Стивен Эриксон

Полуночный прилив

Посвящается Кристоферу Порозны

Благодарности

Выражаю глубочайшую признательность старой команде: Рику, Крису и Марку – за предварительные комментарии к этой книге. Огромное спасибо Кортни, Кэму и Дэвиду Кеку за верную дружбу. Как всегда, искренне благодарю Клер и Боуэна, Саймона Тейлора и всех сотрудников издательства «Transworld Publishers», а также Стива Дональдсона, Росса и Пери, Питера и Никки Краутер, Патрика Уолша и Хауэрда Морхейма. И конечно же, отдельное спасибо персоналу «Tony’s Bar Italia»: это уже второй роман подряд, в процессе создания которого я вдохновлялся их замечательным кофе.

Действующие лица

Тисте эдур

Томад Сенгар – глава семейства Сенгар

Урута Сенгар – его жена

Фэр Сенгар – старший сын Томада и Уруты, главный оружейник тисте эдур

Трулль Сенгар – второй сын Томада и Уруты

Бинадас Сенгар – третий сын Томада и Уруты

Рулад Сенгар – четвертый, самый младший сын Томада и Уруты

Майена – невеста Фэра

Ханнан Мосаг – король-колдун, правитель Содружества шести племен тисте эдур

Терадас Бун – старший брат в семействе Бун

Мидик Бун – младший брат в семействе Бун

Бадар – нечистокровный воин

Реталь – воин

Канарт – воин

Шорам Ирард – нечистокровный воин

Хольб Харат – нечистокровный воин

Матра Брит – нечистокровный воин

Летерийские рабы у тисте эдур

Удинаас

Хулад

Виррик

Ведьмино Перышко – юная колдунья, гадательница на черепках

Летерийцы

Королевский дворец

Эзгара Дисканар – король Летерии

Джаналла – королева Летерии

Квиллас Дисканар – их сын, наследный принц

Уннутала Хебаз – прэда (главнокомандующая летерийской армией)

Брис Беддикт – финадд (капитан), королевский защитник; младший из братьев Беддикт

Морох Неват – финадд, телохранитель принца Квилласа Дисканара

Куру Кан – сэда (главный придворный маг)

Нисалла – первая наложница короля

Турудал Бризад – первый консорт (официальный любовник) королевы

Нифадас – первый евнух

Герун Эберикт – финадд королевской гвардии

Трибан Гноль – первый советник

Лэрдас – маг в свите принца

Северные земли королевства

Бурук Бледный – богатый торговец из Трейта

Серена Педак – аквитор (сопровождающая) Бурука в его поездках к тисте эдур

Халл Беддикт – бывший королевский страж-посланник на севере; старший из братьев Беддикт

Некала Бара – боевая колдунья

Арахатан – боевой маг

Энедикталь – боевой маг

Йена Товис (Сумеречная) – атри-прэда (военная правительница) Фента-на-Косе

Летерас (столица королевства)

Техол Беддикт – житель столицы; средний из братьев Беддикт

Хиджана – помощница в тайных делах Техола

Риссара – помощница в тайных делах Техола

Шанда – помощница в тайных делах Техола

Шалас – сторож на складе Бири

Бири – торговец

Хальдо – столичный делец и ростовщик

Багг – слуга Техола

Ублала Пунг – осужденный

Харлест – неупокоенный, страж в доме Геруна Эберикта и его родной брат

Ормли – лучший дворцовый крысолов

Хитрющая – главная дознавательница Гильдии крысоловов

Бубнила – одно из главных лиц в Гильдии крысоловов

Глистена – одно из главных лиц в Гильдии крысоловов

Рубинчик – одно из главных лиц в Гильдии крысоловов

Востроносый – одно из главных лиц в Гильдии крысоловов

Оникса – глава Гильдии крысоловов

Плошка – неупокоенная девочка

Шарука Элаль – неупокоенная воровка

Селюша – одевательница мертвых

Паддерант – ее помощник

Уруль – главный распорядитель в таверне «У Хальдо»

Инкерс – один из городских зевак

Гульбат – один из городских зевак

Турбль – горожанин

Унн – бедняк из племени нереков

Делиспа – содержательница публичного дома «Храм любви»

Прист – садовник

Ралл Силач – головорез

Зеленосвин – маг-неудачник

Прочие действующие лица

Вифалий – мекросский оружейник

Шелуха – нахт (самец)

Хныкалка – нахт (самец)

Кривляка – нахт (самка)

Пребывающий внутри

Сильхас Гиблый – тисте анди, одиночник-элейнт

Скабандарий Кровоглазый – тисте эдур, одиночник-элейнт

Готос – яггут

Руд Элаль (Найденыш) – мальчик

Железный Обруч – воин Багровой гвардии, командир взвода

Корло – взводный маг

Полунос – солдат из взвода Железного Обруча

Ульшун Праль – т’лан имасс

Пролог

Первые дни распада Куральда Эмурланна на отдельные фрагменты Время вторжения тисте эдур, эпоха Скабандария Кровоглазого Время древних богов

Из каких-то скомканных, пропахших дымом облаков дождем лилась кровь. Гигантскими тлеющими факелами падали на землю последние летающие крепости. Земля содрогалась, покрываясь рытвинами и бороздами. Камень ударялся о камень, выбрасывая вверх тысячи осколков кровавого цвета; они разлетались во все стороны и застревали между горами мертвых тел. От горизонта до горизонта, куда ни глянь, не было ничего, кроме трупов.

Громадные летающие города превращались в груды горячего пепла, посылая вверх последние клубы дыма; следом за ними появлялись облака, густо пропитанные кровью и месивом из трупов. Казалось, еще немного – и вспыхнет сам раскаленный воздух.

Победители перестраивали свои ряды, выбрав для этого центральную равнину. Она была почти целиком замощена плотно пригнанными плитами. Командирам удалось найти место, наименее пострадавшее от падения летающих крепостей. Но и здесь нескончаемые трупы врагов мешали двигаться живым. Правда, дело было не только в этом, но также и в невероятной, смертельной усталости. Изможденные воины едва держались на ногах. Тут сражались легионы двух армий, заключивших на время войны союз против общего врага, и число потерь в одной из них было заметно меньше, чем в другой.

Кровавый туман густо покрывал широкие, стального цвета крылья Скабандария. Он летел сквозь клубящиеся облака, непрерывно двигая мигательными перепонками, которые защищали его драконьи глаза, голубые и холодные. Скабандарий накренил тело, готовясь к спуску. Одновременно он наклонил голову, разглядывая своих победоносных детей. Внизу, над позициями тисте эдур, развевались серые знамена. Похоже, в живых осталось примерно восемнадцать тысяч его соплеменников. Вечером во всех шатрах первой стоянки будут оплакивать погибших. Еще утром армия тисте эдур насчитывала более двухсот тысяч бойцов. Что ж… вполне достаточно и тех, кто уцелел.

Тисте эдур пришлось сражаться с восточным флангом войска к’чейн че’маллей, предварив свое нападение несколькими волнами опустошительной магии. Враги ожидали удара спереди. Когда их атаковали с фланга, к’чейн че’малли с губительной для себя медлительностью начали перестраиваться. Тем временем легионы тисте эдур словно кинжал вонзились в самое сердце вражеской армии.

Опустившись ниже, Скабандарий заметил черные знамена тисте анди. От их воинов осталась всего лишь тысяча. А может, и того меньше. Тисте анди пришлось сражаться с так называемыми охотниками К’елль – отборными бойцами армий, принадлежащих трем Матерям к’чейн че’маллей. Четыреста тысяч тисте анди против шестидесяти тысяч охотников К’елль. Дополнительные отряды тисте анди и тисте эдур атаковали летающие крепости. Нападающие знали, что идут на верную смерть, но принесенная ими жертва, без преувеличения, сыграла в сегодняшней победе решающую роль, ибо сооружения эти преграждали путь на равнину для подкреплений тисте эдур. Сами по себе атаки на четыре небесные цитадели дали весьма скромный результат. Невзирая на свою малочисленность, «короткохвостые», засевшие внутри, сражались с сокрушительной яростью. Но кровью тисте анди было куплено время, позволившее Скабандарию и его союзнику тисте анди (такому же, как и он сам, одиночнику, обратившемуся в дракона) уничтожить летающие крепости, обрушив на них мощь трех магических Путей: Старвальда Демелейна, Куральда Эмурланна и Куральда Галейна.

Дракон опускался туда, где груда трупов к’чейн че’маллей обозначала последнюю позицию одной из их Матерей. Магическая сила Куральда Эмурланна полностью уничтожила защитников. Вокруг трупов и сейчас еще яростно клубились тени, будто сонм призраков. Скабандарий расправил крылья, пробил завесу горячего влажного воздуха и опустился на чешуйчатые трупы полуящеров, коими являлись к’чейн че’малли.

Еще через мгновение Скабандарий принял свой обычный облик тисте эдур. Кожа оттенка кованого железа; длинные, ничем не стянутые седые волосы; узкое лицо с орлиным носом и жесткими, близко посаженными глазами. Уголки губ его широкого рта были неизменно обращены вниз и не знали улыбки. Высокий гладкий лоб, особо выделяясь на коже цвета сумерек, пересекал косой белый шрам. Одеяние Скабандария составляли кожаные доспехи, а оружие – двуручный меч и несколько кинжалов, привешенных к поясу. На плечах чешуйчатая накидка из шкуры Матери к’чейн че’маллей. Шкуру содрали совсем недавно, и она еще блестела от жира.

Заметив своего командира, который весь с головы до ног был покрыт брызгами крови, офицеры тисте эдур стали с удвоенным усердием выстраивать уцелевшие войска.

Скабандарий поглядел на северо-запад, потом сощурился на клубящиеся облака. Вскоре из них вылетел громадный белый дракон. Он был крупнее Скабандария, когда тот принимал облик одиночника, и тоже весь заляпан кровью, бóльшая часть которой принадлежала ему самому, ибо Сильхас Гиблый вместе с соплеменниками сражался против охотников К’елль.

Командир тисте эдур наблюдал, как спускается его союзник. Вскоре и Сильхас тоже вернулся в облик тисте анди. Он был более чем на голову выше Скабандария, но необычайно худощав. Под ровной просвечивающей кожей тугими узлами канатов проступали мускулы. В густой белой гриве застряли когти поверженного к’чейн че’малля. Глаза Сильхаса лихорадочно сверкали, а все тело покрывали свежие раны, нанесенные мечом. От верхней части его доспехов почти ничего не осталось, и на безволосой груди отчетливо просматривались голубовато-зеленые жилы. Руки и ноги Сильхаса были липкими от крови. Двойные ножны у пояса пустовали: невзирая на магическую силу своих мечей, он сломал их оба. Безумная усталость после кровопролитной битвы – вот что было написано на его лице, а отнюдь не торжество победы.

Скабандарий наклонил голову:

– Приветствую тебя, Сильхас Гиблый, мой брат по духу и самый достойный союзник. Оглянись вокруг. Мы победили.

Белокожие среди тисте анди встречались крайне редко. Сильхас был одним из них. Его бледное лицо скривилось в немой усмешке.

– К сожалению, мои легионы не сумели вовремя подоспеть вам на подмогу, – продолжил Скабандарий. – У меня сердце разрывается при мысли о том, сколь огромны ваши потери. Но ты ведь не будешь отрицать, что мы добились цели и теперь удерживаем врата. Отныне путь в этот мир принадлежит нам… Мы покорим его, мы построим для наших народов достойные империи.

Сильхас огляделся вокруг. Его длинные окровавленные пальцы дрожали. Легионы тисте эдур плотным кольцом окружили своих союзников тисте анди.

– Весь воздух пропитался зловонием смерти, – сердито прорычал Сильхас Гиблый. – Я едва могу говорить.

– Ничего, времени у нас предостаточно. Еще успеем обсудить новые замыслы, – спокойно ответил на это Скабандарий.

– Мой народ почти целиком истреблен. Вы помогли нам, но ваша помощь слишком запоздала.

– На то были причины. Я безмерно скорблю о ваших утратах. Но ты ведь сам говорил: тисте анди есть и в других частях мира. Нужно лишь отыскать ту, первую волну, и ваша сила снова возрастет. Даже увеличится. Вместе наши народы сумеют противостоять любым врагам.

– Ох и горькая же у нас сегодня получилась победа, – хмурясь еще сильнее, произнес Сильхас.

– К’чейн че’малли почти целиком истреблены, в этом можно не сомневаться. Мы видели немало мертвых городов. У них остался лишь Морн, но он на другом континенте, очень далеко отсюда. Тамошние «короткохвостые» погрязли в междоусобицах. А ты, дружище, не хуже моего знаешь: разделенный враг обречен на скорое падение. Ну скажи, у кого еще достанет сил противостоять нам? У яггутов? Их осталось совсем мало, и они рассеяны по миру. Кто еще? Имассы? Разве их каменное оружие сравнится с нашим железным? – Скабандарий ненадолго умолк, а потом продолжил свою речь: – Форкрул ассейлам вообще не до нас. Их год от года становится все меньше. Нет, друг мой, после сегодняшней победы этот мир оказался у наших ног. Здесь тисте анди не будут страдать от нескончаемых войн, которые стали настоящей чумой Куральда Галейна. А мы избегнем раскола, угрожающего ныне Куральду Эмурланну.

– Не твои ли руки, Скабандарий, начали этот раскол? – презрительно усмехнулся Сильхас Гиблый.

Он продолжал глядеть на остатки войск тисте анди и потому не увидел, какую вспышку гнева вызвала эта его вскользь брошенная фраза. Правда, Скабандарий тут же совладал со своим лицом и примирительно сказал:

– Не будем ворошить ошибки прошлого, брат. Перед нами – новый мир.

– Взгляни-ка вон туда! Видишь яггута, что стоит на скале? – спросил Сильхас. – Он наблюдал за нашей битвой. Я не решился к нему приблизиться, ибо почувствовал: он начинает ритуал. На меня так и пахнуло Омтозом Феллаком.

– Сильхас Гиблый, да ты никак боишься этого яггута?

– Я страшусь неизвестности, Скабандарий… Кровоглазый. Прежде чем объявлять этот мир своим, мы должны как следует его узнать. Уяснить все его особенности.

– Ты назвал меня Кровоглазым? Почему?

– Здесь нет воды, чтобы ты увидел свое отражение. А назвал я тебя так, потому что кровь искажает твое… зрение.

– Ох и богатое у тебя воображение, Сильхас Гиблый.

Передернув плечами, Скабандарий двинулся к северному краю холма из трупов. Он ступал осторожно, чтобы гора мертвых тел случайно не обрушилась под ним.

– Яггут, говоришь?

Сильхас Гиблый стоял к нему спиной. Командир тисте анди не мог отвести глаз от своих несчастных соплеменников, навеки замерших на равнине.

– Омтоз Феллак, магический Путь Льда, – не поворачиваясь, сказал Сильхас. – Как по-твоему, Скабандарий Кровоглазый, что задумал этот яггут? Мне кажется…

Одиночник тисте эдур вернулся туда, где стоял Сильхас. Нагнувшись, он выхватил из-за левого голенища кинжал. Серое лезвие источало магическую силу. Еще один шаг – и кинжал вонзился Сильхасу Гиблому в спину.

Тисте анди шумно втянул в себя воздух, затем взревел… и в это время легионы тисте эдур словно по сигналу бросились уничтожать своих недавних союзников.

Магия оплела корчащуюся фигуру Сильхаса Гиблого. Белокожий тисте анди рухнул на груду трупов к’чейн че’маллей. Скабандарий Кровоглазый склонился над ним.

– Увы, такова участь братьев, – тихо произнес он. – Править может только один, но никак не двое. Ты ведь тоже это знал, Сильхас. Каким бы обширным ни был этот мир, рано или поздно между тисте эдур и тисте анди все равно бы вспыхнула война. Правда нашей крови подтвердит эти мои слова. Лишь один должен стоять у врат, и только тисте эдур пройдут через них. Мы выследим и уничтожим всех оставшихся тисте анди, которые проникли сюда. Кто из ваших воинов сумеет нам противостоять? Увы, тисте анди сломлены духом. Так что быть по сему: один народ и один правитель.

Скабандарий выпрямился. Над равниной неслись последние крики умирающих тисте анди.

– Я не могу окончательно добить тебя. Ты еще слишком силен. Но я отнесу тебя в подходящее место и оставлю в обществе корней, земли и камня. Погостишь в их лабиринте.

Скабандарий обратился в дракона. Могучая когтистая лапа сомкнулась над бездыханным Сильхасом. Расправляя крылья, Кровоглазый взмыл вверх.

Башня, к которой он держал путь, находилась примерно в ста лигах от равнины. Полуразрушенная стена, окаймлявшая двор, доказывала, что эту постройку возвели не яггуты. Она поднялась позади трех яггутских башен, возникнув словно бы сама по себе, подчиняясь закону, одинаково непостижимому и для богов, и для смертных. Вознеслась, ожидая тех, кто станет ее пленниками на целую вечность. Узников, обладающих колоссальной силой: таких, как Сильхас Гиблый, третий и последний из детей Матери-Тьмы.

Скабандарий Кровоглазый спешил избавиться от последнего достойного соперника среди тисте анди.

«Трое детей Матери-Тьмы. Вот их имена…

Андарист. Он давно уже отказался от власти, охваченный горем, подобным незаживающей ране. И откуда бедняге знать, что эту рану нанес ему я?..

Аномандер Рейк, порвавший со своей матерью и соплеменниками. Он исчез раньше, чем я успел с ним разделаться. Наверное, сгинул где-то, ибо с тех пор я ничего о нем не слышал.

А вот теперь еще и Сильхас Гиблый, который совсем скоро познает вечный плен Азатов».

Скабандарий Кровоглазый был доволен. Вскоре он и его народ завоюют этот мир. И угрожать им теперь могут лишь тисте анди первой волны.

«Но кто из лучших воинов тисте анди решится оспорить мою власть? Сколько ни перебираю в памяти имена, не вижу никого достойного».

Скабандарий не задумывался, куда мог подеваться один из сыновей Матери-Тьмы, тот самый, который бесследно исчез. Ему хватало других, более насущных забот. Что и говорить, Кровоглазый допустил серьезную оплошность. Однако отнюдь не это являлось самой главной его ошибкой…

На вершине каменного холма, оставленного давним ледником, одинокий яггут творил ритуал, связанный с магией Омтоза Феллака. Яггут этот был свидетелем чудовищной битвы. Основной удар по к’чейн че’маллям нанесли двое одиночников – два могущественных элейнта. Обе их армии лишь добивали этих полуящеров. Яггут не питал сочувствия к к’чейн че’маллям: эта раса все равно вымирала; причин тому было множество, но они абсолютно не занимали чародея. Столь же мало заботила его и участь вторгшихся в этот мир тисте анди и тисте эдур. Яггут уже давно утратил способность волноваться. Она исчезла вместе со страхом. С ними за компанию ушла и способность удивляться чему-либо.

Он почуял предательство, долетевшее до него вместе с магической волной. Пролилась кровь элейнта. Из двух драконов остался только один. Ничего удивительного; такое уже бывало прежде, и не раз.

Пока яггут проверял прочность магических нитей своего ритуала, за его спиной послышались шаги. Кто бы это мог быть? Какой-нибудь древний бог, явившийся поглядеть на тех, кто рвет покровы между мирами? Что ж, обычное дело. Вот только кого на сей раз принесло? К’рула? Драконуса? Сестру Холодных Ночей? Оссерка? Кильмандарос? Сешуля Лата? На этот раз любопытство все-таки пересилило привычное безразличие и заставило яггута обернуться.

А-а, вот кто пожаловал! Маэль, древний бог морей. Коренастый, широкоплечий. Его синяя кожа возле шеи и на голом животе имела бледно-золотистый оттенок. С плоской макушки свешивались прямые светлые волосы. Янтарные глаза Маэля исходили гневом.

– Отвечай, Готос, какой ритуал ты затеял в ответ на все это? – хриплым голосом потребовал бог.

Яггут нахмурился:

– Они тут устроили такую сумятицу. Я хочу все это хорошенько вычистить.

– И конечно же, при помощи льда, – язвительно фыркнул Маэль. – У яггутов, как известно, на все один ответ.

– А какой ответ дал бы ты, Маэль? Затопил бы этот мир?

Древний бог поглядел на юг. Рот его скривился.

– Мне нужно дождаться моей союзницы Кильмандарос. Она появится с другой стороны разрыва.

– Из одиночников у тисте остался лишь один, – сообщил богу Готос. – Похоже, он решил избавиться от союзника и поместить того во двор Башни Азатов. Там и так хватает поселенцев.

– Напрасно он поспешил. Или сей одиночник решил, что к’чейн че’малли – единственные его противники в этом мире?

– Возможно, – пожал плечами яггут.

Маэль помолчал, затем вздохнул и сказал:

– Только не переусердствуй со своим льдом, Готос. Не разрушь все подряд. Наоборот, сохрани. Это моя просьба.

– Сохранить? Но зачем?

– У меня есть на то свои причины.

– Приятно слышать. И какие же?

– Дерзкий и наглый яггут! – сердито сплюнул древний бог. – Ты всегда был таким!

– С какой стати мне меняться? Так что за причины?

– Хорошо, скажу. Знай же, яггут: в морях раскрывается время. На глубине обитают течения седой древности. Мелководье нашептывает пророчества о будущем. Между ними происходит непрерывный обмен. Таков мой мир. Таково мое знание. Окружи эти просторы своим поганым льдом, Готос. И тогда время здесь замерзнет. Сделай это, и я стану твоим должником… что однажды тебе пригодится.

Готос ненадолго задумался над словами древнего бога, а потом кивнул:

– Хорошо, Маэль. Я выполню твою просьбу. Отправляйся к Кильмандарос. Прихлопните этого дракона, элейнта тисте эдур, и рассейте его народ. Но поторопитесь.

– С какой стати спешить? – прищурился Маэль.

– Дело в том, что я чую дальнее пробуждение… впрочем, не такое уж и дальнее.

– Аномандер Рейк?

Готос кивнул.

– Понимаю, – протянул Маэль. – Оссерк торопится встать у него на пути.

– Опять? – Яггут усмехнулся, обнажая большие клыки.

Древний бог тоже улыбнулся ему в ответ.

И хотя они оба улыбались, веселого на равнине, усеянной трупами, было мало.

1159 год Сна ОгниГод Белых Прожилок в Черном ДеревеЗа три года до Седьмого завершения (по летерийскому летоисчислению)

Когда он пришел в себя, то увидел, что его наполовину засыпало белым песком, который был полон обломков – следов недавнего шторма. Во рту ощущался противный горько-соленый привкус, словно бы его щедро накормили морской солью. От первого же вдоха свело все кишки. Он застонал и перевернулся на другой бок.

Весь берег был усеян мертвыми телами. Во впадинах и отлогих ямах быстро таяли большие куски и целые глыбы льда. Между ними тысячами сновали какие-то мелкие рачки.

Хотя очнувшийся был высоким и крепким, хорошо сложенным мужчиной, однако сейчас ему едва хватило сил, чтобы кое-как подняться на четвереньки. Голова закружилась, и его вырвало желчью. Бедняга повалился на спину. Голова раскалывалась от бушевавшего внутри прибоя. Каждый удар туманил ему зрение. Прошло немало времени, прежде чем он сумел сесть и оглядеться по сторонам.

«Берег… там, где не должно быть никакого берега».

Минувшей ночью из морских глубин вдруг поднялись ледяные горы, и одна, самая крупная, пропорола днище большого плавучего мекросского города. Льдина располосовала его так, словно это был игрушечный плот из прутиков. История мекросов знала крушения, но чтобы полностью уничтожить двадцатитысячный город… Человек, который спасся, до сих пор не мог поверить в увиденное: это казалось порождением воспаленного мозга.

Но он знал: это не выдумки. Он все видел собственными глазами и каким-то чудом уцелел.

Лучи солнца были теплыми, но не жгучими. Небеса имели странный белесый цвет. И птицы, кружившие над волнами, больше напоминали летающих ящериц с бледными крыльями.

Кряхтя, мужчина поднялся на ноги. Головная боль медленно отступала, но теперь его начала бить дрожь, а жажда превратилась в неукротимого демона, так и норовящего вцепиться когтями в глотку.

Судя по изменившимся крикам летающих ящериц, они что-то заметили на берегу. Чудом уцелевший человек повернулся и увидел трех зверей, ковыляющих между кустиками пожухлой травы, которая окаймляла границу приливов. Ростом они были ему по пояс; чернокожие, начисто лишенные шерсти, с идеально круглой головой и острыми ушками. Ему сразу вспомнились бхок’аралы. Когда он был еще мальчишкой, тех диковинных зверюшек привезли матросы торгового корабля, вернувшиеся из Нэмила. Эта троица чем-то напоминала бхок’аралов, но была помускулистее и вдвое крупнее, чем те любимцы моряков. Животные направлялись прямо к нему.

Человек огляделся по сторонам, ища себе хоть какое-то средство обороны. Неподалеку валялся обломок древесного ствола.

«Сгодится вместо дубины».

Он поднял свое оружие и стал ждать приближения противников.

Звери остановились и уставились на него желтыми глазами. Потом средний взмахнул лапой. Жест был недвусмысленным, вполне человеческим и означал: «Подойди».

Уцелевший вновь обвел глазами берег. Ни один из его соплеменников не шевелился, и рачки беспрепятственно пировали на трупах. Он вскинул голову, дивясь странному небу, а потом побрел к неведомым зверям.

Они попятились, заманивая его на некое подобие луга. Таких трав он еще никогда не видел. Трубчатые стебли были треугольными и острыми словно бритва. Мужчина убедился в этом, увидев, что его ступни, да и не только ступни, а вообще ноги до самых лодыжек все в мелких порезах.

Дальше тянулась пустынная равнина, поросшая редкими кустиками такой же травы. Землю покрывала соляная корка. По равнине были раскиданы не менее странные острые камни. Вряд ли среди них нашлись бы хоть два одинаковых. Еще удивительнее, что природные стихии, казалось, совершенно не оставили на них следов.

Вдалеке сиротливо торчал какой-то невысокий шатер. Черные бхок’аралы повели человека туда.

Подойдя ближе, он увидел дымок, вьющийся из отверстия вверху шатра. Вход закрывал обтрепанный полог.

Сопровождающие остановились и снова указали лапами на шатер. Пожав плечами, мужчина вполз внутрь.

Когда глаза привыкли к сумраку, он увидел в дальнем углу какую-то сгорбленную фигуру. Разглядеть лицо мешал глубоко надвинутый капюшон. Рядом располагалась жаровня, от которой поднимался терпкий, удушливый дым. У входа стояла стеклянная бутыль с водой. На грубом подносе лежали сушеные фрукты и ломоть серого хлеба.

– В бутыли родниковая вода, – сказал на мекросском языке хозяин шатра. – Сядь, подкрепись и постарайся прийти в себя после всего, что выпало на твою долю.

Спасшийся торопливо пробормотал слова благодарности и припал к бутыли. Утолив жажду, он потянулся к хлебу.

– Спасибо тебе за гостеприимство, незнакомец. Но почему здесь так дымно? Я даже толком не вижу тебя. Из-за дыма все плывет у меня перед глазами.

Хозяин шатра засмеялся, что вызвало у него приступ кашля. Затем он едва заметно пожал плечами:

– Лучше плыть, чем тонуть. А что касается дыма… согласен, приятного в нем мало, но он облегчает мои боли. Я надолго тебя не задержу. Ты ведь оружейник Вифалий?

Гость удивленно вскинул голову:

– Да, я Вифалий из Третьего города мекросов… которого больше нет.

– Печально. И ты единственный, кто уцелел… благодаря моим стараниям, хотя мне пришлось приложить для этого немало сил.

– Что это за место?

– Назовем его… Нигдешность. Ты находишься в самом сердце Нигдешности. Это странствующий осколок мира, по которому можно бродить. Я придал ему облик, напоминающий мне родные края. Мои силы возвращаются, хотя боль в покалеченном теле так и не утихает. Но смотри-ка! Я сейчас произнес столько слов подряд и даже не закашлялся. Это что-нибудь да значит!

Хозяин шатра высунул из рваного рукава искалеченную костлявую руку и бросил на угли горсть семян. Семена дружно затрещали. Дым стал еще гуще.

– Ты кто? – спросил Вифалий.

– Павший бог… которому понадобилось твое ремесло. Я заранее приготовился к твоему появлению, Вифалий. Тебя ждут жилище, кузница и все потребное для работы. Ну и разумеется, одежда, пища, вода. А вдобавок – трое преданных слуг, с которыми ты уже познакомился.

– Бхок’аралы? – фыркнул оружейник. – Да что они…

– Нет, смертный, это не бхок’аралы. Хотя, возможно, они и произошли от бхок’аралов. Но эти звери зовутся нахтами. Я дал им имена: Шелуха, Кривляка и Хныкалка. Эту породу вывели яггуты. Смышленые твари. Научатся всему, что тебе надо.

Вифалий встал:

– Спасибо тебе за спасение, павший бог, но задерживаться у тебя я не собираюсь. Я намерен вернуться в свой мир.

– Ты меня не понял, Вифалий, – прошипел калека. – Либо ты сделаешь то, что я велю, либо будешь валяться у меня в ногах, умоляя о смерти. Ты теперь целиком в моей власти, оружейник. Ты мой раб, а я – твой хозяин. У мекросов есть невольники? Можешь не отвечать, я и так знаю, что есть. Мне хорошо известно, чем промышляют твои соплеменники. Набегами на прибрежные и островные поселения. Думаешь, тем несчастным хотелось идти к вам в рабство? Главное, ты представляешь, каково это – быть чьей-то собственностью. Но не унывай, Вифалий. Как только ты выполнишь то, что мне нужно, я отпущу тебя на все четыре стороны.

Оружейник вертел в руках тяжелую дубину, с которой пришел в шатер.

Павший бог прокашлялся, засмеялся и зашелся в новом приступе кашля. Когда все прошло, он поднял руку:

– Советую тебе, Вифалий, не глупить. Я ведь не просто так вытащил тебя из морской пучины. Неужели вместе с городом буря разбила в щепки и твою честь? Я прошу не так уж много. Не заставляй меня гневаться, ибо потом ты об этом горько пожалеешь.

– Зачем я тебе понадобился?

– Вот это уже другой разговор. А как ты думаешь, Вифалий, что мне от тебя нужно? Только то, что ты умеешь лучше всего. Изготовь мне меч.

– Всего лишь? – недоверчиво протянул оружейник.

Павший бог подался вперед:

– Но мне нужен особый меч…

Книга первая. Стылая кровь

И узрел я ледяное копье, недавно воткнувшееся в сердце земли. Душа его жаждала убивать. Всякий, кто возьмет это копье, познает смерть. И будет познавать ее снова и снова.

Видение Ханнана Мосага

Глава первая

Слушай! То шепчут моря,

Правду мечтая поведать

Крошащимся камням.

Ханталлит из Запруды Рудокопов

Год Запоздалого Мороза

Год, предшествующий Седьмому завершению

(по летерийскому летоисчислению)

Восхождение Пустой Обители

Вот как начиналась сия легенда: под шум приливов, когда великаны преклоняли колени и становились горами. Это было в ту давнюю пору, когда они падали, словно каменные ядра с небес, и не могли противостоять рассвету. Под шум приливов поведем мы разговор об одном из таких великанов, ибо история эта переплетается с его собственной, что явно вас позабавит. Ну так слушайте же…

С наступлением темноты великан закрывал глаза и не открывал их, пока не рассветало. Какой смысл вглядываться во мрак, когда все равно почти ничего не увидишь?

Все было ему в диковинку, в том числе и темнота. Он дошел до края земли и обнаружил, что дальше простирается море. Таинственная жидкость, наполнявшая море, удивила его до глубины души. В тот судьбоносный день изумление возымело над ним особую власть. Великан смотрел, как вздымаются волны, как несутся они к берегу и набрасываются на землю в бессильных попытках овладеть ею. Весь день он следил за игрой волн, будоражимых ветрами. Казалось, вода вот-вот захватит берег, но она неизменно отступала.

Когда пришла ночь, великан закрыл глаза и улегся спать, твердо решив, что завтра снова будет глядеть на море.

В темноте он закрыл глаза.

Ночной прилив добрался до великана. Волны захлестнули и потопили его, а он даже не проснулся. Вода прибивала к мертвому телу песок и камешки, пока сам великан не превратился в скалу – этакий щербатый хребет на морском берегу. И еще тысячи лет накатывали волны, размывая его и сглаживая очертания.

Но им так и не удалось сделать это до конца. И чтобы по-настоящему увидеть великана, нужно заглянуть в темноту. Или сощурить глаза, когда ярко светит солнце. Посмотреть вбок, сосредоточившись на чем угодно, кроме самого камня.

Из всех даров, которыми Отец-Тень наделил своих детей, этот дар – наивысший. Чтобы увидеть, нужно непременно отвести взгляд. Поверьте в это, и вы попадете в мир Отца-Тени, где прячутся все истины.

Отвести взгляд, чтобы увидеть.

Запомнили? Ну а теперь – попробуйте сами.

Мыши бросились врассыпную, торопясь затеряться в полосах синих сумеречных теней. Они неслись, обезумев от страха, но судьба одной из них уже была предрешена. Когтистая лапа сжала пушистый комочек, хрустнув нежными мышиными косточками.

Сова приземлилась неслышно и так же неслышно взмыла в воздух с добычей в когтях. Она не стала возвращаться на прежнее дерево у кромки поляны, а опустилась на ближайшее и тут же принялась пировать.

Человек, который вскоре пересек эту поляну, ничего не заметил. Мыши давно скрылись, а снег был достаточно плотным, и следов от их лапок не осталось. Сова затаилась в ветвях ели и пристально следила за медленно бегущим двуногим. Как только он исчез из ее поля зрения, птица возобновила пир.

Сумерки принадлежали охотникам, а эта хищница лишь начала свою обычную охоту.

Воина, бежавшего по схваченной морозом земле, звали Трулль Сенгар. В иное время он заметил бы и пирующую сову, и множество других подробностей, но сейчас его мысли находились слишком далеко от окрестного леса. Он даже не остановился, чтобы совершить традиционный ритуал и умилостивить Шельтату Всеведущую – Дочь Сумерек, самую любимую и почитаемую из трех дочерей Отца-Тени. Завтра, на закате, он обязательно воздаст ей вдвойне. Точно так же и днем, погруженный в свои собственные мысли, юноша бездумно проскальзывал мимо пятен солнечного света на тропе, не выказывая должного уважения другой дочери Отца-Тени – Сукуль Коварной, Дочери Обмана, которую еще называли Пятнистой.

Калешское лежбище просто поразило Трулля обилием тюленей. В этом году они явились на свои брачные игры раньше обычного. На время воин даже забыл про зеленый нефрит, куски которого разыскивал в прибрежном песке. Но радость юноши длилась лишь до тех пор, пока он не переместил взгляд в сторону моря и не увидел чужие корабли, явившиеся сюда добывать тюленей.

Корабли принадлежали летерийцам – белокожим людям с юга.

Весь путь до родной деревни молодого воина не оставлял гнев. Трулль представлял, как рассердятся соплеменники, узнав от него эту новость. Летерийцы дерзко вторглись в края тисте эдур и по-воровски били их тюленей, словно бы издеваясь, открыто насмехаясь над давним соглашением.

Конечно, глупцов хватало и среди летерийцев, и среди тисте эдур. Кто-то решил нажиться, думая, что это сойдет ему с рук. Трулль был уверен, что летерийские власти сознательно не пошли бы на столь дерзкий шаг. Зачем? До Великой встречи оставалось всего две луны, и кровопролитие противоречило интересам обеих сторон. Тисте эдур имели полное право атаковать вторгшиеся корабли и уничтожить их. Но это наверняка разозлило бы летерийских посланцев. Сородичи всегда остаются сородичами, даже если они и нарушили чужие законы. Так можно ли после такого рассчитывать на заключение нового договора?

Племя Трулля Сенгара только-только завершило одну тяжелую войну, так что мысли о новой сейчас были особенно тягостными.

Его сородичи-хироты стремились подчинить себе соседние племена тисте эдур. Ни в одном сражении Трулль не посрамил отца и братьев. Его широкий пояс насчитывал двадцать одну кровавую полосу, и каждая означала битву, в которой участвовал молодой человек. Семь полос, окаймленных белой краской, свидетельствовали о количестве поверженных лично им врагов. Только Фэр – старший сын Томада Сенгара – превосходил Трулля количеством трофеев. Но это и неудивительно: Фэр считался среди хиротов непревзойденным воином.

Разумеется, сражения против других племен тисте эдур не особо приветствовались и жестко ограничивались всевозможными правилами и запретами. Раненых хватало, но убитых можно было пересчитать по пальцам. И все равно подчинение соседних племен сильно изнурило хиротов. Однако в битвах против летерийцев тисте эдур не сдерживали никакие законы. Никакого правила «до первой крови». Враг заслуживал лишь одного – убийства. И не важно, был ли это воин с оружием в руках или безоружный. Смерть ожидала каждого. Такая бойня одинаково позорила воинов тисте эдур и их жертв.

Трулль не был кровожадным, и возможность нового сражения его вовсе не радовала. Но эти мысли он будет благоразумно держать при себе. А если понадобится, встанет бок о бок с братьями и его меч понесет возмездие незваным гостям. Иного выбора просто не существовало. Стоит оставить одно преступление безнаказанным, как завтра их уже будет целая дюжина.

Трулль выбрался на край леса и миновал дубильни с их канавами и особыми ямами, стенки которых были выложены камнями. Заметив его, летерийские рабы побросали работу и почтительно склонили голову, пока он не скрылся из виду. Вскоре юноша выбежал на знакомую поляну, на другом конце которой высилась крепостная стена из толстых кедровых бревен. Над нею поднимались струйки дыма от деревенских очагов. Трулль свернул на насыпь, ведущую к воротам. По обе стороны от нее тянулись плодородные черноземные поля. Зима лишь совсем недавно ослабила свою власть, и до начала сельскохозяйственных работ еще оставалось несколько недель. К середине лета на полях появятся всходы почти трех десятков различных растений и трав, дающих племени пищу, целебные снадобья, волокна для веревок и канатов, а также корм для скота. Были у хиротов и цветущие растения, которые специально высевали для привлечения пчел, дабы получать мед и очень нужный в хозяйстве воск. На полях трудились рабы и рабыни. Присматривали за ними женщины из родного племени Трулля. Мужчины, разбившись на небольшие отряды, уходили в лес – охотиться и заготавливать древесину, или садились в кнарри (так назывались у тисте эдур баркасы) и отправлялись за рыбой и морским зверем.

Так бывало в мирные годы. В последние двенадцать лет главным занятием сородичей Сенгара оставались сражения. Хироты, прежде не знавшие голода, впервые столкнулись с нехваткой провизии. Труллю очень хотелось, чтобы все тяготы и лишения войны остались в прошлом. Ханнан Мосаг – король-колдун хиротов – ныне правил всеми шестью племенами тисте эдур. Враждующие племена объединились в Содружество, хотя Трулль прекрасно понимал, насколько этот союз шаткий. В заложниках у Ханнана Мосага находились старшие сыновья всех племенных вождей. Их он сделал своими к’риснанами – когортой магов. Мир, установленный королем-колдуном, держался на острие меча, но все-таки это был мир.

Увидев вышедшего из ворот Бинадаса, Трулль остановился на развилке.

– Приветствую тебя, Бинадас, – сказал он младшему брату.

За спиною у того висело копье. На плече он нес мешок из шкур. Помимо копья Бинадас был вооружен простым длинным мечом в деревянных, отделанных кожей ножнах. Ростом он на полголовы превосходил Трулля. Его лицо, как и одежда из шкур, было хорошо знакомо с природными стихиями. Из троих братьев Трулля Бинадас был самым замкнутым и непредсказуемым, иной раз и не поймешь, что у него на уме. В деревню он наведывался лишь изредка, предпочитая дикие просторы лесов, что тянулись далеко на запад, или горы, находившиеся к югу от селения. Бинадас редко сражался бок о бок с остальными, но из походов неизменно возвращался с трофеями, ни у кого не оставлявшими сомнений в его храбрости.

– Ты чем-то встревожен, Трулль, – заметил Бинадас. – Более того, опечален.

– Летерийцы высадились на Калешском лежбище.

– Тогда не буду тебя задерживать.

Новость заставила нахмуриться и младшего брата.

– Ты надолго уходишь? – спросил у него Трулль.

В ответ Бинадас лишь пожал плечами и двинулся по тропе, уводившей на запад.

А Трулль Сенгар миновал ворота и оказался в родной деревне.

Сразу за стеной располагались четыре большие кузницы. Каждую из них окружала канава с крутыми стенками. Канавы соединялись с подземным каналом, прорытым из деревни на поля. Несколько лет подряд кузницы работали днем и ночью, изготавливая оружие, отчего в воздухе постоянно висел едкий, зловонный дым. Ветви и кора окрестных деревьев были густо покрыты коркой сажи. Сейчас же работа шла лишь в двух кузницах, да и там рабы трудились с прохладцей.

Дальше тянулись приземистые, похожие на пчелиные соты строения – главные деревенские амбары. Их деревянные стены для большей прочности были обложены кирпичом. Здесь держали запасы зерна, копченую рыбу и тюленье мясо, китовый жир и стебли растений, из которых вили веревки. Такие же хранилища были устроены и вне деревень, в глубине лесов, но сейчас большинство из них пустовало. Войны лишь забирали запасы, не оставляя времени для их пополнения.

За амбарами начинались каменные дома ткачей, гончаров, резчиков, оружейников и прочих ремесленников, а также младших писцов. Узнав Трулля, жители приветливо здоровались с ним. Он лишь кивал в ответ, чтобы соблюсти приличия, давая понять, что торопится и времени на разговоры у него сейчас нет.

Молодой воин продолжал быстро двигаться по деревенским улицам. Летерийские рабы называли поселения таких размеров городами, но ни один здравомыслящий тисте эдур не видел причин заимствовать чужие слова. Если с самого начала это было деревней, то пусть деревней и останется. И не важно, что сейчас здесь проживает двадцать тысяч тисте эдур и втрое больше летерийских рабов.

Над улицами возвышались два священных места – кумирни Отца-Тени и его любимой дочери Шельтаты. Они располагались на насыпях, окруженные особой породой черного дерева – так называемым живым деревом. Поверхность священных мест покрывали тяжелые каменные диски, испещренные рисунками и письменами. Над ними беспрестанно сиял Куральд Эмурланн, оживляя камни пляшущими тенями. Днем его свет слабел, а к сумеркам – времени ежедневных приношений – разгорался вовсю.

Трулль выбрался на дорогу, называемую аллеей Колдуна. Она вела к массивной крепости, служившей одновременно храмом и дворцом, в котором жил Ханнан Мосаг, король-колдун. По обе стороны дороги, настолько плотно к друг другу, что даже в самые солнечные дни она тонула в сумраке, стояли древние кедры с черной корой. Говорили, что им никак не меньше тысячи лет. Они возвышались над всей деревней, но ветви сохранялись лишь на самых верхушках.

Крепость и примыкающий к ней обширный квартал окружала дополнительная стена, не столь высокая, как внешняя. Она тоже состояла из черного дерева, и на каждом бревне были вырезаны многочисленные охранительные знаки. Главные ворота представляли собой проход, состоящий из изогнутых древесных стволов. Под их пологом было совсем темно. Проход выводил к мосту через канал, где на волнах покачивались к’ортанские баркасы – быстроходные лодки, пригодные и для морских сражений, и для набегов. По другую сторону моста располагалась просторная мощеная площадь, окаймленная казармами и хозяйственными постройками. Далее тянулись каменные и деревянные дома знати – тех, кто был связан кровными узами с Ханнаном Мосагом. Крыши с коньками из прочного черного дерева покрывала толстая дранка. Продолжение аллеи Колдуна аккуратно разделяло строения на две половины и оканчивалось возле другого моста. Он вел уже непосредственно в крепость.

На площади тренировались молодые воины. Трулль сразу же заметил своего старшего брата Фэра, рослого и широкоплечего мужчину, который стоял рядом и вместе с помощниками пристально наблюдал за упражнениями. Трулль невольно посочувствовал юнцам, вспомнив годы своего обучения. Как и сейчас, Фэр тогда зорко следил за всеми его движениями, не давая родному брату ни малейшей поблажки.

Внезапно Трулля окликнули. Он повернул голову в другую сторону. Там самый младший из его братьев – Рулад – упражнялся вместе со своим ровесником Мидиком Буном. Трулля удивило неожиданное усердие Рулада, однако вскоре стало ясно, чем оно вызвано. По площади вместе с четырьмя подругами шла Майена – невеста Фэра. Их сопровождало не менее дюжины рабов и рабынь. Скорее всего, компания направлялась на рынок. Правила хорошего тона (а их у знати тисте эдур существовало более чем достаточно) требовали от девушек хотя бы ненадолго остановиться и понаблюдать за состязаниями. При этом Майена была обязана выказывать одинаковое уважение всем братьям Фэра.

Хотя подобное зрелище было вполне привычным, Труллю почему-то сделалось не по себе. Желание Рулада покрасоваться перед девушкой, которая вскоре станет женой его брата, грозило вот-вот перехлестнуть рамки приличий. Трулль считал, что Фэр чересчур потакает Руладу.

«Все мы слишком его разбаловали».

Разумеется, на то были свои причины.

У Рулада горделиво раскраснелось лицо. Умением он явно превосходил своего друга детства.

– Эй, Трулль! – крикнул юнец, размахивая мечом. – Я сегодня уже один раз пролил кровь и жажду еще! Иди сюда! Давай счистим ржавчину с твоего меча!

– Как-нибудь в другой раз, братец! – крикнул в ответ Трулль. – Мне нужно срочно поговорить с отцом.

Рулад понимающе улыбнулся. Но в его ясных серых глазах все равно сияло ощущение собственного превосходства.

– Ну что ж, можно и подождать, – промолвил он.

Рулад взмахнул мечом, словно бы позволяя брату идти дальше, и повернулся к девушкам. Но увидел лишь их спины: Майена, ее спутницы и рабы продолжали путь. Рулад раскрыл было рот, намереваясь что-то крикнуть Майене, однако Трулль опередил его, заявив:

– Брат, я приглашаю тебя пойти вместе со мной. Я должен сообщить отцу крайне серьезные вести и хочу, чтобы и ты тоже присутствовал при нашем разговоре и сказал свое слово.

Такие приглашения обычно делались опытным воинам, показавшим себя в сражениях. Лицо Рулада зарделось от гордости.

– Сочту за честь, Трулль, – коротко ответил он, убирая в ножны меч.

И, оставив Мидика Буна разглядывать раненное в поединке запястье, Рулад вместе с Труллем поспешил к родному дому.

С внешней стороны стены их жилища были увешаны трофейными щитами, многие из которых насчитывали не одну сотню лет и уже успели выцвести. Под крышей покачивались на легком ветру китовые кости. Вход украшала причудливая арка из тотемов племен, с которыми враждовали хироты. Тут были меховые лоскуты, куски шкур, украшенных бусинами, морские раковины, когти и зубы животных.

Братья прошли в дом.

Внутри было прохладно. Воздух слегка пах кисловатым дымом. По стенам, в нишах между шпалерами и шкурами, горели масляные лампы. Посередине помещения, как того требовала традиция, располагался семейный очаг. Он был наполнен дровами и трутом, но теперь рабы готовили еду в отдельной кухне, чтобы уменьшить опасность пожара. Поскольку внутренних стен в доме не было, он разделялся на комнаты громоздкой мебелью из черного дерева. С веревок, прикрепленных к потолочным балкам, свешивались десятки мечей, копий и кинжалов. Некоторые из них были совсем древними и относились к эпохе исчезновения Отца-Тени, когда тисте эдур на какое-то время утратили секрет обработки железа и делали свое оружие из бронзы. Бронза еще годилась для щитов, но вот бронзовые мечи выглядели совсем хрупкими.

Позади очага росло живое черное дерево, из которого на высоте, чуть превышающей средний рост тисте эдур, торчала треть лезвия клинка. Это был настоящий эмурланнский меч. Нынешние кузнецы, сколько ни бились, не могли разгадать секрет сплава. Фамильное оружие Сенгаров – символ их принадлежности к знатному роду. Обычно такой меч прикрепляли к черному дереву, когда оно было совсем молоденьким; растение постепенно обволакивало его своей древесиной, и через несколько столетий клинок полностью исчезал внутри. Но ствол дерева в доме Сенгаров искривился и обнажил часть черного с серебристым отливом лезвия. Такое случалось, хотя и очень редко.

