поджидая врагов.

Первым у ловушки появился Габи.

Наткнувшись на бечевки, он запутался и большинство из них сорвал, и все же моя западня предназначение выполнила.

Толстяк завизжал, беспорядочно хватаясь за места порезов, и покатился по земле, лишь усугубляя свое положение. Бечевки цеплялись за его тело и натягивались все туже, впиваясь в плоть, словно бритва.

Типу, следовавший по пятам за дружком, кувыркнулся через его тушу и тоже угодил в ловушку. Их тела покрылись кровавыми ссадинами и порезами. Ничего опасного для жизни, однако шрамы останутся навсегда. Шрамы – и память.

Я вполне мог оставить их в закоулке, но рассерженный воробей – страшная птица. Она способна заклевать куда более крупного противника – была бы причина. А у меня причин хватало.

На крыше имелся хороший запас стеклянных бутылок, которые я постепенно собирал на улицах. Подбросив одну из них в руке, я швырнул ее в недругов. Первый бросок пришелся мимо – бутылка раскололась между телами поверженных врагов. Неважно. Пытаясь подняться с земли, Габи оперся ладонью прямо на острые осколки.

В закоулке раздался дикий крик.

Вниз полетело еще несколько бутылок, и несколько из них угодили точно в цель. Похоже, посыльным Коли было настолько больно, что пара метких бросков особой погоды не сделала.

Ах… Нет, так дело не пойдет.

Я схватил помятое ведро, которое украл загодя. Теперь важно не разлить понапрасну плескавшуюся в нем драгоценную жидкость. Целый месяц покупал лаймы, собирал на свалках негодные, выброшенные; порой попадались и совсем свежие. Каждую каплю едкого сока я тщательно выжимал в ведерко.

Пробравшись по коньку крыши, я остановился точно над местом, где барахтались два тела.

– Надеюсь, вы оба будете целый месяц гадить кровью! А когда следующий раз решите напасть на воробья – вспомните о сегодняшнем дне. Горите в аду вместе со своим Коли!

Я опрокинул ведро.

Мое пожелание сбылось – на подонков вылился адский огонь.

Я некоторое время наблюдал за их конвульсиями. Враги выли, тряслись и пытались одновременно расчесать свои порезы, в которые угодил сок лайма. Каждое движение причиняло им все бóльшие муки.

Можно было бы еще посидеть на крыше, наслаждаясь зрелищем, но шум наверняка привлечет сюда кутри – блюстителей порядка. Набегут охранники богатых купцов… Они спали и видели, как бы очистить Золотой Путь и торговые улицы от подобных нам отбросов. Жестокости этим псам не занимать.

Спустившись по стене, я подобрался поближе к извивающимся телам.

Правый глаз Габи заплыл кровью. Он с ненавистью следил, как я, пройдя мимо, наклонился над упавшими на землю деньгами. Вся их дневная выручка!

Два медных ранда и пара десятков чипов – то есть еще почти ранд. Я собрал монеты в кучку, настороженно посматривая на Габи и Типу. К счастью, им было не до меня.

Ну и отлично.

Поступком своим я не гордился, скорее наоборот, и все же считал его необходимым. А необходимость часто перевешивает самые благие намерения.

Не сомневаюсь, что философы, книжные черви и монахи придерживаются иного мнения, однако для ребенка, которого некому защитить, первейшей жизненной необходимостью является безопасность. Пища, ночлег, отражение возникающих угроз.

Впрочем, удовольствие от сражения я получил большое. Врать не стану.

Подняв монеты, я шагнул к выходу на улицу. Габи что-то забубнил мне в спину, однако прислушиваться к его бормотанию не хотелось. Перед уходом взглянул на парочку через плечо:

– Если еще раз попытаетесь на меня напасть – вам придется в тысячу раз хуже, клянусь! Я придумаю способ. Найду вашу берлогу и спалю ее ночью вместе с вами, Коли и всей его белой отрадой. Никого в живых не оставлю!

Я не шутил, и Габи, похоже, это понимал.

Оставив подонков зализывать раны, я побежал к тайнику. В кулаке у меня была зажата немалая сумма, однако для Митху я за целый день ничего не заработал. На какой-то миг меня охватила жадность, и внутренний голос настойчиво зашептал, что надо убрать в тайник два ранда. Итого за кирпичом лежало бы уже три. Голосок я подавил и убрал в мешочек один ранд и десять чипов.

Еще столько же придется отдать предводителю воробьев. Стало быть, в тайнике останется два ранда и десять чипов. Мое состояние росло.

Решив, что на сегодня беготни хватит, я направился домой, по пути вознаградив себя приобретенным у уличного торговца ломтиком манго. Значит, Митху достанется ранд и восемь чипов. Впрочем, откуда ему знать, сколько у меня было на руках…

33

Обещания

Восемь месяцев, проведенных на улицах, обострили мой ум. Мыслительные процессы ускорились – кто бы мог подумать, что такое возможно? Я развивался в разных направлениях, чего нельзя было сказать о занятиях с Маграбом. Навыки сворачивания ткани разума отошли на второй план и осели в дальних уголках мозга, покрывшись пылью и паутиной. Горящая свеча превратилась в мерцающую искорку, изо всех сил боровшуюся за жизнь. Театр Халима остался за наглухо запертой дверью.

Ари-воробью все это не требовалось.

Ари-воробью нужны были самые простые вещи: немного свободного времени, тайник, где можно хранить накопления, и уверенность в том, что исполнится давнее обещание о мести.

Однако мне еще суждено было узнать – обещания дают для того, чтобы их нарушить.

* * *

В то утро я проснулся раньше обычного. Смена не скоро. Последние два месяца Митху обучал меня искусству щипача. Показывал, как нужно отвлекать людей, чтобы их мысли сосредоточились на чем угодно, только не на кошеле с деньгами. Я даже получил от него специальный воровской нож – тонкое заостренное лезвие без каких-либо украшений. Отличный инструмент для воробья. С легкостью перережет любую тесемку, любой шнурок. Чик – и кошель твой.

Я по привычке проверил сундук в ногах кровати. В нем я держал некоторые ценности – например, деревянную лошадку с гривой из настоящего конского волоса. Еще там хранились кое-какие изделия из стекла – маленькие разноцветные цветочки. Может, они ничего и не стоили, но смотреть на них мне нравилось. Какая разница? Пусть будут. Также в сундуке лежали точильный брусок для ножа – подарок Митху – и гладкий кусок зеленого камня, цветом напоминавший мох. Имел ли он ценность и как назывался – я не знал. Для мальчика, у которого сокровищ раз, два и обчелся, эти вещи были особенными.

Наконец я дошел до книги.

Какое-то время после пожара в театре я честно пытался продолжать тренировки с гранями разума и горящей свечой, но похвастать было нечем, и снять плетение с книги мне не удалось.

Закрыв ящик, я вышел из комнаты и направился в покои Митху. Двойные двери были чуть приоткрыты – почему бы не заглянуть в щелку?

Митху сидел на подушках, скрестив ноги, и пускал в воздух клубы дыма. Билу подсчитывал деньги, поступившие после предыдущей смены. Аскар отдыхал, затягиваясь трубкой по очереди с хозяином. Похоже, все в приличном настроении.

Я тихонько постучал костяшками пальцев по двери и замер в ожидании.

– Кто там? – лениво спросил предводитель воробьев.

– Это Ари, аба.

– А-а-а, Ари… – Мое короткое имя он произносил, перекатывая букву «р» и растягивая гласные. – Давай-давай, заходи.

Я толкнул дверь и, пройдя в центр комнаты, остановился в двенадцати шагах от Митху, как у нас было заведено.

Сделав еще одну затяжку, он оглядел меня с ног до головы и дернул подбородком, задав немой вопрос.

– Я рано проснулся и кое о чем размышлял, аба. Могу я с тобой поговорить?

Митху кивнул и сделал знак рукой:

– Говори-говори. Ты честно заработал это право.

Я сглотнул ком в горле. Спросить хотелось о многом, и Митху, скорее всего, ответит, однако начинать с самого важного опасно – повелитель воробьев может разозлиться. Халим как-то рассказывал мне об искусстве вести беседу и настаивал, что к цели разговора следует подходить постепенно. Начинать нужно с малого, не слишком отклоняясь от самого важного.

Так и сделаем.

– Я насчет пропавших воробьев, моих сестер и братьев.

Митху кивнул и вновь затянулся:

– М-м-м… Ты за них переживаешь?

Я мотнул головой.

– Знаю, это тяжело, Ари. И все же иногда спасенные мною птички желают вырваться на волю. Стараюсь не держать на них обиды. Кому-то не нравится в моем доме, другие не выдерживают воробьиной жизни, третьих не устраивают мои условия. Они забирают свои сокровища и ударяются в бега.

Митху нахмурился, поник и уперся взглядом в пол:

– Кто знает, возможно, тут есть моя вина… Наверное, я сам даю им возможность сбежать, позволяя собирать ценные вещички. Со временем воробьи их продают и получают кое-какие деньги для побега. Видимо, я недостаточно хороший отец.

Митху в жизни не проронил слезинки, иначе я решил бы, что он вот-вот заплачет. Но, судя по всему, наш приемный отец на такое не способен.

– А что думаешь ты, Ари? Я плохо забочусь о своих птичках?

Мне стало стыдно. Митху принимал нас под свое крылышко, не интересуясь, какой мы касты, не выспрашивая, чем мы занимались раньше. Закрывал глаза на отсутствие воровских навыков и прочих воробьиных умений. Давал нам больше, чем мог потребовать ничего не имеющий за душой ребенок.

– Ничего подобного, аба. Мы тебе очень благодарны. – Я положил руку на сердце. – Просто беспокоюсь, вот и все. Мы ведь уже несколько месяцев не подбирали новых птичек.

– И ты опасаешься, что наша маленькая колония продолжит уменьшаться? – предвосхитил следующий вопрос Митху. – Боишься потерять еще одну семью?

На сердце вдруг потяжелело. Вопрос приемного отца пробудил воспоминания, которые я старался запрятать подальше. Потерять еще одну семью… Только на этот раз речь шла о медленном ее исчезновении. Точно так же тяжело на душе становилось, стоило только задуматься о мести и о данном Маграбу обещании.

Грустные мысли заставили меня немедля перейти к главному. Собравшись с духом, я продолжил:

– Да, аба, боюсь. Но это еще не все.

Наступила тишина, которую нарушало лишь дыхание Аскара и Митху, выпускавших из легких клубы дыма, да звон монет, которые Билу складывал в аккуратные кучки.

Митху хмыкнул. Разрешает продолжить?

– Коли…

Единственное слово упало между нами, словно камень на стекло, и все вновь замолчали. Трое мужчин скрестили на мне взгляды. Теперь в их глазах читалось внимание, которого прежде не было.

Положив дымящуюся трубку на пол, Митху сложил пальцы домиком:

– Что – Коли?

Я замялся, раздумывая, как лучше подобраться к тому, что меня интересовало. Перед глазами стояла запертая дверь с выбитым на ней именем: «Ниша». С нее и начнем.

– Помнишь, я рассказывал об одной подружке?

– Да-да, – откинулся на подушки Митху. – Ты еще беспокоился, что она состоит при Коли.

Я молча кивнул.

– Прости, Ари-ча, сынок. О ней ничего не слышно. А раз так – боюсь, она в куда худшей беде, чем мы с тобой предполагали. И вряд ли я чем-то смогу ей помочь.

Я склонил голову к плечу, ожидая пояснений.

Митху устало покачал головой, словно не хотел продолжать.

– Ах, Ари… Дела не очень хороши. Уверен, что желаешь знать правду?

Плохую правду я на самом деле знать не хотел, однако во мне бурлили гнев и огонь, бродили ужасные мысли о Коли, и я ответил утвердительно.

– Боюсь, Коли она больше неинтересна. В подобных случаях он находит способы выжать из мальчика или девочки, которые уже не могут быть посыльными, что-то еще. Сдает их в грязные заведения, понимаешь?

Я стиснул зубы и уставился в пол, опасаясь своего языка. Руки непроизвольно сжались в кулаки, и я потряс кистями, пытаясь сохранить спокойствие. Тщетно – в моем сердце смешались пламя и горечь.

– Мне жаль, маленькая птичка, правда жаль. Если твою подружку постигла подобная участь – я не знаю, как ее найти. И вызволить ее у меня нет никакой возможности. Аскар и Билу – сильные парни, не спорю, но я не могу просить от них слишком многого. Коли – настоящее чудовище.

Ты еще не знаешь, какой он на самом деле монстр…

– У него на поводке целая свора псов. Коли не задумываясь пустит кровь любому, кто встанет на пути. Зарежет, убьет! Воробьи подобными вещами не занимаются. Этак беды не оберешься, а кошель наш довольно тощий, мы ведь не торгуем белой отрадой. Потому и нет у меня лишних денег, чтобы выпутываться из неприятностей, понимаешь?

Понимать я понимал, однако заявление Митху мне не понравилось.

– Кое-что еще, аба.

Если продолжать думать о судьбе Ниши, гнев, кипящий в груди, вырвется наружу. Я отогнал тревожные мысли. Плохо, что пришлось отступить. Плохо, но так надо.

– Хотел напомнить о твоем обещании насчет Коли. Прошло уже восемь месяцев. Не могу отделаться от мыслей о нем и о том, чего он меня лишил. – Забыв о правилах, я сделал шаг вперед. – Ты поклялся, что однажды мы придем по его душу и заберем то, что он отнял у нас. Я не понимаю, почему мы до сих пор этого не сделали, аба. Почему все еще не приставили нож к горлу Коли? – Я сделал еще несколько шагов, все еще сжимая кулаки и по-прежнему стараясь держать себя в руках. – Объясни мне, аба. Объясни…

Говорил я негромко и ни разу не повысил голос. Впрочем, порой от подобного шепота крошится строительный раствор в кирпичных стенах.

Митху обменялся взглядами с Аскаром и Билу, словно о чем-то с ними переговорил, а затем посмотрел на меня:

– Все не так просто, Ари-ча.

Он поднялся с подушек, и я, сообразив, что приблизился к нему едва ли не вплотную, задумался – не отойти ли на положенное расстояние. Однако Митху сам сделал шаг вперед и, положив руки мне на плечи, слегка встряхнул.

– У Коли слишком много возможностей, много людей, сторожевых собак и прочих марионеток. Ножей и мечей тоже хватает. Наш замысел требует времени, нуждается в тщательном обдумывании. И мы думаем, Ари-ча. Знаешь, что мне пришло в голову?

Я ответил вопросительным взглядом.

– Нам нужно спалить его запасы белой отрады и само здание, где Коли ее смешивает, а еще позаботиться о работниках и посыльных, которые там будут. Задача нелегкая, Ари. Очень нелегкая. – Он сжал мои плечи. – Но все сбудется. Не знаю когда, и все же я хочу увидеть, как Коли сгорит. Мы оба хотим, и это случится.

Я тяжело сглотнул, приняв его объяснение. А что оставалось делать? Собственных возможностей и планов у меня не было. Как бы я ни был разочарован, остальные обещания Митху все-таки сдерживал.

– Извини, аба. Просто…

Я запнулся и снова невольно сжал кулаки.

– Все понимаю. Тебе тяжело. Но ненависть дает тебе силы жить дальше. Думаешь, я не знаю? Хорошо, что жажда мщения держит тебя на плаву, Ари, только не позволяй ей лишить тебя главного: семьи, дома. Ты нужен воробьям больше, чем тебе нужна месть.

Я нужен своей семье…

Никогда не думал в подобном ключе. Слова Митху звучали разумно. Ведь я научил воробьев некоторым приемам театрального искусства, и они стали действовать на улице куда лучше. Кто знает – вдруг со временем я смогу дать им что-то еще?

– Тебе легче, Ари-ча?

Мне и вправду стало немного лучше.

– Да, аба. Спасибо тебе.

– Вот и хорошо. – Пожалуй, он обращался даже не ко мне, а к Аскару и Билу. – Последние месяцы ты работал просто здорово.

– Ну да…

– Не допустил ни одной оплошности. Все четко – долю отдавал именно такую, какой я и ожидал, до последней монетки.

Митху вперил в меня взгляд ничего не выражающих глаз, и я слегка занервничал.

– Конечно…

Интересно, знает ли он, сколько я притырил? Знает ли, что каждый раз, когда улов был невелик, я жертвовал парой-тройкой монет из копилки? Неужто Ника выяснила, что у меня есть тайник, и доложила Митху?

Во рту у меня вдруг пересохло.

– Ты хороший воробей, Ари. – Он по-дружески похлопал меня по щеке. – Возьми-ка сегодня выходной. Я скажу Джагги и Нике, чтобы они на твой взнос не рассчитывали. Поди прогуляйся, купи себе сладостей. Может, девчонку себе подыщешь, – шаловливо подмигнул Митху. – Выходной – отличная возможность привести мысли в порядок.

Он махнул Билу, тот одним движением отделил от горки монет десять оловянных чипов, и Митху втиснул их мне в руку.

Я растерянно моргнул, уставившись на деньги, и перевел взгляд на повелителя воробьев:

– Аба…

– Сладости бесплатно не раздают, сынок. Иди, иди, – добавил он, улыбнувшись.

– Спасибо! Я… Спасибо тебе!

Зажав монеты в кулаке, я пошел к выходу, еле сдерживаясь, чтобы не перейти на бег.

Странно, как горстка мелочи может изменить настроение! Только что я пылал гневом, приставал к Митху с вопросами, и вот… Однако такое случается сплошь и рядом. Несколько кусочков вожделенного металла – глядишь, человек отвлекся. Только разве мальчишке понять, что его, по сути, купили?

Итак, после разговора у меня появились конкретные ответы, свободное время и деньги в кармане. Что еще нужно?

* * *

Выйдя в общий зал, я едва не запрыгал, словно щенок. Ко мне тихо, будто подкрадывающаяся к птице кошка, скользнула Ника:

– Похоже, ты в отличном настроении?

– Как обычно, когда ты рядом, – улыбнулся я.

Она закатила глаза, и все же ее щеки тронул румянец.

– Можно не орать? Еще кто-нибудь услышит и доложит Митху. – Сжав кулак, она ткнула меня в плечо.

Я сморщился, потер ушибленное место и уставился на девочку.

– Ладно, не прикидывайся! – Погладив меня по руке, она продолжила: – Что ты здесь делаешь в такую рань? Перемена свечей еще не скоро, времени до смены полно.

Я рассказал Нике о предложении Митху, и ее глаза округлились при виде пригоршни чипов.

– Он… дал тебе денег? Не может быть… Нет, я вижу твои чипы, но Митху никогда не раздает монеты.

Я убрал деньги в карман, не желая рисоваться перед воробьями.

– А вот дал. И, кстати, рассказал, куда деваются наши братья и сестры. Даже не верится…

– Мне тоже не верится.

Я кивнул.

– Нет, Ари, ты меня не понял. Я хочу сказать, что действительно не верю в эти россказни. С чего они вдруг убегают? Им и идти-то некуда!

Я передал ей слово в слово разговор с Митху, и стоило произнести его версию вслух, как она тут же показалась лишенной всякого смысла.

– Куда они все ушли, Ари? Куда? Сколько можно протянуть на несколько чипов? Вряд ли каждому из них удалось скопить больше, ведь никто не крадет деньги у Митху. Это невозможно…

Я прикусил губу. Выходит, о моей заначке Ника не знает. Уже что-то.

– Ты права. Непонятно. Но почему же они убежали?

– Понятия не имею. Я обеспокоена, Ари. Вообще, нам не стоит об этом говорить прямо здесь. Я собираюсь немного пройтись по городу, прежде чем приступить к собачьим обязанностям. Пойдем вместе?

Провести час наедине с Никой? Ну, совсем наедине на улицах Кешума не получится, но разве я мог отказаться?

Она взяла меня за руку. Мы вышли из воробьиного дома и тут же очутились в суете шумного города. На десять оловянных чипов не больно-то разгуляешься, однако можно почувствовать себя человеком, а не воробьем. Впрочем, золота у нас в карманах не водилось никогда, так что сравнить было не с чем.

Почти сразу мы наткнулись на женщину с торговой тележкой из блестящего металла, по обводам которой бежала какая-то затейливая надпись. Торговка была приятной и далеко не молодой женщиной. Тележка обеспечивала ей пропитание и одновременно служила опорой вместо палочки. Подзывая нас, старушка бодро замахала рукой. Из приоткрытой крышки жестяного короба просачивался легкий дымок.

Мы с Никой замерли, разглядывая чуднóе приспособление.

– Не бойтесь, дети. У меня здесь немного волшебства.

Если до ее слов я немного осторожничал, то теперь взглянул на женщину с откровенным подозрением и еще раз изучил короб, пытаясь разгадать, что там за фокус.

– Что за волшебство такое?

Она сдвинула крышку, и дым исчез.

– Маленькие чудеса – их творят в Ашраме.

Я заморгал. Ничто в этом устройстве не говорило мне о плетениях, которые мы обсуждали с Маграбом.

– А все-таки?

– Я секретами не торгую, мальчик. Продаю вкусности – например, замороженный крем со вкусом манго, кухли. Или хотите колотого льда с розовым сиропом? У меня и такое имеется – для хорошенькой маленькой дамочки, а?

Я неуверенно мотнул головой. Хотелось угостить Нику, и в то же время меня разбирало любопытство: как работает ящик?

– Сколько стоит?

– Пять чипов.

– За две порции сладостей? – фыркнул я. – За такие деньги можно купить нормальной еды!

– Ну, само угощение не из дешевых, да и устройство дорогое, – пожала плечами женщина. – Я уплатила за него приличные деньги плетущим с севера. Это в горах, далеко отсюда. Очень далеко. Представляешь, сколько стоит туда доехать? Впрочем, где тебе – ты ведь всю жизнь прожил в Кешуме… Никогда не видел чужого неба, да и здесь знаешь не больше десятка улиц.

Я сердито зыркнул на торговку, однако возразить было нечего. Она права. Ну, почти. Поворчав, я отсчитал монетки.

– И все-таки, что делает твоя машина?

Забрав деньги, женщина просияла, и чипы тут же исчезли, словно по волшебству. Вытащив большую деревянную ложку размером с мою руку, она погрузила ее в таинственный ящик. Оттуда снова повалил непонятный дым.

Я ощутил повеявшую изнутри странную прохладу. Стало быть, это вовсе не дым? Торговка набрала полную ложку прозрачных кристаллов и под моим изумленным взглядом пересыпала их в маленькую чашу.

Заметив мое удивление, объяснила:

– Это лед. Вода в ящике замерзает и становится твердой. В северных горах такого добра полно. Устройство, которое продали мне плетущие, сохраняет внутри холод и отгоняет жару. Если воду оставить внутри надолго – она превращается в лед.

Торговка достала флакон с красной жидкостью типа густого масла, вылила немного на горку льда и передала чашу Нике.

В глазах девочки смешались опаска и радостное волнение. Встретив ее взгляд, я пожал плечами. Посоветовать было нечего. Ника сунула в рот первую ложечку, сморщилась, а затем зажмурилась от удовольствия:

– Холодное, но сладкое. Очень сладкое!

По ее лицу промелькнула теплая улыбка, способная растопить лед в ящике старухи, а та начала готовить угощение для меня. Смешала в чаше мякоть очищенного манго, кусочки льда и нечто, напоминающее холодное молоко, фисташки и кардамон, и я, по примеру Ники, бесстрашно закинул в рот полную ложку.

По нёбу растеклась ледяная волна – даже глаза замерзли. Я поморщился, потом решил, что чудесный вкус на языке перевешивает неприятные ощущения от холода. Доев, мы отдали чаши с ложками женщине, и я вспомнил, что хотел спросить:

– Насколько далеко до Ашрама?

Торговка вскинула бровь, укладывая посуду в специальный отсек:

– На телеге, верхом или пешком? Хм… Я добиралась по меньшей мере полтора цикла. Останавливалась только на ночлег, а бывало, что обходилась и без сна. И денег потратила немало, мальчик. Спустила все свои накопления. С другой стороны, сыновья мои живут своей жизнью, дочери вышли замуж, муж давным-давно в могиле. Так что у доброй Ати Нан теперь единственный передвижной ларек с мороженым на весь Кешум, а то и на весь Абхар. Путешествие того стоило.

Она замолчала и двинулась по улице, насвистывая песенку.

Погрузившись в раздумья, мы с Никой побрели дальше. Через некоторое время я заметил пару воробьев. Те тоже нас увидели и побежали навстречу.

– Вот и кончилась наша спокойная прогулка…

– Ничего, не последний раз, – ткнула меня локотком Ника, провела пальцем по щеке и переключилась на подходящую парочку: – Эй, Шипу, Мони, что стряслось? Ведь свечу еще не сменили, время есть?

Шипу и Мони, как и большинство воробьев, на первый взгляд ничем не отличались от своих товарищей. Сказать, что они девочки, мог лишь тот, кто знал их не первый день. Темные волосы на поверку оказывались каштановыми – если приглядеться на свету. Обе смотрели на мир карими глазами цвета крепкого чая с толикой молока. Девчонкам было не больше десяти.

– Плохой день, Ника, – вздохнула Шипу.

– Плохой день… – эхом повторила за сестрой Мони.

– Мы сегодня заработали совсем мало, – нахмурилась Шипу и нервно оглянулась, словно опасаясь, что из-за угла выскочит Митху и отчитает нерадивых воробьев.

Я положил руку ей на плечо и по-дружески встряхнул:

– Все будет хорошо. Ну, сегодня не повезло, повезет завтра… Кстати, насколько мало?

– Вот, на двоих, – выставила она ладошку с единственным чипом.

Я тяжело вздохнул. И правда, курам на смех. Даже не думал, что подобное возможно в богатой Империи Мутри. Если ты принес единственный чип – значит, либо пренебрегал обязанностями, либо просто выбрасывал заработанные монетки в канаву.

– Все будет хорошо, – повторил я. – Мы с Никой постараемся уладить с Митху это недоразумение.

Шипу с Мони одновременно схватили меня за рукав:

– Ничего не получится! Мы не хотим исчезнуть, как остальные воробьи!

У меня от неожиданности отвалилась челюсть. Приятный вкус мороженого куда-то исчез, и во рту враз пересохло.

– Что вы хотите сказать? – Вопрос я задал сестрам, хотя смотрел в глаза Нике.

– Те воробьи, которые пропали… Говоруны и щипачи из них были не очень. – Мони смотрела на меня как на недоумка.

По правде говоря, так оно и было.

– Ника… это правда?

Если кто и представлял себе, сколько монет сдает каждый воробей, – то только Ника и Джагги. Лишь им Митху доверял подсчитывать дневной улов, а потом за ними перепроверял.

Девочка поджала губы, и взгляд ее затуманился. По улице сновали сотни людей, но, по-моему, сейчас она не видела ни улицы, ни прохожих.

– Все верно. Каждый из пропавших воробьев несколько дней кряду выглядел не лучшим образом. Может, не целый цикл подряд, но близко к этому.

Соответственно, такие воробьи имели меньше всего накоплений – даже на фоне отчаянной нищеты товарищей по колонии.

– В чем тут, по-твоему, дело, Ника? – тихо спросил я.

– Не знаю. И не уверена, что хочу знать.

Ее ответ сказал мне о многом, да у меня и без того появилась догадка. Вот только как теперь с этим быть?

– Скажи, какой улов был худшим в этом цикле?

– Три оловянных чипа за день.

Я поморщился. У нас на руках оставалось пять – вдруг такой суммы хватит, чтобы выручить девчонок из беды?

– Шипу, держи.

Я высыпал в протянутую ладошку девочки всю мелочь и загнул ее пальцы.

– Поделись с сестрой. Один чип у вас есть, так что получится по три на брата. Ника, а ты посчитаешь, как будто они принесли по шесть.

Она округлила глаза:

– Что? У них лишь по три, откуда возьмется двенадцать? Ари, я не могу обманывать Митху, он ведь все пересчитает и поймет.

– Да, это ложь, но скоро мы превратим ее в правду, – заявил я, вытащив спрятанный под рубашкой шарф. – У нас будет еще шесть чипов, клянусь!

Обняв Нику, я бросился бежать, оставив девочек ждать меня на улице.

Митху не ошибался. У меня действительно была семья, и она во мне нуждалась. Театральной семье я помочь не смог, зато выручу воробьиную.

34

Проливающий кровь

Добиться успеха я мог двумя способами: вымолить монету у прохожих или срезать чей-нибудь кошель. Вот только времени не было ни на то, ни на другое. Я бежал изо всех сил, но после улицы Хадхи основные дороги оказались настолько забиты людьми, что до нужного мне места добрался позже, чем рассчитывал.

Похоже, сегодня в Кешум пожаловало просто несметное количество путников с Золотого Пути. Купцы разных мастей, стремясь расторговаться, выгружали товар прямо посреди улицы – а может, просто пытались меня задержать.

Я побежал по глухим переулкам и почти никому не знакомым дорожкам, направляясь к тайнику. Добравшись до него, встал как вкопанный: кирпич в стене лежал криво, будто его вытащили, а затем поспешно сунули обратно. В груди у меня похолодело не хуже, чем в волшебном ящике продавщицы мороженого. В голове возникла звенящая пустота.

Неужели кто-то обнаружил мое тайное место?

Дрожащими пальцами я коснулся кирпича. В глубине души трусливо подумал – не оставить ли его на месте, будто ничего не случилось?

Пока держишь глаза закрытыми, воображение может играть с тобой в самые фантастические игры, что бы ни случилось в реальности. Со временем начинаешь верить в собственную искусную ложь.

До тех пор пока не суну нос в тайник – мое сокровище на месте.

И все же я извлек кирпич, уронил его на землю и заглянул внутрь. Кирпич раскололся, а с ним – и мое сердце.

В выемке лежала мертвая птица с согнутой под ужасным неестественным углом шейкой. Воробей… Птица была наполовину ощипана, и стены тайника окрасились кровью. Ее тело стягивал обрывок бечевки, покрытой стеклянной пылью.

Та самая леска, которую используют против чужих воздушных змеев. Или для мести двум мальчикам, когда-то тебя избившим…

Я сунул руку в дырку, и мои веки затрепетали. На ресницах повисли слезы. В тайнике остались считаные металлические кружочки, которые кто-то выложил ровной линией. Одиннадцать чипов. Ровно столько, сколько дней вмещает цикл Империи Мутри. Одиннадцать дней потратил Брам, чтобы вынести вердикт сбившимся с пути истинного людям.

Вердикт…

Одиннадцать монет, одиннадцать зернышек…

Так это послание, которое я должен разгадать?

Один цикл, считая от сегодняшнего дня, и с одним из воробьев Митху случится что-то ужасное.

Причем понятно с кем. Со мной.

У меня отняли дорогой и привычный мир. Голоса, которые я слышал с детства. Лица тех, кто окликал по имени, делил со мной трапезу, тех, кто был ко мне добр…

Все это я потерял.

Мне дали обещание восстановить справедливость, возможность создать собственные накопления и получить уверенность в том, что я в безопасности.

У меня украли надежду.

Мои внутренности скрутило в тугой узел, и я сжал челюсти так, что мог бы расколоть камень. В сердце зародился вопль, способный перекрыть уличный шум большого города.

Крик замер внутри.

Я выдохнул и рассовал монеты по карманам, решив оставить загадку на потом. Сегодня надо думать о сегодняшнем дне, а завтра будет видно. Семья во мне нуждается, это самое главное.

Покинув проклятый переулок, я оставил в нем планы по побегу из Кешума. Обещание, данное Маграбу, выполнить не суждено.

Скорее всего, здесь замешаны Габи и Типу. Сейчас разберусь с Шипу и Мони, а потом окончательно решу вопрос с этими подонками, что следовало сделать давным-давно.

Я набрал такую скорость, что люди расступались на моем пути, чего неприкасаемый, вечно голодный воробей ожидать был не вправе. Никто сейчас не смотрел на меня как на маленького негодяя, заслуживающего лишь подзатыльника или пары монет, – лишь бы убрался с дороги.

Пришлось рявкнуть на бегу на уличного торговца с тележкой, который решил пересечь улицу перед самым моим носом. Другого времени не нашел!

Мужчина шарахнулся, будто в зад ему ткнули раскаленным прутом, и, взвизгнув, отскочил в сторону вместе с тележкой.

Девчонки меня ждали на том же месте. Ника сразу кинулась мне навстречу:

– Я решила, что мысль соврать Митху, а потом ждать, когда ты добудешь несколько монет, – дурацкая.

Моя слабая улыбка исчезла так же быстро, как и появилась. Во всяком случае, Ника в моем обещании не усомнилась.

– Вот, держи. – Я протянул ей пригоршню чипов. – Хорошо, что ты не соврала, иначе я тоже почувствовал бы себя обманщиком. Похоже, мне удалось раздобыть не шесть, а даже больше.

Мони и Шипу уставились на деньги, затем на меня и бросились ко мне с объятиями.

– Хватит, прекратите! – сопротивлялся я, едва не лишившись дыхания, а эти двое не давали мне продохнуть. – Слезайте, быстро!

Девочки успокоились и сложили свои монетки с теми, что принес я.

– Спасибо, Ари! Спасибо! – крикнули они в один голос.

Поднявшись с земли, я отряхнулся, и Ника подхватила меня за руку:

– Пойдешь со мной. Сдадим добычу вместе. Хочу посмотреть, как поведет себя Митху.

Она многозначительно на меня взглянула, и я согласился. Если Мони и Шипу последнее время были неудачливы, то сегодняшний неожиданный улов наверняка поставит Митху в тупик – ведь он от девочек уже ничего не ждал. Мне нужно было подтвердить свои подозрения.

Мы зашли в общую комнату вместе и отправили одного из воробьев за нашим приемным отцом. Вскоре мальчишка вернулся и, нахмурившись, сообщил:

– Аба просит вас подняться к нему, поговорить. Спуститься не может.

Судя по лицу паренька, наверху что-то произошло.

Митху никогда не приглашал воробьев в свою комнату для ерунды типа пересчета дневного улова. Исключения он делал лишь в том случае, когда с ним хотели пообщаться без посторонних ушей – как я, например.

Мы переглянулись, не понимая, что могла означать подобная просьба. Пожав плечами, двинулись по лестнице и остановились у комнаты приемного отца.

– Давай стучи, – подтолкнула сестру Шипу.

– Сама стучи, – огрызнулась Мони.

Обе девчонки уставились на Нику.

Я выдохнул и ударил в дверь кулаком.

– Мы с ним сегодня уже разговаривали, так что, наверное, ничего страшного, если…

– Кто там? – Голос Митху прозвучал словно гром среди ясного неба.

Мы вздрогнули. Несколько секунд никто не мог вымолвить ни слова. Облизав пересохшие губы, я решил отозваться – кто постучался, тому и отвечать.

– Это я, аба. Я, Ари.

Тишина…

– Опять ты?

– Да… аба. Ты же послал за нами Датти.

Я едва сдержался, чтобы не спросить – не запамятовал ли он.

Несколько секунд за дверью молчали.

– Ах да! Входи, входи.

Толкнув дверь, я жестом предложил девочкам пройти в комнату. Ника, пропуская меня, остановилась у порога. Я поблагодарил ее кивком и шагнул внутрь. Двери за моей спиной закрылись с глухим стуком, и у меня на душе стало тревожно.

Митху, развалившись на подушках, сидел на обычном месте. Привычной трубки при нем не было, зато у ног стоял флакон с жидкостью, напоминавшей заключенное в стеклянный сосуд облако. Глаза повелителя воробьев словно выцвели. Не слишком сильно, но все равно создавалось впечатление, что смотришь на драгоценный камень под слоем взбаламученной воды.

Белая отрада… Неужели он принимает эту пакость? Наркотик не только составлял основную часть дохода Коли. С его помощью покупались нужные люди – кого-то вовлекали в грязное предприятие, а других ждала куда более незавидная участь. Ходили слухи о том, как Коли подсаживает людей на отраву, если хочет от них что-то получить. Когда он выжимал из такого человека все возможное, ему наступал конец.

В голове у меня вдруг зазвенела пустота. Я просто стоял и смотрел на Митху, словно напуганный кролик.

Поодаль мялись удерживающие за руки одного из наших мальчишек Аскар и Билу.

Как настоящего воробья, его было непросто отличить от товарищей. Разницу заметишь, лишь приглядевшись.

Например, необычно широко расставленные глаза и густые брови, которые срастались на переносице, если их вовремя не подстричь. Ресницы короче, чем у большинства воробьев, поэтому мальчишка наносил на них специальную черную краску – хотел во всем походить на сотоварищей. Тугие завитки волос, которые не слушались расчески, сколько ни чеши…

– Таки?

Мальчишка ничем не показал, что слышит мой оклик. Словно спал на ходу. Не держи его охранники Митху – упал бы на пол.

Я обернулся к нашему приемному отцу. А это еще кто? Пятого человека в комнате мы сразу не приметили.

Худой жилистый мужчина, напоминающий изголодавшуюся гончую, сидел рядом с Митху. Заостренное лицо, смазанные маслом надушенные черные волосы. Одет он был в голубые шелковые штаны и рубаху с золотой вышивкой. Хилые тонкие усики вполне соответствовали тщедушному телосложению. Глаза затуманенные – сразу и не поймешь, какого цвета.

Я снова нерешительно облизал губы:

– Аба, ты просил нас зайти?

Митху покачал головой, словно вдруг припомнив свое распоряжение.

– Да-да. – Он шумно выдохнул и вновь втянул воздух, как будто запыхался. – Говорят, Мони и Шипу принесли приличный улов, куда больше, чем им удавалось последнее время.

– Да, аба, – кивнул я и искоса глянул на Нику.

Понимает ли она, что тут происходит?

Девочка ответила мне невозмутимым взглядом.

– Целая кучка оловянных чипов, верно?

На этот раз кивнула Ника.

– Хм…

Митху сидел совершенно неподвижно, уставившись в стену, затем обернулся к тощему человеку.

Не выдержав, я спросил:

– Кто это, аба?

Гость молча улыбнулся, а предводитель воробьев откашлялся и, поднявшись с подушек, обошел широкий письменный стол.

– Это друг. Деловой партнер.

Деловой партнер? Воробьиная колония вроде бы никакими делами, кроме своих собственных, не занималась. Мы попрошайничали, приворовывали, иногда – по приказу Митху – продавали украденное перекупщикам. Вот и все дела, от которых зависело наше существование, и никто во всей Империи в них не вмешивался.

– А… в каких делах он партнер, аба?

Я сделал шаг вперед, рассчитывая дотронуться до сонного Таки.

– Ах, Ари, Ари… Дела печальные, однако порой необходимые. Ты ведь знаешь, что такое необходимость? – Я неопределенно мотнул головой. – Знаешь… Ты – хороший воробей. Иногда мне даже кажется, что слишком хороший, если так можно выразиться. – Он улыбнулся, и его улыбка, словно в зеркале, отразилась на лицах Аскара и Билу.

Я не совсем его понял, однако холодок в груди подсказал: выяснять не следует. И мне стоит прислушаться к внутреннему голосу…

Я сделал все наоборот.

– Что ты имеешь в виду, аба?

Митху не ответил, лишь махнул рукой, приказывая мне следовать за ним, и отошел к двери в дальнем углу комнаты, рядом с арочным окном. Открыв дверь, он ступил на лестницу, и Аскар с Билу, придерживая Таки, направились за ним.

Я тоже двинулся вслед, Ника и сестры потянулись за мной. В груди у меня затянулся тугой узел; поднимаясь, я то и дело оглядывался: не догоняет ли нас худой мужчина? Не слишком приятно сознавать, что тот остался где-то за спиной.

Наконец мы забрались на крышу. Парапета здесь не было, и при сильном порыве ветра запросто было свалиться с края.

– Что видишь, Ари-ча? Что ты видишь, мой маленький воробей?

Я промолчал, не понимая, чего он ждет.

– Чик-чирик, птичка! Почему молчишь? Пой, воробушек, пой! – Митху сплел большие пальцы и изобразил размахивающую крылышками птицу.

– Аба… ты меня пугаешь! Не пойму, о чем ты…

– Жду от тебя ответа: что ты видишь? – Он обвел рукой поднимавшиеся вокруг крыши Кешума.

– Улицы, небо, места, где мы просим милостыню и ищем, где украсть для тебя деньги. Если подойти к самому краю, наверняка увижу, как усердно трудятся мои братья и сестры, аба.

– Что ж, подойдем к краю, Ари. Посмотрим вниз.

Митху направился к свесу крыши, и Аскар с Билу, не отпуская Таки, последовали за ним. Что там Ника? Ничего не посоветует? Девочка лишь пожала плечами.

Я глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, и подошел к предводителю воробьев.

– Желаешь знать, что вижу я, Ари? – Не дожидаясь ответа, он продолжил: – Это мое маленькое королевство, мое гнездо в большом городе. Вокруг него кружат большие птицы, куда больше нас с тобой. Эти ястребы готовы отнять все, что у нас есть. Если мы хотим жить, петь и пользоваться дарами природы, ястребов надо задобрить. Иногда следует пожертвовать одной-двумя птичками, отдать их туда, где они смогут петь новые песни, понимаешь?

Я раскрыл рот, чтобы переспросить, о чем это он, и тут в голову ударила безжалостная истина. Словно камень в стекло… Ноги вдруг ослабели – так недолго и с крыши грохнуться.

– Аба… ты хочешь сказать, что…

Митху меня словно не слышал.

– Что будет, если воробей спрыгнет с этой крыши, Ари? Полетит он, как думаешь? Вот ты, например, ты полетишь?

– Аба?

Я попятился и уперся во что-то твердое. Откуда здесь стена? Оглянувшись, встретил взгляд Билу, стоявшего прямо за спиной. Таки охранник оставил на попечение Аскара.

– Ты поставил меня в затруднительное положение, Ари. Ты умная птичка, слишком умная. А там, где острый ум, – жди беды, понимаешь?

Слова знакомые, и в других обстоятельствах я не задержался бы с толковым ответом, чтобы свести все к шутке. Увы, в моей душе поселились страх и неуверенность – ведь я был всего лишь маленьким мальчиком.

– Аба, я…

Митху лишь отмахнулся:

– Ты, ты. Ты многое осложняешь. Ты хороший говорун. Чересчур хороший. Заставляешь новых воробьев слишком много о себе думать, мечтать, как они отсюда вырвутся. По твоей милости щипачи осмелели, стали не в меру честолюбивыми. На нас начали обращать внимание. Меня заметили. Меня! – ткнул он пальцем себе в грудь. – Ты и сам излишне честолюбив. Я разрешил тебе собирать личную коллекцию из улова, но ты решил, что сундука в комнате недостаточно. И это после всего, что я для тебя сделал…

Мое сердце сжала ледяная рука, и холод растекся по всему телу.

– Содержание нашей маленькой колонии требует денег. – Митху вздохнул и потер лоб. – А некоторые воробьи не всегда приносят в дом то, что добыли на улицах. Другие работают слишком скверно, и когда подобное происходит, я вынужден думать: каким образом заработать еще несколько монет? Это необходимо, понимаешь? Вот из-за чего плохие птички переселяются в новые дома.

Белая отрада, пропавшие воробьи… Куча слов, куча причин, и ни малейшего намека на наши планы в отношении Коли. Итак, все рухнуло в одночасье. Как же так? Ведь Митху говорил, что давно ненавидит этого гада… Почему же он бездействовал? Почему молчит сейчас?

Потому что Коли ему нужен.

Они нужны друг другу…

У меня в душе наконец возгорелась искра, лед в сердце начал подтаивать, и я нашел нужные слова:

– Пропавшие воробьи, мои братья и сестры… Они ведь не сбежали, верно? – Митху мог не отвечать. Его лицо сказало все, что я желал услышать. – Ты продавал Коли тех, кто мало зарабатывал. – Я сжал кулаки так, что затрещали суставы.

– А ты у меня воровал!

Обвинения уже не могли меня испугать – страх прошел.

– Ты не собирался выполнять свои обещания… Ты лгал!

Я не ждал ответа – знал, что он скажет. Искра внутри превратилась в пламя, и напекшее макушку солнце стало мне нипочем.

Митху бросил на меня холодный взгляд. Понятно, о чем он думает: я его тоже обманывал, так что мы квиты.

– А зерна? Я имею в виду одиннадцать чипов. Что случится со мной через одиннадцать дней, отец?

В последнее слово я вложил всю желчь и весь накопившийся яд. В этом слове было столько ненависти, что она едва не сожгла мне горло.

Сзади раздались шаги, и все дружно обернулись. На крышу поднялся тощий деловой партнер и остановился, наблюдая за происходящим.

– Заканчивай здесь побыстрее, Митху. Отключи мальчика, и я его заберу. А если эти, – бросил он, махнув рукой в нашу сторону, – доставляют тебе неприятности, можешь тоже отдать их мне. Коли найдет применение их талантам… и телам. – Худой пожал плечами. – В любом случае тебе перепадет несколько монет и пара флаконов белой отрады. Опять же, Коли обрадуется, так что все получится отлично.

Нет. Ничего отлично не будет…

– Ты никогда и не хотел с ним покончить! – яростно крикнул я.

– Ох, Ари-ча, ты не совсем прав. Я покончил бы с ним, будь у меня такая возможность. Ублюдок об этом знает и ко мне питает точно такие же чувства. В то же время мы больше нужны друг другу живыми, чем мертвыми, понимаешь? Необходимость, сынок… И сегодня возникла необходимость.

Он положил руку на мое плечо. Я попытался отстраниться, однако сзади стоял Билу. Живот толстяка упирался мне в спину, а рукоять его меча – в руку.

– Ари, – сказал Митху, – очень жаль, но все же ты залезал в карман своего благодетеля. Я дам тебе выбор – как в тот день, когда мы познакомились. Могу столкнуть тебя с крыши, а ты попробуешь взлететь – воробей ты или нет, в конце концов? Или же отдам тебя своему другу, и ты удовлетворишь свое желание – увидишь Коли. Правда, не обещаю, что у него ты проживешь долго. Убить ты его не сможешь – это точно. И девочку свою не найдешь, Ари-ча. Такова жизнь, дружок.

До того дня на крыше я не подозревал, что люди дают обещания не с целью их сдержать, а в расчете на выгоду. Пытаются что-то с тебя поиметь.

Чего только не сделаешь, когда кто-то клянется исполнить твои сокровенные желания.

Люди жестоки. Дав обещание, они будут тянуть до последнего, пока ты не прозреешь. Грустно, что многие не усваивают этот урок: тому, кто хочет тебя связать, не обязательно пользоваться веревками или оковами. Сладкий яд лживых обещаний – вот и все, что нужно. Стоит в них поверить – и твоя мечта никогда не сбудется.

Митху и Коли съели на этом собаку. Разыгрывали противостояние между воробьями и посыльными с белой отрадой. Раздували между нами вражду, заставляя нас сражаться друг с другом, а сами извлекали выгоду из наших усилий, пользовались нашими телами, пили нашу кровь. Кормили обещаниями, успокаивая нашу боль, держали в невидимой клетке до тех пор, пока мы не умрем.

Вот и все…

Ужасные темные мечты, которые я вынашивал ради мести Коли, в одночасье вернулись и заполонили разум. В мозгу загорелась свечка, померцала – и ярко вспыхнула. Я скормил ей свой страх, свою ненависть – ненависть обворованного мальчишки, лишившегося и прошлого, и надежд на будущее. Крик, таившийся в груди с того момента, как я обнаружил опустевший тайник, вырвался наружу. Не сомневаюсь, что его услышал весь Кешум.

Невозможное напряжение пробудило во мне уроки Маграба. Грани восприятия сложились сами собой, но не ради плетений. На каждой из них передо мной предстала смерть Митху в самых разных вариациях.

Почти не осознавая, что делаю, я схватил Билу за большой и указательный пальцы. Вспомнились наставления Витума, как заставить противника выпустить меч. Выкрутить, дернуть, потянуть.

Огромный охранник взвизгнул, когда его пальцы вышли из суставов. Митху, решив исполнить угрозу, вцепился в ворот моей рубахи. Посмотрим, как взлетит маленький воробей…

Я подогнул ноги в коленях – скорее от испуга, нежели сознательно. Упав на крышу, хотя бы на какое-то время можно отсрочить полет вниз. Буду цепляться всеми когтями…

То ли дело было в белой отраде, то ли в чем-то еще, но хватка Митху ослабла. Он точно не подозревал, что я вдруг рухну.

Аскар выпустил Таки и бросился к нам.

Вскочив на ноги, я пихнул Билу, рассчитывая проскочить мимо него, и одновременно ухватился за рукоять его меча. Толстяк толкнул меня в грудь здоровой рукой – я отлетел с мечом в сторону.

В этот миг положение изменилось: с оружием пришла уверенность. Я больше не был ребенком, пытающимся отбиться от опасных взрослых мужчин. Пришло время сразиться, станцевать поставленный Витумом смертельный танец. Тело помнило его прекрасно – столько сил я отдал тренировкам, полагаясь на обещание выйти на сцену. Надеялся стать героем, которого узнает весь мир.

Аскар потянулся за мечом, и я немедленно сделал выпад.

Острие вонзилось ему под грудь. Неглубоко – наверняка не глубже, чем на длину ногтя, и все же Аскар взвыл и отшатнулся. Я сделал шаг в сторону и махнул клинком, не давая Билу обойти меня сбоку.

Толстяк тоже отпрянул, а я развернулся, направив меч в грудь Митху.

– Где она? Где Ниша? – Наши крики наверняка привлекли внимание прохожих. – Говори!

Митху захохотал. Опять-таки не знаю, белая отрада была тому виной или нечто иное. Приложив руку к животу, он словно старался сдержать приступ несвоевременного смеха.

– Ох, Ари-ча! Теперь пути назад нет. Я ведь предлагал тебе шанс полетать. Коли не будет с тобой так добр, как…

Митху дернулся и закричал, подняв к лицу руку. Пальцы на ней были аккуратно срезаны на уровне второй фаланги.

С моего меча капнула кровь.

Сбоку зашевелился Билу, и я, вспомнив заученные движения, плавно скользнул к нему. Хотя «вспомнить» – неправильное слово. Представь, что ты каждый вечер засыпаешь в одной и той же позе, которую выбрал много лет назад или просыпаешься утром в один и тот же час. Очень похоже.

Тело само понимало, что ему делать.

Витум учил меня фехтованию, а Маграб дал ключ от кладовой разума, где хранился полученный опыт.

Все вернулось, только теперь мальчик был вооружен отнюдь не деревянным, а добрым стальным мечом.

Я описал полукруг, и меч повторил мои движения. Билу с трудом уклонился от сияющего лезвия. Я снова двинулся вперед и опустил острие меча чуть ниже, целясь в бок противника – туда, где находится почка.

Билу в панике развернулся, оказавшись на самом краю крыши, и я сделал новый выпад. Похоже, у толстяка не было такого учителя, как у меня. Он не освоил один из главных навыков фехтовальщика – чувствовать пространство – и уплатил за это дорогую цену.

Сорвавшись с крыши, он даже не вскрикнул. За счет веса полет Билу оказался недолгим, зато высота была вполне достаточна. При приземлении крика тоже не последовало – только сочный шлепок разбившегося тела.

Вывернутая под неестественным углом шея убедила нас, что воробьи и их охранники летать все же не умеют.

Аскар, к его чести, на труп друга смотрел хладнокровно, хотя в глазах его мелькнула тень сожаления. Того самого сожаления, что охватывало меня по ночам в комнате на втором этаже, пока время не отодвинуло в дальние уголки мозга воспоминания о погибшей семье.

Теперь они вернулись, а с ними и бушующее пламя той ночи.

Можно назвать меня жестоким человеком или даже чудовищем за то, что я сделал дальше. Подобная роль доставалась мне нередко – так распорядилась история.

Аскар не был невинным агнцем. Негодяй наверняка сплавлял Коли моих братьев и сестер по приказу хозяина.

Издав яростный клич, я бросился на него.

Похоже, фехтованию Аскара учили в той же школе, что и Билу. Негодяй тоже не чувствовал пространства.

Я его даже не коснулся, однако это ничего не меняло.

Один воробей уже показал, что летать не умеет. Теперь за ним последовал второй – но и тот не взлетел.

Есть старая поговорка: бог троицу любит. И на крыше стоял человек, которому предстояло доказать, что уж его-то воздух держит.

Задрожав, Митху взглянул на сонного Таки, затем на Нику.

– Ника, милая моя… Моя верная собака… Прошу, останови его! Твой брат сошел с ума! Он хочет разрушить все, что я построил. Мы построили! Ведь это твой дом…

Девочка стояла с таким видом, который я замечал за ней не раз: то ли нечего сказать, то ли надо многое обдумать. Не поймешь, пока сама не скажет.

– Ты прав, Митху. Это мой дом. А это мои братья и сестры. Ты учил меня жить для них и за них умирать. За них – не за тебя.

Повелитель воробьев испуганно расширил глаза. Казалось, они даже задрожали. А потом на него что-то нашло. Может, сказалась потеря крови или ощущение безумного поворота в его беспечной жизни, а может – белая отрада. Скорее всего, все вместе. Он запрокинул голову и вновь расхохотался. Смеялся долго и с таким чувством, что бурливший во мне огонь поутих, а прохожие оторвали взгляд от бездыханных тел и перевели его на крышу, с которой доносился голос короля воробьев.

– Ах, Ари! Ари, Ари, Ари! – Он приложил окровавленную ладонь ко лбу, оставив на нем красный отпечаток. Кровь потекла ему в глаза и залила лицо. – Значит, ты тоже даешь мне выбор? Полетать или умереть от удара мечом? Или позволишь убежать и попытать счастья у Коли?

Мой гнев сошел на нет, и вместо него появилось осознание происходящего.

Что я наделал?

Я внезапно обмяк. Меч задрожал в моих руках и едва не упал на пол.

– Ари… Открою тебе один секрет. – Митху засмеялся еще громче. – Я ведь тоже когда-то был воробьем. И летать умею, сын мой.

Сделав свой выбор, он прыгнул с крыши.

Я уже понял, что Митху – лжец, и своим прыжком он лишь укрепил меня в этом убеждении.

Не был он воробьем.

И летать, разумеется, не умел.

К краю крыши я подбежал как раз в ту секунду, когда его тело рухнуло на землю.

Так не стало короля воробьев, и я видел его смерть.

Сегодня ходят разные истории. Рассказывают, что я искромсал злополучную троицу на куски. Говорят, что при этом визжал и выл, словно демон. Что зловеще смеялся. Что под крики воробьев кровь дождем лилась с крыши.

Говорят, что я зарезал их во сне. Взял и вскрыл им горло, а на следующий день был объявлен королем воров и воробьев.

Можно услышать, что я отравил Митху, Аскара и Билу и помогла мне маленькая Кайя, которая всегда ненавидела повелителя воробьев, ко мне же питала слабость. Ни одна из этих историй не содержит и крохи истины. В холодном сердце маленькой Кайи не было места ни для меня, ни для Митху. Ее заботили лишь собственные обязанности, волновал лишь сегодняшний день – и то я в этом не уверен.

Так или иначе, уже к полудню на улицах Кешума звучало мое новое прозвище.

Хуни.

Проливающий кровь…

И те, кто не знал моего настоящего имени, его узнали.

По-другому и быть не могло – ведь воробьи теперь стали моими.

Я намерен был сделать все, чтобы их не обижали и не продавали в рабство.

35

Новые возможности

Кто-то может подумать, что кутри обязательно привлекут три упавших с крыши тела, однако у них были более насущные заботы. Среди кутри немало азартных игроков, и по таким пустякам они от игры не отрываются, разве что богатые купцы поручат им хорошую подработку помимо государственных обязанностей. Смерть трех человек, управлявших бандой воришек-беспризорников, чиновников не слишком обеспокоила. Поскольку воробьи не наносили ущерба прибыльной торговле на Золотом Пути и не мешали частным лавочкам власть имущих – о них не стоило и думать.

Так что троица спокойно валялась на улице.

Посланник от Коли, дрожа всем телом, не смел сойти с места. Куда там – вот-вот грохнется в обморок.

У меня тоже тряслись руки, однако то, что произошло, уже не отменишь, и мне не следовало выказывать страх. Я не знал, чего ждать от тощего: вдруг он по-прежнему тверд в намерении забрать наших воробьев по приказу Коли?

Стоило один раз сложить ткань разума – и во мне вдруг проснулся опыт из прошлой жизни. Я задумался: что сейчас можно использовать? Дельная мысль пришла быстро.

Допустим, на крыше идет театральное представление. Стало быть, мне следует убедить тощего, что я убью его, не задумываясь. Более того – именно это и планирую сделать.

Выдохнув, я припомнил позы, которые обычно принимал Махам, изображая героя, готового вершить правосудие. Внушил себе ленивую уверенность большого кота, собирающегося наброситься на легкую добычу, и меч в руке тут же перестал трястись.

– Если хоть пальцем тронешь Таки – последуешь за дружками. Митху утверждал, что умеет летать. Он ошибался. Как насчет тебя?

Я замолчал, вопросительно выгнув бровь, и воспользовался наступившей паузой, чтобы отдышаться.

Тощий облизал губы. Посмотрел на Таки, словно взвешивая в уме мешок риса и прикидывая затраты. Затем взглянул на кромку крыши, с которой только что упали трое мужчин, и поднял руки.

– Я точно знаю, что летать не умею. И пробовать не хочу. – Приложив руку к сердцу, он протянул ее мне: – Прими наилучшие пожелания, новый король воробьев! Я вернусь к Коли и расскажу ему, что Митху… нас покинул. Мне не нужны неприятности – ни от вас, ни от моего хозяина.

Я стоял как вкопанный – даже мышцы спины заныли от полной неподвижности, – пока посланник Коли не ступил на лестницу. Удостоверившись, что он исчез из вида, я опустился на колени; меч, звякнув, упал рядом. Девчонки кинулись ко мне.

Ника подхватила меня под мышки и помогла встать на ноги. Я попытался заговорить, однако не смог: в груди словно шевелилось полчище змей. Повел рукой, отстраняя девочку, и она сделала шаг назад как раз в тот миг, когда меня вырвало с кромки крыши. Живот сводило судорогами, горло горело огнем. Меня снова вытошнило, хотя в желудке уже ничего не осталось. Из горла потекла горячая слюна.

– Проверь…

Ника прижала пальчик к моим губам:

– Молчи. Мони, Шипу, принесите воду, сок… Хоть что-нибудь!

Девочки сорвались с места.

Я повернулся к своему брату-воробью, застывшему в ступоре, и тихо прохрипел:

– Таки!

Мальчик не обратил на меня ни малейшего внимания. Стоял, уставившись в стену, а его глаза приобрели такой же белесый цвет, как у Митху. Раньше я такого за ним не замечал.

Значит, ему дали белую отраду? Точно… Как же еще успокоить испуганного ребенка, как заставить его слепо подчиняться? Капнул в глаз – и делай что хочешь, лишь давай очередную дозу.

Я выбился из сил, мой огонь потух, и снова разжечь в себе гнев уже не получалось.

– Уведите его вниз.

– Давай ты пойдешь первым. По-моему, Таки никуда не собирается, – строго взглянула на меня Ника.

Смолчать я не мог. Момент не лучший, но какая разница? В спорах со слабым полом я был не силен.

– А если он решит, что хочет полетать, как Митху? – Каждое слово давалось с болью.

Ника бросила на меня сердитый взгляд:

– Таки?

В ее голосе зазвучала нежность, которой я никогда от нее не слышал – разве что в редкие минуты, когда мы делились детскими воспоминаниями.

Мальчишка обернулся – медленно, лениво, словно находился под водой:

– А?

– Таки, это я, Ника! Твоя сестра… Смена закончилась, пора возвращаться к себе в комнату. Ты ведь это помнишь, правда?

Таки заморгал, словно собираясь с мыслями, осмотрелся вокруг и наконец кивнул:

– Да… Вроде помню. – Он заковылял к нам, заплетаясь в собственных ногах.

Ника нежно сжала его руку:

– Пойдем, Таки. Сейчас мы тебя устроим, и маленькая Кайя принесет поесть. Ари, пошли.

Она метнула на меня взгляд, намекая: если не подчинюсь – то, что произошло на крыше, покажется цветочками. Я неохотно кивнул.

– Вот и хорошо… – Она шагнула на лестницу, ведущую к покоям Митху. – Таки, иди к себе. Я чуть позже тебя проведаю.

Мальчик молча ушел, а Ника усадила меня в кресло Митху, вытерла пот со лба подолом своей рубахи и отвела в сторону прилипшие к коже пряди.

– Ари, ты весь бледный и жутко дрожишь…

– А как, по-твоему, должен выглядеть мальчик, только что убивший трех человек? – слабо улыбнулся я.

Ника закусила губу и снова протерла мне лицо.

– Знаю, тебе тяжело.

Кивать я не стал – побоялся, что потом не смогу поднять голову, и лишь осел поглубже в кресле.

– Во время схватки тяжело не было. Пожалуй, наоборот. – Я сглотнул, пытаясь смочить пересохшее горло. – И кто я теперь после этого?

Я подумал о Коли и о той давней ночи, о легкости, с которой он уничтожил мою семью. Значит, теперь я ничем от него не отличаюсь? Наверняка людям, наблюдавшим за падением Митху и его охранников, превратившихся в пропитанные кровью безвольные тюки, именно так и казалось. Подобным же образом в ту ночь выглядели тела наших лицедеев. Мокрые красные мешки с костями.

Мое горло горело огнем, и я не смог выжать даже немного слюны, чтобы затушить пожар.

– Я чудовище, Ника?

– Нет, Ари. Нет! Тс-с… – Она прижала ладошку к моим губам. – Ты нас защищал – и сделал то, что было необходимо.

Ну да. Именно так и говорил Митху. Необходимость…

Интересно, сколько нужно идти тропой необходимости, чтобы окончательно сбиться с пути? Вдруг, несколько раз свернув не туда, мы настолько удаляемся от развилки, что в итоге встаем на стезю, которой следуют ненавистные нам люди?

На этот вопрос у меня до сих пор нет ответа, а с того дня по разным дорогам я прошагал тысячи и тысячи миль.

Ника не отняла ладонь от моего рта, пока не убедилась, что я передумал с ней спорить.

– Принесу тебе водички. Схожу еще к маленькой Кайе – может, разживусь у нее бульоном. Бульон тебе точно не помешает.

При обычных обстоятельствах я скорчил бы презрительную гримасу, только сейчас было не до того. Бульоны Кайи обычно представляли собой мутную жидкость, слитую с вареной чечевицы. Правда, там попадались ошметки мяса, и я порой тешил себя надеждой, что ем суп с курицей.

– Обойдусь водой. Спасибо, Ника.

В горле у меня перекатывался сухой гравий по раскаленному песку.

Бросив последний взгляд в мою сторону, девочка вышла из комнаты.

Оставшись в одиночестве, я решил отвлечься от мыслей о том, что произошло на крыше. Проведя ладонью по столу Митху, задел стопку бумаг и наугад вытащил одну из них. Ее содержание говорило о многом.

Повелитель воробьев не просто переписывался с Коли – они регулярно сообщали друг другу, как идут дела. Каждый второй цикл месяца – по письму.

Просмотрев еще несколько записок, я сделал вывод, что у Митху появилась новая задумка: он покупал тайны у нездешних торговцев, проходивших через Кешум. Некоторые из них давали возможность шантажировать нужных людей. Правда, в этом начинании наш приемный отец далеко продвинуться не успел.

Вернулась Ника с деревянной чашей в руках. Я кивком поблагодарил ее и сделал большой глоток.

– Осторожнее. Помнишь тот день, когда тебя избили? Так что не торопись, а то захлебнешься.

В ответ на мой вопросительный взгляд она объяснила:

– Сегодня тебе досталось не меньше.

Я еще некоторое время смотрел ей в глаза, затем сосредоточился на чаше и медленно выцедил половину ее содержимого. Ощутив облегчение, подтолкнул к Нике первое письмо и жестом предложил почитать.

– Я ведь неученая, Ари, – напомнила она, покрутив листок в руках. – Что там написано?

М-да. Всегда считал умение читать чем-то само собой разумеющимся, а между тем многие жители Империи Мутри в грамоте ничего не смыслили.

– Это письмо от Коли к Митху.

Пришлось прочесть вслух. Ника напряглась, и я передал ей следующую записку, но девочка молча ее вернула, ожидая пояснений.

– Митху покупал слухи и секреты, однако это предприятие находилось в зародыше. Хотел воспользоваться своей задумкой, чтобы потом шантажировать разных людей.

Погрузившись в размышления, Ника уставилась в пол.

– Мысль хорошая, но он нажил бы себе врагов.

– Да, – согласился я. – И все же в этом что-то есть. Если Митху покупал тайны и на них находились желающие – то затея не лишена смысла. – Ника склонила голову к плечу и посмотрела на меня с таким недоумением, словно я вдруг заговорил на иностранном языке. – Может, воробьям пора прекратить попрошайничать и воровать монеты? Разве мы не в состоянии зарабатывать деньги другими способами? Вдруг это занятие будет приносить нам гораздо больше?

– О чем ты говоришь, Ари?

– Во-первых, вас нужно научить читать и писать, – пробормотал я, допив воду.

– Зачем нам это нужно?

Я помахал письмом.

– Что нам хорошо удается? Мы умеем слушать. Вот и будем продолжать слушать чужие разговоры и выуживать из них тайны. Будем их записывать, а потом продавать записи тем, кто способен платить. Тем, кого интересуют секреты. Как тебе такая затея?

Ника ухмыльнулась.

36

Цена мимолетного счастья

Прошло несколько дней, и уличным торговцам поднадоели лежащие у нашего дома трупы. Тела затрудняли движение и уменьшали поток денежных покупателей, так что негоцианты взяли дело в свои руки. Заплатили тем, кто желал подработать – рикшам и носильщикам, – и они помогли убрать останки с глаз долой.

Я распорядился, чтобы никто из воробьев не покидал дом. Мы сидели за запертыми дверями, опасаясь мести или расследования. Однако время шло, ничего не происходило, а потом тела исчезли. Воспоминания о случившемся начали выветриваться – и у воробьев, и у горожан.

Надо было что-то делать с Таки.

Белая отрада – не тот яд, что выходит из тела безболезненно, и неважно – намеренно человек его принял или против воли.

В первую ночь Таки перебудил весь дом своими криками. Бывает, ребенку привидится жуткий сон, а проснуться он не способен. Он мечется и кричит так, что подобное зрелище надолго остается в вашей памяти.

Даже не могу сказать, сколько воробьев прибежало в комнату Таки. Кто-то пытался удержать несчастного, чтобы он в судорожном припадке не причинил вреда себе или своим товарищам, другие пытались его разбудить. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем бедняга открыл глаза.

Может, минула целая ночь, начался и кончился день. Может быть.

Глаза Таки были расширены от ужаса, а радужка побледнела еще больше. Он бормотал какие-то неизвестные нам имена; его залитое пóтом лицо блестело при слабеньком свете свечи.

– Таки! – Я похлопал его по щеке. – Таки…

Он вздрогнул и замер. Содрогнулся опять, затрясся, заметался и снова застыл в неподвижности.

– Таки!

Я тряхнул его за воротник, стараясь не напугать, но Ника оттащила меня в сторону:

– Ты делаешь ему больно…

Я был не в силах выразить свои чувства, не находил слов и не знал, что еще предпринять. Стоял, сжимая руки в кулаки, пытаясь успокоиться.

Все бесполезно.

– Холодно… – Таки скорчился, прижав руку к сердцу. – В груди холодно…

– Похоже, у него жар? – пробормотал я, положив ладонь несчастному на лоб. – Маленькая Кайя знает, что с этим делать? Хоть кто-нибудь знает?

На кого ни посмотри, все пожимали плечами, даже Джагги, который мог считаться ветераном колонии.

– Я побуду с ним. Расходитесь по комнатам.

Несколько воробьев запротестовали, однако с меня было довольно. События последних дней истощили мое терпение. Я забыл, что такое спокойствие и безопасность. Утратил естественное чувство страха.

– Вон отсюда! – крикнул я, заглушив ропот, и воробьи один за другим убрались из комнаты. Несколько человек задержались в дверях, поглядывая то на меня, то на Таки. – Ты тоже, Ника!

– Если ты остаешься, я тоже останусь, – покачала она головой.

Говорила девочка негромко, в отличие от меня, однако твердости в ее голосе было не меньше – а может, и больше.

Отупев от усталости, я свернулся калачиком в кровати рядом с бедолагой и махнул рукой Нике. Присоединяйся…

Она легла с другой стороны и провела рукой по волосам мальчика.

– Все хорошо, Таки… Мы никуда не уйдем.

Она обхватила парнишку рукой и крепко прижала к себе. Я молчал, рассчитывая, что наше присутствие позволит прекратить припадок.

К утру стало ясно, что ничего не помогает.

Таки метался всю ночь, и мы с Никой не сомкнули глаз. Проснувшись рано утром, он дрожал и бредил. Цвет глаз больше не менялся, но это было слабым утешением. Нормальный здоровый оттенок радужки не вернулся.

Иногда лицо Таки становилось похожим на маску, потом на нем вдруг появлялось выражение изумленного блаженства. Тогда его рот открывался, а лицо оставалось сонным, словно мальчик пребывал в приятных грезах.

Это было ужасно, но, честно говоря, я молился, чтобы подобные мгновения длились как можно дольше. Если он от нас уйдет – пусть уходит в таком состоянии.

Паршиво, что белую отраду настолько легко изготовить. Впрочем, раствор очень нестоек. По сути, любой придурок, у которого есть время и желание, может сделать себе дозу с помощью обычной перегонки. Другое дело, что домашняя перегонка – штука крайне рискованная. Побочные эффекты могут быть ужасными, и наступают они едва ли не раньше, чем человек начинает получать наслаждение. Не каждый из таких любителей проживет столь долго, чтобы впасть в зависимость.

Об этом мы узнали на примере Таки.

На следующий день он почти весь обесцветился, а бредил просто непрерывно. Говорил о Браме и его небесном царстве. Рассказывал о дверях, что открываются в полуночи, нес какую-то чушь о хождении по огню и о местах, куда после смерти попадают воробьи. Бредил о стенах безмолвия, обещал их разрушить…

А потом замолчал.

Ночь Таки провел без малейшего звука, словно мертвец. Впрочем, за нами с Никой он наблюдал и вроде бы даже узнавал, только, похоже, совсем ушел в себя и уже был неспособен сделать над собой усилие, чтобы очнуться.

Мы не стали выводить его из этого состояния, и Таки пребывал где-то на грани тяжелого сна и пробуждения. Воробьи ничего дельного предложить не могли. Кто-то из истово верующих возносил молитвы Браму и прочим богам, мы же с Никой смирились с тем, что нам до самого конца придется оставаться рядом с беднягой.

Воробьиный дом замер в ожидании. Щипачи и говоруны не выходили на улицы. Существовали мы за счет тех монет, что оставались в покоях Митху, и придерживались обычного нищенского образа жизни. Все боялись, что деньги в одночасье исчезнут, как исчез наш приемный отец.

Спасти Таки мы не смогли ни молитвами, ни заботой.

Он ушел от нас следующей ночью. Он визжал. Он бился. Он расцарапал мне лицо в припадке бешенства. Он оставил у Ники на бедре огромный кровоподтек, ударив ее ногой.

Я бросился на мальчика и придавил всем весом к кровати. До сих пор жалею, что не воспользовался возможностью последний раз обнять брата, сказать, как его люблю.

Таки затих и перестал метаться. Глаза остекленели, а на губах запузырилась пена.

Его кошмары кончились.

37

Время перемен

Несколько следующих дней прошли под знаком душевной пустоты, поразившей каждого воробья. Многие выползали из комнат лишь за тем, чтобы сходить в туалет на первом этаже. Маленькая Кайя в мрачном молчании разносила еду.

Прошел почти цикл, прежде чем заполнившие мое сердце гнев и горечь потребовали выхода.

Я закричал, не заботясь, слышат ли меня воробьи. Пусть слышат, плевать.

Весь последний год во мне копилась ярость. Жизнь потребовала страшной платы за мои мечты и желания, и я решил вернуть уплаченное сполна. Хватит покоряться судьбе.

* * *

На следующий день я собрал воробьев в общем зале. Грустные глаза, бледные лица… Все в нашей жизни изменилось за короткий срок, а подобные перемены выбивают людей из колеи; бессмысленно утверждать обратное.

Когда мир переворачивается с ног на голову, рассудок не выдерживает. Если тебе скажут обратное – не верь. Но это нормально. Постепенно жизнь все равно налаживается, просто надо приложить усилие. Иногда – очень серьезное.

И я для подобного усилия созрел.

– Все вы знаете, что произошло с Митху, Аскаром и Билу.

Воробьи закивали.

– Есть такие, кто никогда не слышал о Коли?

Ребята замотали головами.

– А о белой отраде? Ника рассказала вам, что Митху торговал секретами?

В зале тихо загудели. Всем все известно.

– Отлично. Вскоре такая торговля станет нашим основным занятием.

Воробьи переглянулись. Некоторые смущенно забормотали себе под нос, хотя впрямую мне никто не возразил. Я не хотел, чтобы в семействе возникло замешательство – иначе мои слова начнут подвергать сомнению.

– Каждый день, выходя на улицы, наши говоруны и щипачи рискуют жизнью. Рискует и Ника, исполняя роль собаки. Больше этому не бывать. Деньги можно делать на сведениях, которые люди стремятся сохранить в тайне. Найдутся и те, кто готов за секреты заплатить. Они получат их от нас. Умения, что мы применяем для воровства и попрошайничества, пригодятся и здесь. Будем учиться слушать тех, кто не хочет, чтобы их услышали, и передавать их тайны тем, кто не постоит за ценой. Учить вас буду я. А начнем мы с одного очень важного секрета, который нам обязательно нужно узнать.

Из круга воробьев выступил Дилу. Обернулся к братьям и сестрам в поисках поддержки, затем перевел взгляд на меня:

– Что ты задумал, Ари? Что мы должны будем делать, чтобы исполнить твои планы, да еще и заработать денег?

Я ожидал подобного вопроса и к ответу подготовился заранее:

– Пока мы по-прежнему остаемся говорунами и щипачами, а в конце каждой смены я буду заниматься с вами грамотой. Тренироваться станете на улицах, читая вывески.

Несколько воробьев зароптали, однако Ника окинула их таким взглядом, что желание спорить у мятежников тут же пропало.

– Что касается секрета… – Я сделал паузу, чувствуя, как в семействе растут тревога и любопытство. – Мы должны найти место, где Коли варит белую отраду, и выяснить все подробности.

Дилу откашлялся и сконфуженно пошаркал ногой по полу:

– А потом что?

В моем ответе прозвучал копившийся целый год гнев:

– Мы спалим этот дом дотла.

38

Возвращение огня

Дело заняло у нас два цикла. Все это время мы проводили занятия в комнате Митху. Учиться решили по утрам, перед выходом первой смены говорунов и щипачей. Порой и я появлялся на улицах, стремясь помочь воробьям заработать денег. В полдень тоже были уроки: мы осваивали основы чтения и правописания.

Некоторые воробьи хватали все на лету. Другие порой заставляли меня думать, что вместо головы у них кочан капусты.

Помимо обычных наших обязанностей мы держали ухо востро, прислушиваясь ко всему, о чем говорили в городе. Ника рыскала по улицам не только в качестве собаки, защищающей воробьев, но еще и выслеживала тех, кто, по нашему мнению, имел отношение к Коли.

В конце концов наши усилия были вознаграждены.

* * *

– Фабрика белой отрады находится в самом конце Нежного квартала. – Ника покусала губы и искоса взглянула мне в глаза. – Это самая опасная часть района.

Джагги тоже молча на меня вытаращился, дав понять, что считает мой план рискованным.

– Все знаю, – вздохнул я. – В этих местах пропадают дети. Потом они вновь появляются, и потребность в белой отраде заставляет их отбирать у нас клиентов, которые могли бы подкинуть нам монету-другую.

– Дети попадают там в рабство. Их заставляют варить белую отраду. Еще я слышал, что из них выпускают всю кровь. Говорят, она неплохо продается. – Джагги пожал плечами, словно просто пересказывал слухи в дружеском разговоре.

– Не слишком ты мне помог, – сердито воззрился на него я.

– Чем я могу помочь? Разве что отговорить тебя от подобной затеи… Это глупо, Ари. Глупо и опасно. Ты наносишь удар по Коли, он бьет нас в ответ. Если ему сильно захочется – он отнимет у нас все.

– Он у меня уже все отнял… – прошептал я так тихо, что ни Джагги, ни Ника меня не услышали.

Дверь в комнату Митху распахнулась, и два воробья втащили внутрь деревянный ящик с бутылками.

– Вот, раздобыли еще немного, Ари.

Парочка опустила груз на пол и вышла так же быстро, как и появилась.

– Зачем нам эта гадость? – уставилась на ящик Ника. – Ужасно воняет, даже в бутылках.

– Помнишь, я рассказывал о своей жизни в театре?

– Так, кое-что, – махнула рукой она. – Только не понимаю, какое отношение твое театральное прошлое имеет к дешевому алкоголю.

– Паршивое пойло воспламеняется, словно промасленная тряпка. Мы нередко им пользовались, когда по ходу действия требовался огонь. Горит оно не столь хорошо и весело, как масло, зато стоит совсем недорого. А если смешать с джуром, получится адский коктейль.

Джуром мы называли напоминавшие мякоть манго отходы при производстве некоторых тканей – что-то среднее между мотком хлопковых нитей и комком опилок. Если добавить эту штуку в тирак – дешевый вонючий спиртной напиток, – то алкоголь превращается в густую массу. Горит он долго и горячо, прилипая к любой поверхности так, что не отдерешь.

– Сколько курьеров Коли тебе удалось зацепить? – спросил я, откинувшись в кресле Митху и сплетя пальцы в замок.

– Троих. Во всяком случае, этих мне удалось отметелить и избавить от одежды. – Ника сглотнула и поджала губы, словно сдерживая рвоту. – Наверное, больше никогда в жизни не захочу увидеть голого парня.

Джагги вздернул брови и, мрачно взглянув на меня, отвернулся.

Я не стал обращать внимания на их гримасы.

– Годится. Значит, одежки хватит мне и еще двоим. Говоришь, жизнь в доме кипит до восьмой свечи? После кундхула свет в окнах есть?

Ника кивнула.

– Стало быть, времени достаточно для того, чтобы из фабрики все вышли. Останутся только рассыльные и рабочие.

– А дальше-то что? – хмыкнул Джагги. – Ты ведь не сможешь сжечь камень.

Я улыбнулся и вытащил из стола Митху единственный оставшийся там флакон. Ника и Джагги уставились на склянку, затем перевели взгляды на меня.

– Не надо! – воскликнули они в один голос.

Я лишь отмахнулся:

– Идите-ка за мной.

Мы подошли к пылающему в углу комнаты очагу.

– Знаете, что будет, если бросить эту гадость в огонь? Я имею в виду – что случится с огнем.

Ребята покачали головами.

Этим секретом мне удалось разжиться совсем недавно. Из него можно было извлечь выгоду – во всяком случае, использовать против Коли.

Я швырнул флакон в очаг. Раздалось что-то наподобие негромкого раската грома, отразившегося эхом от каменных стен. Осколки лопнувшего стекла разлетелись по полу.

– Она взрывается. – Я изобразил ладонями раскрывающийся цветок. – Знаете, как черный порох, который используют для фейерверков, только без разноцветных всполохов, и под контролем взрывы не удержишь. Это дикий огонь. Опасный. Если взорвать не один флакон, а много – камень не выдержит.

Джагги взглянул на очаг:

– Я не говорил, что иногда ты меня пугаешь?

Очень хорошо. Будем надеяться, что у меня получится напугать Коли.

* * *

Свеча догорела, час кундхул прошел. Мы с Никой и Джагги провели большую часть дня, перетаскивая бутылки с тираком в Нежный квартал – поближе к фабрике Коли. Наблюдали за то и дело нырявшими в дом посетителями и сновавшими туда-сюда курьерами.

Старались не встречаться с ними взглядами, иначе нас могли опознать. Пришлось вымазать лица сажей и обкромсать волосы, чтобы походить на посыльных Коли. Кроме того, проведенные в театре годы позволяли мне успешно подражать их походке и говору.

Фабрика находилась под одной крышей с соседним зданием – давно закрытой сыромятней. В нее мы и пробрались сквозь дыру в стене, обрушившейся от ветхости и непогоды, прихватив с собой ящики с бутылками. Потом битый час перетаскивали емкости с тираком на крышу фабрики.

– Разольем его прямо здесь? – спросил Джагги, натянув на нижнюю часть лица черный шарф.

– Нет, не нужно. – Я последовал его примеру и прикрыл лицо. – Вы с Никой должны быть готовы выбираться обратно через крышу. Не уверен, что удастся выйти в двери, к тому же мы не знаем, что происходит внутри и сколько там народу.

– Вот тебе еще одна причина, почему нам не стоит в это ввязываться, Ари.

Ника тоже замоталась шарфом и теперь смотрела на меня сквозь узкую щелочку.

– Мы должны… – буркнул я, понимая, что девочка права. – Не сожжем фабрику – будет еще много таких, как Таки. Может, и в нашей колонии. Нельзя этого допускать. Если Коли больше не сможет распространять белую отраду, нам станет легче работать на улицах Кешума. Не придется опасаться белоглазых. Сама знаешь, они способны не только клянчить монетки.

Ника внимательно взглянула мне в глаза. Она прекрасно знала, что у меня имелись и другие причины, однако спорить не стала.

Я двинулся к выходу с крыши и толкнул дверь, надеясь, что замок не заперт. Створка распахнулась. За ней шла узкая лестница вниз. Мы постояли, прислушиваясь. Похоже, на тихий скрип никто внимания не обратил. Я махнул рукой Нике и Джагги и забрал у них несколько бутылей с адской смесью.

В горлышко каждой мы напихали джура, оставив свисать наружу по тонкой полоске ткани, которая займется мгновенно. Густая жидкость легко воспламенится и будет гореть всю ночь – главное, чтобы ее хватило на все здание.

Я спустился по лестнице, крепко прижав к груди четыре самодельных бомбы. Комната по левую руку освещалась слабыми оранжевыми отблесками.

Обернувшись через плечо, я приложил палец к губам и, озираясь, медленно пошел к двери. Сердце запрыгало в грудной клетке.

В комнате сидело несколько пересчитывающих деньги курьеров. Кругом висели заставленные бесчисленными флаконами деревянные полки. Внутри сосудов плескалась мутная белесая жидкость.

Белая отрада…

Минуту я молча смотрел в щелку, щурясь в слабом свете. Никто из подростков не походил на Нишу. Надежды увидеть ее здесь почти не было, и все же в глубине души она теплилась до последнего.

Меня тихонько похлопали по плечу, и я, вопросительно приподняв бровь, оглянулся на Нику. Она шепнула мне на ухо:

– Мы не можем ничего делать, пока они в комнате. Надо как-то выманить их оттуда.

Я хотел возразить, однако передумал. До нашего похода казалось, что спалить здание со всем выводком Коли – легче легкого. А теперь, стоя перед дверью, я видел нескольких усталых ребят, которые жили так, как приказал хозяин, и иной жизни не знали.

Никто не дал им шанса что-то изменить.

Каким бы чудовищем ни был Коли, курьеры не заслуживали сгореть заживо за его грехи. Даже Габи и Типу достойны лучшей участи.

Ну, более-менее.

– Что предлагаете? – взглянул я на друзей.

Ника молча покачала головой, а вот приемного брата осенило:

– Хорошо бы выманить их оттуда без лишнего шума, иначе Коли поймет, что мы пробрались на фабрику. – Джагги замолчал и оглянулся, словно его голос мог вызвать демона к жизни. В коридоре было спокойно, и он продолжил: – Заставим ребят выйти из комнаты, а потом тихо и быстро скрутим поодиночке.

Я снова посмотрел в щелку. Четверо… Силы почти равны, и одолеть курьеров будет непросто, тем более что шума действительно поднимать нельзя.

Джагги прав.

– Хорошо, – вздохнул я. – Поставьте бутылки, чтобы не грохнуть их прямо здесь. И… будьте осторожны.

Приемный брат напустил на себя бесстрастный вид, явно пытаясь скрыть страх. Вздохнув, двинулся вперед и негромко свистнул в расчете на то, что внутри его услышат.

Тишина…

Просунувшись в дверь, он махнул рукой, призывая курьеров выйти в коридор, и отступил на шаг. Оглянулся, проверяя, не бросили ли мы его.

Внутри раздались шаги.

Громче, громче…

Двое посыльных вышли из комнаты и повернули направо, где стоял Джагги. Нас они сразу не заметили, и мы с Никой бросились на них одновременно.

Сделав два плавных, но быстрых движения, Ника ударила своего парня в горло, затем по голове. Тот рухнул как подкошенный.

Я не смог заставить себя действовать столь же изящно и жестоко. Просто схватил противника за воротник и впечатал его в стену так, что у самого заныл позвоночник. Ника, закончив с первым курьером, тут же прыгнула на спину моему.

Обхватив руками горло мальчишки, она сжимала пальцы, пока его тело не обмякло. Отстранилась, даже не запыхавшись, и бросила:

– С этим все нормально. Немного поспит и придет в себя. И мой тоже.

Я кивнул, не в силах решить, правильно ли она поступила. С одной стороны, поверженные противники смогут убежать, когда здание охватит огонь, с другой – они могут не вовремя очнуться и нам помешать.

Увы, ничего более умного мне придумать не удалось.

Я прыгнул в комнату, держа в руке бутыль.

Громко кричать нельзя – начнется переполох на фабрике, поэтому пришлось хрипло прошептать:

– На помощь!

Двое оставшихся в комнате посыльных вытаращились на меня и замерли, однако не произнесли ни слова.

– Те двое потеряли сознание! – махнул я рукой в сторону коридора. – Не знаю, что с ними. Упали, и все! Идите за мной!

Я метнулся к дверям, создав у курьеров ощущение паники.

Паника странным образом лишает человека способности мыслить здраво. Скорость, с которой разворачиваются события, страх и вызванное им возбуждение создают адскую смесь, и самый разумный человек теряется, уподобляясь животному. Мы начинаем метаться, пытаясь спастись от опасности, или слепо идем прямо на нее.

Курьеры сорвались с места и, проскочив мимо меня, бросились в коридор. За порогом раздались два смачных удара – Ника и Джагги расправились с парнишками.

Еще через секунду мои брат и сестра вошли в комнату с бутылками в руках. Мы неторопливо вытащили тряпки из тирака и разложили их в центре комнаты – послужат фитилем. Начиная от центра, вылили на пол ручейки вязкой жидкости.

Убедившись в том, что комната взлетит на воздух, как только пламя доберется до полок, мы побежали на крышу за остальными бутылками.

Оглушенные нами курьеры еще не очнулись, и я облегченно вздохнул. Хорошие новости сейчас не помешают. Впрочем, сердце по-прежнему ухало как колокол.

Заглянули в следующую комнату. Пусто, никого. Единственная свеча на столе догорала, и я неохотно замедлил движения, пытаясь разобраться, что это за место.

В середине комнаты стояли ряды узких столов, и ни одного стула. На столах – деревянные и металлические миски и чашки с мутной желтоватой жидкостью, напоминающей пену у рта бешеной собаки.

Судя по всему, здесь хранился сырец для белой отрады. Поэтому в комнате никого и не было в такой поздний час. Наверняка Коли приказывал завершить работу, не дожидаясь ночи. Все-таки процесс деликатный – утомленному человеку заниматься перегонкой опасно. В любом случае работникам требовалось хорошее освещение. А откуда ему взяться? Окон нет, значит, только от множества горящих свечей, а с огнем шутки плохи.

Я перевернул все миски и чашки, до которых успел дотянуться, и расплескал их содержимое по всей комнате. Затем мы залили пол вязким тираком.

– Загорится на раз, – пробормотал Джагги и постучал по донышку бутылки, выцеживая последние капли. – У нас еще два этажа – боюсь, тирака может не хватить.

Я прикусил губу, обдумывая его слова. Джагги прав.

– Несите мне последние бутылки и выметайтесь. Растолкайте заодно этих четверых.

Джагги возмущенно открыл рот, однако я отмахнулся и ткнул пальцем в сторону валяющихся на полу тел.

– Не спорь, просто вытащи их отсюда.

Подбежавшая Ника схватила его за руку, заставив подчиниться. Через секунду парочка исчезла из вида.

Я сделал несколько вдохов и выдохов, взял себя в руки и полез в карман. Нащупав тонкую хрупкую палочку, вытащил ее на свет и застыл, разглядывая выпуклую черную головку.

Пороховые спички к нам доставляли из Лаксины. Слегка чиркнешь – и на конце палочки появляется пламя размером с ноготок. Горит оно горячо и ярко с минуту, а потом угасает. Порох смешивают еще с каким-то веществом, чтобы не допустить взрыва. Использовать спичку можно только раз. Воробьям удалось украсть три штуки, пока мы разыскивали место, где Коли скрыл фабрику белой отрады, которая потом выплескивалась на улицы Кешума.

Я разлил содержимое последней бутылки тирака между двумя комнатами, которые мы проверили, создав дорожку из воспламеняющегося сиропа. Если поджечь спичку прямо в комнате – никто из нас троих не успеет уйти, а причинять вред членам своей семьи я не собирался.

Вернувшись в первое помещение, я чиркнул пороховой головкой о каменную стену. Сейчас с домом Коли случится то же самое, что с нашим театром год назад.

Ничего не произошло.

Я чиркнул снова, едва не сломав хрупкую палочку.

– О нет…

Над головой вдруг раздался взрыв, и мое сердце едва не выскочило из груди. Что происходит? Неужели пожар уже вспыхнул? Могла ли одна из бутылок тирака загореться самостоятельно?

Наверху снова послышался сухой треск, сменившийся ритмичной дробью.

Дождь!

На улице разразилась буря.

Я вздохнул, проклиная злую судьбу. Черт принес ненастье! Впрочем, никакой ливень не спасет запасы белой отрады, да и сам дом.

С третьей попытки спичка вспыхнула и зашипела. На ее конце заколебался слабый оранжевый огонек. Неужели погаснет? Нет, пламя, подумав, вспыхнуло ярко и теперь горело весело.

Улыбнувшись, я швырнул спичку на пол. Она угодила точно в лужу тирака, и огонь быстро побежал вперед, выбрасывая вверх огненные завитки.

Я бросился в конец коридора, где с лестницы как раз выскочил Джагги.

– Нашел еще две бутылки! – Поставив самодельные бомбы у моих ног, он глянул в сторону затянувшихся дымом комнат. – Нет смысла идти дальше – огонь нам не обогнать. Уходим, Ари!

Приемный брат потянул меня за рукав, однако я подтолкнул его к выходу:

– Я остаюсь, беги! Немедленно!

Джагги что-то невнятно забормотал, и появившаяся сзади Ника потащила его прочь.

Спасибо, Ника…

Пламя с визгом выплеснулось в коридор, отрезав меня от брата и сестры. Если б я и хотел уйти – уже не получится. Пусть с ними все будет хорошо…

Я побежал вперед, к ведущей вниз лестнице. Спустился к следующему пролету, когда на третьем этаже вновь что-то грохнуло. Здание пошатнулось. Похоже, от могучего взрыва начали разваливаться каменные стены. Я двинулся дальше, заметив, как в боковой комнате с потолка посыпались кирпич и черепица. Наверное, огонь наверху добрался до белой отрады.

– Пожар! – выкрикнул я во весь голос, понимая, что хозяева уже ничего поделать не смогут и скрывать свое присутствие смысла нет. – Пожар!

Сзади эхом заметались вопли, а я бежал, не обращая на них никакого внимания.

– Ниша, Ниша!

В ответ – тишина…

На втором этаже ничего полезного не нашлось. Я и по сей день не помню, что там было. Спустившись еще ниже, я остановился, попав в помещение, точь-в-точь походившее на общий зал, с которого началось мое знакомство с воробьиной колонией. Так и было задумано? Неужели Коли и Митху действовали совершенно одинаково, вовлекая детей в свои банды?

То есть предполагалось, что проданный демону воробей успокоится, войдя в знакомую, напоминающую о доме комнату?

Во мне пробудилась ярость, и одна из бутылок с тираком полетела в стену. Вторую разолью на ковер под ногами. Фитиль – лучше не придумаешь.

Вытащив спичку, я нагнулся, собираясь чиркнуть ею о каменный пол, когда рядом кто-то зацокал языком. Застыв на месте, я так и не смог осуществить задуманное.

– Знай я, что за этот год от тебя будет столько бед, ни за что не отпустил бы тебя в ту ночь, маленькая театральная крыса!

Знакомый голос… Я поднял глаза. Так и есть, Коли.

Демон стоял в центре ковра, на который только что вылилась полная бутылка тирака. Я лишился дара речи, а вместе с ним – и мыслей о мщении. Рука со спичкой затряслась.

– И что у нас тут творится? – Коли огляделся, не обращая на меня внимания. Обвел руками зал. – Дым, огонь! Белая отрада горит, камень рушится! До чего напоминает один недавний пожар… Вот только где это было?.. – насмешливо продолжил демон, с притворной задумчивостью приложив палец к виску. – Он снова щелкнул языком и округлил глаза, словно его осенило: – А! В театре Халима!

Родное имя в его устах словно растопило на мне ледяные оковы. По телу побежал жар, пробравшись до самых костей. Стиснув зубы, я наконец нашел в себе силы зажечь спичку.

Ненависть – любопытная штука. Формы она принимает самые разнообразные. Во мне она до сих пор горела ледяным пламенем, поддерживающим холодный расчет. Поджог фабрики белой отрады для меня являлся четко спланированной местью, зеркальным ответом на то, что Коли сделал со мной год назад. Воробьиный гамбит…

Я хотел лишить убийцу богатства – пусть даже и небольшой его части. Но теперь, когда прямо передо мной встал демон, ритмическая структура моей ненависти изменилась. На смену аккордам туго натянутых струн пришел нестройный визг расстроенной мандолины.

Бесцельная, доселе неведомая злоба грозила полностью лишить меня самообладания:

– Не смей произносить это имя! – Мой голос едва пробивался сквозь грохот осыпающегося камня и продолжающихся наверху взрывов.

– Что-что? – склонил голову Коли, приложив ладонь к уху. – Халим? Ты не желаешь, чтобы я о нем говорил?

– Прекрати! – заорал я, подняв горящую спичку.

– О-хо-хо… Значит, хочешь спалить мой дом дотла, правильно я тебя понял?

В его глазах загорелся странный свет – тот самый, который я уже видел в ту ночь, когда погибла театральная семья, когда у меня отобрали все на свете.

– Да! – ответил я дрожащим голосом. А может, то дрожала рука с зажатой в ней спичкой.

Коли широко развел руки, словно приглашая меня исполнить задуманное.

– Попробуй – и увидишь, что будет. Ты был тогда в театре, мальчик, и слышал мой разговор со старым плетущим. Ты знаешь, кто я есть, знаешь – я бессмертен. Кроме нас с тобой, этот маленький секрет никому не ведом. – Он поджал губы, словно глубоко задумавшись. – Интересно… А если я тебя снова отпущу? Попробуешь меня разыскать? Захочешь еще раз сжечь то, что я построю? Интересно…

Коли побарабанил по виску двумя пальцами и снова прищурил глаза в волчьей ухмылке. Безумный свет в них запылал ярче; в его взгляде была насмешка, был и голод.

– Найду тебя, где бы ты ни спрятался, и неважно, сколько придется искать! – На этот раз мой крик перекрыл звуки бури. – Буду преследовать тебя всю жизнь! Я тебя ненавижу и рано или поздно убью!

Запрокинув голову, Коли расхохотался, а я бросил спичку на пол. Ковер тут же вспыхнул, и Коли примолк.

Я бросился к дверям, ударил в них всем своим весом, и створки с треском распахнулись. Споткнувшись, я скатился по короткой лестнице во двор.

– Девчонку ты не найдешь, Ари! Она ушла туда, где даже мне не дано ее увидеть. Я выкинул ее из своей жизни давным-давно, так что милости прошу.

Слова Коли прозвучали прямо у меня в голове, словно он не стоял в центре объятого огнем здания.

Из некоторых окон уже валил быстро рассеивающийся под дождем дым. Оранжевые отблески мелькали в каждой комнате, отбрасывая на стены резкие изломанные тени.

Наверное, ливень спасет остов дома, однако всю партию белой отрады мы уничтожили. Если даже у Коли имелись иные запасы, если были еще неизвестные мне фабрики – я отплатил ему сполна.

Он знал, что я найду способ сдержать свое слово и однажды его убью.

Пожалуй, на сегодня хватит.

Я поднялся на ноги, не обращая внимания на пульсирующую боль во всем теле. На бег перейти не удалось, пришлось хромать до ближайшего переулка легкой трусцой.

По пути к дому я так и сяк крутил в голове два вопроса.

Действительно ли демон бессмертен?

Почему он позволил мне выжить тогда и отпустил сейчас?

39

Пустое гнездо

С Джагги и Никой я встретился уже ночью на первом этаже воробьиного дома. Мы заключили друг друга в объятия. Все промокли до последней нитки, и лица моих приемных брата и сестры заливала бледность.

Дожидаясь нашего возвращения, маленькая Кайя разожгла очаг и приготовила тушеное мясо на косточке. К блюду она предложила свежеиспеченный хлеб, и мы с удивлением обнаружили, что кушанье сдобрено гораздо большим количеством специй, чем обычно, а на костях и вправду есть немного мяса.

Я бросил на нее вопросительный взгляд.

– Ну, ночь обещала быть долгой и холодной. Кое-какие монетки у нас в доме нашлись. На вас троих хватило.

Кайя решила, что нас ее объяснение устроит. Хотелось бы услышать больше, однако она никогда не была чересчур многословна и все же вкусным ужином без слов дала понять, насколько за нас переживает. Вышла наша помощница из комнаты так же тихо, как и появилась, исчерпав на сегодня свои запасы радушия.

Ели мы в тишине, наслаждаясь огнем и горячей пищей. Закончив трапезу, молча посидели за столом, прислушиваясь к какофонии ливня и грома, заглушавшим потрескивание дров в очаге.

– Что там произошло? – не поднимая глаз, негромко спросила Ника. – Мы выбежали на крышу, с нее перебрались на другую, а потом все здание содрогнулось. И началась буря, хотя ее ничто не предвещало. Что это было, Ари?

Я рассказал им о том, как поджег фабрику, а потом побежал по этажам в поисках Ниши. На том месте, где встретил Коли, запнулся.

Джагги и Ника молча внимали каждому моему слову.

Вздохнув, я сообщил, что Коли появился в комнате первого этажа, словно по мановению волшебной палочки, однако умолчал о его истинной природе. Не стал говорить, что Коли – один из Ашура, демонов, чудовищ из ночных кошмаров, до смерти пугающих детей и суеверных людей. Не стал напоминать о древних сказаниях, в которых славные герои сражаются с подобными монстрами и даже побеждают.

Во всяком случае, так пишут в книжках.

Что же касается настоящей жизни, я начинал склоняться к тому, что Коли живется на белом свете куда лучше, чем легендарным героям, занимавшимся уничтожением нечисти.

– И что он? – придвинувшись ко мне, зябко поежился Джагги.

– Насмехался надо мной. Глумился по поводу убийства моей семьи, и я счел справедливым ему отплатить. Зажег спичку и бросил ее на ковер.

Ника тихо присвистнула, однако ничего не сказала.

– Значит, тебе удалось? Ты его убил? – еще ближе придвинулся Джагги.

– Нет, – покачал головой я. – Ковер вспыхнул, но Коли только расхохотался. Не знаю, что было дальше, – пришлось бежать. Испугался, что либо сгорю там, либо он со мной что-нибудь сделает.

На некоторое время в комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь слабеющими ударами грома и потрескиванием огня.

Облизав губы, Ника подсела ближе к теплому очагу.

– Думаешь, он будет нас преследовать? Особенно тебя…

– Вряд ли. Что ему мешало разделаться со мной прямо там? Не знаю, почему он этого не сделал. Не думаю, что Коли придет за нами, но сидеть и ждать у моря погоды не хочу. Предлагаю запереться на все засовы и лечь спать. Завтра отправим воробьев проверить – что там с фабрикой.

Я надеялся, что Ника и Джагги меня поддержат.

– Наверное, я не успокоюсь, пока не увижу собственными глазами. Хочу сама туда сходить, – заявила Ника.

И Джагги кивнул:

– Я тоже. Лично мне рассказов наших ребят будет недостаточно.

Мы обсудили завтрашний поход и обнялись напоследок, испытывая облегчение и уверенность, что справимся с предстоящими трудностями.

Попрощавшись с друзьями, я направился в комнату, рассчитывая на долгожданный сон.

* * *

Наутро мы с Никой отозвали в сторонку шестерых воробьев. Каждого попросили делать перерывы во время смены и останавливаться у фабрики белой отрады, но близко не подходить. В случае опасности – драпать. Мы ждали от них подробных отчетов о состоянии здания.

– Как думаешь, что они обнаружат? – поинтересовалась Ника, оторвав кусок тори и умяв его с волчьим аппетитом.

– Не знаю, – пожал плечами я, – но в глубине души надеюсь, что фабрика выгорела до основания и теперь на ее месте лишь пепел. Понимаю – это невозможно, и все же буду чувствовать себя куда лучше, увидев, что от Коли и его фабрики не осталось даже воспоминания.

После смены свечей нам сообщили, что дом белой отрады и впрямь сгорел дотла. Мы с Никой переглянулись и попросили девочку-воробья повторить.

– Там ничего нет, Ари-сам.

Я остановил ее взмахом руки:

– Не надо ко мне так обращаться. Слушай, расскажи еще раз, подробнее.

Девочка потерла нос рукавом рубахи:

– Там пусто, даже ни одного камня на земле не валяется. Будто дом выгорел, а потом это место аккуратно подмели. – Маленькая Иши, просияв, достала из кармана сложенную тряпицу. – Кстати, я сегодня заработала целых восемь чипов!

Я попытался разделить ее радость, но не слишком преуспел. Впрочем, девочка ничего не заметила.

– Отлично!

Одобрительно похлопав Иши по плечу, я направил ее к Джагги – сдать улов. Как только она отошла, бросил на Нику многозначительный взгляд:

– Ты ей веришь?

– Хочу взглянуть сама, – нахмурилась сестра.

– И я. Давай сходим.

* * *

Мы прошли через весь Нежный квартал к тому месту, где вчера стояла фабрика. Вчера стояла – а сегодня от нее не осталось и следа.

Иши говорила правду: здание смело с лица земли, как ветерок уносит кучку пыли. Ни единого обломка, ни одного покрытого сажей камня, ни одного осколка бутылки. Бывшая сыромятня стояла, а дальше – словно ножом отрезали. Будто рядом с ней ничего и не было. Боковая стена сыромятни даже не почернела.

Ни Коли, ни курьеров.

Вообще ничего.

– Не понимаю, – призналась Ника.

– Я тоже…

Мы стояли, глазея на пустое место. Было чисто, но само собой так получиться просто не могло.

Что же случилось? Разве можно снести здание, ничего от него не оставив?

И тут меня осенило:

– Ника, сколько посыльных Коли встретили сегодня наши воробьи? А мы с тобой?

Она заморгала, словно не расслышала вопрос:

– Что?

Я повторил.

Ника еще раз осмотрела чистое пространство и пробормотала:

– Ни одного. О них даже никто не упоминал.

Слышать я слышал, и в то же время разум ее слов не воспринимал. Механически передвигая ноги, словно кукла на ниточках, я вышел в центр площадки. По рукам у меня побежали мурашки, волосы встали дыбом. Попытка провести по земле ладонью ничего не дала: пыль и пыль, будто это место никогда не застраивали. Зачерпнув полную пригоршню, я смотрел, как земля тонким ручейком сочится между пальцами.

– Эй, что вам здесь нужно? – Оклик вывел меня из задумчивости.

Рядом, уставившись на нас, стоял мужчина средних лет. Одет по погоде – в просторную легкую хламиду, свободный конец которой, обмотанный вокруг тела, небрежно свисает через плечо. Когда-то его одежда была белой, однако давно выцвела и утратила первоначальный лоск.

– Что случилось с этим домом? Не знаете, где его владелец, Коли?

Слова выскакивали сами собой, несмотря на мою полнейшую растерянность, – вопросы крутились в голове, только задать их до сих пор было некому.

Прохожий посмотрел на расчищенную площадку, затем перевел взгляд на меня.

– Дома больше нет. Говорят, здесь был пожар. Иногда старые дома сжигают, чтобы освободить место. – Он не сводил с меня глаз, видимо полагая, что я совсем тупой, раз задаю подобные вопросы. – Ни о каком Коли я никогда не слышал. – Он недоуменно махнул рукой.

– Погодите, Коли здесь знают все! Разве вы не встречали на улицах города белоглазых? Кто же, по-вашему, снабжал их белой отрадой?

Прохожий со вздохом закатил глаза и двинулся дальше. Видимо, разговор окончен. Сделав десяток шагов, мужчина обернулся:

– Если этим хламом кто-то и владел, надеюсь, у него хватило ума покинуть Кешум и даже Абхар. Смысл оставаться? Все потеряно. Наверное, уехал на юг – там проще сводить концы с концами. А здесь, – обвел он рукой улицу, – город для людей с мозгами. Если у этого человека имеется хоть пара извилин, он точно уже далеко отсюда. – С этими словами прохожий исчез в переулке.

В тот день я усвоил ужасную в своей простоте истину: многие не желают видеть ничего, кроме того, что лежит на поверхности, – так удобнее жить. Людей устраивает безопасный бег в колесе. Люди не хотят знать, что мир вокруг меняется. Им требуется спокойствие.

Нас страшат перемены – неважно, большие или маленькие. Какая разница, что фабрика белой отрады сгорела, а сам Коли исчез?

Разница есть: нет Коли, нет и его поганого зелья.

Те, кто не успел пристраститься к этой дряни, те, кого Коли не вовлек в торговлю своим телом, жили, будто ничего и не случилось. Для воробьев же наша вчерашняя вылазка обернулась вновь обретенной свободой, с которой они пойдут по жизни.

А с другой стороны – может, и прав прохожий?

Примерно таким размышлениям я предавался, пока Ника вела меня домой. Мир без Коли… Что это значит для нас, для меня?

Я намеревался найти ответ на свой вопрос.

Так начался следующий год, который я тоже провел в Кешуме, – год без мыслей об Ашура, о мести и потерях. Наступило мое время. Время утолить голод.

40

Праздный ум – кузница дьявола

Прошло больше года с тех пор, как Коли покинул Кешум, а по слухам – и Абхар. Воробьев никто не тревожил, и они спокойно собирали на улицах урожай монет и секретов. Тайны продавали людям с тугими кошелями, желающим расстаться с толикой своего богатства. Надо сказать, что нам ни разу не встретился человек, знающий, куда подевался Коли. Никто в городе не шептался о странных происшествиях вроде пожара в театре, когда погибла моя семья.

За год мы не услышали ни слова о демонах, никто не заикался об Ашура. След Ниши также остыл, хотя я упорно старался ее найти, уж поверь.

Тратил деньги, обменивал секреты на любые слухи о своей старой подружке – и не узнал ровным счетом ничего, как будто Ниши никогда и не было на свете.

Коли превратился в отголосок быстро прошедшего ночного кошмара, а Ниша – в светлый сон, о котором с сожалением вспоминаешь после пробуждения.

Точно ли они существовали в настоящей жизни?

И все же необъяснимое отсутствие Коли тревожило меня куда больше, чем тот год, когда он царствовал на улицах Кешума. Во всяком случае, тогда я знал, что он где-то неподалеку, и, при доле везения и упорства, его можно было разыскать.

Теперь же Коли исчез, и причина для гнева вроде как пропала; взамен пришло глупое самодовольство.

Воробьям моя помощь особо не требовалась. На столе, который ранее принадлежал Митху, стопками теснились нацарапанные корявым почерком записки, повествующие обо всем, что говорили на улицах Кешума. Я читал сплетни о негоциантах – не об их торговле и выручке, но об изменах. У некоторых были вторые и третьи семьи в других королевствах. Как изменщикам удавалось содержать такую прорву жен и детей – для меня оставалось загадкой.

До моих ушей доходили слухи о втором сыне короля Тамара. Молодой повеса восемнадцати лет ввязался в торговлю зельем почище, чем белая отрада. Мерзкую смесь провозили тайными путями с запада через раскинувшиеся в пустынях королевства. Вместо того чтобы публично наказать сына, отец определил отпрыска в легендарный Ашрам.

Сплетни вызвали из глубин мозга благополучно похороненное воспоминание о давнем обещании и предвкушении, о Маграбе, рассказывавшем о тамошних чудесах. О пути, дающем возможность ступить на след самого Брама.

Магия, древние формулы, таинственные знания и приключения, мечты любопытного мальчишки… Как же давно это было!

Забвение объяснялось просто: я оказался в иной реальности, где взвалил на свои плечи тяжелую ответственность. Пусть воробьи и справлялись с ежедневными мелкими казусами без моего участия, для них я играл ту же роль, что и Митху. На меня надеялись.

Я вздохнул, вылез из-за стола и направился к боковой стене, окна которой выходили на улицу. В простенке на двух железных опорах покоился изогнутый меч. Удобное, но ничем не примечательное оружие. Подобное можно приобрести за несколько рандов, а если повезет – то бывший в употреблении продадут за пригоршню оловянных чипов.

Тот самый меч, что я выхватил у Билу на крыше, когда погибли Митху и его головорезы.

Мои дни теперь были похожи один на другой. Не стало пищи для внутреннего огня, не требовалось ничего планировать.

А зачем? Ведь ни Коли, ни Митху больше нет…

Я снял меч со стены и выглянул в окошко. Улицы походили на трепыхающиеся под порывами ветра разноцветные полотнища. В глаз били все цвета радуги, а для некоторых язык и названия не находил. Все они смешивались в единое целое и текли внизу бурным потоком.

День сегодня веселый и беспокойный. Яркий день. Люди в приподнятом настроении, деньги текут рекой, переходят из рук в руки. На улицах и в сердцах – праздник.

Я отошел от окна, подавив легкое разочарование. Хорошо бы выйти на улицу вместе с воробьями, заняться простыми и понятными вещами: срезать кошели, прислушиваться к досужим разговорам…

Ноги сами повели меня на крышу, где в свое время изменилась моя жизнь. Небо закрывала пелена облаков, сквозь которую на улицы Кешума пробивались бледные лучи солнца. И все же день казался неожиданно погожим из-за паривших в воздухе бесчисленных воздушных змеев. Были там и совсем простенькие, попадались и сложные, походившие на танцующие шкатулки.

Разноцветных змеев запускали едва ли не с каждой крыши города. В забаве принимали участие и дети, и молодые люди; матерчатые прямоугольники летали, подчиняясь умелым рукам запускающих, а порой отдаваясь на волю ветра.

Многие участники заранее обмотали руки тряпками, чтобы уберечь их от покрытых стеклянной крошкой бечевок, которым было совершенно все равно что резать.

Раз, два!

Воздушный змей резко натянул бечевку, стремясь к своему сопернику. Веревки пересеклись в воздухе, и один из запускающих ослабил тягу. Его змей поднялся выше; бечевки терлись друг о друга. Противники зависли в воздухе, скрещивая свое оружие, словно два мечника. Каждый стремился перетереть привязь другого, и отступать никто не желал.

Вверх, вниз! Ослабили, натянули… Черный прямоугольник затрепыхался в воздухе, словно грозясь улететь на волю, и вновь остановился. Его соперник – красный ромб – вздрогнул и пошел вниз, выпав из воздушного потока.

Победа! Черный змей выиграл: его противник ушел в пике, затем поймал ветер и взлетел высоко над землей. Только веревка его перетерлась – красный ромб проплыл над городом и пропал из вида.

С крыши одного из домов донеслись радостные возгласы, за ними последовал взрыв изощренных проклятий. Владельцу черного змея предлагали совершенно невыполнимые для обычного человека вещи. Кричали что-то про голову и про то, куда ее следует засунуть.

Я улыбнулся, хотя в душе, как и все последние дни, царила гулкая пустота. Ощутив в руке тяжесть меча, совершил серию приемов, освоенных на тренировках с Витумом. Вспотев, скинул рубаху. Плавные движения расслабили мое тело и дали разуму возможность вырваться из замкнутого круга, в котором он прочно застрял.

А если еще быстрее? Представив, что мое тело превратилось в горный поток, я задвигался легко и грациозно. В течение последнего года упражнения Витума обрели для меня новое качество. Повода применить их в нашей обычной жизни не возникало, зато они стали единственным занятием, заполнявшим мое свободное время – а его было в избытке.

В воздухе замелькали новые бечевки, и я, представив, что над головой кружат лезвия вражеских мечей, сделал шаг вперед, затем в сторону. Взмахнул изогнутым клинком, словно срезая воздушных змеев с их привязей. Шаг, удар, отскок, выпад!

Я прыгал, пока не заболели икры ног. Тело покрылось горячей испариной – такую не вызовет даже солнце на улицах Кешума. Во рту пересохло.

– Ари, Ари!

Я остановился, наконец почувствовав усталость, которой во время тренировки не ощутил ни разу. Упал на колени, и пот закапал на крышу, оставляя темные пятна на ее светлой поверхности.

– Что такое? – отозвался я, обернувшись к забравшемуся наверх воробью.

Мальчишке еще не исполнилось двенадцати, однако рос он как на дрожжах и за последнее время здорово вымахал. Худой, но не тощий. Одет он был в белые свободные штаны и расстегнутую жилетку, открывавшую голую грудь. Круглые щеки, квадратная челюсть – через несколько лет на этого воробья начнут засматриваться девчонки.

– Что случилось, Каеша?

Воробей остановился, переминаясь с ноги на ногу и тяжело дыша. Запыхался… Странно – если даже он возвращался домой бегом, с чего бы ему так устать?

Я ждал ответа, вопросительно подняв бровь.

– Ой, извини! У меня новости! – Каеша выудил из кармана сложенный вчетверо клочок бумаги. – Вот!

Выхватив у него листок, я взглянул на неровные косые строчки. Пожалуй, их мог разобрать лишь сам автор. Я, например, не понял ничего: письмена, нанесенные черным угольным карандашом, местами размазались – на бумагу попал то ли пот, то ли масло.

– Не пойму, что ты тут нацарапал, Каеша. И… – Я запнулся, приглядевшись к одной из строк, которая была не похожа на остальные каракули. – А это что? Откуда-то списал?

– Путники! – многозначительно объяснил Каеша.

Увы, его ответ мне ни о чем не говорил.

Я озадаченно взглянул на воробья, надеясь, что долгий бег и волнение не лишили его рассудка. Развитие ума от роста не зависит. Вдруг упорное обучение грамоте лишило мальчишку остатков сообразительности?

– Сегодня подслушал разговор в Суровом квартале. В золотом кругу – ну, знаешь, где собираются разные модники и богатые торговцы?

Я жестом попросил его перейти к делу.

– Так вот. В конце этого цикла в Кешум прибудет караван. Богатые купцы из далеких краев под Зибратом. Слыхал, как кто-то назвал их «королями пустыни». Наверняка они купаются в золоте, Ари. Таких богачей тут еще не видывали – разве что всамделишних королей и императора. Говорят, им принадлежит чуть ли не половина денег на всем Золотом Пути! Знаю, где они остановятся. Там же будут держать добро, что привезут с собой. Мне продали эту тайну за парочку ерундовых секретов!

Я округлил глаза, невольно улыбнулся и, выронив меч, от души расхохотался:

– Шутишь?

– Брам свидетель! – помотал головой Каеша. – Чтоб мне пройти по огню, если вру, Ари!

Он провел рукой по подошвам ноги и клятвенно прижал ладонь к сердцу.

– Хочешь, чтобы мы организовали налет на торговых королей? – хмыкнул я и почесал в затылке. – Есть более легкие способы сыграть в ящик.

– Все получится, Ари! – не смутился воробей. – Мелких-то купцов мы уже грабили. Ты научил нас грамоте. Теперь мы умеем читать и писать – и зарабатываем больше, чем с Митху. И что с того? – Он ткнул пальцем в свою записку. – Ну, торгуем чужими секретами. А может, иногда лучше какую-то тайну придержать для себя? Помнишь грандиозную кражу золотых специй?

Я ухмыльнулся.

Несколько месяцев назад до нас дошли слухи, что один торговец продает за чудовищную цену мешок желтых пряностей с неизвестным нам названием, поэтому в разговорах между собой мы обычно ссылались на его вес и стоимость, а стоимость была велика. Росла эта штука в труднодоступных местах. Как ее растить – никто не знал; об обычных посадках и речи не заходило. Просто порой счастливчики натыкались на это растение, но собрать урожай тоже было непросто. Всего лишь щепотки золотых специй хватало, чтобы придать любому блюду изысканный цвет и тонкий аромат.

По цене его можно было сравнить с настоящим золотом.

Воробьи провели половину цикла, наблюдая за зданием, где торговец хранил товары. Выяснив, кто их сторожит, мы узнали об этом человеке все. Тщеславия в нем было хоть отбавляй, а талантов – никаких. Умел лишь стоять у дверей с угрожающим видом.

Парень жаждал спокойной работенки с постоянным доходом, а случайные подработки сторожем хороших денег не приносили. Вот служба в городской гвардии – дело другое… Попасть в ряды кутри было и выгодно, и почетно.

Проведя год среди чужих тайн, мы знали, что место кутри несложно купить. Дело в том, что у власть предержащих были свои маленькие грязные секреты, разглашения которых они вовсе не хотели.

Например, среди них имелся один неизлечимый прелюбодей с целой кучей жен, вспыльчивых донельзя и скорых на расправу.

Нам пришлось кое-кому заплатить. Итого на взятки потратили шестнадцать медных рандов или половину железного буна. Для кутри, о которых городские власти неплохо заботились, такая сумма составляла чуть больше годового дохода.

Как это ни грустно, колесики нашего мира заставляют крутиться деньги и тайны. Имея и то и другое, можно менять жизнь, и не только свою. Порой к лучшему, а бывает, что и к худшему.

Итак, мы уговорили сторожа отвернуться, а сами тем временем вошли в здание и подобрались к двери, преграждающей путь к добыче.

За год воробьи заработали определенную славу. В городе поговаривали: перед ними любой замок откроется, стоит лишь шепнуть нужное слово. Разумеется, выдумки, однако я не собирался их опровергать.

На самом деле разнообразные возможности для нас создавали деньги, и многие двери открывались именно с их помощью. Я давно усвоил правило: чем больше возможностей, тем меньше неприятностей.

Допустим, торговец теряет ключи от своего склада. Что делать? Придется ломать дверь. Товар никуда не денется, однако за порчу имущества придется заплатить арендодателю. Таким образом, торговец несет убыток.

На подобный случай имеется запасной комплект ключей. Их тоже можно купить за несколько монет, как и должность в рядах кутри.

Так мы и поступили. Заполучив ключи, бесшумно и быстро, словно уличные коты, проникли в хранилище и столь же тихо выбрались обратно.

Дальше все решало время.

Друзья обворованного купца дергали за всевозможные ниточки, чтобы найти воришек. Просто вернув украденное, мы уже неплохо заработали бы и испытывали искушение отдать товар владельцу за разумную плату, однако в итоге терпение было вознаграждено. Пряности мы сбыли сами по хорошей цене.

Удачное предприятие увеличило наш капитал на некоторое количество серебряных монет. При Митху такого и вообразить было нельзя. Кража специй стала одной из самых прибыльных операций за то время, что я возглавлял воробьев.

Я обдумал предложение Каеши:

– Если нас поймают, воробьям придется несладко…

Представив себе разнообразные наказания, которые могут обрушиться на нашу голову, я издал протяжный свист. Дело не только в кутри. Ходили слухи, что купцы из пустыни расправляются с ворами по-своему, и о грабителях, попавших к ним в лапы, больше ни слуху ни духу.

Нервно облизав губы, я еще раз взглянул на записку и принял решение:

– Игра не стоит свеч. Мы и без того достаточно богаты, и наш капитал постоянно растет. В Абхаре об этом мало кто знает, и никто не подозревает, на что мы способны. Мне хочется, чтобы так все и оставалось. Ведем мы себя сдержанно, живем скромно. Зачем привлекать к себе лишнее внимание?

Я уже собрался отдать записку обратно Каеше, когда мой взгляд упал на странную строчку.

– Откуда это? – ткнул я в нее пальцем. – Вот это, про Эврама и Великий Поворот?

Каеша моргнул, молча опустил глаза, и я задал вопрос снова.

– Только не злись…

– Даже и не думал, – сердито зыркнул я на него.

Он искоса взглянул на меня и криво усмехнулся:

– Нет, ты как раз начинаешь…

Я выдохнул и прикрыл глаза, пытаясь представить горящую свечу, сосредоточиться и прояснить ум. Увы, ничего не вышло.

– Рассказывай, Каеша.

– Я сегодня сделал маленький перерыв в работе. Пощипал неплохо, к тому же разжился такой тайной, ну и… Слушай, это ведь грандиозный секрет. Даже если мы не станем затеваться, вполне можно продать его банри. Они такими вещами занимаются. Грабежи, кражи, тайные дела…

У меня заныла голова. Терпения с Каешей нужно море.

– Где ты вообще был? И как твой перерыв объясняет эту строчку? – Я потряс запиской перед его носом.

– Немного посидел в «Занзикари», – вздохнул воробей.

Не сводя с него глаз, я ожидал продолжения.

Каеша поник и снова вздохнул:

– Слышал, что у них остановился один путник. Просто путник, не торговец.

– И? Почему этот человек заставил тебя там зависнуть?

– Он дает представления, Ари.

Я закатил глаза и нагнулся за мечом.

Что меня подтолкнуло задать следующий вопрос? Чистое любопытство, не иначе.

– И какое представление было сегодня?

Встав в первую позицию, я проделал несколько отложившихся в памяти финтов.

– Он рассказывал истории.

Уроки Витума тут же были забыты. Меч словно налился свинцом, и я, совершив неловкое движение, выронил его на пол.

– Что ты сказал?

– Он рассказывает истории, Ари. Разные легенды о Браме, Великом Страннике, об Эвраме, Короле плетущих – хотя о нем я никогда прежде не слышал. Еще об Атвуне – Сыне огня, – о Великом бродяге и Певцах. Кстати, он неплохо знает сказание о Бори и его путешествии на запад и помнит легенды Каталема.

Я забыл обо всем.

Истории…

Часть моей прошлой жизни, из которой меня насильно вырвали… Что это, если не намек? Все возвращается… Сегодня истории, завтра – возможности, о которых мне рассказывал Маграб.

Во мне зазвучала тихая музыка.

Если у тебя отняли важнейшую часть жизни, особенно искусство, с ее потерей в тебе что-то остывает. В душе возникает пустота, словно из груди вынули сердце. В конце концов, ты находишь другие увлечения, лишь бы не вспоминать то, чего никогда не вернуть. Боль утраты постепенно уходит.

Время, проведенное в воробьиной колонии, погребло мою потерю под грузом новых идей и мыслей, однако я никогда не забывал об искусстве рассказывать легенды. Теперь воспоминания обрушились на мою голову, а с ними вернулась давняя боль.

Меня закрутил водоворот памяти, и с этой минуты я лишился выбора.

Я должен увидеть сказителя…

41

Плата за сказание

День прошел как в тумане, словно вдруг наступил сезон муссонов. Серая тоска съедала мой ум, а вместе с ним и сердце. Ника и Джагги, как всегда, подсчитывали барыши и сортировали секреты: этот стоит придержать, тот обменять, третий – продать. Свою работу они знали от и до, и я им только мешал бы.

Я проковылял по дому точно младенец, едва научившийся ходить, и добрался до своей старой комнаты. Сундук для сокровищ стоял все там же; внутри по-прежнему лежала книга, только теперь она стала для меня дороже железа и серебра, а их у меня, как у повелителя воробьев, было припасено немало.

Проведя пальцем по обложке, я поднял томик.

Ничего не изменилось – книга по-прежнему неуступчива, словно камень. Никаких намеков на то, что она когда-то откроется, сколько бы сил я ни приложил. Здесь требуется плетение…

Плетение, формулу которого я узнать уже не надеялся.

Я снова погладил обложку и положил томик на пол. В душе родилась боль: держать книгу в руках и не вытащить из нее ни единого слова! Не суждено мне подобраться к скрытым внутри историям и знанию, о котором упоминал Маграб…

К знанию о судьбе моей семьи.

За год, прошедший со дня смерти Митху, у меня было достаточно времени вспомнить уроки Витума, однако его не хватило, чтобы восстановить навыки сворачивания ткани разума. Впрочем, наверное, граням восприятия я уделял совсем мало внимания.

Надо исправляться. Поджав под себя ноги, я удобно уселся, готовя свой разум к упражнению. Вызвал образ свечи с колышущимся язычком огня.

Пламя дрожало, мигало, росло. Я способен его приручить!

Наконец мне удалось запечатлеть четкий образ, словно свеча стояла прямо передо мной. Каждое едва уловимое движение оранжевого язычка усиливало транс, и отчаянная борьба огня за жизнь что-то пробудила в моей душе. Я поддерживал образ в сознании, как учили.

Не знаю, сколько свечей прогорело на городской ратуше, пока я молча сидел в комнате, отринув посторонние мысли и скормив их огню.

Наконец четкость образа меня удовлетворила, и я сосредоточился на книге. Грани восприятия вернулись, пусть и не с прежней легкостью, пусть и не столь ярко, как в день гибели Митху.

Я поместил на двух гранях образы передней и задней обложек. Представил, что они расходятся в стороны, раскрываются, выдавая мне свои секреты. Свернул ткань разума еще и еще раз. Прошло совсем немного времени, а я уже прочно удерживал восемь граней.

Не настолько мастерски, как год назад, и все же… Лучше так, чем никак.

Что там говорил Маграб?

Так и Рох?

Я произнес обе формулы, не отпуская образ открытой книги.

В комнате висела тишина, нарушаемая лишь моим размеренным дыханием. Я приоткрыл глаза и взглянул на томик.

Ничего не поменялось. Книга не приоткрылась ни на дюйм.

Наверное, зная мое упорство и склонность к гневу, можно предположить, что я не двинулся с места, пытаясь найти способ справиться с задачей.

Ничего подобного.

Усталость разбивает мечты. Поражения порой лишают нас душевных сил и столь необходимой страсти.

Так случилось и со мной.

Я поднял книгу и аккуратно положил ее в сундук. С глухим стуком захлопнулась крышка, знаменуя мой полный провал.

Поднявшись на ноги, я тихо вздохнул. Наверное, просто устал, потому и не смог добиться нужной для правильного плетения сосредоточенности, не сумел собраться.

Порой совсем пустяковая ложь помогает нам сохранить лицо, и не только: я должен был поддерживать в себе надежду на то, что рано или поздно освою искусство плетений.

Просто устал. На этом и остановимся.

Я уснул, и мне снились сказания, которые услышу не сегодня, так завтра. Истории, обещающие нечто большее, чем просто развлечение.

Я грезил об ответах на свои вопросы.

Почему Ашура убили всех, кого я когда-либо знал? Умели ли плетущие из далекого прошлого сражаться с демонами? Можно ли все-таки уничтожить человека с желтыми глазами?

Не человека – монстра, который заявлял о своем бессмертии.

* * *

Разбудила меня маленькая Кайя, притащившая чашу с едва теплой чечевицей. Благосостояние воробьев позволяло нам питаться куда лучше, чем раньше, однако что значит сила привычки! Многие из нас восставали против разбазаривания накопленного богатства. Лучше оставить накопления для великих свершений, нежели каждый день набивать животы.

Аппетита у меня сегодня не было совсем. Я взмахом руки отослал нашу помощницу, и она вышла без звука, не выказав удивления.

Накинув воробьиный наряд, я поморщился: рубаха узковата в плечах. Вырос… Не настолько, чтобы воробьи с каждым днем замечали, как я мужаю, и все же одежда – безмолвный свидетель нашего взросления.

Надо бы перешить и рубаху, и штаны. Оглядев себя, я пришел к выводу, что ничем не отличаюсь от обычного беспризорника, Оскверненного, на которого никто лишний раз не взглянет. Спустившись на второй этаж, на минуту забежал в старый кабинет Митху.

По пути вниз встретил Нику и Джагги, готовивших воробьев к утренней смене. Мы переглянулись.

– Выйду на улицу. Командуйте здесь, пока меня нет. Доверяю вашему мнению – сами решите, какие секреты придержать, какие продать. – Подойдя к двери, я обернулся: – Да, все, что поступит в течение дня, используйте на вечернюю трапезу.

Ребята молча обменялись взглядами.

– Я сегодня щедрый, да и денег у нас достаточно. Вполне можем пустить дневную выручку на горячую еду, на мясо. И даже если ничего не заработаем – все равно.

Несколько воробьев, стоявших вокруг Ники и Джагги, разразились возбужденными криками.

Я захлопнул дверь и улыбнулся. Пусть порадуются, предвкушая роскошный ужин. Если сегодня улова не будет, что маловероятно, стоимость трапезы я возмещу в общий котел из своего кармана.

Каждому требуется надежда на лучшее. И отпрыскам знатных семей, и беспризорникам-воробьям. Надежда греет душу, когда все плохо, когда в жизни не предвидится изменений.

Подобные мысли бродили у меня в голове, пока я продвигался по улицам Кешума. Некоторым из воробьев никогда не стать гордыми птицами, и это печально.

Кто захочет услышать, что твои братья и сестры никогда не перешагнут на иной уровень жизни? Однако это так. Были бы они сынками и дочками богатых господ – дело другое. А вот у низших каст, тем более у воробьев, никаких привилегий нет.

Грустные размышления заставили меня вспомнить о предложении Каеши. Король пустыни явно едет в такую даль не за тем, чтобы торговать всякой мелочовкой. Тут пахнет сокровищем. Настоящим сокровищем. Таким, которое встретишь разве что в мифах и легендах, в книжках, которые заставляют глаза детей блестеть, будто золото.

Если нам удастся урвать хотя бы частичку этакого богатства, наши птички навсегда забудут, что их когда-то называли воробьями.

Эта мысль не покидала меня, пока я не дошел до «Занзикари».

Таверна располагалась на Батри – одной из самых оживленных улиц Кешума. Здесь обслуживали состоятельных купцов, приезжавших в Абхар изо всех уголков мира. И обслуживали хорошо.

На вывеске над дверью красовался несущийся во весь опор жеребец, да и сама таверна называлась в честь известного коня популярной и жутко дорогой породы. Такие участвовали в скачках на юге и в некоторых густонаселенных районах Империи. Жеребец был черен, как сама ночь, и даже еще чернее. В темноте разглядишь, не ошибешься. По его широкому крупу золотом бежала надпись: «Занзикари».

Я проскользнул в дверь вслед за одним из посетителей, не желая привлекать внимания к своей скромной персоне. Может, и не все слышали о воробьях, однако зоркие граждане в Кешуме водились и точно знали, как мы выглядим.

Моя репутация в определенных кругах была известна, чему способствовали слухи и секретные записки, которые передавали из рук в руки братья и сестры по воробьиной семье.

Я старался торговать достоверными сведениями, однако не видел ничего плохого в том, чтобы распространять кое-какие небылицы о нашей колонии. Вовремя запущенный обман укреплял положение воробьев, а я получил куда большую известность, чем ожидал.

Обо мне можно было услышать разное: говорили, что я происхожу из знатной семьи, что еще в раннем возрасте обучался чтению, письму и ораторскому искусству, а также военному делу. Якобы у моего отца водились деньги, их он и вложил в мое образование.

Верно считают, что каждый мальчишка обязательно находит время для увлечений, которые впоследствии ему же самому нанесут вред. Мы действительно играем в опасные игры, и это лишь один из наших маленьких недостатков.

Так вот, мой богатенький отец вроде как погиб от рук другого торговца, и я сбежал, поклявшись отомстить. Превратился в ловкого вора, знающего изощренные способы выманить деньги у мирного горожанина. Научился бесшумной походке и ходил тихо, словно горная ящерица, что умеет беззвучно красться по камням и сама порой прикидывается булыжником. Придумал способ подслушивать разговоры сквозь стены и выведывать таким образом самые сокровенные тайны, а уж дальше продавал их любому, кто заплатит кругленькую сумму.

И кстати, я был прекрасным фехтовальщиком, опробовавшим приобретенные умения на собственном приемном отце, Митху.

Тот обходился со мной жестоко и вообще был одним из тех, кто убил моего настоящего родителя.

Вот такие ходили истории. Немало было рассказов, посвященных тому дню, когда я наблюдал за падением Митху с крыши. В них меня называли демоном.

Я представал испорченным и темным существом, жаждущим крови и сбившимся с пути Брама. Я убивал, грабил и сеял дурные мысли в головах благородного народа Кешума и Абхара.

Проще всего найти козла отпущения, ответственного за чужие прискорбные поступки, а уж когда у тебя под рукой удобный кандидат, почему бы не возвести на него напраслину за все на свете?

На самом деле моя репутация от этих россказней не особенно пострадала, хотя я нередко ловил на себе косые взгляды.

Каждому было любопытно: тот ли это самый Ари – персонаж ходивших по городу сплетен?

Сегодня мне подобное внимание лишь помешало бы. Пусть героем будет кто-то другой, а я хотел получить от сказителя ответы на мучившие меня вопросы.

Я осмотрелся в пивном зале. Вокруг сновали занятые своими делами люди, которых не интересовал обтрепанный парнишка. Под внешней оболочкой спокойствия кипела жизнь. Еда, перемещения по залу, разговоры – все было подчинено какой-то цели.

За столами в основном сидели разного калибра торговцы. Отдыхая вдали от шумных улиц, не забывали решать деловые вопросы – и я с ходу принял установленный здесь порядок. В каждом общественном месте имеются свои неписаные правила; понаблюдав некоторое время, вы начинаете понимать их очертания.

Здесь было не принято докучать не относящимися к делу вопросами. Любая, самая невинная реплика могла сбить человека с мысли и стоить ему денег. Помешаешь – нарвешься на замечание. Могут и побить – публика в этой таверне сложная, и найти к ней подход сложнее, чем к богатым людям, способным с потрохами купить городского чиновника или какого-нибудь кутри.

Пивной зал был отделан простым, но прочным камнем и солидным матовым деревом. Ни бьющей в глаза безвкусицы, ни фальшивой роскоши. Сразу понимаешь, что попал в серьезное место.

Полы из серого кирпича отлично скрывали грязь и жир; впрочем, убирались здесь весьма тщательно. Тусклое дерево столов и стен гасило блики от горящих в зале свечей. Немного уныло, зато чисто и степенно. Никаких царапин и порезов. Ни сколов, ни трещин.

Похоже, в «Занзикари» не ведали, что такое пьяные драки, а если они когда-то и случались, от них не осталось и следа. Не таверна, а образец спокойной деловитости.

Видимо, этим «Занзикари» и привлекала к себе людей основательных.

Я глянул в сторону стойки, отделанной в общем стиле. Заправлявший там немолодой лысый мужчина был образцом преуспевающего трактирщика: двойной подбородок, пухлые щеки и дородное тело.

Его лоснящееся от пота и жировых выделений лицо так и сияло в полумраке. Впрочем, за счет хорошего загара выглядел трактирщик человеком здоровым.

Я воспринял его внимательный взгляд как приглашение подойти поближе и сделал несколько шагов вперед.

– Ты еще совсем мальчишка, – поднял седые кустистые брови хозяин заведения.

– Спорить не буду, – пожал плечами я.

– Слишком молод, чтобы посещать таверны в одиночку. Учти, я не дам тебе даже стакана простой воды без разрешения родителей. Или ты при деньгах? – Он выжидательно склонил голову.

Я вытащил из кармана медный ранд и закрутил его между пальцами. На глазах удивленного трактирщика вслед за медяком в моей ладони, словно по волшебству, возникли еще четыре оловянных чипа. Нехитрому фокусу меня научил кто-то из воробьев. Простенький трюк позволял привлечь внимание, а иногда и завоевать расположение.

Так и вышло: хозяин заведения слегка смягчился:

– Что хочешь?

Я опустил монеты в карман, где лежали кое-какие деньги, прихваченные из нашей казны – ведь Каеша говорил, что сказитель выступает не бесплатно. «Заплатить придется, – произнес он, – даже если история тебе не по вкусу. У каждой из них своя цена». Я признал, что это справедливо.

– Есть у тебя какой-нибудь йогурт?

Позвенев в кармане монетками, я задумался: интересно, сколько сказитель попросит за выступление?

– Свеженький, утренний, – кивнул трактирщик. – Вчерашние не храним.

– Можешь приготовить луши?

Он снова кивнул и пошел выполнять заказ.

– Погоди, можно с медом?

Трактирщик небрежно махнул рукой. Значит, может. Он завозился у дальнего конца стойки, затем исчез в задней комнате и через несколько минут вернулся с чашкой напитка.

– Два чипа.

– Два чипа? Думал, луши ровно вдвое дешевле?

Отдав хозяину заведения деньги, я забрал чашку.

– Что, так высоки цены на манго? Или йогурт недешев?

Трактирщик покрутил головой, и в шее у него ощутимо щелкнуло.

– И то и другое. За манго мы платим чуть больше, потому что просим свежий, но еще не созревший. Крутимся как белка в колесе, вот и приходится иметь запасец. А йогурт держим в морозильном устройстве – это тоже стоит денег.

Я мигом представил себе жестяной ящик, вырабатывающий такой холод, что вода превращается в лед. Продукты в них хранятся дольше обычного. Да, тут не поспоришь.

– Хотел спросить кое-что еще.

Мужчина, нахмурившись, остановился на полушаге.

– Говорят, здесь иногда бывает сказитель? – Трактирщик молчал. – Это правда?

Вряд ли Каеша сочинял, однако я хотел услышать подтверждение прямо на месте.

Хозяин заведения пожал плечами, бросив взгляд на импровизированные подмостки, установленные на кирпичных подставках. Маленькая сцена соответствовала духу заведения: простая, чистая и прочная, как и все в «Занзикари». Точно не сломается во время выступления – хоть пой на ней, хоть пляши.

– Случается, что заходит. Он сам себе хозяин. В этом цикле появляется чуть ли не каждый день. А что?

– Сколько он берет за выступление? – спросил я, будто не расслышав вопроса.

Трактирщик забрал пустой стакан у подошедшей молодой работницы и положил его отмокать в таз с чистой водой.

– Четыре чипа. Неужто ты готов столько потратить, мальчик?

Я надулся. Сказано было походя, и все же хозяин таверны невольно попал в больное место. Терпеть не мог, когда меня называли мальчиком. Так или иначе, я выложил монеты.

– Скучно здесь… Похоже, кроме меня, никому выступление сказителя не интересно?

Хмыкнув, трактирщик положил в таз еще один стакан.

– Боюсь, ты не имеешь никакого представления о наших посетителях.

Еще как имею… Да мне достаточно одного-единственного взгляда!

Впрочем, спорить я не стал – никто не любит, когда посторонние, особенно сопливые мальчишки, суют нос не в свое дело.

– Народ здесь любит тишину и покой, терпеть не может, когда мешают решать серьезные вопросы. Понимаешь? – Подняв брови, хозяин заведения непостижимым образом умудрился покоситься на меня сверху вниз.

– Хм… Я тут подумал – почему бы сказителю не взять кружку-другую, промочить горло перед выступлением, а то и во время него? Когда долго говоришь – во рту пересыхает. А так – и ему хорошо, и тебе лишняя монета.

Трактирщик заморгал:

– Похоже, у тебя котелок варит, парень. А вроде молод…

Я пожал плечами.

– Кстати, какой ты касты? Кто твои родители – купцы или знатные господа?

У меня сбилось дыхание. Если хозяин заведения узнает, что я – Оскверненный, меня запросто могут отсюда выкинуть. Конечно, ни один закон не запрещает членам низшей касты находиться в «Занзикари», но… Нас презирали в Абхаре, и купцы из дальних краев Империи не отставали от местных. Проверено временем. Никто не желал разговаривать или иметь дела с неприкасаемыми.

Я снова прикинулся глухим и отхлебнул луши. Напиток состоял из сока манго с мякотью, смешанного с водой и йогуртом. Прохладный, острый и в то же время сладковатый коктейль хорошо освежал в жару, утоляя жажду с первого же глотка.

– Отличная штука! Ты настоящий король луши, сам.

Вряд ли комплимент обманул трактирщика, однако настаивать на своем вопросе он не стал.

– Похоже, насчет выступлений сказителя ты прав. Допустим, он сам берет эля, и люди, глядя на него, тоже возьмут кружку-другую, чтобы скоротать время, пока слушают. Отложат в сторону дела, закажут поесть и выпить, глядишь – и время будет не так тянуться.

Трактирщик почесал подбородок и задумался:

– Да, ты соображаешь, мальчик. Кстати, сказитель сегодня будет здесь.

Я молча уставился на собеседника. Лишь минуту назад он ни в чем не был уверен, а теперь заговорил о появлении сказителя как о деле решенном.

– Откуда ты знаешь?

Хозяин заведения незаметно дернул головой, указывая на дальний конец стойки:

– Да вот он сидит. Уже и кружку заказал.

Я сердито воззрился на мужчину:

– Так чего же ты наводишь тень на плетень? Я ведь заплатил. – Побарабанив пальцами по краю чашки, я сделал несколько глотков. – Не люблю, когда меня водят за нос.

Трактирщик поднял руки, пытаясь меня успокоить:

– Полегче, мальчик. Не надо выходить из себя. Откуда я знаю, чего парень вроде тебя хочет от сказителя? Родителей с тобой нет, я тебя первый раз вижу. Может, он не желает трубить о своем присутствии на каждом углу? Знает, что в моей таверне его никто зазря не потревожит. А ты ведь, как я посмотрю, Оскверненный? Что скажут мои посетители, если неприкасаемые начнут о них выспрашивать?

Еще немного побуравив его взглядом, я смягчился. Что толку начинать бучу, настраивать против себя хозяина заведения? В конце концов, все мои просьбы он выполнил.

Я его поблагодарил и, отойдя от стойки, направился к сказителю.

– Эй, мальчик! – Я обернулся, вопросительно глянув на трактирщика. – Если что, он любит руха́. – Мужчина подмигнул и вернулся к своим делам.

Совет полезный… Рецепт руха́ придумали тысячу лет назад, еще до того как Империя Мутри стала той державой, в которую она превратилась ныне. Тогда на месте Империи было несколько граничащих друг с другом королевств, соперничавших за власть и уплативших за это кровавую цену. Напиток готовили из отвара рисовой муки, сахарного тростника, пшеницы и фруктовой смеси.

В некоторых легендах говорится, что руха́ любил сам бог Хан. Хмельной напиток был одновременно горьким и сладким и быстро ударял в голову человеку, не знающему меры.

Пожалуй, полная кружка обойдется мне в куда большую сумму, чем я планировал потратить за право послушать выступление.

Добравшись до нужного стола, я окинул сказителя внимательным взглядом.

Должно быть, ему еще не было и тридцати. Лицо свежее, загорелое. Черные блестящие волосы спадали курчавой волной до мочек ушей. Глаза темно-карие, черты жесткие, твердые. От таких парней девушки теряют разум, мужчины же исходят от зависти.

Одет сказитель был в черную рубаху без рукавов и штаны в тон. Чуть выше локтей его руки перетягивали красные шнуры, а на бицепсе виднелась татуировка из черных точек – что-то вроде птицы с огромными глазами и коротким клювом. Округлая голова, длинные когти. Не сова ли?

Он обратил внимание на мой пристальный взгляд:

– Слушаю тебя, дружище.

– Это ты здесь рассказываешь истории?

Сказитель приложил палец к губам и отхлебнул из кружки.

Я терпеливо ждал, когда он наконец насладится напитком. Парень сделал длинный медленный глоток, картинно и шумно причмокнул и преувеличенно глубоко вздохнул:

– Вот это я понимаю – эль!

Я переступил с ноги на ногу. Ответит он наконец или нет?

– А ты нетерпелив, – бросил сказитель, не глядя в мою сторону. – Хороший рассказчик умеет заставить публику сходить с ума от ожидания. – Еще глоток. С ума я не сошел, но занервничал. – Накладывает напряжение слой за слоем, понимаешь?

Он поставил кружку на стол и, стоило мне открыть рот для нового вопроса, снова поднес ее ко рту. Со вкусом почмокал, а я, непроизвольно сжав кулак, ощутил, что готов ему врезать.

– Вот так, видишь?

Он поставил кружку – похоже, решил не испытывать мое терпение.

– Сегодня будешь выступать? – спросил я, запустив руку в карман за монеткой.

И вновь между нами повисла тишина.

Просто невыносимо, как он тянет… Я схватил свой стакан и совершенно по-детски сделал жадный глоток, в котором не было и следа от утонченного смакования эля сказителем. А было в нем раздражение ослика, ревущего посреди храма в самый разгар службы. Вышло громко и шумно, словно у ребенка, хлебающего суп.

Парень дернул глазом, будто мой поступок его неожиданно встревожил.

Наверное, я и в самом деле поступил гадко, но сделай скидку на мой возраст. Уж очень хотелось услышать настоящее сказание.

– Что ж, продолжай в том же духе, дружок, и из тебя когда-нибудь выйдет отличный сказитель. – Я улыбнулся. – Один из тех, кто прекрасно умеет выводить из себя добрых людей. Тебя будут выставлять из заведений, в которых как раз и стоило бы выступить. Таких ребят куда чаще гонят взашей, чем зовут послушать. – Заметив, как я помрачнел, он ухмыльнулся: – Значит, хочешь послушать историю, а?

– Деньги у меня есть, – кивнув, пробормотал я.