Проходя мимо, оба брата протянули руки и коснулись фамильного меча.

Их мать Урута вместе с рабынями трудилась над фамильной шпалерой, завершая последние сцены, изображавшие участие Сенгаров в войне за объединение племен. Она была настолько поглощена работой, что даже не заметила вошедших сыновей.

Томад Сенгар и трое его гостей из числа знати сидели за доской, сделанной из цельного рога какого-то древнего зверя. Игральные кости были вырезаны из моржового бивня и зеленого нефрита.

Трулль остановился возле играющих, опустив правую руку на рукоятку меча. Жест этот означал, что он принес важные известия, таящие опасность для племени. Рулад встал у него за спиной и быстро глотнул воздуха.

Не поднимая глаз, старейшины одновременно встали, а Томад отодвинул доску с незаконченной партией в сторону. Гости молча удалились. Глава семейства перемешал кости и снова опустился на корточки. Трулль присел напротив:

– Приветствую тебя, отец. К побережью Калешского лежбища подошел летерийский флот. Тюлени в этом году явились на брачные игры раньше обычного. Летерийцы убивают их. Я видел это собственными глазами и сразу же отправился сюда.

Томад кивнул. И спросил:

– Значит, ты без остановки бежал три дня и две ночи?

– Да, отец.

– А летерийцы все это время продолжали бить тюленей?

– Уверен, что так оно и есть. Отец, Менандора, Дочь Зари, наверняка встретила это утро, видя корабли летерийцев, целиком заваленные тюленьими тушами. Когда они отплывут, за каждым судном потянется красная река из тюленьей крови.

– А на место груженных добычей кораблей придут новые! – злобно прошипел Рулад.

Вмешательство младшего сына заставило Томада нахмуриться.

– Рулад, сообщи обо всем, что слышал, Ханнану Мосагу.

Особой срочности в этом не было, и повеление отца показывало, что он недоволен Руладом.

Тот вздрогнул, но тут же совладал с собой:

– Как скажешь, отец.

И с этими словами юноша повернулся и покинул дом.

Лицо Томада стало еще сумрачнее.

– Ты пригласил на важный разговор нечистокровного воина?

– Да, отец.

– Зачем?

Трулль предпочел промолчать. Ему не хотелось говорить отцу о том, что Рулад проявляет чрезмерное внимание к невесте Фэра.

Томад вздохнул и принялся разглядывать лежащие на коленях руки – сильные, покрытые шрамами.

– Что-то слишком мягкотелыми мы становимся, – прогремел он.

– Отец, но разве уважительно относиться к тем, с кем мы связаны соглашениями, – это проявление мягкотелости? – рискнул возразить Трулль.

– Конечно. Они ведь уже не впервые нарушают договор.

– Тогда почему король-колдун не отменил Великую встречу с летерийцами?

Темные глаза Томада вспыхнули и буквально вонзились в Трулля. Из всех четырех сыновей Сенгара только Фэр выдерживал отцовский взгляд и имел глаза того же цвета. Трулль невольно поежился.

– Я сморозил глупость и беру свои слова обратно, – произнес юноша, отворачиваясь и желая скрыть овладевшее им смятение.

«Летерийцы явно проверяют нас на прочность, – подумал он. – Их намерения нам неизвестны, но в любом случае это дерзкое нарушение договоренностей. Они ведь прекрасно знают, что мы не оставим сие без ответа. Их дерзость – обоюдоострый меч, который ударит по обоим народам».

– Нечистокровные воины обрадуются возможности показать себя, – сказал Трулль через некоторое время.

– Скоро мы доживем до того, что нечистокровные воины будут заседать в совете, – проворчал отец.

– Но разве это не награда, которую нам дарит мир?

Томад оставил вопрос сына без ответа.

– Ханнан Мосаг обязательно соберет совет. Тебе тоже нужно будет пойти туда и рассказать обо всем, что ты видел. Но это еще не все. Король-колдун просил меня, чтобы я разрешил вам четверым выполнить его особое поручение. Не думаю, что твои новости изменят его решение.

– Говоришь, нам четверым? – удивленно переспросил Трулль. – А я на подходе к деревне встретил Бинадаса.

– Он уже знает и вернется спустя одну луну.

– А Рулад тоже знает?

– Нет, хотя он и пойдет с вами. Нечистокровный воин – он и есть нечистокровный.

– Как скажешь, отец, – привычно ответил Трулль.

– А сейчас иди отдыхать. Перед советом тебе надо как следует выспаться.

Белая ворона вспорхнула с узловатого, покрытого соляным налетом корня и принялась рыться в куче отбросов. Сначала Труллю показалось, что это чайка, решившая чем-нибудь поживиться на речном берегу. Но громкое карканье развеяло его сомнения. Ворона зажала в бледном клюве раковину с мидией и лениво перелетела поближе к воде. День стремительно терял яркость красок, уступая место сумеркам.

Труллю так и не удалось заснуть. Он беспокойно ворочался с боку на бок и в конце концов все-таки встал. До совета, назначенного в полночь, оставалось еще достаточно времени. Какое-то смутное беспокойство выгнало молодого человека из дому, и он, с трудом переставляя гудящие, не успевшие отдохнуть ноги, побрел на север, к устью реки.

Сумерки всегда наступали внезапно. Лениво плескались волны, и на их границе белел силуэт необычной вороны. С каждой волной птица изгибала клюв и опускала свою добычу в воду. И так шесть раз подряд.

«Привередливая тварь», – подумал Трулль, глядя, как ворона отмыла раковину, уселась на ближайший камень и принялась ее расклевывать.

Белый – цвет зла. Это знает любой ребенок. Цвет мертвых костей и ранней зари, ненавистный цвет Менандоры. И паруса у летерийских кораблей тоже белые. Ничего удивительного. А сквозь прозрачные воды Калешского залива проглядывает дно, и оно стало белым от костей тысяч убитых тюленей.

Казалось бы, шести племенам тисте эдур сейчас самое время воспользоваться щедростью природы и начать усиленно восполнять запасы, истощенные недавней войной. Но летерийцы их опередили. Мысли Трулля вновь вернулись в тревожное русло:

«До чего же точно эти летерийские наглецы рассчитали время. Их замысел понятен: нанести удар по хрупкому Содружеству племен, чтобы на Великой встрече выторговать себе желаемые условия. Они хотят снова заставить нас смириться с неизбежностью. Те же самые слова мы слышали, когда на Длинной косе появились летерийские деревни. Нам тогда говорили, что Летерийское королевство расширяется и ему требуются новые земли. А нам, дескать, Длинная коса все равно не нужна. В противном случае мы бы не ушли из своих временных лагерей, а превратили бы их в постоянные поселения».

И теперь все больше и больше чужих кораблей начнут рыскать в богатых водах северного побережья: сие неизбежно, как выражались летерийцы, очень любившие это слово. Да уж, за всеми не углядишь.

Еще одно красивое слово из языка летерийцев – «равноправие». Только тисте эдур знали, чем оно оборачивается в действительности. Достаточно вспомнить о судьбе других племен, что жили на границах с Летерией. Все они когда-то поклялись в верности летерийскому королю Эзгаре Дисканару. И что с ними сталось теперь?

«Но мы – не такие, как те племена».

Белая ворона громко каркнула со своего каменного насеста. Швырнув на песок опустошенную раковину, птица взмыла вверх и растворилась в темноте. Вскоре оттуда донеслось ее прощальное карканье. Трулль начертил в воздухе знак, ограждающий злые силы.

По берегу кто-то шел. Обернувшись, юноша увидел старшего брата.

– Приветствую тебя, Трулль, – негромко произнес Фэр. – Твои вести сильно взбудоражили воинов.

– А что сказал король-колдун?

– Пока ничего.

Трулль продолжал следить за игрой темных волн, накатывающихся на берег.

– Нашим воинам не отвести глаз от этих кораблей, – промолвил он.

– Но Ханнан Мосаг умеет смотреть в сторону, – возразил Фэр.

– Он попросил у отца разрешения отправить нас с каким-то поручением. Ты что-нибудь знаешь об этом?

Фэр встал рядом. Трулль не столько увидел, сколько почувствовал, как старший брат пожал плечами.

– Видения с детских лет управляют жизнью нашего короля, – помолчав, произнес он. – Его память крови простирается очень далеко – вплоть до Темных времен. Отец-Тень сопровождает каждый его шаг.

Услышав о видениях, Трулль поежился. Он не сомневался в их силе, но вот только кому она служит? Темные времена были отнюдь не радостной эпохой. Пора раскола между тисте эдур, чудовищных войн неведомо с кем и безудержного чародейства. Наконец именно тогда исчез и сам Отец-Тень. И хотя племена не утратили магии Куральда Эмурланна, цельность магического Пути была нарушена, а его осколки попали под власть недостойных правителей и ложных богов. Трулль подозревал, что замыслы Ханнана Мосага простирались куда дальше простого объединения шести племен тисте эдур.

– Трулль, я ощущаю в тебе странную неохоту, – вдруг сказал Фэр. – Ты ловко скрываешь ее, но я вижу то, чего не видят другие. Сдается мне, ты предпочел бы вообще не сражаться.

– О сражениях мечтают лишь юнцы, которые их даже не нюхали, – ответил Трулль и тут же добавил: – По числу трофеев в нашем роду я уступаю лишь отцу и тебе.

– Брат, я не сомневаюсь в твоей храбрости. Но мужество – это далеко не самое главное, что нас связывает. Не забывай: мы – тисте эдур. Когда-то мы были повелителями Гончих Тени. Мы владели троном Куральда Эмурланна. Он и сейчас принадлежал бы нам, если бы не цепь предательств: вначале соплеменников Скабандария Кровоглазого, а потом и тисте анди, которые вместе с нами пришли в этот мир. Наш народ постоянно пребывает в осаде. Летерийцы – всего лишь один враг из множества. Король-колдун это понимает.

Зеркальные воды залива отражали свет ранних звезд.

– Можешь быть уверен, Фэр: когда понадобится, я без колебаний выступлю против любых наших врагов.

– Замечательные слова, брат. Этого вполне достаточно, чтобы Рулад наконец замолчал.

Услышав подобное заявление, Трулль напрягся:

– Он что, поднимает голос против меня? Этот нечистокровный… щенок?

– Ну, просто если Рулад вдруг видит слабость…

– То, что он видит, сильно отличается от того, что есть на самом деле, – сердито бросил Трулль.

– Так покажи ему истинную картину, – парировал Фэр тихо и невозмутимо.

Трулль молчал. До сих пор он сквозь пальцы смотрел на задиристость Рулада, прощая младшему брату его постоянные выпады. Нечистокровный воин – тот же мальчишка, который по глупости хорохорится. Первое же настоящее сражение быстро вправит ему мозги. Но не это было главной причиной снисходительности Трулля. Он пытался окружить защитной стеной девушку, которой вскоре предстояло выйти замуж за Фэра. Сейчас не время высказывать свои опасения. Велика опасность, что старший брат истолкует их по-своему, сочтя наветами на Рулада. И потом, Майена была невестой Фэра, вот пусть тот и заботится о защите ее чести.

Все было бы куда проще, если бы Майена сама давала повод к тому, чтобы их младший брат вел себя таким образом. Но она вовсе не искала внимания Рулада и никоим образом не поощряла его. Она вообще даже не глядела в его сторону. Майена была на высоте; держала себя безупречно пристойно, как и полагается девушке из знатного рода, и в особенности той, кому оказана честь стать женой главного оружейника племени хиротов. Трулль, в который уже раз, мысленно твердил себе, что все это его совершенно не касается.

– Я не собираюсь ничего доказывать Руладу! Много чести! – Трулль наконец выплеснул накопившуюся в душе ярость. – Покамест он ничем не доказал, что достоин моего уважения. Уж не маленький, пора бы ему самому научиться видеть вещи в истинном свете.

– У Рулада пока слишком мало жизненного опыта. Он еще не умеет различать оттенки. Отсутствие у тебя желания воевать видится ему слабостью.

– А почему это должно меня волновать?

– Да потому, что Рулад сейчас похож на слепого старика, оказавшегося у брода через ручей. Без провожатого он поскользнется на первом же камне.

– Интересные у тебя сравнения, Фэр. Сначала ты говоришь, что Рулад не умеет различать оттенки, а потом и вовсе сравниваешь его со слепцом. Да с какой стати мне опасаться мальчишеской брехни? Любой здравомыслящий воин только посмеется над его рассуждениями.

– Пойми, брат: Рулад – не единственный, кто заблуждается подобным образом.

– Да ты никак хочешь, Фэр, чтобы между сыновьями Томада Сенгара началась вражда?

– Рулад не враг – ни тебе, ни кому-либо из наших соплеменников. Он просто еще очень молод и жаждет поскорее стать чистокровным воином. Ты ведь сам проходил этот путь. Вспомни-ка себя в его возрасте. Сейчас не время наносить раны, чреватые шрамами. А презрение оставляет в душе нечистокровного воина самые глубокие раны.

Трулль поморщился:

– Я чувствую правду в твоих словах, Фэр. Впредь постараюсь заботливее нянчиться с Руладом.

Брат как будто и не заметил его колкости. И невозмутимо произнес:

– Совет соберется в крепости. Ты войдешь в Королевский зал рядом со мной?

– Почту за честь, Фэр, – встрепенулся Трулль.

Братья повернулись и зашагали к деревне. Ни один из них не заметил силуэта бледнокрылой птицы, парящей над ленивыми водами залива.

Тринадцать лет назад Удинаас был молодым моряком. Тогда шел третий год его работы по контракту, заключенному с торговцем Интаросом из Трейта – самого северного города в Летерийском королевстве. Китобойное судно «Напористый», на котором плавал Удинаас, возвращалось из плавания к Бенедскому заливу. Шли с богатой добычей, торопясь еще затемно достичь ничейных вод, начинавшихся к западу от Калешского залива. И надо же было такому случиться! Словно призраки, из тьмы вдруг вылетели пять к’ортанских баркасов, в которых сидели воины из племени хиротов. Началась погоня.

Если бы не алчность капитана, их корабль наверняка ушел бы от преследователей. Но этот сквалыга не захотел расставаться с уловом.

Удинаас хорошо запомнил, какие лица были у капитана и офицеров «Напористого», когда тех привязывали к одной из китовых туш, чтобы бросить на съедение акулам и дхэнраби. Матросов хироты забрали с собой. Кроме того, нападавшие взяли все железные предметы, какие только имелись на корабле, а также все, что годилось в качестве трофеев. После этого «Напористого» отдали на растерзание духам Тени, которые быстро изничтожили мертвое дерево летерийского судна. Хироты прихватили также и две китовые туши.

Даже сейчас, вспоминая о судьбе капитана и офицеров, Удинаас не испытывал ни малейшего сочувствия. С какой стати их жалеть? Он уже родился должником, повторяя путь отца и дела. Задолженность и рабство, по сути, означали одно и то же. Жизнь в неволе у хиротов не была слишком уж тяжелой. Послушание вознаграждалось: хозяева защищали рабов от врагов, обеспечивали кровом над головой. Пока не началась война за объединение племен, их всегда кормили досыта.

Удинааса, который достался семье Сенгар, приставили к хозяйству. Среди его многочисленных обязанностей была и починка сетей для четырех рыболовных кнарри, которыми владело это знатное семейство. Поскольку Удинаас раньше был моряком, ему не разрешалось отправляться на промысел. Он латал сети и прицеплял к ним грузила, расположившись на берегу речного устья. К морю ему запрещалось даже подходить. Однако Удинаас не испытывал желания сбежать из плена. В деревне было более чем достаточно рабов, и абсолютно все – летерийцы. Так что он имел возможность общаться с соплеменниками, хотя зачастую это лишь нагоняло на него тоску. Естественно, жизнь в Летерии имела свои привлекательные стороны, но Удинаас твердо знал: случись чудо и вернись он на родину, на него сразу же вновь повесят семейный долг. Кое-кто из рабов тяжело вздыхал, вспоминая о былых временах. Однако сам Удинаас при виде подобных страданий лишь усмехался: да, дома, что и говорить, имелось множество соблазнов, однако они всегда были ему не по карману.

В сумерках на другой берег речного устья пришли двое старших сыновей Томада Сенгара. Они о чем-то оживленно беседовали. Слов Удинаас разобрать не мог, но без труда догадывался о содержании разговора. Летерийские корабли снова вторглись в воды тисте эдур. Весть об этом разнеслась еще раньше, чем молодой Рулад успел добраться до крепости. Как и следовало ожидать, король-колдун созвал совет. Значит, вскоре снова разразится яростное сражение, густо приправленное магией. Удинаас втайне желал, чтобы воины тисте эдур разбили его соплеменников и отняли у тех добычу. Война и так истощила запасы. Если у тисте эдур начнется голод, первыми от него пострадают рабы.

Удинаас хорошо понимал сородичей. Для летерийцев все измерялось золотом. Можно сказать, весь их мир крутился вокруг него. Власть, положение в обществе, уважение окружающих и чувство собственного достоинства – все это можно было купить за деньги. Их королевство, словно паутина, опутывали сети долгов, больших и малых. Долги определяли отношения между людьми, бросая тень на любой замысел, решение и поступок. Дерзкое нарушение договора, самовольная охота на тюленей – это наверняка лишь первый шаг. Летерийцы применяли подобную стратегию ко всем соседям. И до сих пор она не давала сбоев. Неудивительно, что соотечественники Удинааса считали тисте эдур очередным племенем, которое вскоре тоже будет завоевано и покорено.

«И вот здесь, летерийские умники, вы крупно ошибаетесь», – мысленно хмыкнул он.

Чего ждать дальше? Похоже, Великая встреча все же состоится. И скорее всего, король-колдун и его советники, какими бы рассудительными и дальновидными они ни были, позволят летерийцам втянуть их в новое соглашение. Больше всего Удинааса тревожили возможные последствия.

Мимо, неся на плечах тяжелые мешки с водорослями, прошли трое рабов из дома Бунов.

– Эй, Удинаас! – окликнул его один из них. – Сегодня Ведьмино Перышко будет гадать на черепках. Начнет аккурат в то время, когда соберется совет.

Удинаас принялся развешивать сеть на сушильных распорках.

– Спасибо за известие, Хулад, – поблагодарил он. – Я обязательно приду.

Рабы удалились. Удинаас вновь остался один. Взглянув в северном направлении, он увидел Фэра и Трулля, поднимавшихся по склону к сторожевым воротам внешней стены.

Полностью развесив сеть, Удинаас собрал свои орудия в корзинку, приладил крышку и выпрямил спину.

Сзади послышалось хлопанье крыльев. Он повернулся на звук, удивляясь, какая же это птаха отваживается летать после захода солнца. Однако ничего понять не успел: бледный силуэт мелькнул и исчез. Удинаас заморгал, напрягая зрение и пытаясь увидеть птицу снова. Тут явно что-то не так. Ох, похоже, дело нечисто. Он переместился влево, туда, где тянулась песчаная полоса. Присев на корточки, закрыл глаза, мизинцем левой руки быстро начертил призывающий знак, а двумя пальцами правой коснулся век и прошептал молитву:

– Костяшки брошены. Спаситель, воззрись же на меня из тьмы ночной. Скиталец! Обрати на всех нас взор!

Потом Удинаас опустил правую руку, взглянув на изображенный им знак:

– Сгинь, Ворона!

Ответом были вздохи ветра и шелест волн. А затем издали донеслось карканье.

Весь дрожа, он вскочил на ноги и, схватив корзинку, помчался к воротам.

Королевский зал представлял собой просторное круглое помещение. Потолочные балки из черного дерева придавали ему вид шатра, верхняя часть которого терялась в дыму. По краям зала стояли нечистокровные воины из знатных семей, образуя внешний круг тех, кому дозволялось присутствовать на совете. Далее шли ряды скамеек со спинками, на которых устроились замужние женщины и вдовы. Незамужние и невесты, скрестив ноги, восседали на шкурах. В шаге от них начиналась яма глубиной не более двух локтей. Там на утрамбованном земляном полу сидели воины. В самом центре зала располагался помост шириною в пятнадцать шагов, на котором в окружении пятерых принцев-заложников стоял Ханнан Мосаг, король-колдун.

Пока Трулль и Фэр спускались в яму, чтобы занять свои места среди чистокровных воинов, Трулль украдкой взглянул на правителя. Внешне – ничего примечательного. Среднего роста, обычного телосложения. Самое заурядное лицо, только разве что чуть бледнее, чем у большинства тисте эдур. Вдобавок король был косоглазым, отчего его физиономия всегда казалась удивленной. Ханнан Мосаг не отличался телесной силой. Настоящая его сила таилась в голосе, низком и глубоком. Для того чтобы заставить себя слушать, этому человеку вовсе не требовалось повышать голос или тем более кричать.

Король стоял молча. Казалось, Ханнан Мосаг обрел власть по чистой случайности, а теперь и сам удивляется: как же это он вдруг попал на помост в самой середине громадного зала? Одеждой Мосаг совершенно не отличался от остальных воинов. На его поясе не висели трофеи. Да и к чему они, когда вокруг сидят живые трофеи – пятеро старших сыновей пяти покоренных им вождей?

Но стоило приглядеться к королю-колдуну попристальнее, как всякие сомнения тут же исчезали. Глаза замечали странную тень, отбрасываемую Ханнаном Мосагом. Тень эта принадлежала не столько ему, сколько духу-телохранителю. Внешне тот напоминал рослого воина в доспехах и шлеме, в руках которого застыли два смертоносных меча. Защитник сей всегда бодрствовал. Скользнув по нему взглядом, Трулль поспешно отвел глаза.

Телохранитель короля был порождением собственной тени Ханнана Мосага. Такое удавалось лишь немногим чародеям и требовало изрядного умения обращаться с магической силой Куральда Эмурланна. Молчаливый, недремлющий страж был весь пропитан ею.

Трулль перевел взгляд на королевских к’риснанов. Они не просто представляли здесь своих отцов. Принцы также являлись учениками Ханнана Мосага, которых он обучал премудростям чародейства. Король-колдун взамен прежних имен дал заложникам новые, тайные, связанные с ним особыми магическими заклинаниями. Наступит день, и к’риснаны вернутся в родные племена, чтобы стать там вождями. Но и тогда их верность королю останется безраздельной.

Трулль сидел напротив заложника, происходившего из мерудов. Самое многочисленное из шести племен тисте эдур, оно держалось до последнего. Их насчитывалось сто тысяч, причем сорок тысяч из них были чистокровными воинами или же теми, кому в самом скором времени предстояло сделаться таковыми. Меруды всегда утверждали, что они должны стоять во главе всех тисте эдур. У них больше воинов, больше кораблей, а у их вождя столько трофеев, сколько еще никогда и ни у кого не было. Следовательно, власть должна принадлежать мерудам.

Возможно, так и случилось бы, если бы не исключительное умение Ханнана Мосага черпать магическую силу из доступных ему осколков Куральда Эмурланна. Ханрад Халаг – вождь мерудов – был искусным воином, но по чародейским способностям значительно уступал королю-колдуну.

Только Мосаг и Халаг знали все подробности окончательной капитуляции мерудов. Воины непокорного племени стойко держались против сил хиротов и подчиненных ими племен: арапаев, соллантов, ден-ратов и бенедов. Ритуальные законы ведения межклановых войн трещали по швам. На смену им приходила невиданная прежде жестокость, порожденная отчаянием. Казалось, еще немного – и древние каноны будут окончательно опрокинуты.

В одну из ночей Ханнану Мосагу удалось незамеченным проникнуть в родную деревню вождя мерудов и явиться к нему в дом. С первыми лучами пробудившейся Менандоры Ханрад Халаг и его племя сдались.

Трулль не знал, как относиться к упорным слухам о том, что с тех пор Халаг не отбрасывает тени, ибо сам никогда не видел вождя мерудов. Сейчас он смотрел на старшего сына Халага. Голова к’риснана была обрита наголо – знак того, что он порвал со своим родом. Лицо испещряли широкие и глубокие шрамы. Глаза заложника, внешне спокойные, тем не менее внимательно смотрели по сторонам, словно бы он опасался, что сюда могут подослать убийц.

Масляные лампы под потолком принялись мигать. Разговоры стихли, а глаза собравшихся устремились на Ханнана Мосага.

Королю-колдуну не понадобилось повышать голос; каждое его слово и так было отчетливо слышно в самых дальних уголках круглого зала.

– Минувшим днем Рулад, нечистокровный воин и сын Томада Сенгара, передал мне слова своего брата Трулля Сенгара. Тот побывал на берегу Калешского залива, где собирал зеленый нефрит. Неожиданно для себя Трулль стал очевидцем тревожного события, заставившего его в течение трех дней и двух ночей подряд безостановочно бежать сюда.

Ханнан Мосаг перевел взгляд на Трулля:

– Трулль Сенгар, поднимись ко мне, встань рядом и поведай о том, чему ты был свидетелем.

Сидевшие воины подвинулись в сторону, освобождая проход. Трулль запрыгнул на помост, отчаянно борясь с усталостью: ноги так и норовили подогнуться. Выпрямившись, молодой человек прошел между двумя сидящими к’риснанами и встал справа от короля-колдуна. Прежде чем начать говорить, он оглядел собравшихся. Лица воинов были мрачными от гнева и желания отомстить. Чувствовалось, многие готовы хоть сейчас выступить в поход.

– Я обращаю свои слова ко всем, кто собрался на совет. В этом году тюлени раньше обычного пришли на свое брачное лежбище. Там, где заканчивается мелководье, я видел скопище акул, предвкушавших добычу. Но не эти хищницы насторожили меня. На якорях стояло девятнадцать летерийских кораблей.

– Девятнадцать! – эхом пронеслось по залу.

Слова говорящего на совете полагалось слушать в полном молчании, но Трулль вполне понимал настроение собравшихся. Немного помолчав, он продолжил:

– Низкая посадка кораблей подсказала мне, что их трюмы битком набиты тюленьими тушами. Вода вокруг была красной от крови и внутренностей животных. Возле судов я увидел множество лодок. Оттуда на палубы беспрестанно поднимали десятки, нет, даже сотни новых туш. Еще двадцать лодок стояло на мелководье, пока семьдесят летерийцев на берегу безжалостно били зверей.

– Они заметили тебя? – поинтересовался кто-то из воинов.

Похоже, сегодня Ханнан Мосаг терпимо относился к нарушению правил, ибо даже не одернул спросившего.

– Заметили и на время прекратили бойню. Летерийцы что-то кричали мне, но ветер относил слова в море. Зато я видел их лица. Эти нечестивцы смеялись.

Воины начали в гневе вскакивать со своих мест. Тогда Ханнан Мосаг слегка махнул рукой, и зал успокоился.

– Трулль Сенгар еще не закончил свой рассказ, – напомнил король-колдун.

– Сегодня утром я вернулся в нашу деревню и теперь стою перед вами. Воины, вы знаете, что мое излюбленное оружие – копье. Можете ли вы припомнить, чтобы когда-нибудь видели меня без моего верного друга с железным наконечником? Но домой я явился безоружным. Мое копье осталось в груди летерийца, засмеявшегося первым.

Ответом на эти слова был одобрительный гул голосов.

Ханнан Мосаг дотронулся до плеча Трулля, и тот отступил назад. Король-колдун оглядел собравшихся. Вновь установилась тишина.

– Трулль Сенгар поступил так, как поступил бы любой воин тисте эдур. Его поступок воодушевил меня и наполнил гордостью. Сейчас Трулль Сенгар стоит перед вами. Представляю, как неловко опытному воину оказаться без оружия.

И с этими словами он опустил руку на плечо рассказчика. Рука не была тяжелой, однако Трулль весь одеревенел.

– Получив это известие, я, как и надлежит королю, погрузился в тщательные раздумья, – продолжил Ханнан Мосаг. – Я понял, что должен отодвинуть свою гордость в сторону и смотреть шире и дальше. Необходимо уяснить смысл случившегося. Копье, поразившее насмешника. Убитый летериец. Безоружный тисте эдур. Глядя на лица своих досточтимых воинов, я вижу тысячу выпущенных копий, тысячу мертвых летерийцев и тысячу безоружных тисте эдур.

Никто не осмелился возразить ему, произнести вслух ответ, который напрашивался сам собой: «Копий у нас хватит на всех».

– Я вижу в ваших глазах жажду отмщения. Летерийских грабителей надобно уничтожить. Убить, невзирая на близящуюся Великую встречу, ибо те, кто послал эти корабли, предвидели нашу реакцию. Это обычные игры летерийцев, в которые те испокон веку играют с нами. Должны ли мы поступить так, как они от нас ожидают? Разумеется, должны. Ответ на их преступление может быть только один. Наши действия окажутся вполне предсказуемыми и послужат неведомым для нас замыслам, которые непременно откроются на Великой встрече.

Теперь хмурые лица присутствующих сделались озадаченными. До сих пор все было ясно и понятно. Воинам казалось, что дальше разговор пойдет о подробностях грядущего сражения с летерийцами. Но вместо этого Ханнан Мосаг повел их по незнакомому пути.

– Грабители обязательно погибнут, – продолжил король-колдун, – но не вы прольете их кровь. Мы дадим надлежащий ответ, но ответим при этом так, как наши враги и представить себе не могут. Времена битв с летерийцами еще наступят. Позже. Воины, я обещаю вам кровь врагов, однако на сей раз дерзкие захватчики будут лишены чести умереть от ваших рук. Их судьбой займется Куральд Эмурланн.

Трулль Сенгар невольно вздрогнул.

Зал затих.

– Мои к’риснаны совершат полное раскрытие магического Пути, – громогласно объявил Ханнан Мосаг. – Никакое оружие, никакие доспехи не спасут летерийцев. Их чародеи будут ослеплены и сломлены. Ни о каком ответном ударе с их стороны не может быть и речи. Захватчиков ожидает ужасная, мучительная смерть. Они будут трястись от страха и громко плакать, точно испуганные дети. И все это запечатлеется на лицах врагов и послужит к устрашению тех, кто найдет их трупы.

У Трулля бешено заколотилось сердце. Во рту у него пересохло. Ничего себе заявление! На какие колдовские силы натолкнулся Ханнан Мосаг? В последний раз полное раскрытие Куральда Эмурланна совершал сам Скабандарий Кровоглазый, легендарный Отец-Тень. Но тогда Куральд Эмурланн еще оставался целым и невредимым. Между прочим, целостность магического Пути не восстановлена до сих пор. Трулль подозревал, что это вряд ли вообще можно сделать. Тем не менее одни осколки были крупнее и обладали большей чародейской силой, нежели другие. Так неужели король-колдун нашел новый фрагмент?

Перед Ведьминым Перышком лежала целая россыпь гадательных черепков – блеклых, щербатых, исцарапанных керамических плиток. Когда Удинаас вбежал в пыльный сарай, чтобы сообщить о страшном знамении и отговорить молодую рабыню от гадания, было уже поздно. Слишком поздно. Ведьмино Перышко начала читать то, что говорили ей черепки, принадлежащие к разным Обителям.

Посмотреть на гадание пришло около сотни рабов. Меньше, чем обычно. Остальные не явились по вполне понятной причине: их хозяева готовились к походу на летерийских захватчиков и рабы только успевали поворачиваться. Заслышав шаги, собравшиеся дружно повернули голову к вошедшему. Но сам Удинаас смотрел только на Ведьмино Перышко.

Ее душа уже путешествовала по Тропе Обителей. Голова девушки была опущена вниз, и подбородок упирался в острые ключицы. Густые золотистые волосы закрывали лицо. Худенькое, почти детское тело постоянно вздрагивало. Ведьмино Перышко появилась на свет в этой деревне восемнадцать лет тому назад. Летерийские рабыни редко рожали зимой, и еще реже дети их выживали. Но Ведьмино Перышко выжила, а ее магические способности обнаружились, когда малышке не было и четырех лет. Уже тогда ее сны наполнили видения и голоса предков. Последняя летерийская рабыня, умевшая гадать, умерла за несколько лет до ее рождения. Кто-то догадался разрыть ее могилу, достать оттуда гадательные черепки и отдать их ребенку. Однако научить девочку искусству гадания было некому. К немалому удивлению рабов, Ведьминому Перышку и не требовались смертные наставники. Ее учили духи предков.

Будучи служанкой Майены, девушка эта после замужества хозяйки должна была неизбежно переселиться в дом Сенгаров. Это очень радовало Удинааса, поскольку он давно уже любил Ведьмино Перышко.

Правда, увы, любовь его не находила взаимности. Девушку выдадут замуж за летерийского раба более знатного происхождения, чьи предки на родине обладают властью и занимают видное положение. Как ни странно, но подобные различия сохранялись и здесь, в деревне тисте эдур. В глазах летерийцев Удинаас по-прежнему оставался несостоятельным должником и не мог даже мечтать о женитьбе на Ведьмином Перышке.

Хулад, друг Удинааса, слегка коснулся его руки. Удинаас понял его жест и опустился рядом с другими зрителями.

– Что тебя тревожит, приятель? – шепотом спросил Хулад.

– Она уже разложила черепки…

– Да, и теперь мы ждем, когда она закончит странствовать.

– Я видел белую ворону. – (Хулад аж отпрянул в сторону, услышав подобное.) – Там, на берегу. Я воззвал к Скитальцу, но все было напрасно. Ворона лишь посмеялась над моими молитвами.

Его слова услышали, и в толпе зрителей начались перешептывания.

Неожиданно Ведьмино Перышко застонала. Собравшиеся разом смолкли. Теперь все смотрели только на прорицательницу, медленно поднимавшую голову.

Глаза девушки оставались пустыми, цвета льда в горном ручье. Зрачки и радужная оболочка исчезли, словно их никогда и не было. Из глаз Ведьминого Перышка проглядывала Бездна.

Ужас сковал обычно миловидные черты лица молоденькой летерийки. Ужас, какой всегда испытывает смертная душа, оказываясь на пороге небытия. Это место непередаваемого одиночества, ответом на которое может быть лишь такое же невероятное отчаяние. Но именно здесь родилась мысль о силе, впервые мелькнув над Бездной, еще не имевшей Творцов. Только разум способен проникнуть в глубины прошлого, и только порожденные им мысли способны обитать там. Сейчас гадалка находилась в эпохе, предшествующей созданию миров. Отсюда начиналось ее движение вперед, ко времени появления Обителей.

Как и любой летериец, Удинаас знал названия символов, изображенных на черепках, равно как и последовательность их возникновения. Вначале появились три черепка из числа Опорных, которых называли Создателями мира. Сперва Огонь – молчаливый поток света, дарованного звездами. Затем Дольмен – унылый, не имеющий корней и потому вечно странствующий сквозь пустоту. Вслед за этими двумя силами возник Скиталец, несущий свои собственные, никому неведомые законы. Он втянул Огонь и Дольмен в яростные войны. Начались бесконечные разрушения, грозящие уничтожить обе силы. Но иногда, очень редко, они уставали сражаться, и наступала полоса мира. Тогда Огонь согревал, не обжигая, а Дольмен прекращал свои странствия и обретал корни.

Затем Скиталец начал создавать сами Обители: Обитель Льда, Обитель Драконов, Обитель Азатов, Обитель Зверей. Вместе с ними появились и остальные Опорные черепки: Секира, Костяшки, Клинок, Стая, Искатель Обличий и Белая Ворона.

Постепенно созданный мир обретал все новые и новые очертания, мерцающий свет светил все ярче. Наконец возникла самая последняя Обитель. Правильнее сказать, она была создана прежде других, но до сих пор оставалась невидимой. Пустая Обитель – средоточие верований летерийцев. Она находилась в самой середине мира. Ее Пустой Трон никогда не знал правителя. По ее просторам вечно бродил Странствующий Рыцарь, которого напрасно ждала Возлюбленная, предаваясь мечтам в своей одинокой постели. Здесь жили Свидетель, все видящий и запоминающий, и Ходок, которому никогда не обойти границ Обители. А вместе с ними также Спаситель, напрасно протягивающий руку помощи, и Предатель, чьи ласковые объятия разрушали все, к чему он прикасался.

– Пойдемте же со мной к Обителям, – тихо произнесла Ведьмино Перышко.

Зрители дружно вздохнули, не в силах противиться ее зову.

– Мы стоим на Дольмене. Кругом – каменные обломки: от глыб до каменной пыли. На поверхности Дольмена копошится жизнь, но такая маленькая, что мне ее не разглядеть. Эта жизнь без конца враждует и воюет. Клинок… Костяшки… А теперь мы – в Обители Зверей. Я вижу Костяной Насест, липкий от крови и покрытый призрачными воспоминаниями о тех, кто пытался его захватить. Вижу Старика: он по-прежнему безликий и слепой. Рядом Старуха, уверяющая, что все проносящиеся мимо стада принадлежат только ей… А вот и Ясновидец, чьи пророчества падают в равнодушные уши. Теперь я узрела Шамана. Он ищет истину среди мертвых. Вот Охотник, что привык жить настоящим мгновением, не задумываясь о последствиях многочисленных убийств, которые совершает. Вот Следопыт: он занят поиском знаков неведомого, но все его пути ведут к несчастьям. Обитель Зверей занимает обширную долину, хотя в действительности она лишь царапинка на жесткой шкуре Дольмена…

Ведьмино Перышко умолкла. Зрители боялись дышать, ожидая, когда она заговорит снова.

– Костяной Насест пуст. Вокруг – сплошное истребление, и непонятно, кто, с кем и за что воюет. Из яростного вихря поднимаются новые враги, могущественные враги, и бойня продолжается… Эти силы требуют ответа. Возвращается Скиталец, он бросает семя в напоенную кровью землю. Из семени прорастает Обитель Азатов… Вечное пристанище для тиранов. Надо же, как просто их туда заманить. Так восстанавливается равновесие. Но какое же оно хрупкое! Войн стало значительно меньше, и все равно они не утихают. Постепенно становятся видны их жестокие причины…

Голос Ведьминого Перышка был подобен магическому потоку. Он завораживал, обволакивал, раскрывал в умах слушателей неведомые пути. Она оправилась от ужаса Начала Времен, и теперь ее слова звучали куда спокойнее.

– Но нить времени сама по себе является тюрьмой. Мы движемся вперед, сами не замечая, как обрастаем кандалами. И тогда вновь приходит Скиталец и появляется Обитель Льда со своими служителями, воюющими против времени. Ходок, Охотница, Кроитель, Носитель, Дитя и Семя. А на Троне Льда восседает Смерть, закутанная в свои ледяные одежды. Она умеет разбивать кандалы земной жизни. Это дар, но холодный и жестокий…

И снова надо вернуть нарушенное равновесие, для чего появляется Обитель Драконов. Хаос обретает плоть, драконью плоть. Обителью этой правит Королева, вынужденная принимать смерть от каждого рожденного ею потомка. Рядом – ее Консорт, любящий только себя самого. Их Вассал – служитель и страж, обреченный на вечные поражения. А вот и Рыцарь. Берегитесь же его меча, выкованного из хаоса!.. Что есть там еще? Врата – дыхание драконов. Вивал – ящер, порождение драконов. А также Госпожа и два ее брата – Кровопийца и Творец Пути. Все они – павшие драконы…

Теперь осталась лишь одна Обитель, самая последняя…

– Пустая Обитель, – вместе со всеми прошептал Удинаас.

Ведьмино Перышко вскинула голову и наморщила лоб.

– Над Пустым Троном кто-то кружит. Мне никак не разглядеть, но я чувствую эти кружения… Что это? Словно отрубленная рука. Она медленно падает вниз, пританцовывая в воздухе… Нет, это…

Девушка замолкла на полуслове и вся как-то странно сжалась. На ее плечах вдруг обозначились раны, и оттуда хлынула кровь. Дальше случилось то, чего никто не ожидал: Ведьмино Перышко оторвалась от пола и стала подниматься в воздух.

Зрители с криками вскакивали на ноги, пытаясь схватить гадательницу. Но было уже поздно: невидимые когти сжимали ее все крепче, а невидимые крылья молотили пыльный воздух сарая. Крылатое чудовище неспешно взлетало к самому потолку, не обращая внимания на крики жертвы.

Под потолком сарая имелся шаткий настил, куда вела приставная лестница. Расталкивая испуганных зрителей, Удинаас бросился к ней и полез наверх. Неструганое дерево занозами впивалось в его пальцы и ладони. Он не видел и не слышал ничего, кроме отчаянных криков Ведьминого Перышка, которая билась в невидимых когтях.

Только сейчас до Удинааса дошло: гадательницу удерживают отнюдь не вороньи лапы!

Выбравшись на помост, он побежал по скрипучим доскам. Оказавшись напротив плененной девушки, взмахнул руками и прыгнул в воздух, пролетев над головой ошеломленных рабов. Удинаас метил туда, где клубилась пыль, и со всей силой ударился о чье-то тело, крепкое и чешуйчатое. Оно было противно-липким, словно бы покрытым слизью, но очень мускулистым. Удинаас обхватил крылатого врага, бившего его своими перепончатыми крыльями. Послышалось громкое шипение, затем в левое плечо летерийца вонзились десятки острых иголок. Они впивались все глубже, словно бы норовили откусить ему руку.

Так вот кто это пожаловал! Вивал, отродье драконов!

Держась правой рукой за осклизлое тело, Удинаас принялся нашаривать левой рыбацкий крюк, висевший у него на поясе. А ящер все рвал и рвал ему плечо, откуда хлестала кровь.

Наконец Удинаас нащупал потрескавшуюся деревянную рукоятку и вытащил свое оружие. Внутренняя кромка крюка была остро заточена и предназначалась для обрезания узлов на сетях. Летериец стиснул зубы и, пока рука еще действовала, ударил крюком по задней лапе ящера. Крюк с глухим стуком пропорол кожу и вонзился в сухожилия. Вивал издал резкий, какой-то скрипучий крик и… выпустил Ведьмино Перышко. Девушка упала, и десятки рук тотчас же подхватили ее.

Теперь ящер рвал грудь Удинаасу. Превозмогая боль, тот нанес новый удар по лапе противника. Вивал дернулся, ненадолго разжал челюсти, но сейчас же сомкнул их опять на шее дерзкого раба.

Пальцы Удинааса выпустили крюк. Из носа и рта хлынули струи крови. Зрение помутилось. Он слышал, как вивал завопил снова, на этот раз от ужаса и боли. Удинааса обдало жарким дыханием. Челюсти монстра разжались.

Несколько мгновений Удинаас чувствовал, что падает. А потом все ощущения и звуки исчезли.

Полуночное собрание закончилось. Тисте эдур покидали зал.

– Погоди, – едва слышно произнес Ханнан Мосаг, касаясь плеча Трулля. – И твои братья пусть тоже останутся.

Трулль смотрел на расходящихся воинов. Лица всех были угрюмы и сумрачны. Многие, не скрывая своей досады и смятения, оглядывались на короля-колдуна и его к’риснанов. Подошел Фэр, за ним – Рулад. Лицо старшего брата хранило бесстрастное выражение. Младшему же не стоялось на месте. Он то и дело вертел головой, а пальцы его теребили рукоятку меча.

Вскоре последний воин покинул зал.

– Посмотри на меня, – обратился к Труллю Ханнан Мосаг. – Хочу, чтобы ты понял. Я не осуждаю твой поступок, ибо на твоем месте и сам бы тоже метнул копье в того летерийского шутника. Знаю: никакому воину не понравится, когда ему напоминают, что он вернулся безоружным. Прими мои извинения, Трулль Сенгар.

– Не стоит извиняться, государь, – ответил Трулль. – Наоборот, я доволен, что вы воспользовались моим поступком как точкой опоры и сумели переменить общее настроение совета.

Король-колдун вскинул голову.

– Как точкой опоры, – повторил он и натянуто улыбнулся. – Хорошо, тогда мы больше не будем говорить об этом, Трулль Сенгар.

Ханнан Мосад перевел взгляд на Рулада и уже более сурово сказал:

– Рулад Сенгар, нечистокровный воин, ты находишься здесь потому, что твой отец – Томад Сенгар, а мне необходима помощь всех его сыновей. От тебя требуется слушать и не раскрывать рта.

Внезапно побледневший Рулад кивнул.

Ханнан Мосаг прошел мимо застывших к’риснанов и повел сыновей Томада к спуску с помоста.

– Насколько я понимаю, Бинадас опять отправился странствовать. Он как лодка, не знающая якоря. Но таков его выбор. Когда брат вернется, вы передадите ему все, что я сегодня вам скажу.

Они пришли в жилые покои правителя. У короля-колдуна не было ни жены, ни рабынь. Ханнан Мосаг жил просто, довольствуясь обществом своего молчаливого телохранителя. Братьев поразили скромность обстановки и суровый порядок, который царил в комнатах.

– Три луны назад, – начал Мосаг, поворачиваясь к ним, – моя душа странствовала во сне. Я оказался на равнине, густо покрытой снегом и льдом. Место это находилось к северо-востоку от земель арапаев, за Голодным озером. В той снежной пустыне никто не живет, только ветры проносятся над нею. Однако там вдруг появилось нечто странное… не знаю, как это лучше назвать… Ледяная игла? Нет, скорее ледяное копье. Оно возвышалось над снегами, ослепительно сверкая на солнце. Но что-то темное таилось в его сердце.

По рассеянному взгляду правителя Трулль понял, что мысленно Ханнан Мосаг снова перенесся в те далекие холодные края.

– Это копье – великий дар. Дар для тисте эдур. Для их короля-колдуна.

Он снова замолчал. Молчали и братья Сенгар.

Неожиданно Ханнан Мосаг протянул руку и сжал пальцами плечо Фэра, глядя ему прямо в глаза:

– Четверым сыновьям Томада Сенгара предстоит отправиться в то далекое место и забрать сей дар. С собой возьмете еще двоих. Видение показало мне следы от шести пар ног.

– Братья Бун: Терадас и Мидик, – не тратя лишних слов, предложил Фэр.

– Одобряю твой выбор, Фэр Сенгар, – кивнул король. – Тебя я назначаю главным. Ты будешь выразителем моей воли, и никто не вправе тебя ослушаться. Но запомни: ни ты сам, ни кто-либо другой ни в коем случае не должны прикасаться к дару. Вы извлечете его из ледяного панциря, завернете, если получится, в шкуру и принесете сюда.

Фэр кивнул:

– Мы сделаем все в точности, государь.

– Рад слышать.

Ханнан Мосаг оглядел братьев.

– Многие уверены… может, и вы тоже так думаете… что объединение тисте эдур было моей главной целью. Знайте же, сыновья Томада: это всего лишь начало.

Тут в королевских покоях появился кто-то еще. Ханнан Мосаг и братья Сенгар повернулись и увидели, что на пороге стоит к’риснан.

Король-колдун кивнул.

– Досталось сегодня рабам, – пробормотал он. – Пойдемте же туда все вместе.

Возле его души толпились призраки Тени. Душа – это все, что у него осталось. Благодаря ей Удинаас видел без глаз, слышал без ушей и ощущал без тела. А хищные духи все кружили и кружили, будто голодные псы, почуявшие обессиленную добычу.

Они и впрямь были голодны, эти призраки Тени. Однако что-то сдерживало их, не позволяя наброситься на душу Удинааса. Они шумели, делали угрожающие выпады, но не переступали незримую черту.

Потом к нему кто-то приблизился, и призраки с большой неохотой стали разбредаться. Удинааса обдало теплой волной, сулившей защиту.

Ведьмино Перышко! На ней не было ни царапинки. Ее лицо сияло, а серые глаза внимательно разглядывали Удинааса.

– Сын долгов, – со вздохом произнесла она, – мне рассказали, что ты спас меня от вивала едва ли не ценой своей жизни. Может, ты думал, что после этого все переменится? Даже не надейся. – Девушка снова вздохнула. – Твоя любовь, Удинаас, жжет мне глаза. Ну что я могу поделать, если это правда?

– Не надо ничего делать, Ведьмино Перышко, – ответил он, дивясь обретенному дару речи. – Я понимаю, что мне бесполезно даже мечтать о тебе. Но я не могу перестать тебя любить.

– Знаю, – печально прошептала юная чародейка.

– Что случилось? Я умираю?

– Ты умирал. Но Урута, жена Томада Сенгара, откликнулась на наше… несчастье. Она открыла Куральд Эмурланн и прогнала вивала. А теперь хозяйка исцеляет нас обоих. Сейчас мы с тобой лежим рядом, и земля под нами обильно полита кровью. Сознание оставило нас. Госпожа очень удивляется, почему мы так не хотим возвращаться в мир живых.

– Разве мы не хотим этого?

– Урута изо всех сил старается исцелить наши раны, а я противлюсь ей… за нас обоих.

– Но почему?

– Мне тревожно. Урута ничего не чувствует. Вернее, она думает, что ее магическая сила чиста. А на самом деле это… не так.