– Да уж надеюсь. – Сказитель снова пригубил эль, поглядывая на меня поверх ободка кружки. Глоток – взгляд. Наконец он поставил напиток на стол. – Ни один из нас не станет выступать забесплатно. Заруби себе на носу – это искусство. А за искусство следует платить. Тот, кто не берет плату, совершает двойной грех. Во-первых, ты отдаешь нечто особенное просто так. Во-вторых, убеждаешь человека, ценящего столь дорогой дар, что им можно насладиться, не заплатив ни гроша. – Он поднял кружку ко рту. Я заерзал на месте. Собирается он выступать или нет, в конце-то концов? – Терпение – еще одно достоинство сказителя. Без него – никуда. – На меня парень не смотрел, и все же мне показалось, что в глазах у него мелькнула смешинка.

– Не думай, терпения у меня хватит на троих. – Вытащив из кармана монету, я звякнул ею по его кружке. – Тебе этого хватит еще на один напиток.

Сказитель обернулся и положил руку мне на плечо:

– Ари, я знаю гораздо больше, чем тебе кажется.

Улыбнувшись, он встал из-за стола, а я растерянно моргнул. Откуда ему известно мое имя?

Деньги, которые я положил на стол, волшебным образом исчезли, словно их и не было. И когда он успел их прибрать?

Сказитель свистнул трактирщику, кинул ему монетку – должно быть, за новую кружку – и направился к сцене.

Я подошел к бару и, выудив целый ранд, швырнул его на стойку:

– Что он заказал?

– То же самое, что и первый раз. Обычный эль «Аттари».

– Он ведь дал тебе четыре чипа. Этого хватит на бокал руха́? – Трактирщик помотал головой. – А если сложить их с моим рандом?

– Тогда – более чем, – улыбнулся мужчина. – Хочешь, чтобы я вместо эля смешал ему руха́?

– Да, и скажи – это от меня.

Хозяин заведения приложил к голове два пальца. Будет сделано.

Рассчитывая, что маленький подкуп решит дело, я бросил взгляд на зал. Пора устраиваться – вон и сказитель уже на сцене.

Прихватив с собой чашку с остатками луши, я уселся за один из свободных столов.

Сказитель, сложив за спиной руки, мерил шагами сцену и внимание публики привлекать не слишком торопился. Взгляд, другой, третий – вроде и достаточно; во всяком случае, люди видят: что-то намечается. Наконец посетители, все до одного, повернулись в его сторону.

Шаг сказителя стал тверже. Удары каблуков о сцену уже перекрывали мерный стук кулаков и кружек о столы, рокотавший подобно отдаленным раскатам грома. В зале поднялся тихий гул, напоминавший плеск разбивающейся о берег волны.

Слишком много слоев шума – ни одной составляющей не выделишь, – однако звуки, издаваемые сказителем, проходили сквозь него, как нож сквозь масло. Он прочистил горло, и люди, сидевшие ближе к сцене, замолчали.

Болтовня начала стихать, кружки опустились на столы.

Волна тишины катилась все дальше в зал. Одна компания за другой обрывала разговор, посматривая на человека на сцене, и люди заерзали на стульях, устраиваясь удобнее, – их ждало представление.

Еще минута – и зал погрузился в молчание, прислушиваясь к громким ритмичным ударам каблука сапога по деревянным доскам сцены. Ритм полностью совпал с моим сердцебиением, и теперь я даже при большом желании не смог бы отвести глаз от сказителя. Простенький трюк – а ведь приковал меня к месту.

Мимо прошмыгнул трактирщик и поднес сказителю бокал. Наверняка руха́, за который я заплатил.

Человек на подмостках сделал глоток: его веки затрепетали, на лице расцвела улыбка – он явно наслаждался напитком.

Вот и отлично. Надеюсь, теперь этот молодец не будет вести себя как последний осел.

Он откашлялся и вновь заходил туда-сюда.

– Усталые странники, прогоревшие торговцы, нищие и трактирщики! – Первые слова рассказчика повисли в воздухе, и после короткой паузы он продолжил: – Купцы, воры, дети, мужчины и все остальные, что собрались под этой крышей! Теперь вы мои без остатка. Забудьте о времени и о ваших хлопотах, ибо я говорю, а вы слушаете! Таков порядок.

Какой-то мужчина в зале хотел было заговорить, и парень резко повернулся в его сторону. Оказавшись под пристальным взглядом со сцены, посетитель захлопнул рот и съежился на стуле.

– У нас, людей, есть правила. Они и отличают нас от диких тварей, которым искусство рассказа недоступно. Во-первых, меня никто не перебивает. Во-вторых, никто об этом даже не задумывается – я сразу увижу. В-третьих, если кому-то надо в уборную – сходите сейчас или потом будете делать свои дела в штаны. Во время представления никто не встает и никуда не выходит.

Он оглядел толпу. Все молчали, ни один человек не шевелился, и сказатель кивнул самому себе:

– Отлично! Итак…

Вытянув руки, он пощелкал суставами пальцев – словно ломал хрупкие веточки.

– Люди, посетители, торговцы и их охранники! Вы жаждете услышать сказание. Но какое именно? Историю древнюю, словно само время и те камни, что вы топчете на улицах? Историю, что разгонит вашу кровь и зажжет огонь в сердце? У меня много разных, есть и такие. Есть сказания о том, как появлялись герои, и о том, как они терпели поражения. Так что же выбрать?

Он прошелся вдоль края сцены. Зал безмолвствовал, и вопросы остались без ответов.

– Поговорим о демонах, обитавших в давно забытых краях? Посетим Динтур, почившее во тьме веков королевство, смытое новой зарей? Или послушаем рассказ о Браме Страннике?

Несколько человек в зале зашептались, и сказитель, повернувшись в их сторону, бросил в толпу тяжелый взгляд, от которого у меня по коже побежали мурашки.

Повесть о Браме Страннике способна была ранить чувства и, что того хуже, задеть верующих. Между религиозными общинами Империи Мутри и прочих стран, где обожествляли Брама, существовал давний раскол. Загвоздка заключалась в том этапе его жизни, когда Всевышний отказался от своего божественного начала и принялся странствовать по созданному им миру, как простой смертный. Ересь! – возмущались многие. Поклонение перед этой частью истории Брама чрезвычайно расстраивало религиозных деятелей.

Сказитель продолжил свою речь, словно его и не перебивали:

– Так что рассказать? Что вам угодно послушать? – Приложив ладонь ковшиком к уху, он прислушался к залу.

Странно… Зачем советоваться? Почему не свернуть это предисловие и не погрузить нас в волнующую историю, которая заставит публику слушать как завороженную? К чему подобная театральность?

Много позже я осознал смысл подобных фокусов. А тогда… Что я знал на самом деле, а что лишь казалось непреложным знанием?

Очевидные на первый взгляд истины далеко не всегда совпадают с происходящим в реальности. Жизнь обычно не оправдывает ваших надежд. Правило это верно для мужчин и для женщин, для детей и для тех, кого нельзя назвать людьми.

– Кто желает насладиться рассказом о равнинах Севинтера? О замерзших северных землях и народе Гаэля? О бродячих кочевниках во льдах и о самых суровых уголках мира? Я знаю несколько историй, способных заставить вас замереть в тревожном ожидании, так что потом будет трудно оторвать задницу от лавки. Хотите узнать о тропах, идущих за Зибратом? О королях и всадниках пустыни? О призраках в черном, что бродят в ночи, для которых жизнь гроша ломаного не стоит? О мастерах своего дела и повелителях ремесел? О безжалостной хватке смерти? Или выберем что-то более близкое к сегодняшнему дню?

Он дробно застучал каблуками по сцене, и в зале заметалось эхо.

Кому как, а мне его намеков хватило. Что толку ходить вокруг да около? У меня был готов ответ:

– Расскажи об Ашура!

Дробный перестук стих – человек на сцене замер как вкопанный.

В «Занзикари» повисла такая тишина, которая сказителю и не снилась.

По-моему, посетители задержали дыхание. Похоже, даже сердца их перестали биться, чтобы не выдать своих хозяев случайным ударом. Просачивающийся с улицы легкий сквознячок вдруг иссяк.

Служка в углу зала, протиравший маленькую статую Биру – бога достатка, – замер с тряпкой в руке у снежно-белого, словно отлитого из морской пены изваяния. Да и сам бог – дородный и голый, – казалось, замкнулся в гробовом молчании, свойственном лишь камню.

Сказитель медленно повернулся и встретился со мной взглядом.

– Ашура… – Он вроде бы задумался, то ли пробуя брошенное мною слово на вкус, то ли пытаясь найти способ сменить тему.

А почему бы и нет?

За последнюю историю об этих демонах моя семья уплатила высокую цену. Хотя какая там история? Обычная репетиция.

Сказитель глубоко вздохнул, щелкнул языком и криво улыбнулся:

– Одно подходящее предание я знаю.

Я ошеломленно застыл, а затем сбросил с себя напряжение и в тревожном ожидании наклонился к сцене.

– Значит, хочешь услышать сказание о том, как они появились? Желаешь узнать о мастерах плетения, в которых текла королевская кровь, о героях, обратившихся против света Брама? О предательстве и начале начал? – Он кивнул, прислушиваясь к своим мыслям. – Тебе нужна история грехопадения, история Эврама – легендарного плетущего, которого сравнивали с Брамом, повесть о его смерти…

Я хотел. Я жаждал.

И сказитель заговорил.

42

Рыцарь ордена плетущих

Еще до того как возникла Империя Мутри с известными нам королевскими династиями, по миру бродили истории о повелителе теней и великого смертоносного огня. Звали его Эврам, и был он ученым, плетущим и странником.

Избороздил он весь свет и многое узнал о древних плетениях; это уж потом человечество стало забывать их названия и формы. Выучил Эврам множество языков вселенной.

Говорят, когда родился он, солнце с луной сомкнулись в объятиях, озарив мир ярким и в то же время темным светом. Наступила в тот миг мнимая полночь. И был Эврам отмечен самим Брамом, который вложил в руки младенца меч и посох. И было ему предначертано стать воином и ученым, великим магом.

Так и случилось.

В те времена в молодом, созданном волею Брама мире свирепствовали тень и порча. Шаен укрылись в недоступных смертному человеку местах, ушли в далекий от взора Брама и его огня полночный край, где всегда темно и всегда светло.

А люди остались, и надлежало им исправить ошибки мироздания, и сплотились они ради этой миссии.

Возглавил их Эврам. Собрал он вкруг себя восемь великих воинов, плетущих, и восстал против теней и порчи – демонов и сущностей в человеческом обличье, извращающих все, к чему ни прикоснутся.

Выковал Эврам сияющий меч из серебра и лунного света, применив крепкое, надежное плетение. Клинок вобрал в себя всю силу творения Брама, его первозданный свет. Силой рук и воли своей вырвался Эврам из морока мира, испорченного тенями. Он обладал умом не молодого человека, но мудреца и славился свойственной Шаен быстротой мышления.

Повел он большие и малые силы против врагов, обратил их в бегство, а тех, кто не успел сбежать, – сжег.

В те времена, до того как зародились империи, особого веселья по поводу каждой виктории победители не испытывали и успехи свои не воспевали. Те, кому Господь даровал слух и голос, в тяжелых и длительных сражениях не участвовали. Таланты старались сохранить себя, скитались и прятались от наползающей тени.

На помощь Эвраму пришли люди, измученные искривившимся миром. И становилось их все больше, и рождались новые, чтобы вступить в великую битву. Эврам обучал их плетениям, которые должен знать каждый, и они остановили черную стену, подтачивая ее медленно, но верно, как вода точит камень.

Самым первым состоялось сражение у Аппар Радеш. Извращенные твари, порочные и по сути, и по форме своей, вышли на поле боя. Темное пламя уничтожило все живое и неживое в маленьком королевстве – восстанавливать там было уже почти нечего. Эврам пустился в смертельный танец с тенью – белый луч лунного света против черного огня. Отбросил он врага собственной мощью и разумом и накрепко связал его магическими узами.

И все же захватила тень умы многих и многих, и перенесла она самый гнусный свой оплот в заснеженные горы. Из огня и дыма появилась ледяная тварь, белая, словно лед на уступах скал. То был червь с пастью столь огромной, что в нее поместился бы целый дом, и клыками острыми и сверкающими подобно лунному мечу Эврама.

Зачарованная тенью тварь с глазами, пылающими темным огнем, выступила против Эврамова войска. Боролся Эврам с ней до последнего. Сплетал огонь и камень, пытаясь прожечь чешую зверя, и сиял ярким холодным светом. Едва ли не на последнем издыхании произнес он десять формул плетения, которые должен знать каждый.

Укрепился он на самой вершине, что возвышалась надо льдом и снегом, и последним заветным словом обрушил он гору.

Смело тень ледяной волной, а с ней смыло и демонов, и жуткую тварь. Так Эврам и его плетущие спасли короля и его королевство от темного удела. Юзаф Гал, властелин снежной страны, поблагодарил Эврама и его помощников за бесстрашие и поклялся, что отныне и навеки земли его станут домом и прибежищем для любого плетущего.

И пополнил Эврам свои ряды в этой далекой стране. Создал он рыцарский орден из ученых магов, собираясь продолжить битву с тенью, с черным пламенем и с теми, кто отвратил свой взор от света и имени Брама.

Говорят, что ни один смертный не смог бы причинить ему вреда в бою. Дело было в новом плетении, что создал Эврам, а может, в его плаще и мантии из белого льда, которые начал он носить в новом доме. Куда бы ни опустилась тьма, Эврам оказывался в самой ее гуще и сиял ярко и страшно посреди мрака.

И каждый раз одерживал победу.

Перелом произошел на экваторе великой войны против порочных существ, обращенных демонами в свою веру. И Брам, который в тот момент стал Радхиваном, упустил их из вида, а тех со временем становилось все больше.

Эврам начал восстанавливать силы. Обучал новых плетущих своего ордена, и в его ряды вступила дочь одного из великих королей.

Будущей мастерицей плетений стала принцесса Хох ли Сафед, чистое и гордое создание. Рассказывают, что освоила она десять формул плетения так же быстро, как котенок обучается приземляться на все четыре лапы. В жилах наследницы короля Динтура, будущей повелительницы королевства, славящегося своими прекрасными деревьями и белым камнем, текла кровь древних Певцов.

С вновь обретенной мощью вступило войско Эврама в битву, освобождая захваченные демонами и испорченными существами королевства. Однако в тяжелых сражениях стал иссякать огонь Эврама, уж не горел так ярко, рассеивая тень. И гореть ему оставалось недолго.

Другой плетущий должен был подхватить излучаемый Эврамом свет во тьме.

И все же естество его не находило покоя: дело было не завершено, и не мог он попасть туда, где покоятся усталые души. И в этом промежутке между жизнью и смертью темная сущность захватила его сердце и попыталась отвратить Эврама от истинного учения.

То были тайные силы пред Вратами Смерти.

Однако вновь восстал Эврам, и вспыхнуло его пламя напоследок еще раз – ярче, чем прежде. Душа его была пронизана чистейшим лунным светом. Сплотил он разрозненное войско свое и дал врагу решительный бой.

И закончилась долгая война. Враг отныне был заперт в Каменных залах, за Стенами безмолвия, что старше самой вселенной.

Пришла долгожданная победа, но многие королевства пали. Разрушенные черной силой, забытые, превратились они в тлен и пыль. Не было уже там ни тьмы, ни демонов. Тихо уходили они в небытие, подобно вековой скале, источенной водами и ветрами.

А Эврам наконец вернулся в Динтур, королевство Хоха; вернулась с ним и его ученица, принцесса Хох ли Сафед. Поздравил ее Эврам и прижал к груди своей.

– Как ты? – спросил у нее Эврам.

Ответила она, как всегда, не кривя душой:

– Прекрасно, что устояло мое королевство, однако тяжело на сердце у меня: ведь остальные пали… Нет более у Динтура ни друзей, ни соседей. Нет больше у меня ни братьев, ни сестер. Кого захватили демоны, кого поглотила тень, а иные сгинули в черном пламени.

Отшатнулся Эврам:

– Выходит, знаешь ты причины, по которым пришли в упадок соседние королевства?

– Они не пришли в упадок, риши, – устало улыбнулась принцесса. – То были древние и сильные государства, и стояли бы они вечно, но предали их огню. И не демоны тому виной, не испорченные создания. Нет, здесь кое-что гораздо хуже. Сущности не столь древние, как тень, однако из нее родившиеся и ею выпестованные. Так подсказывает мне сердце.

Внимательно посмотрел на нее Эврам и молвил:

– Ты повзрослела.

– Время взрослит, – грустно вздохнула она.

– Ты росла и оперялась в коконе мудрости и десяти плетений. Ты знаешь, как править своим миром.

Принцесса сохранила печальную улыбку, однако сквозила в ней хрупкость источенного ветрами камня.

– Время – мой учитель, риши, – повторила она. – А вот ты все тот же. Не постарел и не согнулся под бременем долгих битв и многих смертей.

Эврам и вправду выглядел ровесником своей ученицы.

– Время меняет нас, однако способно подчас делать неожиданные дары. Заплачено за этот дар сполна. Время взяло с меня свою дань, но иным образом.

Теперь настал черед принцессы отшатнуться:

– Каким именно, риши?

Помолчал Эврам, окинул взглядом королевство Динтур, белокаменные дворцы и золоченые крыши которого, по слухам, впитали в себя первозданный свет Брама. Сияло королевство чистым белым светом, словно те горы, где Эврам снискал себе славу легендарного героя. Безупречный уголок мира – там могли бы обосноваться плетущие для глубокого изучения десяти формул. Требовалась лишь их добрая воля и время.

Перевел Эврам взгляд на далекие серые скалы, посреди которых поднимался один белоснежный гладкий пик. Сдержала каменная стена любые силы, стремящиеся вторгнуться в королевство: и недобрых людей, и бессмертные нечестивые сущности.

Но лишь там лежал тайный ход, и этим путем судьба предлагала пройти Эвраму. Взглянул он снова на сияющий пик и долго не мог отвести от него глаз. Испустив вздох, обернулся он к своей ученице:

– Я дал тебе многое. – Она кивнула. – Научил тебя десяти формулам и некоторым забытым плетениям.

– Да, риши, – снова кивнула Хох.

– Время плетет свой круг, и внес я свою лепту в его плетение. Был Атвун, а теперь – Эврам. – Он слабо улыбнулся и помрачнел. – Получил я знание, что заставило меня переосмыслить многое и понять суть тех бед, что будут преследовать нас вечно.

Хох в смятении посмотрела на учителя, ожидая продолжения, однако молчал Эврам. И тогда спросила она:

– Каких бед?

Вновь тяжко вздохнул Эрам и оперся о посох.

– Тень невозможно обратить вспять. Суждено черному пламени вечно гореть в нашем мире – так уж вышло у Брама. Пришлось мне заглянуть за грань смерти, чтобы понять божий замысел. Противостояние будет вечным, и заберет оно жизни многих героев, и сделает черный огонь их проклятием. Пытаюсь я разорвать этот круг, разрушить сплетенные Брамом узы, снять заклятие, которое удерживает первые творения, что были еще до нашего мира. Если мне удастся, я его спасу. И родится все снова из света и тьмы.

Он заключил Хох в объятия, и та догадалась, что прежнего Эврама больше нет. Сущность его поглотила тень. Вспомнила она нужные формулы и уже открыла рот, чтобы их произнести.

Однако Эврам был рожден для магии плетений и великих битв, и остановил он Хох одним мановением руки:

– Вент… Умом своим и железной волей повелеваю тебе замереть, Динтур! Эрн!

Плетение сетью упало на земли Динтура и сковало его безмолвным покоем.

Принцесса застыла на месте, дивясь, как низко пал ее учитель.

– Не делай этого, риши!

Выхватил Эврам свой меч и вонзил его в живот ученицы.

– Делаю то, что должно!

Произнес он новую формулу над покрытым кровью клинком и опустился на колени пред белым камнем. Прижал к нему ладонь, и окрасился камень в алый цвет.

– Я возжег огонь, которому не суждено было гореть вечно. Но теперь, облеченный новым знанием и новой властью, создам я другое пламя, и будет оно пылать во все времена. Теперь мне известно, как разорвать плетение, о котором мы знали все. Думали, что знаем! Я покажу тебе… Вент. Эрн!

Взметнулось черное пламя над камнем и медленно растеклось, охватив королевство. Пощадило оно лишь двор замка, где стояли Хох и Эврам.

Видя, как горит ее дом, призвала Хох на помощь все свои знания и высвободилась из хватки Эврама.

– Ты не уйдешь отсюда! Я не позволю!

Прижала она руки к животу, зачерпнула крови и растворила ее в гранях собственного разума, и магия плетений смешалась с даром древних Певцов. Запела Хох громко и ясно, и полетел ее голос над землями Динтура. Сплела она кровь и Песнь, пытаясь навечно связать учителя.

– Пусть отвернется от тебя свет Брама, и будешь ты гореть темным огнем! Да почернеешь ты от дьявольского пламени и отвратишься от творения Брама! Да лишишься ты имени своего! Пусть твой белый плащ, твоя сверкающая мантия покраснеют, подобно крови моей на руках твоих, пусть напоминают они тебе о том, что ты сделал! Да померкнет твой свет, да погаснет он навсегда! Пусть отвернется от тебя твоя собственная тень, да останешься ты в одиночестве! Никогда не сможешь ты избрать верный путь, и не задержишься ты надолго ни в одном месте нашего мира! Да будешь ты вечно скитаться и нигде не найдешь себе убежища! Проклинаю тебя, сын адского пламени! Связываю тебя кровью!

Обрызгала Хох бывшего рыцаря-плетущего алыми каплями.

– Связываю тебя Песнью! Никогда не преодолеть тебе преграды, что закрывает путь к цели твоей! И не сможешь ты ни изучить, ни создать ни одного нового плетения!

Говорят, что в этот миг меч Эврама утратил лунный свет. Стал он подобен тлеющему углю. Искривилось его лезвие и превратилось в сплав железного дерева и камня. Тень его отвернулась и обратилась в другую сторону, а плащ из белого льда покраснел, словно кровь. И вскричал Эврам:

– Я не один! Еще до тебя воспитал я восемь учеников, и связаны наши с ними сердца на веки вечные. Мы – девять героев из девяти королевств! И все девять мы разрушили. Мы бессмертны. Нельзя нас ни убить, ни сжечь!

– Теперь вы – Ашура, – ответила Хох. – Девять проклятых созданий, отвратившихся от света и славы Брама. И будете вы нести печать греха своего. И предадут тебя твои собственные ученики! А теперь – прочь!

И голос, в котором звучала сила древней Певицы, заставил Эврама уйти.

Говорят, Хох тем плетением сожгла свою пролитую кровь во имя Брама и тот дал ей силу создать новую формулу. Давно забыта эта история, и мало что можно к ней теперь добавить.

Еще рассказывают, что Хох видела, как дотла сгорел Динтур, и обратила взор туда, где Эврам снискал свою славу. Кто-то слышал, что ушла она к заснеженным равнинам – вроде бы они напоминали ей утраченное белокаменное королевство. Там учила она новых плетущих и запечатала плетением все пути к тому, что сокрыто глубоко под скалами; ни один человек не может более туда пробраться.

Болтают, что потом уступила Хох свое место другим учителям и ушла обучать первых людей искусству Пения. И вроде бы знала она много плетений, кроме тех десяти, что известны сегодня, только формулы эти не дано постигнуть никому, кроме первых людей. Ходят слухи, что на самом деле Хох присоединилась к Ситрам и стала первой смертной среди богов.

Много чего говорят. Но так всегда бывает с историями: их пересказывают, выворачивают наизнанку – и получаются небылицы. Вот и ходят они по свету. Любое сказание рано или поздно превращается в нечто неузнаваемое.

А что касается Эврама – тут все сходится. Смертный, рожденный, чтобы стать рыцарем ордена плетущих, до последнего противостоял тени, пока не поддался ее порче. Забрала его тень, и забыл он истину. Отвратился от славных дел, стал правой рукой тени и темного пламени, и почернела его душа.

43

Его зовут Маати

Тишина, воцарившаяся в зале, напомнила мне затишье перед бурей, минуту безмолвия, за которой последует раскат грома.

И буря разразилась: грянул шквал аплодисментов – чем не шторм? Кружки и кулаки стучали по столам, выбивая дробь, подобную грому. Потом снова все стихло.

Только в полном молчании и можно обдумать услышанное, насладиться эхом последних слов в хрупкой, как стекло, тишине. Есть в подобном безмолвии нечто умиротворяющее, и посетители таверны с удовольствием в него погрузились.

Мне бы тоже сидеть молчком, однако я, глупец, все разрушил.

– Ты ошибаешься! – Мой выкрик прокатился по залу, словно вопль дворового кота, и присутствующие дружно обернулись.

Сказитель вопросительно выгнул бровь и кивком пригласил меня подойти.

Я зашагал вперед, а вслед потянулся шлейф тишины. В каждом взгляде сквозило осуждение. Ну и черт с ними!

Сказитель приблизился к краю подмостков и уселся, спустив ноги. Снова поманил меня к сцене:

– И в чем же я ошибся, Ари?

– Насчет Ашура…

Я сглотнул комок в горле. Насколько далеко мне позволительно зайти? Ведь весь зал слушает…

Сказитель уловил мою тревогу. Этот миг перед сценой я вспоминаю до сих пор. Он вытащил из кармана серебряную монету и махнул трактирщику:

– Эля на все! Всем, кто слушал!

Хозяин заведения прошмыгнул мимо сцены, на лету схватив серебро, и бросился выполнять заказ, а зал вновь взорвался криками и аплодисментами. Стало шумно, а между нами со сказителем повисла тишина.

Наша личная тишина, уединенное пространство в мире гвалта.

– Так где же моя ошибка?

Я набрал полную грудь воздуха и наконец осознал причину своего беспокойства. Сказитель вновь назвал меня по имени, а я, хоть убей, не мог сообразить, откуда он его знает. Впрочем, эти мысли лишь уводили в сторону от важного разговора.

– Ты сказал, что их было девять.

Сказатель кивнул.

– Вот и ошибка! Их всего восемь.

Я их видел и успел пересчитать. Та ночь в театре до сих пор вставала перед моим мысленным взором четко и ясно, как ни одно другое воспоминание.

Сказитель поднес к губам почти пустой бокал и отпил глоток руха́.

– Откуда у тебя такая уверенность? Я точно знаю – девять. Помню это сказание до последнего слова, как и историю любой звезды, в которую Брам вдохнул жизнь, как историю каждой скалы в пустыне, которая со временем превратилась в пыль. Их девять. Все дело во тьме, которая их обратила; потому всегда кажется, что их на одного меньше.

Я не совсем понял, что он хотел сказать, и не знал, что ответить. А действительно, что? Я видел, как Ашура напали на мой дом, как оставили вместо него тлеющие угли и пепел. Моя семья погибла в огне, и в глазах у меня отныне стоят кровь, камень и иссушенные пламенем кости. Я столкнулся лицом к лицу с созданиями из мифов и кошмаров.

Хорошенько подумав, я решил выяснить другой вопрос, раз уж не могу получить ясный ответ о количестве Ашура.

– Откуда тебе известно мое имя?

Допив руха́, он поставил бокал на стол.

– Я за тобой наблюдал. Прислушивался. Каждый сказитель это делает. Услышав историю человека, всегда поймешь, что он собой представляет. Даже не услышав – постигнув. Я тебя знаю, Ари, а еще знаю: трактирщик тебя обманул с ценой на руха́. Бокал не стоит и половины заплаченных за него денег. Напиток не выдержан и далеко не так хорош, как должен быть. А теперь посмотри на меня.

Сам не понимаю почему, но я взглянул ему в глаза.

Наши взгляды скрестились.

Будь я героем легенды, решил бы, что сейчас обрету новое знание. Почерпну нечто способное навсегда изменить мою жизнь. Однако легендой тут не пахло. Передо мной был обычный человек. Умный – и все же обычный. Я воспринимал Маати точно так же, как, например, Джагги или любого из воробьев. Отмечал цвет его глаз, видел форму его лица и тонкий, словно волосок, шрам, бегущий от брови к уголку века. Старый шрам, почти совсем стянувшийся.

– А ну-ка отвечай не думая, мальчик. Как меня зовут?

Я моргнул, едва уловив смысл вопроса, и машинально произнес:

– Маати.

– Хм, с первой попытки. Впечатляюще, – улыбнулся сказитель.

Я нахмурился. Что за фокусы такие? В театре приходилось видеть, как Халим подавал лицедеям реплики, когда те запинались. Видимо, рано или поздно подобное случается с каждым. Не раз слышал, как он занимался тонкой словесной игрой, по крупицам, между делом, выдавая тайны, а потом определял, кто слушал внимательно, а кто нет.

Вспомнив каждую минуту, проведенную в таверне, я попытался разобраться, когда услышал имя сказителя, однако чем больше думал, тем меньше соображал.

– Довольно, Ари! Не надо уходить в себя. Все ты делал правильно – смотрел, слушал. В нашем мире достаточно магии, даже если забыть о плетениях. Ты это поймешь, если будешь держаться своего пути.

– А каков он, кто знает?

Если Маати столько узнал обо мне с первого взгляда, насколько способен он прозреть мое будущее? Не то чтобы я считал такие штуки возможными, но… ведь в плетения и демонов я тоже раньше не верил.

И уплатил высокую цену за свое неверие и невежество.

Так почему бы и не спросить? Вреда не будет.

Маати улыбнулся, хотя глаза его остались холодными, а лицо – ничего не выражающим.

– Ну, это зависит от тебя, разве не так? Каждый человек выбирает собственный путь. Однако нередко на нем встречаются развилки, и ты сейчас как раз наткнулся на одну из них. Останешься ли ты королем воробьев, будешь воровать и продавать секреты, расширишь свою империю обмена сплетен на звонкую монету? Или вспомнишь историю, что хранится в твоем сердце? – Он постучал пальцем по моей груди. – Захочешь следовать стезе Брама, узнать больше об Ашура… Путь надо выбрать, Ари. Кто-то находит его сам, кто-то позволяет решать за себя. Кто-то делает смелый выбор, а кто-то бездействует, считая: от судьбы не уйдешь. К кому примкнешь ты? Нередко люди предпочитают становиться пешками, повинующимися движению чужой руки. Сейчас ты исполняешь именно такую роль. Что стало с мальчиком, который желал постигнуть искусство плетений и истории всего сущего? С мальчиком, жаждавшим их рассказывать, давать представления? Где теперь тот мальчик?

Хороший вопрос… К моему стыду, ответа я найти не мог, как ни пыжился.

Маати положил руку мне на плечо и, пытаясь приободрить, встряхнул:

– Ты доберешься до своей цели. Со временем, когда отыщешь ведущую к ней тропу, найди меня. В каждом из нас двоих силен зов древней крови, и тебе следует научиться использовать наш дар.

Наш дар?..

Маати взмахнул рукой, не дав мне промолвить ни слова, и одним жестом завладел моим вниманием. Он крутанул запястьем, и из его ладони, словно появившись из воздуха, выскользнула монета. Я открыл рот, завороженный нехитрым фокусом.

– Ари…

Сказитель вновь произнес мое имя, и я на миг отвлекся. Но лишь на миг.

Он снова сделал движение кистью и растопырил пальцы. Монета исчезла.

Я взглянул ему в глаза и вздернул брови, ожидая объяснения.

– Что тебе сказать? Видишь, всего лишь парой взмахов руки я привлек твое внимание. Это и есть часть искусства сказителя. В легендах есть истина и сила, которые находят в душах людей отклик, не дают им оторваться от рассказа. Тебе нужно это запомнить. Зрелищность и театральность тоже имеют значение. Настоящее искусство без них не обходилось никогда.

Маати сложил руки вместе, развел их в стороны, и монета вновь возникла между его пальцами. Он бросил ее мне, и я сжал кулак, словно ловил муху, потом разжал. Пусто! Как он это делает?

Я поднял взгляд на сказителя, однако тот пропал, будто его и не было.

Вот уж фокус так фокус… Я долго смотрел на то место, где он только что стоял, и вдруг заметил летящую ко мне монету. Никак привет от Маати? Улыбнувшись, я поймал оловянный чип и опустил в карман. Возможно, сегодня я потратил приличную сумму, однако приобрел нечто большее: частицу истины и понимания, которое с ней пришло.

Да еще и возникшая из воздуха монета… Все же ухожу не с пустыми карманами.

Слова Маати, звучавшие у меня в ушах, легли на сердце тяжелым грузом. Придется сделать выбор, который повлияет на дальнейшую жизнь. От предначертанного отмахиваться нельзя.

Я окунулся в нестройный ритм улиц Кешума. Было нечто успокаивающее в разноцветном круговороте вечного движения. Меня окатили волны шума, однако смыть вопросы, которые задал сказитель, им не удалось.

Сквозь гвалт пробился тонкий голосок:

– Не будет ли у тебя чипа, сам? Одного оловянного чипа за напутствие на удачу?

Я обернулся.

Девочка, примерно моего возраста. Распущенные нечесаные волосы свисают до линии подбородка. На глазах – грязная, неопределенного цвета повязка. Наверное, раньше была белой, однако давно выцвела, да и не стирали ее лет сто. Наверняка увечье бедняжка получила не вчера.

Девочка была замотана в цельный кусок материи, скроенной наподобие просторного, падавшего до щиколоток платья. Похоже, больше ничего у нее за душой не имелось. Подол подшит грубо, а некогда желтая ткань выгорела и напоминала цветом пыльный песчаник. Глядя на ее худобу, я решил, что кушать ей доводилось не каждый день.

Так и прошел бы мимо, не бросив на нее второго взгляда, однако ее черты мне кого-то смутно напомнили. Неужто наши пути когда-то пересекались?

– Мы раньше встречались?

Она склонила головку, словно собака, услышавшая незнакомый звук:

– Не узнаю твой голос, сам.

И ее голос не пробудил во мне никаких воспоминаний. Я вздохнул, прижав руку ко лбу:

– Извини. Просто показалось.

Девочка протянула ко мне глиняную кружку с выщербленным ободком. На дне тихонько позвякивала горстка монеток, создавая странную мелодию. Мелочь, ни одного ранда…

Я бросил в кружку оставшийся у меня чип.

Услышав звон монеты, девочка улыбнулась.

– Да благословит тебя Брам.

– И тебя. Хочешь напутствие на удачу?

Остановившись на полушаге, я задумался: интересно, что она предложит? Маати подарил мне историю об Ашура и сообщил то, что я подсознательно желал услышать. Напомнил о выборе и о мечте.

– Хочу, – кивнул я и смутился, вспомнив, что девочка слепа.

Она потерла друг о друга невообразимо грязные ладошки.

– Когда-то ты потерял частицу своей души, похоронил ее, а откопать не можешь. Тебе нужно уехать на север и вновь разжечь в себе огонь, чтобы оказаться в Ашраме – месте, где магия и древние сказания переплетаются с жизнью. Ты можешь найти свою смерть в погоне за мечтой, но если останешься здесь, успокоишься и точно погубишь в себе человека, которым хотел стать.

Я растерянно заморгал. Во рту вдруг пересохло, словно туда сыпанули песку.

– Вот уж напутствие так напутствие… Только я не уверен, что оно на удачу.

– У каждого свой дар, – пожала плечами девочка. – У меня – вот такой. Хочешь – слушай, хочешь – нет. – Порывшись в складках платья, она что-то бросила в мою сторону. – Это тебе.

Маленький предмет пролетел слева от меня и упал на мостовую, под ноги идущей мимо толпы.

Я нырнул вниз и поднял его. Чуть не выронил, снова подхватил и наконец рассмотрел. У меня в руках лежала маленькая деревянная статуэтка – сова, уютно умещавшаяся в ладони. Вырезана фигурка была умело и настоящую сову напоминала во всех подробностях.

Подняв глаза на девочку, я не обнаружил ее у входа в «Занзикари». Ну и денек: фокусы, советы, таинственные исчезновения… Подобно Маати, девочка словно испарилась.

Я невольно улыбнулся их ловкости и повертел в руках статуэтку. Ниша что-то говорила о совах. Да, точно: сова – хорошая примета. Проведя пальцем по деревянной резьбе, я выбрался из толпы.

Оба они – и Маати, и слепая девочка – заставили меня призадуматься. Что-то такое последнее время крутилось у меня в голове. Точно ли я создан для жизни воробья? Да, пришлось на нее согласиться, но ведь то была необходимость.

Так или иначе, жизнь идет; сегодня тебе необходимо одно, завтра – другое. И я – не исключение. Ари-воробей, Проливающий кровь, вырос из штанишек. Пора что-то менять. Пора исполнить давнее обещание, данное Маграбу и самому себе.

Стало быть, надо распроститься с привычной жизнью? Бросить воробьев, уйти и перестать беспокоиться за их благополучие?

Мной овладел страх. Уютное внутреннее тепло уступило место холодному клубку встревоженных змей, зашевелившемуся в душе.

Вдруг воробьи без меня не справятся? Да, я проделал хорошую работу: дал знания, позволяющие им выживать без моего участия. Теперь у них имелись средства к существованию. Однако что будет, если в мое отсутствие вернется Коли? А Ниша? Я все думал и думал, искал поводы и причины задержаться в безбедной жизни, которую мне удалось создать.

В ловушку я угодил после смерти Митху. Страх – вот что заставляет человека застрять в тупике, где его ждет медленная смерть. Страх – это зыбучий песок. Можно сколько угодно мечтать о спасении и дергаться на месте, но каждое движение заставляет тебя погружаться все глубже. Надо на миг замереть в неподвижности – только тогда найдешь выход из трясины.

Именно в этот момент я осознал: хуже всего – забыть о том, что заставляет тебя двигаться вперед. Мы попадаем в безумный круговорот череды сменяющих друг друга дней и прячем подальше свои желания и порывы, а с ними уходит и то, что мы на самом деле любим.

Уходит потихоньку: исчезает смелость, ее сменяет сожаление. Это старый проверенный яд, медленно убивающий в нас радость жизни.

Мы постепенно отказываемся от частиц личности, делающих нас настоящим человеком, плывем по воле течения, пока время не возьмет свое, выбросив нас на берег совершенно негодными.

Со мной такого не случится!

Я возожгу огонь, что дал Маграб. Стисну зубы, напрягу волю и верну утраченное. Пусть не сразу, шажок за шажком…

Я думал, и в груди медленно возгоралось пламя, которого мне так недоставало последнее время. Вновь появилась ясность ума; я ощутил прилив сил.

Направляясь к жилищу воробьев, я уже знал, что должен сделать.

Для похода на север необходимы припасы и средства, а значит – надо раздобыть денег; не истощать же казну воробьиной колонии? Деньги я должен оставить – чем же еще помочь воробьям?

Нужен план…

Что там говорил Каеша про короля торговцев?

44

Ставка на высокий квартал

Спал я в ту ночь мало – бредил возможностями иной жизни. Я ее жаждал. Мысли все крутились вокруг приезжего короля пустыни; я строил планы, как раздеть его до нитки. Но сначала требуется выяснить о нем все, что только возможно.

Наконец мучительная ночь прошла, и наступил День Пламени. Есть я не мог и маленькую Кайю с подносом выставил за дверь.

Потом встретился с воробьями, занявшими свои места в обычном утреннем кругу. Джагги и Ника, как всегда, стояли с обеих сторон от меня, откуда могли обращаться каждый к своей половине собравшихся.

Несколько воробьев заерзали, бросая друг на друга обеспокоенные взгляды. Ритуал стал привычным, и все же каждое утро приносило новые треволнения. Такова жизнь…

– Сегодня мы не слушаем на улицах, не щиплем и секреты не продаем, – бросил я и сделал паузу.

Воробьи снова обменялись взглядами, однако роптать не стали.

Джагги и Ника вопросительно склонили головы к плечу. Мои слова требовали пояснений.

– Сегодня все воробьи будут гулять вокруг Высокого квартала. Сменами. Записываем то, что видим и слышим, а затем несем записи Нике, Джагги или мне лично. Внимание обращаем на все. Встретили что-то необычное – записали. Джи?

– Джи! – хором ответили воробьи, и по комнате заметалось эхо.

– Вторая смена повторяет то же, что делала первая. Каждый воробей вылетает и подбирает в Высоком квартале что-нибудь ценное. – Я повернулся к Джагги и Нике: – Ночную смену поведет Каеша. Вам будет особое задание: надо вызнать все, что можно, об одном конкретном месте и конкретном человеке.

Парочка воззрилась на меня с недоуменным видом. Понятно: есть вопросы. Однако на общем собрании Ника и Джагги их не зададут, приберегут на потом.

Воробьи поднялись и встали у входа за длинным столом. Разобрали листки бумаги – украденной, купленной и найденной на улицах. Каждый получил по самодельному угольному карандашу, которым мы старались придать удобную для письма форму. Да, уголь пачкал пальцы, но грязные руки лишь добавляли колорита к образу уличного беспризорника.

Все разошлись, и Ника с Джагги зажали меня в угол на лестничной площадке.

– Что ты задумал? – спросил Джагги, положив мне руку на плечо, чтобы я не дай бог не сбежал.

Пришлось поведать им о рассказе Каеши.

– Хочешь ограбить короля пустыни?

Джагги на всякий случай поднялся на пару ступенек вверх, как будто пытаясь отмежеваться от моего плана.

– Ари, он прав, – заговорила Ника, придержав приятеля, чтобы тот не ушел еще дальше. – Мы и к стенам-то Высокого квартала нечасто подходим – откуда нам знать, чем они там дышат? Стоит нам туда сунуться, и нас сразу раскусят.

Я бросил на нее тяжелый взгляд:

– Не раскусят. Хочешь знать почему? Потому что люди предпочитают не видеть воробьев, Оскверненных и тому подобную нечисть… Богачи, желающие прослыть благочестивыми, бросят нам корку хлеба, или даже медный ранд, или вовсе железный бун, словно им это ничего не стоит. А в основном нас все-таки не замечают. Не признают, что мы существуем, что в их Империи водятся подобные существа. Мы для них – призраки, и не говори, что ты об этом первый раз слышишь.

Джагги и Ника нахмурились, и приятель сделал шаг вперед:

– О чем вообще сыр-бор? Ну, прослышал Каеша, что у кого-то имеется монета, и что? Стоит ли игра свеч?

Как же объяснить, что я затеял это дело для их же блага? Как сказать, что мне необходимы средства для путешествия на север, что я хочу жить той жизнью, о которой мечтал, и собираюсь надолго обеспечить их будущее перед уходом? Как признаться в намерении уйти не прощаясь? Я не мог раскрыть им свои планы.

Для всех нас было важно, чтобы мое решение до последнего оставалось в тайне.

– Денег у него столько, что мы сможем навсегда изменить нашу жизнь. Купец такого пошиба повезет с собой не чипы и не ранды. Он приедет с сундуком серебра и золота.

Ребята разинули рты. Подсчитывают, сколько уместится в таком сундуке, – тут и думать нечего.

– Если сделаем все как положено и обнаружим купеческую казну, воробьям никогда в жизни не придется больше работать. Тебе, Ника, мы сможем купить должность в суде или в министерстве. И тебе тоже, Джагги. Воробьев распределим по храмам. Мы вступим в большую игру, которой нынешняя мелочовка в подметки не годится… – Сердце заколотилось, и все же я продолжал скармливать ребятам заведомую ложь: – А впрочем, воробьям необязательно будет вообще чем-то забивать голову.

Хотя бы это было правдой.

– Знаю, что затея опасная, и все же…

Джагги мигом вклинился в наступившую паузу:

– Если что-то пойдет наперекосяк, мы заплатим высокую цену, и речь не о деньгах, Ари. Знаешь, как наказывают воришек в Высоком квартале? А как с ними поступают купцы из пустыни?

Разумеется, мне все это было известно, однако Джагги воспользовался возможностью напомнить.

– Ворам отрубают руку, Ари. Руку! – Он помахал пятерней в воздухе. – Не знаю, как тебе, только мне моя верная правая рука еще пригодится!

– Не надо рассказывать, для чего она тебе нужна, Джагги, – фыркнула Ника. – Давай на этом остановимся. Если правая рука заменяет тебе девушку, будь добр уединяться с ней в другом месте.

Джагги вспыхнул. Уж от кого, от кого, но от него я такого не ждал. Впрочем, я и сам покраснел – денек был жаркий. Конечно, от жары, от чего еще?

Слава богу, Ника не дала нам смутиться окончательно:

– И все-таки Джагги прав. Наказания у кутри одно другого хуже. – Я приподнял брови, ожидая продолжения. – Они не только рубят руки, но и выпороть прилюдно могут.

С точки зрения ущерба порка – не самая худшая кара, хотя я желания быть выпоротым не испытывал. Видимо, мысли были написаны у меня на лице, потому что Ника покачала головой:

– Мало того, бывает, что кутри ставят клейма на руке.

О таком виде наказания мне слышать не приходилось. Впрочем, могло просто вылететь из головы – все запомнить невозможно. В основном я ломал голову над тем, как быстро и без особого риска заработать денег для воробьиной колонии, и суровые наказания Высокого квартала к подобным замыслам никакого отношения не имели.

– Понимаешь, что это значит? Никогда в жизни ты не сможешь торговать на Золотом Пути. Все будут знать, что ты – вор, изгой. Ты не получишь жилья в местах, где население покорно склоняется перед властью. И пропитания не раздобудешь, путешествовать не сможешь. Тебе перекроют все ходы и выходы.

Обняв меня, Ника прижалась губами к моему рту, и ее поцелуй длился так долго, что я потерял счет времени и мечтал лишь о том, чтобы он никогда не кончался. Наконец она разомкнула объятия.

Не могу сказать, что полностью сосредоточился на перечисленных Никой опасностях. В моей голове сверкнула молния стыда, не оставив места для иных мыслей. Сверкнула – и тут же погасла.

– Пожалуйста, Ари… Если ты решишься на этот набег и тебя поймают, твоя воробьиная жизнь закончится.

Я вздохнул. Ника еще не знала, что мое пребывание в колонии в любом случае подходило к концу. Послав ей одну из наиболее тщательно отрепетированных улыбок, призванных скрыть неуверенность, я заявил:

– Значит, лучше не попадаться.

45

Своими глазами

Воробьи покружили по Высокому кварталу день, а потом и другой, и третий. Так прошел цикл. Вскоре я знал наизусть каждый изгиб гладких каменных стен, словно родился и вырос в той части города.

Ну, почти наизусть.

И все же лучше увидеть самому, чем услышать самый обстоятельный рассказ или прочесть самую подробную запись. Итак, я вполне подготовился к личному визиту в Высокий квартал. Пора приступать к маскараду.

Мы с воробьями за год самостоятельного существования битком набили нашу кубышку, да и от времен Митху остались кое-какие деньги. Я спокойно мог потратить некоторую сумму на одежду, которая помогла бы мне перемещаться по Высокому кварталу, не привлекая к себе внимания.

Слишком изысканный покрой представил бы меня человеком достойным и привлек нежелательное внимание. Потрепанный, сшитый из лоскутов костюм сделал бы меня невидимкой, однако в некоторые места, где к Оскверненным и нищим относятся с крайним предубеждением, в подобном тряпье не сунешься. Еще и получишь на орехи.

Сперва надо было хорошенько отмыться. Воробьиная жизнь предполагала неряшливость и некоторое количество грязи на лице и на теле. Мне же следовало создать впечатление молодого бездельника.

Я пошел к выложенной камнем яме, которую в свое время соорудил Митху для себя и своих подопечных. Грязью совсем уж зарастать не следовало – так и заболеть можно. Рядом с ямой сделали углубление: в нем разводили прогревающий камень и воду костер. Я долго возился, разжигая дрова, потом ждал, пока вода в ванне потеплеет, и времени на то, чтобы получить настоящее наслаждение, почти не осталось.

Первую вещь, которую я решил примерить, воробьи украли из тележки странствующего торговца. Некогда белая шелковая рубаха была продернута эластичными нитями и плотно прилегала к телу, позволяя подчеркнуть фигуру – если у ее владельца таковая имелась. Итак, верхняя часть гардероба досталась нам бесплатно, однако пришлось потратить несколько чипов, чтобы выкрасить ее в бордовый, словно у хорошего вина, цвет. Сделать рубаху пунцовой или фиолетовой – значило впасть в излишнюю экстравагантность. Ни бедняки, ни люди среднего достатка такие цвета не носят. Яркий наряд притягивал взгляды, выставлял напоказ богатство своего владельца и требовал тщательно следить за чистотой одежды, на которую так или иначе попадала дорожная пыль.

К рубашке я подобрал свободные мешковатые шелковые штаны того же цвета, полагая, что неброский однородный костюм позволит мне смешаться с толпой. А вот следующий предмет гардероба поставил меня в тупик.

Туфли…

Ни в театре, ни в колонии воробьев я обуви не имел, да в ней и не нуждался. С годами подошвы моих ступней превратились в сплошную мозоль, которая спокойно выдерживала жар раскаленных камней и даже хождение по битому стеклу. Обувка делает ноги нежными, не позволяет чувствовать землю, и походка становится неуклюжей.

Подавив тяжелый вздох, я взял купленную нами пару. Туфли мне выбрали довольно простенькие, но пришлись они как раз впору. Я лично проследил, чтобы цвет был темным, неброским – и никаких украшений. Шнуровки фасон не предусматривал, да она и не требовалась – на ноге туфли держались отлично. И снять несложно, если возникнет необходимость.

Впрочем, драпать босиком вряд ли придется.

Последний предмет гардероба имел практическое значение. Тонкий легкий шарф я намотал на голову, спустив свободные концы на плечи. При желании можно было прикрыть им нижнюю часть лица. Отличная штука – помогает защитить нос от неприятных или острых запахов и пыли, а лицо – от любопытных взглядов.

Джагги и Ника, встретив меня внизу, оценили мой наряд.

– В жизни не отличил бы тебя от заносчивых людишек из Высокого квартала, – пробормотал Джагги и в раздумье потер подбородок. – Здорово смахиваешь на какого-нибудь брамтина из высших каст. Ты точно вернешься?

Я закатил глаза, однако ответить не осмелился. Боялся, что голос меня выдаст. Возвращаться я не собирался – разве что сегодня, после разведки, и только до решающего дня.

– Ника…

Повернувшись к ней, я развел в стороны руки и покрутился на месте, позволив ей лучше себя рассмотреть.

– Я согласна с Джагги. Выглядишь словно родился в Высоком квартале. И говорить умеешь не хуже его обитателей, так что сойдешь за своего.

Ее голос звучал холодно. Все-таки Ника по-прежнему считала мою идею опасной и не хотела, чтобы я лично принимал участие в деле. Будь на то ее воля – мы так и продолжали бы торговать секретами, и никаких грабежей.

Я к ней в тот день не прислушался, иначе в Карчетте сегодня точно не оказался бы. Но кто тогда об этом думал?

Притворившись, что не слышу ее тона, я ответил:

– Ну и хорошо. Мне нужно самому изучить все ходы-выходы. А уж на месте сориентируюсь, как добраться до обиталища купца и забрать у него то, что нас интересует.

Джагги сплюнул и посмотрел на меня с некоторым сомнением:

– Выбраться оттуда с золотом да серебром будет непросто, особенно если добыча окажется велика. Вдруг там и вправду целый сундук? Сундук, Ари!

Улыбнувшись, я небрежно махнул рукой:

– Вот тут нам и пригодится наша казна. Подкупим кого надо. Не тех, что на входе, – слишком опасно. А вот если парочка туули не задаст нам вопросов по поводу поклажи, сколь бы тяжела она ни оказалась… Заберут, получат деньги и доставят куда нужно. Это ведь их жизнь. Наше дело – заплатить столько, чтобы они не задумывались и не решили вдруг заглянуть внутрь.

Джагги закатил глаза, затем многозначительно покосился на Нику.

– Только и всего, Ари?

– Только и всего, Джагги, – снова улыбнулся я и обернул шарф вокруг шеи, оставив свободным длинный конец, которым в случае чего можно прикрыть лицо. – Твоя задача – проследить за воробьями. Никто из них мелькать там сегодня не должен. Если попадусь – не хочу потащить за собой никого из наших.

Оба кивнули и обменялись встревоженными взглядами.

– Все будет хорошо.

Я сиял от удовольствия, понимая, в какого отличного лицедея превратился за то время, что жил в воробьином семействе. Конечно, двух приятелей, которые знали меня как облупленного, не проведу, но испробовать на них фальшивую улыбку могу вполне.

Нику с Джагги я точно заставил забеспокоиться – хорошее предзнаменование перед походом в Высокий квартал.

Одни маски скрывают наши подлинные чувства от близких людей; другие же защищают нас от враждебного мира.

Я рассчитывал, что моя сегодняшняя личина себя оправдает.

* * *

К третьей свече мои ягодицы сплющились от непрерывного сидения в коляске рикши. Я возблагодарил господа, что лавка была хотя бы гладко отшлифована, и обошлось без заноз в заднице. Неплохо бы вознице положить в коляску подушечки для пассажиров, однако я знал, какую жизнь ведут эти люди. Любая монетка, вложенная в орудие труда, будет стоить трудяге обеда, а может, еще и ужина.

Серьезная нагрузка на кошель, тем более если у рикши есть семья.

Набравшись терпения, я стиснул зубы. Во-первых, от боли, во-вторых – чтобы не лязгали на ухабах.

Да, пешком добраться до Высокого квартала было бы приятнее, вот только одежда… Где и когда ее потом чистить? И уж, во всяком случае, за подобную чистку придется платить, а тратить лишних денег не хотелось.

Словом, я вознамерился терпеть до конца, и вдруг наступило неожиданное облегчение.

– Приехали, сам.

Рикша замедлил шаг, остановился и указал рукой на вход в Высокий квартал, на всякий случай кивнув в сторону арки ворот из богато украшенного розового и белого мрамора. Сразу за ней, перекрывая путь, поперек тяжелых столбиков лежала затворная металлическая палка. Арка – для красоты, заграждение – от нежелательных гостей.

Поблагодарив рикшу, я запустил руку в кошель и вытащил пять чипов. По правде говоря, поездка была сложной, но стоила не больше двух, а молодец, в которого я сегодня превратился, вполне мог кинуть возчику одну монетку, да еще сказать, что тому здорово повезло.

Однако я знал, что такое унижение, и прекрасно помнил его верных спутников – боль и голод. После недолгих раздумий достал еще восемь чипов, надеясь, что никто не увидит, сколько я отдаю рикше.

– Спасибо тебе.

Мой голос прозвучал сдавленно: пришлось бороться с искушением добавить уважительное «сам». Такое обращение к возчику заставило бы окружающих насторожиться, а рисковать не следовало.

И все же в глубине души мне хотелось показать бедняге, что я считаю его человеком достойным.

Подобное отношение каждому идет только на пользу. Увы, далеко не все об этом помнят. Порой уважение даже более ценно, чем деньги.

Рикша взял монетки, не поднимая глаз. Так и стоял потупившись, покуда я не отошел от коляски. И лишь подойдя к мраморным воротам, я услышал его выдох:

– Спасибо, сам… Тысячу раз спасибо!

Я сделал вид, что не слышу, хотя про себя молился, чтобы удача повернулась к нему лицом.

Впереди маячила парочка кутри – по одному у каждой колонны. Оба были разодеты в шелк и бархат цвета жирной глины. По плечам, вокруг пояса и над коленями шли золотые и голубые шнуры. Грудь защищал круглый стальной нагрудник, а шею – стальной же широкий воротник. Плечи и голени также прикрывали латы – что-то типа латуни со сталью. Волосы у обоих отливали золотом, только, конечно, то было не настоящее золото; с кромки шлемов спускалось что-то вроде вуали – ничего, кроме глаз, и не рассмотришь.

Кутри окинули меня внимательными взглядами.

Я напрягся и напустил на себя равнодушный вид. Сквозь ворота дали пройти без помех, и я наконец вздохнул спокойно.

Сделав лишь дюжину шагов, понял, чем отличается Высокий квартал от соседнего района. Каждое здание впереди было гладким, словно стекло. По форме они, разумеется, отличались, однако ни на одном я не заметил потеков строительного раствора, ни одной неровности, которые обычно оставляет торопливый работник, стремящийся поскорее довести дело до конца.

Цвета резали глаз: тут тебе и красная глина, которая никогда не потускнеет, и белый камень – такой чистый, словно и не камень вовсе, а затвердевшее облако. Заметил я и трубы, спускающиеся с верхних этажей по каменным желобам. Дальше они уходили в аккуратные водоотводы.

Ничего себе канализация! Стало быть, вода и прочие нечистоты в домах не задерживались, в отличие от зданий в рабочих и не столь привилегированных кварталах.

У одного из строений я задержался: там во дворе было нечто вроде коллектора, и, заглянув внутрь, я поблагодарил господа за то, что не поел. Понятно, что там содержалось.

На каждом окне висели шторки изящной работы – сетчатые конструкции из тонких волокон. Все они слегка поблескивали – должно быть, хорошо промазаны маслом. Отличная защита от дождя в период муссонов!

Я приметил множество неуловимых отличий, говоривших о благосостоянии жителей квартала, и глаз мой привык к ним далеко не сразу.

Впечатление складывалось такое, словно я всю жизнь прожил в маленькой комнатке, подглядывая в глазок. Что я в нем видел? Немножко света, кое-какие цвета, из которых и лепил свое представление о действительности. И этого было мучительно мало.

Теперь передо мной предстал совсем иной слой реальности – цветной и яркий, и зрение отказывалось его воспринимать.

Как же мы привыкли думать, что все понимаем об окружающем нас мире! А ведь нередко нам не хватает знаний о том, как он на самом деле устроен, как работает…

Признаюсь, я был ошеломлен. Шел, куда вели ноги, и через некоторое время попал на улочку, где остановилась тележка с холодильным ящиком, наподобие того, что я видел еще при Митху.

Мужчина лет сорока с хвостиком в сером жилете, белой рубахе и штанах раскладывал битый лед по деревянным чашам. Вручив стоявшей рядом парочке детей порции лакомства, достал еще одну миску и погрузил в нее маленький половник, с которого закапал густой и вязкий сироп, напоминавший напоенный солнцем мед. Торговец залил сладкую жидкость в каждую чашу, выписывая тонкой струйкой искусные узоры, и улыбнулся. Дети вручили ему медный ранд.

Целый ранд за две пригоршни сладкого льда!

Воробей на такие деньжищи мог бы питаться целый месяц, причем не в самых плохих местах. Ну, может, пища была бы не изысканной, зато не пришлось бы ломать голову, где перехватить кусок.

Чуть дальше по улице стояло кирпичное сооружение с железной сковородой наверху. Из промазанной строительным раствором каменной коробки валил дым, а рядом в очереди держалось трое мужчин в свободных серых одеждах со свисающими с плеч кожаными сумками.

Человек, заправлявший у печи, лил на сковородку жидкое тесто, с шипением на глазах превращавшееся в лепешку белого хлеба толщиной в мою руку. Мужчина размял ее, вытянул и смазал тонким слоем вещества, похожего на топленое масло.

Перевернул лепешку. Снова раздалось шипение, и продавец снял со сковороды хлеб с бронзовой, чуть пригоревшей корочкой. Завернул его в тонкую ткань, передал одному из стоявших в очереди и добавил сверху целую пригоршню нута.

Замечательная печь, выгодное место – и всего-то три покупателя? Может, торговец и мастер своего дела, но…

На оживленных улицах продавалась разная галантерея и промышленные товары, а уж продавцы всяческой еды теснились просто плечом к плечу. Крутясь на крошечном пятачке, они проявляли поразительную изобретательность, и клиенты текли рекой. Каждому хотелось чего-нибудь горяченького, да побыстрее. Каждого ждали дела.

Роскошных товаров здесь было хоть отбавляй. Похоже, народ тут вертелся как белка в колесе – и продавцы, и покупатели. Мне это напомнило одну старую истину.

Империя Мутри предлагала вам множество чудес, однако это не значило, что ими может насладиться любой желающий. Купить можно что угодно, только не все могут себе это позволить. Кто-то не может, а кто-то не хочет. Дивные вещи нашего мира обычно попадают к тому, кто имеет в достатке и деньги, и возможности. Жизнь одна, только у каждого в ней своя тропа, и эти тропы никогда не пересекаются. Воздухом мы дышим одним и тем же, только по-разному.

Ладно… Если буду торчать здесь, разинув рот, ноги прирастут к камню.

Еще меня поразили улицы Высокого квартала. Никакой тебе земли под ногами – сплошной камень да известковый раствор. Ни пыли, ни грязи. Я глубоко вдохнул. Так вот почему здесь воздух такой чистый! В жизни таким не дышал. Сразу почувствовал, как легкие освобождаются от годами копившейся в них взвеси.

Пора было двигаться дальше – меня ждала работа. Иначе целый день можно провести, любуясь непривычными глазу диковинками.

За неделю разведки в Высоком квартале мои воробьи набросали куски грубой карты, по которой можно было ориентироваться. Сложив их, я начертил план на большом куске пергамента и определил, где именно находится временное пристанище короля пустыни.

А вот как осмотреть его, как попасть внутрь? Значит, я должен перевоплотиться в человечка совершенно не опасного и не заслуживающего особого внимания. Например, в слугу.

Я пошел дальше, стараясь нигде особо не задерживаться. Если долго живешь на одном месте, развивается чувство привычки к тому, что тебя окружает, своеобразный инстинкт собственника. Мы с воробьями не были исключением. Любой новый человек в квартале привлекал наше внимание, и какое-то время стайка воробьев обязательно незримо его сопровождала. Решали, кто он: угроза, цель или ценный источник секретов.

Наверняка в самом богатом квартале города подобных «собственников» полно, не говоря уже о тех, кто наблюдает за прохожими из праздного любопытства.

Я сверился с мысленным списком ориентиров, которые облегчали дорогу к жилищу короля торговцев. Одно из попавшихся по дороге зданий вызвало в мозгу яркую вспышку. Мне о нем рассказывали. Воробьиного языка не хватит, чтобы его описать.

Храм, сложенный из камня цвета ржавого железа, величественно возвышался над крышами соседних домов. В самом центре квартала словно выросла скала со сквозным туннелем. А может, здесь и вправду раньше была гора?

В арочном проходе свободно могло поместиться любое из роскошных зданий, которые я миновал на своем пути. Стоящие по бокам от входа колонны были густо украшены орнаментом на религиозные темы. Религию я никогда глубоко не изучал, так что не мог сказать, что означают эти символы. Конец туннеля терялся во тьме.

Огромный внутренний зал пересекли шагающие нога в ногу священники в струящихся белых одеждах. У каждого на шее висела гирлянда из оранжевых цветов.

Что говорить? В таком богатом квартале не могло не найтись места храму, который приютил бы под своей крышей самых разных богов, подчиняющихся Браму. Стоял он в оживленном месте, и я нисколько не был этим удивлен: прекрасно, что рядом располагается торговый район – ведь поток верующих, пытающихся приманить удачу, не иссякает. Ручеек пожертвований от торговцев не обмелеет никогда.

Оторвавшись от созерцания гигантского собора, я напомнил себе, для чего явился в Высокий квартал. Цель вылазки я твердил словно мантру, опасаясь сбиться с пути – настолько разбегались глаза.

Одергивал я себя не зря: вскоре перед моим взором появился нужный дом.

Построен он был в два этажа, зато площадь занимал как несколько составленных вместе соседних зданий. Да, такое жилище выберет лишь самый богатый странник, готовый позволить себе подобный блеск и умопомрачительные удобства.

Крыша наклонная, выложенная ребристой черепицей, отражающей солнечные лучи, словно зеркало. Наверняка кровлю чем-то умастили – и красиво, и в дождливый сезон не протечет.

Я подошел к высоким двойным дверям. Перед ними стоял человек, более напоминавший слугу. Впрочем, воробьи мне подсказали, что в Высоком квартале не всегда разберешься – где стражник, а где лакей, и угрозу тут может представлять не только воин с мечом и в доспехах.

Почтительно склонив голову и не глядя стражнику в глаза, я попытался пройти внутрь, но тот заслонил мне путь. С первого взгляда не поймешь, сколько ему лет. Наверное, чуть за тридцать. Твердое лицо, впалые щеки, острые скулы. Волосы темные и блестящие, словно черепица на крыше, явно смазаны маслом. Его глаза походили на твердые камешки – не цветом, а безжизненным выражением. Взгляд усталого, измученного работой человека, тусклый, без малейшей искорки.

Увы, усталость не мешала стражнику выполнять свой долг:

– Не припомню, чтобы я тебя здесь видел. Кого хочешь посетить? – спросил он голосом столь же бесцветным, как и взгляд.

Я едва не заговорил в манере, свойственной воробьям; к счастью, вовремя спохватился. Тон должен соответствовать выбранной мною роли.

– Я не в гости, сам. Ищу работу. Разносить чай, подметать, таскать вещички…

Сочтя объяснение достаточным, я вновь двинулся ко входу, но стражник опять заступил мне дорогу:

– Так ты здесь новенький?

Я кивнул, прижав руку к сердцу:

– Прошу тебя, сам… Если я запоздаю, мама… – Ударив кулаком в открытую ладонь, я изобразил, что меня ждет дома. – Она говорит, что таким сорванцам нужна честная служба – больше их ничем не наставишь на путь истинный. Не хочет, чтобы ее сын стал бездельником, пошел по стопам отца. Мать есть мать…

Он хмыкнул и слегка смягчился.

– Жены матерям не уступают. К кому собираешься поступить в услужение?

Ай-яй-яй… Об этом я как-то не подумал. Пришлось изобразить лучшую из своих улыбок – в меру умную, в меру просительную и ясную, что твой полумесяц.

– На этот счет мама ничего не сказала. И я загодя не узнал. Да к кому угодно, хоть бы и забесплатно – уж больно мама сердится. Меня ведь… – Я потупился. – Меня могли поймать за игрой в мраморные шарики, на деньги. А мамочка азартные игры ненавидит.

– Ну да, – сплюнул стражник. – Кутри за такое наказывают, если играешь у всех на глазах. И детей не щадят. Тебя что, выпороли?

Я покачал головой.

Он отвел от меня свой безжизненный взгляд и проворчал:

– А надо было. Смотри, если хочешь служить здесь бесплатно – потом передумывать будет поздно. Посчитает кто-то из наших гостей подкинуть тебе мелочишку от доброты душевной – так тому и быть. Неприятности нам здесь не нужны. Услышу, что на тебя жалуются, – отколочу. Пожалеешь, что мать не поучила тебя уму-разуму. Джи-а?

Я с готовностью мотнул головой и наконец проскользнул в дверь.

Осталась ерунда: найти короля пустыни и изобрести способ увести у него деньги. А и правда – что тут сложного?

46

Королевский гамбит

Полы первого этажа были выложены плиткой из обожженной красной глины. Я осторожно ступил на первую, подмечая несомненные признаки богатства. Намеки тонкие, но имеющий глаз да увидит. На подпиравших потолок колоннах, как и в храме, красовался изысканный орнамент.

В другом конце коридора показался мальчишка с тяжелым оловянным подносом, заставленным чашками, посреди которых возвышался чайник.

– Ты разносчик чая? – подступил я к нему, рассчитывая, что мальчишка остановится.

Тот молча кивнул. Ровесник или на год старше, примерно такого же сложения, как и я. Наряд парнишки не сильно отличался от моего – может, цвета чуть попроще да изношен сильнее.

– Куда несешь? – требовательно спросил я.

Разносчик понятия не имел, кто я такой. Почему бы на этом не сыграть? Возраст тут роли не играет. Если буду вести себя так, будто всем здесь заправляет мой отец, мальчишка решит, что разумнее подчиниться.

Неважно быть, сумей прослыть…

Парень растерянно уставился на меня, и я сделал еще шаг вперед:

– Ну? У тебя что, мозги отсохли? Куда несешь, говорю? Кому из гостей? Разве они платят за то, чтобы их обслуживал такой тупица?

Я постучал пальцем по его виску – пожалуй, сильнее, чем следовало, и разносчик обрел дар речи:

– Да, с… то есть джи?

Разумеется, он не знал, заслуживаю ли я почтительного обращения, но решил, что заслуживаю, только вот какого именно…

Сдержав улыбку, я заговорил с ним словно с глупеньким ребенком:

– Ладно, не волнуйся. Просто ответь: куда?

– Хуллахам… – Он покачал головой, сообразив, что от него ждут большего. – Иноземным купцам. Они взяли апартаменты в дальнем конце. Там самые большие комнаты.

Я молча смотрел на него, ожидая продолжения.

– Да я больше ничего и не знаю… – Разносчик вновь запнулся, не понимая, как меня величать. – Не знаю, какой они касты. Точно не из Мутри – я здесь таких не видел. Одеты наподобие приезжих с запада. Может, из Зибрата или еще откуда подальше – из Аракеша, например.

Пожалуй, этого достаточно… Рассказ мальчишки совпадал с имевшимися у нас сведениями. Шансы на то, что здесь поселилась еще одна группа торговцев, напоминающая свиту короля пустыни, были ничтожны. Птицы, воры и купцы, обладающие определенной репутацией, предпочитают по соседству с собратьями не селиться.

Я вытянул вперед руки, предлагая перехватить поднос. Парнишка изумленно открыл рот, однако я отрезал:

– Не хочу ничего слышать! Ты и так сказал более чем достаточно, хотя, честно говоря, твои речи не заслуживают внимания. Хочешь сохранить свою службу?

Бедняга кивнул.

– Тебе платят за день работы или?..

Он снова закивал.

– Тогда тебе все равно. Сейчас я обслужу гостей как надо, пока они не разозлились. Ты ведь еще и заставил их ждать!

Разносчик снова открыл рот, готовясь запротестовать.

– Нет разницы, в чем причина, – задержка есть задержка. Мне они и слова не скажут, чтобы не расстроить отца. А если и скажут – переживу. Считай, одолжение тебе делаю. Деньги свои получишь, да еще и передохнуть немного сможешь. – Я одарил его тяжелым взглядом. – Немного, понял?

Он сунул мне поднос, и я принял его со всей возможной осторожностью.

– Спасибо, но…

Я заворчал: мол, хватит болтать, иди отдыхай!

Парнишка понял меня с полуслова и сорвался с места, словно отпущенный на волю щенок.

Я выдохнул и выпрямился. Ух, получилось! Пока все не так плохо. Осталось найти тайник, где купец прячет деньги, а еще не уронить по пути поднос.

Сперва я не обратил внимания, что чашечки и чайник сделаны из тонкого снежно-белого фарфора. Наверняка из Лаксины – государства, граничившего с Империей Мутри и отличающегося от него решительно во всем. Фарфор свой лаксинцы ценили настолько, что использовали его не только для изящных изделий, но и в качестве денег.

А значит, чайный набор чрезвычайно дорогой. Если уроню чашку или не дай бог разобью, вышвырнут меня отсюда пинком под зад да еще и поколотят. Пожалуй, и стоимость разбитой посуды возместить потребуют.

Добравшись до конца коридора, я уставился на три двери. Мальчишка не сказал, за которой из них комната нужного мне человека, однако в одной из трех найдется как минимум член его свиты. Я отвел назад ногу, чтобы постучаться, и в этот миг открылась другая дверь, сбоку от меня.

Надо мной навис появившийся в коридоре высокий человек. Плотная облегающая одежда темного цвета почти полностью скрывала его тело. Наряд был явно скроен по мерке и наверняка недешев, хотя никаких очевидных признаков богатства я в нем не заметил. Обычно такое надевают в долгих странствиях. На его голове я рассмотрел косынку со свободно свисающими по обе стороны лица концами.

– Ты опоздал. Мы уже заждались, – промолвил он и потянулся за подносом, но я не выпустил его из рук.

– Мне приказали отнести чай саму, который заплатил за эти комнаты.

В горле у меня встал комок и тут же провалился вниз, лег холодным камнем на сердце.

– Не он просил чая, мальчик. Это я заказывал, – бросил человек, не сводя с меня глаз и скрестив на груди руки.

Его слова сказали мне о многом. Купцы не могли отличить одного разносчика чая от другого. Мы для них на одно лицо. Какая им разница – до тех пор, пока мы выполняем свою работу, нет смысла к нам присматриваться.

С того дня прошло немало лет, однако закон этот по-прежнему работает.

Я еще крепче вцепился в поднос:

– Если не обслужу каждого из вас как дорогого гостя, с меня голову снимут.

Человек окинул меня таким взглядом, что я понял: с места он не сдвинется.

– Дождешься – и снимут. Расскажу следующему слуге, с каким недоумком пришлось иметь дело, и, надеюсь, тот справится лучше. Уж точно быстрее, – сузил глаза он.

Меня охватило жуткое желание швырнуть в него поднос со всем содержимым, однако тут-то моей миссии и придет конец.

– Позвольте занести чай к вам в комнату и обслужить вас, и я уйду. Малак-сам должен знать, что я поручение исполнил по всем правилам.

– Малак-сам? Это еще кто? – поджал губы долговязый.

– Владелец этого здания, – объяснил я. – Прости, но… мне хотя бы завершить процедуру как положено.

Наверняка я своей настойчивостью исчерпал остатки его терпения, однако перед ним стоял выбор: пить горячий чай или холодный. Отступать я не собирался – слишком многое поставлено на кон.

Наконец человек в черном, тяжело вздохнув, сдался и ударил кулаком в ту дверь, на которую сразу упал мой взгляд.

– Тарум!

Говорили на незнакомом языке, ничуть не напоминавшем наречия Империи Мутри. И с языком торговцев он никакого сходства не имел.

Дверь отворилась, и на пороге встал другой человек, одетый точно так же, как и первый. Меня пригласили пройти, и долговязый увязался вслед.

Вошел я внутрь с двумя гигантами за спиной.

Ну наконец-то…

Комната была роскошной; впрочем, иного от богатых купцов, королей пустыни, ожидать и не следовало.

На полу лежал толстый вязаный ковер, сверкающий столь насыщенными цветами, что запросто затмил бы пестрые одежды жителей Высокого квартала. Выглядел он как новенький, хотя, казалось бы, давно должен был вытереться под ногами многочисленных гостей. В центре комнаты стоял низкий столик из черного дерева, названия которого мне припомнить не удалось. Стоит бешеных денег в серебре, это уж точно.

На шелковых подушках у стены развалился человек с дымящейся трубкой в руке, на первый взгляд – лет пятидесяти. Резкие морщины, бороздившие его лицо, напомнили мне грубую кору дерева, а вот глаза светились тепло и ярко, словно хороший мед. Волосы он тоже прятал под косынкой насыщенного пурпурного оттенка. Одет был примерно так же, как и его спутники, разве что подпоясался красным, цвета благородного рубина, поясом.

Походил хозяин комнаты на седого лиса. Жизнь в воробьиной колонии научила меня распознавать на улицах людей, от которых следует держаться подальше. От кого-то ждешь легких неприятностей: дадут оплеуху, поколотят. Другие могут броситься за воришкой в погоню. Третьи поднимут скандал и натравят на тебя кутри. А самые опасные ни у кого помощи просить не будут, решат все своими силами.

Вот к этому последнему разряду и относился седой лис. Взять хотя бы висящий на его поясе широкий изогнутый меч… Не просто так он его с собой носил. Кожаная отделка ножен потерта и пропитана пóтом, а долгое использование приглушило золотой цвет эфеса. Ладонь хозяин комнаты небрежно положил на рукоять – похоже, привык держать меч в руке, а не на поясе.

– Присаживаемся, – скомандовал он с уверенностью человека, умеющего повелевать.

Такой тон узнаешь сразу, если тебя когда-нибудь отчитывал властный вельможа.

Оба гиганта остались стоять. И я тоже.

– Я не привык повторять дважды, – глянул на меня седой лис.

Кому это он? Гигантам? Нет, те даже не шелохнулись.

Сделав шаг вперед, я без лишней спешки, притворившись, что не хочу расплескать чай, поставил поднос на столик. Так же неторопливо налил ароматную жидкость в чашку, и хозяин комнаты махнул мне рукой:

– Налей вторую и сядь, мальчик.

Ого… Похоже, я таки добился своего. Пока буду сидеть и точить лясы, вполне можно осмотреться и запомнить, как тут и что.

Седой лис жестом отослал гигантов прочь:

– Ирф, талм.

Оба в унисон склонили головы, прижали правую руку к сердцу и шагнули за порог.

Хозяин комнаты глубоко затянулся и выпустил в воздух клуб пахнущего сушеной вишней дыма:

– Знаешь, почему ты здесь оказался, мальчик?

– Ну… потому что ты просил чая.

Умничать я не стал. В любом случае разговор лучше начинать с условной правды.

Купец дернул уголком рта.

– Не знаю, доживешь ли ты до моего возраста – уж слишком умен, – но, если доживешь, научишься обращать внимание на мелочи. Например, не все мальчики, приносившие мне чай за последний цикл, похожи друг на друга. Разные походки, разные голоса. Там, откуда я родом, умение замечать такие мелкие отличия может сохранить жизнь. Особенно людям моей гильдии. Понимаешь меня?

Я понимал. Он говорил о том, что надо быть постоянно начеку. Воробьям это свойственно, а вот ему-то зачем? Впрочем, пусть говорит, а я осторожно изучу комнату, не отводя взгляда от ее хозяина. Подобному фокусу я давным-давно научился у Халима, подглядывая, как тот, стоя на сцене, разговаривает со зрителями. Видел он всех и каждого и в то же время не смотрел ни на кого в отдельности. Не все это замечали.

– Чай отдает горечью. Слишком терпкий, – проворчал лис, с видимым удовольствием отпив половину чашки одним глотком.

– Прости…

Он лишь отмахнулся:

– Заваривали его слишком долго и слишком горячей водой, да и несли не торопясь. – Лис бросил на меня многозначительный взгляд. – Полагаю, ты задержался, чтобы перехватить поднос у разносчика чая, верно?

Я промолчал.

– Не надо, мальчик. Нет смысла врать. Меня много раз пытались отравить или ограбить. Нападали среди бела дня с оружием в руках. А я, как видишь, до сих пор жив.

Он и усмехался словно бывалый лис – так же хитро и жестоко.

– И где сейчас люди, пытавшиеся причинить тебе вред?

Не знаю, что побудило меня задать такой вопрос, – я и без того догадывался, каким будет ответ.

Купец улыбнулся еще шире и тронул эфес своего меча.

Порой свойственная мне находчивость куда-то пропадает. Я нервно заерзал, пожалев, что не сел на мягкое.

Хозяин комнаты заметил, что мне неудобно, и небрежно бросил к моим ногам подушку. Стало легче.

– Грабители, с которыми я сталкивался, не отличались такой изобретательностью, как ты. Лишь поэтому я позволю тебе объясниться.

Он снова сунул трубку в рот и вдохнул табачный дым.

Я замер и невольно взглянул в сторону выхода. Молодой и быстрый парень вполне способен выскочить из комнаты одним прыжком, лис и на ноги подняться не успеет.

– Не стоит. Мои люди караулят снаружи. Тебе не уйти, а вот шанса поговорить ты точно лишишься. Разве что взвизгнуть разок успеешь. Итак?

Во рту у меня пересохло. Я посмотрел на чашку, затем на купца.

Тот кивнул, предвосхищая мой незаданный вопрос.

Сделав глоток, я решил, что купец прав: чай и вправду пережжен, к тому же давно остыл. Впрочем, сухость во рту он смягчил вполне.

– Откуда ты узнал?

– А как иначе, мальчик? Неужто ты воображал, что я ничего не пойму? Подумай сам. Представь себя человеком моего положения, купцом с состоянием, как у короля, создавшим и сохранившим свое богатство. Я здесь не первый раз и Золотой Путь исходил вдоль и поперек. Думай. – Он постучал пальцем по виску. – Считаешь, купец торгует всякой всячиной и больше знать ничего не знает? Полагаешь, ты единственный, кто сообразил, что можно покупать и продавать секреты?

Какой же я тупица… Понятно, что этот человек разбогател не только на торговле осязаемыми товарами. Выходит, он тоже сбывает тайны? А это значит…

Купец улыбнулся:

– Ну, дошло наконец?

– Тебе кто-то рассказал о воробьях. Кто-то выдал наши планы… – Толку скрывать мой замысел уже не было. Я попал в ловушку. Куда мне против меча и двух здоровяков за дверью… – Но кто?

Он покачал головой и выдохнул струю дыма:

– Ого, почти догадался. Тепло, мальчик. Однако не горячо. Думай усерднее. Неужели человек моего положения допустит, чтобы о его приезде пошли слухи? Позволит выяснить, где остановился и сколько у него с собой денег?

Меня словно обухом по голове ударили.

– Каеша… У него не хватило бы мозгов узнать такую тайну. Кто-то ему рассказал специально. Ты сам сделал так, чтобы я к тебе пришел!

Купец кивнул:

– Ну, более или менее. Ты поднаторел в торговле секретами? Тебе это лишь кажется. Через мои руки их прошло в тысячу раз больше. И это далеко не предел. Признаюсь, мне стало любопытно, что это за мальчишка на все руки. Предводитель воробьев, Проливающий кровь… Поговаривают, ты демон. Ты убил людей, заправлявших на улицах Кешума, промышлявших воровством и белой отрадой до тех пор, пока маленький демон-убийца, Проливающий кровь, не спалил дом торговца этой гадостью. Никто из его обитателей не пережил вспышки твоего гнева.

Купец повторял лживые россказни. Ника и Джагги сделали все для того, чтобы многие из детей, находившихся в доме Коли, выбрались на свободу. Остальные сбежали, услышав устроенный мною шум. А если кто-то и замешкался, то пожар во время ливня точно не смог бы сжечь здание дотла. История распространяется, обрастает подробностями и новыми поворотами.

Многие и вправду считали меня демоном. Как же еще я выманивал у людей секреты? Ведь их хранили за семью печатями, и ни один якобы не мог слететь с языка у пьяного или у разгневанной женщины. Все наоборот: секрет куда легче выболтать, чем сохранить.

Со временем я понял, что в основном тайны интересуют людей алчных, тщеславных и глупых. Получается, теперь во мне сошлись все три качества…

– Но зачем тебе это надо? – спросил я, сделав еще глоток чая.

Разговоры разговорами, а я не переставал шарить глазами по комнате. Где же сундук? Наверняка должен быть здесь! Настолько осторожный человек вряд ли стал бы держать сокровища там, где за ними нельзя присматривать.

– Обычное любопытство. Да, я приехал сюда торговать, однако на свете есть вещи более ценные, чем товар и деньги.

Я молча ждал продолжения, но купец сделал паузу, и его уловка сработала – вопрос сам собой слетел с моих губ:

– И что же это?

– Это талант, мой мальчик. Я решил посмотреть, каков ты в деле, что предпримешь. Подумал: если он безрассудный дурак – я его убью, если нет – окажусь в выигрыше.

Я облизал губы и, пытаясь успокоиться, сделал несколько глубоких вдохов. Сердце колотилось так, словно я опять убегал от двух подонков Коли, подкарауливавших меня на улицах Кешума. Напряжение между нами нарастало: подобным образом медленно набирает ход песня, грозясь взорваться настоящим крещендо, – и все же апогей не наступает.

– Ты правда король?

– Ну, своего рода, – кивнул он. – Там, откуда я приехал, королями становятся не по праву рождения. Кровь тоже имеет значение, но репутация зарабатывается делами. Мы растем отнюдь не в каменных да мраморных дворцах. Нет у нас ни золотых куполов, ни священников, ни мудрых наставников. Мы живем пустыней и полагаемся на ее милости. Она дает нам лошадей, тень и воду. Все остальное – труд. Состояние не переходит по наследству, а наживается потом и кровью. Вот почему я не желаю, чтобы его отнял у меня ребенок.

Он снова погладил рукоять меча.

– Как… как ты со мной поступишь?

– Сначала скажи, что тобой движет. Ненасытность? Мальчик решил упрочить свою славу, ограбив иноземного короля торговцев? Надумал украсть столько, чтобы никогда в жизни не трудиться и больше не воровать? Хотел пощекотать себе нервы? Или ты настолько погрузился в свою нынешнюю жизнь, что риск и награда для тебя уже ничего не значат?

Он хотел от меня одного лишь слова, только коротко тут не ответишь.

Соврать? А вдруг поймет? Человек, заставивший крутиться колесо, заманившее меня в его лапы, вполне мог кое-что узнать о моей прошлой жизни. Сказать правду? Но смогу ли я вызвать в нем сочувствие?

Точно ли правда позволит мне остаться в живых?

Купец не дал возможности обдумать ответ. Вынул из ножен меч и положил его на поднос, направив острием мне в сердце.

– Человек хитер, когда у него есть время. А вот если его мало… Считаю до пяти, и за это время ты выкладываешь все как на духу. Учти, с годами я научился чувствовать, когда мне лгут.

Я начал судорожно искать верные слова:

– У меня не было выбора…

Не совсем правда, но очень близко.

– Один.

– Это правда!

Это была ложь.

– Два. – Он взял меч с подноса и поднялся из-за стола.

Упершись в ножку, я отполз немного назад. Успею ли отпрыгнуть к двери? Или нырнуть у него под рукой и прыгнуть в открытое окно?

– Три.

– Моей семье нужны деньги! Хотел, чтобы им больше не приходилось рисковать!

Почти правда. Точно не ложь.

– Четыре. – Купец обошел вокруг стола и прижал меня к двери.

– Пять. – Он опустил меч на уровень глаз.

– Ашрам!

И все-таки клинок не пронзил мне горло.

Моя грудь ходила ходуном, словно я не дышал целую вечность, а сердце готово было выпрыгнуть наружу.

– Знал, что сумею заставить тебя быть честным, пусть и ненадолго, – улыбнулся купец и сделал знак продолжать, хотя меч не убрал.

Я поведал ему все. Ну, почти все. Промолчал об Ашура, зато рассказал о театре, о Маграбе и о той ночи, когда Коли и его приятели пришли убить мою семью. Не забыл о Митху, о колонии воробьев и о посещении «Занзикари», когда вспомнил, чего хочу от жизни. Единственным способом исполнить мечту стал план, мысль о котором внушил мне Каеша: обокрасть короля торговцев и обеспечить воробьев деньгами на долгое время после моего ухода. Мне и самому требовались средства для путешествия в Ашрам, говорил я, только запускать руку в воробьиную казну не хотелось.

Меч продолжал висеть в воздухе. Сколько же требуется силы, чтобы неподвижно держать на весу такое тяжелое оружие! Купец был не только умен, но и могуч.

– Я могу предложить тебе совсем иную жизнь. Будешь изучать старые книги и сказания. Никаких погонь и схваток, никаких попыток попробовать себя в магии, к которой лучше не приближаться. Уж не говорю о том, что большинству не удается освоить и первой формулы. Это почти невозможно. Потому-то в мире так мало плетущих, потому он до сих пор и не пал жертвой рассерженных магов. Потому мы и сидим с тобой здесь.

Торговец наконец сделал шаг назад и, отойдя к стене, отбросил ногой шелковую подушку.

Под ней лежал деревянный ящик длиной с мое предплечье, только вдвое толще. Не слишком большой, хотя, когда купец откинул крышку…

Вот где хранилось настоящее сокровище!

Подобный блеск я видывал разве что на палитрах художников; порой так сверкали одежды богачей. Но деньги…

Золото…

Ящичек маленький, а весит, пожалуй, как пара хороших кирпичей.

Подобное количество золота обеспечит жизнь любого воробья до глубокой старости. Можно купить министерскую должность или, допустим, положение при дворе. Предел мечтаний!

– Вот такую жизнь, – продолжил купец, закрыв ящик, и с меня словно сняли заклятье. – Мы приехали, чтобы сделать тебе предложение.

Я изумленно поднял брови, однако с ответом затруднился.

– Я уже немолод. Соображаю неплохо, однако любой ум стареет. Мое древнее королевство для тебя не слишком привычно, и все же мне хотелось бы посмотреть, способен ли ты работать со мной и для меня. Ари, Проливающий кровь, Король воробьев и Продавец секретов Кешума… Я о тебе много слышал, а вот теперь решил узнать правду. Если легенды не врут, если ты набрался храбрости, чтобы ограбить короля пустыни, чем еще ты удивишь, получив поддержку такого человека, как я? Допустим, у тебя будет достаточно средств, – похлопал он по ящику с золотом, – и мудрый учитель. Интересно, каких вершин ты достигнешь?

Предложение было заманчивым, и я на миг загорелся. Однако пришлось наступить своей песне на горло, и это усилие едва меня не сломало. Еще бы, мне предлагали жизнь словно у бога за пазухой. Сам король торговцев готов меня опекать! Новая страна, новая жизнь… Путешествия, приключения, возможность почувствовать себя героем сказаний…

Искушение уйти с ним и забыть о том, что меня сюда привело, было велико.

И никогда больше… Никогда…

– Нет.

Купец склонил голову, будто не верил своим ушам. Вряд ли ему часто доводилось слышать отказы. Может, и вовсе не доводилось.

– Нет?

Я кивнул.

– Но почему?

– Я ведь уже говорил. Мне нужно в Ашрам, и я туда попаду. – Мой взгляд был тверд и непреклонен, словно острие его меча.

– Можно подумать, у тебя есть выбор, Ари.

– Разве нет? – пробормотал я, поднявшись на ноги.

Купец махнул рукой:

– Ну, кое-какой есть. Ты пытался меня ограбить, а теперь стоишь перед выбором – присоединиться ко мне или умереть. Ты передо мной в долгу, и долг должен вернуть.

– Но… я ведь ничего у тебя не украл.

Он улыбнулся, и в его глазах сверкнула озорная искорка.

– Неужели? – Купец снова направил на меня меч и слегка покачал им из стороны в сторону. –  Знаешь, репутация – штука скользкая, Ари. Порой имя, что ты заработал, становится твоим проклятием, и никуда от него не денешься. Я знаю, как это изменить, как изменить тебя. Я кое-что покажу и поведаю, раскрою секрет неведомой тебе ловушки, однако прежде скажи: неужто ты готов скорее умереть, нежели принять мое предложение?

Я глянул на его меч. Сомнений нет: если что, свое обещание купец исполнит. Я пережил бесчисленное множество страхов, однако смерть лечит все, даже страх перед кончиной. Смерть – единственное, в чем можно быть уверенным в нашей жизни. Если я откажусь от своей мечты – тем самым точно себя убью.

– Да, готов, – ответил я, сделав шаг навстречу сверкающему клинку.

Старик кивнул и провел языком по губам. Сунул меч в ножны и поднял обеими руками ящик с золотом.

– Так и думал. Тогда дам тебе другой выбор, а ты над ним поразмыслишь. Допустим, ты уходишь в Ашрам. Через год поймешь, нашел ли ответы на свои вопросы, совладал ли с магией. И тогда ты найдешь меня в песках Зибрата. Как тебе?

Он покачал ящичек, словно готовясь отдать его мне, и я едва безотчетно за ним не потянулся.

– Если я возьму золото и уйду, что заставит меня сдержать слово?

Купец вновь улыбнулся, будто ждал заданного мною вопроса.

– На кону твоя репутация. И моя тоже. Сейчас ведь произойдет кража. Ты заберешь золото – иного способа уйти отсюда живым нет – и тем самым свяжешь себя со мной. Пойдут слухи, что меня ограбил Король воробьев – уж можешь мне поверить. Ты не пострадаешь, но о тебе станут говорить, а я буду подливать масла в огонь. И если не сдержишь слово, я спалю тебя в этом огне. В ящичке лежит малая часть моего состояния, и я могу себе позволить им пожертвовать, лишь бы с тобой поиграть. Запомни мои слова. – Он передал мне деньги и взялся за фарфоровую чашечку. – Знаешь, сколько она стоит?

Я покачал головой. Впрочем, догадаться можно. Уж точно за нее заплачено столько, что воробью и в голову не придет потратить такие деньги на посуду, из которой пьют чай.

Чашка вдруг выскользнула из моей руки и упала. На ковре образовалась лужица.

– А ковер стоит в десять раз дороже.

Купец наступил на чашку, и та хрустнула под его каблуком. Старый лис не сводил с меня глаз, пока не растоптал прекрасное изделие в пыль. Затем проделал то же самое со всем набором. Не осталось ни одной целой чашки; ковер, стоивший больше, чем обычный трудяга заработает за целый год, покрылся лужами чая.

– Хочешь, чтобы твои воробьи были в безопасности? Этого не случится, если ты нарушишь слово. Я заплачу столько же, сколько отдал тебе, и даже больше, но разыщу тебя везде, куда бы ты ни подался. Найду и твою семью, и всех вас будет ждать смерть. И деньги свои верну, заберу все, что вы имеете. Ты придешь ко мне: не в назначенный срок – значит, позже. Иктаб! Так и будет. Сумма эта для меня – сущий пустяк, – кивнул он в сторону ящичка. – Человек, в котором есть божий огонь и способности, как у тебя, стоит куда больше. Или меньше – смотря как себя покажет.

Я тяжело сглотнул. Выбора не было. А вот время имелось. Провести год в Ашраме куда лучше, чем умереть прямо сейчас. И воробьям целый год ничего угрожать не будет, и слава пойдет впереди меня – еще бы, кто ограбил короля?

В то время сделка показалась мне крайне выгодной – мог ли о таком мечтать мальчишка, чья голова переполнена историями?

– А… если я окажусь недостоин подобной суммы?

В глазах купца вновь заплясала искорка:

– Спишу тебя со счетов. Такую потерю я себе позволить могу. Я – страстный игрок. Иначе королем торговцев стать и невозможно. Но следует отдавать себе отчет, на что ставишь. Я всегда знаю, какая из моих лошадей выиграет забег, а какая подохнет от жажды, не рассчитав силы. Надеюсь, ты относишься к победителям.

Сделка состоялась – деньги прокладывали мне прямую дорогу в Ашрам и обеспечивали безопасность воробьиной семьи. Мои подопечные никогда больше не будут голодать.

Я заговорил, едва удерживая в дрожащих руках тяжелый ящичек:

– Спасибо тебе. Я сдержу слово и вернусь. Через год тебя найду. И клянусь, сделаю то, что ты считаешь невозможным. – Я гордо выпрямился, и ящичек словно стал легче. – Освою формулы плетения, превзойду древнюю магию! Покажу тебе, чему научился. Увидишь, чего стоит моя репутация! А потом исполню любые твои просьбы, лишь бы рассчитаться с долгом.

Я торжественно приподнял вверх ящик с золотом.

Купец ухмыльнулся, полез в карман и вытащил тонкий, выточенный из рога стержень с серебряной инкрустацией и заостренным концом. За ним последовал сложенный вдвое кусок пергамента. Что-то на нем написав, купец сказал:

– Именно на это я и рассчитываю. Иктаб! Так и будет. Найдешь меня через год, Ари. Зовут меня Арфан. Искать меня будешь на Золотом Пути, за Зибратом, на зыбучих дюнах и поющих песках. Если осилишь такой поход, я получу доказательство, что мы оба верно оценили твои способности. – Он пожал плечами: – Если нет – значит, придется мне возвращать потраченное, а твоей истории наступит конец.

Не человек, а дьявол…

– А теперь иди. Беги, Ари! Негоже вору задерживаться на месте преступления. Не забудь – ты меня ограбил! – Он все еще улыбался.

– Еще вопрос, кто кого ограбил, – пробурчал я, не сознавая, что говорю вслух.

Купец потерял золото; я потерял свободу и будущее.

Не все можно купить за деньги, а золото и впрямь делает тебя узником – почище, чем каменные стены и железные решетки. Тогда я об этом не подозревал.

– Вот и мне интересно, Ари. – Он потянул меч из ножен. – Беги!

Я опрометью выскочил из его покоев и с той секунды положил начало большой лжи.

Я ограбил короля торговцев! Вскоре на улицах Кешума об этом будет говорить каждый.

47

Ложь

Не так-то легко бежать с целым состоянием под мышкой. Трепет, который я испытал, пройдя под арку ворот Высокого квартала, а затем ступив в покои Арфана, не шел ни в какое сравнение со страхом, сжимавшим мое сердце при побеге.

Когда у тебя в кармане ни гроша – ты в относительной безопасности, хотя и не всегда в этом уверен. Кому придет в голову попытаться ограбить воробья? Совершенно другое дело, когда у тебя в руках сокровище. Вот тут-то и покрываешься липким потом, а сердце выскакивает из груди.

Я изо всех сил боролся с паникой: дышать старался размеренно, шаг держать твердо, несмотря на тяжелый ящик. Пока бегущий по улицам Высокого квартала мальчик особого внимания не привлекал, однако что будет, когда Арфан снарядит погоню?

Крики за спиной я услышал уже у самых ворот. Проклятия сыпались на незнакомом мне языке.

Кутри у входа обернулись, пытаясь разобраться в причине переполоха. Я замедлил шаг, скрыв, насколько возможно, ящик под складками одежды.

На меня стражники даже не взглянули и быстрым шагом направились в сторону источника шума. Последняя капля удачи, что отпущена мне на сегодняшний день…

Возблагодарив Брама и всех прочих богов, каких только сумел припомнить, я вышел за пределы Высокого квартала и окликнул ближайшего рикшу. Обмениваться с ним любезностями не стал, крикнув:

– В Суровый квартал, быстро! Знаешь лавку стекольщика на улице Дарум?

Возчик кивнул и хотел было задать вопрос, однако я отрезал:

– Быстро, и без разговоров!

Чуточку приоткрыв ящик, выудил оттуда один золотой.

Рикша, привычный к грубым окрикам клиентов, покорно склонил голову, а я прыгнул на сиденье и приказал трогаться.

Мы молча понеслись по улицам и наконец притормозили у лавки стекольщика. Отсюда до дома полчаса пешком, так безопаснее. Здесь уже начинались владения воробьев. Похоже, опасность миновала. Банда Коли приказала долго жить, и в темных переулках отныне заправляли мои товарищи.

Наверняка Арфан не врал и слухи об ограблении разойдутся быстро. Конечно, я не хотел вылезать у дома с грузом в руках на глазах у сотни свидетелей.

– Пять чипов, сам, – сказал рикша.

Его голос дрожал, однако усталость тут была ни при чем. Говорил я с ним жестко, и, скорее всего, возчик знал, что подобные пассажиры редко оплачивают поездку по справедливости. Он съежился, будто ожидая затрещины.

Я на миг задержал дыхание, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Совладав с собой, спрыгнул на землю и подошел к рикше:

– Вот, держи.

Наши трясущиеся руки встретились, и я, вложив ему в ладонь золотой, заставил его сжать пальцы. Сделал несколько шагов от коляски, когда сзади раздался сдавленный голос:

– Сам… Это ведь…

– В самый раз, – отмахнулся я.

– Никто не поверит, что мне заплатили за поездку золотой, сам…

Мне вспомнился разговор с Арфаном. Надумай я в конечном итоге остаться вором, слава следовала бы за мной по пятам. Небольшая оплошность легенде не повредит.

– Поверят, если поведаешь такую историю: говори всем, что однажды твоим пассажиром был Ари, укравший целое состояние у короля торговцев. Во время поездки ты не подозревал, кого везешь, а когда обмолвился об этом случае одному человеку, тебе заплатили за рассказ целый золотой. На всякий случай, если кто-то поинтересуется. Впрочем, надеюсь, никто к тебе с расспросами приставать не станет.

– Но, сам… у меня ведь никогда не было такого пассажира…

Я криво усмехнулся. Был, еще как был. Сегодня родится легенда.

– Он только что сидел в твоей коляске. Тверди это себе по сто раз на дню, пока не поверишь. А если кто-то обо мне спросит, скажи: довез до лавки стекольщика, больше ничего не знаю. Джи-а?

– Джи…

Махнув рукой, я отпустил рикшу и стоял, покуда колеса его тележки не загрохотали по мостовой, а через несколько секунд, вцепившись в ящик с золотом, я углубился в один из переулков.

Навстречу мне попались два улепетывающих с главной улицы воробья. У каждого – по кошелю в руке. Ага, щипачи с добычей. Похоже, наделали шума.

Я остановился и свистнул, привлекая их внимание. Ребята подбежали, и мы тут же свернули в боковую улочку.

– Ари, ты? – удивилась одна из парочки, девочка младше меня на год или два.

Она зыркнула на меня карими глазенками из-под неряшливо свисающих на глаза каштановых волос с рыжеватыми прядками.

– Ну да, а что, Биппи?

Девочка провела языком по губам и оглянулась через плечо, – видимо, опасалась погони.

– Мы слыхали, что ты ушел в Высокий квартал. Думали, уж не вернешься.

– Как видишь, вернулся, – хмыкнул я.

Второй воробей – примерно того же возраста – безмолвствовал, лишь прижимал к груди кошель, словно боялся, что его вот-вот попытаются отобрать.

– Пойдемте-ка домой.

– Добыл сегодня девять чипов и медный ранд, – наконец подал голос мальчик.

– Молодец! – Я хлопнул его по плечу. – Знаешь, у меня есть предчувствие, что сегодня вы щипали последний раз.

Парнишка бросил на меня удивленный взгляд, однако было не до объяснений. Я тронулся с места, и воробьи последовали за мной.

* * *

Показывать содержимое ящичка я не стал ни Биппи, ни другим воробьям, тем более что по пути в основном попадались неоперившиеся, недавно принятые птички. Разумеется, при виде золота каждый вздохнул бы с облегчением, однако я не мог пойти на подобный риск. Часть воробьев еще не научилась держать клювики закрытыми и не чирикать почем зря. Да, мы съели собаку на торговле секретами, и все же разговор с Арфаном показал – нам следует крепче хранить собственные тайны.

Вечером я пригласил Нику и Джагги в бывший кабинет Митху.

– Что происходит, Ари? Сначала ты исчезаешь на полдня, заставляешь нас переживать, что уже не вернешься из Высокого квартала… Знаешь, о чем судачат на улицах?

Ника была меньше меня ростом, но в который раз у меня создалось впечатление, что она надо мной нависает. Окинув меня сердитым взглядом, девочка приняла вызывающую позу.

Я промолчал. Стоит вступить в перепалку, и неприятностей не оберешься. Имея на руках ящик с золотом, можно вытерпеть многое, однако с Никой ругаться не хотелось.

Бывают такие победы, которые обходятся слишком дорого. Нику лучше не злить.

– Тут воробьи болтают, что наш предводитель ограбил короля торговцев, хотя пошел всего лишь на разведку. Вероятно, он сделал все по-тихому? Выскользнул из Высокого квартала словно тень? Ничего подобного! Весь город на ушах! На улицах повторяют твое имя, Ари! – Ее обвиняющий перст уперся мне в грудь.

– Ну, если кто-то из воробьев ни о чем не догадывался, то ты своими криками не оставила им выбора, Ника, – усмехнулся Джагги.

Сказал вроде как в шутку, однако немедленно удостоился испепеляющего взгляда.

Уничтожив взглядом Джагги, Ника посмотрела на меня, явно ожидая объяснений. Я продолжал молчать, и она тихо зарычала:

– Это правда?

Я мило улыбнулся, правда, успокоить Нику не удалось.

– Разное болтают…

– Видишь, я болтаю, – прищурилась она. – А пройдет цикл, и об этом будет болтать весь Абхар. Неприятно, правда? О твоей проделке знает почти весь Кешум. Кто-то знает точно, а другие слышат сплетни и верят. Как думаешь, что хуже?

– А за какой ответ я получу на орехи?

Я снова выдавил улыбку и все же не решился рассказать, что именно произошло в Высоком квартале.

– Не представляю, как ты выкрутишься, Ари. Но лучше бы ты ответил на мои вопросы.

Джагги вдруг заинтересовался видом из нашего окна, и даже отошел в сторонку, словно увидел на улице нечто захватывающее.

Предатель…

Что им рассказать? Поговорить начистоту? Разумеется, друзья заслуживали подобного отношения. Я хотел, правда. Вот только как посвятить их в нашу с Арфаном сделку, не упомянув о намерении уйти в Ашрам? Они были не готовы к моему уходу, такая новость разбила бы им сердца.

Это я знал точно.

Знал я и другое: если поведаю друзьям о своих намерениях, посмотрю им в глаза, а потом все равно уйду – частичка моей души умрет.

И ничего не сказал. Порой ложь, которую держишь в себе, причиняет куда больше вреда тебе, чем тем, кому ты не осмелился солгать.

Кто-то заявит, что я поступил неправильно, а вот у меня такой уверенности нет и по сей день.

– Загляни сюда и скажи, что ты об этом думаешь.

Тяжело вздохнув, я указал на стоящий на столе Митху ящик с золотом и откинул крышку. В каждом из желтых кругляшей отразился свет свечи, и сокровище засияло, словно маленькое солнце. Возможно, сыграли роль и слухи о моем подвиге – ведь подобного рода истории добавляют картине еще больше великолепия. Кроме того, ни один из нас троих раньше не видел золота, а уж в таком количестве – и подавно.

– Говорил ведь, что смогу! – Я оставил крышку открытой, и друзья смотрели внутрь ящика, словно завороженные. – Хотя не буду врать – возможно, такой потери король торговцев даже не почувствует.

Джагги ухмыльнулся во весь рот, и его зубы засияли не менее ярко, чем золото. Ника, не пытаясь стереть с лица изумления, с трудом оторвала взгляд от сокровища:

– Но как?..

– Что тут непонятного? Я – Король воробьев. Вор, к рукам которого липнет драгоценный металл, великий обманщик и угроза для общества. Краду секреты, раскручиваю их, потом продаю хоть королю, хоть нищему. От меня невозможно уберечь ваше добро, от меня ничего не спрячешь! – Я растопырил пальцы. – Потому что мои руки…

Охнув, я схватился за ушибленное плечо. Ника, стоя с поднятым кулачком, заявила:

– Если будешь рассказывать небылицы – сам поверишь в свои дурацкие истории. И получишь от меня еще раз. – Она поднесла кулак к моему носу, показывая, что шутить не намерена.

Я тихо, чтобы Ника не разобрала ни слова, пробормотал себе под нос проклятие.

– Что ты сказал?

– Нет-нет, ничего. Так, договорил с того места, где ты меня прервала, только не хотел, чтобы ты слышала.

Она снова занесла кулак над головой. Я хмыкнул и все же благоразумно подался назад:

– Да шучу. Шучу!

Я снова потер плечо, откашлялся и наконец решил хоть что-то ответить на ее вопрос:

– Да, я украл золото. Просто повезло.

Друзья смотрели на меня, затаив дыхание. Ждали подробностей.

Вздохнув, я начал рассказывать о том, как обманул охранника и разносчика чая, а потом встретился с подручными Арфана. Дальше последовала ложь чистой воды, и в груди у меня стало так жарко и больно, словно я глотнул расплавленного металла.

Я наплел друзьям, как хитростью вынудил Арфана открыть мне место, где хранилось сокровище, и, увидев, что ящичек не слишком велик, решил вынести его из Высокого квартала, чтобы не подвергать риску воробьев.

Как удалось забрать золото из-под носа у Арфана? Ну, я ведь съел собаку на торговле секретами. Не слишком сложно было вызнать, какой чай он предпочитает и в какое время дня его пьет. А дальше – пара пустяков: купил особой травки и подмешал ее в напиток.

Заговаривать зубы я умел всегда, так что мы долго болтали, а потом купец прямо во время разговора погрузился в глубокий сон. Ари-воробью не составляло труда выбраться из Высокого квартала, однако охрана подняла тревогу, поэтому пришлось уходить окольными путями.

Я бежал по узким переулкам, делая один поворот за другим. Дорогу знал – помогла составленная воробьями карта. Пришлось карабкаться на стены, пересекать чьи-то дворы, бегать по крышам и задержать одного из стражников, вылив на него ночной горшок. О своих приключениях я поведал в красках.

Порой самые мелкие подробности значат очень много. Я-то знал, как это работает. Все равно никто не поверил бы, что Арфан сам вручил мне ящик с золотом, да еще и подстроил собственное ограбление.

Историю следует приукрасить ложью – тогда ее точно примут за чистую монету. Печально, но так оно и есть.

Вот и мои друзья развесили уши, слушая об опасностях, которым подвергалась жизнь их брата. Я расслабился – и вдруг получил тычок ровно в то место, куда недавно врезался кулак Ники.

– Вымя Брама, за что? – Я попятился назад и уперся спиной в стол.

– Тебя могли убить! Я ведь предупреждала! – Она сделала шаг вперед и встала передо мной нос к носу, едва не коснувшись меня грудью.

– Если ты веришь в легенды, то убить меня невозможно. Я – демон, забыла?

Ухмылялся я напрасно – глаза Ники тут же превратились в узкие щелочки.

– Все, все, это последняя шутка за сегодня, клянусь… жизнью Джагги.

– Эй, ты меня в свои делишки не втягивай!

Я сердито покосился на друга. Где же братская поддержка? Добывая средства к пропитанию, мы всегда делили риск поровну, а теперь Джагги упивался созерцанием золота, оставив меня с разгневанной Никой один на один.

Я поднял руки, успокаивая девочку, и та чуть отступила назад. Впрочем, не так чтобы далеко: что-нибудь ляпнешь – и получишь новый удар. Похлопав по ящику, я счел за лучшее извиниться:

– Послушай, понимаю, что ты на меня зла, и признаю – повод есть. Прости…

И не нужно никаких шуток – легкая обаятельная улыбка, несколько слов, и Ника сразу успокоилась.

Вот какие чудеса творит искреннее сожаление.

Ника обмякла и слегка наклонилась ко мне, правда, теперь не было ощущения, что над тобой грозно нависли. Тяжело вздохнув, положила руку мне на плечо:

– Ари, я рада, что ты вернулся. Просто переживала – мы могли тебя потерять. Оттого и рассердилась.

Потерять меня… Им это еще предстоит. Ее слова резанули меня, словно острым ножом.

– Понимаешь, я больше не могу себе такого позволить. После того что произошло с Митху…

Нож в открытой ране провернулся.

– Ты ведь нас не покинешь?

Нож провернулся еще раз.

– Не покину, – солгал я.

Она обняла меня и прижала к себе, а потом неумело поцеловала в губы.

Меня, как любого юношу, бросило в краску. Выручил Джагги, прервав неловкое молчание:

– Что мы будем делать с таким богатством, Ари?

Взглянув на золото, я попытался посчитать в уме лежащую в ящичке сумму – и не смог. Какое чудесное – до боли – ощущение! Мой смех пронесся по комнате и покатился дальше по коридору.

– Не знаю! А чего бы тебе хотелось?

– Чего хотелось бы нам, – твердо поправила меня Ника.

Нож погрузился глубже.

– Денег здесь достаточно, чтобы обеспечить будущее каждого воробья. Можно продолжать приторговывать секретами. Но нам не придется ни щипать, ни попрошайничать, ни вызывать у людей жалость. Никакой больше грязи, никаких нищенских рубищ! С такими деньгами мы спасем всех маленьких беспризорников Кешума! Воробьи станут семьей для любого нуждающегося в доме ребенка.

Мы еще много говорили, но не стану утомлять тебя пересказом. Обсудили мечты, которые давно вынашивали друзья. Например, Джагги хотел пуститься в плавание по Морю Роз, стать пиратом, иметь успех у девушек, награбить еще больше… Друг на мелочи не разменивался.

Нике хотелось совершить путешествие в Лаксину и обучиться тамошнему искусству боя. Впрочем, она не возражала составить компанию Джагги. Если тот желает стать пиратом, завлекающим девиц, что ж, Ника тоже не промах: мужчины будут валяться у ее ног пачками, ни один из тех, кто ей приглянется, от нее не уйдет. И все же рано или поздно она вернется домой, станет заботиться о воробьях и создаст собственную семью. Но даже тогда ни один брошенный ребенок не будет голодать и не подвергнется опасностям уличной жизни – Ника найдет способ защитить каждого.

Я помалкивал: о моих мечтах друзьям знать не следовало…

48

Расставание

Не буду врать, что проснулся рано утром, ведь я не спал вовсе. Ночь провел, готовясь к походу на север. Ашрам был неблизко, и путешествие могло занять не меньше двух циклов. Придется пройти через разные города, через горы и равнины. Каждый этап пути сулил испытания.

Я положил в сумку три фунта сушеного гороха, курагу и финики. Взял выдолбленную тыкву, круглую, как моя голова, и наполнил ее водой. Возможно, в пути не везде встретишь источник, а страдать от жажды не хотелось. Собрал несколько комплектов одежды, скопившейся за время жизни в колонии: все ненадеванное, кроме одного костюма, в котором я совершил вылазку в Высокий квартал. На самый верх легла книга Маграба – та самая, что могла рассказать о тайне моей семьи, и не только.

Солнце еще не встало, однако на горизонте уже забрезжил рассеянный бледный свет, и соседский петух разразился жуткими криками. А я-то хотел уйти потихоньку…

Совесть позволила мне взять лишь пригоршню медных рандов из нашей казны. Эти деньги могли стать серьезным подспорьем в путешествии, однако кто знает, что приключится по дороге? Может и не хватить.

Поразмыслив, я решил изъять из ящика Арфана один золотой. Два – слишком много, внушил я себе. На самом деле два золотых – в самый раз, вот только у меня в голове засел старый стишок о жадности, рассказывающий, что ждет того, кто возжелал лишнего:

Олова горсть

Я у бога прошу.

Сколько ни даст —

Все в кошель я сложу.

Медь, серебро,

Хоть один золотой…

Щедро наполни

Карман мой пустой!

Жадность тебя

До беды доведет,

Полный кошель

Тебе впрок не пойдет.

Брам за тобой

Неприметно следит,

Алчности грех

Божьим оком узрит.

Взвесит тебя

На небесных весах

И за корысть

Покарает в сердцах.

Таким образом, сумма, которую я взял в дорогу, на достаток воробьев не повлияла бы ни в малейшей степени. Другое дело – их душевное состояние… Ника и Джагги окажутся первыми жертвами моего необъяснимого ухода.

Взявшись за угольный карандаш, я предпринял попытку смягчить удар.

* * *

Нике и Джагги

Если вы читаете мое письмо, значит, я уже далеко. Я делал все для того, чтобы вы и остальные воробьи оставшуюся жизнь прожили спокойно. Иной раз приходилось рисковать и волноваться – прошу за это прощения. Знаю: обещал, что никогда не уйду, однако настала пора двинуться на север. Мне пришлось на время глубоко упрятать частичку своей души, а теперь она просится наружу. Север – единственная возможность ее извлечь. Остаться не могу… Позаботьтесь о наших ребятах. Позаботьтесь о любом пропадающем на улицах ребенке – пусть он получит свое местечко в воробьиной колонии. Понимаю, что золото не смягчит ваш гнев, что вам все равно будет больно, но, во всяком случае, вам не придется думать, где раздобыть кусок хлеба.

Может быть, в один прекрасный день я вернусь и ваша боль пройдет.

Люблю вас обоих.

Не пытайтесь пускаться за мной в погоню.

Надеюсь, вы меня простите – даже если не сможете понять. А если не простите – то хотя бы поймете, что я не мог поступить иначе.

* * *

Вспоминая то утро, я сознаю, что письмом скорее пытался успокоить себя, чем своих брошенных на произвол судьбы братьев и сестер. Вроде как снял камень с души, сообщив им о своем уходе. Вот только побоялся взглянуть им в глаза и увидеть их боль. Избежал просьб и уговоров. Нет, все же прощание на бумаге – поступок самый что ни на есть трусливый.

Я знал: если решусь на последний разговор – точно никуда не уйду, и подобного риска допустить не мог.

Расчистив стол Митху, я положил послание посередке. Окинув комнату последним взглядом, заметил старый меч. Солнце в окна еще не заглянуло, однако оружие каким-то образом умудрялось сохранять приглушенный блеск, словно серый, идеально отшлифованный камень – тот тоже будто светится.

При виде клинка моя рука непроизвольно сжалась, снова ощутив в ладони привычную удобную рукоять. Я отогнал от себя непрошеное воспоминание. Как бы ни желал я унести меч с собой, тот лишь привлечет ко мне ненужное внимание. Что подумают кутри, увидев вооруженного подростка? К тому же ни в один попутный фургон меня с мечом не возьмут – пожалуй, решат, что я малолетний головорез.

Клинок остался лежать в своих креплениях на стене. Если уж оставляешь прежнюю жизнь позади, то и напоминания о ней ни к чему. Впрочем, подаренный Митху нож я закрепил сбоку на поясе, прикрыв его от любопытных глаз подолом рубахи.

Завершив приготовления, я туго затянул и перекинул через плечо походный мешок. Спустился на один пролет по лестнице и миновал коридор, в котором находились спальни воробьев. Шел почти беззвучно, издавая едва слышный шорох заскорузлыми ступнями. К обуви я так и не приучился, поэтому двигался с привычной сноровкой, приобретенной от долгого хождения босиком или в тряпичных обмотках.

Еще один пролет – и я наконец перевел дух, оказавшись на первом этаже. Все равно страшно – вдруг даже легкий вздох разбудит тех, кто спит чутко. Я замер, услышав странный звук – словно кто-то возил сухой щеткой по камню, – и тут же обернулся.

У меня за спиной подметала пол, как всегда, безропотная маленькая Кайя. Окинув меня спокойным, ничего не выражающим взглядом, она пробормотала:

– Ты уходишь, Ари-ча.

Я кивнул, и она вздохнула, не сводя с меня глаз:

– Навсегда, верно?

Я кивнул еще раз. Кайя вдруг разразилась целой речью:

– Хм… Они всегда уходят. Улетают те, кто однажды забрался в воробьиное гнездо. Ты, Митху и многие-многие до вас. – Каждое слово она подчеркивала взмахом веника. – Они больше не возвращаются, а маленькая Кайя остается здесь, что бы ни случилось. Когда последний камень в стенах воробьиного дома превратится в прах и все рухнет, исчезнет и маленькая Кайя. Пока этого не произошло, буду присматривать за ребятами.

Такого многословного выступления я от нее не слышал ни разу.

– Спасибо тебе. Они расстроятся, когда встанут и увидят, что меня нет.

– Да, расстроятся.

– Может, не будешь говорить, что видела, как я ухожу? Чего доброго, они еще и на тебя рассердятся. Скажут: почему не остановила?

Похоже, маленькая Кайя над моим вопросом особо не задумалась, как не задумывалась над подметанием полов. Веником ее заставляла махать многолетняя привычка, а вовсе не сор на полу, требующий срочной уборки.

– Они рассердятся. На тебя. На меня. Какая разница? Если ты зол, то найдешь, на кого обрушить свой гнев. Пусть на маленькую Кайю – что это меняет? Я и сама много раз злилась на других. – Она замерла с веником в руках и отвела от меня наполнившиеся слезами глаза.

Я подошел к ней и заключил ее в объятия:

– Буду по тебе скучать…

– А я по тебе, Ари-ча, – пробормотала она, уставившись в пол, погладила меня по голове и подтолкнула к дверям.

Я разомкнул руки и зашагал к выходу, стараясь не оборачиваться.

Иногда оглядываться не следует, ибо взгляд назад – это последнее искушение. Дрогнешь – и останешься в прежней жизни, не надо ни замков, ни решеток на окнах.

Дверь за моей спиной захлопнулась с громким хлопком, но я уже ничего не слышал. Передо мной расстилались многолюдные шумные улицы Кешума.

Неважно, что солнце еще не вышло – торговля не любит ленивых. Народ сновал во все стороны, и каждый желал заработать денег. Тот, кто уже заработал, готов был рискнуть всем ради еще большей наживы.

Я шел вперед, уставившись прямо перед собой, и лишь через некоторое время до меня дошла вся странность сегодняшнего похода. Двигаясь в общем потоке, я первый раз за долгое время не думал, как срезать кошель или спрятать добычу. Уже не воробей. Просто путник.

Столько лет прожил в городе, а никогда не становился человеком из толпы. Иногда надо с чем-то покончить, чтобы понять: это не твоя стезя. Как только подобное осознание приходит, судьба изо всех сил старается убедить тебя в обратном:

Останься. Это твое место, твои люди…

Толпа жила своей жизнью, толкалась локтями, отпускала шуточки, сыпала оскорблениями, и я скользил вместе с ней, пока не добрался до круга странников в конце Сурового квартала.

К нему вело множество дорог и еще больше из него вытекало. Через круг проходил каждый без исключения путник. Я побродил туда-сюда, присматриваясь к прилавкам торговцев, расположенным широким кольцом. Последняя возможность купить что-то нужное, о чем вовремя не вспомнил. Весьма разумно, нельзя не признать.

Впрочем, мне ничего не приглянулось, и я совсем уже бросил попытки присмотреть полезные для долгого путешествия вещички. Если бы не последний лоток…

– Эй, мальчик!

Мальчик? Я скривился и все же глянул на окликнувшего меня тощего мужчину. Такое хорошее место для торговли. Неужто недоедает? Сплошь сухожилия и торчащие мослы – фигуру торговца будто вырезали из сухой длинной коряги. Кожа растрескавшаяся, морщинистая, обвисшая, как на старом седле, которое никогда не смазывали. Должно быть, такому и стоять-то за прилавком тяжело. А вот карие глаза, как ни странно, светились ярко.

– Что?

– Похоже, ты собрался в дорогу?

Я кивнул.

– И путь тебе предстоит долгий, угадал?

Я кивнул еще раз.

– Наверняка у тебя нет того, что требуется в путешествии. Кстати, возвращаться ты, как я посмотрю, не намерен?

Ответив ему пристальным взглядом, я ничего не ответил.

– М-м-м. Значит, угадал. Ну, таких, как ты, я на своем веку перевидал немало, но чтобы настолько плохо подготовиться к странствию…

Тут уж я смолчать не смог:

– Кто тебе сказал, что я ухожу надолго?

– У меня, мальчик, глаз наметан – вижу, кто идет далеко, а кто – не очень. Могу точно сказать, когда человек просто меняет место. А вот ты нигде надолго не задержишься, потому и говорю, что у тебя нет с собой самого необходимого.

Нырнув под прилавок, торговец вытащил три свечки и маленький оловянный подсвечник, сложил их в мешочек, и я удивленно приподнял брови:

– С чего ты взял, что мне это нужно?

– А как же? Каждый настоящий путешественник обязательно возьмет с собой свечу. Послушай-ка, что ты будешь делать долгой ночью? Вот когда пожалеешь, что плохо собрался. Представляешь, какой ужас могут внушить путнику подкрадывающиеся в непроглядной темноте незнакомцы? Ведь в ночи бродят не только люди… – Мужчина покачал мешочком. – Мудрый странник прихватит в дорогу плащ, который защитит его от пыли и холода, свечу, которая рассеет тьму, и надежный посох. Я говорю о тех, кто хоть что-то смыслит в путешествиях.

Опустив свечи на прилавок, мужчина вытащил сверток аккуратно сложенной ткани, тусклой, словно пыльная полынь. Впрочем, похоже, в далеком прошлом цвет ее был немного другим – наверное, зеленоватым. Встряхнув материю, он позволил ей развернуться. Ага, плащ с капюшоном.

– Как видишь, он не новый. Однако попробуй найти на нем хоть одну прореху, хоть одну торчащую нитку.

Не успел я сказать, что мне не нужен всякий хлам, как торговец свернул плащ и положил на него длинную палку.

Палка была не из тех, с какими ходят старцы. Передо мной лежал настоящий посох странника, длинный и крепкий, вырезанный из темного дерева и еще сохранивший следы масла, которым его когда-то натирали. Никакой резьбы – простое, но надежное изделие.

– Я не настолько стар, чтобы опираться на палку.

Мужчина взглянул на меня так, словно я сморозил несусветную глупость:

– Когда наконец поймешь, что тебе нужен посох, может быть уже поздно, мальчик. Долгие дороги и крутые холмы собьют спесь и со старика, и с молодого человека. А горные тропы на севере? Нет, если ты глупец и мудрые советы для тебя ничего не значат… – Он пожал плечами.

– Обычно торговцы из кожи вон лезут, заставляя покупателя приобрести хоть что-то с прилавка, – прищурился я.

Мужчина зевнул – ни дать ни взять беззаботный бездельник, которому наплевать на весь мир.

– Послушай, у меня лоток в круге Арбана. Я монеты не считаю, за покупателей драться не собираюсь. Не придешь ты – придет другой. Умолять тебя не буду. Однако есть важные соображения. Одежки у тебя маловато. Запачкаешь ее – что будешь делать? А если собьешь ноги на холмах да проглядишь свои глаза в кромешной тьме? Впрочем, валяй. – Он небрежно махнул рукой.

Я стиснул зубы. Можно сколько угодно упрямиться и считать, что торговец несет вздор, и все же в его словах был резон. Свечи пригодятся, плащ – тем более. Одежды у меня действительно немного, и деньги на новую смену тратить неразумно. Впереди – долгий путь, незнакомая дорога. Еще неизвестно, как все обернется.

– Сколько просишь? – Грубить я не стал, опасаясь, что торговец лишь повысит цену.

– Два ранда.

Я поперхнулся:

– Еще чего! Не рассказывай, что твой посох из ценного дерева. Восемь чипов – красная цена для деревяшки. А плащ? – Я ткнул пальцем в тусклую материю. – Бьюсь об заклад, он и новый стоит не больше двенадцати. Этот – далеко не новый! Свечки? За полную коробку просят три-четыре чипа. У тебя же тут всего три штучки.

Мужчина даже глазом не моргнул:

– Разумеется, ты прав. Можешь выйти из круга странников, вернуться в свой квартал и купить необходимое. Вот только утренние караваны уже уйдут, пока ты прибежишь обратно, так что с путешествием придется обождать. Смотрю на тебя и думаю: если ты не тронешься в путь сейчас, то не тронешься никогда. Кешум и Абхар тебя держат, и ты к ним слишком привык. Тебе следует уехать сегодня, и тебе нужны свечи, плащ и посох. – Он улыбнулся, показав дырку на месте одного из передних зубов.

Я вздохнул. Ловит на свои цены дурачков, которым не повезло остановиться у его лотка. Еще раз оглядев предложенные мне вещи, я перевел взгляд на лежащий на прилавке товар. Железные и стальные браслеты, плетеные разноцветные шнуры, маленькая деревянная фигурка – искусно вырезанная сова с большой головой и круглыми глазами… Знак? Эх, была не была!

– Договорились.

Я полез в кошель, стараясь не сверкнуть золотой монетой, и передал торговцу два ранда. В кошеле осталось еще четыре. Этого пока хватит. Думать о том, что рано или поздно придется разменять золотой, я не осмеливался.

Свечи легли на дно мешка, плащ сел как влитой. Не слишком короткий, не слишком длинный – пыль и грязь с дороги сметать не будет. Посох лег в руку, будто там и был. Форма немного неправильная, однако сделано удачно – словно вырезали специально для меня. Пальцы удобно поместились в выточенные на рукояти углубления: запросто можно опереться на такой посох всем весом и больно не будет ни капли.

– Спасибо, – пробормотал я.

Торговец расплылся в искренней улыбке:

– Ну, маленький странник… Куда держишь путь?

– На север. В Ашрам.

Я оглянулся на фургоны и повозки, заполнившие пространство за кругом странников. Некоторые явно только прибыли и теперь выгружали людей, другие готовились к отъезду. Интересно, какие из них собираются в северные районы?

Заметив мой взгляд, торговец догадался, что меня волнует:

– Насколько я знаю, в нужное тебе место направляется единственный человек. – Он ткнул пальцем в сторону одной из повозок. – Ясим. Они с женой часто ездят на север. Закупают разные товары и безделушки, которые можно приобрести только у тех, кто занимается ятху – ну, знаешь, делает всякие магические штучки. И все же… – Задумавшись, он почесал подбородок. – Порой оттуда привозят настоящие чудеса, хотя, честно говоря, я в них не особо разбираюсь. В общем, ты молодец, раз купил то, что я тебе присоветовал. Это самое малое, что требуется мальчику, который едет на край света. – Он бросил на меня многозначительный взгляд.

Сделав вид, будто не расслышал последнюю фразу, я уставился в сторону Ясима и его повозки:

– Спасибо за советы.

– Считай, ты за них заплатил, – хмыкнул мужчина. – Удачи тебе в странствии. Надеюсь, ты найдешь там то, что ищешь. Да благословит тебя Брам, мальчик.

Я не питал особой страсти к религии, однако легенды, рассказы о Браме и магия меня захватывали всегда. И немного удачи мне не помешает.

– Ари, – сказал я.

– Что?

– Меня зовут Ари. Запомни это имя. Однажды его узнает весь мир, а ты узнал его вперед всех.

Я отвернулся и пошел к каравану. Не знаю, как среагировал на мое заявление торговец, но скорее всего улыбнулся:

– Неужели? Ари… Коли так, надо запомнить.

Эта минута уверенности в себе, а скорее самоуверенности – мальчишке ведь трудно понять разницу, – стала впоследствии источником многих и многих неприятностей.

Вот только все мы крепки задним умом. Всего пару часов назад я оставил свою семью и действовал, пытаясь на время забыть внутреннюю боль, а то и вырвать ее с корнем из сердца. Надеялся, что немного нахальства поможет мне укрепиться перед трудным походом. Боль же… На самом деле я знал – никуда мне от нее не деться.

49

Пауза. Луна и уличный фонарь

– Уходить всегда непросто, правда? – Элойн вздохнула, не глядя на меня, и на ее лице появилась сочувственная улыбка.

– Непросто, и никогда не знаешь наперед, чем рискуешь, оставляя позади частичку своей души.

Мы двинулись дальше по дороге, не обращая внимания на стоящие вокруг приземистые домики. Уличные фонари горели через один; идти в их свете было легко и приятно.

– Да, это тяжело. – Элойн слегка пожала мне руку. – Знаю, сама испытывала такую боль.

Грустные нотки в голосе моей спутницы сказали мне: она не кривит душой, и ей тоже приходилось несладко.

– Боюсь, мы еще не дошли до той точки нашей истории, где я могу расспросить тебя о твоем прошлом?

Надежды услышать рассказ Элойн я не оставлял, однако не желал выказывать нетерпение.

– Хм, нашей? – Она глянула на меня искоса, и уголки ее губ едва заметно приподнялись. – Мы лишь недавно познакомились, а ты уже считаешь, что у нас общая история? Ты из тех, кто не дает женщине опомниться, верно?

– Говорят, я вызываю у женщин чувство восхищения. Разумеется, все зависит от того, сколько души ты вложил в историю.

Элойн закатила глаза:

– Ах, конечно! Между прочим, мы уже поняли, что ни на одну историю полагаться нельзя. Думаю, мне еще предстоит узнать, сколько женщин потеряло дар речи, слушая твои рассказы; только колдовские чары тут ни при чем – скорее дамы пали жертвой разочарования или возмущения.

Она попыталась надеть на себя маску бесстрастия, однако глаза, в которых плясали чертики, ее выдали.

– Видимо, мне следует смириться с мифом, утверждающим, что у женщин от меня захватывает дух, – что бы там ни говорилось в легендах…

– Хм… – Элойн поджала губы и приложила ко рту пальчик. – Сомневаюсь, что ты умеешь смиряться, особенно когда дело доходит до историй, тем более до твоей личной истории. Иначе… – Она замолчала и оглядела меня с ног до головы. – Ведь сейчас ты смиренного из себя изображать не будешь, а?

Я подавил смешок, состроил мрачную мину и бросил на нее обиженный взгляд:

– На что ты намекаешь? Хочешь сказать, я… Погоди, о чем это ты?

Она вновь закатила глаза и ткнула в меня пальцем:

– Что тут непонятного? Ты все-таки немножко лицедей, верно? Человек, который одевается подобным образом, – хмыкнула она, тронув мой плащ, – никогда не довольствуется малым, если речь идет о его ремесле.

– Не соображу – это комплимент или оскорбление?

Элойн молча покачала головой, и огоньки в ее глазах разгорелись.

– О-хо-хо, однако ты чертовски умна…

Самодовольная ухмылка сделала ее похожей на гордую кошку.

– Еще как умна! Наконец заметил, жаль только, что далеко не сразу. И все равно я рада.

Я заморгал, открыл рот, однако подходящих слов не нашлось.

– Ну что ж, я удовлетворена. Знаешь, некоторых мужчин сложно заставить замолчать. Опасалась, что у тебя, с твоими-то привычками и буйным красноречием, рот не закрывается ни на минуту.

Я размышлял, как бы остроумно ответить, однако Элойн приложила палец к моим губам:

– Нет-нет, молчи. Пойми, порой гулять с женщиной можно в уютной тишине. Тишина тоже имеет свой язык. Не всегда требуется ее нарушать.

А ведь она права и даже не представляет – насколько…

Часто говорят: молчание – золото. Иногда дороже золота. Молчание не даст вам произнести слова, которые обойдутся дорого, тем оно и ценно. Будешь держать язык за зубами – никого не обидишь. Впрочем, не могу сказать, что этот урок я усвоил с малых лет.

И вот, гуляя с прекрасной женщиной, подумал – учиться никогда не поздно.

Треть свечи мы шли в тишине. Элойн меня направляла, взяв под руку, и вскоре мы добрались до мощеной улицы. Камень к камню, все одинаковой высоты; впрочем, наверняка это не заслуга мастеров-укладчиков – скорее всего булыжник сточили миллионы сапог. Этот участок был на нашем пути самым ровным и приятным для прогулки.

Элойн вдруг резко выдохнула и качнулась в мою сторону.

Не тратя время на раздумья, я обхватил ее одной рукой, а другой выставил вперед посох. Мое тело совершало давно заученные движения, однако уже через секунду я понял, что произошло:

– Неплохо сыграно. Я ведь и вправду решил, что ты падаешь.

Она выскользнула из моих объятий:

– Считай, что у меня от твоего присутствия захватило дух. – Говорила женщина задыхаясь, словно всю дорогу от «Трех сказаний» проделала бегом. – Ох, Ари, Ари…

– Забавная ты, – бесстрастно заметил я, легонько встряхнув ее за плечо.

– Ты это еще оценишь. Мрачный ты тип, Ари. Смотри, совсем не скисни, а то ни у одной женщины больше дыхание не перехватит.

Дернув бровью, я вновь зашагал по мостовой.

– Считаешь, я только об этом и думаю? Как можно, когда рядом с тобой дама, на которой хочется испробовать свои способности? – Вопрос я сопроводил самой задорной улыбкой из своего арсенала.

– Все мужчины так говорят, – фыркнула Элойн. – С улыбкой, заготовленной для десятка женщин.

Допустим, она права. Но при чем тут я?

– Плохо ты обо мне думаешь.

Она одарила меня долгим печальным взглядом:

– Все так говорят.

Снова не в бровь, а в глаз…

Между нами повисла тишина. Я облизал губы. Что же еще сказать?

Прожив долгую жизнь, я усвоил одну непреложную истину: как бы ни был умен мужчина, каждый превращается в глупца, когда пытается поддерживать разговор с покорившей его сердце женщиной. Порой мы не понимаем умом, что нас взяли в любовный плен, однако до некоторых это доходит быстро. Как только осознаешь – тут же начинаешь мучиться: что бы сказать толкового? Особенно если имеешь привычку ляпнуть не подумав.

– Какая луна сегодня… – пробормотал я.

Не самая умная тема для беседы, и все же лучше, чем ничего.

– Ну да.

– Честно говоря, меня это зрелище никогда не заставляло затаить дыхание, но вот сегодня…

Я и вправду не мог оторвать взгляд от неба. Какая безупречная, яркая белизна! Просто бриллиант чистой воды, куда там звездам…

– Подобную красоту часто не замечают. Ну, плывет в небе и плывет, светит и светит, а за светом – затаенная боль.

Я молчал – и едва не споткнулся о слегка выступавший из мостовой булыжник.

– Что ты хочешь сказать?

– Когда-то давно слышала песню о луне. – Элойн нахмурилась и задумчиво уставилась себе под ноги. – О луне и о волке, который хотел проглотить ее целиком. Желал забрать себе. Луна воспротивилась, и волк в гневе причинил ей боль: ударил когтем, и шрам на лице ночного светила стал напоминанием о том давнем грехе. Вот почему она стремится повернуться к тебе другой стороной, понимаешь? Ночь полнолуния – это особое событие, ведь луна показывает свое лицо полностью.

Мне этой истории слышать не доводилось, а песни, которая о ней рассказывала, – тем более.

– Слова помнишь?

Элойн кивнула.

– Сможешь спеть?

Она улыбнулась, однако в улыбке не было ни блеска, ни радости, которые сегодня источала луна. Ее лицо словно побледнело и осунулось, несмотря на праздничный лунный свет, дарованный нам сегодня небом.

– Не здесь, не сейчас. Когда-нибудь. Не хочу, чтобы луна меня слышала. Иногда воспоминания больно ранят.

– Да, так и есть.

Мы снова замолчали и пошли дальше по узкому переулку. У меня потеплело на душе, когда Элойн взяла меня за руку и сжала пальчики.

Завернув за угол, мы попали на широкую дорогу. Высокие здания, просторные лавки, длинный ряд уличных фонарей…

У одного из них остановился тощий мужчина в плотно надвинутой шапке и грубой холщовой одежде; уцепившись за столб фонаря, обошел вокруг него. В руке он держал длинный тонкий металлический прут, увенчанный тупым крюком, которым поддел и открыл стеклянную дверцу. Достал еще один прут – на этот раз деревянный, с горящим фитилем на конце – и зажег потухшую свечу. Пламя мигнуло, заколебалось и наконец поднялось ровным язычком.

Вежливо кивнув фонарщику, мы прошли мимо, а он надолго задержал взгляд на Элойн.

– Похоже, люди куда дольше разглядывают тебя, чем меня. Даже немного обидно – разве мой наряд хуже?

Я потеребил полу плаща, намекая на недавнюю шутку своей спутницы. Улыбнется? Нет, по-прежнему печальна…

– Людям свойственно таращиться на незнакомцев. Чем необычнее чужак, тем пристальнее взгляды.

– Взгляд взгляду рознь. – Я все надеялся хоть немного развеселить Элойн. – По-моему, я не могу их не притягивать.

Наконец уголки ее губ приподнялись, вот только радости в глазах моей спутницы не было. Усталое, измученное лицо.

– Ты действительно привлекаешь внимание, причем по вполне достойной причине, а обо мне такого не скажешь. Что заставляет людей на меня смотреть? Платье? Вчера вечером оно говорило о том, кто я есть: я пела и танцевала, все было прекрасно. Как считают люди? Ее место – в таверне, ее дело – развлекать народ. Во всяком случае, так полагают в Карчетте. – В голосе Элойн прозвучали резкие нотки. – Сегодня я оделась как местная женщина, но они видят не только одежду. Я не из их мирка. Ты тоже от них отличаешься, хотя всегда и везде играешь назначенную тебе роль. Я – нет.

Интересно, что она имеет в виду? Наверное, спрашивать не стоит – этак можно испортить прекрасный вечер. Я сделал то, чего от меня обычно не ждут, – прикусил язык и просто кивнул.

– Прости, Ари.

Я промолчал, изучая ее лицо.

– Наверное, усложняю. Твоей вины тут нет. Жаль, что тебе пришлось меня выслушать.

Я слегка приподнял руку – мол, ничего страшного, – однако Элойн, устремив взгляд на дорогу, на меня не смотрела.

Где-то впереди застучали копыта, и я тоже уставился вдаль.

Навстречу нам двигался экипаж: четыре великолепных коня, черная кабина для пассажиров с прорисованным по боку белым зигзагом – все как в красивом сказании. Ах нет, не прорисованным: узор был выложен перламутром с тонкой серебряной окантовкой.

Владелец экипажа наверняка из знати, состояние получил в силу рождения. Даже богатейшие купцы не тратятся на подобные украшения. Что такое экипаж? Всего лишь повозка, доставляющая тебя из одного места в другое. Какой еще в нем прок для человека, который зарабатывает на жизнь трудом? Утонченный стиль подсказывал: хозяин кареты никогда не знал, как достаются деньги.

Я сердито зашипел себе под нос, и Элойн шлепнула меня по руке.

Заметив нас, кучер осадил лошадей. Смотрел он на Элойн. Опять не на меня!

– Леди Этиана?

– Именно.

– Ты – леди?.. – воззрился я на нее.

Имя наверняка фальшивое – слышал я их в своей жизни немало, да и сам пользовался не раз. Распознать обман несложно, но как она умудрилась прикинуться настоящей леди?

Острый локоток, прервав мои размышления, воткнулся мне под ребра, и я вовремя захлопнул рот.

– Мне поручили доставить тебя в Дель Солей. Просил человек из самых высоких сословий. Всего лишь на несколько часов, обещаю.

Голос напомнил мне скрежет расстроенной мандолины: высокий, тягучий, срывающийся на фальцет, словно возница был еще юношей.

– Что ж, надо, значит, надо. Нельзя заставлять его томиться ожиданием.

Элойн выпустила мою руку и посмотрела в глаза.

– Его?..

– У леди есть некоторые обязательства, – улыбнулась она и чмокнула меня в щеку.

Я хмыкнул. С кем это у нее назначена встреча?

– Но как?..

Элойн выгнула бровь.

– Где прошлая ночь и где вот это? – ткнул я пальцем в сторону экипажа.

– Сообразительность, женские уловки и легкое обаяние – и тебе уже подают карету.

Как всегда, вроде и ответила, только снова ничего не понятно. Итак, я остаюсь дурак дураком.

– Значит, я не увижу тебя до…

Элойн шагнула к экипажу и остановилась у дверцы:

– До следующего раза, конечно.

Ах да, конечно…

Испустив притворный вздох, я пожал плечами:

– Что ж, придется мне искать другого собеседника. Кому же я буду рассказывать свою историю?

Кучер обежал карету, открыл дверцу и предложил Элойн руку, однако та замерла на полушаге.

– Раз начал – надо завершить, нельзя останавливаться на полпути. Неоконченная история – настоящее преступление. – Задрав голову, я взглянул на луну. – Может, она захочет послушать продолжение? Не она – так хоть кто-нибудь. Уж очень я долго хранил ее в себе, а когда нашел слушателя, оказалось, что он и не планировал дождаться конца.

Я прижал руку к сердцу и скривился, словно от боли.

Элойн растерянно зашевелила губами, однако быстро взяла себя в руки, и на ее лице заиграла улыбка:

– Нет, так дело не пойдет. Придется найти способ освободиться побыстрее и вновь составить тебе компанию.

– Разумно, если желаешь дослушать, – кивнул я.

– Еще как желаю! – Элойн приняла руку возницы и шагнула на ступеньку экипажа. – Подождешь меня?

– Подожду.

Дверца закрылась, кучер обошел карету и взобрался на козлы. На меня не взглянул ни разу, словно перед ним было пустое место. Стегнув лошадей, он так напряженно уставился на дорогу, что у меня пропали последние сомнения: меня игнорируют намеренно.

Я прищурился, провожая глазами экипаж, и с трудом сдержал готовую сорваться с языка формулу плетения.

Пока боролся с собой, карета исчезла из вида.

Что там луна? Скрылась за тучами… Я остался в полном одиночестве на пыльных улицах Карчетты.

50

Тайные смыслы

Внутри экипаж обит алым бархатом, по сравнению с которым померк бы даже плащ сказителя. Мягкие подушки предлагают Элойн прекрасное место для отдыха, какого она не имела давным-давно. Она устраивается удобнее и разглядывает маленькую панель на уровне головы.

Тянет за медный рычажок – и деревянная заглушка отъезжает в сторону. За ней – тонкая металлическая решетка. Снаружи покачивается голова кучера.

– Возница!

– Да, леди Этиана?

– Хороша ли дорога до Дель Солей?

Тема благодарная, разговорить можно любого. Нет в мире людей, равнодушных к дорогам: каждый найдет на что пожаловаться. За беседой и поездка покажется короче, а молчание в пустой кабине ее только удлинит.

– О, дорога вполне приличная, леди. Волноваться не придется. Камарани к ней не приближаются. Кстати, я со своего места вижу их костры и фургоны. Такое, знаешь ли, неприглядное пятно на наших замечательных холмах. Но ты из своего окошка ничего не увидишь, леди Этиана, не переживай.

Элойн напряженно смотрит в затылок возницы:

– Где, покажи?

– Прости?

– Где поющий народ? Покажи мне их фургоны! Ты их точно видишь? – говорит она твердо, не допуская возражений.

– Д-да. Они совсем недалеко, за обочиной дороги, но и не так близко – в сотне шагов, иначе нарушат закон, вторгнутся в запретное для них пространство. Вся эта дикая музыка, песни, пляски… Очень непотребное зрелище, леди.

– Ну-ка помолчи.

Голос она не повышает ни на йоту, однако в нем – затишье перед бурей.

К чести кучера, тот немедленно замолкает.

Элойн делает несколько глубоких вдохов – необходимо успокоиться и решить, как поступить дальше.

– Останови экипаж.

– Что, прости?

Элойн прикрывает глаза и приказывает себе набраться терпения, хотя язык чешется напомнить вознице, что ему велено молчать.

– Останови экипаж. Немедленно.

– Но… я должен доставить тебя к…

– И ты выполнишь свой долг – после того как я кое-что сделаю. Так опасны ли местные дороги?

– Н-нет.

– Мы чем-то рискуем?

– Конечно, нет, леди Этиана. Никто и взгляда не осмелится бросить на нашу карету, во избежание…

– Тогда в чем же дело? Уж не хочешь ли ты сказать, что я – письмо, которое нужно доставить? Или меня все-таки попросили прибыть? Разве я не имею права отказаться? Полагаю, такое право у меня есть. И кто тогда посмеет…

Экипаж останавливается, обрывая ее речь на полуслове.

– Могу ли я спросить у леди, что ее не устраивает?

– Можешь. Я желаю прогуляться. Хочу посетить лагерь странствующего народа, увидеть его. Компания мне не требуется.

– Я не думаю, что…

– Не думаешь – и прекрасно. Если не будешь задумываться, расхвалю тебя твоему господину, скажу, как приятно мне было ехать с подобным возницей.

Кучер открывает рот и, опомнившись, прикусывает язык. Элойн слышит скрип его мозгов, и наконец он находит самый лучший ответ:

– О, конечно. Желаю тебе насладиться их… насладиться прогулкой, леди Этиана.

– Не сомневаюсь, что так и будет. – Ни секунды не медля, она спускается из кареты и устремляется прочь от дороги, раздвигая траву на обочине.

Возница ее не обманул: костры горят совсем недалеко, освещая вощеные навесы, под которыми свободно может укрыться добрая сотня людей. Фургоны составлены в кольцо, окружая лагерь подобно высокому забору. Ни единой живой души пока не видно.

Элойн подходит ближе и вдыхает полной грудью: наконец-то вдали от города, наконец от нее отстал надоедливый кучер! Слава богу, она в открытом поле, вдали от любопытных взглядов. Ее влекут к себе звезды – даже больше, чем костры в центре стойбища.

До нее доносится низкий мелодичный напев флейты, который сменяет ритмичный перезвон струн. Еще в лагере хлопают в ладоши и нежно звякает инструмент, напоминающий серебряный колокольчик.

Элойн подходит к первому фургону и проскальзывает в огороженное пространство. Впереди – белый шатер.

Совсем рядом звучит смех, и двое парней, покачиваясь, выходят из походного дома. Они связаны друг с другом за руки красной лентой. Что за неверный шаг! Либо ребята хорошо выпили, либо от души подрались. Скорее всего и то и другое.

Заметив Элойн, парочка останавливается, и смех стихает. Парни рассматривают ее с ног до головы, и их лица одновременно искажаются в озадаченной гримасе. Оба молоды – едва за двадцать, – худощавы, мускулисты. На обоих – расстегнутые жилетки без рукавов и закатанные до колен бриджи. Густой загар не способен скрыть их смущенный румянец.

– Вечные звезды и странница луна не дадут соврать: мы с вами – одна семья.

Ребята со вздохом расслабляются и, запинаясь, повторяют семейное приветствие.

Элойн разглядывает связывающую их ленту и поднимает брови.

Парочка, отвечая на ее немой вопрос, разражается новым взрывом хохота.

– Карбанти… э-э-э… Да вот… – говорят они, перебивая друг друга, и понять их речи сложно.

Элойн поднимает руку, останавливая бессвязные восклицания:

– В чем заключался ваш спор? Кто выиграл, кто проиграл? Почему вы привязаны друг к другу?

Ее вопрос повисает в воздухе.

Ребята хмурятся – пантомима, да и только…

– Ленту мы просто забыли снять, – наконец объясняет один из них.

Второй хихикает и неловко хватает алую перевязь – и верно, выпил лишку.

– Или забыли, как развязывать узел, – продолжает он. – Нет, стоп… мы и вправду должны быть вместе или?..

Первый парень сердито сдвигает брови:

– Ну да! Маман говорила, что это поможет нам…

Он замолкает, и снова вступает второй:

– …поможет укрепить братские чувства.

Элойн щелкает языком:

– Вот как? Надеюсь, ваши братские чувства уже достаточно укрепились, главное, чтобы не перешли в любовные.

Братья в унисон поджимают губы, а затем расплываются в порочных улыбках.

– Любовные узы нам поможет завязать третий участник – ведь он согласен? – заплетающимся языком выговаривает первый брат.

Второй смотрит на Элойн, словно ожидает, что та охотно пойдет навстречу их желанию.

Она проводит ладошкой по щеке одного парня, гладит другого и вдруг зажимает между пальцами мочку уха второго брата. Улыбаясь, сильно дергает.

Молодой человек взвизгивает и отшатывается, а его брат пытается защищаться. Оба запутываются в алой перевязи и падают на землю, один на другого.

Элойн перешагивает через них и входит в большой шатер. Похоже, здесь собралось не меньше пятидесяти человек. На полу в изогнутых полумесяцем стеклянных колбах стоят свечи, освещая пространство.

Рубахи и платья здесь таковы, что этайнианцы подобных нарядов не одобрили бы: сплошные разрезы и просвечивающее сквозь них голое тело. Цвета – самые разные: от иссиня-черного до золота утренней зари и покрытого васильками поля. Жизнь кипит: ничто не сравнится с энергией танца странствующего народа.

В центре шатра сидят мужчина и женщина. У него – флейта, у нее – арфа. Серебристым звоном заливаются колокольчики, гудят маленькие барабаны и тамбурины, и танцующая толпа ритмично движется под их аккомпанемент.

Неужели дома…

Элойн закрывает глаза и глубоко дышит, вбирая в себя не столько воздух, сколько миг единения с певцами, танцорами и музыкантами. Магани… Странники, оживающие под покровом ночи, при ярком лунном свете.

Элойн невольно издает низкий протяжный звук, и дело не в том, что ей не терпится присоединиться к веселью – мелодия рождается из памяти поколений. Ее ноги мерно переступают по устилающему пол толстому ковру, заглушающему топот каблучков.

А музыка все звенит.

Из круга танцующих вырывается молоденькая девушка, бросается к Элойн и нежно берет ее за руки.

– Сестра… – вздыхает она, и грудь ее бурно вздымается от восторга и усталости. – Из какой ты семьи? Не могу тебя признать.

Лет ей не больше шестнадцати.

Элойн проводит рукой по ее каштановым волосам с отчетливым оттенком красного дерева.

– Я из старой семьи. Она далеко отсюда. Скажи, милая, ваша Маман здесь, в шатре, или удалилась на отдых?

– Здесь, здесь! Только она не следит за сансара. Последнее время сильно устает. Она в палатке круга, а все члены круга здесь. Маман одна. Отвести тебя к ней?

Элойн мягко берет девушку за подбородок и нежно встряхивает:

– Как тебя зовут?

– Шира.

– Спасибо тебе за помощь, Шира. Проводи меня.

Не дождавшись, когда Элойн договорит, девушка хватает ее за руку и энергично тянет за собой со всем нетерпением игривого щенка.

Дорогу им заступает мужчина. О таких мечтают молоденькие девушки, еще не задумавшиеся о смысле жизни. Твердое сильное лицо, в теплых карих глазах отражается свет звезд и свечей, волосы – темные, короткие, кудрявые. У него мускулистое рельефное тело ловкого танцора – жилет и короткие бриджи позволяют рассмотреть такие подробности. Это тело и вправду внушает мечты.

Мужчина расплывается в широкой и яркой, тщательно отработанной улыбке.

Элойн его чарам не поддается, и они с Широй стараются обойти его по дуге, однако танцор вновь возникает перед ними:

– Не видел тебя здесь раньше, красавица.

– И не мог видеть, – кивает Элойн. – Нам обоим будет лучше, если больше не увидишь. А теперь прошу меня извинить.

Она делает шаг в сторону, но мужчина повторяет ее движение. Похоже, обо всем забыл, задался целью преградить ей путь? Элойн мысленно произносит проклятие.

– Я намерена поговорить с Маман вашей семьи. Пропусти. – Она улыбается, и улыбка ее не сулит ничего хорошего.

Танцор напрягается, мрачнеет и все же быстро берет себя в руки. Снова сияет белоснежными зубами:

– Позволь тебя проводить. Скажи, ты знаешь, что такое наша борьба? – кивает он на свисающий с левой руки длинный красный шнур, свернутый кольцом.

Элойн кладет руку ему на предплечье, сжимает мышцу и ведет пальцы вниз, пока не доходит до основания ладони, удерживающей шнур.

– Знаю.

Она сдавливает запястье мужчины, словно клещами, просовывает ножку между его ног и бьет каблучком по икроножной мышце. Подсекает, толкает – и танцор, мигом перестав скалиться, оказывается на ковре. Элойн прижимает его ногой к полу и наклоняется:

– Годится?

Шира весело хихикает и запоздало зажимает рот руками. Не успела – на нее удивленно оглядываются.

– Что ж, оказаться под каблучком такой женщины – не самый плохой вариант, – выдавливает мужчина новую улыбку.

Надо же, и падение ему нипочем. Элойн молча обходит поверженного танцора, протягивает руку Шире, и та ведет ее прочь из главного шатра. Они пробираются сквозь заросли высокой травы, раздвигая длинные стебли, и подходят к маленькой палатке.

Обиталище Маман отличается от прочих богатыми оттенками сапфира, замешенного на темной ночной синеве. Золотая вышивка завивается в длинные замысловатые петли, притягивающие взгляд и словно требующие продолжить узор. Круглый купол поддерживает обруч, сплетенный из гибких древесных стволов. Элойн знает, что изнутри он опирается на длинные шесты. Устройство может показаться необычным кому угодно, только не странствующему народу.

– Давно ли ты живешь в этой семье, Шира?

Девушка отводит глаза, обдумывая ответ:

– Много лет. Я тогда была еще совсем ребенком. Мы пришли сюда с мамой и со всей нашей маленькой семьей.

Элойн улыбается – ведь Шира до сих пор ребенок.

Они подходят к занавешенному входу, и девушка поднимает руку, предлагая Элойн остановиться.

– Ты – родственная нам душа, и все же Маман тебя не знает. Мне надо спросить, готовы ли тебя принять.

Она гордо выпрямляется, своим видом показывая, что спорить с ней не надо.

– Конечно, малышка, – отвечает Элойн, скрывая удивление. – Спроси, я подожду.

Шира проскальзывает в палатку. Внутри звучат приглушенные голоса, затем наступает тишина, и девушка появляется у входа. Отдергивает занавеску, приглашая Элойн войти:

– Она готова с тобой увидеться. – Девушка мнется, поглядывая себе под ноги.

– Что-то не так?

– Мне остаться нельзя, – корчит она грустную рожицу и смотрит на свою спутницу то ли умоляюще, то ли с любопытством. – А может, все-таки…

Элойн кладет руку ей на плечо и нежно сжимает пальцы:

– Может, в другой раз? У нас очень личный разговор. – Она тихонько похлопывает Ширу по спине и мягко подталкивает: – Беги, а то все пропустишь: и танцы, и музыку, и песни.

Ее слова бьют в самую точку, и девушка, встряхнувшись, весело бежит к большому шатру, словно и не собиралась присутствовать при встрече.

Элойн не оглядывается, хотя на миг у нее становится тяжело на душе. Ей бы ту же свободу, которой наслаждается эта девочка… Она отодвигает занавес.

На полу лежит толстый шерстяной ковер, также окрашенный в цвета сапфира с кремовым оттенком. В углу кровать – узкая, словно рассчитанная на подростка. В самом центре палатки стоит маленький каменный ящик с вырезанными на боку письменами на незнакомом Элойн языке. Пространство между стенками засыпано песком. На песке – плюющийся паром чайник.

– Прекрасные вещи делают в Мутри, правда? – говорит женщина лет пятидесяти с хвостиком.

Волосы ее еще сохраняют натуральный черный цвет, седины совсем немного. И морщин на загорелом лице куда меньше, чем предполагает возраст, – разве что в углах рта да вокруг глаз. Платье простое – светло-коричневое, слегка золотистое. Ни браслетов, ни прочих украшений.

Странно. Все же Маман… не производит впечатления главы большого семейства. Бабушка и бабушка.

– Как же давно я тебя не видела… – вздыхает Маман.

Наконец Элойн узнает ее голос, видит знакомые черты в тронутом дыханием времени лице – и молча бросается в объятия немолодой женщины.

– Ты… ты – Маман другой семьи? Когда мы виделись последний раз…

Женщина встречает ее взгляд без улыбки, хотя в ее глазах теплится добрый огонек.

– Да, много лет прошло. Все в нашем мире меняется, но так и должно быть, сама знаешь. Я рада, что пути двух бродяг пересеклись, милая… – Расчувствовавшись, она переводит дух. – Скажи, какое имя ты теперь носишь? – Маман хмурится, словно готовясь отчитать нашкодившего ребенка.

– У меня их несколько, но больше всего нравится Элойн, Маман Аша.

Аша недовольно хмыкает, и все же в ее голосе проскальзывает смешливая нотка:

– Хм… Я помню тебя как Элиану. Ну, Элойн так Элойн. – Она шевелит губами, словно пробуя имя на вкус. – Сама придумала? – Похоже, ответ Маман знает заранее.

Элойн бормочет себе под нос нечто неразборчивое и щелкает суставами пальцев. Новая привычка… Через некоторое время к ней возвращается дар речи:

– Я все еще в поиске.

– Продолжаешь искать Песнь? – кивает Маман Аша. – Ведь столько воды утекло…

Элойн выпрямляется, однако в глаза собеседнице не смотрит.

– Не веришь?

– Почему же, верю, дитя мое. Мы знаем – она существует. – Аша мягко приподнимает ее голову за подбородок. – Жаль, что эта доля выпала именно тебе.

Элойн высвобождается и отвечает:

– Кто, если не я? Кстати, похоже, у меня кое-что есть. Кое-что или скорее кое-кто.

Маман удивленно поднимает брови, однако молча ждет продолжения.

– Человек, о котором ходит множество легенд. Помнишь наши догадки?

Аша кивает.

– Цветочек мой, нальешь чаю? Наверное, разговор нам предстоит долгий, а я немного замерзла.

Элойн вскакивает, не дослушав:

– Не называй меня так, я уже выросла.

Маман тихо хихикает и прижимает руку к груди, словно пытаясь подавить смешинку.

– Ах, а я все мечтаю, как вплету его тебе в волосы. Даже сейчас мечтаю. – Она замолкает и шарит рукой по кровати. Наконец находит маленькую кожаную сумку и вытаскивает из нее большой белоснежный цветок.

Элойн разливает чай и подносит одну чашку Маман. Сама не пьет – дожидается, когда Аша сделает первый глоток.

Та вдруг поднимается с кровати и подходит к Элойн:

– Посмотри на меня, дитя.

Элойн поднимает голову и едва сдерживается, чтобы не отпрянуть, когда Аша берет в руки ее локон и вплетает в него цветок. Не зная, что сказать, спрашивает:

– Это дурман?

– Ты знаешь, как он называется, – качает головой Аша, – только не хочешь произносить его имя. По-прежнему упрямая девчонка… По-моему, здесь это растение известно как «Спокойной ночи». Правда, стебель у него немного другой, однако, пусть с натяжкой, цветок тот же самый.

– Да, Маман, – кивает Элойн, сгоняя с лица недовольную гримасу.

– Не дуйся, дитя. Иди ко мне. – Аша вновь устраивается на кровати и похлопывает по матрасу, приглашая Элойн присесть рядом.

Та подчиняется, задумчиво перекладывая чашку из руки в руку.

– Ты считаешь, что я не должна заниматься поисками?

Аша вздыхает и делает глоток горячего чая, не пытаясь его остудить.

– Выбрось из головы цветок. Будь у меня выбор, я сказала бы, что тебе не следует искать. Дело не в том, чего я хочу или о чем думаю. Вот и все. И хватит об этом. Хотя…

Элойн берет ее за руку:

– Знаю. Все знаю. Только я близка к цели.

– Этого я и боялась. Чем ты ближе, тем большая опасность тебе грозит.

Элойн приподнимает подол платья, показывает Маман старый нож и вынимает его из крепления:

– Я защищена и знаю, как вести себя в этом мире, помнишь?

Аша переводит взгляд с ножа на Элойн:

– Прошли годы, а ты до сих пор хранишь старый клинок. А вот лицо у тебя изменилось…

– Такова жизнь, – слабо улыбается Элойн и крутит в руках нож. Его роговая рукоятка даст фору своей белизной цветку в ее волосах. Впрочем, кость уже начала желтеть.

– Так ты нашла его снова? – спрашивает Аша.

Элойн пожимает плечами:

– Он называл себя кем-то вроде принца, наследника короля торговцев. Надевал на себя дюжину других личин. Моряк, пират, странник… – По ее лицу скользит мимолетная улыбка. – Вряд ли я встречу его в ближайшем будущем. По-моему, он должен сам себя найти.

Она вставляет нож в крепление на бедре и по примеру Аши отхлебывает из чашки.

Чай горьковат – ни капли сладости, однако Элойн делает большой глоток и замирает, чувствуя, как напиток согревает ее изнутри.

– Знаешь, что Шаен теперь странствуют куда активнее, чем раньше?

Аша молча кивает.

– Амир готовится к походу, разворачивает знамена, точит мечи.

Аша, в свою очередь, громко отхлебывает из чашки.

– Судя по всему, мы попадем в новую историю, Маман. Если я не найду Песнь, кончится она ужасно.

Аша смотрит в полупустую чашку. У нее вид человека, который пытается найти смысл там, где отыскать его непросто.

– Да присмотрит за тобой Чаанди… – Элойн гладит Ашу по щеке, однако та прячет взгляд. – Что ты намерена делать? У тебя есть план?

Элойн дует на чай и отставляет чашку в сторону:

– Хочу сыграть в одну игру с парочкой принцев. Первый из них сидит в своем замке, хранит секреты. Возможно, там я найду Песнь. У второго ничего за душой нет – лишь знатное имя, однако есть надежда, что помнит он многое.

Аша смотрит на нее испытующе:

– Похоже, игра будет опасной. Уж не вознамерилась ли ты ограбить несчастных принцев?

В глазах Элойн в темноте палатки пляшут озорные огоньки:

– Одному принцу я оказала кое-какие услуги, а другого и вправду собираюсь ограбить.

Аша молча кивает, наблюдая за ней поверх ободка чашки.

– Ах, кстати, забыла спросить.

Аша вопросительно приподнимает бровь.

– Не найдется ли у вас места еще одному человеку? У меня есть на примете женщина – только-только освободилась от прежних уз и нуждается в новой семье.

51

Мои резоны

К «Трем сказаниям» я вернулся в дурном расположении духа. Часть посетителей уже разошлась, пока мы прогуливались с Элойн. Увы, зал еще не опустел.

Заметив, как открылась дверь, Дэннил махнул рукой, подзывая меня к стойке.

– Видок у тебя – словно ты подкатывал к женщине и так и этак и все же получил от ворот поворот. – Он ухмыльнулся во весь рот и уже через миг, взглянув мне в глаза, встревожился: – Постой… это наша певица?

Я бросил на него многозначительный взгляд:

– Дэннил, мы гуляли и разговаривали, только и всего.

Трактирщик принялся натирать полотенцем пивную кружку, искоса поглядывая в мою сторону.

– Ну да, ну да.

– Что ты хочешь сказать? – воззрился на него я.

– Нет-нет, ничего.

Он замолчал, сосредоточившись на своем занятии, однако я знал: молчит трактирщик не просто так. Неловкая тишина все длилась и длилась, превращаясь в нечто вроде назойливой чесотки. Не потрешь зудящее место – не избавишься от неприятного ощущения.

– Дэннил, что у тебя на уме?

Хозяин трактира поставил кружку и не глядя швырнул полотенце через плечо.

– Она из тебя просто веревки вьет. – Возразить он мне не дал, снова махнув рукой: – Только не надо. Я старше тебя и повидал многое. Черт возьми, не могу отделаться от мысли, что это я стою по ту сторону стойки с такой же физиономией, как у тебя.

Я не сводил с него взгляда, хотя раздражение немного улеглось.

– Она приводит меня в замешательство, вот в чем дело.

– Хм…

– Впрочем, какое это имеет значение?

Дэннил отставил кружку в сторону и подхватил другую.

– Может, и никакого. А может – очень даже большое. Видел свое вытянутое лицо? Стало быть, большое. Ты, между прочим, выступаешь и живешь в моей таверне. Для меня это важно. – Закончив с очередной кружкой, он взял новую. – А, уже чистая…

Отвернувшись, Дэннил достал из-под стойки оловянный кувшин, наполнил чашку и придвинул ее ко мне.

– Спасибо. Что там?

– Напиток, который позволит тебе не забивать голову глупостями. Во всяком случае, немного уменьшит их количество.

– Сколько надо выпить, чтобы полностью прочистить мозги? – улыбнулся я.

– Много, – усмехнулся Дэннил. – Он не слишком крепкий. Много ты и не заслужил – дохода от тебя с гулькин нос. Еще и комнату занял за бесплатно.

– Стало быть, надо исправляться, – хмыкнул я и сделал глоток.

Напиток оказался освежающим. Дело даже не в температуре: он напомнил мне дыхание весеннего утра, в котором еще чувствуется холод ушедшей зимы. Подобное ощущение дает мята. Да, эль, но чрезвычайно мягкий. И еще было в нем нечто, к чему я не мог подобрать слов. Особый вкус – такой приобретает готовящаяся на открытом огне пища. Вкус плодородной земли.

– Отличная штука!

– Да-да, – кивнул Дэннил. – Только этот эль не слишком поможет тому, кто настроен обо всем забыть. Не заставит застенчивого человека пуститься в пляс. Вкус обещает многое, а действие может разочаровать.

– Подобных вещей, которые заставляют ждать чудес, но в итоге обманывают ожидания, в нашем мире немало.

Дэннил молча кивнул. Видимо, в прошлом испытывал сходные впечатления.

Если мое замечание его и встревожило, он, ничем себя не выдав, полез в глубокий карман фартука и вытащил странной формы кошель. Обычно кошели напоминают перетянутый бечевкой мешочек, но этот походил то ли на растянутый носок, то ли на дохлого слизняка цвета жухлой травы. Распустив красный шнур, Дэннил вытащил бронзовую септу, положил ее на стойку и прихлопнул ладонью:

– Столько я рассчитывал тебе заплатить за работу.

Я склонил голову, зная, что сейчас последует. Слова, звучащие в адрес сказителя, слышал множество раз.

– Но… сегодня твое выступление было не столь впечатляющим, да и певица не поддержала. Вчера – другое дело. Настоящая этайнианская история заставила людей испытать гордость.

Спорить я не стал. Тот, кто ищет повод, всегда его найдет. Хозяину заведения нужно найти объяснение скромной выручке, ничего личного. Плох сказитель, вымещающий разочарование на человеке, который страдает от своей неудачи.

Дэннил сунул монету обратно в свой странный кошель, порылся в его глубинах и извлек взамен горсть мелочи. Несколько оловянных битов глухо звякнули о стойку. Курс такой же пригоршни чипов в Империи Мутри был повыше. Подумав, Дэннил снова запустил руку в кошель, вытащил еще немного, а потом еще. В итоге набралось около тридцати битов.

За один вечер не так уж и плохо. Может, выступление на целую септу и правда не тянуло, а на половину – вполне.

Я сгреб монетки и, поразмыслив, отодвинул часть кучки к трактирщику.

Тот взглянул на меня с недоумением, однако деньги забрал. Ну-ну. Как правило, хозяева заведений стараются сохранять хорошие отношения со сказителем, если думают, что тот сможет заставить клиентов раскошелиться без сожаления. Такой хозяин точно возмутится, когда ему вернут половину платы, во всяком случае, устроит целое представление. Похоже, Дэннил не из их числа.

– Тяжелые времена, Дэннил.

– Верно, сказитель. – Трактирщик сдвинул брови: – Не предполагал, что ты заметишь.

У меня в голове что-то перещелкнуло:

– Вот почему ты отвалил мне целую септу в первый вечер… Дело не в хорошем представлении, просто этих денег мне хватило бы надолго – другое дело, что я их растранжирил, иначе бронзовая септа поддерживала бы во мне хороший настрой даже при печальном раскладе.

Дэннил постучал пальцем по лбу:

– Я не первый день занимаюсь своим делом. Знаю, как обходиться со сказителями.

– Я тоже не вчера родился, понимаю, что такое благодарность. Кров и стол – чего еще надо?

Разумеется, я несколько кривил душой, однако не стоило заставлять трактирщика чувствовать вину. Оловянные биты тоже составляли немалую сумму, просто не нужно сорить деньгами.

По прибытии в Этайнию я располагал кое-какими средствами, однако понятия не имел, насколько придется здесь задержаться, чтобы исполнить задуманное. Потом на горизонте возникла королевская библиотека – лучшее в стране собрание сказаний. Нет ли там чего-то стоящего насчет Ашура? Пусть даже правда в них прорастет вымыслом – что делать, так работает время.

Суть все равно остается, а она-то мне и требуется. Пожалуй, следует пощадить гордость Дэннила и воспользоваться открывающимися возможностями.

– Готов отказаться от половины денег в обмен на услугу.

Дэннил, не удостоив меня взглядом, подхватил кувшин и переместился к другому концу стойки. Впрочем, плеснув напиток новому посетителю, тут же вернулся:

– Что за услуга?

– Мне требуются кое-какие сведения. Учитывая, что происходит в стране, инфанты на людях последнее время появляются нечасто, верно?

Трактирщик ощутимо напрягся, однако ни на секунду не прекратил обслуживать клиентов.

– Верно. Их и в столице-то сейчас нет. Уехали в свой летний дворец в Дель Солей. Это недалеко от резиденции понтифика в Ватемийо. Самое подходящее место для избрания нового короля.

Ватемийо был малюсеньким городком, где, по слухам, все до последнего здания построены из белого камня. Чистили и мыли его неустанно до безупречного блеска. Жили там исключительно лица духовного звания и их ученики. Понтифик в Ватемийо обладал властью не меньшей, чем король, а может – и большей.

У меня снова щелкнуло в голове:

– Дель Солей, говоришь? – Ведь именно туда повез Элойн таинственный возница. – Далеко ли до дворца пешим ходом?

– Почитай, весь день, – хмыкнул Дэннил, – а то и поболее. Путь долгий и нелегкий. Я бы на твоем месте нанял лошадь с тележкой, если не поскупишься. Хотя и так небыстро – богатые экипажи оттеснят тебя с хороших дорог. А что это ты? Здесь уже наскучило? – Он бросил на меня недоверчивый взгляд. – Возникло желание потолкаться среди знати, кушающей с серебряных блюд?

– Нет, в подобной компании мне долго не продержаться, – фыркнул я. Сколько раз попадал в неприятности, сталкиваясь с аристократами разного пошиба… – С другой стороны, почему бы человеку с моей репутацией не дать пару представлений для высокородных господ?

– Неужто рассчитываешь собрать полные залы при дворе инфантов?

– Надеюсь, – кивнул я.

Резон в походе был. Визит в Дель Солей позволит мне исполнить, по крайней мере, один из замыслов, что привели меня в Этайнию. А может, и второй тоже.

Убить принца…

52

Дороги и слухи

Ужинать у меня сегодня не было ни сил, ни желания, так что я сидел в своей комнате, пока не уснул. Утром настроение переменилось, и я спустился в зал таверны позавтракать и поговорить с Дэннилом.

К счастью, столь рано посетители в «Три сказания» не забредали – отсутствовала даже троица стариков, что приходили убить время и посудачить о том о сем. С утра обошлось и без убийц, желающих со мной покончить.

Всегда стараюсь пользоваться такими благословенными случаями.

Дэннил, оставив недоеденной добрую половину приготовленной на парý рыбы, одним глотком осушил свою чашку.

– Хочешь спозаранку выдвинуться в Дель Солей? Или я еще могу убедить тебя остаться?

Я рыбу доел, хотя, на мой взгляд, блюдо оказалось пересушено, да и лимонного сока Дэннил добавил многовато. Зато положил в крепчайший чай немного меда, смягчив его горечь. Похоже, заварку он смешал с померанцевым цветом, и вкус получился что надо.

– Рассчитываю скоро вернуться – если тебя это успокоит. Посмотрим, вдруг моя отлучка себя оправдает и я разживусь парочкой новых историй.

– Поездки себя оправдывают, если возвращаются затраченные на них деньги. А то, о чем ты говоришь, для меня не имеет смысла. Сьета? Может статься, что я тебя больше не увижу. Допустим, тебе понравится выступать перед знатью, ты разжиреешь и обленишься… Или скажешь что-нибудь не то при знатной даме или ее супруге – цену уплатишь такую, что ее не окупишь. Так или иначе, я теряю лицедея, ради которого рисковал, когда тот заварил кашу с пастырями.

Я помахал пальцем, сочтя его доводы ничтожными:

– Никто никакой каши не заваривал. Они пришли в поисках неприятностей, а я поступил так, как должен был поступить. Что хотели – то и получили.

– Похоже, я тебя недооценил, – хмыкнул трактирщик. – С твоим-то умом и острым языком ты точно попадешь в историю с какой-нибудь знатной дамой. – Он нарисовал в воздухе воображаемый круг и коснулся пальцем рта, изобразив Круг огня – символ Солюса. – Да хранит тебя Господь, сказитель.

– Не стоит ему меня хранить. Когда боги вмешиваются в мою жизнь, я каждый раз попадаю в беду.

Дэннил взглянул мне в глаза, словно я заговорил на другом языке.

Объяснять я не стал. Люди не любят, когда об их богах отзываются дурно. Еще меньше им нравится, когда намекаешь, что вроде как близко с ними знаком. Богов лучше не трогать – пусть живут в сказаниях или где подальше. Там им самое место – во всяком случае, в этом мы себя нередко убеждаем.

– Спасибо за вкусную еду и все остальное. Я вернусь.

– Буду надеяться.

Дэннил протянул мне руку. Я крепко ее пожал, открыл дверь и пустился в далекий путь к Дель Солей.

* * *

Трактирщик не соврал, пообещав долгую дорогу. Мимо проехали три экипажа, однако ни один из их пассажиров не предложил меня подвезти, пусть и за плату. Еще я насчитал восемь повозок: фермеры ехали в другие города сбывать продукты, и от них я тоже помощи не дождался. Слава богу, хоть замечали и улыбались. Один добрый человек, вняв настояниям жены, неохотно подал мне кусок твердого сыра размером с мой кулак, а к нему – немного хлеба.

Я его поблагодарил, даже протянул деньги, однако женщина метнула на фермера такой взгляд, что тот лишь помахал мне рукой на прощание. Я послал ей самую широкую в мире улыбку. И то ладно.

К доброму поступку пожилой женщины относиться легкомысленно не следовало – иной раз кусочек сыра может спасти жизнь.

Лакомство я прикончил, не проделав и половины пути, и заглушил голодные боли в желудке несколькими глотками из бурдюка.

День склонялся к вечеру, вечер почти перешел в ночь, и наконец я ступил на земли Дель Солей. Здесь было все, чего не увидишь в Карчетте: едва ли не каждая дорожка вымощена гладкими каменными плитами, почти на каждой улочке – фонари. Дома куда выше, да и построены из камня и кирпича – никакого тебе дерева и тому подобных дешевых материалов.

Мимо, окинув меня пристальным взглядом, прошагала пара стражей – слава богу, не пастырей.

Стараясь не обращать на них внимания, я осмотрелся в поисках ближайшей таверны, где могли бы нуждаться в услугах сказителя, и нашел подходящую буквально через несколько минут.

Таверна «Лейон диз Арио» расположилась в трехэтажном здании под красновато-коричневой черепичной крышей со скатами в обе стороны. Судя по очертаниям, комнаты на верхнем этаже были узкими, со скошенным потолком – не слишком удобно, однако заведение явно выше среднего.

Краска на стенах лучилась теплыми оттенками спелого подсолнуха. Подход к двери обрамляли деревянные балки цвета жирной красной глины. Во всем чувствовалась хозяйская рука.

Я перевел на язык торговцев название – получилось «Золотой лев». Войдя внутрь, прислушался к болтовне собравшегося в таверне народа. Ближайшая ко мне группа заговорила тише, а потом и вовсе затихла. Постепенно тишина полностью охватила зал. Все обернулись в сторону незнакомца в красном плаще.

Отдельные голоса еще звучали, однако слова тонули в общем безмолвии, словно легкое дуновение ветерка в огромном безлюдном поле.

Сравнивать «Золотого льва» с «Тремя сказаниями» – все равно что пытаться найти сходство между бабочкой и мотыльком. Нет, «Три сказания» – далеко не худшее заведение. В нем было тайное очарование – таверна Дэннила нравилась мне больше. «Золотой лев» же свое лицо не скрывал, выставляя красоту напоказ.

Стены напоминали цветом шкуру льва, и мягкий спокойный оттенок успокаивал глаз. Деревянная отделка была приглушенно-красной, напоминающей старый кирпич – цвет столь же легкий и приятный. Горящие свечи придавали этому местечку нежную цветовую гамму, создавая неповторимый уют – словно сидишь у костра под звездным небом, ожидая, когда поспеет вкусная пища.

Я двинулся к стойке, не обращая внимания на следующую за мной тишину. Какой смысл ее нарушать, привлекая к себе лишнее внимание? Меня заботил лишь ночлег и цена, которую назовет хозяин. Завтра спрошу, как добраться до дворца.

Трактирщик не сводил с меня глаз, словно прикидывая, сколько неприятностей я ему доставлю.

Не стоит давать ему повода так думать… Я сбросил капюшон – негоже скрывать лицо.

Куда проще разговаривать, когда видишь глаза собеседника. Впрочем, особых преимуществ я из своего поступка не извлек: время позднее, и новый посетитель – явно чужеземец…

– Не будет ли у тебя свободной комнаты? Я заплачу, к тому же готов отблагодарить тебя представлением.

Хозяин таверны был крепок, словно провел долгие годы, занимаясь тяжелым трудом, и лишь недавно решил уйти на покой. Вероятно, и вправду стоял за стойкой лишь последние несколько лет, так что жирок еще не полностью покрыл бугры его мышц. Зеленая рубаха туго обтягивала мощные плечи и широкую грудную клетку, одновременно подчеркивая наметившийся живот. Типичный уроженец Этайнии – темноволосый, черноглазый. В густой бороде с редкими прожилками седины запросто могла бы сплести гнездо пара птиц.

– Может, и будет. Музыкальными инструментами владеешь? – Голос его звучал твердо и сухо. Бросив взгляд на футляр с мандолиной, трактирщик хмыкнул: – Или поешь? Вроде не похоже. Танцуешь? Сомневаюсь. Кто ж ты такой? Жонглер, акробат? – Покачав головой, он, не скрывая раздражения, спросил: – Что умеешь? Чем занимаешься?

Раньше череда вопросов привела бы меня в замешательство, однако с годами я привык общаться с подобными людьми.

– Даю представления. Рассказываю занятные истории – легенды и немного магии. Если у тебя есть…

Здоровяк снова хмыкнул и отвлекся на подошедшего посетителя.

Я растерянно моргнул. С тех пор как обо мне пошла слава сказителя, предложение выступить нечасто пропускали мимо ушей.

За моей спиной послышался тихий шепот:

– Слышал, что в Карчетте объявился такой же чужак?

Ага, стало быть, слухи пошли. Я сдвинулся чуть вбок, чтобы не пропустить ни слова.

– Думаешь, это он и есть? Говорят, они с какой-то певицей здорово выступили в одной маленькой таверне к югу от наших мест. Мне рассказывал двоюродный брат, а ему – сестра жены.

– А что, приличная история сейчас не помешала бы, – заговорил вполголоса первый собеседник. – Времена все тревожнее, особенно с тех пор, как к нам подались инфанты. Все в напряжении после… того происшествия. Да ты и сам знаешь.

– И правда, вдруг он знает чужестранные сказания? – поддержал второй голос. – Слышал я однажды легенду… Как же там…

Я оглянулся. Один из беседующих в задумчивости наморщил лоб:

Льдисто-снежную скалу

Он раскачал и подтолкнул,

Обрушив глыбы на змею,

И… и…

Второй собеседник фыркнул и захихикал:

– Хорошо, что ты не просишь деньги за свое выступление, а? Что там после «и»? Чужестранного захотел? Брось, у нас здесь тоже неплохие истории.

В подтверждение он звучно опустил кружку на стойку и тут же удостоился пристального взгляда трактирщика:

– Поцарапаешь дерево – заставлю заплатить. Прольешь эль на стойку – заплатишь еще раз. Напьешься пьян и устроишь драку… Да у тебя денег не хватит!

Нарушитель порядка смутился, откашлялся и осторожно поднял кружку:

– Мы просто болтаем, Сантио, только и всего.

– Хочешь говорить – говори. А по стойке бить не надо, сьета?

– Сьета, – кивнул мужчина, очертил рукой круг и поцеловал кончик своего пальца. – Обещаю!

– Между прочим, – снова заговорил его собеседник, – может, я и вспомнил лишь несколько строк, но за ними – длинный рассказ. Помню, когда-то давно ходили слухи, что его герой накрыл лавиной целую деревню. Или обрушил гору – и все погибли. История зловещая. Только представь себе человека, которому под силу нечто подобное. Темные это легенды, однако неплохо бы их послушать.

– Вроде бы у злодея даже есть имя, – проворчал первый мужчина. – Какое-то нездешнее. То ли Арьян, то ли Арун… Во всех восточных историях, дошедших до наших краев, герои носят похожие имена. Должно быть, все их кумиры – настоящие чудовища. – Он помолчал, заглянув в свою кружку. – Подумать только, обрушить скалу на невинных жителей деревни…

Наступила тишина – самый подходящий момент заявить о себе.

– На самом деле слова там такие:

Встав на вершине,

Пронзающей тучи,

Мести плетенье он

Создал могучее.

Неистовым шквалом

Из снега и льда

Обрушил он гору

На тело врага.

Победа досталась

Высокой ценой —

Деревню гора

Погребла под собой.

Парочка зашепталась, трактирщик присоединился к ним, и все трое уставились на меня с внезапно пробудившимся интересом. Первым взял слово хозяин заведения:

– Что ж, рифмовать ты мастак. Может, и выступишь достойно. А вот комнат у меня нет. Нужен ночлег? Готов предложить конюшню. Не очень приятно, зато бесплатно.

Я стиснул зубы так, что едва не сломал челюсть:

– За вязанку сена и зерно из лошадиной кормушки не выступаю.

Говорят, что гордыня – худший грех на свете. Вероятно, это правда. Однако гордость – штука сложная и исключительно важная. По ее милости мы можем угодить в беду, она же удержит нас от поступка, который впоследствии мог бы избавить от неприятностей. И все же без гордости нам не дано узнать свою цену. Люди стоят гораздо большего, чем о себе думают, – во всяком случае, так мне подсказывал опыт.

– Я выступал перед королями и султанами. Давал представление при дворе дюка Тарвинтера.

Моя рука невольно пошла вверх, ткань разума сложилась, и я выдохнул в открытую ладонь:

– Вент… Эрн…

– Чем это ты занимаешься? – подозрительно спросил трактирщик.

Мое дыхание растеклось тонкой струйкой, извивающейся с грацией змеи и плавностью маленького ручейка. Я запечатлел на гранях восприятия плотный клубок воздуха, и видимая только мне струйка послушно свернулась, запрыгала мячиком, замерцала. Собрав внутренним зрением язычки пламени с каждой свечи в зале, я потянул их к себе, и множество огоньков приготовилось прыгнуть ко мне в ладонь.

– Так… Рох…

Язычки пламени мигнули, пропали из вида и вдруг превратились в ослепительную дугу, протянувшуюся к моей руке. Огонь смешался с током воздуха, и родился огненный шарик. Заплясал, запульсировал, как любой новорожденный огонек, и раздулся до размера человеческой головы.

В зале стало тихо, словно на кладбище.

– Достойное ли это выступление? Я могу забрать дыхание у присутствующих и удерживать его в своих руках, пока не решу, что им пора вдохнуть. Могу заставить сердца биться в предвкушении историй, которых здесь никогда не слышали, а те, что вы помните, расскажу так, что у публики перехватит дух. Вы будете ждать, что случится дальше, хоть и знаете все наизусть. Я оживлю магию из старых мифов и легенд, и зал взорвется аплодисментами, твои посетители засыплют стойку железными и серебряными монетами.

– Верно, однако язык он за зубами держать не научился. По-прежнему говорит то, что говорить не следует, то, для чего еще не пришло время. Увы, это не только его беда.

Знакомый голос…

Я с трудом удержал грани, однако образ начал ускользать. Из темного угла зала появилась Элойн. Я распустил плетение, и крошечные огоньки вернулись на фитили свечек. Клубок воздуха растворился с негромким шелестом – словно кто-то тихо выдохнул.

Зал вновь озарило мягкое свечение. Элойн приближалась.

Платье она сменила на изумрудно-зеленое, прекрасно подчеркивающее цвет глаз. Сегодня ее волосы завивались буйными кудрями, а золотые украшения с запястий и щиколоток исчезли, остались лишь блестящие круглые серьги.

– Можно подумать, мы расстались столь давно, что ты успел затосковать. С чего бы еще ты за мной последовал?

Глупости! У меня имелись свои резоны для визита в Дель Солей. Откуда мне было знать, что она остановится именно в «Золотом льве»? Объясниться я не успел – Элойн прижала к моим губам тонкий пальчик:

– Ты уже достаточно наговорил. И всем все доказал. Так вышло, что мне здесь досталась хорошая комната. Вполне могу разделить ее с тобой.

Не просьба – приказ…

Я кивнул.

Элойн развернулась на каблучках и, не дожидаясь меня, пошла к лестнице. Я пристроился за ней, не обращая внимания на сопровождавший нас громкий шепот. Мы поднялись на два пролета и оказались в узком коридоре, вмещавшем четыре маленькие комнаты.

Как бы ни был «Золотой лев» великолепен внизу, здесь от роскоши не осталось и следа. Нет, деревянные полы были тщательно намыты, латунные ручки на дверях блестели – все новое и прочное. Стекла в окнах прозрачные – ни пылинки. Не хватало лишь яркости и притягивающих взгляд штучек-дрючек, в изобилии имевшихся в основном зале.

Что ж, тем лучше.

Элойн подвела меня к своей комнате, открыла дверь и махнула рукой. Заходи. Номер оказался лучше, чем я ожидал, и уж точно удобнее, чем в «Трех сказаниях».

Кровать в два раза шире, матрац толще, одеяло цвета спелой сливы… У Элойн в комнате имелся медный чан для мытья и зеркало в полный рост без малейшей щербинки, а в углу стояла ширма для переодевания – не чета хлипкой перегородочке в заведении Дэннила.

Элойн прилегла на кровать.

– Рассказывай, Ари. Почему ты за мной последовал? Только не говори, что совершенно случайно оказался в этой таверне, – я могу слегка обидеться.

– Раз ты говоришь «слегка», значит, слишком глубокой душевной раны я тебе не нанесу. Да, я зашел в «Золотой лев» по чистой случайности.

Меня наградили таким взглядом, что перед его жарким огнем не устоял бы и камень, однако я видел: Элойн играет.

– Вспомни, тебя забрал экипаж, леди. Откуда бы я узнал, что ты решила остановиться именно здесь? Дом – или дворец? – твоего поклонника – вот что я держал в уме.

Элойн села, выпрямилась и вгляделась в мои глаза:

– Да мы, никак, ревнуем? – Она придвинулась ближе и захлопала в ладоши: – Точно, точно!

– Ничего подобного. – Я небрежно отмахнулся и прошелся по комнате. – Мне нужно посетить летний дворец инфантов, а по пути следовало отдохнуть. Завтра первым делом я отправлюсь куда планировал.

– Не хочешь открывать карты – не надо.

Элойн расслабилась, вновь упала на кровать и повозилась, устраиваясь со всеми удобствами.

Перестав мерить шагами номер, я медленно обернулся и внимательно посмотрел на певицу:

– Ты ведь меня уже неплохо изучила и понимаешь: я и в мыслях не держу тебя обмануть. Цель моего визита в Этайнию – библиотека инфантов. Другое дело, что я рассчитывал попасть в основную резиденцию, а не в летний дворец. Впрочем, наверняка здешнее собрание тоже впечатляет. Я ищу кое-что конкретное.

Кое-что… и кое-кого.

– А я-то надеялась, что ты разыскиваешь меня… – вздохнула она. – Глупая, глупая девочка…

Я закатил глаза и присел рядом на тот маленький пятачок, который не был занят ее ножками.

– Между прочим, и у меня имелась тайная надежда.

Элойн вопросительно выгнула бровь.

– Да-да, – улыбнулся я. – Так страстно желал подыскать место для ночлега, и вдруг встретился добрый человек, который…

Схватившись за ушибленное бедро, я охнул и едва не упал с кровати.

Элойн надулась и отвела ножку назад, явно изготовившись для нового пинка.

– Рад тебя видеть, – усмехнулся я. – Действительно рад. Да, хотел тебя здесь встретить, однако не знал точно, удастся ли.

Она поджала губы и свернулась калачиком, освободив мне часть кровати.

– Выходит, ты проделал такой путь ради книжек? Неужто не собирался развлекать принцев и прочую знать? Мои чувства ты уже задел, Ари. Хочешь повторить то же самое с придворными? Люди они обидчивые, учти.

– Говоришь так, будто знакома с ними не понаслышке. Хотя… – Я бросил на нее многозначительный взгляд. – Если мои слова задели тебя за живое, полагаю, мне следует загладить свою вину.

Элойн ответила чопорным кивком.

– Скажи, что мне сделать?

Я в свою очередь старался сохранять серьезную мину. Знал, чего она попросит.

– Ляг рядом. Расскажи окончание твоей истории – во всяком случае, сколько успеешь за сегодняшний вечер.

Я повиновался.

– Итак, я покинул воробьиную семью и ступил на дорогу новой жизни. Разжился плащом, свечами и посохом. Не могу сказать, что сразу оценил значение этих вещей, – купить их меня, по сути, вынудили, снабдив бесплатным советом, с кем можно доехать до Ашрама – места, о котором я столько мечтал… Мне предстояло совершить путешествие на север.

53

Путешествие на север

– Эй! – махнул мне Ясим. – Тебя подвезти? Вижу, что ты собрался в путешествие.

– Если можно… Мне на север, в Ашрам. Или хотя бы как можно ближе. Высадишь меня, где будет удобно.

– Нам по пути. Сколько с тобой человек? Где твоя семья, мальчик?

– У меня никого нет, – вздохнул я.

Последние два слова заставили меня вздрогнуть, однако я решительно отогнал грустные мысли. Чем быстрее заберусь в повозку и пущусь в путь, тем скорее уйдет боль.

– Сколько возьмешь за поездку?

– До самого конца – четыре ранда. Три ранда двенадцать чипов, если уж говорить точно. Но ведь ты наверняка захочешь хорошее местечко для сна, да и питаться будешь не только бульоном, так что за удобства округляю.

Кивнув, я выгреб из кошеля последние четыре медные монеты. Остался лишь золотой – на прочие превратности дороги.

– Спасибо!

Ясим указал на заднюю часть повозки:

– Залезай. Жена пошла за овсом. Как только вернется – отчалим.

Он вернулся к тройке лошадей и, нежно похлопав одну из них по шее, ласково пробормотал:

– Ну, будет, будет, Мита. Ш-ш-ш, успокойся…

Лошадь заржала, но особых признаков беспокойства я за ней не заметил. Полез наверх и под взглядами уже загрузившихся пассажиров уселся у борта.

Один, судя по наряду, точно из Лаксины. Его стройную фигуру обтягивала тонкая ткань – в Мутри носили более удобные, свободные одежды. Круглым лицом и коварной улыбочкой лаксинец напомнил мне кота. Брови тонюсенькие – я сперва даже подумал, что нарисованы угольным карандашом.

Лаксинец кивнул, я кивнул в ответ и приложил руку к груди:

– Ари.

Попутчик повторил мой жест:

– Ликсин.

Будем считать, что познакомились. Акцент у лаксинца был странный – наверняка язык торговцев для него не родной. Что ж, не станем его раздражать разговорами на трудном наречии.

В фургоне сидели еще два пассажира. Оба странноватые. Во-первых, девочка примерно моего возраста. Волосы пепельные, продернутые редкими черными нитями – в ее-то годы? Худенькая, кожа совсем белая, в отличие от моей. Одежда удобная и практичная – явно для долгого странствия.

Во-вторых, мужчина, который вызвал у меня наибольшее любопытство. Одет довольно легко, но многослойно и скучно: унылый серый цвет без единого яркого пятна. Вероятно, облачение выцвело за долгие годы носки. На груди – плетеные, когда-то пестрые шнуры, да и те поблекли.

– Что, мальчик, первый раз видишь старика? – Голос его был под стать наряду.

– Извини, не хотел тебя беспокоить. – Я и вправду не собирался пялиться на попутчика, однако в его лице на миг промелькнуло что-то до боли знакомое, и я не сразу сообразил, что именно. – Просто ты мне кое-кого напомнил.

Мужчина нахмурился, и на его лице появились резкие складки – у рта и у глаз:

– Кого же?

Я рассказал ему про Маграба, не называя имен и умолчав о прочих важных подробностях. Люди не всегда хорошо относятся к плетущим – некоторые называют их порождением дьявола, свернувшими с проложенной Брамом тропы. Настаивают, что плетения – дьявольский дар, забывая, что ими наделил человека великий Брам.

Увы, люди страшатся непонятных явлений и потому считают их неестественными.

– Похоже, твой учитель – личность весьма необычная, – заметил мой собеседник.

Лицо его состояло из острых, хотя и сточенных временем углов. Интересно, сколько ему лет? Наверное, больше пятидесяти. Уж пятьдесят – точно. Правда, шевелюру ему сохранить удалось, причем самого натурального черного цвета. Седина пробивалась лишь в бороде, да и то не снежно-белыми, а сероватыми волосками.

– Меня зовут Ватин, – представился он, протянув руку.

– Ари.

Мы обменялись рукопожатием.

– Хорошее у тебя имя. Видно, родители твои были уверены, что ты далеко пойдешь.

Я растерянно моргнул и уставился на Ватина, ожидая пояснений.

Расспрашивать постеснялся, однако новый знакомый заметил мой вопросительный взгляд.

– Первая буква имени многое говорит о человеке, родившемся в Империи Мутри. Последователи Брама, относящиеся к высшей касте, частенько называют детей на букву «Б». – Ватин сплюнул. – Однако есть и другие имена, которыми наделяли героев эпохи старых легенд. Догадайся сам, с какой буквы начинаются они.

Улыбнувшись, он хитро подмигнул.

– С «А»? – неуверенно спросил я, испытывая робкую надежду.

– Неужели тебе об этом не рассказывали?

– Никогда не видел своих родителей, – хмуро ответил я.

Пассажиры отвели от меня взгляды, и в фургоне повисла осязаемая тишина.

– Нет, я не жалуюсь. Долгое время жил у других людей, и новая семья была ко мне добра.

Девочка с лаксинцем просветлели и расслабились.

– Теперь ты, стало быть, от них ушел?

– Пришлось, – кивнул я. – Есть дела на севере.

– Какие, например?

– Хочу поступить в Ашрам.

Ватин вскинул брови:

– Собираешься податься в ученики? Ты так молод… Многие поступают туда уже людьми зрелыми. Тебе ведь еще и шестнадцати не исполнилось, верно?

– Мне никто не дает моих лет, – пожал плечами я.

Ответ получился уклончивый, зато Ватин не будет относиться ко мне с предубеждением. Стоит ли признаваться в своем возрасте, если подобное признание обернется против тебя?

– Кстати, кое-какие знания я приобрел, и в Ашраме они мне помогут. Хотя наперед загадывать не буду.

– Верно говоришь. Может, за время путешествия покажешь, чему научился? Кто знает – вдруг и я тебе чем-то помогу?

В первый миг предложение Ватина вывело меня из равновесия. Не то чтобы занятия с Маграбом представляли собой тайну, просто наши с ним отношения были для меня чем-то личным. В тяжелый момент я всегда мог обратиться к воспоминаниям из прошлой жизни, а кое-какие из них применить с пользой для дела.

Вот только прошлую жизнь оборвали Коли и Ашура.

Я всегда был прилежным учеником, даже немного одержимым. Да, возможно, врожденными способностями не обладал и не умел учиться с легкостью, свойственной героям сказаний, потому и брал свое упорством и решительностью. Перспектива научиться чему-то у Ватина меня привлекла.

– Почему бы и нет? – искренне улыбнулся я, и новый знакомый ухмыльнулся в ответ.

У повозки возник Ясим и, похлопав по деревянному борту, сообщил:

– Скоро выдвигаемся, так что выслушайте мои правила. В нашем караване еще четыре повозки, в которых поедет мое семейство и работники. Если с одной из повозок что-то происходит, помогают все, и мне неважно, заплатили вы за проезд или нет. Каждый делает что может. Джи-а?

Попутчики дружно кивнули, даже лаксинец.

– Это моя жена Тайя, – указал Ясим на невысокую пухленькую женщину с круглым лицом. Темные волосы она заплетала в косу, которая спускалась чуть ли не до поясницы. При улыбке ее щеки собирались мелкими складочками, что ничуть не портило теплого выражения лица.

– Тайя тоже просит ей помогать, когда понадобится. Джи?

Мы снова закивали.

– Она будет готовить на всех. Если кто-то захочет потратить лишнюю монету на дополнительные вкусности – мы только за, но делим все по-братски. Джи? Мы теперь одна семья, которой предстоит поход на север. Люди, думающие лишь о себе, сами себе и будут предоставлены. – Ясим сделал долгую паузу и сурово добавил: – Такие долго в путешествии не протянут.

Он снова многозначительно замолчал и, дождавшись наших кивков, продолжил:

– Останавливаясь на ночь, разгружаем повозки и устраиваемся спать. В тесноте да не в обиде. Тайя с детьми на привалах ночует в палатке. Остальные, включая меня, – под навесами. Располагаться будем так, чтобы укрыться от дождя, а если получится – и от ветра. Для ночлега достаточно. Кроме того, для желающих всегда найдется местечко под повозками.

Никто не возражал.

– Отлично. Итак, рассаживаемся и начинаем рассказывать истории. С хорошей легендой любое путешествие кажется короче. Скалы, ручьи, деревья и небо вам вскоре наскучат, а дорога впереди длинная и тяжелая.

Как выяснилось, прав он был на все сто.

54

Столпы и ручей

День вознесения молитв незаметно перешел в День заветных желаний, потом наступила Ночь песнопений, а мы все ехали. Ясим не соврал даже в самой малости. Путешествие оказалось тяжелым. Дороги были изрезаны глубокими колеями – обычное дело на Золотом Пути, и мягче они от этого не стали. Ни ногами, ни колесами повозок подобные ухабы не утрамбовать. Каждый толчок сотрясал нас с ног до головы и заставлял зубы клацать так, что я встревожился – не сломать бы!

Во время первого привала я чувствовал себя настолько разбитым, что уже ничего было не надо: лишь бы свернуться калачиком и уснуть мертвым сном. Ко второму привалу усталость усилилась вдвойне. К третьему стало еще хуже.

А вот к рассвету Дня заветных желаний произошел великий перелом. Остальные пассажиры ощутили то же самое.

Никто из моих попутчиков больше не ворчал и не жаловался. Лаксинец, радостно улыбаясь, хлопал в ладоши, аккомпанируя звучавшему в его голове напеву. Ватин сидел скрестив ноги и упершись локтями в колени. Дышал он медленно и размеренно – точь-в-точь как я во время упражнений с гранями восприятия. Молчаливая девочка веселее не стала – лицо ее было таким же скучным и тусклым, как одежда Ватина.

Наконец поездка начала приносить удовольствие. Мы принялись беззаботно чесать языками, и то был первый наш настоящий, примечательный разговор.

Караван остановился, и мы, спрыгнув на землю, побежали размяться в придорожном поле. Впрочем, от повозок и друг от друга на всякий случай старались не удаляться.

Ясим сказал, что тела будут нам благодарны за хорошую разминку. Первые три дня, говорил он, самые трудные, и очень важно их перетерпеть – тем проще будет дальнейшая дорога.

Выйдя на прогулку, я, в отличие от попутчиков, прихватил свой дорожный мешок. Сказывалась старая привычка – имущество из виду не выпускать, а еще лучше – иметь его под рукой.

– Ты так цепляешься за суму, мальчик, словно это единственное твое сокровище в этом мире.

Ватин протянул руку к мешку – вроде как в шутку. Я невольно отпрянул и увернулся, стараясь держать его на расстоянии.

– Да ты пуглив, словно бродячий кот, – усмехнулся попутчик, сделав успокаивающий жест.

Я с трудом сдержал сердитую гримасу. Ватин попал в точку. Время, проведенное на улицах Кешума, научило меня относиться к посторонним людям с опаской. Я все еще помнил одного незнакомца, точно так же вытянувшего ко мне руку… потом было очень больно.

– Прости, – пробормотал я, слегка расслабившись и перестав судорожно сжимать мешок. – Здесь и правда все, что у меня осталось.

Сказал – и самому стало тоскливо. Ладно, на пути к кругу странников было еще хуже. Уже неплохо.

Ватин долго и серьезно смотрел мне в глаза, затем кивнул:

– Тогда понимаю. Извини, что встревожил. – Приложив руку к шее, он добавил: – Клянусь шеей моей и голосом моим – мне и впрямь неловко.

Я улыбнулся, дав ему понять: извинения приняты.

– Покажешь, что у тебя там внутри?

Подобной просьбы я не ожидал. И все же Ватин просил, не требовал… Опустив мешок на землю, я развязал туго стягивающую его горловину веревку.

– Да ничего особенного. Еда, одежда. Больше-то у меня за душой ничего нет.

Нащупав книгу Маграба, я протянул ее Ватину.

Тот бережно принял томик обеими руками – обычно я тоже сдувал с него пылинки.

– Вижу, что это важная для тебя вещь.

Я кивнул, и он осторожно попытался приподнять обложку. В следующий миг на его лице сменилось несколько разных выражений – я даже не успел уловить каждое из них, – и наконец попутчик застыл в замешательстве. Прищурившись, уставился на книгу и прошептал:

– Обложка-то не просто приклеилась…

Не успел я ответить, как Ватин провел над книгой открытой ладонью – и вдруг с чувством рассмеялся:

– Ого, неплохо! Тут плетение, и создано оно с умом.

Он вернул томик.

В мешок я его прятать не стал и с тайной надеждой спросил:

– Можешь его распустить?

Ватин покачал головой:

– Тот, кто сотворил подобное плетение, явно имел свои резоны. Глуп тот плетущий, который попытается его разорвать, не зная, что имел в виду предыдущий мастер. Более того, не стоит этого делать, не понимая последствий. Только полный болван влезет в формулу, запечатавшую чужую тайну. Но… может, ты мне скажешь, почему книга закрыта?

– Если объяснишь, как узнал, что книга запечатана плетением. – Я напрягся, ожидая ответа, однако Ватин молчал. – Ты плетущий?

– Имею кое-какое представление, – махнул рукой он. – А вот могу ли я считаться плетущим – вопрос крайне спорный. Я больше философ, мыслитель. Философия проще искусства плетения, да и радости доставляет куда больше. – Я не поверил ему ни на грош. – Рассказывай, Ари, откуда у тебя книга, закрытая мастером плетения, да так, что ты не можешь ее открыть?

– Учитель подарил. Говорил, якобы книга содержит тайну моей семьи, и не только. Еще добавил, что открыть обложку я смогу лишь в тот день, когда буду готов узнать ее содержание и сумею применить нужную формулу.

Ватин кивнул, словно ожидал подобного ответа:

– В таком случае я открывать ее тем более не должен. Твой учитель знал тебя куда лучше, чем я. Наверняка у него были веские причины скрывать от тебя тайну. И все же спасибо, что показал книгу.

Я удрученно вздохнул и убрал том в мешок. Наивно было рассчитывать, что Ватин ее откроет прямо с ходу.

– Вот для чего ты направляешься в Ашрам… Хочешь стать плетущим?

– Да, к тому же там есть множество историй и книг, о которых я мечтал с детства. Во всяком случае, так мне говорили.

– Верно говорили.

Я замер, не завязав мешок:

– Значит, ты бывал в Ашраме?

– И это вопрос спорный, – вновь махнул рукой Ватин. – Некоторые риши полагают, что я ни в одной части Ашрама не задерживался надолго, поэтому нельзя считать, что я вообще там был. Говорят, в основном пребываю внутри своей головы. – Он постучал себя по виску. – Вероятно, им не нравится, как я с ними разговариваю. Им кажется, что с ними спорят, а не беседуют. Такая уж у меня привычка – то и дело заставляю их задумываться, а это не всем по душе. – Ватин одарил меня озорной улыбкой, и я тоже невольно состроил рожицу. – В общем, философов в Ашраме недолюбливают.

– Какой он? – возбужденно спросил я.

Сам не ожидал, что беседа заставит меня волноваться.

– Скоро сам все увидишь. Зачем заглядывать вперед? Думать следует о сегодняшнем дне, иначе так и будешь гоняться за облаком в небе. Чем дольше ты за ним бежишь, тем дальше оно от тебя улетает. Глядя на небо, забываешь о земле.

Он указал мне под ноги.

Я невольно опустил глаза. Между нами, извиваясь в траве, скользила змея. Взвизгнув, я отскочил в сторону.

– Ничего страшного, – успокоил меня Ватин и совершил быстрое движение, которое вряд ли можно было ожидать от человека его возраста.

Поймав гадину за кончик хвоста, второй рукой он схватил ее за голову и прижал к себе:

– Эта змейка не опасна.

– Откуда ты знаешь? – спросил я, покосившись на скользкую тварь.

– Смотри внимательно, и тебе откроется суть вещей, – пожал плечами Ватин. – Кроме того, я достаточно прожил, многое повидал и всегда могу сказать, что опасно, а что безвредно. – Он щелкнул пальцем по голове змеи, и та слегка встрепенулась. – Такие малышки кусают лишь раз, затем проглатывают жертву целиком. Оставляю вас наедине и надеюсь, ты обдумаешь этот урок.

Он выпустил рептилию в траву и отошел на десяток шагов.

Должно быть, на моем лице застыло недоуменное выражение, и Ватин добавил:

– Сосредоточься на том, что есть, Ари. Не на том, что будет и когда будет.

– А что есть? Мы находимся у черта на куличках, между местом, откуда уехали, и теми землями, куда направляемся.

Остаток своей речи я на всякий случай пробурчал под нос – вдруг Ватин не расслышит проклятия?

– На куличках так на куличках – и этим тоже можно наслаждаться. В пути у нас полно времени, которое можно провести с пользой для дела, вместо того чтобы сидеть с мрачной миной в углу повозки.

– Что ты хочешь сказать? – проворчал я, искоса взглянув на попутчика.

– Вроде бы мы с тобой еще до отъезда уговорились делиться опытом. Я своей части сделки придерживаюсь, а ты? – улыбнулся он.

Верно… Я от обещания отступать не собирался.

* * *

Утро перешло в полдень. Ватин выстругал мне гладкую длинную палку, и я прекрасно провел время, показывая ему трюки, которым научился у хореографа и учителя фехтования Витума. Мой новый товарищ то и дело хлопал в ладоши, восторгаясь ловкими приемами, и в свою очередь преподавал мне уроки философии. Задавал глубокие вопросы о мире и о моей жизни. Заставил задуматься о природе плетений, хотя я до сих пор не слишком представлял, как они действуют и что можно сотворить с их помощью. Знал лишь то, что видел своими глазами. И все же повод для размышлений я получил.

Ватин учил меня интересоваться причинами людских поступков, смыслом их подчинения установленным правилам, хотя частенько эти самые правила основывались на превосходстве в силе и наличии острого меча. Заставлял рассуждать: кто придумывает правила и кто извлекает из них выгоду? Я пытался понять, почему плетения настолько сложны, что их способна освоить лишь ничтожная горстка людей. Почему создатель магии не сделал ее доступной для всех?

Приходилось ломать голову над множеством вопросов, пока она не начинала идти кругом и раскалываться от боли точно так же, как во время изучения граней восприятия.

Впрочем, я тоже заставлял Ватина шевелить мозгами. Решил преподать ему то немногое, что знал о гранях восприятия. Спрашивать он ничего не спрашивал, но слушал внимательно. В процессе передачи опыта я пытался задавать ему вопросы, маскируя их под утверждения, однако философ ловко от них уходил, не давая мне ни единого шанса.

Вскоре стало понятно, почему мой новый друг так раздражал риши в Ашраме, что те, вполне возможно, избегали его общества. Впрочем, роль Ватина в школе я разгадать не смог.

Больше всего времени мы уделяли различным историям, и об этих минутах я вспоминаю с особой теплотой. Ватин объяснял, почему люди настолько уверены в своих глупых поступках и почему эта вера не всегда глупа.

* * *

Прошел День великого ожидания, и мы, как всегда, улеглись спать бок о бок с Ватином. Долго разговаривали перед сном и наблюдали за звездами, пока наши веки не сомкнулись. Назавтра наступил День обращения в слух, и мы, отлично отдохнув, с новыми силами пустились в путь. Ясим заявил, что больше таких длинных стоянок не будет, – здорово, что мы использовали ее на полную катушку.

Под вечер караван взобрался на вершину холма. Дальше дорогу нам преградил бурный ручей. По узкому мостику едва могла протиснуться одна повозка за раз. Ясим, спрыгнув на землю, обсуждал с товарищами тонкости переправы через водное препятствие, и я огляделся вокруг.

На обоих берегах ручья возвышались грубо сложенные каменные столпы, походившие на пирамиды. Странно… каждый из них, изгибаясь, склонялся над водой, словно миниатюрный мостик. Какая сила их держит? Никаких следов раствора или иного крепления…

– Что это? – спросил я Ватина. Вдруг сегодня тот самый день, когда философ даст ясный ответ вместо встречного вопроса?

– Сам как думаешь, Ари?

– Кажется, это я тебя спрашиваю.

– А я – тебя. Мы можем перебрасываться вопросами всю ночь. Подобная форма беседы заставляет мыслить. – Он скрестил ноги и устроился удобнее.

– Я понятия не имею, иначе не спрашивал бы. Думал, обращаюсь к человеку знающему. Выходит, ошибался? – Я покосился на Ватина: удалось ли мне его задеть?

Философ на приманку не клюнул:

– Может, и ошибался. Не думай, что моя гордость пострадала, к тому же я всегда чувствую, если меня стараются поддеть в корыстных целях. Запомни, Ари: мудрый человек никогда не попадется на крючок, заброшенный глупцом. А если попадется, глупцами окажутся оба.

Я беззвучно выругался.

– Это Длани. – Неужто девочка-попутчица?

За много дней мы не обменялись с ней ни единым словом. С Ватином, насколько я знал, она тоже не заговаривала. Изредка с ней о чем-то шепталась Тайя, однако и тогда я не видел, чтобы девочка хоть раз открыла рот.

– А? – тупо переспросил я.

– Дла-ни, – проговорила девочка по слогам, а мне послышалось – «грани». – Так называются каменные столпы. Это очень древние штуки – они появились, когда еще не было мостов. Во всяком случае, так о них говорят.

Голосок ее был тихим и слабеньким, словно ей не хватало воздуха от усталости.

– Ага…

– Их можно встретить у изгибов.

– У изгибов? – Я взглянул на ручей. Тот тянулся вдаль, нигде не сворачивая, словно стрела. – Не вижу здесь никаких изгибов.

– Ну, это не то же самое, что излучина. – Девочка указала на вершину холма. – Изгибы бывают у земли. В некоторых легендах говорится, что Длани помечают те места, которые Брам свернул невидимыми складками.

– Складками? – удивленно повторил я.

– А я знаю одну хорошую загадку об этих сооружениях, – заявил Ватин, наконец решив принять участие в разговоре.

Откашлявшись, он продекламировал:

Длани увидев,

Задумайся, странник:

Что за секреты

Хранит их молчанье?

Древние вехи

Укажут дорогу,

В тайное место

Пробраться помогут,

Туда, где луна

И дневное светило

Сошлись воедино

В час полночи стылой.

Солнечной ночью

Длани солгут,

Путника сгубят,

С дороги собьют.

Плату со странника

Длани возьмут:

Лишь крови напившись,

В тайник проведут.

За дверью ждут тебя

Забытые места,

Где странник и мудрец

Исчезнут без следа.

Там чуждое небо

И призрачный свет,

Полночный эфир

Там таит свой секрет.

Я попытался запомнить стишок и еще раз пересказать его в уме. Солнечная ночь? Как так?

– И что это значит?

– Не знаю, Ари. Загадка – она и есть загадка, – улыбнулся Ватин.

– Ну что у тебя за дурацкая привычка? Задаешь вопросы, а отвечать не отвечаешь…

– Тот, кто спрашивает, узнает много нового, – пожал плечами философ. – Когда что-то узнаешь, понимаешь, какие задавать вопросы. Тот, кто считает, что все постиг, никогда не сообразит, когда и что именно следует спросить, спрашивает невпопад и не то, что нужно, и потому лишь навлекает на себя неприятности.

Я ощутил внезапное желание забыть о присутствии Ватина и продолжить разговор с седовласой девочкой. Невыносимый, самодовольный человек! Нет, дело, конечно, не в том. Просто девочка кое-что знала и готова была делиться своим знанием.

– Больше ничего не можешь рассказать о Дланях? – Я не сводил глаз с девочки, дав понять Ватину, что перепалки с ним меня не интересуют.

– Нет, извини, – покачала головой она.

Бормотала она быстро и тихо, словно стеснялась подать голос.

Подобная робость была мне знакома – в первые дни в воробьиной колонии сам страдал приступами необъяснимого страха. Наверное, я мог бы вытащить из девчонки что-то еще, однако предпочел оставить ее в покое. Если заставляешь человека чувствовать себя неуютно – ничего хорошего не выйдет, а путь нам предстоит долгий. Я решил сменить тему – пусть хоть немного расслабится.

– Меня зовут Ари, – улыбнулся я, приложив руку к сердцу, другую же протянул для рукопожатия.

Моя ладонь осталась висеть в воздухе – девочка скрестила руки на груди:

– Лаки.

– Красивое имя.

Что еще сказать? Как ее расположить? Кого-то Лаки мне напоминала. Худенькая, напряженная…

Ватин заметил перемену в моем отношении и тут же встрял в разговор, пытаясь вновь меня завоевать:

– А давайте рассказывать истории. Наверное, до привала еще ехать и ехать.

Ясим наконец закончил совещание, забрался на козлы и стегнул лошадей. Через мостик мы переправились благополучно.

– Историй я знаю не слишком много, но есть одна, которую обычно слушают с удовольствием.

– Ну-ка, ну-ка… – заинтересовался я.

– Слышал про Брама Странника?

Кое-что я знал, однако подобных историй ходило много, а со временем появлялось еще больше. Общего сюжета у них не было – просто отдельные рассказы о приключениях божества в огромном мире. Я покачал головой – вроде как не слыхал ни одной.

Опять же, Ватин не будет опасаться, что расскажет давно известную мне легенду. А там – как знать? – может, и вправду у него в запасе новенькая история?

Философ хорошенько откашлялся:

– Ну что ж… Сказание мое о Браме, первом и самом могущественном из богов, и повествует оно о тех днях, когда он едва не потерял себя в нашем мире. Как же себя найти? Только продолжать странствие. Произошел этот случай после рождения новой сущности Брамы – Радхивана, сына самого себя. Возможно, вы даже верите в эту легенду.

Я едва не перебил Ватина. Верит ли он сам во второе рождение Брама? Однако, взглянув в лицо рассказчика, я счел за лучшее от вопросов пока воздержаться.

– Итак, растерянный Брам решил делать то, чего делать ему не приходилось. Сошел он на землю не богом огня и солнца, но обычным смертным. С этого и начинается моя история. Как нередко бывает, некоторые ее части со временем забылись, и помню я далеко не все. Посему приступим к той главе, что всплыла в памяти.

55

Свеча, плащ, посох

Случилась эта история через много столетий после того, как миновало время демонов и призрачных сущностей, настраивавших людей друг против друга. Кончилась эпоха необузданных, не имеющих имени плетений и плетущих, называвших себя настоящими героями. Так вот. Ашрам появился давным-давно, и с тех пор многое забылось. Осталось лишь десять формул плетения, которые должен знать каждый, да и тем учили лишь в далеких горных храмах.

Пустоши вдоль Золотого Пути и отходящих от него троп еще не были известны под теми названиями, что мы знаем сегодня. Впрочем, и Золотого Пути тогда не существовало, только тянулись вдаль широкие и узкие безымянные дороги.

Брам отправился на запад из тех земель, за которыми лежало место, ныне известное как Лаксина, и за душой были у него три вещи: свеча, плащ и посох.

В левой руке держал он самую обычную свечу из белого воска, дававшую ярчайший свет. Та свеча порождала бесконечный огонь, и ничто не могло укрыться от взгляда Брама. На плечах его висел зеленый плащ – потрепанный и дырявый, да непростой. Говорят, человеческий глаз был неспособен разглядеть под этим плащом Брама, если бы ему заблагорассудилось создать особое плетение.

И наконец, в правой руке сжимал он деревянный посох, не дававший ему сильно устать в пути. А еще служил он оружием – если б возникла необходимость себя защитить.

Он шел и шел, минуя деревни, принимая знаки расположения их жителей, и справедливо вознаграждал их за великодушие. Устав, ложился спать, и сон его хранила горящая свеча, отгоняя темные сущности.

На самом деле история начинается, когда Брам добрел до прóклятого королевства Ядхира, короля восточных земель и густых лесов за горными перевалами, что соседствуют с нынешней Лаксиной. Земли Ядхира были обширны, сыты и богаты. Славились они лесом, водой, живностью и ценным камнем.

Так отчего же королевство почиталось прóклятым?

Угнездились тогда в сердце Ядхира зависть и жестокость, хотя прежде за ним подобного не знали. Напротив, был он человеком благородным и мудрым, следовавшим по пути огня и света Брама, однако же прежнее величие утратил напрочь, снискав себе славу алчного сюзерена. Народ обирал до последней нитки, заставив людей себя возненавидеть. И все же население не бунтовало, надеясь на перемены и помня, каким Ядхир был прежде.

Потом пришел Брам, и правду о Ядхире он услышал задолго до своего прихода. Призвал он короля к себе на справедливый суд. Богом он уже не был, однако обладал силой и умением создавать плетения. Однако Брам превратился в смертного, и ни одно плетение не смогло бы уберечь его от гибели. Свои слабости перед встречей с Ядхиром он сознавал вполне.

Сразились они, и каждый использовал ныне забытые формулы. Вздрогнули скалы, реки и деревья. И победил Ядхир за счет коварства.

Боялся он встретиться с Брамом лицом к лицу, сознавая, с кем имеет дело, и призвал верных помощников. Те пришли в расчете на его милость и богатую награду и помогли ему.

Итак, Брам лишился и свечи, и плаща, и посоха. Заточил его Ядхир в темнице под замком. Называли те подземелья Каменными залами.

Брам томился в заточении девяносто девять дней, питаясь скудными крохами, и в конце концов обратился к тому, чего никогда не делал. Свернул он ткань разума своего в грани восприятия и замер, размышляя о плетениях, которые создал и предложил людям. Потом утешился он и придумал, как совладать с алчным королем.

Выдохнул он могучую струю воздуха из своей груди, и поднялась она к потолкам Каменных залов, и пробилась вверх, где находился Ядхир. Послал Брам голос свой по струе воздуха:

– Встреться же со мной, испорченный король! Вызываю тебя на бой один на один – только я и ты. Убедись, чего ты стóишь. Я одолею тебя, какие бы хитрости ты ни придумал.

И получил он ответ.

Однако еще до того заметил Брам нечто странное в стенах своей темницы. Из каждого шва между камнями сочилась ярко-алая жидкость. Не могло быть столько крови ни в одном человеческом теле.

И пришел Ядхир. Открыл он двери темницы и направил свой посох на бывшего бога, а ныне простого смертного. Помощники его стояли рядом, прикрыв лица черной тканью.

– Кто ты таков, чтобы бросать мне вызов? Кто ты таков, чтобы обращаться ко мне подобным образом при моих людях?

– Я – Брам, перворожденный, возникший из пустоты. Я был всегда и буду вечно, когда тебя, Ядхир, уже не станет. Я намеренно обратился в смертного, однако не надейся, что тебе уступлю.

– Что ж, попробуй! – рассмеялся Ядхир. – Одолей меня! Покажи, на что способен, если считаешь себя богом! Ничего ты не сможешь сделать в Каменных залах. И нет у тебя ни свечи, ни плаща, ни посоха. Ни одно живое существо не сумеет здесь свернуть ткань разума, кроме меня. Без свечи нет пламени, без плаща не удастся тебе защититься, а без посоха ты никогда не создашь плетение и не удержишь огонь. Нет у тебя ни меча, ни иного оружия. Как собираешься ты проложить себе дорогу на волю, как пройдешь сквозь камень?

Ядхир был прав. Обычный человек, не имея свечи, плаща и посоха, ни за что не смог бы ему противостоять в Каменных залах. Однако вызов алчный король бросил не обычному смертному. Перед ним и впрямь стоял Брам, первый и последний из наделенных искрой жизни высших существ.

Сумел Брам свернуть ткань разума, и вытянул он руку к потолку, словно вознамерился ухватиться за выступающий камень.

– Сверху! – крикнул он, и мир пошатнулся.

Содрогнулся, едва не обрушившись, замок Ядхира. Другую руку Брам направил к полу:

– Вниз! О камень, накладываю я на тебя свое плетение и повелеваю тебе похоронить под собой Ядхира!

Мир, вняв призыву Брама, наполнился низким гулом. С ужасающим треском раскололся потолок, и между Ядхиром и Брамом начали падать огромные куски камня. В полу образовались глубокие пробоины. Мир все дрожал, словно распадался на части.

– Довольно! – завопил Ядхир. – Прекрати! Коли желаешь ты дать мне бой, поднимись во двор, если сможешь. Так и быть – верну я тебе свечу, плащ и посох.

И расхохотался Ядхир со своими помощниками. Притащили его слуги каменный сундук. Заперт он был надежно – не открыть. Ни замка, ни крышки, ни щелки.

Оставил Ядхир закрытый сундук в темнице Брама и исчез, запечатав за собой двери. Лишь смех его разносился эхом по Каменным залам.

Только не сдался Брам. Уже показал он врагу, что способен создать хотя бы одно плетение из тех, которые должен знать каждый. Понимал он, что жестокий король убежден: на том возможности бывшего бога кончаются. Потому и оставил сундук у ног Брама – желал нанести ему оскорбление. А Брам первым плетением пробудил свои способности, и вспомнил он все десять формул.

Возложил он руки на сундук и вновь создал грани разума:

– Изнутри наружу!

Подпрыгнул сундук и открылся, словно и не был закрыт вечной печатью.

Достал Брам свечу с посохом и с удовольствием накинул изношенный плащ на плечи. Свеча отогнала холод Каменных залов. Не было в ней огня, но осталась память о нем, и согрела свеча Брама. Посох помог ему придать ногам силу, что ушла из них за долгое время заточения.

Утвердился Брам на обретших былую мощь ногах и взмахнул посохом, будто мечом. Направил его в стену и создал еще одно плетение. Камень вздрогнул и разлетелся во все стороны, словно угодила в него молния. И вылетели его обломки во двор.

Вышел Брам из тесной клетки и двинулся по Каменным залам, собираясь догнать Ядхира.

Выдохнул он струю воздуха на фитиль свечи и смешал его с тем малым количеством пламени, что осталось в груди. И возгорелась яркая искра, набирая силу и жар. Растаяли тени в Каменных залах, но Брам схватился за глаза свои, ибо давно не видел света. Превозмог он боль и зашагал вперед.

А Ядхир тем временем подготовил новую пакость, зная: если выйдет из подвалов Брам, потом уж с ним будет не совладать.

И выползли из стен змеи с длинными отравленными зубами, и бросились они на Брама.

Однако у Брама, рожденного от плоти своей, теперь был верный плащ. Завернулся он в тяжелую ткань и сплел еще одно плетение, закрыв его наглухо. Впивались змеи в полы плаща, а самые сильные достали даже до рукавов, но ни одна не пробилась к телу. И падали они одна за другой на пол, и уже не было от них вреда.

Брам произнес формулу плетения столь могучего, что подвластно оно лишь величайшим мастерам. Вытянул он огонек свечи в длинную полосу, вновь смешал ее со своим дыханием и обернул посох лентой ярчайшего пламени. Разбросал он змей и иных чудищ.

Преодолел он все препятствия и вышел из Каменных залов. Однако во дворе было пусто – лишь лежали там и сям мертвые тела слуг Ядхира да поверженные каменные колонны. И сам дворец лежал в развалинах. Король бежал, убоявшись Брама.

На пути своем он создал плетения столь ужасные, что вырвали они из земли сердце, лишив ее цвета жизни, и осталась лишь чистая белизна. Ушло из мира тепло, и деревья не выдержали наступившего холода. Сохранились только горы. Такой удар пережила природа, что заплакала она ледяными слезами.

– Я пойду за тобой, Ядхир, и буду гнать тебя до самого края мира. Знаю я все уголки его, буду странствовать вечно, и все же никуда ты от меня не денешься!

Брам твердо вознамерился сдержать клятву.

Вроде бы до сих пор бродит он среди нас, разыскивая жестокого короля, чтобы предать его суду.

* * *

Тьма той ночью сгустилась, как никогда, однако я, прислушиваясь к истории Ватина, ничего вокруг не видел, пока Ясим не остановил караван на ночной привал. Мы спрыгнули на землю и подыскали себе удобные места для отдыха. Я держался ближе к Ватину, надеясь, что перед сном тот расскажет что-нибудь еще.

– Спасибо за историю.

– История пустяковая, однако она обретет для тебя значение, если поймешь скрытые в ней смыслы.

Я задумался над его словами:

– Что за скрытые смыслы?

– Так нечестно, Ари, – предостерегающе воздел палец Ватин.

– Спрашиваю, потому что один знакомый философ посоветовал мне задавать вопросы как можно чаще.

Ватин ловко изогнулся и сделал выпад, пытаясь дать мне подзатыльник, однако я вовремя отпрянул, и его рука лишь взлохматила мои волосы. Я ухмыльнулся и показал ему язык.

– Каждая история таит в себе зерно истины. Сложность в том, что какие-то части повествования теряются из-за дурного перевода или просто забываются, пропадают. И все же в ней всегда есть путеводные вехи – надо лишь вовремя их заметить. Мудрец знает, где искать.

– Итак, мудрец, знаешь ли ты? – уставился я на него.

Ватин передразнил меня, скорчив гримасу и высунув язык:

– Знаю лишь одно: никакой я не мудрец.

Ловчит… Вроде и не дразнит, но от ответа пытается уйти. Что ж, ему это удалось.

Тем временем Ясим уже соорудил костер.

Я еще немного поразмыслил над историей Ватина и полез в свой мешок. Достал свечу, зажег ее от пылающей головни и вернулся обратно к месту ночлега, прикрыв рукой слабенький огонек.

Глянув на Ватина, решил зайти с другого конца:

– По-твоему, история правдива?

– М-м-м… Что говоришь? – сонно проворчал философ, пытаясь сложить полу своей хламиды наподобие подушки.

– Я насчет Брама Странника. Точно ли он еще бродит в нашем мире, будто обычный человек? То есть не совсем человек, но ведь и не бог.

– Каждая история может оказаться правдивой – все зависит от того, как на нее взглянуть. Понимаю – ты желаешь услышать точный ответ. Если честно – я полагаю, что история – выдумка, и все же мне хочется в нее верить. Нередко думаю о том, что у каждого своя вера, а она и есть важнейшая часть любого сказания. Иначе какой в них прок?

В его словах был определенный смысл, однако меня интересовало другое. Когда-то я считал рассказы о магии и чудовищах глупостью. Заплатив цену за невежество, теперь, боясь обжечься, дул на воду.

Вполне возможно, что Брам Странник и вправду существует. Если так – обязательно его найду.

Эта мысль крутилась в голове и так и сяк до самого сна. В мозгу осталась лишь горящая свеча, и я скормил ей все воспоминания о рассказанной Ватином истории. Наконец моя голова отяжелела. Я отошел ко сну, вновь гадая: как разыскать Брама?

56

Лукавый лунный свет

Прошло несколько циклов. Мы постепенно привыкли друг к другу. Лаки, до того выражавшаяся односложно, в разговоре со мной наконец сумела связать несколько слов. В основном задавала вопросы, однако о себе не сказала ничего, да я и не настаивал.

Нашли мы общий язык и с лаксинцем, включающий жесты и несколько слов из наречия торговцев. Он показал мне упражнения – все как на подбор медленные и тягучие, словно неторопливый водный поток. Сперва я решил, что таким образом он поддерживает себя в форме – все же возраст, – а потом понял: цель у его растяжек совсем иная.

Повторив за ним пару-тройку приемов, я почувствовал, как очистился мой рассудок, сделавшись вдруг спокойным и подвижным. Сворачивать ткань разума и удерживать образы на гранях восприятия стало гораздо легче. А еще мой ум научился переходить от одного образа к другому с невероятной быстротой. Часть сознания, которую здорово развила необходимость любой ценой выжить на улицах Кешума, постепенно уходила на второй план. Погружаясь в состояние ясного мышления, вызванное уроками лаксинца, я переставал беспокоиться о том, что происходит в реальном мире.

Просто предавался раздумьям, и мой разум оживлял мысли на гранях восприятия.

Мы с Ватином продолжили философские диспуты. Спрашивал он буквально обо всем на свете, а затем указывал на несоответствия в моей логике. Совершенно новая тренировка ума позволяла мне расширить понимание людей и явлений нашего мира. Я оценил результаты этих занятий уже много позже, когда начал представлять себе природу и механизмы плетений. Однако во время поездки в Ашрам наши споры казались утомительными, хотя и довольно забавными.

Порой мы обменивались не самыми обидными колкостями.

Не забывал я и о фехтовании – спасибо Ватину, выстругавшему для меня деревянный меч.

Перед сном помогал отцеплять лошадей от повозок, а затем практиковался с гранями восприятия. Ночью зажигал свечу и сосредотачивался на язычке пламени, как учил Маграб.

Само путешествие отныне проходило словно в тумане. Я всячески развивал способности, не зная, чем еще заняться, и ждал вечера, когда мы рассказывали истории.

Лаксинец, конечно, ничего толкового поведать нам не мог. Лаки после нескольких слов о Дланях больше помалкивала. Оставался Ватин, но те истории, что он знал, мне были давно известны. С другой стороны, всегда интересно послушать их в изложении нового человека.

У меня самого выступить не хватало духу.

Старые легенды имеют свойство успокаивать, особенно когда их слушаешь, а не рассказываешь. Пожалуй, такое впечатление производит любимое блюдо, которое подают несколько иначе. Вкус вроде тот же, удовольствие же каждый раз другое.

В тот вечер Ватин решил поделиться обрывком старого предания, и впоследствии оно надолго засело в моей памяти.

Я зажег свечу, укрепив ее в маленьком подсвечнике, и передвинул его так, чтобы свет падал на лицо Ватина.

– Это рассказ о самой прекрасной в мире молодой женщине и о юноше, который ходил за ней по пятам по белу свету, однако так и не смог отбить у солнца – ее первой и единственной любви. Юноша все знал, только не отставал от девушки. Говорят, он преследует свою любимую до сих пор, и по ночам порой можно услышать его зов. Крик раздается в небе – то ее имя. Правда, никто не может его ни расслышать, ни разобрать.

* * *

Случилось это в эпоху, когда не существовало ни королевств, ни замков. Первые люди, а затем и вторые, Рума, свободно странствовали по миру. Рума – певцы и сказители – каждый вопрос решали, обмениваясь мелодиями. А что же те, кто пришел вслед за Рума? Они трудились руками, умом и сердцем. Продолжали достраивать мир, доставшийся им от Брама. Первое время – без плетений, затем начали осваивать нужные формулы. Ашрама не было, так что каждый учился сам по себе.

Плетущие тогда еще не согласовали между собой негласные законы, которых следует придерживаться, так что нередко возникали споры, а то и насилие. Магия сотрясала горы, возникали новые ущелья, реки меняли русло. Ужасное время, нелегкое.

Демоны и темные сущности топтали землю, творя жуткие вещи.

Итак, наш герой по имени Колри решил, что жизнь без приключений скучна. Средства его были скудны, мечты – мелковаты. Хотелось ему изменить жизнь. Сперва собирался Колри стать плотником, как отец, жениться на местной красавице, однако и эти планы казались ему ничтожными. Обратил он свой взор на мир за пределами своей деревни и пустился в странствие в надежде, что обретет нечто большее.

Исходил он весь свет и как-то встретил у дороги голодного старика, кутавшегося в потрепанный плащ.

Присел Колри рядом, предложил старику пищу и воду. Спросил, чем еще ему можно помочь, оговорившись, что средства его ограниченны.

– Спасибо, юноша. Ты и так дал мне куда больше, чем иные прохожие. – Бродяга молитвенно сложил руки. – И все же есть одна просьба. Если выполнишь, я найду способ с тобой расплатиться.

Что мог предложить бездомный старец? Однако любопытство взяло верх.

– Чего же ты хотел попросить? За душой у меня почти ничего нет. Все, что имею, ношу с собой. Обувь моя протерлась до дыр, одежда сносилась. Нужно подумать, как раздобыть новый наряд. Пищи тоже немного – едва хватит добраться до следующей деревни, а то придется и голодать. Из ценного у меня – лишь посох.

Старик запахнулся еще плотнее.

– Ничего из твоих вещей мне не требуется. Нужен попутчик, человек, который меня защитит от невзгод, на плечо которого можно опереться. Похоже, ты послан ко мне всевышним, к тому же у тебя есть посох.

– Желаешь, чтобы я сопровождал тебя? – Как же, интересно, забрел старик в такую глушь без компаньона?.. – А что ты мне дашь взамен? – Колри помог бы человеку и без всякой платы, однако предложение было сделано, и юноша счел, что отказываться неразумно.

Глаза старца засветились, и произнес он два магических слова, сопроводив их мановением руки. Земля всколыхнулась, словно под ней прокатилась волна. Под стариком вдруг вырос холмик, поднял его вверх – так что Колри пришлось задрать голову, – а затем стремительно опустился.

Колри поймал старика и помог ему встать на ноги.

– Что это было?

Старик закашлялся и отряхнулся.

– Одно из плетений, которые придумал и оставил нам Брам. Увы, большей части формул я не знаю. Уж слишком их много – простому человеку все не осилить. Составишь мне компанию – кое-чему научу. Хотелось бы передать знания. Столько лет пытался овладеть мастерством плетения, а ведь умру – и уйдет мой опыт в могилу, ежели не найдется ученика, готового его перенять.

Долгую дорогу проделал Колри, ушел далеко от дома в поисках нового – и наконец нашел то, что ему требовалось.

Сила!

«То самое средство, что поможет изменить мир, а с ним – и мою жизнь, – обрадовался Колри. – Вот в чем мое призвание!» Припал он к ногам старика и назвал его своим риши.

Добрались они до ближайшего городка, потом до следующего. В пути они разговаривали, и спутник давал Колри уроки. Шли они за солнцем и луной и побывали в самых разных местах. Колри стал умелым плетущим и со временем превзошел учителя.

Ум его был юн, и искусство плетений он освоил быстро, еще до того, как вошел в возраст. Мастерски сворачивал он ткань разума своего в грани восприятия и мастерство с течением лет не утратил.

Куда бы он ни попал, везде ему предлагали работу, и денег у них со стариком было в достатке. Жили они благополучно, но в то же время ум их не успокоился. Колри гадал, что происходит в родных местах, которые он покинул столь давно, что начал их забывать. Впрочем, дом его более не прельщал – вырос из него Колри. Что такое дом? Нечто далекое и незначительное…

Стремился наш герой к великим знаниям и свершениям и много прикладывал сил, чтобы добиться цели. Вызывал на битву других плетущих, и их сражения меняли лицо мира. Брал деньги с жителей деревень, обороняя их от злодеев, и, поговаривают, едва не превратился в злодея сам. Участвовал в жестоких войнах, где бился за ту сторону, на чьей стороне, как ему казалось, была правда.

Однако на сердце у него становилось все тяжелее. Сколько бы он ни странствовал, сколько бы ни сражался, магия и власть занимали лишь часть его души, и царила в ней пустота. Так много путешествий и новых земель, а столь малое вместилище наполнить не удавалось…

«Что же делать?» – спрашивал себя Колри.

Как нередко случается, жизнь сама предложила ему ответ, хоть и не сразу понял его наш герой.

Как-то ночью, после долгой изматывающей битвы, вернулся он к своему риши, в их временный дом под звездами.

– Сегодня будет буря, риши.

– Все пройдет, и буря тоже – так бывает всегда. Утро явит нам новую красоту.

– Красоту?

– О да. Каждая сущность прекрасна, и поймет ее прелесть лишь тот, кто знает, куда смотреть. Буря, звезды, ночное небо и луна занимают в нашем мире такое же место, как восход солнца, облака и зеленые леса.

Колри не понял, что хочет сказать старик, и принялся силою плетений мастерить для них лачугу.

Потом разразилась буря. Колри нашел успокоение, прислушиваясь к грому и мягкому шелесту дождя. Похоже, мир услышал крик мятушегося сердца и дал ему ответ.

Как и предсказывал учитель, буря закончилась. Тучи разошлись, мир прекратил лить слезы. Появилось нечто, заполнившее вдруг образовавшуюся пустоту, и пробралось в потаенные уголки души Колри, и напитало ее.

То была поющая девушка. Песнь ее лилась словно поток серебра с бриллиантами – чистая и ясная, как луна в безоблачном небе. Голос незнакомки манил к себе Колри, проникая в глубины его сердца.

Колри вскочил со своего ложа:

– Не уходи, не смотри на нее… Не слушай!

– Но почему, риши?

Учитель взглянул на него, и в глазах его была боль:

– Она заставит тебя страдать, сразит любовью, а потом тебе станет совсем худо – ибо сердце твое разобьется.

Однако Колри жадно тянулся к неизведанному – будь то война или встретившееся по дороге королевство. Возгорелся в его душе пламень, и возжелал Колри любви.

– Ничего подобного не случится. Прошел я весь мир, не стоптав ноги. Изучил все плетения, какие мог, и грани моего разума несокрушимы. Выигрывал войны. Что может сделать с таким человеком любовь?

Терпелив был мудрый учитель. Заговорил он, однако слова его не задержались ни в ушах Колри, ни в голове:

– Любовь может сломать всякого мужчину. И тебя тоже, если не защитишь себя. Принадлежит сердце поющей девушки другому. Назначена она ему и следует за ним, а он – за ней. Не суждено им встретиться, потому и появилась она на твоем пути. И все же однажды пересекутся их дорожки, и обнимутся они, и наступит полночь, в которой пустятся они в странствие. До того времени будет девушка с нами, но никогда не станет твоей.

Не послушал учителя Колри, о чем жалеет до сих пор, – во всяком случае, так говорится в истории.

Вышел он из хижины и увидел девушку.

Сияла она серебристым лунным светом, блестели ее волосы – черные, как ночное небо. Глаза сверкали звездами. Не было на ней одежд, и тело ее повторяло прекрасные формы мира. Над землей парила ее песнь – ясная и чарующая. Замер Колри, когда обратила она на него взгляд. Сжалось его сердце.

– О… Не знала, что меня слушают. Прости. – Голос ее был мягким, словно шуршащий в листве утренний ветерок.

– Нет, это ты меня прости, – опомнился Колри. – Не хотел тебя напугать, прервать песнь.

Улыбнулась она и ничего не ответила.

Колри изведал любовь, хоть и не умел дать названия охватившему его чувству. Сердце его билось так, как не билось во времена сражений и странствий, штормов и дождей. Словно выросло оно и застучало небывалым стуком. Ему стало и жарко, и холодно – подобных ощущений не испытывал он никогда. Вновь осознал он, сколь пуста его душа, и задумался: что может вместить гулкая пустота?

– Меня зовут Колри.

– Знаю, – улыбнулась девушка. – Следила за вашими странствиями. Слышала зов в ночи, когда ты думал, что никто тебе не внимает. Чувствовала гнев и боль зовущего. И видела пустоту в твоем сердце.

Колри шагнул к ней, а она сделала шаг назад.

– Потому ты и появилась?

Девушка молча улыбнулась.

– Если ищешь ты горячее сердце – оно твое, возьми его! – Разорвал Колри ворот рубахи, обнажив грудь.

– Взять могу, но утром ты вернешься к своей жизни, а я – к своей. Такова суть вещей. Любовь, прожившая ночь, наутро умирает.

Колри не желал ничего слушать. Они снова сделали шаг – он вперед, а девушка назад.

– Всю свою жизнь искал я нечто неведомое – и всю жизнь терпел неудачи. Теперь же нашел. Прав ли я?

Девушка опечалилась:

– Следуй за мной, ищи меня – и когда-нибудь поймешь. Только не сегодня…

Похолодело сердце Колри, однако отогнал он тревогу, и согрела его сердце надежда. Решил он, что выполнит волю девушки.

– Всю жизнь буду идти за тобой, искать тебя, и когда-нибудь мы встретимся вновь.

– А сегодня? – снова улыбнулась девушка, но не было в ее глазах тепла.

– Что могу я сделать, чем удержать тебя? Как услышать хоть еще одну песнь?

– Просто попроси. Я спою, однако взамен споешь и ты.

И запела она, и просветлело на душе у Колри. И он подарил девушке песнь, полную боли и одиночества. И звучал в ней зов желания познать то, что каждый раз ускользало.

Замолчал Колри, и попрощалась с ним девушка.

– О, подожди… Как зовут тебя?

– Чаанди. Запомни мое имя и пропой его, когда встретишь меня еще раз.

– Пропою, – пообещал Колри, и девушка исчезла.

И вновь поселилась в его сердце буря, и ответил мир ему ураганом. Вернулся Колри в хижину к старику. Лишь теперь понял он, о чем предупреждал риши, а со временем откроет в его словах новый смысл.

* * *

История закончилась. Все сидели, затаив дыхание.

Тишину нарушила Лаки:

– Нашел ли он снова Чаанди? Ответила ли она на его чувства?

Ватин печально улыбнулся:

– Легенда говорит, что любовь на самом деле познал лишь один из них. И все же Колри продолжает искать девушку. Он до сих пор призывает Чаанди и поет песнь, которую способна услышать лишь она. Сердце Колри разбито навек, однако его надежда жива.

Взошла луна. На небе не было ни облачка, и свет ее лился ровным потоком.

Ватин откинулся на спину и задрал голову.

И тут с моей свечой произошло нечто странное. Ее огонек смешался с лунным сиянием. Пляшущий желто-оранжевый язык пламени стер из глаз рассказчика унылую серость, заставив их светиться золотым блеском. Ватин вдруг словно похудел и, покрывшись белоснежной сединой, напомнил мне волка. Впрочем, странное видение быстро пропало.

Небо заволокло тучами, и луна скрылась за их плотной пеленой.

Что ж, подходящая погодка для подобной истории…

Грянул гром. Разразилась буря. Моя свеча мигнула, и Ватин вновь превратился в серого усталого путника, каким был с начала нашего путешествия. Желтый огонь из его зрачков исчез.

57

Прибытие

После той памятной ночи Ватин больше историй не рассказывал, а я не решался его попросить. Дальше он хранил угрюмое молчание, ощутимо давившее на каждого в нашей повозке.

Я проводил время, болтая с Ясимом, и тот поведал мне о местах, где ему довелось побывать во время поездок по Золотому Пути. Говорил он о деревнях, городах и королевствах, через которые проезжал. Столько путешествовал, а пределов Империи Мутри не покинул ни разу – мне это показалось странным.

А что я должен был думать? Ясим – человек со средствами и с желанием странствовать. В общем-то, он мог поехать куда угодно. Работники есть, повозки имеются, умения выживать в дальних походах – хоть отбавляй. И все же он колесил лишь по одной Империи, хотя впереди расстилался целый мир. Интересно, почему?

Потом я вспомнил себя, каким был лишь несколько циклов назад. Мальчиком, чувствовавшим себя в безопасности в пределах крепостных стен Абхара и улиц Кешума. Разве меня удерживали там силой? Однако я не желал уходить из знакомых мест – то ли страшился неведомого, то ли стремился сохранить достигнутое. Сложно сказать. Наверное, просто прирос к прежней жизни, пустил корни.

Видимо, нечто подобное происходило и с Ясимом. Я не мог его винить. Порой его жизнь была трудна – и все равно знакома и уютна. Наверное, даже довольно разнообразна – этого ведь достаточно, чтобы не заскучать. Дороги он помнил прекрасно, водил знакомство с людьми в разных концах Империи. Ясим всегда мог сказать, где и когда лучше остановиться, где его встретят приветливо. Знал, куда стоит поехать, куда нет и как при необходимости заработать монету-другую.

На самом деле в его жизни мало что менялось. Разные попутчики, разные истории… То дождь, то солнце. Порой Ясим выторговывал редкую вещицу или находил совершенный пустяк, который тем не менее его манил. Он объяснял, что подобные маленькие безделушки могут стать настоящим сокровищем для человека, обладающего воображением.

– Расскажи про Ашрам. Какой он?

Ватин мне на этот вопрос не ответил, и я рассчитывал, что хозяин каравана окажется более многословным.

– Хм… Во-первых, там холодно. Находится он в Угале, высоко в горах, где тепло не бывает даже летом. Конечно, и на вершинах снега тают, однако никогда не сходят полностью, потому и воздух не прогревается. Там, наверху, студеная белизна, если тебе это о чем-то говорит. Впрочем, вряд ли ты бывал в подобных местах.

Тут он попал в точку. Разумеется, не бывал.

Взглянув на меня, Ясим кивнул:

– Вот как раз и посмотришь. Не помешало бы тебе обзавестись теплой одеждой. Нет, не думай – в Ашраме красиво. Чистота и покой… Трудно найти подходящие слова. Воздух особенный, еда вкусная, хоть и подают ее слишком горячей, на мой взгляд. С другой стороны, иначе там нельзя.

Я не перебивал, впитывал его слова, и воображение мое работало на полную катушку. Так или иначе, рассказы Ясима скрашивали последнюю, самую нудную часть путешествия.

Мои запасы еды истощились почти цикл назад. Чем еще заняться, когда скучно? Сидишь да жуешь. К счастью, Ясим и его жена кормили нас вполне пристойно. Всяко лучше, чем маленькая Кайя. Не хочу сказать, что она пренебрегала готовкой или не тревожилась о воробьях, просто караванщики делали это несколько иначе.

Готовили они вместе, пересмеиваясь и улыбаясь друг другу, и находили удовольствие в заботе о тех, кто заплатил им за дорогу. Им это и в самом деле нравилось. Я до сих пор думаю, что искорки, мелькавшие в их глазах, согревали нашу пищу.

– Будем на месте еще до темноты, Ари. – Ясим никогда не прибегал к уважительным или уменьшительным формам. Однажды он признался, что не видит в том никакого смысла. Бесполезные приставки к именам ничего не говорят о человеке, с которым разговариваешь, считал он.

Цену человеку определяет его поведение в дороге, когда путник находится вдали от тех, кто будет величать его пышными именами и титулами. Как поведет он себя в походе, где все равны, в местах, где нет привычных удобств?

– Мы доедем прямо до Ашрама?

Я втайне надеялся, что доберусь в повозке Ясима до самого конца. Конечно, имея в кармане золотой, я мог бы найти себе ночлег, и все же мысль о том, что придется разменять его сразу после приезда, меня страшила.

– Нет, – покачал головой Ясим. – Мы с Тайей останемся в круге торговцев на въезде в город. Угал – королевство небольшое, но уважаемое. История у него богатая. И Гал – городок маленький, однако деньги через него текут рекой. В этом смысле большие города ему в подметки не годятся. Может, Абхар и считается государством богатым, однако есть места, где деньги гораздо чаще переходят из рук в руки. Именно там можно сколотить какое-никакое состояние, так что для меня работа начнется сразу, как только мы пересечем границу.

Я кивнул, пытаясь скрыть разочарование.

– От окраины города до Ашрама не очень далеко. Время осмотреться у тебя будет. Заблудиться там непросто. Таверн, чтобы покушать и отдохнуть, – пруд пруди. Хорошо перекусить в Гале можно едва ли не на каждой улице.

Ясим продолжал перечислять различные возможности, а у меня даже не хватило сил изобразить притворную улыбку.

Наверное, кого-то удививила бы моя тревога – ведь с такими деньгами мне в Гале точно не пришлось бы бедствовать. Однако человек, всю жизнь довольствовавшийся малым, получив хорошие деньги, будет держаться за них до последнего. Так спокойнее. Даже привыкнув к богатству, ты все равно не забудешь, что когда-то не имел ни гроша. Память остается с тобой навсегда, и страх, забившись внутрь, никуда не уходит. Один золотой, книга и одежка – вот и все состояние, с которым я вступал в чужой город.

Мог ли я забрать из казны воробьев больше? Разумеется.

Но вина и страх – сочетание гремучее, истощающее наш разум кучей вопросов. Вдруг несколько изъятых золотых заставили бы воробьев испытать такую же тревогу? Я настолько переживал за товарищей, что совершенно забыл о собственных потребностях.

Знаю, что возможный собеседник сочтет мои угрызения совести глупыми, однако приходилось ли ему каждый день думать о том, когда и на какие шиши удастся перекусить? Испытывал ли он муки голода? Человек, знакомый с нищетой, отличает один день от другого не по событиям и не по датам, а по тому, насколько его терзал голод.

К концу своего пребывания в воробьиной колонии мне удалось создать для друзей хороший запас прочности. Однако было время, когда ели мы не всякий день. Кто-то пропускал обед или ужин, потому что проводил долгие часы на улицах, пытаясь принести домой как можно больший улов. Кто-то чувствовал недомогание, кто-то настолько выматывался, что просто не мог выйти к столу, а все, что готовила маленькая Кайя, сметалось подчистую. Пропустишь прием пищи – жди следующего. Да и трапезы наши – не в упрек маленькой Кайе – трудно было назвать полноценной едой. Нет, конечно, она делала все возможное из того, что имелось в доме, порой даже старалась угостить нас чем-нибудь вкусненьким.

Я многословен, ибо стараюсь объяснить, что мне нередко доводилось голодать, пока колонию возглавлял Митху, и в прошлое возвращаться совсем не хотелось.

Видимо, Ясим заметил мой невольный страх и, как бывалый, повидавший многое путешественник, сразу понял, что к чему.

– Тебе здесь некуда податься, Ари? – положил он руку мне на плечо.

Я напрягся – и тут же расслабился:

– Некуда. Об Ашраме только слышал, а мест этих совсем не знаю. И расспросить никого не удосужился.

Ясим, покачав головой, замолчал, задумался. Солнце повисло над самой макушкой, когда он наконец заговорил:

– Пока можешь остаться с нами. Тайя возражать не станет. Будешь помогать, когда нужно, зато ночлег в тепле и стол тебе обеспечены. Утром двинешься в свой Ашрам. Мы тебя туда довезти не сможем – мои дела куда лучше идут в кругу торговцев, а наверху, на морозце, мне делать нечего. Джи-а?

– Джи, – с облегчением выдохнул я.

* * *

Как и обещал Ясим, в Гал мы приехали еще до вечера. Впрочем, небо уже потихоньку темнело, приобретая оттенок присыпанного пеплом сапфира.

Город предстал передо мной таким, как его описал Ясим. Кожу пощипывало от холода, и я возблагодарил бога, что приобрел плащ. Крепостных стен, окружавших Абхар, тут не наблюдалось. Еще меня поразили свободные пространства.

В Кешуме было не протолкнуться, и это мягко сказано. От избытка народа он прямо-таки трещал по швам – вот-вот лопнет, и неудивительно: Абхар расположился в самом сердце Империи Мутри и, соответственно, Золотого Пути. А Кешум находился в центре Абхара, на перекрестке торговых путей. Здания в нем стояли тесно, иногда соприкасаясь стенами, и между ними едва-едва помещались узенькие переулки. Люди шли по улицам плотным строем, плечом к плечу, так что беспризорники были обречены стать воришками.

Именно поэтому первый взгляд на Гал меня ошеломил. Дома стоят на отдалении друг от друга – как такое может быть? Некоторые даже огорожены! Наклонные скаты крыш кверху заострялись наподобие конуса, и я не сразу понял, зачем нужна подобная конструкция.

Потом дошло: при непогоде – снеге или, допустим, дожде – лучше не придумаешь.

Город светился, и это тоже было для меня непривычно. Улицы и далекие горы словно накрыла белая простыня. Снег лежал повсюду, кроме круга торговцев, где мы остановились. Чистейшая белизна заставляла сиять любую поверхность – и мостовые, и выкрашенные в разные цвета стены домов.

На крышах я приметил печные трубы, из которых поднимался серый дым, затем растворявшийся в высоком небе. Странное зрелище!

– Вот то самое место, куда ты так стремился!

Ясим потрепал меня по волосам и указал на далекую точку в прозрачной белизне.

Я посмотрел вдаль. За границами города поднималась горная гряда. На самой ее вершине сияли золотые шпили – наподобие тех, что в городе, только гораздо выше. Поднимались они с ярко-голубых, напоминавших драгоценные камни, и темно-красных, походивших на замерзшую кровь, скатов. Последние лучи холодного солнца упали на крыши и засияли над Галом.

С тех пор я повидал немало – богов и чудовищ, демонов и магических существ, – однако воспоминание о первом взгляде на Ашрам осталось со мной навсегда.

Я испытал тогда ощущение, что давно позабытые мечты возрождаются вновь. Далекий Ашрам уже был виден невооруженным глазом, и я могу сказать, что рассматривать сказочное место, о котором столько слышал, – это нечто неповторимое.

– Они возвели свой храм на горе и внутри горы. Только не спрашивай, как им удалось. Если попадешь туда – тоже не спрашивай. – Ясим вдруг помрачнел и заговорил таким голосом, словно съел лимон: – Брам да и любой из богов, взирающих на нас с небес, не дадут соврать: я и сам всю голову сломал. Как сумасшедшие волшебники выстроили подобную обитель? Они не ответят. Один дурачок мне сказал: «Самый обычный дом. Подумаешь, находится на горе. Что тут необычного?» Представляешь?

Не позволив мне промолвить ни слова, он продолжил:

– Разве не проще творить магию и продавать свои изделия на юге? По мне – гораздо удобнее. – Ясим расплылся в улыбке: – И мой кошель наполнялся бы без особых хлопот.

Я тоже улыбнулся. На душе потеплело – все-таки до Ашрама рукой подать. Внутренний голос советовал соскочить с повозки и бежать, покуда не доберусь до дверей школы волшебства. Не терпелось начать новую жизнь, освоить древние плетения. Если бы не рука Ясима, вовремя встряхнувшая меня за плечо:

– Ну что… Найдем подходящее местечко для наших повозок да разгрузимся? Джи? А потом – ужин для тебя и для тех, кто желает утолить голод. На ночь остаешься у нас, не забудь!

В напоминаниях я не нуждался и проворно соскочил на землю, едва лошади замедлили шаг.

– О мальчик! Уже готов? Мы ведь даже не остановились…

– Готов, – пропыхтел я, догоняя караван.

Внутри закряхтел Ватин – перегнулся через борт повозки, мигая сонными глазами, как обычно делал с восходом солнца.

– Мудр тот, кто позволяет старшим поспать подольше.

– Хватит спать, шестая свеча догорает! Скоро зажгут седьмую, если небо не врет.

Ватин сердито взглянул на меня, затем на солнце.

– Мудр тот, кто, посмотрев на небо, скажет: что одному человеку полдень, другому – раннее утро.

– Кто-то сочтет подобного мудреца лентяем, – буркнул я, ответив вызывающим взглядом.

Ватин вскочил на ноги и покачнулся, забыв, где находится. Повозку тряхнуло, и мой философ едва не вывалился на землю.

– Мудр тот, кто знает: не следует вступать в спор с малолетними самонадеянными глупцами.

– Жаль, что я не мудрец и о подобных правилах не слышал. – Я изобразил поклон, грациозно отведя руку в сторону, и схватился за голову, по которой безжалостно щелкнул какой-то маленький предмет: – Ой! – У моих ног лежала неочищенная фисташка размером с ноготь большого пальца. – А что говорят про мудреца, склонного кидаться в детей орехами?

– Увы, не припомню, – ухмыльнулся Ватин.

Наигранное брюзжание попутчика меня нисколько не удивило: в дороге мы не раз вступали с ним в шутливые перепалки. Как правило, они случались, когда моему новому другу приходила охота поворчать, особенно если его вырывали из сладкого сна.

Повернувшись лицом к горной гряде, Ватин прищурился:

– А! Так мы на месте! Не мог дождаться, когда вернусь и снова заморочу голову старым дуракам.

Вряд ли риши Ашрама с таким же нетерпением ждали приезда надоедливого философа, а уж его заумных бесед – и подавно.

– Оп, вот и местечко для нашего каравана! – провозгласил Ясим, ткнув пальцем в сторону свободного пятачка в кругу торговцев. – Баклуши не бьем, помогаем разгружаться! Ари, подсоби ребятам. Смотри не роняй товар, чтоб ни зернышка на землю не упало. С мешками и коробками обращаемся бережно, и не поцарапай борта моих повозок! Джи?

Я кивнул – все равно ответа в шуме и гаме, царившем в круге торговцев, никто не услышал бы.

Мы остановились, и началась нудная, изнурительная работа. Пришлось снимать с повозок многочисленные ящики и короба; тут уж было не до разговоров. Присматривала за разгрузкой Тайя, как всегда сдержанная и терпеливая. Уставшим она с улыбкой подносила воды и время от времени перекидывала на работу полегче, позволяя немного передохнуть.

Ясим наблюдал за процессом, попутно продавая желающим дровишки, успевал подсчитывать выручку и сортировать выгружаемый товар.

– Все, закончили! Сейчас пристрою лошадей, а потом – отдых и ужин.

58

Торг

С утра я попрощался с теми, с кем проделал долгий путь. Людей в нашем лагере осталось не так много: возниц Ясим нанимал по большей части временных, и многие разбрелись в поисках другой работы. Лаксинец ушел еще до рассвета, сказав, что планирует перевалить через горы с первым же попутным караваном – там уже начинались земли Лаксины. Ватин исчез, не соизволив попрощаться.

Меня это задело – все же столько времени провели вместе. Впрочем, наивно было думать, что он намерен прохлаждаться: наверняка его, как и меня, ждали неотложные дела.

Мы остались вдвоем с Лаки. Напялив на себя всю имеющуюся одежду, мы с ужасом поняли, что к Галу подготовились из рук вон плохо.

В дорогу пустились вместе, взявшись за руки и зябко поеживаясь под ледяным ветром, коварно задувавшим в каждую прореху.

– Наверное, в таком наряде я в горы не поднимусь, – пробормотала девочка, поглядывая на золотые шпили Ашрама.

– Так тебе тоже туда? – встрепенулся я, забыв о холоде.

– Надо кое-что там забрать, а потом – домой, – кивнула она.

Я упал духом. Конечно, мы не слишком близко познакомились, и все же у меня мелькнул лучик надежды, что Лаки тоже намерена поступить на учебу. Хоть одно знакомое лицо…

Снова, как и в Кешуме, я расставался с людьми, с которыми провел вместе немало времени.

– А что забрать? И где твой дом?

Я ускорил шаг. Надо найти ближайшую лавочку с теплой одеждой. Мешок оттягивал плечо, словно там лежал большой камень, хотя на самом деле стал куда легче, чем в начале путешествия. Должно быть, сказывалась усталость после трудной дороги, да и до цели было еще неблизко – это тоже угнетало. Хорошо хоть купил посох у того торговца – выручал он здорово.

Лаки оделась тоже легко, и в дорожном мешке у нее ничего теплого не было.

– Ампур. Там мой дом, – указала она на восток.

Ответила девочка лишь на один из вопросов, и настаивать я не стал – если Лаки говорить не желает, из нее слова не вытянешь.

– Замерзла?

Ответ напрашивался, однако идти нам было порядком, путь предстоял неблизкий, и неловкое молчание меня угнетало.

– Немного. Потом тело онемеет и холод уже не будет так ощущаться.

Ее теория казалась небезопасной.

– Давай посмотрим, как тебя утеплить.

Плащ меня не слишком грел, и все же лучше такая одежда, чем вообще никакой – ведь у девочки и того не было.

На углу показалась лавочка суконщика, ничем не отличавшаяся от своих собратьев по Галу: такая же приземистая, круглая, со шпилем на крыше. Открыв дверь в торговый зал, мы тут же забыли о холоде, хотя лицо, руки и ноги покалывало малюсенькими иголочками. В лавке, весело потрескивая дровами, пылал очаг, и маленькое помещение наполняло ласковое тепло.

Уходить не хотелось.

Прилавок ломился от рулонов шерсти и плотных тканей самых разных цветов. С другой стороны зала висели наглухо застегивающиеся мантии и шерстяные зимние накидки. Разнообразием расцветок готовая одежда, в отличие от тканей, не отличалась.

– Вам нужно что-нибудь потеплее, – подал голос суконщик.

На вид лет ему было не меньше сорока, хотя на внешности наверняка сказывался суровый климат: кожа смуглая и все же местами покрытая красными пятнами – видимо, от мороза. Щеки толстые, хотя телосложение худощавое, на голове – шерстяная шапка с длинными, спадающими на уши лоскутами, подбитыми с внутренней стороны шерстью.

– Мы собираемся в горы, и… – кивнул я и примолк.

Интересно, какая там, наверху, температура? Что за местность? В горах мне бывать не доводилось. Лавочник вполне мог воспользоваться моей неосведомленностью – в Кешуме неопытных покупателей обманывали без зазрения совести.

Мужчина поджал губы и, глянув на Лаки, нахмурился:

– Надолго идете?

– Надолго. Нам придется утеплиться с головы до ног.

– Это уж точно. – Он окинул взглядом торговый зал. – Меховые мантии – две штуки. А еще лучше – по две на каждого. Наверху ужасно холодно. По две пары носков. Шерсть отличная, так что ноги даже вспотеют; стало быть, нужна смена. Не помешают и хорошие длинные шарфы – обмотаетесь и прикроете рты, так к груди будет поступать теплый воздух. Потребуются палки…

Я показал свой посох, и торговец вздохнул:

– Хм… Значит, шапки – уши замерзают быстро, а лоб еще быстрее. Мороз в горах такой, что мысли сковывает льдом и в холодную голову лезут всякие глупости, от которых запросто можно сыграть в ящик. Советую специальные жестяные банки для горячего бульона, без горячей пищи точно не обойдетесь. – Оживившись, он зачастил: – Бульон, острый нож, точильный камень, шерстяная палатка, если придется сделать привал.

Шапки, шарфы, носки – вещи полезные, а вот дальше лавочник оседлал своего конька и, рассчитывая, что попал на городских недоумков, пытался всучить нам что попало.

– А сколько…

– Шесть серебряных монет.

– Пепел и вымя Брама… – поперхнулся я. – Ты все-таки продаешь шерсть и мех, а не шелка.

Лавочник пожал плечами, словно не видел разницы:

– Если кому-то здесь и потребуется шелк, у него будет своя цена. Давайте шелка оставим полуголым глупцам с юга, которые бесстыдно выставляют свое тело напоказ. Если вы намерены отправиться в горы в хлопковых и шелковых одежонках – валяйте.

Я заскрипел зубами, однако Лаки тихонько сжала мою руку, и вспышка гнева прошла. Лавочник назначил цену за все скопом, только половина из предложенного им барахла нам не требовалась.

– Сколько из всего этого стоит одежда?

Он взглянул на меня с негодованием и надменно ответил:

– Две серебряные монеты.

Я прищурился, но обжигать его взглядом не стал. Негодяй запросил девяносто шесть железных бунов за одежду! Знал, что нам некуда деваться…

Стоит шагнуть в болото, и к тебе тут же присосутся пиявки. Странно, но я немного успокоился. Люди одинаковы – что в Гале, что в Кешуме. Подобных этому лавочнику рвачей я видел не раз и знал, как с ними обращаться. А раз так – выжить можно и здесь, и пусть лавочник сколько угодно считает, что держит меня на крючке.

Я прекрасно понимал: золотой придется разменять рано или поздно, хотя подобная перспектива и внушала мне внутренний трепет.

– Два буна, – неожиданно для самого себя выпалил я.

Лавочник закатил глаза и отвернулся, презрительно махнув рукой в шерстяной варежке:

– Выметайтесь. Я человек занятой и тратить на вас время не собираюсь.

А лавочка-то пуста, толпа к суконщику не ломится…

– Похоже, времени у тебя как раз навалом. Где же твои покупатели?

Он резко обернулся и свирепо на меня взглянул, однако я и глазом не моргнул.

– Не люблю, когда меня держат за глупца только потому, что я молод. Мы в Кешуме кое-что знаем о цене денег и о торговле. – Разумеется, опытным знатоком я не был и все же чувствовал, когда меня пытаются надуть. – Почему-то не вижу очереди из желающих потратить здесь серебро.

Лавочник отвел взгляд:

– Люди тратят ровно столько, сколько стоят необходимые им вещи.

– Вот именно, – кивнул я и указал на вешалку с меховыми мантиями.

Похоже, вещички вполне достойные, без них нам придется туго, однако двух серебряных монет они точно не стоили.

– У тебя с денежками-то не слишком, а? – вновь проявил интерес лавочник.

Уязвил так уязвил… Ладно. Я нехотя кивнул.

– Что ж, понимаю. Серебро и для взрослого мужчины – целое состояние, а уж для мальчика…

Я терпеливо снес и «мальчика».

– Ты не местный. Приехал с караваном – стало быть, звонкую монету нашел.

И тут в точку.

– Ну, может, шерсть и мех – самые обычные товары для Гала, и все же такая одежда недешева. Продается она неплохо, ведь через наши места проходит немало странников. Делай со мной что хочешь, но честная цена для этих мантий – точно не два буна.

Я облегченно выдохнул.

– Значит, больше у тебя в карманах ничего не завалялось?

Лгать с золотым в кошеле глупо: как ни крути, вытащить его придется.

– Почему же? Другое дело, что деньги следует считать. Я здесь надолго – значит, придется тратиться на еду, на ночлег, да мало ли на что… Если меня не пытаются надуть, я всегда готов уплатить справедливую цену.

Пришлось подпустить в голос толику дружелюбия, и лавочник кивнул:

– Тогда с тебя одна серебряная монета. Ты ведь понимаешь, что две пары одежек на брата дешево стоить не могут? Это тебе не вшивый хлопок, который износится за один сезон, и не холстина, которая защитит от песка и пыли, но не согреет в мороз.

Он устало опустил уголки губ и грустно взглянул на нас с Лаки. Похоже, на этот раз обошлось без вранья; видать, торговаться дальше и впрямь неуместно.

– По рукам, и спасибо тебе.

Раздражение, придававшее мне сил, незаметно улетучилось, и я, расслабившись, тяжело оперся на посох. С другой стороны меня поддержала Лаки.

Необходимость совершить дорогую покупку меня встревожила. Если так пойдет и дальше, деньги утекут, не успеешь оглянуться.

Достав золотой, я протянул его суконщику.

Тот подставил ладонь, еще не разглядев, какого достоинства монету ему предложили. Затем замер, покрутил золотой между пальцами, изучил его с обеих сторон и посмотрел мне в глаза:

– Что же получается? Вот стоит мальчик в старом плаще и заштопанной хламиде, не сумевший подготовиться к нашим погодам, и вдруг он вручает мне золотую монету. Вроде этот мальчик говорил, что у него туго с деньгами?

Врать смысла не было, выкладывать всю подноготную – тоже.

– Я стащил золотой у шайки воров, а до того украл его у короля торговцев с Золотого Пути. Больше у меня за душой ничего нет, поэтому прошу тебя отсчитать на сдачу двадцать три серебряные монеты.

Говорил я ровно и спокойно.

Лавочник воззрился на золотой так, словно опасался, что тот его укусит.

– Кровь Брама, мальчик… Похоже, с тобой не заскучаешь.

– Ты о моем прошлом? – ухмыльнулся я. – Да нет, ничего особенного.

– Тратить-то золото хорошо, хоть свое, хоть краденое, да только мне не хочется лишиться головы, если сюда заявятся люди обворованного короля торговцев.

– Не заявятся. Я сделал все, чтобы никто ничего искать не захотел.

Лавочник покосился на меня, гадая, что означают мои слова, однако я не стал вдаваться в подробности.

– Ну что ж, так тому и быть.

Он вернулся со сдачей и провел нас в примерочную.

Начало первого дня в Гале в итоге выдалось не самым плохим. Увы, будущее показало, что с недоброжелательным отношением мне придется столкнуться еще не раз.

59

Отказ

Подъем в гору занял у нас все утро и часть холодного блеклого дня. Дорога шла по вырубленным в скале ступеням.

Я с тоской вспомнил о горячем бульоне и специальной жестяной банке, которые предлагал лавочник, и, подавив сожаление, зашагал по лестнице, поддерживая Лаки.

Мне говорили о тысяче ступеней. По правде говоря, тысяча была не одна. К тому часу, когда мы взобрались на самый верх, я успел горько пожалеть о своем легковерии. Разрывающиеся легкие заставляли думать, что говорить я не смогу еще долго – может, целый день. Дыхания не хватит.

Ворот на входе в Ашрам не было, а стены из тяжелого серого камня тянулись неровной линией вдоль вершины горы. Пройдя сквозь проем, мы зашагали по просторному, непривычно чистому двору. И зачем столько места? Пожалуй, больше, чем в Гале. Что с ним делать?

Заботливая рука счистила снег с дорожек, и теперь мы шли то по каменным плитам, то по мерзлой земле. Высаженные правильными кругами деревья цвели, несмотря на жуткую холодину. Цвет их листвы напомнил мне кровь и огонь, окрасившие ту ночь, которую я никак не мог забыть.

Мимо нас прошел человек лет двадцати и остановился, заметив мою отвалившуюся челюсть.

Волосы незнакомца были сбриты напрочь, из-за чего его уши казались огромными. Многослойная серая мантия спадала до самых щиколоток, но меховой подкладки я не приметил.

– Привет! Не припомню, чтобы раньше видел вас в Ашраме.

– Я новенький. То есть надеюсь стать новеньким. Меня зовут Ари.

– Я – Лаки, – прижала ладонь к груди моя спутница, слегка склонив голову. – Мне нужно увидеть вийяка, если можно.

– Я вас провожу, – кивнул парень. – Меня зовут Кайя.

Он положил руку на спину Лаки и подтолкнул ее вперед:

– Нам сюда. – Кайя оглянулся и спросил: – Так ты хочешь поступить в Ашрам?

– Ну да.

Он кивнул, прислушиваясь к своим мыслям, и ускорил шаг, направляясь к двойным дверям в одном из задний.

– Поторапливаемся. Сейчас как раз идет прием новичков. Быстрее, быстрее!

Я в понуканиях не нуждался – поспешал за нашим проводником что было сил, забыв о боли в промерзших натруженных ногах. Хорошенько толкнул двери плечом и влетел внутрь. Створки ударились о стену. Разумеется, так грубо я врываться в учебный корпус не собирался, но уж больно тяжелым выглядело дверное полотно.

Маленькое помещение освещалось несколькими свечками, стоящими вокруг полукруглого стола с каменной столешницей. За столом сидел еще один парень – должно быть, всего на несколько лет меня старше, – коротко подстриженный, аккуратно причесанный и чисто выбритый. На щеках его цвел мальчишеский румянец. Ясные золотистые глаза задержались на моем лице:

– Попробуй еще раз.

– А? – растерялся я.

Он махнул рукой в сторону входа; широкая манжета просторного рукава взметнулась и опала.

– Попробуй войти снова. Можешь толкнуть дверь еще сильнее? Глядишь, тебе удастся поразить наших учителей, а иначе тебя в этой партии не примут.

– Ой, извини, – смутился я. Надо же, вломился, как дикий бык… – Показалось, что дверь тяжелая и просто так ее не откроешь, вот я и…

– Желаешь поступить в Ашрам? Хотел поспеть в последнюю минуту? Поздно, они уже заканчивают прием. Понимаю, как тебе не терпится. Ты не первый – эти двери все берут штурмом. – Он закатил глаза, затем снова уставился на меня: – Ну кто тебе посоветовал влетать сюда с разбегу?

Я нахмурился, припоминая имя моего проводника:

– Кайя…

Парень выдохнул и вальяжно развалился на стуле:

– Хм… Все корчит из себя невозмутимого монаха?

Я не сразу понял, что он хотел сказать, однако, подумав, сообразил: на монаха Кайя и вправду походил здорово.

– Ай-яй-яй… Занялся бы он чем-нибудь полезным, вместо того чтобы заставлять новичков ломать двери.

Парень поднялся, обошел стол и указал на выложенный светлым камнем коридор, освещенный пылающим в напольных светильниках огнем.

– Иди до конца, никуда не сворачивай – и упрешься прямо в комнату, где проводят вступительные испытания. Постучись, и риши тебя пригласят, как только освободятся. Изложишь свою просьбу, скажешь, какие мастерские желаешь посещать и кто твой рекомендатель. – Золотоглазый лениво махнул рукой, словно устав повторять одно и то же. – Они проверят, что ты умеешь, ну и так далее. Все, иди.

– Тебе что, не терпится снова усесться и продолжить плевать в потолок? – Честное слово, первый раз в жизни видел такого ленивца.

Парень вернулся за стол, сел и забросил ноги прямо на столешницу.

– Мне не терпится отделаться от назойливого новичка. Примут тебя – хорошо, откажут – тоже неплохо. Я посижу. Все не на занятии – голову ломать не надо, пожертвования выпрашивать не надо, мозги забивать всякими глупостями не надо. А так, глядишь, мимо какая-нибудь хорошенькая девушка пройдет. Сегодня с этим не слишком везет, правда, – раздраженно буркнул он, окинув меня разочарованным взглядом.

Сердито глянув в его сторону, я двинулся по коридору. И это ученик Ашрама? Не думал я, что они предпочитают бездельничать и отлынивать от занятий. Зачем тогда проделывать столь длинную дорогу, зачем поступать? Чтобы потом на все плюнуть?

Я прошел половину пути до нужной комнаты, и внешний вид коридора резко изменился. Светло-серый камень стены уступил место гладкому блестящему дереву, со стен свисали красивые гобелены. Разумного объяснения подобной перемены мне в голову не пришло.

Добравшись до экзаменационной, я постучался.

Изнутри не донеслось ни звука – лишь по коридору прокатилось гулкое эхо.

Чуть выждав, я хорошенько ударил в дверь основанием ладони.

– Входите!

Я подсознательно ожидал какого-нибудь зловещего ответа – однако приглашение как приглашение.

Комната была отделана незнакомым мне темным, почти черным камнем. Впрочем, «черный» – не то слово. Названия цвету я подобрать не мог. Стены словно втягивали в себя свет. Что ж это за порода, интересно? А вот таких ярких свечей я, пожалуй, еще не видывал. Каждая из них создавала вокруг себя большое светлое пятно – даже факелам такое не под силу. Будто маленькие солнца, честное слово.

Обстановкой комната похвастать не могла – лишь в центре стоял большой, причудливо изогнутый стол из того же странного камня. За ним восседало восемь человек – наверняка риши. Хотя нет, за столом сидело лишь семеро, а восьмой, скрестив ноги, устроился на мягкой подушке прямо на столешнице. Смотрел он куда угодно, только не на меня и не на своих товарищей.

– Э-э-э… Доброго дня… – Кто его знает, с чего здесь принято начинать.

– Имя, – сказал тот, что в самой середке.

Говоривший был немолод – когда-то черные волосы, поседев, приобрели стальной оттенок. Лицо жесткое – видать, часто нервничает и много работает. Лоб нахмурен, а серо-зеленые глаза все-таки добрые. Кипенно-белая мантия, светившаяся в полутемной комнате, невольно приковывала к нему внимание.

– Меня зовут Ари. Я пришел, чтобы поступить в Ашрам.

Мне отчаянно хотелось продолжить, рассказать, как я мечтал об учебе, на что надеялся. Произнести клятву – ведь ученики приносят клятву? Однако, взглянув в суровое лицо риши, я сообразил, что говорить следует лишь с его дозволения. И вести себя чинно, к чему у меня склонности не имелось.

Я затоптался на месте, ожидая, когда ко мне обратятся.

– Ты здесь новенький. Имени твоего я в Ашраме не слышал, иначе наверняка запомнил бы.

Я кивнул и, спохватившись, ответил:

– Да, новенький.

Седой что-то записал на куске пергамента и поскреб аккуратно подстриженную бороду:

– Каковы твои резоны?

Я облегченно выдохнул. Ответ на этот вопрос зрел в моей душе давным-давно:

– Хочу выучить десять плетений, которые должен знать каждый. Я занимался с плетущим по имени Маграб, он и рассказал мне об Ашраме. Он…

Риши прервал меня, подняв руку, сделал еще одну запись и почесал подбородок:

– Маграба вроде бы припоминаю.

– О, не заплетай нам уши паутиной лжи, Даврам, – заговорила женщина, сидевшая у дальнего конца стола.

Лисье личико, блестящие карие глаза с золотистым оттенком – тоже по-лисьи острые. Резкие, угловатые черты, темные, коротко подстриженные волосы вьются буйными кудрями. Одета она была в мантию, цветом напоминающую старую золу, – как и все остальные риши, кроме седого и того, кто сидел на столе.

– Маграба ты помнишь прекрасно, ведь вы в свое время бодались с ним, словно два козлика, красуясь перед одной девушкой.

Даврам кашлянул в кулак и искоса взглянул на женщину:

– Неподобающие речи, риши Бариа. – Лисичка закатила глаза, однако смолчала. – Маграб был хорошим учеником, закончил школу блестяще подготовленным мастером и превзошел многих претендентов. Значит, он – твой рекомендатель? – Даврам слегка наклонился над столом, всматриваясь в мое лицо.

Я растерянно моргнул. Учитель ни о чем подобном не упоминал и никакими рекомендациями не снабдил. Тяжело сглотнув, я осознал, что явился в Ашрам совершенно неподготовленным.

– Он не говорил, что потребуется рекомендация… Мы с ним изучали Атир и способы противостояния чужим плетениям. Ну, вроде как…

За столом послышался шепот, и ко мне снова обратился Даврам:

– Значит, он «вроде как» обучал тебя защите? И что же, ты преуспел?

После его вопроса в комнате повисло молчание.

– В какой-то степени, – кивнул я.

Можно было рассказать, что мне удавалось отводить в сторону падающий на голову камень, однако Мастеров подобным достижением вряд ли впечатлишь. Туманный ответ оставлял больше шансов, ведь понять его риши могли как угодно.

– Выучился ли ты создавать хотя бы одно из десяти плетений?

Я покачал головой. Грань переходить не стоило. Ложь будет немедленно раскрыта, и все закончится позорным изгнанием.

– Маграб считал, что формулы плетения мне лучше осваивать на занятиях в Ашраме, под вашим присмотром.

За столом снова зашептались, и Даврам сделал жест в сторону худого лысого человека на другом конце:

– Мастер исцеления, прошу тебя.

Тот поднялся, зашуршав темной мантией. Он напомнил мне фигурку, вырезанную из цельного куска дерева: низенький, тощий, крепкий и пружинистый. Длинный, слегка свернутый набок нос заставлял предполагать, что когда-то его сломали хорошим ударом и выправить перелом не удалось. Типичная история для мальчишек-воробьев, не возражавших подраться.

– Я – риши Марши, – представился лысый, почему-то кивнув не мне, а собравшейся за столом компании.

Затем мы встретились взглядами, и он спросил:

– Расскажи, какое воздействие на человека производит Сантия?

Я замялся, проклиная свое невежество.

– Что, простите? О Сантии я никогда не слышал.

– Иначе ее называют белой отрадой, – пробурчал риши Марши, взмахнув широкими рукавами.

– А! Она превращает людей в одурманенных кукол. Их глаза теряют свой цвет, поэтому их и называют белоглазыми. Каждый из них настолько жаждет получить очередной флакон, что готов вынести все ценное из родительского дома, продать родную мать, а потом и самого себя. Если попадешься ему на пути в то время, когда он желает отравы, – смотри в оба.

Марши удивленно прищурился и бросил взгляд на других риши:

– Обычно на этот вопрос отвечают иначе. Слова твои точны и правдивы, и все же… Откуда ты столько знаешь о Сантии?

– На улицах Кешума еще не то увидишь. Я ведь сирота… Первый раз, столкнувшись в переулке с белоглазыми, я даже не понял, что это за люди. Они хотели выманить у меня деньги, однако я почувствовал, что им нужно нечто большее. Слава богу, меня тогда выручил один человек.

– Что ж, – серьезно сказал Марши, – ты меня успокоил. Удовлетвори мое любопытство: почему Маграб позволил своему ученику бродить по таким местам?

Я невольно сжал зубы и ощутил, что в экзаменационной вдруг словно бы стало холоднее.

– Он умер. У меня тогда никого не осталось, и податься было некуда.

Должно быть, свечи в комнате и вправду были магическими: горели они совершенно беззвучно, даже фитиль не потрескивал. Ни один из язычков пламени за время нашего разговора не колыхнулся, словно свечи находились под невидимым колпаком.

Риши погрузились в молчание. Я ждал новых вопросов, однако их не последовало. Все присутствующие уперлись взглядами в стол, затем переглянулись. Не знаю, сколько длилось их молчание.

Наконец Марши уселся на место и пробормотал:

– У меня все.

– Мастер здравия? – подал голос Даврам.

Из-за стола поднялся еще один человек. Мантия обтягивала его тело так, что я испугался: вдруг лопнет и риши останется голым? Одежда не могла скрыть могучего сложения. Не человек, а гора мускулов, причем физический труд к его мощи явно никакого отношения не имел. Наверняка своим телом этот риши занимался целенаправленно.

– Я – риши Беру.

Басовитый голос здоровяка гудел, словно колокол. Под густой спутанной бородой угадывалось твердое, как кирпич, лицо, а завитые мелкими кудрями волосы ничуть не смягчали внешность Мастера здравия.

– Что знаешь ты о природе тела и о том, на что оно способно? Сумеешь ли вывернуться из захвата взрослого мужчины?

Он обхватил себя обеими руками – в такой капкан врагу попасть не пожелаешь. Хорошо, если отделаешься только сломанными ребрами.

– Я занимался с хореографом. Он же был моим учителем фехтования.

Здоровяк помолчал, по примеру Мастера исцеления оглянувшись на других риши. Похоже, мой ответ заставил его задуматься, как и предыдущего экзаменатора.

– То есть… ты обучался искусству фехтования у постановщика театральных танцев?

– Ну да, – пожал плечами я.

– Покажи-ка, чему тебя выучили.

Подобной просьбы я не ожидал и потому замялся.

Мастер здравия развязал один из шнуров, придерживавших его мантию вместо пояса, и я вновь забеспокоился, что одежды спадут с его мощной фигуры прямо перед уважаемой комиссией. Слава богу, он не снял шнур совсем: придержав его, достал из складок мантии длинную деревяшку, выточенную наподобие меча. Выстругано учебное оружие было гладко, а острие предусмотрительно закруглено. Хорошая штука – о таких мечтает любой мальчишка, чтобы сразиться со сверстником.

Беру неожиданно швырнул меч в мою сторону, и я отточенным тренировками движением поймал его за рукоять. Разумеется, с умелым мастером фехтования я тогда сравниться не мог, однако занятия с Витумом позволили мне здорово развить и без того свойственную мальчишке реакцию.

Ощутив в руке привычную тяжесть оружия, я закрутился в заученных пируэтах.

– Достаточно! – махнул мне риши и протянул руку за мечом.

Я едва сдержал порыв швырнуть ему палку, как поступил он минутой раньше. Передумав, подошел к риши Беру, держа учебный меч на ладонях, и вручил его осторожно, словно настоящее оружие.

Похоже, риши оценил мой поступок и сел на место с удовлетворенным вздохом:

– Двигается скорее как танцор, а не фехтовальщик, и все же из него выйдет неплохой боец. Хотя мальчик слишком легок. До мужчины ему еще далеко. Сколько тебе лет?

Ответил я быстро и витиевато – сказалось театральное прошлое:

– Больше, чем кажется, и все же я моложе, чем ты можешь судить по моим речам. Гораздо ближе к восемнадцати, чем к десяти.

Риши Беру завращал глазами и фыркнул:

– Слишком умен! Наглость из него придется выбивать, а в целом мальчик мне понравился.

Жаль, не сказал, чем именно.

Даврам сделал несколько закорючек на пергаменте и глянул на лисичку:

– Мастер ремесел…

Та вскочила, словно по команде.

– Я – риши Бариа. – Взглянув на меня, она тепло улыбнулась. Ого, первый хороший признак с того времени, как я ступил на землю Ашрама! – Знакомы ли тебе малые плетения? Знаешь, как повелевать инструментами и формой вещей?

Мне вновь пришлось покачать головой. Холод охватил сердце ледяными щупальцами. Разумеется, мои ответы на вопросы двух предыдущих мастеров заставляли риши ждать от меня большего. Показал я себя пока явно недостаточно.

– Маграб в основном учил меня сворачивать грани восприятия и рассказывал об основных формулах плетения. Не мог успокоиться, пока я не создам двадцать…

– Сколько-сколько? – раздался новый голос из-за стола.

Говорил тот самый риши, что сидел на столешнице. Мантия его была без рукавов, и из нее высовывались тощие руки со слабыми мышцами. Похоже, одежду шили на заказ – из множества разноцветных лоскутов.

Лицо и голова мастера были чисто выбриты, лишь на самой макушке торчал пучок растрепанных черных волос. Какой-то одуванчик, честное слово. В отличие от остальных риши, этому я не дал бы больше двадцати пяти. Его карие глаза сияли пронзительным светом – мне до сих пор не по себе, когда случается вспомнить его взгляд. В зрачках одуванчика металось опасное яркое пламя.

– Я еще не закончила с мальчиком, – возмущенно произнесла риши Бариа.

Сидящий на столе небрежно отмахнулся:

– Закончишь после того, как я удовлетворю свое любопытство. Ведь мальчишка желает стать плетущим? Так дайте же мне с ним поговорить! – Одуванчик выпрямился и картинно выпятил грудь. – Я – Мастер плетений.

Он сделал долгий и шумный выдох, ненароком брызнув слюной. Двусмысленный получился звук – такие в приличном обществе издавать обычно не принято.

Внезапно пропотев, я переступил с ноги на ногу. Дыхание мое участилось.

– Двадцать, риши.

– Да нет, не может быть! – Он погрозил мне пальцем: – Рано, рановато… Признаю – ты умный мальчик. Двадцать граней ты сумеешь сложить лишь после занятий со мной. Значит, говоришь – двадцать, а?

Я кивнул.

– Хм… Для парнишки твоего возраста – весьма впечатляюще. Историю огня знаешь?

Я зашевелил губами, однако риши меня перебил:

– Нет-нет, не лги. Об этом пока не будем. А что насчет камня? Слышал ли ты хоть что-нибудь о том, как появились стихии? Постиг ли ты историю хотя бы одного человека так, что знаешь ее не хуже своей? Нет? Вот видишь… Уж слишком ты скор. Скор, горяч, несдержан. Тебя легко вывести из себя.

– Черт, да какое отношение это имеет к плетениям? – не выдержал я, и эхо моего голоса заметалось по комнате.

Проклятье… Неужто я повысил голос на риши?

Одуванчик хмыкнул, обнажив белоснежные ровные зубы – их явно поправили с помощью магии. Поправить бы еще эту самодовольную улыбку на его физиономии… Признаюсь, у меня зачесались кулаки, и я покрепче вцепился в посох.

Одуванчик, заметив мою реакцию, бросил:

– А я что говорю? Повлиять на тебя несложно. Ну правда, мальчик. – Он закачался на столе.

– Вряд ли твое поведение оправданно, Мастер плетений, – зыркнул на него Даврам. – Ты настраиваешь ребенка против нас.

– Со всем уважением, риши, однако насчет «ребенка» ты ошибаешься. Знаю, что выгляжу мальчишкой, и все же я давно вырос из детских штанишек. Вы ничего не знаете о моей жизни… – Я остановился. Продолжать не стоило, хоть мне и было что рассказать. Жизнь в колонии воробьев воспитала во мне ответственность, а смерть семьи лишила детства. – Мне пришлось рано повзрослеть и совершать такие поступки, которые под силу не каждому взрослому.

Мастер плетений склонил голову к плечу, разглядывая меня так, словно пытался что-то прочесть в моем лице.

– Не сомневаюсь.

Похоже, он что-то там прочел, ибо выглядел вполне удовлетворенным.

– Нет. Проводите его туда, откуда он пришел. Нам этот мальчик не подойдет. Мне он точно не нужен. Хочет выучиться на плетущего? Пусть учится в другом месте. – Одуванчик махнул рукой в сторону двери.

Мое сердце упало, и я с надеждой глянул на Даврама:

– Вы… вы не можете… Не можете меня выгнать!

Даврам смотрел на меня долго и сочувственно, а затем пошептался с другими риши, в том числе и с теми, кто еще не брал слово.

– Прости, молодой человек. Рекомендателя у тебя нет, а единственная область, к которой ты проявляешь способности, – это десять формул. Однако Мастер не желает видеть тебя на своем курсе.

– Вы не имеете права! – взорвался я. Столько лет боли и голода, столько трудных решений, избиения, годы воробьиной жизни, надорванное сердце – и все напрасно? – Мне говорили, что Ашрам не отвергает тех, кто в нем нуждается!

Даврам кивнул:

– Если тебе требуется обогреться и поесть – мы с радостью поможем. Однако в поступлении в школу изучения высших искусств тебе отказано.

Он бросил перо на письменный стол, и глухой звук словно поставил точку в нашем разговоре.

Я потерпел сокрушительное поражение.

Меня отвергли.

Теперь незачем жить и некуда идти…

60

Правила и слухи

В моей груди кипела горячая злоба. То есть должна была кипеть – так обычно происходит в сказаниях.

Я упал на колени и выкрикнул слово, от которого вздрогнули стены. Заколотил руками по каменным плитам пола, и в комнате заметалось эхо. Сплел огонь, ветер и ярость, и риши, опомнившись, приняли меня в Ашрам.

Так случается в легендах.

Увы, в обычной жизни все иначе.

Силы иссякли. Мастер плетения перерезал ниточки, за которые меня дергал всевышний. Не было ни желания доказывать свою правоту, ни гнева на риши.

Комната наполнилась тихими звуками. Зашептались за столом мастера́, заскрипело перо по пергаменту. Мое сердце билось как сумасшедшее, в висках стучала кровь. В глазах все расплылось.

И вдруг что-то произошло.

Двери за моей спиной распахнулись, словно их протаранил огромный бык.