– Я не понимаю. Ты же говорила про Куральд Эмурланн.

– Да. Но магический Путь потерял свою чистоту. Не знаю, в чем причина, но что-то изменилось. Для всех тисте эдур.

– И что же нам теперь делать?

Девушка в очередной раз вздохнула:

– Придется уступить ее воле и вернуться. Поблагодарить Уруту за вмешательство, за исцеление наших искалеченных тел. Она забросает нас вопросами, но мы мало что сможем ей рассказать. Скажем, что и сами толком ничего не поняли. Столкнулись с неведомым демоном. А про то, о чем мы здесь говорили, ни слова. Ты меня понял, Удинаас?

– Понял.

Ведьмино Перышко обхватила его руку своей. По телу Удинааса разлилась теплая волна. Он возвращался к жизни. В ответ на ее прикосновение у него забилось сердце. Потом он услышал биение другого сердца. Пока оно находилось еще далеко, но с каждым мгновением становилось все ближе. И это было отнюдь не сердце Ведьминого Перышка. Удинааса охватил ужас.

Урута поднялась с колен. Складка у нее на лбу постепенно разглаживалась.

– Они возвращаются к жизни.

Трулль смотрел на неподвижно лежащих рабов. Один из них – Удинаас, принадлежал семье Сенгар. Девушка была из служанок Майены – Ведьмино Перышко, известная своими способностями к гаданию на черепках. Одежда обоих была забрызгана кровью, но сами раны уже затянулись. Трулль заметил на груди Удинааса и другую кровь – золотистого цвета. Она до сих пор не застыла и блестела в свете масляных ламп.

– Давно уже пора запретить эти гадания, – проворчал Ханнан Мосаг. – Никто не знает, какие опасности для нас таит магия летерийцев.

– Но, государь, в их гаданиях есть определенная ценность, – возразила королю Урута.

Трулль заметил, что мать по-прежнему встревожена.

– И какую же ценность ты усмотрела в них, жена Томада?

– Лучше не отмахиваться от предупреждений, государь. А летерийские гадания способны предупреждать.

Ханнан Мосаг поморщился:

– На одежде раба я вижу кровь вивала. Как ты думаешь, она попала в его тело?

– Может, и попала, государь. Многое из того, что происходит с душами летерийцев, неподвластно моим магическим способностям.

– Не только твоим, Урута, – сказал король-колдун, назвав женщину по имени и тем самым воздавая должное ее искусству.

Он перевел взгляд на Удинааса и приказал:

– За этим следить постоянно. Если в него попала кровь вивала, рано или поздно она заявит о себе. Кстати, чей он?

– Удинаас – один из моих рабов, – ответил Томад.

Ханнан Мосаг нахмурился. Трулль понял, что король-колдун сразу же подумал о том видении, про которое им недавно рассказывал, и, возможно, пожалел о своем решении. Вряд ли это случайное совпадение.

– А эта рабыня… Ведьмино Перышко… она из служанок Майены? – уже более резко осведомился Ханнан Мосаг. – Скажи, Урута: ты чувствовала ее силу, когда исцеляла девушке раны?

Мать Трулля покачала головой:

– Ничего особенного я не ощутила. Разве что…

– Ты что-то заподозрила? – насторожился король.

– Разве что, даже раненная, Ведьмино Перышко умело скрывает свои способности. В таком случае ее сила превосходит мою собственную.

«Немыслимо, – сердито подумала Урута, – чтобы эта девчонка… рабыня и к тому же девственница… была могущественнее меня».

Ханнана Мосага одолевали схожие сомнения.

– На нее напал вивал. Удивительно, как девчонка еще вообще осталась жива. Надеюсь, хоть теперь поймет, что эти ее черепки – вовсе не безобидная забава… Глядите, она приходит в сознание.

Ведьмино Перышко растерянно оглядывалась, плохо понимая, что происходит вокруг. Однако глаза ее были полны неподдельного ужаса.

– Сейчас от нее мало толку, – вздохнул Ханнан Мосаг. – Оставьте обоих на попечение Уруты и других женщин.

Король-колдун повернулся к Томаду Сенгару:

– Как только Бинадас вернется…

Томад кивнул.

Трулль посмотрел на старшего брата. За спиной Фэра, опустившись на колени и упираясь лбом в пол, застыли рабы. В таком положении они оставались со времени прихода Уруты. Казалось, Фэр видит то, что недоступно взорам остальных.

Когда Бинадас вернется, сыновья Томада отправятся в ледяную пустыню.

С губ Удинааса сорвался стон.

Король-колдун даже не взглянул на него. Повернувшись, он направился к выходу. За ним последовали к’риснаны и дух-телохранитель. На пороге этот грозный страж почему-то задержался и оглянулся. Никто не знал, куда обращен взгляд его невидимых глаз.

Удинаас снова застонал. Трулль увидел, что раб дрожит всем телом. Сам не зная зачем, Трулль обернулся к выходу. Королевского телохранителя там уже не было.

Глава вторая

Хозяйка этих следов —

Возлюбленная, за которой

Он шел,

И путь его странствий

Меж нас пролегает повсюду.

Сладостный вкус утраты

Питает ручьи в горах

И лед уносит к морям,

Теплый, как кровь;

Силы наши он истончает.

А место, куда он ее ведет,

Давно уж утратило кости.

Тропа у него под ногами —

Лишенная жизни плоть,

А море все позабыло…

Рыбак Кельтат. Появление древних Обителей

Она оглянулась назад. В туманной дали поблескивал самый краешек Длиннокосой бухты, где в черных бездонных водах отражались серые небеса. Серена Педак стояла перед каменистой тропой, а со всех остальных сторон от нее высились зубчатые горы. Солнце золотило снег на их вершинах. Сюда, в узкую каменную щель перевала, лучи его не попадали.

Ветер пах талым льдом. Серена поплотнее закуталась в меховой плащ и повернула голову в сторону карабкающихся вверх повозок.

Все три фургона отчаянно скрипели и раскачивались. Возле каждого из них суетились обнаженные по пояс слуги из племени нереков. В отличие от Серены, им было жарко, голые спины блестели от пота. Бóльшая часть нереков, впрягшись в толстенные канаты, волокла фургоны вверх, тогда как остальные шли сзади, переставляя тормозные колодки, чтобы в случае чего не дать повозке поползти вниз или, хуже того, опрокинуться.

В этих фургонах помимо прочих товаров ехало девяносто слитков металла – по тридцать в каждом. Разумеется, то не была знаменитая летерийская сталь, торговать которой за пределами королевства строжайше запрещалось. Но металл вполне качественный, должным образом закаленный и чистый, без примесей. Каждый слиток был такой же длины, как рука Серены, и вдвое толще.

На перевале всегда дышалось труднее, чем на равнинах. А тут еще этот обжигающий холод. Однако нереки, похоже, не ощущали ни холода, ни нехватки воздуха. От их потных спин валил пар. Идущим позади повозок было легче, зато каждый из них знал: если чурбан, выполняющий роль стопора, вдруг не выдержит и фургон начнет сползать вниз, ближайший нерек обязан броситься под колесо и остановить его своим телом.

И за все это Бурук Бледный платил им по два докария в день.

Серена Педак служила у Бурука аквитором – так называли тех, кто сопровождал летерийских посланников и торговые караваны в земли тисте эдур. Всего аквиторов было семь, что определялось последним соглашением между обоими народами. Без сопровождающего ни один купец не смел пересечь границу между Летерией и землями тисте эдур. Чтобы обзавестись аквитором, надо было изрядно раскошелиться. Бурук заполучил Серену, поскольку заплатил за нее больше, чем другие негоцианты. Нет, это вовсе не означает, что женщина стала собственностью торговца. Ее услуги ограничивались лишь сопровождением караванов, о чем хозяин в последнее время, похоже, стал все чаще забывать.

Она вот уже шесть лет работала на Бурука. И по условиям договора оставалось еще четыре года.

«Немало. Если только…»

Подъем заканчивался там, где тянулась кромка деревьев. Серена прикинула расстояние: еще шагов сто. По обеим сторонам петляющей туда-сюда дороги стояли невысокие ели и скособоченные, высотой по колено карликовые дубы. Она знала, что дубам, невзирая на их чахлый вид, несколько сот лет. Среди деревьев торчали замшелые валуны, давным-давно принесенные сюда горными ледниками. В затененных местах еще лежали островки снега, покрытые коркой наста. Ветры дули гораздо выше дороги; их порывы не касались ни еловых лап, ни кривых, лишенных листьев дубовых веток. Здесь ветры могли только бессильно завывать, что они и делали.

Громыхая и скрипя, мимо Серены прокатилась первая повозка. Закрепив колеса, разгоряченные нереки бросились помогать соплеменникам втаскивать остальные две. Женщина прибавила шагу и вскоре добралась до ровной площадки, где и остановился фургон.

Дверца открылась, и оттуда неуклюже выбрался Бурук Бледный. Можно было подумать, что за время поездки он отвык стоять на ногах и теперь расставил их пошире, дабы удержать равновесие. Морщась от студеного ветра, торговец спешно накинул капюшон и уставился на аквитора:

– Я просто обязан запечатлеть эту картину в самой глубине своего мозга. Разумеется, как и все прежние, досточтимая Серена. Ну надо же, какое величественное зрелище! Коричневый мех плаща, непередаваемая грациозность позы. Лицо хотя и обветренное, но все такое же прекрасное. Серена среди дикой природы. Вот так картина!

Подобные слова Серена слышала не впервые и ответила на них, как отвечала всегда, – равнодушным пожатием плеч.

– Эй, народец! – накинулся на нереков Бурук. – Кто там у вас за старшего? Слушайте мою команду. Привал будет здесь. Пора готовить пищу. Тащите дрова из третьей повозки. Я хочу, чтобы было тепло. Пошевеливайтесь!

Серена Педак скинула с плеч мешок и двинулась вперед. Бурук кричал что-то еще, но ветер относил его слова в противоположную сторону. Пройдя шагов тридцать, женщина достигла первого из древних священных мест, что находились на этом маршруте. Здесь тропа несколько расширялась, а скалы, наоборот, подходили почти вплотную и вставали отвесными стенами. По обеим сторонам от дороги из плоских камней были сложены… корабли. Длина их, скорее всего, равнялась длине настоящих судов. К носу и корме они сужались, и там высились башенки. На носу каждого из кораблей сохранились какие-то резные изображения. Скорее всего, это были лики Отца-Тени, но дожди и ветры сгладили их черты. Трудно сказать, как изначально выглядели эти святыни. В любом случае они давно уже утратили свое былое значение.

Только стены ущелья, окружавшего корабли, еще хранили часть древней силы: гладкие, черные, полупрозрачные, как дымчатый обсидиан. В глубине валунов что-то двигалось, словно это были окна, показывающие иной мир, загадочный и вечный, а потому совершенно равнодушный ко всему, что происходило вовне. Мир сей жил сам по себе, отгороженный от остальных непроницаемым пространством камня.

Серена уже не раз бывала в этом месте, и всегда обсидиановые стены противились ее желанию разглядеть смутные очертания движущихся фигур. Но женщину непреодолимо тянуло сюда, как будто в ее силах было разгадать древнюю загадку живого обсидиана.

Серена осторожно обошла каменную корму и остановилась возле одной из плит с восточной стороны. Сняв правую рукавицу, аквитор опустила ладонь на гладкий камень. Его тепло согревало застывшие пальцы, забирая ломоту из суставов. Целительные свойства камня Серена обнаружила случайно, когда впервые, любопытства ради, притронулась к нему. Это был ее секрет, о котором она никому не рассказывала.

Жизнь в здешних суровых краях вытягивала из тела все соки. Кости становились хрупкими, уродливыми и часто ныли. Каждый шаг по камням отзывался в спине болезненным эхом. Племена нереков, жившие тут до перехода под власть летерийской короны, верили, что они являются потомками женщины и змея и что змей до сих пор обитает внутри каждого из них. Просто он затаился в позвоночнике, а голову спрятал в центре мозга. Но горы, считали нереки, ненавидят змея и стремятся вытащить его наружу, чтобы вновь заставить ползать на брюхе и обвивать камни кольцами своего тела. Горы никак не желали оставить змея в покое, заставляя его извиваться, а вместе с ним сгибалась и спина человека.

Своих мертвецов нереки хоронили под плоскими камнями. По крайней мере, так было раньше. А потом королевский указ заставил их отринуть обычаи предков и принять новую веру, в Обители.

Нынче нереки оставляли тела сородичей там, где тех настигла смерть. Даже в брошенных хижинах. Серена до сих пор помнила ужасающую картину, которую увидела в долине, где находились нерекские селения. В любом из них четверть, а то и треть хижин стояли пустыми, превратившись в гробницы. Нереки умирали не только от старости и болезней. Еще сильнее их косили пришедшие из Летерии хмельные напитки, белый нектар и дурханг. Между хижинами бродили голодные и оборванные ребятишки, в большинстве своем – сироты. Их сопровождали стаи расплодившихся горных крыс. Крысы жировали на человеческих трупах, и потому никто не отваживался есть их мясо.

Войдя в состав Летерийского королевства, племена нереков оказались в яме, откуда им было уже не выбраться. Родные места превращались в громадные кладбища, а тех, кто отправлялся в летерийские города, ждали утрата корней, вечные долги и растворение в чужой жизни и чуждых обычаях. Однако нереки не заслуживали сочувствия. Да, законы летерийцев суровы, но они живут правильно, это путь цивилизации. Есть ли тому доказательства? Ну разумеется: Летерийское королевство процветает, тогда как прочие племена слабеют и вырождаются, прозябая в высокомерии и глупости.

Серена Педак забыла о колючем ветре. Тепло камня приятно обволакивало ее. Закрыв глаза, женщина приникла лбом к его гладкой поверхности.

«Кто же они такие, эти неясные силуэты? – думала Серена. – Действительно ли это предки хиротов? Если да, то почему не хотят показаться во всем своем величии и могуществе? И почему беспокойно бродят взад-вперед, как брошенные дети в умирающих нерекских деревнях?»

У нее имелась на сей счет своя собственная теория, пусть и не слишком вдохновляющая, однако Серена все равно упорно за нее цеплялась.

«Эти неясные силуэты – стражи тщетности. Аквиторы нелепости. Они – отражения нас самих, навсегда запертых в ловушке бессмысленных повторений бессмысленных поступков. Вечная неопределенность – единственное, что мы видим, глядя на себя и на свою жизнь. Ощущения, ожидания, воспоминания – вот зловонная почва, куда пускают корни наши мысли. Бледные цветы под пустым небом».

Если бы Серена могла, то просто ушла бы внутрь каменной стены, чтобы вечно бродить среди неясных силуэтов и не видеть ни корявых деревьев, ни мхов с лишайниками, ни случайных путников. Только ветер, воющий ветер, если, конечно, его можно увидеть.

Приближение этого человека Серена почувствовала задолго до того, как он появился в круге красноватых отсветов костра. Звук его шагов разбудил и нереков, расположившихся поближе к огню. Они разом вскочили и повернули голову в ту сторону, откуда доносились звуки.

Серена Педак продолжала глядеть на языки пламени. Ну что за расточительство – тратить столько дров? Однако Буруку Бледному требовалось тепло. Торговец все сильнее пьянел, наливаясь смесью вина и белого нектара и силясь спрятать язвительную усмешку. Но как он ни кривил губы и ни морщил лоб, чувствовалось, что его забавляет неминуемая встреча – воссоединение разбитых сердец.

Бурук Бледный вез не только товары. Он ехал с тайными предписаниями и поручениями от других торговцев, влиятельных людей, придворных чиновников и, как подозревала Серена, самой королевской семьи. Скорее всего, они хранились в его голове, а если все это записать, то получился бы внушительный свиток. Выполнение тайных поручений – обычное дело для странствующего торговца такого уровня. Однако нетрудно было догадаться, что подобная миссия медленно, но верно губила этого человека. Бурук всегда любил выпить, но прежде он никогда не добавлял себе в вино разрушительное зелье вроде белого нектара. Новый огонь, которым негоциант теперь распалял свою мятущуюся душу, буквально сжигал его изнутри.

Серена вновь вспомнила, что ей осталось служить у Бурука еще целых четыре года.

«Вот только продержится ли он столько времени?»

До нее донесся приглушенный гул голосов. Возбужденные нереки обступили вновь пришедшего человека: для них это было равносильно появлению бога, которому они поклонялись. Серене не требовалось видеть происходящее: она и так живо представляла себе, что творится сейчас рядом, во взбудораженной темноте. Нереки виснут на нем, каждый норовит обнять его или хотя бы схватить за руку. А он… он добросовестно пытается отреагировать на каждый жест, ответить каждому. Но у него не хватит смелости сказать им, что он недостоин такого поклонения. Как объяснить этим простосердечным нерекам, что на самом деле он средоточие неудач и обманутых ожиданий, в первую очередь своих собственных? Нет, таких слов Халл Беддикт никогда не говорил и не скажет. Здешний мир и так слишком жесток. Халл Беддикт не посмеет ранить и без того израненные души.

– Что там за шум? – нетвердым голосом поинтересовался пьянеющий Бурук. – К нам кто-то идет?

«А то ты не знаешь!» – подумала Серена, но вслух ответила:

– Халл Беддикт.

Торговец облизал губы.

– А-а… Этот… страж-посланник?

– Да. Только советую не называть его этим титулом. Халл Беддикт давно уже возвратил свою Королевскую стрелу.

– И тем самым предал Летерию, – засмеялся Бурук. – Бедняга. Точнее, глупец, помешавшийся на чести. А между прочим, честь требует бесчестия. Забавный парадокс. Ты когда-нибудь видела в море ледяную гору? Она величественно и горделиво покачивается на соленых волнах. А волны потихоньку разъедают ее, упорно грызут, пока не съедят до конца.

Бурук прильнул к бутылке. Серена видела, как с каждым глотком дергается его кадык.

– А у тебя, похоже, бесчестие вызывает жажду? – спросила аквитор.

Он оторвался от горлышка, сверкнул глазами и криво улыбнулся:

– Ага. Как у тонущего, который жадно глотает воздух.

– Вообще-то, ты глотаешь не воздух, а жидкость.

– Как-то не думал об этом, – пожал плечами торговец.

– Ты делаешь все, чтобы только не думать, – вырвалось у Серены.

– Угу. Знаешь, говорят, что тонущие в последние мгновения жизни видят удивительный танец звезд. Звезды сходят с неба и сопровождают их в морскую пучину.

Похоже, Халл Беддикт уже оказал нерекам достаточно внимания и теперь вступил в освещенный круг. Он был очень высоким мужчиной, ростом почти не уступал тисте эдур. На нем была одежда из меха белого северного волка. Длинные, заплетенные в косу волосы имели такой же цвет. Солнце и пронзительные ветры сделали его лицо смуглым, словно дубленая кожа. Светло-серые глаза Халла Беддикта смотрели на огонь. Вечный странник, которому некогда посидеть у родного очага. Вернее, может, он и не прочь бы там отдохнуть, да вот только у него не было ни дома, ни очага, и Серена хорошо это знала.

– Добро пожаловать, Халл Беддикт, – сказала она. – Располагайся у костра, погрейся.

Он бросил на женщину ничего не выражающий взгляд.

«Ему действительно все равно или же это игра? Трудно сказать».

Бурук Бледный пьяно засмеялся:

– Никак наш Беддикт разучился говорить? Может, ты голоден, приятель? Или жажда замучила? Хотя что-то непохоже. А может, ты стосковался по женщинам? Я бы уступил тебе одну из своих полукровок. Они у меня в повозке. – Торговец шумно приложился к бутылке и заключил: – Ишь, молчит! По-моему, ему просто не по нутру наше общество.

– Ты ведь шел через перевал? – спросила у Беддикта Серена. – Снега там уже сошли?

Халл Беддикт обвел глазами повозки и с заметным трудом ответил:

– Должно быть.

Чувствовалось, что он уже очень давно ни с кем не разговаривал.

– Куда направляешься? – задала очередной вопрос Серена.

– С вами пойду.

Расхохотавшись, Бурук взмахнул бутылкой и перевернул ее. Последние капли с шипением исчезли в огне.

– Какое приятное дополнение к нашей скромной компании. Не ожидал! То-то нереки обрадуются.

Он поднялся на нетвердые ноги, качнулся, едва не угодив в костер, а потом отшвырнул пустую бутылку и побрел к повозке.

Серена и Халл смотрели ему вслед. Нереки вернулись на свои спальные подстилки, но не легли, а сели, продолжая поедать глазами бывшего стража-посланника. Халл Беддикт медленно сел и протянул к огню обветренные руки.

Они умели быть нежными, эти сильные руки. Но воспоминание о былых временах не обожгло Серену. Остывший пепел не может обжечь. Заметив оставшееся полено, она швырнула его в пасть ненасытного огня. Костер благодарно взметнул россыпь искр.

– Бурук что, намерен гостить у хиротов до начала Великой встречи? – поинтересовался Халл Беддикт.

– Скорее всего, – пожала плечами Серена. – Поэтому ты и решил сопровождать караван?

– Нынешняя встреча будет совсем не такой, как прежние, – сказал Халл. – Тисте эдур – более уже не шесть разобщенных, соперничающих между собой племен. Теперь ими правит король-колдун, и никто не оспаривает его власть.

– Да, все изменилось.

– И потому Эзгара Дисканар отрядил к хиротам Бурука Бледного.

Серена усмехнулась и носком сапога поддала полено, выкатившееся из костра.

– Неудачный выбор. Да наш Бурук и трезвым-то не бывает. Не представляю, как он станет вынюхивать все, что необходимо королю.

– Семь торговых домов отправили к Калешскому лежбищу двадцать восемь кораблей, – объявил Халл Беддикт, растирая согревшиеся ладони.

– Знаю.

– Посланники Дисканара, естественно, объявят охоту незаконной и громогласно осудят этот разбой, пообещав сурово наказать виновных. А затем обратят случившееся себе на пользу. Скажут, что прежнее соглашение полно недостатков, а потому нужно поскорее заключить новое. Ну а за убитых тюленей они щедро расплатятся золотом, швырнув его к ногам Ханнана Мосага.

Серена ничего не ответила. Халл Беддикт был прав. Он лучше, чем кто-либо, представлял себе ход мыслей короля Эзгары Дисканара. И настроения, царившие при королевском дворе, что тоже немаловажно.

– Сдается мне, что тут есть еще один нюанс, – заметила женщина.

– Какой именно?

– Думаю, ты вряд ли в курсе, кто возглавит королевское посольство.

– Откуда мне знать? – невесело усмехнулся Халл Беддикт. – Горы об этом молчат.

– Выразителем королевской воли на Великой встрече будет Нифадас.

– Вот и прекрасно. Первый евнух отнюдь не дурак.

– Но бразды правления ему придется делить с наследным принцем Квилласом Дисканаром.

Услышав это, бывший страж-посланник медленно повернулся к собеседнице:

– Ого! В таком случае она высоко поднялась… Или же далеко зашла.

– И то и другое. С тех пор, как ты в последний раз общался с ее сыном… В общем, принц мало изменился. Королева по-прежнему держит Квилласа на коротком поводке, а первый советник кормит его сладкими обещаниями. Ходят слухи, что за дерзкой вылазкой тех семи торговых домов стоит не кто иной, как королева Джаналла.

– Тогда понятно. Первый советник трясется за свою шкуру и боится покинуть дворец, – презрительно усмехаясь, произнес Халл Беддикт. – Вместо себя он посылает на Великую встречу Квилласа. А вот это ошибка. Наследник не способен действовать тонко. Правда, он сознаёт свое невежество и глупость, а потому относится ко всем с неизменным подозрением. В особенности когда они говорят непонятные для него вещи. Какие уж тут переговоры, если принца ненароком погладят против шерсти?

– Кажется, это не секрет даже для хиротов, – предположила Серена.

Ей не терпелось услышать ответ Халла Беддикта.

– А им плевать, – сказал он и сам плюнул в огонь. – Королева спустила сына с поводка. Если Квилласа понесет, он способен наговорить гадостей прямо в лицо Ханнану Мосагу. Никак Джаналла решила ублажить сыночка? Или им и впрямь нужно развязать войну?

– Не знаю.

– А чьи предписания везет Бурук Бледный?

– Понятия не имею. Но настроение у него постоянно паршивое.

Они снова умолкли.

Двенадцать лет тому назад король решил сделать своего обожаемого прэду Халла Беддикта стражем-посланником. Командиру королевской гвардии предписывалось отправиться к северным границам Летерии, пересечь их и двигаться дальше. В его задачу входило изучение племен, которые обитали в глуши лесов и гор. Халл Беддикт был опытным воином, но в дипломатических делах отличался юношеской наивностью. Он считал, что его сведения помогут лучше узнать быт и нравы тех далеких народов и окажутся первыми шагами к установлению добрососедских отношений. На самом же деле миссия, возложенная на Беддикта, была подготовкой к завоеванию. Его подробные сообщения о жизни нереков, фарэдов и тартеналей интересовали не столько короля, сколько приспешников Трибана Гноля, первого советника. Те внимательно прочитывали каждую строчку, выискивая слабые стороны племен. Когда картина стала достаточно полной, донесения Беддикта легли в основу стратегии захватнических кампаний, отличавшихся невиданной жестокостью.

Халл Беддикт, успевший связать себя кровными узами братства с вождями этих воинственных народов, в ужасе наблюдал, во что превращаются его усилия. Все дары, преподнесенные им от имени короля, были объявлены товаром, за который надо платить. Племена поголовно оказались у Летерии в долгу. Ну а поскольку денег у них не было, то в счет уплаты долгов начали отбирать земли. На север потянулись караваны торговцев всех мастей. Воинам племени, их женам и детям навязывали чужеродные вкусы и привычки. Пришельцы с юга вкрадчивыми голосами предлагали аборигенам жидкости, травы и порошки, якобы облегчавшие тяготы суровой жизни, а в действительности – уничтожавшие гордость, независимость и человеческое достоинство. С теми, кто пытался сопротивляться летерийской заразе, жестоко расплавлялись. Расширение северных границ королевства велось с таким холодным цинизмом, что ни одна честная и благородная душа не вынесла бы даже простого наблюдения за происходящим беспределом. А что уж говорить о человеке, который был за это в ответе, ибо, считай, сотворил все это безобразие своими собственными руками.

Нереки и по сей день почитали Халла Беддикта как бога. Да и фарэды, от которых осталась лишь горстка оборванцев, с ног до головы опутанных долгами, тоже. А могучие тартенали – ныне спившиеся обитатели трущоб на окраинах летерийских городов – до сих пор с гордостью демонстрировали три полоски, вытатуированные чуть ниже левого плеча. Точно такие же полоски были и у самого Беддикта.

Он молча сидел рядом с Сереной, поглядывая на догорающий костер… Когда все это случилось, Халл Беддикт сложил с себя позорные полномочия стража-посланника. Один из его солдат возвратил двору Королевскую стрелу. В Летерию Беддикт больше не вернулся. Он ушел в горы.

Впервые Серена встретила его восемь лет тому назад, в лесу, на расстоянии дневного перехода от Высокой крепости. Тогда он был похож на зверя, питающегося падалью. Серена вернула его в прежнее состояние, но не до конца.

«И все это на самом деле было отнюдь не таким благородным, как мне казалось вначале. Хотя, кто знает, возможно, все пошло бы совсем по-иному, не сделай я Халла орудием для достижения своих корыстных целей».

Серена Педак никогда не отличалась наивностью. Что толку теперь сожалеть о содеянном? Да, в тогдашнем ее поведении не было ни капли благородства, но прошлое не переиграешь. Серена не раз мысленно спрашивала себя: сможет ли Халл когда-нибудь ее простить? А простит ли она сама себя?

– Бурук Бледный знает все, что мне необходимо, – нарушил молчание Беддикт.

– Возможно.

– И он расскажет мне это.

«Только если ты найдешь способ хитростью выведать у него, – подумала Серена. – Добровольно он тебе ничего не сообщит». А вслух сказала:

– Пойми, Халл: при всех тайных предписаниях Бурук в этой игре лишь мелкая сошка. Ну кто он такой? Владелец торгового дома в пограничном Трейте. Имеет опыт общения с хиротами и арапаями.

«А благодаря мне у него есть законное право доступа в земли тисте эдур», – мысленно добавила она.

– Ханнан Мосаг наверняка пошлет своих воинов в погоню за летерийскими кораблями, – промолвил Халл Беддикт. – Похоже, убытки этих торговых домов королеве даже на руку.

– Я полагаю, она заранее предвидела потери.

В человеке, сидевшем рядом с Сереной, не осталось ни капли прежней наивности. Но он слишком давно покинул мир хитроумных и опасных интриг, составлявших основу жизни летерийцев. Эти интриги почти всегда разворачивались в нескольких плоскостях сразу, переплетаясь между собой множеством едва заметных нитей. Серена чувствовала, с каким трудом Халл Беддикт пытается сейчас вникнуть в замыслы королевского двора.

– Я начинаю понимать, куда клонит королева, – помолчав, объявил он.

В его голосе было столько нескрываемого отчаяния, что женщина не выдержала и отвернулась.

– Наше извечное проклятие: постоянно смотреть только вперед, – продолжил ее собеседник. – Ну почему мы всегда смотрим лишь туда? Как будто дорога впереди чем-то отличается от дороги у нас за спиной.

«Полезное замечание. Пожалуй, стоит вспоминать эти слова каждый раз, когда я оглядываюсь назад. А еще лучше – вообще перестать оглядываться».

– Пять каменных крыльев – и перед тобой будут лебезить и пресмыкаться, – проворчал лежавший в постели Техол Беддикт. – Тебе это никогда не казалось странным? Естественно, у каждого бога должен быть трон, но разве отсюда следует, что каждый трон, возведенный для бога, уже непременно занят? А если нет, то с какой стати здравомыслящий человек станет поклоняться пустому престолу?

Багг, сидевший на колченогой табуретке, оторвался от вязания. Он придирчиво оглядывал рубаху из грубой шерсти, над которой трудился.

Техол скользнул по слуге глазами:

– Я твердо убежден: моя левая рука имеет почти такую же длину, как и правая. Возможно, они совершенно одинаковы. А что выходит у тебя с рукавами? Увы, мой друг, у тебя нет способностей ни к какому ремеслу. Вероятно, за это я так тебя и люблю, Багг.

– Ровно вдвое меньше, чем себя самого, – заметил старик и вновь принялся за вязание.

– Здесь я не вижу смысла спорить, ибо так оно и есть.

Техол вздохнул и принялся шевелить пальцами ног, прикрытых ветхим одеялом. Ветер постепенно крепчал: приятно прохладный и лишь слегка пропитанный «ароматами» Вонючих отмелей южного берега. Кровать и табуретка были единственной мебелью на крыше дома Техола. Мирясь с духотой, Багг спал внизу, а сюда поднимался, лишь когда ему для работы требовалось больше света. Молодой человек постоянно твердил себе и слуге, что нужно беречь ламповое масло. Оно теперь неимоверно подорожало, поскольку китов становится все меньше.

Техол потянулся к замызганному подносу, на котором лежало с полдюжины сушеных фиг.

– Снова фиги. Значит, мне опять придется совершать унизительное путешествие в общие отхожие места.

Тем не менее он взял один из плодов и стал равнодушно жевать его, попутно глядя на фигурки ремесленников, которые трудились на громадном куполе Дворца Вечности – новой королевской резиденции. Дворец этот находился в самом центре Летераса. По чистой случайности никакие строения не загораживали его от глаз Техола, а окрестные башни и мосты Третьего яруса служили удачным обрамлением монаршему тщеславию.

– И впрямь Дворец Вечности. Вечно недостроенный.

Возведение купола оказалось для королевских зодчих столь непосильной задачей, что четверо из них в ходе строительства покончили жизнь самоубийством, а пятый трагически погиб при загадочных обстоятельствах, угодив в водосточную трубу.

– Семнадцать лет строят, и никакого просвета. Похоже, пятое крыло так и забросят. Как ты думаешь, Багг? Ты ведь у нас знаток по этой части.

Весь строительный опыт Багга сводился к переустройству кухонного очага. Двадцать два огнеупорных кирпича были сложены почти идеальным кубом. Почти, ибо три кирпича слуга позаимствовал с обрушившегося надгробного памятника, и все они оказались разного размера. Должно быть, кладбищенских каменщиков, постоянно соприкасавшихся с бренностью жизни, такие мелочи просто не волновали.

Услышав вопрос хозяина, Багг поднял голову и прищурился, разглядывая дворец.

Согласно замыслу и чертежам на пергаменте, Дворец Вечности представлял собой величественное здание, пять крыльев которого сходились воедино, увенчанные необыкновенным куполом. Все они, за исключением прибрежного, соединялись между собою четырьмя переходами. У прибрежного крыла успели возвести лишь два перехода, когда обнаружилось, что глина под фундаментом начинает расползаться во все стороны, словно масло в сжатом кулаке. Пятое крыло грозило провалиться вниз.

– Щебенка, – коротко произнес Багг, вновь берясь за вязание.

– Что? – не понял Техол Беддикт.

– Я говорю, нужна щебенка, – повторил старик. – Надо через каждые несколько шагов проделать в глине глубокие колодцы и хорошенько утрамбовать. Дальше все просто: ставь на тех местах опорные колонны и строй себе это злосчастное крыло. Давления на глину не будет, вот она и перестанет расползаться.

Техол изумленно уставился на слугу:

– Потрясающе! Скажи мне, ради Скитальца, где ты набрался таких знаний? Только не говори, что подобные соображения случайно пришли в голову, когда ты пытался удержать наш разваливающийся очаг.

Багг хмыкнул:

– С очагом все куда проще. Он же не настолько тяжелый. Но если бы понадобилось, я бы именно так и сделал.

– Ты хочешь сказать, что проделал бы в земле дыру? И на какую глубину?

– До самой коренной породы. Иначе держаться не будет.

– И насыпал бы туда целую пропасть щебенки?

– Конечно. И утрамбовал бы поплотнее.

Техол потянулся за второй фигой. Фрукт был весь в пыли – верный признак того, что Багг опять пробавлялся рыночными отбросами, соперничая с бездомными собаками и крысами.

– Представляю, какой внушительный получился бы у тебя очаг, – заметил Беддикт.

– Это уж точно.

– Ты мог бы стряпать в свое удовольствие, не опасаясь, что очаг вдруг рассыплется. Конечно, если только не случится землетрясения.

– Такой опоре и землетрясения не страшны. Щебенка – она же подвижная.

– Потрясающе, – вновь сказал Техол и выплюнул семечко. – Как ты думаешь, стоит мне сегодня вылезать из кровати?

– Да вроде бы никакой особой надобности нет. – Слуга умолк и задумался. – Хотя погодите-ка, хозяин. Возможно, причина все-таки есть.

– Да неужели? Тогда не тяни понапрасну время. Говори: какая такая причина?

– Утром приходили три женщины.

– Три женщины, – повторил Техол, разглядывая людей и повозки, движущиеся по мосту Третьего яруса. – Не знаю я никаких женщин. А если бы даже и знал, то никогда бы не позвал в гости всех трех сразу. Не хватало мне тут еще стихийных бедствий.

– Этих женщин вы точно не знаете. Ни одну из них. Вряд ли вы с ними прежде встречались. Да и мне их лица тоже незнакомы.

– Уверен? Ты действительно никогда их не видел? Может, на рынке? Или на набережной?

– Нет. Скорее всего, они приехали издалека. Уж больно выговор у них странный.

– И что, эти дамы назвали мое имя?

– Нет. Они поинтересовались, здесь ли живет человек, который спит на крыше.

– Если они задают подобные вопросы, значит наверняка из какой-нибудь занюханной деревни, где жабы квакают в лужах. А что еще эти незнакомки спрашивали? Ладно, можешь не отвечать. Наверняка какую-нибудь глупость. Слушай, а может, они сестры? Внешне похожи?

– Что-то не заметил. Но с виду все три хорошенькие, это я помню. Молоденькие и пухленькие. Да вот только, сдается мне, вас это не интересует.

– Слуги не должны строить предположения… Хорошенькие, стало быть. Молоденькие и пухленькие. А ты уверен, что это были женщины?

– Вполне уверен. У евнухов не бывает таких больших и красивых грудей, да еще настолько высоких, что девчонкам впору подбородками в них упираться.

Техол вдруг обнаружил, что стоит возле кровати. Молодой человек и сам не помнил, как выбрался оттуда. И тем не менее он стоял, перебирая босыми ногами.

– Багг, ты уже доделал рубаху?

Слуга вновь оглядел свою работу:

– Вроде готова. Только этот рукав надо чуток довязать.

– Наконец-то я могу снова появиться на людях… Закрепи нитки, чтобы не болтались, и давай сюда рубашку.

– Но, хозяин, я еще не принимался за штаны…

– Забудь пока о них, – перебил его Техол.

Схватив одеяло, он трижды обернул его вокруг талии и подоткнул край у бедра. После чего, оглядев себя, страдальчески поморщился:

– Багг, ради Скитальца, не надо пока больше никаких фиг! Кстати, где сейчас эти красотки?

– В Красном переулке. В заведение к Хальдо отправились.

– В которую часть? В «ямы» или во двор?

– Во двор.

– Хоть это отрадно. Как ты думаешь, Хальдо уже забыл… ну, тот случай?

– Нет, не забыл. Но он днями напролет торчит в Утопляках.

Техол улыбнулся и поковырял пальцем в зубах.

– И как успехи? Выигрывает или наоборот?

– Наоборот.

– Ха-ха-ха! – Молодой человек запустил пальцы в волосы, после чего принял небрежную позу. – Ну, как я выгляжу?

Багг подал хозяину рубаху, заметив:

– Одного понять не могу: как вы умудряетесь сохранять мускулы тугими, целыми днями валяясь в постели?

– Наследие рода Беддиктов, мой дорогой печальный слуга. Ты бы видел Бриса в полном боевом облачении. Но по сравнению с Халлом даже он кажется заморышем. Я же, будучи средним братом, сохраняю безупречное равновесие, ибо обладаю остротой ума, телесным проворством в сочетании с крепостью мускулов, а в придачу – множеством разнообразных способностей, не уступающих моему врожденному обаянию. Но мой главный талант – бездумно проматывать все эти богатства.

– Весьма красноречивое выступление. Я впечатлен, – одобрительно кивнул Багг.

– Так и должно быть… Ну что ж, мне пора. – Техол направился к лестнице. – И вот что… приберись в доме. Возможно, вечером у нас будут гости.

– Приберусь, если у меня хватит времени.

Беддикт задержался возле обвалившегося куска крыши:

– Да, кстати, насчет брюк. У тебя хватит на них шерсти?

– На одну штанину вполне. Либо могу сделать две, но покороче.

– Насколько?

– Весьма короткие. Вам не понравится.

– Хорошо, тогда пусть лучше будет одна, но длинная.

– Слушаюсь, хозяин. А потом мне нужно будет еще раздобыть нам что-нибудь поесть. И выпить.

Техол повернулся к нему, уперев руки в бока:

– Неужели мы распродали все, кроме кровати и табуретки? Ну ничего, зато теперь тебе будет проще прибираться.

Багг согласно кивнул. И поинтересовался:

– Кстати, что вы хотите на ужин, хозяин?

– Ну состряпай что-нибудь на свое усмотрение. Так и быть, можешь заранее не согласовывать со мной меню.

– Может, с вашей стороны будут какие-то пожелания?

– Меня устроит любое горячее блюдо.

– А как насчет дров?

– Дрова я не ем.

– Зато ими питается очаг.

– Да, ты прав, Багг. Раздобудь дров. Кстати, подумай: а нужны ли этой табуретке три ножки? Когда попросить не у кого, а украсть негде, волей-неволей приходится как-то выкручиваться. Я отправляюсь на встречу со своей трехликой судьбой. Моли Скитальца, чтобы он глядел куда-нибудь в другую сторону.

– Обязательно.

Техол подошел к лестнице и невольно поежился: там оставалась лишь каждая третья ступенька.

Помещение внизу было совершенно пустым, если не считать свернутой ветхой подстилки, на которой спал Багг. На приступке очага скучал опрокинутый котелок, единственный из оставшихся. Невдалеке примостились на полу пара глиняных мисок и две деревянные ложки.

«Даже в этой неприкрытой бедности есть свое изящество», – подумал молодой человек.

Дверной проем был занавешен драной портьерой. Стало быть, дверь Багг уже спалил в очаге. Надо будет напомнить ему, чтобы порылся в золе и достал дверную защелку. Если почистить ее мелким песочком, можно сбагрить Каспу-жестянщику за докарий, а то и за два. С этой мыслью Техол вышел за порог.

Он оказался в узком проходе – настолько узком, что ему пришлось пробираться едва ли не боком, на каждом шагу поддевая ногами мусор.

«Пухленькие женщины… хотел бы я посмотреть, как они тут протискиваются».

Главное – не давать им повод. Внимательно следить за лицом и словами. А то мало ли что эти дамочки вообразят? Ну как позвать прелестниц на обед, когда на четверых – только две миски?

Улица была пуста, если не считать трех нереков – матери и двух детей-полукровок. Они облюбовали себе нишу в стене напротив нового дома и только и делали, что спали. Техол прошел мимо, едва не наступив на прошмыгнувшую крысу. Дальше он был вынужден лавировать между нагромождениями деревянных ящиков. Они стояли поперек улицы, загораживая обзор. Склады торговца Бири были вечно переполнены, и потому он давно сделал этот конец Мешочной улицы и часть набережной канала Квилласа естественным продолжением складских помещений.

Там, где Мешочная улица выходила на Рогожную площадь, стояла скамейка. На ней восседал Шалас, сторож, служивший у Бири. На коленях у него дремала дубинка, рукоятка которой была обтянута потертой кожей. Заслышав шаги, сторож поднял голову.

– Милая у тебя юбчонка, – сказал он, щуря вечно воспаленные глаза.

– Спасибо за комплимент, Шалас. Теперь я знаю, что не прогадал с нарядом.

Техол остановился возле скамейки, разглядывая оживленную площадь.

– Город, как всегда, бурлит и процветает, – пробормотал он. – Что-нибудь интересное происходило?

– Ничего… если не считать того случая.

Беддикт слегка поморщился:

– Стоит ли вспоминать такую мелочь?

– А вот Бири думает по-другому. Он до сих пор мечтает засолить твою голову в бочку и бросить ее в море.

– У Бири вечно какие-то странные фантазии.

Шалас хмыкнул:

– Ты, почитай, несколько недель с крыши не слезал. Что за нужда вдруг согнала?

– Свидание у меня. С тремя женщинами сразу.

– Одолжить тебе дубинку?

Молодой человек бросил взгляд на верную спутницу сторожа. Вид у дубинки был внушительный, но ее лучшие дни явно давно уже миновали.

– Пожалуй, не стоит, – вежливо отказался Техол. – Не хочу оставлять тебя безоружным.

– Моей физиономии боятся больше, чем дубинки. Правда, тем нерекам все нипочем. Вот опять прошмыгнули мимо.

– Доставили тебе хлопот?

– Мне-то чего? Но ты же знаешь Бири.

– Даже лучше, чем он сам себя. Напомни ему об этом, Шалас, если Бири вдруг вздумает обижать эту троицу.

– Ладно, скажу.

Техол двинулся дальше. Он пересек людную площадь. За ней начинался Нижний рынок. Попадая сюда, Беддикт всякий раз поражался не только обилию совершенно ненужных, даже никчемных товаров, но и неистребимому стремлению горожан покупать их. И ведь так продолжается изо дня в день.

«Наше королевство процветает на людской глупости, – думал он, прокладывая себе путь среди пестрой толпы. – Достаточно крупицы ума, чтобы припасть к этой жиле и черпать оттуда все, что пожелаешь». Мысль эта, как и большинство истин, была циничной и удручающей.

Наконец рынок остался позади. Техол пошел по Красному переулку и через несколько десятков шагов остановился перед арочным входом в таверну «У Хальдо». Тенистый коридорчик выводил в залитый солнцем внутренний дворик. Там стояло около десятка столиков, и все сейчас были заняты. Обычно за ними сидели либо приезжие, находившиеся в блаженном неведении относительно существования внутренних помещений, либо те, у кого не хватало денег, чтобы там устроиться. Залы – в просторечии их называли «ямами» – никогда не закрывались. Там удовлетворялись вкусы всех, кто был в состоянии раскошелиться. Утонченный порок, наряженный в удивительные одежды, порою требующие большой выдумки. Еще один пример глупости и абсурда, за которые люди готовы платить.

Трех женщин Техол увидел сразу же. Они сидели в дальнем углу дворика. Кроме них, других представительниц слабого пола здесь не было. Но даже если бы и были, эту троицу ни с кем не перепутаешь. Багг выбрал правильное слово: хорошенькие, и весьма. Но до чего же разные. Если они и были сестрами, то об этом свидетельствовало лишь пристрастие к оружию и амуниции, которая громоздилась рядом со столиком.

Та, что сидела слева, была огненно-рыжей. Пряди волос разметались по покатым плечам. Женщина пила прямо из обмазанной глиной бутылки, либо сознательно игнорируя стоящий рядом бокал, либо не понимая его предназначения. Ее лицо напоминало лик какой-нибудь героической статуи: гладкая, без единой морщинки, кожа, правильные черты и синие глаза, с каменным равнодушием взирающие на окружающий мир. Рядом с нею, упираясь локтями в поверхность столика, устроилась вторая женщина. В этой, судя по золотистому цвету кожи и легкой раскосости темных глаз, чувствовалась примесь фарэдской крови. Темные, почти черные волосы были стянуты в плотный пучок, и потому круглое лицо «сердечком» оставалось открытым. Их третья спутница, сидевшая справа, привалилась к спинке стула, отставив левую ногу в сторону, а правой елозила взад-вперед. Техол сразу отметил, что ножки у нее крепенькие и стройные, а штаны из беленой кожи плотно и соблазнительно облегают крутые бедра. Голова третьей дамы была наголо обрита и тускло блестела на солнце. Широко посаженные светло-серые глаза оглядывали посетителей и наконец наткнулись на молодого человека, остановившегося у входа во дворик.

Он улыбнулся ей. Бритая женщина поморщилась.

Из-под навеса показался Уруль, главный распорядитель заведения, и поманил рукой Техола. Тот подошел, но не вплотную, а остановился на некотором расстоянии, что имело вполне объяснимую причину.

– А ты… хорошо выглядишь, Уруль. Скажи, Хальдо здесь?

Об отвращении Уруля к мытью ходили легенды. Делая заказы, посетители дворика не тратили лишних слов и по завершении трапезы никогда не просили подать им еще вина. Лоб Уруля, как всегда, лоснился от липкого пота. Распорядитель стоял, запустив пальцы за свой когда-то белый пояс.

– Хальдо? – переспросил он. – Хвала Скитальцу, его здесь нет. Хозяин сейчас в Утопляках, на Нижней галерее. Техол, ты, случаем, не знаешь этих женщин? Торчат здесь с самого утра. Стоит мне подойти ближе, как они начинают хмуриться. Мне, если честно, даже страшно.

– Предоставь их моим заботам, Уруль, – ответил Беддикт, рискнув потрепать распорядителя по влажному от пота плечу. – Я сам разберусь с этими дамами.

– Ты?

– Ну да. А что тут удивительного?

Не дожидаясь ответа, Техол поправил свою импровизированную юбку, подтянул рукава новой рубахи и направился к столику, где сидели женщины. По пути он позаимствовал свободный стул, на который и плюхнулся, когда подошел к ним.

– Чего надо? – хмуро спросила лысая.

– Как раз этот вопрос я собирался задать вам, милые дамы. Слуга доложил мне, что нынче утром вы посетили мое скромное жилище. Я – Техол Беддикт… тот самый, который спит на крыше.

Три пары глаз уставились на него.

«Пожалуй, под таким напором дрогнул бы даже закаленный воин… но только не я. Разве что… совсем чуть-чуть».

– Это и правда ты?

Техол удостоил лысую хмурым взглядом:

– Ну почему мне постоянно задают один и тот же вопрос? Да, это и впрямь я. А вы, судя по выговору, прибыли откуда-то с островов. Знакомых у меня там нет. Так что вряд ли нас что-то связывает. Попросту говоря, я вас знать не знаю и не горю желанием познакомиться.

Рыжеволосая с шумом поставила бутылку на стол.

– Мы ошиблись.

– Вполне возможно, – не стал спорить Техол.

– Нет, – возразила лысая. – Это он просто перед нами выкаблучивается. Я так и знала, что его потянет поизгаляться. Городские – они все такие.

– Еще и без штанов явился, – добавила рыжеволосая.