В комнату ворвался Ватин. Бросив на меня взгляд, подмигнул и улыбнулся, а затем помрачнел – под стать своей новой темной мантии. Подойдя к столу, мой попутчик бросил:

– Простите за опоздание и за грубое вторжение. Впрочем, вы поступили куда более бесцеремонно, начав процедуру приема без меня – ведь я сообщил, что вернусь сегодня.

Даврам приподнялся и ответил:

– Увы, ты почти все пропустил.

– И все же я имею право выразить свою точку зрения. – Он погрозил пальцем Давраму – точь-в-точь как совсем недавно грозил мне Мастер плетений. – Закон на моей стороне. В Ашраме девять Мастеров, и поступающих они экзаменуют вместе. – Он откашлялся и занял пустующее место за столом. – Я – Мастер философии, риши Врук, и у меня есть некоторые вопросы к поступающему.

Мастер плетений заерзал на своей подушке и гневно уставился на моего друга:

– Я ему уже отказал. Мальчик желает стать плетущим. Плетения преподаю я, и я сказал – нет! Понимаешь, что это значит?

Ватин, взглянув на него, словно на пустое место, обернулся ко мне:

– Как ты, Ари? – Я от изумления потерял дар речи. – Ну, ничего, ничего. Не обращай внимания на этих старых зануд. – Он вздохнул и навалился на стол, будто устал после долгой дороги. Откашлявшись, окинул взглядом остальных риши: – Полагаю, мальчик сообщил, что я – его рекомендатель? Нье? – Уставившись на Даврама, добавил: – Итак, уважаемый директор и Мастер духа, попробуем поговорить с поступающим еще раз?

Директор сплел пальцы домиком и подпер подбородок:

– Большинство из нас свои вопросы уже задали, однако, если ты его рекомендуешь…

– Именно так. У парнишки незаурядные способности к философии, и уж во всяком случае я ожидаю, что его зачислят на мой курс. Он неплохо разбирается в природе плетений, пусть пока создавать их и не умеет. С другой стороны, кому из уважаемых риши подвластно это искусство? – Он первый поднял вверх руку и вопросительно посмотрел на Мастеров.

Его жест повторили четверо: Мастера плетений, ремесел, исцеления и духа.

– Видите? Далеко не все. Полагаю, мы могли бы простить мальчику отсутствие опыта в том, чего не умеют делать многие Мастера Ашрама.

Ватин бросил на меня самодовольный взгляд, и я ухмыльнулся, испытав облегчение. Друг дал мне шанс. Чем же его отблагодарить?

– К тому же у Ари есть доказательство, что он проходил обучение у Маграба. Имеем ли мы право отвергнуть того, кто занимался с плетущим, выпускником нашей школы? – Он картинно повел рукой в мою сторону.

Я замялся. О каких доказательствах он говорит? Ах да… Книга! Бросив глухо ударившийся о пол посох, я пошарил рукой в походном мешке, извлек запечатанный том и передал его Ватину.

– Благодарю, Ари. – Он повертел книгу в руках и подцепил пальцем обложку: – Книга запечатана плетением, чтобы ее не смог открыть посторонний.

До сих пор молчавшая женщина с кроваво-красными волосами скептически усмехнулась, и я взглянул в ее сторону. Загорелая, в отличие от других сидевших за столом риши; бронзового оттенка кожа; такая же темно-серая мантия, как у Ватина. Длинный нос, высокие скулы и гордые заостренные черты напомнили мне хищную птицу.

– Скорее всего обложка приклеена. Клейких веществ в нашем мире немало, и некоторые из них можно разрушить лишь плетением, хотя есть риск случайно уничтожить и саму книгу.

– Точно! – щелкнул языком Ватин. – Открыть обложку сможет лишь плетущий, только скреплена она вовсе не искусственными средствами. – Бросив книгу на стол перед Даврамом, он предложил: – Проверь сам.

Тот провел рукой над обложкой и поджал губы:

– Запечатано плетением. Хорошая работа, могучая формула. Пожалуй, мне с такой не совладать. Ежели я вздумаю попытаться, времени это займет много, а результат не будет стоить затраченных усилий. Однако где доказательства, что плетение наложил выпускник школы, кто сказал, что он лично передал книгу мальчику? Откуда мы знаем, что Маграб был его наставником? Пока мы можем сделать единственный вывод: ребенок где-то раздобыл запечатанный плетением том.

Мы с Ватином вздохнули.

Мастер плетений нагнулся на подушке, пытаясь подцепить книгу со стола, и, не дотянувшись, неловко упал на бок.

– Уфф… – выдохнул этот чокнутый, и директор наградил его раздраженным взглядом.

Мастер плетений быстро занял свое место и что-то пробурчал себе под нос. Снова вытянул руку, словно ожидая, что книга придет к нему сама. Так и вышло. Драгоценный томик задрожал в руках директора, и тот удивленно округлил глаза. Еще секунда – и книга вырвалась из его пальцев и прыгнула к чокнутому.

Меня поразила легкость, с которой одуванчик создал плетение. Что за формула, как она работала – мне было неведомо, однако сам трюк еще больше укрепил мою уверенность: я попал куда надо.

У каждого из нас имеется мечта, и каждый рассчитывает найти доказательство, что это не пустая фантазия. Если подобное подтверждение получить удается, наши страхи и неопределенность на какой-то миг нас покидают. И такой миг дорогого стоит.

Мастер плетений сжал книгу в ладонях и аккуратно поддел пальцем уголок обложки. Я ожидал, что он отдернет руку, наткнувшись на запрещающую формулу.

Ничего подобного не случилось.

Книга открылась, словно никогда и не была запечатана. Мастер лениво, с таким видом, будто ему все наскучило, полистал страницы и захлопнул обложку. Вновь пробормотал под нос нечто неразборчивое, а затем сказал вслух:

– Это вещь Маграба.

– Как ты понял? – покосился на него директор.

– Он написал внутри свое имя. – Одуванчик закатил глаза и небрежно бросил книгу в мою сторону.

Прыгнув вперед, я успел поймать том за самый краешек и, невзирая на боль в руке, тут же подцепил обложку. Она вновь не поддалась. Закрыта, как всегда, закрыта…

– Ты снова ее запечатал?

Мастер плетений хмыкнул, и на его лице появилось странное выражение – словно у невесть чем возбужденной собаки.

– Запечатал. Если плетущий предполагал, что тебе следует прочесть эту книгу, значит, ты должен открыть ее сам.

Как ни странно, его слова меня обрадовали. Похоже, Мастер плетений намекает, что готов взяться за мое обучение? Я вытянул шею в его сторону:

– Так ты… согласен меня учить?

Он рассмеялся, покачиваясь на подушке, и хлопнул ладонью по бедру:

– О нет. Вовсе нет. Впрочем, по поводу твоего зачисления не возражаю. Раз уж у тебя имеется рекомендатель, да и наставником твоим будет другой риши – ради бога.

– Что ж, решено, – кивнул директор. – Добро пожаловать, Ари, сын… э-э-э… – Он запнулся и нахмурился.

Я прекрасно понял причину его заминки, поскольку с самого начала сообщил, что рос сиротой. Быстро прокрутив в голове десяток разных историй и вспомнив Брама Странника, я постарался сдержать улыбку:

– Сын самого себя!

Ладно, для начала все складывается неплохо. В Ашрам пробиться удалось, теперь будем думать, как заполучить в наставники Мастера плетений. Чудаковатый и взбалмошный одуванчик не помешает мне исполнить задуманное.

– Остается вопрос пожертвования… – Директор взглянул на Ватина, затем на меня.

– Но… я думал, что учеба в Ашраме бесплатна…

– Это так, и все же у нас принято просить благотворительный взнос. У Ашрама немало расходов. Многие из них покрывают дети состоятельных граждан – их семьи вносят весьма приличные суммы. Неимущие ученики обычно посвящают треть утренней свечи сбору пожертвований, которые затем поступают в нашу казну. За каждый день набирается не слишком много, однако за семестр поступает достаточно. Если ты не располагаешь средствами, то будешь участвовать в сборе подаяний.

Значит, меня попытались выкинуть после попытки пройти экзамен. Отказали бессердечно, на что способны лишь такие удобно устроившиеся на своем месте старцы. Допрашивали, отмахивались от моих слов и смотрели на кого угодно, только не на меня… Я твердо знал, что трудился в своей жизни куда больше и усерднее, чем эти риши, о чем свидетельствовали мои шрамы, мозоли и заскорузлые подошвы ног. А теперь они хотят, чтобы я просил милостыню?

Я заскрипел зубами так, что десны отозвались болью.

– Нет.

– Что, прости? – моргнул директор.

– Нет. Я провел годы на улицах Кешума. Нищенствовал, терпел унижения и побои. Меня не раз хотели убить – лишь потому, что я казался легкой добычей. Я не позволю вам снова сделать из меня попрошайку! Хотите пожертвование? Пожалуйста! Назовите сумму.

Еще не догорела первая свеча с той минуты, как я переступил порог экзаменационной комнаты. Наверное, мудрый человек держал бы язык за зубами и не стал восставать против группы наставников. Однако я мудрецом себя не считаю.

Директор уткнулся взглядом в стол и шепотом посовещался с остальными.

– Не думай, у нас тоже есть сердце. – Похоже, меня хотели успокоить и в то же время оправдать назревающее решение. – Мы понимаем твое желание быть не хуже других и сочувствуем твоей нелегкой судьбе. Будет ли для тебя посилен взнос трех медных рандов? – Он слегка улыбнулся, и я не увидел в этой улыбке насмешки – скорее напряженное ожидание. – Конечно, мы могли бы попросить железный бун, но…

– Я уплачу.

Пошарив в мешке, я вытащил три монеты и подошел к столу. Разжал кулак, и мои денежки со звоном покатились по каменной столешнице.

Риши молча наблюдали, как крутятся серебряные кружочки, и те, наконец остановившись, ярко засверкали на темном фоне.

– Ого! – Мастер плетений засмеялся, схватившись за живот. – И где же, интересно, удалось подростку раздобыть такую сумму?

Я метнул на него взгляд, способный покачнуть каменное основание Ашрама.

– Вероятно, ты еще не слышал мою историю, но услышишь ее обязательно. Сюда, наверх, новости доходят небыстро.

Я сделал паузу, заметив, что риши смотрят на меня с нескрываемым любопытством. Съев собаку на торговле секретами, я привык, что по Кешуму слухи разлетается с молниеносной быстротой, и знал, как заставить их служить себе во благо.

– Мне удалось ограбить короля торговцев.

Я досчитал про себя до десяти, сохраняя невозмутимое лицо, а затем криво ухмыльнулся.

– Верим, верим, – снова расхохотался Мастер плетений.

Вероятно, мое маленькое выступление несколько смягчило тот вызов, который я бросил наставникам. Должно быть, они решили, что перед ними ребенок с буйной фантазией. С другой стороны, кое-кто из них все же задумался. Пройдет время, и слух расползется по школе, а я решу, как обратить его себе на пользу.

– Этого взноса вполне достаточно, – сказал директор, вернув мне монеты, – хотя, признаюсь, не рассчитывал на подобную сумму. Мы ценим твою щедрость.

Его тон был не слишком искренним. Наверняка директор понял, что своим поступком я выразил презрение из-за того, каким образом со мной сперва обошлись.

Начинать учебу со ссоры мне нисколько не хотелось, просто каждый из нас сделал свой ход в начинающейся игре. Такова жизнь.

– Плату внесешь там, – сказал директор, махнув рукой на дверь. – Мастер философии, позаботься, чтобы твоим учеником занялись как положено.

Ватин сухо улыбнулся:

– Не желаешь, чтобы я задавал вопросы следующим претендентам?

Директор ответил ему многозначительным взглядом:

– Смею надеяться, что мы успешно справлялись сегодня и без тебя. Аррей. – Потерев лоб, словно голова его раскалывалась от боли, он добавил: – Если ты лично устроишь мальчика, ему будет проще во все вникнуть.

– Отлично! – просиял Ватин и, выскочив из-за стола, хлопнул меня по спине: – Приступим к делу, Ари? Успокойся. Пусть старые зануды продолжают издеваться над детишками, а мы пойдем. Надо внести тебя в списки на предстоящие занятия и выбрать комнату.

Мы вышли из экзаменационной, и философ снова подвел меня к столу, за которым прохлаждался молодой лентяй.

Тот мигом скинул ноги со столешницы и залопотал:

– Риши Врук! Я не знал, что ты…

Ватин остановил его, махнув рукой:

– Твоего незнания хватит на десяток учеников. Боюсь, ни тебе, ни мне оно на пользу не идет, Сети. – Он нахмурился: – Впрочем, в незнании есть преимущества: чем меньше знаешь, тем спокойнее спишь. Тебе так точно лучше. Это Ари. Его только что зачислили на курсы изучения высших искусств. Займись делом: внеси его в списки на занятия и расскажи, где оплатить благотворительный взнос. Потом покажешь расписание и проводишь в свободную комнату. Не забудь, пусть ему приготовят одежду и определят место в столовой. Джи-а?

– Джи.

Сети расчистил место на столе, вытащил журнал и перелистнул несколько страниц. Достал тонкую деревянную палочку с черным заостренным кончиком, напоминавшую угольный карандаш, и расчертил страницу четкими линиями.

– Имя, фамилия?

Ватин не дал мне возможности ответить:

– А, хороший вопрос! – Откашлявшись, он произнес звучным баритоном, который сделал бы честь опытному лицедею: – Ари, сын самого себя. Маленький засранец родился из божественного огня Брама, потому фамилии не имеет.

Мой спаситель незаметно ткнул меня в бок, а Сети застыл с карандашом в руке, переводя взгляд с меня на Ватина, словно ждал, кто из нас скажет, что риши пошутил. Мы промолчали. Лентяй пожал плечами и сделал запись в журнале.

– Взнос?

Я выложил деньги на стол:

– Три серебряные монеты.

Сети поперхнулся:

– На помойке нашел? Что-то ты не похож на сына знатного и богатого человека. – Он тут же осекся и виновато взглянул на наставника: – Прости, риши Врук. Я просто хотел сказать… Ну, он не выглядит…

Я тут же скормил ему часть истории:

– У меня таких целая коробка.

Заглотит наживку или нет?

– Но где ты… Как?..

В наш разговор снова вклинился Ватин, добавив столь нужной мне таинственности:

– Ты разве ничего не слышал? – Он воззрился на Сети, будто удивляясь, что тот до сих пор не в курсе знаменитой истории. – Наш молодой Ари, сын самого себя, ограбил короля.

И эта фраза положила начало всему.

Неприятностям, в которые я вляпался в Ашраме.

Бедам, которые ему принес.

Я преуспел и в том, и в другом.

61

Пересуды

Вероятно, можно подумать, что в Ашраме на меня снизошло спокойствие. Ничего подобного: ночью я ворочался в кровати, не находя себе места от возбуждения. Получилось!

Добрался, поступил (хоть и не без вмешательства Ватина) и даже дал прикурить старикам-риши.

На следующее утро я проснулся рано и умылся в маленьком жестяном тазике, который стоял в комнате у каждого ученика. Хорошенько поскреб руки и, раздевшись, обтерся влажной тряпкой. Имелись в Ашраме и ванные комнаты, только я не хотел тратить ни одной лишней секунды. Как-никак первый день! Чем раньше начну посещать занятия, тем быстрее освою искусство плетений. Еще я мечтал поговорить с Мастером познания.

Где же еще узнать об Ашура и о том, как с ними совладать.

Я облачился в выданную мне светлую, чуть кремового оттенка мантию. Об одеждах в Ашраме существовала целая теория: чем больше они утрачивают первоначальный цвет, тем усерднее носящий их ученик, тем более он привержен учебе. Якобы у самых образцовых обитателей школы мантии темнеют и становятся похожими на пепельные одеяния риши и мастеров магических искусств. Вот только ослепительно-белый наряд директора в эту теорию не вписывался никак.

Плащ мой, к счастью, свободно надевался поверх мантии. Дело даже не в том, что он защищал от холода, – просто я к нему привык, да и выглядел он хоть куда. С посохом я тоже расставаться не желал и не выпускал его из рук.

Одевшись, я собрал свой мешок, положив в него свитки пергамента, графитную палочку и небольшой бурдюк с водой, который приходилось тщательно завязывать.

Графитные палочки вызывали у меня особое восхищение. При поступлении их выдали целую дюжину. Мастера и ученики Ашрама делали их сами из хрупкого, легко превращавшегося в порошок камня. Его спрессовывали в плотную сердцевину, а затем особым плетением создавали вокруг нее деревянную оболочку. Получался отличный инструмент для письма. Стачивались они быстро и все же позволяли ученикам делать записи и даже рисовать.

Ошибку можно было исправить запросто – берешь и стираешь ее смазанной маслом подушечкой пальца. На худой конец, палец можно просто послюнить.

Я выбежал из вестибюля во двор и попытался сориентироваться, где будет проходить первое занятие.

Мимо пробежала девочка с пепельными волосами, крутя на ходу головой. Видно, кого-то искала.

Присмотревшись, я крикнул вслед:

– Лаки!

Она тут же повернулась:

– Ари?

– Что ты тут делаешь? Я думал, ты уехала еще вчера.

Девочка нахмурилась и затеребила шерстяную мантию:

– Целый день пришлось ждать встречи с нужным человеком. – Она устало и чуть сердито улыбнулась. – Тут было много страждущих. Я-то не страждущая, так что меня поставили в конец очереди.

Расспрашивать я не решился – похоже, дело у Лаки деликатное.

– Ученики школы готовы помочь с лекарствами для моей семьи, но… – Она замолчала и нервно потерла руки. – Но все это очень дорого.

Судя по ее отчаянию, явно не монета-другая…

– И у тебя не хватило денег? – спросил я для проформы – и так все понятно.

Лаки лишь грустно кивнула.

– Сколько?

– Целый ранд. У меня столько с собой нет. Почти все потратила на дорогу.

Знакомая тоска в ее голосе заставила меня снять с плеча мешок. Нельзя отвергать человека лишь потому, что у него нет денег.

Развязав шнур на горловине, я нащупал несколько монет, которые решил держать при себе, не в тайничке, который устроил в комнате под кроватью.

– Ранда не найду, но…

Я протянул девочке серебряную монету, и она смущенно подняла руки, пытаясь отказаться:

– Я не могу…

– Можешь! Сколько хочу, столько отдаю. Ты рассказала мне в дороге кое-что интересное, а меня учили: за хорошо рассказанную историю следует платить. – Я втиснул монету ей в ладошку. – На сдачу доберешься до дома. То, что останется, отдашь родителям.

Лаки сжала дрожащие пальцы:

– Спасибо, Ари… Никакой истории я тебе на самом деле не поведала. Просто сказала, как называются эти каменные штуки.

Что правда, то правда. С другой стороны, именно ее слова побудили Ватина вспомнить загадку о Дланях, и я размышлял о ней в течение всей поездки, хотя разобраться так и не смог. Конечно, я кое-что преувеличил, зато заставил Лаки принять деньги.

Девочка прижалась к моей груди так крепко, что едва не опрокинула меня наземь:

– Спасибо…

Чмокнув меня теплыми губами в щеку, она тут же отпрянула. Я на миг потерял дар речи, однако Лаки, сорвавшись с места, не дала шанса ответить.

Несколько проходивших мимо учеников зашушукались. Интересно, о чем?

Я улыбнулся. Пусть судачат. Слухи, распространяясь, принимают самые странные формы. Если несколько слов, что я обронил в экзаменационной и в разговоре с Сети, пойдут дальше, то вскоре они создадут мне довольно занятную репутацию.

Сделаю все, чтобы ее поддержать. Насвистывая немудреный мотивчик, я направился на свое первое занятие.

* * *

Введение в принципы плетения состоялось во внутреннем дворе, устроенном наподобие амфитеатра. Почти как в театре Халима! Знакомая обстановка меня воодушевила. Стараясь не привлекать к себе внимания, я нашел место на одном из ярусов, где было написано мое имя, и уселся. Вдоль длинного ряда лавок тянулся каменный выступ, о который я едва не ударился спиной, прежде чем сообразил, что гладкая поверхность служит столом.

Рядом со мной сидел еще один ученик с длинными кудрявыми волосами, спадавшими ниже лопаток. В их гуще я разглядел несколько медных заколок. На первый взгляд парень был на несколько лет старше меня. Лицо твердое, чеканное, с выступающими скулами – девушки от таких лиц без ума. Глаза вроде моих – карие, яркие. Он лениво и спокойно улыбнулся, совсем как знающий себе цену котяра.

– Меня зовут Ари, – улыбнулся в ответ я и пристроил на лавке мешок и посох.

– О, так это о тебе здесь все шепчутся? – Парень широко раскинул руки, забросив их на спинку нашего сиденья, и случайно задел стоящую слева от него мандолину. Ее деревянная панель сияла проблесками утренней зари на бархатисто-черном фоне.

– О чем шепчутся? – спросил я, не сводя глаз с инструмента.

– Сплетничают. Говорят, ты поцапался с риши, да не просто с наставниками, а с Мастерами дисциплин. Вроде как знатно их отбрил, а когда они разозлились, заставил их заткнуться, швырнув на стол серебро. Вот все и дивятся – ты ведь появился в Ашраме одетый кое-как. Сразу и не скажешь, что такой мальчонка привык сорить деньгами.

Опять «мальчонка»! Я вскинулся, однако вовремя прикусил язык. В конце концов, слухи-то обо мне пошли.

– Еще болтают, что ты ограбил то ли короля, то ли принца, то ли богатого купца из далекой страны с Золотого Пути. Словом, человека, который такие проделки никому не спускает с рук.

– Не принца, – ухмыльнулся я и примолк.

Расскажешь всю правду – начнутся вопросы, на которые мне отвечать не хочется, да еще, чего доброго, не поверят. Допустим, я сообщу парню, что ограбил короля. Он рассмеется мне в лицо. Пусть лучше гадает, как оно было на самом деле, пусть порасспрашивает других.

Глядишь, за пересудами древо моей истории обрастет ветвями.

Я решил сменить тему, оставив новому знакомцу пищу для размышлений:

– Играешь на мандолине?

Он вновь заулыбался. Уже не по-кошачьи, а совершенно по-лисьи.

– А ты как думаешь? – Пошевелив пальцами, парень нежно погладил инструмент. – Знаешь, что с женщинами делает музыка? – Он поиграл бровями, и его улыбка приобрела сладострастный оттенок.

– Я – нет. Сам-то знаешь?

Парень скривился, словно получил пощечину:

– Не знал бы – не заговаривал об этом. Думаешь, я недотепа? – Оглядев еще пустой двор, он закинул ноги на стол.

– Понятия не имею, что музыка делает с женщинами. Не хотел тебя обидеть, – пожал плечами я.

Он хмыкнул, и мы немного помолчали. Затем новый знакомый нарушил тишину:

– Я – Ради, – произнес он, протянув мне руку.

Мы обменялись рукопожатием, и я, перебрав в голове несколько историй, осведомился:

– Ради – это от Радхивана?

– Ну, от Радхивана во мне не так много, – шутливо закатил глаза он. – Ради гораздо больше, если уж на то пошло.

А парень за словом в карман не лезет. Видать, таких острых на язык, как я, тут немало.

– Давно ты в Ашраме?

Ради показал два пальца.

– Два семестра?

– Два года.

Я выпучил глаза. Два года – и он только-только добрался до введения в принципы?

– На принципы плетения попасть непросто, – ответил Ради на мою недоуменную гримасу. – Плетущим желает стать каждый. Мы ведь все выросли на рассказах об Ашраме и Радхиване, сыне самого себя. Что уж говорить о Браме, Браме Страннике и прочих его ипостасях… Народу на занятиях всегда полно, только большинство терпит неудачу и переходит на курс ремесел, но и там не справляется. Мест в группе Мастера плетений мало – приходится ждать, а ему, похоже, новые ученики не больно-то и нужны.

Я расстроенно заерзал на лавке. Меня Мастер плетений к себе принимать точно не желал и высказался об этом прямо.

– Интересно, как попал сюда ты, да еще столь быстро? Похоже, твоей судьбой управляет великий Брам? Или, может, Сайтан?

Я молча покачал головой.

Мастер плетений вышел в центр дворика. Мантию он напялил наподобие юбки, явив взору слушателей нижнюю рубаху и пояс бриджей.

Аудитория затихла, наблюдая за одетым не по погоде риши. Мерз он, должно быть, жутко.

– Многие из вас ждали год, чтобы попасть на введение, а многим предстоит ждать еще больше, чтобы продвинуться дальше. Спросите, почему? Да потому что вы не справитесь. Поверните голову влево.

Мы подчинились.

– Теперь вправо.

Мы вновь повиновались.

– Итак, один из той троицы, в центре которой сидите вы, точно провалится.

– Черт! – воскликнул кто-то из учеников.

Дружно обернувшись, присутствующие уставились на продолжавшего чертыхаться себе под нос смуглого худощавого парня в задних рядах. Как и большинство учеников Ашрама, он был старше меня на несколько лет. Взглянув на его соседей, мы поняли, что к чему.

Справа сидела девочка с уверенной и приятной улыбкой. Что-то быстро писала, словно занятие уже началось. Вела она себя непринужденно, ожидая указаний от наставника.

Точно так же выглядел и мальчик слева от парня.

Вероятно, оба не первый год в Ашраме. Наверняка уже кое-что соображают в плетениях. А если и нет – в таланте им, похоже, не откажешь.

Смуглый парень явно решил, что предсказание относится именно к нему.

– Ну что ж, во всяком случае, долго ждать не пришлось, – заметил Мастер. – Не каждый так быстро догадывается о своей участи. Если ты наделал в штанишки – неважно, в прямом смысле или фигурально, – то поднимайся и уходи тотчас.

Парень последовал совету, а мы в молчании наблюдали, как он бредет со двора.

Мастер плетения похлопал руками, словно стряхивая с них пыль:

– Итак, одним пустоголовым в этом семестре меньше.

Он рассмеялся, обвел взглядом аудиторию и остановился на мне.

Я пригнулся как можно ниже, натянув на голову капюшон плаща.

– О-хо-хо, – пробормотал Мастер, ткнув пальцем в мою сторону. – Можешь присоединиться к этому молодцу. Давай выметайся, – буркнул он, указав на выход.

От его грубости я лишь раззадорился. Почти каждый ученик на моем месте послушался бы риши, у меня же последнее время развилось стойкое отвращение к приказам облеченных властью.

Скрестив на груди руки, я уселся глубже, показывая всем своим видом, что никуда не уйду.

– Нет!

Мастер плетений заморгал, склонил голову к плечу и приложил ладонь к уху:

– Прости, не расслышал?

Сложив руки наподобие рупора, я громко повторил:

– Нет!

Мой голос прозвучал в тишине ударом колокола.

Риши гневно воззрился в мою сторону, но я не дал ему шанса ответить:

– Моя учеба оплачена серебром. Хочу остаться – и останусь. – Сдвинув капюшон, я с опаской уставился на Мастера плетений. – Прав у меня не меньше, чем у остальных, и я уже умею удерживать грани восприятия.

По амфитеатру легким ветерком загулял недоуменный шепот. Хм, да тут, оказывается, о гранях слышали далеко не все!

Выходит, я значительно опередил многих учеников – пусть пока только в теории, и Мастер плетений это знал.

Риши насупился и зашевелил губами, словно пережевывая жилистый кусок мяса, и вдруг хищно ухмыльнулся. Ни дать ни взять – лиса, напавшая на след отбившихся от мамы-курицы цыплят.

– Итак, ты вбил себе в голову, что знаешь о плетениях и принципах их действия столько, что заслуживаешь места на моем курсе?

Я не клюнул на его уловку:

– Сегодня ведь только введение в принципы, разве не так? Я не считаю, что познал достаточно, иначе не пришел бы на занятие. Тем не менее мне кое-что известно, и я готов доказать, что ты не потратишь время напрасно.

– Я так и не думал. – Он угрожающе воздел указательный палец. – Я просто не желаю тебя учить. Понимаешь разницу? Если нет – тебе придется непросто.

Преодолев искушение вскочить с лавки, я бросил на Мастера вызывающий взгляд, состроив рассерженную, но не угрожающую мину.

Он улыбнулся.

Я слегка поник, сообразив, что задумал Мастер. Зная о моей вспыльчивости, хотел меня подловить, и я невольно доказал, что он на верном пути.

– О-хо-хо… Значит, ты желаешь учиться?

– Желаю и могу. Поэтому и пришел.

Я старался говорить как можно спокойнее, стерев с лица все признаки раздражения.

– Каковы семь основополагающих принципов искусства плетений? – скороговоркой пробормотал риши, и я едва разобрал вопрос.

Вспомнил разговоры с Маграбом, однако на ум ничего не шло.

– Я…

– Медленно соображаем. Кое-кто тут утверждал, что имеет представление о плетениях? Да ты даже не знаешь, с чего начать! – Он самодовольно заулыбался, как делают гадкие самоуверенные старики.

Я испытал сумасшедшее желание стереть усмешку с лица Мастера, однако не дал ему возможности одержать над собой маленькую победу:

– Во время испытания я рассказывал, что умею, а чему не научился. Похоже, для зачисления в Ашрам этого хватило.

Он сдвинул брови.

Понял – тут не поспоришь. В конце концов, меня рекомендовал один из Мастеров Ашрама, поручился, что я прошел некоторую подготовку, пусть она, на взгляд Мастера плетений, и была недостаточной. И все же Ватин дал понять экзаменующим, что я теоретически способен противостоять чужим плете-ниям.

Риши сделал небольшой круг, перепрыгивая через торчащие из земли булыжники, и вдруг разразился потоком непристойной брани, заставившей покраснеть многих учеников.

Я вращался в самых низах, был вором и даже, по слухам, отчаянным головорезом, однако проклятия, лившиеся из уст Мастера, заставили меня удивленно распахнуть глаза.

Хм, а воображение у него неплохое. Впрочем, иначе он не был бы плетущим.

Завершив изобретательное ругательство, риши наклонился и подобрал камень. На его лице появилось озорное и несколько безумное выражение, в глазах зажегся опасный огонек:

– Как думаете, куда упадет этот булыжник, если я брошу его вверх?

Пока ученики молча обменивались взглядами, Ради подал голос:

– Мы не сможем угадать, пока ты не скажешь, в какую сторону намерен его кинуть.

Мастер плетений ответил ему мягкой и довольно искренней улыбкой:

– Верно мыслишь. Допустим, туда. – Подбросив камень на ладони, он сделал вид, что швыряет его вправо от себя.

– Наверное, он упадет примерно вон там, – махнул рукой Ради.

Риши выгнул бровь и одарил нас многозначительным взглядом:

– Ой ли?

Камень полетел в небо, и губы Мастера зашевелились. Слов было не разобрать, и по губам не прочтешь.

Достигнув высшей точки полета, булыжник начал падать, однако летел не прямо, а по обратной дуге и приземлился точно в руку Мастера.

Аудитория лишь захлопала глазами.

– Кто-нибудь ожидал подобной траектории?

Он перекинул камень из руки в руку, затем бросил его в другую сторону. На сей раз снаряд, снижаясь, вильнул в воздухе и начал падать в ту точку, в которую упасть никак не мог. Сделав несколько быстрых шагов, Мастер его поймал.

– А теперь? – Он взглянул на меня с ехидной улыбкой.

Я уже догадался, что пришло ему в голову, и вспомнил, как Маграб показывал тот же самый трюк. Подбросив камень, он связывал его плетением с моей черепушкой. Сколько я тогда испытал боли и злости…

Я не отвел глаз, и улыбка Мастера поблекла.

– Итак, я подкину булыжник над головой этого молодца, вознамерившегося стать плетущим. Затем создам плетение, которое заставит его упасть точно на макушку. Посмотрим, удастся ли камешку вбить в толстый череп нашего спорщика то, что я пытаюсь ему втолковать.

Камень вновь взвился в воздух.

Я быстро свернул ткань разума. Плетения мне пока неподвластны – с этим ничего не поделаешь, и все же я сумел моментально создать два зеркальных образа камня, пролетающего мимо моей головы. Сначала два, потом четыре, восемь, десять. Дальше удвоить количество граней не удавалось – давненько не упражнялся. Четырнадцать, шестнадцать. До двадцати я добраться не смог.

Булыжник завис в высшей точке прямо над моей маковкой, и Мастер плетений вновь зашевелил губами, пытаясь направить его в цель.

И потерпел неудачу.

Камень упал за моей спиной.

– Маль! – раздался вопль из задних рядов.

Мы с Ради одновременно обернулись. Один из учеников потирал ушибленную голову, а булыжник лежал у него на столе.

Я громко фыркнул.

Парень отнял руку от фиолетовой шишки и метнул такой злобный взгляд, что едва не прожег во мне дырку:

– Считаешь, смешно?

– А разве нет? – Я неторопливо повернулся к Мастеру: – Говорил же, что умею противостоять чужим плетениям.

Впрочем, если честно, то мне повезло, к тому же сыграла свою роль излишняя уверенность риши. Вероятно, он предположил, что мои утверждения – не более чем хвастовство, и при плетении использовал малое количество граней восприятия. Он во мне засомневался, а я создал едва ли не двадцать граней – отсюда и результат.

Ученики видели лишь надводную часть айсберга: Мастер пытался попасть мне камнем по макушке и не преуспел.

Так или иначе, аудитория снова зашепталась.

– Кстати, могу свернуть ткань разума еще сильнее.

Я вступал в опасную игру: все же действовать в схватке пришлось почти на пределе возможностей, и до своих прежних достижений я не добрался. Если Мастер плетения создаст больше граней – а я подозревал, что ему это по силам, – то следующий раз разобьет мне голову в кровь.

Судя по его лицу, он намеревался совершить еще несколько попыток.

Впрочем, до нового броска дело не дошло.

Ученик, получивший камнем в лоб, поднялся со своего места и начал протискиваться ко мне.

Богатый сынок, золотой мальчик – тут сомневаться не приходилось. Наверняка в детстве кушал с золотых тарелок.

Его коротко подстриженные волосы были смазаны маслом и блестели, словно вороненая сталь. Лицо жесткое, угловатое, глаза – необычного серо-зеленого цвета, напоминающие неотшлифованный изумруд.

Зимняя мантия его также говорила о богатстве. Ее изящный покрой вроде бы и соответствовал принятым в Ашраме одеждам, однако сшита она была из дорогого меха. Тонкая, но теплая. Наряды других учеников, скроенные из дешевых тканей, этой мантии в подметки не годились. Шикарный цвет – темно-розовый, как у спелой свеклы.

Если не присматриваться, парень мало чем отличался от прочих обитателей Ашрама, хотя все в аудитории понимали: этот ученичок из семейки, которая может за свои деньги купить ему что угодно.

Видывал я таких в Кешуме и взял за правило держаться от них подальше. Кому нужны неприятности? Подобные типы тебя купят и продадут.

– Эй, ты, Оскверненный кусок навоза!

Рассвирепев, я дернулся вскочить со скамьи, однако Ради незаметно похлопал меня по ноге. Я покосился на него: новый знакомый покачал головой.

Действительно, бог с ним. И так с этим риши нашел приключений на свою голову. Ссора с сынком влиятельных людей наверняка осложнит мое пребывание в Ашраме.

Мастер плетений вмиг догадался, чем дело пахнет, и быстро пресек намечавшуюся стычку:

– Нихам, займи свое место.

– Кейтар Нихам, риши Брамья, – поправил его парень. – В прошлом семестре я был удостоен ранга Кейтара за работу на курсе ремесел.

Мастер плетений театрально закатил глаза.

Я улыбнулся. Меня наставник невзлюбил, но и глупую напыщенность богатенького ученика явно не поощрял.

– Кейтар Нихам… займи свое место, пока я не привязал плетением твою задницу к скамье. Сядь сейчас, иначе потом встанешь с порванными штанами!

У Нихама отвисла челюсть: видать, не привык, чтобы с ним так разговаривали. Бросив на меня злющий взгляд, он молча вернулся на свою лавку.

– Теперь ты, принц воробьев. Воришка, грабитель купцов… Вроде бы я слышал, что тебя называют хуни?

Мастер плетений подобрал еще один голыш и с впечатляющей ловкостью покрутил его между пальцами. Есть трюкачи, которые так катают монеты.

Аудитория вновь зашепталась, и мне захотелось спрятаться в своем плаще, словно в раковине. Ограбление – бог с ним. А вот если пойдут слухи, что я убийца, Ари Проливающий кровь, – это дело другое…

Ради незаметно отодвинулся на край скамьи, и я упал духом. За два дня в Ашраме мне удалось заработать себе врага и, похоже, потерять нового друга.

Что толку отрицать брошенное в лицо обвинение? Лучше осторожно поправить Мастера. Конечно, с ног на голову историю повернуть не удастся, однако заставить людей засомневаться можно. Все равно ведь будут болтать.

– Не принц, а король воробьев, – поднял я палец. – Не знаю, что тебе наговорили, однако я в своем деле был чертовски хорош. Ограбление короля торговцев – правда. Короля, не какого-то коробейника! – Набрав полную грудь воздуха, я медленно выдохнул и перешел к последнему пункту обвинения: – От моих рук не умер ни один человек, который не заслуживал бы смерти.

Во дворе повисла тяжелая тишина – словно окружающие Ашрам горы вдруг сдвинулись над амфитеатром. Повеяло холодом.

– Те, кого ты имеешь в виду, продавали детей настоящим чудовищам, обращавшимся с ними так, что лучше об этом не рассказывать. Ребята, попавшие в их лапы, вели такую жизнь, которую никто из вас и представить себе не может.

После моих слов тишина уплотнилась.

Мы с Мастером плетений, забыв о забивших ярусы амфитеатра учениках, обменялись долгими взглядами, и он кивнул, словно признавая мои доводы.

– Что ж, допустим. – Мастер заходил взад-вперед, подбрасывая в руке камень. – И тем не менее ты был допущен на мой курс не в обычном порядке.

Я стиснул зубы, однако попытался спрятать чувства поглубже. Ученики смотрели на нас, разинув рты.

– Верно, не в обычном. Я здесь, потому что так решил. Надеюсь, желание изучать искусство плетений что-то да значит? В конце концов, тот, кто выбрал данное направление, наверняка отличается сильной волей и пытливым умом.

Мастер по-прежнему пялился на меня, играя с камнем.

– Значит. Хотя не совсем то, о чем ты думаешь. По-моему, ты просто не умеешь слушать.

Он взмахнул рукой, и камень полетел в мою сторону. Застать меня врасплох риши не удалось. Две грани. Шесть, десять. Четырнадцать – больше не удержать. Голыш завис над моей головой, и Мастер вновь что-то забормотал себе под нос.

Камень упал на порядочном расстоянии за моей спиной, и я выпрямился, скрестив руки на груди.

Риши шумно выдохнул.

– Похоже, ты выучил лишь один маленький трюк. Маграб заранее знал, какое испытание я предложу.

Хм… Пожалуй, он прав. Старый учитель действительно помнил методы Ашрама и прекрасно подготовил меня к первому уроку. Фокус не принес немедленного результата и все же позволил сделать первый шаг по дороге, которую я себе наметил. Уже неплохо.

– Видимо, ты до сих пор не понял: твое присутствие на введении в принципы плетения не означает, что ты продвинешься на следующую стадию. – Мастер уставился мне в глаза.

– Я все прекрасно понял. Надеюсь, и до тебя дошло: на какие бы ухищрения ты ни пускался, тебе не удастся заставить меня отказаться от учебы. Разве что силой…

Риши Брамья холодно улыбнулся.

М-да. Судя по всему, решил, что я бросаю ему вызов.

Ошибся я в одном: не догадался, какие методы он использует.

Так началось противостояние, длившееся несколько семестров.

Однако мое выступление не стало бесполезным. Ради, выслушав мои объяснения, не поставил точку на нашей зарождающейся дружбе.

А слухи, которым дало почву сегодняшнее занятие, распространились по Ашраму со скоростью пожара.

62

Последствия

И первого цикла не прошло, а я уже пользовался дурной славой. Ни у кого не хватило ни ума, ни желания подойти и спросить: правдивы ли слухи? Ученики тихо сплетничали между собой. Впрочем, искусство сценического шепота многие из них освоили хорошо. Говорили вполголоса, однако делали все, чтобы я понял: речь идет обо мне.

Я вызвал Мастера плетений на бой и выиграл его, перехватив контроль над траекторией камня и заставив его упасть на голову Нихама. Некоторые считали, что самодовольный болван того заслуживал. Другие полагали, что я превратился в объект для медленной жестокой мести, на которую горазды богачи.

Меня эти разговоры не волновали.

Я сидел в столовой, ковыряясь в поданной на завтрак вареной баранине с нутом и рисом. Время от времени, опустив ложку, перекидывался с Ради парой слов нарочито громким шепотом, подпитывая распространявшиеся обо мне сплетни.

– Знаешь, Ради… – пробормотал я, прожевав рис и запив его глотком сока сахарного тростника.

– По-моему, знаю. – Друг закатил глаза и, положив на колени мандолину, лениво принялся подкручивать какую-то мудреную штуку на ее корпусе. – Впрочем, продолжай. Так и предвкушаю, что вот-вот случится нечто драматическое.

– Слушай, я даже не представлял, что плетения – настолько простое искусство. Когда столкнулся с направленной на меня формулой, у меня в голове словно что-то щелкнуло и все случилось само собой. Скажу больше – я взял под контроль плетение риши и заставил его сработать в свою пользу.

Шептавшаяся за соседним столом группа притихла, напряженно прислушиваясь к нашему разговору.

– Ага, и ловко вывернул его так, чтобы досадить одному сынку знатных родителей. Молодчага, Ари! – Последняя фраза Ради сочилась едким сарказмом, способным разъесть лак на его замечательном инструменте. – Этот сынок – неумеха, не способный защитить себя от удара камушком. Ему бы не на введение в принципы записаться, а на занятия для богатых засранцев…

– Ха, поглядите! – хмыкнул кто-то, проходя мимо нашего стола.

Нихам со своей бандой – пятеркой маменькиных сынков, оспаривающих друг у друга шанс поцеловать своего покровителя в зад… Компания замедлила шаг.

– Кто-то тут разглагольствует о своем мастерстве? Все слышали, что Мастер плетений не желает видеть его на курсе! Должно быть, не просто так, а? Бывает же: принять приняли, а учить не хотят… Похоже, Мастер считает, что у этого сопляка нет ни крохи таланта. Видать, риши его просто пожалели – все-таки Оскверненный. Да оно и неудивительно, ведь Ашрам всегда славился прекрасной репутацией, благотворительность ее только укрепляет. Наверное, школа выглядела бы не лучшим образом, если принимала бы лишь образованных и достойных, ведь Брам сочувствовал всему живому, даже диким тварям.

Банда послушно захихикала, и к ней присоединилось еще несколько учеников из-за других столов.

Я уставился на Нихама, сжав в кулаке ложку.

Ради – надо отдать ему должное – не дал мне совершить непоправимое. Тихонько тронув струну, он извлек из нее протяжный звук, а затем начал ловко перебирать пальцами:

Был ученик в Ашраме

По имени Нихам,

И на уроке он

Предстал перед риши

Беспомощным ослом.

Ради снял руку с инструмента, прислушиваясь к затихающему звону струн, и в столовой захихикали.

Нихам залился краской и завертел головой. Его дружки немедленно подавили невольные ухмылки, а засранец, не обратив внимания на Ради, уставился на меня.

– Ты должен был последовать совету риши Брамья и уйти с занятия, Оскверненный кусок навоза! Смотри, я еще заставлю тебя пожалеть о твоей наглости!

Каждый из нас имеет недостатки. Я – не исключение. Когда вижу, что кто-то жестоко куражится над другими, – выхожу из себя. Встречалось мне таких немало: Махам, Габи, Коли, Митху… Любого из них я ненавидел одинаково, и все они вызывали у меня безумную вспышку ярости.

И нередко из-за своей несдержанности я попадал в беду.

– Последний раз человек, вознамерившийся заставить меня о чем-то пожалеть, упал на землю с третьего этажа. Боюсь, судя по луже крови под мертвецом, он переломал при падении все кости.

Отправив в рот очередную ложку еды, я неторопливо заработал челюстями, и столовую в полной тишине заполнил звук пережевываемой пищи.

Нихам запыхтел, однако смолчал. Я слышал, как в его голове скрипели винтики. Он наверняка помнил, как риши Брамья назвал меня Проливающим кровь. Интересно, поверил или нет? Так или иначе, в его глазах мелькнул страх.

Мой противник тяжело сглотнул и развернулся к выходу. Его дружки последовали за ним.

– Кровь и пепел Брама, Ари… – выдохнул Ради. – Тебя хлебом не корми, дай влипнуть в неприятности.

– У меня был выбор? – хмыкнул я, доедая баранину.

Ради вновь щипнул струну мандолины, и она издала резкую тоскливую ноту. Дождавшись, когда печальный звук стихнет, он пробормотал:

– Был. Увы, разумные мысли – не твой конек.

* * *

– Итак, семь принципов плетения… – Риши Брамья сделал паузу, наблюдая, как я усаживаюсь рядом с Ради, почесал лоб и вздохнул.

Мне в бок воткнулся локоть друга, и я, зашипев от боли, покосился в его сторону.

– Не доводи его сегодня. Нихама ты уже разозлил. Если опять примешься за свое, риши тебе спуску не даст. Ты ведь не хочешь, чтобы он брызгал тут слюной от злости?

Я кивнул, стараясь не обращать на себя внимание Мастера.

– Да… Семь принципов. Кто-нибудь здесь может их назвать?

Одна из девушек подняла руку. Мастер улыбнулся, и безумный самодовольный блеск из его глаз пропал. Взгляд его сделался теплым и доброжелательным.

– Да, Кейтар Эйра?

– Первый – это Вера. Нужно верить в то, что делаешь. Вера позволяет соединить несоединимое, подчинить сущность своей воле. Второй – Единение, связь плетущего с миром. Третий – Отклик, движение. Любая сущность откликается на твой зов, позволяя установить связь. Для плетущего, который осознает первые три принципа, мир находится в постоянном движении. Четвертый – Двойственность. Каждое явление несет в себе свою суть и ее противоположность: оно такое, какое есть, и такое, каким может стать. Пятый – Ритм. Первый толчок и последующее равномерное движение. Тот, кто желает стать плетущим, должен знать способы воздействия на сущность и понимать особенности обратного эффекта.

Эйра замолчала.

Я так торопился, записывая ее слова, что из-под кончика карандаша выходили нечитаемые каракули. Мне еще удастся разобрать писанину, кому-то другому – вряд ли.

Подняв голову от куска пергамента, я рассмотрел девушку. Тот, кто задастся целью найти в Гале образец красоты, мимо Эйры точно не пройдет. Ее прекрасное лицо было белее снега, лежавшего на горах вокруг Ашрама. Такие же белые волосы, яркие черные глаза… Девушка стояла, тревожно покусывая губу.

– Отлично, Кейтар Эйра. Пока все верно. – Риши Брамья почесал кончик носа. – Последние два принципа я назову сам – их нужно разъяснить во всех подробностях.

Он откашлялся в кулак, и я выпрямился, прислушиваясь к колотящемуся сердцу. Речь Эйры, которой я внимал, забыв обо всем, непонятная пауза и ожидание разъяснений риши вывели меня из душевного равновесия.

Я создал одну грань восприятия. Вторая далась с трудом, и на нее я затратил целую вечность. К той секунде, когда камень взлетел и завис над моей головой, мне удалось создать четыре зеркальных образа.

Наши с наставником воли столкнулись. Похоже, Мастер плетения пытался меня одолеть, также используя четыре грани.

Если разум Маграба я мог сравнить с могучим быком, пытавшимся разнести защищавшую мой мозг стену, то воля риши Брамья была подобна горной лавине. Она обрушилась на меня яростным водопадом из камня и льда, который, падая вниз, не признает преград на своем пути. Отразить подобную атаку невозможно.

Я не собирался сдаваться, хоть и сознавал, что поступаю глупо. Решил обойтись без дополнительных граней, а изо всех сил удерживать под давлением те четыре, которые удалось создать.

– Смотрите, камень висит в воздухе… – пробормотал кто-то, и я не узнал голос говорившего.

Зубы я сжал до боли в деснах и понял, что причиняю себе физическую боль, когда с нижней губы капнуло что-то теплое. Облизнувшись, ощутил на языке вкус соли и меди.

Грани схлопнулись, и я, открыв глаза, обмяк на скамье. Дышал так, словно пришлось бегом подняться по тысяче ступеней.

Над моей головой мелькнула чья-то рука и перехватила падающий камень. Ради? Я поблагодарил его усталым взглядом. Затем друг швырнул камень в сторону риши.

Тот поймал его не глядя.

– Похоже, тебе еще есть чему учиться, а? – хмыкнул Мастер, снова почесав нос.

Я бы метнул на него злой взгляд, может, даже плюнул бы кровью в его сторону, только сил не было. Меня хватило лишь на то, чтобы, затаив злость, согнуться над столом, показывая всем своим видом: от обучения не откажусь ни за что.

Мастер прекрасно меня понял и нахмурился, однако продолжил занятие:

– Итак, последние два принципа. Шестой – Отдать и Получить.

Он отшвырнул камень, шевельнул губами, и тот врезался в землю с такой силой, будто падал с вершины мира, и раскололся на части.

– Все, что происходит с сущностью, основывается на этом принципе. Вы что-то в нее вкладываете – и получаете нечто на выходе: действие, слово, плетение. Возьмите хоть любовь.

В амфитеатре раздалось сдавленное хихиканье.

Риши Брамья тоже засмеялся и тут же умолк, не дав никому сказать ни слова:

– Думаете, я шучу? Скажите, хоть кто-то из вас нашел любовь, не отдав взамен собственное чувство? Кто из вас испытал хоть раз прикосновение губ любимого человека? Возможно ли это, если ничего не предлагаешь взамен? А доброта? Разве заслужишь доброе отношение, если сам не совершаешь милосердных поступков?

Ученики погрузились в молчание.

Возможно, Мастер ожидал, что на его вопросы ответят, однако настаивать не стал и, повременив, продолжил:

– Последний принцип – Суть. Любая вещь наделена сутью, и вы должны ее постигнуть. Сутью мужской и женской. Нет ни единой вещи, которая была бы одного рода. Не поняв этого принципа, вы не сумеете связать плетениями великие сущности нашего мира. – Он махнул рукой. – Горы, лед и камень, ветер и вода, огонь, наконец. У каждой стихии – своя природа, а у некоторых имеется нечто большее. Я говорю об истории. Историю сущности мастер плетения обязан знать, иначе его формулы окажутся пустым звуком.

Боль, которую доставила мне схватка с Мастером, утихла, и теперь моя рука двигалась словно сама по себе, записывая каждое слово. Место на пергаменте я не экономил.

История огня… Возможность связать его плетением, подобно Браму…

Мысль крутилась у меня в мозгу до тех пор, пока на мою голову не обрушились последствия сегодняшней ссоры в столовой.

– Попробуем приступить к первому упражнению, направленному на понимание метода визуализации. Прежде чем создать плетение, необходимо его себе представить.

Мастер подобрал новый камень, и я напрягся. Интересно, сколько граней потребуется мне на этот раз?

Похоже, силы мои после не видимой никому взбучки еще не восстановились.

– Ари, Оскверненный! Сын… э-э-э… Ничей не сын! – вдруг прозвучал громкий голос сзади.

Дружно обернувшись, мы уткнулись взглядом в лысого человека, которому по возрасту лысеть вроде бы рановато. Похоже, монах. Мантию он носил самую обычную, разве что пояс ее перетягивал красный шнур. Худощавый и широкоплечий, незнакомец с суровым, словно высеченным из мрамора, лицом был на голову выше любого из наших риши.

– Кто из вас Ари?

Не успел я отозваться, как Нихам уже встал рядом с монахом и ткнул пальцем в мою сторону.

Лысый кивнул и, остановив Нихама движением руки, приблизился ко мне:

– Пойдешь со мной в экзаменационную.

Я поднялся и быстро оглянулся на Ради. Тот лишь пожал плечами, и мы втроем – с монахом и Нихамом – направились к выходу. Спину мне буравили взгляды товарищей по школе.

* * *

Мрачное помещение экзаменационной предвещало серьезные неприятности. Впрочем, мне хотелось надеяться, что виной тому было разыгравшееся воображение. Я уже знал, что ученики называют эту комнату Шахтой – скорее всего из-за постоянного сумрака и высоченных потолков.

Мы с Нихамом встали перед группой Мастеров. Монах пристроился между нами, небрежно поигрывая тяжелой деревянной дубинкой. Уж не использует ли ее лысый для наказания провинившихся учеников?

Мы ждали в полной тишине. Наконец появился риши Брамья и, глянув на нас, проследовал к столу.

– Итак, все в сборе? – осведомился Мастер духа, сплел руки домиком и подпер подбородок. – Что ж, прекрасно. Кейтар Нихам и Принятый Ари вызваны сюда, чтобы предстать перед Мастерами Ашрама. Приступим к рассмотрению официально поданной жалобы. Желает ли кто-то из вас выступить, пока мы не начали?

У меня подобного желания не возникло, у Нихама тоже.

Мастер духа кивнул:

– Отлично. Принятый Ари, ты обвиняешься в угрозе жестоким насилием, нарушающей законы Ашрама.

О собственном своде законов школы я слышал первый раз. Но, раз таковой имеется, неудивительно, что привел нас сюда монах, а не кутри или иной вооруженный стражник, исполняющий законы Империи.

– Подтверди, что понимаешь меня, Принятый Ари, – остановил на мне тяжелый взгляд Мастер духа.

– Не совсем.

– Судя по заявлению Кейтара Нихама, ты угрожал ему жестоким насилием – вплоть до убийства. Теперь понимаешь?

Не похоже, что Даврам занимает мою сторону…

– Да, директор, – кивнул я.

– Правдиво ли заявление Кейтара Нихама? Действительно ли ты настолько серьезно ему угрожал?

– Нет.

– Ложь!

Нихам шагнул ко мне, однако его остановила дубинка монаха. Тот не тронул болвана, лишь выставил свое орудие вперед, преграждая путь. Нихам вздохнул и взял себя в руки:

– Он угрожал, директор. У меня есть свидетели…

– Твои прихвостни! Их лживые языки готовы оболгать невинного человека с тем же рвением, что лижут твою…

– Принятый Ари! Тебе не дозволено сквернословить в присутствии Мастеров или иных риши, в какой бы части Ашрама ты ни находился! Ты меня понимаешь? – Директор привстал и обжег меня гневным взглядом.

– Да, прости.

Он вроде бы смягчился и снова откинулся на спинку кресла.

– Хорошо. Прошу не допускать сквернословия впредь, иначе я выдвину против тебя еще одно обвинение.

Я прикусил язык.

– Между прочим, мальчик поднял важный вопрос, – поднялся из-за стола Ватин. – Мастер философии, риши Врук, – официально представился он и замер, ожидая разрешения продолжить.

Директор сделал ленивый жест, позволяя моему другу высказаться.

– Благодарю. Принятый Ари имеет основания усомниться в свидетельствах Кейтара Нихама и его приятелей, происходящих из знатных семей. Подобные ученики имеют возможность откупиться от любых неприятностей или… или ввергнуть ученика из низших каст в беду, степень которой определяет содержимое их кошеля.

За столом раздалось недружное, но одобрительное бормотание, но его быстро пресек директор:

– Кейтар Нихам, соблаговоли сообщить нам, что именно сказал тебе Принятый Ари.

– Он поклялся, что скинет мой труп к подножию горы.

– Я такого не говорил!

– Тихо! – рявкнул директор и снова взглянул на моего врага: – Повтори его угрозу слово в слово.

Нихам замялся и отвел глаза.

– Он рассказал об убитых им людях в ответ на мои слова, которые счел для себя обидными. Намек я понял: со мной он собирается покончить точно так же.

Истину он несколько исказил. Намекать-то я намекал, только о настоящей угрозе речи не шло – было лишь намерение отпугнуть Нихама и его мерзкую свору.

– Это правда, Принятый Ари?

Я лишь махнул рукой:

– Нихам меня и вправду оскорбил. Другое дело, что я не принял его слова близко к сердцу, потому что знаю: разговаривать иначе его просто не научили. Я не последний, кого он обидел, и не первый. Первой, вероятно, была его мать – так что все это яйца выеденного не стоит.

Несколько Мастеров с трудом подавили смешок, опасаясь рассердить директора.

– Принятый Ари, если будешь продолжать в том же духе, тебе предъявят еще одно обвинение.

Я заговорил, тщательно подбирая слова:

– Никто ему не угрожал. Да, мы повздорили. В какой-то момент я вспомнил, как мне приходилось спасать собственную жизнь в прошлом. Однако я ни слова не сказал, что собираюсь проделать то же самое с Нихамом. Возможно, он неправильно меня понял? Если так, то обвинить меня его заставило бурное воображение.

Ватин незаметно мне подмигнул, и я сдержал улыбку. Его уроки философии оказывали мне неоценимую помощь.

– Черт бы тебя побрал! Ты имел в виду то, что говорил, ты, грязный полукровка, Оскверненная дворняга!

Хм… Что-то директор не поторопился ко мне на помощь, когда Нихам пересек черту приличия.

– Уффф… – поджал губы риши Брамья. – У кого выше каста, тот и прав.

На него уставилось сразу несколько Мастеров, однако риши лишь пожал плечами:

– Что я такого сказал?

Мастер ремесел расстроенно подперла голову рукой.

– Итак, Принятый Ари, вероятно, твой ответ мог быть истолкован как угроза. Может, значение его и преувеличено, но верно ли, что твои слова содержали настолько пугающие факты, что Кейтар Нихам, услышав их, мог и вправду почувствовать себя в опасности?

Я пожал плечами:

– Только если бы мы с ним оказались в Кешуме. Если бы Нихам был бандитом, торгующим белой отрадой и угнетающим детишек. Тогда да. А еще ему полагалось бы стоять на самом краю крыши. Все это не так, поэтому я бы сказал, что Нихам преувеличивает, и очень здорово.

Директор вздохнул и потер глаза:

– Мы услышали достаточно, не так ли?

Он глянул на Мастеров, и те, пошушукавшись, кивнули.

– Хорошо. Кейтар Нихам будет оштрафован в размере благотворительного взноса его семьи в казну Ашрама. Два золотых за беспричинную враждебность и явное намерение подать жалобу с целью причинения еще большего вреда Принятому Ари.

Я едва не поперхнулся.

Однако же семейка Нихама далеко не бедна, если имеет возможность легко пожертвовать два золотых. Кстати, мой враг и глазом не моргнул, когда его еще и оштрафовали на такую же сумму.

– Принятый Ари будет оштрафован на сумму, соответствующую его взносу…

– Что?

Мои глаза чуть не вылезли из орбит, когда я уставился на Ватина, надеясь, что тот пояснит непонятное решение.

– Ари, ты угрожал ученику Ашрама. Неважно, насколько умно ты завуалировал угрозу, намек в ней звучал. Намек прозрачный, так что Нихам ощутил страх за собственную жизнь. Это недопустимо, вот почему мы приговариваем тебя к штрафу в три монеты серебром и к наказанию. – От ледяного взгляда директора стены комнаты запросто могли бы покрыться инеем. – Блюститель дисциплины Бану, какое наказание можем мы назначить Принятому Ари за его провинность?

Монах закрепил кожаный ремешок дубинки на поясе мантии и задумчиво сложил руки:

– Восемь ударов плетью или, на выбор, помещение в холодный карцер на целый цикл, без права посещения занятий, где виновный поразмыслит над своим проступком. За пропущенные уроки и невыполненную работу ученик тем не менее будет нести полную ответственность. Третий вариант – епитимья, соответствующая тяжести содеянного.

– Благодарю тебя, Бану, – кивнул директор и обернулся ко мне: – Итак, Принятый Ари… Какое наказание ты предпочтешь?

Я с трудом разомкнул гневно сжатые челюсти:

– Честно говоря, директор, мне не нравится ни одно из трех.

Он лишь слабо улыбнулся, а Мастер плетений, приложив кончик пальца к носу, мне подмигнул. Ватин вздохнул, показывая всем своим видом, что не стоит играть с огнем. Похоже, он прав…

– На порку не соглашусь никогда в жизни, – процедил я таким тоном, что Мастера невольно напряглись.

Увы, голос выдал мои истинные чувства, сколько бы я ни пытался оставаться бесстрастным. Никто больше не поднимет на меня руку, как случалось на улицах Кешума, где Оскверненного сироту готов был обидеть каждый.

– Допустим. Тогда карцер или епитимья?

Выбор казался несложным:

– Епитимья.

Мастера вновь зашушукались и тут же примолкли.

– Бану, какая епитимья полагается за угрозу насилием и даже смертью?

– Хождение по огню, директор.

Шахту наполнило гробовое молчание.

Тишину прервал хриплый смех Мастера плетений:

– Хо-хо, как тебе такое наказание? Похоже, мальчику предстоит немного поджариться! – Он взвыл от смеха и стер выступившие на глазах слезы. – Подумать только, малыш, желающий стать плетущим, первый свой урок получит в огненной купели!

Как выяснилось, он не преувеличивал.

63

Подготовка

Когда я добрался до Казначейства, слухи о том, как новый ученик обошелся с Нихамом, распространились по всей школе.

Я находился здесь уже целый цикл и знал, что Ашрам служит перевалочным пунктом для людей, проезжающих через Гал из других стран. В Казначействе устроили своего рода маленький банк, где меняли деньги.

Разумеется, этот самый банк безжалостно взыскивал штрафы с учеников.

Мне пришлось спуститься в подвальное помещение под экзаменационной, где у стены стоял темный деревянный стол. За ним находилась тяжелая дубовая дверь, запертая металлическими засовами и обитая медным листом. Девушка за столом взглянула на меня и вопросительно нахмурилась:

– Что тебе угодно?

– Здесь можно уплатить штраф?

После того как я выручил Лаки, в заначке осталось лишь девятнадцать монет. Потерять еще три не страшно. Пугала та скорость, с которой расходились деньги. Этак к концу семестра мои карманы опустеют.

– Я должен в казну три серебряные монеты.

Девушка не сводила с меня карих с золотой искоркой глаз.

– Так вот это кто! – Она отбросила со лба прядь светло-русых волос и заговорила театральным шепотом: – Тот, о ком все говорят! Хуни, Проливающий кровь, ограбивший короля! Вор, предводитель голубей, правильно?

Она восторженно улыбалась – а я уж решил, что надо мной насмехаются. Нет, похоже, девушка испытывала неподдельное восхищение, и я позволил накопившемуся за день гневу схлынуть.

– Ну, что-то в этом роде. На самом деле я Король воробьев, не голубей.

– О, прости. – Она на секунду задумалась. – Ты ведь угрожал Нихаму, верно?

– Именно, – кивнул я. – Пришел уплатить за свой проступок.

Девушка сгребла в кучку выложенное на стол серебро и достала ключ из складок мантии.

– Подожди здесь, а я сделаю запись, чтобы Мастера видели – штраф уплачен.

Открыв дверь, она исчезла во внутреннем помещении и через несколько минут вернулась.

– Прости, что так долго. У них тут все по старинке – пока запишешь…

Я пожал плечами, и между нами повисла неловкая тишина. Впрочем, девушка ее быстро нарушила, протянув мне руку:

– Я – Арам.

Взгляд у нее был очаровательный – как у наивного ребенка. У подростков обычно подобное очарование исчезает.

Я постарался ответить ей не менее честной и открытой улыбкой, хотя особых поводов для радости не было.

– А я – Ари.

Мы обменялись рукопожатием.

– Ну, как бы там ни было, по-моему, Нихам еще и не того заслуживает.

– Серьезно? – поднял брови я.

– Конечно! Такой гад мог родиться только в королевской семье. Сам понимаешь – денег выше крыши, кушает с золотой тарелки и делает то, что ему хочется, не задумываясь о других. Знаешь, как он поступил с семьей девочки, которая его отвергла?

Я покачал головой. Надо же, королевский сынок…

– Так вот, он выкупил долги ее отца и тут же потребовал их выплатить. А тот не смог, ведь семья Нихама перекупила поставщиков железа, с которыми работал должник. Торговля остановилась, и Нихам сделал все, чтобы его посадили в долговую яму, а мама с девочкой оказались на улице. Потом на всех углах кричал, что это он сделал.

Я разинул рот от изумления:

– И что же, папаша позволяет ему совершать такие пакости?

– Похоже, ты не слишком много слышал о знати…

– Зато знаю, как грабить знатных господ.

– Только не пытайся сотворить подобное с Нихамом, – усмехнулась девушка. – Может, он и второй сын, зато любимый. Да это никакая и не тайна. С другой стороны, Тамару придется несладко, если Нихам вернется домой, помяни мое слово. Тот ведь своего старшего брата не пожалеет ради титула. Кстати, Нихаму не слишком нравится, что его сослали в Ашрам.

– То есть он не желает здесь учиться?

Неужели правда? Мне казалось, Нихам из тех ребят, что как раз стремятся стать плетущими, вот только резоны у них отнюдь не благородные. Власть, престиж…

– Не особо, – покачала головой Арам. – Он предпочел бы остаться там, где его почитают как принца. Впрочем, это как раз можно понять.

Я задумался. Если Нихам не рвется быть в Ашраме, значит, не так сложно найти способ заставить его отсюда убраться. Если сделать все правильно, то он и возражать не станет.

– Вот поэтому его дурное настроение сказывается на всех. Не сосчитать людей, жизнь которых он превратил в ад. – Арам окинула меня взглядом. – Похоже, теперь намеревается и тебе напакостить, да?

– Плевать, – фыркнул я. – Видывал ребят куда опаснее.

Предстоящая епитимья навеяла воспоминания о пожаре в театре. Валяющиеся на полу изувеченные тела, повсюду кровь… Мой театр сгорел вместе со всей труппой.

Арам бросила на меня недоверчивый взгляд:

– Ты раньше ходил по огню?

Я покачал головой.

– Это больно, Ари. Многие не доходят до конца – падают, плачут… Кое-кого приходится спасать. Один упрямый болван отказался сойти с огненной дорожки, несмотря на боль. Прямо на ней и вырубился, страшно обжег себе лицо и грудь.

– Как вообще проходит испытание?

– Выходит, ты ничего не знаешь и все же выбрал епитимью огнем? – удивленно заморгала она.

– А что оставалось? Порка или заключение в холодный карцер?

– Ну и выбрал бы карцер! Кровь и жопел Брама! Все знают, что это самое легкое наказание. Никто не позволит ученику умереть там от холода. Теплую одежду тебе дали бы и еду тоже. Единственное неудобство – слишком много потом надо нагонять по учебе.

– Э-э-э… ты хотела сказать – пепел Брама? Или…

– В смысле? – нахмурилась Арам.

– Правильно говорить «пепел», – покачал головой я. – То есть все так говорят.

Девушка скривилась:

– Ну и мерзость этот ваш язык торговцев!

В ее речи проскользнул знакомый акцент, и я сразу вспомнил Витума. Впрочем, речь Арам была более мелодичной.

– Знал я одного человека, который тоже его недолюбливал, – усмехнулся я. – Выходит, ты говоришь на брамти?

– И на брамти, и на брамки, – кивнула девушка. – А еще на зибрати, тагале и немного на тевинтерше. Я из касты Атийя. Отец – поклонник классических языков, вот и меня приучил. Занимается торговлей. Он хороший человек. Настаивал, чтобы я освоила как можно больше наречий, чтобы преуспеть.

Она закатила глаза, я же задумался над ее словами. Атийя – довольно привилегированная каста. В нее входили торговцы, имеющие собственные лавочки. Оскверненные могли обзавестись подобного рода собственностью, лишь используя некоторые лазейки в законах. Правда, продать ее или подарить детям потом было почти невозможно, а лишиться – запросто. Атийя имели право передавать имущество по наследству, могли приобретать его сколько угодно, и для беспокойства о крыше над головой у них повода не возникало.

Их каста находилась где-то посередине иерархической лестницы, тогда как Оскверненные – в самом ее низу.

– Так вот, об огне. Слышал историю о Радхиване? Не знаю, разделяешь ли ты воззрения школы, воспевающей сына самого себя, – ведь в Империи Мутри есть места, где тебя за такие взгляды посчитают еретиком.

– Слышал, – кивнул я.

– Тогда ты должен помнить ту часть истории, где люди шли по горящей земле, чтобы получить возможность вновь припасть к ногам Брама.

Сердце ушло в пятки, и все же я пробормотал:

– Помню…

– Надеюсь, твои ноги не подвержены ожогам, – слабо улыбнулась Арам.

Я тяжело вздохнул, и вдруг меня осенило:

– Говоришь, твой отец занимается торговлей?

– Да, но при чем тут…

– А ты ему, значит, помогала? – перебил я.

Арам кивнула.

– Наверняка знаешь многое о самых разнообразных товарах. Одежда, еда, ткани, металлы, растения? – Не дожидаясь ее ответа, я продолжил: – Понимаю, что мы еще и пяти минут не знакомы, но не могла бы ты оказать мне одну услугу?

– Смотря какую, – прищурилась девушка.

– Такую, которая позволит мне оставить Нихама в дураках.

– Ну, это дело святое, – просияла Арам. – Только обещай, что услуга не выйдет мне боком.

Я картинно схватил себя за горло. Чтоб мне сдохнуть…

– Тогда говори – что нужно?

Выудив из кармана еще одну монету, я бросил ее Арам, и девушка поймала ее ленивым движением руки.

– Это еще зачем?

– Знаешь целебную траву типлан? Это такое успокаивающее средство. Из него готовят ароматическое масло. Вдохнешь – и волнения как не бывало.

Пришлось солгать, и на душе заскребли кошки. Обманывать Арам не хотелось – уж больно порядочная девчонка, однако ей не следовало знать, что именно я задумал.

– Название слышала, только не знала, для чего применяют типлан. Аба когда-то имел с ним дело, составлял смесь трав. Так тебе требуется типлан?

– Да, причем на все деньги. Сдачу оставь себе.

– Когда нужно?

Я задумался. По огню мне предстояло пройти завтра к концу пятой свечи, это ближе к вечеру.

– Самое позднее сегодня, к седьмой свече.

На какой-то миг у меня возникло опасение, что Арам откажется или, допустим, заберет серебро и ничего не сделает.

Она вытащила кошель из складок мантии и спрятала монету:

– Договорились. Боишься не совладать с волнением? – Арам изобразила дрожь в руках.

– Заметно, что я нервничаю? Есть немного.

– Ты живешь в Ашраме или снимаешь угол в Гале?

Хм, оказывается, здесь можно и так?

– А что, кто-то живет вне школы?

Я вспомнил тысячу ступеней и невольно содрогнулся.

– Например, Нихам и его компания, – пожала плечами девушка. – Их сюда каждое утро доставляют в паланкинах.

Судя по выражению лица, Арам говорила на полном серьезе.

– У меня комната в Гнездовье, это на самом верху.

Название придумали не просто так: Гнездовье находилось в самой высокой точке Ашрама. Естественно, его облюбовали горные птицы, вившие маленькие гнезда на балконах и карнизах вдоль комнат учеников. Где же еще селиться бывшему воробью?

– Тогда увидимся вечером.

Поблагодарив девушку, я вышел из Казначейства. Во рту при мысли о завтрашнем испытании появился поганый кислый привкус.

* * *

С занятий я ушел пораньше и направился в Гнездовье. Засел в своей комнате, просматривая записи с уроков плетения и обдумывая разные способы жестокой расправы с Нихамом. В конце концов мысли о мести заставили меня забыть о своих заметках. Впрочем, ничего удивительного.

Наступил вечер, началась шестая свеча. Ужин я пропустил – и слава богу. Внутри у меня все крутило при воспоминании о завтрашней епитимье, и прием пищи превратился бы в театральное представление.

В старинной легенде Брам, будучи Радхиваном, позволил всем желающим наблюдать, как ходят по огню те, кто искал покаяния. Если испытание основывалось на легенде, то завтра соберется толпа. Главным действующим лицом буду я, и выступить надо так, чтобы зрителям потом было что вспомнить.

Впрочем, если все пойдет не по плану, то епитимья станет настоящим кошмаром.

В дверь постучали, и я подскочил на кровати.

– Ари?

Арам! Я бросился отпирать.

– Все получилось, – шепнула она, протягивая мне мешок величиной с мою голову, и кисло улыбнулась. – Оказалось, что на твои деньги можно купить целую кучу типлана.

Я сделал быстрые подсчеты, благо воробьиный опыт позволял. Нам случалось заглядывать в бухгалтерские книги торговцев в поисках секретов.

– По-моему, на серебряную монету должны были отвесить больше.

– Ты прав, но дело в том, что никто не хотел продавать столько, сколько тебе требовалось. Говорят, в большом количестве типлан смертельно ядовит. Ты об этом слышал?

Я знал о свойствах типлана, однако не хотел тревожить Арам.

– У меня осталась целая пригоршня рандов… – Она замялась и искоса глянула мне в глаза. – Или ты хочешь их забрать?

Поразмыслив, я покачал головой:

– Нет, оставь себе. Честно говоря, я еще помню времена, когда приходилось считать каждый чип, но ты меня здорово выручила. Спасибо, Арам.

– Не за что! Ты все-таки не передумал?

– Разве у меня есть выбор? Я ведь уже согласился.

Девушка махнула рукой, словно отметая мои доводы:

– Разумеется, выбор есть. Ты можешь хоть сейчас обратиться к Мастерам с просьбой изменить наказание на карцер. Им ведь все равно, как именно ты искупишь свой проступок.

Я промолчал, разглядывая лицо Арам. От нее так и веяло искренностью. Наверняка ее воспитывали должным образом, а скорее всего – она сама выбрала путь порядочного человека.

Вряд ли перед ней когда-то стоял трудный выбор, с которым не раз сталкивался я. Можно было побиться о заклад, что Арам правильна до мозга костей. Конечно, она прилежно усваивала уроки своего отца и наверняка умела торговаться, и все же справедливость стояла для нее на первом месте. Обманывать других – точно не в характере девочки. При всем при том сомнительно, чтобы она понимала, как много значит репутация.

Для этого надо вырасти на улицах Кешума. Порой репутация – твой единственный щит, который сдерживает врагов. Враг должен сознавать, что с тобой шутки плохи, иначе от него не отделаться.

Вот почему я был намерен показать Нихаму и Мастерам, да и всем риши Ашрама, что больше нападать на меня не следует.

– Нет, Арам. Я не передумаю. Как, по-твоему, воспримет мои колебания Нихам?

Я старался говорить со спокойной уверенностью, чтобы девушке подобные мысли даже в голову не приходили.

Она поджала губы:

– Нихам поймет, что ты – легкая добыча. Наверняка решит, что может и дальше тебя задирать, и от своего не отступится.

– Именно. Подобные ребята, почувствовав слабину, ни за что не оставят тебя в покое. Я должен им внушить, что ко мне следует относиться совершенно иначе. Пусть думают, например, что я представляю для них угрозу или игра со мной не стоит свеч. Следовательно, я не могу проявить даже намека на слабость, а выбор карцера как раз таким намеком и будет. Нет уж! Такой радости им не доставлю! Пусть не думают, что я испугался. – Я кинул мешок с типланом на кровать. – Спасибо тебе еще раз.

– Спасибо за сдачу, – улыбнулась Арам. – Не в курсе твоих замыслов, но поклянись, что овчинка стоит выделки.

– О чем ты? – уставился на нее я.

– Ну, ты ведь пользуешься здесь определенной репутацией, вот я и думаю: у тебя явно созрел план. За это говорят бродящие о тебе слухи. – Ее невинная улыбка исчезла, и ухмылялась Арам теперь очень даже лукаво. – Вдруг я заключу с кем-то пари, что ты нас удивишь? Давай уж, не подведи!

Такого поворота я не ожидал и некоторое время тупо глазел на девушку, а затем, преисполнившись решимости, заявил:

– Ни за что!

– Вот и отлично!

Махнув мне на прощание, она вышла в коридор.

Гостей больше не предвиделось, и, заперев дверь на защелку, я взялся за мешочек с типланом: развязал веревку на горловине и вывалил содержимое прямо на пол.

Типлан напоминает бледно-зеленые перышки, цепляющиеся за узкий, но крепкий стебель. Процесс ощипывания листочков был долгим и унылым, однако в итоге передо мной образовалась горка травы величиной с мой кулак.

Я налил немного воды в маленькую миску, поплевал на руки и, добавляя воды по мере необходимости, принялся растирать тонкие листочки. Долго трудился, превращая траву в подобие пасты, а затем – в липкий сок. То, что нужно. Получившуюся смесь втер в подошвы ступней. Работал тщательно, пока она не впиталась в кожу без остатка.

Я повторил процедуру несколько раз, пока не втер сок даже в самые застарелые и твердые мозоли. За трудами прошла чуть ли не вся ночь – поспать почти не удалось. Лишь полностью удовлетворившись результатом, я позволил себе отключиться. Завтра будет видно, чего я добился.

64

Неопалимый

Позавтракать я не смог. Учитывая, что пропустил и вчерашний ужин, тело слегка протестовало – все же организм успел привыкнуть к регулярным приемам пищи. Впрочем, помнил он и первые дни в воробьиной колонии, и годы, проведенные в театральном трюме. Подумаешь, ужин и завтрак! Не помру. Другое дело, что действие типлана на голодный желудок сказывалось сильнее, чем я рассчитывал.

Боковое зрение я утратил, а мир стал настолько ярким, что вызывал резь в глазах, стоило задержать взгляд на особенно насыщенном цветовом пятне – например, на снежных шапках близких гор.

Я с усилием поморгал, пытаясь избавиться от неприятных, граничащих с болью ощущений.

Большое количество втертого в кожу масла типлана вредно для организма. От шока можно даже сыграть в ящик, и все же до такого доходит нечасто; в любом случае приходится несладко. К примеру, руки и ноги могут полностью утратить чувствительность.

Наклонившись, я погрузил кончики пальцев в снег и долго держал их в сугробе, однако почти ничего не ощутил – лишь легкое давление, словно кто-то пожал руку. Слепил снежок и постоял, держа его в ладонях: интересно, когда они почувствуют холод?

Снежок растаял, и… и ничего.

Так-так… Значит, задумка сработала. Может, даже слишком хорошо.

А вот мой разум словно замерз, и я впал в странное состояние – вроде как превратился в куклу, которую кто-то дергает за ниточки. Постояв, направился в Мастерскую ремесел. Оставалось лишь гадать: удастся ли мне постигнуть смысл малых плетений, которые планировалось проходить сегодня?

Хотелось научиться хоть чему-то в день предстоящего наказания. Разве не справедливо? Допустим, Ашрам пытается меня поджарить на медленном огне, а я все же осваиваю частичку магии, к которой страстно стремился.

Мастерская встретила меня уютным теплом, однако дело было не только в весело пылающих очагах. В помещении стояло четыре ряда столов из вишневого дерева; их поверхность источала мягкий свет, вызывающий желание посидеть здесь подольше. По краю каждой столешницы тянулась выполненная идеальным почерком надпись.

Панели из того же дерева на стенах лучились теплом, отражая свет установленных в классе ламп.

Риши Бариа стояла у своего стола – на первый взгляд вырубленного из большого куска серого камня. Ни украшений, ни цветных вставок.

При взгляде на очаг моя голова пошла кругом. Языки огня расплылись в яркие пятна, и меня ослепило. Длинные полосы невыносимого сияния падали повсюду, куда ни повернись. Я изо всех сил сосредоточился, пытаясь устоять на ногах.

Типлан действовал куда сильнее, чем я представлял. Пошевелил пальцами ног – бесполезно. Посчитал до десяти, прислушиваясь к ощущениям, но так ничего и не почувствовал и даже не забеспокоился – настолько ум погрузился в ленивые медленные думы.

Я уселся за стол, словно деревянная кукла, прислушиваясь к словам риши Бариа. Ее искаженный голос доносился будто из заполненной водой глубокой пещеры.

Мозг не связывал ее слова в предложения, и я обернулся к сидящей рядом ученице. Ого, та самая прекрасная девушка с белоснежными волосами, которая отвечала на вопрос о принципах плетений… Почувствовав, что на нее пялятся в упор, она ответила мне недоуменным взглядом. Хм, похоже, я веду себя странно?

– Почему ты так смотришь? – слегка нахмурившись, шепнула она.

– О, прости… Я задумался.

Каждое слово мне давалось с огромным трудом, и, видимо, выходили они из меня с длинными паузами.

– Извини, но ты по-прежнему не отводишь от меня глаз. – Девушка отодвинулась к противоположному краю стола. – И говоришь медленно…

М-да, значит, не показалось. Типлан лишил мой разум подвижности. Естественно, речь замедлилась. Кто бы мог подумать?

– Не обращай внимания. Просто ночью почти не сомкнул глаз, вот и все.

Она глянула на меня то ли с жалостью, то ли с опаской:

– Допустим, и все же почему ты на меня уставился? При чем тут бессонная ночь? – Говорила Эйра неуверенно, словно сомневалась, стоит ли вообще вступать со мной в разговор. – Будь добр, сосредоточься на уроке.

Я кивнул. Интересно, как выглядел мой кивок…

– Слушай, ты даже моргаешь медленно. Точно хорошо себя чувствуешь?

Я заморгал изо всех сил:

– Да вроде…

– Может, тебе уйти с урока и обратиться к Мастерскую исцеления? – не поверила мне Эйра. – Пусть на тебя глянут.

– Мне туда все равно придется сходить после епитимьи огнем.

– Знаю. Слышала.

Она отодвинулась от меня еще дальше, а я покосился на ее записи, пытаясь разобрать хоть слово. Текст растягивался и плыл. Я снова заморгал, наводя резкость. Не помогло…

Черт, сколько же во мне типлана?

– На вот, возьми мой конспект, – предложила Эйра, заметив мои попытки. – Я себе потом перепишу.

Я придвинул к себе лист пергамента. Ага, так лучше.

– Спасибо…

Девушка натянуто улыбнулась и замолчала.

Риши Бариа тем временем подробно рассказывала о принципах действия и предназначении малых плетений. Основывались они на второстепенных законах вселенной и в сочетании с особыми словесными формулами были способны менять физические свойства некоторых предметов.

Например, в ремеслах применялись плетения, позволявшие изгонять тепло из небольшого замкнутого пространства и понижавшие в нем температуру до определенного уровня. Такие устройства можно приспособить для производства и хранения льда.

Сила малых плетений имела пределы: до магии, о которой я мечтал, они не дотягивали и все же являлись шажком в нужном направлении.

В записях Эйры я нашел описание фундаментальных принципов. Почитал о Сцеплении, создающем мысленную и физическую связь между вещами, с которыми работает плетущий. Здесь же говорилось о принципе Сродства. Чем более схожи между собой две вещи, тем меньше требуется воли и веры для того, чтобы плетение состоялось.

Грани восприятия в конспектах Эйры не упоминались ни разу. Должно быть, просмотрел…

Третий принцип – Формирование. Вере необходимо придать нужную форму – только тогда родится плетение. Четвертый – Проекция, когда плетение словно отделяется от твоего разума, только контроль над ним терять ни в коем случае нельзя. Дальше – Наложение формулы, оно выполняется в сочетании с Проекцией: словесная формула накладывается на Проекцию и обволакивает собой объект воздействия. Принцип Запечатления подразумевал внедрение веры в слова и действия, которые ты выполняешь. Следующий принцип – Слияние, представлявшее собой комбинацию этапов Наложения формулы и Запечатления. В итоге получалось универсальное мысленное выражение, и его образ следовало сохранить.

После выполнения всех стадий плетение теоретически обретало силу. Однако этим дело не заканчивалось.

Оставался последний принцип – Удержание. Необходимо было удержать плетение на объекте воздействия, исключив катастрофическое влияние примененной формулы на внешний мир. Плетущий создает ограниченное пространство вокруг такого объекта, и формула меняет его функцию, не выходя за границы. Подобный порядок помогает стабилизировать плетение и не допустить отдачи.

Я дочитал конспект, и голова закружилась еще больше. Как же подробно Эйра записала слова Мастера! Другое дело, что мне сейчас было не до ремесел…

Остаток времени до окончания занятия я провел словно в тумане. Из Мастерской вышел с трудом, пытаясь не привлекать к себе внимания, и все же за моей спиной шептались:

– Он сегодня идет по огню.

Голос я не признал.

– С ним происходит что-то неладное…

– Хочешь сказать, он странно себя ведет?

– Нет… Хотя да. Говорят, он вступил в перепалку с Мастерами – не с обычными риши, а с Мастерами дисциплин.

– Вроде бы он вызвал на поединок Мастера плетений… По слухам, ему удалось остановить чужое плетение прямо на занятии.

– А я там был!

Этот голос звучал знакомо, однако типлан здорово искажал интонации, так что я все равно не понял, кому он принадлежит.

– Он отразил плетение самого риши Брамья, причем несколько раз.

Дальше я не разобрал ни слова – настолько загудела голова от посторонних звуков. Спасибо верному посоху, иначе я при всех грохнулся бы в сугроб. Сегодня пришлось опираться на него всем весом, как никогда раньше, и от усилия в запястье и локте родилась тупая пульсация. Впрочем, боли я не чувствовал.

Большинство учеников разошлось, и я попытался присмотреть тихое местечко – скоротать оставшееся до испытания время. Выбрал небольшое деревце и уселся под ним, скинув носки и ботинки. Пошевелил голыми пальцами. Интересно, защиплет ли их от холода?

Я снова ничего не почувствовал и нахмурился. Плохой признак, однако поделать уже ничего нельзя. Приложив невероятное усилие, чтобы развязать мешок, я достал остаток типлана, который у меня хватило ума не использовать ночью полностью.

Поплевав на ладони, растер листья в кашицу и смазал подошвы ног. Теперь важно было не втирать пасту, а оставить на подошвах тонкий слой, и все будет в порядке.

Все должно быть в порядке, если не отравлюсь этой пакостью насмерть. Я запихнул остатки типлана в мешок, решив, что рисковать не стоит, и подождал, пока холодный воздух не просушит ступни.

Во дворе прозвучал резкий свист, и я обернулся, очередной раз осознав, как заторможены мои движения.

Ко мне неторопливо, пощипывая струны мандолины, подошел Ради. Определенной мелодии я не расслышал – так, случайные аккорды. Разбираться в их смысле не было ни желания, ни сил, иначе я прислушался бы внимательнее.

Друг присел под деревцем и окинул меня взглядом:

– Выглядишь погано.

Я бы улыбнулся, но, увы, лицо было словно гипсовая маска.

– Чувствую себя еще хуже. Черт, да не вертись ты!

– Я даже не шевельнулся, – моргнул Ради. – Это ты крутишься как волчок – вот-вот остановишься и упадешь набок. – Он изобразил затухающее вращение волчка.

Я запнулся и глянул на землю. Та вроде и правда крутилась под ногами. Хм… Нет, земля тут ни при чем…

– А. Ну да. Спасибо.

Ради поглядел на меня настороженно, словно кот, рассматривающий нечто для него незнакомое и непривычное. В его взгляде смешались подозрительность и любопытство.

– Что ты с собой сделал?

Я уставился на Ради – на того, который слева. Его туманный образ раздвоился в моих глазах, затем вновь обрел четкость.

– Да нет, ничего такого.

– Ты что, пьян или капнул себе белой отрады? – прищурился друг и покачал головой: – Хотя… боюсь, тебе даже смотреть на эту гадость противно. Вымя Брама… Что ты задумал, Ари?

Я застонал, опираясь всем весом на посох, и попытался подняться. С помощью Ради, подхватившего меня под мышки, попытка удалась.

– Спасибо, друг.

Он молча кивнул:

– Готов?

Я взглянул ему в глаза, и два Ради вновь превратились в одного.

– Уже пора?

– Почти. Сколько ты здесь торчишь?

Я задумался.

– Засел здесь сразу после занятия в Мастерской ремесел. – Интересно, когда оно закончилось? – После третьей свечи, в начале четвертой. Вроде бы так.

– Ари, четвертая уже догорает.

В другое время я встрепенулся бы, однако сейчас смысл его слов дошел до меня небыстро.

– О… И правда пора.

Ради кивнул и предложил мне опереться на его руку, однако я отмахнулся:

– Нет, я должен дойти сам.

– Знаешь песенку об упрямом поросенке? – нахмурился друг. – Тот еще погиб из-за собственной строптивости.

Я сердито зыркнул на приятеля – во всяком случае, постарался. Не знаю, что в итоге вышло, но на лице Ради появилось озабоченное выражение:

– Слушай, никогда больше не корчи такие рожи, особенно когда рядом женщины. Нет, вообще больше не надо так делать. Кровь Брама, Ари! Давай побыстрее с этим покончим.

Я кивнул, и мы двинулись к месту испытания.

* * *

Площадка покаяния на самом деле была большим, хорошо утрамбованным участком, занимавшим площадь не меньше основной территории Ашрама. Впрочем, каменных плит здесь не наблюдалось: под ногами мягко пружинила глинистая почва.

Обычно ученики занимались здесь физическими упражнениями; иногда здесь проводились и большие спортивные соревнования. Нарекли эту площадку Глиной, и не зря: из глины она по большей части и состояла, к тому же именно здесь Мастер здравия проводил уроки, которые называл «лепкой здорового тела». Надо сказать, нерадивых он гонял с помощью гибкого деревянного посоха.

Что ж, места здесь хватит для всех, кто желает насладиться жертвоприношением.

Ну и прекрасно.

Всю жизнь хотел собрать полный зал – и вот Ашрам дал мне отличную возможность.

Я устрою такое представление, о котором вспоминать будут еще долго.

По центру площадки была выложена длинная дорожка угля, по обе стороны от которой стояли два лысых монаха.

Ради нагнулся к моему уху:

– Эти двое будут сторожить, чтобы ты не сбежал. Попробуешь смыться – поймают, а если грохнешься в обморок от боли – приведут в чувство.

Я заскрипел зубами и, не рассчитав силы, едва не сломал челюсть.

В начале дорожки маячил Мастер плетений – радостно улыбаясь, словно ребенок, сыгравший с приятелем особенно жестокую шутку. Встав на колено, он погрузил руку глубоко в слой угля. Зашевелил губами, и я пожалел, что наблюдательность мне сегодня отказала напрочь – ни слова разобрать не удалось.

Сверкнула искра, вспыхнуло пламя, и широкая огненная дорожка накрыла угли трепещущим оранжевым покрывалом. Впрочем, огонь довольно быстро погас, и передо мной осталась раскаленная докрасна тропа. Тлеющий уголь доброжелательно сиял в сумерках, приглашая меня сделать шаг вперед.

Я посмотрел на Мастера плетений, затем перевел взгляд на стоящую в некотором отдалении толпу. Ученики превратились в размытое пятно, а вот лицо риши я видел так четко, что оно навсегда врезалось мне в память.

Мастер, сияя безумной улыбкой, нарочито переступил с ноги на ногу, словно обжег ступни.

Насмехался…

– Пока не начал, отказаться еще не поздно, Ари, – зашептал мне на ухо Ради. Однако я лишь отмахнулся:

– Подержишь вещи?

Кивнув, он забрал мантию, посох, ботинки и носки.

Я попытался прикинуть длину огненной дорожки. Ничего не вышло – голова не работала. Достаточно длинная, может, три моих роста, может – больше.

Глубоко вздохнув, я взмолился: Господи, пусть типлан сработает!

Ступил на самый край тропы. Хм, пока ничего страшного. Еще шаг. Левую ногу слегка закололо – будто зачесалась подошва.

Черт, неужели типлан горит?

Не исключено… Впрочем, я рассчитывал, что обгоревшей коркой покроется лишь верхний слой нанесенной на ноги пасты.

Третий шаг.

Толпа у площадки по-прежнему была словно в тумане, однако я заметил разинутые рты. Ага, шушукаются. Что ж, им будет о чем поговорить.

Я снова взглянул на Мастера плетений, пытаясь сохранить самую невозмутимую мину на свете, и двинулся дальше. Пройдя половину расстояния, остановился. Ноги зудели все сильнее. Видать, масло типлана почти выгорело. Скоро обнажится кожа. Пожалуй, мозоли защитят меня от совсем уж серьезных ожогов, да только не такой урок я хотел дать тем, кто придумал страшную экзекуцию.

Если типлан подведет, останутся шрамы, пусть и небольшие. Ну уж нет! Такой радости я никому не доставлю.

Риши Брамья уставился на меня, склонив голову к плечу. Похоже, недоумевает.

Я продолжал стоять, понимая, что нанесенный днем слой типлана вот-вот испарится. Зуд усилился. Пожалуй, скоро я почувствую, насколько горячи угли. Пока было просто тепло, не более. Если постою еще, здесь завоняет горелой кожей и поджаренным мясом. Боль придет потом.

Шаг, другой.

Ноги я ставил твердо и все же старался беречь верхнюю часть ступни и не утопать в слое угля. Впрочем, на один пылающей уголек наступил так, что тот раскрошился в серый пепел.

Еще шаг. Еще один.

Появилось чувство, что по ногам ползут мурашки, однако я продолжал идти.

Добравшись до конца тропы, снова остановился и сходить на безопасную холодную глину не стал. Рано…

Снова обернулся к Мастеру плетений и задержал взгляд:

– Я – Ари, сын самого себя.

Моя речь была по-прежнему замедленной и нечеткой, однако расслышал он меня прекрасно. Вот и хорошо.

– Искупил ли я свою вину, риши? – холодно спросил я, задрав ногу и показав ему подошву ступни.

Нога слегка покраснела, и только. Ни ожогов, ни лохмотьев кожи – ничего.

Через несколько секунд прошла и краснота.

Я сошел на землю и ощутил лишь разницу температур. Холода точно не почувствовал.

Мастер плетений прищурился, видимо пытаясь разгадать фокус. Уж не знаю, что он там увидел, но явно не то, чего хотел. Ожидал я чего угодно: сейчас взорвется от негодования, потребует подвергнуть меня другой экзекуции, объявит мошенником, скажет, что епитимья недействительна… Однако он снова расплылся в своей странной дурацкой улыбке. Значения ее я не понял тогда, не понимаю и сейчас. В его глазах заплясал встревоживший меня огонек.

– Ну, сын… сын чего-то там, это уж точно. – Риши заулыбался еще шире. – Так, так. Значит, маленький засранец провернул ловкий трюк. Может, у тебя и вправду хватит ума стать плетущим. – Он поджал губы и будто бы задумался.

Я наконец вышел из ступора. Поискал нужные слова, ничего не нашел и пробормотал:

– Что? Погоди, риши…

Однако тот уже отвернулся и пошел к выходу с площадки.

Глина наполнилась шепотом. Уверен, что одно слово расслышал. Неопалимый…

Прозвище, которым меня назовут еще не раз.

Я улыбнулся и направился к Ради.

65

Одолжения

– Черт бы тебя побрал! Пепел Брама! Кости Брама! – Покачав головой, Ради накинул на меня мантию и втиснул в руку посох. – Что это было?

Внезапно закололо предплечье, и я не сразу понял, что меня хорошенько хлопнули сзади. Я взглянул на свою руку, потом на друга.

В глазах Ради плескалось недоумение и какой-то детский восторг:

– Видел рожу риши Брамья? Ты его поставил в тупик, как и всех остальных на Глине. А уж физиономию Нихама я запомню навсегда. Он аж посерел, будто пепел у тебя под ногами. Слушай, я сочиню об этом песню. Проклятье, ты должен рассказать, каким образом обвел всех вокруг пальца.

Говорил он слишком быстро, и смысл его слов уловить было непросто. Я ответил и словно со стороны услышал свой слабый дрожащий голос:

– Поможешь надеть носки и ботинки?

Не успел я договорить, а Ради уже исполнил мою просьбу.

– Понимаешь, что о тебе будут судачить как минимум до конца семестра?

Собравшись с силами, я сказал:

– Надеюсь, гораздо дольше. Им этого дня не забыть.

Тяжело опершись на посох, я перевел дух, а Ради не сводил с меня глаз:

– Надо доставить тебя в Мастерскую исцеления.

Что ж, отказываться глупо.

– Только потихоньку. Не хочу, чтобы все видели, куда я пошел.

Ради говорил что-то еще, однако я настолько устал, что его не слышал, да и действие типлана сказывалось. Как шли – не помню.

* * *

– Ари, очнись! – ткнул меня локтем Ради.

Я встряхнулся, насколько позволяла навеянная типланом сонная одурь.

В Мастерской исцеления и близко не было того уютного тепла, что в классе риши Бариа. Здесь царило ощущение холода – будто находишься в горах Гала. Куда ни глянь – везде металлические приспособления. Цвета – самой простой гаммы: серый разных оттенков и белый. Широкие стеклянные окна давали достаточно света, однако многие из них хозяева закрыли ставнями.

Это место мне сразу не понравилось.

К нам подошла рыжеволосая девушка. Наверное, крашеная. Впрочем, волосы и брови цвета переспевшей свеклы здорово оттеняли ее загорелую кожу. Высокие скулы и длинные ресницы лишний раз заставляли обратить внимание на и без того яркие глаза. Вероятно, я еще находился под воздействием типлана, потому и решил, что ее карие зрачки напоминают посыпанный корицей мед. Теплые, доброжелательные глаза.

Посмотрев на меня, она перевела взгляд на Ради:

– Что с ним случилось?

– Ему пришлось пройтись по огню. Епитимья… – уклонился от прямого ответа друг.

– Клади-ка его быстренько на стол. Я посмотрю, что там, а еще лучше позвать риши Марши. Снимай с него носки и ботинки.

Девушка отвернулась к чану с водой и, намылив руки до локтей, принялась энергично их тереть.

Ради подвел меня к каменному столу, накрытому толстым металлическим листом.

– Мантию тоже снимай, – приказала девушка.

Приятель подчинился, и я наконец уселся на гладкую поверхность.

– Мне остаться, Ари?

– Ты и так здорово помог, – покачал головой я.

Ради нахмурился:

– Ну и голос у тебя… Как будто пел всю ночь – такой сухой, надтреснутый. По-моему, это не очень хорошо. Кровь и пепел, Ари, что же ты с собой сотворил?

Я предпочел промолчать.

Ради долго на меня смотрел и наконец сдался: поднял руки и отступил на несколько шагов.

– Ладно, хочешь секретничать – ради бога. Обещай, что когда-нибудь откроешь свою тайну.

– Когда-нибудь… – кивнул я.

Приятель ушел, и девушка подошла ко мне. Подняв мою ногу за щиколотку, изучила подошву ступни. Смотрела долго, затем пробормотала:

– Странно…

– М-м-м? – выдавил я.

– Ты прошел по огню, а на ступнях – ни одного ожога. Ни следа, ни покраснения… – Она сдвинула брови. – Похоже, что ноги у тебя ничего не чувствуют.

– Да нет, вроде все нормально.

– Не обманывай! – перебила меня рыжеволосая и взялась за другую ступню. – Не чувствуют, иначе ты орал бы от боли.

Я предпочел промолчать.

– Я тебя ущипнула за самое нежное место, где нет мозолей. Кстати, как ты их заработал? – Она задумчиво покачала головой. – От огня они тебя не спасли бы.

Округлив глаза, девушка уставилась мне в лицо и подвела к глазу указательный палец, едва не коснувшись ресниц.

– Ты заторможен. Говоришь медленно, хотя это может быть следствием шока и боли. Возможно, еще и спал плохо, боялся испытания? С другой стороны, реакция глаз тоже замедлена, зрачки расширены. Открой-ка рот.

– Чего?

– Рот открой!

Она метнула на меня требовательный взгляд, намекая, что третий раз просить не станет.

Я не подчинился, и девушка неожиданно схватила меня за ухо.

– Если не будешь слушаться, выкручу ухо, и ощущения сразу появятся! А если все-таки нет – значит, останешься без уха. Открывай.

– Довольно, Фалдар Маша.

К нам незаметно подошел Мастер исцеления, до того возившийся в дальнем углу Мастерской, если меня не подводило искаженное зрение. Выглядел он точно так же, как в день моего поступления. Темная мантия, лысая голова с венчиком черных волос, подернутых сединой, и, конечно, свернутый набок нос.

– Хорошо, риши, – послушно кивнула Маша. – Но ты должен на это посмотреть.

– На это? – моргнул я. – Ты хотела сказать – на него? Все же я человек, а не предмет, если уж быть точным.

Обернувшись, она воззрилась на меня, словно увидела в первый раз:

– Похоже, ты у нас любишь точность? К тому же считаешь себя остроумным, хотя я ничего смешного в твоей шутке не вижу.

Я насупился.

Маша одарила меня таким взглядом, будто я нагадил на стол.

– Похоже, он еще и выражение лица не контролирует. Даже не представляю, что означает подобный симптом.

Я сделал серьезную мину, сообразив, что в моем положении лучше вести себя тише воды ниже травы.

Нравилось мне это или нет – другой вопрос.

Риши осторожно отодвинул Машу в сторону и, взяв меня за подбородок, повернул голову вбок:

– Ари, открой рот, пожалуйста.

Теперь я послушался.

– М-м-м… Оболочки сухие. Посмотри на меня. – Он поднял палец – точно так же, как Маша несколько минут назад. – Ты сегодня ходил по огню?

Я кивнул.

– Однако ни одного ожога не заработал. Кожа ног без всяких повреждений, даже цвет не изменила. Хм… Некоторые ученики Ашрама ловчат: кто-то смачивает ноги перед испытанием, другие пробегают по огненной дорожке быстро, третьи стараются идти на цыпочках, чтобы получить как можно меньше ожогов. Все это срабатывает… в какой-то степени. Но твой случай… – Он покачал головой. – Нет, здесь нечто иное.

Риши поднес мою ногу к своему лицу.

– Чувствуешь запах? – обратился он к Маше.

– Запах? – Она наклонилась и принюхалась. – Правда, пахнет… Э-э-э… Земляной дух, и довольно сильный. Похоже на благовоние. Сушеные травы? Но какие?

– С обонянием у тебя полный порядок, – улыбнулся риши. – Ари, ты чувствуешь боль?

– А что, должен?

Он вздохнул:

– Я сейчас давлю тебе на нерв, проходящий от плеча к пальцам. Вот он, на сгибе локтя.

Я скосил глаза на свою руку. Пальцы Мастера исцеления пережимали тот самый нерв, который стреляет болью, когда ударишься локтем. Больно бывает так, что немеют пальцы.

– Замедленные реакции – это раз. Утрата чувствительности – никакого отклика на прикосновение и болевое воздействие – это два. Сильный травяной запах от ног и отсутствие ожогов – это три. – Риши бормотал себе под нос, словно купец, пересчитывающий тюки с товаром. Рассуждал взвешенно и бесстрастно. – Какой же отсюда следует вывод, Фалдар Маша?

– Судя по всему, Принятый Ари воспользовался лекарственным препаратом, притупившим его чувства. Потому-то он и не испытал боли во время епитимьи. Только не пойму, как ему удалось не обжечь ноги.

Риши кивнул:

– Очень хорошо, Маша. Ты подошла к самой разгадке. Принеси мне воды, две щепотки сахара и столько же соли. Еще потребуется вот это. – Он взял с соседнего стола тонкую деревянную дощечку с закрепленным на ней куском пергамента, извлек из складок мантии графитовую палочку и что-то написал. – Изготовим смесь, которая поможет вывести накопившуюся в теле отраву.

– Отраву? – пробормотала девушка, изучая рецепт Мастера.

– О да. Принятый Ари в попытке перехитрить судьбу ввел в свой организм небольшую дозу ядовитых веществ. Теперь ему необходимо мочегонное, а также требуется хорошенько пропотеть, чтобы вывести яд. – Риши многозначительно взглянул мне в глаза. – Противоядие доставит тебе весьма неприятные ощущения. На хороший сон не рассчитывай. Маша, неси компоненты.

– Бегу, риши.

Она заторопилась в другую комнату.

– Итак, Ари… – наклонился ко мне Мастер. – Ты ведь наверняка знаешь о типлане?

Похоже, подтверждение ему не требовалось, и все же я молча кивнул.

– Так я и думал. Тогда у меня единственный вопрос: как мог городской мальчишка, предводитель воров – уж не помню все твои титулы – узнать об особенностях типлана? Откуда тебе известно о том, что масло этой травы обладает огнеупорными свойствами?

Ответить не удалось – на меня вдруг напал кашель. Легкие будто сжали горячими руками, горло страшно засаднило.

Вернулась рыжеволосая с миской воды и двумя стеклянными колбами с белым веществом. Затем снова сбегала в соседнюю комнату и принесла еще две чаши с порошками разного цвета.

– Спасибо, Маша. Теперь раствори соль и сахар в воде. У Принятого Ари пересохли слизистые оболочки. Наверняка слишком много болтал, нарываясь на неприятности, – вот и доболтался.

Взгляд риши дал мне понять: вряд ли он сомневается, что дело во вредном воздействии типлана.

Маша подготовила раствор и передала мне пиалу:

– Пей медленно, иначе захлебнешься. – Говорила она с притворным безразличием, и у меня сложилось впечатление, что подобное зрелище доставило бы ей удовольствие.

Я сделал глоток и тут же ощутил облегчение.

– Принятый Ари переборщил с лекарственной смесью типлана. Обычно его используют в маленьких дозах – растворяют в чае, и травяной сбор оказывает успокаивающий эффект. Однако у типлана есть странное свойство: наверняка ты помнишь, что его используют также для лечения ожогов, и в этом случае участок кожи на некоторое время теряет чувствительность. Слишком большое количество смеси впитывается в плоть и вызывает те самые тяжелые симптомы, которые мы наблюдаем у Ари. Типлан закупоривает поры и покрывает кожу подобием тонкой пленки, напоминающей пот. То, что попало в организм, – с пóтом и выводится. Масло типлана защищает от высоких температур и огня, выгорает оно крайне медленно.

Маша кивала, делая заметки на куске пергамента. Судя по всему, лекцию Мастера с моим трюком ученица связать не додумалась. Просто очередной урок от риши…

И слава богу… Значит, девчонка вряд ли будет судачить с подругами о моей уловке. Скорее всего, этот случай у нее в памяти и не задержится.

– А теперь возвращайся к своим обязанностям, – предложил ей риши, и Маша покорно вышла в другую комнату.

– И все же, Ари. Откуда тебе известно о типлане?

Я отхлебнул еще лечебного раствора.

– Я ведь провел долгие годы в театре. Халим, мой приемный отец, всегда смазывал руки пастой типлана, прежде чем работать с огнем. Зрители не догадывались, зачем лицедеи во время представления на несколько секунд отлучаются со сцены. А они как раз и смазывали за кулисами незащищенные участки тела. Это здорово помогало, когда приходилось сражаться раскаленными добела клинками. К тому же порой нам требовался настоящий огонь или разряд молнии, особенно в пьесах о Браме или о легендарных мастерах плетения.

– Разумно, – хмыкнул риши. – Надеюсь, после представления лицедеи смывали с себя масло?

Я задумался, вспоминая. Да, верно: не раз видел, как они оттирали с себя невидимую пленку, только не придавал этому значения. Считал, что им просто неприятно.

– Да, точно.

– Разумно, – повторил Мастер исцеления. – Ты нанес на себя масло в весьма опасном количестве. Еще бы немного, и…

Он забрал у меня чашу с водой и подмешал туда другие порошки.

– Эти травы заставят типлан выйти с пóтом. Ты ощутишь жар, и у тебя в самом деле поднимется температура. Сахар и соль помогут телу восстановить должный баланс. Дело в том, что большое количество впитавшегося в кожу типлана оттягивает из организма некоторые питательные вещества.

Я поблагодарил риши и отхлебнул целебного раствора.

– Пей не торопясь. Когда станет лучше, попрошу тебя об одном одолжении. Не сомневайся: я окажу тебе ответную услугу.

Я молча вытаращился на риши. Что он имеет в виду?

– Я сохраню в тайне твою проделку. Пройти по огню без единого ожога… Ты неглупый мальчик. Мне нужны ребята с острым умом и умелыми руками. Слышал, что ты успешно противостоял Мастеру плетений. У тебя явно хорошие задатки. Надеюсь, ты используешь их в Мастерской исцеления. По рукам, джи-а?

– Джи.

66

Исследования и познание

Риши Марши нисколько не преувеличил, рассказывая о сложном восстановлении. Остаток дня прошел в лихорадочном тумане. Пришлось уединиться в своей комнате. Искушение залечь в постель прямо в одежде и хорошенько пропотеть было почти непреодолимым, однако я поступил более мудро: разделся и сел на пол. Лихорадка шпарила так, что казалось, холода горных вершин Гала мне нипочем.

Приходилось раз за разом смачивать тряпку в холодной воде и остужать разгоряченное тело.

Словом, день прошел примерно так же, как и перед епитимьей. Я снова не явился на ужин и улегся спать голодным, сгорая от внутреннего жара. Мысли то путались, то прояснялись, однако злость на Нихама вспыхнула с новой силой. Через какое страшное испытание он заставил меня пройти! Ночь напомнила первое время в воробьиной колонии: голод, боль, ненависть.

Простые чувства, которые заставляют тебя двигаться дальше…

* * *

Ранним утром, еще до рассвета, я проснулся от пробравшего меня до самых костей холода. Пропотел я за ночь обильно и в туалет бегал едва ли не каждый час, так что типлан из моего тела вышел, а с ним и невыносимый жар.

Я поднялся, дрожа, будто осенний лист. Голову словно набили ватой. Одевался гораздо дольше обычного. Без посоха сегодня точно не обойтись. Наверняка сказывалось и хождение по огню, и потеря большого количества жидкости. Вынужденная голодовка состояния не облегчала.

Облачившись, я побрел в Клинк – так здесь называли столовую из-за постоянного металлического позвякивания подносов и ложек, которые то брякали о тарелки, то роняли. От звона порой закладывало уши – народу тут всегда было битком.

Завтрак заставил меня еще больше пожалеть о пропущенном ужине. Солоноватое пюре из кабачков и тыквы с маслом, жареный нут, тори и пустой бульон – мясо утром не положено. Набить желудок удалось, а вот насытиться – нет. Жизнь в бедности приучила меня ценить каждый случайный кусок мяса, и сегодня я особенно остро почувствовал его отсутствие.

Увы, ни Ради, ни Арам в столовой не было. Два года в воробьиной колонии научили меня ощущать спиной любопытные взгляды. Сейчас их на мне скрестилось множество.

Из каждого угла доносился шепот:

– Видел, как он прошел по огненной дорожке. Вчера, во время пятой свечи…

– Даже не поморщился…

– Шел молча, не издал ни звука…

– Говорят, он остановился на самой середине и огонь его не брал…

– Да, я там был. Это правда – огонь ему нипочем. Шел не торопясь, а потом вдруг уставился на Мастера плетений… Никогда не видел, чтобы на Мастеров бросали столь свирепые взгляды. Да что на Мастера, на риши и то так никто не пялится!

– Я сегодня разговаривал с Машей из Мастерской исцеления. Он пришел туда при ней. Говорит, его ноги даже не покраснели. Вообще ни следа… Вроде как ему и огонь не огонь…

Доев пюре, я отодвинул остальные блюда в сторону. История неплохая, однако можно ее слегка подправить. Даже нужно. Поднявшись, я прошел между тесно стоявшими столами. Какой-то парнишка попытался протиснуться мимо меня, направляясь к группе шушукающихся приятелей. Я остановил его, придержав за плечо.

Пара слов на ухо – и слух быстро разойдется по столовой.

– Хочешь услышать один секрет? Будешь первым, с кем я поделюсь.

Я покосился на компанию, к которой он собирался присоединиться. Перед обещанием рассказать о тайне никто не устоит – уж я-то на этом собаку съел.

Парень нерешительно взглянул на меня, затем на своих друзей и облизал губы. В его глазах засветилось любопытство и тревога. Почему я? Его приятели судачили обо мне – тут и думать нечего. Поколебавшись, он кивнул.

Я придвинулся ближе и понизил голос:

– В нашем мире не горят всего три сущности: Брам, Ситры и демоны. Как думаешь, кто я? – Загадочно улыбнувшись, я подтолкнул его в спину.

Парень зашевелил губами, однако не сказал ни слова. Задумался, только ответа у него пока не было. Во всяком случае, ответа точного. Оглянувшись, он пробрался к своему столу.

Интересно, какой из трех вариантов он выберет? Хотя какая разница… В любом случае перескажет наш разговор друзьям, а те понесут мои слова дальше.

Я еще немного побродил по Клинку, прислушиваясь: все судачили о мальчике, который не горит. Отлично. Теперь пора сходить в одно место – я думал о нем с тех пор, как Маграб рассказал мне об Ашраме.

Самое время посетить скрипторий.

* * *

Я пересек главный двор, направляясь в стоящее на отшибе здание. К нему не вели ни галереи, ни подземные туннели. Скрипторий был островком спокойствия в бурном море Ашрама. Настоящий мавзолей, простой и основательный.

Доступ внутрь преграждали тяжелые деревянные двери, обитые блестящим медным листом. Я постучался и замер в ожидании.

Через некоторое время в двери открылось маленькое окошко и на меня уставилась пара серых глаз:

– Имя?

– Ари.

Можно было сказать: «Ари, сын самого себя», однако больше ни одного Ари в Ашраме не было.

– О… – тихо воскликнули за дверью, и окошко закрылось.

Я не двигался с места. И что дальше?

– Эй…

Изнутри послышался звук отпираемых запоров, и в щель между створками просочился свет.

На входе стояла девушка – на год или два старше меня. Волосы оттенком чуть темнее, чем светлые двери, и коротко подстрижены: едва прикрывают мочки ушей. Лицо в форме сердечка с по-детски пухлыми щечками, а вот глаза холодные.

– Прошу не нарушать установленных здесь правил, – твердо взглянула на меня сероглазая. – Я знаю, кто ты.

Я остановился на полушаге:

– Обещаю. Хм, погоди. А какие правила в скриптории?

– У нас запрещено неосторожное обращение с манускриптами, книгами и глиняными табличками. Ничего нельзя снимать с полок самостоятельно. Одна из стажеров-исследователей найдет то, что ты попросишь. Никаких чернил, никаких графитовых палочек вблизи от предметов нашего фонда. Если понадобится сделать записи – книга должна быть на безопасном расстоянии. Нельзя входить сюда с водой или иными жидкостями. Растаявший снег также может повредить рукописям. Не шуметь, говорить вполголоса. И… – Прищурившись, она продолжила театральным шепотом: – Запрещено без разрешения выносить отсюда любые материалы. Если разрешение получено, мы делаем соответствующую запись.

– Понял.

Я шагнул через порог, и двери закрылись за мной с едва слышным хлопком.

– Никакой это тебе не скрипторий. У нас библиотека.

Я покорно кивнул. Еще чего! Библиотека… Эту Мастерскую все называли скрипторием, потому что здесь хранилось бесчисленное количество рукописей богатого собрания Ашрама.

Поразмыслив, я решил сэкономить время и не раздражать стажерку хождением между шкафами:

– Знаешь, я ищу кое-что конкретное. Сможешь помочь?

Сероглазая бросила на меня холодный взгляд. Нет, помогать посетителю ей совершенно не хотелось. Видно, ждали другие дела. Наконец она устало вздохнула:

– Смогу. Что тебе требуется?

– Любые книги, где есть упоминание об Ашура.

Девушка замерла и ощутимо напряглась:

– Рассказы и сказки о чудовищах? Детские книжки?

Я слегка упал духом и все же попытался спасти положение:

– Я… э-э-э… увлекаюсь сказительством. Вырос при театре, поэтому интересуюсь древними легендами.

Она пожала плечами и пригласила меня пройти в коридор.

Внутри скрипторий не имел ничего общего со своим суровым каменным фасадом. Во многом он напоминал Мастерскую ремесел – такие же отделанные деревянными панелями полы и стены. Свернутые в трубочку рукописи и переплетенные книги стояли на прочных стеллажах, тянувшихся в глубину зала, насколько хватало взгляда. Книги хранились за стеклянными дверцами, видимо изготовленными в той же Мастерской ремесел. Окон здесь не было; на потолке висели стеклянные сферы, излучавшие теплый бледный свет. Походили они на весеннее солнце, только-только проснувшееся после зимы.

– Что это? – спросил я, указав на светящиеся шары.

– Это? Светильники. На них наложили формулу в Мастерской ремесел, и они накапливают солнечный свет, а потом дарят его нам. Светить постоянно они не могут. В течение дня мы меняем их на другие, заряженные.

Ничего подобного я в своей жизни не видел. Оказывается, малые плетения – тоже отличная штука.

– Вот, смотри. – Она указала на одну из закрытых стеклянной дверцей полок. Вытащила ключ, отомкнула маленький замок и достала из стеллажа томик в кожаном переплете. – Тебе потребуется забрать его с собой?

Тон, которым был задан вопрос, не оставлял сомнений: забирать нежелательно, и я помотал головой.

– Будешь что-то выписывать? Здесь есть графитовые палочки и пергамент. Если тебе понадобится использовать более двух листов – придется заплатить.

– Нет-нет, мне только почитать, – махнул рукой я.

Девушка кивнула и заперла стеллаж.

– Как только закончишь с этой, могу принести другую. – Особого желания помочь я вновь не заметил. – Выдаем на руки только по одной книге.

Я ей не поверил, однако спорить не стал. Все же репутация не всегда играла мне на руку: одни будут благосклонны, а другие, наоборот, испугаются. Все зависит от того, кто поделился с твоим собеседником слухами.

Место я занял за столом, освещенным магической лампой. Мягкий свет делал чтение легким и приятным.

Если бы еще книга оправдала ожидания…

Просмотрев ее, я узнал, что Ашура произошли от самого Брама, который создал их, чтобы наказать человечество, сбившееся с пути истинного. В демонов превратились обычные люди, поедавшие человеческую плоть и за этот грех проклятые. Еще там говорилось, что Ашура вышли из дурных снов детишек, о которых плохо заботились родители. Бесплотные персонажи ночных кошмаров обрели форму и принялись сеять хаос по всему миру.

В книге содержалось собрание историй. Автор коллекционировал их десятилетиями, путешествуя по Империи Мутри и расспрашивая самых разных людей. Понятно, почему выводы были самыми разнообразными.

Одна из историй рассказывала, что Ашура были первыми живыми существами творения и потому крайне отрицательно относились к появившимся следом созданиям. Тысячелетиями они выдумывали для новых людей жестокие наказания. Особого смысла в этих утверждениях я не увидел.

Вторая история была посвящена жизни Ашура в тайных убежищах под ледяными шапками горных вершин. Якобы там они скрываются веками, боясь, что на них случайно наткнутся люди. Явная глупость, учитывая, что Коли прекрасно существовал и творил пакости в самом сердце Абхара, в густонаселенном Кешуме.

В общем, в этом труде мне удалось найти лишь небольшой ценный фрагмент. Часть собеседников автора из разных концов Империи сообщала о странных знаках, совпадающих с появлением Ашура в нашем мире. Никаких доказательств непосредственной встречи с демонами в книге не приводилось, однако некоторые из перечисленных примет взбудоражили мой разум.

Сколько бы ни существовало посвященных Ашура историй, все сходятся на том, что о появлении демонов свидетельствуют следующие знаки: огонь, порождающий странный красный дым; сильнейший ураган; кровь, текущая из глаз и изо рта посмотревших в лицо демона; кровоточащие камни. Также рассказывают, что дикие птицы начинают сходить с ума, а домашние ведут себя беспокойно.

Я вспомнил ночь, когда погибла моя театральная семья. Скрипторий словно исчез, остались лишь окровавленные стены и кровоточащие глазницы людей, среди которых я вырос. Перед глазами стоял клубящийся красный дым, а я снова сидел на крыше, наблюдая за беснующимися в небе птицами.

Память сохранила мельчайшие подробности и прокручивала их снова и снова. Текст перед глазами поплыл. Свернув грани восприятия, я выжег на них образы знамений и некоторое время не видел ничего, кроме вспышек страшных знаков.

– Нашел что-нибудь интересное?

Грани восприятия схлопнулись, и в глазах на миг потемнело. Через секунду резкость удалось навести, однако вдруг закружилась голова, словно мне дали хорошую затрещину.

Я поднял взгляд. Передо мной стояла женщина в одеянии риши.

Такие же русые волосы, как и у девушки, что встретила меня у входа в скрипторий, и тоже совсем короткие. Красивый здоровый загар – видимо, женщина немало времени проводит под солнцем. Резкие черты, выдающийся вперед нос, напомнивший мне клюв ястреба.

Кажется, она была в экзаменационной при моем поступлении.

– Риши… э-э-э…

– Риши Сайра, Мастер познания. – Она разглядывала меня невозмутимо и все же с явным интересом. Лицо непроницаемое – мыслей по такому не прочтешь.

Закрыв книгу, я ответил:

– Кое-что нашел, риши Сайра. Изучаю народные предания и легенды, посвященные Ашура. Эта тема не дает мне покоя с…

– С самого детства?

Она слегка нахмурилась. Одно из трех: либо устала, либо тема внушала ей неприятные мысли, либо риши не желала, чтобы я в этом копался.

– Через подобную стадию проходят многие ученики, – продолжила она, и, судя по тону, ее подобные исследования не радовали. – Есть немало других историй, которыми можно занять молодой пытливый ум.

Похоже, меня осуждали. Как бы ей объяснить, не скатываясь в область детских фантазий?

– Мне всегда было любопытно, как легенды меняют форму. Чем больше их пересказывают, чем дальше они распространяются по миру, тем меньше в них остается истины. Истории об Ашура – отличный тому пример. О них все знают, хотя каждый перекладывает их по-своему.

Риши Сайра поморщилась:

– Мысль здравая, однако таково свойство историй. Знаешь, почему меня называют Мастером познания, а не архивов, например? Потому что познанию нет предела и оно не ограничивается легендами и сказками.

– Никогда об этом не задумывался, – признался я.

– Как считаешь, с чего все начинается?

– Что начинается, Мастер?

– Знание. Первыми его крохами стали изустные и впоследствии записанные истории. Я не про эпосы, повествующие о героических свершениях. Знание – это не только факты. Вовсе нет. Все началось с историй, обычаев и преданий, переходивших из поколения в поколение в пределах каждой семьи. Потом они вырвались наружу. На самом деле каждую сущность нашего мира ты познаешь, изучив ее историю. Например, историю падения империй и тех держав, что пришли им на смену. Историю великих людей, и не только положительных персонажей. Историю плетений, их истоки, наши представления о том, как они появились. Историю денежной системы, в конце концов. У каждой из них есть начало. Сначала в памяти хранились лишь истории сущностей и явлений, фактами они обросли уже потом.

В словах риши Сайры был глубокий смысл, и мне нравилась ее теория, тем более она имела непосредственное отношение к сказаниям.

– Я понимаю твою тягу к легендам и их трансформации, что и составляет историю каждой легенды. И все же… Я могу посоветовать тебе забыть об этой книге? – Риши Сайра провела пальцем по обложке тома. – Есть вещи поважнее. Предложу тебе куда более значимые темы, если ты стремишься к познанию.

Я кивнул, пытаясь стереть с лица разочарованное выражение:

– Конечно, риши. Спасибо за совет.

Видимо, в моем голосе прозвучала печальная нотка, и Мастер познания смягчилась:

– Если расписание не позволяет тебе выделить достаточно времени для занятий в библиотеке, разыщи меня завтра после четвертой свечи. Мы с тобой обсудим возможность работы в нашей Мастерской и твоей дальнейшей специализации в области познания.

Я гордо выпрямился. Как лестно! Постаравшись изобразить сдержанное восхищение, ответил:

– Обязательно! Спасибо, риши Сайра. Вы угадали – это моя мечта.

Отлично… Сколько здесь историй и книг, которые так и просятся в руки!

Она улыбнулась и отошла от моего стола и все же, подойдя к двери, бросила взгляд через плечо.

– Закончишь работать – сдай книгу стажеру, хорошо?

Я кивнул и, дождавшись, когда Мастер познания скроется из вида, потянулся к закрытому тому. Может, она права. Может, тема действительно не более чем детская страшилка. Вот только нет дыма без огня – персонажи страшилок существуют в реальности.

Теперь понятно, как найти следы Ашура. Узнал я сегодня не слишком много и, однако, больше, чем за последние несколько лет. Пора начинать охоту.

В глубине души я сознавал, что мыслю по-детски. Собрался убить Ашура…

Но каким образом? Судя по историям, демоны погубили множество народа. Я видел, как они смеялись над попытками старого плетущего их одолеть. В конце концов он сам погиб под руинами здания.

У меня в ушах до сих пор звучали слова Коли: «Мы бессмертны».

Открыв книгу, я снова начал листать страницы в поисках доказательств обратного. Если существует способ покончить с Ашура, я обязательно его найду.

И применю.

Любым способом…

67

То, что должен знать каждый

Итак, весь вчерашний день я потратил, листая книги, где присутствовали хотя бы малейшие упоминания об Ашура. Ни правдивых, ни полезных сведений в них не нашлось, чего и следовало ожидать. Однако у меня теплилась надежда ненароком набрести на что-нибудь стоящее. Все-таки на признаки появления Ашура я наткнулся с ходу!

Я размышлял о своем исследовании до самой ночи. Лег спать, и мне снились кошмары, которых врагу не пожелаешь. Разве что Нихаму…

Утром встал с кровати совершенно разбитый, будто и не спал вовсе. Как бы бессонница не превратилась в привычку. Оделся и спустился в Клинк, хотя двигало мною скорее любопытство, чем голод. Впрочем, поесть я тоже не отказался бы.

Ради и Арам уже завтракали в компании незнакомого мне парня. Ради махнул рукой, приглашая меня присоединиться.

Я прошествовал к их столу, чувствуя себя мишенью для любопытных взглядов. Впрочем, при моем приближении все дружно опускали глаза.

Похоже, многие сообразили, что в моем присутствии следует говорить как можно тише – во всяком случае, ни одного слова по пути я толком не разобрал. Что ж, сам виноват.

Что толку распускать о себе слухи, если не знаешь, какими подробностями они обрастают?

Добравшись до стола, я поставил поднос и уселся рядом с незнакомцем.

– Доброе утро!

– Утро – адское время суток, придуманное легкомысленным жаворонком для своего собственного блага, – простонал Ради и закинул в рот полную ложку сдобренной специями чечевицы. Прожевав, мрачно добавил: – Ладно, и для моего тоже.

Арам закатила глаза:

– Не обращайте на него внимания. Ради бесится, что ночь прошла не так, как он планировал.

Я ухмыльнулся и тут же стер усмешку с лица, пока приятель ее не увидел.

– Очередная одинокая ночь? Похоже, ты провел ее в компании единственного человека, готового терпеть твои выходки? И, судя по всему, этот человек – ты.

Ради застыл с полной ложкой и сердито прищурился:

– Да будет тебе известно, что я – самый неотразимый и очаровательный из учеников Ашрама. Мне стремится составить компанию буквально каждый. – Последние слова превратились в неразборчивое бормотание – Ради таки донес ложку до рта.

Теперь закатил глаза я:

– Наверняка женщины находят очаровательным человека, который бесконечно приглаживает свои перышки и театрально переживает по каждому поводу.

Ради с притворной обидой поднял глаза от своей чашки, картинно прижал руку к груди, а другой поправил прическу.

– Тому, кто и так красив, нет необходимости прихорашиваться.

Мы с Арам дружно застонали, и незнакомец к нам присоединился. Судя по внешности, он был порядком старше нас. Лет двадцать пять. Может, даже больше.

Я бросил на него любопытный взгляд. Волосы темно-каштановые – в темноте такие покажутся черными, а в солнечный полдень будут отливать богатыми оттенками красного дерева. Борода короткая, аккуратно подстриженная, глаза оттенка темного шоколада, а вот кожа совсем белая, куда бледнее, чем у любого из нас.

Вместо обычной мантии ученика Ашрама на нем было подбитое мехом пальто и теплые штаны, какие носят живущие под Галом охотники из кочевого народа.

По его твердому лицу бежали резкие морщины. Если Ради отличался теплым взглядом и сразу располагающей к себе яркой внешностью, то незнакомец казался его полной противоположностью. Любая девушка задумается, стоит ли заводить знакомство с подобным парнем.

Я вежливо ему кивнул, и брюнет протянул мне руку:

– Тарик.

Хм, интересное имя.

– Я – Ари. Тарик… Ты, наверное, из Зибрата?

– Нет, – ответил он, зачерпнув полную ложку овощного супа. – Я живу еще дальше. О Коштеше слышал? Совсем маленькая страна, в которой редко останавливаются путники. По крови, языку и религии мы прямые родственники Зибрата, только никогда не говори об этом зибратцам.

Я внимательно рассмотрел его: нет, жителя Зибрата Тарик совсем не напоминал. Другие черты лица, другой цвет кожи.

Заметив мой изучающий взгляд, он улыбнулся:

– Моя мама из Галти, отец – из Коштеша, так что у меня смешанная кровь. Ну, на Золотом Пути это не редкость. Отец – бродяга, много странствовал и наконец осел в Коштеше. Познакомился с матерью и ее племенем на равнинах у границ королевства. Я – копия своей матери. – Тарик слегка нахмурился и опустил глаза, вроде как засомневался в собственных словах. – Хотя нет. Силушкой я пошел в мать – потому и оказался в Ашраме, а вот мозги у меня точно папашины. – Он выразительно постучал по макушке.

– Тарик скромничает, – неразборчиво пробубнила Арам, засунув в рот кусок хлеба величиной с мой кулак. – Он – один из самых юных учеников, поступивших в Ашрам. Пришел и с ходу впечатлил своим сложением Мастера здравия. Когда это было, лет восемь назад? Тарик имел все задатки стать великим борцом. Короли и знатные господа платят приличные деньги, чтобы посмотреть на выступления таких атлетов. А потом он заговорил, и все поняли, что у него невероятно острый ум. Насколько ты близок к рангу риши?

Тарик невнятно забормотал себе под нос и густо покраснел. При его бледной коже зрелище было впечатляющим. Арам рассмеялась:

– Этот человек – могучий бык с мозгами гения, а от каждого комплимента смущается, словно девушка. Выкладывай, Тарик.

– Ну, может, еще несколько семестров… Мой проект в Мастерской ремесел вроде продвигается неплохо. – Он пожал плечами и закинул в рот несколько ложек супа подряд – я и не думал, что такое возможно. Видимо, искал предлог, чтобы прекратить разговор.

– Несколько семестров… – недоверчиво промолвила Арам. – Он стал Кейтаром уже к третьему семестру, Ари. К третьему! А к концу второго года обучения был Фалдаром. Так ведь, Тарик?

Тот молча кивнул.

– Какой ранг идет за Фалдаром?

Я даже не притронулся к завтраку – настолько меня увлекла тема продвижения в иерархии Ашрама. До сих пор мне об этом никто не рассказывал.

Ради отложил мандолину, с которой возился во время нашего разговора:

– Есть несколько вариантов. Все зависит от того, какое направление выберешь. К концу обучения можешь стать плетущим, отмеченным разноцветными шнурами, если проявишь способности к нескольким формулам. Или получишь ранг ремесленника. Есть более высокие стадии: риши какой-то определенной дисциплины, что на ступень ниже Мастера. Обычно такой выпускник потом ведет занятия по одному из второстепенных предметов, к которому проявляет наибольшую склонность, и является правой рукой соответствующего Мастера.

– Ага, а что все-таки насчет рангов во время учебы?

– Все удивлялся, почему ты об этом не спрашиваешь, – улыбнулся Ради. – Проявишь определенный талант и умения в одной из дисциплин, позволяющие выбрать специализацию, – станешь Кейтаром. Дальше тебе предстоит освоить дополнительные курсы, дающие доступ к более высоким областям знания. Например, на занятиях Мастера здравия ты в конечном итоге изучишь более изощренные приемы борьбы и боя. Правда, придется провести какое-то время в настоящем аду, который может устроить только риши Беру. Зимой, на открытой площадке… – Ради сдвинул брови. – Я поклялся, что ноги моей больше не будет на этой поганой Глине.

– Насчет Глины ты не совсем прав, – тихо возразил Тарик.

Раздраженно цокнув языком, Ради отмахнулся:

– Мне, пожалуйста, искусство и музыку хоть каждый божий день. Искусство меняет мир. На нем строятся романтические отношения, любовь. Не на мышцах, не на умении швырнуть на землю полуобнаженного противника.

– Если не ошибаюсь, к тебе девушки не выстраиваются в очередь, как к Тарику, – невозмутимо вставила Арам, и в ее глазах мелькнула озорная искорка.

Ради потянулся через стол и отвесил ей легкий подзатыльник.

Арам захихикала, и мы ее дружно поддержали, потом снова вернулись к теме разговора.

– А когда становятся Фалдаром? – продолжил я.

– Ну, Фалдар – по-моему, примерно то же самое, что и Кейтар, – пожал плечами Ради и взглянул на Тарика.

Здоровяк кивнул:

– Фалдаром становится тот, кто на практике докажет свои умения в избранной области. На курсе ремесел, к примеру, следует научиться накладывать несколько сложных малых плетений на один и тот же объект воздействия. Это обычный путь. Есть другой: следует изобрести новое применение сложной формулы, сделать то, чего раньше никто не делал. Или, допустим, создать с помощью плетений новое, невиданное приспособление. Подобные достижения ценятся еще выше. – Он многозначительно посмотрел на меня. – Разумеется, проще сказать, чем сделать, однако каждый заявляет, что способен на подвиг. Правда, я таких свершений за восемь лет в Ашраме не наблюдал.

Я сделал себе мысленную заметку.

– А что нужно, чтобы стать плетущим?

Мои собеседники замолчали и обменялись взглядами.

Не дождавшись в ответ ни слова, я решил, что пора, пожалуй, приступить к завтраку, и погрузил ложку в обжаренный в масле рис с яйцами.

Арам отхлебнула сливового сока и вытерла губы.

– Хм… – Оглянувшись на парней в поисках поддержки, заговорила: – Видишь ли, этого никто точно не знает.

Я вскинул брови, показывая, что подобное утверждение слышу первый раз.

– Клянусь, Ари. – Арам откашлялась. – Те, кто добился ранга плетущего, просто уходят. Плетущие редки в нашем мире. Очень редки. Тут надо проявить такие способности к магии, что… Ну, ты же видел класс Мастера плетения?

Я кивнул.

– Он невелик, ведь многие быстро понимают: постичь искусство плетений почти невозможно. Те, кто пытается, терпят поражение. Есть и другие, которые… – Тяжело сглотнув, Арам помолчала. – Они становятся… неправильными, Ари. Другого слова я не подберу. У них что-то происходит с головой. Они уже никогда не приходят в себя.

Последовало долгое молчание.

– Все мы слышали истории про учеников, которые упорно пытались преодолеть этот путь и уплатили страшную цену. Курс плетения меняет твой разум. К тому времени, когда тебе удастся освоить хотя бы одну формулу, чтобы получить ранг плетущего, ты перестаешь быть самим собой. Так говорят. Эти люди уходят и странствуют по миру, занимаются… ну, тем, что им взбредет в голову.

Тарик, хмыкнув, наклонился ко мне:

– О чем это говорит? Заработать промежуточный ранг на других курсах можно, проявив определенные умения. А вот плетущему требуется подлинное мастерство. Можно овладеть знаниями, но ведь мастерство требуется еще и совершенствовать, а это задача для человеческого рассудка почти непосильная. – Он тяжело вздохнул. – Посмотрите на нашего Мастера плетений и попробуйте сказать мне, что он человек разумный и уравновешенный.

Гримаса Тарика красноречиво говорила, что риши Брамья он считает самым настоящим чокнутым.

Тут не поспоришь.

– С кандидатами в плетущие творятся страшные вещи, и не знаю, стоит ли игра свеч. Но, боюсь, такова цена. Послушайся моего совета, Ари, и выбери ремесла. Это путь куда более безопасный, зато он позволит тебе прославиться и заработать денег, – сказала Арам и бросила на меня пристальный взгляд, надеясь, что я с ней соглашусь.

Ради вдруг пробормотал проклятие и отодвинулся на своем стуле:

– Да черт с ним со всем – и с плетениями, и с малыми формулами, с ремеслами и всеми прочими выдумками Брама!

Он резко поднялся из-за стола, постаравшись, впрочем, не задеть мандолину, и выскочил из столовой.

Мы некоторое время посидели в неловком молчании, затем я спросил:

– Чего это он?

Арам виновато улыбнулась:

– Ради жутко раздражают плетения. У него есть какая-то личная история… Говорить он о ней не хочет, и все же она здорово его беспокоит. Попробуй расспросить его как бы невзначай.

Я растерянно заморгал. Ничего не понимаю.

– Но ведь он был на введении в принципы плетений!

Тарик хлопнул меня по плечу тяжелой ладонью так, что я едва не свалился под стол:

– Арам же сказала – спроси у Ради. Мы и сами об этом узнали не так давно, и тоже мало что понимаем, однако лезть ему в душу не хотим. Сколько он учится в Ашраме, всегда избегал плетений. Хотя, если тебе интересно… – Не договорив, он пожал плечами.

Мне было интересно. Попробую обязательно…

* * *

Приятеля мне найти не удалось. Я провел в поисках треть свечи, а потом понял, что могу опоздать на занятия по плетениям, и, смирившись, побрел во двор. Несколько учеников пришли пораньше и неторопливо рассаживались на места в амфитеатре.

Я бросил взгляд наверх и обнаружил Ради на привычной скамье. Приятель сидел, придерживая для меня свободное местечко.

При моем приближении он просиял белозубой улыбкой, будто и не было сцены за завтраком. Похоже, у Ради улучшилось настроение. Не пора ли задать ему пару вопросов? С другой стороны, что я за друг, если буду навязываться с неприятными разговорами?

В конце концов, Ради с первой нашей встречи проявлял ко мне расположение, хотя делать этого был вовсе не обязан. Приняв сторону Нихама в нашей ссоре, набрал бы очков в глазах богатого подонка. Мог просто оставаться в стороне, однако решил поддерживать со мной дружбу.

Не каждый решится на такое, имея подобный выбор. Возьми воробьев: мы были друзьями по необходимости. Доверяли каждому члену своей большой семьи – иначе было не выжить. В Ашраме же ни над кем необходимость не довлела: дружи с кем хочешь.

Улыбнувшись, я занял место рядом с Ради. Между нами повисло неловкое молчание: приятель наверняка понимал, что мне ужасно хочется поговорить об утреннем происшествии.

– Ты в норме? – Вопрос я постарался задать так, чтобы в нем не звучали нотки любопытства. Не стоило заставлять приятеля вспоминать о том, что вывело его из себя.

Он кивнул и машинально тронул колки мандолины. Тут же отдернул руку, словно смутился своего нервного движения.

– Просто эта тема меня немного взбесила, вот и все. Ничего особенного, со всяким бывает, нье?

– Кому ты рассказываешь, – хмыкнул я.

Ради тоже усмехнулся. На том обсуждение деликатного вопроса и закончилось.

У каждого есть скелеты в шкафу, и время над ними не властно. Ты никогда не испытаешь желания о них говорить. Тебе больно вновь погружаться в неприятную для тебя историю; ты всячески стараешься ее обойти и даешь это понять окружающим.

Я перевел разговор на более интересную для Ради тему:

– Не слышал, чем дышит банда Нихама после моей епитимьи?

Как и ожидалось, Ради прищурился, словно довольный кот:

– Слышал, еще как слышал! – Он наклонился к моему уху и понизил голос: – Есть тут несколько девушек из высокородных семей в его окружении… – Поиграв бровями, он бросил на меня многозначительный взгляд.

Я понял, о чем говорит приятель, и все же решил его подначить. Пусть расслабится.

– Что ты имеешь в виду? Они сплетничают?

– Любая начнет сплетничать, если уложишь ее как надо, – сладострастно ухмыльнулся Ради.

Я продолжал прикидываться дурачком, и лицо сделал подходящее:

– Так ты свалил кого-то из них на землю и взял за горло? Ты настоящее чудовище, Ради.

– Да перестань ты! – сердито уставился на меня приятель. – Ты прекрасно знаешь, о чем я.

– Знаю, знаю, – покорно поднял руки я. – Шучу. Рассказывай, что там тебе нашептали?

– Нашептали разное. Например, ты – большой умелец распускать слухи, дружок. – Он бросил на меня хитрый взгляд. – Не понимаю, как тебе это удалось, но половина народа здесь считает, что ты – не совсем человек, а скорее демон. Другие называют тебя Ситром, бродящим среди людей. Одна девушка говорит: он, мол, на самом деле Шаен, перевоплотившийся в мальчишку, и знаешь… по-моему, она не прочь лично выяснить, человеческое ли тело у тебя под одеждой.

Я залился краской. Ладно, с моей репутацией все понятно. Остался самый волнующий вопрос:

– А что Нихам?

– Воспринял твой успех примерно так же, как и все, а может – даже хуже. Ходит сам не свой. Говорят, даже пропустил несколько занятий. Он ведь надеялся сделать из тебя посмешище, насладиться экзекуцией. Нихам с удовольствием рассказывал бы эту историю направо и налево, а потом вновь за тебя взялся бы, воспользовавшись тем, что ты вынужден зализывать раны. Хорошо, что твой трюк заставил его поджать хвост. – Ради оглянулся и помрачнел. – Хотя, наверное, ненадолго.

Я растерянно моргнул и уставился в ту же сторону, что и приятель.

По лестнице, ведущей к скамейкам для учеников, шествовал Нихам со своей свитой. Место они выбрали на ярус выше нашего, чуть левее. Смотрел он прямо перед собой, словно ему на шею надели колодку. Изо всех сил старался меня не замечать.

Враг получил чувствительный щелчок по носу – уже неплохо. Впрочем, такие люди долго унынию не предаются; он точно возобновит поползновения. Не успокоится, пока не добьется своего или не потерпит настолько сокрушительное поражение, что высовываться уже не захочет.

Над амфитеатром раздался оглушительный раскат, и шушуканье стихло.

В центре двора стоял риши Брамья, держа перед собой руки ладонями друг к другу. Неужели удар грома устроил Мастер плетений?

Я уставился на него в попытке обнаружить следы магии, и риши, поймав мой взгляд, усмехнулся. Опустив руки, откашлялся:

– Ну, кто угадает тему сегодняшнего занятия?

Несколько учеников обменялись взглядами, однако голоса никто не подал.

Я взглянул на Нихама. Выступит или промолчит? Нет, похоже, Ради был прав: мое недавнее представление сбило с него обычную спесь. Нихам вел себя как брошенная на скамью тряпичная кукла.

– Может, наше юное дарование о чем-то догадалось? Что скажешь, Ари? Кстати, о чем это шепчутся сегодня наши ученики? О-хо-хо… – Мастер плетений ударил кулаком в открытую ладонь. – Ах да, об Ари Неопалимом, верно? Поделись же с нами своими мыслями, дружок.

Вопрос он задал сложный, однако тем самым дал мне возможность повернуть ход занятия в нужном направлении. Надо следить за языком и в то же время аккуратно подвести риши Брамья к теме, которая занимала мой ум с тех пор, как я столкнулся с Ашура.

Я тоже откашлялся и заговорил самым что ни на есть почтительным тоном:

– Видишь ли, риши Брамья, может, я и прошел по огню без единого ожога, однако епитимья не сделала меня провидцем. Не существует плетений, которые позволяли бы угадывать чужие мысли. Во всяком случае, мне о таких неизвестно. – Я бросил на риши вопросительный взгляд, однако тот стоял с ничего не выражающим лицом. – Семь принципов плетения мы уже прошли. Вероятно, логично было бы обратиться к теме десяти плетений, о которых должен знать каждый. Я имею в виду словесные формулы, помогающие магам менять мир.

Договорив, я ощутил, как пересохло во рту, и отхлебнул из захваченного с собой маленького бурдюка.

Мастер плетений какое-то время внимательно меня разглядывал. Лицо его при этом слегка подергивалось. Впрочем, он держал себя в руках, однако глаз с меня не сводил. Знал, что я бросил ему наживку, но бросил искусно. Теперь вся аудитория ожидала рассказа о десяти формулах, хотя, вполне возможно, риши в любом случае его планировал.

В конце концов, что толку изучать принципы, если потом не переходишь к формулам, которые на них опираются?

– Есть у меня сильнейшее подозрение, Принятый Ари, что тебя в детстве слишком мало колотили.

Он вроде бы не гневался. Напротив, в его глазах светился озорной огонек, словно риши норовил устроить какую-нибудь шалость.

Я ему подыграл, состроив такую же бесстрастную мину, как и он во время моего короткого выступления. Меня явно подзуживали, но, черт возьми, я из себя не выйду. Не дождется.

– На самом деле меня били всю жизнь, – невозмутимо пожал плечами я, словно речь шла о ком-то другом. – А тебя?

Риши на миг запнулся и заморгал, разинув рот: похоже, искал подходящие слова и не находил.

Ученики вновь зашептались.

Ради, толкнув меня в бок, сделал страшные глаза. Видать, считает, что я слишком далеко зашел.

Откашлявшись, Мастер плетений вновь обрел хладнокровие. Я ощутил на себе его быстрый взгляд. Понятно… Расплаты не избежать. Скорее всего не сегодня.

Риши Брамья – противник куда более опасный, чем Нихам.

– Похоже, наш юный гений и вправду умен. Печально… Слишком умные мальчики нередко попадают в большую беду. – Он наставительно поднял палец, повернувшись лицом к аудитории, однако явно обращался исключительно ко мне. – Впрочем, да. Действительно, сегодня мы будем говорить о десяти плетениях, которые должен знать каждый, как и предположил один маленький неопалимый выскочка. Речь о десяти формулах, подвластных мастерам. Любую из них следует научиться умело использовать для задуманного плетущим изменения мира. Ну, разумеется, для изменений, находящихся в пределах возможности каждой отдельной формулы.

Ради поднял руку, и Мастер кивком позволил ему задать вопрос.

– Значит ли это, что область применения каждой формулы ограничена?

– Верно, – кивнул риши. – Но подробно сегодня мы говорить об этом не будем.

Черт, почему? Голоса я не подал, хотя и сидел в полном недоумении: зачем Мастер поощрял мои догадки, если не собирался вдаваться в подробности?

– Итак, есть десять слов, появившихся раньше, чем языки брамти и брамки и, естественно, современные языки. Родились они в далеком прошлом, когда все империи связывало единое древнее наречие. – Он помолчал, поднял палец, затем второй и помахал ими в воздухе. – Так… Рох…

Задумавшись, нахмурился и продолжил:

– Эти два слова – как брат и сестра. Хотя нет. Скорее – близнецы. Ах, опять не то…

Он раздраженно затоптался на месте, ворча себе под нос. Мы обменялись удивленными взглядами, а риши тем временем слегка успокоился и снова заговорил:

– Да, вот. – Он хлопнул в ладоши и, не отнимая их друг от друга, посмотрел на свои руки так, словно увидел их первый раз. – Эти слова подобны правой и левой руке. Неразлучная пара.

Мы напряженно ждали пояснений, однако Мастер сменил тему:

– Десять формул, которые должен знать каждый – и мужчина, и женщина, – представляют собой пять пар. – Он снова поднял над головой два сложенных пальца. – Каждый элемент пары является составной частью сложной формулы плетения. Работают они только вместе, создавая между собой связь, позволяющую плетущему менять лицо мира.

Его рука вдруг мелькнула в воздухе.

Я моргнул, пытаясь стремительно сложить ткань разума. Сколько граней понадобится мне на этот раз? Две… четыре… Нет, прошлый раз потребовалось больше. Шесть… Быстро не получалось, но я старался. Восемь, десять…

Камень полетел мне в голову. На этот раз траектория была совсем иной, и теперь он опустился бы мне на макушку гораздо быстрее. Удар будет не столь чувствительным, и все же приятного мало.

Получается, что голыш должен пройти через мой Атам, кокон, внутри которого находится мое физическое тело.

Пожалуй, десяти граней хватит. Я представил себе образ падающего за моей спиной камня. Неважно, куда он опустится. Главное – верить, что бросок не достигнет цели.

Ни одним из своих плетений риши Брамья меня сегодня не возьмет.

Камень клюнул вниз, и я, едва не выйдя из нужного состояния, рефлекторно дернул рукой в попытке его поймать. Кисть словно сжали клещами, и рука вверх не пошла. Голыш пролетел над головой и упал сзади.

– Черт! – вскрикнул кто-то из учеников. Похоже, опять кому-то досталось.

Через секунду до меня дошло, что случилось. Мою руку придержал Ради, не дав мне выловить камень из воздуха. Я бросил на него вопросительный взгляд. Зачем? Друг лишь покачал головой. Как бы там ни было, голыш я отвел в сторону.

Я уставился на Мастера:

– Удовлетвори мое любопытство: сколько граней ты создал? Шесть, восемь, десять?

Еще не договорив, осознал свою ошибку. Сам только что выдал то количество, на которое оказался способен.

– Девять. Похоже, не хватило лишь одной, чтобы преподать тебе хороший урок, – ухмыльнулся риши.

Боже, наверное, он сошел с ума. Его глаза рассеянно бродили по аудитории, и блеск в них погас; рот скривился, как у паралитика.

– Можешь объяснить, почему я вызываю у тебя неприязнь? – В груди поднялась волна гнева. Должно быть, я дал Мастеру очередное доказательство, что разозлить меня – раз плюнуть. Да и черт с ним! – У меня столько же прав посещать твои занятия, сколько и у остальных учеников! Я это доказал при поступлении! Черт, я способен сделать гораздо больше, чем любой из тех, кто здесь сидит, хотя мой ранг – всего лишь «Принятый».

Риши Брамья ответил не раздумывая:

– Может, мне не нравится твоя физиономия. Может, я считаю, что ты слишком умен. Возможно, я не люблю городских мальчишек. Возможно, мне кажется, что с тебя следует стряхнуть лишнюю спесь. Да мало ли что? Какая разница? Риши здесь я, а не ты.

Он вновь взмахнул рукой.

Надо создать одиннадцать граней. Нет, стоп… Это же нечетное число! Но ведь Мастер сказал – девять… Как, во имя всего святого, можно свернуть разум в нечетное количество граней? О боже… В маленьком пятачке на самой макушке расцвел нестерпимый цветок боли. Мир на миг скрыла белая вспышка, и я невольно вскинул руки к ушибленному месту.

Риши Брамья стоял все с той же дурацкой ухмылкой:

– Некоторые умники слишком много думают, а это вредно. Вот в чем твой недостаток.

Я взглянул на Мастера так, что едва не прожег в нем дырку. И все же любопытство пересилило, и гнев утих. Я сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться:

– Сколько граней ты создал, риши Брамья?

– Хо-хо! Какой вежливый мальчик! Спокойный, рассудительный… – Он погрозил мне пальцем. – Не куплюсь на твои уловки. Знаю, как ты зол, однако на вопрос отвечу. Тринадцать, мой маленький друг. Тринадцать.

Мастер продолжил занятие, а я погрузился в размышления. Нечетное число граней? Весь мой предыдущий опыт подсказывал: подобное практически невозможно просто исходя из самой природы сворачивания ткани разума. Да, их количество может быть бесконечным, но парным, и каждая грань в паре будет отражением другой. Откуда же возьмется лишняя грань? Нет, это противоречит всему на свете.

И тут до меня дошло.

Вынырнув из своих мыслей, я уставился на риши.

– О, неужто юный гений наконец сообразил? – бесстрастно спросил тот.

– Ты меня обманул!

– Пришлось обмануть, – ответил Мастер, потерев кончик носа.

– Но зачем?

– Ты так ничего и не понял? – поднял он брови.

Я нахмурился, и через несколько секунд ответ пришел:

– Чтобы помешать мне быстро погрузиться в грани, разрушить мою защиту.

Риши кивнул.

– И все равно – зачем? Я ведь показал, что кое-что умею – во всяком случае, сопротивляться плетениям. Разве этого недостаточно, чтобы продолжить учебу?

Ради незаметно похлопал меня по предплечью.

Я отбросил его руку в сторону. С какой стати я должен молчать?

– Отвечай!

Риши долго смотрел на меня в полной тишине. Слышно было, как дышит каждый из сидящих рядом учеников. Наконец он снова кивнул:

– Если желаешь получить ответ, останься после занятий. Поговорим.

Такого поворота я не ждал, и все же гнев снова отступил. Я уселся. Разговор наедине – уже что-то.

Мастер возобновил урок:

– Так вот, составные части плетения работают вместе. Например, у любой палки есть два конца. Если конечная точка отсутствует, энергия внутри любой сущности удержаться не сможет, будет постоянно утекать. Смысла в этом никакого нет. Вот мы и говорим о парах. Так и Рох. Вент и Эрн. Ан и Ал. Вир и Эр.

Он сделал паузу и уставился на далекие вершины гор. Несколько минут прошло в молчании, потом Эйра подняла руку. Мастер все смотрел вдаль, и девушка подала голос:

– Риши Брамья, но… ты назвал лишь восемь составляющих.

Он обернулся:

– Хм… Да, верно. – Его рот вновь искривился, и в аудитории опять повисла тишина. – Девятую и десятую использовать нельзя. Никогда, никому.

Последние слова прозвучали совсем тихо, после чего Мастер завершил занятие и отпустил учеников.

Я был так близок к тому, чтобы узнать все десять составляющих основных формул, а в итоге услышал лишь восемь. С другой стороны, мне еще предстоит беседа с глазу на глаз. Почему бы не попробовать вытащить из риши две недостающие?

68

Воронье гнездо

Дождавшись, когда уйдут последние ученики, я подошел к риши.

Тот ходил взад-вперед, бормоча себе под нос, – точь-в-точь как люди, залившиеся белой отрадой. Я повременил: пусть сперва остановится. Мастер плетений продолжал сновать по двору, будто заведенный, и я, вздохнув, приблизился к нему:

– Риши Брамья…

Он вскинул голову и вытаращился на меня, словно напрочь забыл, что назначил встречу.

– Хм… О, ну да. Это ты… – Он глубоко вздохнул, а потом долго и шумно выдыхал через нос. – Да-да, плетения… Ты хотел что-то узнать. Упрямый ты человек. Ладно, пойдем со мной.

Я кивнул и поспешил за ним к выходу из дворика на основную территорию.

– Знаешь, ты прав, Ари.

– В чем именно, риши Брамья?

Он долго чесал под подбородком, затем ответил:

– Насчет того, что можешь многое. Ты – самый способный со всего курса. Неважно, что ты даже не пытался овладеть ремеслами и малыми плетениями. Грани восприятия ты сворачиваешь потрясающе. Очень быстро. Знаешь, как противостоять чужому плетению, – во всяком случае, когда я создаю граней меньше, чем ты. Ты ведь понимаешь, в чем твой главный недостаток?

– Нет, – покачал головой я. – Надеялся, ты мне сейчас и расскажешь.

Мастер поджал губы и задумчиво кивнул. На меня он за все время беседы ни разу не взглянул – смотрел куда-то вперед, где я, как ни силился, ничего важного не видел.

– Ты слишком умен – вот в чем дело. Слишком сообразителен и быстр. Иногда это неплохо. Но не для того, что ты вбил себе в голову. Хоть представляешь, какую цену берет с человека искусство плетений?

Я запнулся. Уже начал думать о том, что риши скажет дальше, и готовил разные варианты ответов. Теперь у меня не осталось ни одного.

– Нет, откуда…

– Вот к этому я и веду. Ты не можешь повелевать миром, не можешь его изменять без последствий. Опасных последствий, Ари! Человек, подобный тебе – слишком рьяный, слишком скорый, – может вызвать катастрофу. Ты ведь прешь как бык, и на безопасность тебе наплевать. Считаешь, что всегда прав, и потерпеть неудачу просто не можешь. Вспомни то время, когда научился сворачивать ткань разума, тогда мои слова начнут до тебя потихоньку доходить.

Я сдвинул брови, задумавшись над его речью, и все же не понял, что он имеет в виду.

– Расскажи, как проходило твое обучение у Маграба.

– Довольно медленно, я даже расстраивался. Он заставлял меня сидеть часами, выполняя умственные упражнения. Например, я наблюдал за огоньком свечи и пытался предсказать, в какую сторону колыхнется язычок пламени.

Уж не знаю, насколько мой рассказ был к месту. К чему вообще клонил риши?

– М-м-м. Сколько времени ты на это затрачивал? Приемы давались тебе с ходу? – Мастер щелкнул пальцами. – Или приходилось посидеть, подумать, изменить образ мышления?

– Я старался вникать, не торопился.

– Так куда же пропала твоя рассудительность? Хочешь узнать, что я о тебе понял?

В глубине души я страшился услышать его мнение, однако куда деваться?

– Да, хочу.

– В первый же день я увидел мальчика, бегущего от преследующей его беды. В Ашраме ты искал опору. Подобная история свойственна всем плетущим. И самому Браму, и Эвраму… Героям, затерявшимся во тьме веков и сказаний. – Он помахал рукой, словно отгоняя неприятные мысли. – Ты желаешь обрести власть над миром, однако не готов задуматься о ее цене и о том, как подействует на твое сознание овладение древним искусством. Я тебе кое-что покажу. Пойдем со мной.

Мы прошли мимо скриптория и добрались до границы территории Ашрама. У самого подножия гор возвышалась одинокая башня. Как ей вообще удавалось удерживаться на склоне? Тут без магии точно не обошлось…

Ее накренившийся корпус оброс беспорядочными пристройками, прилепленными на разной высоте. Будь башня обычной, они давно отвалились бы от ее стен под своим собственным весом. Что их держало? Крыша сидела под таким острым углом, что черепица не могла с нее не соскользнуть – и все же лежала как влитая.

– Где мы, риши?

Он не ответил, лишь прижал палец к губам, подошел ко входу и только там заговорил:

– Это Воронье гнездо. Давай-ка зайдем внутрь.

Я проследовал за Мастером и осмотрелся в открывшемся за дверью помещении. Ого! В стены круглой комнаты были встроены битком забитые толстыми томами книжные стеллажи от пола до потолка. Как они только не треснули… Дело было явно не в прочности материала.

– Их держит плетение? – невольно вырвалось у меня.

– М-м-м… Плетение, и притом очень хорошее, – улыбнулся риши Брамья. – Конечно, книги рассортированы не слишком удачно, однако для ученика совсем неплохо.

Я захлопал глазами. Ученик? Присмотревшись внимательнее, я отметил некоторые особенности конструкции. Полки были прилажены без единого гвоздя. Удивительно, но ни одна из них не прогнулась под весом книг.

– Кто это сделал?

Глянув на риши, я вдруг ощутил, что по комнате прошел легкий ток теплого воздуха.

– Вот он.

Мастер указал на стол, заваленный беспорядочными грудами пергамента. Посреди столешницы стояла на боку чашка с водой и даже не думала опрокидываться.

– О ком ты говоришь, риши? – спросил я, поглядывая на чашку. Упадет, не упадет?

Он сдвинул брови, решительно подошел к столу, пнул его в переднюю стенку и тут же с проклятиями схватился за ногу. Долго сквернословил себе под нос, однако я не сумел разобрать ни слова.

– Ну-ка просыпайся, ленивый бездельник! – Мастер подкрепил свои слова еще одним пинком и опять взвыл, разразившись новым потоком ругательств.

Я удивленно вытаращился на риши. Разумно ли упорствовать в желании обучаться у сумасшедшего? Похоже, я выбрал не самого лучшего наставника.

С другой стороны стола послышался долгий глухой стон. Над столешницей появилась рука, хлопнула по ее поверхности. Листы пергамента зашуршали, однако на пол ни один не слетел. Странно…

– Нерг! Отвисшее вымя Брама и его чертова задница! Кто посмел меня разбудить?

Над столешницей показалась голова.

Ученик был одет в тусклых тонов рубаху без рукавов. Его предплечья пересекали довольно свежие шрамы, отчетливо выделявшиеся на медно-серой коже. Волосы короткие, темные; глаза – цвета миндальной патоки. Оттенок мягкий, однако их твердый яркий взор мне что-то напомнил.

Я взглянул на риши. Ну да. У него точно такие же.

– О Мастер Риши! – Ученик нахмурился и прижал палец к губам. Скорее всего, ему еще не исполнилось и двадцати. – Хотя нет – Плетущий Брам! – Парень сурово сдвинул брови и уставился на стоящую на боку чашку. – Или… Как ты себя сегодня называешь? – Странный ученик угрожающе вылупился на Мастера плетений, словно решил, что в его священное обиталище вломился чужак.

Поведение парня нимало не взволновало наставника – а может, он просто притворялся. Никогда не видел столько терпения и заботы в его глазах.

– Я Брам. – Он прижал руку к груди, придавая веса своему заявлению. – Брамья. Брам – я. Я – Брам.

Ученик бросил на риши долгий скептический взгляд:

– Значит, сегодня ты – Брам?

– Да, – кивнул тот, скривив рот в странной улыбке. – Сегодня и почти каждый день.

– М-м-м… – Молодой человек посмотрел на него в упор и ткнул себя пальцем в грудь: – Брамти! Понимаешь? Брам – ты.

Риши поджал губы:

– Хм… Мне не доставляет удовольствия думать о своем отвисшем вымени и… как ты говоришь? О чертовой заднице?

Парень расхохотался.

– А ты? Ты сегодня по-прежнему Кришам? – Похоже, ответ Мастер плетения знал заранее.

Парень – судя по всему, все-таки Кришам – мотнул головой:

– Ну, в основном. Я тут создал несколько плетений и на время превращался в кого-то другого. А потом другому захотелось поспать. – Кожа на его лбу собралась в складки. – Или мне? В любом случае я почти вернулся.

Я остался в полном недоумении. Что он несет?

Мастер плетений просто кивнул – должно быть, прекрасно понял ученика.

– Рад, что ты уже почти Кришам. Может, тебе еще немного отдохнуть, и ты окончательно станешь самим собой? Джи-а?

– Было бы неплохо, – ответил Кришам. – Только для этого мне на какое-то время следует воздержаться от плетений.

Риши одобрительно заворчал себе под нос.

– Правда, меня такие перерывы раздражают. Так или иначе, надо распустить плетение на чашке, иначе я не смогу попить.

Риши улыбнулся, протянул руку к чашке и без малейших усилий поднял ее со стола.

– Отлично исполнено. Любопытства ради – сколько граней ты использовал?

– Не знаю, – пожал плечами Кришам. – Надо спросить Шеру. Это он сделал, а не я. Однако догадываюсь – он сказал бы мне, что от тридцати до сорока.

Самое меньшее – тридцать граней? И он говорит об этом столь небрежно? Хотя смутило меня даже не количество. Парень знал толк в плетениях и применял их с такой легкостью, что даже говорил о них вскользь. Поставил набок полную чашку и, видимо, сотворил книжные полки.

У меня голова пошла кругом.

Вспомнив об упомянутом Кришамом имени, я повернулся к риши:

– Кажется, он говорил о Шеру – Тигре Тамори, легендарном воине-плетущем? – Я переводил взгляд с Мастера на Кришама в надежде, что мне разъяснят смысл их разговора.

– Ну да. – Лицо риши превратилось в непроницаемую маску. – Иногда Кришам перестает быть самим собой – и все же рано или поздно возвращается.

Он подмигнул парню, и тот ответил ему улыбкой.

– А сколько граней ты использовал, чтобы пергамент не слетал со стола?

– О, всего две. Вряд ли кому-то взбредет в голову их раскидывать.

– Вряд ли, – согласился Мастер. – Ты сегодня ел? Читал истории? Посещали ли тебя приятные сновидения?

Кришам несколько раз кивнул:

– Спал неплохо и не против поспать еще, если не возражаешь.

Риши Брамья положил руку ему на плечо:

– Разумеется, не возражаю.

Кришам поблагодарил его и переключил внимание на меня, словно только заметил:

– Не похоже, что мальчику следует переселиться в Воронье гнездо. Кто он?

– Просто ученик. Принятый. Настаивает, чтобы я обучил его десяти формулам. Заявляет, что готов. Кстати, умеет складывать грани восприятия. – Риши говорил не слишком уверенно, словно сомневался, свидетельствуют ли упомянутые способности в мою пользу.

– Хм… – Кришам немного повозился с чашкой и поставил ее под прежним странным углом. – Он не готов. Сам не знает, зачем ему становиться плетущим, хотя уверен, что знает.

Риши молча кивнул.

– Слишком самоуверен, слишком умен. Даже не догадывается, сколь многое ему еще неизвестно. Не догадывается, кто он есть на самом деле.

Кришам покачал чашку, умудрившись не расплескать воду.

– Ан! – Чашка снова встала на край и все же отказалась опрокидываться. – По-моему, так смотрится интереснее, риши Брам-ты.

Мастер склонил голову к плечу, нисколько не возражая против имени, которым наградил его ученик.

– Верно, интереснее, Кришам. Желаю тебе хорошо отдохнуть. Дай мне знать, если что-то понадобится или Шеру вздумает тебе досаждать. Джи-а?

– Джи.

Кришам зевнул и вновь заполз под стол.

Риши какое-то время смотрел, как он укладывается, затем махнул рукой в сторону узкой винтовой лестницы, деревянные ступени которой здорово напоминали книжные полки. Непонятно, как они держатся в воздухе… Каждая ступенька была слегка искривлена, словно им еще не придали окончательную форму. Лестница выглядела так, словно легкий порыв ветра может скрутить ее еще больше и тогда уж по ней не пройдешь.

Мастер начал подниматься. Я ждал, что первая же ступенька подастся под его весом или хотя бы скрипнет, однако не дождался.

– Пойдем.

Я последовал за ним, внимательно посматривая себе под ноги. Того и гляди хлипкая конструкция обрушится. Однако лестница ни разу не колыхнулась, и я наконец подал голос:

– Тоже скреплено плетением?

– Быстро соображаешь, – кивнул Мастер.

Насмехается? Или нет?

Мы поднимались в молчании, а потом риши откашлялся и глянул в окошко, криво и косо пробитое в каменной стене:

– Что о нем думаешь, Ари? – Он смотрел в окно, ожидая ответа.

– О Кришаме? Ну, он выглядит слегка… – Я повременил, подбирая нужное слово. – Слегка другим.

– Так оно и есть. Но что тут плохого?

– Нет, ничего, – не задумываясь ответил я.

Риши кивнул, хотя не факт, что прислушивался к моим словам. Поднявшись еще на несколько ступенек, он зашагал быстрее.

– А что… что с ним происходит? – спросил я, поспевая вслед.

– Хм… Кто-то назовет Кришама безумцем. Другие вообще ничего не скажут. Многое зависит от того, в какой день его навестить и сколько плетений он создал с утра. Он может утверждать, что с ним все не так и его сознание держится лишь с помощью Шеру. Подобные вещи случаются с людьми самоуверенными, якобы точно знающими, в какую трясину вляпываются, изучая искусство плетений. Каждый считает: для меня, мол, никаких тайн не осталось. Вот только реальность всегда серьезно отличается от твоих о ней представлений. Такова природа высшего искусства, Ари. Магия имеет свою цену, а древняя магия – особенно. Ведь ты собираешься навязать миру свою волю, изменить его; может, даже нарушить основы мироздания. Какова будет цена таких действий? Придется платить по счетам. Кришам это давно понял. Понял и уплатил.

Мастер поник, уныло опустив плечи, хотя шаг не замедлил.

– Куда мы идем?

Он не снизошел до объяснений, лишь пробормотал:

– Сколько вопросов… И все не о том. Почему Кришам стал таким? Вот что тебя должно интересовать.

Я погрузился в размышления. Точно ли мне хочется знать ответ?

– Плетения взимают с человека суровую дань. Ты знаком лишь с малой частью древнего искусства, согласен? Научился сворачивать грани восприятия, приспособился их удерживать. Ты рассказывал мне о горящей свече. Признаюсь, я удивился, что тебя учили этому приему. Им уже сотни лет никто не пользуется, но плата за постижение никуда не делась. Впрочем, вряд ли сейчас подходящее время для обсуждения подобных материй. Мы пойдем выше; смотри под ноги и держись за перила.

Хм… Ничего такого здесь не наблюдалось. Я нерешительно пробормотал:

– Но… тут нет никаких перил…

Засмеявшись, Мастер вдруг остановился, и я едва в него не врезался. Потеряв равновесие, качнулся к самому краю лестницы. Попытался вскрикнуть, однако не успел набрать воздуха.

Сильная рука вцепилась в подол моей мантии:

– Ан!

Я болтался практически на весу, но Мастер стоял твердо, словно Кришамова чашка, не прилагая к тому особых усилий. Даже не качнулся. Потянул меня к себе, развернулся вокруг оси и заворчал.

Я наконец нащупал ногами ступеньку, с которой едва не свалился в пропасть.

– Ты… ты чертов засранец! – Я прикрыл рот руками, но поздно: оскорбление вырвалось, не воротишь.

Впрочем, риши нисколько не обиделся:

– Может быть. А с другой стороны, я тебе кое-что доказал. Ты смотришь слишком далеко вперед и не обращаешь внимания на то, что делается у тебя под носом. – Он указал себе под ноги. – Слишком спешишь, Ари. Уходишь в будущее, а плетущему следует находиться в настоящем.

Риши снова двинулся вперед.

Мы шли молча, пока не добрались до лестничной площадки, с которой открывался вход в такое же круглое помещение, как и на первом этаже.

Мастер жестом попросил меня соблюдать полную тишину, и я послушно кивнул. Пройдя извилистым коридором, мы остановились у запертой металлической двери.

Интересно, какие секреты в Ашраме хранят столь тщательно? Те двери, что я видел до сих пор, были деревянными или тканевыми экранами в деревянной раме. Но металлическая?

Риши быстро удовлетворил мое любопытство:

– Обычную дверь гораздо легче сломать. – Он постучался, и по этажу разнесся глухой лязг металла. – А вот с этой справиться непросто.

Стало быть, здесь бывает и такое?

Металлическое полотно вздрогнуло, изнутри раздался тяжелый протяжный звук – словно били в гонг. Затем еще один. И тут дверь потряс град быстрых яростных ударов.

Я взглянул на Мастера.

Тот вздохнул, покопался в складках мантии и, вытащив ключ, отомкнул замок.

– Я пойду первым. Незнакомое лицо может его встревожить.

Выходит, там, в комнате, человек? Звуки, которые он издавал, напоминали о чудовищах из старых историй, пытающихся вырваться в наш мир.

Стены помещения представляли собой странную смесь кирпича и дикого серого камня. Какие-то части стены были выбиты, и за ними виднелся второй слой камня, однако и эти участки дышали на ладан. Неудивительно: пол усеивало множество острых осколков.

Мастер прикрыл дверь, и та захлопнулась с тяжелым и далеко не обнадеживающим стуком.

Оглянувшись, я заметил маленькие вмятины в металлическом полотне – мелкие, но довольно широкие, с мою ладонь.

Вместо кровати на полу лежал тонкий матрац, на нем – куча одеял. Зачем одному человеку такое количество? Больше в комнате ничего не было.

На матраце, скрестив ноги, сидел молодой человек, на вид не старше Кришама. Худой, словно ест не каждый день. Длинные темные волосы туго забраны в хвост. Черная рубаха без рукавов и короткие бриджи были бы более уместны летом на юге, чем в Гале. Должно быть, мерз парень отчаянно.

– Мастер плетений? – произнес он, не сводя глаз с риши.

Тот медленно кивнул. Очень медленно, как человек, входящий в клетку с диким зверем.

– Реппи… Как ты сегодня? – Мой спутник оглянулся на дверь, затем снова перевел взгляд на молодого человека: – Опять громил комнату?

Реппи кивнул.

– Она ускользает, и я вместе с ней. Все ускользает. – Он откинулся на матрац. – Это здесь повсюду, всегда… Грани заполнены этой пакостью, ты ведь знаешь. Знаешь… – Он вздохнул – вроде как разочарованно, хотя по нему точно сказать нельзя было ничего.

– И ты выместил раздражение на двери? Реппи, если не прекратишь, вскоре стены разрушатся до основания.

Молодой человек безразлично хмыкнул.

– Здесь будет холодно, – мягко увещевал его риши.

Впрочем, особой настойчивости в его голосе я не заметил. Видно, старался не волновать парня.

– Не слишком хорошо себя сегодня чувствуешь, Реппи? Кстати, тебе не холодно? – Он взглянул на кучу одеял, затем окинул взглядом комнату. – Если мерзнешь, я прикажу починить стену. Башня древняя, и мороз пробирается в любую щелку.

Реппи покачал головой и вновь принял позу лотоса:

– Все нормально. Не замерзну. А если вдруг – попрошу кого-нибудь поделиться плетением с первого этажа.

Я навострил уши, однако риши кивнул, явно поняв, о чем говорит ученик.

На мой вопросительный взгляд он ответил:

– Разве ты не ощутил внизу ток теплого воздуха?

А ведь верно…

– Да, ощутил.

– Там действует сочетание малых плетений. По-моему, они встроены в нижнюю поверхность книжных полок. Этого не замечаешь, потому что отвлекаешься на книги, а между тем они заставляют теплый воздух циркулировать в помещении, холодный же выгоняют. – Риши снова обернулся к Реппи: – Впечатлен, что ты заметил, хоть и не выходишь из своей комнаты.

– Ничего сложного, – пожал плечами молодой человек. – Было скучно, я сидел, прислушивался к камню – и кое-что услышал.

Мастер плетений энергично мотнул головой, словно нашел смысл в словах Реппи, я же сделал для себя вывод: умелый плетущий способен почувствовать чужое плетение. Я подобными талантами похвастать не мог.

Пока не мог…

– Не вернулись ли головные боли?

Риши придвинулся к ученику, однако ближе, чем на расстояние протянутой руки, подходить не стал.

Парень помахал в воздухе растопыренными пальцами:

– Иногда возвращаются – когда разворачиваешь грани. В основном с ними легче. Безопаснее. Но в гранях нельзя сидеть пассивно. Свернул ткань разума – создай плетение, понимаешь? Иначе сидишь, бездельничаешь, а внутри тебя копится… Копится, копится, копится… Количество граней растет, и все, что ты видишь, – это… – Он замолчал, прижав руки к вискам.

– Ш-ш-ш… – Риши наконец встал рядом с Реппи. Осторожно уложил его на матрац и прикрыл одеялами с такой теплой заботой, какая свойственна лишь любящему отцу. – Отдохни. Я вернусь позже, проверю, не нужно ли тебе чего.

Мы вышли из комнаты, и он тщательно запер зверь.

– Тут еще есть на что посмотреть.

Мы двинулись вперед по коридору и снова ступили на лестницу. Теперь поднимались быстрее и не останавливались, пока не добрались до следующего этажа.

– Не самый верх, но тебе для сведения пока достаточно.

На этом этаже комната закрывалась раздвижными дверями, обитыми толстой ковровой тканью. Снаружи створки удерживала металлическая защелка.

Отверстия для ключа нет, грубой силой тоже вряд ли откроешь.

Риши приложил ладони к замку и наклонился так низко, что едва не коснулся губами металла. Прошептал что-то неразборчивое, и защелка отскочила. Двери распахнулись, и риши жестом предложил мне войти.

Мы шагнули за порог, и створки за моей спиной плотно закрылись.

Помещение походило на предыдущую комнату лишь площадью и формой. Стены были сплошь обиты мягкой материей, кругом лежали подушки. Здесь стояла нормальная кровать, однако мое внимание привлекли стены.

Девственно-белая ткань обивки была запятнана свежими красными кляксами. Присмотревшись, я понял, что это такое. Кровь… Ее было гораздо больше, чем может потерять человек без смертельного риска для жизни.

Сидевшая в углу девушка в тонкой, как у меня, мантии лениво водила пальцами по стене. Стрижена коротко, кудрявые волосы едва прикрывают уши. Она посмотрела на меня. Кошачье личико – черты резкие, однако округлости в нужных местах присутствуют; глаза большие, с диким кошачьим блеском.

– Он мне не нравится. – Вновь отвернувшись к стене, девушка возобновила свое занятие.

– В этом ты не одинока, – фыркнул риши, и я бросил на него сердитый взгляд. – Как ты сегодня, Имми? – Мастер подошел ближе и остановился в нескольких шагах от девушки. Взглянул на ее руки, затем на стены. – Крови сегодня из тебя вышло порядочно. – Говорил он бесстрастно, словно обсуждал погоду на улице.

– Ну да, – пожала плечами Имми. – В любом случае все заживает.

Она подняла вверх два ободранных до мяса, кровоточащих пальца, показав нам багровую плоть, и помахала ими в воздухе. Боли девушка явно не испытывала. Прикрыв глаза, пробормотала, словно рассказывала стишок:

– Вент – это раз, Эрн – это два.

Кожа на ее пальцах стягивалась на глазах. Не прошло минуты, как от повреждений не осталось и следа.

Я даже не уловил момента, когда ошметки мяса превратились в розовую кожу. Какой-то обман зрения, магия из старых книжек.

Плетение?..

Имми снова заскребла ногтями по обивке:

– На самом деле мне даже не больно. Время – оно как река. Теряешь кожу и кровь, а в следующую секунду все становится как было. А раз так – откуда взяться боли? Это постоянный процесс потери и обретения. Скидываешь кожу, затем надеваешь новую – словно змея. Я ведь расту и вырастаю из своей кожи. Или она мне наскучивает? Не знаю, не помню…

Риши дернул кадыком, пошевелил губами, однако не сказал ни слова. На какой-то миг не достигший и тридцати лет Мастер показался мне стариком. И не во внешности дело – лицо у него по-прежнему было молодым.

А вот из тела словно вытащили стержень: так теряют осанку глубокие старики, которые уже не могут расправить плечи – слишком устали. Мастер поник и едва заметно согнулся; его глаза утратили присущий им блеск.

– Был ли хоть день за последний цикл, когда ты не обдирала пальцы, Имми? – Риши опустился на колени, однако по-прежнему избегал приближаться к девушке.

– Теоретически этого вообще не происходит, – покачала головой она. – Ведь каждый раз, когда с них сходит кожа, она тут же нарастает. Значит, нельзя сказать, что я себя хоть раз поранила. Просто мои руки пребывают в изменчивом состоянии. С другой стороны… если я ложусь спать с розовыми, как у младенца, пальчиками, можно ли утверждать, что днем я их не обдирала? Не знаю…

У Мастера дернулся глаз, и в уголке его показалась слеза. Нет, наверное, померещилось – исчезла она так же быстро, как и появилась. Он кашлянул и, поднявшись на ноги, кивнул головой в сторону выхода.

Поняв намек, я вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь. Риши за мной не последовал – пришлось некоторое время подождать его в коридоре. Наконец он перешагнул через порог и встал рядом. Протер глаза, и я притворился, что не вижу его движения.

– Случалось ли тебе наблюдать, как близкие люди испытывают боль? Чувствовал ли ты, что ничего не можешь с этим поделать – разве только попытаться хоть чуть-чуть облегчить их страдания?

Я вспомнил жизнь в воробьиной колонии, потом ушел мыслями еще глубже – к Нише – и кивнул.

– Значит, ты понимаешь, что порой на глаза наворачиваются слезы бессилия. Никто не должен видеть, как плачет взрослый мужчина, Ари.

Риши замолчал и пошел вперед.

Ответить я не смог. И мне приходилось испытывать подобную боль, когда на моих руках умирал Таки. Мучился до последнего вздоха, горел в адском пламени туманных видений… Да, я тогда плакал.

Дар речи вернулся, когда мы подошли к следующей комнате. Дверь представляла собой странную конструкцию из камня и металла. Серые куски горной породы невероятным образом прорастали бронзовыми вставками.

Я сосредоточился. Ага, еще одно плетение… Невольно вытянув руку, я коснулся двери и не ощутил структуры составлявшего ее материала. Только холод…

– Что за плетение удерживает вместе камень и металл? Чья это комната?

Не успев задать вопрос, я пожалел, что вообще открыл рот.

Риши положил ладонь на дверь и улыбнулся так, словно встретил старого друга:

– Моя. Во всяком случае, когда-то была моей. – Толкнув дверь, он нахмурился: – После того как я покинул свою обитель, ее запечатали. Интересно, кто?

Его лицо исказилось, стало жестким; в глазах мелькнула ярость. Руку он не отнял и, закрыв глаза, что-то забормотал себе под нос.

Стены башни вздрогнули. С потолка посыпалась пыль, упало несколько камней. Несмотря на тряску, кривые, скрепленные неведомой формулой ступени лестницы даже не качнулись.

И дверь из камня и железа стояла неподвижно.

Мастер скрипнул зубами и ударил в нее ногой. Чертыхнувшись, отскочил и схватился за ступню – точь-в-точь как на первом этаже, когда пнул стол. Витиевато выругавшись, снова взглянул на дверь.

– А, ну да. – По его лицу пробежала хитрая улыбка. – Ан! Коснувшись металлической вставки, он обвел пальцем круг. – Ал! Да, Ари, тебе сейчас лучше спуститься вниз.

– Что? – растерянно переспросил я.

Дверь задрожала, заставив пошатнуться прочную раму.

Я на всякий случай залег.

В тесном помещении раздался гулкий звук, похожий на удар грома; мелькнула молния. Часть двери разнесло, и камни полетели во все стороны. Металлические пластины попадали на пол, а те, что остались, торчали искореженными ошметками. В двери зияла дыра.

Изловчившись, можно было даже пролезть на ту сторону.

Риши Брамья хлопнул в ладоши:

– Ага, вот и отлично! Представляешь, мне хотели запретить войти в мою старую комнату! – Он шагнул к образовавшемуся проему и вдруг остановился. – Погоди-ка… Да ведь это я и создал дверь, чтобы никто больше не смог меня здесь заточить. – Откинув голову назад, риши расхохотался, словно вспомнив смешную шутку.

Я ничего смешного в происходящем не видел и еще раз задумался: стоит ли чему-то учиться у этого человека?

– Пойдем, Ари.

Мастер пролез в отверстие, и я поднялся с пола. Колебаться смысла не было. Я слишком далеко зашел и теперь желал получить ответы на вопросы. Что толку рассуждать, насколько безумен риши Брамья… Из дыры в двери почему-то дул холодный ветер, пробираясь под мантию. Ступив в комнату, я понял, в чем тут дело.

Ну, то есть комнатой это помещение можно было назвать с большой натяжкой. Самая настоящая тюремная камера. Невольно вспомнился рассказ Ватина о Браме, заключенном в подземелья Каменных залов.

Ни кровати, ни малейших удобств. Сплошной камень. Впрочем, кое-где в стенах зияли большие пробоины, за которыми виднелись горы Гала. Здесь, под холодным небом замерзшего королевства, сезон муссонов проявлял себя немного по-другому, чем в Абхаре.

Я засмотрелся на кружившие в воздухе кристаллики снега. Словно кто-то наверху просыпал соль. Подойдя вплотную к пролому, я выдохнул:

– Что здесь произошло? Почему стена разрушена?

Риши продолжал криво ухмыляться:

– Хм… Знаешь, мне наскучило пребывать в заточении, поэтому я испытал одну формулу, разбивающую камень и строительный раствор. Если выразиться проще – связал плетением куски стены с местами, которые находятся далеко отсюда, и их унесло.

Снег все падал, а я стоял у пробоины, наблюдая за чарующим полетом снежинок, жаливших острыми иголочками мои пальцы.

Как может красота причинять боль?

С тех пор прошли годы, и жизнь не раз ответила мне на этот вопрос.

– Тебя здесь заперли? Но почему? – не оглядываясь, спросил я.

– Ну, им казалось, что я слишком необуздан, опасен для окружающих… и, может быть, для самого себя. Знаешь, почему это место называют Вороньим гнездом?

Я задумался:

– Потому что комнаты находятся на большой высоте?

– Возможно, ты назвал одну из причин, – усмехнулся Мастер. – И все же не главную. Иногда рассудок будущих мастеров плетения теряет связь с реальностью. Когда это происходит, их помещают сюда, выше уровня облаков, подальше от других. Если они полностью утрачивают разум – Воронье гнездо для них самое подходящее место. Отсюда не уйти. Сиди и каркай с верхотуры.

Риши хихикнул, прижал руки ко рту и издал крик, походивший на кукареканье. Эхо заметалось над горами Гала, словно бросая вызов Вороньему гнезду и его страшному предназначению.

Далеко внизу я рассмотрел несколько темных точек. Должно быть, проходившие мимо пораженные люди остановились, задрав головы к верхушке башни.

– Вот что делают с нашим рассудком плетения, Ари. – Риши тоже подошел к пролому в стене и положил руку мне на спину. – Знаешь, что придает магии силу? Что заставляет мир меняться?

– Воля плетущего? – Упражнения Маграба были направлены именно на то, чтобы навязывать свою волю окружающему миру, да и собственному разуму. Мне вспомнилось: Атир, столп веры…

– Да, и еще вера. – Мастер кивнул. – Вера – штука хрупкая, коварная и изменчивая. Иногда она ясна и непреклонна, как восход солнца. Дается легко и не оставляет места для сомнений. Сильная вера помогает представить себе что угодно. Однако она может поколебаться в любую секунду, а то и вовсе исчезнуть. Вера наделяет человека невероятными возможностями, и она же его порой ломает. Не только ты преображаешь мир, Ари. Он тоже способен изменить твою сущность. Плетущий, попавшийся в подобную ловушку, теряет себя. Уже не сознает – кто он, что он и зачем. Тогда плетущий начинает верить в ужасные вещи.

– Он становится опасным…

В комнате повисла тишина, лишь в пробоинах тихо посвистывал ветер. Я слышал, как снежинки на короткий миг ложатся на камень, только для того чтобы потом растаять.

Подумал об учениках, заточенных в Вороньем гнезде, об их невероятных способностях к некоторым плетениям. Понял, что имел в виду риши Брамья, когда говорил о том, что плетущему требуется определенный склад ума. Я осознал, какую они уплачивают цену.

Имми, девушка, убедившая себя, что ее телу невозможно причинить вред. Имми была уверена, что боль – если она ее ощущала – явление временное, раз плоть восстанавливается. В результате у бедняжки выработалась привычка каждый день наносить себе страшные раны. Реппи лениво разрушал каменные стены и свою собственную суть по причинам, которые мне пока были неясны. И, наконец, Кришам. Парень временами терял свою личность. Будучи великолепным плетущим, он порой перевоплощался в героев старинных легенд и детских сказок.

А я? Каковы мои резоны стать плетущим? Уподобиться Браму?

Чем я отличался от этой троицы? Не пойду ли по их стопам?

– Что ж, Ари, ты увидел немало; по-прежнему желаешь стать плетущим?

Правильного ответа у меня не было, и я ответил вопросом на вопрос:

– Выходит, ты приводишь сюда каждого ученика и показываешь этих бедолаг?

– Нет, – покачал головой риши. – Лишь самых настойчивых, а таких немного. Как правило, они осознают свою ошибку и становятся прекрасными ремесленниками или философами, танцорами и борцами. Кто-то развивает в себе способности к арифметике, востребованные при дворах многих королей. Другие впоследствии превращаются в мудрецов и хороших наставников, занимаются просвещением народа. А вот ты оказался особенно упорным – желаешь добиться своей цели, несмотря на мои предупреждения. Знаешь, что требуется от человека, желающего занять место Мастера плетений? – Он окинул меня ничего не выражающим взглядом.

– Знать десять формул…

– Это самый примитивный ответ, Ари. Впрочем, да. Во всяком случае, это часть ответа. За подобное знание требуется отдать все, что имеешь, освоить методы контроля, укрепиться в вере. Овладеть основными принципами в совершенстве. А для всего перечисленного нужно терпение. Вот в чем разница. Терпения-то у тебя как раз и нет.

Я вызывающе взглянул ему в глаза.

Мастер вздохнул и повел рукой в сторону пролома в стене:

– Ты мне не веришь. Прекрасно. Давай тебя испытаем. В первую очередь – твою веру.

– Каким образом?

– Положи на пол свой мешок и посох. Плащ туда же. Когда я скину тебя со стены, Ари, от тебя потребуется лишь верить, вопреки происходящему, что ты не расшибешься в лепешку, не превратишься в лужу из крови и раздробленных костей. Ты должен верить изо всех сил в эфемерность страшной угрозы. Покажи мне такую веру, которая нужна плетущему, и пусть она тебя поддержит. Сможешь?

Я знал, что смогу, и отложил пожитки. Маграб учил меня, как укреплять Атир настолько, чтобы разум был способен удерживать зрительный образ живого трепещущего огонька свечи. Я вызвал в себе ненависть, что испытывал к Коли. Вспомнил о клятве найти Ашура, узнать их тайну и заставить их заплатить по счетам. Если не научусь создавать плетения – цели мне не добиться.

Я еще раз прокрутил в голове слова Мастера.

– Погоди, ты сказал – КОГДА скинешь?..

Сильная рука толкнула меня в спину, и я сорвался с края Вороньего гнезда.

69

Цена

Я упал.

Не могу сказать, что во время полета у меня было четкое восприятие произошедшего. Когда падаешь, особенно не по своей воле, разум не всегда осознает, что земля мчится тебе навстречу. Твое тело набирает скорость, а вокруг все словно замедляется. На какой-то миг я обнаружил, что способен подсчитать количество плавающих вокруг меня снежинок, и даже начал загибать пальцы. Правда, количество их постоянно менялось.

Разум отчаянно пытался за что-то зацепиться, сопротивляясь осознанию самого факта падения.

Я летел все быстрее. Ветер продувал так, что тело уже перестало ощущать холод – было лишь чувство, будто на меня давят со всех сторон. Потоки воздуха угрожали сорвать с меня одежду; ветер больно хлестал по глазам.

Итак, я падаю. Быстро, еще быстрее… Мир смыкается вокруг моего парящего тела, и единственное, что я вижу, – серые каменные стены башни. Полет продолжается целую вечность, однако до земли, похоже, далеко.

Впрочем, она потихоньку приближается.

Точки внизу становятся крупнее, и видно их уже лучше.

Ага, это ученики. Наблюдают, ждут, чем закончится дело.

Я делаю единственное, на что сейчас способен: сворачиваю ткань разума.

Соскальзываю в грани, не переставая молиться. Вспоминаю, что говорил риши. Я не упаду! Но… я ведь падаю? Как же я могу не упасть?

Я ударюсь о землю. И умру.

Земля все ближе, полет все быстрее.

Я падаю…

Ветер снова бьет меня тугой волной – словно швыряет в меня камни.

Однако я совершаю попытку. Цепляюсь за грани и представляю себе варианты, при которых не расшибусь вдребезги.

В моем мозгу мелькают тысячи образов, и в каждом из них я не лечу к подножию башни, а возвращаюсь наверх. Стою рядом с риши Брамья. Стою твердо, надежно. Упасть я не могу – и не упаду.

В полете повторяю эту ложь снова и снова. А что еще делать? На самом деле, разумеется, я знаю, что сейчас последует.

Я умру. Пусть так – все равно не понимаю, что с этим можно поделать. В душе поселяется смешанная со слабой надеждой паника, и я цепляюсь за детскую веру в хорошее, вспоминаю сказки. Думаю о Браме.

Сейчас падение прекратится.

Я не умру.

Пожалуйста…

Передо мной вспыхнул яркий свет. У меня перехватило дыхание, грудь одновременно сдавило и расперло изнутри. Свет принял форму круглого дверного проема, и в светящемся круге я что-то увидел.

Изогнутая каменная стена… Белые пятнышки, напоминающие крупные кристаллы соли, а за их завесой – человек в мантии, который вытолкнул меня из Вороньего гнезда.

Я врезался в толщу света, и все переменилось.

Из моих легких вырвался долго сдерживаемый крик. Я рванулся, ударился ногами о камень, встал, однако зацепиться ни за что не удалось, и мое тело качнулось обратно, к пропасти.

Риши Брамья выбросил вперед руку и ухватил меня за мантию.

Я замер на месте. Мир кружился, желудок поднимался к горлу, завтрак просился наружу. Некоторое время я тупо смотрел на снег, собираясь с мыслями. Пытался успокоиться. Посчитал до десяти, надеясь, что умственное усилие позволит удержать еду в желудке.

– Мои поздравления, Принятый Ари. Кровавая лужа у подножия башни отменяется!

Риши Брамья хлопнул меня по спине, едва второй раз не скинув с края. Столкнуть не столкнул, зато еда вновь подступила к горлу.

– Скажи, ты верил, что можешь умереть? Сразу ли сообразил, что нужно делать? Нет? М-м-м… Это немногим удается. Ты хотя бы пытался? Бьюсь об заклад, грани восприятия ты создал, а? Ну и хорошо. – Он тараторил с такой скоростью, что слов в минуту выходило больше, чем взмахов крылышек колибри.

– Остановись. Замолчи. Прошу тебя, риши Брамья…

Я крепко зажмурился. Черт, когда же мир перестанет крутиться. Пожалуйста, хоть на секунду… Несколько глубоких вдохов позволили мне наконец прийти в себя. Открыв глаза, я наткнулся на внимательный взгляд риши. Бесстрастный взгляд, словно у судьи, ждущего, что ты ответишь на предъявленные тебе факты.

– Ты столкнул меня с чертовой башни, – спокойно констатировал я. Обвинять не пытался – что толку?

– Верно, – лучезарно улыбнулся Мастер. – Как видишь, волею Брама – не без моего участия – ты выжил. Однако я не слышу ответа на мой вопрос. Ты создал грани? Ты верил в благополучный исход?

Я кивнул. Имеет ли смысл скрывать, чем еще пришлось заниматься в полете?

– Верил и надеялся. Молился, правда, не знаю – кому и о чем. Просто убеждал себя, что не умру.

– Так на твоем месте поступили бы многие. В этом и кроется ошибка, Ари. Большинству людей плетения недоступны, ими не могут овладеть даже самые талантливые. А ты талантлив, признаю. Однако ты пока не готов.

Я повернулся к нему лицом – и напрасно, учитывая обуревавшие меня чувства. Череп распирало так, что глаза вылезали из орбит. Я подождал – не пройдет ли неприятное ощущение? Не прошло. Заговорил сквозь боль:

– Не готов? Откуда такой вывод? Ты пришел к нему, швырнув своего ученика с Вороньего гнезда? Ты действительно чокнутый, риши! Что я, по-твоему, должен был делать? Создать плетение, которое помогло бы мне выпутаться? А ты меня разве чему-то научил?

Мастер молча разглядывал мое лицо.

– Не потому ли будущие маги попадают в башню? Угадал? Ведь это же твои ученики? Прекрасно понимаю, почему они очутились в заточении: потому что их учителем был ты! Похоже, ты затаскивал каждого из них на самый верх Вороньего гнезда, скидывал вниз, а потом объявлял, что они, мол, не готовы! Как же, ведь они не сумели сделать то, на что способен ты!

Вряд ли следовало так говорить, и вскоре я убедился в своей ошибке.

Риши пошевелил губами и стиснул зубы, уставившись на лежащую внизу площадку. Его глаза затуманились, и пылающий в них огонь сменился дымом. Между нами повисла тишина, которую не могли нарушить ни ветер, гулявший в вершинах гор, ни шелест падающего снега.

Надо было извиниться. Хотя бы сказать, что понимаю: у меня нет права бросать в лицо Мастеру подобные слова. Сказать следовало многое, но я промолчал. Нанес удар ниже пояса, а к таким приемам прибегать не стоит никогда в жизни.

Я разбудил его боль.

– Я их учил… – Три произнесенных шепотом слова словно ножом вспороли пелену безмолвия. С тем же успехом Мастер мог их выкрикнуть так, что в горах заметалось бы эхо. – Вот почему знаю цену, которую берет с мага искусство плетения. Слишком хорошо представляю себе, как оно ломает людей. – Его голос надломился. – И все же рад, что их обучением занимался именно я, а не человек, не имеющий об этом никакого понятия.

У меня в голове что-то щелкнуло:

– Ты… ты не хочешь, чтобы ученики Ашрама изучали твой предмет? Ходишь вокруг да около, даешь почувствовать его на вкус, но не желаешь выпускать их на опасную дорогу…

– Скорее да, чем нет, – слабо махнул рукой риши. – Далеко не каждый создан для подобного рода магии. Моя задача – найти таких людей до того, как они нанесут себе непоправимый вред. – Он бросил на меня изучающий взгляд, словно Мастер исцеления на пациента.

– Ты и меня к таким причисляешь? – Я все еще не пришел в себя от шока, однако мне стало гораздо лучше. – Несмотря на то что я способен складывать грани, умею противостоять чужим плетениям?

И этого говорить не стоило…

Мастер плетений поднял руку над головой.

– Так! – Опустил руку на уровень моего лица. – Рох!

С потолка сорвался камень и полетел вниз в облачке пыли и мелких осколков, целя мне прямо в лоб.

Я невольно пригнулся и на миг пожалел о резком движении. Тело мне после падения еще толком не подчинялось. Камень ударился о кромку пола и вылетел наружу. Оставалось лишь надеяться, что никому из учеников не вздумалось гулять рядом с башней.

Я вытаращился на Мастера:

– Совсем с ума сошел? А если внизу кто-то есть?

– Может, и сошел, – пожал плечами он. – Может, и есть.

Оба ответа прозвучали настолько беспечно, что я утратил дар речи.

– Попробуем еще разок, Ари? Не забудь создать грани!

Интересно, насколько сложное плетение он придумает теперь? Как догадаться, какое количество граней потребуется?

– Слишком много думаешь, а вот делаешь мало. Умелый плетущий порой полагается в своих действиях исключительно на веру. На веру и опыт, Ари. Ну, покажи мне, на что ты способен. Так!

Черт, сколько граней создать? На занятиях я доходил до десяти. Точно до десяти. Или до двенадцати? Голова отказывалась соображать.

– Рох!

От крыши отвалился огромный – величиной с меня – тяжелый кусок камня и устремился вниз.

Я напрягся в попытке создать столько граней, сколько смогу. Например, двадцать. Сложил две, отразив в каждой из них пролетающий мимо меня камень. Восемь. Времени маловато! Я упорно верил в то, что видел в гранях: стою на верхнем этаже и огромный кусок крыши падает рядом. Моя голова остается при мне. Десять, двенадцать… Виски заломило, и я снова вспомнил о своем головокружительном полете.

Желудок опять едва не вывернулся наизнанку – вот-вот вырвет. Работать с гранями, чувствуя себя из рук вон плохо, оказалось делом непростым. Если выживу, наверняка уделаю рвотой мантию Мастера.

Шестнадцать…

Я неуязвим. Камень не причинит мне вреда. Моя вера непоколебима. Мой Атир крепок, словно сама башня. Я – гора, я не упаду. Не сдамся!

Двадцать…

Больше граней я создать не мог при всем желании и, укрепившись в уверенности, ждал единственно возможного исхода: фрагмент крыши пролетит мимо.

Так и вышло. Огромный камень прошел совсем рядом, всколыхнув ветерком мои волосы, стукнулся о кромку пола и исчез из вида.

Я вдохнул полной грудью. Надо же, не сознавал, что невольно задержал дыхание. Обессилев умом и телом, опустился на колени. Тяжело дыша, долго сидел на полу, пытаясь прийти в себя. Встретившись глазами с Мастером, я мысленно выразил то, чего не мог сказать словами:

Ты меня не остановишь! Что ни выдумывай, я все равно останусь в Ашраме, все равно буду изучать искусство плетений. Освою его и без твоего благословения, а со временем достигну вершин мастерства.

Некоторые мысли облечь в слова невозможно. Да и не нужно.

Риши прекрасно меня понял, кивнул в ответ, и вдруг его глаза испуганно расширились. Он метнулся к пролому в стене:

– Кровь Брама! Внизу ведь могут быть ученики!

Неожиданный поворот лишил меня последних сил. Я распластался на полу. Как ненормальный умудрился стать риши? Более того – Мастером дисциплины… Мы ведь уже упоминали, что у подножия башни может оказаться случайный прохожий!

– Вир! Каждое место нашего мира не таково, каким я его вижу. Я знаю, каким оно должно быть! Все уголки нашего мира связаны между собой, и теперь я соединяю их физически – своими руками, своей волей! Два места, два конца одной и той же дороги… Я сплетаю их воедино! Эр!

Риши величественным жестом указал на вершину ближайшей к нам горы. Вторая его рука взметнулась к свежему пролому в потолке.

Если такой обломок упадет на землю под башней – у тех, кто внизу, от страшного удара заложит уши. Грохот услышим даже мы на верхушке Вороньего гнезда.

Время шло, однако внизу царила тишина, а на лице риши гуляла самодовольная ухмылка.

– Что ты сделал?

– Хм… Отправил камушек в горы. Не собирался расплющить какого-нибудь ученика, который не заслуживает подобной участи. Вероятно, обломок приземлился в Сатване. Может, в одной из глухих деревень – в Тараме, Ампуре или Дурале. – Он пожал плечами, словно плевать хотел, куда в итоге упал кусок крыши.

Я уставился на горы, представив, как камень сокрушает скалистый пик. Такой запросто вызовет лавину. Нечто подобное я слышал от ребят, проучившихся в Ашраме несколько лет, да и от разных странников тоже.

– Сомневаюсь, что такую глыбу можно назвать камушком, риши Брамья.

Он только фыркнул:

– В прежние времена плетущие умели сдвигать с места целые горы и обрушивать их вниз лишь с помощью формулы и собственной воли. Этот обломок – пустяки. Впрочем, надеюсь, он не обрушился на голову какого-нибудь трудяги. Знаешь, они ведь охотятся в горах, а кто-то собирает там лед, чтобы потом продать.

Он поморщился, а я лишь разинул рот.

– Не буду никого посвящать в то, что умею сам, до тех пор, пока такой ученик не докажет, что способен стать мастером плетения. В противном случае даже пальцем не шевельну. Если ты рассчитываешь взять меня измором за счет своего ума и упрямства, если полагаешь, что я изменю мнение, то жестоко ошибаешься. Подумай хорошенько о том, что сегодня видел, и о том, что умею делать я. Запомни сегодняшний день, Ари. Поразмысли о том, чего стоит обучиться управлять гранями восприятия: не просто уметь воспротивиться чужому плетению, а создать свое. Осознай, что все это значит для меня. Пойми, каков мой план. Ты никогда не убедишь меня взять тебя в ученики. Ты должен показать настоящее умение, которого я пока в тебе не увидел. Зато прекрасно представляю, как еще один юноша угодит в Воронье гнездо, и намерен не допустить подобного исхода. – Риши невольно сжал кулаки.

В его словах звучала знакомая мне решимость. Я и сам не раз оказывался на его месте; случалось, что и говорил примерно в том же духе, бывал горяч, даже жесток. Я не заставлю его сдаться на моих условиях, тут и думать нечего. Придется выполнить его требования. Знать бы еще точно, каковы они… И я задал вопрос:

– Чего ты хочешь? Чем мне убедить тебя в своих способностях? Как доказать, что смогу?

Похоже, он наконец сбросил с себя напряжение. Вздохнул, расслабился.

– Покажи мне готовность терпеть. Продемонстрируй силу воли и веру, которые позволят тебе не сломаться. Убеди, что самостоятельно достиг уровня тех троих из башни. Тогда и вернемся к этому разговору. – Он развернулся к лестнице.

– Погоди… То есть ты хочешь, чтобы я освоил искусство плетения без наставника?

Как, каким образом, во имя всего святого?

Риши кивнул:

– Необязательно демонстрировать владение формулами. Важно понять их силу, значимость и принцип действия. Вот что мне от тебя нужно. – Он подошел к разбитой двери своей бывшей темницы и застыл в дверном проеме.

– Подожди… ты ведь не запретишь мне посещать твои занятия?

– Конечно, нет, – ухмыльнулся риши. – Только получи сперва нормальный допуск. Сомневаюсь, что вправе препятствовать тебе приходить на уроки.

Я вернулся мыслями в день моего приема, вспомнил отказ риши Брамья и дружное согласие прочих Мастеров принять его мнение в качестве непреложной истины.

– Но ты ведь пытался! Я имею в виду – тогда, в самый первый день.

Риши нахмурился и рассеянно глянул вдаль, а затем вдруг широко улыбнулся:

– А, ты об этом… – Он небрежно махнул рукой: – Шутка и шутка. Некоторые Мастера – и я в их числе – любят подначить нового ученика. Обычное испытание на твердость намерений. Допустим, ты не попал на мой курс. Это не значит, что тебя не допустят на другой. Одним словом, в Ашраме ты все равно оказался бы и занимался иным предметом.

Он засмеялся и пошел к лестнице, оставив меня размышлять над его словами. Ну что за беспечный человек…

Голова риши высунулась из-за угла, и он окликнул меня с широкой, слегка безумной ухмылкой:

– Вот еще что, Ари…

– Да, риши…

– Тебе следует быстрее соображать. Ан! Ал! – Он указал в мою сторону обеими руками сразу.

Я лишь моргнул, ощутив удар в грудь, словно Мастер врезался в меня всем своим весом, и снова полетел с края площадки.

На этот раз из моих легких вырвался дикий крик. Так и летел с воплями к быстро приближающейся земле. Риши даже не предупредил, что мне следует создать грани, однако на полпути я свернул ткань разума. Все лучше, чем помереть, не сопротивляясь.

Какой образ отразить на гранях? Чего он от меня хочет?

Я успел подумать о тех формулах, которые сегодня использовал Мастер. Что-то наподобие сокращения расстояния между объектами. Вроде как он связал их в единое пространство… Да, точно.

Я создал образ светящегося проема: он втянет меня внутрь и предотвратит падение на землю. Нужно еще второе место, где я смогу возникнуть без всякого риска. Где-нибудь на территории Ашрама. Желательно, чтобы там никого не было. И только не в воду…

Ткань разума уже сложилась в восемь граней, когда я осознал, что не могу вспомнить словесную формулу. Интересно, просто образа на гранях будет достаточно? Или нет?

Во время первого падения меня спас риши, так что толчок с башни был своеобразным испытанием. Довольно странным, ведь решиться на подобный поступок пришло бы в голову лишь сумасшедшему.

Земля приближалась.

Я уже пролетел три четверти расстояния. Если в голову не придет что-то дельное, следующие несколько вдохов станут для меня последними.

Двенадцать граней.

Передо мной засиял светящийся туннель, и я, вопя во всю глотку, влетел прямо в его жерло.

Мир накренился набок, и меня выбросило из какой-то двери в горизонтальном положении. Сориентировался я не сразу, а присмотревшись, понял, что плавно лечу через площадку у Вороньего гнезда прямо ко входу в башню.

Двери-то тяжелые, да еще и закрыты.

Не успел я задуматься о грозящей мне опасности, как сила притяжения спасла меня от необходимости таранить дверь. Ноги коснулись земли, и я, упав, кубарем покатился по снегу. Больших сугробов у башни не было, однако приземление получилось не слишком жестким. Толстая мантия и плащ тоже здорово помогли.

Синяки будут, но ничего серьезного. Я немного полежал в снегу, чувствуя, как сквозь одежду просачивается холод. Голые руки начали неметь. Какое облегчение!

По снегу захрустели чьи-то шаги. Приблизились, затихли. Я поднял голову: риши Брамья…

– Неплохо исполнено. – Он нагнулся, разглядывая меня в упор. – Слышал твои крики и, можно сказать, чувствовал твои грани. На этот раз ты и в самом деле пытался что-то сделать.

Он может чувствовать чужие грани? Я, конечно, был здорово не в себе и все же задумался: значит, между гранями, которые работают с одной и той же формулой, устанавливается связь? Теория смелая, но вряд ли я ошибаюсь.

Промолчав, я решил, что с меня хватит холодной ванны. Поднялся на ноги, сжал кулак и, резко развернувшись, выбросил вперед руку. Удар должен был угодить прямо в нос риши Брамья, заставив его вскрикнуть от ослепляющей боли и окрасить снег красным узором. Неплохо бы Мастеру получить подобный опыт.

Я упустил из вида, насколько пострадала во время падения моя координация. Кулак пролетел мимо ненавистного лица, к тому же риши в этот миг выпрямился. Словом, я промазал, да еще сила размаха повлекла меня вперед. Остальное довершил скользкий снег, и я обрушился на землю.

– Ну, ну, Ари. Приземлись ты удачнее, вполне мог бы ударить риши. Не просто риши – Мастера. Это ведь ужасный проступок. Тебя обвинили бы в нападении на наставника.

Лежа лицом в снегу, я представил себе его усмешку.

– И кстати, на нас смотрят. Не слишком красивая сцена, а?

Я осмотрелся. М-да…

Во дворе толпились ученики, и на нас с Мастером пялились десятки глаз.

Интересно, давно они здесь? Если да, значит, наблюдали за моим первым полетом с Вороньего гнезда. Должно быть, услышали крики и прибежали поглазеть… Выходит, видели и падающие камни, и кусок потолка, до того как тот растворился в воздухе?

Такие мысли крутились у меня в голове, пока я вставал и отряхивался. Если разыграть карту правильно, можно использовать произошедшее себе на пользу.

Риши Брамья прав: мне совершенно ни к чему разговорчики, что я-де напал на Мастера. Однако почему бы не раскрутить историю, представив ее битвой равных противников? Подобный сюжет кое-что менял.

Сделав мысленную заметку, я обратился к Мастеру:

– Ты прав, риши. – В моем голосе звучала должная смесь уважения и спокойствия. Ситуация требовала сдержанности. Не хватало еще, чтобы пошли слухи о том, что в стычке между Ари и Мастером виновен именно Ари. – Да, я сложил грани. Представил себе то плетение, которое использовал ты, когда выкинул падающий к подножию башни кусок потолка далеко в горы.

Мастер кивнул и заулыбался:

– Я так и думал. Ты учишься, пусть для этого тебя пришлось слегка напугать. Хорошая работа, Ари. – Он хлопнул меня по плечу, и моя голова дернулась, как от удара в подбородок. – Чему еще научился за пару часов?

Я вспомнил плетения, которые сегодня применял Мастер.

– Одно из составных плетений, что ты сотворил, включало в себя элемент движения. Ну, будто на объект воздействуешь каким-то грузом. – Задумавшись, я пожевал губами, однако более ничего из себя не выжал.

– Хорошо, Ари. Не совсем точно, и все же хорошо. Ты неглупый мальчик – хотя это и без того известно. Не торопись. Время – твой союзник. Увидимся на следующем занятии. Если поймешь о плетениях что-то еще, мне будет интересно тебя послушать. А до тех пор поразмысли над тем, что сегодня видел и слышал. Как знать? Вдруг ты окажешься умнее нас и поставишь крест на этом деле?

Я твердо глянул риши в глаза, дав понять, что подобный исход не рассматриваю.

На его лице появилась обычная кривая улыбка:

– Пока, Ари. – Помахав мне на прощание, он побрел к корпусу, оставив меня злиться на заснеженной площадке.

На месте, с которого только что ушел риши, лежали мешок и посох. И на том спасибо. Я забрал вещи.

Зрители поняли, что представление закончилось, и быстро направились каждый по своим делам. Оставшиеся несколько человек сбились в кучку и довольно-таки громко зашушукались на мой счет.

Что ж, такова цена моего желания заниматься с риши Брамья. Любопытные шептались и будут шептаться.

Я решил дать им пищу для размышлений и подошел с искаженным от раздражения лицом к ближайшему из учеников. Тот был на несколько лет старше меня – наверное, ему было около двадцати. Волосы темные, физиономия простецкая. Видимо, небольшого ума.

– Ты ведь все видел и кое-что даже слышал?

Парнишка кивнул.

– Значит, помнишь и крики, и падающие с Вороньего гнезда камни.

Он облизал губы и обернулся к девушке, с которой только что разговаривал.

– Ну, я не все видел, хотя твое падение трудно было не заметить.

– Вот что случается, когда используешь плетения. Это искусство – штука опасная, и у нее есть своя цена. Мне жаль, что ты стал свидетелем поединка.

Парень округлил глаза.

Пожалуй, хватит. Теперь парень нафантазирует с три короба. Скольким приятелям он сегодня поведает выдуманную на ходу историю? Дальше начнется магия: его байки будут пересказывать и перевирать до тех пор, пока даже мне они не покажутся совершенно незнакомыми.

Если уж мне пришлось бодаться с риши Брамья при таком стечении народа, разве не должен я получить что-то взамен? Пусть это будет новый штрих к репутации. Мне не повредит.

Не буду врать: я сознавал, что история неизбежно дойдет до ушей Нихама. Пусть испорченный негодяй насторожится и задумается – стоит ли пытаться задирать меня дальше?

Во всяком случае, на подобный результат я рассчитывал.

Впоследствии выяснилось, что Нихама, как и меня, жизнь ничему не учит. Или учит не торопясь.

Я еще не раз пойму, что за все надо платить…

70

Принципы

Несмотря на удовольствие, которое я испытал, получив возможность пустить по Ашраму слух о таинственной истории, разговор с риши Брамья довольно сильно испортил мне настроение.

Занятия в тот день я пропустил, на встречу с Мастерами исцеления и ремесел, предлагавшими работу под их руководством, также не пошел. Плетения стали для меня навязчивой идеей, а раз так – лучше в первую очередь снять некоторые возникшие по ходу дела вопросы.

Единственным человеком в Ашраме, кто, судя по всему, владел высшим искусством и благоволил ко мне, был Ватин, Мастер философии, и я отправился на его поиски.

Нашелся он в Мастерской философии, в лекционном зале, где одну из стен полностью занимало окно, а места для учеников были устроены в виде амфитеатра. На полу лежал толстый ковер кроваво-красного оттенка с синими вставками, окаймленный желтовато-белой окантовкой. Столы примерно такие же, как в Мастерской ремесел, – деревянные, светящиеся янтарем и весьма прочные, способные выдержать хороший удар молотком.

Занятие закончилось, и ученики гурьбой выходили из зала. Я встал в сторонке, поглядывая на Ватина, и тот, заметив меня, махнул рукой. Я протиснулся сквозь толпу, сопровождаемый довольно громким шепотом.

– Лейя видела, как Мастер плетений вел его в Воронье гнездо, – пробормотал один парнишка.

– Думаешь, он уже съехал с катушек? – спросила его девушка и, обратив внимание на мой взгляд, замолчала.

– Что значит «уже»? Он и до поступления был чокнутым. Кто же еще решит пройти по огню, вместо того чтобы просто откупиться от наказания? – Третий собеседник выразительно постучал себя по голове. – По-моему, еще пару дней погуляет, а потом его запрут.

Ему с легким смешком ответила девушка на вид постарше своих товарищей:

– Если повезет. А если позволят ему продолжать в том же духе, он закончит как Мири. – Меня она явно не видела.

Мири… Такого имени я до сегодняшнего дня не слышал, однако тон, которым говорила девушка, заставил меня его запомнить.

Остальные ученики после ее реплики притихли, хотя их взгляды говорили вполне красноречиво: об этой истории лучше помолчать. Девушка запнулась и прикусила язык.

Я воспользовался их замешательством и вклинился в разговор:

– Риши действительно водил меня в Воронье гнездо, однако самое интересное случилось потом. Если вы еще ничего не слышали, боюсь, что важные новости проходят мимо вас. – Я сделал паузу и шепнул с заговорщицким видом: – Похоже, в Ашраме есть люди, которым известно куда больше, чем вам.

Моя краткая речь дала ожидаемый результат.

Вся группа одновременно кинула на меня сердитые взгляды. Репетировали, что ли… В следующий миг ребята покосились друг на друга: что мы пропустили? у кого спросить?

Наверняка теперь будут приставать с расспросами ко всем подряд и услышат самые разные версии произошедшего в Вороньем гнезде. Сыграв своеобразную пантомиму, ученики сомкнулись вокруг старшей девушки, лишив меня шанса поговорить с каждым по отдельности.

Ну и пусть стоят. Любопытство все равно заставит их шушукаться по углам – а мне того и надо.

Ватин вышел из-за каменной кафедры и подхватил свой посох.

Хм… Не у каждого Мастера Ашрама имелся подобный атрибут, уж не говоря о риши, хотя наверняка ничего сказать нельзя. Впрочем, я знал с самого дня поступления: мой друг владеет кое-какими формулами плетения, причем в такой степени, что может считаться плетущим.

Я внимательно разглядывал посох, пока Ватин шел по залу.

Сработан из черного, как ночь, дерева. На верхушке нанесен металлический орнамент, отражающий падающий из окна свет. Наконечник сделан из цельного куска серебра, выточенного в виде волчьей головы. Тонкая работа – мастер даже умудрился изобразить волчью шерсть. За такое изделие можно уплатить лишь золотом.

Философ качнул посохом в мою сторону. Ага, у волка-то вместо глаз драгоценные камни – золотистые кристаллы величиной с подушечку большого пальца. Похоже, цитрин.

– Ари! – распростер руки Ватин, намереваясь заключить меня в объятия. Я не возражал. – Как дела, сынок?

Положив ладонь мне на плечо, он сжал пальцы и слегка меня встряхнул:

– Что-то ты весь взъерошенный…

– Да нет, с чего бы? Подумаешь, едва не сгорел на огненной дорожке. Ну, Нихам устраивает гадости на каждом шагу. Ну, провел пару часиков с Мастером плетения. А так все нормально. – Впрочем, взгляд, который я бросил на Ватина, говорил ровно об обратном.

Философ нахмурился:

– Хм… Что же, нормально – значит, нормально. Присядем? – указал он на длинную деревянную скамью перед кафедрой.

Я кивнул, присел, и Ватин устроился рядом, испустив тяжелый вздох.

– Итак, что тебя тревожит? Не хождение по огню – это очевидно. Не рассказывай мне сказки. Нет-нет, разумеется, епитимья доставила тебе немало переживаний, только не делай вид, будто всех не перехитрил. Весь Ашрам гудит о том, что ты не получил ни единого ожога. – Прищурившись, Ватин покосился на меня: – А кстати, каким образом?

Я небрежно пошевелил пальцами – точь-в-точь как риши Брамья:

– Немного магии.

Тут же ощутил тычок в плечо и схватился за ушибленное место.

– Ах ты засранец! Ладно, не хочешь – не говори. – Ватин заразительно расхохотался и сделал картинный жест, словно колдун из детских сказок. – Магия, значит? Попробую поверить, но только до тех пор, пока сам не проболтаешься.

Я вспомнил, как легко разобрался в моем фокусе Мастер исцеления, и надулся от гордости. Пока догадался лишь один человек. Не так уж и плохо.

– Ну, в чем же причина твоего плохого настроения, Ари-ча?

Что за молодец Ватин! Единственный из риши, кто обращался со мной по-дружески. Более того – как с приемным сыном.

Я рассказал ему о стенах, в которые бился, пытаясь хоть что-то разузнать об Ашура. Кое о чем умолчал, опасаясь, что друг осудит меня, подобно риши Сайре из скриптория.

Ватин потер подбородок, задумавшись над моим рассказом.

– Что-то новенькое. Говоришь, Ашура прячутся в горах, скрываются от людей? Не слишком похоже на правду. С чего им прятаться? – Не дожидаясь ответа, он продолжил: – Если убежище действительно в горах, наверняка их время от времени видели бы то в Сатване, то в Тараме, то в Ампуре.

– В основном сведения в книжках совершенно бесполезны, – кивнул я.

– В основном? – вскинул брови друг. Я ждал новых вопросов, однако Ватин вдруг переключился: – Да, печально, Ари-ча. Плохо, когда не удается получить интересующие тебя ответы. И все же уверен – ты продолжишь исследование и наверняка что-то найдешь. – Он бросил на меня полный надежды взгляд, и я фальшиво улыбнулся. – Ну, что не так? Тебя гнетет что-то еще?

Я вздохнул и скинул с себя напряжение:

– Да вот, риши Брамья… Все-таки он ненормальный. Отказывается обучать меня искусству плетения, хотя я доказал, что могу создавать грани. По-моему, ни один из учеников подобных способностей не проявляет. – Я запнулся, вспомнив сумасшедших в башне и реакцию риши Брамья на мое обвинение. Тяжело сглотнув, понизил голос: – Он водил меня в Воронье гнездо. – Добавлять ничего не стал, рассчитывая, что Ватин поймет.

Он нагнулся, упершись локтями в колени:

– Неужели? Хм… Показал тебе своих бывших учеников?

Я кивнул.

– Ах! Это тяжелое зрелище, Ари. Я ведь тоже их видел. Не могу сказать, что часто наведываюсь в башню. Но… – Он откашлялся и отвел взгляд. – Мне приходилось там бывать, когда кто-то из учеников ломался. Ужасно… Ни одному риши не суждено забыть подобное. А уж товарищам таких ребят – тем более.

Он говорил об обитателях Вороньего гнезда так, словно те умерли, а не просто слегка повредились в уме. Говорил как о близких друзьях.

Я предусмотрительно промолчал. Что бы там ни видел Ватин, не следует бередить его раны, пока он сам не пожелает открыться. Наверное, лучше сменить тему.

Так я и поступил, хотя подробно рассказывать не стал:

– Он испробовал на мне пару плетений. Вроде как устроил чертово испытание. Велел изучать предмет самостоятельно, постичь механизмы и принципы искусства. По-моему, о паре формул я имею представление, хотя и не слишком в этом уверен.

Ватин переплел пальцы и потянулся, хрустнув суставами. С удовольствием закряхтел и пробормотал:

– Старость не радость, а тут еще чертова холодрыга… – Глубоко вздохнув, он прикрыл глаза. – Принципы – штука сложная, Ари. Плетения – тем более. Давай начнем с того, что на время забудем требование риши Брамья учиться самостоятельно.

– Уже забыл, – ухмыльнулся я.

Ватин приоткрыл один глаз, бросил на меня взгляд и снова зажмурился.

– Забудем на время, – хмыкнул он, притворившись, что снова хочет ткнуть меня в плечо.

Я отпрянул, и Ватин, дернув уголком рта в легкой улыбке, продолжил:

– Наслышан об основах?

Я кивнул. И тут же спохватился – он ведь сидит с закрытыми глазами.

– Да. Атир, столп веры. А еще воля, которая позволяет менять мир.

– Хм… Мы создаем собственную реальность, Ари. Ну, настолько, насколько вообще плетущий может это сделать. Но ты прав. Вера – явление расплывчатое и изменчивое. Вера может быть хрупка или, напротив, тверда как алмаз. Все зависит от личности. – Он взглянул на меня сквозь узенькие щелки глаз. – И от жизненного опыта. Принципы со временем меняются и меняют человека, который их придерживается. Что же такое вера? Кто-то скажет, что она как раз и зиждется на принципах, ими определяется.

Я шутливо подтолкнул друга локтем:

– А кто-то скажет, что риши мог бы побыстрее перейти к сути, вместо того чтобы ходить вокруг да около.

– Кто-то куда-то торопится? Мы ведь просто болтаем. Или ты считаешь, что у нас серьезная дискуссия? – Ватин состроил строгую мину, но я-то знал, в чем тут дело. Вечно он напускал на себя суровый вид, пытаясь сдержать смех.

Решив ему подыграть, я пошел на попятный:

– Конечно-конечно. Как вам будет угодно, Мастер философии.

Из глаз у меня вдруг полетели искры, и я потер точку на голове, куда Ватин ткнул своим твердым пальцем – не слишком сильно, хотя весьма неожиданно.

– Не насмехайся, Ари. – Откашлявшись, он скрестил руки на груди в притворном раздражении. – Где мы остановились?

Я едва сдержался, чтобы не сострить. Сдерживаться мне удавалось нечасто, и все же подобное порой случалось.

– Да, так вот. Механизм работы плетений основан не только на вере, понимаешь, но и на совершенно определенных принципах. Что такое принципы, если не разновидность веры?

Я задумался:

– Согласен, однако попробуй сказать Мастеру исцеления, что принцип сращивания сломанной кости опирается на веру, а вовсе не на науку и практику. Он оценит. – Мой тон сочился сарказмом, способным разъесть стоящую перед нами каменную кафедру.

Ватин отмахнулся:

– В основе всего лежит идея, Ари. Принцип, идея, связь сущностей. Кто сказал, что они представляют собой догму? – Он пожал плечами. – Я вот в этом не уверен. Понимая, как работают плетения, каждый раз задумываюсь: точно ли их концепция неизменна?

– А разве нет? – нахмурился я.

Ватин снова уклончиво передернул плечами:

– Возможно, но ведь эта концепция существует исключительно в нашем мозгу. Кто возьмет на себя смелость заявить, что плетения работают так, а не иначе, под воздействием внешних принципов, а не тех, которые мы в них встраиваем? Не знаю, не знаю. Вот в чем сложность теории принципов. Порой кажется, их гораздо больше скрепляет вера, чем что-то иное. А верить человек может и в восхитительные вещи, и в ужасные. Все зависит от плетущего – вот мое мнение. Для чего он использует веру? Для того чтобы изменять мир – к лучшему или к худшему. История содержит немало и тех и других примеров. Мы найдем множество людей, пострадавших от веры.

Похоже, Ватина покинули силы – во всяком случае, он съежился и сполз слегка вниз.

– Что же плетения? Я понимаю их природу так, как привык ее воспринимать. Знаю те формулы, которые умею применять настолько хорошо, что они выполняют свою функцию – исходя из моих представлений. Возможно, именно в этом и кроется мой недостаток. Я слишком стар и немощен, чтобы думать об их цели иначе. Но изменись я – плетения тоже станут другими. Кто знает? Если человек во что-то верит – вера его меняет.

Все, что говорил риши Брамья, было понятно, порой – предельно понятно. Теперь, разговаривая с Ватином, я видел, какое бремя возлагает на себя человек, лишь задумывающийся о плетениях. Мой друг сейчас выглядел намного старше, чем был.

– По-моему философия действует на твой мозг куда хуже, чем плетения – на риши Брамья.

Я знал, что Ватин воспримет мои слова, как и было задумано: шутка или, допустим, небольшая провокация. Требовалось его немного встряхнуть.

Его веки приоткрылись.

– Значит, я – чокнутый? – покосился он на меня, подхватил посох и дважды ударил им о раскрытую ладонь. – В прежние времена мы знали, как обращаться с такими ученичками. Дождешься, заеду тебе хорошенько! – буркнул он, продолжая постукивать своей палкой.

Я ухмыльнулся и возразил самым что ни на есть почтительным тоном:

– Это было бы неуместно, уважаемый Мастер философии.

Ватин поднялся, однако я вскочил еще раньше и отбежал на другую сторону прохода между скамьями. Теперь посохом до меня не дотянуться. Ватин долго смотрел мне в глаза, затем цокнул языком:

– Ну, и куда же девалось твое остроумие?

Выдержав его взгляд, я заявил:

– Ум – или остроумие – подобен вере. Ведь что такое ум? Кто возьмет на себя смелость сказать, что делает человека по-настоящему…

Взвизгнув, я отскочил, когда Ватин бросился на меня, размахивая посохом.

– Клянусь, я найду повод, чтобы тебя заточили в Воронье гнездо, слышишь, ты, маленький…

Не могу сказать, что он нес дальше. В основном потому, что не вижу смысла запоминать град проклятий, обрушивающихся на мою голову – а таковых за свою жизнь я слышал немало.

Даже слишком много – всего в любом случае не упомнишь.

Наконец Ватин отказался от погони и устало опустился на скамейку последнего ряда.

Я осторожно наблюдал: не уловка ли? Убедившись, что друг и впрямь выбился из сил, я подошел к нему и присел рядом:

– Больше попыток отправить меня в Воронье гнездо сегодня не будет?

Ватин хмыкнул – видать, совсем эту мысль не оставил.

– Не издевайся над стариками, Ари. Разве тебе мало сверстников?

Похоже, не сердится…

– Со сверстниками пробовал, но не слишком удачно. Нихам…

По лицу Ватина мелькнула мимолетная улыбка:

– Не с тем ты связался. Выбери врага попроще – у кого не так много денег, влияния и верных дружков.

– Влияние и дружки за деньги и покупаются, – зыркнул на него я, и Ватин ответил мне многозначительным взглядом.

– Вот тебе и причина, почему не стоит будить медведя в берлоге. Пусть себе спит, а ты обрати внимание на девушек. Я вот в твои годы… – Он подмигнул и сладострастно улыбнулся – куда девался возраст…

Нахмурившись, я приготовился загибать пальцы:

– Сколько лет назад это было? Наверное, цифр, которые мне известны, не хватит, чтобы… – Я вновь схватился за макушку.

Ватин с улыбкой положил руку на спинку скамьи:

– Я тебя едва тронул. Уж очень ты склонен к театральным жестам для своего возраста.

Пришлось проглотить готовые вырваться слова – зачем доказывать другу, что он прав?

– Смотри-ка, учишься на ходу, – усмехнулся Ватин. – Если успокоился, послушай старика. Позволишь дать тебе совет относительно плетений и риши Брамья?

Я кивнул.

– Возможно, Мастер плетений и производит впечатление немного тронутого. – Ватин выразительно постучал пальцем себе по виску. – И все же он – великолепный плетущий. В его возрасте Мастерами становятся нечасто. Совсем нечасто, Ари. Вдруг он знает, о чем говорит, и потому не рвется накачивать учеников знаниями о древней магии?

Вероятно, Ватин был прав, однако мне хотелось услышать от него нечто иное.

– Если он желает, чтобы ты набрался терпения и показал ему, что готов учиться, – соглашайся. Подождешь несколько циклов, семестр, другой – что тут страшного?

Время… С другой стороны, время я уже потерял. Прошло несколько лет с тех пор, как Коли погубил мою приемную семью. Коли и Ашура. За годы я вполне мог освоить искусство плетений, но не освоил. Так какая теперь разница? Пока мне не удастся убедить риши Брамья заняться моим обучением, вряд ли, не зная азов, я стану настоящим мастером.

Я вздохнул. Ватин прав.

– И все же надо что-то делать. – Я несколько раз подряд сжал и разжал кулаки, пытаясь справиться с раздражением.

– Понимаю, – хлопнул меня по плечу риши Врук. – Иной раз лучше ничего не предпринимать, чем действовать наобум.

Я уставился на него, гадая: снова набившая оскомину заумная философия? Или искренний совет? Твердый взгляд Ватина не оставлял сомнений: совет. Я расслабился.

– Что-нибудь еще подскажешь?

– Тебе – с удовольствием, – вскинул он бровь и приподнял уголок рта. Улыбка? Вроде нет… – Однако сейчас нужно начать с малого. Займись другими предметами. Ашрам – не столь уж скучное место. Люди не просто так изучают ремесла, до того как попробовать себя в высших искусствах. Возьми да попытайся. Кто-то добивается просветления на уроках Мастера здравия… Хотя, возможно, Мастер просто вбивает в голову ученикам некоторую толику здравого смысла. – Ватин бросил на меня долгий взгляд, и я усмехнулся. – Кому-то вбивает, из других выбивает. Полагаю, возможны оба варианта. Поработай с Мастером духа. Помедитируй, очисти свой разум. А еще есть Мастер познания – да кого ни возьми… Время у тебя имеется, Ари, и плетения никуда не убегут, обещаю.

Я вздохнул. Спору нет.

– Ты прав, риши Врук.

Он вдруг сполз по сиденью – практически лег. Прижал ладонь к сердцу, и я на секунду встревожился: не случилось ли самого страшного? Друг со свистом втянул в легкие воздух:

– О Брам великий! Слышал ли ты его? Я прав, говорит он! Даже не представлял, что ученик, подобный Ари, способен на подобные признания. Наверное, небо… – Он удивленно замолк и взглянул мне в глаза. – Знаешь ли ты, что, подняв руку на риши, Мастера, ты по законам Ашрама совершил преступление?

Я отвел посох в сторону и назидательно воздел палец:

– Если быть точным, уважаемый Мастер философии, рукой я тебя не коснулся. Кончиком посоха в бок – допустим, признаю. Касание было таким быстрым, что ты и вдоха не успел сделать за эту долю секунды.

Ватин прищурился:

– Похоже, я дурно на тебя влияю, Ари. Слишком много философии в сочетании с острым языком способно доставить человеку немало неприятностей.

В его глазах мелькнула искорка. Ватин явно ждал, в какие именно неприятности ввергнет меня мой язык. Судя по всему, друг искал способ преподать очередной урок.

Вежливо кашлянув, я встал со скамейки:

– Огромное тебе спасибо за совет, уважаемый Мастер философии. Постараюсь сделать все возможное, чтобы стать более прилежным и внимательным учеником.

– Ты забыл еще кое-что, Ари. Учеником, чтящим старших. Попробуй проявлять к риши чуть больше уважения, – проворчал Ватин.

Я двинулся к выходу, однако в дверях задержался:

– Да-да, именно это я и хотел сказать. – Напоследок ухмыльнулся, дав ему понять, что ничего подобного в виду не имел.

Ватин ответил неприличным жестом, и я вышел из зала.

Стало гораздо легче – философ каждый раз оказывал на меня благотворное воздействие, и я был ему признателен. Например, сегодня побудил многое переосмыслить и сосредоточиться.

Вероятно, к его мнению нужно прислушаться. Рано или поздно – если буду усердно работать – удастся произвести впечатление на риши Брамья.

Так что я последовал совету друга и занялся другими дисциплинами с тем же рвением, которое проявлял при изучении граней восприятия и устройстве судьбы воробьев.

Если ничего не выйдет с плетениями – освою все, что только может предложить Ашрам.

71

Бечевки

Следующие несколько дней на занятиях я бездельничал. Не хочу сказать, что прохлаждался и пропускал слова риши мимо ушей. Вовсе нет. Я их просеивал – и нужное впитывал, не прилагая особых усилий. Посмотрим, что сможет вновь возжечь мой внутренний огонь.

Советы Ватина оказались мудрыми: связь между десятью формулами плетения и искусством ремесел была несомненной. Пусть и окольная, все же эта дорога вела меня к желанной цели. После одного из занятий я остался в классе, решив побеседовать с риши Бариа о возможности специализации.

Выяснилось, что препятствий нет никаких.

* * *

Первый день в Мастерской ремесел в качестве стажера прошел в утомительном ознакомлении с разнообразными инструментами выбранной мною дисциплины. Мне рассказали о специальных граверных резцах с алмазными наконечниками, способных работать с любой поверхностью. Особые стамески и киянки позволяли придать нужную форму объекту воздействия. Я впервые увидел чернильные ручки; принцип их устройства от меня ускользнул, однако сомневаться не приходилось: тут не обошлось без малых плетений. Графитовые палочки мне уже были знакомы.

Ремесла, в отличие от высших искусств, не основывались на четком количестве формул. Здесь использовались слова и буквы, являвшиеся символами простых понятий, которые можно было комбинировать для получения определенных результатов. Сложность методики возрастала в зависимости от таланта ремесленника и его понимания глубинной сути малых плетений. Воля и Атир здесь тоже требовались, как и в подлинной магии.

Например, ученик, вознамерившийся изготовить холодильный ящик, должен был нанести на него специальные знаки, символизирующие температуру и направление движения воздуха. Из них складывалось выражение, изгонявшее тепло из внутреннего пространства ящика. Правда, на этом процесс не заканчивался: следовало установить определенный уровень контроля, распределив интенсивность, иначе ящик превратился бы во взрывоопасный предмет.

Существовали кодовые слова, регулирующие скорость воздействия малого плетения, изгонявшего накапливающееся тепло. Однако как приказать ящику перестать нагнетать излишний холод?

В течение какого-то промежутка времени работа устройства должна быть непрерывной. Для этого применяется особое слово, кодирующее постоянство. В таком случае холодильный ящик будет медленно и устойчиво отводить тепло для поддержания определенной температуры в конкретных границах – иначе она снизится до неприемлемого значения.

Итак, на большинство подобных ящиков накладывается малая формула, позволяющая сохранять такую температуру, при которой вода превращается в лед и сохраняется в твердом состоянии. Большего не требуется.

По сути, искусство ремесел представляло собой язык, и его изучение могло занять не один семестр. Впрочем, я смотрел на этот процесс по-своему – с точки зрения историй. Почти сразу задумался, какие истории смогу поведать, добившись успеха в новом для себя деле.

Первая из них – история с бечевками.

* * *

Семестр подходил к концу, и вскоре наступил Тараан – сезон перемен, время между периодом муссонов и зимой, когда окружающий мир начинает меняться, а некоторые сущности – отмирать.

Еще Тараан означал приближение праздника Атрайан. Он во многом был схож с Райан и тоже не обходился без ярких воздушных змеев, отражающих своей цветовой гаммой изменение оттенка окружающих Ашрам гор и лесов.

Люди в Кешуме, да и во всем королевстве Абхар в этот день выходили на улицы и поднимались на крыши. Каждый желал принять участие в сражении воздушных змеев. Праздник становился раздольем для незаконных азартных игр, и многие делали приличные ставки. Во время фестиваля всегда процветал черный рынок, на которым сбывали по несусветным ценам некачественный товар.

В разгар Атрайана Ашрам здорово напоминал Кешум, несмотря на мудрость и возвышенность собравшихся здесь людей. В конце концов, ученики были молоды, а молодежи свойственно озорничать, устраивать беспорядки и даже заниматься темными делишками.

Уже начинали бродить слухи о том, как будет организована система заключения пари. Большая часть учеников тратила все свободное время, мастеря воздушных змеев и усеянные крошевом битого стекла бечевки.

Погода Гала представляла собой испытание, однако участники с удовольствием брались ее преодолеть. В холодных кусачих ветрах горной местности процесс управления змеем значительно отличался от методов, принятых в куда более устойчивом климате Абхара. Там сухой и теплый воздух никаких трудностей соревнующимся не предлагал.

Некоторые ученики пытались связать малыми плетениями стеклянную пыль с металлическими осколками, усиливая бечевки воздушных змеев. Один умник колдовал над своим устройством, пытаясь заставить его подхватывать воздушные потоки. Пытался добиться преимущества над конкурентами за счет высоты и скорости полета.

В теории возможно было все что угодно.

В реальности же этот олух лишился пальца, когда змей во время испытания взмыл в воздух со сверхъестественной скоростью, и бечевка, зацепившись за мизинец, оторвала его напрочь. Мастер исцелений сумел вылечить бедолагу, а вот змей так и не вернулся.

Он проплыл высоко над горами, и обитатели Ашрама некоторое время бились об заклад, что змей будет летать еще долго, забираясь выше и выше.

Итак, все думали об одном и том же. И ученикам, и даже некоторым риши страстно хотелось разжиться отличным змеем и надежной бечевкой. Чем лучше снасть, тем большее преимущество получаешь в столкновении с противником. Хороший змей хорош до тех пор, пока не порвется его бечевка. Но как сделать неуязвимым и то и другое?

Если никто из участников не способен повредить вашему змею – вряд ли вы проиграете состязание.

Я предполагал, что найдется немало желающих уплатить хорошие деньги за особо надежное изделие. Вооружившись этой идеей, как-то раз подошел к Мастеру ремесел и рассказал, на каком деле планирую сосредоточиться.

– Ты намерен посвятить несколько циклов работе над бечевками? – удивленно моргнула она и нахмурилась.

– Джи, – кивнул я.

– Но зачем?

Можно было рассказать правду о своих не слишком благородных помыслах. Честно говоря, мне всего лишь хотелось создать изделие, которое существенно улучшило бы шансы в предстоящем соревновании, и извлечь из этого прибыль. Разумеется, я желал принять участие в фестивале и знал наверняка, что Нихам уже уплатил кому-то приличную сумму за надежного змея.

Интересно, что он скажет, когда потерпит поражение со своим дорогущим устройством?

Эта мысль доставляла мне огромное удовольствие. А если в итоге подонка положу на лопатки именно я – наслаждение возрастет стократ. Вряд ли стоило посвящать в такие подробности Мастера Бариа. Пришлось изобрести удобоваримую ложь, в которой, впрочем, содержалось немало правды:

– Прочные бечевки станут весьма ценным товаром. Об этом редко задумываются, однако их часто используют в самой разной работе. Упаковщики, странники, портные… Веревки рвутся, перетираются, гниют. Чем прочнее веревка, тем лучше ты перевяжешь груз. Подобное изобретение пригодится во многих областях.

Мастер ремесел сдвинула брови, размышляя над моей идеей.

– Что ж, вполне возможно. И все же занятие ты выбрал не самое обычное для Принятого. Многие стараются поразить меня куда более смелыми замыслами.

Я задумался над ее словами, затем вспомнил разговоры с учениками постарше. В основном те, кто начинал специализироваться в какой-то дисциплине, в итоге не добирались до ранга Кейтара. Стало быть, привычные методы и творческие задумки здесь работали не слишком хорошо.

– Смелый – еще не значит успешный, со всем уважением, риши Бариа.

– Верно, Ари, – кивнула она. – Только нанесение на бечевку формулы с помощью магического резца едва ли возможно. Бечевка порвется. Скорее всего, придется использовать чернила, однако следует быть осторожным. Ткань бечевки имеет свойство впитывать жидкость, которая растекается по ее поверхности. Магические символы расплывутся. Тебе следует проявить смекалку.

По улыбке Мастера было видно – ей интересно, что в итоге сотворит ее подопечный.

– Разве вы не слышали, что я чрезвычайно умен, Мастер? Говорят, даже слишком, – улыбнулся я в ответ.

Лицо риши Бариа стало серьезным, и она посмотрела на меня поверх очков, словно взвешивая мои возможности:

– Тогда с нетерпением жду, что у тебя получится. Потребуются ли тебе инструменты из Мастерской? Или будешь работать здесь?

Пришлось немного поразмыслить. Если работать в Мастерской, рано или поздно кто-то догадается, что я задумал. Так дело не пойдет.

– Я бы взял кое-что во временное пользование.

Сказал – и внутри все сжалось. У меня имелись деньги, способные обеспечить безбедное пребывание в Ашраме, однако последнее время утекали они с пугающей скоростью.

Осталось пятнадцать серебряных монет. Я впал в легкий ступор, понимая, насколько изменилась моя жизнь. Когда-то единственный серебряный кругляш представлял для меня целое состояние, а теперь я нервничал, имея на руках в пятнадцать раз больше.

Время нас меняет: уходят прежние тревоги и надежды, появляются новые. Каждая потраченная монета все больше приближала меня к прежнему Ари-воробью – нищему попрошайке, вору, мальчишке, забывшему о мечтах, о стремлении к искусству плетений, о том, ради чего стоит жить…

– Сколько это будет стоить?

– Резцы тебе не понадобятся, – пробормотала себе под нос риши. – Чернила, разумеется. Ручки, перья, бечевки. Потребуется ли герметик?

Мастерская производила специальные жидкости, которые быстро высыхали и от контакта с воздухом затвердевали, создавая покрытие, напоминавшее лак. Другое дело, что порой за счет прочности утрачивалась гибкость. Для моего плана – лишний риск. Придется искать иное решение.

– Нет, – покачал головой я. – Пожалуй, только бечевки и чернила. А еще пособие по магическим символам, если в Мастерской есть лишнее.

– Есть, – покосилась на меня риши. – Правда, ни Принятым, ни даже Кейтарам они обычно не выдаются. На подобные пособия могут рассчитывать лишь Фалдары. Возможно – Брамиры, если покажут определенные успехи в искусстве ремесел.

Хм, оказывается, есть еще и третий ранг…

– Что такое Брамир?

– Не имею права тебе рассказывать, – поджала губы риши. – Когда впечатлишь наставников и получишь первый ранг, все узнаешь. Пока же сосредоточься на своей специализации.

Я кивнул, понимая, что ничего, кроме материалов, не получу.

– Что до всего остального, это будет стоить один ранд. За плату мы предоставим тебе восемь мотков бечевки, ручки, перья и чернила. Ручки и перья следует вернуть после окончания работы.

– Конечно, риши.

Посуровев, она продолжила:

– Плата также покроет ущерб, который ты можешь причинить инструментам.

Хм, подобным тоном можно запросто снять стружку с прочных деревянных столов Мастерской. Видимо, мое здоровье, а то и сама жизнь зависит от благополучного возврата магических ручек.

Я невольно сглотнул комок в горле:

– Понял, Мастер.

Она сбросила ледяную маску и наконец улыбнулась:

– Ну и отлично. Найди в Запасниках Кейтар Эстру, она выдаст тебе все необходимое. С ней и рассчитаешься.

Я прошел в огромный склад, примыкавший к Мастерской.

Запасники, оправдывая свое название, содержали в закромах всевозможные материалы, которые продавались или сдавались напрокат ученикам. Здесь хранились и лучшие изделия, поставлявшиеся во внешний мир. Так Ашрам, помимо банковских услуг и пожертвований от учеников, зарабатывал на свое содержание.

Запасники напоминали саму Мастерскую. Такие же яркие деревянные панели и прочный камень, рассчитанный на неожиданные воздействия изобретаемых учениками устройств.

Некоторые из них и вправду могли представлять собой опасность.

У длинного – от стены до стены – причудливо изогнутого стола, перекрывающего доступ в основное помещение, сидела девушка. Ее туго стянутые волосы были заплетены в несколько белоснежных косичек – совсем как у Эйры. Кожа светлая, глаза – словно замерзшие лужицы: скорее серые, чем голубые. Редкий цвет.

Девушка заметила мой пристальный взгляд и слегка улыбнулась:

– Да-да, я привыкла к любопытным взглядам. – Голос нежный, будто легкое дуновение зимнего ветерка.

– Прости. Нечасто встретишь такой оттенок волос. Там, откуда я родом, у всех черные, как у меня. Бывают крашеные в красный цвет или натуральные красные – у тех, кто живет в соседних с Абхаром королевствах.

Эстра кивнула и тронула одну из косичек:

– В горных странах белые волосы не редкость. В Сатване почти у всех такие. – Она помолчала, прикусив губу. – Вообще, в наших местах запрещено встречаться с чужеземцами. Сатван – страна особая, ее жители почти никогда не выезжают в Мутри. У нас даже Брама не почитают, да и других богов, которым поклоняются в Империи, – тоже. Ситров отвергают напрочь.

Я растерянно моргнул. Не знаю, что и сказать… Во всех государствах Империи люди держались пути Брама, даже если почитали своим покровителем иного бога.

Например, Мастер здравия открыто обожествлял Хана, бога силы, покровителя борцов и прочих атлетов, следовал его практикам и все же верил в Брама.

Я задумался о названии ее страны. Какова ее история? На ум ничего не шло.

– Сатван… Это ведь не на брамти и не на брамки, верно?

– Нет, – покачала головой Эстра. – Сатван – слово совсем древнее. Оно родилось, когда Мутри еще не стала Империей. Говорят, был старый-старый язык. На нем говорили до того, как Брам принялся странствовать по миру, и люди начали обращаться в его веру. В Сатване до сих пор поклоняются языческим богам.

– Языческим? – нахмурился я.

– Ну, например, Наг-лоху. Это Великий речной змей. Есть еще Табрешу – божество горных пастухов. Да их полно, всех не перечислишь. Мать рассказывала мне о них перед религиозными праздниками или когда хотела припугнуть, если я себя плохо вела. – Эстра ухмыльнулась и изобразила такой злющий взгляд, что мне, известному озорнику, стало не по себе.

– Никогда об этом не слышал. Интересно… Может, расскажешь как-нибудь поподробнее?

Я улыбнулся самой искренней на свете улыбкой, и Эстра – уж не знаю почему – порозовела.

Надо же, оказывается, существует множество историй и невиданных существ, о которых я знать не знал. Подобные мысли ставили меня в тупик и одновременно возбуждали. Будто открываешь для себя новый вид магии. И постигнуть его мне поможет Эстра – если, конечно, захочет.

Во всяком случае, этот мир был для меня куда доступнее, чем таинственный мир плетений.

Девушка задумчиво покрутила в пальцах локон своих чудесных волос.

– Пожалуй, я смогу найти время. Правда, почти каждый день работаю в Запасниках, с четвертой свечи до шестой. А вот послезавтра свободна. – Она одарила меня широкой улыбкой, и ее холодные серые глаза вдруг ярко блеснули.

– Отлично!

Она улыбнулась еще теплее:

– Что я могу для тебя сделать сегодня?

Я перечислил необходимые для моего проекта материалы, и Эстра составила список на листе пергамента:

– Будет стоить ровно один ранд.

Я выудил из кармана серебряную монету:

– Всего один?

Мастер ремесел говорила об одном медном ранде, однако я не ожидал, что ее расчеты окажутся настолько точными. Впрочем, наверняка она давным-давно назубок выучила цены на инструменты и материалы. Ей бы заниматься финансовыми делами…

Кивнув, Эстра взяла монету:

– Подожди здесь. Сумка потребуется?

Я хотел было отказаться, а затем вспомнил угрозы риши Бариа, да и нести флаконы с чернилами в своем мешке было рискованно. Один разобьется – и прощай, пергамент, прощайте, конспекты и книга Маграба… Я по-прежнему таскал ее с собой в силу привычки и для душевного спокойствия. Нравилось, что она всегда под рукой. Наверное, правильно держать ее при себе, пока нахожусь в Ашраме.

Вернулась Эстра без материалов, зато со сдачей. Сорок семь железных бунов и пятнадцать рандов. Я сгреб монеты со стола и только тогда ответил на ее вопрос:

– Да, если можно. Бечевку понесу в своем мешке, остальное – в сумке. Боюсь, что чернила прольются и запачкают материал, прежде чем я начну с ним работать.

– На все флаконы из Запасников наложена такая формула, что каждый выдержит удар молотком. Придется постараться, чтобы их разбить, да и то расколются не все.

Надо же, и этого я не знал.

– Ашрам продает изделия из стекла?

– Совсем маленькими партиями, – махнула рукой девушка. – Обычно их изготавливают на заказ. Знать устанавливает наше стекло в окна в целях безопасности – оно ведь небьющееся. В королевстве Ратум есть один мириам, который полностью застеклил дом своего сюзерена. Боится, что вломятся головорезы, вынесут все добро и он лишится головы.

Мириамами в провинции называли мелких аристократов, управлявших поместьями господ из высшего света. Они могли себе позволить закупать в Ашраме такие редкости, как холодильные ящики и магические светильники.

– Наше производство – неплохой способ заработать, однако много времени отнимает резка и придание нужной формы. Так, давай-ка я сложу твои вещички.

Эстра снова исчезла в глубинах Запасников.

Вернулась она не скоро – отсутствовала чуть не треть свечи. Конечно, я знал, что времени прошло гораздо меньше, но все равно долго. В одной руке девушка держала холщовую сумку, в другой – узел с полудюжиной мотков бечевки. Положив ношу на стол, она слегка подтолкнула ко мне и то и другое:

– Если нужно будет что-то еще – только скажи.

– Обязательно. Значит, увидимся послезавтра?

Поблагодарив ее, я подхватил сумку с чернилами для наложения формулы, а мотки бечевки сунул в свой мешок.

Эстра замялась, потеребила косичку, отвела взгляд, а потом все-таки посмотрела мне в глаза. На прощание широко улыбнулась и помахала рукой.

Я направился прямиком в свою комнату, на ходу строя планы мести Нихаму. Преподам ему суровый урок, который запомнится надолго, – ведь денег во время праздника Атрайан негодяй потеряет немало.

72

Свидание, скука, встреча с лудильщиком

Обучение – одно, практика – совсем другое. Готов многое рассказать тем, кто об этом не задумывался. Первые мои опыты в ремеслах едва не заставили меня рвать на голове волосы. Да, теорию освоить можно. Практические занятия у нас тоже случались.

И все же я не чувствовал в себе силы воли, позволяющей творить.

Слишком многое нужно принять в расчет. Взять хотя бы бечевки… Те, что использовались для воздушных змеев, существенно отличались от толстых упаковочных веревок, даже от той, которой я затягивал свой мешок.

Бечевки, предназначенные для моего проекта, были совсем тоненькими, сплетенными из серебристых волокон толщиной с волосок. Такой запросто можно пораниться, а уж когда их покрывали толченым стеклом – кожу, сухожилия и кость они резали словно пила.

Особенности эти означали, что наложить на них формулу будет непросто. Слишком мало поверхности для выписывания разборчивых символов.

Впрочем, я заранее знал, с чем столкнусь, потому и не мог должным образом сосредоточиться на принципе Сцепления. Какой смысл подчинять подобную вещь своей воле, если не сможешь нанести нужную надпись?

Еще раз осознав, насколько сложная стоит передо мной задача, я по-новому оценил труд ремесленников, пополнявших Запасники Ашрама необычными изобретениями.

Пришлось признать: сию минуту к проекту приступить невозможно. Я погрузился в размышления. Какие у меня имеются возможности? Искусство ремесел позволяло изменять материал множеством способов, однако были ограничения воздействия на объект, которые от веры никоим образом не зависели, хотя та являлась краеугольным камнем и высших, и малых плетений.

Каждая вещь обладала неотъемлемыми свойствами, которые следовало принимать во внимание.

Мой объект – тонкая, словно лезвие ножа, бечевка – обладал достаточной прочностью и гибкостью. Тем не менее, рискуя ссадить кожу или даже лишиться пальца, ее можно было разорвать голыми руками. Перед ножницами или острым лезвием устоять она тем более не могла. Что же делать?

Во время боя воздушных змеев бечевки перекрещивались и перетирали друг друга; контакт между ними постепенно разрывал волокна, а постоянные рывки змея под потоками ветра довершали работу. В конце концов ваш змей улетал.

Итак, мой план заключался в противодействии бечевки такому перетиранию. Заставить ее приобрести новые свойства усилием воли невозможно – подобному изменению препятствовала сама природа материала. Стало быть, следовало работать, не выходя за рамки ограничений.

Бечевка умела натягиваться, давать слабину, скручиваться и связываться в узлы, что уже немало. И все же конец у нее один – она рвется. Иного не дано. Желать обратного – значит пытаться изменить присущие ей характеристики, а такими возможностями я не располагал. Необходимо найти иной способ…

На занятиях в Мастерской ремесел я узнал, как работают основные факторы движения, и у меня возникла идея. Что, если исключить сам момент трения о бечевку змея противника? Говоря по-простому, перетиранию волокон давали импульс две фазы движения – вперед и назад. Нанесенное на бечевку толченое стекло лишь усиливало этот эффект. Если удастся преобразовать трение в иной процесс, теоретически целостность волокон можно сохранить.

Во всяком случае, так можно дать своему змею лишнее время, которое как раз и требуется для победы.

Я занес ход своих рассуждений на лист пергамента. Оставался вопрос: как нанести формулу, если поверхность бечевки, по сути, сделать это не позволяет? Ладно… В первую очередь доработаю саму теорию, а там что-нибудь да придумается.

Слегка истощившись от умственных усилий, я пришел к пониманию великого секрета, который рано или поздно открывает для себя каждый выдающийся ремесленник: на сытый желудок творить гораздо легче.

Я побросал листы пергамента прямо на пол и двинул в Клинк. Хорошо бы чего-нибудь горяченького! Надо на время отвлечься от бечевок, толченого стекла и планов по отмщению Нихаму.

Иногда переключить внимание просто необходимо.

* * *

Добравшись до столовой, я поискал глазами свободный стол вдали от групп проголодавшихся к ночи учеников. Многие из них бросали на меня быстрые взгляды и тут же отворачивались, стоило посмотреть им в глаза. Некоторые приподняли воротники мантий, прикрыв лицо. Понятно – не хотели, чтобы я слышал, о чем они шушукаются. Наверняка обо мне.

Мысль не принесла удовлетворения, поскольку я так ничего и не расслышал. Если желаю окружить себя определенной аурой, сплетники должны говорить то, что я хочу слышать, а не что попало.

В перезвон подносов и ложек вдруг вплелся резкий птичий свист.

Оглядевшись, я обнаружил Ради, сигналившего из-за почти пустого стола. Рядом, скрестив ноги, сидела Арам, что-то записывая на клочке пергамента. Махнув рукой в ответ, я подошел к друзьям:

– Чем нас сегодня побалуют?

Ради стал мрачнее тучи – словно ребенок, которому вместо десерта подсунули полезные овощи:

– Сладкими бататами, шпинатом со специями, кебабом из козлятины и фаханом.

У меня отвисла челюсть. Вправить приятелю мозги или воспользоваться его страданиями и слопать сразу две порции? Подобную чушь мог нести лишь человек, которому никогда не приходилось голодать.

Впрочем, пища, внушающая отвращение одному едоку, другого заставит истекать слюной, а порой и спасет ему жизнь. Длительные размышления пробудили во мне такой голод, словно я вернулся в воробьиные времена.

– Сейчас вернусь, – хлопнул я его по плечу и, подмигнув Арам, направился к Системе ущелий.

Названа стойка выдачи была удачно, ибо в ее каменной тверди, протянувшейся на сорок шагов, были пробиты длинные – в мой рост – узкие каналы, заполненные разнообразной едой. Первый, к которому я подошел, предлагал темно-оранжевое пюре из сладких бататов с приправами – корицей и коричневым сахаром. От кушанья еще поднимался горячий пар. На краях выставленных в ущелье жестяных поддонов были выведены слова и символы: формулы малых плетений, позволявших пище долго оставаться горячей.

Я нетерпеливо ткнул пальцем в сторону емкости с пюре, и монах, обслуживающий это ущелье, наложил мне порцию с горкой. Сзади снова раздался шепот, и я навострил уши. Ага, понятно…

Говорили о том, что у меня-де полоса неприятностей, что я постоянно привлекаю к себе внимание. Увы, ни слова по делу.

Я прекратил прислушиваться, забрал поднос и прихватил кружку с водой. Вернувшись к столу, словно невзначай сел рядом с Ради. Съем свое, потом заберу то, что оставил приятель. Они с Арам были увлечены разговором.

– …такими темпами к концу года денежки разойдутся без остатка, – вздохнула Арам.

Потянувшись к подносу Ради, она оторвала кусок фахана – тонкой, запеченной на камне лепешки, – сложила его вдвое и макнула в шпинат с пряным соусом.

Я поймал себя на том, что жадно наблюдаю, как она заталкивает фахан в рот. Ради я даже не спрашивал, можно ли доесть его порцию, поскольку никто моему аппетиту уже не удивлялся. Я погрузил ложку в пюре и посмаковал его во рту, не сразу проглотив. Вкусно! Не успев опомниться, уничтожил большую часть порции. Разломил лепешку, чтобы подобрать оставшиеся кусочки козлятины.

Мясо было слегка жестковато, однако за время пребывания в Ашраме я полюбил это блюдо.

Друзья продолжали болтать, не обращая на меня никакого внимания.

– Можно поднять шумиху – ставки возрастут. А потом побиться об заклад, скольким еще мастерам он испортит жизнь до конца года. – Ради сыграл пару грустных нот на мандолине.

Арам пожала плечами и, забрав с тарелки приятеля немного пюре, смешала его с топленым маслом. Набив рот, невнятно забубнила:

– Ты слишком низкого мнения о нашем Ари. Он способен выводить из себя не только риши, но и учеников, а это умение уже граничит с магией. – Она покосилась на меня и расплылась в улыбке.

Я лишь мотнул головой и уткнулся в тарелку. Лучше буду жевать, иначе скажу что-нибудь не то.

– Ну, у меня сейчас особого недостатка в деньгах нет. – Ради небрежно извлек еще несколько нот из инструмента, что у него уже превратилось в привычку. – Не пожалею денег на ставку. Мне любопытно, как далеко Ари зайдет в своих выходках и что мы с этого будем иметь. Наверное, десяток рандов на подобной ставке заработать можно. – Его глаза загорелись.

– Десяток – это минимум, – поддержала его Арам и взяла еще ложку пюре из тарелки приятеля.

Я наконец сдался. Вовсю меня обсуждают, а я ни сном ни духом, что имеется в виду!

– Никто из вас не желает рассказать, о чем вы договариваетесь? Если нет – не угодно ли заткнуться?

Ради снова провел пальцами по струнам, и на этот раз мандолина издала жалобный стон. Впрочем, под жалостью я расслышал что-то вроде насмешки. Да и бог с ним.

– Видишь, какой характер? Господи, Ари, да у тебя, похоже, горящий фитиль в заднице, только ты еще не решил, что с ним делать. Либо вытащи его, либо… Ведь ты взрываешься от любой ерунды! – Ради хлопнул ладонью по столу. – Такое впечатление, что сам подливаешь масла в огонь. Это ненормально и даже опасно! Вдруг кого-нибудь подожжешь – например, самого себя. – Он бросил на меня многозначительный взгляд.

Я с негодованием прищурился, однако счел за лучшее промолчать, иначе лишний раз докажу правоту друга.

– Народ судачит о том, что ты вступил в сражение с риши Брамья на самой верхушке Вороньего гнезда. – Арам подтолкнула меня локотком – мол, скажи, что это не так.

Признаюсь, ее ожидание доставило мне извращенное удовольствие. Я нарочито невозмутимо закинул в рот еще одну ложку пюре. Тщательно прожевал, дав понять, что с ответом торопиться не собираюсь.

Теперь сердито прищурилась Арам, и я торопливо проглотил еду.

– Ну, это недалеко от истины. Никто не говорил, по какой причине мы столкнулись?

– У каждого своя версия, – пожала плечами девушка. – Вроде бы ты пристал к риши с ножом к горлу насчет секретов искусства плетений. Он отказался посвящать тебя в высокие материи, а ты решил ему показать, что владеешь кое-какими приемами. Вызвал Мастера на дуэль. Ну, типа, если ты одержишь верх, значит, он берется тебя обучать. Если проиграешь – тебя вышибут с его курса или запрут в Вороньем гнезде. Это правда?

Я ответил вопросом на вопрос:

– Что еще говорят?

Ради извлек из мандолины пару нот – задумчивых, вопросительных.

– Якобы Воронье гнездо во время вашей битвы закачалось. И мир вокруг него тоже пошатнулся. На землю посыпались камни – часть из них еще валяется вокруг башни, а несколько штук растворились в воздухе. Есть ученики, которые вроде как при этом присутствовали. Пожалуй, в такую версию я готов поверить.

Ради – надо отдать ему должное – на мякине не проведешь… Он испытующе уставился мне в глаза. Истины он не знал, однако и слухи принимать за чистую монету не собирался.

За это я его и любил. Если решить, что я намеревался скормить ему ложь, чтобы укрепить свою репутацию, – то это будет ошибкой. Ради, несмотря на мои приключения, все же в первую очередь видел во мне друга – пусть и баламутного, – и я ценил его отношение.

Так или иначе, я выдержал его взгляд и в подробности вдаваться не стал.

Приятель вздохнул, откинулся на спинку скамейки и сделал неопределенный жест:

– Болтают, что ты применил тайное забытое плетение и из-за этого повредился в уме. – Судя по взгляду, подобную возможность Ради со счетов не сбрасывал. – Вроде бы риши Брамья решил запереть тебя в башне, чтобы ты никому не причинил вреда. Однако ты вступил с ним в битву, а чем все завершилось – никто толком не знает. Однако случилось нечто, заставившее риши передумать и отпустить тебя… во всяком случае, на какое-то время. Теперь он ждет и наблюдает за тобой. – Мандолина тихо тренькнула. Любопытство, опасность…

– Ты собираешься нам рассказать, как все было на самом деле? – спросила Арам, опустошив тарелку Ради.

Я быстро доел свою порцию, запив ее остатками воды.

– В этих слухах очень большая доля истины. Вот только… Судя по вашим лицам, сплетнями о дуэли дело не кончилось? Выкладывайте уж.

Арам опустила глаза и обернулась к Ради за поддержкой.

Тот наконец отложил мандолину, сплел пальцы и опустил на них подбородок:

– Ари, о тебе говорят странные вещи. Якобы ты наполовину человек, наполовину демон. Вспоминают древние истории и приходят к выводу, что ты – потомок Брама, сошедший с небес. Может, и вовсе Брам – в какой-то из своих ипостасей, – решивший вновь пуститься в странствие по нашему миру. Конечно, истории то и дело изменяются, как и песни, – я ведь знаю им цену. Если гуляющая по школе версия обрастет подробностями, люди перестанут понимать, кто ты есть на самом деле. Станут прислушиваться к разным выдумкам. Ты начал опасную игру, дружище.

Ради был прав, только я тогда этого не подозревал и небрежно махнул ложкой. Мне все равно…

– Пусть думают что хотят. Обо мне будут болтать, зато не будут трогать.

Я вернулся мыслями к Нихаму.

– Боюсь, тебя станут избегать, Ари. Разве этого ты хочешь? – Арам положила руку мне на плечо и слегка встряхнула. – Друзей у тебя не так уж и много.

Я сердито взглянул в ее сторону, хотя и признавал: девушка права. Во всем Ашраме было лишь два человека, интересующихся моей жизнью и не отказывающихся от дружбы. Остальные изредка поддерживали ничего не значащие разговоры. И да. Как сказала Арам – меня уже сторонились.

– Ладно… – Я вздохнул и расслабился. – Ладно, ваша правда. Постараюсь, чтобы обо мне не шли лишние слухи. Между прочим, они все же помогли, и вы не можете отрицать очевидного. Нихам, риши Брамья… Да мало ли тех, кто висит у меня на пятках, дожидаясь, когда я оступлюсь и вышибу себе мозги.

Ради щипнул струну мандолины. Верно. Мы согласны. Еще пара нот: сочувствуем…

– Что ж, очко в твою пользу, Ари. – Он ткнул грифом в мою сторону. – Ты, конечно, помалкиваешь, но если хочешь совет, то…

– Не хочу, – с наигранной серьезностью заявил я.

Приятель продолжил, словно не расслышав:

– По-моему, тебе надо на время забыться. Проведи вечер с какой-нибудь девчонкой. – Он поиграл бровями, пытаясь сдержать улыбку. – Или с двумя. Впрочем, начни с малого. Кто тебе может составить компанию прямо сегодня?

Мандолина тренькнула: шутка.

Я уставился на приятеля и невозмутимо ответил:

– Эстра не возражала встретиться со мной послезавтра.

Впрочем, ничего особенного я от этого свидания не ждал. Ну, договорились поболтать о ее родине. Эстра расскажет кое-какие истории. Что еще-то?

Впрочем, я знал, как воспримут новости друзья.

Ради щипнул струну мандолины. Вроде бы бессмысленный аккорд, и все же я уловил в нем замешательство.

– Что? Когда? Эстра? Такая беловолосая девушка, как Эйра? Ого! – Он уткнулся взглядом в стол. Похоже, его мысли сейчас были далеко от нас с Арам.

– Что с ним? – шепотом спросил я девушку, слегка толкнув ее локтем.

– Эйра не поддалась на его очаровательные подходы. Ради написал для нее песню… – Взглянув на друга, Арам грустно улыбнулась.

– И не одну, – пробормотал Ради, подняв вверх два пальца. – Две песни. Лучше них я еще ничего не сочинял. Что же получается? Вы ведь знаете, какое волшебство я творю с помощью музыки и стихов. Ну почему…

– Почему тебе сказали «нет»? Ты об этом? – Колкость я отпускать не собирался, но так уж вышло.

Ради помрачнел и, не дожидаясь моих извинений, перевел разговор на другую тему. Мы с Арам вздохнули спокойнее.

– Слушай, здорово! У тебя появилась девушка, способная отвлечь твои мысли от Нихама, плетений и прочих навязчивых идей, которые обуревают сумасшедших. Что же ты до сих пор сидишь с нами? Беги, отдыхай, приводи в порядок свою голову… – Он вдруг замолчал, но уже через секунду продолжил: – Прочисть мозги как следует! У тебя есть целый день, чтобы придумать кучу комплиментов. Давай-давай!

Ради буквально вытолкал меня из-за стола, и я не нашел ничего лучшего, чем прислушаться к его словам.

Иной раз невредно последовать совету верного друга.

* * *

Ничего удивительного, что из-за предстоящего свидания следующий день я провел словно в тумане. Все гадал, чем оно может закончиться. Слова наставников на занятиях влетали в одно ухо и тут же вылетали в другое, и до шестой свечи я почти ничего не соображал. Ужин пропустил и с одержимостью маньяка вернулся к своему проекту.

Глядел на ровно выложенные бечевки, а видел путаницу и узлы. Должно быть, путаница на самом деле была у меня в голове, однако отделаться от странного ощущения не удавалось.

На миг меня посетило невольное желание бечевки сжечь, флаконы с чернилами выкинуть.

Смысла в моих идеях не было никакого.

Пытаясь успокоиться, я представил себе образ горящей свечи, но успеха не добился. Огонек колебался, словно на сильном ветру. Он разгорался все сильнее и жарче, угрожая окончательно заполнить мой разум оранжевыми и красными всполохами.

Пламя росло и ширилось. Я едва ли не физически чувствовал жар, пытавшийся меня поглотить, довести до исступления, до припадка бешенства, в котором я мог бы разнести к чертям всю комнату.

Я рывком вышел из транса, дыша так, будто пробежал вверх тысячу ступенек до Ашрама. Ради прав: надо отвлечься от мыслей о бечевках и мести.

Я позволил себе переключиться. Интересно, что за истории расскажет мне Эстра? Сказания ее горного народа, страны, где Брама воспринимают совсем не так, как в других королевствах Империи Мутри…

Какие у них герои? Какие легенды? Наверняка о смелых людях, выдержавших тяжкие испытания разнообразными опасностями, живших ради приключений.

Ночь незаметно перешла в утро, а я все размышлял.

* * *

Встретились мы с Эстрой во дворе, под плакучими деревьями. Те стояли ровными рядами, склонив к земле свои крепкие тела и свесив конечности, заросшие красными листьями, больше походившими на длинные пряди ярко-рыжих волос. На фоне снегов Гала и волос Эстры деревья выглядели до невозможности яркими.

Я улыбнулся и еще издали помахал девушке посохом.

Она махнула в ответ, затем неожиданно меня обняла. Я замер, лишившись дара речи.

– Я ведь не заставила тебя пропустить занятия, правда? У меня-то сегодня свободный день.

Я помотал головой. Речь вернулась, а с ней и способность лгать:

– Ага, у меня тоже.

Взявшись за руки, мы пошли в Гал.

Проведя один семестр в Ашраме, каждый ученик, кроме самых немощных, приспосабливался к подъемам и спускам по горной лестнице. Мы постоянно поднимались в башни, по сто раз на дню пересекали просторный двор, а многие регулярно проводили время в городе.

Мы с Эстрой направились в небольшой домик, окрашенный в цвета увядших апельсинов. Теплый оттенок стен так и звал укрыться от холода. Остроконечная крыша была покрыта привычной для Гала синей глиняной черепицей. Над дверью висела вывеска: «Агни-таан» – «Очаг».

Подходящее название…

– Здесь готовят самый лучший бульон и сладкое парное молоко.

Крепко сжав мою руку, Эстра провела меня в двери. Внутри домик выглядел не менее приятно, чем снаружи. Большое просторное помещение позволяло передвигаться без помех и собираться за столом приличными группами. Деревянная отделка стен, прежде напоминавшая цветом фасад домика, выцвела, и сравнить их оттенок я ни с чем не мог.

Мой взгляд сразу упал на очаг, выложенный из черного камня, в котором потрескивал оранжевыми языками огонь.

– Не возражаешь, если сядем поближе к очагу? – предложил я.

Девушка улыбнулась и, снова взяв меня за руку, повела вперед.

Мы нашли места за пустым столом. Странно, но Эстра устроилась не рядом, а напротив. Ради или Арам предпочли бы сесть так, чтобы иметь возможность в случае чего дружески меня подтолкнуть или пихнуть локтем под ребро. Я, в свою очередь, не задержался бы с ответом.

Почти сразу к нам подошла служанка – девушка примерно того же возраста, что и Эстра. Одета как принято в Гале: тяжелая хламида с меховым воротником – ни украшений, ни намека на модный покрой. Теплые, практичные вещи. Волосы стянуты на затылке простой белой лентой.

– Чего желаете?

Моя спутница не задумалась ни на секунду:

– Грушевого сока и яблоко. Сладкое молоко есть? Хорошо бы горячего, как обычно.

Служанка кивнула и перевела взгляд на меня.

Я аппетит еще не нагулял, поэтому меня больше интересовали рассказы Эстры о ее стране и ходившие там легенды. У меня даже пробудилось желание посетить Сатван в перерыве между семестрами, когда некоторые занятия проводились гораздо реже, а другие и вовсе прекращались.

– Мне… э-э-э… какого-нибудь сока. Все равно какого.

Эстра накрыла мою руку ладошкой и слегка ее пожала. Что она хочет сказать? Заткнуться? Или?..

– Ему то же самое, пожалуйста.

Она обратила на меня жалостливый взгляд, будто посмотрела на больного щенка:

– Ари, тебе нужно лучше питаться, сам ведь знаешь.

Ничего подобного я не знал.

– Выглядишь так, словно голодаешь, и от этого бесишься, будто дикая кошка, которая никогда не наедается досыта. Все девочки об этом говорят.

Я сердито на нее взглянул. Что за глупости? Не могу сказать, что я недоедал в бытность воробьем. Разумеется, изысканными блюдами мы не питались, даже когда завелись деньги, но и на пустой желудок спать не ложились. В самом худшем случае бывало ощущение легкого голода, не более.

Ашрам же предлагал такое изобилие пищи, которое мне, по сути, не требовалось, о чем я Эстре и сказал.

– Часто ли ты вспоминаешь, что тебе следует покушать? – слегка раздраженно посмотрела на меня она.

Задумавшись, я провел языком по губам:

– Ну, когда чувствую, что здорово проголодался.

Девушка не сводила с меня глаз:

– Нормальные люди кушают, когда просто проголодаются, а не здорово проголодаются. По-моему, ты вообще на голод смотришь иначе, чем большинство. О чем это говорит?

Подходящего ответа у меня не нашлось, однако следовало признать – Эстра права.

– Конечно, такой стиль тебе в какой-то степени подходит. – Она слегка отодвинулась, продолжая искоса на меня посматривать. – Ты мне напоминаешь зверя – поджарого, голодного, свирепого.

Хм… Оказывается, на мой счет судачат девушки… Интересно, Эстра в курсе слухов, которые ходят обо мне по Ашраму?

– Что обо мне говорят? Ты вроде упомянула каких-то девчонок…

– Хм… А, да… – Она по-прежнему не смотрела мне в глаза. – В тебе есть что-то необычное, и люди обращают на это внимание, во всяком случае, девочки. Да и некоторые мальчики тоже. – Она бросила на меня такой взгляд, что по спине побежали мурашки. – Все дело в твоем характере, в том, как ты выглядишь и что делаешь.

Я не мог сообразить, о чем именно идет речь, и махнул рукой, предлагая продолжить. Решил добиться полной ясности.

– Ты – будто кот. Кошки тоже взъерошивают шерсть, если их разозлить. Рассказывают, что ты поцапался с Нихамом и риши Брамья. А хождение по огню? За твоим испытанием наблюдали многие. Ты ведешь себя не так, как обычный человек.

Я не на шутку расстроился. Всю жизнь прилагал усилия, чтобы меня судили по таланту и способностям, а не по тем обстоятельствам, над которыми я не властен. Слова девушки пробудили воспоминания о воробьиных временах. Хотя нет – даже о детстве, прошедшем под знаком касты отверженных. То есть меня тогда за человека даже и не считали.

– А как следует вести себя нормальному парню, которого то и дело шпыняют? – Я сжал пальцами столешницу, едва не оставив на ней след ногтями. – Чем я должен ответить на пакости щенка, родившегося с серебряной ложкой во рту, или чокнутому риши, которому вздумалось сбрасывать мне на макушку камни? Это еще цветочки. Что ты скажешь о Мастерах, решивших изувечить ученика огнем? Как поступила бы ты?

На нас начали оглядываться посетители.

Говорил я возмущенно, и хотя старался не повышать голос, наш разговор был весьма далек от мурлыканья парня с девушкой. М-да…

Эстра не сводила с меня оценивающего взгляда. Другая на ее месте съежилась бы, глядела с опаской – вдруг я выйду из себя? Она же широко улыбнулась:

– Об этом я и говорю. Посмотри на себя со стороны.

Девушка ткнула пальцем в мою сторону, и я на всякий случай слегка отодвинулся от края стола.

– Просто, знаешь ли, ты…

Она сдвинула брови и задумалась, упершись взглядом в стол. Наконец пришла к какому-то выводу и указала на очаг:

– Вот что ты мне напоминаешь. Черный камень – твои волосы, огонь – твой мозг. Ты переполнен гневом, Ари, словно очаг – пылающими дровами. – Эстра слегка порозовела. – Некоторым девушкам нравятся такие ребята. Конечно, пламя в тебе горит не всегда, однако когда вспыхивает – его жар обжигает тех, кто рядом. Внутренний огонь заставляет тебя совершать странные поступки.

Во рту у меня вдруг пересохло. Что ответить человеку, который прибыл из страны, где не чтят Брама? К счастью, жители Гала придерживались его заповедей, и блюда наши поспели как нельзя кстати.

Служанка поставила на стол соки и пообещала:

– Сию секунду вернусь с горячим молоком и едой.

Эстра молча кивнула; я тоже поблагодарил расторопную девушку.

Между нами воцарилось неловкое молчание, и я решил покончить с разговором ни о чем:

– Расскажи о своем крае. Что представляет собой Сатван?

Она растерянно заморгала и снова уткнулась взглядом в стол. Почему-то побледнела и поникла – словно шарик, из которого выпустили воздух.

– О… Ну, Сатван – это мой дом.

Естественно, я ожидал большего.

– Знаешь тамошние сказания? Допустим, вроде тех, что у нас посвящены Браму. Может, о местных героях?

Эстра пожала плечами, проявив к теме примерно столько же интереса, сколько к просьбе рассказать, какие чувства она испытывает, глядя на тающий снег.

– Есть легенды. Правда, они не слишком увлекательны. Например, рассказывают, что Сатван раньше назывался иначе, только это давным-давно забыто. Старая история, ей миллион лет, тогда сам мир был совсем другим. По земле еще ходили древние боги, а люди жили подле них. Один из богов сошел с ума, и его убили. В те времена магия в нашем мире витала в воздухе, теперь-то все не так. Ну вот, а королевство Сатван носило тогда другое имя. – Эстра сделала небрежный жест рукой, словно пытаясь прекратить надоевший разговор.

– Как же он назывался? И что за древний бог? – Я напряженно наклонился над столом, забыв обо всем, кроме истории, которую вот-вот услышу.

Девушка поджала губы и скривилась, будто съела что-то кислое:

– Не знаю. Говорю же, дело давнее, уже никто ничего не помнит. И с богами то же самое. Я слышала только истории о Наг-лохе. Это такой змей. Он когда-то прополз через горы Сатвана, проделав широченную дорогу. Говорят, теперь там течет река. Впрочем, все равно змея никто не видел. Если он уснул, то может спать несколько сотен лет подряд. Несколько веков назад перед его пещерой вроде оставляли детей – приносили их в жертву, чтобы чудовище не нагрянуло в деревню. – Эстра вздохнула и обвела взглядом зал, словно покрытая пылью времен история ей смертельно наскучила.

Я не находил себе места от разочарования. Стоит ли выспрашивать дальше? Не сменить ли тему?

– Как у тебя дела в школе? Ведь ты уже Кейтар, верно?

Девушка немного оживилась и, выпрямившись, наклонилась ко мне:

– Я уже почти Фалдар. Мой проект в Мастерской ремесел продвигается очень даже неплохо. Наверное, совсем скоро сделаю важный шаг вперед, – возбужденно заговорила Эстра, и в ее серо-голубых глазах вспыхнул огонек.

– Здорово! Я слышал, как трудно получить ранг Фалдара. Не хочу лезть не свое дело, но не расскажешь ли немного о проекте?

Наверняка вопрос я задал удачный – девушка словно проснулась и заерзала на стуле. Запустила руки в волосы, и по ее лицу расплылась самодовольная улыбка:

– Знаешь, всего рассказать тебе не могу. Ученики, выбравшие своей специализацией ремесла, очень ревниво относятся к собственным достижениям. Дело в том, что удачный проект – единственный способ продвинуться, если ты не гениальный Тарик. – В ее голосе зазвучали мечтательные нотки.

В то время я еще не научился распознавать людей с первого взгляда, а уж женщин – тем более, но имя Тарика Эстра произнесла так, что у меня по спине побежали мурашки. Причем непонятно почему. Я потерял интерес к разговору, однако прикинулся, что слушаю свою спутницу развесив уши.

Принесли еду. Эстра продолжала болтать:

– Если коротко, моя идея связана с сохранением тепла. Дело непростое: надо принимать в учет естественные ограничения, свойственные различным материалам, ведь многие из них на подобное воздействие не рассчитаны. Наложишь плетение – нарушишь целостность структуры. Объект деформируется или приобретет извращенные свойства. Тот, кто идет напролом, терпит сокрушительную неудачу. – Она впилась в меня взглядом.

Похоже, пора задать наводящий вопрос. Особого желания продолжать эту тему у меня не было, и все же я выдавил:

– Насколько сокрушительную?

В голос пришлось подпустить нотку волнения и любопытства, и Эстра тут же среагировала:

– Ты не поверишь! Я слышала об одном ученике, который несколько лет назад сделал попытку грубого решения. Устройство просто взорвалось! Лопнуло по швам, и из него выплеснулось пламя. Но это еще не самое худшее.

Нам принесли каре ягненка с йогуртом и острыми специями. Для климата Гала – самое то. Еще на блюде лежал поджаренный хлебец с румяной корочкой. К мясу – лучше не придумаешь, особенно если намазать на него тонкий слой масла. К сокам я остался равнодушен, а вот насчет горячего молока Эстра не ошиблась. В напитке присутствовали нотки корицы, миндаля, ванили и даже немножко красного перца. Отпив из чашки, я совсем согрелся. Правда здорово!

– Так что еще случилось?

Вопросы я задавал машинально, надеясь, что звучат они с неподдельным интересом, хотя внимание мое куда больше привлекал потрескивающий в очаге огонь. Темный камень, в глубинах которого плавали языки пламени, затягивал. Образ огня запылал у меня в мозгу.

Закрыв глаза, я мог полностью воссоздать картину горящего очага и предсказать каждое движение оранжевых всполохов. Чувствовал каждый язычок огня так, словно держал его на руке, видел, как он лижет камень, как желает получить новую пищу. Огонь хотел есть, хотел расти – дровишек в очаге ему было недостаточно.

– Ты меня вообще слушаешь? – Вопрос вырвал меня из транса, и мое сердце забилось чаще.

– Конечно! Даже не представлял себе, что все может быть так, как ты рассказываешь.

Эстра на несколько секунд остановила на мне подозрительный взгляд, однако мой ответ ее явно успокоил.

– Откуда ему было знать, что аппарат продолжит выделять и удерживать тепло даже после взрыва?

– Ну да, – кивнул я, – кто бы мог подумать?

Эстра продолжила рассказ, а я тем временем доел мясо с неожиданным для себя чудовищным аппетитом. Наконец страшилка о взлетевшем на воздух устройстве закончилась. Пожалуй, следовало сделать девушке комплимент хотя бы за то, что уделила мне время, пусть я и не услышал от нее тех историй, на которые рассчитывал.

– Какая ты все-таки умная! Наверняка я не первый тебе об этом говорю, и все же, когда красивая девушка обладает блестящим умом, это настоящая магия.

Я хотел сказать еще что-нибудь подходящее, однако ощутил, как ее ступня коснулась моей лодыжки, нежно ее погладила и поднялась чуть выше. Я поперхнулся, лишившись дара речи, и слова застряли в горле.

– Мне очень приятно… – Теперь она говорила с придыханием, словно вновь рассказывала о Тарике.

Я откашлялся.

– Ну, это же правда. Может, выйдем в город, погуляем?

Не успел я закончить свое предложение, как Эстра уже вскочила.

Я попросил у служанки счет и оставил на столе пять рандов – больше, чем требовалось, ведь мне было известно, какие гроши зарабатывают девушки в подобных местах. Возможно, я еще не совсем осознавал размеры своего скромного состояния, однако всегда мог сказать, кто заслуживает помощи.

На улицу мы вышли держась за руки. Эстра в нашей паре была ведущей, хоть со стороны и не скажешь: шли мы практически в ногу. Правда, она то и дело тянула меня за руку, как возница направляет свою лошадь.

Мы заглядывали в разные уголки города, Эстра болтала, а я, к своему стыду, понимал, что пропускаю ее слова мимо ушей. Иногда мы останавливались у прилавков торговцев, которые предпочли вынести товар на улицу.

Некоторые хитрецы устроили подле лотков импровизированные камельки из серого камня, походившие на вкопанные в землю миниатюрные дымовые трубы. Из них поднимался дым, и проходящие мимо люди останавливались погреть руки и поболтать, на что и рассчитывали торговцы. Как еще заманить к себе покупателей в холодном Гале? Правильно, теплом.

Один из продавцов за длинным деревянным прилавком, заметив нас, помахал рукой. Немолодой, лет пятидесяти. Такому бы сидеть дома с внуками, а не стоять в мороз на улице. Многочисленные слои одежды не позволяли разглядеть его телосложение, однако, судя по изможденному лицу, мужчина был столь же тощ, как и горевшие в его очаге худосочные поленца.

– Безделушки для вашей красавицы, добрый сам! – дернул он себя за тонкий седой ус.

– Какой я тебе сам… Ладно, показывай.

Я двинулся к прилавку, и тут меня потянули за руку. Эстра уже шла дальше, и я последовал за ней.

Навстречу нам ехал фургон с выгнутой крышей, запряженный парой быков. Не фургон, а целый домик… Рога быков были расписаны ярко-красными узорами, с могучих шей свисали бусы всех цветов радуги, точно такие же лежали на головах. По бокам животных хлопали набитые мешки, притороченные толстой плетеной веревкой, способной выдержать вес нескольких взрослых мужчин.

Фургон был зеленым, цвета свежего мха, крыша – желтой, словно спелый подсолнух. На деревянных боковых панелях ослепительно сияли железные и латунные плашки, отполированные так, что отражали даже малую толику света.

Управлял быками сидевший в передней части фургона мужчина. Завидев нас, он приподнял руку, в которой была зажата какая-то штука наподобие маленького конуса.

– Гадиа Лохар. Лохар-лохар! Я – фургонщик, капитан этого судна. Лудильщик, торговец, счетчик денег, купец! Сюда, все сюда! Смотрите, что у меня есть! Покупайте, пока продается! Подходим, не робеем! Чиним горшки и металлические посудины, чиним, правим! Купить, продать, обменять – все, что вам угодно! Давай-давай! Торгуем слухами, продаем безделушки! Товара полно! Чудеса и настоящие сокровища – все в этом фургоне! – Он дунул в трубу, издавшую кристально-чистый звук. – Сувениры, приятные пустяки, игрушки, финтифлюшки! Все, чего душа пожелает!

Старик за прилавком забормотал себе под нос страшные проклятия и попытался вновь привлечь наше внимание, только мне было уже не до его уговоров.

Я не мог отвести глаз от фургонщика. Тот остановил быков прямо посреди улицы, наплевав на прохожих. Будто знал, что может встать, где ему заблагорассудится, – люди все равно обрадуются.

Наглец как в воду смотрел – к его фургону потекла толпа, и Эстра потащила меня вперед. Воспользовалась мной как тараном, чтобы пробиться в первые ряды. Ее прием сработал – люди перед нашей парой расступались.

Заметив нас, лудильщик заулыбался, показав провалы на месте отсутствующих зубов. Хламида его была выкрашена в пронзительно-синий цвет; яркие шарфы и веревки опоясывали его тело в самых неожиданных местах, будто удерживая спадающую одежду – такую же разноцветную, как его фургон.

– Чего желаем, добрый сам?

Я снова отмахнулся:

– Давай обойдемся без любезностей, лудильщик. Хотел просто на тебя взглянуть, если ты не против. Никогда не встречал людей вашего клана.

Лудильщик приподнял брови, напомнившие мне пушистых гусениц.

– Неужели? Печально, дружок. Откуда ты, мальчик?

Я гневно выпрямился; впрочем, под теплой мантией и плащом мужчина не заметил моей горделивой позы.

– Из Кешума. Это в Абхаре.

– А! Знаю, знаю. Да, в тех краях мы появляемся нечасто. Слишком много народа, да и купцов там пропасть. Что нам делать в Кешуме? Люди на улицах вашего города не больно-то любят, когда их начинают расталкивать такие вот ребята. – Он похлопал по загривку одного из своих быков. – Ну, если поглядеть на лудильщика – предел твоих мечтаний, то наслаждайся. Только имей в виду вот что… – Фургонщик поманил меня пальцем.

Мы подошли ближе, и он тихо заговорил, стараясь, чтобы услышал его только я:

– Любой торговец в нашем мире на самом деле продает лишь три вещи: безделушки, сокровища и никому не нужный хлам. – Кивнув на прилавок, у которого я недавно стоял, он добавил: – Задай себе первый вопрос: что в основном лежит на прилавках? А за ним второй: что ты на самом деле ищешь? Людям в основном всучивают то, что им не требуется. Ничего плохого в никчемной блестящей безделушке нет, хотя это не заветное сокровище.

Я улыбнулся и взглянул на двойные дверцы, ведущие внутрь фургона:

– Интересно посмотреть, что ты привез. Безделушки, сокровища или всякий хлам?

Лудильщик округлил глаза и, запрокинув голову, коротко рассмеялся:

– Хороший вопрос, мальчик. Давай посмотрим. Сейчас все выясним.

Он открыл дверцы и залез в фургон, а затем выбрался наружу с небольшим холщовым мешочком.

– Интересно, что требуется такому юноше?

Я бы сказал, однако мне хотелось поглядеть, какой из него продавец. Сумеет ли он выманить у меня деньги?

Лудильщик развязал веревку и достал золотую масляную лампу, которая при ближайшем рассмотрении оказалась вовсе не дешевой поделкой.

– Раздобыл на другом конце Золотого Пути. Говорят, если ее потереть, то древние могущественные силы исполнят твое желание. – Он нахмурился. – Впрочем, эта штука вполне может быть самой обычной лампой. И все же выглядит она хоть куда и, возможно, будет стоить потраченных на нее денег.

Возможно… Наверняка лудильщик считает, что я клюну на приманку. Скорее всего, для него она стоит ровно столько, сколько он желает за нее получить, а для меня ее цена – грош.

Выкладывать свои соображения вслух я не стал.

Лудильщик предложил мне потрогать товар, и я не отказался, продолжая размышлять. Чего я хочу? Хочу стать героем величайшей истории, очутиться в одном ряду с самим Брамом. Найти Ашура. Освоить десять формул, которые должен знать каждый.

На ощупь лампа была холодной. Для нынешней погоды в Гале неудивительно.

Убрав руку, я заявил:

– Лампа мне не требуется, добрый лудильщик. Что у тебя еще есть?

Он порылся в мешке и вытащил амулет из неизвестного мне темно-зеленого камня на кожаном шнурке.

– Смотри, как красиво. Прекрасно подойдет к холодным глазам твоей девушки – ничего, что я так говорю?

Да, продавец из лудильщика и вправду неплохой: быстрый, неглупый, в меру льстивый. Слова его возымели желаемый эффект, вызвав у Эстры легкий румянец.

– Кто заметит великолепие камня, если тот – часть горы? – указал я на возвышающиеся над Ашрамом горные пики. – Твой зеленый амулет ничего не добавит к природной красоте Эстры.

Лудильщик взглянул на меня с легким прищуром. На его лице было написано недовольство, смешанное со сдержанным восхищением:

– А ты за словом в карман не лезешь, мальчик.

Я не смог сдержать самодовольную ухмылку.

– Ну хорошо. Я ведь могу рыться в моих мешках несколько дней подряд, а ты вроде бы не против подождать?

– Вроде бы, – ответил я.

– Тогда скажи мне: что может сделать для тебя бедный лудильщик? Что-нибудь починить? Чем-нибудь поделиться? Сказанием, парочкой историй? Слухами, сплетнями? У меня этого добра целый мешок.

Я криво улыбнулся. Что он может рассказать дельного? Если мне и удастся найти полезные материалы, то только в скриптории.