– И руки у него кривые, – разочарованно протянула темноглазая.

– Это не совсем так, – возразил Техол. – Они из-за рубашки кажутся кривыми.

– Не нравится мне этот парень, – заявила темноглазая брюнетка, скрещивая руки на груди.

– Никто и не просит тебя влюбляться в него, – бросила ей лысая. – Мы же не собираемся ложиться с ним в постель, храни нас Скиталец!

– Не повезло мне, – усмехнулся Техол. – Даже не знаю, как я это и переживу.

– Уж поверь, еще хуже было бы, если бы мы решили заняться с тобой любовью, – хищно улыбаясь, парировала рыжая.

– Заняться любовью с ним? – никак не могла успокоиться брюнетка. – На крыше? Да ты никак спятила, Шанда? Я вообще не хочу иметь ничего общего с этим типом! – решительно заключила она.

Лысая, которую звали Шандой, вздохнула и потерла кулаками глаза:

– Вот что, Хиджана, мы здесь по делу. Так что свои «нравится – не нравится» засунь куда подальше. Я ведь, кажется, это тебе уже объясняла.

Темноглазая Хиджана так и продолжала сидеть со скрещенными руками, строптиво качая головой.

– Нельзя доверять тому, кто тебе не нравится, – возразила она.

– Можно! – рявкнула Шанда.

– Личные симпатии и антипатии тут ни при чем. Меня смущает его репутация, – сказала рыжеволосая женщина, имени которой Техол пока еще не слышал. – О нем ведь такое болтают…

– Именно поэтому мы здесь, Риссара! – Шанда снова вздохнула, словно мамаша, уставшая говорить с глупыми дочками. – То, что о нем рассказывают, почти правда.

Техол хлопнул в ладоши, привлекая к себе внимание:

– Прекрасно. Я выслушал вас всех: и рыжеволосую Риссару, и фарэдку Хиджану, и бритоголовую Шанду, которая, судя по всему, у вас за главную. – Он оперся руками о край стола и встал. – А теперь, милые дамы, позвольте откланяться. Я по горло сыт вашими речами. Продолжайте дискуссию без меня. Прощайте.

– А ну, сядь! – Шанда прорычала это так угрожающе, что молодой человек невольно снова опустился на стул. И заметил, что спина у него взмокла. Вероятно, оттого, что рубашка была слишком теплой.

– Вот так-то лучше, – уже дружелюбнее сказала лысая женщина, наклоняясь к нему. – Техол Беддикт, мы всё про тебя знаем.

– Да неужели?

– Мы в курсе, почему случилось то, что случилось. И хотим, чтобы ты сделал это снова.

– Вот как? Ты серьезно?

– Серьезнее некуда. На этот раз у тебя хватит мужества довести все до конца. Можешь быть уверен.

– Что ты имеешь в виду? – ошалело заморгал Техол.

– А то, что мы – я, Хиджана и Риссара – вдохнем в тебя мужество. На сей раз ты будешь не один. А теперь давайте-ка убираться отсюда, пока этот вонючка не подошел к нам снова. Мы купили в Летерасе дом. Там и поговорим. Хотя бы нос затыкать не понадобится.

– Приятно слышать, – только и сказал Техол.

Женщины встали. Однако он продолжал сидеть.

– Говорила я тебе, что это не сработает, – разочарованно произнесла Хиджана, обращаясь к Шанде. – Он ведь уже не тот, что прежде. Погляди сама.

– Еще как сработает, – невозмутимо ответила Шанда.

– Увы, Хиджана права, – подтвердил Техол. – Ничего у вас, милые дамы, не получится.

– Мы знаем, куда делись все денежки, – заявила Шанда.

– А я этого и не скрывал. Обстоятельства в одночасье делают богача бедняком. Да, я, увы, потерял деньги.

– Ничего ты не потерял, – замотала головой Шанда. – Я же тебя предупредила: мы всё знаем. И если заговорим об этом…

– Делайте, что считаете нужным, – равнодушно пожал плечами Техол.

– А ведь ты угадал. Мы и впрямь с островов, – вдруг улыбнулась лысая.

– Но не с тех островов.

– Разумеется, не с тех. Кто же там бывал? Ведь именно на это ты и рассчитывал.

Техол встал:

– Пять каменных крыльев – и перед тобой будут лебезить и пресмыкаться. Итак, вы купили дом. Надеюсь, не недостроенный Дворец Вечности?

– Тебе все равно придется нам подчиниться, – не отступала Шанда. – Если твои делишки вскроются, Халл тебя убьет.

– Халл? – Теперь и Техолу стало смешно. – Да мой брат вообще ничего не знает об этом.

Он позволил себе насладиться растерянностью, одновременно появившейся на трех лицах.

«Вот так, дорогие мои. Прочувствуйте это на своих шкурах».

– Халл может сильно усложнить ситуацию.

Брис Беддикт был не в силах долго выдержать взгляд человека, стоящего сейчас перед ним. Маленькие глазки неподвижно взирали на него из-под розоватых век… Финадду королевской гвардии казалось, что он смотрит в глаза змеи.

«Ну чисто огнешейка, свернувшаяся посреди прибрежной дороги, уложив голову на собственные кольца. А длина ее, если размотать, втрое превышает человеческий рост. Лежит себе и вроде бы дремлет в пыли. Но горе тому беспечному вознице, который вовремя не заметит ее…»

– Финадд, я хочу слышать ваше мнение.

– Даже не знаю, что вам и ответить, первый евнух. Я очень давно не видел своего брата. И потом, я не вхожу в число сопровождающих королевское посольство.

Нифадас совершенно бесшумно, что было удивительно при его росте и массивной фигуре, прошел к креслу с высокой спинкой. Своими размерами оно вполне соответствовало громадному письменному столу, стоявшему посреди просторного кабинета Нифадаса. Неторопливо, не делая лишних движений, первый евнух опустился в кресло.

– Не волнуйтесь, финадд Беддикт. Я глубоко уважаю вашего брата Халла. Я восхищаюсь… твердостью его убеждений и всецело понимаю причины его тогдашнего решения.

– В таком случае, первый евнух, вы продвинулись гораздо дальше меня самого. Я совершенно не понимаю своего брата… вернее, их обоих. Так было всегда.

Нифадас кивнул, сонно моргая своими змеиными глазками:

– Родственные взаимоотношения имеют немало особенностей и даже странностей. Естественно, в силу своего положения я не могу судить обо всех тонкостях семейной жизни. И в то же время это позволило мне с большей беспристрастностью наблюдать за всеми ее хитросплетениями и тяготами. – Глазки Нифадаса вновь застыли на Брисе. – Вы позволите поделиться с вами кое-какими наблюдениями?

– Может быть, в другой раз? Я не располагаю достаточным временем.

– Понимаю, финадд. Наверное, это даже к лучшему. Не стоит поддаваться самонадеянности и думать, будто твои наблюдения интересны кому-то еще… Вам известно, что приготовления к отправке королевского посольства сейчас в полном разгаре. День Великой встречи неумолимо приближается. Мне сообщили, что Халл Беддикт присоединился к каравану Бурука Бледного, который вместе с Сереной Педак держит путь в земли хиротов. Насколько я могу предполагать, Бурук нагружен множеством различных поручений. Добавлю, что среди них нет ни одного, полученного им от меня. Иными словами, велика вероятность того, что все эти предписания и распоряжения не только не отражают истинные интересы нашего правителя, но и напрямую им противоречат. – Первый евнух несколько раз моргнул, медленно и размеренно. – Все это может… создать нежелательные предпосылки для грядущей встречи. Теперь вы понимаете мою озабоченность. Если Халла введут в заблуждение…

– То есть мой брат может подумать, что король Дисканар наделил Бурука определенными полномочиями.

– Вот именно, финадд.

– И попытается так или иначе помешать торговцу. – (Нифадас кивнул.) – Если так случится, действия моего брата вовсе не обязательно должны идти вразрез с королевскими интересами, – продолжил Брис.

– Верно. Сам того не подозревая, Халл может действовать в желательном для его величества направлении.

– Если только вы, первый евнух, будучи полномочным представителем короля и номинальным главой посольства, сами не вознамеритесь схлестнуться с Буруком и разоблачить его перед тисте эдур как самозванца.

Маленькие узкие губы Нифадаса тронула едва заметная улыбка.

Но Брису было вполне достаточно и этого. Он отвел глаза от собеседника. За оконным стеклом, мутным и пузырчатым, угадывались очертания облаков.

– Вы располагаете большей силой, чем Халл, – промолвил Брис.

– Рад, что мы поняли друг друга. Скажите, финадд, а что вам известно об аквиторе Бурука – Серене Педак?

– Я слышал об этой женщине только блестящие отзывы. Кажется, у нее есть в столице свой дом, хотя я, признаться, что-то не припоминаю, чтобы о ней говорили в Летерасе.

– Она редко бывает здесь. В последний раз Серена приезжала в Летерас шесть лет тому назад.

– Так или иначе, репутация у нее без единого пятнышка, – заключил Брис.

– Именно это меня и настораживает. Ведь не слепая же она. И умом, думаю, не обделена.

– Я тоже так думаю. Случайные люди в аквиторы не попадают.

– Разумеется… Ну что ж, спасибо вам, финадд, за то, что уделили мне время. – Первый евнух стал подниматься, давая понять, что их беседа окончена. И напоследок произнес: – А позвольте поинтересоваться, вы уже свыклись с положением королевского защитника?

– В достаточной мере.

– Для такого молодого и сильного человека, как вы, эта миссия не может быть трудной.

– По правде говоря, она нелегка, но я не жалуюсь.

– Скажем так: ноша не слишком удобная, но посильная.

– Очень справедливые слова, первый евнух.

– А вы честны, Брис. Как один из королевских советников я удовлетворен своим выбором.

«Однако почему-то напоминаешь мне об этом. Почему?»

– Поверьте, первый евнух: я высоко ценю доверие короля и ваше, естественно, тоже.

– Рад слышать. Не смею вас больше задерживать, финадд.

Брис коротко поклонился и покинул владения Нифадаса.

Часть души финадда Беддикта тосковала по прежним дням, когда он был всего-навсего офицером дворцовой гвардии. Он не имел тогда никакого политического веса, а короля всегда созерцал лишь на расстоянии, стоя с сослуживцами в почетном карауле на аудиенциях и приемах. Конечно же, первый евнух позвал его на этот разговор не из-за новой должности, а в силу принадлежности к роду Беддиктов. Брис думал об этом, идя по дворцовым коридорам на другую встречу.

Затем его мысли переключились на Халла. Воспоминания о старшем брате, словно призраки, неотступно следовали за Брисом повсюду. Перед глазами вновь всплыл образ: Халл Беддикт в форме королевского стража-посланника, с Королевской стрелой у пояса. Сам Брис был тогда еще мальчишкой, и эта картина, врезавшись в память, оставалась там и поныне, неподвластная времени. Вот и сейчас он видел себя стоящим рядом с Халлом, словно бы на семейном портрете. Взрослый мужчина и восторженный ребенок. Не хватало лишь благородной желтизны холста и пыли, скопившейся на нем за эти годы. Но Брис никогда не ощущал себя тем наивным юнцом с широко распахнутыми глазами. Воспоминание действительно было для него живописным полотном, а он – зрителем. В очередной раз посмотрев на картину, Брис неизменно переводил взгляд на себя нынешнего. Мальчишка осуществил заветную мечту: теперь он служит при дворе и у него почти такой же красивый мундир, какой некогда носил брат.

А по сути, они с Халлом тогда оба были слепы. Сам он – в силу возраста и глупых детских мечтаний, а старший брат… в силу своих собственных мечтаний. Если не глупых, то весьма наивных.

Брис сказал Нифадасу, что не понимает Халла. Но это была неправда: на самом деле он хорошо понимал его. Даже слишком хорошо.

Как и Техола, хотя того, пожалуй, и в меньшей степени. Безмерные богатства, которые стяжал средний брат, оказались… холодными. Горячим было лишь желание обладать ими. Золото. Техол всей душой жаждал золота – то был единственный бог, которому поклонялись все летерийцы. Он мечтал размахивать золотым мечом собственного могущества и славы. А потом в сердцевине этого оружия вдруг появилась трещина. И тогда Техол бросился на меч, чтобы изящно истечь кровью. Возможно, брат и видит в этом какой-то особый смысл, однако на самом деле все напрасно. В тот день, когда он умрет, никто даже и не посмотрит в его сторону. Просто не осмелится. Наверное, поэтому с лица Техола не сходила эта дурацкая улыбка.

Братья Бриса достигли своих вершин уже давно и, как оказалось, слишком рано, и теперь оба, каждый своим путем, двигались к забвению и смерти.

«А я? – спросил себя Брис. – Меня провозгласили королевским защитником. Такого звания удостаивались лишь самые лучшие, непревзойденные воины королевства. Стало быть, и я достиг своей вершины?»

Дальше думать не хотелось.

Коридор, по которому шел Брис, уперся в другой. Свернув вправо, он через десять шагов заметил лучик света, выбивающийся из приоткрытой боковой двери.

– Финадд? Заходи поскорее.

Брис улыбнулся про себя и вошел. В комнатке с низким потолком пахло пряными травами. Изобилие светильников делало помещение похожим на звездное небо. Несколько столов были завалены свитками, книгами, писчими принадлежностями и посудой для алхимических опытов.

– Сэда, вы где?

– Да здесь я. Иди полюбуйся, что за штуку я сварганил.

Брис обогнул тяжеленный книжный шкаф, стоявший поперек стены. За шкафом, взгромоздившись на высокий табурет, восседал королевский маг. Наклонная столешница его письменного стола была завалена кружочками полированного стекла.

– С тех пор как тебя сделали королевским защитником, у тебя изменилась походка.

– Я и не знал, – ответил Брис. – Вы, сэда, первый говорите мне об этом.

Главный придворный маг Куру Кан повернулся на своем табурете и поднес к лицу странный предмет – два стеклянных кружочка, прочно скрепленных проволокой. Стекла сильно увеличивали и без того крупные черты лица сэды. Затем Куру Кан нацепил эту конструкцию себе на нос (проволока делала посередине изгиб) и закрепил ее с помощью двух тесемок, которые связал на затылке. Глаза чародея сразу сделались огромными. Моргая, он уставился на Бриса:

– Ага, именно таким я тебя и представлял. Впечатляет, ничего не скажешь. Размытые очертания уменьшали твою импозантность, а резкость, наоборот, усиливает ее. Ясное зрение – потрясающая штука. То, что я вижу, мне теперь важнее того, что я слышу. Восприятие изменяется. Весь мир трансформируется… Нет, ты просто великолепен, финадд. Воистину великолепен.

– Так, значит, увеличительные стекла вернули вам зрение? Сэда, это же замечательно!

– Принципиально было найти такое решение, где можно обойтись без колдовства. Созерцание Пустой Обители почти лишило меня зрения. Увы, вернуть его посредством магии я не мог. Но это не слишком важно. Хорошо бы, чтобы и впредь таковым не стало.

Куру Кан отличался тем, что, начав говорить на какую-то одну тему, непременно перескакивал на множество других. Иначе он просто не умел. Как-то сэда сам признался в этом Брису. Многих подобная его манера раздражала, однако младший Беддикт, напротив, находил в этом определенное очарование.

– Сэда, неужели я первый, кому вы показываете свое изобретение?

– Ты способен оценить его значимость лучше других. Будучи воином, умеющим четко рассчитывать место, время и расстояние, ты понимаешь самую суть. Мне нужно будет еще кое-что доработать.

Куру Кан снял свое приспособление и склонился над столом. Умелые руки мага ощупью нашли маленькие щипчики. Он стал что-то подгибать в проволочном креплении. Брис решил уже, что старик забыл о его присутствии, когда сэда вдруг сказал:

– Ты побывал у первого евнуха и имел с ним не слишком приятную беседу. Но в данный момент это не особо важно.

– Сэда, меня еще ждут в Тронном зале, – вежливо напомнил Брис.

– Знаю, тебя туда вызвали. Но никакой срочности нет. Прэда может не беспокоиться. Скоро ты будешь там. А первый евнух, стало быть, расспрашивал тебя насчет старшего брата?

Брис вздохнул.

Куру Кан широко улыбнулся:

– Тебя выдал пот. Его запах чуть изменился, приобрел иной оттенок. Да уж, Нифадасу прямо как вожжа под хвост попала.

Сэда вновь нацепил на нос свое изобретение. Глаза мага улыбались, но за улыбкой его Брис уловил тревогу.

– К чему шпионы, когда все можно узнать посредством собственного носа? – вопросил чародей.

– Надеюсь, новое изобретение не лишит вас прежних способностей?

– Да уж, ты настоящий воин, от внимания которого не ускользает никакая мелочь. Знал бы ты, какое наслаждение мне доставляет беседовать с тобой. Воистину неизмеримое! Да, кстати, есть кое-что измеримое, и это я сейчас проверю.

Куру Кан сполз с табурета и подошел к столу, где громоздились склянки. Взяв пустую, он налил туда из реторты какой-то прозрачной жидкости, взболтал и стал наблюдать за колебанием ее уровня.

– Ага, что я говорил! Это и впрямь измеримо!

Брис терпеливо ждал от мага объяснений. Куру Кан вылил содержимое склянки назад в реторту и причмокнул губами. И объявил:

– Но тебя сейчас донимают мысли не об одном, а об обоих братьях.

– Да, сэда. Я как раз думал о них, когда шел к вам.

– Вполне естественно. Когда прэда отпустит тебя… не думаю, чтобы все это продлилось долго… возвращайся сюда. Хочу дать тебе задание. Вернее, не совсем так: есть одно дело, которым мы оба займемся.

– Хорошо, сэда. Я вернусь.

– Ну вот, опять надо дорабатывать! – Куру Кан снял приспособление для улучшения зрения и потянулся к щипчикам. – Не забудь. Без тебя мне не справиться, – добавил он.

– До встречи, сэда, – промолвил Брис и торопливо вышел из комнаты.

Хотя Нифадас и Куру Кан и недолюбливали друг друга, но, будучи приспешниками короля Дисканара, поневоле принадлежали к одному лагерю. Брису, ненавидевшему всевозможные интриги, очень хотелось, чтобы лагерь этот оказался единственным.

Зал, куда явился финадд, называли Тронным лишь по привычке. Вот во Дворце Вечности парадный зал был не чета прежнему, и потолком ему служил знаменитый дворцовый купол. Если бы не трещины в кровле, переезд завершился бы еще в прошлом году. Но теперь, когда все дыры залатали, а следы протечек скрыли под слоем новой росписи, в новую резиденцию торжественно перенесли королевский трон. Из атрибутов прежнего величия в старом зале оставалось лишь несколько шпалер, старинный ковер перед помостом и арка над тем местом, где прежде стоял трон.

Войдя в помещение, Брис увидел там только своего бывшего командира – прэду Уннуталу Хебаз. Ростом она превосходила многих женщин и была всего на полголовы ниже самого Беддикта. Хотя Уннутале шел уже сороковой год, тем не менее эта белокожая светловолосая женщина со светло-карими глазами ничуть не растеряла своей удивительной красоты. Как ни странно, морщинки на лбу и под глазами лишь добавляли ей очарования.

– Опаздываешь, финадд Беддикт, – с легкой укоризной сказала Уннутала Хебаз.

– Мне сперва пришлось побеседовать с первым евнухом. А затем еще по пути заглянуть к сэде…

– У нас остается совсем немного времени, – прервала она объяснения Бриса. – Займешь свое обычное место у стены. Теперь, когда убрали канделябры, света здесь совсем немного. Вряд ли тебя кто-нибудь узнает. Обычный гвардеец в карауле. Что бы ни случилось, веди себя так, будто ты по-прежнему находишься под моим командованием. И не раскрывай рта.

Нахмурившись, Брис прошел к столь знакомой нише и встал, оглядываясь по сторонам. Почувствовав на плече давящую тяжесть, он обернулся и увидел рядом Уннуталу. Прэда выразительно поглядела на него, кивнула и указала глазами на дверь, находившуюся в дальнем конце зала, за помостом.

«Значит, другой лагерь все-таки существует, и сейчас я увижу, кто к нему принадлежит».

Дверь стремительно распахнулась. Сначала Брис узрел руку в кольчужной перчатке, а затем в зал вошел мужчина в шлеме и доспехах гвардии его высочества наследного принца. Воин напряженно озирался, словно ожидал обнаружить здесь засаду. Меч его оставался в ножнах, однако Брис знал: финадду Мороху Невату требуется лишь одно мгновение, чтобы выхватить его оттуда. Знал он и то, что на должность королевского защитника принц Квиллас прочил Невата, своего телохранителя.

«Пожалуй, он бы лучше меня подошел для этого. Изрядный опыт в сочетании с внушительной внешностью…»

Нарочитая резкость манер Невата раздражала Бриса, но в чем-то он откровенно завидовал этому человеку.

Финадд быстро оглядел зал и, заметив в одной из ниш одинокого гвардейца, особо вглядываться не стал: наверняка решил, что это кто-то из людей Уннуталы Хебаз, не более того. Наконец Морок сосредоточил внимание на самой прэде. Слегка кивнув ей, он отошел и встал там, где, согласно этикету, должен был находиться во время подобных встреч.

В зал вошел принц Квиллас Дисканар в сопровождении первого советника Трибана Гноля. Затем появились еще двое участников встречи, что заставило Бриса насторожиться: королева Джаналла и Турудал Бризад, ее первый консорт (таким титулом именовался официальный любовник).

«Скиталец меня помилуй – все осиное гнездо в сборе. Или змеиное».

Квиллас, словно цепной пес, оскалил зубы на Уннуталу.

– Ты передала финадда Геруна Эберикта в свиту Нифадаса, – плаксиво произнес принц. – Я требую вернуть его назад. Найди Нифадасу кого-нибудь другого.

– Ваше высочество, вы напрасно волнуетесь. Герун Эберикт – безупречный командир. Насколько мне известно, первый евнух доволен этим выбором, – спокойно, словно нянька капризному ребенку, ответила Уннутала.

Тон первого советника Трибана Гноля был столь же невозмутимым:

– Как вы слышали, прэда, у его высочества иное мнение на сей счет. Вам надлежит уважать суждения престолонаследника.

– Суждения принца меня не касаются. В данном случае я выполняла волю его отца, которому служу. Учитывая это, я настоятельно предлагаю вам, первый советник, отказаться от требования, с которым вы сюда явились.

Морох Неват что-то прорычал сквозь стиснутые зубы и шагнул вперед.

Уннутала Хебаз резко взмахнула рукой, но не потому, что попыталась загородиться от телохранителя принца. Ее жест предназначался Брису, уже наполовину выступившему из ниши. Рука королевского защитника сжимала рукоятку меча, который он беззвучно выхватил из ножен.

Морох скользнул глазами по Брису и не смог скрыть удивления. Его собственный клинок был извлечен из ножен только наполовину.

– Теперь понятно, почему прэда ограничилась лишь одним гвардейцем, – криво улыбнулась королева. – Подойди ближе… защитник.

– В этом нет необходимости, – все тем же ровным тоном возразила Уннутала.

Брис кивнул и вернулся в нишу, убрав меч.

Джаналла взглянула на рослую светловолосую прэду и наморщила лоб:

– Дорогая Уннутала Хебаз, ты изрядно превышаешь свои полномочия.

– Ваше величество, я действую так, как велит мне Устав. А там сказано, что королевская гвардия выполняет только приказы короля, и больше ничьи.

– Прости, если я позволила себе выпад против этих… ветхих от старости принципов, – взмахнула худенькой ручкой Джаналла. – На пергаменте все эти уставы и положения выглядят незыблемыми. А в действительности… всякая сила постоянно рискует ослабеть.

Королева приблизилась к сыну:

– Послушайся материнского совета, Квиллас. Глупо кидаться на прэду, пока пьедестал ее еще крепок и не превратился в песок. Прояви терпение, дорогой мой.

Трибан Гноль вздохнул:

– Мудрый совет ее величества…

– Заслуживает всяческого уважения, – передразнил его Квиллас. – Как скажешь, мамочка! Как вам всем будет угодно! Морох, пошли отсюда!

Принц Квиллас и его телохранитель удалились.

– Прэда Уннутала Хебаз, мы искренне просим простить нас, – виновато улыбаясь, сказала королева. – Мы не хотели этой встречи, но мой сын настаивал. По дороге сюда мы с первым советником делали все, чтобы отговорить его.

– Увы, принц не желал слушать никаких доводов, – снова вздохнул Трибан Гноль.

– Стало быть, встреча закончена? – без тени улыбки осведомилась Уннутала.

Джаналла в молчаливом предостережении поднесла палец к губам, а затем взяла под руку первого консорта, и они направились к выходу.

Трибан Гноль немного задержался.

– Примите мои поздравления, прэда. Герун Эберикт – превосходный выбор.

Уннутала Хебаз ничего ему не ответила.

Вскоре они с Брисом вновь остались в зале одни.

– Ну до чего же ты проворный, защитник! – восхитилась она. – Я даже не слышала, как ты выхватил меч. Только почувствовала. Не вмешайся я, Морох был бы уже мертв.

– Возможно, прэда. С его стороны было ошибкой не заметить меня с самого начала.

– А Квилласу было бы некого винить, кроме себя.

Брис промолчал.

– Напрасно я тебя остановила, – заключила прэда и двинулась к выходу.

Брис проводил Уннуталу взглядом.

«Ох, Герун Эберикт, и вляпался же ты, бедняга».

Вспомнив, что сэда дожидается его возвращения, Брис тоже покинул бывший Тронный зал, в котором на сей раз удалось избежать кровопролития.

Он знал, что Куру Кан ощущает радость в каждом его шаге.

Сэда ждал Беддикта за дверью, аж пританцовывая от нетерпения.

– Пришлось пережить несколько тяжких мгновений? – не поднимая головы, спросил маг. – Ничего, пустяки. По крайней мере, сейчас. Идем.

Миновав полсотни каменных ступеней вниз, они прошли через пыльные коридоры. Брис начал догадываться, куда ведет его сэда, и у него, как у мальчишки, замерло сердце. Об этом месте он только слышал, но никогда прежде там не бывал. Похоже, королевского защитника допускали туда, куда скромному финадду вход был воспрещен. Брис хотел было спросить об этом у мага, но не решился.

Куру Кан привел его к замшелым дверям, обитым позеленевшими медными листами. На тяжелых створках не было ни замочной скважины, ни каких-либо запоров. Сэда приналег на одну створку, и двери с громким скрежетом открылись.

Они попали в круглое помещение. Узкие ступеньки обрывались возле некоего подобия мостика, висящего на прикрепленных к потолку цепях. Мостик вел к возвышению в центре комнаты. Пол был устлан выложенными в форме спиралей мерцающими плитками. Язык не поворачивался назвать их гадательными черепками.

– Что, финадд? Трепет охватывает? Ты заслужил путешествие сюда.

Куру Кан подвел Бриса к началу мостика, который угрожающе качнулся.

– Тут важно удерживать равновесие, – пояснил сэда и развел руки в стороны. – Ты должен почувствовать, с какой скоростью надо двигаться, а это непросто, поскольку нас здесь двое.

Брис последовал примеру старика и тоже раскинул руки.

– Осторожнее. На плитки не смотри. Мы с тобой пока еще не готовы. Вначале нужно достичь возвышения… Ну, вот и выбрались. Вставай рядом со мной, финадд. Давай вместе смотреть на первую плитку спирали. Что ты видишь?

Брис внимательно разглядывал переливающуюся холодным светом плитку. Она была почти квадратной: две пяди в длину и чуть меньше в ширину.

Обители. Сэданса. Святая святых Куру Кана, где он и осуществлял свои прорицания. Гаданием на черепках и толкованием того, что скажут Обители, занимались по всей Летерии. Но черепки гадателей не превышали размеров игральных костей, да и раскладывали их обычно где придется. Таким сокровищем, как этот круглый зал, обладал только главный королевский маг. Брис сразу обратил внимание, что светящиеся плитки постоянно меняют облик.

– Я вижу могильный холм во дворе, – ответил Брис на вопрос сэды.

– Что ж, все правильно: Курган. Ты молодец. Это сразу позволяет определить, спокоен ли у человека разум. Видения беспокойного ума наполнены страхом и злобой. Курган, третья плитка в Обители Азатов, если считать с конца. А какие ты испытываешь ощущения?

– Беспокойство.

– Верно. И смятение, согласен?

– Да, пожалуй.

– Но Курган силен. Он не поддается никакому смятению. Причина тут в другом. Беспокойство исходит снизу, из-под земли. Помнится, в прошлом месяце, как ни приду сюда, спираль неизменно начиналась с этой плитки.

– Или заканчивалась ею.

Куру Кан вскинул голову:

– Возможно. Ум воина способен к неожиданным выводам. Насколько важно твое наблюдение? Узнаем, и очень скоро… Начинается или заканчивается. Но если Курган неподвластен смятению, тогда почему эта плитка с таким упорством оказывается в одном и том же месте? Возможно, нам еще предстоит увидеть, что это значит. Скорее всего, беспокойство касается грядущих событий. Это предупреждение.

– Сэда, а вы бывали на месте Азатов?

– Да. Башня и подземелье пребывают в прежнем состоянии. Обитель сохраняет прочность и цельность… Теперь, финадд, давай смотреть дальше. Что ты видишь на следующей плитке?

– Ворота, образованные разверзнутой пастью дракона.

– Врата, пятая плитка в Обители Драконов. Как она соотносится с Курганом Азатов? Врата предшествуют Кургану или следуют за ним? Впервые за всю свою жизнь я столкнулся в раскладе с плиткой из Обители Драконов. Мы являемся очевидцами… или же вскоре станем таковыми… чего-то необыкновенного.

Брис перевел взгляд на мага:

– Мы приближаемся к Седьмому завершению. Если верить летописям, нас ожидают грандиозные события. Должна возродиться Первая империя. Преображение ждет и короля Дисканара. Он перейдет в сонм Взошедших и примет древний титул первого императора.

Куру Кан обхватил руками плечи. И заметил:

– Распространенное верование. Но истинное пророчество, финадд… оно весьма неясное.

Слова сэды встревожили Бриса. До сих пор он не сомневался в таком истолковании Седьмого завершения.

– Неясное? И в чем же это выражается?

– В пророчестве сказано: «Король, правящий к моменту Седьмого завершения, должен преобразиться, равно как должно произойти возрождение Первой империи». Но тут сразу начинаются вопросы. Как именно преобразиться? Каким образом возродиться? Во плоти? Ведь Первая империя вместе с ее правителем были уничтожены не тут, а далеко отсюда, на другом континенте. Здешние поселения оказались брошенными на произвол судьбы. Мы очень долго жили в отрыве от остального мира. Понимаешь, финадд? Гораздо дольше, чем ты думаешь.

– Я знаю. Это длилось около семи тысяч лет.

– Язык со временем меняется, – улыбнулся сэда. – Прежние значения и понятия искажаются. При каждом очередном переписывании появляются новые ошибки. Даже верные стражи точности – цифры – могут по чьей-то небрежности в один момент трансформироваться до неузнаваемости. Хочешь, я поделюсь с тобой своими мыслями на сей счет? Что бы ты сказал, узнав, что несколько нулей попросту исчезли? Допустим, это произошло в начале нынешнего Седьмого завершения.

«Неужели наша обособленность от мира длилась семьдесят тысяч лет? Или… целых семьсот тысяч?»

– А теперь опиши мне следующие четыре плитки.

Испытывая легкое головокружение, Брис заставил себя вернуться к созерцанию спирали.

– Эта мне знакома. Предатель из Пустой Обители. За ним идет… Белая Ворона из… как же их называют… Опорных плиток, то есть черепков. Вот что изображено на третьей, ума не приложу. Похоже на острые куски льда, торчащие из земли и отражающие свет. Такое ощущение, что они растут.

Куру Кан со вздохом кивнул:

– Это Семя – последняя плитка в Обители Льда. Еще одна редкая гостья, которую я никогда прежде здесь не видел. Ну а четвертая?

Брис пожал плечами:

– Мне кажется, она пустая.

– Так оно и есть. Здесь гадание заканчивается. Возможно, ему препятствуют события ближайшего будущего, поскольку выбор, который направит их в то или иное русло, пока еще не сделан. Или же эта плитка указывает на начало чего-то только-только появившегося. И концом цепи событий должна стать последняя плитка – Курган. Удивительный расклад. Просто не знаю, что и сказать.

– Сэда, а этот расклад видел еще кто-нибудь? Вы с кем-нибудь говорили про эти… странности?

– Первый евнух знает. Я сообщил ему, что представляю, с какими неожиданностями он может столкнуться во время Великой встречи. Ну, теперь еще и ты это увидел. Получается, всего трое.

– А почему именно я удостоился такой чести?

– Да потому, что ты королевский защитник. Твоя обязанность – охранять жизнь правителя.

– Король почему-то держит меня на расстоянии, – вздохнул Брис.

– Я напомню ему еще раз, – пообещал Куру Кан. – Дисканару пора уже отказаться от своей любви к уединению. А когда он смотрит в твою сторону, никто не должен загораживать ему обзор… Теперь расскажи, к чему королева подстрекала своего сына в старом Тронном зале.

– Подстрекала? Я бы назвал это совсем другим словом.

– Не имеет значения. Расскажи, что видели твои глаза и слышали твои уши. Но важнее всего, Брис Беддикт, что шептало тебе твое сердце.

Брис опять уставился на пустую плитку.

– Халл может сильно усложнить ситуацию, – сдавленно произнес он.

– Это прошептало тебе сердце?

– Да.

– Осложнения могут возникнуть во время Великой встречи?

Беддикт кивнул.

– Каким образом?

– Боюсь, сэда, как бы мой брат не убил принца Квилласа.

Прежде этот двухэтажный дом принадлежал плотнику. На первом этаже помещалась его мастерская, а на втором – несколько неказистых жилых комнат. Наверх вела крутая скрипучая лестница. Фасадом дом выходил на канал Квилласа. Судя по причалу напротив, весь материал плотнику доставляли по воде.

Бывшая мастерская была достаточно просторной. Особенно теперь, когда отсюда вывезли верстаки и прочие необходимые приспособления. Там, где они прежде крепились, теперь чернели в полу дырки. На стенах оставались крюки, куда вешали плотницкие инструменты. Их силуэты и сейчас еще были ясно различимы, ибо стены покрывал слой пыли от опилок. В помещении до сих пор сохранялись запахи свежей стружки и разных жидкостей, которыми протравливали и покрывали древесину. Слева от двери во всю стену тянулся еще один рабочий стол, по какой-то причине оставленный здесь бывшим хозяином. Фасадная стена была устроена так, что при необходимости часть ее снималась, позволяя без труда заносить материалы или выносить готовую продукцию.

– И зачем только плотнику понадобилось продавать этот дом? – недоверчиво спросил Техол Беддикт, поглядывая на трех женщин, стоявших возле лестницы. – Место бойкое, расположение удобное.

– Нам он сказал, что ему здесь тесно, – ответила Шанда. – Дескать, дело расширяет. Да и семья увеличилась.

– Прямо на канале… Такой домик задешево не купишь.

– Две тысячи третьяшек выложили. Мы ведь купили еще и почти всю мебель наверху. И вдобавок заказали стол. Вчера вечером его как раз притащили.

Шанда обвела рукой пространство первого этажа:

– Это твое. В смысле, пара тех стен. Проход от двери к лестнице, само собой, останется общим.

– А эта труба тоже моя? – уточнил Техол, указывая на обломок глиняной трубы, спускавшейся сверху и исчезавшей в полу.

– Это кухонный слив. У них кухня была наверху. Но мы приказали все там сломать. Думаем, твой слуга прокормит нас четверых… Отхожее место на заднем дворе, опорожняется прямо в канал. Там же есть холодный погреб с ледником. Ледник, между прочим, устроен на совесть. И просторный – в нем запросто поместится целое семейство нереков.

– Богатый, видать, был плотник, – заметил Беддикт. – И рукастый.

– Еще бы! – усмехнулась Шанда. – Иначе гнул бы спину в каком-нибудь подвальчике. Идем наверх. Там и поговорим.

– Как-то мне это не нравится, – вздохнул Техол.

– Что именно тебя смущает? – удивилась лысая.

– Похоже, у вас все уже решено заранее. Зато представляю, как обрадуется Багг, когда узнает. Думаю, вы любите сушеные фиги.

– Если желаешь, можешь занять крышу, – одарив Техола лучезарной улыбкой, сказала рыжая Риссара.

Беддикт нерешительно переминался с ноги на ногу и вовсе не торопился подниматься на второй этаж.

– Хотел бы я наперед понять, что к чему. Вы угрожаете разболтать все мои жуткие секреты, а в обмен на свое молчание требуете, чтобы я принял участие в каком-то деле. Я не имею даже смутного представления, о чем идет речь. Иными словами, вы считаете мои тайны благодатной почвой, в которую глубоко пустила корни ваша, нисколько не сомневаюсь, сумасбродная затея.

Шанда нахмурилась.

– Давайте отколошматим его, чтобы стал сговорчивее, – предложила Хиджана.

Но Шанда не откликнулась на предложение подруги.

– Все проще простого, – сказала она Беддикту. – У нас есть тридцать тысяч третьяшек. Ты должен помочь нам заработать десять.

– Еще десять тысяч третьяшек?

– Десять верхушек.

Техол изумленно воззрился на лысую женщину:

– Десять верхушек? Но это же… десять миллионов третьяшек! И что вы намерены делать с такой пропастью денег?

– Нам надо, чтобы ты скупил оставшиеся острова.

Техол запустил пальцы в волосы, а затем принялся расхаживать взад-вперед.

– Ты, должно быть, спятила. Я начинал с жалкой сотни докариев и едва не откинул копыта, пока сколотил всего одну верхушку.

– А все потому, Техол Беддикт, что ты ленив и время утекало у тебя сквозь пальцы. Эту верхушку ты сколотил за год, а работал не больше одного-двух дней в месяц.

– Зато как я выкладывался в те дни! Я поминутно рисковал свернуть себе шею.

– Врешь! Ты никогда не ступал наугад. Ни разу. Ты юлил, лавировал, заставляя других идти за тобой по пятам. А они поклонялись тебе, точно богу.

– Пока ты не расправился со всеми, – добавила Риссара, улыбка которой стала еще лучезарнее.

– Юбку свою попридержи, не то сейчас упадет, – заметила Техолу Хиджана.

Он потуже затянул одеяло, служившее ему юбкой.

– Что значит «расправился со всеми»? Кто внушил вам такую дикость? Да, я сколотил себе верхушку. Но я был отнюдь не первым, кто это сделал. Просто у меня получилось куда быстрее, чем у других.

– Однако изначально ты располагал лишь сотней докариев, – усмехнулась Шанда. – Да тут даже сотни ровняшек будет мало, что уж говорить о докариях! Девчонкой я зарабатывала сто докариев за три месяца, собирая оливки и виноград. Никто еще не сколачивал кругленькие суммы, начав с докариев. Только ты один такой уникум.

– А теперь мы даем тебе тридцать тысяч третьяшек, – сказала Риссара. – Тряхни стариной, приятель. Приумножь эти денежки, Техол Беддикт. Тебе и десять миллионов верхушек сделать – раз плюнуть.

– Если вы думаете, что это так просто, чего же тогда сами не займетесь приумножением капитала?

– У нас нет должной ловкости и смекалки, – призналась Шанда. – Зато мы наблюдательные и упорные, нас не собьешь с пути. Натолкнувшись на твои следы, мы пошли по ним, и, как видишь, они привели нас к тебе.

– Не оставлял я никаких следов.

– Это ты другим рассказывай. Говорю тебе, мы умеем быть наблюдательными.

Техол продолжал мерить шагами пыльные доски пола.

– Обменная гильдия оценивает все богатства Летераса в сумму от двенадцати до пятнадцати верхушек. Возможно, есть еще пять неучтенных, так сказать теневых.

– И одна из этих пяти твоя?

– Не забывайте, моя была списана.

– Ага, пока не пролилось целое море кровавой мочи. К докариям на дне канала было прицеплено десять тысяч проклятий, и на всех – твое имя.

– Ты серьезно, Шанда? – встрепенулась Хиджана. – Может, нам нужно было пошустрить там?

– Поздно, красавица, – ответил ей Техол. – Их уже заграбастал Бири.

– Мы и про Бири все хорошенько разузнали, – невозмутимо сказала Шанда. – Он, как у вас говорят, подставное лицо. Вполне может и не знать, что работает на тебя.

– Если так, то мне еще нужно со всем этим разобраться.

– Зачем? – спросила Шанда.

Техол пожал плечами, потом резко остановился и повернулся к лысой женщине:

– Ты никоим образом не могла разузнать об этом. Ни при каком раскладе.

– Ты прав, – не стала спорить она. – Я просто догадалась.

Глаза Техола удивленно распахнулись.

– Да с таким чутьем, Шанда, тебе сколотить десять верхушек – плевое дело. Зачем я вам сдался?

– Ты не делаешь ложных шагов, Техол Беддикт. Потому тебе всегда и удавалось дурачить людей. Да никому и в голову не придет, что на самом деле ты припрятал свою верхушку. Ясное дело, что ты разорился, иначе не жил бы сейчас, как крыса, у которой нет ничего, кроме собственного хвоста. Ты потерял свои денежки! Где? Этого никто не знает. Но где-то потерял. Потому с тебя и списали всю сумму. Что, скажешь, не так?

– Деньги – это всего лишь фикция, фантазия, ловкость рук, – кивнул ей в ответ Техол. – А вот если у вас появятся, скажем, бриллианты, тогда деньги уже перестают быть абстракцией. Если желаете, я расскажу вам про изнанку этой игры. Все проще простого. Поймите: даже намек на деньги – это уже сила. Да вот только она ненастоящая. Обещание силы, скажем так. Но вполне достаточно и обещания, пока все верят в него. Перестанут верить – и оно разлетится в прах.

– Если только у тебя в руках не было бриллиантов, – задумчиво сказала Шанда.

– Точно. Тогда это реальная сила.

– Стало быть, ты догадался об этом? И решил проверить. И сперва все было замечательно, а потом рассыпалось. Оказалось на грани краха.

– А теперь представь, какое я пережил потрясение, – улыбнулся Техол.

– Да не было никаких потрясений, – оскалила зубы лысая. – Ты просто увидел, какой опасной может стать идея, попав в дурные руки.

– Все руки дурные, Шанда. Включая и мои собственные.

– И потому ты ушел со сцены?

– Ага, и возвращаться обратно не намерен. Запугивать меня бесполезно. Делайте что угодно. Можете сообщить правду Халлу, пусть он обо всем узнает. Можете трезвонить на каждом углу, рассказать обо мне каждому встречному и поперечному. Но то, что по закону списано, невозможно законным образом восстановить. Такого Обменная гильдия не допустит. Так что, пожалуйста, поднимайте шумиху. Все лишь облегченно вздохнут, узнав, что их обвели вокруг пальца и что никакой кругленькой суммы на самом деле не было и в помине.

– Нам не нужна шумиха, – поморщилась Шанда. – Ты до сих пор не понял. Когда мы скупим оставшиеся острова, то сделаем то же, что сделал в свое время ты, Техол. Десять верхушек… вдруг исчезнут.

– Но тогда вся экономика Летерии рухнет.

– Вот именно! – Все три женщины радостно закивали.

– Вы что, сумасшедшие?

– Даже еще хуже, – заверила его Риссара. – Мы мстительницы.

– Вы ведь все полукровки? – Молодой человек не нуждался в их ответах. Он и так знал, что далеко не всегда полукровки внешне отличаются от чистокровных летерийцев. – Хиджана, я так понимаю, фарэдка. А Шанда и Риссара, наверное, из тартеналей?

– Да, ты угадал, – кивнула лысая женщина. – Летерия уничтожила нас, и теперь мы намерены уничтожить Летерию.

– А ты покажешь нам, как это делается, – добавила Риссара, одарив Техола еще одной улыбкой.

– Я? – изумился он. – Но почему?

– Да потому, что ты ненавидишь своих соплеменников, – пояснила Шанда. – Всех этих хладнокровных хищников и мерзавцев. Техол, нам очень нужны оставшиеся острова. Мы ведь знаем: ты переселил остатки племен на те, что купил. Они живут там, не высовывая носа. И пытаются заново построить то, что потеряли. Но этого мало. Пройдись по улицам Летераса – неприкрытая правда на каждом шагу. Гордые воины превратились в спившихся оборванцев и попрошаек. Ты ведь сделал это для Халла. Я и не подозревала, что твой старший брат ничего не знает про твою затею. Признаться, ты меня очень удивил. По-моему, тебе нужно все ему рассказать.

– Зачем?

– У него душа изранена и нуждается в исцелении.

– Я не могу, – ответил молодой человек.

Шанда подошла к нему и положила руку на плечо. У Беддикта аж ноги подкосились от столь неожиданного проявления сочувствия.

– Ты прав, пока не можешь, – сказала лысая женщина. – Мы ведь оба понимаем: этого недостаточно.

– Твой брат должен быть в курсе наших замыслов, – вставила Хиджана. – А тебе, раз уж ты теперь все знаешь, пора уже перестать упираться и начать нам помогать. У тебя есть вторая попытка: на этот раз сделай все правильно.

Техол высвободился из-под руки Шанды и слегка отступил назад. Он изумленно смотрел на женщин: да уж, с такой напористостью можно горы свернуть.

– Не знаю, чем Халл прогневал Скитальца, но, похоже, мой брат обречен вечно ходить по одним и тем же тропам, не в силах свернуть с них. А что касается вашей троицы… Вы шли по следу, не позволяя себе ни единого взгляда в сторону. Похвальное свойство. Но у него есть и оборотная сторона: вы не замечаете, как меняется окружающий мир.

– Ты это о чем толкуешь? – не поняла Шанда.

– Да о том, что Летерия находится на грани падения, и отнюдь не из-за моих действий. Разыщите Халла и спросите у него сами. Уверен, он бродит где-то на севере. Поговорите с ним, и вас многое удивит. Халл храбро сражался за ваших соплеменников. За все племена, поглощенные Летерией. И сейчас мой брат готов биться снова. Только на сей раз он будет сражаться за Летерию. Знаете почему? А потому, дорогие мои подружки, что тисте эдур оказались достойными противниками. И вовсе не мы их, а они нас намерены поработить.

– С чего это ты взял? – недоверчиво спросила лысая женщина. – Или, может, опять решил задурить нам голову?

– Нет, Шанда. Мне нет смысла этим заниматься. Тисте эдур, как и мы, играют не по правилам. Вернее, они сами устанавливают правила и сами меняют их, когда понадобится.

– А если ты ошибаешься?

– Не стану отрицать, я вполне могу и ошибаться. Но в любом случае грядущие события будут весьма кровавыми.

– Тогда мы должны помочь тисте эдур.

– Шанда, твои разговоры попахивают государственной изменой, – усмехнулся Техол.

Женщина поджала губы.

– Дурень! – раскатисто засмеялась Риссара. – А чем мы, по-твоему, занимаемся?

«Скиталец меня возьми! Они правы».

– Пожалуй, тисте эдур и не мечтали о таких союзницах! Вряд ли они сами справились бы с этим лучше вас.

– Плевать нам на то, кто бы справился лучше или хуже, – отрезала Шанда. – Мы говорим об отмщении. Подумай о Халле, обо всем, что с ним случилось. Пора действовать, Техол Беддикт!

«Сомневаюсь, что Халлу происходящее видится под таким углом, – подумал Техол. – Он сильно изменился, причем уже давно».

– Послушайте, мстительницы. Я столько времени взращивал в себе равнодушие к жизни, безразличие к любым событиям. Мне казалось, я добился в этом определенных успехов.

– Ага, кое-чего добился. Стоишь рядом с тремя красивыми женщинами, а из-под твоей юбчонки ничего не выпирает.

– Я имею в виду, что растерял деловые навыки.

– Не болтай чушь, Техол Беддикт. Талант и интуицию не задавишь. Просто они дремали и ждали своего времени. Час настал. Итак, с чего начнем?

Техол вздохнул, как вздыхает человек, уставший противиться судьбе:

– Перво-наперво мы сдадим внаем нижний этаж. Бири не хватает места под склады. Он охотно клюнет.

– А как же ты?

– Мне нравится мое жилище, и я не намерен его покидать… Теперь слушайте дальше. Никто не должен знать, что я ввязался в игру. Никому ни единого намека. Поняли? Иначе мы все провалим. На виду будете только вы. И уберите подальше свои мечи и кинжалы. Мы затеваем куда более опасную войну, где воюют другим оружием. Напротив моего дома притулились бездомные нереки: мать и двое детей. Мать возьмете к себе кухаркой и прачкой, а ребятишки будут у вас на посылках. Затем приоденьтесь и отправляйтесь в Обменную гильдию. Пусть вас там запишут по всем правилам. Скажете, что занимаетесь недвижимостью, строительством и перевозите грузы. Этого пока хватит. Сейчас можно дешево купить семь строений вблизи пятого крыла Дворца Вечности.

– Слыхали, – поморщилась Шанда. – Земля там плывет.

– Верно. А мы все исправим и сделаем так, что здания будут стоять, как на скале. И когда это случится, ждите, что к вам пожалуют королевский землемер и толпа обнадеженных зодчих. Вот так вы начнете богатеть.

«Хотите, чтобы пятое крыло дворца не проседало? Предлагаем надежный способ старины Багга. Пятое крыло простоит… нет, не века. Но по крайней мере до тех пор, пока кровавые потоки не сметут весь наш мир».

– Техол, купить тебе что-нибудь из одежды? – вдруг предложила Шанда.

– Зачем? – удивленно заморгал он.

Серена глядела вниз. Зубчатка леса спускалась в долину. Там в редких просветах между деревьями поблескивала вода. Тисте эдур называли эту реку Т’ис-форундаль – «кровь гор». Железная руда придавала ее водам красноватый оттенок.

Эта река еще не раз пересечет им дорогу.

На берегу застыл воин тисте эдур. Казалось, он появился прямо из красновато-коричневых вод. Постояв еще какое-то время, воин выбрался на дорогу и пошел вверх, по направлению к каравану.

«Словно бы заранее знал, что мы здесь», – подумала Серена.

Бурук Бледный не очень-то спешил. Вскоре после полудня он велел остановиться, а спуск в долину перенес на завтра. Трудно сказать, что было тому причиной: излишняя предосторожность или пьяное безразличие. В любом случае остаток дня, вечер и ночь они проведут здесь.

Халл стоял рядом с женщиной. Они оба следили глазами за приближающимся тисте эдур.

– Серена?

– Что?

– Ты плакала ночью.

– Я думала, ты спишь.

Халл ответил не сразу.

– Твой плач всегда меня будил.

«И это все, что ты решаешься мне сказать?»

– Жаль, что твой никогда не будил меня, – парировала она.

– Разбудил бы, если бы я умел плакать.

«Только стало бы мне от этого легче?» – подумала Серена и резко переменила тему:

– Тебе знаком этот тисте эдур?

– Да.

– От него можно ждать беды?

– Едва ли. Думаю, он будет нашим провожатым в земли хиротов.

– Он из числа их знати?

– Да, – кивнул Халл. – Его зовут Бинадас Сенгар.

Серена помешкала, но все-таки спросила:

– Ты совершал с ним ритуал братания?

– Да. Мы оба надрезали себе запястья.

Серена Педак поплотнее закуталась в плащ. Ветер оставался безжалостно холодным и пронизывающим насквозь, а из долины вдобавок тянуло гнилью и сыростью.

– Халл, тебя страшит грядущая Великая встреча?

– Чтобы увидеть, что ждет нас впереди, достаточно оглянуться назад.

– Ты так уверенно об этом говоришь?

– Мы купим мир, но для тисте эдур он будет тяжким.

– И тем не менее это мир.

– Аквитор, я не собираюсь скрывать от тебя свои замыслы… Я намерен сорвать переговоры и склонить тисте эдур к войне с Летерией.

Серена ошеломленно уставилась на собеседника.

– А теперь, когда ты знаешь правду, можешь делать что угодно, – сказал Халл Беддикт, поворачиваясь к ней спиной.

Глава третья

Лицом к Свету,

Преданный Тьмою,

Лежит Отец-Тень

И кровью исходит.

Закрыты глаза,

И сам он невидим,

Пока его дети

На путь не вернутся

И снова его не разбудят.

Молитва тисте эдур

Плотная тишина была под стать густому, непроницаемому туману и казалась совершенно естественной. Гребцы извлекли весла из вязкой, словно кровь, воды, и она стекала по черному дереву сначала ручейками, а потом каплями и высыхала, оставляя на блестящей поверхности соляной налет. Прохладный воздух замер. Теперь оставалось только ждать.

Дочь Зари Менандора с самого утра преподнесла зловещее знамение – труп бенедского воина. Распухшее тело, опаленное магией и изуродованное морскими хищниками, выбросило на берег. Покойника обнаружили рабы. Согнав с него рой наглых черных мух, они отнесли труп в деревню.

Воина убило летерийской магией. Он был без доспехов и оружия. Этот человек явно отправился порыбачить. А нашел свою смерть.

Вскоре из речного устья вышли в море четыре быстроходных к’ортанских баркаса. На переднем плыли Ханнан Мосаг, его к’риснаны и семьдесят пять чистокровных воинов, а в остальных – еще триста воинов.

Какое-то время суда несла сила отлива. Потом она иссякла. Ветер так и не появлялся. Тисте эдур спустили треугольные паруса и налегли на весла. Гребли до тех пор, пока король-колдун не приказал остановиться.

Туман плотно окутывал все четыре баркаса, ограничивая видимость двадцатью весельными ударами. Трулль Сенгар сидел позади Фэра, сжимая в руках новое копье, подаренное отцом.

Трулль чувствовал: летерийские корабли где-то поблизости. Как и их собственные баркасы, покачиваются на волнах. Правда, в отличие от к’ортанских судов, они не имели весел. Безветрие делало их неподвижными. Но ветра в ближайшее время не будет. Так сказал Ханнан Мосаг, а королю-колдуну виднее.

Над палубой витали духи Тени, чьи когтистые руки тянулись во все стороны. Им не терпелось скорее покинуть незримые границы. Такого скопления призраков Трулль еще не видел. Столько же их кружилось над палубами остальных трех баркасов? Но не им предстояло стать истребителями летерийцев. Для этого король-колдун вызвал иную силу.

Трулль ощущал ее присутствие где-то поблизости, в морских глубинах. Сила эта была исполнена безграничного терпения.

Ханнан Мосаг прошел на нос баркаса и медленно поднял руку. Глядя туда, куда указывал король, Трулль разглядел борт летерийского судна. Силуэт вражеского корабля становился все отчетливее. Паруса на мачтах безжизненно обвисли. Вокруг фонарей застыли круги тусклого желтого света.

Вскоре из тумана появилось и второе судно. С первым его связывал толстый канат. Возле обоих кораблей сновали акулы.

И вдруг акульи плавники исчезли. Все до единого.

Что-то медленно и неотвратимо поднималось на поверхность. Вода вокруг кораблей забурлила. Еще мгновение – и воздух наполнился пронзительными криками.

Бросив копье, Трулль плотно зажал уши. Так же поступали и другие воины, ибо страшные вопли, несущиеся из глоток беззащитных летерийцев, слышать было невыносимо.

Туман осветился короткой вспышкой магического огня.

Летерийские корабли теснились со всех сторон, но глаза тисте эдур не видели происходящего на их палубах. Там все было окутано клубами тумана, ставшего черным. Сквозь него прорывались только крики, превратившиеся теперь в вопли ужаса и отчаяния.

Сколько бы Трулль ни зажимал уши – звуки вонзались ему в мозг. Сотни голосов. Нет, тысячи.

И вдруг воцарилась тишина. Абсолютная тишина, давящая своей тяжестью.

Ханнан Мосаг опять взмахнул рукой. Завеса тумана мгновенно исчезла.

С голубых небес ярко светило солнце. Подувший ветер поднял легкую зыбь. Туман разошелся и над летерийскими кораблями. Фонари на их мачтах погасли.

– Весла на воду!

Труллю показалось, что голос Ханнана Мосага раздался совсем рядом, едва ли не над самым его ухом. Но раздумывать над этой странностью было некогда. Вместе с остальными воинами он обеими руками схватился за весло, опустив его за борт.

Баркас понесся вперед.

Вскоре король-колдун велел прекратить грести. Весла оставались в воде. Баркас причалил к одному из вражеских кораблей. Духи Тени ринулись на залитую кровью палубу.

Трулль заметил, что посадка судна изменилась. Казалось, его трюмы внезапно опустели.

– Фэр, что это такое случилось с кораблем? – шепотом спросил Трулль.

Брат повернулся к нему. Его лицо было совсем бледным. От неожиданности Трулль даже вздрогнул.

– Нас это не касается, – произнес Фэр, снова поворачиваясь спиной.

«Да неужели? И кого же это тогда касается? И зачем в таком случае мы вообще сюда плыли?»

Вокруг летерийского корабля виднелись мертвые акулы. Казалось, хищниц разорвало изнутри. Вода была красной от их крови и осклизлых внутренностей.

– Мы возвращаемся, – объявил Ханнан Мосаг. – Воины, разверните паруса по ветру. Мы узрели это своими глазами. Теперь пора возвращаться.

«Во имя Отца-Тени, да что же такое мы видели?»

На летерийских кораблях лопались надутые ветром паруса.

«Теперь духи Тени поглотят их, – подумал Трулль. – Клянусь сумерками, Ханнан Мосаг не просто показал летерийцам нашу силу. Он… бросил им вызов».

Вызов был настолько дерзким, что намного превосходил наказание, которое заслужили летерийцы, явившиеся сюда бить тюленей. Пока Трулль смотрел, как воины разворачивают парус, его обожгла новая мысль: «Кто же послал сюда эти девятнадцать летерийских кораблей, заранее зная, что они обречены? И почему матросы согласились плыть навстречу собственной гибели?»

Трулль не раз слышал, что ради золота летерийцы готовы на все. Но кто в здравом уме отправится за богатством туда, где его ждет верная смерть? Они наверняка знали, что в случае чего им не уйти.

«А если бы я не наткнулся на них? – следом подумал Трулль. – Ведь я мог отправиться за нефритом и на другое побережье, и тогда…»

Впрочем, что за высокомерные рассуждения? Если бы не он, то кто-то другой обязательно увидел бы летерийских захватчиков. Преступление никогда не остается незамеченным. И это правильно.

И все же Труллю, как и другим воинам, было не по себе. Что-то пошло наперекосяк, причем не только у летерийцев. У тисте эдур, включая их короля-колдуна Ханнана Мосага, тоже.

«Наши тени пляшут – тени летерийцев и тисте эдур. Они явно исполняют какой-то ритуал, но движения мне незнакомы. Не гневайся, Отец-Тень, но мне страшно».

Девятнадцать мертвых кораблей плыли на юг. А четыре к’ортанских баркаса отправились на восток, неся на борту почти четыре сотни молчаливых воинов тисте эдур.

Приготовлениями к погребению занимались рабы. Труп бенедского воина отнесли на площадку напротив одного из строений, примыкающих к крепости, где опустили на песчаное ложе и оставили, давая воде вытечь.

Рабы очистили глазницы, уши, ноздри и широко раскрытый рот убитого и заполнили все это мягким воском. Раны и телесные изъяны скрыли под слоем глины, перемешанной с маслом.

Шесть вдов тисте эдур следили, как в особой канаве на углях разогревается тяжелый железный противень с монетами. Ими покроют все тело покойника. Монеты были медными. Они шипели и потрескивали, отдавая жару последнюю влагу.

Удинаас примостился на корточках возле канавы, внимательно следя, чтобы ни одна капелька его пота ни в коем случае не упала на монеты. Подобное считалось у тисте эдур святотатством, и раба, проявившего небрежность, убивали на месте. Монеты нагревались и постепенно темнели. Затем в середине каждой появилась светящаяся точка. Ловко орудуя щипцами, Удинаас принялся вытаскивать монеты, укладывая их на подносы из обожженной глины. Подносов было шесть – по числу вдов, участвующих в церемонии.

Одна вдова, опустившись на колени, своими щипцами (они были меньше и тоньше) подхватила монету, после чего склонилась над трупом.

Первая монета легла в левую глазницу убитого. Воск зашипел, вверх поползли колечки дыма. Женщина прижимала монету до тех пор, пока та не вплавилась в кожу. Теперь можно не опасаться, что она сдвинется с места или упадет. Вторую монету вдова опустила на правую глазницу. Затем настал черед ноздрей, лба и щек. Здесь монеты ложились впритык, соприкасаясь между собой.

Когда они покрыли всю переднюю часть тела, бока, руки и ноги, труп полили расплавленным воском. Воску дали застыть, после чего убитого перевернули на живот. Церемония повторилась. Единственными местами, свободными от монет, были ладони и пятки.

Одевание мертвеца в монетный панцирь длилось почти весь день и закончилось незадолго до наступления сумерек. Только тогда Удинаас разогнул затекшую спину. Он стоял наклонив голову, а прохладный ветер сдувал с кожи капельки пота. Летериец стал отплевываться, пытаясь удалить изо рта тошнотворный привкус жженой плоти и еще более отвратительный запах горелых волос. Увы, зловоние осело в его порах. Как ни отмывайся, сколько благовонного масла ни втирай себе в кожу, оно все равно останется. Удинаас не впервые готовил покойников к погребению и знал, что полностью этот жуткий запах исчезает лишь через несколько дней.

Он стоял, уставившись на землю у себя под ногами. Плечо все еще болело после магического исцеления Уруты. С той проклятой ночи ему так и не представилось случая поговорить с Ведьминым Перышком.

Хозяевам своим Удинаас почти ничего не сказал. По правде говоря, они особо и не донимали раба, вполне удовлетворившись его довольно бессвязными объяснениями. Он знал, что Урута потом расспрашивала также и Ведьмино Перышко. Интересно, отнеслась ли она к ответам девушки с таким же безразличием, как и к его собственным? Тисте эдур редко уделяли внимание своим невольникам и еще меньше понимали особенности жизни летерийцев. Обычное поведение хозяев. А извечная судьба рабов – страдать от их равнодушия.

Однако не так-то просто раздавить личность. Она сохранялась, только пряталась где-то глубоко внутри. Свобода виделась Удинаасу чем-то вроде грязной сети, накинутой на клубки и клубочки взаимоотношений, одни из которых человек наматывал сам, тогда как другие создавались без его участия. Убери эту сеть – и мало что изменится; разве что исчезнет ложное самоуспокоение. Хороша свобода, когда ты с рождения опутан долгами!

«Твоя ли это воля, Скиталец, что мы представляем собой этакое причудливое переплетение клеток и все, что бьется и порхает внутри каждой из них, знает лишь одну свободу – смерть?»

Завоеватели всегда думают, будто вместе с властью над телами порабощенных народов они получают также и власть над их умами и душами. Еще они полагают, что могут подавить личность, растворить ее в своем укладе жизни. Но на самом деле это не так, личность можно убить лишь изнутри, да и то далеко не всегда. Сколько же с этим связано заблуждений…

За спиной Удинааса раздалась скорбная песня: «Хаанн, хаанн, хаанн…» Она доносилась из строения, где теперь находились вдовы. Эти заунывные звуки всегда леденили летерийцу кровь. Он почему-то сразу представлял себе отчаявшегося человека, который устал биться о стену, но все равно продолжает это делать. Голоса были похожи на стоны душ, пребывающих в вечной ловушке. А мир обрушивал на них свои вечные истины. Тисте эдур не столько оплакивали погибшего, сколько горевали о том, что все мы смертны.

Наверное, им, живущим сотни лет, никак не свыкнуться с мыслью, что иногда жизнь бывает скоротечной и обрывается раньше срока.

Вдовы покинули дом и теперь окружили труп бенедского воина, прислоненный к особому столбу. Нижняя часть тела убитого скрывалась в клубящихся тенях. Человек из медных монет. Погребение – единственное, на что тисте эдур использовали деньги. В зависимости от положения умерший обретал «доспехи» из медных, латунных, бронзовых, железных, серебряных или золотых монет.

«В этом тисте эдур, по крайней мере, честны, – думал Удинаас. – Они платят деньги смерти. Летерийцы же на деньги покупают жизнь. Впрочем, не совсем так. Скорее они покупают иллюзию жизни. Богатство – доспехи жизни, цепь ее крепостей, армия, всегда готовая к сражению. Но всем этим врага не обманешь. Враг знает, что на самом деле ты беззащитен».

«Хаанн, хаанн, хаанн…»

Наступил час Шельтаты Всеведущей – Дочери Сумерек. Пора, когда мир теряет свои очертания и определенность. Свет уходит, воздух утрачивает прозрачность. Раскрываются все потаенные стороны, все изъяны света и тьмы, столь тщательно скрываемые в иное время. И тогда оказывается, что трон… пуст.

«Почему бы не уверовать в деньги и не поклоняться им? Награды для принявших эту веру очевидны и приходят почти сразу же».

Удинаас мысленно усмехнулся. Такое простое объяснение не соответствовало летерийской действительности. В столь грубом и откровенном виде культ денег существовал лишь для нищих. У остальных поклонение имело куда более утонченные проявления и облекалось в пышные одежды этических принципов и правил, созданных для приумножения богатства. Летерийцы говорили не о стремлении загрести побольше, а об усердии и порядке, трудолюбии и надеждах на светлое будущее. Слава и успех всегда имели имена, что делало стремление к богатству еще более притягательным. Но у каждой добродетели была своя порочная противоположность: леность, расхлябанность, мрачные воззрения на грядущий день. И естественно, провалы и бесславие, которые стыдились огласки. Мир достаточно жестко отделял одно от другого, не оставляя места сомнениям и просто заблуждениям. Вера нередко становилась прагматичной, а прагматизм – бог с холодным сердцем.

«Скиталец, сделай нас богами с холодным сердцем, дабы мы действовали, ничего не стесняясь». Эти слова вполне могли бы стать летерийской молитвой, хотя никто не отважился бы произнести их вслух. Ведьмино Перышко утверждала, что каждый наш поступок является молитвой и потому в течение дня мы молимся и служим разным богам. Вино, белый нектар, дурханг и подобные им зелья – это молитва смерти. Так говорила юная ведьма. Любовь она называла молитвой жизни, месть – молитвой демонам справедливости. Помнится, кто-то спросил ее, чем является договор, скрепленный печатью. Ведьмино Перышко слегка улыбнулась и ответила, что это – тоже молитва, но, как она выразилась, «нашептывающему иллюзии». Добавление к числу потерь и лишений еще одного, внешне выглядящего как приобретение. Взаимный обман, сплетенный руками обеих сторон.

«Хаанн, хаанн, хаанн…»

Удинаас поежился. Стоять на ветру в мокрой от пота одежде было холодно.

Со стороны моря донесся боевой клич. Это возвращались воины, поутру отплывшие на к’ортанских баркасах. Удинаас пересек площадь, направляясь к дому Сенгаров. Навстречу ему попались Томад и Урута. Летериец поспешно опустился на колени, прижался головой к земле и стоял так, пока хозяева не прошли. Затем он вскочил и двинулся к входу, предназначенному для рабов.

Погребальный обряд тисте эдур отличался продолжительностью. С наступлением темноты воина в «доспехах» из монет уложат в выдолбленный ствол черного дерева, концы которого плотно забьют толстыми дисками из кедра. Через шесть дней покойника отнесут в одну из священных рощ, где и похоронят. А пока, все эти шесть дней, вдовы будут по очереди петь над ним заунывные погребальные песни, не умолкая ни на мгновение.

Удинаас вошел в свою тесную каморку, где его ждала спальная подстилка. Он лег и представил себе, как в неясном сумеречном свете к причалу один за другим подходят к’ортанские баркасы. Воины вернулись с победой. Иного от них и не ждали. На девятнадцати летерийских кораблях в живых не осталось никого. И никого из нарушителей договора не взяли в рабство. Стоя по обоим берегам канала, знать тисте эдур сейчас приветствует своих воинов. Но молча, поскольку в деревне совершается погребальный обряд.

«И не только поэтому, – вдруг подумал Удинаас. – Случилось что-то… ужасное».

Он лежал, вперив взгляд в косой потолок и чувствуя в горле комок. А потом вдруг услышал в шуме крови, бегущей по жилам… странный звук, который слабым эхом отдавался у него в сердце. Точнее, чередование звуков: «Хаан-ханн, хаан-ханн, хаа-хаа, хаан-ханн, хаан-ханн, хаа-хаа…»

– Кто ты? – испуганным шепотом спросил Удинаас. – Чего ты ждешь? Что тебе надо от меня?

Трулль выбрался на берег. Тупой конец его копья, окованный железом, чиркнул по каменным плитам, выбив искры. Трулль встал рядом с Фэром. Напротив них, в пяти шагах, стояли Томад и Урута. Рулада нигде поблизости видно не было.

Как не было среди присутствующих и Майены.

Украдкой взглянув на старшего брата, Трулль заметил, что тот шарит глазами по толпе встречающих. Потом Фэр шагнул навстречу отцу. В лице его ничто не изменилось.

– Майена вместе с другими девушками сейчас в лесу, – сказал Томад, предвидя вопрос сына. – Собирают листья мóрока. Их охраняют Терадас, Мидик и Рулад.

– С возвращением, сынок.

Урута подошла ближе, вглядываясь в лицо Фэра. В ее глазах был немой вопрос: «Что он сделал?»

Фэр понял, о чем спрашивает мать, и покачал головой.

– Они умирали в бесчестии, – промолвил Трулль. – Мы не видели, чья рука принесла им смерть, но это было… чудовищно.

– А добытые ими тюлени? – поинтересовался Томад.

– Их, отец, забрала та же рука.

В глазах Уруты вспыхнул гнев.

– Значит, это было не полное раскрытие магического Пути, а… призывание демонов.

Трулль нахмурился:

– Мама, о чем ты говоришь? Там были тени…

– И тьма, – вмешался Фэр. – Тьма из глубин.

Урута скрестила руки и отвернулась. Трулль впервые видел мать столь подавленной.

И в его сердце также нарастало смятение. Молодой человек знал, что для атаки на летерийские корабли Ханнан Мосаг задействовал едва ли не всю доступную ему силу Куральда Эмурланна. Сила Тени проявлялась по-разному. Из четырех сыновей Уруты только Бинадас пошел тропой магии. И тем не менее слова матери имели смысл и для Трулля. Они пробудили в нем понимание, общее для всех тисте эдур, независимо от того, насколько те причастны к чародейству.

– Получается, магия Ханнана Мосада управлялась не Куральдом Эмурланном!

Слова эти вырвались у Трулля против его воли. До него только сейчас дошло то, что Фэр понял еще в море, а Урута безошибочно прочитала по лицу старшего сына.

Трулль досадливо поморщился.

– Простите мне эти глупые слова, – торопливо промолвил он.

– Глупо было лишь произносить их вслух, – сказала Урута. – Фэр, бери Трулля и Рулада. И отправляйтесь к Каменной чаше.

– Не сейчас. – Голос Томада звучал сурово, а взгляд его был мрачен. – Сыновья вернутся в дом и будут дожидаться меня. А ты, Урута, помоги вдовам. Павшему воину положено встречать свои первые сумерки в окружении соплеменников. И нужно сделать щедрое приношение Шельтате Всевидящей.

Трулль рассчитывал услышать от матери возражения, но Урута молча поджала губы, кивнула и направилась к вдовам.

Фэр подозвал брата, и они пошли домой, оставив отца одного на берегу канала.

– Непростые времена настают, – заметил Трулль.

– По-твоему, есть нужда вставать между Руладом и Майеной? – вдруг спросил Фэр.

Трулль стиснул зубы. Вопрос застал его врасплох, и он не знал, что тут можно сказать.

Фэр истолковал его молчание как положительный ответ. И уточнил:

– И за кем же из них ты следишь?

– Я… прости, Фэр. Ты так неожиданно спросил. Я понимаю, о чем ты. Ты хочешь знать, нужно ли это? Не знаю. Но у меня правда не было никаких задних мыслей.

– Ясно.

– Просто меня раздражает, когда Рулад распускает хвост перед Майеной…

Фэр ничего не сказал.

Братья молча подошли к дому.

– Фэр, а что это за Каменная чаша такая? Я прежде о ней не слышал.

– Не важно, – коротко ответил Фэр и вошел в дом.

Трулль остановился на пороге. Сам не зная зачем, он провел рукой по волосам, а затем оглянулся назад. Воины и встречающие уже разошлись. Ханнан Мосаг и его к’риснаны тоже ушли. Только Томад все еще стоял на берегу канала.

«Неужели мы настолько отличаемся от других? – подумал Трулль. – Выходит, что да, иначе король-колдун не решил бы послать сыновей Томада на поиски таинственного ледяного копья. Ханнан Мосаг сделал нас своими служителями. Но действительно ли хозяин – он сам?»

Удинаасу снилось, что он стоит на коленях среди пепла. Его руки и ноги были все в порезах и кровоточили. Пепел набивался в раны, будто хотел отведать крови. Тяжесть в горле заставляла судорожно глотать воздух. Кое-как молодой человек сумел подняться на нетвердые ноги. Небо над ним гудело и полыхало.

Огонь. Огненная буря.

Удинаас закричал и вдруг обнаружил, что опять стоит на коленях. Вокруг было тихо, он слышал лишь свое сбивчивое дыхание. Буря миновала.

По равнине брели какие-то путники, и пыль шлейфом вилась за их ногами. Кто они? Воины, изуродованные в бою? У многих вместо рук болтались обрубки с торчащими наружу жилами. Невидящие глаза; лица, искаженные страхом. Страхом собственной смерти. Не замечая Удинааса, они брели мимо.

А у него внутри нарастало и поднималось ощущение безмерной потери. Ощущение горя, сменившееся едва различимыми словами о предательстве.

«Кто-то за все это заплатит, – звучало в мозгу Удинааса. – Кто-то непременно заплатит… Кто-то… Кто-то…»

Слова были чужими, равно как и мысли; однако голос его собственный – в этом не было никаких сомнений.

С Удинаасом поравнялся высокий и чернокожий мертвый воин, которому мечом снесло почти все лицо. Из зияющей раны торчали растрескавшиеся обломки костей. Раб надеялся, что и этот увечный тоже пройдет мимо, не обратив на него внимания. Но незнакомец едва заметно взмахнул закованной в металл рукой и… ударил Удинааса в голову. Брызнула кровь. Удинаас рухнул в пепел, морщась от обжигающей боли.

Затем он почувствовал на левой лодыжке хватку железных пальцев. Его бесцеремонно дергали за ногу. А потом изуродованный воин куда-то его поволок.

– Куда ты меня тащишь? – закричал Удинаас.

«Госпожа сурова», – прозвучал в мозгу ответ чернокожего воина.

– Какая еще госпожа?

«Та, что сурова».

– И она ждет там, куда ты меня несешь?

«Она не из тех, кто ждет».

Удинаас с трудом повернул голову, оглядываясь назад. За ними, уходя к самому горизонту, тянулась широкая борозда. Она напоминала свежую рану, заполненную черной кровью.

«Сколько времени он уже меня тащит? И кого я ранил?»

Послышался грохот копыт.

«Она приближается», – сообщил воин.

Удинаас перевернулся на спину, силясь приподнять голову.

Раздался пронзительный крик. Неведомо откуда взявшийся меч перерубил чернокожего воина пополам. Рука, пленившая Удинааса, откатилась в сторону. Совсем рядом, громыхая копытами, пронеслась лошадь.

От всадницы исходило ослепительное сияние. Меч в ее руке сверкал, как молния. Другая рука сжимала обоюдоострый боевой топор, с лезвия которого капал расплавленный металл. Конь женщины… был не чем иным, как конским скелетом, облаченным в пламя.

Незнакомка осадила скакуна и развернула его. Лицо ее походило на золотую маску. Вместо волос над головой поднимались золотистые чешуйки. Обе руки застыли с поднятым оружием.

Удинаас встретился со всадницей глазами. Ему захотелось спрятаться, зарыться в пепел. Но вместо этого он вскочил на ноги и побежал прочь.

За спиной тяжело стучали копыта огненного коня.

Менандора! Дочь Зари…

Впереди валялись распростертые тела воинов, недавно проходивших мимо Удинааса. На их ранах плясали языки пламени, источая вялые струйки дыма. Никто не шевелился. Летериец догадался: они умирают. Снова и снова. Они непрестанно умирают.

Он побежал дальше.

Удар был сильным. Стена из острых костей обрушилась на его правое плечо. Удинаас взмыл в воздух, потом шумно рухнул на землю и покатился, пытаясь руками и ногами остановить вынужденное кувыркание.

Позади него клубилась пыль. Казалось, все небо пришло в движение. Затем из пыли кто-то появился… Сапог с грубой подошвой придавил Удинаасу грудь.

Раздавшийся голос был похож на шипение тысячи змей:

– Кровь ящера, вивала локви… и вдруг в теле раба. Какое сердце ты выбрал, смертный?

Удинаасу было не вздохнуть. Сапог все сильнее давил ему на грудь, угрожая смять ребра. Летериец вцепился в сапог, понимая всю тщетность своих усилий.

– Прежде чем ты умрешь, пусть твоя душа ответит.

«Я выбрал… то, чему служил всегда».

– Это ответ труса.

«Да».

– У тебя есть мгновение, чтобы изменить ответ.

Пространство вокруг Удинааса начинало заволакивать черным. Грязь, набившаяся ему в рот, имела привкус крови.

«Ящер! Я выбираю вивала!»

Сапог сдвинулся в сторону. Рука в кольчужной перчатке потянулась к веревке, служившей рабу поясом. Железные пальцы подняли его вверх. Удинаас раскачивался, словно тряпичная кукла, а окружающий мир то и дело переворачивался вверх тормашками. Выше, еще выше, пока он не оказался между разведенными в стороны ляжками женщины.

Ее пальцы расстегнули на нем одежду и сорвали прочь набедренную повязку. А затем эти же холодные пальцы обхватили его за плечи.

Удинаас застонал.

Чудовище в женском обличье втолкнуло его член себе в лоно.

Вся кровь Удинааса вспыхнула огнем. Чресла отозвались нестерпимой болью. Придерживая летерийца за плечи одной рукой, она все запихивала и запихивала в себя его член… пока он не излил семя.

Пальцы разжались. Удинаас, весь дрожа, повалился на землю.

Он не слышал, как исчезло чудовище. Он не слышал ничего, кроме стука двух сердец, бьющихся внутри. Они бились все громче и громче.

Рядом с ним кто-то опустился на корточки:

– Должник.

«Кто-то непременно заплатит», – вспомнил Удинаас и едва не засмеялся.

Ему на плечо легла чья-то рука.

– Удинаас, где мы?

– Не знаю.

Он повернул голову и увидел испуганные глаза Ведьминого Перышка.

– А что тебе говорят гадательные черепки?

– У меня нет при себе черепков.

– Тогда представь их. Мысленно сделай расклад.

– Что тебе известно о подобных вещах, Удинаас?

Он медленно сел. Боль прошла. На теле – ни единой царапины. В пепле вокруг – ни одного следа.

Молодой человек потянулся за одеждой, прикрыв обнаженную промежность.

– Ты и без гадания знаешь, что случилось, – сказала Ведьмино Перышко.

– Да, – горько улыбнулся он. – Менандора. Дочь Зари, которую тисте эдур боятся сильнее остальных дочерей Отца-Тени. Она была здесь.

– Боги тисте эдур не навещают летерийцев.

– А вот я удостоился. – Удинаас отвел глаза. – Она попользовалась мною.

Ведьмино Перышко встала:

– В тебе говорит кровь вивала. Ты отравлен видениями, должник. Безумием. Тебе кажется, что ты видишь недоступное другим.

– Тогда взгляни на тела вокруг нас. Это Дочь Зари их исполосовала.

– Они уже давным-давно мертвы.

– Но даже мертвые, они шли. А один из них схватил меня и долго волок. Видишь, какую борозду прочертил я в пепле? А вот этих потоптали копыта коня Менандоры. Посмотри сама!

Но Ведьмино Перышко смотрела лишь на него.

– Это мир, порожденный твоим воображением, Удинаас, – сказала она. – Твой разум переполнен видениями.

– Раскинь свои черепки.

– Нет. Это мертвое место.

– Зато кровь ящера живая. Понимаешь, Ведьмино Перышко? Именно она связывает нас с тисте эдур.

– Такое невозможно. Вивалы – порождения элейнтов. Дикие полукровки, с которыми и самим драконам не справиться. Их принадлежность к Обители Драконов еще ни о чем не говорит.

– В ту ночь я увидел на берегу белую ворону. И со всех ног побежал в сарай. Надеялся успеть раньше, чем ты начнешь гадание. Я пытался прогнать птицу, но она только посмеялась надо мной. Когда на тебя напали, я решил, что это Белая Ворона. Неужели ты не понимаешь? У Менандоры – Дочери Зари – бледное лицо. Как раз об этом Опорные черепки и пытались нам поведать.

– Должник, я не желаю, чтобы твое безумие поглотило и меня тоже.

– Ты просила меня солгать Уруте и другим тисте эдур. Я исполнил твою просьбу, Ведьмино Перышко.

– Но теперь тобою овладел вивал. Вскоре он убьет тебя, и даже тисте эдур не сумеют ему помешать. Едва только хозяева поймут, что ты отравлен, как сами вырвут твое сердце.

– Ты боишься, что я тоже стану ящером? Думаешь, это моя судьба?

Девушка покачала головой:

– Пойми, Удинаас: это не просто поцелуй, что ты получил от одиночника. Это болезнь, которая угрожает твоему мозгу. Она отравляет чистое течение твоих мыслей.

– А где мы с тобой сейчас, Ведьмино Перышко? Неужели здесь, в моем сне?

От этого вопроса тоненькая фигура юной ведьмы вдруг стала прозрачной, задрожала и исчезла, как будто ее и не было.

Удинаас снова был один.

«Неужели я никогда не проснусь?» – вдруг подумал он.

А затем краешком глаза уловил какое-то движение в небе и повернул голову.

Драконы. Их было не менее двух десятков. Они летели высоко, несомые невидимыми потоками воздуха. А вокруг, словно комары, вились вивалы.

И вдруг Удинаас понял.

Драконы летели на войну.

Труп бенедского воина был густо покрыт голубыми листьями мóрока. Через несколько дней листья начнут гнить, придавая янтарному воску синеватый оттенок. И тогда возникнет ощущение, будто тело помещено внутрь ледяной глыбы. Еще один панцирь в дополнение к первому, из медных монет.

Бенедский воин получит вечную тень. Пристанище для скитающихся духов, которые наверняка поселятся внутри выдолбленного ствола.

Трулль стоял возле покойника. Саркофаг для него все еще делали в строении, примыкающем к крепости. Работа велась впотьмах: обычай запрещал зажигать факелы или масляные лампы. Живое дерево противилось рукам, что изымали его сердцевину. Но черное дерево любило смерть и поддавалось уговорам и увещеваниям.

Вдалеке слышались крики тех, кто возносил заключительную молитву Дочери Сумерек. Совсем скоро на мир опустится тьма. Эти часы называли пустыми. Сейчас даже сама вера должна была неподвижно замереть. Время ночи принадлежало Предателю. Когда-то, в момент наивысшего триумфа, он попытался убить Отца-Тень и почти осуществил свой замысел.

В это время запрещались любые серьезные разговоры. Во тьме легко прокрасться обману; можно запросто вдохнуть его в себя и не заметить, как отрава разольется по всему телу.

В пустые часы нельзя было закапывать меч под порогом дома, где жила невеста, ибо брак, скрепленный в часы тьмы, обречен. Ребенка, родившегося от такого союза, надлежало сразу же убить. Возлюбленные не имели права касаться друг друга; любые их ласки могли быть отравлены ядом предательства.

Но вскоре взойдет луна, и в мир вновь вернутся тени. Мир выйдет из тьмы, как когда-то вышел из нее Скабандарий Кровоглазый. Предателя ждет поражение. По-другому и быть не может, иначе все вокруг превратилось бы в хаос.

Трулль глядел на плотный ковер листьев, покрывавший тело воина. Он сам вызвался нести караул в первую ночь. Ни один покойник тисте эдур не должен оставаться без присмотра в часы тьмы, ибо тьма не разбирает, живое тело перед нею или хладный труп. И потому мертвец не менее опасен, чем живой человек, задумавший недоброе. Мертвецу и не нужно самому говорить или двигаться; найдутся те, кто и скажут за него, и обнажат кинжал.

Ханнан Мосаг объявил это величайшим изъяном тисте эдур. Старики и мертвецы готовы первыми произнести слово «возмездие». Они стоят возле одной стены, но только покойники смотрят смерти в лицо, тогда как старики пока что обращены к ней спиной. За стеной этой лежит небытие. И те и другие говорят о конце времен; те и другие ощущают необходимость вести молодежь прежними дорогами, какими шли сами. Да и цель у них тоже одна: придать значение всему, что они узнали и совершили, убедить самих себя, что жизнь была прожита не напрасно.

Но король-колдун знал, насколько губительны междоусобицы и вражда племен друг с другом. Ханнан Мосаг запретил кровную месть. Отныне повинные в таких преступлениях обрекали на позорную казнь не только себя, но и весь свой род…

Трулль вдруг увидел Рулада. Младший брат свернул с тропы в лес. Сейчас, когда властвовала тьма, движения Рулада были осторожными. Он не шел, а крался, словно призрак. Трулль догадался, куда направляется брат: сначала в лес, затем на северную тропу.

Северная тропа вела на кладбище, где предстояло похоронить бенедского воина. Там сейчас в одиночестве, как того требовал обычай, совершала бдение девушка.

«Что это? – с тревогой подумал Трулль. – Попытка, обреченная на провал? Или же… очередная встреча, одна из многих?»

Майена, как и все женщины, была для него непостижима. Зато побуждения Рулада были Труллю вполне понятны. Младший брат не сражался на войне за объединение племен – возрастом не вышел. Его пояс не имел кровавых отметин. Парень избрал иной способ утвердиться в своей зрелости.

Трулль начисто забыл о покойнике. Рулад вдруг занял все его мысли.

«Откуда у брата такая уверенность, что он всегда должен побеждать? Всегда и во всем. Он провозгласил победу острием своей жизни. Ну почему вся жизнь видится ему полем состязаний? Настоящие они или существуют лишь в его мозгу – Руладу требуется, чтобы весь мир каждое мгновение восхищался его победами».

Трулль чувствовал, что начинает злиться. А тут еще эта непонятная забота со стороны Фэра, боящегося ранить Рулада насмешками и пренебрежением. Лучше бы старший брат задумался о другом. Этому юнцу все достается без борьбы. Если он с чем и сражается, так только с собственными сомнениями. Но и тех совсем немного. Рулад полагает, что воины бьются ради победы, ради славы. Ему до сих пор невдомек, что сражения происходят в силу необходимости. А слава – она сама находит тебя, когда ты о ней не думаешь…

Самоуверенный мальчишка надеется одержать легкую победу? Как бы не так! Трулль представил гнев в глазах Майены и ее резкую отповедь в ответ на дерзкие притязания Рулада… А если нет? Вдруг их руки переплетутся в объятиях и они оба, разгоряченные страстью, повалятся в траву? Двойное предательство.

Трулль умел бесшумно передвигаться по лесу. Рулад ничего не заподозрил бы. Но… он тоже обязан совершать свое бдение. Нести караул возле тела безымянного бенедского воина…

Как и требовал обычай, Фэр изготовил меч. С этим мечом он явился к Майене и встал перед нею, держа оружие на вытянутых руках. А девушка на виду у всех подошла к нему, приняла дар и унесла меч в дом. С того мгновения она стала невестой Фэра. Ровно через год (теперь до этого дня оставалось менее пяти недель) Майена должна будет вынести меч из своего жилища, вырыть его лезвием яму перед порогом и закопать туда подарок Фэра. Железо и земля. Оружие и домашний очаг. Мужчина и женщина, которые отныне станут мужем и женой.

А ведь пока Фэр не преподнес Майене меч, Рулад ее даже не замечал. Может, считал, что его достойна только первая красавица? В знатных семьях были девушки гораздо привлекательнее Майены, однако Рулад не пытался ухаживать ни за одной из них. А после сватовства Фэра он вдруг обратил внимание на невесту старшего брата и начал всячески красоваться перед нею.

И теперь этот желторотый юнец готовился одержать победу. Если уже не одержал ее.

Трулль вполне мог бы на время уйти со своего поста. В конце концов, бенедский воин – это не хирот. Обезображенный труп, покрытый не золотом, а простыми медяками. Никто и не узнает, что караульный на время отлучился.

Да вот только зачем? Чтобы смутные догадки превратились в уверенность, которая вгрызется в его сердце острыми зубами? А дальше что? Часы тьмы – опасное время.

И вдруг…

Вначале Трулль Сенгар решил, что ему померещилось. А затем глаза его широко распахнулись от изумления, а сердце бешено заколотилось. Из леса кто-то вышел.

Незнакомец приблизился. Его рот был в запекшейся черной крови, а бледная кожа, похожая на тусклую луну, скрытую пеленой облаков, перепачкана землей и плесенью. С обоих боков свисали пустые ножны из полированного дерева. Доспехи незнакомца были в лохмотьях. Довольно высокий, он почему-то сильно сутулился, словно бы ему мешал собственный рост.

На Трулля смотрели глаза цвета догорающих углей.

– Ну-ка, поглядим, кто это тут разлегся, – произнес пришелец.

Он говорил на языке ночи, который был понятен Труллю, хотя и отличался от языка тисте эдур.

Преодолевая дрожь, Сенгар заставил себя шагнуть вперед. Обеими руками он сжимал копье, острие которого подрагивало над покойником.

– Он не для тебя, – ощущая в горле непривычную сухость и сдавленность, сказал Трулль незнакомцу.

Глаза того на мгновение вспыхнули.

– А ты знаешь, тисте эдур, кто я?

– Знаю. Ты – призрак тьмы. Предатель.

Черный рот раздвинулся в усмешке, обнажив желтые зубы. Предатель сделал еще один шаг. Воин напрягся, приготовившись обороняться.

– Уходи прочь, – потребовал он.

– А если не уйду? Что ты сделаешь?

– Подниму тревогу.

– Начнешь кричать? Вот этим голосом, который не громче шепота? Твое горло сдавлено. Ты и дышишь-то с трудом. Успокойся, тисте эдур. Я достаточно странствовал по свету и не позарюсь на доспехи этого воина. – Предатель выпрямился. – Если хочешь вернуть себе свободу дыхания, отойди от тела.

Трулль не шевельнулся. Воздух с шипением проникал в его сомкнутое горло. Он чувствовал, как слабеют руки и подкашиваются ноги.

– Что ж, тисте эдур никогда не отличались трусостью. Продолжай нести свой караул.

Призрак повернулся и вновь шагнул к лесной кромке.

В легкие Трулля хлынул благословенный воздух. Голова кружилась. Молодой человек воткнул копье в землю и оперся на древко.

– Постой! – крикнул он Предателю.

Тот остановился.

– Послушай, такого… никогда еще не было. Этот караул…

– На подобные караулы, воин, нападают лишь голодные подземные духи, – сказал Предатель. – Говоря более возвышенным языком, духи выхолощенных черных деревьев, каковые погружаются в мертвую плоть, дабы… Впрочем, к мертвым они относятся точно так же, как и к живым. Мир кишит разнообразными силами, хотя большинство из них правильнее было бы называть слабостями, ибо они слабы, тисте эдур.

– Но ведь Отец-Тень пленил тебя…

– Да, я и по сей день остаюсь у него в плену. – Предатель одарил Трулля еще одной жуткой улыбкой. – За исключением того времени, когда сплю, – продолжал призрак. – Вынужденный подарок Матери-Тьмы. Своего рода напоминание о том, что она не забывает и сам я тоже должен всегда помнить.

– Только я-то сейчас не сплю, – возразил Трулль.

– Все разбилось вдребезги, – сказал Предатель. – Давно. Очень давно. Осколки разлетелись по всему полю битвы. Неужели они могут кому-то понадобиться? Зачем? Эти осколки невозможно собрать. Каждый из них ныне замкнут в себе самом. Вот я и пытаюсь понять: что же он сделал с ними?

Призрак шагнул в лес и пропал.

– Нет, я не сплю, – прошептал Трулль. – Это вовсе не сон.

Удинаас открыл глаза. В ноздрях, во рту и особенно в горле до сих пор сохранялось зловоние опаленной мертвой плоти. Над ним темнел знакомый скошенный потолок его каморки. Летериец лежал неподвижно, прикрытый ветхим тряпьем.

Далеко ли еще до зари?

В доме было тихо, однако тишина эта мало что говорила рабу. Часы перед восходом луны всегда проходят в тишине. И время, когда все спят, тоже. А Удинаасу не спалось. С утра ему предстоит чинить сети и плести веревки.

«Должно быть, это и есть свидетельство безумия, – думал Удинаас. – Ум, желая доказать себе, что здоров, начинает нанизывать, словно бусины на нить, десятки обыденных дел. Нужно починить сети. Надо сплести новые веревки. Если я что-то делаю, значит еще не потерял смысла жизни».

Кровь вивала не была горячей или холодной. Она не бурлила от ярости. Удинаас не ощущал в теле вообще никаких изменений.

«Но чистое течение моих мыслей замутнено. Заражено той кровью».

Летериец откинул тряпки и сел на подстилке.

«Есть определенный путь, и мне суждено оставаться на нем, пока… не придет то мгновение, когда…»

Какое именно мгновение должно наступить, Удинаас не знал. А пока он будет выполнять свои повседневные обязанности: чинить сети и плести веревки.

«И не только. Мне велели вырыть могилу для бенедского воина. Если бы у него были глаза и он сейчас открыл бы их, то увидел бы не черноту монет, мешающих смотреть. И не синеватый воск, не потемневшие и ставшие влажными листья морока. Вместо всего перечисленного он увидел бы… нечто совсем иное…»

А ведь те вивалы так и вились вокруг драконов. Удинаас не придумал это. Он сам видел. Совсем как охотничьи псы, которые ждут не дождутся, когда хозяин спустит их с цепи.

«Я знаю, почему все так случилось и почему я там оказался. И я знаю ответ, который ночь еще не успела прошептать. Вернее, не прошептать. Нет, она громко выкрикнет его. Сама Тьма отдаст приказ начать погоню».

Удинаас вдруг понял, что находится среди врагов. Разумеется, тисте эдур и так не были его друзьями, но ощущение, нахлынувшее на него сейчас, отличалось от чувств летерийца, обреченного на пожизненное рабство. Опасность, которую ощущала его новая кровь, исходила не от тисте эдур и не от Куральда Эмурланна.

«Ведьмино Перышко объяснила бы это лучше меня, но даже в таких делах пути Матери-Тьмы остаются невидимыми».

Удинаас встал и, тихо ступая, вышел в главный зал, где… лицом к лицу столкнулся с Урутой.

– Раб, сейчас неподходящее время, чтобы расхаживать по дому, – сказала она.

Удинаас привычно упал на колени, притиснувшись лбом к истертым половицам. Он успел заметить, что хозяйка вся дрожит.

– Приготовь Фэру, Руладу и Труллю плащи для ночного странствия, – раздалось у него над головой. – Ты должен управиться до восхода луны. И не забудь собрать им еду и питье. – Молодой человек торопливо вскочил, чтобы исполнить повеление Уруты, но она протянула руку, задержав его. И добавила: – Удинаас, все это ты сделаешь один. И никому ни слова.

Он кивнул.

Из леса выползли тени. В небе поднялась луна – тюрьма для настоящего отца Менандоры, который там находился. Древние битвы Отца-Тени сотворили нынешний мир, который имеет множество обличий. Скабандарий Кровоглазый стойко сражался против всех, кто обладал убеждениями, и не важно, была ли их вера сиянием ослепительного Света или мраком всепоглощающей Тьмы. Он сумел расправиться с Братом-Тьмой, отправив его в подземный мир, и с Братом-Светом, который теперь пребывал далеко на небесах. И означенные победы явились дарами, преподнесенными не только тисте эдур, но и всем, кто рождался и жил, чтобы однажды умереть.

Дары свободы. Воля, не имеющая цепей, пока люди сами не приладят к ней цепи и не наденут на себя вместо доспехов. А цепи эти состояли из отдельных звеньев – нескончаемых, вечно соперничающих между собой предложений, каждое из которых неизменно обещало избавить от всего неизвестного и неопределенного.

Подобные цепи Трулль Сенгар видел на летерийцах. Точнее, непроницаемую сеть, звенья которой неизвестно где начинались и заканчивались, переплетаясь между собой самым чудовищным образом. Он понимал, почему летерийцы поклоняются Пустому Трону. Знал Трулль и то, как эти люди оправдывают все свои действия. Какие слова чаще всего повторялись в их языке? «Прогресс» и «рост». Первое они считали необходимостью, а второе приносило им прибыль. Взаимная выгода – удел глупцов; долги – вот связующая сила каждого народа, любой цивилизации. Долги являлись у летерийцев ключевым понятием; можно сказать, что они общались друг с другом на особом языке: чего стоят все эти «заимодавец», «возмещение», «поручительство»… Было у них еще много других хитроумных слов, значения которых Трулль толком не представлял, но чувствовал, что они помогают ушлым летерийцам еще сильнее затуманивать правду.