– Я обучаюсь в Ашраме и знаю места, где можно раздобыть любую историю или легенду. Вряд ли ты сумеешь рассказать мне что-то новое, добрый лудильщик.

Он поджал губы и в задумчивости поскреб подбородок:

– Хм… Стало быть, на мою долю остаются слухи и сплетни… Надеюсь, ты не станешь делать вид, будто тебе неинтересно, если я поведаю нечто стоящее? Джи-а?

– Джи.

– Слышал я недавно одну странную историю от другого лудильщика, а тот врать не станет, помяни мое слово. Мы друг друга не обманываем. Ему эти новости принесла женщина из Колыбели Императора, что ниже по реке. Рассказывала, что кучка знатных господ устроила нечто вроде вечеринки, пригласив на нее пару плетущих, – театральное представление, состязание по борьбе. Все происходило в каком-то фермерском поместье, не в городе. Сам знаешь, законы на юге строго воспрещают всякого рода разгул. Так вот, прошло несколько дней, а от господ этих ни слуху ни духу. Те, кто перед ними выступал, тоже куда-то пропали. Как считаешь, достойна эта история твоего внимания? Очень необычно, что люди сгинули без следа, не находишь? О чем это может говорить? О большой беде, вот что я тебе скажу. Но странности еще впереди. Фермеры, работающие на тех землях, в одно прекрасное утро обнаружили, что дом пылает. То есть они нашли уже не дом, а тлеющие руины, но какая разница? Болтают, что огонь был красным, словно кровь, и дым такой же. В завалах лежали мертвые люди, еще не обратившиеся в пепел, а из их глаз и изо рта лилась кровь. Разве подобное возможно?

Во рту у меня пересохло, и я с трудом прохрипел:

– Что тут странного?

– В ночь вечеринки случилась буря с дождем, – пожал плечами лудильщик. – Сезон муссонов-то закончился совсем недавно, ничего удивительного. Как же дом загорелся во время ливня?

Огонь и красный дым, кровь… А ко всему прочему – буря. Ашура…

Значит, происшествие случилось на другом краю Империи. Добираться туда тяжело и долго – наверное, не меньше месяца. И что я там найду?

Давно остывшие угли да свежевспаханную землю?

Выходит, Ашура продолжают охоту за людьми, но зачем?

– Вижу по твоему лицу, мальчик, что я твои ожидания оправдал. Стоит ли такая замечательная история каких-то денег?

Я машинально сунул руку в карман плаща, хотя мыслями был далеко от лудильщика и его фургона.

Отдав ему три монеты, вспомнил старую присказку:

Пусть не богат я золотом, так расплачусь я оловом…

Лудильщик заулыбался, приняв от меня серебряную монету, а вдобавок медный ранд и железный бун.

– Похоже, историями удастся заработать больше, чем торговлей безделушками. Прибыльное дельце!

Он тряхнул рукой и разжал кулак. Денег на ладони не было – магия, да и только.

– Благодарю тебя, лудильщик. Если услышишь что-то наподобие, найди меня. Я с удовольствием куплю твой рассказ. Хорошо? Меня зовут Ари, и я…

– И ты учишься в Ашраме. Я не глухой, мальчик. Твою просьбу запомню, а твою щедрость – тем более. Не каждый готов платить за новости, да еще такую сумму. В Гал я вернусь через два цикла. Не забудь! Встретимся здесь, поведаю, что узнал во время поездки.

Лудильщик протянул мне руку, и мы обменялись рукопожатием.

– Буду стоять ровно на этом месте.

Я и вправду уже ждал новой встречи.

Прошло несколько лет с моего столкновения с Коли, и вот Ашура объявились вновь.

Мне требовалось выяснить, что они задумали теперь.

73

Пауза. Тихая гавань

– И ты не пустился в погоню? – Элойн наблюдала за мной, опершись на локоть.

– Нет, – покачал головой я. – Не решился. Колыбель Императора настолько далеко от Ашрама, что одна мысль о подобном путешествии привела меня в ужас. Дело не только в расстоянии, а еще и в расходах на поездку. Да и что толку? Разбередить старые раны? Лишний раз напомнить себе о давнем обещании отомстить? Я намерен был сдержать его без всяких напоминаний.

Элойн подобралась ближе, ухватила меня за складку хламиды и потянула к себе. Я послушно наклонился.

– А что предложила бы ты?

Она нахмурилась, и в углах ее рта залегли складки:

– Во-первых, очутись я в тот день в Гале, наверняка попеняла бы тебе на твою удивительную тупость. Как можно было не заметить, что девушка изо всех сил намекает, что ты ей нравишься? С другой стороны, не заревновала бы я? Вдруг сама положила бы глаз на молодого необузданного Ари? – По ее лицу промелькнула и тут же исчезла быстрая улыбка. – Насчет Ашура… Наверняка предложила бы тебе решение, на которое у тебя не хватает духу сейчас, не хватило и тогда.

Я вскинул голову. Что за решение?

– О чем ты говоришь?

– Выбросить все из головы. Ашура, гнев, пожары. Огонь, что в тебе горит, имеет свойство выжигать человека дотла. – Она коснулась кончиками пальцев моей груди и, на несколько секунд задержав руку напротив моего сердца, отняла ее. – Я сказала бы тебе так: осознай, где находишься, воспользуйся открывшимися возможностями. Судя по услышанному, ты даже не осознал, что очутился в месте своей мечты. Душой по-прежнему оставался в той ночи, когда погибла театральная труппа. Твое тело покинуло воробьиную колонию, но не сердце. В глубине души ты желал вновь вернуться в эти два дорогих тебе места, иначе зачем еще пытаться преследовать Ашура?

Элойн была права, однако я не мог или не желал принять ее правоту:

– Поступи я по твоему совету, что мне осталось бы? Кем бы я стал? Ари, свободным человеком? Удовлетворенным жизнью учеником, послушно вставшим в один ряд с остальными? Ну уж нет!

– Почему нет? У тебя появился шанс вновь начать жизнь после того, как ее несколько раз украли. Зачем же растрачивать его впустую? Ты оказался в безопасности, получил возможность проложить дорогу к любой мечте. Ашрам позволил бы тебе разобраться в своих желаниях. – Ее глаза загорелись – того и гляди обожгут осуждением, только дай слабину.

Я ответил ей вымученной улыбкой:

– Прекрасно, что ты веришь в подобные возможности. Желать спокойной жизни я мог сколько угодно, однако все это лишь фантазии. Я не мог забыть и не хотел забывать. Невозможно не оглядываться назад, а если не помнишь, что было вчера, как идти вперед? Впрочем, последуй я твоему предложению, мир точно стал бы лучше.

Я начал было подниматься, но Элойн вновь ухватила меня за плащ и потянула сильнее. Глаза ее продолжали пылать. Хм, а с ней надо быть осторожнее… Смирившись, я остался сидеть.

– Впрочем, какая теперь разница? Свою юношескую глупость ты явно перерос. Ах, если бы мужчины росли не только телом, а еще и душой, и сердцем… Чаще всего случается, что вы взрослеете, внутри же вас по-прежнему сидит ребенок.

Я бросил на нее сердитый взгляд, однако она даже глазом не моргнула.

– Перерос? Судя по легендам, меня вообще больше нет. Я даже не о тех слухах, которые распускал о своей смерти, исчезновении и тому подобном. Некоторые предания повествуют о том, что я умер и прежний Ари в мир уже не вернулся.

Как Эврам…

– Вернулась лишь часть меня, тень – искаженная, испорченная, захваченная недобрыми силами.

Элойн слегка отстранилась, почти незаметно, однако от меня ее движение не укрылось.

– Я тебе не верю, – пробормотала она, хотя огонь в ее глазах утратил прежний жар.

– Ну, ты не первая, кто сомневается в моих словах, – пожал плечами я. – А ведь до сих пор рассказ тебя нисколько не смущал. Во всяком случае, против существования Ашура ты возразить и не подумала. Спокойно выслушала, как они погубили приемную семью маленького мальчика, как пропала без следа подружка моего детства, навещавшая меня в трюме театра…

Элойн небрежно дернула плечом:

– Я ведь знаю о тебе множество историй, однако впервые слышу эту повесть от тебя лично. Очень хочется поверить в самое невероятное.

В ее голосе прозвучали странные нотки, и я задумался: о настоящих причинах доверия к моему рассказу – или, вернее, о нежелании подвергать его сомнению – она умолчала.

Я решил копнуть глубже:

– Многие даже слышать не хотят об Ашура. Тут и суеверие, и страх, и насмешка над детскими сказками. Так почему же ты все-таки до сегодняшнего дня принимала мои слова за чистую монету?

Элойн отодвинулась на край кровати. Похоже, мыслями она была далеко отсюда. Вот только где именно?

– Я знаю, что Ашура существуют. Во всяком случае, больше тех, кто считает их выдумкой. Они реальны… Я предпочла выслушать их историю из твоего прошлого и не обсуждать сплетни, которые ходят о них сейчас.

Ее голос дрогнул; тонкие пальчики машинально перебирали то одеяло, то складки моего плаща.

Я едва пересилил желание спросить, что ей известно. Ведь что-то она явно знает! Вместо этого вздохнул, посматривая на задумчивое лицо собеседницы. Не буду докучать. За прошедшие годы я узнал достаточно, чтобы упорно идти по следу демонов. Охота шла не по задуманному плану, и все же мне удалось выжить и продолжить гнаться за врагом. Даже сейчас…

– Прости, Элойн. Я правда не хотел лезть не в свое дело.

Она вскинула брови и взглянула мне в глаза:

– Неужели?

Слабо улыбнувшись, я поднял руки:

– Всего лишь неосознанное желание, душевный порыв.

Глупец! Быстро придумай другую тему, отвлеки ее!

Смущенно откашлявшись, я вспомнил о недавнем предложении Элойн.

– Похоже, ты знаешь многое, что неизвестно простым смертным. Например, песню о луне. – Я покосился на нее, дав понять, что сгораю от желания наконец ее услышать.

– Ах да, в самом деле, – улыбнулась она. – Что ж, придется спеть.

Я сделал нетерпеливый жест.

– Спою, только не сейчас. Дождемся полной луны. Если уж вообще петь, то лучше в ночь, когда ей доставит удовольствие меня послушать. Пусть она развернется к нам лицом. Так будет правильно.

Я не совсем понял ее мысль, и сразу возник новый вопрос:

– Откуда мне знать, что ты исполнишь мое желание? Ты раз за разом куда-то исчезаешь. Увижу ли я тебя снова, а если увижу – то где и когда? Как же быть?

Она продолжала улыбаться:

– Придется меня поискать. Будешь следовать за мной подобно солнцу, повторяющему путь ночного светила. Обещай, что найдешь!

Дать-то обещание можно, а вот исполнить…

– Но… – промямлил я.

Не дослушав вопрос, Элойн приложила пальчик к моим губам:

– Просто пообещай.

Мрачно кивнув, я пробормотал:

– Клянусь, что буду искать. Буду следовать за тобой, как солнце за луной. Обещаю, что найду.

– Когда найдешь – спою. При следующем полнолунии. А сегодня могу иначе скрасить твой вечер, пока ты не отправился забавлять принцев и политиков.

– Правда?

– Правда.

Она легла и заставила улечься меня. Притянула ближе и подставила плечо под мою голову.

– Теперь молчи и слушай. – Она зажала мне рот и шаловливо улыбнулась.

Я хотел было отплатить ей за подобную вольность, однако не рискнул. С нее ведь станется ответить… Кому нужны непредсказуемые последствия?

Элойн откашлялась и заговорила:

– Это песня о черной птице, встретившей юношу, который лез туда, куда не следует. Юношу, не догадывавшегося, насколько грозен огонь, не соображавшего, что может сгореть в нем вместе с птицей. Хуже того – он мог спалить весь свой маленький мир. Ведь огонь и вправду таит в себе угрозу. Это песня о юноше, гонявшемся за историями и опасными знаниями, не всегда понимающем, кто он и где он. Юноша знал, как добиться своей цели, и не ведал отдыха, не стремился хоть на время укрыться в тихой гавани.

– Похоже, юноша – искатель приключений? – пробубнил я сквозь зажимавшую мне рот женскую ладонь.

Элойн бросила на меня взгляд, способный усмирить самого горячего мужчину.

Я прикусил язык, и женщина прищурилась. Наверняка ощутила мою улыбку.

– Ты не раз говорил во время своего рассказа, да и сегодня постоянно напоминаешь, что умеешь быть умным маленьким засранцем.

– У меня на сердце каждый раз теплеет от подобных комплиментов, и…

Она еще крепче прижала ладошку:

– Повезло тебе, что я изнемогаю от желания дослушать конец твоей повести. Не сегодня, так когда-нибудь. Иначе лежать тебе не с ладонью на губах, а с подушкой на лице. – Нахмуренные брови Элойн говорили о том, что она способна передумать.

Я затих, дав ей понять, что жду продолжения, и она низко и мелодично замурлыкала. Если какие-то звуки нашего мира и могли внести в мою душу успокоение, то голос Элойн точно к ним относился. Напев ее был подобен звону струн, тихо вибрирующих перед тем, как затихнуть после аккорда, или первой ноте, которую извлекает из инструмента менестрель, пытаясь привлечь внимание публики. Не заставить силком, но соблазнить…

Зимней ночью одинокой

Ветер птицу сбил с пути,

В сумраке глухой чащобы

Ей дороги не найти…

Бог навстречу горемыке

Юношу послал в ночи.

Тот огнем сиял нетленным,

Что от Брама получил.

Сложив крылья, села птица

Пред рожденным из огня,

Душу юноши прозрела,

Что огнем была пьяна.

Птица юношу на крыльях

В поднебесье подняла,

В страны призрачных видений

Безвозвратно унесла.

Элойн пела, но я с самого начала перестал следить за ритмом. Для меня имело значение лишь звучание ее голоса, его мягкие переливы. Мои веки словно налились свинцом, однако я изо всех сил сопротивлялся сну.

Она убрала руку с моих губ, рассказывая, как парень следовал по миру за девушкой с волосами цвета воронова крыла. Пела о том, в какую даль они забрались, об опасностях, которым они подвергались в пути. О безумствах, которые, забыв обо всем от страсти, совершал парень. И о несчастье, ждавшем их в конце пути.

Элойн положила ладошку мне на глаза, заставив сомкнуть веки, затем погладила по голове:

– Песня учит, что самый яркий огонь когда-нибудь догорает, Ари. Слушая твою историю, я кое-что поняла.

Я погружался в сон, уже почти не вникая в смысл ее слов.

– Рано или поздно твое пламя мигнет и потускнеет, и мне интересно, что оно высветит, затухая. Почему гаснет твой очаг? – Она прижала руку к моему сердцу. – Знаю: ты устал, и все же отдыхать не время. Почему не подбросишь дров в свой огонь, почему не хочешь, чтобы он разгорелся? Что с тобой произошло, Ари? Где твое стремление к мечте?

Я пытался ответить. Сказать, что я тверд и решителен, как всегда. Что с моим огнем ничего не случилось. И нисколько я не устал.

Элойн тихо мурлыкала, и в этих нежных звуках растворялись мои мысли, исчезало желание спорить.

– Каждый капитан корабля знает, когда поднимать паруса. Знает, когда пора возвращаться к родным берегам. Каждый странник устает и хочет передышки. К чему ты стремишься? Направишь ли сегодня свой корабль к причалу? Позволишь ли мне стать для тебя тихой гаванью? Ты можешь остановиться, можешь передохнуть.

Нет, я не хотел. Или хотел, но противился.

Однако жизнь нечасто принимает в расчет наши решения. Я все глубже погружался в сон.

74

Игра

Ощутив под рукой нечто мягкое и приятное, я издал в полусне удовлетворенный стон. Сжал пальцы, и обман открылся. Пробудился я куда быстрее, чем положено ранним утром. Оказывается, моя рука поглаживала завернутую в одеяло подушку.

Я нахмурился, глядя на пустую половину кровати, где вечером лежала Элойн. Пытался издать грустный вздох, однако он застрял в гортани – как ни крути, я ожидал, что утром певицы в комнате не будет.

Поваляться бы, вспоминая вчерашний вечер… Нет, после того как в Этайнии появились Испорченные, подобных удовольствий я себе позволить не мог. Встав с кровати, не стал тратить время на плетения, разглаживающие помятую одежду. Подхватил посох, закинул на спину мешок, взял футляр с мандолиной и вышел из комнаты.

Заметив мое приближение, хозяин «Золотого льва» прищурился, словно смотрел на полуденное солнце. Я не стал приветствовать его фальшивой улыбкой и лишь слегка усмехнулся. Мелкие нюансы имеют значение.

Трактирщик изобразил недружелюбную гримасу и что-то мрачно забормотал себе под нос.

В желудке у меня заурчало – организм требовал завтрака. Встреча с инфантами подождет.

Я подошел к хозяину заведения, позаботившись стереть с лица насмешливую ухмылку:

– Боюсь, на кухне огонь еще не разводили? Вряд ли голодному постояльцу перепадет хоть кроха еды?

– Постояльцам полагается платить за ночлег. – Трактирщик сменил хмурый взгляд на страдальческий, словно чего-то ждал и никак не мог дождаться.

– Я готов расплатиться.

Уж не знаю, чего он себе надумал, ведь я еще вечером предлагал снять комнату за деньги.

– А вот женщина твоя оказалась не готова.

Я удивленно моргнул и едва не испустил тяжелый вздох, однако вместо этого лишь откашлялся:

– Думал, комната оплачена вперед.

Трактирщик покачал головой, не сводя с меня тяжелого взгляда. Значение его я прекрасно понимал. Наконец позволил себе вздохнуть, облизал губы и вытянул из кармана кошель. Интересно, сколько попросит?

– Итак, комната и завтрак…

– Дорогая комната. – На лице трактирщика заиграла неприятная улыбка.

Разумеется, дорогая, как же иначе…

– Хорошо, так сколько за все?

– Тридцать оловянных битов.

Я чертыхнулся про себя, а хозяи заведения продолжил:

– Это за комнату. За еду – в зависимости от выбора, однако время раннее, и у меня сейчас готовы соленая рыба, хлеб и теплые кабачки с маслом. Так что выбирать-то ты можешь, только не из чего. Значит, еще пять битов.

Казнь за убийство в Этайнии происходила публично. Однако местные власти проявляли неслыханную щедрость, позволяя преступнику самому выбрать между повешением или обезглавливанием.

Что значит свобода выбора – живи и радуйся.

Голову терять я пока не желал, и приступ ярости пришлось подавить. Это стоило мне немалых усилий, учитывая, что трактирщик совсем расплылся в широкой отталкивающей ухмылке.

– Слишком много просишь и за то, и за другое.

– «Золотой лев» – не какая-нибудь занюханная таверна, – пожал плечами здоровяк. – К нам ходят люди, знающие толк в истинных ценностях. В тавернах они разбираются. И платят за качество.

Хм… Истинные ценности деньгами не измеряются. Любой, кто пересчитывает их на монеты, никогда не испытывал утрат, которые не вернешь ни за серебро, ни за золото, никогда не заключал сделок, которые денежного выражения не имеют.

Я выудил пять савонских медных пенсов и выложил их на стойку. Чтоб ты подавился!

– По курсу каждый из них равен семи битам.

– По сегодняшнему курсу – пяти, – огорошил меня трактирщик, не сделав попытки забрать деньги. – Неужто не слышал?

Заметив, что у меня отвисла челюсть, снизошел до объяснения:

– В Савоне сейчас война. Ну, война не война – стычки на границе с Балдейном. Так или иначе, торговые потоки между ними нарушены. Севинтер и Амир с ними тоже сейчас не торгуют.

Я примолк. Стало быть, мир потихоньку катится в бездну. Правительства творят хаос своими руками, словно их подталкивает невидимая сила.

Темная сила. Тени…

Кивнув, я бросил перед ним еще два пенса. Этайнианские деньги в моем кармане все равно подошли к концу, а ломать копья с этим засранцем я не собирался.

– Так пойдет?

Трактирщик хмыкнул, но монеты забрал и вышел в кухню. Вернулся уже через минуту с деревянным подносом и поставил передо мной обещанные блюда: соленую треску, к которой я особо нежных чувств не питал, теплые кабачки с уже подтаявшим кусочком масла и хлеб с приятной золотистой корочкой. Вдобавок мне в тарелку положили ложку мягкого сыра, напоминавшего густой йогурт. Завершить трапезу была призвана кружка с темной жидкостью.

Ел я так, словно устал и проголодался после долгой дороги – то есть как дикий зверь, разве что звери не пользуются столовыми приборами. В треске было больше соли, чем рыбы, однако блюдо спасал лимонный соус. Вкус сыра не слишком соответствовал его аппетитному запаху. Из всего завтрака пристойной едой я счел лишь кабачки и хлеб. Напиток отдавал чем-то горьковатым и непонятным, и мне не особенно понравился его солодовый привкус.

Судя по всему, «Золотой лев» пытался выехать на заработанной годами репутации, не слишком обращая внимание на кухню.

Доев, я вышел не прощаясь и вновь оказался на улицах Дель Солей.

* * *

Ранним утром город солнечного света оправдывал свое название. Золотые лучи просачивались между высокими зданиями из белого кирпича и камня, купая улицы в сиянии сказочной весны.

Народ уже суетился. Торговцы перекрикивались друг с другом, и над городом висел их звонкий, разгонявший насекомых щебет. Куда ни повернись – везде яркие цвета: наряды, овощи, фрукты… Впрочем, мое внимание сосредоточилось на большом белокаменном дворце, затмевающем своим ослепительным оттенком прочие дома.

На каждый из них наложили отпечаток годы и дожди. Кое-где виднелись царапины и желтые пятна от сырости. Ниже, у фундаментов, пятна становились гуще – судя по всему, виной тому были подвыпившие посетители таверн и прочие гуляки.

Дворец же словно впитал в себя краски легких летних облаков и снежных шапок на далеких горах. Ни пылинки, ни изъяна.

Проход к нему был открыт, однако на пути у меня встали четверо столпившихся под аркой ворот стражников.

Не пастыри – одеты совсем иначе. Слава богу, не придется иметь дело с вооруженными религиозными фанатиками.

Все четверо – в черных стеганых одеждах с горизонтальными серебристыми вставками поперек груди. Штаны тоже черные. Шлемов на охранниках не было, а впрочем – вряд ли они требовались. Длинные копья с широкими плоскими наконечниками заставили бы задуматься любого здравомыслящего человека.

Мое же здравомыслие давно было под вопросом, а с годами разум все больше от него отступал. Приближаясь к черной четверке, я улыбнулся, сделал приветливый жест, и стражники одновременно направили копья в мою сторону.

Будучи бывшим лицедеем, я оценил их безупречную слаженность. Замедлив шаг, обхватил обеими руками посох, оперся на него всем весом и ссутулился, хотя с утра чувствовал себя превосходно, разве что ломило поясницу после долгих часов сна. Словом, выглядел я сейчас на несколько десятков лет старше своего возраста, и боль в спине была очень кстати.

Я заковылял вперед, уныло опустив плечи. Безобидный старик, что с такого взять…

Так или иначе, копья охранники не опустили. Дисциплинированные ребята. За ними мелькнул еще человек в ярко-красном, словно цветущий мак, наряде. На плечах – золотые позументы, спускающиеся на грудь и образующие фигуру льва, протянувшего лапу к солнцу. Волосы уложены в модном у знатных господ стиле: длинные, напомаженные и свободно свисающие до плеч.

Сделав несколько шагов в мою сторону, мак остановился, словно одно его присутствие должно было заставить пришельца поспешить прочь:

– Имя, приглашение, причина, по которой эти замечательные алаброзцы не должны поднять тебя на копья?

Его суровый вид не оставлял сомнений: приказ покончить с нежеланным гостем он отдаст не колеблясь. Буду умничать – точно навлеку на себя неприятности.

Хорошо, скажем правду.

Выпрямляться я не стал, хотя дешевый театральный трюк вряд ли обманул мака. Все же гвардейцы пока не склонны видеть в моей персоне угрозу, а внешний вид нередко имеет огромное значение.

– Я – сказитель. Приглашения не имею, да оно сказителям никогда и не требовалось. Если обратишься к своим господам, они наверняка поведают тебе все, что ты желаешь знать. На последний же твой вопрос отвечу так: когда меня последний раз пытались ткнуть копьем, для нападавшего попытка закончилась плохо.

Угрожать я не собирался, однако дал маку увидеть в моих глазах сталь.

Надо отдать ему должное – он невозмутимо продолжил допрос:

– Я попросил тебя назвать свое имя и род занятий. Ты туг на ухо или просто глуп? Предлагаешь доложить о тебе как о Человеке в красном плаще?

Пришлось обратить его внимание на мой посох.

– Я много лет как отказался от своего имени и посвятил себя одному-единственному делу. По нему меня и признают. Не по имени.

Я свернул ткань разума, однако грани с самого дня пересечения границы Этайнии пребывали в плачевном состоянии. Впрочем, так продолжалось уже давно.

Для представления сойдет, для чего-то более серьезного – нет.

– Вент, Эрн!

Я тронул наконечник посоха – когда-то он считался подлинным посохом плетущего, – сплел потоки воздуха и повторил формулу, растянув воздушное кольцо в древний забытый круг огня. С наконечника взметнулось пламя и, превратившись в огненный шар, повисло перед гвардейцами, словно миниатюрное солнце.

Одно из копий дрогнуло – то ли от страха, то ли от желания немедленно проткнуть мне сердце. Скорее всего, и от того, и от другого.

Я стоял будто скала и читал мысли человека в красном, словно открытую книгу, наблюдая, как тот присел, зачарованно глядя на огонь.

Наконец он дернул уголком рта:

– Ах, так ты не просто рассказчик. Ты – сказитель… Понятно. Все же попрошу тебя подождать здесь, а я выясню, какого уровня гостеприимства ты заслуживаешь. Сьета?

Я кивнул, однако пламенный шар не погасил. Пусть охранники не забывают, с кем имеют дело, – на случай, если кто-то из них надумает решить вопрос со мной самостоятельно. Измененное состояние разума заставило меня выпрямиться, и маленькое солнце почти без усилий с моей стороны висело в воздухе. Вроде бы простенький трюк, однако он вдохнул в меня совершенно иные чувства.

Я успокоился, погрузившись в знакомую среду, и ощутил в себе прежний огонь, который приходит с возбуждением, голодом, гневом и страстью. Вспомнил то, что маленький Ари видел в мерцающих оранжевых всполохах. Мои плечи расправились; я гордо стоял перед стражниками, ожидая возвращения человека в красном.

Тот не заставил себя долго ждать. Шел быстро, почти бежал – его кожа блестела от пота. Когда он приблизился, я разглядел текущие по лицу струйки. На этот раз мак подошел ближе и сделал приглашающий жест:

– Прошу следовать за мной, господин. Буду только рад проводить тебя в апартаменты, специально выделенные до самого конца твоего визита.

Судя по его тону, рад он не был. Кстати, о сроке моего пребывания во дворце не прозвучало ни слова.

Я шагнул вперед, не сводя взгляд с копейщиков. Как и большинству людей, присутствие рядом вооруженных стражников внушало мне подозрение и тревогу. Ведь у копий цель одна – пронзать живое тело.

Мы добрались до входа во дворец, и я замедлил шаг, разглядывая тяжелые двойные двери. Покрытие темное, зернистое, что-то среднее между цветом шоколада и сырой земли. Изящная резьба изображала истощенного молодого человека, стоящего посреди группы копейщиков. Вокруг – толпа, с ужасом наблюдающая, как копья вонзаются ему в бок, в спину и в грудь.

Проколотый копьями юноша не падал, и из его глаз текли кровавые слезы. Кстати, кровь, бегущую из ран, резчик не раскрасил – только слезы. И все же молодой человек, судя по рисунку, боль переносил стоически и стоял прямо, вызывая к себе уважение.

Я постарался запомнить эту сцену в мельчайших подробностях.

Мы вошли во дворец. Пол и стены были отделаны белыми плитами и таким же белым камнем, однако внутренние интерьеры меня не слишком заинтересовали.

Мимо нас шли мужчины и женщины, разодетые кто во что горазд. Некоторые из них приостанавливались, бросая взгляды в мою сторону. Я надвинул капюшон, не дав им рассмотреть мое лицо, и испытал удовольствие, возбудив в них любопытство. Чем больше возникнет вопросов, чем сильнее они проникнутся ожиданием – тем лучше. Иной раз любопытство знати служит более надежным щитом, чем металлические доспехи.

Элойн была права насчет этих людей: каждый из них обладал уязвимым самолюбием. Стоит отвергнуть такого человечка, и он пустится во все тяжкие. Знать обожала таинственность и, насколько я знал, играла между собой в странные игры.

Что ж, будем секретничать.

Мой провожатый провел меня вверх по лестнице, сверкающей так, словно в мрамор подмешали стекло. При хорошем освещении некоторые ее участки наводили на мысль об алмазной пыли, припорошившей заснеженное поле. Наконец мне указали на предназначенную для меня комнату.

– Твои покои. От тебя ожидают отклика на любые приглашения, которые последуют от инфантов, лиц духовного звания или уважаемых и высокочтимых гостей дворца. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Я кивнул, не оборачиваясь, и шагнул через порог.

Комната поразила бы воображение любого простолюдина. В ней свободно поместилось бы несколько номеров, подобных тому, что я занимал в «Трех сказаниях». По одной из стен шел ряд окон, представлявших собой настоящие картины, выложенные из мелких кусочков цветного стекла. Подобные витражи изготавливали далеко от Этайнии, аж в Зибрате.

Произведения искусства, занимавшие целую стену, свидетельствовали об ошеломляющем богатстве. Однако осознать это мог лишь человек, имеющий тонкий вкус; другой посчитал бы витражи не более чем симпатичными картинками.

Судя по интерьеру, инфанты были любителями всего иноземного. Может, и меня, чужестранца, здесь примут гостеприимно?

Ковер на полу – тоже из Зибрата. Толстый, мягкий, сотканный знатоками древнего мастерства, которому можно всю жизнь учиться, да так и не выучиться. Центральная часть – сверкающая, красная, словно кровь, прошитая золотой нитью, с изображением льва, протягивающего лапу к маленькому солнцу. По периметру бежит кремовая отделка.

Стульев столько, что ни один нормальный человек не сообразит, что делать с подобным количеством. Может, вечеринку закатить…

Слишком много места, потому и не очень уютно. Словно плащ не по размеру – в плечах велик, толком не запахнешься, да еще и в длинных полах путаешься.

Я подошел к кровати и пристроил свои вещи рядом на полу. Вытянул из мешка книгу, открыл ее наугад: ага, старая, давно знакомая история. Я улыбнулся, вспомнив рассказ о рыжем мальчишке, выросшем в мужчину, которого многие считали демоном. Во-первых, из-за цвета волос, но более всего – из-за прославивших его дел. В конце истории он убивает принца. Как только не называют мальчишку в разных версиях – и королем, и волшебником, и менестрелем, и героем, и злодеем.

Впрочем, многие полагают, что в нем в равной степени уживаются добро и зло, однако наступают дни, когда его клонит в одну из ипостасей. А правду все равно знает лишь он.

До меня вдруг дошло, почему о ней никогда не рассказывает сам герой. Я захлопнул книгу, гадая, как найти нужного мне принца и как его убить, когда разыщу.

А кстати, нужно все же проникнуть в библиотеку, посмотреть, что там есть полезного.

В дверь постучали, и я пошел открывать.

На пороге возник мальчик – на вид не старше пятнадцати. Темные волосы и глаза, бледная кожа – наверняка нечасто бывает на солнце, что для этайнианца довольно странно. Брови тонкие, на лице едва заметный юношеский пушок.

– Господин… э-э-э… лорд… – Запнувшись, он прикусил губу и протянул мне бархатную подушечку цвета спелой сливы с запечатанным конвертом, поверх которого лежали две драгоценные вещицы.

– А! Наконец-то! – Я забрал побрякушки, но письмо открывать не стал. – Боюсь, ты не скажешь, кто тебя прислал и зачем.

Мальчик глянул на подушечку, затем на меня и тонко улыбнулся.

– Желаю тебе хорошего дня, – пробормотал он и попятился из комнаты.

Я хотел было крепко выругаться, однако сдержался. Если мальчика послал кто-то из знатных господ, каждое мое слово станет им известно, а потом разойдется и дальше по дворцу.

Желаешь, чтобы твоя тайна стала известна всему миру, – шепни ее на ухо одному из придворных. Никто и нигде не сплетничает больше, чем сплетничают во дворце.

Закрыв дверь, я положил письмо на низкую полочку. Первая драгоценность при ближайшем рассмотрении оказалась брошью из полированной меди золотисто-красного оттенка. Круглая, вроде солнца, напоминающего вышивку на ковре, однако с изысканной гравировкой. Золотое солнце пронзает серебряное копье. На обратной стороне иголка, чтобы прикрепить к одежде.

Вторая финтифлюшка – булавка – была выполнена в форме незнакомого мне цветка. Семь лепестков, каждый обведен золотым ободком; множество мелких кроваво-красных камней. Похоже, рубины. Стебелек цветка изогнут, словно хвост змеи, а на нем – семь острых выступов. Ага, шипы.

Что значит каждый из подарков – непонятно. Взяв с полки конверт, я вскрыл его и достал письмо.

Человеку в красном

Видела тебя всего несколько минут назад, а кажется – прошло столетие. Я заинтригована. Жду. Приходи.

Леди Селена

Я уставился на листок, перечитал сообщение, затем снова взглянул на брошь.

Вот, значит, как…

Прицепил ее между концами воротника, пропустив завязки капюшона под иглой. Булавку с красным цветком приколол прямо напротив сердца.

Похоже, я прибыл во дворец в разгар Игры семей, которая проводится в знатных обществах. Время для тайн и завоевания благосклонности, время для заговоров и тех слухов, о которых лучше молчать. Никогда не участвовал в подобных забавах, знал о них крайне немного, однако учусь я быстро.

Я вышел из комнаты, намереваясь пуститься на поиски пригласившей меня леди.

Играть так играть.

75

Человек в красном

Юноша, доставивший письмо, стоял как вкопанный за дверью моей комнаты.

– Значит, ты меня отведешь? – помахал я конвертом.

– Сюда, мой… э-э-э… – Его слова вновь повисли в воздухе – парнишка явно ждал, когда же я представлюсь по всей форме.

Что ж, если знатные господа желают знать обо мне больше, пусть спросят сами, и нечего подсылать ребенка.

Я промолчал и двинулся за мальчишкой на этаж выше. По пути с удовольствием провел рукой по гладкой деревянной поверхности перил.

Мальчик остановился у двери, напоминавшей мою собственную, и сделал жест обеими руками:

– Прошу… – Еще одна пауза. Он ждал, устремив на меня хитрый взгляд, более подходящий человеку на три-четыре десятка лет старше.

Я помедлил, в свою очередь рассматривая мальчишку.

Бледная кожа, непринужденность, с которой он пытался выведать обо мне хоть что-то, гладкая речь, улыбка… Вот, значит, какие дети рождаются в стенах дворцов… Собаку съел на придворной политике и интригах, а настоящей жизни знать не знает.

В глубине души я ему сочувствовал. Идти по дороге, которую наметили для тебя другие, и не ведать ничего более. Инструмент, не человек.

Впрочем, я слегка хватил через край. Пусть цель в его жизни определили придворные, все же мальчик был личностью, имевшей собственные желания, и наверняка мечтал, что когда-нибудь они сбудутся. Увы, его устремления угнетены весом желаний дворцовой знати, и подобный вес мог подавить их навсегда.

О чем можно мечтать, на что надеяться, когда живешь не своей жизнью? Личность некоторых людей формируется слишком рано, и потому они не получают шанса стать теми, в кого могли бы вырасти. Даже не знают, что такой шанс был.

За счет подобных явлений человечество нищает духом. Беднеет сам мир.

– Как тебя зовут, мальчик?

Он моргнул. Я чувствовал, как скрипят его мозги, пытаясь родить ответ на вопрос, который ему вряд ли когда-нибудь задавали.

– М-маркос.

Я сделал движение вперед, и мальчишка отшатнулся, удивленно округлив глаза. Его дыхание участилось. Не мальчик, а дикий зверь, имеющий лишь два выбора: бежать или сражаться. Боец из него явно никчемный. Да и кому он тут сумеет противостоять?

Любой придворный за малейшую оговорку его убьет и не задумается. Либо изобьет до полусмерти. По настроению.

Я понизил голос, так что мальчишке пришлось навострить уши:

– Не волнуйся. – Я пригнулся, чтобы не смотреть на него сверху. – Тебе нечего бояться, Маркос. Я вовсе не хотел тебя напугать.

После моих слов в нем что-то переменилось. Он снова моргнул, и в его взгляде засветились свойственные подросткам гнев и упрямство:

– Кто сказал, что я тебя боюсь?

– Да, конечно. Извини. – Я положил руку ему на плечо, и на сей раз Маркос не отпрянул. – Я здесь ничего не знаю и порядком устал сидеть в комнате. Как тут можно поразвлечься?

Он нахмурился и опустил глаза, обдумывая ответ.

– Ну, некоторые гости увлекаются верховой ездой, другие сражаются на шуточных дуэлях. Можно пострелять из лука, а еще здесь устраивают маскарады и…

Я легонько тряхнул его за плечо:

– Меня не интересует, чем занимает свободное время знать, Маркос. Как развлекаетесь ты и твои друзья?

Наверняка тут есть и другие ребята, выросшие при дворе. Про друзей я спросил не просто так: парню следует осознать – он не одинок. По той же причине я раз за разом называл его по имени – пусть вспомнит, что он не просто мальчик на побегушках, бессловесный инструмент удовлетворения воли своего господина.

Маркос задумался, сдвинув брови.

– Иной раз мы пытаемся улизнуть, как только выдастся свободная минутка. Бьемся на деревянных мечах. Воображаем, что мы – настоящие калабери. Бывает, играем в догонялки.

Я улыбнулся. Время идет, мир меняется, а дети всегда одинаковы – их привлекают те же игры, что и нас.

– Тебе поручили сопровождать меня, пока леди не сочтет, что получила от нашей встречи все, чего желала?

Маркос кивнул.

– Тогда представь себе на минутку, что она уже завершилась, и пусть это будет нашим маленьким секретом. Вероятно, нам с ней предстоит долгий разговор, а ты тем временем поиграешь с приятелями. Наверняка ты на своей службе слышал многое, о чем приходиться молчать, и мы с тобой сумеем сохранить уговор в тайне, сьета?

Он просиял и на сей раз ответил бесхитростно:

– Сьета!

Достав ключ, отпер дверь и возвестил в щелочку:

– Леди, Человек в красном прибыл по твоему приглашению!

Дожидаться, когда подам голос я, он не стал и сорвался с места – только пятки сверкнули. Наверняка в стенах дворца подобные выходки не поощрялись.

Куда деваться – ребенок. А для детей неподобающее поведение – самое естественное.

Вздохнув, я принял горделивую позу и толкнул дверь наконечником посоха.

Леди Селена ждала меня на стуле с высокой спинкой – как и положено встречающим гостей высокородным дамам. Стул был неудобным, без подлокотников, из чего я сделал вывод, что сценка – всего лишь элемент игры.

Чудесно… Неужто и мне придется вести беседу, сидя на таком же?

С лица женщины хороший художник с удовольствием написал бы портрет. Высокие острые скулы, тонкие брови и красные губы, которым не требовалась помада. Глаза – золотисто-карие, способные менять оттенок в зависимости от освещения. Волосы распущены, небрежно падают на плечи густыми локонами – наверняка постарался умелый цирюльник.

– А ты долго не тянул…

Голос мягкий и выразительный, как и глаза, хотя меда в нем немного поменьше. Если с чем-то сравнивать, то в нем была соль, которая издалека сойдет за сахар.

Дверь я притворил деликатно, дав тишине возможность повиснуть в покоях леди. Пусть подождет. Подошел на расстояние вытянутого посоха.

– Ты звала – я пришел. Уж не мне судить, насколько быстро.

Капюшон я не откинул, взял паузу, гадая о причинах приглашения.

Леди Селена улыбнулась.

Хм… Улыбка неискренняя. Вроде бы скромная – и в то же время коварная. Такое у меня сложилось первое впечатление. Что заставило ее меня позвать? Явно не мимолетная прихоть или легкое любопытство. Пока мне не удалось догадаться, что у дамы на уме. Попробуем пойти напролом:

– Боюсь, спрашивать о причинах приглашения несколько неуместно, леди Селена?

Она красиво выгнула спину, чему немало помог корсет, таившийся под платьем нежного желтого оттенка.

– Разве леди требуются причины? – Фальшивая улыбка стала шире, пусть и легла на лицо немного криво. Ее глаза заиграли, а ямочки на щеках добавили очарования.

Эта женщина привыкла добиваться своего – титулом, властью, а порой манерами – и явно знала, как пользоваться и тем, и другим, и третьим.

– Ах, – вздохнул я и приложил руку к сердцу, задев булавку с алым цветком. – Полагаю, мое самолюбие не слишком пострадает, если ты всего лишь желала удовлетворить любопытство. Могу ли я теперь тебя покинуть, леди Селена?

Она надула губки и поднялась со стула:

– Не устраивай представление. Подойди ко мне – хочу взглянуть на тебя поближе. Я еще ничего не решила.

– О чем ты? – поинтересовался я, не тронувшись с места.

Леди щелкнула языком и подошла сама. Ее платье пришло в движение, и я рассмотрел длинный разрез на боку под черными оборками. Для удобства верховой езды? Нет, скорее подобные детали туалета призваны произвести впечатление на мужчин. С шеи красавицы спускалась золотая цепочка. Вероятно, на ней висел кулон, скрывающийся в глубоком вырезе.

– Ты так пристально смотришь… Что привлекло твое внимание? – Невинности в ее улыбке не было ни капли.

– Всегда находятся подробности, способные привлечь внимание человека, занимающегося моим ремеслом. Таково наше восприятие. Мои глаза не умеют долго задерживаться на одной точке, если только не вижу нечто совершенно особенное.

– Находишь ли ты нечто особенное во мне? – Мед в ее тоне куда-то пропал. Коварные слова, коварная улыбка, грозящая рассыпаться острыми осколками. Ответишь неправильно – порежешься.

Права Элойн… Придворная знать – порода хрупкая, а хрупкие вещи имеют обыкновение ранить того, кто их разобьет.

– Особенное замечаешь где угодно – надо лишь иметь острое зрение.

Леди Селена сделала шажок вперед. Кошка, выслеживающая мышь. Похоже, роль мыши здесь играю я.

– Какое зрение у тебя, Человек в красном? – шепнула она, приблизившись еще на шаг.

Я пожал плечами, убедившись, что капюшон остался на месте.

Леди Селена подступила ближе; ее пальчик прошелся по броши с изображением солнца, затем по моей груди и остановился на булавке с красным цветком.

– Знаешь, как играют в Игру семей? – спросила она, легонько пощелкивая ногтем по лепесткам цветка.

В глубине души мне страстно хотелось отбросить ее руку, однако подобный поступок вряд ли сделал бы честь мудрецу. Я задержал ладонь на кисти леди, а потом запечатлел на ней поцелуй. Таков придворный этикет; подобных жестов наверняка ждут, и беды они уж точно не предвещают.

– Надеюсь, ты убедишься, что я – способный ученик.

– Хм… – Она подцепила мой капюшон и откинула его назад. – Хорошо сказано, однако ответа на вопрос я не услышала. Моим просьбам подчиняется почти каждый мужчина.

Почти каждый мужчина… В ее фразе прозвучали сразу два весьма недвусмысленных намека.

– Я – далеко не каждый. – Пожалуй, последнее время подобные заявления приходилось делать куда чаще, чем хотелось. – Боюсь тебя разочаровать, леди Селена. Вероятно, мне все же следует уйти, если твое любопытство удовлетворено?

Я постарался придать словам вопросительную интонацию – вдруг она воспримет их как знак пренебрежительного отношения?

– Я была бы крайне расстроена твоим уходом.

Я перевел эзопов язык на обычный: «Тем самым ты нанесешь мне личное оскорбление. Ни от одного гостя дворца такой грубости не потерплю».

– Кстати, насчет удовлетворения: я все еще ничего не решила, Человек в красном. Впрочем, взглянув на тебя в коридорах дворца, уже поняла, чего можно ожидать, потому и послала письмо.

Последняя реплика леди Селены дала возможность направить беседу в нужное русло:

– Ах да… – Я тронул присланную мне брошь. – Раз уж пошел такой разговор, соблаговоли считать, что в Игре я далеко не столь умел, как ты. Не попросить ли тебя стать наставницей?

Леди Селена подошла почти вплотную – так что ее грудь едва не коснулась моей. Впрочем, для подобного касания многим женщинам пришлось бы подойти куда ближе.

– Если попросишь, я могла бы научить тебя многому. Знаешь, что это такое? – спросила она, снова тронув драгоценный цветок, который я приколол напротив сердца.

Я покачал головой.

– Это Венеция, кровавый цветок. Говорят, первый его бутон распустился после того, как наш покровитель и властелин отдал свою жизнь, лишь бы осветить нам дорогу в небо. Потому он и красен, словно пролитая кровь.

Я нахмурился, задумавшись о том, что возможности познания неисчерпаемы. Новая история, которой мне слышать еще не доводилось.

– Ты сумрачен, – прервала мои размышления леди Селена. – Тебе это не идет.

Ответить я не успел – она прижала пальчики к моим губам и подняла их углы, насильно изобразив улыбку:

– Вот так тебе куда лучше.

Я невольно вскинул руку и мягко взял ее за кисть. Угрозы во мне ей видеть не следует.

– Подобное прикосновение, леди Селена, предполагает гораздо более близкое знакомство. – Говорил я спокойно, хотя в другое время и в другом месте мой тон был бы ледяным.

Она задержала палец у меня на щеке:

– Есть средство исправить это упущение…

Тихий шепот красавицы обволакивал, пробудив во мне чувство, которое я немедленно подавил. Я отвел ее руку от своего лица. Глаза дамы вспыхнули от негодования – видимо, я дал маху.

– Ты начала рассказывать о цветке? – заговорил я нежно, словно сказочный принц.

– Подобного себе не позволяет даже мой супруг.

– Прекрасно, что я – не он.

Она выдернула руку и огладила платье.

– Итак, цветок… – Голос леди сказал о том, что предыдущая сценка на время забыта. Ее мне еще припомнят, когда я буду менее всего к этому готов. – Слышал ли ты о Яхире, сыне божьем, отпрыске его света?

Имя было смутно знакомо, хотя ни в одной из историй я его точно не встречал.

– Боюсь, что нет. Наслышан о Солюсе, добрая леди, а более мне почти ничего не ведомо. Я ведь здесь чужак и лишь учусь местным обычаям в меру слабых сил.

Ее тон потеплел:

– Во всяком случае, ты желаешь учиться.

То ли она обращалась ко мне, то ли размышляла. Так или иначе, я кивнул, сочтя за лучшее промолчать.

– Яхир, сын самого себя, родился от смертной женщины. Солюс встретил ее лишь раз и благословил своим прикосновением. Женщина, набожная и добрая душа, родила сына, плоть от плоти Солюса, и нарекла его Яхиром.

– Вроде бы имя не этайнианское?

– Нет, – покачала головой леди Селена. – Имя это древнее, появилось оно еще до того, как Солюс сошел на землю, встретил Антуана и нарек его Принцем солнечного света. Наша страна тогда еще не имела названия, а в мире почти не было границ.

– Ты прекрасно осведомлена в истории, моя добрая леди.

– Уже «моя»? Пожалуй, мне следует продолжать в том же духе. – Она задумчиво постучала пальчиком по губам. – Как я сказала, Яхир родился в простой семье и вырос в мужчину, который много странствовал и изучил немало премудростей. Сумел совершить семь чудес – семь магических свершений, менявших лицо мира. Он называл себя божьим сыном – сыном самого себя. Речи его считались опасной ересью.

Хм, похоже, я знаю, чем завершилась история Яхира. Ну да ладно, дослушаем до конца.

– Его казнили: связали руки, чтобы не сбежал, и пронзили копьями. Только кровь из его ран не потекла, – покачала головой леди Селена, – а полилась изо рта и из глаз. Ушел он из жизни, не издав ни стона.

Я кивнул и уже собрался ее поблагодарить за рассказ, однако дама продолжила:

– Через девять дней Яхир поднялся из могилы. Говорят, что нашел он тех, кто убил его, явил им свою божественную суть и просил покаяться, обратиться вновь к пути Солюса и Яхира, сына самого себя. Убийцы отказались, и полилась из них кровь точно так же, как из самого казненного. И умерли они той же смертью, что и Яхир.

– Спасибо за историю, леди Селена. И все же не пойму – при чем тут цветок? – спросил я, тронув брошь.

– Сядь, и я объясню, – махнула она рукой на стул.

Я подчинился. В конце концов, не самая невыполнимая просьба. А вот что последует дальше?

Прекрасная дама вдруг села ко мне на колени в манере, которую сочли бы не слишком деликатной, учитывая, что мы с ней были едва знакомы.

– Итак, цветок… – Она вновь погладила булавку. – Цветок – символ крови Яхира, крови бога, символ самопожертвования.

До меня наконец дошло, почему леди Селене пришло в голову меня пригласить. Похоже, я поступил опрометчиво.

– Так-так… Значит, цветок, как в старых историях, говорит о том, что молодой и глупый мужчина должен принести себя в жертву? – Я улыбнулся, задав загадку: дразню или вправду интересуюсь?

Она улыбнулась в ответ, но лучше бы я не видел ее улыбки.

– Мог бы говорить, однако мы теперь не язычники. Все эти верования давно покрылись пылью времен, да и церковь не даст нам свернуть с пути Солюса.

Я промолчал, и леди Селена решила, что ее просят продолжить:

– Красный цвет в нашем случае – символ любви. Нас любит Господь, а мы любим других людей.

У меня слегка отвисла челюсть:

– Теперь я еще больше сомневаюсь, что мое присутствие в твоих покоях уместно, добрая леди.

Я попытался выкрутиться со стула, однако леди Селена придавила меня своим весом, дав понять, что пока не закончила.

Потрясающе…

– Речь не о великой любви, – вздохнула она и провела пальцем по моей щеке, – а о той, которая длится одну ночь, один вечер, одно утро. О мимолетной и сладкой.

– Тогда тем более…

Я тихо заворчал, когда леди вонзила свои коготки мне в плечо. Одежда не помогла – следы останутся.

В дверь постучали, и створка тут же распахнулась настежь. Все случилось так быстро, что женщина не успела спрыгнуть с моих колен.

Остановившийся на пороге мужчина был одет в те же цвета, что и леди Селена, – бледно-желтый с черными оборками. Наряд на фигуре незнакомца сидел великолепно. Достаточно молод – возможно, лишь на полтора десятка лет старше меня. Худощав, чернобород, коротко подстрижен. Мускулист, пусть и не как человек, занимающийся тяжелым трудом. Лицо каменное…

Переведя взгляд с леди Селены на меня, он посуровел еще больше.

Пепел и вымя Брама… Знаю я такие истории. Можно поиграть в угадайку, кто стоит на пороге. Хотя что тут гадать.

– Жена моя… – Всего одно слово, а вспороло оно тишину не хуже остро заточенного ножа. – Вижу, ты уже развлекаешь гостей, хоть мы и дня здесь еще не пробыли. Ты весьма усердна.

Разумеется, речь шла обо мне, однако в мою сторону вельможа не взглянул, зато с супруги глаз не сводил.

Если та и встревожилась, то ничем беспокойства не выдала.

– Муж мой… – В ее тоне яда не было ни капли, в отличие от худощавого господина. – Скажи, как ее зовут?

Лорд поднял бровь, однако ответить не соизволил.

– Уже запамятовал или даже не спросил? Прекрасно… А сколько ей лет? Молода ли она, милый?

Леди Селена слезла с моих колен и, приблизившись к супругу, благоразумно встала чуть поодаль.

– Думаешь, что я?.. – процедил он, даже не пытаясь закончить вопрос.

Леди одарила мужа такой улыбкой, что его гримаса сразу показалась тусклой и скучной. Подобные улыбки пронзают не хуже кинжала.

– Не думаю. Знаю. У тебя над воротником след от горячего поцелуя, милый. Она дерзкая… Ей не пришло в голову, что этак можно навредить здоровью высокородного лорда? О, дорогой… – Леди Селена прижала ладошку ко рту и притворно вздохнула. – Верно ли я помню, что за подобные проступки полагается пятьдесят ударов плетью? А ведь могут и на кол посадить да оставить там вертеться на радость зевакам.

Лорд неожиданно густо покраснел.

– Ей только лишь двадцать. Зовут Элиндрой. Она тут прислуживает – нет, я не позаботился спросить, где и у кого. Мимолетное увлечение – у меня иначе и не бывает. Вот о тебе такого не скажешь. – Он бросил на леди гневный взгляд.

Похоже, подобные разговоры они заводили далеко не первый раз. Мне просто не повезло – попал в самый разгар очередной супружеской бури. Лучший выход – скрыться отсюда как можно быстрее, пусть для побега придется вышибить головой одно из огромных окон.

– Мои интрижки не менее скоротечны, милый. Этот молодец в игре еще и часа не провел. Было скучно, однако поразвлечься я толком не успела. – Говорила леди Селена резко, упершись сжатыми кулачками в бедра.

Впрочем, ее супруг не обратил на жену ни малейшего внимания. Его взгляд задержался на мне. Даже не на мне – на красном цветке.

– Стало быть, сидя на коленях у незнакомца, ты никакого удовольствия не получила?

Как жаль, что у меня нет плаща-невидимки… А раз так – следует сказать правду. Нужно признаться в своем невежестве.

– Лорд, леди… Я ведь только-только прибыл во дворец и, пусть вы не сочтете это важным доводом, едва вступил в вашу Игру. Ничего не замышлял, не сознавал, что происходит.

Хоть мои слова и не были до конца правдивы, однако в них содержалась немалая доля истины.

Лорд все пялился на мою грудь, и я начал бочком продвигаться к двери.

– Да-да, понимаю. – Кажется, брошь раскалилась от его взгляда. – Красный цветок… Любопытный выбор, жена. Если я правильно помню, последний наш цвет был белым.

Я сделал мысленную заметку – пригодится на будущее. Смысл цветов в игре мне был неизвестен, однако следует разобраться, что каждый из них значит при приглашении, если хочу сохранить голову на плечах.

– Человек в красном подобен Арайо, разве не так? Что в этом случае может быть лучше красного цветка?

Леди Селена проводила меня рассеянным взглядом и вновь переключилась на мужа.

Имя, которое она произнесла, стукнуло меня, словно камнем по макушке. Конечно, в ее речи проскальзывал местный акцент, да и буквы в имени были лишние, и все же имя это я раньше слышал и знал.

– Как ты сказала? – Вопрос сорвался с моих губ непроизвольно.

Леди обернулась было, на миг замерла и вновь воззрилась на супруга.

– Не сейчас, Человек в красном. Мы с мужем должны поговорить, потом разберемся с тобой.

Я кивнул. Меня выпроваживают – и прекрасно. Подходя к двери, я чувствовал на спине тяжелый взгляд лорда.

Добравшись до своей комнаты, обрушился в кровать и тут же подскочил: в дверь снова постучались. Пробормотав себе под нос затейливое проклятие, открыл защелку.

Маркос… Снова с подушечкой на дрожащих руках. Новое письмо, новая булавка. На этот раз обошлось без броши.

– Что случилось? Почему трясешься?

Мальчишка молчал. Угол рта припух – вроде бы даже разбит. Под левым глазом наливается синяк.

– Кто тебя избил?

Маркос по-прежнему не говорил ни слова.

Я едва не сгреб его за грудки, однако сдержался: грубостью только навредишь.

– Я не сержусь, Маркос, а если и сержусь – точно не на тебя. Скажи, кто тебя обидел?

Он прищурился, словно я невольно передал ему свой гнев. Впрочем, злость из его глаз почти сразу пропала, а взамен появилась едва ли не стариковская усталость.

– Не все умеют хранить секреты, Человек в красном. И не все воспринимают игру как развлечение. – Мальчик протянул мне подушечку. – Тебе письмо и булавка.

Его руки снова затряслись.

Я вздохнул и принял послание. На булавке – тот же самый цветок, только черный. Чернее тени.

– Спасибо, что доставил, Маркос.

– Не благодари. Ты еще не знаешь, что это значит.

Объяснять он не стал, развернулся и побрел прочь.

Бросив булавку на кровать, я вскрыл конверт.

Человек в красном!

Добро пожаловать в Игру.

Лорд Эмерис Умбразио,

супруг леди Селены

P. S. Пусть сердце твое будет сокрыто так же надежно, как тень в ночи.

И эти люди говорят, что я склонен к театральным сценам… Уронив письмо, я взял булавку и покрутил ее в руках. Красный цветок – признание в любви или приглашение к страстной интрижке. Что же означает цветок черный?

76

Наши маски

Подремал я несколько часов, не больше, и, проснувшись, чувствовал себя так, будто не засыпал вовсе. В дверь снова постучали – на этот раз очень деликатно.

Я поднялся с кровати, на всякий случай прихватив посох: первый, перенасыщенный событиями день во дворце кое-чему научил. Открыв дверь, встретился со взглядом человека в маске.

Похоже, масочка-то из перламутра – во всяком случае, судя по цвету. Края ее окаймляла золотая полоса, а из одного угла вроде как прорывались языки огня. Черты незнакомца были почти полностью скрыты, однако кое-что я разглядел: кожа мягкая и свежая – видимо, моему посетителю едва перевалило за двадцать.

Незнакомец был худощав, подтянут и одет совершенно не в том стиле, какого ожидаешь от гостей подобного дворца. Обычные черные бриджи для верховой езды, к которым отчего-то не липла пыль, и такого же качества ослепительно белая рубаха. Одежда удобная, без всяких украшений, чистая и свежая, будто совсем новая, хотя надевать ее незнакомцу наверняка приходилось нередко, судя по предназначению.

Человек, стоявший по ту сторону двери, явно обладал куда бóльшим состоянием, чем сотня мелких вельмож, плетущих интриги при дворе инфантов, а значит – несложно догадаться, кто ко мне пожаловал.

Я заговорил, тщательно подбирая слова:

– Добрый день. Или уже вечер?

Подобная форма обращения позволяла избежать необходимости называть гостя по все равно неизвестному мне имени или титулу. Так или иначе, меньше шансов допустить роковую ошибку.

Незнакомец лениво и непринужденно улыбнулся:

– Как раз посередине. Позволишь пройти?

Речь свободная, хотя и с легкой ноткой неуверенности – видно, гость мой не привык испрашивать разрешения.

Стало быть, его титул настолько высок, что о необходимости кому-то кланяться он просто не задумается.

Я кивнул, распахнул дверь и сделал гостеприимный жест.

Незнакомец сразу прошел к столику в углу, у кровати, и с интересом взглянул на выложенные на столешнице драгоценные безделушки.

Накинув защелку, я замер в ожидании.

Первым делом гость взял булавку с красным цветком и, покрутив в руках, обронил:

– Итак, твое пребывание во дворце началось с дел амурных, сказитель?

Я приподнял брови. Наверняка незнакомец услышал о моем прибытии и ремесле задолго до других обитателей дворца. Явно важная персона, а таковых здесь не столь много.

– Удивился? Не стоит.

Он положил булавку и нахмурился, посмотрев на ее сестру с черным цветком. Брать не стал, лишь подтолкнул указательным пальцем:

– Ты здесь всего несколько часов и уже собрал такую пару? Хм, это о чем-то говорит. На самом деле – о двух вещах. А именно о том, с кем тебе уже довелось встретиться. Позволь угадать: с леди Селеной и ее супругом, лордом Умбразио?

Не похоже было, что мой гость говорит наугад.

– Точно, – коротко признал я.

– А она действует быстрее, чем я ожидал. Уж не знаю, к худу это или к добру. Леди Селена уж очень осмелела – во всяком случае, что касается отношений с гостями. – Он искоса взглянул на меня из-под маски. – Получила ли она от тебя то, чего желала?

– По первым ощущениям – нет, – пожал плечами я. – Хотя, прислушавшись к ее разговору с супругом, я в этом уже не уверен. Видимо, моя скромная персона требовалась лишь для маленькой постановки, а заодно послужила шпилькой в адрес лорда Умбразио.

Гость хмыкнул, словно примерно такого ответа и ждал:

– Вполне в духе этой парочки. Однако между вами что-то произошло, коли ты получил подобный знак внимания. – Он снова коснулся булавки с черным цветком.

Не спросить ли его, что означает послание от Умбразио? Или прикинуться, что знаком с правилами Игры?

Незнакомец наконец взял булавку в руки и развернул ее цветком ко мне:

– Красный цветок, особенно от дамы, подобной леди Селене, означает приглашение к флирту. Подобные интрижки порой имеют для мужчины дурные последствия. Говорят, наша добрая леди ненасытна. Рад, что ей не удалось добиться своего до нашей с тобой встречи, сказитель.

Напрашивался вопрос: а ему-то что от меня нужно?

– Черный же, знак нешуточной вражды, может стать предвестником серьезной неприятности – смотря от кого пришла булавка. Отправителю нанесена обида, за которую он намерен отплатить. Черная ненависть – отсюда и цвет символа. – Он постучал по булавке. – Считай ее обещанием мести. Мне неприятно об этом говорить, однако мщение далеко не всегда укладывается в рамки закона. Лорд Эмерис весьма вспыльчив.

Я и дня не провел во дворце, а уже нажил себе высокородного врага. Похоже, из всех проклятий, которые, как говорили, нависли над моей головой, ненависть вельмож – самое сильное.

Весело, черт возьми…

– Впрочем, ты наверняка и сам все это знаешь, сказитель. Я просто чешу язык об Игре, поскольку у меня на уме первый ход. Мы в самом дебюте партии, хотя для тебя она, похоже, началась несколько часов назад. Будь осторожен.

– Разумеется. Раз уж мы об этом заговорили, полагаю, от тебя не последует подобного зловещего знака?

По лицу незнакомца пробежала и исчезла кривая улыбка.

– Белый цветок, инкрустированный жемчугом, – символ нейтральный. Может означать неподдельный интерес и искреннее любопытство, но уж точно не такого рода развлечения, до которых леди Селена большая охотница. Разговор, обмен знаниями, обсуждение интересующих обе стороны возвышенных замыслов – суть самое обычное приглашение познакомиться. Занятный знак – роза цвета сапфира. Обычно он говорит об услуге, которую тебе готовы оказать. Если такую розу присылают второй раз – стало быть, просят вернуть должок. На самом деле это один из основных элементов Игры. Услуга за услугу. Подобным образом мелкие вельможи стремятся повысить свое положение при дворе.

Ага, мелкие вельможи. Запомним.

– Желтые с цитрином – предложение обсудить какое-то дело. Вполне обычный знак, и цель у него примерно та же, что у сапфировой розы. Продвижение в придворных чинах, умножение состояния. А вот розовая роза – это нечто особенное, друг мой. Тут уже речь о тайне.

Распространяться насчет последнего символа он не стал: тайна – она и есть тайна.

– А вот медных брошек с изображением солнца я не видывал давненько.

Я навострил уши, ожидая пояснений.

– Золото, серебро, медь, бронза, дерево… Первое – призыв, от которого отказываться нельзя. Подобные знаки поступают с самого верха – от семей королевской крови. Серебряные украшения отправляют тем, кто выше вас по рождению, прилагая к ним цветок, говорящий о том, какой именно встречи вы желаете. Медь посылают равному. Бронзу – тем, чье положение ниже вашего. Золотые украшения у себя оставлять нельзя; когда получишь такой знак, не забудь впоследствии его вернуть.

Когда получу… Вот, значит, о чем речь?

– Разумеется, мой принц. А что насчет деревянного солнца?

Он обернулся и склонил голову к плечу – точь-в-точь как собака, услышавшая новый для себя звук.

– Не думал, что ты меня раскусил. Не представляешь, как часто люди не видят, кто скрывается за маской, если не знают меня лично. Деревянное солнце – атрибут понтифика и его окружения. Вещь простая и вполне земная, напоминающая об Антуане. Символизирует она связь духовенства с обычными людьми. Расскажи, каким образом ты меня вычислил?

– По одежде. По манере речи.

Расскажешь больше – значит нарушишь завесу таинственности, а ее лучше оставить, дабы дать собеседнику пищу для размышлений. Пусть дополнит историю на свое усмотрение, и она наверняка обрастет подробностями не менее интересными, чем сама истина.

Иногда это к лучшему и уж точно играет на руку твоей репутации.

– Ты неглуп. Предпочитаю водить компанию с людьми мудрыми, а не с теми возбужденными лордами и леди, что ныне наводнили мой замок. – Он слегка, почти незаметно склонил голову. – Я – принц Атейн.

– А я – сказитель.

Мой поклон был куда более глубоким. Разглядывая гостя, я не обнаруживал в нем ни одной из примет, которые искал. Невозмутим, уравновешен, не выказывает ни единого признака странностей, свойственных Испорченным. Многие короли нашего мира подпорчены настолько, что их видно насквозь. Этайния пока сопротивлялась тьме, однако убийство инфанта и борьба за власть кое о чем говорили. Попали ли принцы под власть тени? Не зря ведь некоторые из них потихоньку заговаривают о войне…

Какой же из принцев обращен?

Кого из них я должен убить?

Этого я не знал и все же надеялся выяснить истину, хотя ни одной догадки у меня не было.

– А ведь под маской всегда кроется человек. Интересно, какой? – Принц Атейн настойчиво меня рассматривал.

Теперь уже я удивленно склонил голову к плечу. Соблаговолит он объясниться?

– Человек – не только титул, однако многие из нас за титулом теряют себя. – Он снял маску.

Его внешность оправдала мои ожидания. Нежное лицо, мягкие черты. Мужчина сказал бы – симпатичен, женщина – прекрасен. Волосы и глаза у принца были темными, как и у многих этайнианцев, а вот кожа – бледно-золотистой. Солнечные лучи на нее наверняка падали нечасто. Подстрижен коротко, на лоб падает пара непослушных прядей.

– Титул принца – невидимая личина, и я ношу ее целый день, а вот эта, – покачал он на руке перламутровую маску, – позволяет мне стать человеком, которым я на самом деле являюсь. – Он вновь скрыл лицо и направился к двери. – Я хотел с тобой встретиться и понять, стоит ли уделить тебе внимание. Ты меня не разочаровал. Жду от тебя занятных развлечений – не только как от сказителя, но и как от участника Игры. Интересно, в какие переделки тебе суждено попасть… – Он повременил у порога, опершись о косяк. – Полагаю, вскоре ты получишь еще приглашения. При дворе уже идут слухи, а наших придворных хлебом не корми, дай посплетничать.

Он растворился в темноте коридора, не позаботившись закрыть за собой дверь.

Я медленно перевел взгляд на черную розу.

Обещание мести… Не первое, которое мне довелось получить за долгие годы. Придется лорду Умбразио занять место в конце очереди. Перед ним стояли враги, уже заточившие свое оружие, ждущие возможности со мной встретиться.

Сообщив слуге, где меня искать, если кому-то придет в голову воспользоваться шансом со мной расправиться, я спросил у него дорогу к библиотеке.

* * *

В библиотечном зале было темно, разве что из окон падали бледные лучи луны, освещавшие многочисленные стеллажи.

Пробыв там некоторое время, я не нашел того, что мне требовалось, однако упорствовал в своем намерении. Шагал вдоль книжных полок, проводя пальцем по корешкам кожаных переплетов. Смотрел во все глаза – не попадется ли книга, в которой я обнаружу не сказку и не генеалогические исследования, а настоящую историю.

Наконец один из томов привлек мое внимание, и я остановился.

Потоньше, чем соседние книги, и явно зачитан. Название давно выцвело или стерлось от касаний сотен рук. Удивительно, как держался переплет, пошедший длинными узловатыми складками, пружинившими под моим пальцем. Уголки страниц замусолены – листали их годами, часто и усердно.

Ученые и люди, одержимые поиском истории, обычно касаются книги деликатно и не перечитывают ее раз за разом. Похоже, внутри что-то действительно ценное, достойное многократного прочтения.

История…

Я улыбнулся, словно через много лет наконец встретил старого друга, и раскрыл книгу, как делали до меня многочисленные читатели.

Тюканти де Нуэвеллос…

Перевода на язык торговцев не было. Просмотрев содержание книги, я не заметил ни одного примечания, которое позволило бы понять, о чем тут речь. Этайнианский язык…

Я вздохнул и захлопнул томик, издавший мягкий звук – будто кто-то ударил ладонью по мешку с мукой.

Далеко между рядами стеллажей появился желтый отблеск. Точно не бледный лунный луч. И не свеча, создающая вокруг своего фитилька призрачный тусклый кружок. Больше похоже на солнце в зените. Свет приближался, становился ярче.

Я зажмурился, пытаясь настроить зрение, и внимательно прислушался к доносящимся до меня звукам.

Шаги… Тихие, размеренные, осторожные. Кто бы ни держал в руке неизвестное мне устройство, двигался он почти неслышно. Почти.

– Знакомая обложка. В детстве я наслаждался этой книгой, – вздохнул приблизившийся ко мне человек.

Я наконец приспособился к яркому свету, и розовые круги перестали плавать под моими сомкнутыми веками. Открыв глаза, взглянул на пришельца.

Длинный плащ, прикрывавший ноги до середины икр, поблескивая золотом, притягивал к себе каждый луч света. На груди вышит красный лев, протягивающий лапу к красному же солнцу, сапоги – цвета глины, перемешанной с ржавчиной.

Еще один принц? Лев и солнце – герб королевской семьи.

Незнакомец, подобно Атейну, был в маске, походившей на переплетение серебристого плюща, словно бы случайно заслонившего большую часть лица. Хм, похоже, и вправду серебро, да и одежда уснащена вставками из драгоценных металлов.

– Позволишь? – протянул он руку к томику.

Я всмотрелся в сияющий кристаллический шар на его левой ладони. Идеально ровная сфера, непонятно откуда берущая свет, в отличие от светильников, изготовленных плетущими, яркостью своей действительно напоминала солнце.

Незнакомец, встретив мой взгляд, поднял шар над головой:

– Согласен, для ночи свет слишком резкий, и все же я наслаждаюсь этим маленьким чудом. Его называют пожирателем солнца. Кстати, устройство из ваших краев, верно? Старое изделие плетущих, которое порой встречается на Золотом Пути. С годами его усовершенствовали. Вот яркость убавлять я до сих пор не научился. – Губы незнакомца скривились в грустной улыбке.

Я вцепился в посох с такой силой, что едва не сломал ноготь, и передал мужчине книгу, с трудом подавив искушение коснуться пожирателя солнца.

Незнакомец заметил мой невольный жест.

– Если желаешь, можешь его рассмотреть поближе.

Он вложил сферу мне в руку, и я от неожиданности едва не отпрянул.

Шар спокойно лежал на моей ладони – не горячий, не холодный. Я и не ждал, что он будет раскален, однако подобных устройств не видел давным-давно, да и отвык от успокоения, которое приносит огонь, пусть и ненастоящий.

Мой огонь стал ручным: теперь он помогал делать трюки и давать представления. Впрочем, недавно, когда Элойн грозила опасность, прошлое вдруг вернулось. На нас набросились пастыри – пришлось проявить перед ними давно забытые способности.

Пожиратель солнца вел себя спокойно, и я сложил ткань разума. Нет, о плетениях речь не шла: мне хотелось вызвать из памяти одно воспоминание.

Посох, выскользнув из ладони, ударился о край книжной полки. Моя свободная рука медленно прошла по окружности сияющей сферы, и та потускнела, словно я устроил затмение солнца.

Незнакомец – второй принц? – восхищенно вздохнул:

– О, это настоящее чудо, сказитель. Как тебе удалось?..

– Пожиратели солнца накапливают в себе солнечный свет, в отличие от старых светильников плетущих, и могут управляться касанием. Здесь есть особые символы, вырезанные…

Я замолчал, осознав, как глубоко погрузился в свою забытую историю, а человек в маске наблюдал за мной с неослабевающим интересом. Похоже, он и впрямь умел лишь включать и выключать пожирателя солнца, не более.

– Нет, прости. – Я покачал головой. – Фокус совсем несложный. Просто проводишь ладонью в определенном направлении, чтобы приглушить свет, а затем – в противоположном, и яркость восстановится. Если ее регулировать, пожиратели солнца живут дольше.

Незнакомец кивнул и жестом предложил поставить шар на пол.

Умеет отдавать приказы мановением руки и ожидает, что они будут выполнены без промедления. Незнакомец явно знает, кто я такой. Если не догадался сам по моему облику, значит, ему подсказал принц Атейн. Выходит, хотя бы с одним из братьев он поддерживает отношения.

– Как тебя зовут? Ты ведь инфант?

Принц снова криво улыбнулся, и его маска едва не съехала.

– Атейн сказал, что ты чрезвычайно сообразителен. Впрочем, полагаю, меня выдала одежда?

Я кивнул:

– Верно. Еще ты прекрасно ориентируешься в неосвещенной библиотеке. Узнал книгу с первого взгляда, вспомнил, что любил ее в детстве. Стало быть, знаком с этим местом. К тому же пожиратель солнца…

– А при чем тут он?

– Это дорогое устройство.

– Насколько дорогое? – нахмурился принц.

– Настолько, чтобы цена, которую за нее уплатишь, отложилась в памяти – если, конечно, не обладаешь королевским состоянием, чтобы тратиться на подобные вещицы. Ну, или, по крайней мере, кошелем принца.

Мой собеседник наконец улыбнулся:

– А ведь верно! Я действительно никогда не считал горсть золота потрясающей воображение суммой и спокойно трачу деньги на подобные безделушки. – Он ткнул шар ногой. – Тут ведь вот еще что: кошель золота покажется настоящим богатством любому, кроме человека, у которого презренного металла в избытке. Кстати, за пожиратель солнца можно уплатить и серебром, если сторгуешься с продавцом, а серебряная монета не настолько уж впечатляющая цена за такую вещицу.

Я поджал губы, но мысли свои при себе сохранить не сумел:

– Полагаешь, каждый второй готов спокойно потратить подобную сумму?

Мой вопрос застал принца врасплох, и он предпочел сменить тему – по-видимому, ответа не знал. Побарабанив пальцами по обложке книги, произнес:

– Сказания о Девятерых… Сперва я думал, что она ничем не отличается от других детских книжек. Чудесное, увлекательное повествование.

Он примолк, однако в воздухе повисла недосказанность.

– Но?

– Но с годами до меня стали доходить рассказы с самых далеких окраин королевства об ужасных вещах, которые, по всем признакам, творили Девятеро.

– Ашура…

Слово само собой сорвалось с моих губ, и принц медленно поднял взгляд от обложки:

– Как ты сказал? – Поморщившись, он снова задумчиво взглянул в книгу. – Никогда не слышал этого названия.

– В наших краях ходят истории о девяти чудовищах – точнее, демонах, и там их знают как Ашура.

– А! У нас – как Девятерых, Нуэвеллос. Это слово и значит «девять». – Принц щелкнул по обложке со стертым названием и повторил: – Сказания о Девятерых.

Выходит, я напал на нужную мне книгу. Во всяком случае, она могла содержать хотя бы несколько ценных строк.

– Забавно… В Этайнии этих демонов еще называли «Наушура». Похоже, в наших историях есть нечто общее. – Он хмыкнул, быстро перелистнув несколько страниц. – Наушура стали для меня ночным кошмаром с тех пор, как мне исполнилось десять. Каждый раз, когда отец получал известия о необъяснимых страшных событиях, происходивших в далеких уголках мира, меня охватывал ужас. Впрочем, слава Солюсу, подобные случаи были редки.

Принц положил руку на грудь, коснувшись красного солнца над сердцем, затем обхватил себя за горло.

Я его жест повторять не стал, хотя здравый смысл подсказывал, что от меня его ожидали. Однако мне было не до ритуалов. Я едва не протянул руку за книжкой, но вовремя сообразил, что подобная попытка вызовет высочайший гнев.

Знатные господа не слишком любят подобную бесцеремонность, хотя сами проявляют ее на каждом шагу.

– Я рассчитывал дать здесь несколько представлений для тебя и твоих братьев, а еще надеялся покопаться в вашей семейной библиотеке.

Принц обвел широким жестом книжные стеллажи:

– Ни в чем себе не отказывай.

– Спасибо тебе, принц… – почтительно склонил голову я.

– Принц Артенио. Если продолжишь бродить по дворцу, рано или поздно встретишь остальных братьев, сказитель.

Он захлопнул книгу и подошел к полке, с которой я ее извлек.

– А… не припомнишь, есть ли в этих сказаниях что-нибудь особенно примечательное?

– Боюсь, что нет, – покачал головой принц и вернул мне томик. – Впрочем, почитай сам – возможно, ты найдешь ответ на свой вопрос.

– Неловко признаваться в собственном невежестве, однако я не слишком хорошо читаю на этайнианском. Ознакомиться же с историями хочется. Переложить бы их на язык торговцев – если на то будет твое разрешение.

– Я распоряжусь, чтобы завтра к тебе прислали человека, который поможет сделать перевод.

– Ты очень добр.

– Скорее тут нужно говорить не о доброте, а об услуге, сказитель, – небрежно отмахнулся принц и сунул руку в карман.

Разумеется, оттуда появилась булавка с синим, как вечернее небо, цветком. Сапфир…

– Итак, услуга оказана, и она потребует ответного одолжения. Подумаю, за чем я смогу к тебе обратиться. Я наслышан о твоей истории. Хорошо, что ты поселился во дворце, пусть и на короткое время. Надеюсь, сможешь недурно нас позабавить. – Он опустил булавку на обложку книги. – Добро пожаловать в Игру, хоть ее начало и выдалось для тебя крайне неудачным, насколько мне известно. Если хочешь задержаться в нашем доме и удовлетворить свои желания – позаботься о подходящей маске. Спокойной ночи.

Принц Артенио оставил меня между стеллажами с книгой в руках, булавкой на обложке и пожирателем солнца у ног.

Напрямую он существование Ашура не признал, однако дал понять, что опасается о них даже думать.

Хм… Испорченного подобная тема не взволновала бы нисколько. Уловка? Похоже, семена болезненной подозрительности начинали давать всходы в саду моего разума, и я решительно отмел тревожные мысли. Пока удалось увидеть лишь двух принцев. Следует познакомиться со всей семейкой, прежде чем делать выводы.

Сунув книгу под мышку, я опустил булавку в карман. Не стоит выставлять ее на всеобщее обозрение. Подобрав посох, уже сделал шаг к выходу, и тут внезапно дунувший в спину легкий ветерок зашуршал моим плащом и пробежал холодком по коже.

Пару часов назад, когда я перешагнул порог библиотеки, окна точно были закрыты, и я их не открывал.

Потянув носом, почуял знакомый запах. Не ощущал его уже много лет, и он всколыхнул во мне воспоминания о поющих песках и движущихся дюнах. Было это далеко от Этайнии. Сколько воды с тех пор утекло…

Пахло сосновыми иголками, лавандой, апельсиновой коркой и веществом наподобие острого мускуса.

Я помнил этот аромат, однако люди, пользовавшиеся им, жили на другом краю света. Там, где остался мой дом, если в нашем мире еще было место, которое я мог бы назвать домом.

Облизав пересохшие губы, я не стал оборачиваться – вдруг стоящий сзади человек примет движение за угрозу?

– Далековато ты ушел от дома…

– Как и ты, львенок.

Не голос, а песчаная взвесь – хриплый, грубый, сухой. Сказываются прожитые годы.

– Азрим, ты?

Я продолжал стоять к нему спиной.

– Кто же еще мог тебя разыскать, львенок?

Во рту у меня пересохло окончательно, однако я выдавил вопрос, который возник, едва в библиотеке появился знакомый запах:

– Так ты сегодня исполняешь роль Рашина? За кем охотишься?

Хотя… можно было не спрашивать.

– Один из инфантов уже убит. Не ты ли послужил орудием? Теперь пришел за вторым?

– Ай-яй-яй, что с тобой случилось? Ты так медлителен, так вял… Куда делся прежний лев?

Я выдохнул, соображая, успею ли развернуться достаточно быстро, чтобы нанести ему удар посохом по голове.

– Льва больше нет. Умер давным-давно. Разве ты не слышал мою историю?

– Я изучал ее, Ари. Все еще вижу тень человека, который нас покинул, не расплатившись с долгом, не выполнив обещаний. Полагаешь, можно пренебречь волей короля и безнаказанно уйти? От Рашина тебе не скрыться тем более.

Ах вот оно что…

– Значит, ты прибыл не по душу инфантов? Твоя цель – я?

– Хм… Я долго шел по твоему следу. Обращал внимание на любые слухи, проверял каждую небылицу, которые ты щедро разбросал на своем пути, гадал, каковы твое новое лицо, новое имя. Ты многому научился, львенок, однако повторяешь старые ошибки.

О своих промахах я знал и без него.

– Ты о пастырях… Все же о моих подвигах пошли разговоры.

– Це-це-це… Ловкач, колдующий с огнем, – это одно, Ари. А маг, выдыхающий пламя и заслуживший за свои трюки прозвище дьявола, – уже другое. Я в жизни видел лишь одного человека, который умеет проделывать подобные трюки. Правда, новостей о твоих фокусах не появлялось давненько. Интересно, почему?

О, так мы сгораем от любопытства…

– Ты разве не слышал, Азрим? Я уже не тот человек, каким был когда-то. Древнее искусство не применял много лет, хотя недавно… – Я умолк, подыскивая слова, и не нашел ни одного, кроме тех, что крутились на языке. – Да, это случилось. Там была одна женщина… У меня не оставалось выбора. Пришлось кое-что вспомнить. – Я пожал плечами.

– Все те же ошибки, львенок. Це-це-це…

Укоризна, звучавшая в его голосе, резала слух. Азрим словно втыкал в мой череп рыболовные крючки, тянул, разрывая живую плоть, и вытягивал наружу воспоминания. Мои пальцы сомкнулись на рукояти палки, в которой я на миг вновь почувствовал настоящий посох плетущего.

– От старых привычек сложно избавиться. Так кто же тебя послал? Карум? Нет, вряд ли. Он давно выбросил бы меня из головы. – Уж не лорд ли Умбразио решил исполнить свою угрозу? И снова нет – Азрим обронил, что идет по моему следу давно. – Или ты действуешь от собственного имени?

– Посмотри мне в глаза, тогда и обсудим, алм?

Шумно выдохнув, я кивнул и обернулся.

Мой старый знакомый, как и любой Рашин, выполняющий миссию, был облачен в цвета глубокой ночи – темно-синие, переходящие в черный. Невозможно понять, где заканчивается один оттенок и начинается другой. Что в сумерках, что при лунном свете, что в самый глухой полночный час подобное облачение делало своего владельца невидимым. Я разглядел лишь его зрачки в узкой прорези маски.

– Выглядишь неплохо, судя по морщинкам вокруг глаз, – больше-то я ничего не вижу. Могу лишь сказать, что их больше не стало. – Подкрепить остроту улыбкой мне не удалось.

– А ты напуган, Ари… Неужели не помнишь, чему я тебя учил, львенок?

– Помню и все же напуган. Лишь сумасшедший не станет опасаться Рашина. Возможно, я глуп, однако не настолько.

– Истории говорят другое, Ари.

На этот раз я улыбнулся, хоть и криво:

– Истории рассказывают лишь то, что в них вкладывает сочинитель. Сам ведь говоришь – изучал их. – Следующие слова дались мне непросто: – А если изучал, то знаешь, что бывает с людьми, пытающимися меня убить.

Азрим выхватил кинжал столь быстрым и плавным движением, что я при всем желании не сумел бы с ним сравниться. Собственно, самого движения я даже не разглядел, а клинок уже сверкнул в слабом свете пожирателя солнца.

– Смотри мне в глаза, львенок.

Я подчинился.

И вновь что-то блеснуло – теперь под его маской. Слеза?

– Сделав то, что следует, я не испытаю удовольствия, детеныш.

– Так не делай… – Я поднял руку, надеясь его образумить и успокоить.

– Куда деваться? Ты нарушил араф – такое не прощается.

Я кивнул. Разум отказывался смириться с предстоящей смертью, и все же я сознавал, что попытка покончить со мной состоится обязательно. Азрим не отступится. Не сможет.

– Мне доводилось нарушать обеты много раз, и ты накажешь меня далеко не за худшее мое клятвопреступление.

Наши взгляды скрестились, и он вдруг моргнул:

– Как мало от тебя осталось, Ари…

Я промолчал.

– Значит, ты теперь всего лишь сказитель?

– Когда приходится, а приходится часто. Однако я не отказался от поисков, Азрим. Своего дела не брошу. Ты знаешь, кого я ищу. – Мой посох чуть скрипнул. Наверняка костяшки пальцев, сжимающих рукоять, побелели от напряжения. – А если ты попытаешься меня остановить… – Мой голос вдруг окреп, словно в груди вновь забушевало давно забытое пламя.

– Тогда ты меня убьешь, детеныш?

– Хуже. Я кое-что вспомню. А с Ари, вспомнившим былое, тебе сражаться не захочется. Ты увидишь учившегося у тебя мальчишку. Он не забыл твои уроки, хоть сейчас они и ушли в дальние уголки памяти. Этого мальчишку ты боялся. Не заставляй меня вызывать его из прошлого.

Азрим опустил кинжал:

– Я научил тебя скрывать свою сущность, когда приходится совершать поступки, к которым не лежит душа. Наверное, учил слишком хорошо. Не увидел сегодня перед собой того мальчишку – он спрятался под маской, а вот теперь на миг проявил себя. Если тебе удастся вызвать его из небытия, пусть он меня найдет. Встретимся – станцуем последний танец.

Он взмахнул рукой, и что-то упало на пол. Тьму разрезала яростная вспышка – словно в библиотеку ударила молния.

Я невольно зажмурился, когда же открыл глаза – увидел лишь клуб дыма. Не дожидаясь, пока он рассеется, подобрал свои вещички и побрел к выходу.

Азрим исчез.

Он не вернется, пока я не сниму маску, к которой привык за долгие годы.

77

Пауза. Приглашения

Встреча с Азримом меня встревожила и лишила сна. Я беспокойно ворочался: мне мерещились сверкающие во тьме кинжалы. Разумеется, убийцы ко мне не подкрадывались, однако избавиться от видений не удавалось.

Несколько раз я погружался в тревожную дрему, отягощенную неосознанными страхами. Утро наступило раньше, чем мне хотелось. Мягкая постель не отпускала, предлагая наверстать упущенное ночью. Увы, я не мог себе позволить поваляться.

Во дворце находились все оставшиеся в живых принцы, увлеченные то ли Игрой, то ли борьбой за престол, и у меня была возможность встретиться со всеми по очереди. Каждый из инфантов с той же легкостью мог получить доступ к любому из своих братьев.

Прекрасный шанс для претендента на трон разделаться с соперниками…

Я все больше постигал тайную суть Игры, позволявшей придворным совершать хитрые маневры; с тем же успехом любой принц, соблюдая инкогнито, мог дать волю самым темным помыслам. Ненароком разоблачить тайну, продать ее, расчистить себе дорогу к престолу.

Похоже, мне и вправду требуется маска, чтобы лавировать среди представителей высшего общества Этайнии. Несмотря на сгустившийся в голове туман – сказывалась бессонная ночь, – я сделал несколько дыхательных упражнений и погрузился в грани восприятия. Начнем с малого.

Я вызвал образ своего одеяния. Не помятого и запыленного после долгой дороги, но такого, каким его должны видеть: новенького, вызывающего зависть.

Две грани. Четыре. Для того чтобы привести в порядок облачение, больше и не требуется. Подумаешь, смахнуть пыль, очистить и разгладить…

Вент, Эрн…

Атир взялся за работу – лепил новую маленькую реальность. Тут запредельной веры и воли не потребуется.

Я посмотрел на одежду. Ах, если бы то же самое проделать с настроением. Примитивное плетение побудило меня попробовать что-нибудь более сложное.

Я вздохнул. Если удалось справиться с легкой задачей, вдруг мой разум готов к магии высшего разряда?

В голове зазвучал знакомый голос: «Никаких вдруг, когда речь идет о плетениях. Вера должна быть непоколебима!»

Все-таки маска нужна. Я огляделся в комнате в поисках подходящих материалов. Несколько подсвечников на каминной полке, гладкий черный камень, облицовывающий очаг… То, что нужно. У кровати – тяжелый сундук. Чем он может мне помочь? Я погладил его поверхность, впитывая ладонью дух отполированного дерева.

Древесина мягкая, податливая и в то же время прочная. Вполне можно использовать. Удерживая грани восприятия, я потянул из гладкой доски ее суть, пытаясь преобразовать ее в основу для маски.

Шесть граней.

Вент, Эрн…

Ничего не случилось.

– Давай же, действуй! Я верю, черт возьми, верю!

Я ударил по крышке проклятого ящика, сознавая, что не проникся подлинной верой. Большую часть времени в Этайнии я провел под маской, которую носил годами, и убедил себя, что она и есть мое настоящее лицо. Лишь на короткий миг позволил себе стать прежним, когда спасал певицу от пастырей. И сразу забыл бы о прошлом, не попроси Элойн рассказать давнюю историю.

Ари, который умел работать с плетениями не только ради мелких трюков и представлений, не вернулся. Вот и материалы под рукой, а маску сделать не получается.

Хорош герой легенды… Годится лишь на то, чтобы чистить одежду да манипулировать огнем в очаге, выступая перед зрителями. Неужели мне более ничего не подвластно?

Тяжело опершись на посох, я двинулся к двери. Наверное, слишком много масок носил последнее время, вот и не сподобился еще на одну.

Стоило мне ступить за порог, как в коридоре возник слуга, напоминавший дородного бедняка, напялившего одежду, которую на самом деле не мог себе позволить. Лысый, густые усы, лоснящиеся от подкожного жира щеки и подбородок.

– Что добрый господин желает на завтрак? Могу доставить прямо в покои.

Я обдумал его предложение. Чем больше буду бродить по дворцу, тем весомее шансы узнать то, что мне нужно. С другой стороны – стоит ли светиться перед всеми подряд? Затянут в свою Игру – не успеешь опомниться.

– Было бы неплохо, – наконец обронил я, отметив, что слуга почитает меня господином – то ли придворным, то ли знатной персоной. – Не знаешь, сколько инфантов сейчас во дворце?

Толстяк округлил глаза, однако тут же взял себя в руки:

– Да-да, конечно. Самые молодые члены семьи сейчас не здесь, их даже в Дель Солей нет. Остались только те, кто будет участвовать в выборах короля. – Говорил он так, словно я не мог этого не знать.

Стало быть, Игра имеет куда большее значение, нежели я представлял. Королем можно стать, не только устраняя соперников. Можно ведь выиграть на выборах – над чем инфанты и трудятся.

– Сколько будет готовиться завтрак? – Я смягчил интонации, убрав из них свойственное господам нетерпение – вроде как просто любопытствую.

– Полчаса, зато его подадут горячим. – Слуга словно старался уговорить меня не покидать комнаты.

Я хмыкнул и прикрыл за собой дверь:

– Тогда к этому времени и вернусь. Будут спрашивать – говори, что я решил немного погулять по дворцу. Нужно слегка размяться.

– А если пришлют приглашение, господин?

– Тогда приглашающему придется подождать… если вообще откликнусь на послание.

Сделав вид, что не замечаю удивленной гримасы толстяка, я удалился.

Ноги привели меня в один из длиннющих коридоров нижнего этажа, не имеющих какого-то особого назначения, разве что заставить гостя потратить время впустую. Во всяком случае, я не понял, для чего он служит. Может, здесь выставляют картины королевской семьи?

По одной стороне шел ряд застекленных окон, пропускающих в помещение серый утренний свет. Взглянув на небо, я заметил висящую на западе умирающую луну. Холодная, далекая, уже не способная сиять своим серебристым диском. Не луна, а тень в белом саване.

В дальнем конце коридора показался размытый силуэт, и я проглотил готовое вырваться проклятие.

На приближающейся ко мне фигуре был плащ радостного цвета летних облачков и темные, словно небо в зимнюю ночь, штаны. С бедра свисал длинный меч в ножнах – уверенность, с которой человек держал ладонь на рукояти, убедила меня, что обращаться с оружием он умеет.

Стражник? На высокородного лорда или знатного придворного вроде не похож. Маски нет, и все же не понять, какого пола этот обитатель дворца.

Существо приблизилось, и я вгляделся в его лицо.

Странная физиономия – то ли красивая, то ли просто необычная. Жаль, нет слова, которое сочетало бы в себе оба смысла. Черты словно высечены резцом из твердого камня – линии резкие и прямые. Пожалуй, существо привлекательно и даже довольно эффектно. Кожа светлая, без особого загара – нечто вроде чая со сливками, волосы примерно той же длины, что и у меня, однако на затылке стянуты ленточкой и, похоже, закреплены заколкой.

– Сказитель? – Голос существа соответствовал его облику. Мужчина или женщина?

Я кивнул.

– А ты?

– При необходимости служу орудием, в других случаях – правой рукой. Бывают и иные надобности. – Пальцы существа на миг плотно сжали рукоять меча. Намек понятен.

– Кто ты прямо сейчас?

– Просто любопытный человек.

– Говорят, что я вызываю любопытство как у мужчин, так и у женщин.

Существо спокойно и невыразительно улыбнулось, и в его улыбке мне не удалось уловить никакого смысла.

Хм, загадка…

– Идет молва, что ты – прекрасный лицедей, и не в последнюю очередь из-за магических способностей.

Я слегка поклонился и картинно развел руки:

– Слухи, слухи… Впрочем, я делаю немало, чтобы они бежали впереди меня.

– Не сомневаюсь. Интересно, почему инфанты позволили такой личности проникнуть в Дель Солей? Лицедеев здесь сколько угодно. Почему именно ты, чужеземец?

Хороший вопрос.

– Тоже немного удивился, когда меня впустили, а затем рассудил, что о некоторых решениях расспрашивать не стоит.

– А вот моя работа – задавать вопросы. Моя цель – знать точно.

Существо сопроводило свои слова новой безжизненной улыбкой.

Задерживаться за пустым разговором и тратить драгоценное время я не желал, потому попытался пройти мимо, однако существо заступило дорогу. Я демонстративно сжал посох и заговорил, пока оно не решило, как поступить:

– Хочешь знать – обращайся к одному из принцев. Наверняка у них есть ответы, которые ты ищешь.

В этот миг мое внимание привлекло движение в конце коридора.

Силуэт весьма напоминал фигуры давешних принцев – такой же рост, примерно то же сложение. Одежда черная, похожего покроя, с золотой вышивкой в виде льва на груди. Маска, скрывающая лицо от губ до линии волос, – цвета черного дерева.

Существо обернулось, сделало шаг в сторону и поклонилось.

Похоже, я угадал.

– Кто этот человек?

Существо зашипело, бросив на меня испепеляющий взгляд:

– Придержи язык, когда находишься в обществе принца!

Вот все и разъяснилось…

Принц присоединился к нашей маленькой компании, коротко взглянул на меня и воззрился на вооруженное существо:

– Хм, пастырь? Да нет… И не гвардеец, во всяком случае, не из тех, кого я помню. А я стараюсь знать в лицо всех, особенно после того, как не стало моего брата Эньо. Ты здесь новенький. – Он вытянул руку и, коснувшись сбоку одеяния существа, провел пальцем вниз, до бедра. Задержавшись на миг, скользнул ладонью ниже по ноге.

– Так и есть, мой принц.

– Все же какую роль ты здесь исполняешь? Тебя нанял один из моих братьев? Но для чего? – Принц расплылся в похотливой улыбке и ущипнул существо за ляжку.

– Меня зовут Ванье, мой принц, – представилось то, даже не поморщившись. – Пригласил меня принц Эфрейн.

– С какой целью? – Рука принца переместилась за спину Ванье.

Его настойчивость меня не удивила. Вряд ли придворные посмели бы утаить от него происходящие во дворце события, а уж новый человек интересовал принца безусловно. Впрочем, я, признаться, не ожидал, что он будет вести себя столь развязно.

– Меня наняли на службу, принц Артуро.

– Не могу решить, Ванье, симпатичная ты особа или божественно прекрасная. Поможешь понять тебя и… не только?

Я предполагал, что Ванье отвергнет откровенные заигрывания принца, и уже готов был вмешаться.

– Говорят и так, и этак, и попытки разобраться глубже мало что меняют. – Взгляд существа был не менее сладострастен, чем тот, которым одарил его принц, и я растерялся: неужели грубые ухаживания возымели действие?

– Давай-ка сообща удовлетворим мое любопытство. – Рука Артуро поползла вверх и задержалась на груди Ванье, описывая медленные круги. – Например, что я найду под твоим плащом, если его сниму?

– Сердце, переживающее за судьбы королевства, – ответствовало существо.

Принц Артуро часто заморгал – ответ Ванье явно поставил его в тупик. Быстро взяв себя в руки, он положил ладонь на талию существа:

– А если спущусь еще ниже? Что я там обнаружу?

Губы Ванье изогнулись в настолько чувственной и даже порочной улыбке, что принца бросило в краску.

– Там ты найдешь достойное вознаграждение, беспощадную страсть, долгую ночь, способную развлечь кого угодно.

Артуро расхохотался и тут же примолк, вспомнив, что они с Ванье не одни.

– Ах, сказитель… – Его возбуждение улеглось – впрочем, ничего удивительного. – Припоминаю, что ты просил разрешения нанести нам визит. Ну и отлично, что появился. Беспристрастный человек во время выборов и Игры семей будет как нельзя кстати. Интересно, на чье покровительство ты здесь рассчитываешь? А может, уже добился оного? – Принц полез в карман и вытащил две драгоценные безделушки. – Мое тебе приглашение, сказитель.

Я с трудом сдержал стон и молча принял брошь с золотым солнцем и булавку с белым цветком. Облегченно выдохнул – принц просит о встрече из обычного любопытства.

– Итак, Ванье… – Артуро обернулся к существу и вручил ему красный цветок. – Как насчет сегодняшнего вечера?

– К обеду я уже освобожусь от своих обязанностей.

– Вот и прекрасно.

Он протянул мне руку, не сводя глаз с Ванье. Мы обменялись рукопожатием, и я ощутил, как из моей ладони вытекает тепло. Его кожа была столь холодна, словно он долго лежал обнаженным в снегу. Принц отступил на пару шагов:

– Итак, до скорой встречи. Пора возвращаться к Игре и деловым беседам. Выборы на носу, и мне нужно занять пустующий трон.

Я вопросительно выгнул бровь:

– Вы настолько уверены в победе…

Артуро беспечно пожал плечами, словно никогда в жизни не сталкивался с непреодолимыми трудностями.

– Эньо больше нет, а из оставшихся инфантов я старший и наиболее привлекательный внешне, – улыбнулся он, – ведь внешность тоже кое-что значит. Меня любят, я пользуюсь уважением армии. Я много странствовал, видел мир. Разве есть претендент лучше? Мои юные братья и шагу не ступали за пределы родного королевства.

Я сделал себе мысленную заметку.

– Как далеко удалось тебе зайти в своих странствиях, мой принц?

Он вновь передернул плечами:

– Видишь ли, я не веду отсчет лигам, что прошел по Золотому Пути. Для меня это приключение, не паломничество.

Ах, ну да. Конечно.

– Ванье, до скорого.

Артуро слегка наклонил голову и, окинув меня долгим взглядом, удалился.

Цену подобным взорам я знал. Мне удалось вызвать в принце раздражение своими вопросами. Не знаю, что в них было такого, однако, похоже, я на верном пути.

Я задумчиво погладил жемчужный цветок. С принцем следует встретиться как можно раньше, и побеседовать нам необходимо наедине. Вопросы заданы; вероятно, удастся получить некоторые ответы.

78

Пауза. Перевод

Слуга не обманул – завтрак и вправду поспел в мою комнату еще горячим. На блюде лежали тонкие полоски ветчины, сдобренной солью и медом, и несколько маленьких рыбок величиной с мой большой палец. Прожарено в меру – серебристый блеск кожицы лишь слегка померк. Рыбки оказались более мясистыми, чем можно было предположить по их размеру, и чрезвычайно костлявыми. Истинное наслаждение доставили мне свежий инжир и оливки, которыми славилась Этайния.

Завершив трапезу, я выудил из кармана белый цветок принца Артуро. Сейчас утро: не рановато ли по местным обычаям для визита? Беседу откладывать не хотелось.

Я вспомнил встречу с принцем Артенио. Тот намекнул, что будет ждать от меня ответной услуги за помощь с переводом найденной в библиотеке книжки.

Передо мной лежала развилка, однако я не мог взять в толк, который из двух путей выбрать.

В дверь дважды деликатно постучали, оторвав меня от размышлений. Я стиснул зубы. Похоже, Игра набрала ход и обитатели дворца не успокоятся, пока каждая наличная булавка не будет отправлена и получена.

Я поднялся со стула, состроив угрожающую гримасу. Одной рукой инстинктивно надвинул капюшон, скрыв большую часть лица. Только знатных гостей мне сейчас и не хватало…

Открыв дверь, я на миг потерял дар речи.

Она сменила наряд на более подобающий – все же Дель Солей. Сегодня на ней было черное платье из мягкого бархата, расшитое маленькими переливающимися звездочками. Наряд плотно облегал грудь, талию и бедра. Темная струящаяся материя подчеркивала ее достоинства как нельзя больше. А вот прическа традициям Этайнии не соответствовала – волосы распущены и лишь слегка перехвачены красными ленточками, концы которых также свисали свободно. Маска из закрученных серебристых лепестков, напоминавшая густой розовый куст, прикрывала глаза и верхнюю часть щек. Зеленые глаза превратились в бездонные колодцы посреди сияния серебряных роз.

– Не думала не гадала, что ты найдешь меня так быстро, Ари, хотя сама об этом просила. – Элойн улыбнулась и подошла ко мне вплотную.

Я заступил ей дорогу – скорее машинально, чем с осознанным намерением:

– Что ты тут делаешь?

Она склонила голову к плечу, словно мой вопрос застал ее врасплох:

– То есть? Пришла помочь тебе с переводом книги по просьбе принца Артенио. Он считает, что я неплохо владею языками.

Я вцепился рукой в косяк двери, и Элойн, не оставив мой жест без внимания, накрыла ладонью мою кисть. Я ослабил хватку.

– Ну что ты, Ари? Думала, ты усмирил свой внутренний огонь.

Высвободив руку, я отступил в комнату и пригласил певицу войти:

– Не подозревал, что ты крутишь интрижку с принцем.

Говорил я спокойно и лишний раз поблагодарил бога, что тот позволяет мне держать себя в руках.

– Похоже, ты дуешься под своим капюшоном? А если нет, то все равно действуешь как обиженный ребенок. При чем тут интрижка? Я просто провожу с ним время. Считай меня лекарством, отвлекающим его от тяжелых дум, что одолевают любого инфанта.

Я закатил глаза:

– Разумеется, у него множество забот. Нелегка жизнь принца… – Я был столь невозмутим, что мой голос мог бы убаюкать самого дикого уличного кота. – Невероятно сложно решить, на какие капризы и прихоти потратить баснословное богатство.

– Прекрати! – беззлобно одернула меня Элойн. – Сам понимаешь, деньги не утоляют боль.

Мысль верная, однако я знал и другое: чем больше у тебя денег, тем проще избавиться от трудностей.

– Значит, ты подставила ему дружеское плечо? Позволила поплакаться в жилетку?

– Иной раз позволяю, – пожала плечами она. – Порой придумываю что-то другое. Такова природа наших отношений.

Элойн была по-прежнему спокойна, и все же мои нападки ей явно надоели. Я сменил тему:

– Могу полюбопытствовать, какова природа наших с тобой отношений?

– Можешь. – Она скорчила гримаску – видно, мой вопрос ее немало позабавил, однако ответа я не получил.

– И?

– Сегодня мы с тобой – переводчик и сказитель. Если говорить о вчерашнем или завтрашнем дне – связь между нами несколько иная. Более глубокая.

– Допустим, мы завершили перевод… – нахмурился я и постучал по книге. – Что тогда?

– Тогда и посмотрим. – Она широко улыбнулась. – А сейчас – за работу!

– Тебе нравится изображать из себя сложную натуру, верно? – прищурился я.

– В точку! Однако то же самое можно сказать и о тебе. Не думаю, что на подобный вопрос я получила бы иной ответ.

Я тихо заворчал себе под нос.

Взяв меня под локоть, Элойн направилась к кровати:

– Присядь со мной рядом.

Я подчинился, положив между нами открытую книгу.

Она взглянула на название и зашевелила губами – ее глаза вдруг расширились.

– Значит, ты все еще их преследуешь… – вздохнула певица и подцепила пальчиком обложку. – Наверное, я зря потратила время, убеждая пылкого юного Ари бросить погоню за демонами.

Я не стал пропускать ее слова мимо ушей, хотя и следовало:

– Судя по речам принца, Ашура совершенно все равно, думаешь ты о них или нет. Они не меняются, продолжая вымещать свою злобу на невинных людях.

– А ты, выходит, пытаешься встать у них на пути? – Элойн вроде бы говорила мягко, однако ее слова укололи меня в самое сердце, и я сморщился от боли в груди.

Пытаюсь. Надеюсь, особенно после стольких усилий…

– Я поклялся отомстить.

– Мертвым ведь безразлично, Ари.

– Верно, зато некоторым живым месть помогает жить дальше.

Она подняла книгу и отодвинула ее от меня подальше:

– Вот, значит, как? Твои поиски – попытка утолить давний гнев маленького мальчика?

– Ничего подобного! – Я наклонился, пытаясь выхватить у нее томик, однако она остановила мой порыв, упершись ладошкой мне в грудь.

– Что же тогда?

– Ашура – чудовища, – кратко ответил я, полагая, что двумя словами все сказано.

– Чудовищ в нашем мире немало. Почему именно ты их должен остановить? Ты способен с ними покончить, однако и сам легко можешь погибнуть.

Я лишь горько усмехнулся:

– Легко? Когда речь идет об Ашура, об этом слове лучше забыть. Уж поверь мне…

И могут ли они умереть? Я до сих пор не уверен, но обязан выяснить. Ты должна мне помочь, Элойн…

Я промолчал; не стал делиться с ней своими мыслями. Не мог.

– Выходит, ты собираешься рисковать своей жизнью в борьбе с чудовищами, о существовании которых многие благоразумно помалкивают?

Я крепко, до боли, стиснул зубы.

– Далеко не у всех от их рук погибли семьи. Не у каждого друг попал в рабство Ашура. Многие из тех, о ком ты говоришь, заставляют Империю пылать и разрушают то, чего разрушать нельзя. – Мои слова прозвучали резко – я словно не говорил, а бил камнем по стеклу.

– Получается, дело не в мести? Вина? Наверное, тут и то, и другое? Или что-то большее? – Элойн заметно смягчилась и, опустив книгу, взяла меня за руку. Ее пальцы нежно погладили мою кисть. – Переведу тебе эту историю, и, надеюсь, ты почерпнешь из нее то, что ищешь.

Я надеялся не меньше.

– Однако в свою очередь попрошу тебя об одолжении. – Глаза женщины сверкнули. – Ты знаком с Игрой семей, Ари?

– Наслышан, – хмыкнул я. – Рассчитывал, что освою ее запросто, но, попав сюда…

– Понял, что она неимоверно сложна? – хихикнула Элойн. – Столкнулся с тем, что у каждого тут есть замыслы, которые ты не в силах постигнуть? Да, никогда не знаешь, какой перед тобой выбор, пока не получишь булавку. А получив ее, видишь, что вариантов множество, но любой из них так или иначе ограничен.

Я вздохнул.

– Хочу дать тебе пищу для раздумий. – Она сняла руку с моей кисти и запустила ее в свои черные, словно вороново крыло, локоны. Потянув за одну из красных лент, что-то извлекла.

Еще одна булавка! Я едва не застонал, когда Элойн втиснула ее мне в ладонь. Синяя – стало быть, теперь я должен оказать ответную услугу. Кое-какие мысли у меня на этот счет имелись:

– Один из принцев вручил мне точно такую же.

– Значит, ты попал в паутину одолжений. Не самый лучший из поворотов Игры. Тут весь смысл в том, чтобы самому сделать кого-то своим должником. – Она игриво усмехнулась. Поддразнивает…

– Да что ты говоришь… – тихо проворчал я, однако Элойн расслышала.

– Может, со временем и выучишься, а пока… – Она вновь положила книжку между нами. – Пока у нас «Сказание о Девятерых».

Поднявшись, я взял лист пергамента, серебристую ручку из рога и сел, ожидая продолжения.

Элойн начала читать, с ходу переводя этайнианский на язык торговцев.

Многое из того, что она прочла, мне было давно известно. В этой книге, как и в других, содержались и правда, и выдумка. Некоторые места заставляли напрячься – наконец что-то полезное! – и все же на поверку оказывались бесконечно далеки от истины.

– «О Девятерых сказано немало, и многое можно принять на веру, однако ходит большое количество небылиц, на которые обращать внимание не стоит. Так или иначе, все сходятся в одном: число их и в самом деле – девять. В некоторых источниках говорится, что их меньше, а вот больше девяти не насчитывал никто. Стало быть, число это истинное. Их появление сопровождается определенными знаками: к примеру, алым огнем, выбрасывающим красный дым. Обследование трупов, оставшихся на месте совершенных Девятью преступлений, показало, что сердца жертв разрывались в грудной клетке. У тел наблюдались признаки кровотечения из глаз и ротовой полости».

Пока ничего нового. Всего лишь подтверждение того, что мне было известно и раньше, однако полезно знать, что знаки везде одинаковы, хотя красным дымом и кровотечением не исчерпываются.

Примечания автора укрепили меня в этом убеждении:

– «Сообщают и о других приметах, хотя единогласия в рассказах не наблюдается. Некоторые из моих исследований показывают, что Девятеро являются искусными мастерами магии, делающей их бестелесными, неузнаваемыми и безымянными. Это демоны, существа потусторонние, которые преследуют людей за то, что те отказываются нести слово Солюса во все уголки нашего мира. Пока его свет не озарит каждое место, где обитает человек, мы не сумеем отогнать тень и ее порождения. Рассказы о Девятерых разнообразны, и большая их часть неизвестна даже мне, хоть я и приложил немало усилий к их поиску. Похоже, демоны многолики и обладают сотнями имен. Отыскав наконец истинную историю и настоящие имена, исследователь достигнет лучшего понимания натуры Девятерых и причин поступков, которые, по слухам, они совершают».

Моя рука соскользнула, и перо провело длинную волнистую линию вдоль листа.

– Что-что?

Элойн повторила последние строки.

Я много лет собирал истории об Ашура, однако, судя по всему, искал не там. Никогда не задумывался об их многоликости и о тех именах, что они себе присваивают.

Имя – часть нашей личной истории. Имя, которое тебе дали при рождении, прозвище, которое ты однажды для себя выбрал, клички, которыми мы позволяем себя называть или даем друзьям, – суть составляющие нашей личности. Обладая таким ключиком, ты можешь понять суть человека. А на суть можно воздействовать плетением.

Я был уверен, что смогу найти подлинные имена Ашура, обнаружить их историю. Древнюю, забытую, которую никто не догадается искать в том месте, где она хранится. Теперь я знал цель своих поисков. А когда знаешь точно, что тебе требуется, найдешь обязательно.

Мне нужна первоначальная история и самые первые их имена.

– Ари, ты переменился в лице, – пробормотала Элойн и, не закрывая томик, отложила его в сторону. – Услышал что-то полезное?

Я кивнул и, продолжая писать, посмотрел на нее:

– Да, услышал.

– И что же?

– Пока не могу тебе сказать.

А записывал я разные имена – те, что удалось вспомнить. Имена, которые, как мне казалось, принадлежали троим из девяти Ашура.

– Может, тогда на этом месте прервемся, если уж ты нашел, чего хотел?

Я бы продолжил, однако Элойн была права: следует поразмыслить. Разумеется, книга ответила не на все мои вопросы, однако мне удалось приблизиться к разгадке, к которой я тщетно шел столько лет. Осталось еще несколько кусочков головоломки – рано или поздно они встанут на место.

– Пожалуй. Значит, я должен с тобой рассчитаться? – промолвил я и закрепил булавку с синим цветком у нее на груди.

– Ты ведь догадываешься, что за подобное прикосновение большинство мужчин схлопотало бы пощечину?

Я хмыкнул, но отвечать не стал.

– А теперь ты должна будешь оказать мне новую услугу, Элойн. Или во дворце тебя зовут леди Этианой?

– Это еще почему? – шлепнула она меня по руке.

– Потому что я верну тебе должок, только очень личным способом. Жду взаимности! – засмеялся я.

Элойн молча сверкнула глазами.

– Не пора ли нам вновь вернуться к моей истории?

Ее глаза засветились ярче:

– О да!

– Итак, лудильщик поведал, что Ашура поразили дом в Колыбели Императора. Большинство тех, кто знал о происшествии, считали несчастье следствием неверно выполненного ужасного языческого ритуала, и все же об Ашура вновь заговорили. Пошли слухи, и я держал ухо востро, рассчитывая услышать о новых знамениях и пуститься в погоню.

79

Знаки

Вернувшись в Ашрам, мы с Эстрой расстались. Можно предположить, что после первого свидания у девушки появилось желание видеть меня чаще, но увы. В тонкостях отношений с женщинами я был полным профаном. Эстра подавала мне определенные знаки во время трапезы, а я их проигнорировал. Скорее всего, она решила, что больше не стоит делать попытки проводить время вместе и случайных встреч на занятиях вполне достаточно.

Я воспринял ее решение легко, хотя Ради и Арам дружно горевали о том, что я проявил себя не лучшим образом. Мне было безразлично, и все же я дал им возможность оплакать мою неудачу, а заодно и несчастную любовь, и судьбы мира, как это свойственно молодым людям.

Несколько следующих дней прошли без малейших приключений. Странно… Даже немного тревожно. Нихам со своей сворой меня в основном старался избегать. Занятия с риши Вруком еще больше обострили мой ум и язык, к немалому огорчению наставников и учеников, ибо тот, кто пытался взять надо мной верх в споре или не дай бог обидеть, немедленно нарывался на достойный ответ.

Сомневаюсь, что Мастер философии преследовал именно такие цели. С другой стороны, увидев меня в деле, он обязательно оценил бы результаты своих уроков. Его занятия доводили мой разум до эйфорического состояния, которое можно сравнить лишь с наслаждением от сладкой боли в мышцах, расслабившихся в конце тяжелого трудового дня. Любое тяжелое усилие делает нас сильнее.

На введении в принципы плетения продолжалось испытание моего Атир, и мне в голову летели новые камни. По всему выходило, что Атир укрепился. Теперь я шел на занятие, нисколько не сомневаясь: мне предстоит новый экзамен. Моя вера в собственные силы была подобна стали Эразмуса, и риши Брамья в этом семестре не попал в цель ни разу.

Вероятно, после сцены на Вороньем гнезде он решил не тратить время на развитие моих способностей создавать грани. Впрочем, поди пойми, что у него на уме.

Несложно себе представить, насколько происходящее в Ашраме работало на мою уже сложившуюся репутацию.

Какое-то время жизнь шла словно по маслу, однако светлые полосы имеют обыкновение заканчиваться.

* * *

Миновал еще цикл, а я почти не продвинулся в своем проекте. Почти – это скромно сказано. На полу моей комнаты валялись разных размеров мотки бечевки. Я провел немало времени в скриптории, однако не нашел даже намека на то, как наложить формулу на неподходящую поверхность. Иной раз трусливо думал – не бросить ли бесполезное занятие, и все же сознавал: лучше попытаться и не преуспеть, чем вообще ничего не делать.

Риши Бариа никогда не разочаровывалась в ученике, потерпевшем неудачу, если тот не филонил, зато осуждала тех, кто даже не пытался справиться с заданием. Хочешь стать искусным ремесленником – изволь проявлять предельную сосредоточенность и даже самоотверженность.

Я ненадолго отложил свой замысел, зная, что времени до конца семестра предостаточно, а раньше результатов с меня никто не спросит. У меня появился новый интерес.

Лудильщик… Как раз сегодня он должен был вернуться, и, не исключено, со свежими новостями. Вероятно, я вынашивал детскую надежду, однако как без нее жить?

К концу четвертой свечи я собрался, прихватил посох и направился в Гал. По лестнице тысячи ступеней шагали и другие ученики, хотя на меня никто из них внимания старательно не обращал. Плевать… За время пребывания в Ашраме я привык к статусу отверженного и чувствовал себя в нем уютно. Мой ум постепенно наполнял холод, возводивший вокруг меня непроницаемую стену, а тяжелый груз мыслей заставлял желать уединения. В любом случае, отдаляясь от других, я уже не переживал так, как в самом начале учебы.

Выйдя на улицу, где мы прошлый раз встретились с лудильщиком, я остановился, озираясь в поисках запряженного быками фургона, однако ничего похожего не увидел.

Духом я не пал, ибо давно известно: лудильщики всегда держат слово. На своей репутации они зарабатывали не меньше, чем на торговле. Приезд лудильщика всегда превращался в настоящее представление, и люди сбегались к его фургону со всего города. Пропустить его прибытие невозможно, и я со спокойной душой отправился гулять по улицам, проветривая голову.

Прошел мимо прилавков нескольких уличных торговцев, погрелся у камельков и потратил немало душевных сил, чтобы убедить их: выложенные на лотках товары меня сегодня не интересуют.

Вскоре желудок напомнил, что с утра кое-кто пренебрег завтраком и держит его на голодном пайке. Я направился к «Очагу», где недавно обедал с Эстрой. По неизвестной причине меня туда тянуло, словно магнитом.

Добрался до желтого домика как раз в тот миг, когда из его дверей вышло трое учеников. Троица остановилась на углу; замедлил шаг и я, присматриваясь. Они стояли, указывая пальцами куда-то вперед.

Я застыл на месте, признав двоих.

Талиб и Калби, приятели Нихама, более того – самые близкие дружки.

Что заставило меня за ними наблюдать, вместо того чтобы пройти мимо? Одолело любопытство: интересно, кто третий? Впрочем, догадаться было несложно.

Парочка расступилась, и я увидел Нихама в тот миг, когда они дружно завернули за угол.

Он вел своих прихвостней вперед, к какой-то цели, с ухмылочкой, не предвещавшей ничего хорошего. Чуть выждав, я двинулся вслед, держась на некотором отдалении: сказывался воробьиный опыт. Обычно мы висели на хвосте у жертвы, выбирая момент, чтобы срезать кошель.

Не заметив меня, троица забрела в закуток между двумя зданиями. Подальше от любопытных глаз? Я притаился за углом, не сводя с них взгляда.

Между парнями мелькнуло нечто маленькое и яркое. Они сбились в кучку, обступив непонятный предмет. Я прищурился, пытаясь разобрать, чем занимается гнусная шайка.

– И что мы с ним будем делать? – донесся до меня голос шагнувшего вперед Калби.

Талиб нервно оглянулся, заставив меня прижаться к стене. Надеюсь, не заметил…

– Даже не знаю, – ответил он. – Наверное, это чей-то?

– Да какая разница? Прямо сейчас он наш. Давайте развлечемся. Я тут целый семестр хожу сам не свой, пора наконец выпустить пар. Пепел и вымя Брама! Этот чертов Ашрам, Мастера, проклятая Оскверненная дворняга, сколько можно! – Голос Нихама дрожал от ярости. Видать, гнев жег ему горло.

– Не поминай его имя всуе, – пробормотал Калби.

Я снова выглянул из-за угла.

– Что? – резко обернулся к приятелю Нихам. – Что ты сказал?

Похоже, Калби был слишком туп, потому и не придал значения изменившемуся тону дружка, а тот явно выбрал себе новую цель.

– Не мусоль имя Господа нашего по пустякам, иначе он в священном пламени своем обратит внимание на твои дурные поступки и мысли. Если обнаружит в твоей душе тень, решит спросить с тебя по всей строгости, и тогда…

Кулак Нихама мелькнул в воздухе и с глухим шлепком врезался в щеку Калби:

– Да плевать я хотел на проклятый пепел Брама и его долбаный огонь! Будешь нести всякую чушь – отметелю тебя так, как и не снилось этому ошметку из костей и шерсти!

Его слова заставили меня перевести взгляд на комок, лежащий у парней под ногами. Сквозь возбужденные голоса Нихама и Калби донеслось мяуканье.

Котенок!

Похоже, у бедняжки тельце-то с кулачок, там шерсти больше… Рыжие лохмы свисали мокрыми клоками – видать, попал под вчерашний снегопад. Больше ничего издалека не разобрать, тем более что троица зажала несчастное животное в самый угол.

Услужливый Талиб, потянувшись к котенку, видимо, решил исполнить волю своего господина.

– Нет! – Мой крик отразился эхом от стен и заставил троицу испуганно обернуться.

По лицу Нихама промелькнуло сразу несколько мгновенно сменивших друг друга гримас. Подонок затряс щеками и прорычал, брызгая слюной:

– Опять ты! Нет, эта дворняжка – проклятие Брама или какого другого долбаного бога, клянусь своими потрохами! Откуда ты каждый раз берешься на моем пути, Оскверненная кучка навоза, когда мне подворачивается что-нибудь стоящее?

– Вероятно, Брам над тобой смеется, а я – на его стороне. – Я криво ухмыльнулся, постаравшись не расхохотаться в голос, однако не преуспел.

Мой смех, прокатившись по переулку, заразил Талиба. Тот тихонько хихикнул и тут же сделал серьезную рожу, когда Нихам метнул в него испепеляющий взгляд.

Подонок взглянул на котенка, затем на меня и гневно ткнул в мою сторону дрожащим пальцем:

– Вали отсюда, и я забуду, что вообще тебя видел, Кут-хун!

Я невольно сжал кулаки. Кут-хун? Песья кровь… Такими словами в приличном обществе не пользовались. Оскорблять собеседника законы не запрещали, и все же в некоторых кругах подобное высказывание почиталось грязным и даже непристойным. А уж после того, как Брам, спустившись на землю, судя по историям, начал заботиться об Оскверненных, – и подавно.

Так или иначе, находятся люди, которые любят проявить свою власть, унижая других, пытаются дать почувствовать собственное превосходство. Как же тут не съязвить про грязную кровь…

Я всегда считал, что подобные оскорбления куда больше унижают того, кто их использует.

– Отпусти котенка! – Я, словно последний недоумок, сделал шаг к троице, заранее зная, что преимущество вовсе не на моей стороне.

Впрочем, из моей истории следует, что особым умом я и не отличался.

– Ого, у нас вариант получше! – подал голос Калби, хлопнув по плечу Нихама. – Давай сделаем из него котлету, здесь ведь все равно никто ничего не увидит. Ни Мастера, ни риши даже не подумают разбираться. Никаких наказаний нам не грозит.

Нихам оскалил зубы в гнусной улыбке. В его глазах плясал злобный огонь:

– Что ж, похоже, мне наконец повезло…

Талиб поглядывал то на меня, то на котенка.

Я напряг ноги и свернул ткань разума, представив себе горящую свечу. Только на этот раз она сияла не маленьким язычком огня, а могучим костром, распространяющимся с каждой секундой. Я скормил ему свой гнев и лица стоящих передо мной парней, позволив пламени их поглотить. Вспомнил себя таким, каким был еще несколько лет назад, – мальчишкой, осваивающим приемы фехтования с Витумом.

Посох уступал настоящему мечу, и все же деревянная палка лучше, чем ничего. Кроме того, я до сих пор помнил уроки кулачного боя от Ники.

Талиб метнулся к рыжему котенку, а я, взвизгнув, бросился на преграждающую мне путь парочку, крепко сжав посох.

Калби попер на меня, расставив руки. Похоже, намеревался обхватить меня за пояс и свалить на землю.

Посох, описав в воздухе дугу, обрушился на него между шеей и левым плечом.

Тяжелая мантия смягчила удар, однако Калби зажмурился от боли. Его пыл куда-то пропал, и он отскочил в сторону, потирая ушибленное место.

Нихам – надо отдать ему должное – хладнокровно выжидал момент для нападения, приняв боевую стойку. Согнул колени, растопырил руки, напружинил ноги…

Интересно, есть ли у него опыт уличных боев? Или навострился, глядя со стороны? Впрочем, в каких драках мог участвовать мальчик из благородной семьи?

Талиб умудрился схватить котенка за шкирку и поднял его над головой. Мокрый комок жалобно пискнул.

Рыжая шерсть затмила для меня все остальное, и я разразился целой чередой проклятий, которых теперь уж не вспомню. Вскинув посох, направил его по дуге, целясь Нихаму в висок, однако тот пригнулся и прыгнул вперед. Я получил удар головой в живот, а затем подонок, схватив меня за пояс, опрокинул на землю.

В глазах мелькнула белая вспышка – из меня вышибло дух. Ребра пронзила резкая боль, однако мантия с плащом, а также тонкий слой снега значительно смягчили удар.

Нихам попытался взять меня в захват, и я, уворачиваясь, закрутился на спине. Риши Беру обучал его приемам борьбы, и пусть Нихам не достиг совершенства, умел он больше моего. Мой опыт сражений на улицах Кешума против его навыков мало чего стоил. Я забился под ним, а он вцепился мне в горло и сильно сжал пальцы. К голове моей прилила кровь, глаза выпучились, и меня охватила паника. Я инстинктивно рванулся вперед, вложив в рывок весь вес своего тела. Нихам попытался отклониться – и не успел. Удар лбом достиг цели – что-то хрустнуло, и на меня закапала теплая влага.

Мы отползли друг от друга; Нихам застонал, облизывая губы.

На белой, припорошенной снежком земле растеклись алые пятна. Нихам отнял от лица окровавленные руки, и я увидел результат своей атаки.

Нос я ему не сломал, хотя и очень хотел. Угодил в рот, разбив губы, которые теперь выглядели так, словно Нихам приложился лицом к битому стеклу. Он даже завизжать от боли не мог, опасаясь, что порвет губы еще больше.

Его глаза сощурились, полыхнув от гнева – довольно обычное чувство, которое возникало у нас при виде друг друга. На шее у него вздулись веревки вен, и я вроде бы расслышал хруст: Нихам в ярости ломал пальцы.

Калби наконец оправился от удара посохом, Талиб же не сделал попытки помочь ни одному из приятелей – стоял, прижимая к себе извивающегося котенка.

– Отпусти его! – прохрипел я, как только ко мне вернулось дыхание, и бросил взгляд на валяющийся на земле посох.

Та же мысль посетила и Нихама с Калби. Посох мог уравнять наши шансы, а если я до него не доберусь, да еще и Талиб присоединится к моим противникам – поражение неизбежно.

Я бросился вперед, надеясь добраться до палки первым.

Калби тоже сорвался с места, за ним – Нихам.

Мы столкнулись: кто-то угодил мне головой в живот, другой подбил ноги, и мы втроем снова обрушились в снег.

Сцепившись в клубок, мы замахали руками. Я получил удар под глаз, сотрясший мне череп. Сам двинул локтем, попав во что-то твердое – наверное, в голову. Нихам схватил меня за воротник, потянул на себя и снова врезал в глаз.

Удар пришелся в бровь, и у меня на секунду мелькнула мысль: не сломал ли он мне лобную кость? В глазах заплясали белые искры, мир накренился.

Уроки, полученные от Ники и Витума, были забыты, зато проснулась первобытная ярость, посетившая меня на улицах Кешума во время первой стычки с двумя беспризорниками. Согнув пальцы, я взмахнул рукой, рассчитывая зацепить кого-то из парочки.

Мои ногти вонзились в мягкую плоть, и я рванул ее что есть силы.

Один из противников взвизгнул. Ага, Калби…

Я протянул окровавленную руку к Нихаму и вцепился в его мантию, а он – в мою. Выбросил вторую руку, пихнув его открытой ладонью прямо в разбитый рот.

Нихам взвыл и, упав на землю, зачерпнул горсть снега. Прижав его к изувеченным губам, вздрогнул от холода, однако боль, видимо, немного заглушил.

Талиб отшвырнул котенка.

Поднявшись на четвереньки, я прыгнул вперед, схватил животное и крепко прижал к груди, надеясь защитить.

Увы…

Талиб, приблизившись к нам, пнул меня тяжелой ногой в живот, и мой рот наполнился горечью. После второго удара меня вырвало.

Нихам и Калби наконец поднялись, но я уже не видел, как они присоединились к своему приятелю: ботинок Талиба врезался мне в голову, и зрение померкло.

– Что это здесь происходит? А?

Избиение вдруг прекратилось. Троица что-то забормотала, однако я не смог разобрать ни слова.

Зашуршали шаги – неровные, запинающиеся, словно кого-то тащили силой. Я разглядел подол чужой мантии. Цвета не школьные… В поле моего зрения возник незнакомый силуэт и взмахнул рукой.

Послышался глухой звук, будто стукнули по набитому мешку. И еще один.

– А ну-ка быстро прекратили безобразничать, или я скажу вашим матерям, что вам пора надрать задницу! – Голос был женский, твердый и гневный.

Приподнявшись, я заметил, что троица пустилась наутек в том же направлении, откуда пришла. Мое тело болело в самых разных местах – можно сказать, что весь я превратился в сплошной комок боли. Рядом мяукнул котенок, и я подтянул его к груди.

– Что это у тебя?

Женщина подошла ко мне, однако толком разглядеть я ее не мог. Говорить тоже получалось не слишком, и все же я попробовал:

– Н-ничего.

Увы, у меня затряслись руки, и я на секунду выпустил котенка.

– Неужели стычка была из-за него?

Я попытался подняться, хотя в голове плавал туман.

– Сиди спокойно, упрямый ты человек! Если юным глупцам не удалось с тобой расправиться, значит, ты убьешь себя сам.

Сил спорить не было. Да и смысл? Лишь доказал бы ее правоту.

Подхватив меня под мышки, женщина помогла мне встать. Была она крепкая, невысокая и дородная. Лет тридцать, а выглядит немолодой… Лицо мягкое и полное. Подняла она меня без малейшего усилия, и я рядом с ней сразу почувствовал себя лучше.

– Ты из Ашрама? – немного раздраженно спросила она.

Я кивнул.

– Неужели вас, мальчики, не учат там, как следует себя вести?

Я открыл рот, собираясь запротестовать, однако женщина меня прервала:

– Как можно драться на улицах? Скажи спасибо, что первой к вам подоспела я, а не кутри. Те долго не думают – отвесили бы каждому десяток ударов плетью по голой заднице прямо на морозе…

– Вряд ли. Один из моих противников – из высокородной семьи. Второй сын какого-то короля. – Я позабыл, из каких краев Нихам, а впрочем, мне и не было до этого никакого дела.

Женщина слегка остыла.

– Значит, с ним нарвешься на неприятности. Таких ребят лучше остерегаться, – нахмурилась она. – Слишком много они о себе думают, слишком самолюбивы. Чего доброго, и мне попытается отомстить за оплеуху.

Я заволновался, забыв о боли. Женщина пришла мне на помощь, а вместо благодарности и вправду попадет в беду, которую способен устроить ей отпрыск благородного семейства. Пусть Нихам и не сын короля Угала, однако у него есть и связи, и деньги. Что ему стоит заставить местную власть подчиниться его воле? Мало ли, что между ним и его отцом кошка пробежала – все равно он способен испортить женщине жизнь.

Мне подобного исхода совсем не хотелось.

– Скорее всего, он будет держать рот на замке – надо лишь пригрозить ему, что правда о сегодняшнем происшествии выплывет наружу. По-моему, Нихам не захочет, чтобы кто-то услышал, как он получил на орехи от немолодой…

– От немолодой? – холодно переспросила женщина.

Несмотря на спокойный тон, я сообразил, что она с трудом сдерживает негодование. Извиняясь, поднял руку, убедившись, что котенок надежно сидит под другой подмышкой.

– Прости, маэм… Я оговорился. Конечно, от молодой.

Она смягчилась и, сделав шаг в сторону, подобрала мой посох.

– Похоже, палка тебе пригодится.

Я пробормотал слова благодарности.

– Давай-ка зайдем внутрь, и кота твоего занесем.

– О нет, мне не совсем…

Она пропустила возражение мимо ушей, ухватила меня за рукав и потянула за собой с такой силой, что я не смог устоять. Толкнув заднюю дверь «Очага», она усадила меня прямо на пол тесной кухни.

– Места здесь немного, шибко не рассядешься, но ты уж потерпи. Семи промоет тебе лицо и руки, а я сварганю какой-нибудь еды.

– Это не моя кровь, – заявил я и несколько раз сжал и разжал кулаки, убедившись, что замерзшие пальцы работают.

Подробно рассказывать, какие увечья получили враги, я не стал, да и женщина словно не расслышала моего замечания.

– Монеты у тебя имеются?

– Имеются.

Моя спасительница принялась отдавать приказы маячившей за ее крепкой спиной девушке.

– Если желаешь особенного угощения, то я не в настроении. Обойдешься тем, что найду, джи-а?

– Джи.

Не знаю, сколько прошло времени, и все же наконец передо мной появились две деревянные миски с теплым, нарезанным кубиками картофелем, сдобренным куркумой и специями. Еще мне принесли бульон с кусочками красного мяса, о котором я и не думал просить, но горячей пище обрадовался. К бульону полагалась лепешка с замечательной поджаристой корочкой, щедро намазанная стекавшим с краев маслом. Напоследок на столе возникло маленькое оловянное блюдце с вареным шпинатом и рассыпчатым сухим сыром.

– Давай ешь, – грозно сказала женщина.

Мы с котенком приступили к еде с неожиданным для себя аппетитом, а когда насытились, спасительница вернулась с девушкой моего возраста. Видимо, дочь – уж очень похожа.

– Семи о тебе позаботится.

Я молча кивнул. Сил говорить не осталось, да и стыдно было – столько беспокойства причинил добрым женщинам…

Семи принесла тонкий, наполненный снегом бурдюк и прижала его к моему лицу, где уже намечались синяки. От холода у меня перехватило дыхание, а потом боль утихла, и я расслабился.

– Котенок твой, похоже, голодал, да и ты от него недалеко ушел.

Хм, Эстра говорила то же самое…

– Ну, значит, мы – два сапога пара, – язвительно и довольно грубо произнес я. Если мой издевательский тон и задел Семи, она ничем этого не показала. – Ой, прости, я не хотел…

Девушка прижала холодный бурдюк к моим губам, прервав поток извинений.

– Ты далеко не первый, кто мне грубит, и уж точно не последний.

Я снова рассыпался в извинениях, проталкивая слова сквозь зажимающий рот бурдюк:

– Избили, вот и злюсь. Не хотел тебя обидеть. Прости еще раз.

Семи окинула меня внимательным взглядом и спокойно кивнула.

– Не знала, что ученикам в Ашраме дозволяют держать домашних питомцев.

– Никто и не дозволяет.

– Где же ты его прячешь? – удивилась она.

– Нигде не прячу. Это вообще не мой котенок. Нашел на улице.

– То есть ты ввязался в драку из-за бродячего кота?

Я мотнул головой.

– Похоже, ты умом не блещешь.

Я сердито вытаращил глаза, готовясь сказать что-нибудь обидное, однако девушка искренне рассмеялась.

– Глупый, но милый. – Она почесала котенка за ухом, и тот блаженно заурчал. – Что собираешься с ним делать?

Вот этого я как раз не знал и решил не отвечать.

Семи закончила заниматься моими ранами, и я вытащил из кармана серебряную монету – следовало отплатить за доброе отношение, к тому же меня в буквальном смысле спасли.

Наверное, это баснословные деньги, однако в какую сумму должен был я оценить свою жизнь? Будь у меня золотой, я не задумался бы отдать и его. Однако золотого не было – осталось лишь несколько серебряных монет.

Семи с матерью попытались убедить меня, что им столько не нужно, и я, подражая им, сделал вид, что уговоров не слышу.

Вышел я также через заднюю дверь, сунув котенка под плащ и завернув его в складки теплой мантии. К моему облегчению, на обратном пути он молчал. И слава богу – сегодня на мою долю приключений хватило. Я вновь обследовал торговую площадь Гала, на которой когда-то спрыгнул с повозки Ясима.

Лудильщика не было.

Поговорив с торговцами на улице и выяснив, что в город желто-зеленый фургон не заезжал, я совсем пал духом. Сдавшись, мрачно побрел к лестнице, ведущей в Ашрам.

– Эй, мальчик! – окликнули меня сзади.

Знакомый голос! Я обернулся. Так и есть – быки лудильщика остановились совсем недалеко. Что ж, стоило вытерпеть утреннюю взбучку! Забыв о боли и холоде, я заковылял навстречу. Шаг старался не ускорять, чтобы не растревожить раны. Сломать-то мне вроде бы ничего не сломали – во всяком случае, я на это надеялся, – однако от полученных ударов все туловище тупо ныло.

– Эй, лудильщик, какие новости? – слабо улыбнулся я.

Он ответил мне радостной ухмылкой:

– Самые разные. Ты наверняка захочешь меня послушать, а в фургоне, если что, лежат всякие сокровища. Не желаешь покопаться? Или начнем со слухов и сплетен?

Ответил я не сразу, засмотревшись на металлические плашки, закрепленные на бортах фургона. Каждая из них занятно играла на свету, однако дело было не в этом. Что-то с ними не так, а вот что? Я подошел к быкам, погладил одного по мощной холке. Тот ничуть не возражал.

– Да что на тебя нашло, парень?

Лудильщик вытащил маленький горшок с неровными боками. Снял крышку с торчащим из нее полым стержнем и бросил внутрь зажженную палочку с пороховой головкой. Закрыл горшок, и сквозь стержень начал просачиваться дымок. Лудильщик сделал глубокую затяжку и выдул дым через нос.

– Надо быть слепым, чтобы не увидеть: тебе сегодня здорово досталось. Неужто встрял в неприятности в Ашраме?

Я неопределенно помахал рукой, почти не обращая внимания на лудильщика.

– Скорее неприятности последовали за мной в Гал. Или я за ними.

Я продолжал разглядывать металлические шишечки и полоски, бегущие по борту, пытаясь разобраться в их сочетаниях.

Похоже, какой-то тайный шифр. Уж не кроется ли за этими штучками история? Я коснулся одной из них кончиком пальца.

– Что тебя привлекло? Если не считать некоторых странников и самих лудильщиков, мало кто понимает: это не просто причудливые украшения.

– Хм, интересно…

Я присмотрелся к расположению шишечек и полосок. Готов голову дать на отсечение: прошлый раз они были размещены иначе. Хм, да что же это такое?

– Ты прав, парень.

Лудильщик снова втянул дым и выдохнул его в воздух.

Я принюхался: пахло пряной вишней и духом свежевскопанной земли после дождя. У меня защекотало ноздри.

– Это древний язык, древнее, чем наречие торговцев. Его изобрели мы, лудильщики. – В голосе фургонщика звучала гордость. – Языком торговцев мы пользуемся, путешествуя по миру, разбираясь в нем и его историях. Однако мы должны отправлять друг другу тайные послания, смысла которых больше никто не сможет постигнуть. Бросив взгляд на мой фургон, другой лудильщик прочтет, где я был, хорошо ли торговал или… или где-то меня ждал плохой прием.

Судя по его тону, с последним лудильщики сталкивались нечасто.

– Здесь можно прочесть предупреждение о перекрывшем дорогу буреломе, о наводнении, о шайках бандитов или других неприятностях. Член нашего клана поймет, готов ли ты на время объединиться с ним в караван. Порой мы так и делаем, но чаще путешествуем в одиночку. Иногда размещаем на бортах сообщения об умерших членах семьи, чтобы остальные могли их оплакать.

Я сделал шаг назад и вгляделся в символы, пытаясь представить их как фразы. Точки и тире… Посторонний взгляд ничего в них не обнаружит, а при необходимости легко составить шишечки и полоски в сообщения, когда в этом возникает необходимость.

Секретная система, с помощью которой рассказывают тайные истории. Я был очарован:

– Научишь пользоваться?

Лудильщик сжал в зубах стержень и задвигал челюстями, словно пытаясь его сжевать.

– Если честно, меня о таком просят нечасто.

И все же сразу он мне не отказал. Я на него не давил – пусть решит сам, – зато сделал кое-что другое. Просто молча уставился ему в глаза с надеждой и мольбой, на которые способен несчастный голодный мальчишка. Удачно, что после драки я выглядел весьма скверно.

– Ну… – Лудильщик заговорил, не переставая жевать трубочку, – в общем-то, можно, только, видишь ли, я за бесплатно не учу. – Он многозначительно потер пальцем о палец.

Я усмехнулся – в жалостливом взгляде более необходимости не было:

– Ничего, переживу.

Лудильщик засмеялся, выпустив струйку дыма:

– Прямо не знаю, как тебя учить и когда. Пожалуй, расторгуюсь, тогда и займемся твоим образованием. Итак, мальчик: товары или истории?

– Истории! – Я наконец отлип от борта и подошел к передку. – Есть что-нибудь новое, примечательное?

Ближний ко мне бык фыркнул и недовольно встряхнулся.

– Батума что-то тревожит, – сказал я и похлопал его по боку, пытаясь успокоить.

– Что-что? – Лудильщик выпустил из губ стержень и вытаращился на меня. – Как ты его назвал?

– Ты имеешь в виду имя? – растерянно моргнул я.

– Я никогда его при тебе не упоминал. Обычно называю быков птичками, ведь они – мои крылья. – Он выразительно помахал руками. – Сам летать не умею, а они несут меня со скоростью ветра.

Я кивнул. Хватит на сегодня споров. Иногда следует соблюдать меру и людей лишний раз не волновать.

– Не помню… Наверное, ты обращался к нему по имени прошлый раз? Могу поклясться, что кличку услышал от тебя.

– Не может быть, – покачал головой лудильщик. – Странно, что ты просишь поучиться нашему языку – ведь, оказывается, кое-что уже знаешь…

Я потерял дар речи.

– «Батум» – значит «упрямый». Это не брамти и не брамки, но имя ему подходит. Воспитываю его уже два года, однако он порой упрямится, словно мул. Не знаю, что с ним делать.

Батум в ответ снова фыркнул.

– Вот видишь? Он еще и умным себя считает. – Лудильщик искоса взглянул на быка и обернулся ко мне: – Итак, к делу.

Я кивнул, выбросив из головы странный случай.

Котенок наконец выбрал, как ему показалось, самый подходящий момент для громкой жалобы и выпростал голову из складок мантии.

– Ого, это еще кто? – склонился с фургона лудильщик. – Подобрал бродячего кота?

– Котенок не мой, – покачал головой я. – Нашел на улице.

Вытянув руку, лудильщик поводил пальцем перед носом малыша, и я поднес его ближе.

– Ах ты! Маленький пакостник меня цапнул! – Он отдернул палец и помахал им в воздухе, хотя явно нисколько не рассердился. – Не кот, а огонь! Научишь меня с ним обращаться? Кстати, раз подобрал – значит, должен найти ему дом. – Лудильщик облизал укушенный палец.

– Повторяю: это не мой кот, – сообщил я, по отдельности подчеркнув каждое слово. Сколько можно? Кому ни расскажу – все считают, что я его уже приютил… – Так что за история, лудильщик? Чем ты разжился?

Я снова сунул котенка под плащ, и поганец тут же начал жевать мою одежду.

– Ах да… Я ведь обратил внимание на выражение твоего лица, когда мы разговаривали прошлый раз. Видел, как горели твои глаза – словно у парня, понимающего, что он нравится девушке. Однако же интересовала она тебя гораздо меньше, чем мои рассказы.

Пожалуй, лудильщик попал в точку. Услышав его слова, я смутился – даже в груди закололо. Неужто я и вправду настолько пренебрегал Эстрой?

– Кстати, где твоя подружка? – хитро и шаловливо улыбнулся собеседник. – Юноше твоего возраста не пристало сидеть, уткнувшись носом в книгу, иногда следует развлечься. Всего должно быть поровну. Время для учебы, время для веселья.

– А… хм… Она сейчас в Ашраме.

Лудильщик слегка поник и грустно сообщил:

– Да, в юности такое случается.

Пояснять свою мысль он не стал. Долго откашливался – видимо, табачный дым не слишком полезен для здоровья.

– Ну что ж, история – значит, история. Стало быть, ты интересуешься примерно такими происшествиями, что случились на юге?

Я не сводил с него взгляда.

– Не каждый станет распространяться о подобных вещах, понимаешь? – Лудильщик понизил голос и тревожно огляделся по сторонам. – Говорить об этом не очень хорошо. Допустим, прошлый раз дело было далеко отсюда. Ну, стряслось несчастье со знатными господами… И все равно, о таком болтать не принято.

Я закивал – вроде как согласен.

– Теперь нечто похожее приключилось за горной грядой.

Он ткнул пальцем себе за плечо, указав на снежные шапки над Ашрамом:

– Маленькую деревню Ампур постигла беда, только это почти никого не интересует. С другой стороны, в Сатван мало кто забредает. Такая глухомань – словно и не наше королевство вовсе, люди там держатся особняком от остальных провинций. А новости зловещие, Ари. Похоже, Ампуру нужна помощь.

– Да что там произошло-то?

– Тише, мальчик! Кровь Брама, наберись терпения! Истории не рассказывают бегом.

Я стиснул зубы и постарался отвлечься, погладив спящего котенка.

– Я заезжал в Сатван – торговал, делился новостями – и встретил одного рыбака, вернувшегося с верховьев реки. Тот бежал как оглашенный, расталкивая людей и рассказывая направо и налево о беде, обрушившейся на Ампур, о пожарах, о гибели несчастных людей… События ужасные. Уж не знаю, кем надо быть, чтобы сотворить такое с жителями деревни. Не представляю, что жгли, но дым поднимался красный. Красный, будто огонь. И вот я думаю: как вообще можно устроить пожар в подобном месте? Ведь там холодина, все завалено снегом. – Лудильщик обхватил себя руками, словно сдерживая дрожь, и покачал головой: – Да еще льет в тех краях часто. Лед – само по себе ничего хорошего, а тут еще и ледяные дожди. Жить там трудно, и народ в Ампуре суровый, но спокойный. Нет, не могу представить, что кто-то получает удовольствие от такой жизни.