Пустой Трон. Наверняка он у них стоял на вершине горы из золотых монет.

Отец-Тень стремился создать такой мир, где неопределенность отравляла бы существование тех, кто избрал своим оружием непримиримость и воевал с мудростью; где каждая крепость рано или поздно разрушалась бы изнутри от тяжести навешенных на нее цепей.

Трулль мысленно спорил с Предателем, который тысячи лет назад вознамерился убить Скабандария Кровоглазого. Любая определенность уже сама по себе есть Пустой Трон. Те, кому известен лишь один путь, рано или поздно начнут обожествлять его, даже если он и заведет их на край пропасти. Тисте эдур говорил горячо, однако призрак молчал, абсолютно равнодушный к его словам. Неожиданно Трулль спохватился и понял: да он и сам разглагольствует, стоя у подножия Пустого Трона.

Скабандарий Кровоглазый так и не создал свой мир. Он пропал в этом мире, затерялся на одной из троп, которую никому не найти.

Трулль Сенгар продолжал нети караул над трупом, скрытым под толстым слоем гниющих листьев. До чего же тяжело и одиноко было у него на душе. Перед ним открывалось множество путей, но все они были насквозь пропитаны отчаянием.

Звук приближающихся шагов заставил Трулля повернуться.

К нему шли Фэр и Рулад, оба в плащах. Фэр нес в руке также и плащ для Трулля. За спиной у старшего брата висел небольшой мешок.

Лицо Рулада буквально пылало румянцем: может, от беспокойства, а может, от возбуждения.

– Приветствую тебя, Трулль, – произнес Фэр, подавая брату плащ.

– Куда мы отправляемся?

– Отец проводит эту ночь в храме. Молится о помощи свыше.

– Мы пойдем к Каменной чаше, – сверкая глазами, сообщил Рулад. – Нас посылает туда мать.

– Зачем?

Рулад лишь пожал плечами.

– Что это за место такое – Каменная чаша? – обращаясь к Фэру, спросил Трулль. – Я никогда про него не слышал.

– Каменная чаша очень древняя. Она находится в Кашанской впадине.

– Рулад, ты про нее знал?

Младший брат покачал головой:

– Понятия не имел, пока нынче вечером мама не рассказала. Разумеется, все мы бывали у кромки Кашанской впадины. Но там такая темень. Кто же мог предположить, что внутри находится священное место!

– Священное место? В кромешной темноте?

– Трулль, не торопись. Вскоре ты сам многое поймешь, – сказал Фэр.

Они двинулись по тропе, ведущей на северо-запад. Старший брат шел впереди.

– Фэр, а прежде мать говорила с тобой о Каменной чаше? – не унимался Трулль.

– Я ведь главный оружейник, – ответил Фэр. – Есть ритуалы, которые нужно соблюдать.

В памяти Трулля хранились все битвы, которые когда-либо вели тисте эдур. Странно, почему он подумал об этом сейчас, словно бы в ответ на слова Фэра. Какие тайные звенья стремится обнаружить его ум и почему он их не различает?

Братья шли дальше, тщательно огибая островки лунного света, которые не пересекала ни одна тень.

– Но ведь отец запретил нам это путешествие, – вдруг вспомнил Трулль.

– В делах магии мать превосходит отца, – промолвил Фэр.

– Так это связано с магией?

Рулад у него за спиной прыснул со смеху:

– Не ты ли недавно плавал вместе с королем-колдуном и кое-что видел?

– Кое-что видел, – растерянно повторил Трулль и обратился к старшему брату: – А Ханнан Мосаг одобрил это путешествие?

Фэр промолчал.

– Брат, ты полон сомнений, и они удерживают тебя, – сказал Труллю Рулад.

– Зато тебя, Рулад, похоже, ничто не удерживает. Я видел, как ты скользнул на тропу, которая ведет к кладбищу. К тому, что избрали для погребения бенедского воина. И было это в ту пору, когда сумерки покинули мир, а луна еще не взошла.

Если в лице Фэра что-то и изменилось, Трулль этого все равно не видел. Старший брат продолжал невозмутимо шагать по тропе.

– Ну и что в этом особенного? – с нарочитой небрежностью промолвил Рулад.

– Брат, я спросил тебя серьезно и хочу услышать серьезный ответ.

– Я знал, что Фэру некогда. Он следил за тем, чтобы все оружие вернули в арсенал. Но час был уже поздний. Я почувствовал зловещие шаги тьмы и решил, что мой долг – охранять невесту Фэра. Она ведь была совсем одна на кладбище. Пусть я и нечистокровный воин, но не лишен храбрости. Знаю, Трулль, ты полагаешь, будто моя неопытность служит почвой для корней ложного мужества. Думай, как тебе угодно, но мужество у меня настоящее. А свою неопытность я считаю невспаханной почвой, где нет вообще никаких корней. Я стоял в карауле вместо брата, но Майена об этом даже не догадывалась, ибо не видела меня.

– Говоришь, ты почувствовал зловещие шаги тьмы? И кто же, по-твоему, мог угрожать Майене?

– Если бы я знал кто, то не стал бы скрывать это от тебя. Но я только почувствовал опасность.

– Фэр, а разве ты сам ни о чем не хочешь спросить Рулада? – удивился Трулль.

– Не хочу, – сухо ответил старший брат. – В этом нет надобности… когда ты рядом.

Трулль сжал зубы. В кромешной темноте никто не увидел, как вспыхнуло его лицо, и за это он был благодарен ночи.

Какое-то время все трое шли молча.

Тропа устремилась вверх, змеясь между гранитными скалами, поросшими лишайником. Братьям то и дело приходилось перелезать через поваленные деревья и карабкаться вверх. Лунный свет начинал терять яркость. Скорее всего, рассвет они встретят на самой верхней точке тропы.

Далее их путь лежал на восток, по местности, усеянной поваленными деревьями и обломками каменных глыб. В многочисленных ямах чернела вода. Небо над головой постепенно светлело.

В каком-то месте Фэр свернул с тропы и повел братьев на север, по каменистой осыпи, где росли низкие скрюченные деревья. Вскоре путники подошли к Кашанской впадине.

Склоны ущелья, которое напоминало обширную колотую рану, нанесенную скалам, отличались невероятной крутизной. По ним зигзагами неслись воды горной речки. Она вытекала из Хасанского залива, находящегося на западе, на расстоянии половины дневного перехода отсюда, а затем продолжала свой путь по дну ущелья и еще через день пути уходила вглубь скал. Место, куда вышли братья Сенгар, было самым широким во всем ущелье – двести с лишним шагов. Противоположный берег ничем не отличался от этого: такие же валуны (казалось, чья-то гигантская рука выбросила их со дна) да чахлые скрюченные деревья, которые сгубило невидимое дыхание, поднимавшееся из глубины Кашанской впадины.

Фэр расстегнул плащ, снял с плеч мешок и подошел к бесформенной груде камней. Когда он убрал оттуда весь сор и сухие ветки, Трулль увидел, что это не просто нагромождение булыжников, а древняя гробница. Фэр отодвинул верхний камень, запустил руку в выемку и извлек моток толстой узловатой веревки.

– Снимите плащи и оружие, – велел братьям Фэр, а сам понес веревку к краю обрыва.

К одному концу веревки он привязал мешок, плащ, меч и копье. Затем добавил туда же одежду и оружие братьев. После чего начал медленно опускать груз.

– Трулль, возьми другой конец и отнеси его в такое место, где тень не исчезает даже днем.

Средний брат подчинился. Он заприметил большой, криво стоящий валун. Едва веревка оказалась в тени, как десятки невидимых рук жадно схватили ее. Трулль отошел в сторону и увидел, что веревка крепко натянута.

А Фэр тем временем уже начал спускаться. Рулад стоял у кромки ущелья, глядя вниз.

– Нам нужно дождаться, пока Фэр доберется до самого дна, – пояснил Рулад подошедшему Труллю. – Потом он трижды дернет за веревку. Фэр велел, чтобы следующим спускался я.

– Ладно, так и сделаем.

– До чего же сладостны ее губы, – пробормотал Рулад. Он повернулся к Труллю, и их глаза встретились. – Что, брат, наверное, таких слов ты ждал от меня? Тебе хочется, чтобы твои подозрения подтвердились?

– Не стану скрывать, братец, у меня много всяких подозрений, – промолвил Трулль. – У каждого из нас есть мысли, опаленные солнцем, и мысли, поглощенные тьмой. Но только мысли тени способны двигаться незаметно, подбираясь к самой границе соперничающих миров. Зачем они это делают? Чтобы узреть то, что надлежит увидеть.

– А если они совсем ничего не увидят?

– Такого, Рулад, просто не бывает.

– А как же различные иллюзии? Что, если мысли тени видят не действительность, а плоды собственного воображения? Например, ложную игру света? Или какие-то силуэты во тьме? Разве не так подозрение превращается в отраву? В яд, подобный белому нектару: после каждого глотка тебе хочется еще и еще.

Трулль ответил не сразу.

– Не так давно мы с Фэром кое-что обсуждали. Он утверждал: то, что человек воспринимает при помощи чувств, отличается от действительности. И зачастую по своей силе превосходит ее. Восприятие способно изменять истину, как волны сглаживают даже самые острые камни.

– Трулль, что тебе от меня надо? – не выдержал Рулад.

– Перестань распускать хвост перед Майеной, – глядя ему в глаза, потребовал Трулль.

Лицо юноши тронула странная улыбка.

– Ладно, как скажешь.

От удивления Трулль едва не разинул рот. Он ждал, что брат, как обычно, начнет препираться.

Снизу Фэр трижды дернул за веревку.

– Мой черед! – Рулад крепко ухватился за веревку и исчез из виду.

«Как-то подозрительно быстро он согласился», – подумал Трулль. И глубоко вздохнул, продолжая гадать, что означала странная улыбка младшего брата: была ли она порождением боли? Или уязвленной гордости?

От мыслей о Руладе Трулль перешел к своим собственным ощущениям. До чего же погано на душе. Вроде бы ничего определенного, и тем не менее…

«Отец-Тень, прости меня, но я чувствую, будто внутри весь испачкан…»

Веревка снова дернулась три раза.

Трулль ухватился за нее. Волокна были щедро смазаны воском, чтобы предотвратить гниение. Без узлов, служащих опорой для рук и ног, спуск оказался бы делом рискованным. Прежде чем начать его, Трулль наклонился и глянул вниз. Ничего, кроме темноты. Его старший и младший братья уже на дне ущелья. Скоро внизу окажется и он сам.

Совсем рядом между скал струилась вода. По обе стороны от ручейков тянулись красноватые полосы. Через потоки бойко перескакивали какие-то насекомые, похожие на блох. На веревке блестели следы, оставленные Фэром и Руладом. Каменный склон был сплошь в глубоких трещинах.

С каждым узлом тьма вокруг становилась все гуще. Влажный воздух делался все прохладнее. Наконец ноги Трулля соприкоснулись с мшистыми камнями. Братья протянули к нему руки, не давая поскользнуться.

Трулль напрягал зрение, силясь разглядеть хотя бы силуэты Фэра и Рулада.

– Зря мы не взяли фонарь, – проворчал он.

– Здесь достаточно света, – сказал Фэр. – Он исходит от Каменной чаши. Это Кашан, один из древних магических Путей.

– Путь, о котором ты говоришь, мертв, – возразил Трулль. – Отец-Тень уничтожил его собственной рукой.

– Дети его мертвы, но магия живет. Твои глаза уже обвыклись? Различаешь камни под ногами?

Теперь Трулль и в самом деле видел нагромождения камней и поблескивающую воду, что струилась между ними.

– Да, – кивнул он.

– Тогда идите за мной, братья.

Они стали удаляться от стены. Из-за того что камни были скользкими, приходилось ступать медленно. Кое-где валялись сухие ветки. На мху росли причудливые грибы. Какой-то зверек, похожий на бледную лысую крысу, юркнул в расщелину и торопливо подтянул длинный хвост.

– Мир Предателя, – пробормотал Трулль.

Фэр хмыкнул:

– На самом деле не все так просто, брат.

– Там, впереди… я что-то чую, – шепотом сообщил Рулад.

По обе стороны от них высились какие-то непонятные нагромождения. Каменные столбы, на которых не было ни единого островка мхов и лишайников. Странная поверхность камней напоминала кору черного дерева. Из-под основания каждого столба тянулись толстые изогнутые корни, переплетаясь с соседними. Дальше начиналась впадина, откуда, словно клубы белесого тумана, исходил свет.

Фэр провел братьев между странными каменными столбами и остановился на краю впадины.

Корни уходили вниз. Между ними белели кости. Их были многие тысячи. Трулль разглядел черепа кашанов – древних врагов тисте эдур, о которых ходили страшные легенды. Ящероподобные морды и сейчас скалились острыми блестящими зубами. Рядом лежали кости тисте эдур. Были здесь и другие – изогнутые, принадлежавшие вивалам. На самом дне белел громадный череп дракона. Его лобная кость, широкая и плоская, была вдавлена внутрь ударом гигантской кольчужной рукавицы.

На склонах впадины росли кустарники. Живые они или тоже мертвые, сказать было трудно; их серые, плотно переплетенные между собой ветви совсем не имели листьев. Присмотревшись, Трулль застыл от удивления: «кустарники» были каменными, но росли не так, как растут кристаллы, а подобно живому дереву.

– Кашанская магия рождалась от звуков, не слышимых ухом, – заговорил Фэр. – Эти звуки складывались в слова, обладавшие удивительной способностью разрушать внутренние связующие силы и саму суть вещей, лишая их земной опоры. При помощи чародейства кашаны могли растягивать и изгибать луч света, дробить его, подобно тому как приливная волна разлетается на брызги возле берега. Они строили каменные крепости, способные летать по воздуху, и даже подчинили Тьму, наделив ее неукротимым голодом. Тьма стала пожирать саму себя. Всякий, кто приближался к ней, не мог противостоять этому всеобъемлющему голоду. – Голос Фэра, обычно звонкий, сейчас звучал глухо. – Кашанское колдовство, словно моровое поветрие, проникло в магический Путь Матери-Тьмы. Это вынудило запечатать все врата, ведущие из Куральда Галейна в иные миры. Мать-Тьму заставляли отступать в самые глубины Бездны. Там ее окружали неумолимые вихри Света, которые она поглощала… и поглощает до сих пор. И когда исчезнет его последняя искра, Мать-Тьму ждет уничтожение. Кашаны, которые сами давным-давно исчезли, втянули Мать-Тьму в страшный ритуал. Он окончится ее убийством. Весь Свет исчезнет. Нечему будет отбрасывать Тень, а потому и она тоже обречена на погибель.

Когда Скабандарий Кровоглазый узнал о ритуале кашанов, было уже слишком поздно. Увы, вспять ничего не повернешь. Страшный конец неизбежен, и предотвратить его невозможно. С тех пор все миры повторяют этот путь, начиная с мельчайших царств, невидимых нашим глазам, и заканчивая самой Бездной. Всю Вселенную кашаны сделали смертной, таким образом отомстив ей. Возможно, их ритуал был порожден отчаянием. Или же самой яростной ненавистью, какую только можно вообразить. Будучи свидетелями собственного уничтожения, они заставили всех повторять их судьбу.

Братья молчали. Негромкое эхо слов Фэра быстро гасло.

– Что-то я не вижу признаков приближающегося конца света, – наконец протянул Рулад.

– Гибель мира еще очень далека от нас. Гораздо дальше, чем мы в состоянии представить. Но однажды роковой час непременно наступит.

– А какое отношение рассказанная тобой история имеет к тисте эдур? – поинтересовался Рулад.

– Наше вторжение в мир кашанов и толкнуло их на этот ритуал. Отец-Тень приобрел множество врагов – в лице каждого древнего бога, каждого Взошедшего. Все знали, что из-за кашанского ритуала вечная игра между Тьмой, Светом и Тенью однажды прекратится, а с нею закончится и существование всех миров. – Фэр повернулся к братьям. – Я передаю вам сие тайное знание, чтобы вы лучше осознали произошедшее здесь и его последствия. Теперь вам станет ясно, почему Ханнан Мосаг говорит о врагах куда более могущественных, нежели смертные летерийцы.

Первые капли понимания обожгли Трулля, словно раскаленное железо. Его взгляд сосредоточился на дне впадины. На том месте, где лежал череп дракона.

– Они его убили, – прошептал Трулль.

– Да. Они уничтожили его тело и заточили душу.

Рулад мотнул головой, будто не желал верить ни словам Фэра, ни своим собственным глазам.

– Но Скабандарий Кровоглазый не мог погибнуть. Это не его череп!

– Его, – тихо возразил Фэр. – Нашего бога убили.

– Кто? – сердито спросил Рулад.

– Они все: древние боги и элейнты. Древние боги не пожалели для этого собственной крови. А драконы породили настоящего монстра, который и выследил Скабандария Кровоглазого. Отец-Тень был повержен. Древняя богиня по имени Кильмандарос проломила ему череп. Затем они заточили дух Кровоглазого в темницу вечной боли, нестерпимой и неутихающей. И оставаться ему там до тех пор, пока существует Бездна… А теперь Ханнан Мосаг намерен отомстить за нашего бога, – заключил старший брат.

Трулль нахмурился:

– Фэр, древние боги давно покинули наш мир. Равно как и элейнты. А Ханнан Мосаг повелевает лишь шестью племенами тисте эдур и фрагментом магического Пути.

– Тисте эдур всего четыреста двадцать тысяч, – подхватил Рулад. – Сколько мы ни искали в других осколках Куральда Эмурланна, нигде не обнаружили соплеменников. Мысли Ханнана Мосага лишились ясности. Да, он вполне способен противостоять распространению летерийского господства. Призвав на помощь демонов, причем если понадобится, то и силой оружия. Но неужели нам теперь придется воевать со всеми богами этого мира?

Фэр медленно кивнул:

– Вы стоите в Кашанской впадине. Вы слышали все, что известно мне самому. Но я привел вас сюда не затем, чтобы вы становились на одно колено и восхваляли имя короля-колдуна. Братья, Ханнан Мосаг ищет силу, поскольку отчаянно в ней нуждается. Однако ему все равно, каковы будут источники этой силы, он и не слишком тревожится о возможных последствиях.

– Твои слова отдают изменой, – заметил Рулад, и Трулль уловил в голосе младшего брата какое-то странное удовлетворение.

– Да неужели? – спросил Фэр. – По воле Ханнана Мосага мы должны отправиться в опасное путешествие. Нам предстоит доставить и вручить королю дар, который он узрел в своем видении. А вы не задумывались, братья, откуда взялся этот дар? От кого он?

– Мы не вправе отказаться, – сказал Трулль. – Это в любом случае бесполезно. Вместо нас король-колдун пошлет других. А нас подвергнет изгнанию из племени или еще худшему наказанию.

– Разумеется, Трулль, мы не станем отказываться. Но мы и не должны идти исполнять его повеление, как безропотные слепцы.

– А Бинадас? – вдруг вспомнил Рулад. – Что ему известно об этом?

– Всё, – ответил Фэр. – Возможно, даже больше, чем нашей матери.

Трулль снова бросил взгляд туда, где лежал покрытый плесенью череп дракона:

– А почему ты так уверен, что это череп Скабандария Кровоглазого?

– Потому что его принесли сюда вдовы. У наших женщин эти знания передаются из поколения в поколение.

– А Ханнан Мосаг знает?

– Нашей матери известно, что он бывал в здешних местах. Как король докопался до правды – полная загадка. Мама была в отчаянии, потому и рассказала нам с Бинадасом про Каменную чашу. А так бы и она тоже помалкивала.

– С какой стати нашей матери вдруг впадать в отчаяние? – не понял Трулль.

– Дело в том, что король-колдун играет с очень опасными силами. Его мысли утратили ясность, а намерения – чистоту. Уж не знаю, каким был Ханнан Мосаг прежде, но сейчас, увы, все обстоит именно так.

Трулль продолжал глядеть на череп. Сколь же зловещей силой нужно обладать, чтобы оставить такую вмятину! И какая ужасная смерть!

– Будем надеяться, что древние боги действительно покинули наш мир, – прошептал он.

Глава четвертая

Один прилив на поверхности,

А еще дюжина – на глубине.

Поговорка тисте эдур

Нереки считали тисте эдур потомками демонов. И верили, что их кровь отравлена пеплом, недаром ведь они такие серокожие. Стоит только посмотреть тисте эдур в глаза, как весь мир потемнеет, солнце померкнет и тебя коснется дыхание ночи.

При виде медленно приближавшегося Бинадаса нереки завыли и застонали так, словно бы к ним шла сама смерть. Они попадали на колени, отчаянно молотя себя кулаками по груди и лицу. Взбешенный Бурук Бледный расхаживал между ними, взывая к порядку, однако нереки оставались глухи ко всем его упрекам и увещеваниям. Наконец торговец сдался. Он подошел к стоявшим неподалеку Серене и Халлу и вдруг засмеялся.

– Не волнуйся, Бурук, – сказал ему Халл Беддикт. – Рано или поздно это у них прекратится.

– Когда именно, хотел бы я знать? Может, и мир к тому времени уже прекратит свое существование? И ветер смерти понесет нас, будто прах, неведомо куда? Но нам будет уже все равно. Сколько же можно кривляться! Ну почему я не нанял фарэдов?

Внимание Серены по-прежнему было занято тисте эдур, приближавшимся к каравану. Охотник. Воин, умеющий убивать. Скорее всего, долгие странствия в одиночестве сделали его молчаливым. Такие, как он и Халл, могут весь вечер и ночь просидеть у костра, не сказав и десятка слов. И тем не менее их обоих связывает крепкая дружба. На каком фундаменте она возникла, чем питалась? Здесь Серена, подобно всем женщинам, становилась в тупик перед загадкой мужской натуры. Представители сильного пола умеют молчать и при этом чувствовать общность путей, которыми идут. Иной раз достаточно двух-трех пустячных слов, чтобы между ними родилось глубокое взаимопонимание. Серена ощущала эти связующие силы, а порой и ясно видела их, но была не в силах постичь, что неизменно порождало в ее душе недоумение, подавленность и даже недоверие к мужской части человечества.

Женщин связывали слова, целые клубки слов. Сюда же вплетались жесты, эмоции и многое другое, из чего ткалась шпалера женской дружбы. В отличие от настоящей шпалеры, нити этой всегда рвались только в одном направлении, ибо единственным врагом ее была злоба.

Чем больше слов, тем прочнее ткань.

Но бóльшую часть своей жизни Серена Педак провела среди мужчин. В родном Летерасе она бывала лишь изредка, наездами, и каждый раз знакомые женщины с трудом узнавали ее. Вокруг нее возникал барьер сомнений и подозрительности, словно бы она занималась чем-то недостойным. Да и сама Серена, попадая в общество представительниц слабого пола, ощущала неловкость и скованность. Их жизненные «шпалеры» были вытканы иными нитями и имели совсем другие узоры, значительно отличавшиеся от ее собственных. Серена вдруг становилась неуклюжей, косноязычной и предпочитала отмалчиваться. Долго она так не выдерживала и в буквальном смысле слова сбегала прочь. Из города, из своего прошлого. И от женщин тоже.

Сейчас, когда двое мужчин встретились и обменивались банальными приветствиями, не обращая на аквитора ни малейшего внимания, ей пришлось отойти в сторону и молча наблюдать за происходящим. Вроде бы все как прежде: вокруг были все те же камни и скрюченные деревья, та же стылая земля; и тем не менее что-то неуловимо изменилось.

Легче всего было бы тайком усмехнуться и сказать себе, что мужчины устроены проще, чем женщины. Добавить, что эти двое, окажись они незнакомы, бегали бы кругами, как два пса, а потом стали бы нюхать друг у друга под хвостом. Далее последовали бы приятные для женского самолюбия выводы о незатейливости мужской природы и успокоительные обобщения. Но эта встреча двух друзей буквально разнесла в щепки все обобщения, а заодно и высокомерие, их питавшее, что неизбежно привело бы в ярость любую женщину. Более того, Серена вдруг ощутила неистовое желание встать между Халлом и Бинадасом.

«Когда мужчина идет по берегу, он видит сначала один камешек, потом другой, следом третий, – думала она. – А мы видим… россыпь камней. Нет, это слишком упрощенное объяснение. Скажем так: мужчине свойственна единичность, а женщине – множественность. Скорее всего, в каждом человеке есть кусочки того и другого. Просто мы не любим себе в этом сознаваться».

Тисте эдур был выше Халла едва ли не на целую голову. Темные, почти черные волосы заплетены в тугие косы. Цвет глаз напоминает мокрый песок. Кожа – пепельно-серая. Лицо молодое, хотя широкий рот окружен морщинами.

Бинадас. Серена где-то слышала это имя. Возможно, даже видела его родичей, когда трижды сопровождала летерийских посланников в деревню Ханнана Мосага.

– Приветствую тебя, хиротский воин, – заглушая стенания нереков, произнес Бурук Бледный. – Добро пожаловать, и будь нашим гостем. Меня зовут…

– Я знаю, как тебя зовут, – перебил его Бинадас.

При этих словах нереки как по команде умолкли. Теперь в воздухе слышались лишь завывания ветра да шуршание ручейков талой воды.

– Я везу хиротам слитки железа, – продолжил Бурук.

– Какой толщины сейчас лед? – не обращая внимания на торговца, спросил Халл.

– Погода повернула на весну, – ответил тисте эдур. – Лед весь в трещинах. Тут кое-кто самовольно пожаловал к нам за тюленями. Ханнан Мосаг не оставит это безнаказанным.

Серена смотрела на торговца. Вино, белый нектар и жестокий ветер сделали свое дело: на носу и щеках Бурука отчетливо проступили кровеносные сосуды. Глаза у него были мутными, с красными полукружиями воспаленных век. Похоже, слова Бинадаса нисколько не удивили негоцианта.

– Печально слышать. Остается лишь сожалеть, что среди моих собратьев по торговому ремеслу находятся нарушители договора. Клюнули на золотую приманку. Тут не каждый выстоит. Бывает, что иной раз и не удержишься.

– Бывает и другое: кое-кто иной раз не удержится от возмездия, – как бы невзначай заметил Бинадас.

Бурук кивнул:

– Что ж, это можно понять. За долги нужно расплачиваться.

– Золото и кровь – не одно и то же, – усмехнулся Халл.

– Ты так думаешь? – с пафосом воскликнул торговец и продолжил в том же духе: – Да будет тебе известно, хиротский воин, что те, чьи интересы я представляю, всегда с должным уважением относились к любого рода соглашениям и продолжают считать их обязательными к неукоснительному соблюдению. Летерия – многоглавый зверь. Увы, есть там и такие, кто не прочь поживиться чужим добром, рассчитывая остаться безнаказанными. Мы должны закрыть для них все лазейки. Уверен, новый договор между тисте эдур и летерийцами, умеющими держать свое слово, поможет нам в этом. К счастью, власть в нашем королевстве принадлежит честным людям, которые высоко ценят добрососедские отношения.

– Побереги свои речи для короля-колдуна, – сказал Бинадас, отворачиваясь в сторону. – Я приведу вас в деревню. До всего остального мне нет дела.

Пожав плечами, Бурук Бледный направился к своей повозке.

– А ну, бездельники, живо поднимайтесь! – прикрикнул он на нереков. – Спуск не подъем. Небось не переломитесь.

Серена видела, как он залез на повозку, откинул тяжелый полог и скрылся внутри. Халл и Бинадас остались вдвоем. Ветер дул в сторону женщины, и она невольно услышала их беседу.

– Я разоблачу ложь Бурука, – говорил Халл Беддикт. – Он попытается поймать вас на искренние заверения и щедрые посулы, которые и гнутого докария не стоят.

– Мы видели, как в ваши ловушки попались нереки, фарэды и тартенали. Каждое слово – это узел в незримой сети. Мечи нереков оказались слишком тупыми, чтобы разорвать ее. Гнев тартеналей разгорался слишком долго. Фарэды – те вообще только скалили зубы и не понимали, куда их тянут. Но тисте эдур не такие.

– Знаю, – кивнул Халл. – Дружище, мои соплеменники верят в столбики монет. Для них это что-то вроде лестницы, по которой можно вскарабкаться к вершинам славы. Постоянное движение вперед они считают естественной судьбой процветающего государства. Многие народы верят в судьбу. Но летерийцы полагают, что они особенные, ибо от рождения обладают массой достоинств. И главная приманка тут – Пустой Трон. Он никем не занят, и каждый, кто упорно карабкается вверх, верит, что доберется туда раньше других. Однако Трон так и остается пустым.

Слова Халла вызвали у Бинадаса улыбку, но какую-то вымученную.

– Аквитор, иди к нам, – вдруг позвал тисте эдур. – Неужто старые раны Халла Беддикта омрачают его взгляд на соплеменников?

– Судьба ранит всех нас, – ответила Серена. – Но летерийцы носят свои шрамы с гордостью. Во всяком случае, многие, хотя и не все, – добавила она, устремив на Халла извиняющийся взгляд.

– Одно из ваших особых свойств характера? – спросил Бинадас.

– Можно сказать и так. Мы превосходно научились скрывать алчность, набрасывая на нее одеяния свободы. О неблаговидных деяниях прошлого мы вспоминать не любим. Их как будто и не было. Движение вперед вынуждает и смотреть только вперед, как можно скорее забывая обо всем, что мы попутно раздавили.

– Это путь без конца, – заметил Бинадас.

– Мы как повозки, что едут под гору. Все быстрее и быстрее, быстрее и быстрее.

– Так будет до тех пор, пока ваши повозки не ударятся о стену.

– Мы уже проломили немало стен и понеслись дальше.

Улыбка Бинадаса погасла, и в глазах его мелькнула печаль.

– Мы живем в разных мирах, – промолвил тисте эдур и отвернулся.

– И потому я выбираю ваш мир, – сказал Халл Беддикт.

Бинадас как-то странно поглядел на него:

– В самом деле, друг?

Он спросил это таким тоном, что у Серены по спине поползли мурашки.

Халл нахмурился. Вероятно, и его тоже насторожил подобный вопрос.

Больше не было сказано ни слова. Халл и Бинадас двинулись вниз. Серена дождалась, пока оба отойдут на достаточное расстояние, поскольку не хотела мешать их уединению. Но видно, у друзей пропало желание беседовать. Они шли рядом и молчали.

«Халл, похоже, совсем запутался, – размышляла аквитор. – Он стремится сделать тисте эдур инструментом своей собственной мести. Если бы смог, втянул бы их в войну с Летерией. Но война означает новые жертвы. Неужели Халл рассчитывает обрести душевный покой ценой пепла и крови?»

Серене стало жаль этого запутавшегося человека. Но жалость не должна застилать ей глаза. Халл опасен, очень опасен.

Нет, аквитор не питала любви к соплеменникам. Хищники. Вечно голодные, умеющие смотреть на мир только под выгодным для себя углом. Добрососедство летерийцев на деле оборачивалось кровавыми столкновениями со всеми народами, кому они обещали вечный мир. Но когда-нибудь сила летерийцев наткнется на равную ей силу. Повозки с разгона ударятся о стену, которая не разлетится на куски. Кто станет этим противником? Тисте эдур? Вряд ли. Конечно, магия у тисте эдур не чета нерекской и фарэдской, да и сражаются они отважно и свирепо. Но сколько воинов смогут выставить против летерийцев шесть племен тисте эдур? Самое большее четверть миллиона. А в одном только Летерасе свыше ста тысяч жителей. В королевстве есть еще с полдюжины городов, немногим уступающих столице. С учетом подвассальных земель на востоке и на другом берегу моря Драконов под знамена короля Дисканара соберется тысяч шестьсот солдат, если не больше. А в каждом легионе будет свой боевой маг, прошедший выучку у сэды Куру Кана. Тисте эдур ждет сокрушительное поражение. Возможно, даже полное уничтожение.

А как же Халл Беддикт?

Серена усилием воли выбросила из головы мысли о нем. Пусть сам делает выбор. Она не станет вмешиваться. Да и захочет ли Халл прислушаться к ее предостережениям? Скорее всего, просто отмахнется.

Неуверенность и смятение наполняли и душу самой Серены. Готова ли она отстаивать мир любой ценой? Что получат летерийцы, если тисте эдур дрогнут? Доступ к природным богатствам. Возможность добывать тюленей вблизи побережья. И… черное дерево.

Ее соотечественники давно жаждали обладать этим волшебным деревом, умеющим заживлять собственные раны. Сделанные из него корабли невероятно быстроходны и успешно противостоят магическим атакам, не говоря уже о том, что им не страшны пробоины. А ведь, пожалуй, черное дерево и есть главная цель всей игры.

Но ведь король Эзгара Дисканар далеко не глупец. У него не может быть таких упований. В крайнем случае Куру Кан объяснил бы ему, что к чему. Нет, эту игру наверняка затеяла королева. Только Джаналла в своем высокомерии может верить, будто летерийцам по силам повелевать черным деревом. Небось рассчитывает, что тисте эдур с готовностью раскроют все свои магические секреты, сообщат завоевателям веками отработанный ритуал, позволяющий подчинять волю черного дерева человеческой.

Вся эта история с незаконным промыслом тюленей была просто уловкой, обманным маневром. Денежные потери – ерунда: это лишь часть масштабного хитроумного замысла, нацеленного на получение крупной политической выгоды; все затраты окупятся сторицей. Решиться на такое могли только очень богатые люди, такие как королева или первый советник Трибан Гноль. Экипажи судов набирали из числа банкротов, пообещав в случае их гибели списать все долги. Жизни, отданные ради благополучия детей и внуков. Так что у Джаналлы вряд ли возникли трудности с поиском матросов. Кровь и золото.

Серена не знала, насколько оправданны ее подозрения, но из разрозненных фрагментов начинала складываться более или менее цельная картина. Вероятно, Бурук Бледный тоже обо всем догадался, отчего и глушил себя вином и белым нектаром. Тисте эдур не раскроют секрета черного дерева, в этом нет никаких сомнений. Значит, быть войне. И Халл Беддикт станет ее провозвестником; сам того не желая, превратится в пособника королевы. Неудивительно, что Бурук терпит его присутствие.

А какова ее роль во всем этом?

«Держись от них на расстоянии, подруга! – сказала себя Серена. – Ты всего лишь аквитор, не более того. И тебе нет никакого дела до чужих безумств… Твоя обязанность – препроводить Бурука в деревню хиротов».

Так или иначе, от них все равно ничего не зависит. Все решится на Великой встрече, и никак не раньше. Слабое утешение.

Халл Беддикт и Бинадас Сенгар скрылись в лесу, да и дорога уже тоже исчезла из виду. С каждым шагом, пройденным Сереной, сумрак вокруг сгущался. Тьма и тени…

Любой преступник, сумевший переплыть канал с мешком докариев на спине, получал свободу. Количество монет и, соответственно, вес мешка зависели от тяжести совершенного злодеяния. Воровство, похищение людей, неуплата долгов, порча имущества и убийство карались пятью сотнями докариев. Подкуп, беспричинное оскорбление, публичное поношение Пустого Трона, а также короля и королевы оценивались в триста докариев. Самый малый груз – сто докариев – служил наказанием за такие прегрешения, как праздношатание, прилюдное отправление естественных надобностей и сквернословие в общественных местах.

Упомянутые грузы навешивались преступникам мужского пола. Для осужденных женщин количество монет уменьшалось вдвое.

Все способные заплатить штраф просто вносили деньги в казну и освобождались от дальнейшего наказания. Те же, у кого не было такой возможности, испытывали судьбу в водах канала.

В Утопляках (так называлось это место) всегда было полно народу. Толпы зевак приходили сюда в поисках зрелищ, однако только этим дело не ограничивалось. Это было своеобразное игорное заведение, где ежедневно кто-то выигрывал, а кто-то расставался со своими денежками. Лишь немногим преступникам удавалось переплыть канал, и потому ставки на всю дистанцию делались крайне редко. По большей части пытались угадать, какое расстояние сумеет преодолеть осужденный и сколько взмахов руками он сделает. У игроков даже существовала специальная терминология; для каждой стадии имелось свое название: «плывунцы», «барахталки», «пузыряльники» и «исчезаловки».

К телу преступника прикрепляли веревки. Когда становилось ясно, что пловец утонул, его вытаскивали, снимали мешок с монетами, а труп бросали обратно в реку. Была даже такая поговорка: «Виноватый, словно илистый ком».

Брис Беддикт нашел Геруна Эберикта на Втором ярусе, где собирались зрители побогаче. Невзирая на то что было утро, народу собралось вполне достаточно. Между зрителями бойко сновали сборщики ставок. Они принимали деньги, выдавая черепки, где была нацарапана сумма и помечен вид заклада. Отовсюду слышались возбужденные голоса. Раздался женский визг, тут же перешедший в смех. Его подхватили несколько мужчин.

– Приветствую вас, финадд, – поздоровался Брис.

Эберикт повернулся. На его плоском лице, хорошо знакомом каждому горожанину, отразилось легкое удивление.

– Королевский защитник? Вы как раз вовремя. Сейчас поплывет Ублала Пунг. Я поставил на этого паршивца целых восемьсот докариев.

Беддикт облокотился на перила. Он неторопливо обвел глазами караульных, а потом чиновников, надзиравших за исполнением правосудия. Над ними возвышалась фигура человека, с ног до головы закутанного в плащ.

– Где-то я уже слышал это имя, – сказал Брис. – Только не помню, в чем именно его обвиняют. Кстати, этот, в плаще, и есть Ублала?

– Он самый. Тартенальский полукровка. Потому ему добавили еще двести монет.

– А что он натворил?

– Проще ответить, чего он не успел натворить! Три убийства, порча имущества, оскорбления, два похищения, поношение монарших имен, мошенничество, неуплата долгов и, наконец, прилюдное справление нужды. И все это менее чем за сутки.

Осужденный сбросил плащ. На теле Ублалы не было ничего, кроме набедренной повязки. Обожженную солнцем кожу покрывали следы от ударов хлыстом. Таких громадных мускулов Брис никогда еще не видел.

– Вы говорите про разгром, учиненный в «Ростовщическом заведении Урума»? – спросил он у Эберикта.

– Именно. Там еще не скоро забудут его визит.

– Сколько же монет этот тип потащит на себе?

– А вы поупражняйтесь в арифметике, – усмехнулся финадд.

Караульные привешивали к спине осужденного тяжеленный мешок с двойной окантовкой.

– Скиталец мне свидетель, но с таким грузом Ублала не сделает ни одного взмаха.

– Все именно так и решили, – подтвердил Герун Эберикт. – Ставки делают в основном на «исчезаловки». Реже встречаются «барахталки» и «пузыряльники». Но я не видел, чтобы хоть кто-нибудь поставил на «плывунцы».

– А какова ваша ставка?

– Семьдесят к одному.

Брис поморщился. Тут могло быть лишь одно объяснение.

– Вы уверены, что он доплывет!

На них уже начали оборачиваться. Гул голосов усилился.

Герун тоже облокотился на перила. Он вздохнул и с присвистом выпустил воздух сквозь зубы.

– Большинство тартенальских полукровок ни на что не годятся, – тихо пробормотал Эберикт и добавил уже с улыбкой: – Но только не Ублала Пунг.

Толпа, облепившая проход и ярусы на противоположном берегу канала, взревела. Караульные повели преступника к сходням. Тяжеленный мешок заставлял Ублалу горбиться. Возле самой кромки воды тартенальский полукровка оттолкнул караульных и повернулся. Он сорвал набедренную повязку и принялся мочиться. В воздухе повисла желтая дуга.

В толпе зрителей пронзительно закричала какая-то женщина.

– Его тело явно заберут, – произнес сидевший по соседству торговец. – Говорят, есть искусные лекари, которые умеют…

– Да ты, Инкерс, и сам, поди, не пожалел бы верхушки за такой конец! – перебил его спутник.

– Думай, что говоришь, Гульбат! Мне достаточно и своего собственного…

– Ну просто мечта любой бабы и девки!

На обоих берегах стало тихо. Ублала Пунг направился вперед. Шаг – и вода скрыла его по пояс. Еще шаг – по грудь. Еще – по плечи. Через мгновение голова осужденного скрылась под поверхностью зловонного канала.

Он не барахтался, молотя руками и ногами, не пускал пузыри. Все, кто поставил на «исчезаловки», толпились вокруг сборщиков ставок. Каждому не терпелось получить выигрыш.

– Скажите, Беддикт, а какова ширина канала? – спросил Герун Эберикт.

– Шагов сто, не меньше.

– Понятно.

Они оба продолжали стоять, изогнувшись над перилами. Через какое-то время Брис вопросительно поглядел на финадда. Тот кивнул в сторону сходней:

– Понаблюдайте за веревкой.

Гул голосов нарастал. Теперь все глядели только на вздрагивающий моток толстой веревки. Она разматывалась!

– Ублала идет по дну!

Не в силах отвести глаз от разматывающейся веревки, Брис начал считать удары сердца. Дюжина. Две дюжины. Полсотни. Веревка все так же змеилась, исчезая под водой.

– Вот так-то, мой дорогой королевский защитник, – подмигнул Беддикту финадд; на противоположном берегу из воды вылез Ублала Пунг, с ног до головы облепленный илом и грязью. – У него две пары легких.

Восемьсот докариев при ставке семьдесят к одному!

– Здорово же вы разбогатели, финадд.

– Я разбогател, а Ублала Пунг получил свободу. Кстати, на том берегу я видел вашего брата Техола. Вы тоже сразу его заметите, по необычному наряду. Он почему-то явился в юбке.

– Шанда, отойди от меня подальше. Не стоит показывать, что мы знакомы.

– Ты совсем спятил, – ответила лысая женщина.

– Сейчас это не играет никакой роли. Видишь вон того человека?

– Которого?

– Я говорю про преступника. Теперь уже бывшего. Тартенальский полукровка, который учинил невероятный разгром в заведении Урума. Этот мерзавец Урум из кого хочешь все жилы вытянет. Так что поделом ему.

– У тартеналей две пары легких.

– Ага. С одной парой по дну не прогуляешься. Ты не делала ставку?

– Ненавижу я все эти азартные игры.

– Вот уж никогда бы не подумал.

– Давай ближе к делу. Ну вижу я этого типа. Дальше что?

– Найми его к себе.

– С удовольствием.

– Потом купи ему одежду.

– А это еще зачем?

– Чтобы прикрыть все, чем парня так щедро одарила природа. Люди пугаются его мускулов.

– А я-то думала, что ты имеешь в виду…

– Не важно. Суть в том, что ты должна взять его к себе на службу. Вашей троице нужен телохранитель.

– Мое тело он может охранять в любое время.

– У меня от разговоров с тобой уже голова заболела. Ладно, на сегодня все.

– Нет, Техол, не все. Приходи к нам вечером. И Багга с собой возьми.

– Но зачем? Ведь все идет по плану. В этом нет никакой необходимости.

– А я тебе говорю, что есть.

Четыре года тому назад финадд Герун Эберикт собственноручно предотвратил покушение на жизнь короля Эзгары Дисканара. Вернувшись поздним вечером во дворец, он наткнулся на тела двух гвардейцев, охранявших вход в покои монарха. Их убили изощренным магическим способом, наполнив легкие песком и лишив возможности дышать. Оба трупа были еще теплыми. Выхватив меч, финадд распахнул приоткрытую дверь и ринулся в королевскую опочивальню.

Над спящим правителем склонились трое – чародей и двое убийц. Первым делом Герун убил мага, ударив его мечом в затылок. Затем он расправился с одним из головорезов, нанеся ему смертельную рану в грудь. Но в это время второй убийца сумел метнуть в финадда кинжал. Он целился Эберикту в глаз, однако не рассчитал, и лезвие попало в рот, пропороло обе губы и застряло в зубах.

Превозмогая боль, Герун тремя яростными ударами расправился и со вторым негодяем тоже. К этому времени король проснулся и широко раскрытыми от ужаса глазами глядел на происходящее.

Через две недели финадд Герун Эберикт преклонил колени в Тронном зале и при скоплении придворных и знати получил от Дисканара так называемое Королевское отпущение грехов. Отныне и до конца своих дней финадд освобождался от всякой ответственности за свои деяния. Иными словами, Герун приобрел узаконенное право поступать как угодно и с кем угодно (за исключением членов августейшей семьи).

Королевские дознаватели так и не сумели выяснить, кто же замыслил это покушение и подослал к Дисканару убийц.

С тех пор Эберикт вел свою личную войну, действуя при этом неутомимо и неумолимо. На его счету числилось тридцать одно убийство, в том числе гибель двух богатых торговцев – людей довольно влиятельных и игравших не последнюю роль в политической жизни. Кроме того, Геруну Эберикту приписывали еще не менее десятка таинственных смертей. Очень скоро одно только имя этого человека стало наводить страх на жителей Летераса.

За эти же годы Эберикт заметно разбогател. Тем не менее он оставался королевским финаддом и по-прежнему выполнял свои обязанности. Решение отправить Геруна на Великую встречу могло иметь двоякую цель: дать столице отдохнуть от столь опасного человека и показать королеве с принцем, что их притязания на власть – пустой звук. Брис знал, что король не любит менять своих решений. Но неужели Дисканар ни разу не пожалел о том, что ввел Эберикта в состав посольства?

Брис и сам не заметил, как покинул Утопляки вместе с Геруном. Они перешли Суланский мост и очутились в Казначейском квартале. День выдался жарким. Небо покрывали белые тонкие облака. Если бы не они, солнце пекло бы еще сильнее. Кивком финадд указал на вход в дорогой ресторан «У Рильда» – заведение, славящееся своей рыбной кухней. Помимо рыбных блюд там подавали также «тюленье молоко» – хмельной напиток из апельсиновых корок, меда и спермы тюленей. Во внутреннем дворике за Эбериктом всегда сохранялся столик, за который он и пригласил Беддикта.

Заказав напитки и закуски, Герун наклонился к Брису и поглядел на него с таким любопытством, будто встретил впервые.

– До сих пор не могу поверить, что сегодня мой гость – сам королевский защитник.

– Как видите, – пожал плечами Беддикт. – Мой брат Халл сопровождает Бурука Бледного. Скорее всего, Бурук останется у тисте эдур до начала Великой встречи. Меня беспокоит Халл.

– А что такое?

– Вы ведь хорошо его знали?

– Да, достаточно хорошо. Он ведь прежде был моим финаддом. А когда я получил повышение, мы с ним напились до беспамятства у Поруля и настрогали детишек заезжим девчонкам-лицедейкам из Трейта. До нас дошли слухи, что через несколько месяцев их театр – а он назывался «Танцующие цветы» – закрылся. Конечно, с выпирающим животом особо не потанцуешь.

– С тех пор Халл сильно изменился, – сказал Брис.

– Да неужели?

Принесли напитки: янтарное вино для Бриса и «тюленье молоко» для Геруна.

– Разумеется, я могу ошибаться…

– Халл всегда высоко ценил верность. И подобно мне, считал, что предатели заслуживают самой суровой мести. Наверняка у него в голове существует черный список предателей… уж не знаю, сколько человек там числится. – Эберикт залпом осушил свой бокал и велел принести еще. – И вся разница между Халлом и мною заключается лишь в том, что я могу вычеркивать имена из своего списка.

– А вдруг в списке у Халла значится и наш король? – тихо спросил Брис.

Герун равнодушно скользнул по нему глазами:

– Я же вам объяснил: вычеркивать имена удается только мне.

– Тогда почему Халл находится рядом с Буруком Бледным?

– Бурук вовсе не человек короля. Совсем наоборот. Жду не дождусь, когда мы с ним наконец повстречаемся. – (По спине Беддикта пополз холодок.) – Но меня, Брис, куда больше занимает другой ваш брат.

– Техол? Неужто вы и его тоже занесли в свой черный список?!

Эберикт улыбнулся, обнажив кривые зубы:

– Так я вам и сказал! Успокойтесь, его там нет. Во всяком случае, пока. Но ваш брат явно что-то затевает.

– Вы шутите? Техол давно уже остепенился.

– Это вы так считаете.

– У меня нет оснований думать обратное. А вот у вас, похоже, они есть.

Геруну принесли вторую порцию «тюленьего молока». Финадд окунул палец в густую вязкую жидкость и смотрел, как она стекает обратно в бокал.

– А известно ли вам, королевский защитник, что у Техола и сейчас полно разнообразных интересов? Точнее, своеобразных. Недвижимость, торговля, перевозка грузов, разрешительные грамоты на то да се. Он полагает, что хитро спрятался и что все считают его лежебокой, который бесцельно торчит на крыше.