У меня во рту пересохло. Ашура вновь нанесли удар, и на этот раз близко к Ашраму. Перед глазами встали поднимающиеся над горами столбы красного дыма.

– Это далеко?

– Что?

– Насколько далеко до Ампура?

Лудильщик глянул на меня как на сумасшедшего.

– Ехать дня полтора, никак не меньше. Конечно, если не останавливаться в пути. Только на лошади туда не добраться. Нужны быки типа моих – неторопливые, сильные, упорные. – Он похлопал Батума по шее.

– Сможешь меня туда отвезти?

Лудильщик выпучил глаза – не приведи господь лопнут:

– Чего? Я только прибыл в Гал. Хочешь, чтобы я развернулся и двинул обратно? Так себе предложение…

Выпустив из руки посох, я потянулся к кошелю. Нащупал и вытащил три серебряные монеты. За подобную цену можно купить многое.

Мой собеседник уставился на серебро.

– Ну как? Достаточно, чтобы отказаться от торговли в Гале?

– Пепел Брама… – Он покачал головой. Неужто откажется? – С тобой точно не соскучишься, мальчик…

Я ухмыльнулся:

– Миллион раз это слышал. Ну что, лудильщик, по рукам?

Он стремительно выхватил у меня монеты. Сделал легкое движение кистью, затем другой, взметнулся шарф, которого я у него ни разу не видел. Серебро пропало, словно его и не было.

– По рукам! Мне нужна треть свечи, чтобы собраться. Встречаемся на площади и сразу трогаемся. Годится?

– Годится!

Я развернулся и побежал к лестнице тысячи ступеней, не обращая внимания на отчаянные вопли разбитого тела.

Ашура от меня всего лишь на расстоянии суток пути… Наконец я их нашел! На этот раз Коли от меня никуда не денется.

80

Друзья

Горячее желание способно преодолеть любую боль. Прибавь к этому возможность удовлетворить любопытство и мечту о мести – вот и готовый рецепт, позволяющий сбросить удерживающие тебя оковы. К концу забега по лестнице мои ноги горели, но я не обращал на них никакого внимания. Легкие превратились в истрепанные листы пергамента, помятые и сухие. Я терпел колющую боль в груди, озираясь в главном дворе Ашрама.

Наконец под одним из еще цветущих деревьев появились Ради и Арам. Я приказал телу двигаться и побежал, а приблизившись к ним, окликнул.

Оба обернулись и дружно расплылись в улыбках, которые тут же сменились тревожными взглядами при виде моей потрепанной персоны. Арам первая бросилась ко мне и положила руки на плечи.

– Кровь и пепел, Ари! Что с тобой стряслось? Тебя словно с лестницы сбросили… Что у тебя за пазухой? Почему твое…

Котенок решил прервать град ее вопросов негодующим мявом, и подруга ошарашенно замолчала, а затем, взглянув на мою грудь, вскинула брови:

– Так что у тебя под мантией? Кровь Брама, никогда не думала, что задам подобный вопрос…

Подошедший к нам Ради расхохотался, услышав лишь последнюю реплику.

– Ну, сказала «А», говори «Б»!

Кот издал еще один раздраженный крик: скорее всего, пока я поднимался по лестнице, успел задремать, а теперь его бесцеремонно разбудили.

– Хм, пожалуй, поддержу Арам. Что за звуки доносятся из-под твоей мантии, Ари?

Я слабо улыбнулся и решил дать на все вопросы один ответ:

– Вот, ввязался в драку с Нихамом и его подхвостнями.

Арам, повернувшись к Ради, почти беззвучно пробормотала, ожидая пояснения:

– Подхвостнями?..

– Ну, те же прихвостни, которые вьются у хвоста, только эти – под хвостом. – Ради закатил глаза: – Ари, как ты это допустил?

Я мрачно потер свое побитое лицо:

– Спасибо за заботу. Что-то не сложилось, и в итоге драка закончилась адской взбучкой.

– Сам нарываешься, – вздохнула Арам. – Ведь предупреждали тебя – не лезь на рожон.

Я чуть приоткрыл полы плаща, и приятели уставились на еще не просохший оранжевый комок.

– Они издевались над котенком.

Рассмотрев кота, оба перевели взгляд на меня.

– Ари, только не говори, что ты собрался его приютить. – Арам нервно оглянулась, словно ожидала, что на нас сию секунду обрушится беда.

– Вовсе не собирался, – покачал головой я. – Просто решил спасти животное от Нихама. Котенок не мой, и я понятия не имею, что с ним делать. Но хотел вас попросить о нем позаботиться, пока я не вернусь и не найду решение.

У Арам отвалилась челюсть; Ради посерел.

– Что? – пробормотали они в один голос.

Я вытащил кота из-под плаща и всучил его девушке:

– Старайся никому его не показывать. Не хочется, чтобы здесь пошли слухи.

Арам приняла малыша, словно горячий уголек, пару раз перекинув его из руки в руку, а затем сунула под мантию и вновь начала озираться. Высматривала, откуда ждать неприятностей. Только какие там неприятности? Большинству учеников было на все наплевать, пока напасть не коснется их лично.

– И как я должна о нем заботиться? – тревожным шепотом спросила она.

– Слушай, меня не будет всего несколько дней. Я направляюсь в Ампур вместе с лудильщиком.

Друзья воззрились на меня, словно на ненормального.

Ради облизал губы и взглянул на Арам:

– По-моему, он не шутит. Может, наш друг и тронулся умом, но говорит серьезно. Точно собрался сбежать прямо в середине цикла, перед экзаменами на специальность.

Черт, вот об этом я совсем забыл.

– Со мной все будет хорошо. – Не правда, хотя и не совсем ложь. Да, придется нагонять пропущенное, куда деваться…

– Неужели ты хочешь лишить друга участия в приключении? – хлопнул меня по плечу Ради и подмигнул девушке: – Арам, будь добра подробно записывать все, что говорят Мастера на занятиях.

– Ладно, – уныло буркнула она.

Видок у нее был такой, будто она заранее ждала от нас какой-нибудь пакости.

Я в замешательстве поглядел на приятелей:

– Черт возьми, о чем вы?

Ради шутливо пихнул меня в бок и закинул за спину мандолину:

– О том, что я еду с тобой. Кто-то ведь должен следить, чтобы ты не сыграл там в ящик. Откуда нам знать, какой план созрел в этой репе? – Он постучал костяшками пальцев мне по макушке. Я открыл было рот, собираясь осадить приятеля, однако тот меня перебил: – Если желаешь поспорить, знай: как бы ни был остер твой язык, Ради ты не превзойдешь. Я всегда буду быстрее, и доводы мои лучше. Никому из вас меня не переспорить. Сам же знаешь, так зачем начинать? Нет, пожалуйста, можем поговорить, если хочешь опоздать к отъезду лудильщика, и…

– Хорошо, хорошо! – Я уперся ладонью ему в грудь, пытаясь остановить словесный поток, за которым поспевал с трудом. – И… спасибо тебе, Ради.

Приятель плутовато и в то же время самодовольно ухмыльнулся.

Мы попрощались с девушкой; Ради пообещал ей доставить меня домой в целости и сохранности. Если не получится, добавил он, то уж во всяком случае у него родится прекрасная песня, посвященная моей героической гибели. Женщины будут рыдать и падать в его объятия, лишь бы утешить. Впрочем, Ради намерен вернуться с победой.

Зачем же еще нужны друзья?

81

О чем следует помнить

К последней ступеньке мои ноги начали подгибаться. Ради, настоящий друг, не дал мне упасть.

– Конечно, я обещал за тобой присматривать, однако таскать тебя на своем горбу не подряжался. – Он заложил руки за спину, не собираясь помогать мне и дальше.

– А кто таскает? Хоть руку дай.

Приятель снял со спины мандолину и ласково ее покачал. Провел ладонью по изгибу корпуса.

– Не могу. Видишь – занят. Печально, что ты не можешь идти, – ухмыльнулся он, и я одарил его сердитым взглядом. – Вон тот парень? – Он указал подбородком на поджидающего меня лудильщика.

Я постоял, согнувшись и уперев руки в колени. Немного передохнув, дошел до лудильщика и представил ему приятеля.

Тот вовсе не возражал довезти до Ампура двоих. В конце концов, трех серебряных монет вполне достаточно, чтобы заткнуть рот любому. Он пригласил нас залезать, и Ради, привыкший вести жизнь сибарита, решил, что заберется в самую глубь фургона и будет спать, пока мы управляем быками.

Я протестовать не стал. Впереди, рядом с лудильщиком, было вполне удобно. Тот даже не спросил имя моего приятеля, зато представился сам.

Звали его Патар, что означает «камень». В это понятие он вкладывал крепкий рассудок, верную душу и преданность.

Имя лудильщику шло как нельзя больше.

Проезжая по покрытым инеем улицам Гала, мы едва перемолвились парой слов. Каждый ухаб или выбоина отдавались болью в моем избитом теле. Пожалуй, стоило показаться Мастеру исцеления перед отъездом…

Увы, терять время я не мог. Разминуться с Ашура? Никогда себе не простил бы подобной задержки.

В конце концов Патар устал молчать и разговорился. Рассказал мне историю своего народа, упомянул, что лудильщики происходят непосредственно от Рума, которые точно так же торговали историями и разными товарами, точно так же не умели сидеть на одном месте, и дорога звала их каждый день. Лудильщики странствовали в своих фургонах по миру под светом далеких звезд. Трава служила им постелью, а небо – покрывалом, если в фургоне не находилось места для ночлега.

Их жизнь казалась преисполненной странной романтики – видимо, потому что я и сам ни одно место не мог назвать домом, нигде надолго не задерживался. Наверное, мой дом – весь мир.

В Империи лудильщики считались низшей кастой и придерживались своих обычаев, позволяющих зарабатывать такими способами, которые никто не признал бы незаконными.

Мало-помалу мы дошли до темы, которая меня интересовала особенно.

* * *

– Выходит, горизонтальные черточки – это слова?

Я свесился с борта и тут же получил подзатыльник.

– Никогда так не делай! Одна кочка – и тебя выбросит на землю. Или стукнешься головой о борт. Может, он и прочный, и все же мне не хочется его чинить в сезон дождей.

Я сердито взглянул на Патара – тот и ухом не повел.

– Что касается черточек, то нет. Они больше похожи на сочетание слов, на коротенький рассказ. Или на указатель – вроде как добраться от одного дома до другого. Точно не отдельное слово, но длинный путь по ним, например, не проложишь.

– Значит, все-таки предложение?

– Хм… – Патар перехватил поводья в одну руку и, задумавшись, другой потер подбородок. – Не уверен. В языках я не силен. Черточки означают нечто большее, чем просто «Вон там» или «В ту сторону», понимаешь?

Пожалуй, я его понял. По всему выходило, что сочетание черточек и точек представляло собой законченную мысль, позволяя точно понять ее смысл. У меня возник новый вопрос:

– Как же вы их распознаете? Ведь они ничем друг от друга не отличаются.

– Ну, по цвету, по виду металла, по расположению. Сами-то по себе они ничего не значат. Зато шишечки как раз и подскажут смысл черты, которая за ними следует.

Ага, что-то вроде слоев: шишечка сообщает о теме, а черточка ее дополняет смыслом.

– А расстояние между шишечками и изменение их порядка меняют тему сообщения?

Лудильщик кивнул.

Несколько свечей мы ехали, обсуждая особенности языка странников. Во время первого привала Патар позволил мне потренироваться в составлении предложения на его тайном языке. В бортах фургона имелись почти незаметные пазы, в которые и вставлялись символы. Сделав несколько попыток, я наконец собрал сообщение:

Странник – еду с востока, направляюсь на запад. Поездка удачная – получилось заработать.

Пожалуй, я нигде не погрешил против истины, хотя заработать Патару удалось в основном на мне.

Ради был удовлетворен, словно кот, нашедший теплый угол для отдыха, и даже не подумал высунуть нос наружу, когда мы остановились в деревне, где Патар собирался немного поторговать и пополнить запасы. Мне он велел вести себя тихо и ни во что не встревать без спросу. Позволил слушать и подавать товары, но ни в коем случае не перебивать, когда он занимается торговлей.

Я приказал себе помалкивать.

Лудильщик не сообщил, как называется деревня, а торговал с большим успехом – все-таки занимался этим делом целую жизнь и умел читать желания людей по лицам. Вытаскивал именно тот товар, от которого загорались глаза покупателей. Я восхищался его мастерством.

Подле фургона, встав в кружок, играло несколько детей – гонялись друг за другом и напевали:

В небо дым ползет кровавый,

Ашура, Ашура!

Буря сносит переправы,

Ашура, Ашура!

Сон стряхни, беги, не стой,

Страх несут они с собой!

Птицы-звери все в волненье,

Сердце прыгает в смятенье,

Просыпайся, убегай!

Дом скорее покидай!

Злые вещи здесь творятся,

Все бросай, беги спасаться!

Страшен демонов обряд,

Смерть сулит Ашуры взгляд!

Ашура, Ашура!

В кругу раздался смех, когда трое ребятишек, исполняющих роль демонов, поймали одну из жертв.

Дослушав песенку до конца, я застыл в ужасе, однако никто из окружающих и ухом не повел. Игра и игра. Я бы на месте родителей всполошился.

Ага, вот какая-то женщина подобрала юбку, чтобы подол не волочился по снегу, и подошла к запевале. По-матерински умело схватила его двумя пальцами за ухо, резко выкрутила и потащила домой. Я не разобрал, что говорила женщина, но в ухо мальчику она шипела, как змея. Потом последовал подзатыльник и пожелание никогда больше не говорить об Ашура вслух.

Надо было отдать должное мальчишке: явно пристыженный, он даже не пытался спорить, хотя, похоже, пара слов на языке у него крутилась. Другие дети наблюдали за разыгравшейся сценкой в молчании, а потом, решив, что повеселились сегодня достаточно, разошлись, пока их родители не преподали им такой же урок.

Патар завершил дела и, вручив мне мешочек с выручкой, попросил ее подсчитать. Сказал, что сами лудильщики никогда не пересчитывают деньги на людях. Для покупателя торг завершался приобретением драгоценности или какой-нибудь чудесной штуковины. Им не следовало видеть, как исчезают в карманах торговца потраченные на пустяки монеты.

Мы вернулись в фургон, и я вытряхнул мешочек. Четыре медных ранда и даже целый железный бун. Надо же, какое, оказывается, прибыльное у лудильщиков занятие! Учитывая, что всю жизнь они проводили в собственных фургонах, должно быть, у них скапливались немалые суммы.

Патар рассказал мне еще кое-какие истории о своем клане. Похоже, лудильщики обладали свободой странников и героев из древних легенд.

Тема показалась подходящей для того, чтобы скоротать вечер, и мы поведали друг другу по парочке сказаний. Я скоро выдохся и возблагодарил всевышнего за то, что Патар знал просто неисчислимое множество всяких преданий.

Многое отложилось у меня в голове, и слава богу: воспоминания о старых героях помогут мне противостоять тому, с чем предстояло встретиться.

82

Не остановимся ни перед чем

Наше путешествие заняло примерно столько времени, сколько и обещал Патар. Мы ехали уже день, и до Ампура оставалось еще полдня. Порой останавливались, чтобы размяться. Отдыхали в предусмотрительно захваченной лудильщиком палатке, а Ради так и продолжал валяться в фургоне.

Местность в Сатване и впрямь оказалась сложной. Верхами точно не проехать. Узкие крутые дороги, скользкие от снега и льда, вились по горным перевалам. Самым выносливым животным пришлось бы тут нелегко, однако быки Патара справлялись прекрасно. Вероятно, по миру они походили немало и знали, куда и как ставить ногу даже на льду.

Снег здесь падал сильнее, окутывая окрестности белой пеленой, которая исчезала так же легко, как и появлялась. Только-только прикроет землю мягкой, сверкающей на солнце алмазной пудрой, и невесть откуда взявшийся ветер поднимает ее в воздух. Мелкие кристаллики льда жалили кожу холодными зубками.

Атмосфера в Сатване была разреженной и, казалось, больше вытягивала воздух из легких, чем их наполняла.

Патар посоветовал дышать легко и свободно, не напрягаясь. По его словам, через несколько часов, когда начнем набирать высоту, мы уже приспособимся. А если нет – что ж, три серебряные монеты так или иначе останутся при нем.

Чем выше мы забирались по горным тропам, тем сильнее кружилась голова, и до первой деревни я коротал время с закрытыми глазами, чертыхаясь и поминая всех богов, которых мог вспомнить. Учитывая, что детство мое прошло в театре, вспомнилось не так уж и много, однако семерым пришедшим на ум досталось изрядно.

От тряски заломило в висках, и я уже изготовился к очередной порции проклятий, когда Патар милосердно остановил быков:

– Здесь сделаем привал перед последним рывком до Ампура. Эта деревушка называется Вольти. Местные говорят и на языке торговцев, и на брамти, но особого восторга от гостей из большой Империи не испытывают. Старайтесь побольше молчать: ваш акцент никому тут удовольствия не доставит. А злить жителей деревни не надо – мне ведь еще торговать.

Я кивнул.

– Пусть мои ребятишки немного отдохнут. – Патар похлопал Батума по крупу. – Пойду пополню припасы. Наверху они едят в три раза больше обычного, да и вы тоже вскоре почувствуете голод. Отдыхайте пока. – Потрепав меня по плечу, он спрыгнул на землю.

Я внял его совету и осмотрелся в горной деревушке, благо с высоты фургона видно было довольно много. Дома здесь походили друг на друга: все сложены из плотно пригнанных камней, не оставлявших ни щелки для холодного воздуха. Строили их искусные мастера, достойные всяческого восхищения.

Здания в Вольти возводили не слишком высокие – самое большее, два этажа. Острые конусообразные крыши не давали скапливаться снегу. Трубы, из которых валил серый дым, у каждого дома торчали сбоку, не посередине.

В основном строения стояли у подножия горы, по берегам извилистого русла горной речки. Несколько домиков прилепилось к склону, по краям ведущих на вершину тропинок. Чем выше поднимались тропки, тем меньше становилось домов.

Люди в Вольти, в отличие от Гала, одевались очень тепло, хотя город вроде бы находился не так далеко. Носили местные по несколько слоев одежды и тяжелые меха. Волосы почти у всех были белыми, а кожа – светлой, и мороз заставлял цвести на их щеках красные пятна. У многих глаза чуть ли не навыкате, с довольно странным разрезом, который мне видеть еще нигде не доводилось.

На крышах я приметил вымпелы – иной раз просто полоску яркой ткани. Другие были более основательными, в форме треугольника самых разных цветов. Когда поднимался ветер, они развевались над крышами, словно змеи. Я сидел, зачарованный их непрерывным танцем, когда из фургона донесся тяжкий стон Ради.

Двойные дверцы, ведущие к кровати и запасам товаров, распахнулись, и помятый приятель, сделав шаг вперед, повис на поддерживающей крышу дуге.

– Что, уже приехали? – Он смотрел на меня заплывшими глазками, словно всю ночь употреблял крепкие напитки. Наконец отвел взгляд и прищурился на солнце: – Черт, глаза режет, терпеть не могу! – Грустно повесив голову, пробормотал: – Умираю от голода.

Я фыркнул и тут же пожалел: от холодного воздуха в носу немедленно закололо, словно ледяными иголочками. Откашлявшись, я успокоил друга:

– Патар пошел за едой, а у нас, кстати, еще осталась копченая козлятина.

– Ненавижу эту гадость, – сплюнул Ради. – Сухая, жесткая – не разжуешь, да еще и переперчена.

– Другой нет.

Я полез в оставленный Патаром кожаный мешочек и достал несколько полосок копченого мяса. Пусть жесткое и острое, а мне все равно нравилось.

Как и предупреждал лудильщик, большинство жителей деревни нас избегали, обходя фургон стороной. Некоторые останавливались и подолгу глазели, затем возвращались к своим делам. И все же один мужчина к нам подошел. Могучий человек – мускулистую фигуру не мог скрыть даже толстый слой шкур и мехов. Приплюснутый нос, привычно прищуренные от слепящего солнца глаза, истончившиеся от постоянных суровых ветров веки.

– Приехали с лудильщиком? – Голос его был хриплым, словно мужчина только-только избавился от застрявшего в горле куска пищи. Слова падали, словно камни.

Я промолчал, пережевывая сухое мясо.

– Я с ним, а он – с лудильщиком, – ткнул пальцем в мою сторону Ради.

Мужчина, не обращая внимания на Ради, уставился на меня, подергивая длинный ус, скорее напоминавший хвост.

– У меня для него новости. Интересно, сколько он за них заплатит?

Я пожал плечами. Зачем мне торговаться от имени Патара?

– У него и спросишь. Он отправился вниз подкупить еды. Сказал – вернется, начнет торговать. – Я старался говорить простыми короткими фразами, подстраиваясь под речь незнакомца.

Кто-то скажет, что подражать чужому акценту или интонациям не слишком вежливо, однако насмехаться над усатым я и в мыслях не держал. Просто люди расслабляются, оказавшись в привычной среде, когда им не режет слух чужеземный выговор. Как ни крути, мы здесь были чужаками. Зачем лишний раз кого-то настораживать?

– Значит, расскажу, когда он появится, – хмыкнул мужчина. – Но ты, наверное, тоже захочешь послушать.

Он снял шерстяную варежку, порылся в закрепленном у пояса мешочке и достал что-то наподобие полосок сушеного мяса, которым я недавно закусывал, только его полоски были ярче – почти персикового цвета. Мужчина закинул в рот парочку и, работая челюстями, заговорил:

– Ходил порыбачить на север, где мечет икру розовая рыба. Воды там глубже и спокойнее и уловы неплохие. Только на полпути меня остановил один рыбак из Ампура. Не пропускает дальше – хоть тресни. А потом рассказал кое-что такое, что я задумался: уж не пользуется ли он тем белым соком, которым торгуют на юге. Нес сплошную околесицу. Я взглянул ему в глаза и понял: парень-то перепуган до смерти. Тогда я к нему прислушался. Оказывается, Ампур почти полностью погиб. Сгорел, несмотря на снег, и пожары якобы еще не утихли. У нас ведь здесь каждый цикл сходят лавины, откуда взяться огню? Тот парень поведал, что в горах проснулось нечто кошмарное – чудовище, демон. Такой огромный, что заполнил все русло реки, а в пасти запросто поместится целый дом. Я ему говорю – ты с ума сошел… Так и сказал. Знаешь, что он сделал?

Я покачал головой, не доверяя своему языку.

– Он расхохотался и предложил мне самому пройтись вверх по реке, если ищу смерти. Посоветовал прихватить с собой копье и держать его наготове. Вроде как понадобится обязательно. Только, говорит, с чудовищем ты копьем ничего не сделаешь – прибереги его для себя. Лучше проткнуть себе сердце, чем увидеть то, что видел он, – уйти оттуда все равно не удастся. Парень рассмеялся еще громче, а потом…

Мужчина примолк, закинул в рот очередную сушеную полоску – похоже, все-таки не мясо, а рыба, – и снова задвигал челюстями.

– Этот рыбак заявил, что выше по реке я найду свою смерть. Сойду с ума и умру, как остальные. Так что, наверное, там и вправду творятся странные вещи. Поговаривают, что недавно с неба в Ампуре упал огромный черный камень. Похоже, кусок стены. Угодил в сугроб и не разбился. Местные оставили его валяться. Видать, бог на них прогневался.

Я наконец обрел дар речи и засыпал рыбака вопросами:

– Что ты там видел? Какого цвета был дым? Он вообще был? Что за чудовище…

Рыбак поднял руку, пытаясь остановить поток вопросов:

– Тише, мальчик. Наверх я подниматься не стал. Указывать себе никому не позволю, но, встретив того парня, сразу сообразил: к Ампуру лучше не ходить. Я ведь не глупец. Может, бедолага и повредился в уме, однако… – Он прикусил губу и снова замолчал.

Я понял его без слов. Бывает, тебя сковывает предчувствие чего-то страшного, даже ноги отказывают, а сердце застывает. Плохо, когда толком не знаешь, чего ждать. Да так оно обычно и случается. Когда имеешь представление об опасности, можешь к ней подготовиться. А если ужас в глазах собеседника – это все, что у тебя есть, подумаешь дважды, стоит ли наступать на чужие грабли? Такова природа страха.

– Я не трус, – прервал тишину мужчина и гордо выпрямился, однако тут же словно сдулся. – Жизнь у меня нелегкая. Круглый год на реке. Попробуй найти работенку потяжелее. Рыбаки знают, каково это. – Он задержал на мне тяжелый взгляд. – Я видел, что парень явно не в своей тарелке, выслушал его – куда уж больше?

Он покачал головой и что-то неразборчиво пробормотал себе под нос. Я кивнул, догадавшись, что давить на рассказчика сейчас не стоит. Пусть немного успокоится, залижет нанесенную его гордости рану. Вероятно, мой собеседник чувствовал вину за то, что ничем не помог бедолаге.

– Конечно. Что ты еще мог предпринять? По-моему, здесь нечего стыдиться. Тебя попросили уйти, ты ушел. Выполнил просьбу человека, которому и так нелегко пришлось – не хватало ему еще с тобой спорить. Это добрый поступок.

Рыбак снова что-то тихо и невнятно забубнил и перевел затуманившийся взгляд на вершины гор:

– Да, в том-то и дело. Я обошелся с ним по-доброму.

Вряд ли мужчина сам верил в то, что говорил, и все же старался себя убедить. Выражение его лица вдруг переменилось – он побледнел, а серые глаза утратили цвет, став страшно бледными. Может, замерз? Или игра света? Рыбак покачал головой и сказал пару слов на незнакомом языке.

Мы с Ради молча обменялись взглядами.

– Я передумал, мальчик. Поведай лудильщику мой рассказ. Я повторять его несколько раз не хочу. Если собираетесь в Ампур, хорошенько подумайте, стоит ли вам туда соваться. Допустим, тот рыбак помешался – но ведь что-то наверху свело его с ума? Может, каждое его слово – правда. Не знаю, что лучше, и не уверен, что хочу выяснять. – Рыбак надвинул отороченный темным мехом капюшон и затянул завязки. – Не забудь сказать лудильщику. – Он снова забормотал и пошел прочь.

Проводив его взглядом, Ради обернулся ко мне:

– А вдруг этот тип такой же ненормальный, как и тот, наверху?

Я промолчал.

– И… мы ведь направляемся в Ампур, верно?

Я вновь не проронил ни слова.

– Кровь и пепел, Ари! Во что ты пытаешься нас втянуть?

– Говорил же – собираюсь ехать один.

Ради исчез в фургоне и тут же снова высунул голову наружу:

– Черт побери, как холодно! – Он повозился внутри, и его мандолина дважды тренькнула. Глупец, глупец…

Я сердито воззрился на приятеля.

– Ты, Ари, еще более чокнутый, чем тот парень на реке, если думаешь, что отправишься в Ампур без меня. А потом – это ведь история! Что бы там ни случилось, я обязательно сочиню такую песню, от которой женщины будут падать в обморок. Только… хочу выбраться отсюда живым.

Мандолина издала аккорд. Я в сомнениях…

Говорил ли я другу, что иду по следу Ашура? Рассказывал ли, что беру его с собой, пускаясь в погоню за страшилками из детских сказок, которые образованные люди считают выдумками чистейшей воды? Поведал ли ему, что желаю отомстить, покончить с Девятью на замерзших горных пиках вдали от Гала, где нас никто не найдет, если дело кончится плохо? Должен ли я был сообщить Ради, что мы бросаем вызов древним бессмертным существам, обладающим властью мастеров плетения из старых легенд?

Нет, нет и нет.

Пришлось посвятить его во все, что знал сам. Ну, почти во все. Подобную историю я на месте Ради, наверное, воспринял бы как небылицу.

– У меня сейчас есть возможность выяснить, что стряслось с моей семьей, которой я лишился много лет назад. Надеюсь, в Ампуре найду ключик к тем событиям. Не буду скрывать, Ради: предприятие опасное. Если хочешь, езжай с Патаром обратно. Винить тебя не стану. Ты и так делаешь больше, чем я заслуживаю.

Его пальцы щипнули струну мандолины. Заткнись. Все решено. Мы друзья.

Я поблагодарил приятеля, и на том разговор иссяк. Мы сидели молча, дожидаясь Патара. Наконец тот появился и немедленно спросил, не пропустил ли он чего-нибудь интересного. Я не стал сообщать ему о рыбаке и о его рассказе. Не мог себе позволить. Лудильщик расторговался, и мы направились в Ампур.

Навстречу Ашура…

* * *

Мы провели в дороге еще полдня, и я увидел по пути тревожные знаки, которые старательно высматривал. В небо поднимался дым. Алый, как кровь.

Вместо домов – тлеющие развалины: дымящиеся доски и солома, битая черепица, раскаленные красные камни. Поверх руин, несмотря на начинающийся снегопад, бежали языки огня.

Я был прав. В Ампур пришли Ашура. Если они еще там, я их найду…

83

Древний бог

– Кровь Брама, мальчик… Что это такое? – Патар натянул вожжи и остановил быков. – Я сам рассказывал тебе об этом несчастье, но… – Он тяжело сглотнул, разглядывая руины. – Здесь осталось лишь несколько домов, да и те… – Он покачал головой, указав на поврежденное, хотя более-менее уцелевшее строение.

Крыша съехала со стропил и криво висела, зацепившись за одну из стен в углу второго этажа и прикрыв собой большую часть первого. Похоже, огонь пощадил дерево и камень стен, сквозь швы которых не просачивалась кровь, как это было в театре Халима.

Ради молча глазел из грузового отсека, вцепившись побелевшими от напряжения руками в косяк дверцы.

Я застыл, рассматривая Ампур. Если представить катящийся с горы камень, то на меня обрушилась целая лавина. Неужели я разминулся с ними всего на несколько минут? Зачем они сюда пришли? Сколько людей погубили? Истории… Ашура рассказывал о тайных историях, когда пришел покончить с моей семьей. Неужели в Ампуре разболтали секрет, который они хранили под семью замками?

Почему несколько домов устояло перед их яростным натиском?

Наверняка кто-то из жителей деревни выжил. Они расскажут, что здесь случилось. Я встрепенулся и, выскочив из фургона, поскользнулся на покрытой ледяной коркой земле. Взмахнув руками, сильно ударился о колесо и все же обрел равновесие. Болел каждый сустав, саднили раны, однако я сжал зубы и выпрямился. Надо обойти деревню.

– Эй, мальчик! – прошипел лудильщик и попытался ухватить меня за плащ. Я ловко увернулся. – Мальчик, иди-ка сюда!

– Ари, черт тебя побери, кровь и пепел… – Ради дал петуха, соскользнув с фургона и едва не упав на самый край горной тропы. Еще чуть-чуть – и полетел бы в пропасть. – Да подожди ты, черт! – Он скинул с плеча мандолину и забросил в заднюю часть грузового отсека. – Лудильщик, ты же останешься здесь? Последишь за инструментом? Это подарок, драгоценная штука, единственная, которая для меня что-то значит. Если ее сохранишь, я позабочусь, чтобы ты получил достойное вознаграждение.

Он метнул на меня выразительный взгляд. Ага, понятно, кому придется раскошелиться.

Впрочем, ерунда. Я готов был заплатить эту скромную цену, лишь бы иметь возможность опереться на плечо друга.

– Мне не нужно повторять дважды. – Патар скрестил руки на груди и положил ногу на ногу. – Я обещал, что отвезу тебя обратно, мальчик, и боюсь, не сумею выполнить эту задачу, если не останусь в фургоне. Я намерен отъехать за границу деревни, а ты через день вернешься и меня разыщешь. Годится? Если не придешь – я оставлю вас здесь помирать, раз уж вы такие чокнутые!

– Два дня! Дай мне два дня, Патар. Прошу тебя! В Ампуре еще могут быть выжившие. Им нужна помощь; может быть, придется доставить их на фургоне в Вольти. Подожди нас за деревней…

Лудильщик пожевал губами, и его взгляд сказал мне, как ему не терпится уехать прямо сейчас, не пытаясь выяснить, что здесь на самом деле приключилось. Плюнув в снег, он наконец сдался:

– Ладно. Конечно, подожду. Никто не скажет, что лудильщики, мол, не ценят жизнь человеческую. Никто и никогда не говорил, что мы не помогаем людям. – Он словно разговаривал сам с собой.

Я его поблагодарил, крепко сжал в руке посох и, нащупывая дорогу, побрел по ухабистой тропе. Высокие ботинки более-менее защищали от снега и воды, однако ноги замерзли быстро.

Ближайший к нам дом превратился в бесформенную груду камней, сквозь которые пробивались языки огня. Кругом валялась раскаленная докрасна битая черепица. Я остановился как завороженный, вспоминая свой театр и вдруг заметил кое-что в самой середине завала.

Кости… Плоть выгорела, однако скелет еще не обратился в уголь. Я разглядел руки, сжимающие глиняную куклу, когда-то ярко раскрашенную, а теперь черную.

Кровь Брама, это же ребенок!

Я отвел взгляд. Камни, рассыпавшиеся по двору, светились красным. Внутри у меня все перевернулось, и я сделал несколько шагов к следующему, пока не обрушившемуся дому, будто кукла, которую дергают за ниточки.

Земля содрогнулась, и снег вокруг сполз вниз.

– Дурной знак… Что это, черт возьми, было? – Ради оглянулся, недоумевая, что могло встряхнуть почву под нашими ногами.

Я не знал, да и знать не хотел. Заковылял дальше, опершись всем телом о посох. Уцелевший дом стоял совсем недалеко. Дверь цела, хотя одно крыло снесло с фундамента, словно ударом огромного молота. Мне пришла в голову мысль о каменной глыбе, скатившейся с горы и сокрушившей угол здания. Не исключено, что кто-то из жильцов выжил…

– Я иду внутрь.

– Пепел и зола, Ари! А если тот, кто устроил пожар, – здесь, скрывается в доме?

Предположение Ради звучало разумно, однако мог ли я ему сказать, что именно на это и рассчитываю?

Подойдя к двери, я постучал в нее концом посоха:

– Эй! – Из дома не послышалось ни звука. – Есть кто живой? – Я ударил в дверь несколько раз подряд, пытаясь не напугать тех, кто мог прятаться внутри.

Тишина…

Тяжело сглотнув, я повернул ручку. В дом заполз холод, заставив скрипнуть его деревянные части.

Ни крови, ни знаков пребывания Ашура. На стенах висели капли воды; часть крыши провалилась в комнату. Я видел все словно в тумане.

В углу что-то треснуло, и мое сердце на секунду ушло в пятки. Я перехватил посох и занес его над головой, как меч. Палка по всем статьям уступала боевому оружию, однако другого у меня не было.

Снова треск дерева, и еще… Похоже, скрипит пол под моим весом? Я быстро убедился в своей ошибке: в углу зашевелилась половица. Приподнялась буквально на волосок – и тут же опустилась обратно.

Люк в подвал? Я бросился вперед, но половица стояла как влитая. Мог ли кто-то подглядывать за нами в щелку? Вариантов было два, и последний из них грозил мне яростной схваткой, которой хотелось избежать. Я опустил посох и тихонько постучал в крышку люка:

– Эй! Я не причиню вам вреда! Меня зовут Ари, я ученик…

Половица поднялась, едва не выбив посох из руки. В открывшееся отверстие выскочила девочка и, не рассчитав силы, врезалась мне головой в живот.

Я упал на пол, разевая рот, словно снулая рыба. Ушибы, полученные в стычке с Нихамом, отозвались во всем теле тупой болью.

– Ари? – Ее голос потряс меня до глубины души. Я знал эту девочку!

Наконец в глазах прояснилось, и я уставился на ее пепельные волосы и перепачканное лицо. С ней мы ехали из Кешума в Гал.

– Лаки?

Она закивала:

– Что ты здесь делаешь?

Я бессвязно пробормотал несколько слов и наконец обрел дар речи:

– До меня дошли слухи, что в Ампуре случилось несчастье, и я приехал поглядеть своими глазами. Что произошло в деревне? Что ты видела? Они тут были?

Девочка одними губами повторила: «Они?..» И по ее лицу я понял, что Лаки об Ашура не имеет ни малейшего понятия. Бедняжка покачала головой:

– Оно вернулось, а больше здесь никого и не было.

– Оно? – Я попросил ее жестом слезть с меня и поднялся на колени, потирая ушибленное ребро. – О чем ты говоришь, Лаки?

В люке показалась еще одна голова. Женщина, лет шестидесяти… Грязно-белые, давно потерявшие молодой блеск волосы больше напоминали старую золу. Лицо источено суровыми ветрами, кожа бледная, с резкими морщинами, словно неухоженное кожаное седло. А вот глаза теплые, как у доброй бабушки, хоть и водянистые.

– Лаки говорит о божестве.

У меня едва не вырвался сумасшедший смешок:

– Ты имеешь в виду Брама? Это, значит, он тут такое натворил?

Мне вспомнились признаки, свидетельствующие о появлении Ашура, и я задумался: что Лаки со своей бабушкой вообще могли разглядеть из подвала?

– Нет, не он. Наг-лох, – тихо прошептала женщина. – Древний бог, самый древний.

Я уставился ей в глаза, а затем вспомнил о ненормальном парне, которого встретил у реки давешний рыбак. Неужто бабушку Лаки постигла та же судьба? Хм, ведь девочка по пути в Ашрам рассказывала, что ей как раз нужны лекарства для домашних.

– Лаки, она точно пришла в себя? – осведомился я, подпустив в голос нотки заботы и тревоги.

Пожилая женщина бросила на меня взгляд, которым запросто можно было бы сдвинуть гору. Едкий, твердый, испепеляющий…

– Я не сумасшедшая, мальчик, и прекрасно знаю, что здесь случилось. Первый змей, тот самый, что прорезал в горах русло реки и принес сюда воду, пробудился вновь. Сотни лет он спал, а теперь зол на нас и на весь мир, который предал его забвению. Внучка его тоже видела.

Я сглотнул ком в горле и замер, покосившись на Лаки.

Та молча кивнула.

У меня остался последний и самый очевидный вопрос:

– Тогда откуда взялся огонь? Откуда красный дым?

Женщина лишь отмахнулась:

– Господи, неужели ты ничего не слышал? Пожар возник несколько ночей назад, когда было темно. Мы услышали крики, но помочь людям ничем не успели – пришел Наг-лох. Он разгромил деревню, забрал… – У нее перехватило горло, и она молча уткнулась взглядом в пол, а затем продолжила: – Забрал людей. Огромные куски скалы обрушились от его яростных ударов, и под ними погибло несколько домов. Остальные загорелись. Кругом были пожары. Кто-то поджег наши дома, чтобы убить больше людей – я не знаю зачем. Вид старого Наг-лоха сводит с ума, я и на себе это чувствую. До сих пор слышу, как стучит кровь в ушах.

Значит, Ашура приходили в Ампур, что бы там ни говорила бабушка Лаки.

Не способен змей сотворить такое, а вот Ашура как раз могли поразить безумием тех, кто их видел, а может, и всех, кто находился в деревне в ту ночь.

– Ничего, если мы вас на какое-то время оставим здесь? Не знаете, выжил ли кто-то еще?

По лицу Лаки промелькнуло несколько непонятных гримас:

– Наверное, ничего. На улице холодно, но мы очаг не топим – вдруг Наг-лох вернется. А живых я в Ампуре больше не видела. – Подойдя к бабушке, она нежно ее обняла.

Я стиснул зубы: во-первых, чтобы не стучали, во-вторых – пытаясь сосредоточиться. Значит, Ашура устроили пожары и заставили камни кровоточить. А вот для чего – вопрос. Лаки с бабушкой, похоже, опасались только змея. Вряд ли у них удастся разузнать что-либо полезное.

Я снова направился к выходу и встал в дверном проеме:

– Оставайтесь здесь. Осмотрюсь поблизости – вдруг найду уцелевших.

И поищу Ашура…

Захлопнув дверь, я полез по сугробам. Снегопад усилился и прекращаться явно не собирался. Если так пойдет, к ночи на Ампур обрушится настоящий буран.

Дома здесь стояли на приличном расстоянии друг от друга, в отличие от тех деревень, что мы проезжали по пути. Впрочем, местность особого выбора жителям не оставляла. Несколько семей захватили место по берегам реки, остальные вынуждены были строиться на холмах, где рядом даже пары домишек не поставишь. Вроде бы и немного строений, а разбросаны они на большой площади. Собственно, я назвал бы Ампур не деревней, скорее – деревенькой.

Все развалины, попадавшиеся на глаза, походили на те, что мы увидели при въезде. Везде тела, от которых я поскорее отворачивался – не хотел будить старую боль. Обгоревшая плоть, сломанные кости, окровавленный снег и кровоточащие камни… Под снегом угадывались контуры довольно широких дорожек. Ими наверняка пользовались в теплое время – теперь они почти бесполезны. Все же я старался держаться этих троп – какой-никакой, а ориентир при спуске к тем домам, что стояли у подножия горы.

Видимо, люди, когда-то проложившие местные дороги, не слишком задумывались, сколько места потребуется повозкам или путникам, и между обочинами свободно можно было втиснуть целый дом, да еще и телега сбоку прошла бы.

Земля под ногами вновь вздрогнула, и я задрал голову: не идет ли буран? Нет, больше похоже на подземный толчок. Снежная масса пришла в движение, по склонам покатились валуны, теряя по пути намерзший на них лед. С крыш и стен полуразрушенных домов посыпались обломки. Огонь немного утих, и красного дыма стало меньше.

Ради ковылял вслед, покрикивая, чтобы я не торопился. Из-за его воплей снег со склонов осыпался еще больше.

Я зашипел, призывая его замолчать, потом выразительно махнул рукой.

Приятель не обратил на мои потуги никакого внимания и все продолжал драть глотку. Сошел очередной пласт снега, прокатился камень. К счастью, обвал даже помог, затушив тлеющие руины.

Наконец задыхающийся Ради меня догнал. С каждым тяжелым вздохом из его рта поднимались в воздух плотные клубы пара.

– Ари, нам нужно мотать отсюда! – Он махнул рукой в сторону догорающих развалин. – Деревне конец, неужели ты не видишь? Здесь ничего не осталось. Если мы не уйдем, от нас ничего не останется. Тут все разваливается к чертям.

Вниз сползла еще одна снежная глыба.

Вновь посыпались камни.

Да, Ампур и вправду рушился, не поспоришь.

Я заскрежетал зубами. Пора было усмирить бушевавший в сердце огонь, однако я не подчинился внутреннему голосу.

– Неплохо бы тебе перестать орать во всю глотку хоть на минуту. Хочешь, чтобы нам на головы свалилась гора?

Ради захлопнул рот и оглянулся:

– М-да, прости…

Я тяжело выдохнул и потер лоб:

– Нет, это ты меня прости. Я просто не в себе. В ту ночь, когда погибла моя семья, все было очень похоже. – Я указал в сторону ближайшей развалины: – Тот же красный огонь, кровавый дым, кровоточащие стены…

Ради кивнул, нервно облизав губы, и примолк.

– У меня есть шанс, понимаешь? Вдруг удастся что-то найти? Хоть какую-нибудь зацепку, которая подскажет, зачем они так делают.

– Ну да, может, еще и виновников обнаружим… – Похоже, Ради меня не винил. Надо – значит, надо.

– Извини, следовало рассказать тебе обо всем до поездки.

Он лишь отмахнулся и, приблизившись ко мне, хлопнул по плечу:

– И то правда! – Сжав мою руку, дернул за плащ и одновременно подсек мне ногу. Я грохнулся наземь, а приятель, понаблюдав, как я барахтаюсь в снегу, слегка наклонился и заявил: – Но я все понимаю. Ты – та еще задница, однако мы друзья. В любом случае, Ари, по-моему, нам надо уходить.

Улыбнувшись, он протянул руку и рывком поставил меня на ноги. Даже отряхнуться помог, еще и посох подал. Сжав его в руке, я направился к берегу речки.

Ради только вздохнул:

– Если мы здесь останемся – умрем. Не то чтобы я считал, что меня ждет блестящее будущее. Ну, там – вино, женщины, песни, странствия, возможность посмотреть мир… получить образование и стать уважаемым человеком. Нет-нет, ничего такого.

– На сколько бы ты ни умножил ноль, он нулем и останется, – фыркнул я и ускорил шаг.

Увы, далеко оторваться не удалось, и Ради хорошенько толкнул меня в спину, едва не отправив обратно в сугроб. Я махнул посохом и врезал ему ниже поясницы. Впрочем, удар приняла на себя одежда, так что приятель, пожалуй, ничего не почувствовал.

Захохотав, он нагнулся, слепил снежок и швырнул в мою сторону. Я ловко отбил его посохом и сам бросил в приятеля плотный ком снега. Конечно, ситуация была трагической, однако что с нас взять? Два мальчишки, которые даже в подобный момент нашли возможность повеселиться, отогнав прочь страшные мысли.

Достойны ли мы были порицания? Не думаю.

Все же разрядка требовалась, и мы немного расслабились.

Тяжело дыша, спустились к реке, осматривая по пути выгоревшие дома. Ни один не уцелел, более того, у реки было гораздо хуже, чем наверху. Расщепленное дерево, расколотый камень, угли… Ни огня, ни дыма.

– Видать, их накрыло первыми, – пробормотал Ради. – Гляди, дерево превратилось в пепел, а потом его схватил мороз. Видишь, оно хрупкое, как стекло. – Он коснулся одной из деревяшек, и та развалилась на куски.

В точности, как скамейки в театре…

Я отбросил в сторону грустные воспоминания, и тут мир вновь вздрогнул. Послышался звук, напоминающий рев водопада, в воздух взвились клубы пара. Эхо отразилось от горного склона и прокатилось по руслу реки.

– Ари, бежим! – завопил Ради, схватив меня за воротник.

– Погоди, нужно еще…

Снова раздался грохот – могучий, гулкий, какой-то до ужаса первобытный.

Проследив за моим взглядом, Ради застыл столбом.

По реке, вздымая волны, к нам несся змей, в пасти которого мог свободно поместиться целый дом. Да что дом – гора!

Наг-лох, древнее божество…

84

Сверху вниз

Вот когда до меня дошло, почему местные считали, что дорогу и русло реки проложил чудовищный змей. Громадное туловище заполнило долину, а сила и скорость его движения были таковы, что валуны разлетались во все стороны. Чешуя зверя походила на броню из сверкающих жемчужин.

Можно ли пронзить его тело хоть каким-то оружием? Я едва не рассмеялся от этой нелепой мысли.

В голове зазвучал тихий голосок, напоминающий, что любой изданный нами звук привлечет внимание змея, и я подавил готовый вырваться крик.

Ради первым стряхнул с себя оцепенение и схватил меня за плечи:

– Бежим, Ари! Бежим!

Он протащил меня несколько шагов волоком, пока я не вышел из ступора, в который впал при виде речного змея.

Древнее божество…

Я набрал полную грудь воздуха и, спотыкаясь, побежал за другом. Спасибо посоху, иначе точно упал бы. Ради придержал меня за локоть, не дав грохнуться в снег, и мы добрались до первого дома на склоне горы.

Змей прокладывал себе путь посреди разрухи. Камни, снежные глыбы и деревянные обломки сыпались в реку. Он снова издал рев, говорящий скорее о душевной боли, чем о злобе.

Ради вдруг запнулся и упал в глубокую, скрытую под снегом яму, провалившись по пояс. Я полетел на землю вместе с ним – слава богу, плашмя. Конец моего посоха уперся в твердую почву, и я, отталкиваясь, словно багром, полез вперед. Ради выбрался из ловушки и последовал за мной.

Змей издал еще один крик, открыв пасть так широко, что обнажились огромные клыки – длиннее, чем два моих роста, и я рассмотрел, как в его глотке растут странные белесые пятна. Затем они вспенились, и зверь изверг из себя могучую струю воды, ударившую в обломки дома, который мы только что миновали. Сила удара превратила дерево с камнем в крошку и начисто смела слой твердого слежавшегося снега. На освободившееся место пополз лед, и гора вновь ощутимо шевельнулась.

– Если мы здесь помрем, я тебя убью! – Я едва слышал приятеля, хотя тот находился у меня за спиной. – Клянусь, сам покончу с собой, если мы здесь сдохнем. Доволен? – Ради тихо чертыхнулся – похоже, удалось его успокоить.

Змей взвился, подняв голову, и теперь взирал на нас с высоты примерно Вороньего гнезда. Подвигал башкой взад-вперед и снова опустился прямо за нашими спинами. Мир колыхнулся, когда шея чудовища, вздрагивая от ярости, упала на землю, пробив слой льда и снега.

– Почему он злится? – Я замедлил шаг, пытаясь разобраться в происходящем.

– Да какая разница? Может, голоден или, допустим, ему не нравятся наши рожи. Или, например, он не привык рано просыпаться. Если мы здесь еще немножко побудем, то все выясним. Бежим, Ари!

Ради вцепился в мой капюшон, заодно захватив воротник, и потянул так, что едва меня не задушил. Глаза мои точно вылезли из орбит.

Он тащил меня, пока я не начал кашлять от недостатка воздуха. Встав наконец на ноги, заковылял за другом. Мы пробивались сквозь снежные заносы, а Наг-лох тем временем вырвался из кучи валунов, лежавших у подножия горы, и вниз сползла очередная лавина из снега и льда, разбившаяся об одно из гигантских колец его тела.

– Лезем выше! – крикнул Ради и указал на гребень.

Я наконец понял суть его маневров. Приятель не то чтобы наугад убегал от змея: он пытался достигнуть точки, недосягаемой для слепой ярости Наг-лоха. Оглядываясь назад, я осознал, что ярость эта бесцельна: древнее божество что-то взбудоражило, и, пробудившись, оно не остановится, пока впереди не останется ни одной очевидной цели, на которую можно было бы излить гнев.

Наг-лох на секунду замер, испустил негромкое шипение, напомнившее мне шорох сухих листьев, которые ветер тащит по дороге. Его глаза приобрели оттенок расплавленного золота, отсвечивающего неимоверной злобой – ей-богу, как в сказаниях про страшных злодеев.

Что-то подобное я уже видел. Знакомый цвет глаз – такой встречается у волков и ястребов. Золотые зрачки, в которых нет ничего, кроме зла.

Змей вроде бы успокоился и медленно покрутил головой, словно искал нового противника. Наверное, я с облегчением перевел бы дух, однако его взгляд явно упал на дом, служивший укрытием для Лаки с бабушкой.

Мне в висок врезался мягкий предмет. По щеке стекла ледяная капля. Неужели снежок? Я смахнул с лица снежную крошку.

Ради, поднявшись на ярус выше, махнул рукой, приглашая догонять:

– Чего застрял? Шевели копытами!

Снежный пласт под его ногами шевельнулся, скользнул по камню и обрушился вниз.

Змей вздрогнул, вынырнув из своих безумных мыслей, и пополз вперед к единственному дому, где еще были живые люди.

Ради тихонько свистнул, подбрасывая на ладони снежок и примериваясь к цели. Я раздраженно махнул рукой и указал на дом Лаки.

– Что ты хочешь сказать?

– Там же люди…

Ради сплюнул и что-то пробормотал.

– Сколько?

Я поднял два пальца.

– Ай, мера лант кох галлао…

Он приблизился ко мне, прочертив в снегу две глубокие борозды.

Я молчал. Великий Брам, дойдет до него наконец или нет?

– О чем задумался? Или у тебя вообще в голове пусто? Хотя, насколько я тебя знаю, наверняка так оно и есть.

– Задумался о том, что бежать нам придется очень быстро и на размышления времени особо нет.

Приятель растерянно заморгал:

– Чего-чего?

– Эй! – крикнул я и, скатав чуть подтаявший снег в тяжелый шарик, метнул его в сторону змея.

Угодил удачно – прямо под глаз – и все же не сумел отвлечь его от дома Лаки.

– Прах меня возьми, Ари! Постарайся не вызывать эту тварь на бой!

Ради отскочил в сторону, вскарабкался на четвереньках выше, где снега почти не было, и припустил вперед, пытаясь уйти от змея как можно дальше.

Я осмотрелся в поисках нового метательного снаряда и приметил неподалеку пару каменных осколков. Разгреб посохом снег и подобрался ближе. Нагнулся на задеревеневших от холода ногах, ощутив себя так, будто в спину воткнули железный прут. Застонав от боли, вытащил из сугроба булыжник величиной с кулак.

Еще бросок!

Угодил ближе к середине змеиного тела – и добился хоть какого-то результата. Чудовище перестало подергивать раздвоенным языком и осмотрелось вокруг, на миг забыв о доме Лаки. Развернулось, исследуя местность: на меня змей даже взгляда не кинул, словно понимая, что я по малости лет не могу быть источником его раздражения.

Я поднял с земли кусок тяжелой, заостренной на конце деревяшки, походившей на грубо вытесанное копье. Мой желудок от ужаса завязался в узел. Увы, я не дал своему телу возможности прийти в себя после драки: мышцы были напряжены и командам мозга повиновались не сразу. Я молчал, освободив голову от прочих забот и приноравливаясь к противнику.

Сосредоточься, Ари…

Я скормил все чувства горящей свече. Та возникла в мозгу так ярко, словно мои занятия с Маграбом и не заканчивались. Ткань разума начала сворачиваться, и в голове появилась картинка: я бью змея импровизированным копьем точно в глаз.

Идейка была смехотворной – а с другой стороны, что мне оставалось?

– Сюда, сюда! – звал Ради, швыряя сверху камень за камнем.

Попал жуткому существу по морде – в то место, где начиналась пятнистая розоватая ткань внутренней оболочки носа. Еще один булыжник угодил прямо в клык и вновь привел чудовище в ярость.

Змей издал звук, напоминающий нечто среднее между нестройным визгом струн мандолины и щелчком камня о кирпичную стену, и бросился на моего друга. Похоже, вознамерился размозжить ему голову. Глотать вроде бы не собирался – пасть-то закрыта…

– Нет!

Что кричал, что не кричал…

Змей ударился всем телом о скалу, расколов валун и подняв вверх тучу искрящейся пыли. Очередной пласт снега, соскользнув вниз, отодвинул меня от приятеля.

– Ради!

Снежное облако висело в воздухе, скрыв от меня происходящее. Я едва видел контуры огромного тела змея. Очередная лавина изменила очертания горного склона, и я вперил взгляд в искристую пыль в поисках способа отвлечь змея от того места, где, вероятно, лежало тело моего друга. Среди груды камней валялся железный прут – скорее всего, от дымохода. Неплохая штука. Острая чугунная палка мне точно пригодится.

Такой можно пошерудить угли в костре или, например, использовать как средство защиты. Железяку я взял на изготовку и, оторвав от плаща длинную полосу, приспособил острую деревяшку и посох к поясу, так что их концы волочились за мной по снегу.

Шел молча, но быстро, насколько возможно идти по обледеневшему склону горы, спеша к тому месту, где залег змей. Чугунную палку опустил острием вниз.

Я крикнул, и эхо пронеслось по всему Ампуру. Вниз свалилась еще одна снежная глыба и пара камней. В этом вопле было все: и угроза Ашура, погубившим мою семью, и скорбь по сгинувшим в горной деревне людям. Я кричал о том, как долго искал своего врага, как зол на него за те утраты, которые пережил, как отомщу древнему чудовищу за убийство друга.

Добравшись до цели, я ударил чугунным прутом, попав между тяжелыми чешуйками змея. Край бронированного лепестка выгнулся и сдвинулся в сторону, пропустив острие моего оружия. На снег выплеснулась струя розоватой крови.

Зверь взвизгнул так, что у меня заложило уши. Все мое существо содрогнулось, а Наг-лох, выгнувшись и ударив хвостом, забился в конвульсиях.

Я крепко держал погрузившийся в тело врага холодный чугунный прут, а потом очередное движение змея откинуло меня в сторону. Ободранные ладони засаднило. Мир качнулся, и все исчезло под белым покрывалом. Не знаю, насколько далеко отбросил меня змей, однако момент приземления мне запомнился.

Можно подумать, что сугроб смягчает падение подобно мягкому облаку. Это не так. Смерти от удара о скалы я избежал, однако под одежду просочился жуткий холод, высасывая из тела последнее тепло. О лед меня приложило так, что хрустнули кости, и боль, которую причинил мне Нихам со своей шайкой, проснулась с новой силой. Я беспомощно захлопал глазами, разевая рот, словно выброшенная на берег рыба.

В наступившей тишине кто-то кашлянул. Точно не я.

Из сугроба в нескольких шагах от меня высунулась рука, затем вторая, а за ними появилась голова Ради.

– Ты умер? – тяжело дыша, спросил он.

– Вроде нет, – с трудом выдавил я.

– Хм… Плохо. Тогда придется тебя прикончить. – Приятель подполз ко мне, однако обещание выполнять явно не собирался. Схватил меня за руку и помог подняться на колени. – Пошли быстрее, пока ему не до нас. – Он ткнул пальцем в сторону вершины горы.

– В такую погоду целая свеча сгорит, пока мы туда доберемся.

Жаловаться я мог сколько угодно, однако Ради следовало отдать должное – чем выше мы заберемся, тем меньше вероятность погибнуть. Первое же движение отозвалось болью в ребрах, и я прижал ладонь к боку, а уже в следующую секунду осознал: увы, посох и самодельное копье пропали в снегах.

Я попросил Ради помочь отыскать либо одно, либо другое, и тот бросил на меня выразительный взгляд, видимо решив, что я окончательно съехал с катушек. Так или иначе, приятель нырнул вслед за мной в сугроб.

– На, держи, – буркнул он, протянув посох, а я тем временем нащупал острую палку.

Подхватив орудия, зашагал вслед за другом, опираясь на посох.

Наг-лох свернулся тугим кольцом и, спружинив, обрушился на другую часть Ампура, чем снова вызвал лавину из снега и камней. Если так пойдет дальше, пожалуй, гора рухнет на наши головы.

Змей прыгнул еще раз, словно, обезумев от боли, решил вышибить себе мозги. Удар, толчок, камнепад… Наполовину уцелевший домик под горой разлетелся в щепки и горой обломков осыпался в реку.

Стало холоднее, и ноги, онемев, наотрез отказывались двигаться. До вершины было далеко, а буря набирала силу. Снег валил так, что мне казалось, будто мы бредем в облаке – куда ни глянь, все бело.

– Надо подняться выше, Ари! – Крик Ради едва пробился сквозь стоны ураганного ветра, завывающего на голых склонах, покрытых сетью обледеневших тропок. – Если заберемся на самый пик, оно нас потеряет в этой метели. Вперед, Ари! Вперед!

Увы, Наг-лох к Ради прислушиваться не собирался. Зверь выплюнул новую струю воды, хоть и не такую мощную, как в прошлый раз. На склон перед нами опустилась туча брызг, и опасная дорога стала почти непроходимой. Под ногами теперь хлюпала вязкая каша.

Холодина была такая, что у меня кровь застыла в венах. Тело словно высекли из цельной глыбы льда. Стуча зубами, я оперся о посох и продолжил путь наверх.

– Нам не выжить…

– Куда мы денемся! – Слова изо рта Ради падали, словно льдинки. – Я еще должен тебя убить, помнишь?

Шутки кончились, было не до смеха – спасти нас теперь мог лишь гнев. И все же пришлось пообещать:

– Если выберемся, я в твоем распоряжении.

Мы полезли выше. Слепая ярость Наг-лоха, похоже, обрушилась на то, что осталось от Ампура. Змей зашипел, забился и заскрежетал челюстями, явно пытаясь найти новую цель и разнести ее. Я до сих пор не понимал, что им двигало.

На какой-то миг мы встретились глазами с древним богом.

Цвет его радужки напоминал глаза Коли, но злобы в них почти не было. Один лишь взгляд сказал мне о многом. Боль, смятение, одиночество, глубочайшее горе. Зверь остался последним в своем племени – и наверняка об этом знал. Что-то его разбудило, вырвало из одинокого сна.

Наг-лох впал в спячку не для того, чтобы отдохнуть и набраться сил, и не потому, что сна требовала его природа. Ничего подобного… Он лишь пытался сбежать от тоскливого одиночества.

Чем дольше я на него смотрел и прислушивался, тем лучше понимал. Мне не нужно было задавать вопросы – знание пришло само, словно я вдруг постиг древнюю магию внимающих.

Разум старого бога терзала боль. В нем ожили воспоминания, которых я уловить не сумел, а растревожили их пришельцы. Вспышка в его глазах рассказала мне еще кое-что.

Наг-лоха вырвали из сна Ашура. Они же пробудили вековечную боль и безумие, и противостоять им чудовище было не в силах. Змей знал одно: он вновь должен стать самим собой, вот и разъярился на весь мир, а заплатили за все жители Ампура.

Наг-лох желал вновь забыться сном.

Едва мы закончили безмолвный диалог, как у хижины Лаки кто-то зашевелился. Девочка с бабушкой выбрались на улицу со стороны рухнувшей части дома. Вероятно, бежать их побудило приближение Наг-лоха. Напрасно они вылезли из своего подвала – ведь старый бог был уже не так активен, а теперь он поднял голову, принюхался и плотно прижался к земле. Его тело почти скрылось под снегом, и он начал плавное, почти незаметное движение под коркой наста.

– Лаки! – заорал я, пытаясь перекричать ураган.

Похоже, не слышит… Я кричал еще и еще, до тех пор, пока не засаднило горло.

– Бегите! Он идет за вами! Бегите, Лаки!

Они с бабушкой пробирались сквозь метель все так же медленно и осторожно. Нет, им не уйти!

Сугробы над тропой поднимались и опускались, выдавая продвижение огромного змея.

– Ради!

Я указал ему на снежные волны. Приятель, услышав меня, кивнул и, подбежав, встал рядом:

– Надеюсь, у тебя есть план, как их спасти, не жертвуя собой?

Я рассказал ему о своей задумке.

– Нет, ты точно собрался нас погубить! Черт, ну да ладно. – Он зарычал, спуская пар, но на меня вроде не злился. – Давай пошли.

Мы спрыгнули с невысокого уступа в снег и припустили за Наг-лохом. Лаки с бабушкой наконец заметили врага и бросились бежать.

Их внезапный рывок заставил змея начать атаку. Вырвавшись из-под сугробов, он взметнул вверх облако снежной пыли. Мы с Ради пробежали прямо сквозь него, и нас на миг ослепила белая взвесь. Наг-лох поднял голову и, бросив свое огромное тело вперед, промахнулся совсем чуть-чуть. Грянувшись оземь, на миг остановился, ошеломленный ударом о землю.

Я подбежал к нему сбоку. Змей моргнул и скосил глаз, наблюдая за моим приближением. В глубине его зрачка было нечто такое, чего лучше не видеть.

Какие бы страдания ни перенес Наг-лох, от своего звериного естества он избавиться не мог. Что бы ни случилось, так и будет бушевать в слепой ярости, пока не умрет. А заплатить за его гнев придется людям…

– Ари! – завизжала Лаки, оторвав меня от созерцания змея.

Тот тоже словно очнулся от короткого забытья. Лаки стояла от него всего-то в сотне шагов.

Глаза зверя прояснились, тело напряглось.

О нет…

Наг-лох распахнул пасть, блеснув серебристыми клыками. На этот раз он решил приготовиться: свернулся кольцами и напрягся, готовясь выброситься вперед и одним махом слизнуть Лаки с ее бабушкой. Его желтые глаза затвердели, словно янтарь, и блеснули золотом, напомнив мне взгляд Коли.

Змей начал движение.

Я заорал что было сил, вцепившись обеими руками в деревянное копье, и рванулся вперед. Ради прыгнул на меня сзади, добавив мощи нашему удару, угодившему в глаз зверя.

Кровь забила фонтаном. Чудовище выгнулось, пытаясь сбросить нас на землю, но мы с Ради крепко держались за копье. Сорвись мы с такой высоты, вряд ли быстро придем в себя, и змей – если прозреет – мигом с нами покончит.

Наг-лох обрушился на землю и помчался вперед, волоча нас по снегу. Мы неслись все быстрее. Огромный змей тащил нас вверх, в гору, среди падающих камней и сползающих льдин. Мой плащ порвался, мантия тоже пострадала – там и сям появились мелкие прорехи, в которые вползал холод. Я набрал полную пазуху ледышек и окоченел, как никогда в жизни.

Пришлось терпеть. Я морщился, вскрикивал от боли, молился то Браму, то Ситрам, то Радхивану. Хоть кто-то да услышит… Пальцы замерзли и болели так, что держаться не было никакой возможности. Я отпустил копье и, отвалившись в сторону, закувыркался по склону. В бок мне врезался Ради, и новая волна боли захлестнула мое тело.

Свалились мы со змея почти у вершины – не дальше, чем в сотне шагов. Валунов и льда наверху было куда больше, чем у подножия. Наг-лох, продолжая шипеть от боли, обвил своим телом самый пик и бросил крик в небеса, жалуясь на нестерпимую муку.

Я попытался прийти в себя, однако конечности не повиновались; удалось лишь качнуть головой, и та безжизненно свесилась набок. В глазах помутилось, и мир куда-то пропал.

Осталась лишь мутная белизна.

Холод просочился внутрь моего тела – никогда не представлял, что такое промерзнуть до костей, – и подобрался к сердцу. Тянул свои ледяные щупальца к моему внутреннему огню, к моим надеждам и устремлениям, к мечтам о свершениях в Ашраме. Он отбирал у меня будущее и нашептывал тихим голоском, что теперь я должен умереть.

Движения змея разрушили верхушку горы, и она просела. Снег и камень ушли из-под наших ног, и мы съехали на лавине вниз по склону. Я лежал на животе, чувствуя под собой острые осколки горной породы.

Рядом со мной торчал огромный камень. Хм, строительный раствор? Похоже на кусок стены весом в тонну, а может, и в две. Такой кусок вполне мог отвалиться от башни.

Например, от Вороньего гнезда.

Жаль, кончились силы, а то я наверняка расхохотался бы.

Наг-лох соскользнул с пика и направился к нам, выстреливая языком, как обычная змея. Вряд ли стоило размышлять, что произойдет в следующую минуту. С нами будет покончено, вот что.

Я задумался о стене башни, о риши Брамья и о плетениях. Похоже, мне так и не суждено их освоить. Нет, словесные формулы я помнил, хотя за последнее, наполненное тяжелыми испытаниями время они ушли в дальние уголки памяти. И все же магические слова всегда были со мной, как история, которую невозможно забыть.

Я припомнил первое плетение, показанное мне Маграбом, его уроки, а еще легенду о Браме-страннике. Легенду о свече, плаще и посохе.

Как же он говорил?

Наг-лох приближался.

Полз он не торопясь, слегка подергивая головой в сторону выколотого глаза. Из раны сочилась сукровица, оставляя на снегу цепочку алых пятен. Огромная пасть открылась, и в воздухе прозвучал хриплый низкий рык.

Я засмеялся и тут же закашлялся – голос все же сорвал. Мной овладел припадок безумия, подобного тому, что давало силы древнему змею. Я снова издал мрачный хохот, и Ради испуганно взглянул в мою сторону, гадая, не превратился ли я сам в чудовище.

В эту секунду я все понял. Если тотчас не создам плетение – умру. Цена мне была известна, принципы я помнил и знал, что надо делать.

Свернув ткань разума, мысленно потянулся к вершине горы, представив себе, как снежная шапка опускается мне в руку. Я тяну ее к себе, и гора следует за ней…

Образ падающей горы отразился в каждой грани восприятия. Она рухнет. Рухнет от моей руки. Она упадет. Уже упала…

Сверху вниз! Так и Рох!

Я закричал – сперва беззвучно, а затем обрел голос:

– Сверху вниз! Повелеваю тебе упасть! Гора, пади и погреби древнего змея под снегом, льдом и камнем! Сверху вниз! Я связываю тебя плетением! Так, Рох!

Мир содрогнулся от моих воплей, и на этот раз я точно сорвал голос.

Мир продолжал трястись, однако больше ничего не происходило.

Гора стояла несокрушимо.

Ради, закрыв глаза, что-то бормотал под нос.

Я продолжал удерживать грани. Я знал плетение, понимал его суть. Линейная формула, которая связывает точку наверху с точкой внизу. Вершина – подножие. Я смогу. Я это сделаю.

Взгляд на побледневшее лицо Ради сказал мне, что пути назад нет. Змей подползал все ближе.

Грани дрогнули, образ ушел. Мне не удалось коснуться горы своей мыслью.

Позорное поражение…

Я вцепился в камень под ногами и, выдернув его из земли, взревел. Швырнул снаряд в Наг-лоха, однако продвижения его не замедлил.

Ради молился все усерднее.

Я присоединился к нему, только молитву возносил про себя и раз за разом повторял формулу.

Ничего не происходило.

Еще один отчаянный бросок… Я собрал оставшиеся силы и метал один камень за другим. Плевать на цену, я все равно уже мертв.

Еще бросок, еще один…

– Черт тебя побери, падай же! Падай! – завопил я, надрывая горло.

Следующий камень пролетел над головой змея и ударился в склон.

Мир тряхнуло, вздрогнул пик горы. Воздух наполнился оглушительным грохотом – словно в тесной пещере ударил разряд грома.

Пласты льда и валуны поехали вниз, снежная шапка начала осыпаться. Ледяная корка, удерживающая ее на месте, обратилась в облако пыли, и оно покатилось по склону.

А потом на нас обрушился снег и камни.

И гора упала.

Белизна…

Холод…

Рухнувшая вершина погребла нас под своим смертельным весом.

85

Под горой

Я помнил, какого цвета снег, как он слепит глаза, но в моем мире царила чернота. Меня встряхнули за плечо:

– Ари…

Голос доносился будто с другого конца света, и в нем была боль.

– Ари… – снова раздался шепот, и меня еще раз тряхнули.

Я сопротивлялся зову. Я стоял перед вратами смерти.

– Ари…

Кто-то приложил руку к моему лицу. Кто-то ухватил меня за мантию, и воротник врезался мне в горло. Я шевельнулся, однако не по своей воле.

Вдруг на меня обрушилась волна жара, обожгла, заколола мелкими иголочками холодную кожу. Под сомкнутыми веками поплыли расплывчатые розовые круги.

На стон у меня не хватило сил, но веки я все же поднял. Было темно, прямо передо мной горел костер, и я заслонил глаза, чтобы не ослепнуть. Сердце заколотилось при виде жестоких языков огня, однако, осторожно отведя руку, я обнаружил, что пламя обычное – желто-оранжевое, а дым – черно-серый.

Огонь безмолвно, подобно Наг-лоху, говорил со мной. Я наблюдал за каждым его язычком, за каждым просящим пищи щупальцем. Огонь хочет есть, огню надо жить. Я постиг его сущность и следил за ним, прислушиваясь к треску дров до тех пор, пока не заслезились глаза.

Вздохнув, расслабленно прислонился к сидящему рядом человеку, и меня снова накрыла тьма. Только на сей раз в ней не было врат смерти.

* * *

Тепло огня не дало мне погрузиться в тяжелое забытье. Я дремал, вслушиваясь в звучащие рядом голоса.

– Я его слышал, лудильщик, клянусь! Я был рядом – не смей сомневаться. Если будешь рассказывать эту историю, знай: она правдива. Я слышал, как он говорил, видел, что он делал. Ари заставил гору рухнуть. Он создал плетение и погреб Наг-лоха под камнями.

– Боже всевышний… – послышался еще один голос. – Ари убил Его?

Никак, бабушка Лаки?

– Он изучает магию в Ашраме, потому и победил.

Ага, судя по голосу – Лаки.

– Я там был, стоял прямо рядом с ним. Ари велел горе упасть – связал плетением и заставил рухнуть. Как только выберемся из этого чертова замороженного ада, напишу песню. Спою ее в каждой таверне Империи, так что ждите.

Сил на улыбку не хватило, однако я испытал удовольствие.

Конечно, правды в рассказе Ради не было ни на грош.

Что же случилось на самом деле?

Все просто. Наша стычка с Наг-лохом лишила снег и камень устойчивости. Все эти скачки, падения… К тому же змей бился головой о землю. Видимо, гора и так была готова к обвалу, ждала лишь повода, а тут еще мои вопли…

Да, похоже, мой голос послужил последней каплей.

Хотя сказочка неплохая.

Я уснул, гадая, исполнит ли Ради свое обещание?

* * *

Не знаю, сколько прошло времени, но в следующий раз я очнулся уже при бледном дневном свете. Костра не было и в помине. Ради помог мне подняться на ноги, даже поднес посох, и они с лудильщиком вывели меня из укрытия с другой стороны горы, которую лавина пощадила.

Показали место, где мы сражались с Наг-лохом, и я понял, что произошло и как нам удалось уцелеть.

Великий змей лежал у подножия; нижняя половина его тела сползла в реку. Мы с Ради встали у его черепа. Кусок каменной стены из Вороньего гнезда обрушился прямо на голову Наг-лоха, раздробив кости, челюсти и клыки. Прежде перламутровая чешуя была окрашена кровью.

Огромное тело дернулось, и Ради с Патаром разразились потоком ругательств, заставив меня вздрогнуть.

Часть змеиного мозга вытекла, и все же Наг-лох еще шевелился. Я долго стоял, глядя ему в морду, на которой уцелел один глаз. Чудовище медленно моргнуло, и наконец его зрачок посмотрел мне в душу – как во время сражения, когда наши взгляды пересеклись.

Золотой свет, напомнивший о Коли, из радужки ушел, остался лишь слабый желтый отблеск. Глаз быстро серел и заволакивался пеленой.

В голове у меня прозвучали два слова. Мне жаль. Последние слова змея…

Я тихонько ответил, не зная, слышат ли меня Ради с Патаром:

– Мне тоже…

С губ древнего бога сорвался последний вздох, и он ушел туда, где я побывал в забытьи. К вратам смерти.

Тело его замерло.

Наг-лох умер.

Я тупо уставился на кусок стены. Вспомнил плетение, которое вырвало его из-под потолка и бросило на мою голову. Риши Брамья вышвырнул его за горы, в маленькую деревушку.

Мне представилось, как он будет смеяться, если вообще поверит хоть одному слову моей истории.

Но ведь я успешно применил первую свою формулу – что он на это скажет? Красивая ложь, однако пока об этом забудем.

Силы снова иссякли, и я забылся, мечтая о предстоящем разговоре с Мастером. Наконец уговорю его взять меня в ученики!

Теперь уж меня ни за какие коврижки не заставишь отказаться от плетений. Ни за что…

Я вернусь в Ашрам. Я научусь, какова бы ни была цена.

86

Песни и спасшиеся из ада

Я то соскальзывал в сон, то вновь просыпался, чувствуя сквозь простеганный тонкий тюфячок с сомнительной набивкой жесткий деревянный пол фургона. Хотя лучшего сейчас я и желать не мог – мне было сладко и удобно, несмотря на тесноту и перекатывающиеся вокруг свертки.

Бабушка Лаки заняла один из четырех углов фургона, девочка сидела подле нее, не отводя от меня взгляда. Обе заметили, что я наконец открыл глаза, и склонились над моей постелью, убеждая не вставать.

Мне же хотелось размяться, да и голова едва не лопалась от бесчисленных вопросов.

– Вы как?

Таков человеческий инстинкт – чаще всего, выжив в страшном испытании, мы в первую очередь интересуемся состоянием тех, кто был с нами рядом.

И понятно, что ни бабушка, ни Лаки отвечать не стали, зато спросили, как чувствую себя я.

– С одной стороны, все болит, с другой – тела не ощущаю. Совсем. Не знаю, хорошо это или не очень.

Я слабо улыбнулся и заговорил о том, что пропустил:

– Как вам… – Меня сотряс приступ кашля. Отдышавшись, я продолжил: – Как вам удалось укрыться от лавины?

– Мы люди опытные. Обвалы в горах у нас происходят довольно часто, – пожала плечами бабушка, словно обсуждала совершенную ерунду вроде погоды. – Иногда жители деревни вызывают их намеренно, пока снег на склонах не слежался, не затвердел и не оброс готовыми обрушиться на Ампур камнями. Искусственные лавины бывают небольшими и безопасными.

Безопасными… Наверное, описывая поглощающий тебя снежный океан, я использовал бы другое слово. Бабушка Лаки угадала, что я жду продолжения, и сообщила мне подробности:

– Пока ты бился с Наг-лохом, мы бежали в сторону от горы. Когда земля начала трястись, мы с Лаки уже успели добраться до другого берега, а потом вершина обрушилась вниз. Нас все-таки накрыло, однако мы отделались легким испугом.

Я представил картинку катастрофы. Стало быть, лавина сошла к подножию горы и, замедляя скорость, пересекла реку. И все же неслась она с такой силой, что женщину с девочкой сбила с ног. Им здорово повезло, что за рекой лежали мягкие сугробы. Интересно, куда спрятался лудильщик?

– А Патар?

– Патару хватило мозгов держаться подальше от устроенного тобой безумства, мальчик, – зазвучал знакомый голос из-за дверей фургона. – Кричал ты так, что оглохнуть можно. Хорошо, не устроил еще один обвал.

Хм… Мое горло и впрямь саднило после тех воплей на склоне горы. Я потер шею, но так боль не утолишь.

– Вот, держи. – Лаки сунула мне теплый на ощупь бурдюк, и руки сразу согрелись. – Немного остыл, но все равно должен помочь. Бабушка сделала чай с лимоном и сосновыми иголками – очень помогает при кашле и больном горле.

Я поблагодарил девочку. Как хорошо, что чай еще теплый! Дрожащими руками вытащил затычку и приник к отверстию. С первым же глотком ощутил нестерпимую горечь, которую вряд ли мог смягчить лимон. Сахар ее тоже не слишком разбавил. В чай наверняка подмешали что-то еще – как иначе он мог обжечь глотку? Похоже, имбирь…

Я удостоверился в своем предположении, ощутив, как запылали внутренности. Впрочем, через секунду жар утих.

– Кто тебя научил пить залпом? Потягивай мелкими глоточками. – Словно родная бабушка, сотый раз повторявшая бросить острую палку – иначе выколешь глаз.

Я прислушался к совету и замолчал, размышляя над ее рассказом. Значит, она наблюдала, как я бился со змеем. Бился! С другого берега реки наше противостояние смотрелось настоящим сражением из старых легенд. Мне была известна и другая истина: я был жутко напуган и действовал в панике, к которой примешивались глубоко запрятанные в недрах мозга первобытные инстинкты выживания.

Так или иначе, Лаки, бабушка и лудильщик видели во мне человека, убившего Наг-лоха. Зачем спорить с их правдой? Она такова, какой мы ее себе представляем. Стоит ли мешать естественному ходу событий? В реальности все могло быть по-другому, да только каждый из нас помнит ровно то, что себе придумал.

Вот и получается, что мы невольно лжем и себе, и другим.

Но… как же история?

Запомнит ли она маленького напуганного Ари, вступившего в безнадежную битву со страшным речным чудовищем?

Ничего подобного… В памяти людей отложится герой, разрушивший гору одним-единственным словом и погубивший древнее божество. История сохранит великое сражение.

Истины она не помнит, записывая на своих страницах события так, как мы ей велим, то, что мы повторяем из раза в раз. Именно подобные рассказы и создадут ткань прошлого, пока кто-то не отважится сказать правду, а сделать это под силу далеко не каждому.

Лежа на тонком тюфячке, я хотел лишь знать, что именно видели участники драмы с другого берега реки. Об этом я их и спросил, отхлебнув еще лимонного чая.

– Я видела, как ты преследовал Наг-лоха. – Сияющая Лаки наклонилась над моим ложем. Ей явно не терпелось поведать о своих ощущениях. – Вы с приятелем ударили его в глаз и висели на копье, змей же пытался вас стряхнуть.

Она слегка задохнулась от непривычно многословного рассказа и все же продолжила:

– Наг-лох поволок вас в гору, и я уже ничего не могла разглядеть, зато слышала голоса сквозь рев бури. Ты приказал горе пасть. А потом… – Она замолчала, задумалась. – Эхо повторило твой крик, и гора рухнула.

Вот эту правду люди и запомнят. Правду Лаки…

Такова природа рождения историй. Истины в них немного: кто-то что-то знает, слышал, рассказал другим. Разумеется, отголоски подлинных событий в легендах, мифах и сказках есть, но все они порождены мечтами, детскими фантазиями, верой в великие дела и удачу.

Подобная вера – основная составляющая историй, сколько бы мы ни пытались себя убедить, что это не так.

А правда моей истории заключалась в следующем: я действительно обрушил гору, однако плетение тут было ни при чем. Огромную роль сыграла удача. И все же я повелел горе упасть – и она упала.

Я убил Наг-лоха и погреб Ампур подо льдом и снегом.

Никто не вспомнит об Ашура, об алом огне и о красном дыме. В легендах не будет упоминаний о кровоточащих камнях и разбитых в щепу домах.

Зато все будут говорить о змее и мальчике, убившем его в холодных северных далях, на пике мира.

Я улыбнулся, дослушав рассказ Лаки, и решил, что заслужил право на долгий сон до самого возвращения.

* * *

Патар снова привез нас в Вольти, и к этому времени самые серьезные мои повреждения зажили. Не могу сказать, что я совсем поправился, однако горло лимонный чай точно восстановил. Из бесформенной, покрытой синяками массы, которая не ощущала своего тела, я превратился в жалкое подобие человека, и все же мои чувства восстановились.

Зазвенели струны мандолины, и из-за дверцы фургона донесся голос Ради. Должен признать, в Ашраме я не слишком задумывался о его таланте, однако сейчас музыка и стихи друга меня покорили.

Его голос был глубоким и звучным, а каждая пропетая фраза – легкой и жизнерадостной. Мелодия вибрировала в моем теле, словно струна на музыкальном инструменте. Каждая нота – горячий вздох любовника на шее любимой, поцелуй, тронувший не губы и не язык, но самую душу.

Песня удалялась, а с ней и обращающийся к Ради голос Патара. Похоже, оба спрыгнули с фургона и направились в деревню. Я сильно сомневался, что смогу за ними последовать, и все же скинул с себя одеяло. Каждая клеточка тела пульсировала от боли.

Лаки слегка толкнула меня в грудь, пытаясь вновь уложить в постель, однако я покачал головой:

– Я в порядке.

Увы, сказать можно что угодно, но любопытство было сильнее меня. Мне хотелось знать, куда собрались эти двое.

Бабушка положила руку на плечо Лаки:

– Мужчины так же упорны, как барсуки, дорогая, только еще более упрямы и склонны к гневу. Нет смысла им указывать, что они должны делать, а от чего воздержаться. Мудрая женщина позволит мужчине поступать по своему разумению, зато всегда окажется рядом, если он потерпит крах. Давай-ка мы лучше составим ему компанию и не дадим упасть по дороге, иначе наш герой раскроит себе голову. Лучше так, чем оставить его метаться в тесном фургоне.

Я сердито зыркнул в их сторону:

– Все со мной нормально. Не надо заговаривать мне зубы.

Лаки вздохнула и убрала руку:

– Джи, бабушка. Ты права. Я ему помогу. Пройдемся и, может, заодно найдем лекарства, которые облегчат его страдания.

Бабушка кивнула:

– А еще неплохо бы купить сладостей. Я бы тоже не отказалась. Понимаешь, если поить его горьким чаем, он будет исходить желчью. Иногда мужчине надо сахарку дать – глядишь, он и смягчится.

Я прожег их сердитым взглядом, однако никто моего раздражения не заметил – или не стал обращать внимания.

Лаки прошла в заднюю часть фургона и открыла дверцу. Бабушка подала мне посох. Впервые я осознал, почему некоторые плетущие называют его клюкой. Похоже, именно в этом качестве он мне сегодня и послужит. Женщины помогли мне выбраться на площадку за дверцей, и я оценил расстояние до земли. Не так уж и высоко – точно меньше моего роста. Пустяки.

Лаки с бабушкой слезли и встали, вытянув ко мне руки, однако я отмахнулся и лихо спрыгнул. Приземлившись, покачнулся, колени отчего-то подогнулись, и я грохнулся лицом в сугроб.

В первый миг я даже испытал наслаждение от прохлады. Холодный снег приглушил боль, а встряска от падения слегка очистила ум. Затем в груди закипел гнев, тело полыхнуло жаром – того и гляди растопит сугроб.

– Видишь, милая? Ничего не поделаешь – он будет наступать на одни и те же грабли, пока не войдет в возраст, не научится ощущать себя взрослым человеком. До тех пор мы можем ему лишь ненавязчиво помогать. Подсоби-ка мне его поднять.

Заворчав, я привстал на колени, затем уперся посохом и вынырнул из снега:

– Я и сам могу!

Взгляд пожилой женщины говорил яснее всяких слов: она готова согласиться с чем угодно, лишь бы не тратить время на споры.

Лаки излишней вежливостью, похоже, не страдала:

– Да ты даже стоять прямо не можешь! Вон смотри, как ноги трясутся.

Подскочив ко мне, она забросила мою руку себе на плечо и вынудила о нее опереться.

– Мне так неловко, – продолжал ворчать я.

– А есть снег – ловко?

Я счел за лучшее не спорить и кивнул в том направлении, куда ушли Ради и Патар.

Те стояли у самого большого здания деревни – аж два этажа. Для Кешума просто смешно, однако Вольти – не Кешум. Вполне возможно, этот дом был центром здешнего маленького мирка. Парочка вошла внутрь, и я успел разглядеть, что Ради тащит с собой футляр с мандолиной.

Неужто намеревается выступить? Особой склонности к музыке я тогда не питал, и все же приятно было увидеть, как приятель занимается любимым делом. Пусть поет, пусть играет. В конце концов, у меня перед ним должок.

Впрочем, только ли в долге дело? Разумеется, нет. Как ни крути, Ради – мой друг, и этим все сказано.

Лаки с бабушкой помогли мне добраться до здания – как я потом узнал, своего рода деревенского клуба. Местные мужчины собирались там, чтобы обсудить самые разные темы – от погоды до слухов о том, кто на ком собрался жениться, – или пожаловаться друг другу на жизненные невзгоды. Не брезговали посещением клуба и женщины. Меня интересовало лишь одно: сегодня здесь будут петь песни.

В такой маленькой деревушке, как Вольти, возможностей для развлечения не слишком много, поэтому Ради, взобравшись на скромные подмостки, сразу привлек всеобщее внимание.

Внутри заведение и вправду выглядело самым настоящим деревенским клубом. В помещении, отделанном деревом и камнем, пылал большой очаг. Те, кому не хватало тепла, вполне могли согреться у стойки, где предлагались всевозможные напитки.

Сверху нависала галерея второго этажа, и, перегнувшись через деревянные перильца, вполне можно было рассмотреть, что происходит внизу. Местные расположились у круглых столов, за которыми едва могло поместиться по четыре человека, а сидело чуть ли не по восемь.

Патар болтал с мужчиной, стоящим за стойкой бара. Я заковылял к нему, благодаря про себя Лаки и ее бабушку, которые наконец меня отпустили. Заметив мое приближение, лудильщик обернулся к хозяину заведения, указал в мою сторону и, как только я подошел, сунул мне в руку кружку с теплой, ароматно пахнущей жидкостью. Я вопросительно выгнул бровь.

– Вино с пряностями. Горячее вино, зимнее вино. – Чесал он языком бойко – пожалуй, побойчее моего. – Тут его называют по-разному, но не суть. Оно твою боль как рукой снимет, помяни мое слово. Отхлебнешь – появится легкость и в ногах, и в сердце. После того что я видел посреди этих холодных снегов, готов выпить столько, чтобы забыть вчерашний день напрочь.

Он сделал долгий медленный глоток и зажмурился, смакуя вкус.

Я сел на табурет и, последовав его примеру, пригубил напиток. Лудильщик не обманул – вино наполнило рот ароматами бадьяна, корицы, сахара и еще какой-то кисловатой специи, вкуса которой я не распознал. Насыщенный нектар сразу унял боль, и на какой-то миг я забыл обо всем, кроме того, что хочу сделать новый глоток.

– Спасибо, Патар.

– Не за что, мальчик, – хмыкнул тот. – Хотя… наверное, после того, что ты сотворил там, наверху, мне тебя так называть больше не следует. – Он хорошенько приложился к кружке. – Я в своей жизни немало странствовал. Видывал разные чудеса, в том числе и настоящую магию. Но ты превзошел все. О вчерашнем подвиге впору складывать легенды, Ари. – Он покачал головой и отхлебнул еще вина.

Надо же, лудильщик назвал меня по имени! Я ухмыльнулся и отсалютовал своей кружкой. Патар сделал ответный жест, и мы отпили по глотку. Слегка откашлявшись, я задал ему крутившийся в голове вопрос:

– Значит, ты собираешься рассказывать историю о том, что было?

– Уже начал, – кивнул Патар. – А как иначе? Рыбаки ведь частенько поднимаются наверх, к Ампуру. Парочка недавно – еще до нас – вернулась из тех краев, и теперь все жители Вольти знают: от деревни не осталось камня на камне. И о великом змее тоже наслышаны. Бежали оттуда эти двое, сверкая пятками, и наговорили тут народу всякого-разного. Пришлось поведать о том, что случилось на самом деле. Как думаешь, почему нас угощают бесплатно?

Я растерянно заморгал и уставился в кружку, затем взглянул на мужчину за стойкой.

Он стоял у дальнего ее конца, разговаривая с пышной немолодой женщиной. Поймав мой взгляд, низко наклонил голову – вроде как поклонился.

Я тоже неуверенно кивнул.

Значит, о Наг-лохе и о происшествии в горах уже начали судачить.

– Приятель у тебя догадливый, быстро сообразил, чего ждет народ. По пути кое-что набросал – просто на ходу сочинил. Там есть что послушать, я так думаю. Наверное, заработает сегодня ранд-другой. Первая песня – о тебе. Умный мальчик. Завтра о нашем приключении уже будут говорить в Гале, если он сегодня хорошо выступит.

Ради свое дело знал. Пальцы его коснулись струн и извлекли из мандолины мелодичный аккорд, сразу привлекший к нему внимание публики. Люди начали оборачиваться, разговоры в зале стихли.

Приятель сыграл низкую протяжную ноту – точь-в-точь бас взрослого мужчины. Если переводить на человеческий язык, то получилось бы: «Тихо! Слушайте!»

Толпа замерла в ожидании. Струна все вибрировала, и в зале повисла тишина. Ради картинно встал на подмостках, и я по-новому оценил его дар.

– Спою вам песнь об Ампуре, о деревне под сверкающей горой среди заснеженных хребтов Гала. О царстве, которое в старину знали под другим названием. О трудной жизни и суровом народе. Деревня Ампур – сестра вашей Вольти, а северная суровость и у вас в крови, я это вижу, глядя на публику.

Он снова взял аккорд, однако песню пока не заводил. Поддразнивал собравшихся, играл на струнах их души и заставлял томиться ожиданием, смаковать его слова больше, чем ароматное вино.

– Это история, о которой до Вольти уже дошли слухи, однако рассказывать ее следует не шепотом. Здесь нужна песня. Баллада о юном плетущем, который встретился с пробудившимся мстительным богом, и о том, что случилось дальше. О битве, о пожарах, о горе, что рухнула в долину. Об Ампуре, затерянном среди рек, скал и снегов. О красном дыме и алом огне, о кровоточащих камнях и сгоревших домах. О том, как человек победил бога.

Ради медленно щипал струны, убаюкивая публику.

В зале царила гробовая тишина – все напряженно следили за менестрелем. Тот завладел вниманием народа, словно привязал его к себе своими аккордами.

В гóрах высóко,

В ущельях скалистых

Встал наш спаситель

В снегах серебристых.

Рыком бесстрашным

Он зверю ответил,

На пик он поднялся,

Где буйствует ветер.

Змея в ловушку

Смельчак заманил,

В страшную схватку

Отважно вступил.

Бросил он в небо

Магический зов

И древнего зверя

Погреб среди льдов.

Бурной лавиной

По склону скатившись,

Пала вершина,

Юнцу покорившись.

Мелодия набрала темп и мощь и теперь била наотмашь, подобно порывам ветра. Пальцы Ради запорхали быстрее. Мое сердце отчаянно забилось, голова пошла кругом, и зал деревенского клуба перестал существовать – осталась только песня. Ради заиграл еще быстрее, и у меня в висках застучала кровь. Буря была не снаружи – теперь она бушевала во мне, заставляя вздрагивать, пока приятель перебирал струны.

На лбу у него выступил пот. Он пел о пламени и красном дыме, заволакивающем поле битвы. О страшном граде и могучем громе, которых на самом деле не было, однако я нисколько не возражал.

В голове у меня крутились слова Ради – все остальное уже не имело никакого значения. Мой ум сосредоточился на нотах, которые приятель извлекал из инструмента.

Песня добралась до своего апогея, и прервать ее посторонней мыслью или невольным вздохом казалось кощунством.

В музыке звучали содрогания земли и скал, мои крики и магия, которую я из себя выплескивал, чтобы обрести власть над горой. Последний аккорд превратился в вопль, снесший вершину и обрушивший ее водопадом камня и льда на древнего бога.

Деревня не уцелела – настолько велика была моя мощь и ярость. Посреди снежной пустыни остались лишь мы – победители.

За свою недолгую жизнь я видел немало бурь, слышал оглушающий грохот небес и все же никогда не забуду громового раската, которым завершилась песня. Оборвалась она резко, на предельной громкости, словно похоронившая нас под собой лавина.

В зале наступила тишина.

Никто не осмеливался вздохнуть и нарушить ее первым.

Молчал и я.

Патар взял на себя смелость ударить в ладоши, оторвав публику от навеянных мелодией грез.

– Кровь Брама, мальчик! Какая песня! Я всем расскажу, что там происходило! – Он наугад ткнул пальцем в сторону одного из зрителей, затем медленно развернулся и обвел протянутой рукой собравшихся: – Я был в Ампуре, видел случившееся собственными глазами, и попробуйте сказать, что это не так! Каждый из вас знает цену слову лудильщика. Мы приносим вам подлинные истории и весьма убедительные небылицы, но всегда говорим, где истина, а где ложь.

В зале раздалось одобрительное ворчание.

– Я там был – сидел в своем фургоне. Наблюдал за ребятами. Я видел, как мальчик пошел туда, где лежит вечный снег, в самое сердце мороза и льда. Не знаю, сколько мне понадобится выпивки, чтобы избавиться от холода в сердце. А потом появился Наг-лох – гигантский змей, способный проглотить целую гору до последней скалы. Ей-богу, не вру! Некоторые из вас туда поднимались, однако тут же разворачивались и гнали свои лодки домой. И я знаю почему. Вы бежали от тела огромного чудовища…

Несколько зрителей закивали и зашептались – должно быть, рыбаки, доходившие до Ампура в поисках улова и вернувшиеся, чтобы рассказать историю на свой лад.

Патар указал на меня, легонько коснувшись пальцем моей груди:

– Этот мальчик произнес древнюю магическую формулу. Связал плетением гору. Пусть Брам сожжет меня на месте своим священным огнем, если я лгу! Гора рухнула, и это сделал он!

Над столами вновь повисло молчание. Потом зал взорвался криками, шквалом аплодисментов, топотом сапог и стуком кружек. Пожалуй, лавина и та сошла тише.

* * *

Честный человек не допустил бы исполнения подобной песни. Рассказал бы правду о случившемся и отказался от восхищенных аплодисментов. Я же тогда был еще мальчишкой, который провел целый семестр в стычках с Нихамом и риши Брамья и разочаровался, не обнаружив ничего полезного насчет Ашура. Словом, в свалившейся на меня славе я не увидел ничего плохого.

Да и куда может уйти хвалебная песня из такой маленькой деревушки? Здесь спета, здесь и останется.

Горячего вина в тот вечер я выпил куда больше, чем следует юноше. Патар был прав: напиток утолил боль, придав всему телу невозможную легкость.

Танцевать я не умел, однако девушки приглашали меня одна за другой, и я изобразил несколько простеньких па. Какие только девчонки не подходили: все как на подбор краснощекие, загорелые, с теплыми губами, то и дело касающимися моих щек. И меня заставляли отвечать на поцелуи. К концу вечера я жутко пропотел, и дело было не только в выпитом вине.

Поздравляли меня наперебой.

А на следующее утро я понял, как вредно пить без меры…

* * *

Голова кружилась куда пуще, чем после драки с Нихамом и его дружками. Я покинул выделенную для меня комнату и с трудом прошел по коридору. Каждый шаг отдавался глухой болью в затылке.

Деревенский клуб обычно не использовался как постоялый двор и все же располагал несколькими комнатами на случай, если в деревню забредет небывалое количество путешественников. Владелец здания милостиво предложил мне и моим спутникам переночевать, и мы с удовольствием согласились. Закрадывалась, правда, мысль: а что мы сделали для блага Вольти?

Люди-то меня восхваляли: не останови я змея, тот превратил бы Вольти точно в такие же развалины, как и несчастный Ампур. Совсем не факт, что Наг-лох сюда добрался бы, однако жители свято верили в свое чудесное спасение и носили меня на руках, словно маленького господина.

Ах, если бы у них еще имелись лекарства от головной боли…

Я направился к стойке, за которой просидел вчерашний вечер, благодаря бога за то, что моя комната располагалась на первом этаже – по лестнице спускаться не пришлось. Наверное, подобное испытание я не осилил бы даже с посохом. Все же раны еще не совсем зажили; синяки наверняка сойдут не раньше чем через цикл.

В зале уже сидело человек десять, и они дружно уставились на меня. К счастью, навстречу никто не бросился – видимо, заметили мое жалкое состояние и кислый взгляд.

Подошла лишь одна женщина лет сорока. Предложила мне опереться на ее руку, а когда я отказался, положила ладони мне на плечи и подвела к стойке. Я поблагодарил, она лишь отмахнулась:

– Ты спас наш дом, и я только рада тебе помочь.

Я начал было протестовать, однако меня быстро перебили:

– Ампур – это все, что у нас есть. Когда Наг проснулся, я решила: он проглотит и нас, и всю деревню. Во всяком случае, в старину вроде такое бывало. Рассказывают о гневе и голоде древнего змея, о водяной волне, которую он извергает из пасти. Говорят, поток из него хлещет такой, что и гора не устоит.

Я и сам задавался этим вопросом, недоумевая, откуда в Наг-лохе берется столько воды, и все же приходил к выводу, что гору ему не смыть. Мои мозги работали со скрипом, и я не сразу понял, что женщина сказала в самом начале.

– Погоди… Так ты из Ампура?

Она одарила меня добрым сочувственным взглядом, хотя я заслуживал, чтобы меня посчитали тупым тугодумом.

– Мы ушли, когда там начались пожары. Сперва я вспомнила старые детские стишки. Ну, знаешь, про красный дым в небе. – Улыбка женщины исчезла без следа, и я понял, на что она намекает.

Ашура…

– Уже потом, когда мы отошли от дома, я услышала Наг-лоха. Он спускался вниз по реке в жутком гневе. В ту ночь мы с малышом бежали в Вольти, а муж отправился в ратушу, чтобы собрать других мужчин и помочь уйти женщинам и детям. – Она часто заморгала, и по ее лицу потекли слезы. – С тех пор я его не видела…

Что ей сказать? Я выжил в театре при нападении демонов, на улицах, когда оказался беспризорным, убил своего приемного отца, Митху, стал преступником. Обокрал короля торговцев и остался перед ним в долгу, который еще неизвестно как выплачивать. А теперь умертвил старого бога. Какой из меня утешитель для несчастной матери и, возможно, вдовы?

Я положил руку ей на плечо. Женщина подняла заплаканные глаза, и я сделал единственное, что пришло в голову: обнял ее.

Бывает, считаешь, что все потеряно. Спасти в таких случаях способна лишь близость другого человека, осознание, что ты не одинок в своем страдании.

Боль – тяжкое бремя, однако одиночество еще хуже. И все же от него есть лекарство – теплые дружеские объятия.

– Не знаю, найду ли я его…

Мне хотелось сказать ей как есть: вряд ли она вновь встретит мужа. Однако бывают минуты, когда люди не желают слышать правду. Им нужна надежда.

– Обязательно найдешь, – солгал я. – Ампур на месте. Пусть дома уничтожены – земля-то осталась. Деревню можно восстановить. Не представляю, как вы будете там жить после произошедшего, хотя…

Она не дала мне закончить и снова крепко прижала меня к груди, так что я на миг забеспокоился – выдержали бы ребра. Затем меня поцеловали в лоб, словно я был ребенком, а не высоким юношей.

– Ты вернул нам наш дом, и это уже хорошо.

Я кивнул, не зная, что ответить.

Женщина представила меня другим посетителям. Все тут были беженцами из Ампура с совершенно одинаковыми историями. Новости о пожарах в ту ночь разошлись быстро, и многие, вместо того чтобы броситься на помощь пострадавшим, пустились в бегство. Кто-то испугался Ашура, другие – Наг-лоха.

Мне рассказали, что змей нагрянул сразу после того, как прозвучал набат, предупреждающий о пожарах. Времени помочь жертвам уже не оставалось. Тут бы самому спастись…

Патар сообщил, что собирается покормить быков, после чего готов будет тронуться в путь. У выхода из зала меня остановил парнишка лет десяти.

– Чего хочешь? – хмуро спросил я.

Последствия вчерашней выпивки терзали меня все сильнее, и я ловил себя на желании рявкнуть на любого, кто собирался мне докучать.

– Ты спрашивал насчет пожаров?

Мальчишка был укутан настолько плотно, что едва стоял на ногах. Похоже, одежда весила не меньше, чем его худенькое тело, а может – и больше. Волосы длинные, неровно подстриженные и не такие белые, как у местных горцев, – скорее напоминают запыленный снег у обочин дороги. Не совсем серые, но и не блестящие.

Я кивнул.

Мальчик поджал губы и смущенно втянул щеки:

– Может, я что-нибудь узнаю о том, с чего все началось. Если захочешь, расскажу.

Я догадывался о произошедшем и без его помощи, однако снова кивнул:

– Захочу.

– Рапу. – Он промокнул сопливый нос тыльной стороной руки и потер ее о манжету рукава. Оглянулся – не видит ли мать? – Меня зовут Рапу. Где тебя найти, если что-нибудь выясню?

Я сказал, что писать мне нужно в Ашрам, только позаботиться о том, чтобы письмо попало в мои руки. Рапу поинтересовался, сколько придется заплатить посыльному, и я пообещал рассчитаться с тем, кто принесет записку.

Надежда узнать хоть что-нибудь об Ашура снова ожила, и я, подхватив посох, вышел на улицу. Уже через несколько минут мы тронулись обратно в Ашрам.

Домой…

87

Цвет огня

Обратная дорога заняла два дня, хотя в Ампур мы ехали всего полтора. Двигались медленно – Патар дал мне время прийти в себя. Останавливал быков в два раза чаще, чем в первый раз, рассказывая каждому встречному о юном герое, победившем змея. По пути мы столкнулись еще с одним лудильщиком, и тот пообещал, что даст истории ход.

Ради исполнял свою песню прямо с передка. Я не слыхал, что говорят прохожие, однако до моих ушей то и дело долетал свист – мелодию подхватывали.

Лаки с бабушкой устроились в задней части фургона, решив посетить Ашрам, попросить Мастеров приютить их на время, пока Ампур не отстроят заново. В дороге они меня усиленно подкармливали припасами, которыми разжились в Вольти. Сушеного мяса в деревне набрали много, однако мне порой казалось, что в нем больше специй, чем еды. К счастью, горьким чаем меня уже не отпаивали – его сменил бульон из костного мозга и жира, сильно отдающий солью и маслом.

К тому времени как мы ступили на ведущую в Ашрам лестницу, боль притупилась настолько, что я уже мог сравнительно неплохо передвигаться. Впрочем, осилить тысячу ступеней без помощи все равно не удалось.

Патар с нами попрощался и поблагодарил меня за прекрасную историю, которой еще долго будет торговать на обратном пути. Предположил, что денег она принесет ему даже больше, чем заплатил я. Напоследок буркнул, что впредь запрещает втягивать его в подобные переделки.

Я заявил, что поклясться не могу.

Мы посмеялись, и лудильщик пообещал вернуться с такими новостями, которые мне наверняка захочется услышать.

Я сказал ему спасибо за все, и фургон тронулся в путь.

Лаки с бабушкой и Ради подсобили мне добраться до главного двора Ашрама. Врать не буду – к последней ступеньке ноги мои горели, а коленные суставы словно перемололи в костный порошок. Следующую пару дней придется провести в кровати – ничего не попишешь.

Ради махнул проходившему мимо монаху и поручил Лаки с бабушкой его заботам. Тот сказал, что представит их Мастерам, хлопнул в ладоши, и все трое ушли.

– Сможешь сам добраться до комнаты? – Ради пихнул меня локтем в бок. Было уже не так больно, как пару дней назад, и все же я уставился на него словно кот, которого дернули за хвост. Приятель тут же предусмотрительно отскочил в сторону: – Ой, прости, прости!

Кривая улыбка сказала мне, что он нисколько не сожалеет, но я только махнул рукой:

– Как-нибудь доберусь. Все-таки не тысяча ступенек. Если устану, позову на помощь Арам. – Договорив, я в ужасе раскрыл рот: – Кровь Брама! Арам…

– Что? Что «Арам»? – удивленно распахнул глаза Ради и оглянулся, словно в ожидании близкой беды.

Я вспомнил, что, в спешке покидая школу, навязал ей бездомного котенка. Забыл о нем напрочь, да и у Ради это из головы вылетело. Услышав, в чем причина моего беспокойства, приятель не проявил к девушке ни капли сочувствия: согнувшись пополам, разразился приступом хохота, и по двору заметалось гулкое эхо.

Изловчившись, чтобы не причинить боли своему многострадальному телу, я несильно хлопнул друга посохом пониже спины.

– Кровь Брама, Ари! Предупреждать надо! – потер он якобы ушибленное место.

Я невозмутимо на него взглянул, и приятель криво ухмыльнулся.

– Просто удивительно, что девушки не желают с тобой встречаться, Ради. Правда, загадка! Не могу взять в толк почему…

Я запнулся, получив удар в плечо. Не удар – легкий тычок, от которого в лучшие времена ноги точно не подкосились бы. Слава богу, Ради не дал мне грохнуться в сугроб.

– И это говорит парень, который не понял намеков Эстры! – Ради недоверчиво и с легким сочувствием покачал головой. – Этот парень может обрушить гору и убить сказочного змея, а с красивой девушкой ограничился ужином в таверне. Нет, серьезно, Ари… Ладно уж, если увижу Арам, пошлю ее за тобой, – напоследок усмехнулся он. – Джи-а?

Я кивнул, сказал спасибо и побрел к своей голубятне.

До последней ступеньки добрался, изрыгая страшные проклятия в адрес того, кто селит учеников на самом верху, и, не переставая браниться, упал в кровать.

За несколько дней здесь ничего не изменилось, и я обрел душевное равновесие. Бечевки все так же валялись на полу и на столе вперемешку с записями о методах их укрепления. После путешествия в компании Патара мне пришла в голову блестящая мысль. Впрочем, сперва отдых и сон.

Едва успел смежить веки, как в дверь постучали.

Я проворчал еще одно ругательство и побрел открывать. На пороге стояла Арам с увесистым свертком.

Да что с ней? Глаза провалились, сама бледная как смерть… Девушка сунула мне свою ношу:

– Кровь Брама, Ари! Ты хоть знаешь, сколько тебя не было?

Говорила она слабеньким голоском, словно не спала несколько суток.

Я начал было считать в уме, сбился и брякнул наугад:

– Почти цикл?

– Да, почти цикл, – вздохнула Арам. – Оставил меня с этим маленьким чудовищем!

Я осторожно развернул одеяло, внутри которого безмятежно спал котенок.

– Вроде бы не похоже, что он способен доставить неприятности.

Арам одарила меня тяжелым взглядом. Наверное, я ошибался…

– Разумно было бы считать, что маленький дьявол проявит благодарность за свое спасение, за корм и теплую комнату. Но нет, Ари. Он порвал мне две блузки. Две! Одной ему показалось мало. Я то и дело бегала за едой в Клинк. Твой кот съедает в два раза больше, чем весит. А еще он не уважает личное пространство, не умеет соблюдать тишину – даже по ночам. Не умеет по-людски пользоваться туалетом – вот это хуже всего!

Я посмотрел на котенка и перевел взгляд на девушку:

– Ну… он ведь все-таки не человек.

Арам лишь цокнула языком.

– Я рада, что ты вернулся целый и невредимый. Значит, за котом ухаживать сможешь. Кстати, напомню… Содержание животных запрещено законами Ашрама. Все, увидимся завтра! – Она с трудом подавила зевок. – А между прочим, что ты планируешь с ним делать?

Питомец спал, не подозревая, что решается его судьба. Глядя на животное, я вспомнил, при каких обстоятельствах его нашел.

Одинокий, голодный, замерзший котенок… Какая страшная участь ждала бы беднягу, доберись до него Нихам с дружками.

Я прекрасно знал, что такое быть сиротой, каково бродить в одиночку, растерявшись на незнакомых улицах. Может, я и родился в Кешуме, однако жил под землей и представлял себе его слабо. Вряд ли можно назвать столицу Абхара домом – ведь я не являлся ее частью, не ощущал себя там в безопасности.

Это тоже одиночество своего рода. Живешь в большом, чужом для тебя городе, кроме которого ничего больше не знаешь; тебе там не рады, в лучшем случае твое присутствие терпят. Вот так существовал и найденный мною малыш.

Ашрам же в каком-то смысле стал моим домом, и самое меньшее, что я мог сделать для несчастного сироты, – дать ему крышу над головой. Я едва не рассмеялся: ну и ну, воробей приютил котенка!

Арам молча ждала моего ответа.

– Думаю его оставить, во всяком случае – на время. – Законы Ашрама мне были известны, последствия – понятны. Я натворил здесь слишком много бед, чтобы рассчитывать на снисхождение. – Ты ведь никому не скажешь?

Девушка фыркнула и взглянула на меня как на полного недоумка:

– Естественно. Кстати, тебе надо разжиться ведерком или лотком. Не знаю, справишься ли… Мой отец держит собак, но они – существа разумные, поддаются дрессировке.

– Сам пока не знаю, – улыбнулся я. – Что-нибудь придумаю.

Пожелав ей спокойной ночи, вернулся к кровати и распаковал сверток. Сделал из одеяла нечто наподобие гнезда, чтобы кот спокойно спал рядом со мной. Внимательно разглядев питомца, я заметил, что цвет его шерстки изменился. Должно быть, плотная еда, тепло и безопасность заставили ее засиять новыми красками. Кот был не просто рыжим, а оранжевым, словно огонь.

Малыш открыл глазки и долго смотрел на меня, не моргая. Цвет его радужки напомнил мне смесь изумруда с шалфеем – чем дальше от зрачка, тем более яркие зеленые тона принимали мягкий оттенок. Пока мы изучали друг друга, глаза котенка приобрели окрас то ли пепла, то ли грозовых туч.

Он мявкнул и зашевелился: отодвинулся от меня на край кровати, затем вновь подошел.

Застенчивое существо!

Длинная, завивающаяся на кончиках шерсть походила на маленькие язычки огня, хотя сам котенок, судя по всему, был спокойным и даже немного пугливым.

Знакомая история! Точь-в-точь маленький Ари…

Я улыбнулся. Как же его назвать? Может, Шола – «робкий», – как говорят в Зибрате? Я немного понимал по-зибратски – натаскался в Кешуме – и от кого-то слышал это слово.

Шола приблизился ко мне и коснулся кончиком носа моего пальца, затем упал на бок, задев головой руку. Я засмеялся и решил, что пора начинать заботиться о животном. Почесал его за ухом и укрыл одеялом.

– Отдыхай. Я скоро вернусь, только кое-что для тебя раздобуду.

Арам провела с котенком немало времени, и, пожалуй, стоило последовать ее советам. Я направился в Клинк за едой, но по пути остановился у Запасников. Пожалуй, там можно найти вещи, которые пригодятся в кошачьем хозяйстве.

* * *

Вернулся я в комнату с полным подносом: сладкие бататы, рис с шафраном, миска тушеной козлятины и шпинат с порезанным кубиками мягким сыром. Шолу уговаривать не пришлось – он буквально атаковал меня, выпрашивая мясо, хотя я уже отвалил ему приличную порцию на край подноса.

– Перестань! – мягко отбросил я его лапку.

Кот настаивал на своем.

– Нет, я сказал!

Он словно не слышал.

– Шола! Не надо, нет, прекрати…

Подхватив малыша одной рукой, я переместил его к горке выделенной ему еды, заслонив свою часть подноса.

Мои маневры Шолу нисколько не убедили.

– Вымя Брама, котище! Я тоже нуждаюсь в пище, и мне точно требуется больше, чем тебе!

Похоже, у кота было иное мнение.

Наконец я сдался и отдал ему кусочек козлятины, который хотел съесть сам.

На морде Шолы появилось удовлетворенное выражение; в то же время он, похоже, считал, что обрадует меня, попросив добавки.

Кот ошибался. Я сердито на него зыркнул, а потом все же решил поделиться еще одним кусочком, надеясь, что на этом кошачьи притязания закончатся.

Так и вышло. На какое-то время.

Затем в нем вдруг проснулся интерес к шпинату и сыру, однако быстро угас. Видимо, еда не для утонченного кошачьего вкуса.

Я вырос при труппе лицедеев, однако даже там никогда не встречал настолько привередливого существа, склонного к театральным трюкам.

Сожрав свою порцию, а заодно и часть моей, Шола уткнулся носом в сгиб моего колена, решив, что там самое подходящее место для сна.

Я дал ему поваляться, затем занялся раздобытыми в Запасниках вещичками. Мне удалось найти там глубокий жестяной поднос. Если подстелить туда одеяло – выйдет прекрасная кроватка. Две миски, тоже жестяные, пригодятся для воды и кошачьей пищи. Оставался серьезный вопрос: как быть с туалетом? Впрочем, Шола ответил на него сам: подскочил к окошку и раздраженно ударил лапкой в стекло.

Я нахмурился и все же открыл защелку. Кот выскочил на крышу и отбежал подальше, куда мне, при всем желании, за ним последовать не удалось бы. Там остановился и наглядно показал, почему мне не стоит переживать за отправление его естественных надобностей.

На оконные рамы всех комнат было наложено малое плетение, позволяющее поддерживать внутри нормальную температуру. Впрочем, если держать окно открытым постоянно, никакая формула не справится.

Как же сделать, чтобы Шола мог беспрепятственно бегать в туалет и возвращаться? Котенок, выросший на улице, в постоянном присмотре не нуждался, и следовало предоставить ему возможность выходить самостоятельно.

Сделав свои делишки, он старательно закопал следы своей жизнедеятельности скопившимся на крыше снегом и неторопливо вернулся. Я подхватил его на руки и уложил в тщательно приготовленную кроватку.

Разумеется, кот решил, что желания отдыхать у него нет, и заметался по комнате. Валявшиеся на полу бечевки взлетели в воздух и перепутались.

– Не смей!

Выловив Шолу, я начал снимать с него паутину бечевок, стараясь не поранить маленькое тельце.

– Вымя и пепел Брама, Шола! Если будешь продолжать в том же духе, убьешь меня вернее, чем сам Наг-лох!

Освободив котенка, я вновь сунул его в кроватку, не обращая внимания на попытки вырваться на свободу. Наконец он утихомирился и прикорнул на своем новом ложе.

Слава тебе господи…

88

Нужен собеседник

На следующий день рано утром Шола возвестил, что вновь хочет прогуляться по крыше, и я, не успев продрать глаза, исполнил его желание. Смысла жаловаться на прерванный сон не было – все равно выбора кот мне не оставил. Закончив свои дела, он вернулся уже через несколько минут и надумал еще вздремнуть.

Я вздохнул, собрал сумку и, прихватив посох, отправился на занятия.

У Мастерской философии меня встретил могучий парень. Бычья шея, широченные плечи, мощный зад – явно один из учеников Мастера здравия. Мышцы его так и выпирали из-под тонкой мантии. Здоровяк уперся рукой мне в грудь и внутрь не пустил. Я вопросительно на него взглянул, даже не подумав сострить.

– Риши Врука сегодня нет, и он за себя никого не оставил.

Я остановился в полном замешательстве. Не знал, что Ватин уехал. Странно, что он никому не поручил его подменить.

– Почему занятие не ведет другой риши?

Парень пожал плечами и запустил руку в коротко подстриженные волосы:

– Его нет уже почти цикл. Вот, оставил распоряжение, что занятия приостанавливаются. Поручил помощникам доработать к его возвращению учебный план.

– Так ты его помощник?

Здоровяк кивнул.

Я нахмурился. Хотелось повидать друга, рассказать ему о случившемся в Ампуре. Если кто-то и поверил бы в мою невероятную историю, так только Ватин. Во всяком случае – выслушал бы и осуждать не стал.

– Ладно, спасибо.

Стало быть, я ничего не пропустил.

Дальше ноги привели меня к риши Брамья, только что закончившему занятие по введению в принципы.

Увидев меня, Мастер плетений осклабился – и куда только девалась усталость. Его глаза засверкали озорным и даже маниакальным блеском. Я на всякий случай замедлил шаг.

– Риши?

– Риши, риши. Это все, о чем ты желал спросить, Принятый Ари?

Я не поддался на приманку. Не доставил ему такого удовольствия. Напустив на себя невозмутимый вид, заговорил:

– Зашел узнать, что я пропустил за время отсутствия, Мастер. Обещаю, я нагоню…

Он лишь фыркнул:

– Ничего особенного ты не пропустил. Вот который день подряд занимаюсь с твердолобыми тупицами, вообразившими себя плетущими из древних легенд. Хм, да половина из них даже не сможет помочиться в темноте без свечки. – Он махнул рукой, не желая продолжать обсуждение. – Ты-то чего забыл в моем классе?

Я задумался над ответом, однако Мастер не дал мне и рта открыть:

– Пала вершина… ю-ю-юнцу покорившись!

Увы, риши Брамья не мог похвастаться ни слухом, ни голосом Ради. Я сильно пожалел, что грохот сошедшей лавины не оглушил меня навсегда. Так и сказал Мастеру.

– Це-це-це… Ну, пение – не мой конек. Может, моему сыну – если он у меня будет – повезет больше. Что ж, юный плетущий, рассказывай о горе.

Я нервно облизал губы. Он-то откуда узнал, да еще так быстро?

– Но как ты… – Я примолк, соображая. – Ах да, песня. Где ты ее слышал? Мы ведь только вернулись.

– Ради вчера вечером исполнил ее в Каменном зале. Народу набилось битком. Не удивлюсь, если о твоей истории уже вовсю говорят, а завтра будут говорить еще больше. Кстати, неплохая мелодия. Местами. – Риши многозначительно дернул себя за ухо.

– В Каменном зале? – глупо переспросил я.

Об этом месте мне слышать точно не доводилось.

– В подземных ходах под Ашрамом есть закуток, – кивнул риши. – Стены там из черного камня, гладкого, как стекло. Звучание в том зале просто чу́дное. Любой осел споет под землей словно соловей. Для таких, как Ради, местечко просто волшебное. Ученики ныряют в Каменный зал по самым неблаговидным делам: кто-то скрывается от всевидящего ока Мастеров, другие ищут острых ощущений – ведь посещение этого места запрещено, третьи наслаждаются музыкой и выпивкой. – Он закатил глаза. – Будто мы не знаем, что они там вытворяют… Дети – они и есть дети. – Риши снова пожал плечами.

– Погоди… Значит, ты там тоже был, раз слышал песню?

– Конечно, – ухмыльнулся он. – Я ведь поклонник изящных искусств, пусть мне самому медведь на ухо наступил. Знаешь, как отчаянно я добивался должности Мастера ритма? Дело в том, что каждая сущность обладает тайным ритмом. Музыканты и сказители об этом прекрасно знают и нуждаются в наставлении со стороны мастера. Жаль, этим искусствам не уделяется должного внимания: было бы гораздо меньше легкомысленных идиотов, цепляющихся за мою мантию с просьбами научить их плетениям. Мир стал бы лучше…

Риши издал печальный вздох и слегка поник. Затем сел, жестом предложив мне встать с другой стороны стола.

Я подчинился. Что он задумал?

– Ладно, хватит о грустном. Что там случилось? Песню я слышал. Стало быть, плетение? Тебе удалось применить линейную формулу?

Я молча кивнул, опасаясь ответить невпопад. Элементы формулы я знал и помнил, однако плетение на самом деле не создал. Вероятно, Мастер меня испытывает? Значит, есть шанс показать, что я готов к обучению…

– Сверху вниз… Первый элемент – Так, второй – Рох. Они связывают по вертикали две точки пространства. – Я указал в потолок, потом себе под ноги. – Ну, вроде как кидаешь камень над головой ученика и видишь, что он обязательно пройдет мимо. Произносишь формулу плетения, присоединяешь к ней волю и веру – и можешь задать нужную для поражения цели траекторию.

Риши улыбнулся и положил подбородок на сплетенные домиком пальцы:

– Так, так… Неплохая работа. Выходит, я тебе не больно-то и нужен? – Его кривая улыбка и огонек в глазах подтверждали: я вступил в опасную игру.

– Не сказал бы, – беззаботно отозвался я. – Хочу выучиться методам контроля, уже не говоря о прочих формулах.

– О-хо-хо… Ты ведь убил могучего Наг-лоха, верно? Многие проживают жизнь, не услышав ни единого упоминания об этом чудище. Даже не могу припомнить, кто и когда его последний раз видел. А уж убить…

– Правильно ли я понимаю, что ты ни на секунду не усомнился в моих словах, риши? – Я покосился на него, недоумевая, что заставило его поверить без единого доказательства.

– Хм… Да нет, не скажи. Видишь ли, я создал пару плетений, чтобы самому заглянуть в Ампур. Я ведь не знал точно, куда упал тот кусок потолка от Вороньего гнезда. Удачно вышло, а?

Он рассмеялся, словно хотел сказать, что бросок огромного камня наугад – неплохая шутка. Я, разумеется, считал иначе.

– Честно говоря, ты поступил безрассудно, обрушив всю гору разом. Повезло, что сам не погиб. Полагаю, тело змея станет для выживших в Ампуре хорошим подспорьем. Они ведь вернутся, начнут отстраиваться, а труп Наг-лоха – штука ценная. Я, например, знаю нескольких мастеров исцеления в нашей Империи, которые уплатят хорошую цену за некоторые его части. Да и наш Мастер ремесел полжизни отдаст, чтобы заполучить чешую или зубы. А может, и не только полжизни. Хорошая работа, – одобрительно кивнул он.

Я промолчал. Неловко выслушивать похвалы, которых не заслуживаешь.

– Так ты берешься меня учить?

Риши разразился хохотом:

– Что? О нет, Ари. Ты ведь проявил невероятную тупость. Вызвал лавину, чтобы похоронить под ней древнего бога… Очень, очень безрассудно. Не оправдал ты моих надежд. Представь, что будет, если потеряешь контроль над таким плетением? Вдруг завтра обрушишь Воронье гнездо на головы его обитателей? Если играешь с огнем – обязательно сгоришь. Не ровен час, подожжешь Ашрам и превратишь нас в пепел. – Он наставительно воздел палец. – Нет, ты пока не готов. А может, никогда и не будешь. – Риши сделал движение рукой, словно отгоняя муху. – Сходи-ка еще раз в Воронье гнездо, если забыл урок, который там получил.

В тоне риши прорезалась внезапная твердость, и в то же время его голос надломился:

– Помни о цене. Что бы ты обо мне ни думал, я не хочу, чтобы кого-то из моих учеников постигла страшная участь. Даже тебя. – Его глаза загорелись суровым огнем – куда девались озорные искорки.

Я тяжело сглотнул. Передо мной сидел не обычный наш придурковатый наставник, а человек, умудренный опытом, усталый и злой. Таким я видеть его не хотел. Кивнув, развернулся и молча ушел, решив последовать совету Мастера и посетить Воронье гнездо. Впрочем, на то у меня имелись и собственные причины.

* * *

Перешагнув порог башни, я поприветствовал развалившегося за столом Кришама. Тот мигом вскочил на ноги и наставил на меня деревянную палку:

– Стой, демон! Стой, испорченное темное чудовище! Я запрещаю тебе идти дальше! Ты не пройдешь!

Я заморгал и поднял руки, словно сдаваясь. Заговорил, рассчитывая его успокоить:

– Ну, ну, Кришам… Это же я, Ари.

– Я бы на твоем месте не был так беззаботен. Никакой я не Кришам. Перед тобой – сам Шеру. Так встань в боевую стойку и защищайся!

Он издал дикий крик, выпрыгнул из-за стола и ткнул палкой ровно в то место, где я стоял секунду назад. Деревянный меч с треском ударился о каменную стену.

– Вымя Брама, Кришам!

Я отскочил в сторону и отмахнулся посохом, стараясь не попасть парню по голове. Удар возымел желаемый эффект: Кришам отпрыгнул. Впрочем, я забыл об одной его опасной особенности.

– Вир – стоять, Эр – переместиться…

Чего-чего он там бормочет?..

Между нами повисла прозрачная светящаяся пленка в виде призмы, и в ней отразилась фигура, облаченная в мантию и плащ. Знакомый силуэт, только стоит ко мне спиной.

Кришам шагнул прямо в пленку и пропал, словно ушел в пол.

– А теперь упади!

Голос донесся сзади. Обернуться времени не хватило. Деревянный меч ударил мне под колени, и я тяжело грохнулся на пол. Падение вышибло из моих легких воздух, в глазах замелькали светящиеся звездочки. На какой-то миг я возжелал обрушить Воронье гнездо на голову чертова недоумка.

Кришам нацелил свой меч мне в лицо, моргнул и замотал головой:

– Ты – тот ученик, которого сюда недавно приводил риши Брам? Ари?

Я хотел ответить утвердительно, но из горла вышел лишь болезненный хрип. Имя Мастера Кришам произнес неверно, однако какой смысл его поправлять?

– Почему валяешься на полу? Здесь спать не слишком удобно. Уж поверь, я-то знаю.

Собравшись с силами, я бросил на него сердитый взгляд:

– Ну, так валяешься, когда у тебя подкашиваются ноги.

Кришам недоуменно воззрился на меня, словно мой ответ не имел никакого смысла:

– Если подкашиваются ноги, надо сходить к Мастеру исцеления.

Прислушавшись, я обнаружил, что голос Кришама изменился – стал не таким грубым и громким. Более того, теперь он говорил едва ли не шепотом.

– Кришам?

– А то кто же? – Он протянул мне руку и помог подняться. – Погоди, я только что был кем-то другим? Ах, похоже, приходил Шеру. С ним не соскучишься. – Парень хмыкнул, выразительно взглянув на деревянный меч.

Сказал бы я ему… Впрочем, нет смысла восстанавливать Кришама против себя. Отряхнувшись, решил спросить о важном:

– Почему у тебя в голове появляются разные люди?

Говорить я старался нейтральным тоном – так, легкое любопытство, не более. Надеялся скрыть интерес насчет плетений.

– Хм… А, да. Знаешь, бывает, что я не в состоянии чего-то сделать. Тогда мне и приходит на помощь невидимый гость. Раз не могу сам – приходится думать: а кто сможет? Герои из разных легенд, кто же еще! Ну вот, в один прекрасный день я попросил их подсобить. В итоге они появились вот здесь, – он похлопал себя по голове, – и решили остаться. После этого плетения стали даваться куда легче. Впрочем, порой эти ребята ведут себя назойливо и занимают в моем мозгу больше места, чем положено.

Значит, гостей много… Как реагировать на его слова? Если никак – сочтет равнодушным. Я молча кивнул, а потом не выдержал:

– Выходит, они кое-чему тебя подучили?

– Ну да.

– Чему именно?

Кришам резко развернулся и ткнул кончиком палки мне в грудь:

– Нет-нет, умник. Слишком ты хитер, Ари. Я не собираюсь выдавать секреты, пока ты не будешь готов. Если желаешь сам освоить мастерство плетений, найди старых героев и попроси их, как сделал я.

Он наклонился вбок, будто потерял равновесие, однако не упал. Затем извернулся в другую сторону, совершил с неожиданной ловкостью замысловатый пируэт и, хлопнувшись на стул, забросил ноги на столешницу.

– Зачем ты пришел?

– Риши Брамья велел мне еще разок посетить Воронье гнездо, поглядеть, что делают с людьми плетения. – Говорил я, ничего не скрывая, надеясь, что Кришам успокоится и поймет мое любопытство.

– Что ж, разумно.

Он потянулся за чашкой, все так же стоящей на боку, и, сдвинув брови, оторвал ее от стола. Сделал глоток и вновь поставил ее набекрень.

– Ан…

Чашка застыла, словно приклеенная.

Я вспомнил тот трюк, который выполнил риши Брамья, толкнув в мою сторону невидимую тяжесть, после чего я слетел с Вороньего гнезда. То есть первый элемент плетения приковывал тебя к месту, а второй сдвигал объект волевым воздействием.

Ан и Ал… Заставить замереть и отшвырнуть? Я покачал головой. Механизм формулы был мне не совсем ясен. Какой смысл привязывать себя, если потом толкаешь в сторону невидимый поток воздуха? Разве что сила толчка не должна увлечь за собой самого плетущего? И все же как именно действует формула?

Я сделал мысленную заметку, рассчитывая вернуться к размышлениям позже. Увы, Кришам мне тут не помощник. Придется обратиться к кому-то еще.

– Ничего, если поднимусь к Имми?

– Конечно, я тебя провожу.

– Да не стоит…

Кришам не обратил внимания на мои протесты:

– Пойдем со мной.

Вскочив на ноги, он едва не грохнулся и тут же пошел вперед, помахивая импровизированным мечом.

Мы в полной тишине поднялись по лестнице, и Кришам, как и обещал, открыл мне дверь. Я его поблагодарил, и парень остался за порогом, сказав, что подождет, пока я не закончу.

Имми, скрестив ноги, сидела у обитой мягкой тканью стены. На этот раз красных пятен на обивке я не заметил. Руки девушка спокойно сложила на коленях, слегка шевеля большими пальцами.

– Имми, как дела?

Она села ко мне вполоборота и внимательно меня изучила:

– Я тебя раньше видела.

Я кивнул и опустился на одно колено, на всякий случай стараясь не приближаться:

– Заходил с риши Брамья в тот день, когда ты… э-э-э… – Пришлось сделать выразительный жест руками.

– А, продолжала исследования… – Она повторила мое движение. – Помню. У тебя все хорошо?

Я запнулся, застигнутый врасплох ее вопросом:

– Да вроде бы, насколько возможно. Последнее время, правда, пришлось нелегко, однако, как видишь, жив и здоров, а это кое-что значит.

– Сегодня значит, завтра нет. – Говорила она беззлобно и как-то отстраненно, словно рассказывая поднадоевший стишок.

– Ты права. – Я задумался: стоит ли приставать к ней с расспросами? – Имми, можно присесть рядом?

– Конечно, – гостеприимно похлопала по полу она.

– Спасибо, – улыбнулся я и устроился подле нее.

Некоторое время мы сидели молча. Имми лениво ковыряла свои ногти, потом перешла на розовую плоть вокруг. Впрочем, ран она себе пока не наносила.

– Что у тебя на уме, Ари?

Я снова не ожидал вопроса и в очередной раз затруднился с ответом. Однако на меня давил груз мыслей – а с кем ими поделиться, если не с девушкой, которую почти никто не навещает?

Я рассказал ей о происшествии в Ампуре, о вражде с Нихамом и о подобранном на улице котенке. Каждая из этих историй для меня много значила, и, в общем-то, их следовало хранить в тайне. Тем не менее в обитой мягкой материей комнате я чувствовал себя спокойно – все тревоги остались за ее стенами.

Я договорил, и обитательница башни, поджав губы, беспокойно заерзала. В этот миг она больше походила на маленькую девочку, а вовсе не на юную девушку.

– А мне можно взглянуть?

– Взглянуть? На что?

– На котенка. Принесешь его как-нибудь? Знаю, что в Ашраме запрещено держать домашних питомцев, но я тебя не выдам, клянусь! Принесешь?

Я начал прикидывать, удастся ли доставить Шолу в Воронье гнездо, однако, взглянув на Имми, тут же отбросил сомнения:

– Да, попробую. Ничего, если взамен возьму с тебя одно обещание?

Она снова поджала губы и неохотно кивнула.

– Понимаю, что не имею права просить тебя об одолжениях, но не смогла бы ты хоть на один цикл воздержаться от… – Я вновь запнулся и сделал вид, что скребу ногтями по стенке.

Имми нахмурилась, однако я не усмотрел в ее гримасе ни грусти, ни разочарования, скорее глубокую задумчивость. Уже через секунду она мотнула головой:

– Смогу. Будет сложно, но ты уж, пожалуйста, тоже сдержи свое слово.

– Обязательно, – улыбнулся я.

Потом Имми сделала такое, чего я от нее никак не ожидал: сорвалась с места и бросилась на меня с крепкими объятиями.

– Спасибо, Ари!

– Да не за что.

Я неловко вывернулся, и мы продолжили беседу.

Лучшего слушателя и желать было нельзя. Внимала она мне с открытым ртом, ловила каждое слово. Встрепенулась, когда я рассказывал о Наг-лохе. Пришла в ярость, услышав о кознях Нихама, сказала, что готова его поджарить на медленном огне. Опечалилась, когда я поведал об участи Ампура, и с пониманием отнеслась к моей неудаче.

Имми стала первым человеком, которому я поведал тайну случившегося на горе. Столько крепился, скрывал, нервничал… Она меня не осуждала, наоборот, по-дружески сжала мне руку.

– Тяжело сознавать, что не способен создать плетение, что не обладаешь необходимой силой, особенно когда чувствуешь, что магия помогла бы людям.

Ее голос изменился, и я уловил в нем сожаление – похоже, у Имми стало тяжело на душе. Она уставилась в стену, словно между нами не было откровенного разговора.

Увы, девушка не стала вдаваться в подробности, а я не осмеливался расспрашивать.

– Я сама очень долго вникала в суть плетений, – вдруг оживилась она, – и меня очень выручила одна считалочка.

– Что за считалочка?

Она заговорила нараспев:

Десять формул надо знать:

Так и Рох сперва понять,

Десять формул изучить:

Вент и Эрн в уме хранить.

Десять формул, что мудрец

Сложит в памяти ларец…

Ан – на месте утвердись,

Ал – угрозу отведи.

Вир и Эр теперь черед.

Еще двух недостает…

Восемь формул затверди,

Две последних – пропусти.

В стишке были перечислены те самые формулы, о которых рассказывал риши Брамья, однако как они работают? У меня пересохло во рту. Я понимал, что следующий мой вопрос может нарушить душевное спокойствие Имми. Но ведь разгадка так близка…

– Покажешь?

– Почему нет…

Вспоминаю нашу беседу и прихожу к выводу, что именно вторая встреча с Имми заставила меня понять пределы моих способностей. Несколько часов в ее обществе – и я осознал глубинную суть плетений и увидел дорогу, которую придется проделать. К лучшему или к худшему, однако тот день стал переломным; именно тогда я решил изменить историю мира.

Имми мне кое-что поведала и кое-чему научила.

* * *

– На самом деле мне хорошо удается лишь одна пара – Вент и Эрн.

Я кивнул, стараясь избегать неосторожных слов, способных перебить поток ее мыслей.

– Эта формула работает с плетением вида «изнутри наружу». Слышал о таком?

Я помотал головой.

– Мы занимаем определенное пространство как внутри себя, так и снаружи. И этот внешний кокон выходит далеко за контур нашего физического тела. Он не бесконечен, однако взаимодействует с окружающими нас сущностями, понимаешь?

Я молча закивал. Атам, все понятно…

– Ты можешь видоизменять свое внутреннее пространство – то есть сворачивать ткань разума. Можешь наложить образы с граней восприятия на внешнюю оболочку, заставив ее принять определенную форму. Ну, в определенных пределах. Не на каждую сущность удастся повлиять одинаково, например – на стихии. Их невозможно вызвать из ничего. Манипулировать ими мы способны, призвав на помощь контроль, веру и волю, и это совсем не легко. Многие новички предпочитают работать с теми объектами, что имеются под рукой или с близкими им сущностями. Допустим, с явлениями, о которых часто размышляют. Вот, например, я…

Имми сделала вид, будто обдирает стену.

– В детстве мне часто причиняли боль, и я думала: как бы исхитриться, чтобы ничего не чувствовать? Желала этого всей душой, пока не научилась одному способу. Вот гляди.

Девушка поднесла палец ко рту и, не дожидаясь, когда я ее остановлю, откусила кусок ногтя. Затем закрыла глаза и пробормотала формулу:

– Вент, Эрн…

Через секунду ноготь выглядел как новый.

– Видишь, я работаю со своим собственным телом и хорошо его понимаю. Это здорово помогает. Я знаю, что и ногти, и плоть имеют свойство восстанавливаться. Знание способствует вере. Мне несложно убедить себя, что я могу воздействовать на процесс заживления с помощью формулы.

Обдумав слова Имми, я осознал глубинную мощь ее любимого плетения.

– Ты говоришь о придании реальности определенной формы, о ее изменении в пределах ограниченного пространства. Это ведь власть, которой обладают…

– Боги? Брам? Ситры?

Я кивнул.

– В какой-то степени. Ты не можешь создать что-то из пустоты. Не сумеешь вызвать огонь из тонкого эфира, подобно Браму. Зато ты способен им управлять. Задача непростая, ведь огонь – практически живое существо. Тебе придется учитывать его движения, предсказывать, как он растет и гаснет, не забывать, что его нужно кормить, только перекармливать нельзя. Огонь – сложная сущность и ничем в этом смысле от других стихий не отличается.

Она нагнулась к стене и выдрала зубами кусок обивки, затем приложила ладонь к голому пятачку и повторила формулу. Один миг – и рваная дыра заросла. Ничего не напоминало о том, что из обивки выдернули клок.

– Я неплохо работаю с исцелением, мне ведь и во время учебы приходилось с ним иметь дело. Мастер Марши творит этим парным плетением настоящее волшебство.

Я заморгал, когда до меня дошло, какими способностями обладает лысый риши.

– Значит, именно таким образом он лечит пациентов?

Имми небрежно махнула рукой:

– Иногда, если дело действительно плохо и традиционные методы не помогают. И все же здесь есть риск.

– Риск? Какой?

– Исцелять собственное тело – одно. Ты ведь его прекрасно знаешь, можешь поверить во что угодно, и твой разум не станет сопротивляться. А вот воздействовать на чужое – совсем другое, своего рода вторжение. Организм пациента будет сопротивляться, особенно если больной в сознании. Трудно убедить человека, что он не умирает, – ведь разум убежден в обратном. Допустим, пациент точно знает о полученном переломе. А ты ему внушаешь: нога, мол, заживет в один миг. Это состязание волевых импульсов, Ари. В таких случаях страх и боль – сильнейшие стимуляторы недоверия. Они вполне способны отравить твой разум, исказить восприятие, могут усилить ожидание неблагоприятного исхода. Вот с подобными сложностями и сталкивается плетущий. Ты должен идти против того, чему тебя учили, против веры, а вера…

Имми запнулась в поисках подходящего слова.

– Вера – штука податливая. Она готова изменить знак в один миг. – Она щелкнула пальцами. – Порой в минуты паники в сердце рождается вера в чудесные и опасные события. Например, потому что нет иного выбора. Или у тебя происходит сдвиг по фазе, и ты вдруг решаешься на жуткой силы плетение… А бывает, в человеке что-то ломается и он вообще утрачивает способности плетущего. Теряет веру, а с ней и часть своей сущности.

Я вспомнил день, когда впервые увидел Имми, раздирающую свои пальцы до кровавых ошметков. Что же с тобой произошло, бедняжка… На этот вопрос она мне никогда не ответит, и все же я тешил себя надеждой, что рано или поздно узнаю истину.

– Так вот, эта парная формула позволяет тебе извлечь сложившийся в голове образ и наложить его на материальный мир. Новичку лучше начинать с сущностей, которые не сопротивляются или не способны меняться коренным образом. Например, неплохо бы попрактиковаться в чистке собственной одежды, удалить с мебели какое-нибудь пятно или скол. Этим плетением можно вылечить, можно и навредить, разбить камень и сложить осколки в единое целое. Каждое действие требует твердой веры.

Имми криво улыбнулась. В ее лице не осталось ни капли того тепла, которое оно излучало в начале нашей встречи. Теперь в глазах девушки светился острый ум и озорство с легким налетом сумасшествия – в точности как у риши Брамья.

– Поверить во что-то и легко, и трудно. Просто надо забыть о принципах, на которых зиждется мир, и убедить себя, что он работает по твоему усмотрению. Несмотря ни на что. Несмотря на цену…

Воронье гнездо наглядно показало мне цену древнего искусства. И все равно ради мести я готов был ее уплатить.

Мы разговаривали на протяжении целой свечи, вновь и вновь обсуждая механизм действия любимой парной формулы Имми и сочетания ее элементов. Уже на середине урока я ощутил, что в голове все плывет, и, вызвав образ горящей свечи, скормил ей каждое слово.

Нехитрый трюк помог мне сосредоточиться.

Наконец Имми сообщила, что утомилась, и одна из ее рук непроизвольно потянулась к стене. Я мягко накрыл ее своей ладонью и отвел вниз.

– По-моему, ты вполне способна забыть о своей привычке хотя бы на день.

Она улыбнулась:

– Потому что ты принесешь котенка?

– Да, Имми.

89

Практика и подготовка

Следующие несколько дней после занятий я безвылазно сидел в своей комнате.

Свеча на столе догорела, однако ее образ запечатлелся у меня в мозгу. Я разложил бечевки на столе и крепко сжал ручку.

Точка, тире. Еще точка. Я осторожно наносил формулу на первую бечевку до тех пор, пока не заболела рука. Пригодились уроки Патара: мне удалось изобрести собственный язык, символами которого только и можно было наложить формулу.

Я свернул ткань разума в двенадцать граней, проецируя волю и мысль на поверхность бечевки. Теперь она будет поглощать трение, сбрасывая его в пристроенную на конце катушку. Воздействие чужих бечевок серьезно уменьшится. Если фокус сработает, то мой воздушный змей переживет встречу с толченым стеклом – да с чем угодно. Главное – не резать бечевку ножницами.

Точки и тире послужили воплощением команд, связывающих мою волю с формулой малого плетения. Катушку удалось раздобыть за бесплатно в Запасниках – тяжелую, мощную, способную выдержать сброс энергии, возникающей от трения бечевок. Кроме того, сама формула была настроена так, чтобы равномерно распределять эту энергию по всей длине бечевки.

Идея прекрасно работала в теории. Что будет на практике – покажет праздник, до которого времени оставалось с гулькин нос.

Еще одна бечевка… Я повторил малое плетение и процесс наложения формулы, изо всех сил напрягая волю, как учил Маграб.

Стол вздрогнул. Это котенок запрыгнул на столешницу и прошелся по бечевкам.

– Не смей, Шола! Фу, прекрати! Вымя Брама, чертов ты кот!

Грани восприятия исчезли в одну секунду, и тут же заболела голова – разум столкнулся с противоречием между тем, во что я верил, и тем, что должно происходить в реальности. Подхватив котенка, я присмотрелся ко второй бечевке. Что с ней? Волю я на нее спроецировал и начал накладывать формулу, однако до конца дело не довел. Глупое животное заставило меня резко вынырнуть из транса.

Передо мной лежала надорванная в двенадцати местах бечевка. По одному разрыву на каждую грань.

Первый урок. Вот что значит не удержать грани и Атир…

Похоже, у Шолы имелись более насущные заботы, нежели мой провал и его возможные последствия. Отчего-то кота вывело из себя пламя свечи, и он надумал устранить неприятное явление, ударив по нему лапой. Судя по раздраженному мяву, урок малыш получил хороший. Во всяком случае, взгляд, который он бросил на свечу, заставил меня расхохотаться. Что говорить: столетняя вражда котов с пламенем костра… Вероятно, следующий раз Шола призовет на помощь все силы ада.

– Чтоб я сгорел в адском огне, котище…

Я покачал головой, взял кота на руки и прижимал к себе, пока тот не успокоился. Вероятно, Шола решил, что моя грудь – его новая постель, и безмятежно уснул. В общем, в этот день мне мало что удалось.

* * *

Вечером я отправился в Клинк и, встретив Арам и Ради, сообщил, что на ужин не останусь. Планировал вообще отказаться от еды, однако решил, что Шола голодовки не переживет. В итоге я вернулся в комнату с двумя порциями – по одной на брата – и вновь приступил к малым плетениям.

Сжег две свечи. Одна из них догорела без помех, вторая же вызвала праведный гнев моего кота, который ее сшиб, ударив лапой под основание. Судя по всему, Шола учился на ходу. Кот решил, что замучает сбитую свечу до смерти, спрыгнул за ней на пол и возил по всей комнате до полного изнеможения.

Я достал третью свечу и уселся за стол, повторив процедуру наложения малого плетения. Сделал несколько экспериментальных экземпляров, не сомневаясь, что они рано или поздно порвутся. И ладно – мне следовало знать, сколько протянут пробные образцы. На катушку я формулу наложил, и она будет принимать поток энергии от трения, будет его удерживать. В конце концов она выйдет из строя, однако я надеялся, что к тому моменту большинство змеев также покинет поле боя.

На самом деле меня беспокоил единственный из них.

Змей Нихама…

Ради и Арам занимались тем, чего я от них хотел: распространяли слухи, что у меня есть способ вывести из сражения одного богатенького подонка. Уже собиралась компания игроков, намеревающихся следить за нашим состязанием и делать ставки на одного или другого участника.

Коэффициент на меня был очень даже неплохой, и проигрывать я не имел никакого желания.

Перекусив и закончив работу над своим проектом, я проковылял к кровати, все еще морщась от полученных в Ампуре повреждений. Мы с Шолой устроились поудобнее, и я начал вспоминать уроки Маграба.

В первую очередь сделал упражнение с горящей свечой. Периодически выходил из транса, приоткрывал глаза и поглядывал на огонек – тот колебался именно так, как я себе и представлял. Приятное ощущение – я до сих пор был способен удержать в уме движущийся объект.

Затем я сложил ткань разума.

Наконец меня одолел сон, и, вспомнив о сложном плетении, которому учила меня Имми – Вент и Эрн, – я погрузился в царство Морфея.

Мне снился огонь.

90

Воздушные змеи и деньги

В день Атрайан я проснулся рано, оделся и побежал в Клинк раздобыть еды для себя и для Шолы. Удовлетворив нужды маленького тирана, бросил последний взгляд на свое изобретение. Сам змей не представлял собой ничего выдающегося. Бамбуковый каркас отвечал одновременно за прочность и за гибкость. На него я натянул покрытие из тонкого пергамента, который быстро чинился в случае повреждений. Всего-то и требовался пластырь да запас пергамента – и заплатка готова.

Раскрасил я своего змея в ярко-красный цвет, напоминающий свежую кровь, а контур обвел оранжевым и желтым. Все оттенки солнца… На фоне заснеженных гор будет смотреться красиво.

Бечевки я покрыл смесью наподобие крахмала, изготовленной из кукурузы, смешанной с толченым стеклом и мельчайшими металлическими осколками. Получилось вещество вроде мягкой замазки. Работа шла медленно и заняла несколько часов. Я был осторожен и все же руки не изрезал только потому, что надел тонкие кожаные перчатки, позаимствованные в Запасниках. На самом состязании надевать их запрещали.

Таким образом, защитные меры я принимал лишь в пределах дозволенного. Пальцы и ладони обмотал толстым слоем ткани. Перебарщивать было нельзя – следовало сохранить подвижность кистей, чтобы управлять змеем. Обмотки порвутся рано или поздно, и все же я рассчитывал, что к тому моменту змей Нихама будет повержен наземь или улетит за горы, что еще лучше.

Вполне возможно, что мои усилия серьезно облегчат кошель врага.

Удовлетворенный своей подготовкой, я хорошенько накормил Шолу и дал ему сбегать на крышу, потом запустил обратно. Пусть поспит после завтрака. Закинул змея на плечо, катушку с туго намотанной бечевкой сунул под мышку и вышел из комнаты. Опираясь на посох, спустился по длинной лестнице с верхушки Гнездовья и направился к Глине.

Площадку уже подготовили к празднику – подмели и разметили шестами, украшенными яркими лентами. Участники состязания должны были занять свое место между двумя такими колышками. Пространство было весьма ограниченным. Перед нами стояла задача победить соседнего змея, после чего шесты передвигали и победитель занимал место побежденного, получая возможность сражаться с другими противниками.

Я протолкался сквозь толпу стоящих у края Глины болельщиков. Мне замахали руками Ради и Арам. Ускорив шаг, я подошел к друзьям, те ободряюще похлопали меня по плечу.

– Не предполагала, что ты захочешь выступить… – Арам говорила мягко и весело, явно не пытаясь подколоть. – Думала, ты занимаешься каким-то хитроумным проектом, о котором мы еще услышим. Слушай, я до сих пор не могу поверить в историю с Наг-лохом.

Она по-дружески ткнула Ради локотком в бок.

Тот, надо отдать ему должное, нисколько не обиделся.

– Я пел о том, что видел своими глазами, Арам. Мне ведь довелось побывать в гуще событий. Хочешь верь, хочешь нет, только не надо называть меня лжецом. Ари действительно свалил ту гору.

Заметив меня, другие ученики зашептались, и я уловил обрывки их разговоров:

– …в Ампуре, как я слышал…

– …знаю людей, которые уверены, что это правда…

– Говорят, он создал плетение!

Голосов я не узнал – слишком далеко, слишком тихо, однако последнюю фразу расслышал полностью.

Я улыбнулся. Имел полное право – в конце концов, чудом остался жив, не говоря уж о том, сколько меня шпыняли после поступления в Ашрам. Может, слава моя носила несколько скандальный оттенок, и тем не менее…

– Ну что, каков расклад? Ставят больше на меня или на Нихама?

– Пока на него, – нахмурился Ради. – Ты же знаешь, как это бывает. У него есть деньги, так что он запросто может подкупить того, кто победнее и поспособнее. Последние три года Нихам был очень близок к победе и проигрывал лишь по глупой случайности, либо другие ученики объединялись, чтобы его выбить.

– Эти заговоры вышли им боком, – поморщилась Арам. – Любой, кто ставит Нихаму палки в колеса, потом попадает в беду. Странно, да? Одного ограбили во время выхода в Гал, у другого кто-то выкупил долги матери, после чего ее бросили в тюрьму… А Ятхи, по-моему, вообще погиб.

– Нет, – покачал головой Ради. – Его забрали кутри за то, что он якобы незаконно хранил запрещенные вещества. Так и не сказали, какие именно. Просто увезли и посадили под замок.

Я задумался: интересно, почему Нихам и со мной не разыграл подобную карту?

– Он что же, и вправду на подобное способен?

Друзья в унисон кивнули.

– Второй сын короля! Есть влияние, деньги имеются. Впрочем, он осторожен. За год может разделаться с одним, максимум с двумя. Не сказать, что по десятку за семестр. Кроме того, Нихам выбирает момент, чтобы не оставить против себя улик.

Ради насмешливо взглянул на Арам:

– Сама знаешь, что это глупости. Всегда можно сказать наверняка, по чьей милости ученик попал в беду. Риши точно знают. – Приятель крепко хлопнул меня по спине: – Ладно, не переживай, все будет хорошо.

– Почему так считаешь?

– Потому что ты уже несколько раз сажал его в лужу, это ни для кого не секрет. Если сегодня его превзойдешь, а потом с тобой что-то случится… Такие дела шиты белыми нитками, и Мастера обязательно вмешаются. А если нет – все равно. Козни Нихама будут настолько очевидны, что скажут любому о его уязвленной гордости, а он скорее удавится, чем позволит обсуждать его неудачи. Заставить людей болтать, что он подстроил тебе пакость, потому что был побежден? – Ради покачал головой. – Он не сможет жить с подобным позором.

Для меня его доводы прозвучали не слишком убедительно.

– Ладно, спасибо. Успокоил, – довольно уныло пробормотал я.

Ради сердито на меня взглянул:

– Давай-ка поставь на себя и уделай его! Если победишь, я выиграю железный бун.

– Так ты сделал на меня ставку? – удивился я.

– Еще бы! – ухмыльнулся приятель. – Кто убил сказочное чудовище и опрокинул гору? Что тебе бой с воздушными змеями!

Хм, верно… Разве можно сравнить детское состязание с моим подвигом? Я глубоко вздохнул:

– А ты, Арам?

Девушка махнула рукой:

– На меня не рассчитывайте. Я не игрок. И вообще, азартные игры против правил Ашрама, вы прекрасно об этом знаете. Попадетесь – дадите повод для наказания, да еще и выигрыш отберут.

Я слегка напрягся. Одно дело, самому проиграть деньги, и совсем другое – когда их у тебя отнимают, особенно под прикрытием каких-то там правил. Законы изобретают власть имущие – и в основном для того, чтобы грабить бедных.

Может, я и был воришкой, и все же считал себя человеком честным. Крал лишь у тех, кто мог себе позволить расстаться с деньгами.

Нихам как раз мог.

– Какой коэффициент? – тихо спросил я, оглядевшись по сторонам.

– Шесть к одному в его пользу, – отчеканила Арам, словно ждала момента, чтобы выказать осведомленность.

Я хмыкнул и погрузился в размышления.

– Кто-нибудь знает, ставил ли он на свою победу?

Друзья кивнули.

– Сколько?

Оба нахмурились и в унисон пробормотали:

– Он выложил золото.

– Сколько монет? – поморщившись, поинтересовался я.

– Один золотой, – ответил Ради. – Мог бы и больше, просто знает, что его мало кто поддержит.

Я перестал колебаться и вытащил кошель.

– Мне с ним тоже не сравниться, и все же сделаю ставку. Поставлю серебро. Я-то не фаворит, на меня никто косо смотреть не будет.

Ради забрал у меня две серебряные монеты и уставился в землю.

– Ну что еще? – поднял брови я.

– Тут Валюм… – приятель почесал в затылке, – сделал большую ставку – во всяком случае, для него – очень большую, а сегодня его воздушного змея нашли поломанным, да так, что он точно не взлетит.

– Кровь и пепел! – сплюнул я себе под ноги. – Вот невезуха!

Друзья многозначительно хмыкнули.

– Что? Неужели Нихам?

Они ответили мне выразительными взглядами.

– Нихам испугался Валюма?

Я его едва знал – просто здоровались, не более. Тихий, неуклюжий, но умный мальчишка. Риши его любили и считали чрезвычайно способным. Валюм отлично успевал почти по всем дисциплинам, но особых амбиций не выказывал. Неплохой парень.

– Нихам использовал его в качестве предупреждения, – отводя глаза, объяснил Ради.

– О чем ты? Он намеревался доказать, что способен на подлость и обман? А что тут доказывать?

– Нет, Ари. Это послание лично для тебя.

Я заморгал, не поняв смысла.

– Валюм – тоже Оскверненный, а их в Ашраме немного. Обычно ребята из этой касты не имеют денег, чтобы сюда поступить, и знаешь…

Ради вдруг запнулся.

– Не знаю, расскажи, – процедил я.

Друг пожал плечами и вновь отвел взгляд, словно не желал продолжать разговор.

– Многие из вас попадают сюда с юга, из теплых городов. В Гале-то их почти нет. Тебя Нихам достать пока не сумел, вот и взялся за Валюма.

– Это домыслы или?..

Я постарался сдержать гнев – все же разговариваю с другом. Он тут точно ни при чем, хотя для себя отметил его оговорку: «многие из вас».

– Да тут все очевидно, – вздохнул Ради.

Арам поддержала его коротким кивком.

Я вздохнул и крепко потер лоб:

– Сколько потерял Валюм?

– Шестнадцать железных бунов.

– Неужто сделал такую ставку?

Ради махнул рукой, засветив мое серебро, и тут же убрал его в карман.

– И это говорит парень, поставивший две серебряные монеты, чтобы выиграть как можно больше?

Я бросил на него сердитый взгляд:

– Это разные вещи, сам знаешь. Во-первых, могу себе позволить, во-вторых – я намерен победить. А Валюм? Кровь Брама! Он ведь честный и наивный мальчишка, где ему играть в подобные игры? Тем более соперничать с Нихамом…

Арам покосилась на Ради:

– Тебя тоже беспокоит, что он думает о таком соперничестве как об игре?

– Да, беспокоит. Только наш Ари способен дразнить ядовитую змею, – криво улыбнулся приятель, и Арам снова его поддержала:

– Ты не совсем прав. Змею-то он, может, и дразнил, зато потом обрушил на нее целую гору, и плевать ему на то, куда она рухнула.

Оба расхохотались.

Я зло прищурился, однако друзья не обратили на гримасу никакого внимания:

– Все сказали или еще нет?

– Да, сам, конечно, сам, – согнулся в угодливом поклоне Ради, прижав руку к сердцу. – Не желает ли сам, чтобы я поднес его воздушного змея к позиции? Наверное, у сама болят руки – ведь весь вечер мотал катушку. Не нужен ли массаж? Может, сам милостиво разрешит своему скромному слуге управлять змеем, чтобы не порезать пальцы? Джи-а?

Я хлопнул его по плечу:

– Положи мои деньги в общий банк, а потом принесешь мне выигрыш.

Тот приложил два пальца к виску, словно отдавая честь:

– Джи, сам. Скромный слуга все сделает как надо.

Я шутливо замахнулся на него посохом. Приятель расхохотался и отпрыгнул, однако я удержал его за рукав:

– Погоди. Насчет Валюма… – Запустив руку в кошель, я вытащил двадцать четыре железных буна. Не буду врать – расставаться с деньгами было тоскливо. Я помнил времена, когда у меня за душой оставался единственный бун, и знал, чего стоила одна монетка для любого Оскверненного или воробья. – Отдай деньги Валюму, а потом внеси мое серебро в банк, хорошо?

Ради сжал монеты в кулаке и твердо кивнул.

– И… не говори ему, откуда взялись деньги.

Приятель задумчиво пошевелил губами, мотнул головой, и они с Арам ушли.

Я сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. Наконец пришел в себя и направился к огороженной шестами позиции. Посох воткнул в землю – как напоминание о том, кем собираюсь стать. Плетущим… Сегодня я докажу, что уже искусен хотя бы в малых плетениях.

Пора выяснить, работает ли мое изобретение. Пора срезать кошель у беззаботного принца.

Хотя бы на день я снова превращусь в воробья.

* * *

На улице поднялся ветер, что было и хорошо, и плохо. Если змей будет набирать высоту слишком быстро, бечевка порежет руки. Я стоял, нервно сжимая и разжимая кулаки. Потерять палец не хотелось, однако гордость и желание унизить соперника – мощные стимулы.

Уж слишком я хотел увидеть, как Нихам потерпит поражение, даже готов был уплатить за это высокую цену. Ну, может, не палец, но небольшое кровотечение меня не смутит.

Ветер все крепчал.

М-да, возможно, малой кровью дело не обойдется.

Вдоль краев площадки расставили масляные жаровни, и пламя в них плясало и прыгало. Я долго смотрел на огонь, позволив ему полностью заполнить разум.

На поле появилась Мастер ремесел с рогом в руке. Приложив два пальца к горлу, она что-то пробормотала себе под нос. Должно быть, создает плетение. А затем ее голос загремел над Глиной, заметался эхом так, что не расслышать ее было невозможно:

– Друзья, Атрайан начинается! Займите ваши места и не забывайте о правилах!

Она быстро напомнила нам кодекс соревнований и вышла с площадки.

Я переступил с ноги на ногу, сделал последний глубокий вдох и принялся стравливать бечевку с катушки. Осколок стекла впился в мои повязки и дернул их, оставив рваный след. Я лишь плюнул: кожу не повредило – и то ладно. В воздух взмыла почти сотня воздушных змеев и зареяла разноцветными точками на фоне заснеженных вершин.

Парень, занявший позицию слева от меня – я даже не понял, кто это, – подтянул своего змея ближе к моему. Устрашающая штуковина – тяжелый бамбуковый каркас, обтянутый плотным пергаментом, – резко дернулась, словно больше подчиняясь порыву ветра, чем хозяину.

Бечевки пересеклись, но не запутались. Скрестились, словно два меча, и начали пилить друг друга. Боролись, стремясь разорвать соперницу.

И тут я кое-что почувствовал: моя бечевка задрожала и натянулась, катушка вздрогнула от вибрации, слившейся в самую ее сердцевину. Я улыбнулся: формулы работали, передавая эффект трения вдоль бечевки и дальше, вниз.

Дерево может выдержать довольно высокую температуру и нешуточное усилие. Не треснет, не сломается, если древесина хорошая и нормально выдержана – тогда она обладает достаточной гибкостью. Моя катушка примет гораздо больше энергии, чем может воспроизвести один змей, причем часть ее распределится по всей длине бечевки.

Я сделал шаг назад, потянул змея на себя и направил его к югу. Он тут же вцепился в бечевку соперника и начал ее пилить. Раз-два, раз-два.

Противник дернул своего змея. Хороший, резкий рывок, который заставил его бечевку пройтись по всей длине моей.

Катушка слегка нагрелась. То ли приняла жар разгоряченного тела, то ли, что более вероятно, впитала в себя энергию трения. Ничего серьезного, и все же я осознал, что схватку следует окончить как можно быстрее, чтобы дать устройству несколько секунд отдыха.

Я сильно потянул змея – в точности как лесоруб пилит ствол дерева. Последний штрих…

Ярко-синий каркас чужого змея взмыл в воздух и поплыл к горным вершинам.

Я ухмыльнулся, а сбоку послышалось сдавленное проклятие, и соперник покинул позицию.

Подскочивший монах тут же убрал разделявший нас шест. Теперь мне было где развернуться.

Я сделал несколько шагов в сторону. Всего несколько секунд передышки, и катушка остыла. Я немедленно вступил в бой с новым противником. Сперва решил разобраться с парнем, стоящим по правую руку, и постепенно приблизиться к яркому пурпурно-золотистому змею с серебристой каймой. Яркому настолько, что аж глаз резало, и явно сшитому из самых дорогих тканей.

Похоже, Нихам…

Пытаться с ходу вступить с ним в противоборство было неразумно. Вокруг летало множество других змеев, которые могли объединиться – тогда мне пришел бы конец. Если приберечь Нихама на закуску – его бечевка порядком истреплется в бесчисленных схватках и я возьму его голыми руками. Опять же, наше противостояние станет настоящим венцом праздника.

Я против королевского сынка… Наконец-то мы посоперничаем перед лицом всего Ашрама!

Я потихоньку продвигался вправо, выбив одного противника, затем второго. Убирал их с площадки, уклоняясь от чужих атак не меньше, чем нападая сам, – следовало давать передышку и бечевке, и катушке.

Выгорела уже целая свеча, и мои повязки порядком пострадали. Я мог бы вести бой не столь активно, защищая руки, однако между мной и Нихамом оставалось всего лишь шесть конкурентов. Буду стоять неподвижно – превращусь в прекрасную мишень, к тому же мой змей мог рано или поздно сорваться с катушки и взлететь выше положенного. За подобные нарушения участника выгоняли с поля. И вообще – можно дождаться, что противники набросятся скопом, тогда повреждения станут слишком тяжелыми.

Кроме того, я допустил одну глупую ошибку.

Змей ближайшего противника взлетел чуть выше моего, хлестнув бечевкой по натянутой на корпус тонкой бумаге. Серьезных повреждений пока не случилось, однако еще одно такое касание – и я просто не успею поставить заплатку. Змей, получив рваную рану, упадет на землю.

Это верный проигрыш.

Я вздрогнул, поняв, что следует сделать. Придется рискнуть руками уже сейчас и пробиваться к Нихаму раньше, чем планировалось.

Охватившая меня решимость сказала бы внимательному зрителю многое о моей ненависти к напыщенному ослу, хоть я старался внешне ее не показывать. Пусть я раздеру пальцы и ладони в кровь хотя бы только для того, чтобы уязвить его самолюбие, – и то ладно.

Пришлось поработать запястьем, чтобы направить змея в сторону главного врага. Режущая поверхность полоснула руку, нанеся неглубокий порез. Кожа лопнула, и мне стало горячо от боли. Соленый пот немедленно заполнил ранку, принеся новые и весьма неприятные ощущения.

Я стиснул зубы и вызвал в уме образ горящей свечи, подпитав его пламенем масляной жаровни. Боль сгорела в огне, и я вздохнул свободнее.

Рывок, поворот… Я направил змея в сторону другого противника со змеем в виде традиционного ромба, раскрашенного в сочные цвета подсолнуха, и начал пилить его бечевку.

Рана на руке никуда не делась, однако порез был чистым, без рваных краев. Ничего страшного, возможно, даже швы накладывать не придется.

Затем характер игры изменился.

На меня набросились сразу двое, и наши бечевки скрестились. Дело пошло: рывок за рывком, бечевки резали и кромсали друг друга. В одну сторону, в другую… Соперники не собирались перетирать бечевку – нет, они хотели вырвать у меня змея.

Я усмехнулся. Подобная техника – вовсе не новость. Оставалось надеяться, что я правильно рассчитал силу энергии, которая потекла в катушку. Та задрожала, словно пытаясь вырваться на волю. Я сжал ее сильнее. Противники пытались запустить моего змея к горам, и я сопротивлялся ценой своих рук. Ни за что не сдамся!

Отклонившись назад, сильно дернул бечевку на себя. Одному вражескому змею конец! Каркас его поплыл к горным вершинам, и я переключился на второго конкурента. Мы пилили и резали, отступали и сталкивались вновь. Воздушные змеи парили, словно два ястреба, устремившиеся к одной и той же добыче.

Они сшиблись на лету; их каркасы согнулись и тут же выправились. Я дал слабину своей бечевке, и мой алый прямоугольник поднялся выше, полоснув бечевку противника. Режущая поверхность скользнула по тыльной стороне фаланги большого пальца и рассекла плоть на суставе.

На глаза у меня навернулись слезы, и все на миг словно заволокло туманом.

Горящая свеча уже не слишком помогала. Было жарко, и пот с меня лил рекой. Прикусив язык, я доставил себе новую боль, позволившую на время забыть о пальцах.

Противник был повержен; вокруг реяло еще несколько змеев, и я безжалостно расправлялся с ними по одному.

И вот остался последний… Да, действительно: против меня стоял Нихам. Негодяй злобно прищурился, дав понять, что с удовольствием перепилил бы мне глотку, а змей – дело десятое.

Не буду врать: примерно те же чувства охватили и меня.

Наши змеи парили друг напротив друга, похоже, испытывая точно такую же ненависть.

Ветер стих, однако наши бумажные соперники продолжали держаться в воздухе.

Два участника, один приз. Воробей и ястреб…

Змей Нихама был тяжелее, но вдвое шире моего, поэтому лучше набирал ветер и обладал способностью при благоприятных условиях двигаться быстрее и взлетать выше.

Снова поднялся ветер, однако мы медлили: требовался более сильный порыв. Наконец, дождавшись подходящего момента, ослабили бечевки.

Мой змей рванулся вперед и вверх и тут же столкнулся с чудовищем Нихама. Наши бечевки скрестились, жаля и терзая друг друга. Его змей наступал, мой сопротивлялся. Вперед, назад… Выше. Ниже…

С каждым маневром руки горели сильнее. По пальцам змеились узкие и широкие кровавые полосы. Тем не менее глубоких ран пока не было, так что ни чувствительности, ни ловкости я не утратил.

Пламя в масляных жаровнях вдоль площадки начало тускнеть, а моя мысленная свеча горела все ярче. Мои мысли сосредоточились на Нихаме.

Рывок, еще рывок. Бечевка держалась, а вот с руками дело обстояло хуже. Боль стала сильнее, пронзительнее, глаза вновь заволокло туманом.

Между пальцами уже текли маленькие красные ручейки. Алые капли падали на коричневую глину, окрашивая ее в черный цвет.

Наконец стало так больно, что я не смог сдержать крик. Завопив, дернул бечевку последний раз, и вражеский змей взвился к облакам.

Толпа затихла. В воздухе вдруг воцарился штиль. Жаровни вспыхнули, и вокруг Глины загремели аплодисменты.

Я победил.

91

Расплата

Меня обступила толпа. Кто-то высвободил из моей руки бечевку, однако я выхватил ее и намотал на катушку. Мне никто не препятствовал. К кромке площадки пробралась одна из учениц с курса Мастера исцеления и метнула на меня такой взгляд, что я невольно потупился. Девушка сняла с моих кистей разорванные повязки и принялась на месте обрабатывать раны.

– Будет больно, – сумрачно и тускло сказала она.

– Больно было, когда в руки впивалась бечевка.

Она снова свирепо на меня взглянула, и я прикусил язык. Не стану портить вкус победы ненужными спорами.

Девушка промыла порезы красным раствором, который едва не заставил меня взвыть, а потом втерла в раны охлаждающую мазь и перемотала руки бинтом.

– Повязки не снимай. К счастью, швы тебе накладывать не придется. Повреждений много, но они неглубокие. Если будешь вовремя менять повязку и пару-тройку раз наложишь мазь, все заживет. Впрочем, шрамы, возможно, останутся.

Я благодарно улыбнулся, до сих пор переживая ощущение победы:

– Слыхал, что женщинам нравятся… Ах!

Я сморщился, когда девушка сердито сжала мне руку, заставив вновь ощутить боль. Наконец она отвернулась и отошла.

Черт бы побрал Ради и его советы насчет женщин. Недоумок проклятый! Я слегка поработал пальцами и скривился. Больно!

Друзья, протолкавшись к площадке, взяли меня в оборот. Арам встряхнула за плечи так, что мозги в черепушке заболтались, а Ради прыгал вокруг, выкрикивая что-то восторженное и бессвязное:

– Ах ты хитрый мерзавец! Неужели ты победил? При каждой из шести последних схваток я ожидал, что твоя бечевка лопнет. Как тебе это удалось?

Арам бросила любопытный взгляд на катушку с бечевкой.

Чувствуя себя до крайности неловко, я спрятал ее под корпус змея, не дав рассмотреть хорошенько. Никто не знал, что я нанес на бечевку и катушку формулы малых плетений.

Ради тряхнул кошелем:

– Угадай, кто сегодня заработал тридцать серебряных монет?

– Сколько? – выпучив глаза, переспросил я.

При поступлении в Ашрам у меня было примерно столько же. Но выиграть подобную сумму за одно утро… Я взял деньги вдруг задрожавшими руками. Какой же тогда набрался банк на сегодняшнее состязание?

Узнать ответ я не успел, поскольку Нихам не замедлил отомстить.

Два невероятно могучих монаха протиснулись сквозь толпу. Один из них наставил на меня палец:

– Принятый Ари? – Потеряв дар речи, я молча кивнул.

– Против тебя выдвинуто обвинение в мошенничестве и неправомерном использовании плетений. Тебе придется предстать перед комиссией и обвинителем.

Вокруг зашептались, однако никто не осмелился назвать имя нажаловавшегося на меня человека.

Я от всего сердца проклял Нихама и собственную глупость. Что стоило взять и перерезать бечевкой его горло… Моя рука сжала посох так, что из-под бинтов снова заструилась кровь.

Толпа раздвинулась, освобождая дорогу, ступать на которую совсем не хотелось. Я убрал кошель в карман, взял под мышку змея и двинулся за монахами, сопровождаемый шушуканьем.

– Обманщик…

– Так, значит, все правда… Он действительно умеет создавать плетения…

– Но как?..

– Что он сделал?..

Я шел с высоко поднятой головой, не обращая внимания на шепот. Мы добрались до комнаты, в которой меня принимали в Ашрам. Все риши были на месте, даже Ватин.

Мой друг здорово осунулся. Лицо его заострилось, стало почти волчьим. Ни гордой осанки, ни насмешливой улыбки. Уж не заболел ли? Тусклое освещение Шахты придавало его глазам нездоровый желтый оттенок. Наверное, Ватин просто сильно утомился.

Мастер духа сделал вид, что меня не признал, когда я, придерживаемый за локти монахами, встал перед столом. За спиной раздались шаги, и я обернулся.

Нихам… Разумеется, без сопровождения.

Мастер духа откашлялся в кулак:

– Что ж, раз все собрались, можно начинать. Принятый Ари, Кейтар Нихам выдвинул против тебя обвинение, заявив, что ты обманным путем использовал плетение во время Атрайана. Что ты можешь сказать по сути?

Я переступил с ноги на ногу и ощутил, как зачесались раны. Вспомнил трюки, которым научился в театре, прислушиваясь и наблюдая за лицедеями, и постарался выдержать спокойный и ровный тон.

– Я не знал, что воздушных змеев запрещено усовершенствовать. Кстати, всем известно, что змей Нихама конструировал мастер со стороны. Или это не в счет?

– Чертов Оскверненный! Кровь и пепел Брама, не уходи в сторону от вопроса! – Голос Нихама дрожал от ярости, грудь бурно вздымалась, он пытался испепелить меня взглядом.

– Кейтар Нихам! – прогремел в Шахте окрик Мастера духа. – Дай ему договорить, а свои проклятия держи при себе.

Я стиснул зубы. Похоже, директора более всего возмутило, что подонок поминает всуе имя Брама, а оскорбления в мою сторону его нимало не тронули.

– Итак, Принятый Ари, что ты ответишь на мой вопрос?

Директор успокоился и принял обычную позу, положив подбородок на сплетенные пальцы.

Я на секунду задумался:

– Разве обязанность доказать обвинение не возлагается на самого обвиняющего? Кейтар Нихам сделал заявление, но где же доказательства? Я использовал плетение? Почему он так говорит? Должно быть, расстроен поражением? – Я картинно выставил вперед перевязанную руку, сделав вид, что от боли теряю над собой контроль. – Я уплатил цену за первое место. Откуда у меня раны, если победа досталась за счет магии?

Мастера обменялись смущенными взглядами.

Директор обернулся к Нихаму:

– Принятый Ари прав. Предъяви же улики, Кейтар Нихам.

Тот, подобно мне в начале разговора, переступил с ноги на ногу и взглянул в сторону Мастеров в поисках поддержки. Не встретив ни одного ободряющего взгляда, заговорил:

– Ну, вы же наверняка слышали об Ари разные истории.

Вроде как и не спрашивает, утверждает. Впрочем, довод слабенький.

– Рассказывают, что он уже создал мощное плетение, погреб под горой деревню Ампур. Тем более Ари – убийца. Этот обманщик вполне мог заставить своего змея держаться в воздухе нечестным путем.

Я подавил сильнейшее желание задушить его прямо в Шахте. Остановила меня не боязнь наказания, а тупая боль в израненных руках. Этак вновь откроется кровотечение, и порезы долго не заживут. И все же искушение оставалось.

– Тот, кто внимательно слушал историю, на которую, судя по всему, пытается сослаться обвиняющий, наверняка знает, что я не погубил в Ампуре ни одной живой души, кроме древнего чудовища. А его смерть, как следует из историй, человечеству только во благо. Что до другого аргумента… Скажите, хоть один из Мастеров увидел или почувствовал, что я создаю плетение, которое заставило бы моего змея парить в воздухе? Моя бечевка не порвалась, а больше ничего змея в воздухе не поддерживало, разве только ветер.

Мастера, склонив головы, зашептались.

– Принятый Ари говорит правду, Кейтар Нихам. Мастер плетений утверждает, что во время праздника не ощутил действия ни одной из десяти формул. Твое обвинение…

– Можно? – попросила слова Мастер ремесел. Директор молча кивнул, и она официально представилась: – Риши Бариа. Есть кое-какие соображения.

Я вдруг вспотел, и соленые капли потекли по шее, подмышки взмокли.

– Принятый Ари подходил ко мне еще до Атрайана с проектом по производству особо прочных веревок. Рассказал об их возможном использовании, однако результатов я еще не видела. За материалы он уплатил, инструменты взял напрокат. Итак, Ари, удалось ли тебе продвинуться со своей задумкой?

Я молча кивнул.

– Использовал ли ты сегодня эти бечевки?

Не зная, что сказать, я опять-таки молча вздохнул.

– Хотелось бы посмотреть на твоего змея. Не он ли зажат у тебя в подмышке?

Она все прекрасно видела и без моего ответа. Отказать я не мог.

– Принесите-ка его сюда, – обратилась она к монахам, которые тут же потянулись ко мне, намереваясь вырвать змея.

Я отмахнулся, и на пол упала капля крови.

– Только не повредите. Вот, пожалуйста.

Монахи отнесли мое изобретение к столу, и риши Бариа медленно размотала бечевку, стараясь не порезаться.

– Хм… – Она осторожно, ноготком, соскребла слой толченого стекла. – Ага, чернила… Интересно. Мастер плетений, не мог бы ты снять внешний слой?

Тот кивнул и возложил руку на бечевку. Его губы зашевелились, и через несколько секунд покрытие сползло.

– Так я и думала. Символы, причем незнакомые. На бечевку точно наложена формула – наверняка малое плетение. Теперь катушка… Здесь то же самое – на боках и на внутренней стороне. – Она показала мое творчество остальным Мастерам. – Принятый Ари, не мог бы ты рассказать, что это за знаки и почему бечевка ничуть не пострадала во время состязания?

Я продолжал обильно потеть. Во рту пересохло. Впрочем, заговорил я спокойно и твердо:

– Знаки позаимствованы из наречия лудильщиков – на их использование меня вдохновили письмена из точек и тире на боках их фургонов. Из символов образуются целые предложения, и каждое из них несет указание на сброс энергии трения в катушку, а еще она равномерно распространяется по всей длине бечевки. Символы на катушке настраивают ее на прием, накапливание и последующий отвод энергии. Рано или поздно она выйдет из строя, однако дерево – штука гибкая: долго может гнуться, не ломаясь. Сама природа бечевок предполагает, что они должны рваться. Я не мог сделать их вечными, зато сбрасывать силу трения они способны. Вот с этой идеей я и работал.

Риши бросила взгляд на мешанину из корпуса, бечевки и катушки:

– Придумано отлично. Ты учел свойства каждого материала и не извратил их природу. Заставил работать их сильные стороны в неразрывном сочетании так, что человеку, несведущему в плетениях, твоя бечевка показалась бы прочной, как трос.

Ее похвала заставила меня улыбнуться, однако улыбка тут же исчезла, когда Мастер ремесел нахмурилась:

– И все же, Принятый Ари, твои действия – не что иное, как обман. Использование плетений в состязании – даже малых – нарушает правила Ашрама, утвержденные для участия в Атрайан. Стало быть, к обвинению, выдвинутому против тебя, добавляется еще один пункт, о котором не упомянул уважаемый директор.

Я окаменел. В груди разлился холод, сердце застыло. Понятно, что последует дальше…

– До нас довели, что ты принял участие в денежных пари на победителя соревнования и выиграл существенную сумму. Учитывая изначальное намерение победить жульническим путем, обвинение приобретает такой вес, который комиссия не может не принять во внимание. В этой связи выигрыш твой будет изъят и передан монастырю на благотворительные цели: на образование, на одежду и прочую помощь для нуждающихся в Гале.

Удар был нешуточным. Мало того, что уплыло вложенное в банк серебро. Я потерял еще и двадцать четыре буна, пожертвованные Валюму. Нет, никакого сожаления по поводу помощи тем, кто нуждается – особенно Оскверненным, – я не испытывал. Другое дело, что за время пребывания в Ашраме мое состояние неуклонно уменьшалось.

Приехал я сюда богатым, словно принц, а к концу года, вероятно, придется просить милостыню, если ничего не изменится к лучшему.

– Твой змей мы изымаем для изучения в Мастерской ремесел, и я предлагаю отстранить тебя от занятий на предстоящий семестр.

Риши Бариа окинула взглядом прочих Мастеров, ожидая их мнения.

– О, перестань, риши… – Голос Ватина звучал словно из-под сугроба. – Ты желаешь подвергнуть публичной порке мальчика, который пострадал физически да еще и лишился денег.

– Правила есть правила, уважаемый Мастер философии.

Взглядом риши Бариа можно было запросто перерезать бечевку воздушного змея. Ватин закатил глаза:

– Он уже достаточно наказан, изранен и утомлен. Тут, кажется, говорили об историях? Мальчик пережил такое, о чем обычно рассказывают в легендах, создал такие плетения, что позволили ему превзойти любого из учеников Ашрама! Да, он немного схитрил, и что с того? Лучше обратите внимание на его успехи! Неужели мы готовы выпихнуть из Ашрама подобный талант из-за каких-то правил? Чего он добьется на улицах Гала? Ему и пойти-то некуда, а впереди целый семестр. Скажу иначе – чего добьемся мы, отказав в обучении парню, которому удалось обмануть решительно всех, да еще, как говорят, создать сложное плетение?

Риши Врук, он же Ватин, он же Мастер философии, а самое главное – мой друг, поднялся из-за стола и окинул взглядом комиссию.

Каждый риши потупился. Понимая, что одержал победу, Ватин вновь уселся и предоставил бразды правления директору.

Тот еще раз представился – протокол есть протокол, и я успел возненавидеть его всеми фибрами души.

– Мастер духа, директор. Наш Мастер философии, риши Врук, говорит разумно. Несмотря на то что к Принятому Ари и ранее были некоторые вопросы, мне представляется, что изъятие выигрыша и воздушного змея станет для него достаточным наказанием. В конце концов, мы ведем речь о празднике и о детской игре и не можем предположить, кто победил бы, не используй Ари плетение. – Он откашлялся и повернулся к риши Бариа: – И кстати… Мастер ремесел, не проявил ли Принятый Ари искусства, позволяющего присвоить ему ранг Кейтара? Достаточно ли значимы его достижения?

– Да, проявил, директор.

Я на миг воспрял духом.

– И все же это не отменяет сказанного. Даже если он не знал, что нарушает правила, – разве нельзя было спросить? Подобное отсутствие предусмотрительности перечеркивает его успехи. Я возражаю. Полагаю, Ари следует оставаться Принятым до тех пор, пока он не научится усмирять свои непроизвольные порывы.

Риши Брамья ухмыльнулся во весь рот, обратив на себя всеобщее внимание. В его глазах заплясали чертики, и, приложив палец к носу, он посмотрел на меня самодовольно и многозначительно.

Я понимал значение его взгляда: ты слишком умен, я ведь предупреждал. Повторял, что ты не готов. И еще тысяча подобных дурацких «говорил же…».

Я подавил желание ответить ему не менее насмешливым взглядом и приложил некоторое усилие, чтобы выглядеть по праву наказанным учеником. Покорно склонил голову и забубнил извинения:

– Прошу прощения, что нарушил правила, уважаемые Мастера. Сделаю все возможное, чтобы с ними ознакомиться и впредь подобного не допускать. Благодарю, что не приостановили мое обучение и не заставили вновь пройти по огню.

Директор распустил членов комиссии. Нихам, злорадно ухмыляясь, ушел вместе со всеми. О, как же мне хотелось стереть с его лица самонадеянную усмешку! Не пожалел бы свою пораненную руку.

Выйдя из Шахты в коридор, я направился в свою комнату. Настроение было из рук вон, видеть никого не хотелось. Увы, во дворе меня нагнал риши Врук:

– Ари, подожди!

Он закашлялся, схватившись за горло. При естественном освещении странное впечатление, которое на меня произвели его глаза, улетучилось. Цвет их пока не стал прежним, однако и желтого оттенка я больше не замечал.

– Ты в норме?

Я невнятно заворчал сквозь зубы.

– Или говори так, чтобы я тебя слышал, или не говори вовсе, засранец ты этакий. Сейчас не время придуриваться.

Хм, ни прежней шутливости, ни сочувствия… Ватин никогда не был со мной столь резок. Что заставило его нервничать?

– Извини, риши Врук.

– Только не начинай! Ладно, извини за грубость. Я немного взвинчен, понимаешь? Просто ответь на вопрос.

– Хм… Даже не знаю. – Я потер лицо, не ощутив боли в изуродованных пальцах – мороз ее умерил. – Радовался победе – еще бы, посрамил Нихама… Гордился успешным малым плетением. Не предполагал, что все так повернется, поэтому и зол.

Ватин мягко положил руку мне на плечо:

– Знаю. Результат ужасный. Я сделал все, что в моих силах, пытаясь избавить тебя от более жесткой кары. Не хотелось, чтобы ты пропустил целый семестр из-за этих старых задниц.

Он криво ухмыльнулся. Я снова не увидел в его лице свойственного ему очарования, однако настроение мое слегка поднялось.

– Спасибо, Ватин.

– Не благодари, – небрежно махнул рукой он. – Тебе следует денек отдохнуть. Джи-а?

– Джи, – кивнул я и решил задать мучивший меня вопрос: – Ватин… Я заходил в твой класс, как только вернулся из Ампура. Мне сказали, что ты уехал. Могу спросить, где ты был?

Он вновь усмехнулся:

– Можешь.

Ответа, однако, не последовало.

– Так где? – наконец не выдержал я.

– Ах, шел по следам одной истории. В ней ведь всегда есть что-то интересное: невероятные истины и ложь, в которой следует разобраться, – отличный материал для философа. Уж не говорю, какие из легенды можно извлечь уроки и какими домыслами люди ее наполняют. Любая история поведает многое о своем рассказчике, о том, кто ее придумал, и о том, кто ее слушает. Все это ценный опыт, порой даже более ценный, чем сама истина.

Я увидел в словах друга глубокий смысл и, как бы между прочим, заметил:

– И более ценный, чем любовь.

Ватин напрягся.

– Нет, Ари. Вовсе нет. Любовь – сама по себе история, вероятно, самая могущественная из всех. Когда-нибудь расскажу тебе, откуда я это знаю. Когда-нибудь… – В его глаза вернулся привычный блеск. – Может быть. Прошу, веди себя должным образом до конца семестра, хорошо? Я не всегда сумею тебя выручить.

Он ткнул мне в грудь набалдашником своего посоха, увенчанным серебряной волчьей головой.

– Обещать не могу, – фыркнул я.

Ватин картинно приложил руку к сердцу и ушел, оставив меня в покое.

Я махнул ему вслед и направился к себе.

* * *

– Шола, ну что ты натворил? Чертов пепел Брама…

Я окинул взглядом свою комнату. Запасные бечевки были спутаны так, что без помощи магии не размотаешь. Свечи, которые я, к счастью, оставил незажженными, валялись на полу – исцарапанные, изувеченные, поломанные. Стены – в царапинах от когтей. Кто виновник разгрома – догадаться несложно.

По углам лежали мерзко пахнущие кучки.

Шола неторопливо приблизился ко мне, ступая легко и изящно, словно шел по облаку. Потерся о мою ногу и тихонько замурлыкал, явно удовлетворенный своей шалостью.

– Боже правый… Если меня не убьет Нихам – значит, убьешь ты.

Я подхватил кота, скривившись от боли в руке. Вздохнул, погладил его по шерстке и начал прибираться. Чудом сдержав подступающую рвоту, привел в порядок комнату и взял дорожный мешок.

Любопытный Шола – как знал, что от него требуется, – тут же нырнул в горловину и уютно устроился внутри.

– Тс-с… Сиди тихонько. Сейчас сходим в одно место, повидаем друга.

Он тихонько мявкнул – видимо, в знак согласия. Впрочем, я не слишком обольщался. Паинькой кот будет ровно до тех пор, пока его благодушное настроение не переменится.

Я слегка затянул веревку – ровно настолько, чтобы Шола не смог высунуть голову, и, спустившись во двор, направился к Вороньему гнезду.

Кришам валялся на столе, свесив с одной стороны голову, с другой – ногу. Наверняка проснется с больной шеей и поясницей. И пусть – в глубине души я не хотел его будить, продолжая сердится за тот прием, что он оказал мне в последний раз. Вздохнув, решил не быть злопамятным.

Подкравшись к Кришаму, встал на колени, едва не прислонившись губами к его уху. Парень должен был ощутить тепло моего дыхания, однако не шевельнулся. Я слегка откашлялся и гаркнул во всю мочь:

– Ой, дакха! Разбойники! Быстрее поднимайся, хватай оружие!

Кришам дернулся и, упав со стола, тяжело приземлился на пол. Вскрикнул, крутя головой в поисках деревянного меча, но уже в следующий миг пришел в себя и уставился мне в глаза:

– Ари, ты чего замер, как изваяние? Слышал – разбойники… Погоди, а что ты здесь делаешь? – Он нахмурился и рассеянно глянул сквозь меня. – Стоп, это ты меня разбудил?

Я ухмыльнулся и кивнул. Кришам, похоже, так и не понял, что над ним подшутили.

– Так где разбойники? Я едва не вызвал Шеру…

– Наверное, ты распугал их своими криками, – пожал плечами я.

Особого веселья не получилось – неподдельное волнение Кришама свело все удовольствие на нет.

– Я пришел повидать Имми. Ты не против?

– Конечно нет, давай провожу.

Его беспокойство спало, и парень вновь заговорил своим странным, несколько отстраненным тоном:

– Знаешь, она последнее время взялась за ум.

– Серьезно? – спросил я, шагнув за ним на лестницу.

– Ну да. Уже который день не сдирает пальцы в кровь. Не понимаю, что на нее нашло, даже отправил весточку риши Брамья. Он обрадовался и недавно навестил Имми. О чем они говорили – не в курсе, но вышел Мастер из ее комнаты вроде как не совсем в себе и все-таки довольный.

Хм… Я об этом визите ничего не знал. Интересно, не разболтала ли ему Имми о нашем уговоре? Я крепче вцепился в лямки мешка, сожалея, что не могу вытащить котенка.

Дойдя до комнаты Имми, Кришам открыл дверь и пожелал мне хорошо провести время.

– Помнишь, надо постучать, чтобы я тебя выпустил?

Я кивнул:

– Только, пожалуйста, хочу, чтобы дверь мне открыл ты, а не Шеру. Без обид, но я не самый большой поклонник этого парня.

– Он не всем нравится, – хмыкнул Кришам, – хотя и неплохо иметь его поблизости. Еще увидишь, что он вытворяет, когда намерен пройтись по крыше Вороньего гнезда. Там требуется сложное плетение, однако он создает его запросто и поднимается вверх по вертикальной стене.

Я удивленно заморгал. Серьезно? Формула, которая позволяет ходить по стенам? Никогда такого не видел. А с другой стороны – что я вообще знал о плетениях? Порой приходилось задумываться о предупреждениях риши Брамья. Может, он не так уж и не прав. Не следует ли мне вообще отказаться от мечты? Подобное ощущение возникало тем чаще, чем больше я беседовал с ним или с Кришамом.

Дверь медленно отворилась. Сидящая на полу Имми просияла и радостно замахала руками:

– Ари!

Ага, значит, можно заходить… Мои сомнения рассеялись.

– Привет, Имми! – тепло улыбнулся я. – Кришам говорит, ты была хорошей девочкой. Это правда?

– Да-да, – закивала она. – Ты ведь обещал, что следующий визит будет особенным. Сегодня как раз тот самый день?

– Точно, Имми.

Она быстро переползла на середину комнаты, вновь уселась в своей любимой позе – скрестив ноги – и закачалась в нетерпеливом ожидании. Я положил мешок между нами.

– Только постарайся его не пугать, джи-а? Иногда он довольно робок, все-таки детство у него выдалось нелегкое.

Я развязал веревку и нащупал на дне шерстяной комок. Шола издал недовольный мяв, и девушка напряглась, приоткрыв рот. Склонилась над мешком, и уголки ее губ дрогнули в намечающейся улыбке. Сумасшедшинка во взгляде, которая напоминала мне о риши Брамья, исчезла. Имми глядела на котенка незамутненными яркими глазами. Подобным образом смотрят дети – удивленно и с благоговейным трепетом.

Шола выскочил наружу и воззрился на меня с сердитым прищуром. Вероятно, в мешке он отдыхал так сладко, как никогда в жизни, а я его грубо растолкал.

Я ответил ему виноватым взглядом, хотя легкой ухмылки сдержать все-таки не смог.

Котенок принюхался и начал осматривать комнату, более не обращая на меня никакого внимания. Похоже, новая обстановка ему понравилась не слишком. В первую очередь он подошел к Имми, к ее величайшему удовольствию. Она тихонько вскрикнула, однако, памятуя о моем предостережении, на руки брать Шолу пока не стала.

Котенок обнюхал девушку, дернув носом. Потом еще раз, а потом принял решение и медленно, осторожно придвинулся ближе. Убедившись, что от хозяйки комнаты опасность не исходит, потерся головой о ее ногу.

Имми бросила на меня вопросительный взгляд.

Я дал отмашку. Можно…

Она заулыбалась и осторожно погладила Шолу по голове, потом по спинке. Тот слегка вздрогнул, однако тут же довольно заурчал, и девушка осмелела.

– Что скажешь, Имми? Стоит оно того?

Ответ я знал заранее – мог не спрашивать.

Котенок запрыгнул к ней на колени, и девушка, подняв его, прижала к груди. На ее лице появилось выражение неземного блаженства. Значит, я сделал все правильно.

Я не стал мешать ей наслаждаться общением с животным. Сидел, размышляя о потерях, постигших меня из-за жалоб Нихама, да и боль в руках до сих пор беспокоила. Когда я забывался, одна из них непроизвольно дрожала. Имми это заметила и, оторвав взгляд от Шолы, спросила:

– Почему ты перевязан, Ари?

Пришлось поведать ей все с самого начала.

– Ах, подонок! – возмутилась девушка.

Я даже поперхнулся от неожиданности. Имми никогда не бранилась, а уж столько ненависти в ее голосе я и подавно не слышал. Не успел расспросить, как она выпалила:

– Нихам всегда был ужасным человеком. Худшим из всех!

Имми редко рассказывала о себе, разве что в наших беседах о магии в ее интонациях иногда проскальзывали личные нотки. Однако и в этом случае она умалчивала о том, как постигала древнее искусство. Ходила вокруг да около.

Если задать ей интересующий меня вопрос – скорее всего, между нами встанет глухая стена. Вряд ли я получу ответ. И все же осторожно попытаться стоило:

– Имми… Нихам тебя чем-то обидел?

Она замолчала и снова переключилась на котенка. Мы немного посидели в неловком молчании, и я решил извиниться:

– Прости… Не хотел из тебя ничего вытягивать.

– Еще как хотел.

Я упал духом:

– Ну да, хотел… Извини.

Имми шумно выдохнула через нос:

– Ничего страшного. Просто я не люблю об этом говорить. Давай-ка лучше займемся твоими руками.

– Э-э-э…

Я не успел возразить, а девушка уже выпустила Шолу и взяла в руки мою кисть. Ее касание вновь разбудило боль в порезанных пальцах, однако я стерпел.

– Ты мне доверяешь? – Голос Имми стал тихим, словно дуновение утреннего ветерка по траве. Отстраненным, рассеянным, как у Кришама.

– Доверяю.

– Угу, – кивнула она. – Тогда не сопротивляйся и не волнуйся. Просто дыши равномерно и очисть разум. Думай о чем-нибудь, что не оттолкнет мое плетение. Хорошо бы ты сосредоточился на какой-то одной мысли.

Я немедленно вообразил горящую свечу. Сдержал вертевшиеся на языке вопросы, хотя все мое существо изнемогало от любопытства.

А потом кое-что почувствовал…

Мои руки вдруг налились холодной тяжестью – словно на вершину горы легла массивная снежная шапка. Затем последовало давление и мягкое тепло. Кожу закололо, однако совсем чуть-чуть, по самой поверхности. Я ощутил, как с моим телом работают чужие грани восприятия. Возникло желание напрячь собственную волю, дать силу воображению, задать вопрос, в конце концов. Имми была права. Тело инстинктивно умоляло меня воспротивиться вторжению.

Я погрузился еще глубже в образ горящей свечи, сообразив, чем именно занимается девушка.

– Ну вот, так-то лучше, – улыбнулась она и принялась разматывать бинты.

Ни пореза, ни царапинки, ни шрама. От боли не осталось и следа. Я ощущал холод, словно стоял на вершине горы в Ампуре.

Имми выполнила мощное плетение на чужом теле так, словно ей это не составляло никакого труда. Всего за несколько секунд исцелила раны, лечение которых заняло бы несколько дней, потребовало кучу лекарств и пристального внимания врача. Настоящее чудо!

А если точнее – магия. Магия из старых книг. Та самая, которой я страстно желал овладеть.

– Знаешь, я чувствовал, когда ты накладывала формулу, – едва слышно пробормотал я.

Она лишь ухмыльнулась:

– Вот и отлично. Ты учишься на ходу, раз способен ощутить плетение, которое выполняет человек с таким опытом, как у меня. Значит – уже можешь чувствовать чужие грани, когда на тебя оказывают воздействие.

Мне в голову пришла неожиданная мысль:

– Имми, когда ты раздираешь свои пальцы, а потом восстанавливаешь их плетением, то каждый раз процесс идет проще?

– Да, Ари. Сейчас для меня любое плетение так же естественно, как вдох и выдох. Столько раз их делала, что уже не задумываюсь. Просто произношу формулу. Особенно легко работать с телом. Изнутри наружу. Вент – это раз, Эрн – это два. Я хорошо понимаю человеческое тело, и мне легко с ним взаимодействовать. Некоторые плетущие с помощью моей любимой формулы восстанавливают разные поломки, другие придают вещам определенную форму, так что…

– Они не создают что-то из ничего. Понятно. Ты на такое не способна.

Имми кивнула:

– Впрочем, в старых историях есть упоминания о древних плетущих, которые связывали стихии формулой «изнутри – наружу». Подобное ее применение почти невозможно. Стихии слишком…

Я поискал подходящее слово:

– Слишком сложны? Неопределенны?

Имми покачала головой и взмахнула руками, словно птица:

– Слишком непокорные, живые, упрямые и своенравные. С тем же успехом можно попробовать связать плетением чей-то ум или душу. В них слишком много намешано. Слишком много особенностей нужно принимать во внимание – можно просто сойти с ума. Ты неизбежно познаешь всю сложность, когда попробуешь. Если надеешься, что попытка подчинить стихию не повлияет на твой разум, то жестоко ошибаешься. Твой рассудок будет крутить головоломку и так и сяк, однако ты потерпишь поражение. Вот, допустим, вода – субстанция текучая, изменчивая. Может превратиться во что угодно, изменить температуру и форму в зависимости от того, куда ты ее нальешь. А как придать желаемую форму бесформенной сущности? Как совместить эти особенности в мысленном образе и заставить ее подчиниться твоей воле, постоянно учитывая характеристики, дарованные воде природой? Это…

Имми замолчала, но я понял, что она пыталась сказать.

– Да, я понимаю.

В качестве примера девушка привела воду, а я задумался об иной сущности – тоже нестабильной и живой, хорошо известной мне по ночным кошмарам. Я долго шел по следу красного дыма в поисках убийц моей приемной семьи.

Огонь…

Мы с Имми долго обсуждали ее любимое составное плетение. Я обмозговывал его, пока девушка не сказала, что на сегодня хватит, решив посвятить оставшееся время котенку.

Я безропотно повиновался.

Не буду говорить, что отныне каждое мое посещение проходило примерно таким образом – ведь это неправда.

Я приходил к Имми каждый цикл до самого конца семестра. Она отмечала у меня прогресс в понимании природы плетений и говорила, что я вот-вот буду готов применить одну из формул самостоятельно. Я с ней соглашался.

Мы оба ужасно ошибались.

И Ашрам вскоре за эту ошибку поплатился.

92

Его величество огонь

На носу был Радхивани – праздник огня и света. Конец старого года, встреча года нового. Уставшие от напряженных занятий ученики шли толпами по коридорам, испытывая долгожданное облегчение от наступавшего перерыва между семестрами. Вечером предстояло шикарное зрелище.

Ашрам сиял изысканными украшениями из стекла и блестящего металла. Старшие ученики Мастерской ремесел не пожалели ни времени, ни сил, изготавливая фигуры фантастических созданий по мотивам мифов и раскрашивая их в ослепительные цвета. Рассказывали, что многие из них начинены особыми составами, которые в нужный момент воспламенятся и зажгут небо всполохами разноцветного огня.

Я слыхал о таких забавах – их называли фейерверками, а вот видеть никогда не видел, разве что знал, как горит черный порох.

Решив нанести последний за истекающий семестр визит Имми, я упаковал Шолу в заплечный мешок. Малыш серьезно прибавил в весе – одной рукой уже не поднимешь. Характер его ничуть не изменился: мой кот обладал всеми свойствами непокорной стихии и ни за что не подчинялся, если был не в настроении.

Под одним из облетевших деревьев на главном дворе стояла лудильщица. Помахивая большим алым веером, она направляла учеников к длинной лестнице. Обещала самые разнообразные безделушки и драгоценности, которыми торговал ее муж со своего фургона.

Несколько жонглеров, поднявшихся к Ашраму, бросали в воздух горящие с одного конца штуки, похожие на молотки. Оставалось лишь гадать, как огонь не распространяется по всей длине их снарядов и не обжигает руки. Молотки летели сплошной чередой, и в воздухе образовывались пылающие круги, отбрасывающие на лица проходящих мимо учеников оранжевые отсветы. Многие ребята кидали монетки в жестяную банку, стоящую у ног жонглеров.

Оценив их искусство, я достал один из девяти оставшихся у меня рандов и тоже кинул в банку.

Ближний ко мне жонглер выловил из воздуха горящий молоток и благодарно кивнул. Я улыбнулся, ответил ему вежливым кивком и пошел к Вороньему гнезду.

Сразу за дверью меня приветствовал Кришам с деревянным мечом в руке. Крутанувшись на месте, он нацелил на меня острие:

– А ну стой, бандит, неудачник! Ты предстал перед Атрамом, владыкой огня и меча. Вход сюда запрещен! Излагай свое дело, и я определю, могу ли тебя впустить.

Я закатил глаза и вытянул руку ладонью вперед. Настроения бороться со странностями обитателя Вороньего гнезда у меня сегодня не было.

– Я просто хотел повидать Имми, Кришам. Расслабься.

Парень не желал утихомириваться:

– Кто сказал, что ты имеешь право к ней попасть? Если найдешь этого Кришама, расскажешь ему, кто отправил тебя на встречу с Брамом.

Я заморгал. Никогда еще он мне не отказывал.

– Ты… э-э-э… С тобой все в порядке?

Вместо ответа Кришам бросился на меня с диким криком:

– Айееее!

Я с воплем отскочил назад и взмахнул посохом. Два деревянных орудия встретились с громким треском. Удар потряс мою руку, отдавшись болью в запястье. Потом точно будет ныть…

– Кровь Брама, Кришам! Что на тебя нашло? Кто такой Атрам, черт возьми?

– Ты что, глухой? Владыка огня и меча, который запрещает тебе вход.

Он сделал прямой выпад, целясь мне в грудь. Я вновь отбил его оружие посохом, и вновь инерция удара прошла по руке. Кришам порой слишком глубоко погружался в грани, и последствия собственных плетений оказывали на него сильное воздействие. Когда подобное случалось, он перевоплощался в Шеру, легендарного героя. До сих пор мне удавалось с помощью шутки выводить его из таких состояний. Стоило попробовать и сейчас – Кришам улыбнется и придет в себя.

– Но я не вижу здесь никакого огня.

Заглотит ли парень приманку?

Не заглотил… Отпрыгнув в сторону, он взглянул на свой меч:

– Верно замечено. Сейчас исправим.

– Э-э-э… Что?

Такого ответа я точно не ожидал. Кришам провел рукой по деревянному лезвию клинка и забормотал себе под нос. Я расслышал лишь «Гори!» и отпрянул, однако ничего не произошло.

Он вновь хмуро уставился на меч:

– А, да. Мне нужен огонь. Подожди немного, сейчас раздобуду, а потом спалю тебя дотла.

– Зачем же мне ждать смерти? – Я в свою очередь сделал выпад, пытаясь поразить противника наконечником посоха.

Кришам легко отбил мое оружие и направился к столу, где горела одинокая свеча. Тронув ее концом лезвия, вновь забормотал. Пламя быстро замерцало, перетекло на оружие, и он обернулся ко мне с пылающим мечом.

Я вытаращил глаза от ужаса и на миг лишился дыхания.

Кришам закрутился на месте:

– Пепел к пеплу, уголь, зола! Пылай, клинок, раскались добела!

Он дико взвыл и занес огненный меч над головой, явно намереваясь обрушить его на мой череп, но просчитался.

Сухое дерево прогорело мигом и превратилось в черный осыпающийся уголь. Пламя погасло.

Кришам заморгал, разглядывая плавающие в воздухе хлопья сажи:

– Ух… Должно быть, слишком мощное плетение – вот дерево и не выдержало. Хм… – Он воззрился на меня: – Ари, почему ты стоял столбом? Где я теперь раздобуду новый меч?

– Ну, купишь… – неуверенно сказал я, сомневаясь, что его интересует мое мнение.

– Нет, купить не смогу. Риши Брамья прошлый раз ругался, когда увидел меня с оружием, пусть и деревянным. Придется создать плетением, да только в Вороньем гнезде древесины не водится. – Он заговорщицки зашептал: – Кто-то ведь мне подскажет? Ладно, вопрос риторический, глупо его задавать.

– А нападать на меня не глупо? – прищурился я. – Надеюсь, ты вернулся в свое тело?

– Конечно. Погоди… Я разве уходил? Ничего не помню. – Кришам почесал подбородок. – Значит, это кто-то другой натворил тут дел? Я-то думал, что выскользну ненадолго, и вот забылся…

У меня отпала челюсть:

– Ты покидаешь Воронье гнездо без разрешения?

– Иногда, – прошептал он, прижав палец к губам. – Но всегда возвращаюсь до прихода риши Брамья.

– Куда же ты ходишь? И как?

Кришам сверкнул зубами в озорной мальчишеской улыбке:

– Создаю плетение и пускаюсь в разные авантюры. Мир велик, есть на что посмотреть. Порой становлюсь пиратом или, например, спасаю принцессу от свирепых голодных вампиров. – Он пожал плечами и вернулся к своему столу. – Кем хочу, тем и становлюсь.

Я слегка расслабился. Похоже, Кришам либо врет, либо у него очередное помутнение рассудка. Ну и бог с ним. Пора наверх.

– Мне бы попасть к Имми. Я пройду?

– Что? А, да.

Он отвел меня на следующий этаж и, открыв дверь, побежал вниз.

Девушка сидела у дальней стены спиной ко входу. Наверняка слышала, как я вошел, и все же не обернулась.

– Привет, Имми! Как ты сегодня? Я принес Шолу, хочешь?.. – Я запнулся, заметив на стене красные полосы. – Имми…

Слова застряли в горле, и я подбежал к девушке. Сел рядом, разглядывая ее руки, покрытые кровавыми брызгами. Снова перевел взгляд на стену.

– Ты опять?..

Она покачала головой:

– Нет. Хотя да.

Говорила девушка напряженно – каждое слово звучало словно нота, сходящая с перетянутой, готовой лопнуть струны. Словно звон стекла, которое вот-вот даст трещину.

Я погладил ее бедные пальцы, не зная, что еще делать в подобной ситуации.

– Что случилось?

– Обещай, что не будешь сердиться.

– Обещаю, – кивнул я.

– Подумала, как давно этим не занималась, но затосковала по Шоле и просто приложила руки к стене. Ничего не делала – только коснулась, клянусь. Потом сосредоточилась на плетениях. Клянусь, не для того, чтобы себя исцелить! Вдруг стало интересно, как выглядят мои ободранные пальцы. Обычные мысли, Ари, ничего больше, правда.

– Верю, Имми.

Я растер ее кисти нежными движениями, пытаясь изгнать из них холод. Хотел, чтобы Имми поняла: рядом живой человек, она не одинока.

Порой прикосновение теплой руки утоляет боль.

Воспользовавшись моментом, девушка прошептала формулу плетения. Я не расслышал ни слова, хоть и сидел совсем рядом. Ее пальцы на глазах заросли розовой плотью, и ни следа от ран не осталось.

– Имми, все хорошо. Ты в порядке, а больше ничего значения не имеет. По-моему, ты наше соглашение не нарушила, ведь это был несчастный случай.

Она взглянула мне в глаза:

– Ты не расстроился?

– Нет, – покачал головой я.

Впрочем, словами делу не всегда поможешь, поэтому я развязал мешок и выпустил Шолу.

Котенок оказался куда лучшим лекарством, чем я предполагал. Из мешка он выскочил как молния и тут же прижался к ноге Имми. Та тихо засмеялась, взяла его на руки и прижала кошачью голову к груди. Шола удовлетворенно заурчал и свернулся клубочком, пристраиваясь поспать. Девушка нежно его погладила и одними губами изобразила «спасибо».

Я улыбнулся. Пусть посидит в тишине с котенком на руках.

В конце концов Шола пробудился и громко мяукнул, намекая, что не прочь побродить по комнате. Мы с Имми заговорили в полный голос, уже не боясь потревожить питомца.

– Расскажи о своей практике, Ари.

– Пока не могу создать ни одного плетения, хотя пытаюсь каждый день, – махнул рукой я.

– А ты сам-то знаешь, какую формулу хочешь испытать? И как именно? Помнишь наш разговор о Мастерской исцеления и пальцах? – Она выразительно помахала рукой.

– Знаю, – кивнул я. – Твоя формула мне не слишком подходит – вот в чем сложность.

– Ну да. Тебе следует работать с плетением, с которым ты чувствуешь душевную связь, к которому испытываешь интерес. Еще надо понимать механизм формулы.

– Не так-то это просто, – нахмурился я.

Заметив мое разочарование, Имми перевела разговор на другую тему:

– Здорово, что будет праздник, правда? Ведь уже скоро? В Вороньем гнезде определять время трудно, но у тела есть память. Грохот фейерверков слышен даже в нашей башне. Иногда представляю себе, как ее стены озаряются огненными всполохами. Помню цвета салюта с тех пор, когда была ученицей. Тебе не следует опазды-вать.

– Я бы лучше побыл с тобой. Ты мой друг, Имми.

Она улыбнулась, однако в ее глазах не было тепла.

– Как приятно… Ты милый мальчик, Ари, но по твоему голосу слышно, как тебе хочется посетить Радхивани. Ты здесь, потому что за меня беспокоишься, я знаю.

Смысла отрицать не было.

– Да, так и есть.

Девушка взяла мою руку в ладошки и крепко ее сжала.

– Вот и прекрасно. Со мной все нормально. Когда расстанемся, обещай, что отправишься на праздник, хорошо?

– Хорошо, Имми.

– Отлично! Тебе будет полезно. Некоторым ученикам требуется встряхнуться, чтобы самостоятельно применить формулу. Кому-то нужен страх, другим – волнение и предвкушение, перед тем как увидеть тайную суть вещей. Возможно, праздник откроет границы твоего разума, а открыть их нужно обязательно. – Имми наклонилась и постучала пальчиком по моей голове, издавшей глухой звук.

Я мягко отвел ее руку:

– Ха, смешно! По-моему, мой разум и без того открыт. В конце концов, я только недавно сражался с легендарным змеем. И все же учту твой мудрый совет.

Мне-то выйти из Вороньего гнезда и попасть на Радхивани – раз плюнуть, а вот Имми останется здесь одна со своими воспоминаниями.

– Хочешь, что-нибудь принесу тебе с праздника?

Она пожевала губами, взглянув на стену. Помолчала.

– М-м-м… Есть у меня два желания. Если можно…

– Только скажи!

– Там продают маленькие палочки из жженого сахара. Такие сладкие и твердые, как камень. Всегда их любила, правда, в Ашраме их нет, только в Гале. Во время праздника торговцы иногда поднимаются наверх с разрешения Мастеров и торгуют сладостями. А еще… стеклянный значок.

Я удивленно поднял бровь.

– Они похожи на медный ранд, вот такого размера. – Имми сложила колечком два пальца. – Их делают из цветного стекла и покрывают красивой гравировкой. На солнце значки сверкают, словно бриллианты. Некоторые торговцы приносят их в Мастерскую ремесел, там на них накладывают малые плетения, чтобы они задерживали в себе солнечный свет. Еще им придают искусственный блеск или делают так, чтобы они накапливали тепло. Оно потом уходит, но если оставить значок на солнце в жаркий день, он снова теплеет. Знаешь, внутри у них как будто светится маленький огонек.

– Попробую, Имми.

Я поднялся с пола, спеша исполнить просьбу девушки.

– Спасибо, Ари!

– Да не за что.

Она вдруг схватила меня за щиколотку и крепко сжала руку:

– Нет, правда! Меня ведь никто не навещает, кроме риши Брамья. Разве что Кришам иногда заходит. Реппи я не видела уже больше года. Мне было одиноко, Ари…

Сердце едва не выскочило у меня из груди. Еще чуть-чуть – и, упав на каменный пол, разбилось бы вдребезги, словно промерзшее стекло в морозный день.

– Имми, мне жаль… Я могу приходить чаще. Постараюсь…

– Нет-нет, я не это имела в виду, но все равно спасибо!

Спасибо… В этом слове было столько всяких смыслов, что я не нашелся с ответом и промолчал.

– Буду тебя ждать. И обещаю, больше уговора не нарушу. – Девушка отпустила мою ногу и вновь уставилась в стену.

– Знаю, Имми. Я вернусь, а до того поговорю с риши Брамья, чтобы к тебе заходил кто-нибудь еще.

– Он ни в чем не виноват, – не оборачиваясь, ответила она. – Другие Мастера запрещают. Это старики придумали Воронье гнездо. А риши Брамья его ненавидит.

Имми замолчала, и я вышел на лестницу.

У выхода мне махнул рукой Кришам:

– Если вернешься, может, раздобудешь мне настоящего огня? Моя свечка приказала долго жить после того, как я превратил меч в уголек. Представляешь?

Я махнул ему в ответ, но ничего обещать не стал. Двери Вороньего гнезда закрылись за моей спиной.

Темнеть в тот день начало раньше обычного. Догорала лишь четвертая свеча, однако небо окрасилось в глубокий синий цвет, как поздним вечером.

На главном дворе воздвигли колонны с медными чашами на верхушках. Монахи зажгли в них огонь и внимательно следили, чтобы он не погас, так что в небе над Ашрамом словно плыли танцующие факелы. Еще вокруг стояли пылающие жаровни. К огненной вакханалии присоединились светлячки, разбавлявшие тьму крошечными светло-желтыми пылинками.

Куда ни глянь – везде сияние, словно на Ашрам просыпали груду алмазов. Я остановился, очарованный прекрасным зрелищем, и вдруг меня грубо пихнули в спину, вырвав из задумчивости.

Арам подтолкнула меня еще раз, присвистнула и поводила пальцем перед моими глазами:

– Эй, ты с нами или слетел с катушек, как риши Брамья?

Я помотал головой, отгоняя оцепенение:

– Нет-нет, все нормально, просто немного устал. Семестр был длинный, понимаешь?

Девушка долго меня изучала, словно пытаясь поймать на вранье, однако неприятную тему развивать не стала – что значит настоящий друг!

– Да, согласна. Успел перекусить? Я вот голодна как волк. Там есть один торговец, продает кита из козлятины под йогуртовым соусом, а еще хлеб с маслом. Умяла бы пяток шампуров одним махом.

– Это вряд ли, – фыркнул я. – Последний раз ты съела всего два и жаловалась, что вот-вот взорвешься… причем с обоих концов.

Арам сердито на меня воззрилась:

– Неправда! Просто подташнивало на нервной почве – экзамены и все такое.

Я скопировал ее недоверчивый взгляд:

– Ага, конечно-конечно…

Тут же охнул, потерев плечо, куда врезался кулачок девушки, а она уже изготовилась к новому удару.

– Скажи спасибо, что тебя стукнула я, а не Ради. Он в дурном настроении.

Арам подержала руки над горящей жаровней и сунула их в карманы:

– Что его вывело из себя?

Пожалуй, я догадывался о причине, но хотел послушать Арам.

– Он сегодня подкатывал к четырем разным девушкам, просил с ним потанцевать вечером. Ну, ты понимаешь, чем это закончилось.

Я не сдержал кривую ухмылку:

– Зная Ради, не сомневаюсь, что он подкатывал не меньше чем к дюжине. Может, кто-то и согласился, да потом услышал, что Ради просил других? Или все дружно отказали? Погоди, не схлопотал ли он пару пощечин? Как он их вообще упрашивал? И кого именно? Кровь Брама…

– Ни одна не согласилась, – смешливо блеснула глазами Арам. – А две и правда наградили его пощечинами за дерзость. Дело в том, что он уже пытался встречаться кое с кем из этих замечательных девушек. Только ведь у него голова заполнена музыкой, вот он и позабыл, с кем именно.

– Должно быть, ему жутко обидно, – поморщившись, присвистнул я.

– Боюсь, его даже больше огорчили пощечины. Впрочем, не могу сказать, что Ради их не заслужил.

Я хмыкнул:

– К фейерверкам-то он появится?

– Такое Ради не пропустит, – кивнула девушка. – Радхивани – одна из лучших возможностей в году, когда он может продемонстрировать свое искусство музыканта. Ради сегодня добьется большего, чем иной ученик за целый семестр. Уж не говорю о том, что ему наверняка удастся очаровать какую-нибудь даму душещипательной историей о несчастной любви.

Арам закатила глаза, и я расхохотался.

– По-настоящему испортить ему настроение просто невозможно!

Я махнул рукой – мол, пойдем – и двинулся искать обещанные Имми подарки. Пока мы ходили, почти совсем стемнело, и двор лизнул слабенький луч лунного света.

– Ночь-то безоблачная. Смотри, звезды видно, – указала на небо Арам.

Я что-то промычал, не желая поддерживать разговор ни о чем. Где же торговцы со стеклянными значками?

Один из них стоял перед большим деревянным ящиком, обитым медью. Видать, тяжеленько ему было поднимать такой по лестнице – разве что риши Брамья подсобил. Я слыхал, что за хорошую плату тот мог открыть запасной вход от подножия горы.

Впрочем, торговля шла бойко. Наверняка этот парень свои расходы возместит с лихвой.

Я подошел к его лотку:

– Можно взглянуть на твои значки?

Лицо торговца осветила белозубая улыбка. Одежда висела на нем как на вешалке, хотя зарабатывал он явно немало и вряд ли недоедал.

– Конечно-конечно! Один за десять, два за одиннадцать, три – за пятнадцать. Целая пригоршня обойдется в медный ранд, а весь лоток отдам за серебряную монету.

Тараторил он так, что я едва успевал следить за его речью. Произвел мысленный подсчет и ухмыльнулся:

– И сколько народу уже попалось?

– Э-э-э… что? – запнулся торговец.

– Ты продаешь значки очень дорого, и у людей складывается впечатление, что, купив больше значков, они заключают выгодную сделку – вроде как количество растет, а цена падает. Сколько они стоят на самом деле, а?

Торговец прищурился и окинул меня изучающим взглядом:

– А ты умен.

– Да, мне говорили.

– Ну, я же не могу раскрыть тебе все секреты…

– Я на это и не претендую.

– Ладно… Раз ты такой умник, да если еще умеешь держать язык за зубами… хм… пусть будет один за семь, два за десять, а три за пятнадцать. Значки того стоят.

Он поднял с лотка один стеклянный кругляш и поднес его к пылающей жаровне. В глубине стекла засветилась яркая зелень – вроде свежего мха или измельченных изумрудов. Нет, скорее похоже на маленькие звездочки. Впитав в себя отблеск огня, они засияли, будто раскаленные угольки.

– Может, и стоят… – Я изо всех сил старался говорить невозмутимо, изгнав из голоса малейшие признаки волнения. – А все же как насчет одного значка за пять? Вообще-то мне и не нужно – просто друг попросил. – Я пожал плечами и отступил на шаг назад.

– Ну-ну, зачем ты так? Подожди секунду, мальчик. – Он быстро обошел вокруг лотка со значком в руке и не дал мне уйти. – Понимаю, что он выглядит как обычная стекляшка. Но значок красив – ты ведь не будешь спорить? Подобные безделушки мальчики и дарят девушкам.

Он ухмыльнулся и подтолкнул меня локтем.

– Ну, допустим, он и вправду для девушки, однако в первую очередь она мне друг. – Я полез в кошель и набрал пять чипов. – Так отдашь за пять?

Торговец нахмурился, огляделся по сторонам. Несколько учеников и поднявшихся в Ашрам горожан остановились неподалеку, привлеченные нашим разговором. Лоточник выхватил у меня из руки монеты столь быстро, что я и моргнуть не успел, и взамен втиснул мне в ладонь значок.

– Хорошо, хорошо… – шепнул он и тут же, повысив голос, закричал звучным басом: – Еще один довольный покупатель! Один за двенадцать, два за двадцать, три за тридцать. Лучшее предложение…

Я шагнул в сторону, довольный своей маленькой победой, и тряхнул головой, прислушиваясь к речам торговца. Тот быстро извлек выгоду из своей неудачи и завладел вниманием толпы. Что ж, надо отдать ему должное.

Арам тащилась за мной, вполголоса жалуясь, что не удалось подобрать романтического кавалера на такой прекрасный вечер. Я утешал ее как мог – ободряюще хлопал по спине каждый раз, когда она вновь заводила свою песню. Разумеется, Арам не ждала от меня какого-то решения – просто нуждалась в сочувствии, а это – сколько угодно.

Мы искали палочки из жженого сахара, когда дорогу нам заступил риши Врук. Я положил на землю посох и мешок, стараясь не потревожить Шолу, девушка тем временем уважительно обратилась к моему другу и наставнику:

– Добрый вечер, Мастер философии.

– Здравствуй, Арам, – кивнул в ответ тот и обернулся ко мне: – Ари, как дела?

Я пожал плечами, перекатывая в ладони значок. Несмотря на гравировку на лицевой части, безделушка была гладкой, словно речной камень. Обычно стекло в таких случаях становится шероховатым, пористым, однако здесь ничего подобного не было.

– Неплохо, хотя слегка на себя сержусь.

Ватин нахмурился и взглянул на меня. На его лицо упал отсвет от жаровни, придав глазам золотистый блеск. Впрочем, странный оттенок пропал, как только друг повернул голову.

– А что случилось? Что не так?

– Расстраиваюсь, что не могу продвинуться с плетениями. – Покосившись на стоящую рядом Арам, я продолжил, аккуратно подбирая слова: – Изо всех сил пытаюсь овладеть… э-э-э… хотя бы еще одной парой формул, однако пока безуспешно.

Ватин сдвинул брови и бросил на меня сочувственный взгляд:

– Понимаю твое уныние. Мне самому потребовалось много времени, чтобы правильно настроить мышление. Так или иначе, ты уже проявил свои способности в истории с Наг-лохом. Надеюсь, все получится. Кроме того, Радхивани – вечер магический. Возможно, ты преуспеешь прямо сегодня. – Ватин улыбнулся, и в его глазах вновь появился золотистый отблеск.

Не дожидаясь ответа, он задрал голову к небу. Я проследил за его взглядом: вокруг луны появилась легчайшая, скрадывающая серебристый свет дымка.

– Интересно, почтит она нас сегодня своим присутствием? – вздохнул друг. – Ведь каждый раз появляется… – Похоже, обращался он сам к себе.

– О чем ты, риши Врук? – переспросила Арам, приложив ладошку к уху.

– Нет, ничего. Ничего. Так, разговариваю сам с собой. Стариковское брюзжание, только и всего.

По его лицу промелькнула легкая улыбка, и его рука легла мне на плечо – словно отец подбадривает сына:

– Выбрось сегодня все из головы, джи-а? Пусть мозги отдохнут от плетений. Прорыв случается тогда, когда о нем не думаешь. Иногда лучше сосредоточиться на чувствах, а не на мыслях, запомни.

– Спасибо, Ватин.

Арам слегка напряглась от такой фамильярности, однако Мастер лишь кивнул и отошел в сторону.

– А я-то думаю – чего это он постоянно приходит на помощь и вытаскивает твою оскверненную задницу из огня? – раздался за спиной голос, заставивший меня обернуться.

С удовольствием забыл бы его навсегда.

Совсем рядом стоял Нихам с двумя дружками – Талибом и Калби. Впрочем, в глаза я ему смотрел недолго – мой взгляд упал на посох в руках Калби и на котенка, которого держал за шкирку Талиб. Пустой мешок валялся у ног троицы. Талиб протянул малыша Нихаму.

Шола громко запротестовал против грубого обращения и ударил Нихама коготками по руке. Тот взвизгнул при виде появившейся на коже капельки крови и отпрянул:

– Эта мразь меня поцарапала!

Он выхватил кота из рук приятеля. В желудке у меня стало горячо, словно туда сыпанули тлеющего угля, а в груди, наоборот, образовалась холодная пустота, подкралась к сердцу.

– Пожалуйста, не надо…

– Что-что? – бросил на приятелей недоверчивый взгляд Нихам, держа кота на вытянутой руке. – Вы его слышали?

Талиб и Калби заржали.

Арам подняла руки, пытаясь утихомирить троицу:

– Нихам, отпусти котенка. Это ведь не смешно, будут неприятности, а оно того не стоит. Вы грызетесь почти целый год. Мастера уже устали от ваших ссор, так больше не может…

– Когда я захочу услышать твое мнение, отродье мелкого торговца, обязательно его спрошу. Даже заплачу тебе, чтобы ты высказала свои ценные мысли. А пока – заткнись. – Нихам взглянул на одного из своих прихвостней: – Какое там положено наказание за содержание животных без разрешения?

– Во-первых, саму тварь вышвырнут из Ашрама, – широко ухмыльнулся Талиб, – во-вторых, ученика оштрафуют. Если животное представляет собой опасность, его умертвят. Эй, Нихам, разве ублюдок только что тебя не поцарапал?

Яма-ловушка, в которую я угодил, становилась все глубже. Холод пробрал меня до костей. Огонь в животе разгорался, и я ощутил в горле едкий, угрожающий его разъесть привкус.

– Не смейте… – хрипло каркнул я и огляделся.

За помощью обратиться не к кому…

Ученики проходили мимо, не придавая никакого значения разыгравшейся сцене – были поглощены фейерверками и безделушками на лотках. Несколько человек обратили на нашу группу внимание, однако решили не вмешиваться и быстренько ретировались, зная, что встревать в наши с Нихамом распри – себе дороже.

Мог ли я их винить?

Послышался гулкий раскат, и металлические колонны выбросили в воздух сверкающие снопы искр, полыхнули радугой разноцветного огня. Мечта любого ребенка… Люди закричали, заахали, и все остальные звуки потонули в общем шуме.

Я снова оглянулся. На нас из темноты смотрела одинокая пара глаз.

Ватин! Он стоял не так далеко, бросая взгляды то на нас, то на небо. Облачная пелена рассеялась, и полная луна висела прямо над нашими головами – бледная, серебристая, словно жемчужина. Ватин отвернулся и уставился вверх, лишив меня последней надежды на помощь.

– Ну что, Оскверненный… Полагаю, я должен сейчас кое-что сделать. На самом деле – оказать тебе услугу. Разве должен плетущий сам отвлекаться на такие неприятные мелочи? Видишь, животное опасно – меня оно уже поранило. Кто знает, что взбредет в голову этой твари, когда она подрастет? – Он поднес извивающееся тело котенка к жаровне.

У меня внутри полыхнуло, происходящее словно на миг утратило значение. Сама собой свернулась ткань разума, появилась горящая свеча, и все же грани оставались темными и пустыми, как ночное небо.

Раздался резкий звук – будто бы треснуло сломанное дерево.

Я перевел взгляд на Калби. Тот швырнул посох – посох плетущего, мою детскую мечту – на землю и ударом ноги переломил его пополам.

Тлеющий в сердце уголек разгорелся ярче, росла и образовавшаяся в груди холодная дыра. Пустота и огонь стремились завладеть моим существом.

Я с мольбой взглянул на Ватина. Помоги…

Тот уставился на меня золотыми глазами, ничем не отличающимися от слитков драгоценного металла. Точь-в точь как у погубившего театральную семью демона. В лице риши не осталось ничего от Ватина – наставника, рекомендателя, Мастера философии. Друг исчез, растворился. Его взгляд сверкал жестокостью и ненасытным голодом, которые я видел лишь раз. Черты его лица напомнили мне волка. На этот раз он не отвернулся.

Коли…

Все это время он был рядом.

Неужто я побудил его отправиться в Ампур, рассказав о своей теории? Или это он заманил меня в горы?

Меня охватил холод, сердце дрогнуло и застыло.

– Как думаешь, сколько жизней у этой твари? – Нихам разжал руку, удерживающую котенка над жаровней.

– Нет!

Во мне что-то сломалось. Значок выскользнул из руки, упал на землю и разбился. Я тоже разлетелся на мелкие осколки.

Вокруг и внутри меня пылал огонь. Горящая свеча угасла, затем снова вспыхнула, родив могучее пламя, заполонившее все мое существо и отразившееся в каждой грани.

Я с криком бросился к жаровне:

– Вент – это раз, Эрн – это два. Связываю тебя плетением, огонь! Разлейся, пылай!

И огонь подчинился.

Я видел его, любовался оранжевым сиянием с кровавыми прожилками, чувствовал его.

Из меня вырвался безмолвный вопль, и пламя в жаровне взметнулось вверх.

Шола исчез в огненной волне, плеснувшей в сторону Нихама и охватившей рукав его мантии. Враг заорал.

Огонь вытек на землю вместе с подпитывающим его маслом и начал распространяться по двору. Перекинулся на соседнее дерево, превратив его в факел. Горящие ветви обламывались одна за другой, и пламя захватило кусок каменной стены, где, собственно, и должно было погаснуть. Только этого не произошло.

Стена горела. Жаровня, стоящая под ней, протянула к большому огню оранжевые щупальца, которые питало плещущееся внутри масло. Вероятно, так и решил бы тот, кто наблюдал за зрелищем.

Однако на самом деле пламя нашло иную пищу.

Его кормил я.

И оно меня захватывало.

Я закричал, навязывая огню свою волю, заставляя его растечься, догнать и поглотить Коли, стоящего всего лишь в дюжине шагов. Пространство вокруг меня искривилось, приближая огонь к демону. Я следил за движением оранжевого языка умом и сердцем, наблюдая, как он течет к Ашура.

Я горю. Все жарче, все сильнее. Меня поглощает стихия, заливает мое существо до последней клеточки – кости, мышцы, сухожилия, и я не могу ее сдержать. Вижу мир, который захватит огонь, чувствую его голод. Его не утолить, пока огонь не пожрет меня. Такова цена.

Я полыхаю. Он полыхает.

Все жарче, все голоднее.

Пламя требует больше, чем я могу ему предоставить. Больше, чем может предложить ему Ашрам. Такова его природа. Огонь желает жить, расти и распространяться. Он не хочет разрушать: только есть, питаться – остальное неважно.

Огонь хочет меня забрать. Захватывает разум и сердце, затем душу. И пусть. Пусть пылает. Пусть все сгорит. Пусть все обратится в пепел и уголь.

Больно…

Поселившееся во мне существо скармливает меня огню. Я распадаюсь на части, сгораю изнутри, и конца этому не видно. Огонь меня сожрет, как ему и положено. Ему требуется больше пищи. Больше…

Не могу найти для него нового топлива, не могу удержать.

Я – растопка для костра, я готов сгореть, и пусть огонь успокоится.

Гляжу на Коли, на которого надвигается огненная стена. А он стоит, уставившись в небо. Улыбается, бросает последний взгляд на луну.

Вижу грани, отражающие ярко-желтые капли огня, только нет в них солнечного тепла подсолнуха. А есть обещание могучего пожара, собирающегося поглотить школу и тех, кто мне дорог.

Я горю.

Помогите…

Пожалуйста, помогите…

Если моя гибель повлечет за собой смерть Коли – я был готов умереть.

Вновь собрались облака, заволокли луну, и разразился шторм. Хлынул дождь, и его капли, сталкиваясь с огнем, сердито шипели, словно масло на горячей сковороде. Мою боль они не облегчали; пламя, бушевавшее внутри, затушить не могли. Я был не в состоянии дать обратный ход примененной формуле.

Коли произнес сквозь огненный вал какое-то слово. Я его не слышал, просто знал, что он заговорил. Стена пламени вдруг отступила от него и покатилась в мою сторону, словно ее гнал ветер. Ударила с силой быка, швырнула на землю.

Я лежал, изнемогая от боли, корчась от ожогов внутреннего огня, обещающего сжечь меня дотла.

Надо мной навис риши Брамья. Положил руку на лоб и что-то пробормотал.

Сердце успокоилось, жар в груди утих, и я увидел наблюдающие за мной золотые глаза и улыбку. Его улыбку. Затем Коли отвернулся, перед ним открылось окно, и он исчез.

Мир потемнел.

93

Первая формула

Проснулся я в койке в Мастерской исцеления. Вокруг все плыло в туманной дымке; пробивающееся в окна утреннее солнце страшно резало глаза. Я сморщился и перевернулся на другой бок.

– Что?.. – Одно-единственное слово отняло у меня последние силы.

– Не разговаривай. – Голос Арам…

Я застонал и тут же кое-что вспомнил:

– Нихам, посох… Шола!

Попытка приподняться отозвалась болью во всем теле – меня словно обожгло. Арам мягко положила руки мне на плечи, заставляя лечь, однако я воспротивился и хрипло выговорил:

– Что случилось?

Горло саднило ужасно.

Жарко… Похоже, я вновь нагреваюсь изнутри. В груди прокатилась горячая волна.

– Арам!

Я получил хороший шлепок по щеке, и моя голова мотнулась в сторону, зато зрение вдруг прояснилось. Надо мной стоял риши Брамья с поднятой вверх рукой – видать, готовился врезать еще разок.

– Посмотри на меня.

Я поднял взгляд. Риши утратил и свою хитрую улыбку, и ребяческое озорство, и сумасшедший блеск в глазах.

– Создай грани. Что видишь?

Я не стал спрашивать, что он имел в виду своим дурацким вопросом, и безропотно подчинился. Горящая свеча вернулась, а с ней – огонь. Теперь он не был чужим – знакомая, привычная среда. Голод… Потребность… В груди зародился беззвучный крик, который я издать не мог, и все же он просился наружу. На лбу у меня выступил пот, и я, тяжело дыша, рассказал риши, какие испытал ощущения.

– Хорошо. Дыши. Закрой глаза. Ты должен научиться выходить из граней так, чтобы не допустить резкой отдачи. Следуй за мной.

Я повиновался.

– Огонь умирает. Едва тлеет. Не пытайся его тушить. Не пробуй закрыть от него разум. Просто признай – он есть. Слушай его. Пойми, что ему нужно. Дай ему догореть. Языки огня все ниже, все слабее. Следи, как они гаснут один за другим – как догорающие маленькие свечки. Есть? Убери одну грань. Потом следующую. Не торопись, Ари. Я тебя чувствую. Ты меня отталкиваешь.

Он был прав. На меня словно давил физический вес, и мозг приказывал сопротивляться. То воздействовали на мой разум грани риши, мягко его прощупывая и подталкивая.

Я расслабился и уступил. Грани исчезали одна за другой, и огонь наконец потух.

– Так лучше?

Я тяжело выдохнул и обмяк.

– Да.

– Хорошо. Арам, оставь нас на минутку, мне нужно поговорить с Ари наедине. Если встретишь Мастера исцеления, скажи, что я пока прошу его не входить, джи-а?

– Джи, риши Брамья.

Арам бросила на меня последний взгляд и пошла к выходу.

Я проводил ее глазами и ощутил холод, словно наступила зимняя ночь.

– Сам не знаю, что это было. Я так переживаю, я…

Риши Брамья вставил, подняв руку:

– Во-первых, по-моему, ты захочешь кое-что увидеть.

Он бросил на кровать мешок. Знакомый мешок. Неужели мой…

Развязав веревку, риши перевернул его кверху дном и подтолкнул ко мне содержимое. Рыжий как пламя котенок с негодованием воззрился на Мастера плетений, а потом, заметив хозяина, громко замурлыкал и прижался головой к моему колену.

Взяв его на руки, я заплакал.

Риши некоторое время молча наблюдал за нами.

– Ты назвал его Шолой?

– Ты не должен рассказывать о нем другим Мастерам.

Я говорил требовательно, твердо, хотя, по сути, молил риши: не выдавай…

– Не должен? – вздернул брови он и криво усмехнулся: – Значит, не должен… Даже не припомню, когда последний раз слышал такое в свой адрес. Никогда не любил это слово. Оно ужасно тупое, особенно для плетущего.

– Пожалуйста, риши… Я хотел сказать – пожалуйста. Он тут ничего не нарушит. И…

– Ладно, прекрати. Договорились. Никому не скажу. Кроме того, у меня такое чувство, что кот принесет тебе пользы куда больше, чем ты можешь представить. Послушай, другим Мастерам правду о вчерашнем знать не надо, но ты ведь ответишь на мои вопросы?

Я кивнул.

– Шола… Почему ты его так назвал?

– Ну, это имя значит «робкий», – неуверенно ответил я. – Временами он и вправду пуглив. Я нашел его на улицах Гала – над ним издевались Нихам и его шайка.

– А… И все же с именем непонятно. «Шола» – слово зибратское.

– Да, риши.

– Оно переводится вовсе не как «робкий».

– Нет? А как?

Риши покачал головой:

– «Шола» – значит «огонь». Костер, пламя, понимаешь?

Для меня его слова стали новостью. Неужто я когда-то ослышался или неправильно понял?

– Не думал я, что тебе удастся создать плетение. Стало быть, ты успешно применил первую свою формулу, причем формулу огня? – Риши вздохнул и, опустив плечи, уселся.

Говорил он столь уверенно, что я не мог не задать вопрос:

– Хм, первую?

Риши многозначительно взглянул мне в глаза:

– Ну, будет, будет. Прекрасно знаю, что на самом деле произошло в Ампуре, пусть и делал вид, что верю красивой истории. Я ведь не дурак, Ари.

Я стыдливо поежился.

– Вот тут-то и кроется сложность. Твой вчерашний прорыв был крайне опасен. Не ослабь ты контроль над плетением, я не сумел бы тебя остановить, и ты закончил бы тем, что попал в Воронье гнездо. И это, судя по всему, не самый худший исход.

Мне кое-что пришло на ум. Одно воспоминание.

– Риши Брамья, я должен тебе сообщить одну вещь. Это насчет Ватина… э-э-э… риши Врука.

– Я все видел.

Он не стал вдаваться в подробности, но тон его стал совсем иным – холодным и твердым, словно металл. Три слова упали камнем, и мою грудь словно сковал железный обруч.

– Ты не поверишь, если я расскажу тебе все.

– Ари, я – плетущий и видел больше, чем ты можешь себе представить в самых смелых мечтах. Мы еще побеседуем, а потом решим, во что следует верить, во что – нет. А пока держи свои мысли о Мастере философии при себе и не вздумай болтать с другими Мастерами. Ходить ты в состоянии?

Я прислушался к себе. Да, пожалуй. Будет трудно, но ничего.

– В состоянии.

– Хорошо. Отдыхать некогда, Ари. Мастер исцеления быстренько тебя осмотрит, и будь добр явиться в экзаменационную.

– Зачем?

– Ари, ты мог спалить Ашрам. Тебе грозит страшное обвинение, худшее из возможных. Мастера уже обсуждают вид наказания.

– Хождение по огню? – предположил я и сам усомнился.

Уж слишком незначительная кара, мой проступок достоин большего. Изгнание? Тоже вряд ли. По Галу уже наверняка пошли слухи – меня там посчитают угрозой безопасности горожан. Ученик, способный вызывать огонь и теряющий контроль над плетением? М-да. Оставался лишь один вариант.

– Меня запрут в Вороньем гнезде?

Риши внезапно побледнел:

– Или так, или еще хуже. На самом деле я не знаю, что страшнее.

Хуже Вороньего гнезда?..

Он поднялся и вышел из Мастерской.

Едва я успел спрятать Шолу в мешок, как появился Мастер исцеления.

Как только раны обработали и выдали болеутоляющее, я направился на суд.

Меня ждала кара за успешное применение первой в моей жизни формулы.

* * *

Директор созвал комиссию по рассмотрению происшествия, в которую вошли все Мастера Ашрама, за исключением одного.

Не было Ватина – единственного человека, на чью поддержку и дружбу я мог рассчитывать.

Коли…

Я невольно сжал кулаки. Утешало одно: удалось уговорить Арам взять Шолу на свое попечение. Что бы теперь со мной ни случилось, за котенком присмотрят.

– Ари, на тебя подана жалоба за применение формулы сложного плетения, а также за поджог части Ашрама. Тебе вменяют в вину воздействие плетением на стихию при отсутствии должного контроля и даже права на подобную попытку. Ты нанес вред одному из учеников – Кейтару Нихаму, получившему ожоги на руках. К счастью, он поправился, однако любое нападение на ученика школы запрещается законом. Физическое воздействие, совершенное с применением одной из десяти формул, влечет за собой немедленное изгнание из Ашрама.

Директор не упомянул, каким образом будет производиться изгнание, и я нервно переминался с ноги на ногу, поглядывая на Мастеров, а особенно на риши Брамья.

– Мне не остается ничего иного, кроме как воспользоваться одним из двух методов, к которым мы обычно прибегаем в подобных случаях. – Директор тяжело вздохнул и ссутулился, положив локти на стол. – Принимая решение о наказании ученика, неправомерно применившего формулу плетения и подвергшего обитателей школы существенному риску, мы будем голосовать за один из двух вердиктов: Принятого Ари следует либо заключить в Воронье гнездо, либо казнить по законам Ядума, которым подчиняются все плетущие.

Сердце у меня ушло в пятки:

– Что?

На вопрос не обратил внимания ни один из Мастеров, за исключением риши Брамья, бросившего на меня страдальческий взгляд. Похоже, передо мной извинялись, и взгляд был куда красноречивей, чем любые слова.

Мастера зашептались, заспорили. Кто-то говорил на повышенных тонах. Наконец риши Брамья приложил два пальца к горлу, и его голос перекрыл общий шум:

– Довольно! Есть и третий вариант, о котором не упомянул директор.

Все замолчали.

Сердце, до того бившееся словно колокол, притихло, так что я едва различал его удары.

– Индивидуальное ученичество. – Мастера в замешательстве взглянули на риши Брамья. – Сроком на один год. Принятый Ари продемонстрировал мастерство, которого достигают не многие выпускники школы. Ари успешно применил одну из основных формул плетения, и мы все тому свидетели. Более того, он воздействовал плетением на стихию. Дайте ему один год индивидуального обучения под моим руководством на старших курсах факультета плетений. Один год – и я превращу его из потенциальной угрозы для школы в умелого мастера. В конце концов, для того чтобы вырастить ребенка, нужна деревня, и достаточно лишь одного ребенка, чтобы ее разрушить. Лучше помочь мальчишке, чем оставить наедине со своим даром – так он натворит намного больше бед. Тем более если ваш вердикт приведет его в гнев.

Я стоял, не зная, что сказать. Предложение риши представлялось мне нелепым, хотя я всем сердцем желал, чтобы его приняли. Могут ли Мастера пойти на такой вариант? Я причинил школе слишком много неприятностей, чтобы комиссия прислушалась к риши Брамья. И вряд ли последняя фраза моего заступника заставила бы собравшихся видеть во мне меньшую угрозу.

Они снова посовещались. Затем директор, откашлявшись, заговорил:

– Все ли готовы проголосовать за годичный испытательный срок для Принятого Ари? В случае если он докажет свою состоятельность перед риши Брамья, а также впечатлит остальных Мастеров, наказание будет отменено. Если же Ари обманет наши ожидания, комиссия вернется к голосованию по первым двум вариантам.

Вверх поднялась лишь одна рука. Риши Бариа…

Во рту у меня пересохло.

Еще один голос… Остальные члены комиссии даже не шелохнулись.

Мастер здравия демонстративно скрестил руки на груди. Мастер исцеления словно прилип к столу. Еще рука. Риши Брамья… Уже трое, а всего в комиссии после исчезновения Ватина восемь человек плюс председатель.

Директор окинул взглядом Мастеров.

– Итак, трое против пяти.

Нерешительно воздела руку вверх Мастер познания – словно из жалости.

– Четыре на четыре, – объявил директор.

У меня едва не подкосились ноги.

– Много лет прошло с тех пор, как ученик Ашрама вызывал огонь. Твой случай заставил меня вспомнить о моих детских мечтах. Полагаю, Ашрам способен потерпеть год и подождать, что из тебя получится.

Рука директора взметнулась вверх.

– Напоминаю: мой голос считается за два, так что результат голосования – шесть на четыре. Принятый Ари передается под опеку и наставничество риши Брамья. За проявленное в искусстве плетения мастерство ему присваивается ранг Кейтара. Принятый Ари уплатит штраф за причиненный Ашраму ущерб – три серебряные монеты. Если он не в состоянии уплатить, штраф будет заменен отработкой долга. Согласен с нашим вердиктом?

– Еще как, – улыбнулся я.

94

Кутеж

Новости по школе распространились быстро, и я наслаждался обретенной славой. Некоторые ученики отныне обходили меня стороной. Одна за другой рождались новые истории о моих талантах. Снова вспомнили мое триумфальное шествие по огню.

По всему выходило, что я и вправду отпрыск самого Брама, а то и Брам в человеческом обличье, сошедший на землю для испытания человечества. Говорили, что я заключил великую сделку с Шаен, продав кровь и душу за овладение древним искусством. Слухи ходили самые дикие.

Праздник продолжался, и была грандиозная попойка, а на следующий день друзья угощали меня снова. Тем временем рассказы о пожаре приобретали все более мрачный оттенок.

Я уплатил штраф, и мы засели в «Очаге». К нашей троице присоединились Эстра и Эйра. Впрочем, последнюю из них, похоже, в основном интересовал Ради. Кроме нас в «Очаге» гуляли и другие компании из Ашрама, правда, держались подальше от нашего стола – то ли из уважения, то ли из страха.

Шола получил столько еды, сколько мог осилить.

На хорошую выпивку я потратил целый ранд и не считал, что отдал деньги напрасно. Здесь, в отличие от Вольти, я праздновал вполне заслуженный успех.

Мы сплетничали о провале Нихама и поднимали тосты за то, чтобы он наконец ушел из школы. Подобного исхода ничто пока не предвещало, но ведь надежда умирает последней. Порой происходят куда более непредсказуемые события.

Пили за присвоение мне ранга Кейтара, избавление от казни и заточения в Воронье гнездо.

Сбылась моя мечта – я впервые заставил сработать формулу плетения. Шола вышел из огненной купели живым и здоровым, вокруг друзья, я удостоился индивидуального ученичества у Мастера плетений. Похоже, мне в итоге удастся получить куда больше знаний, нежели я рассчитывал.

Отгуляв один день, Ради и Арам снова предложили устроить вечеринку. Выяснилось, что оба знали толк в нарушении правил и, что больше всего грело мое воробьиное сердце, умудрялись кутить на довольно скромные деньги.

Шатаясь, мы шли по улицам Гала, прицениваясь ко всему на свете, хотя в карманах у нас была лишь горстка оловянных чипов. Впрочем, мы больше дурачились и любопытствовали, чем торговались. Решили понять, как можно развлечься на такую ничтожную сумму.

В конце концов купили по полпинты «Веда» – дистиллированного крепкого напитка, который гнали из картофеля на западных окраинах Империи Мутри. Подобная доза запросто могла свалить с ног любого нашего сверстника. Еще взяли бутылку пойла под названием «Чистоган», как величали его за исключительную прозрачность. Дешевое питье на основе хлебного спирта более подходило для снятия краски со старых полотен, нежели для употребления внутрь, и тем не менее… На закуску разжились несколькими апельсинами и персиками.

По-моему, я стащил их с какого-то лотка – отдал дань воробьиным традициям. Угрызений совести не испытывал – подумаешь, обычные дурачества подвыпившего молодого человека.

Мы пировали, пока не ушли прочь воспоминания о хлопотах и неприятностях. Забыли о том, что вокруг нас крутится целый мир.

В ту ночь мы совершили немало ошибок.

Наутро я решил, что похмелье способно убить куда быстрее, чем потеря контроля над плетением.

95

Пауза. Маскарад

Я прервался и приподнял руку, привлекая внимание Элойн.

– Наверное, здесь спокойно можно поставить многоточие. Момент самый что ни на есть удачный – минута полного счастья после тяжелейших испытаний. Коли сумел избежать преследования, вывернуться, притворившись моим другом, и в итоге вновь меня предать. Ашура по-прежнему беспрепятственно разгуливали по миру. Однако я верил, что рано или поздно их найду – всех до единого. И к новой встрече подойду во всеоружии.

– Я всю жизнь гадала: что же случилось в Ампуре? Истории, которые ходят по миру сегодня, от твоей повести отличаются разительно, – усмехнулась Элойн.

Я улыбнулся в ответ:

– Что ж, не удивлен. Удалось ли мне удовлетворить твое любопытство? Надеюсь, рассказ тебя не разочаровал?

– М-м-м… В какой-то мере удовлетворил, в какой-то – разочаровал. Хотя это и неплохо. Было здорово услышать правду из первых рук. Я узнала о тебе много нового.

– И что же именно? – выгнул бровь я. – Надеюсь, некоторые факты тебя заинтересовали?

– О да, очень! – воскликнула Элойн, наклонившись ко мне.

Глаза женщины горели домашним теплом и сандаловым деревом, померанцем и лавандой, а еще золотистым медом с легким привкусом древесного дыма. Она придвинулась ближе и коснулась ладошкой моей щеки.

Ощутив на лице дыхание Элойн, я зажмурился, а ее пальчики прошлись по моему лицу и поднялись к волосам. Ее дыхание участилось, и вдруг она отдернула руку. Открыв глаза, я обнаружил, что женщина отступила на пару шагов.

Я мысленно испустил глубокий вздох. В глубине души проклинал себя за глупые надежды, которых и не должен был питать.

Элойн разгладила платье и отвернулась.

– Сегодня вечером состоится маскарад. Рассчитываю тебя там увидеть.

– Я-то думал, смысл маскарада в том, что не узнаешь знакомых людей. Ну, вроде как.

Она повернула голову и прищурилась. Не сердится, просто слегка раздосадована.

– Я женщина и говорю, что желаю увидеть тебя во время танцев. Не умничай, пожалуйста. Ты ведь понимаешь, что я имела в виду.

Я растерянно моргнул и поднялся с кровати:

– Не уверен, что понимаю.

На этот раз прикрыла глаза Элойн.

– Обещай, что ты там будешь, – вздохнула она.

– Обещаю.

– М-м-м… Хорошо. – Она окинула меня взглядом с головы до ног, задержавшись на лице. – Тебе есть во что переодеться?

– А что тебе не нравится? – нахмурился я, оглядев свой наряд.

– Это маскарад, – многозначительно сказала Элойн. – Тебе обязательно следует надеть что-то новое. Не смей появляться без маски, Ари, ведь маскарад – от слова «маска».

– Что не так с моим лицом? Почему я должен его прикрывать?

Вопрос, разумеется, был риторическим, и Элойн, искоса на меня взглянув, усмехнулась.

– Я хорош и без всякой маски. А потом, не забывай, что я умею быть упрямым.

– Разве мужчины бывают покладистыми? – вздохнула она.

– Некоторым женщинам упрямцы нравится, – лучезарно улыбнулся я.

– Даже не некоторым, а очень многим, однако долго они терпеть подобное поведение не станут. Это утомительно.

Я стер с лица улыбочку:

– Ну, утомлять я точно не любитель, тем более если речь идет о танцах. Будет ли тебя сопровождать принц, как там его?..

– Мне сопровождение не требуется, – вскинулась Элойн. – Я иду одна. И танцевать буду с тем, с кем захочу.

Она выскочила из комнаты, прежде чем я в очередной раз осознал, что язык мой – враг мой.

Хотел крикнуть: «Подожди!», однако слова застряли в горле. Поздно. Дверь захлопнулась.

Я бросился в кровать, ощущая нестерпимое желание и размышляя о нашей пикировке.

Подождем несколько часов…

* * *

Перекусил я в своих покоях, и трапеза оказалась приятнее, чем прошлый раз. Пожалуй, сливочного сыра положили многовато, однако нельзя было не отдать должного его свежести. Хлеб был с поджаристой, даже слегка обугленной корочкой, однако и он мне пришелся по вкусу. Запил я обед густым напитком темно-пурпурного цвета, напоминающим сироп.

Удовлетворенно вытерев губы, направился к двери и окликнул ожидающего за порогом слугу. Тот покосился на меня, даже не повернув головы.

– Да, господин?

– Получил приглашение на маскарад, а самого необходимого при мне как раз и нет.

– А, ты имеешь в виду маску?

Я едва удержался, чтобы не съязвить.

– Именно. Маску.

– В каком духе предпочитаешь, господин? Есть пожелания?

Слуга затрещал, перечисляя возможные варианты.

Меня вдруг осенило, и я улыбнулся хищно, словно лев.

– Пожелания есть.

Слуга выслушал требования и заверил, что найдет подходящий аксессуар и доставит его до начала маскарада. Если не удастся удовлетворить мои запросы – маска все равно будет и после останется в качестве подарка. Спорить я не стал и удалился в комнату.

Времени до вечера оставалось не так много, и я решил, что пора готовиться. Потребуется выполнить несколько плетений, а еще пригодится пара трюков, которым я выучился там, где не действовали принятые в обычном мире законы.

* * *

Прошло несколько часов. Стемнело рано, и небо расцветила россыпь звезд – словно на черный бархат бросили горсть серебристых драгоценных камней. Плетение сработало: теперь моя одежда была чистой и отглаженной. Маску мне принесли, и я внимательно ее разглядел.

Выполнена она была в виде львиной морды. Прекрасная работа. Пасть открыта, из нее торчат четыре изогнутых клыка, которые частично прикроют рот. По краям – темная грива. Не рыжая, как у большинства львов.

Я провел по маске рукой, воспринимая кожей ее поверхность, и пробормотал первую формулу, что далась мне в юности. Вент… Ткань разума сложилась. Я увидел на грани тот образ льва, который держал в голове. Светло-желтый цвет сменился глубоким, насыщенным, бесконечно более сложным.

Я использовал сочетание тонов, вдохнувшее в мертвый материал настоящую жизнь. Маска засияла медью и золотом, замешенном на глубоких красных проблесках. Живой, выразительный цвет, лучший из самых богатых оттенков красного.

Я снова повел раскрытой ладонью и сосредоточил волю на объекте, добавив блеск солнца, тепло огня и цвет человеческого сердца.

Эрн…

Формула сработала, и маска приняла наложенное на нее плетение. Придирчивый взгляд подтвердил: изделие словно вынырнуло из истории Шаен. Такого цвета в нашем мире не найдешь, разве что смешать витражное стекло, полированный металл и алмазную пыль.

Я улыбнулся. Вещь, достойная сказителя. Устрою на маскараде представление, хотя рассчитано оно будет лишь на одного конкретного человека.

* * *

Нацепив маску, я направился в бальный зал. Полы там были выложены каменными плитками, отшлифованными так, что сияли они не хуже сегодняшних звезд. Столы, расставленные вдоль стен, блестели серебряными подносами и столовыми приборами. Еда и напитки – на любой вкус.

Я ожидал увидеть свечи в канделябрах под самым потолком, однако вместо них по углам расставили черные железные столбы, походившие на мужские силуэты с опущенной головой. Сквозь чистейшее стекло подвешенных на их верхушках фонарей с золотой отделкой светились слабенькие оранжевые огоньки. В основном же зал освещался лунными лучами, падающими со стеклянного купола потолка, позволяющего полюбоваться ночным небом.

Полная, похожая на огромный белый бриллиант луна висела прямо над крышей, и я счел ее появление знаком удачи.

Многие из гостей и обитателей Дель Солей уже прибыли и увлеченно беседовали друг с другом. Все в масках – вроде как никого и не узнаешь. Совершенно в духе их великой Игры. В воздухе мелькали холеные руки вельмож, передающие друг другу булавки и броши со сверкающими драгоценными камнями.

Придворные встречались и расходились, обменивались любезностями, однако никаких имен не звучало – иначе разве это маскарад?

Я с трудом сдержал язвительную усмешку. Хотелось поаплодировать гостям – какие молодцы, и тут продолжают плести интриги. М-да, надо держать ухо востро, с горечью решил я. У меня были кое-какие планы, точнее – один-единственный план, и значил он гораздо больше, чем придворные выкрутасы.

Гости все прибывали и сразу начинали бродить по залу в поисках знакомых. Вокруг меня образовалось пустое пространство, чему я был крайне рад. Не хотелось участвовать в этой ерунде – во всяком случае, не сейчас. Внимание я привлеку иным способом.

Как только подтянулись опоздавшие, маскарад начался всерьез. Музыканты заняли место на приподнятых над полом круглых подмостках, сделанных из того же материала, что и пол. Звуки нескольких скрипок, лютни и арфы слились в совершенной гармонии, призванной создать атмосферу всеобщей беззаботности, заставить ноги выделывать танцевальные па, а сердца – тянуться навстречу друг другу.

Естественное для этих людей времяпрепровождение…

Две шеренги с противоположных концов зала сошлись в центре. Партнеров выбирали наугад – на кого упадет взгляд.

Я присоединился к танцующим, разыскивая одну-единственную женщину.

С ходу найти ее не удалось. Первая же встретившаяся по пути дама напомнила мне Элойн – примерно такая же осанка, похожий наклон головы. Улыбка – словно полумесяц: быстрая, коварная, опасная, как острый край стекла. Платье – цвета шафрана с молоком, бледно-желтое, ласкающее глаз. Женщина взглянула на меня из-под маски, усеянной блестящими черными и серебристыми шипами.

– Ах, мой Человек в красном, – улыбнулась она.

Так-так. Снова леди Селена. Я коротко поклонился и предложил ей руку.

– Знаешь этот танец?

Она потянула меня к себе, и я сделал шаг вперед. Разумеется, танец был знакомый, однако я солгал:

– Не знаю. Боюсь, тебе придется вести. Впрочем, учусь я быстро и через несколько шагов приноровлюсь.

– Неужели? Придется приноравливаться? Ах, как жаль! – Она надула губки, сложив их в форме буквы «О», затем вновь улыбнулась. – Люблю покорять упрямых мужчин.

Хорошо, что леди Селена не видела выражения моего лица под маской, а оно наверняка изменилось, когда я глубоко вздохнул.

Она повела меня в танце, сделав дорожку быстрых коротких шагов, двигаясь изящно и плавно, как вода, прокатившаяся по изгибу чашки. Мы сделали круг, затем полукруг. Наши пальцы сплелись; женщина, словно дразня, нежно пожала мне руку, отпустила, снова пожала. А в целом – довольно слащавый танец.

– Как проходит твой визит? – доброжелательно поинтересовалась леди.

– После угроз твоего супруга в мой адрес, хотела спросить ты?

Моя левая рука невольно дернулась к карману, где, среди прочих, лежала булавка с черной розой.

Леди Селена фыркнула и едва не оттолкнула меня, однако, передумав, вновь притянула к себе.

– Не обращай внимания на Эмериса. Он не менее лицемерен, чем я.

Я выгнул бровь. Полукруг, сошлись, разошлись. Я вытянул руку, позволив ей сделать шаг назад, снова подтянул к себе.

– Не каждый способен признать за собой подобный грех, леди Селена.

– Многие из нас – отчаянные лжецы, – закатила глаза она. – Причем обманывают сами себя. Мы с мужем не испытываем иллюзий по поводу того, кто мы есть и чем занимаемся. В этом мы честны, и потому… – Вдруг замолчав, моя дама закусила губу. – Ладно, неважно. Порой Эмерис дает гневу и ревности взять над собой верх. Не стоит слишком серьезно воспринимать его угрозы.

– Как же иначе к ним относиться? Речь о моей жизни, а я ее очень ценю. Во всяком случае, стараюсь сохранить.

Я лениво улыбнулся – словно сытый лев.

Леди Селена на мою улыбку не ответила; напротив, на какой-то миг ее лицо напомнило мне хищную морду акулы, готовой вонзить зубы в добычу. Она вдруг прижалась ко мне, хотя подобное движение не имело ничего общего с фигурами танца. Рот женщины приблизился к моей шее. Я ощутил горячее дыхание у главной артерии, и кровь в жилах побежала быстрее.

– Давай уйдем. Хватит этого танца, довольно сплетения слов.

Я догадывался, по какой причине ей хочется покинуть зал.

– Боюсь, наш уход будет выглядеть неподобающе.

– Забудь об условностях. Расскажи лучше о своих желаниях. Чего ты жаждешь, к чему стремишься?

Она по-прежнему держалась вплотную ко мне, и я буквально чувствовал ее зубы на горле. Тут было что угодно, только не ласки молодой любовницы. Скорее меня желали пометить, а потом и взять силой.

Сохраняя бесстрастную мину, я наклонил голову, так что за моими распущенными волосами действия леди Селены со стороны были не столь заметны, и обнял ее – вроде как в страстном танце. Она удивленно отстранилась, и тогда я спросил:

– Значит, хочешь правду? Да, я нахожу тебя привлекательной. Я нормальный мужчина с нормальными желаниями. Порой думаю – может, стоит им безрассудно отдаться душой и телом? А что, плохо ли забыться? Я подобных путей не ищу – вот в чем беда. Поэтому – нет. Моя душа далеко отсюда.

Леди Селена тут же отпрянула, сделавшись холодной и далекой, словно мерцающая звездочка в зимнем небе. Ее тело ощутимо напряглось, а в голосе прорезался металл:

– Пожалуй, нам обоим пора поменять партнера.

Я вежливо кивнул и вскоре оказался в компании дамы в красном платье, отлично сочетающемся с моим плащом. Темные локоны распущенных волос свободно ниспадали ей на плечи. Из-под изумрудных тонов маски с золотой окантовкой и вкраплениями серебряных блесток на меня смотрели теплые глаза цвета корицы с медом. Маска прикрывала лишь левую часть лица дамы, так что я видел половину ее улыбки.

Она сделала реверанс, я поклонился. Взявшись за руки, мы повторили шаги, которым учила меня леди Селена.

– Знаешь, тут все о тебе говорят…

Окинув взглядом гостей, я ухмыльнулся:

– На то и рассчитывал. Плох сказитель, если о нем не ходят слухи. Недостаточно уметь рассказывать о других. Так о чем же болтают?

Дама показала новую дорожку шагов, далее заставила меня двигаться спиной вперед, не выпуская моих рук. Мы разошлись, снова сблизились, прошли бок о бок. Поворот, вперед, назад, круг…

– Некоторые – в основном женщины – считают тебя ипостасью Арайо. Помнишь, крестоносец, совершивший поход по Золотому Пути к восточным пустыням? Он ведь тоже был человеком в красном лоскутном плаще. Поговаривают, что сшил его из кусков окровавленной одежды варваров, которых сразил в дальних краях. Кочевники давно собирались совершить налет на наши земли, и Арайо отправился им навстречу с горсткой храбрецов. Были среди них и женщины. Он, подобно самому богу, останавливал ладонью пущенные в него стрелы. История древняя, и многие ее не помнят, если уж честно. А вот моя семья сохранила эти предания. Мы знали о походе Арайо задолго до того, как торговцы начали распространять слухи о втором пришествии знаменитого рыцаря, и об истории вновь заговорили.

– Хм, останавливал стрелы в воздухе? – тонко улыбнулся я. – Ничего себе… Похоже, Арайо обладал впечатляющими способностями.

Моя партнерша кивнула:

– О да! И ты его напоминаешь моим подругам, пусть даже только одеянием.

Напоминаю? А жаль… Жаль, что легенда не сообщает о количестве пролетевших мимо стрел. Куда они в итоге попали?

Скрывая свои чувства, я откашлялся:

– Не пора ли нам поменять партнера?

Дама нахмурилась, однако спорить не стала.

Меня приглашали танцевать еще несколько раз, и я не отказывался, хотя продолжал крутить головой.

– Кого-то ищешь? – сказал совсем рядом голос, который я жаждал услышать.

Обернувшись, увидел Элойн в ослепительно сияющем белом наряде, словно сшитом из сказочного лунного света и чистейшего снега. Маска из зеркального стекла и жемчуга, туфельки, будто отлитые из прозрачного льда.

– Ищу, однако, похоже, поиски увенчались успехом.

– Похоже? – улыбнулась Элойн. – Ах, я-то думала, ты уверен на все сто.

– Так и есть.

Я протянул ей руку, и мы закружились в танце. Первые движения совершили молча и плавно, как лунный свет, растекающийся по спокойной поверхности озера. Наконец я произнес вслух то, что хотел сказать еще с нашей последней встречи:

– Прости, я перед тобой виноват.

Она не ответила, лишь окинула меня взглядом.

– Зря бросил в твой адрес резкие слова. Я был груб. Просто, знаешь… меня задевает, когда…

Элойн прижала пальчик к моим губам:

– Знаю. Извиняться не за что. – Она продолжила, понизив голос: – Вокруг меня… со мной происходит такое, о чем ты не имеешь ни малейшего представления.

– Тогда я тем более виноват.

Я притянул Элойн к себе, однако она меня мягко оттолкнула:

– Не надо. Давай просто потанцуем.

Так я и поступил. Хоть в чем-то угодить…

– Походящая ли сегодня ночь для той песни о луне? – Задрав голову, я взглянул в небо сквозь прозрачный купол.

Однако нежная рука, ухватив меня за подбородок, вернула мою голову в прежнее положение.

– Сегодня тебе и без луны есть на что посмотреть. – Упрека в ее голосе не было – лишь просьба.

– Да-да, конечно.

– Как насчет последнего представления? – невесело усмехнулась Элойн.

– Имеешь в виду нечто вроде дуэта?

Я вновь притянул ее к себе, и на этот раз возражений не последовало. Моя партнерша даже расплылась в улыбке:

– Было бы совсем неплохо. Только сперва надо создать здесь атмосферу томительного ожидании.

Она выпорхнула из объятий и закружилась в танце с другим мужчиной.

Мое сердце тревожно затрепетало, однако погрузиться в себя не вышло. Еще она дама схватила меня за руку, и я послушно сделал несколько уже заученных па, двигаясь подобно марионетке. Через пару минут мы расстались, и я едва не столкнулся с незаметно подошедшим мужчиной.

Темный наряд, будто тень, падающая на землю с ночного неба. Маска – обсыпанный черной угольной пылью обсидиан. Знакомый жесткий взгляд. Лорд Умбразио!

Я вежливо кивнул:

– Мой добрый лорд… Не ожидал, что ты захочешь пригласить меня на танец. – Свои слова я сопроводил легким поклоном, картинно взмахнув рукой.

– Ты забавный человек…

– Да, меня и так называли, лорд Умбразио.

Он раздвинул губы в отработанной и явно неискренней улыбке – холодной, расчетливой, соответствующей правилам приличия.

– Боюсь, ты начинаешь серьезно действовать мне на нервы.

– И это я слышал не раз. Желаешь потанцевать?

Я протянул ему руку. Он сделал жест, словно собираясь отбросить ее в сторону, и все же совладал с собой.

– Хотел попросить вернуть одну вещицу. – Застыв на месте, я вопросительно склонил голову к плечу. – Черную розу, которую прислал тебе на днях. Ты меня тогда разозлил, и, вероятно, я поступил опрометчиво. Если не возражаешь, я ее заберу.

Никакого вреда в его предложении я не увидел. С другой стороны, почему лорд вдруг передумал? Хотя… порой колесо фортуны благоприятствует воробьям. Сунув руку в карман, нащупал булавку и быстро положил ее в ладонь Умбразио.

Тот изобразил целый театральный этюд: рассмотрел драгоценность, ощупал со всех сторон и только после убрал.

– Весьма признателен. Еще увидимся. – Лорд резко кивнул и отошел.

Я возблагодарил всех богов, что наш разговор оказался столь короток. Не обращая внимания на мелькавших вокруг дам, нашел взглядом Элойн, продолжавшую менять кавалеров. Вскоре мы встретились вновь.

– Не закончила наслаждаться прекрасным вечером?

Она глянула на меня невозмутимо, и все же я ощутил, что погружаюсь в опасные воды.

– Я ведь вернулась – чего ж тебе еще нужно?

– Вернулась, вернулась. Скажи, что требуется певице для того, чтобы спеть сказителю песню? Немного света? Тонкий лучик, который выделит тебя из толпы? Или праздничный фейерверк?

Я готов был продолжить, однако Элойн меня прервала:

– Звучит заманчиво. Мы с тобой в центре внимания, пусть хотя бы только на сегодняшний вечер. М-м-м…

Раздумывать я не стал и тут же начал создавать плетение, рассчитанное на двух выступающих. На гранях восприятия отразился темный зал. Крохотные язычки огня в моем воображении мигнули, погрузив гостей во мрак, разбавленный лишь лунным светом и мерцанием звезд. Оставался главный вопрос: смогу ли?

За последнее время я уже пробовал воздействовать на окружающее меня пространство, вспомнив давний опыт. Ко мне вернулась способность прозревать тайный механизм плетений, которую я много лет назад утратил и с тех пор мог применять лишь в простеньких случаях – для нужд своего единоличного представления. Вот только сегодня мы будем выступать вдвоем…

Что ж, попытка не пытка. Нужна вера.

Я свернул ткань разума еще раз. Четыре грани, шесть. Двенадцать. Двадцать – самое большее, что мне когда-то удавалось, и я своим достижением гордился. Сегодня двадцати будет довольно.

Я отступил от Элойн на пару шагов.

– Так!

Язычки пламени со свечек поднялись в воздух и повисли в свободном пространстве между мной и Элойн.

– Рох!

Выбрав точку слияния огоньков, я потянул их к ней. Они соединились и образовали шарик огня, на который я тут же наложил второе плетение.

– Вент, Эрн!

Шар напитался воздухом и не погас.

Зал дружно вздохнул, танцующие замерли.

Вниманием публики я завладел, затем позволил огненной сфере потухнуть и оставил единственный источник света – луну. Убрал грани и приготовился к новому плетению. Вокруг нас с Элойн разлилось бледное сияние, однако на этом я останавливаться не стал. Сосредоточившись на воздухе и окружающем нас свободном пространстве, повелел освещению разгореться ярче, потянул лучики луны на себя.

– Вент, Эрн!

И у меня получилось. Свет луны сосредоточился на нас с Элойн.

– Так годится? – шепнул я и улыбнулся, наперед зная, что она ответит.

– Ну, куда же мне деваться, – улыбнулась в ответ певица и запела.

Голос ее был чист и ясен, словно лунный свет.

Темной ночью в вихре снежном

Волк преследовал луну,

Воем страстным оглашая

Поднебесья глубину.

О луна! Душа застыла

В одиночестве ночном…

Дай надежду! Иль не слышишь

Сердца преданного стон?

Жажду стать твоим любимым,

Подари мне суть свою…

Утоли мои мученья,

Песнь любви тебе пою.

Но луна глуха осталась

К вою волчьему в ночи,

Страсти жар неразделенной

Волчий разум помрачил.

Коль не станешь ты моею —

Обретешь во мне врага!

Убежать ты не сумеешь,

Будет месть моя сладка!

Жаждой мщенья ослепленный,

Взвыл косматый в тишину

И когтистой лапой страшной

Искалечил он луну.

Песнь прервалась. Элойн примолкла, глядя на толпу.

Я проследил за ее взглядом, пытаясь понять, что могло разрушить магические чары, которыми певица опутала зал. И заметил я лорда Умбразио, который стоял в отдалении, разговаривая с человеком, одетым в струящуюся белую хламиду. Судя по всему, сам понтифик. Впрочем, священнослужитель не слишком обращал внимание на своего собеседника, все смотрел в потолок, на небо.

Элойн шагнула вперед, прижалась ко мне и сдвинула мою маску.

– Что ты…

Она прильнула еще плотнее и погладила меня по щеке, а затем сделала то, что, видимо, и задумала.

Сорвала маску и уставилась прямо в лицо – я даже дернуться не успел. Прижала свои горячие губы к моим. Поцелуй был глубоким, теплым и сладким. Сказать, что я испытал блаженство, – значит умалить достоинства подобного поцелуя. Утверждать, мол, именно этого я и хотел, – слишком слабо. Какую же силу обретает сокровенное желание, когда оно настолько внезапно и с такой полнотой сбывается… Однако не стану утверждать, что мы стояли так целую вечность.

Сверху ударил раскат грома, и у меня клацнули зубы. Лунный свет померк, над куполом поплыли тучи. А потом разразилась буря.

Элойн отодвинулась. Я попытался взглянуть ей в глаза, но, увы, поздно: певица уже протискивалась сквозь толпу. Я остался один в полной темноте.

Я ждал.

Она не вернулась.

96

Гамбит черной розы

Вечер я покинул в дурном настроении, а вскоре в душе воцарилась пустота. Маскарад продолжался, однако я предпочел веселью теплую постель.

Утром меня разбудил сильный стук в дверь. Раз, другой, третий – удары сотрясали комнату, словно вчерашний гром. Я застонал, проклиная все на свете, и поднялся с кровати.

На пороге стоял Маркос с подушечкой в руке. На меня он упорно не смотрел.

Я взял записку. Снова приглашение, на сей раз – от принца Артуро. Перечитав письмо, я нахмурился:

– Похоже, мне следует вернуть ему брошь и булавку?

Мальчик кивнул.

– А могу ли я поинтересоваться, почему ты, гонец леди Селены и лорда Эмериса, доставляешь послание от принца?

– Лорд Умбразио сейчас изволит завтракать с принцем Артуро.

Вроде прямо и не ответил, однако, судя по тону Маркоса, иных объяснений не последует.

Я приколол к груди брошь, приличествующую подобному визиту, и прихватил врученную мне принцем булавку с синим камнем. Деловой визит – вот что она означала. Скоро увидим, что там за дело у принца.

Я поблагодарил мальчика, но тот мрачно отвернулся. Опять его кто-то обидел. Пришлось сделать мысленную заметку: разобраться в причинах угрюмости Маркоса после беседы с Артуро.

Выйдя из комнаты, я спросил у слуги, в какую сторону двигаться, и тот предложил меня проводить. Через некоторое время мы подошли к деревянным дверям с той же резьбой, что я видел у входа во дворец. Слуга ретировался, я постучал, и открыл мне сам лорд Умбразио.

К его лицу снова прилипла натянутая неискренняя улыбочка:

– А, наш сказитель. Вот так феерию ты устроил вчера вечером! Недурной фокус со свечами и лунным светом. – Его восторг также выглядел поддельным. – Настоящее чудо! Впрочем, я удивлен, что ты рискнул применить магию. В Этайнии на подобные трюки смотрят косо, считают их едва ли не дьявольщиной.

Не задержав взгляд на его лице, я посмотрел на принца:

– Меня и раньше величали дьяволом. Надеюсь, принц так не думает и вряд ли убоится небольшой толики волшебства, тем более что используется оно для невинного представления.

Принц Артуро лениво усмехнулся, не проявив особого интереса к перепалке между мной и лордом Умбразио, и поманил меня к себе:

– Чай по утрам пьешь, сказитель?

– Пью, – ответил я и, отстранив плечом лорда, подошел к столику.

Умбразио, к моему неудовольствию, занял соседний стул, и я подавил готовый вырваться стон.

Принц налил мне чашечку жидкости, напоминающей цветом воду, пропущенную через богатый чернозем, – темно-коричневую, почти черную. Чашечка была сделана из тончайшего материала типа кости, более походившего на хрупкое стекло.

– Фарфор?

– О да, – кивнул принц. – Подарок торговцев из далекой Лаксины. По правде говоря, мы с ними ведем не такую уж большую торговлю – все же разные концы Золотого Пути. Однако мне нравится, как выглядит это изделие, как ощущается в руке. Впрочем, я нахожу несколько странным использовать фарфор в качестве денег.

Я тонко улыбнулся:

– В нашем мире украшений из золота ничуть не меньше, чем золотых монет.

Принц бодро ткнул ложкой в мою сторону, признавая весомость аргумента:

– Сахар, мед, молоко?

– Мед и молоко, если можно.

Он добавил и того, и другого, после чего передал мне чашку. Мы одновременно сделали по глотку. На вкус напиток был столь же крепок, как и на вид, однако толика молока его смягчила. Я ощутил сдобренную медом нотку солода – словно в легком эле. Прекрасный чай!

– Итак, приступим к делу? – Принц поставил чашку, и я последовал его примеру. – Слышал, ты ищешь особенные истории?

Я хотел было спросить, откуда ему известны такие подробности, однако принц предупредил мой вопрос:

– Мы ведь общаемся с братьями, пусть у нас и не самые лучшие отношения. Разговариваем и с придворными, разумеется. Я ведь сам собираю истории, хотя один из моих братьев посещает библиотеку куда чаще меня.

Я отхлебнул еще чая, внимательно прислушиваясь к его речам.

– Знаешь, что меня больше всего завораживает?

Я почтительно промолчал, ожидая продолжения.

– Вероятно, интересы можно посчитать извращенными. Например, я разработал теорию, которая не слишком хорошо согласуется с церковным учением, поэтому стараюсь не рассказывать о ней каждому встречному.

Принц пробудил во мне любопытство, ничего не скажешь. С другой стороны, возможно, он всего лишь предпринял легкую попытку бунта против церковной власти, и ничего в том особенного нет.

– Можете поведать теорию, принц Артуро?

– Я прочел немало легенд, и определенное их количество собрал в виде книг. Во многих из них неуловимо прослеживается нечто общее, и этот вопрос интересует меня чрезвычайно. Схожий сюжет, повторяющиеся имена – хотя предания родились в разных частях света… Есть и отличия, но герои легенд до странности напоминают друг друга. Нередко их подвиги и рассказанные ими истории совпадают. Здесь брошен намек, там ложное утверждение. А выглядит все так, словно за ними скрыта одна и та же истина.

Мы снова подняли чашки. Смаковали чай в тишине, а я тем временем обдумывал теорию. Принц явно ждал ответа. Отставив чашку в сторону, он сплел пальцы:

– Считаешь меня немного сумасшедшим? Это ничего. Ты не первый, хотя и не говоришь о своих опасениях вслух.

– Вовсе нет, – покачал головой я. – Твоя теория занятна. Мне такие мысли нередко приходили в голову. Потому я и нахожусь в поиске одной определенной истории.

Принц с любопытством, словно ребенок, перегнулся через стол, будто чувствовал, что вот-вот ему откроется тайна. Наклонил над чашечкой чайник, однако внутри было пусто. Ни жаловаться, ни возмущаться он не стал и по-простому обратился к лорду Умбразио:

– Эмерис, не затруднит ли тебя попросить, чтобы принесли еще чаю?

– Конечно, – отозвался лорд, сам подхватив пустой чайник.

Открыв дверь, передал его слуге и вернулся к столу.

Артуро сделал знак продолжать.

– Я ищу историю о начале того мира, который мы знаем. Самую первую, самую древнюю. Ту, в которую уходят корнями легенды, что рассказывают сегодня. Меня интересует происхождение Нуэвеллос. У вас говорят – Девятеро. Ищу истину, кроющуюся за образами десяти теней и Антуана.

На самом деле я знал правду, что скрывалась за легендой об Антуане, однако далеко не всю. И представления не имел, с чего все началось.

– Полагаю, что история эта существует, хотя, возможно, она разрознена. Вот почему я здесь. Надеялся получить доступ к вашей библиотеке в обмен на хорошее представление.

Принц хлопнул ладонью по ляжке и рассмеялся:

– Ну наконец-то! Хоть кто-то зрит в корень! Хоть кто-то набрался мужества спросить о том, что его интересует… Однако Нуэвеллос? Не более чем детские сказки. Цель у них одна – пугать народ, другой нет. Рассказов о Девятерых слишком много для того, чтобы выловить из них хоть крупицу истины. А вот истории об Антуане и Арайо… В них точно что-то есть.

Еще бы… Это я знал и без него.

– Я распоряжусь, чтобы твое желание удовлетворили, если окажешь одну услугу.

Я тревожно заерзал на стуле. Что ему от меня потребовалось? Представители высшего общества Этайнии помыкали мною как хотели, и проклятая Игра уже сидела у меня в кишках.

– Прошу тебя поделиться со мной всем, что тебе удастся найти. Не стесняйся рассказать о любой теории, какой бы сумасшедшей она ни казалась. Договорились, сьета?

Я кивнул.

– Отлично!

Принц сменил тему и заговорил о легендарных героях. Какие-то из них мне были известны, о других я слышал первый раз. А он все сыпал именами.

К тому времени как кладезь его знаний истощился, принесли новый чайник, и Артуро, налив себе чашечку, предложил чаю лорду Умбразио. Тот отказался, я же свой еще не допил.

Между нами повисла неловкая тишина, которую нарушил лорд:

– Можно вспомнить и другие небезынтересные истории, принц Артуро.

Принц отпил чая и с любопытством посмотрел на вельможу.

– Например, есть семьи, имена которых чрезвычайно важны. Древние, славные имена, не менее старые, чем сплетающиеся вокруг них предания. Имена, события и сущности, населявшие наш мир в незапамятные времена. Возможно, написание и звучание этих имен несколько изменились, однако суть их не извращена. Впрочем, кто-то считает иначе – как посмотреть…

Лорд Умбразио уставился на принца, однако тот, похоже, его не слышал. И мне показалось, что слова вельможи были предназначены вовсе не для него.

Артуро сделал глоток и нахмурился, а лорд тихонько запел:

Глаза увидев золотые,

Заслышав бури первый гром,

Молись. То знаки роковые,

То Девять ждут у входа в дом.

Принц побледнел, затем вдруг стал иссиня-багровым. На глазах его появились слезы, только не прозрачные. Красные слезы…

Когда из глаз крови теченье,

Не медли и не стой столбом,

Седлай коня, беги от тени,

Встающей за твоим окном.

Артуро расстался с жизнью, не издав ни звука. Ни пены на губах, ни конвульсий. Умер тихо, словно древний старик на смертном одре.

Медленно повернувшись, я взглянул на лорда Умбразио. Тот указал на стол: на чайном блюдечке лежала булавка с черной розой. Та самая, которую я отдал ему вчера…

– На помощь!

Двери распахнулись, и я крутанулся на стуле.

– Он отравил принца Артуро!

Я вскинулся, готовясь оправдаться и одновременно произнести формулу плетения. Не успел: меня ударили по голове чем-то тяжелым, и мир перевернулся. Запомнились лишь разлетевшиеся по комнате осколки фарфора. Я пошатнулся и упал, уже не в силах хоть что-то предпринять.

– Смотрите, булавка с черной розой… – произнес лорд Умбразио.

– Видел, как он вчера вечером отдал ее лорду, – пробормотал один из набежавших в покои принца стражников.

Я попытался подняться, однако сделать этого мне не дали. Кто-то ударил меня древком копья по голове, потом еще раз, и наконец я бессильно распластался на полу.

– Арестуйте его и бросьте в темницу! Скажите понтифику, что погиб третий принц. Сообщите придворным: Игра приостановлена. Следует позаботиться о безопасности оставшихся инфантов.

97

Яд тишины

Я пришел в себя в гробовой тишине и гулкой пустоте.

Под ногами – темный камень, настолько тяжелый, что сквозь такой не проникнет ни звука. Темнота скрадывает любой шум, впитывает любой цвет. Тишина словно сковывает душу железными прутьями темницы, подавляя любой протест, лишая надежды. Подобное безмолвие царит в сердце уставшего от отчаяния человека, знающего, что его вскоре вздернут, окутывает узника, неспособного на действие, лишь на пустые разговоры, да и на те уж не хватает сил. Так молчат давно не евшие люди, не смеющие надеяться на еду, – ведь надежда лишь заставит их вспомнить о муках голодного желудка, вынужденного принять пищу.

Тихое, всеми забытое место глубоко под землей – любой произнесенный здесь звук нарушит его суть. Место, где умирают надежды и мечты.

Тишина впиталась в старый камень, сквозь который не пробьется ни звук, ни свет, ни ветер.

Такое узилище ждало меня в подземелье.

Бросили меня лицом в пол, и связанные за спиной руки не дали возможности смягчить падение. Я лежал на холодных неровных плитах, приникнув губами к скопившейся в мелкой впадине влаге. По стенам стекали капли воды, однако и они скользили бесшумно, не смея потревожить мертвое безмолвие.

Я с трудом поднялся на ноги и прислонился к железной решетке. В камере было еще десять узников, давно всеми позабытых, бесследно исчезнувших с лица земли. Они пялились на меня молча – видимо, разучились говорить и даже мыслить. Могли лишь смотреть.

Что ж, возможно, они и лишились дара человеческой речи, а мой голос был при мне. Я отвечу на их вопросы, которых у них, должно быть, накопилось немало.

Теперь тишина принадлежала мне. Я решу – длить ее или нарушить. Выбрал последнее, как сделал когда-то, давным-давно, и о чем потом пожалел.

– Задавайте вопросы. Спрашивайте о том, что хотите знать. Кто я? Что это за незнакомец в красном плаще с капюшоном? Что он сделал? Почему попал в узилище?

И они заговорили.

Безмолвие разбилось на тысячу осколков.

А я ответил:

– Меня зовут Ари, и я убил принца Этайнии.

Увы, погиб не тот инфант, который должен был умереть, и не от моей руки. Но узникам-то откуда знать? Да и какая им разница?

* * *

По ту сторону добра и зла найдешь ты край мечтаний – там, где конец мира. На его границе я тебя встречу. Захвати свои истории о жизни, о любви, о познании. Я хочу их послушать. Я жду. Найди меня в том краю…

Брам Странник

Благодарности

Благодарю своих редакторов – Кристофера Моргана и Брендана Даркина. Их восхищение настоящей книгой и задуманной серией, их неоценимая помощь позволили моей мечте состояться. Выражаю признательность агентам – Джошуа Билмсу и Стиви Финегану. Не хватает слов, чтобы перечислить их заслуги. Кристофер Юастелла, старый друг, всегда был рядом и поддерживал меня на протяжении долгого пути, несмотря ни на что. Спасибо Брендану Сандерсону, который внимательно выслушивал любые соображения о новом проекте, с которым мы обсуждали самые мелкие подробности.

Спасибо Джиму Херду. Джим в меня верил с того дня, когда мы познакомились, давал мне импульс идти вперед, сопровождал на протяжении всей книги. Он разглядел во мне потенциал, стал наставником по жизни и помогал преодолевать самые крутые ее повороты. Благодарю Криса Рида за дружбу и поддержку.

Признателен тем, кто читал эту книгу по мере ее создания – Кэти Норрис, Эрике Марлер и Бекки Трипп. Спасибо Нэнси Грин за предложение на время остановиться в ее загородном домике, когда я пытался в течение короткого летнего отдыха вместить в книгу крутившиеся в голове миллионы слов. Благодарю Стоуна Санчеса – он знает за что. Эл Джей Хахмейстер стала мне старшей сестрой, которой у меня никогда не было. Спасибо ей и Кейт Пикфорд, которая проведывала вашего покорного слугу, заботилась – одним словом, стала настоящей опорой. За то же самое благодарю Э. Линн – редкого, неоценимого друга; она всегда была рядом. Мы вместе прошли через самую тяжелую пору. Очень помогли в создании романа Лора Этцкорн и Рейчел Тэйлор, к которым я обращался с самыми разными вопросами. Спасибо им за великое терпение!

Не забуду и про моего сводного брата – Юдханию Виджератне. Благодарю его за долгие годы родственных отношений и дружбы, за плодотворные беседы в любое время суток, за то, что я всегда могу на него рассчитывать.

Информация об авторе

Р. Р. Вирди дважды становился номинантом премий конвента «ДрагонКон» и финалистом премии «Небьюла». Является автором серий книг в жанре «городского фэнтези» – «Grave Report» и «Books of Winter». Один из его рассказов стал частью произведений искусства, отправленных в 2022 году на Луну на посадочном модуле «Peregrine Lunar Lander». Увлечение классическими машинами заставило Р. Р. Вирди проработать долгие годы в области автомобильной промышленности. Со временем он осознал, что добьется куда больших успехов, если сменит род деятельности.

Р. Р. Вирди родился в Северной Вирджинии в семье эмигрантов из Индии и стал американцем в первом поколении, сохранив богатые знания исконно индийской культуры. Не последовав традициям многочисленных предков, он не выбрал ни одну из предопределенных историей семьи профессий: не выучился ни на юриста, ни на врача, ни на инженера. Р. Р. Вирди претворил в жизнь свою мечту и занялся художественной литературой. С тех пор прошло десять лет, а его родственники все еще переживают по поводу столь неожиданного решения.

Р. Р. Вирди ожидает, что лет через пятнадцать-двадцать его семья наконец смирится с необычным выбором.

Если карьера на литературном поприще не задастся, Р. Р. Вирди намерен обратиться к резервному плану и стать одним из парней в костюме акулы в знаменитом клипе Кэти Перри.

rrvirdi.com

Content

Р. Р. Вирди
Первая формула

1 Разговор в тишине

2 Неистовая смуглая женщина

3 Принц солнечного света

4 Песнь и ложь

5 Вопросы

6 Прерванный ужин

7 Дьявол в алых одеждах

8 Звуки для сцены

9 Обещание истории

10 Брам

11 Предвестники магии

12 Уроки и истины

13 Пауза. Вопросы

14 Свеча и пламя

15 Грани восприятия

16 Подслушанный разговор

17 Испытание воли

18 Так и Рох

19 Пауза. Удобная кровать и компания прекрасной дамы

20 Пожар

21 Пауза. Сочувствие и утешение

22 Черная бочка

23 Цена знания

24 Демоны

25 Сын самого себя

26 Цена доброты

27 Воробьиная семья

28 Щипачи и говоруны

29 Болезненный урок

30 Подарок собаки

31 Воробьиные хитрости

32 Бечевка, стекло, лайм

33 Обещания

34 Проливающий кровь

35 Новые возможности

36 Цена мимолетного счастья

37 Время перемен

38 Возвращение огня

39 Пустое гнездо

40 Праздный ум – кузница дьявола

41 Плата за сказание

42 Рыцарь ордена плетущих

43 Его зовут Маати

44 Ставка на высокий квартал

45 Своими глазами

46 Королевский гамбит

47 Ложь

48 Расставание

49 Пауза. Луна и уличный фонарь

50 Тайные смыслы

51 Мои резоны

52 Дороги и слухи

53 Путешествие на север

54 Столпы и ручей

55 Свеча, плащ, посох

56 Лукавый лунный свет

57 Прибытие

58 Торг

59 Отказ

60 Правила и слухи

61 Пересуды

62 Последствия

63 Подготовка

64 Неопалимый

65 Одолжения

66 Исследования и познание

67 То, что должен знать каждый

68 Воронье гнездо

69 Цена

70 Принципы

71 Бечевки

72 Свидание, скука, встреча с лудильщиком

73 Пауза. Тихая гавань

74 Игра

75 Человек в красном

76 Наши маски

77 Пауза. Приглашения

78 Пауза. Перевод

79 Знаки

80 Друзья

81 О чем следует помнить

82 Не остановимся ни перед чем

83 Древний бог

84 Сверху вниз

85 Под горой

86 Песни и спасшиеся из ада

87 Цвет огня

88 Нужен собеседник

89 Практика и подготовка

90 Воздушные змеи и деньги

91 Расплата

92 Его величество огонь

93 Первая формула

94 Кутеж

95 Пауза. Маскарад

96 Гамбит черной розы

97 Яд тишины

Благодарности

Информация об авторе