– И тем не менее вы что-то заподозрили?

Эберикт пожал плечами:

– Ваш брат сам себе выдал Королевское отпущение грехов. Причем давно, задолго до того, как оно появилось у меня.

– Техол никого не убивал!

Улыбка Геруна сделалась хищной.

– А помните крах Обменной гильдии? Дюжина крупнейших «денежных мешков» покончила жизнь самоубийством. Так вот, тот обвал устроил Техол. Все тщательно продумал, предусмотрел и ловко выбрал подходящий момент. У Техола имелся свой черный список. Чтобы отомстить человеку, вовсе не обязательно всадить ему в глотку кинжал. Ваш брат поступил более изощренно: он сделал врагов своими деловыми партнерами. А потом разорил всех до одного.

– Но Техол ведь и сам разорился.

– И тем не менее предпочел остаться в живых. Вам это ни о чем не говорит? А должно бы.

– Моему брату было на все наплевать.

– Верно. Брис, а вы знаете, кто больше всех восхищается Техолом?

– Неужели вы?

– Нет. Хотя предположение, прямо скажем, весьма впечатляющее. В любом случае речь идет не обо мне, а совсем о другом человеке.

Брис пытался понять, нравится ли ему этот странный финадд, наделенный Королевским отпущением грехов. Что ж, пожалуй, собеседник он приятный. Да вот только тема беседы у них, прямо скажем, поганая.

Подали обед. Взглянув на серебряную тарелку с румяным куском жареной рыбы, Герун Эберикт велел принести ему третью порцию «тюленьего молока».

«Неужели женщины тоже пьют это зелье?!» – подумал Беддикт.

Ему и прежде доводилось бывать в здешнем заведении, но он ни разу не видел, чтобы хоть кто-то из женщин заказывал «тюленье молоко».

– Если честно, мне не хочется говорить о Техоле, – признался Брис.

Он придвинул к себе тарелку и сковырнул с рыбы румяную корочку. Вилка поддела и нежное белое мясо, обнажив кость с мелкими позвонками.

– Вам неприятно то, что сделал Техол? – спросил финадд.

– Даже не это, – ответил королевский защитник, морща лоб. – Скорее то, что было потом.

– А что было потом?

– Застой.

– Взбаламученной воде нужно дать успокоиться. А вот когда вся муть осядет, можно оглянуться и посмотреть, что же у тебя осталось.

– Герун, вас послушать, так наш средний брат – просто гений изворотливости.

– Не совсем так, но достаточно близко. У Техола есть то, чего не хватает Халлу. Одних знаний мало. Нужно ведь еще применять их на практике. И делать это умело, тщательно выбирая время и рассчитывая, насколько сокрушительными окажутся последствия. Техол обладает такой способностью. А вот у Халла, да хранит его Скиталец, этого нет и в помине.

Брис поднял голову и поймал на себе взгляд водянистых глаз собеседника.

– Так, по-вашему, самый горячий поклонник Техола – наш старший брат?

– Ну, скажем так: его восхищает решимость Техола. Именно поэтому Халл сейчас вместе с Буруком Бледным.

– Вы собираетесь помешать ему на Великой встрече?

– К тому времени может быть уже поздно, Брис. Если, конечно, у меня вообще появится такое намерение.

– А что, может и не появиться?

– Я пока еще ничего не решил, – промолвил Герун, принимаясь за еду.

– Так вы хотите войны?

На лице финадда не дрогнул ни один мускул.

– Прилив поднимает ил с самого дна. В такой воде ничего толком не разглядишь. Но целеустремленный человек может многое успеть. А потом муть постепенно осядет.

– И окажется, что весь мир изменился, – с нескрываемым огорчением в голосе заключил Беддикт.

– Вполне возможно.

– Значит, война как средство?

– Для достижения мира.

– Такого мира, который устроит лично вас.

Герун резко отодвинул тарелку и привалился к спинке стула.

– Брис, а во что превратится жизнь, если в ней исчезнут все честолюбивые устремления?

– Наверное, Техол лучше сумел бы ответить на ваш вопрос, финадд.

С этими словами королевский защитник встал. Он только сейчас заметил, что за разговором превратил рыбу на своей тарелке в жуткое месиво. Герун понял его состояние и улыбнулся:

– Сообщите Нифадасу и Куру Кану, что я осведомлен о сложностях, касающихся Великой встречи. А еще передайте им, что я знаю о намерении на время удалить меня из столицы. Но я уже предвкушаю свое победоносное возвращение и сумею наверстать упущенное.

– Я обязательно передам им ваши слова, финадд.

– Брис, сожалею, что своими речами испортил вам аппетит. Рыба была превосходной. В следующий раз мы поговорим о каких-нибудь приятных пустяках. Поверьте, я искренне уважаю вас и восхищаюсь вами.

– Стало быть, меня нет в вашем черном списке.

– Пока нет, а там видно будет… Шутка, Брис, – добавил Герун, увидев выражение лица своего гостя. – И потом, вы мигом располосовали бы меня на куски. Кому же такое понравится? Знаете, что мне сейчас пришло в голову? Историю нашего королевства за последние десять лет можно очень наглядно проследить по событиям жизни троих братьев Беддикт. И как видно, повествование еще не закончено.

«Мне бы тоже хотелось так думать».

– Благодарю вас, финадд, за приглашение и за приятное общество.

Герун потянулся и взял со стола тарелку Бриса.

– Окажите мне одну маленькую услугу: выйдите через черный ход. Вы попадете в закоулок, где вечно ошивается один голодный парень. Когда-то он был превосходным мастером, про таких говорят: золотые руки. А потом беднягу ударило бревном по голове. Теперь он как малое дитя. Втолкуйте ему, что тарелку обязательно нужно вернуть. Сошлитесь на меня. Скажете, что были моим гостем. Это всегда действует.

– Хорошо, финадд. Счастливо оставаться.

– Ну-ка, хозяин, примерьте.

Техол скептически посмотрел на шерстяные брюки, затем неуверенно протянул к ним руку.

– Скажи, Багг, а есть ли вообще смысл продолжать?

– Вы говорите о штанах или о моем жалком существовании?

– Ты уже набрал команду? Много нанял работничков?

Техол скинул импровизированную юбку и стал натягивать на себя творение Багга.

– Двадцать самых отъявленных бедолаг, каких только мне удалось сыскать.

– И все чем-то недовольны?

– Все до единого. И у большинства, не сомневаюсь, имеются вполне законные причины для возмущения. Хотя нескольких, мне кажется, правильно выгнали: только позорят профессию.

– Возможно, это тебе только кажется. Ведь чаще всего, Багг, запрет на занятие ремеслом налагают из-за разногласий с властями. Ну да нас политика не интересует. Главное, чтобы каждый из нанятых тобой умел работать. И чтобы все они держали язык за зубами. Им достаточно знать, что мы плюем на законы гильдий. Веская причина делать свое дело и помалкивать. Нам важно избежать огласки.

– Вот тут я не до конца уверен. Мы и так уже получили предостережения от гильдий.

– Кто-нибудь приходил и угрожал?

– Пока что лишь письма… Ну вот, хозяин, теперь у вас левое колено не будет мерзнуть.

– Мерзнуть? Не знаю, Багг, что тебе нашептывают твои старые кости, но сейчас жарко, даже душно.

– Сегодня душно, а завтра наступят холода. Я вязал штаны на всякую погоду.

– Надо успокоить гильдии. Сказать, что мы ни в коем случае не сбиваем цены, не платим своим ремесленникам повышенное жалованье. Да и особой выгоды нам это не приносит.

– Если не считать того, что мы ни докария не вложили в это предприятие.

– Об этом мы благоразумно промолчим, Багг… Глянь-ка на мою правую ляжку. У меня там волосы встали дыбом.

– Им не нравятся крайности.

– Гильдиям?

– Не гильдиям, хозяин, а волосам на вашей правой ляжке. Гильдии волнует, откуда я вдруг такой выискался и как это осмелился создать в столице ремесленное заведение.

– Об этом не тревожься. Когда узнают, чем ты намерен заниматься, тебя сочтут одним из тех идиотов, кто берется носить воду решетом. О тебе благополучно забудут… пока не убедятся, что ты добился успеха.

– У меня возникли кое-какие сомнения, хозяин.

– Насчет чего?

– Лучше бы вам снова нарядиться в юбку из одеяла.

– Вынужден с тобой согласиться, Багг. Раздобудь еще шерсти. Желательно того же цвета, хотя это и не столь важно. Ведь сегодня вечером предстоит встреча с тремя красавицами. Они пригласили нас к себе.

– Ох и рискованное это дело, хозяин.

– Мы должны проявлять осторожность.

– Вдвойне, учитывая, что эту шерсть я украл.

Техол снова обмотался ветхим одеялом.

– Особо спешить не будем. Я отдохну, а потом спущусь за тобой. Ты бы прибрался в доме, а?

– Если у меня хватит времени.

И с этими словами слуга полез по скрипучей лестнице на крышу.

Солнце клонилось к горизонту, заливая город приятным оранжевым сиянием. Два оболтуса из Гильдии рисовальщиков остановились на Третьем ярусе с явным намерением запечатлеть Техола. Он махнул им рукой, после чего юнцы принялись о чем-то спорить. Беддикт улегся на нагретую подстилку, устремив взор в предвечернюю синеву неба.

Утром, посетив Утопляки, Техол заметил на другом берегу канала своего младшего брата Бриса. Тот о чем-то беседовал с Геруном Эбериктом. Ходили слухи, что Герун отправится к тисте эдур в составе королевского посольства. Ничего удивительного: Эзгаре Дисканару нужно хотя бы на время удалить от себя этого опасного человека.

Золото обладает удивительной способностью проползти куда угодно; оно легко проникает в такие места, куда не попадают ни ветер, ни вода. Золото сочится из тайн, поселяется и вовсю цветет в безжизненных расщелинах. Оно нарочно выставляет себя напоказ там, где должно было бы оставаться скрытым. Золото дерзко, как трава, выросшая между булыжников. И при желании можно отследить его, добраться до самых корней.

Герун Эберикт. Знать бы, куда ведут его корни. Сплошная цепь загадок и необъяснимых случайностей. Взять хотя бы то знаменитое покушение на короля. Эберикт расправился со всеми исполнителями. Некого пытать, не у кого дознаваться об истинных устроителях заговора. Мыслимое ли дело – покушение на монарха, которое почти удалось? Казалось бы, злоумышленников должны были перехватить еще на дальних подступах к королевской опочивальне. А вместо этого они едва не прикончили спящего Дисканара. Подручных убитого чародея так и не опознали. Сам он среди собратьев по ремеслу считался весьма заурядным колдуном. Однако натолкать песка в грудь караульным – такое требовало высочайшего магического искусства.

Техолом двигало обычное человеческое любопытство. Ну и вдобавок у него еще возникли определенные сомнения в истинной подоплеке подвига Геруна Эберикта. Средний брат Беддикт оказался куда проворнее королевских дознавателей. Вскоре он обнаружил, что на подготовку и осуществление заговора были потрачены громадные деньги.

Естественно, все подробности интриги знал только Герун Эберикт. Нанятые им люди никак не предполагали, что сами подвергнутся нападению и будут убиты. Естественно, они стали защищаться, и один из них едва не расправился с коварным финаддом. Шрамы на лице, изуродованные губы, несколько выбитых зубов – вечное напоминание авантюристу, что он находился на волосок от гибели.

Но риск оправдался: он получил поистине королевскую награду – отпущение грехов за все, что сотворит впредь. Отныне Герун Эберикт мог замышлять и делать что пожелает. Взять на себя функции судьи и палача, воздающего за преступления, истинные и мнимые, и за оскорбления, серьезные и пустячные.

Отчасти Техол даже восхищался этим человеком. Если не методами, которыми тот действовал, то его решимостью и напористостью. Каким бы тщательно обдуманным ни был изначальный замысел, финадд ведь балансировал на краю пропасти, ежесекундно рискуя сорваться вниз.

Наверняка Брис встречался с Геруном Эбериктом не по своему желанию, а по долгу службы, как королевский защитник. И все равно, увидев их вместе, средний брат насторожился и встревожился.

Если у Техола Беддикта и был настоящий враг, противник, равный ему по уму и превосходящий его в коварстве, то этим врагом являлся не кто иной, как Герун Эберикт, обладатель Королевского отпущения грехов. Страшный человек, умеющий вынюхивать и выкручивать руки. Конечно, для собственного спокойствия лучше думать, что Герун догадывается о том, что Техол сумеет в случае чего дать отпор, не настолько он опустился и размяк от безделья.

«Что ж, на мятой и рваной шпалере под названием „жизнь“ появилась новая складка, к которой нужно приглядеться повнимательнее».

Герун неподвластен закону, но враги имеются и у него тоже. Правда, он умеет за себя постоять и меч в его руках смертельно опасен. По слухам, у финадда есть не менее дюжины повязанных с ним кровью телохранителей, которые и оберегают его сон. Опять-таки по слухам, особняк Эберикта превращен в неприступную крепость: свои собственные арсенал и колодец, внушительные запасы продовольствия. Кроме того, Герун держит при себе алхимика, весьма сведущего по части ядов и противоядий. Казалось бы, этот человек предусмотрел любую случайность…

«Так-то оно так, но в голову к Техолу Беддикту этот тип, ясное дело, заглянуть не может».

Иногда единственно верным решением оказывается самое простое и очевидное. Увидел сорняк между камнями – вырви его.

– Эй, Багг! – позвал Техол.

– Чего изволите, хозяин? – донеслось снизу.

– У кого черепки с сегодняшней ставкой Геруна Эберикта?

Из проема показалась седая голова слуги.

– А разве вы сами не знаете? У Турбля. Этот красавчик целиком у вас в руках… если только уже не помер от разрыва сердца или не свел счеты с жизнью.

– Турбль? Нет, исключено: он слишком любит себя. Думаю, сейчас он спешно пакует вещички. Решил съездить на Внешние острова.

– Едва ли он доберется до городских ворот.

– Это при условии, что Герун уже сидит у него на хвосте.

– Вы и сами, хозяин, небось тоже бы с него глаз не спускали, кабы вам причиталось столько денежек.

Техол нахмурился:

– Самоубийство вряд ли годится, даже учитывая плачевное состояние дел Турбля. С другой стороны… Все просто содрогнутся от неожиданности. Насколько я помню, родственников у него нет. Так что его долг умрет вместе с ним.

– И Герун помимо выигрыша лишится восьмисот докариев.

– Может, втайне поморщится, но виду не покажет. У него наверняка верхушка накоплена, если не больше.

– Чтобы вы да не знали точную сумму? – удивился Багг.

– Это я так говорил, абстрактно. Знаю, конечно. До последнего докария. Нет, даже до последней кожурки. Просто я предположил, что Геруна выведет из себя вовсе не потеря восьмисот докариев, а бегство должника. Есть тропа, на которую ему не сунуться. Во всяком случае, по своему желанию. И потому Турблю придется совершить самоубийство.

– Вряд ли он на это согласится, хозяин.

– Я тоже сомневаюсь, однако мешкать нельзя. Давай, Багг, отправляйся к Водоворотам. Подыщешь нам подходящий труп. Свеженький, без малейших признаков разложения. Кроме того, понадобится одна-две бутылки крови Турбля.

– Вы что это задумали, хозяин? Он должен погибнуть от пожара? Но кто же кончает с собой таким способом?

– Расклад будет следующий. Пожар возник из-за масляной лампы, оставленной без присмотра. А без присмотра она осталась, поскольку хозяин дома наложил на себя руки. Труп обгорел до неузнаваемости, но лекарь, обычно пользовавший Турбля, скажет, что знает его кровь, поскольку не раз делал покойному кровопускание. Он подтвердит это под присягой, писец запишет, и… все.

– А еще говорят, что кровь лгать не может, – вздохнул Багг.

– Иногда может, – усмехнулся Техол.

– Конечно, если вдруг найдутся безумцы, способные выкачать из трупа его собственную кровь и налить туда чужую.

– Жуткое занятие, Багг. От души тебе сочувствую, но рад, что ты готов за это взяться.

Морщинистое лицо слуги стало совсем хмурым.

– А с Турблем как поступим?

– Да сделаем все как обычно. Он же давно мечтал порыбачить. Только нужно, чтобы кто-то был в туннеле, на случай если Турбль взбрыкнет раньше времени. Люди Геруна – самые лучшие очевидцы. А потом пусть финадд локти от досады кусает, волосы на себе рвет. Нас это уже не касается.

– Разумное ли дело вы затеваете, хозяин?

– У меня нет выбора. Герун – единственный, кто способен мне помешать. Но на этот раз я его обойду.

– А если он поймет, откуда ветер дует?

– Тогда я мертвец.

– А я останусь без работы, – вздохнул Багг.

– Чепуха. Эти отчаянные красотки наверняка продолжат дело и без меня. И потом, ты же хозяин всего предприятия. Правда, об этом никто не знает.

– Даже я сам.

– Будем считать, что я пошутил.

Голова слуги исчезла в проеме.

А хозяин вновь развалился на подстилке.

«А теперь мне нужен вор, ловкий и умелый… Вспомнил! Жаль, конечно, девчонку, но…»

– Эй, Багг! – опять крикнул Техол.

Однажды судьба Шаруки Элаль сделала трагический поворот. Случившееся не имело никакого отношения к ее ремеслу. Воровала Шарука на редкость удачливо, вызывая неизменное восхищение у городского отребья. Девушка повздорила с домохозяином. Дошло до того, что тот попытался убить Шаруку и она, защищаясь, выбросила его из окна. Как назло, в это время по улице неспешно брел какой-то торговец, и домохозяин рухнул прямо на него. Оба сломали шею и скончались на месте.

Суд обвинил Шаруку в преступной невнимательности, повлекшей гибель ни в чем не повинного человека. Ее приговорили к штрафу в четыреста докариев, скостив, как женщине, половину. Раньше Шарука без хлопот заплатила бы всю сумму и забыла о происшествии. Но увы, ее ссора с домохозяином как раз и была вызвана необъяснимым исчезновением мешочка с золотыми монетами. Оказавшись без докария за душой, девушка отправилась переплывать канал.

Вообще-то, она была достаточно сильной и выдержала бы груз в двести докариев. Однако судьба нанесла Шаруке новый удар: прикрепленная к спине веревка зацепилась за спинные плавники здоровенной рыбы-обжорки. Рыбина всплыла на поверхность, равнодушно скользнула по преступнице выпученными глазами и снова нырнула, увлекая за собой и жертву.

Обжорки редко заходили в городские каналы. Нападали они только на мужчин. Женщин не трогали. Почему – этого никто не знал.

В общем, Шарука Элаль утонула.

Но, как оказалось, мертвые мертвым рознь. Шарука и не подозревала, что одна из прошлых жертв в отместку наложила на нее проклятие. Причем не простое, а полностью оплаченное и освященное жрецами Пустого храма. Когда девушку вытащили на берег, ее легкие были полны зловонной воды канала, а сердце остановилось. И тем не менее Шарука встала, вся покрытая илом, а в ее безжизненных глазах отразились отчаяние и удивление.

Таких, как она, называли неупокоенными. Теперь даже последние бродяги сторонились Шаруки. Все живые отвернулись от нее. Люди проходили мимо так, словно она была призраком, всего лишь воспоминанием.

Между тем тело молодой женщины не разлагалось, хотя ее нездоровая бледность сразу бросалась в глаза. Шарука не утратила былые способности: по-прежнему хорошо видела и слышала, могла думать и говорить. Но все это ничуть не радовало бедняжку, и она неизменно пребывала в подавленном состоянии.

Багг нашел ее там, где Техол и советовал искать, – в переулке за публичным домом. Шарука являлась туда каждый вечер послушать стоны наслаждения, доносившиеся из окон. Одни из них были настоящими, другие – умелой имитацией, но неупокоенная воровка вряд ли чувствовала разницу. Она просто слушала.

– Здравствуй, Шарука Элаль, – произнес Багг.

На него смотрели усталые, погасшие глаза.

– Я уже не дарю наслаждений, – сказала женщина.

– А я уже не ищу их. Меня прислал хозяин. Он хочет заключить с тобой договор. На длительный срок.

– И кто же твой хозяин?

– Пока я не могу тебе этого сообщить, Шарука. Но ему понадобилось твое воровское искусство. Он хорошо заплатит.

– А на что мне теперь богатства?

– Ну, это смотря какие. Вознаграждение вознаграждению рознь.

Шарука вышла из затененного уголка, где стояла:

– И чем же, интересно, твой хозяин собрался со мною расплатиться?

– Ну, это вы уже с ним обсудите.

– А он знает, что я мертва?

– Разумеется. И передает свои искренние сожаления.

– Правда?

– Нет, Шарука. Честно говоря, это я сам сейчас придумал.

– Меня теперь больше никто не нанимает.

– Вот и хорошо. Хозяина очень даже устраивает, что ты свободна.

– Все меня сторонятся. Я такая отвратительная?

– Думаю, лохань с горячей водой и мыло тебе точно не повредили бы. Но мой хозяин готов говорить с тобой и в таком виде.

– Хорошо, я согласна встретиться с ним.

– Замечательно. Думаю, он предвидел все твои пожелания. Встреча состоится в полночь.

– Где?

– На крыше с кроватью.

– В смысле, у него в постели?

– Сомневаюсь, что это входит в замыслы хозяина.

– Приятно слышать. Пусть я и мертва, но я девушка порядочная, не из тех, кого достаточно поманить пальчиком. Значит, в полночь? Ладно, договорились. На все про все у него будет четверть часа, и ни минутой больше. Сумеет убедить меня взяться за дело – значит так тому и быть. Не сумеет – пусть пеняет на себя.

– Не сомневаюсь, Шарука: четверти часа будет более чем достаточно.

– Только глупцы могут говорить с такой уверенностью.

– А разве я кажусь тебе умным? – улыбнулся слуга.

– А где же Багг?

– Сам удивляюсь, куда это он запропастился. Я велел ему идти сюда.

Техол опустился на кушетку и вытянул ноги. Затем внимательно оглядел трех женщин и поинтересовался:

– Так ради какого такого важного дела вы позвали меня к себе? Я ведь без конца твержу: наше знакомство следует хранить в тайне.

Шанда мозолистой ладонью поскребла бритую голову.

– Мы хотим знать, что ты затеял.

– Вот именно, – подтвердила Риссара.

Хиджана, как всегда стоявшая скрестив руки на груди, нахмурилась и добавила:

– Мы не нуждаемся в телохранителе.

– Я как-то и забыл про него, – признался Техол. – Кстати, где он?

– Сказал, что ему нужно собрать свое барахло, – ответила Шанда. – Должен бы уже прийти. Мои подружки пока еще его не видели…

– Ага, вот, значит, почему они не разделяют твоих восторгов, – усмехнулся Беддикт.

– У Шанды привычка вечно все преувеличивать, – поморщилась рыжая Риссара.

– Известное дело, от этих телохранителей толку нет, – отрезала Хиджана. – Мне плевать, насколько велик у него…

И тут скрипнула дверь, заставив всех обернуться.

Внутрь робко просунулось круглое лицо Ублалы Пунга.

– Привет тебе, Ублала! – поздоровался с ним Техол. – Заходи, не стесняйся.

Полукровка нерешительно застыл на пороге, поочередно разглядывая своими водянистыми глазами Шанду, Риссару и Хиджану.

– Так их тут… целых три?

– Ну да, три молодые женщины. А что в этом особенного? – удивился Техол.

Парень нахмурился и выпятил губы.

– Ничего не бойся, – успокоил его Беддикт. – Я не дам тебя в обиду. Обещаю.

– Взаправду?

– Разумеется. Входи же, Ублала Пунг, и чувствуй себя как дома.

Рослый мускулистый полукровка зашел внутрь и с явным сожалением затворил за собой дверь.

В число пожитков Ублалы не входили ни штаны, ни даже набедренная повязка. Он был по-прежнему нагишом. Впрочем, одежда вряд ли сумела бы скрыть то, чем столь щедро одарила его природа. В душе Техола зародились сомнения, но отступать было уже поздно.

«Ладно, как-нибудь все устроится».

– Ты голоден? Может, пить хочешь? Да не робей, дружище. Мешок свой поставь… вон туда. А теперь садись… не на стул, на скамью.

«Интересно, этот парень вообще знаком со штанами?»

– Так вот, Ублала, этим женщинам нужен телохранитель. Я так понимаю, что ты согласился на предложение Шанды.

– Я думал, она одна.

– А какая разница?

– Труднее.

– Понимаю. Но ты ведь почти все время будешь проводить здесь… – Техол умолк, не докончив фразы. Он только сейчас заметил: с момента появления в доме Ублалы никто из трех женщин не шевельнулся и не произнес ни слова.

«Ага, а вот теперь наши красавицы и впрямь впечатлились».

Вот уже три года, как Нисалла стала первой наложницей короля. Официально титул этот никакой власти не давал, так что дальше все зависело от самой его носительницы. История знала самые разные примеры; зачастую успех первой наложницы определялся тем, насколько сильны позиции короля, королевы и первого советника.

Сейчас при дворе жило шесть наложниц; остальные пять – младшие дочери из знатных и влиятельных семейств. Родители надеялись обеспечить своим чадам неплохую партию на будущее. Ведь помимо короля юные красавицы могли также привлечь внимание принца. Подобно четырем консортам королевы, все наложницы помещались в удаленной части дворца и жили уединенно. Только первой наложнице и первому консорту дозволялось, помимо членов августейшей фамилии, общаться и с другими обитателями дворца.

Войдя в помещение, Брис Беддикт сперва поклонился Нисалле, а затем по-военному отдал честь Уннутале Хебаз. Его вовсе не удивило присутствие в кабинете прэды первой наложницы. Эта женщина давно уже решила, на чьей она стороне.

– Здравствуйте, королевский защитник, – улыбнулась она. – А мы с Уннуталой как раз говорили о вас.

– Точнее, строили догадки насчет беседы, которую вы имели нынче днем с финаддом Геруном Эбериктом.

– Прэда, я сожалею, что задержался с докладом вам.

– Зато теперь вы повторите его без запинки, – засмеялась Нисалла. – Правда, поскольку вы уже докладывали обо всем первому евнуху и сэде Куру Кану, ваш рассказ неизбежно утратит некоторую живость. Но ничего, мы вам это простим.

Брис перевел взгляд на главнокомандующую летерийской армией:

– Прэда, независимо от дарованной королем милости Герун Эберикт по-прежнему остается в вашем подчинении. Удивлен, что он до сих пор не сообщил вам подробности нашей с ним беседы, ибо…

– А с чего вы взяли, что он мне этого не сообщил? – резко перебила его Уннутала. Затем, спохватившись, примирительно махнула рукой. – Простите, Брис. Я не должна была так отвечать. Просто день у меня нынче выдался длинный и тяжелый.

– Извинения излишни, прэда. Я забыл о субординации.

– Брис, о какой субординации вы говорите? – вмешалась Нисалла. – Вы же теперь королевский защитник и даже к самому Эзгаре можете входить без доклада. Простите Уннутале ее резкость, но не судите строго. Разговор с Геруном измотает кого угодно.

– Да, ему присуще некоторое высокомерие, – согласился Брис.

– Скажите уж лучше, заносчивость, – рубанула прэда. – Он, случайно, не дал вам повода вызвать его на дуэль?

– Нет.

– Очень жаль, – вздохнула Нисалла.

– Но зато, похоже, Герун предостерег меня. – Обе женщины повернулись к Брису, ожидая пояснений. Тот пожал плечами. – Эберикт напомнил мне, что его черный список еще не закрыт.

– И теперь он намеревается убить Бурука Бледного?

– Скорее всего. Я известил первого евнуха о такой возможности.

Нисалла принялась расхаживать по комнате взад-вперед.

– Если сообщить об этом королю, у его величества возникнет желание вывести Эберикта из состава посольства, – заметила она. – Королева и первый советник наверняка воспримут это как свою победу.

– Можно сообща выработать стратегию, – вставил Брис.

– Можно, – согласилась первая наложница. – Но вдруг мы что-то упустили или не так поняли? Что, если на самом деле отсутствие Геруна гораздо выгоднее королеве, чем кажется на первый взгляд? К тому же мы знаем: Бурук Бледный действует по указке сторонников Джаналлы, и его гибель вряд ли нас огорчит.

Брису стало не по себе от столь легкого обращения с чужой жизнью.

– А насколько уверенно чувствует себя сам Бурук?

– У нас есть свой человек в его окружении, – ответила Уннутала. – Бурука терзают угрызения совести. Он усиленно глушит себя вином и белым нектаром, пытается забыться в объятиях любовниц.

– А королева… – начал Брис.

– Жаждет начать войну, – тряхнув головой, сказала Нисалла. – Безответственная, алчная женщина с мозгами словно у самки тюленя. Дальше собственного носа не видит. И сообщник ей под стать: наиглупейший первый советник за всю историю Летерии. А рядом с ними – податливый принц-увалень, которому не терпится самому усесться на трон.

Брис тяжело переминался с ноги на ногу.

– Но если Бурука мучает совесть, – заметил он, – то можно попробовать склонить его на другую сторону.

– Под ястребиным взором Мороха Невата? Сомневаюсь.

Судя по словам Нисаллы, прэда уже выработала определенную стратегию. Но вот только куда все это приведет?

– Геруну придется добавить в свой черный список еще одно имя, – устало промолвила Уннутала.

– Вы имеете в виду Мороха Невата?

– Да, Брис. И расправиться с ним будет нелегко.

– Еще бы! Морох – опытный воин, привыкший действовать решительно. Неподкупный, с безупречной репутацией.

– А кому он служит? – спросила Нисалла.

– Разумеется, принцу. Но Королевское отпущение грехов не позволяет убивать членов королевской семьи.

– Хотя у принца по сравнению с его телохранителем репутация просто никудышная, – холодно улыбнулась Уннутала.

Первая наложница кивнула.

– Герун не осмелится в открытую действовать против Квилласа. Ему придется искать обходные пути.

– Откровенно говоря, я все равно никак в толк не возьму, каковы побудительные мотивы Геруна Эберикта, – произнес Брис, которому уже начал надоедать этот разговор. – Я не понимаю, зачем ему вообще понадобилось составлять черный список.

– А я понимаю, – возразила ему прэда. – Я точно знаю, что замышляет этот человек. Вскоре мы увидим, как его список пополняется.

– Тут еще важно уяснить, – подала голос Нисалла, – какая роль отведена во всем этом бывшему финадду Геруна – Халлу Беддикту.

Беддикт отвернулся. Такое чувство, что он оказался в крепости, которую осаждают со всех сторон. Если не один брат, так другой!

– Хорошо, я это обдумаю.

– Только не увязайте в раздумьях, – предупредила его Уннутала Хебаз.

– Мне понадобится пара дней.

– Договорились. Не смею больше задерживать вас, королевский защитник.

– Спокойной ночи, прэда. Спокойной ночи, Нисалла.

Брис вышел из кабинета. Гвардейцы, охранявшие вход, замерли навытяжку. Он прошел мимо них и, сделав несколько шагов по коридору, остановился. Сейчас ему было все равно, смотрят ли на него охранники и что они при этом думают.

Вряд ли эти парни воспринимали Бриса Беддикта как живого человека. Для них он был прославленным воином, финаддом и королевским защитником. Все эти пышные титулы вызывали зависть и восхищение. Но сейчас его поведение, возможно, несколько удивило караульных. Почему он вдруг застыл здесь с таким видом, словно бы остался совсем один в огромном мире? Почему его взгляд обращен куда-то вовнутрь, а плечи устало опущены? Может, часовые хоть ненадолго прониклись к Беддикту сочувствием? Если и да, то всего лишь на краткий миг, а затем ими вновь овладели зависть вперемешку с восхищением. И злорадство: обратная сторона высокого положения – отчужденность; за все надо платить.

– Ну сколько раз повторять одно и то же? Мы не можем позволить себе поддаться чувствам, – сказал Техол. – Летерас – город суровый и мстительный. Нельзя допускать ошибки… Ублала, ради Скитальца, перестань уже ежиться. Так ты скоро пятнами пойдешь… Шанда, я пытаюсь втолковать тебе простую вещь: беспечность способна все погубить. Иными словами, таких встреч, как эта, впредь у нас быть не должно.

– Расскажи лучше, ты делом занимаешься? – спросила Риссара.

– В смысле?

– У меня завтра встреча с королевскими зодчими, – откашлявшись, сообщил Багг.

– Наконец-то! – выдохнула Шанда и зачем-то постучала костяшками пальцев себе по глазам. – А то пока что все больше напоминает переливание из пустого в порожнее.

– Правильно, именно такое впечатление мы и должны производить, – с энтузиазмом подхватил Техол.

– На других! – огрызнулась Шанда. – А зачем перед самими собой комедию разыгрывать?

– Чтобы не выйти из образа. Пойми, Шанда, мы сейчас закладываем фундамент, без которого никакое здание стоять не будет. Это очень важный этап. И перепрыгнуть через него и сразу приступить к следующему невозможно… Ладно, милые дамы, мне пора идти. Позвольте откланяться.

– Что-о?

– Время уже позднее. И кровать неотвратимо манит меня. А вы, дорогие красавицы, отведите Ублале комнату наверху. Завтра купите ему одежду. Может, и оружие тоже, если он умеет с ним обращаться.

– Не оставляй меня здесь! – взмолился Ублала.

– Тебя же нанимали для дела, – утешил его Техол. – Чего всполошился? Здесь ты можешь жить спокойно, поскольку находишься в безопасности. Правда, Шанда?

– Ну конечно, – томно проворковала лысая женщина.

– Прекрати свои выкрутасы, иначе мне придется нанять телохранителя для нашего телохранителя!

– А может, у Ублалы есть брат.

Техол махнул рукой Баггу, и они молча покинули дом.

– Думаю, нам все-таки придется время от времени вправлять мозги этим красоткам, – проворчал Техол.

– Все всякого сомнения, – согласился слуга.

Невзирая на поздний час, в городе вовсю кипела жизнь. Летом лавки и торговые заведения были открыты до самого утра. Жара порождала в людях беспокойство, выражавшееся в ненасытности. Когда похолодает, такого наплыва покупателей уже не будет. Зато останутся незримые цепи новых долгов, опутавших очень и очень многие семьи.

Хозяин и слуга свернули с набережной и углубились в переулки. Здесь не было принаряженных праздношатающихся толп. Тут обитали те, кто днем отсиживался и отлеживался в своих темных зловонных норах, а к ночи выбирался на поверхность. Из темноты слышались голоса. За Техолом и Баггом увязалась стайка оборванных ребятишек. Они протягивали чумазые руки, надеясь получить хотя бы несколько кожурок. Когда же стало ясно, что на подаяние рассчитывать нечего, один из сорванцов дернул Техола за край юбки, и вся ватага со смехом унеслась прочь. Вскоре обоих мужчин сопровождал только шум собственных шагов.

– Благословенная тишина родных мест, – сказал Техол, когда они подходили к дому. – Мне всегда бывает худо при виде толп и суеты. Возникает такое чувство, как будто ты заперт в одном нескончаемом мгновении.

– Что, хозяин, снова раздумья одолели? – спросил Багг.

– К счастью, уже прошло.

В доме было темно. Техол ощупью добрался до лестницы.

– Не забудь утром прибраться, – велел он слуге.

– А вы помните, что вам сейчас предстоит встреча?

– Только со сном. Самая желанная встреча.

Багг не ответил.

Техол выбрался на крышу, закрыл люк и направился было к постели. Но тут из темноты послышалось:

– Опаздываешь?

– Ни в коем случае, – возразил он, сразу вспомнив, с кем должен был встретиться. – Как раз пробило полночь, и у нас есть четверть часа.

– Говори, я слушаю.

– Сперва скажи, как жизнь, Шарука? Ой, прости, я неправильно выразился.

– Тебе всегда был присущ особый юмор. Да какая там жизнь! Жалкое существование – вот как это называется. День за днем, ночь за ночью. Шаг за шагом по дороге в никуда.

– Вообще-то, ты и раньше так жила. Считай, ничего не изменилось.

– Не доводи меня до смеха, Техол Беддикт. Когда я смеюсь, у меня изнутри разная дрянь лезет. Так ты хочешь меня нанять? Для какого дела?

– Ну, скажем так: мне требуются услуги опытного специалиста.

– Ха! Я и живая-то не шла ни к кому в услужение. С какой стати мне теперь менять привычки?

– Долгосрочный контракт, приличное вознаграждение. – Техол уселся на постель, продолжая разглядывать ночную гостью. – Подумай хорошенько, не отвергай с ходу мое предложение. В общем, так. У меня на примете есть такие места, куда не проберется ни один живой вор. Это по силам либо искусному чародею, либо тому, кто уже мертв и потому способен преодолеть магические преграды, не оставив следов. Колдунам я принципиально не доверяю. Остаешься только ты.

– В Летерасе есть и другие неупокоенные.

– Всего двое. И ни у кого из них не имеется воровских навыков.

– А откуда ты знаешь, что их всего двое?

– Я много чего знаю, Шарука. Одна из них – женщина, которая обманула своего мужа, а он в отместку потратил все, что копил на черный день, дабы наложить на изменницу посмертное проклятие. Вторая – малолетняя девочка. Кто и за что проклял ее – понятия не имею. Мне известно лишь, что обитает она в подвале под старой башней, что за королевским дворцом.

– Я, бывает, навещаю девчонку. Она сама не знает, кто ее проклял. Бедняжка вообще ничего не помнит о прежней жизни.

– Вероятно, кто-то наложил на нее дополнительное заклятие, – предположил Техол. – А вообще, все это очень странно.

– Согласна. Основное проклятие стоит полверхушки, никак не меньше. Сколько же, интересно, пришлось выложить за то, чтобы ей также и память отшибло?

– Думаю, еще столько же. Ну и кому, спрашивается, так могла насолить десятилетняя девчонка? Почему ее просто не убили в каком-нибудь укромном углу или не утопили в канале? – Техол придвинулся к Шаруке. – Вот что я тебе скажу. Помимо прочего, мы займемся и разгадкой этой тайны. Что бы ты ни говорила, чувствую, она не дает тебе покоя.

– Эх, жаль, я не знаю, кто виноват. Я бы не задумываясь всадила кинжал в глаз тому, кто проделал такое с несчастной малышкой.

– Ага, значит, ты не потеряла интереса к окружающему миру! – воскликнул Техол.

– А я этого и не утверждала. Просто когда тебе некуда идти и ты никому не нужна, поневоле становится на все наплевать.

– Ничего, мы постараемся это исправить, – пробормотал Техол.

Неупокоенная женщина внимательно поглядела на него:

– Когда-то ты был редким умницей.

– Не спорю.

– А потом все потерял.

– Тоже верно.

– И вместе с денежками, похоже, ты утратил и уверенность в себе.

– А вот тут, Шарука Элаль, ты ошибаешься.

– Значит, все это – лишь часть демонического замысла?

– Любой стоящий замысел в чем-то демонический.

– Не вынуждай меня смеяться.

– Я, кажется, не сказал ничего смешного. Так мы договорились?

– Погоди, Техол. Я правильно понимаю, что раскрытие тайны, связанной с наложенным на девчонку проклятием, не является платой за мою работу? Это… довесок?

– Ну да.

– Хорошо. А какое же вознаграждение ты приготовил для меня?

– Я готов выслушать твои пожелания и предложения. Может, ты хочешь разрушить собственное проклятие? Может, тебе надоели эти мытарства и ты мечтаешь о вечной ночи? О мире, где измученная воровская душа перестанет тебя тревожить и уйдет навсегда? Или, напротив, ты хочешь по-настоящему возродиться? Снова получить жизнь? Отомстить тому, кто тебя проклял?

– Я уже отомстила.

– Прекрасно. Признаться, я не слишком удивлен. И кто же это сделал, позволь спросить?

– Герун Эберикт.

– Он и впрямь достоин отмщения. Кстати, я как раз хотел о нем поговорить.

– Это один из твоих противников?

– Похоже на то.

– Если честно, убийства не для меня. Это совершенно другое ремесло. И потом, насколько я знаю, подобраться к Геруну не так-то просто.

– А я и не прошу тебя его убивать. Достаточно украсть его состояние.

– Проучить наглеца? Вот было бы славно! А то этот Герун Эберикт совсем зарвался.

– Таков уж его характер. Добавь сюда еще Королевское отпущение грехов. Он чувствует себя почти богом.

– Но при этом любит корчить из себя скромного королевского солдата.

– И наша задача, Шарука, сделать так, чтобы все эти маски начали с него спадать. А то аппетиты финадда растут не по дням, а по часам.

– Он что, и тебя уже заприметил? – уточнила женщина.

– Насколько знаю, пока нет. Лучше бы вообще не попадать в поле его зрения.

– Ты, поди, знаешь, как охраняется особняк Эберикта. Хорошо бы пробраться туда – это будет такой щелчок ему по носу.

– Вот и щелкни его. Давно пора.

– Пока мы тут говорили, Техол, я все думала, какое вознаграждение у тебя попросить. Знаешь, я не хочу снова стать живой. И совсем умереть тоже не хочу. Я желаю, чтобы у меня была… видимость жизни.

Молодой человек удивленно вскинул брови:

– В смысле?

– Ну, чтобы у меня была гладкая блестящая кожа. Чтобы мои глаза звали и манили. Хочу густые, красиво уложенные волосы. Новую одежду, духи. И еще я хочу снова испытывать наслаждения.

– Какие именно?

– Плотские. Получать удовольствие в постели!

– Никак это мое приятное общество породило в тебе такие желания?

– Не заставляй меня смеяться, ибо…

– Как же, помню: ты опасаешься, что наружу попрет разная дрянь. Неужели у тебя внутри еще остаются ил и тина?

– Не люблю говорить об этом. Я уже три года таскаю внутри себя речную воду. Может, есть способ от нее избавиться?

– М-да, приятного мало. А как тебе удается говорить, не вдыхая воздух?

– Сама не знаю. Я могу втянуть воздух в глотку, но он почти сразу высыхает.

– Ага, я заметил… Часть твоих просьб выполнить довольно легко. Правда, нам придется действовать осмотрительно. А вот с другими посложнее. Особенно что касается наслаждения. Но уверен: и здесь дело небезнадежно.

– Представляю, сколько это стоит.

– Герун Эберикт с радостью за все заплатит.

– А если это потребует всех его денег?

Техол пожал плечами:

– Шарука, деньги не являются целью моего замысла. Я вообще собирался выбросить их в реку.

Воровка прищурилась:

– Лучше отдай их мне.

– Шарука, очень тебя прошу: не вынуждай меня смеяться.

– Почему?

– Потому что смех заразителен.

– Ладно, договорились.

– Ну, так как насчет моего предложения? – спросил Техол.

– Что ж, я принимаю его. Думаю, мне вовсе не обязательно постоянно мозолить тебе глаза?

– Нам вполне достаточно встречаться по ночам. Приходи завтра, и мы сделаем из тебя новую женщину.

– Но с условием, что я буду пахнуть по-новому.

– Не беспокойся. Я знаю нужных людей, которые нам помогут.

Воровка ушла тем же путем, что и появилась: слезла по внешней стене дома. Техол видел, как она спустилась в переулок и растворилась во тьме.

«Ну вот и хорошо. Наконец-то можно растянуться на кровати и уснуть».

Но лечь ему не дали голоса, донесшиеся снизу. Кого там еще принесло посреди ночи? Наверное, кто-то знакомый, иначе голос Багга звучал бы куда громче и тревожнее.

Техол вздохнул. Всего несколько недель назад его жизнь была намного проще и спокойнее. Никаких целей и замыслов, никаких планов и умозаключений. Жил себе тихо-мирно и никому не был нужен. А теперь вдруг понадобился, да еще в такое неурочное время.

Заскрипели оставшиеся ступеньки лестницы. Люк на крыше откинулся, и оттуда вылез человек в темном плаще. Техол сразу же узнал нового гостя.

– Вот уж кого я никак не ждал, – пробормотал он.

– Твой слуга заверил меня, что ты еще не спишь. Интересно, как он это определил?

– Дорогой братец, мой скромный ум не в состоянии постигнуть, на чем основано сверхъестественное чутье Багга.

Брис остановился у постели Техола:

– А если вдруг дождь пойдет, тогда как?

– Увы, придется спуститься вниз и терпеть нескончаемый храп Багга.

– Так ты перебрался на крышу потому, что твой слуга храпит?

Техол улыбнулся, а потом сообразил, что в темноте его улыбка все равно не видна. Может, это и к лучшему.

– Прости, брат, что вовремя не поздравил тебя с титулом королевского защитника. Прими мои запоздалые поздравления.

Брис стоял не шевелясь.

– Скажи, ты часто навещаешь склеп, где похоронены наши родители? – вдруг спросил он. – Или вообще туда не ходишь?

Скрестив руки, Техол смотрел на отражения звезд в темной воде канала.

– Я давненько там не бывал, Брис.

– А когда ты был там в последний раз? – допытывался младший брат.

– Когда их хоронили. Мы по-разному чтим память о родителях. Ну что такое семейный склеп? – Техол передернул плечами. – Унылое помещение с каменными стенами. Как будто только там можно отдать дань уважения отцу и матери!

– Тогда скажи, каким образом ты чтишь их память?

– А ты не догадываешься?

– Нет.

Техол потер глаза и только сейчас почувствовал, насколько устал. В основном от размышлений. Да уж, утратил он прежнюю сноровку. Техола утомлял не только мыслительный процесс. Куда сильнее его мозг изнуряла память о родственных узах, давным-давно разорванных. Вспоминать обо всем этом – все равно что вновь облачаться в помятые доспехи, доставать из пыльных ножен меч и принимать забытую боевую позу. Самое ужасное: оказывается, что все это никуда не исчезало, только затаилось, и ты снова погружаешься в мир, в который тебе вовсе не хочется возвращаться.

– Я не понимаю, Брис, с чего ты вдруг затеял этот разговор? Может, сейчас канун Дня поминовения родителей? Или у нас имеются многочисленная родня и дом, где ее можно собрать? Все бы чинно расселись за столом, оставив два пустых стула незримо присутствующим отцу и матери. Свой мир, где многое понятно с полуслова и полувзгляда… Мертвые и так говорят с живыми. Без слов, никогда не оставляя нас в покое.

Брат все так же неподвижно стоял возле его постели и молчал.

– Ты ведь явно не за этим пришел ко мне, Брис.

– Мне нужна твоя помощь.

Техол поднял голову. Лицо гостя тонуло в сумраке.

– Я пришел из-за Халла, – сказал Брис. – Похоже, нашему брату не терпится быть убитым.

– А ты никогда не задумывался, почему никто из нас троих так и не женился?

– По-моему, я говорил о…

– Не торопись, брат. Доберемся мы и до Халла. А винить в своей холостой жизни мы должны нашу мать. Она была слишком сметливой. Покарай меня Скиталец, если я преувеличиваю, но отнюдь не отец, а матушка заправляла всем имуществом и деньгами.

– А ты, Техол, весь в нее. Нам с Халлом перепало куда меньше. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, слушаю твои слова, пытаюсь следовать за ходом твоих рассуждений, я узнаю покойную маму. Но я не понимаю, при чем тут…

– Говорят, наши надежды обитают на небесах. А ведь мы пытались, Брис, найти себе жен. Все трое. Помнишь?

– Да куда ты клонишь? – не выдержал младший брат.

– Как это – куда? Сейчас перейду к Халлу. Ты ведь пришел поговорить о нем, вот мы и говорим. Слушай внимательно… Однажды Халл встретил женщину, умом очень похожую на нашу мать, но со своими особенностями. Правильнее сказать, это Халл встретился ей на жизненном пути. Небеса сделали ему величайший подарок, а он ничего не понял. Так и не догадался за все то время, пока этот дар находился в его руках.

Брис придвинулся поближе, и Техолу показалось, что брат испытывает сильное желание схватить его за горло.

– Как ты не понимаешь? – воскликнул Брис. – Принц ищет повода убить Халла. А если не принц, то первый евнух. Он боится, что на Великой встрече наш братец может высказаться против короля. Но и это еще не все! – Брис вымученно рассмеялся. – Герун Эберикт тоже не прочь свести с Халлом счеты. Думаю, до тебя дошли слухи, что Эберикта отправляют туда в составе посольства… Вроде всех врагов назвал? Остальные не в счет: это уже так, по мелочи. Халл обязательно будет присутствовать на переговорах с тисте эдур. Он единственный человек, чьи замыслы никому не известны. Попробуй вести игру, если в последний момент в нее вступает игрок, который себе на уме!

– Успокойся, Брис, – сказал Техол. – Я, вообще-то, говорил о том же самом.

– Что-то не припоминаю.

– Если ты несколько минут послушаешь меня, не перебивая, мы быстрее доберемся до сути… Итак, нашему брату встретилась женщина. Потом они расстались. Но эта женщина не исчезла в никуда. Сейчас она там, Брис. Ее зовут Серена Педак. Она защитит Халла.

– Как мать защитила отца? – язвительно бросил Брис и отвернулся.

Техол вздрогнул, затем вздохнул:

– Есть смягчающие обстоятельства.

– А Халл – вылитый отец!

– Ты спрашивал, каким образом я чту память наших родителей. Теперь я отвечу. Вот я смотрю на тебя: на то, как ты стоишь, на твою выправку и смертоносную грацию – и вижу перед собой живое воплощение нашего покойного отца. Халл еще сильнее напоминает его; куда больше, чем ты. Ну а я действительно весь в мать. Ты пришел просить о помощи, но не желаешь услышать мои слова. Разве нам нужны еще какие-то напоминания о судьбе наших родителей? Их роли перешли к нам, и сейчас мы терзаем друг друга, повторяя их мучения.

– Ты хочешь сказать, мы повторим их судьбу? До самого конца?

– Повторить чью-то судьбу невозможно. Я сейчас толкую не об этом. Если бы не мы, мать смогла бы спасти отца. Но ей мешал страх за детей. Его очень ловко заманили в ловушку несуществующих долгов. Мама понимала это. И разорвала бы все путы, но… как и я, она не видела мира, восстающего из пепла. И потому мама боялась.

– Значит, не будь нас, она спасла бы отца? Удержала бы от коварного малодушия, которое и стало причиной его гибели? – У Бриса сверкали глаза. Чувствовалось, что он не ожидал такого поворота.

– Думаю, да, – с запозданием ответил Техол. – Мы учились жизни на примере родителей, и случившееся преподнесло нам самый жестокий урок. Ты выбрал службу в королевской гвардии, а теперь еще и стал королевским защитником. Никакой долг над тобой не властен. Халл ушел и от золота, и от опасных ловушек. Он пытался спасти свою честь, спасая жизни других людей. Но когда даже в этом потерпел неудачу… Можешь ли ты себе представить, чтобы Халл вознамерился покончить с собой? Трусость нашего отца, Брис, вылилась в предательство. А это самый скверный вид трусости.

– А что ты скажешь про себя, Техол? Какой жизненный урок усвоил ты?

– В отличие от нашей мамы, на мне не висит ноша. У меня нет детей. Я могу решать только за себя. И потому, брат, я сумею достичь того, чего не удалось матери при всей ее любви к отцу.

– Сумеешь достичь, щеголяя в лохмотьях и устраивая себе спальню на крыше?

– Иногда намного удобнее выглядеть опустившимся неудачником, Брис. Таким не завидуют и козней против них не строят.

– И тем не менее Герут Эберикт догадывается, что все это – лишь видимость. Он оказался прозорливее меня. Я-то принимал твой балаган за чистую монету.

– До сегодняшнего визита ко мне?

– Да, пожалуй.

– Иди домой, Брис, и не волнуйся. Серена Педак убережет Халла. Эта женщина может ненавидеть его взгляды, спорить с ним, но не отступит. Она сделает это вопреки всем логическим доводам. Даже у самых умных людей есть свои изъяны.

– И к тебе, Техол, это тоже относится?

– Я обобщаю, чтобы тебе было легче понять. Но при этом всегда остаюсь вне собственных обобщений. Я исключение из правил.

– И как же это тебе удается?

– Я сам устанавливаю правила. Это моя любимая игра.

– Клянусь Скитальцем, временами я тебя просто ненавижу. Но послушай меня, Техол. Ты недооцениваешь Геруна Эберикта.

– Хорошо, я послежу за Геруном. Не удивлюсь, если за тобой увязался хвост. Тебе так не показалось?

– Я как-то об этом и не подумал. Не исключено, что и увязался. Думаешь, нас подслушивали?

– Это невозможно. Прежде чем улечься спать, Багг окружает дом магической защитой.

– Багг? Твой слуга?

Техол слегка похлопал брата по плечу и подвел его к люку.

– Почти во всем остальном от него нет никакого проку. Мы вечно ищем в себе скрытые таланты, и это упражнение забавляет нас. По крайней мере, меня.

– Багг? Знакомое имя, – не унимался Брис. – Не он ли готовил тела наших родителей к погребению?

– Он. Тогда-то я впервые встретил Багга и сразу же распознал в нем полное отсутствие устремлений… Есть только одно место, откуда можно увидеть вход, не привлекая ничьего внимания. Только одно, Брис. Во всех остальных случаях подойти незамеченным невозможно. А дальше… кто знает. Может, начнется погоня, возникнет неразбериха. Все оборачивается против тебя. Тебе придется убить этого человека, который, вполне вероятно, подослан Геруном. И не на поединке, а просто убить. Ты готов?

– Естественно. Но ты говорил, что все подходы к дому хорошо просматриваются.

– Да. Но я совсем забыл про подземный ход.

Брис взялся за ручку люка:

– Здесь есть подземный ход?

– Надо же занимать Багга работой, а то он совсем обленится.

Часть складской стены отбрасывала достаточную тень. Вот оно, единственное место, где можно затаиться и наблюдать за входной дверью в жилище Техола. Брис Беддикт остановился. Его глаза хорошо видели в темноте. Там было пусто. Однако ноздри Бриса чувствовали вязкий, отдающий железом запах крови.

Выхватив меч, он подошел поближе.

Громадная лужа крови так и застыла среди булыжников, словно земля не желала ее принимать. Скорее всего, убитого полоснули по горлу и перевернули на живот, дав вытечь всей крови, а потом куда-то поволокли. Двойной след окровавленных подошв тянулся вдоль стены, заворачивал за угол и исчезал.

Королевский защитник двинулся по следу. Пройдя несколько шагов, он увидел в пыльной ямке отпечаток босой детской ноги. Ребенок, утащивший труп взрослого? Ну и ну! И скорее всего, эти же детские руки…

Беддикт переменил решение. Летерас, как и любой город, имел свою изнанку. Откуда, из каких нор появлялись его ночные обитатели, Брис не знал и не желал знать. Это был чужой мир, со своими охотниками и жертвами, куда ему незачем соваться. Ночные часы принадлежали Белой Вороне, и только отчаянные глупцы без надобности становились на ее пути.

Брис повернул в другую сторону и зашагал к дворцу. Его мысли были заняты средним братом. Нищета Техола и его равнодушие к жизни оказались всего лишь прикрытием. На самом деле могучий ум продолжал работать. Все это делало Техола весьма опасным человеком.

«Хвала Скитальцу, брат на моей стороне, – думал Брис. – По крайней мере, очень хочется верить, что он на моей стороне».

Старый дворец постепенно сдавал свои позиции. Еще немного – и весь королевский двор с многочисленными службами переберется во Дворец Вечности. Само здание старой резиденции стояло на просевшем холме, в ста шагах от речного берега. В зависимости от времени года река то приближалась к нему, то отступала. Остатки высокой стены говорили о том, что когда-то пространство между дворцом и рекой было отгорожено от остальной части города и что внутри находились какие-то постройки.

Вряд ли стену воздвигли, чтобы закрепить свое владение землей. Все постройки появились здесь еще до основания Первой империи. Наверное, стену сложили совсем по другой причине. Например, это место считалось у аборигенов священным. Однако переселенцы вряд ли питали к нему такие же чувства. Возможно также, что первые летерийцы были более сведущими в тайных знаниях (ныне безвозвратно утраченных) и потому уважительно отнеслись к приземистым яггутским строениям, посреди которых торчала диковинного вида башня.

История тех далеких времен превратилась в прах вместе с камнями стены, и бесполезно было искать ответы, просеивая пыль и роясь в чешуйках сланца. Горожанам появляться в этих местах не запрещалось, однако люди сами привычно обходили их стороной. Шестьсот лет тому назад тогдашний король издал указ, запрещавший снос древних строений и возведение на их месте новых домов. Время от времени предпринимались попытки отменить этот указ и подавались соответствующие прошения. Доводы были весьма убедительными, но королевская канцелярия всегда отвечала отказом.

Люди, далекие от магии, недоуменно чесали в затылке: и это в Летерасе, где все можно продать и купить?! Зато опытные гадатели на черепках отлично знали, каково назначение накренившейся квадратной башни, стоявшей в обрамлении узловатых корней. Яггутские строения имели самое прямое отношение к Обители Льда. Чародеи верили, что эта башня была самой первой из всех Башен Азатов.

При жизни Шарука Элаль не особо прислушивалась к рассказам местных жителей и даже посмеивалась над ними, считая досужими вымыслами. Однако, когда женщина оказалась между жизнью и смертью, недоверчивости у нее сразу поубавилось. Теперь окрестности серых щербатых стен таили для Шаруки немалую опасность. Она чувствовала родню, но не по крови. Здесь обитало целое семейство неупокоенных; тех, кто не мог или же не хотел перейти в небытие. В глинистой земле находились не могилы, а темницы. Азаты не отпускали своих детей.

Шарука ощущала: под землей есть также и живые. Точнее, заживо погребенные. За века заточения несчастные успели лишиться рассудка. Некоторые буйствовали, силясь вырваться из цепких объятий корней. Другие зловеще молчали, будто ждали конца вечности.

Воровка приближалась к яггутским развалинам. Над их кривыми стенами был виден третий, последний этаж квадратной башни. Ни одно строение здесь не стояло прямо. Своим чудовищным весом они словно бы выдавливали из-под себя пласты глины и песка. Стены густо поросли плющом. Его побеги тянулись также и к Башне Азатов, но, не достигнув ее, засыхали. Вокруг камней фундамента росла лишь желтоватая трава.

Шаруке не требовалось видеть кровавый след. Ее вели потоки запахов, разливавшиеся в душном ночном воздухе. Ориентируясь на них, женщина достигла развалин стены, окружавшей Башню Азатов.

С другой стороны, возле ствола скрюченного дерева, сидела девочка со странным именем Плошка. На вид ей было лет девять или десять: точный возраст ребенка никто не знал. Проклятие обрекло несчастную на вечное детство. Одежды на малышке не было. Ее бледную кожу покрывала корка грязи, а длинные волосы слиплись от засохшей крови. Труп, что лежал перед нею, наполовину погрузился в землю, увлекаемый туда тьмой.

Кому он достанется на прокорм? Азатам или их подземным узникам? Неизвестно. Впрочем, судьба трупов не волновала Шаруку. Земля поглощает их, и то хорошо.

Плошка подняла голову. Ее черные глаза тускло отражали звездный свет. Мешал густой слой плесени. Если его не счистить, мертвая девочка перестанет видеть.

– Почему ты отказываешься стать моей мамой? – спросила Плошка.

– Я уже говорила тебе: я не хочу быть ничьей матерью.

– А я сегодня шла за тобой, – сказала девочка.

– Ты всегда ходишь за мной, – вздохнула Шарука.

– Как только ты слезла с крыши, в тот дом пришел какой-то военный. За ним следили.

– И кого из двоих ты убила?

– Само собой, того, который следил. Я же хорошая девочка, забочусь о тебе. И ты обо мне заботишься.

– Ни о ком я не забочусь, Плошка. Ты ходишь в неупокоенных гораздо дольше моего. Ты давно живешь здесь, в подвале. Я приношу тебе тела.

– И всегда мало.

– Я не люблю убивать и делаю это, только когда у меня не остается выбора. И потом, не я ведь одна тебе помогаю.

– Нет, только ты одна.

– Ты правду говоришь, Плошка?

– Да. Остальные бегали от меня, как теперь бегают от тебя. Все, кроме того человека с крыши. Он что, тоже не похож на других?

– Не знаю, Плошка. Теперь я буду на него работать.

– Я рада. Взрослые должны трудиться. Тогда у них ум занят работой. А если думать не о чем, это плохо. И опасно. В голову сразу дурные мысли налетают. И от них всем становится плохо.

– Кому это «всем»? – удивилась Шарука.

Грязная рука девочки обвела двор.

– Им. Беспокойные они. Все беспокойные. Почему – не знаю. От этого башня теперь вся потная бывает.

– Я принесу тебе соленой воды для глаз, – пообещала воровка. – Их надо промывать, иначе ослепнешь.

– Я и так хорошо вижу. Но не только глазами. У меня кожа видит. И язык. И мечты света.

– Какие еще мечты света?

Плошка откинула с лица окровавленные пряди волос.

– А те пятеро все стараются выбраться. Ох и не люблю я их. Я там почти всех не люблю, но этих особенно. Корни умирают. Не знаю, что делать. А эти шепчут, как разорвут меня на кусочки. Совсем скоро. Я не хочу, чтобы меня рвали на кусочки. Шарука, как мне быть?

Воровка некоторое время помолчала, а потом уточнила:

– Ты их всех чувствуешь? Всех… погребенных?

– Многие не хотят со мной говорить. Они давно уже ума лишились. Есть такие, кто ненавидит меня за то, что я им не помогаю. Некоторые просят и умоляют. Они говорят через корни.

– А есть такие, кто ничего от тебя не хочет?

– Некоторые всегда молчат.

– Поговори с ними, Плошка. Или найди кого-то, кто умеет с ними общаться, кто сможет тебе помочь.

«Кто согласится быть тебе матерью… или отцом», – мысленно добавила Шарука.

– И что потом? – спросила девочка.

– Узнай, что они думают про… разные вещи. Если найдется хоть один, кто не будет тебя задабривать, путать тебе мысли… и не состоит в сговоре с остальными, – расскажешь мне о нем. Все, что знаешь. А я постараюсь дать тебе хороший совет. Не как мать. Как подруга. Согласна?

– Ага.

– Значит, договорились. А сейчас у меня к тебе другой вопрос, Плошка. Как именно ты убила того человека, который следил за военным?

– Горло ему прокусила. Так быстрее всего. И кровь я люблю.

– Чем же тебе она нравится?

– Я кровью волосы мажу, чтобы на лицо не лезли. У нее запах живой. Я люблю, когда так пахнет.

– Сколько всего человек ты убила?

– Очень много. Они нужны земле.

– А почему они нужны земле?

– Потому что она умирает.

– Умирает? А что случится, если земля умрет?

– Тогда все, кто внизу, вылезут.

– Ого! – присвистнула воровка.

– Мне здесь нравится. Не хочу, чтобы земля умирала.

– Плошка, давай сделаем так. Теперь я буду говорить тебе, кого надо убивать. Не волнуйся, их будет много.

– Хорошо. Ты заботливая.

Из сотен узников подземных темниц Азатов только один слышал этот разговор двух неупокоенных, который они вели на поверхности. Азаты ослабили свою хватку не из жалости к нему, а в силу необходимости. Страж был не готов к такому повороту событий. Совсем не готов. Да и сам выбор был небезупречным – еще одно свидетельство угасающей силы Азатов и неумолимости времени, угрожающего одолеть самое древнее каменное строение на континенте.

Башня Азатов умирала. Безысходность заставляла ее искать самые неожиданные пути спасения.

Выбор был сделан. Приготовления, хотя и медленные, шли постоянно. Времени оставалось совсем мало. Положение было таким отчаянным, что это буквально обескровливало Башню Азатов. Пятеро соплеменников, что находились в плену еще со времен к’чейн че’маллей, почти прорвались к поверхности.

Они были тоблакаями, что не сулило ничего хорошего.

Глава пятая

Удар ему пришелся между глаз.

Все содрогнулось, как от грома,

И рухнули костей его твердыни.

А душу выдернули прочь,

Чтоб корчилась в тисках

Неискупленного отмщенья…

Последняя ночь Скабандария Кровоглазого (стихотворение неизвестного автора, обнаруженное учеными тисте анди в Черном Коралле)

Смех Тени был негромким, но звук этот грозил безумием каждому, кто его слышал. Удинаас разжал пальцы. Сеть, над которой он трудился, упала на песок. Удинаас привалился спиной к разогретому солнцем камню. Сощурив глаза, летериец глядел в светлое небо. Он был на берегу один. Ветер слегка морщил гладь залива. Никого… кроме духа, который изводил несчастного раба целые дни напролет и отступал только во сне.

Вместе с волнами к берегу неслись тысячи маленьких солнц, но так и не достигали песчаной полосы. А между крупных валунов даже сейчас темнели черные пятна, недосягаемые для солнечного света.

– Оставь меня, – в который уже раз потребовал Удинаас и закрыл глаза.

«С какой это стати? Я чувствую твою кровь, раб. Она холодеет. Я помню мир льда. Я оказался в нем уже после того, как был убит. Да, после. Даже тьма имеет бреши. Вот так меня и похитили. Но у меня сохранились видения».

– Ты все время говоришь об этом. О своих видениях, мечтаниях, снах. Мне все равно, какие они. Углубись в них и перестань меня терзать.

«У меня есть мечты, которые тебе не понять, раб. Думаешь, мне нравилось служить? Да ничего подобного! Нет, нет и еще много раз нет. Я следую за тобой, раб».

Удинаас снова открыл глаза и поглядел на полоску тени между двумя валунами. Голос исходил оттуда. По камню скакали песчаные блохи. Самого призрака видно не было.

– Зачем тебе нужно преследовать меня? – устало спросил летериец.

«Вечные вопросы: зачем да почему. Меня притягиваешь не ты, раб, а твоя тень. Ты обещаешь достойное путешествие. Скажи, раб, ты мечтаешь о садах? Запущенных, одичавших, где одни растения чрезмерно разрослись и подавили другие? Я знаю: ты грезишь о них. Я даже улавливаю запахи тех мест. Но тебе не сбежать от реальности. Так и с моими мечтами. Меня устраивает служить. Да, именно устраивает. Разве я не был когда-то тисте анди? Уверен, что был. Меня убили и швырнули на липкую землю. Я там валялся, пока все вокруг не сковало льдом. Не представляю, сколько времени успело пройти. Я избавился от ледяного панциря, чтобы служить моим убийцам. Моим поработителям, познавшим небрежение. Не пора ли нам поговорить о предателях, раб?»

– Решил поторговаться со мной?

Коль скоро я теперь тебе знаком,

Меня звать можешь Сушняком.

О да, умею я мечтать,

А у тебя есть то, что можешь ты отдать.

Отдай мне тень, которая всегда с тобою,

И буду я твоим слугою.

Глазами стану я твоими за спиной,

Никто не будет знать, о чем мы говорим с тобой.

Догадки строить могут, но в догадках проку мало.

Да и когда судьба раба хозяев волновала?

Ты – раб, повиноваться должен и молчать.

Так повинуйся, раб, пока не улучишь момент, дабы предать.

– А я думал, тисте анди отличались суровым характером и презирали болтовню. Очень прошу тебя, Сушняк, больше никаких стихов. Договорились?

«Договорились, если ты отдашь мне свою тень».

– Скажи, а другие духи тебя видят? Телохранитель Ханнана Мосага, к примеру?

«Этот урод? Не смеши меня. Я спрячусь в твоей естественной тени, и там меня никто не найдет. Оцени, я сумел обойтись без стихов. Знай, раб, в те дни мы были дерзкими и отчаянно смелыми. Мы были воинами. Завоевателями. Мы насквозь промокли от холодной крови к’чейн че’маллей. Мы шли за младшим сыном Матери-Тьмы. Мы были очевидцами».

– Очевидцами чего?

«Кровоглазый предал нашего господина. Мы видели это своими собственными глазами. Гнусное убийство кинжалом в спину. Я сам пал от меча тисте эдур. Мы верили, что тисте эдур – наши союзники. А они устроили нам бойню. Выстоять было невозможно».

Удинаас поморщился. Он наблюдал за противоборством речных и морских волн в заливе.

– А знаешь, Сушняк, тисте эдур утверждают, что все было совсем не так.

«Тогда почему я мертв, а они живы? Если бы бойню затеяли мы, все обстояло бы наоборот».

– Откуда мне знать? Теперь слушай, что я скажу, Сушняк: если ты намерен прятаться в моей тени, тебе придется научиться молчать. Понял? Не открывать рта, пока я сам не заговорю с тобой. Все подмечать, но молча.

«Но вначале, раб, ты должен мне кое в чем помочь».

Удинаас вздохнул. Почти вся местная знать находилась сейчас на похоронах убитого рыбака. Там же была и горстка его соплеменников-бенедов. В деревне оставались лишь караульные. В такие моменты духи и призраки Тени обычно смелели и носились между домами и вдоль крепостных стен.

Удинаас часто размышлял, почему так происходит, но так и не находил объяснения. Теперь, если только Сушняк не врет, он получил ответ. Снующие призраки – вовсе не духи предков тисте эдур. Это плененные духи убитых тисте анди. Летерийцу вспомнилось, как страстно и отчаянно он мечтал о союзниках…

– Так чего ты хочешь от меня, Сушняк?

«Пока в эти места не пришло море, Хасанский залив был озером. На запад и на юг от него простиралась обширная равнина. Там-то и были убиты последние из моих соплеменников. Иди по берегу, раб. Двигайся к югу. Где-то тут должно было остаться кое-что, что принадлежало мне. Нам нужно это найти».

Удинаас поднялся, отряхнув песок со штанов из грубой шерсти, и огляделся по сторонам. Три рабыни стирали белье. В заливе виднелась одинокая рыбачья лодка, но она отошла на приличное расстояние от берега.

– И как далеко идти?

«Это совсем рядом».

– Мне запрещено выходить на берег залива. Если кто-нибудь заметит, меня убьют на месте.

«Я же сказал тебе, раб: недалеко».

– Перестань называть меня рабом. Мое имя – Удинаас.

«Никак в тебе взыграла гордость?»

– Я больше чем раб, и ты это прекрасно знаешь, Сушняк.

«Однако ты должен вести себя так, словно бы ничего не изменилось. И рабом я тебя зову, чтобы ты не забывал об этом. Если твой обман раскроется, тисте эдур не остановятся ни перед чем, только бы узнать, что именно ты от них прячешь. Ты познаешь такую боль, что мне от одной лишь мысли об этом делается жутко».

– Довольно меня пугать!

Удинаас зашагал к берегу. Позади тянулась длинная, жутковатого вида тень.

На береговых камнях лежал толстый слой песка, нанесенного прибоем. Кромку воды окаймляли пряди водорослей вперемешку с тиной и морским сором. За песчаным барьером начиналось углубление, заполненное галькой и камешками покрупнее.

– Где искать? – спросил летериец.

«Среди камней. Пройди еще немного… шага два. Нет, три. Да, это здесь».

Удинаас наклонил голову, глядя себе под ноги…

– Что-то я ничего не вижу.

«Копай. Не тут, левее. Отодвинь те камни… А теперь еще и вот этот. Копай… Глубже. Ну, давай вытаскивай».

Обыкновенный кусок камня, только заостренный с одного конца… Хотя вроде бы нет. Не камень, а что-то железное, успевшее покрыться наслоениями.

– Что это такое?

«А это, раб, наконечник стрелы. Сотни тысяч лет продвигался он к этому берегу. Чего только за это время не происходило! То прилив изменится, то ураган налетит совсем с другой стороны».

– Сотни тысяч лет? Да никакое железо столько не выдержит.

«Простое железо, не закаленное магией, давно бы рассыпалось в прах. Но перед тобой совсем иной металл, раб. Он не желает подчиняться врагам. Ты счистишь с наконечника все чуждое, а потом оживишь его».

– Зачем?

«На то у меня есть причины, раб».

Услышанное вовсе не обрадовало Удинааса, и тем не менее он убрал окаменевший наконечник в сумку. После чего спешно вернулся к оставленным сетям.

– Я не собираюсь быть рукой твоего возмездия, – пробормотал он, вновь берясь за работу.

Из камней донесся громкий смех Сушняка.

Над низиной стлался дым. Его струи цеплялись за темные верхушки деревьев и постепенно таяли.

– Похороны, – сказал Бинадас.

Серена Педак молча кивнула. Бурь в последние дни не было, да и пожар в мокром от дождя лесу вряд ли мог вспыхнуть. Тисте эдур сооружали нечто вроде могильника, который обкладывали со всех сторон, превращая его в погребальный костер. Покрытый монетами труп прожаривался, словно глиняная фигурка. Камни могильника раскалялись докрасна. Среди языков пламени плясали духи Тени, устремляясь вверх вместе с дымом. Завершив ритуал, люди уходили, а призраки еще долго витали над местом сожжения.

Серена вытащила кинжал и принялась счищать с сапог комки налипшей глины. В этой части горного хребта погоду определяли ветры с моря, принося нескончаемые дожди и окутывая местность пеленой тумана. Вся одежда на женщине разбухла от влаги. За утро тяжелые повозки трижды кренились, угрожая опрокинуться. Одному нереку это стоило жизни: несчастный попал под колесо, и железный обод сплющил его.

Закончив чистить сапоги, аквитор обтерла узкое лезвие кинжала и убрала оружие в ножны.

Настроение у всех было мрачное. За минувшие два дня ни Бурук Бледный, ни три его наложницы-полукровки ни разу не высовывали носа из повозки. Однако спуск завершился. Впереди лежала довольно ровная местность, простиравшаяся до самой деревни Ханнана Мосага.

Бинадас следил, как последняя повозка съезжает со склона. Серена видела, какое нетерпение овладело тисте эдур. Как-никак в его деревне кто-то умер, и это не могло не беспокоить Бинадаса. Халл Беддикт оставался внешне абсолютно невозмутимым. Он погрузился глубоко в себя, словно бы приберегая силы на будущее. Возможно, он вел скрытую битву с самим собой, пытаясь удержать пошатнувшуюся решимость. Раньше Серена без труда определяла, в каком Халл настроении, но сейчас утратила способность. Суровое выражение, не сходившее с его лица, за столь долгое время вполне могло превратиться в маску.

– Послушай, Бинадас, нерекам требуется отдых, – сказала аквитор. – Все трудные места дороги мы уже миновали. Тебе незачем тратить время, оставаясь с нами. Возвращайся к соплеменникам.

Он недоверчиво прищурился.

Говорить что-либо еще было ни к чему: тисте эдур все равно истолкует ее слова по-своему.

– Серена права, – вмешался Халл. – Мы не хотим тебя задерживать, Бинадас.

– Ладно, пусть будет так. Я сообщу Ханнану Мосагу, что вы скоро появитесь.

Повернувшись, тисте эдур быстро зашагал по дороге и вскоре исчез за деревьями.

– Видела? – спросил ее Халл.

– Я заметила лишь противоборство долга и желаний, – ответила Серена, отворачиваясь от него.

– Значит, ты предпочла увидеть только то, что хочешь видеть.

Женщина устало пожала плечами, словно бы этот разговор происходил у них уже не впервые.

– Как и все мы, Халл.

– Но так не должно быть, аквитор, – сказал он, подойдя поближе, – это неправильно.

«Редкие минуты искренности? С чего бы вдруг?»

– А как, по-твоему, мне следовало ответить? Мы будто солдаты: прячемся за стенами крепостей, которые сами же построили. Ты поступишь так, как считаешь нужным. Только и всего, Халл.

– А ты, Серена Педак? Какой путь ожидает тебя?

«Всегда один и тот же».

– Тисте эдур отличаются от других народов. Они будут тебя слушать, но это вовсе не значит, Халл, что они пойдут за тобой.

– Я не лелею никаких надежд, Серена. В сердце моем только страхи… Пора двигаться дальше.

Нереки сидели возле повозок: кто на корточках, кто прямо на земле. И снова от их разгоряченных тел валил пар. И опять они безучастно глядели по сторонам. Наспех вырытая могила для сородича, столь же торопливо забросанная глиной вперемешку с камнями и ветками, не слишком волновала их, словно была всего лишь частью пейзажа.

«Это как же нужно унижать народ, убивая в нем живую душу, чтобы сделать его таким? А может, все куда проще? Вырви у народа корни, и покатится он вниз по жизненному склону».

Летерийцы верили в холодные истины. В вечную необходимость действовать. Многие и не мыслили для себя иного существования, а те, кто мыслил, зачастую не могли отойти в сторону от сокрушительной лавины, называемой «поступательным движением вперед». Различие между жизнью и смертью определялось нескончаемой борьбой за более выгодное место внутри лавины. Сострадание к чужим бедам было непозволительной роскошью. Точно так же, попадая в беду, никто не ждал сострадания от других.

«В страшные времена мы живем, – подумала Серена. – Хотя, наверное, каждое время по-своему страшно».

Снова начал моросить дождь.

За горами, через которые они с таким трудом перебрались, далеко на юге, сейчас вовсю плелись нити заговора против тисте эдур. Аквитор подозревала, что жизнь Халла Беддикта висит на волоске. В Летерасе больше не намерены терпеть угрозу, которую он представляет для государства. Благородный защитник им же обманутых племен ныне воспринимался как изменник и враг короля. А ирония судьбы заключалась в том, что в данный момент цели Халла Беддикта и летерийского монарха совпадали. Оба стремились к войне, только вот победа виделась им по-разному.

Увы, Халл почти не обладал необходимой проницательностью, чтобы если уж не победить в этой игре, то хотя бы остаться живым. А Серена начала сомневаться, ринется ли она в случае чего на его защиту.

Из повозки Бурука раздался требовательный крик торговца. Нереки устало поднимались на ноги. Женщина поплотнее запахнула плащ, рассматривая дорогу. Она слышала шаги Халла, но не обернулась.

– В каком храме ты училась? – вдруг спросил он.

«Да уж, сейчас самое подходящее время и место задавать такие вопросы!» – усмехнулась про себя аквитор.

– В Турласе. «Тайные сестры Пустого Трона» – так это тогда называлось.

– Я помню этот храм. Он напротив Малого канала. А какой ты была в детстве, Серена?

– Думаю, мысленно ты уже нарисовал красочный портрет девчонки.

Краешком глаза она заметила, как Халл кивнул.

– Да. Искренняя. Жадная до знаний. Склонная к непредсказуемым выходкам.

– У наставниц были специальные книги, куда заносили имена особо отличившихся учениц. Мое там попадалось на каждой странице. Я побила все рекорды: двести семьдесят одно наказание за год! Неудивительно, что холодный темный карцер был мне куда привычнее кельи. А через несколько лет меня обвинили в соблазнении жреца. Он был из другого храма, а к нам приходил проводить занятия. Можешь не спрашивать: да, я была виновата. Но жрец решил меня защитить и всю вину взял на себя. Его отлучили. Позже я узнала, что бедняга покончил с собой. Если бы к тому времени я еще оставалась невинной, то немедленно рассталась бы с девственностью.

Халл обогнул Серену и встал перед нею, глядя прямо в глаза. Мимо, громыхая, катилась первая повозка. Женщине поневоле пришлось выдержать этот взгляд.

– Что, Халл Беддикт, ты потрясен? – криво улыбнувшись, спросила она.

– Подо мною прямо лед проломился.

Серена едва не рассердилась. Только потом до нее дошло, что это шутка. Халл насмехался над самим собой.

– Мы не рождаемся невинными. Скорее… наивными, что ли.

– Не имеющими четких ориентиров.

– Только в раннем детстве. А стоит внешнему миру проникнуть внутрь, и в душе вспыхивает жестокая война. Точно так же мы не рождаемся и с умением сострадать. Но вместо этого нас учат делать подобающее лицо и прятаться за хорошими манерами.

– Наверное, ты слишком рано поняла, что ведешь эту войну.

– Может показаться, что я сражалась с начальством и установленными в храме порядками. Нет. На самом деле я воевала против детства. Я рано поняла, насколько жалки устремления большинства взрослых. Они легко прощали нас, и знаешь почему? Да потому, что им было наплевать на нас. От всего этого мне было тошно.

– Тебя ранила несправедливость?

– Ребенок всегда понимает несправедливость по-своему. Меня убивало другое. Лет в десять я вдруг осознала, что, когда повзрослею, ничего не изменится. Просто из одного безрадостного мира я перейду в другой… Слушай, а почему мы говорим обо всем этом?

– Я давно еще хотел тебя спросить, но все как-то случая не подворачивалось. Думаю, у меня затянулось детство. Я ведь и в те дни оставался ребенком. Смотрел на внешний мир изнутри.

Серена наморщила лоб, но промолчала. Тем не менее Халл истолковал все верно.

– В чем-то ты, возможно, права, очень даже права. Но только не в том, что касается тисте эдур.

Мимо прогрохотала вторая повозка.

– А ты уверен в своей правоте, Халл? Тебе не нравится, что я вижу, куда тебя несет? Тисте эдур – всего лишь меч. А рука твоя, Халл. И где же здесь сострадание?

– Ты ошибаешься, Серена. Я намерен сам быть мечом.

Ее обдало холодом.

– Каким образом? – поежившись, спросила женщина.

Халл покачал головой:

– Я не могу тебе доверять, Серена. Так что придется подождать, как и всем остальным. Одно только скажу: не надо прикрывать меня с тыла. Очень прошу.

«Я не могу тебе доверять». Эти слова больно резанули по ее душе. С другой стороны, доверие ведь должно быть взаимным.

Рядом остановилась третья повозка. В окошке показалось опухшее лицо Бурука.

– И это называется сопровождение? Темнеет, а где факелы? Не хватало нам еще на ночь глядя сбиться с дороги и заплутать в лесу! Что, старая любовь не ржавеет? Никак угадал: Серена, да на тебе просто лица нет. Вот оно, проклятие любви! Ах ты, бедняжка, у меня прямо сердце кровью обливается.

– Хватит паясничать, Бурук, – сказала Серена.

Тыльной стороной ладони она смахнула с лица дождевые капли и шагнула вперед, даже не взглянув на Халла. Нереки расступились, пропуская аквитора.

По обеим сторонам дороги росли черные деревья – свидетельство того, что земли принадлежат тисте эдур. Деревья эти были посажены давно. Их ветви успели сплестись над дорогой, образовав темный полог, где всегда царил сумрак. Здесь в изобилии обитали духи Тени. Они, словно насекомые, гнездились в каждом дупле и в каждой щели. Призраки не таились. Они вовсю глазели на приближающуюся летерийку и на тех, кто двигался следом за ней.

Серена уже не впервые проходила через эти места. Но на этот раз духов было столько, что над дорогой висела пелена черного тумана. Женщина замедлила шаг.

Позади слышались стоны и вопли нереков. Повозки катились все медленнее, а затем и вовсе остановились.

– Они выставили целую армию, – шепнул Серене подошедший Халл.

В его голосе ощущалось мрачное удовлетворение.

– А это действительно предки тисте эдур?

– Конечно. Кем еще они могут быть?

Женщина решительно тряхнула головой:

– Халл, поговори с нереками. Тебя они послушают. Убеди их идти дальше. Осталось всего два дня, а потом…

Она не договорила. На дороге стоял воин. Высокий, как все тисте эдур. Его кожа была цвета отбеленного полотна, а по скуластым щекам тянулись темные полосы, словно кто-то провел по ним окровавленными пальцами. Приглядевшись, Серена поняла: это не человек, а призрак воина. Его красные глаза были мертвы. Сгнившие доспехи покрывала плесень. На поясе, по бокам, болтались пустые ножны.

Остальные призраки сгрудились у его ног, словно он был их богом, которому они торопились поклониться.

Дверь повозки со скрипом открылась. Оттуда выбрался закутанный в покрывало Бурук и, шатаясь, побрел к Серене. Край покрывала цеплялся за камешки, увлекая их с собой.

– Курган и Корень! – прошипел торговец. – Черепки не солгали!

Аквитор шагнула вперед.

– Не двигайся! – крикнул Халл, хватая ее за руку.

– Предлагаешь торчать тут вечно, пока этот тип не соизволит освободить дорогу? – огрызнулась она. – Может, нам ему еще в ножки поклониться?

С этими словами Серена вырвалась и сделала еще один шаг.

На самом деле, несмотря на столь храброе заявление, женщина изрядно испугалась. Ее вера в духов и призраков всегда была какой-то половинчатой. Они жили в детских сказках, в легендах. Время от времени по Летерасу прокатывались слухи о бесчинствах привидений, но простым людям не втолкуешь, что чаще всего за всем этим стояли самые обычные жулики и грабители. Для Серены духи скорее были сочетанием интуиции и воображения; не столько реальностью, сколько символом.

И потом, если призраки все-таки существуют, они и выглядеть должны соответствующим образом. Неясные очертания, лишь условно напоминающие человеческую фигуру, размытые лица. Что-то вроде струек дыма: были – и через мгновение растаяли.

Однако древний воин, стоявший в нескольких шагах от них, выглядел вполне осязаемым. Четко очерченное, хотя и бледное лицо. И вполне осмысленные глаза, которые сквозь налет плесени живо следили за приближающейся Сереной. Казалось, незнакомец только что выбрался из могильного кургана. Представитель расы тисте, но явно не тисте эдур.

– Когда-то по этой дороге полз дракон, – произнес он на языке тисте анди. – Леса тут в те времена не было. Сплошное разрушение. Взрыхленная земля, политая кровью. И дороги тоже не было. Ее проделал дракон. Вы это ощущаете, смертные? Под вашими ногами – память. Она раздвигает корни и заставляет сгибаться древесные ветви. – Призрачный воин оглянулся назад. – Тут недавно пробегал тисте эдур. Ничего не видел, ни о чем не задумывался. Соплеменник того, кто предал меня. Но… сам он невиновен. – Призрак вновь повернулся к Серене. – А вот про тебя, смертная, этого не скажешь. Согласна?

Оторопевшая женщина молчала.

– В чем ты ее обвиняешь, призрак? – поинтересовался Халл Беддикт.

– В тысячах… нет, в тысячах тысяч злодеяний. Ее. Тебя. Ваших соплеменников. Боги – ничто. Демоны глупее детей. Любой Взошедший – неуклюжий лицедей. Вот каковы все они в сравнении с вами. И знаешь, о чем я задумался? Неужели так было и будет всегда? Когда наступает время цветения, бесчестье прячется в лепестках цветка. В сочных плодах таятся семена тления. По сравнению с вами все мы – ничто!

– Что тебе надо? – снова спросил Халл.

Теснившиеся у ног воина призраки разлетелись в разные стороны и попрятались между деревьев. Но к его истрепанным сапогам прибило новую волну тварей. Теперь дорога кишела мышами. Они ползли в несколько слоев, подбираясь к Серене. Живая река, состоящая из черных и бурых пятен. Кто собрал этих существ, кто подчинил их своей воле, непонятной и неведомой?

Тут были тысячи, десятки тысяч крошечных комочков, каждого по отдельности даже и не заметишь, как раздавил. Но живая река наводила ужас. Мыши заполнили собой все пространство дороги.

– Земля поколеблена, – промолвил призрачный воин. – Ни дерева вокруг. Сплошные трупы. Эти твари кормятся мертвечиной. Они легион Худа. Мерзостный прибой смерти. А с виду – такие слабенькие, кроткие, безобидные. – Он содрогнулся. – Мне от вас ничего не нужно. Все путешествия имели начало. Думаете, на вашем пути не было рытвин и ям?

– Мы не слепцы, чтобы не замечать очевидного, – ответила ему Серена. Она стряхивала карабкающихся по сапогам мышей и боялась только одного: поддаться панике и с криком броситься куда глаза глядят. – Если ты не можешь или не желаешь очистить дорогу, нам не остается ничего иного…

– Кроме как умерщвлять их тысячами, – досказал призрак. – И вы возьмете на себя их гибель? Ради чего? Чтобы было удобно двигаться вперед?

– А что прикажешь делать с твоими тварями?

– С моими? Нет, смертная, они не мои. Но из моего времени. Из того далекого времени, когда они безраздельно господствовали в этих краях. Маленькие правители, властвующие над прахом, оставшимся от нас. В моем духе им мнится обещание.

– Может, и мы должны видеть в тебе то же самое? – угрюмо осведомился Халл.

Призрак начал тускнеть.

– Если вам так угодно, – едва слышно донесся до них насмешливый ответ. – Может, я ошибся и обещание они увидели в вас.

И с этими словами древний воин растаял в воздухе.

Мыши разбегались в разные стороны, словно та же неведомая сила теперь повелела им очистить дорогу. Черные и бурые комочки исчезали среди корней, пожухлой травы и просто растворялись в сумраке. Еще через мгновение от них осталось одно лишь воспоминание.

– Что ты имел в виду, сказав, что черепки не солгали? – накинулась на Бурука Серена. – Курган и Корень принадлежат Обители Азатов. Значит, прежде чем отправиться в путь, ты побывал на сеансе гадания. Еще там, в Трейте. Или станешь отпираться?

Бурук старался не смотреть на нее. Его лицо блестело от пота.

– Обители пробуждаются. Все разом.

– Кто это был? – обратился к нему Халл Беддикт.

– Не знаю, – отрезал торговец и отвернулся. – Какая тебе разница? Развороши землю, и оттуда обязательно что-нибудь да полезет. Седьмое завершение уже совсем близко. Боюсь только, оно будет совсем не таким, как нам рассказывали. Рождение империи? Допустим. Но кто станет ею править? Пророчество туманно, и в этом заключается его главная опасность… Дорога свободна. Нечего тут торчать.

И Бурук вернулся в повозку.

– Как прикажешь это понимать? – спросил Халл.

– Пророчества никогда не дают ясного ответа. Они как черепки: каждый видит то, что хочет увидеть.

Пережитый ужас наполнил ее горло чем-то кислым. В руках и ногах ощущалась противная слабость. Серена развязала тесемки и сняла шлем. Моросящий дождик был холодным, даже ледяным. Женщина закрыла глаза.

«Я не в силах спасти его. Я никого не могу спасти».

Халл Беддикт между тем вполголоса говорил с нереками.

Усилием воли Серена заставила себя собраться. Отправила шлем в заплечный мешок, чтобы не мешал.

Движение возобновилось. Стонали и скрипели повозки, натужно дышали взмыленные нереки. Туман, плававший в застывшем воздухе, казался дыханием уставшего бога.

«Еще два дня. А потом все закончится».

Впереди, невидимая для путников, с тропы вспорхнула сова. Темные крылья бесшумно подняли ее в воздух. Когти и клюв птицы были густо измазаны кровью.

Охотник не спрашивает, откуда взялась добыча, даже если она появилась неожиданно. Охотнику нет никакого дела до страха жертв.

Сова была равнодушна к участи мышей, которых поймала. А белую ворону, что следовала за нею, точно так же совершенно не заботила судьба самой совы.

Переменившийся ветер нес дым догорающего погребального костра в сторону деревни. Костер горел весь день и всю ночь, и, когда на следующее утро Трулль Сенгар вышел из дому, в воздухе стлался горьковатый туман.

Такая же горечь осталась в его душе после посещения Кашанской впадины. Увы, никакая магия не смогла бы вернуть Трулля в прежний мир и стереть из памяти откровения, услышанные от Фэра. Насколько легче ему жилось без всех этих тайн. А теперь даже знакомые лица воспринимались по-другому. В особенности лица женщин. Что знали его соплеменницы? Насколько велик и коварен был их обман? Наконец, какова сила их противостояния Ханнану Мосагу? И скольких воинов посвятил король-колдун в свои честолюбивые замыслы?

По возвращении домой Фэр, Трулль и Рулад больше не говорили о ночном путешествии, даже между собой. Ханнан Мосаг явно счел бы их поход в Кашанскую впадину изменой, да и отец тоже. Но череп убитого дракона умел хранить тайны. А братья Сенгар уже готовились к другому походу. Во все деревни, через которые пролегал их путь, король заблаговременно разослал духов-гонцов, повелев приготовить шестерым путникам необходимые запасы пищи, чтобы им не пришлось обременять себя поклажей.

Рабы волокли через мост повозку, доверху нагруженную новеньким оружием. Из связок торчали железные наконечники копий. Древки почти наполовину были окованы медью. Рядом – поставленные крест-накрест мечи с широкими рукоятками и в ладных ножнах из вываренной кожи. Тут же – алебарды, которыми так удобно выволакивать из седла всадников. Кроме хиротского оружия, Трулль заметил арапайские метательные топоры и широкие мерудские тесаки.

Деревенские кузницы вновь неумолчно выстукивали песнь войны.

В сопровождении рабов к повозке подошли Фэр и Рулад. Старший брат объяснял слугам, в каком порядке размещать оружие в хранилище.

– Не нужно ли тебе еще копье про запас? – полушутя спросил Рулад у приближающегося Трулля.

– Нет, Рулад. Мне вполне достаточно одного. Я смотрю, наши кузнецы стали делать оружие других племен.

– Да, и так по всем деревням. Приказ короля-колдуна. Теперь каждый воин должен владеть любым оружием.

– А ты что думаешь по этому поводу, брат? – обратился Трулль к Фэру. – Будешь учить хиротских воинов сражаться топорами и тесаками?

– Раньше я учил наших соплеменников защищаться от них. Но король-колдун решил создать настоящую армию, как у летерийцев. Наши воины должны уметь сражаться любым оружием, но у каждого отряда будет свое основное. Прежде я был главным оружейником хиротов. Теперь Ханнан Мосаг сделал меня главным оружейником всех тисте эдур.

– И ты возглавишь новую армию?

– Если грянет война, то да. Поведу наши отряды в бой.

– Великая честь для рода Сенгаров, – сказал Рулад.

В его словах уже не было ни былого восторга, ни прежней горячности.

«Это нам награда за Кашанскую впадину», – невольно подумал Трулль, глядя на младшего брата.

– Бинадас вернулся на рассвете, – сообщил Фэр. – Один день отдохнет. А потом – выступаем.

Трулль кивнул.

– Сюда движется летерийский торговый караван, – добавил Рулад. – Бинадас встретил их по дороге. Аквитором у них Серена Педак. С ними идет Халл Беддикт.

Халл Беддикт. Бывший летерийский страж-посланник, который предал нереков, тартеналей и фарэдов. Что ему здесь понадобилось? Трулль знал, что не все летерийцы одинаковы. Несхожесть взглядов выливалась в ожесточенные стычки. В летерийских городах предательство считалось обычным делом. Если слухи верны, то изменники водились там даже в королевском дворце. Вот и этот торговец, что возглавляет караван, наверняка будет говорить не от лица своего правителя, а от имени тех, кто его нанял и заплатил ему. Серена Педак, как и полагается аквитору, своего мнения не раскроет и в чужие суждения вмешиваться не станет. Более ничего о ней Трулль сказать не мог; всякий раз, когда эта женщина появлялась в их деревне, сам он отсутствовал. Ну а бывший страж-посланник, говорят, неподкупен. Был ли он таким всегда, или же это предательство собственного короля так на него повлияло? Да кто же его знает.

Трулль смотрел, как рабы заносили оружие в полутемный арсенал.

Такое чувство, что даже его родные братья в чем-то изменились. Между ними как будто пролегли невидимые тени, и от дуновения ветра эти тени гудят наподобие туго натянутых веревок. В кровь братьев проникла Тьма. Ох, все это отнюдь не на пользу грядущему походу. Как бы чего не вышло.

«Опять я тревожусь на пустом месте. Не умею смотреть дальше своего носа или же вижу все не так, как есть. И виноват только я один. Вина укоренилась во мне, как ядовитое семя. Нужно помнить об этом и следить за собой. Напридумывал невесть чего про Рулада и Майену. А ложные мысли ведут к ложным поступкам, и их ядовитый источник не иссякает…»

– Бинадас говорил, что этот торговец, Бурук, везет нам летерийское железо, – сказал Рулад, прерывая раздумья Трулля. – Железо нам не помешает. А летерийцы и впрямь глупцы.

– Нет, они не глупцы, – возразил Фэр. – Им просто все равно. Сегодня им выгодно продавать нам железо, а завтра – развязать с нами войну.

– Или отправиться бить наших тюленей, – добавил Трулль. – У летерийцев десять тысяч загребущих рук, и никогда толком не поймешь, кто же у них на самом деле всем заправляет.

– Их король Эзгара Дисканар не похож на нашего Ханнана Мосага, – промолвил Фэр. – Он не правит своим народом, обладая безраздельной…

Фэр не договорил. Повернувшись к нему, Трулль увидел, что тот глядит куда-то в сторону.

– Вечером к нам приглашена Майена, – вдруг сказал старший брат. – Матери может понадобиться ваша помощь.

– Раз нужно, поможем, – все с тем же странным, совершенно несвойственным ему равнодушием отозвался Рулад.

«Ошибаешься, Фэр. Ханнан Мосаг более уже не обладает безраздельной властью… Мы своим походом в Каменную чашу поколебали его положение. А может, у короля-колдуна никогда и не было этой самой власти. Взять тех же женщин…»

В хозяйском доме полным ходом шли приготовления к празднеству. Рабы что-то мыли, чистили, выносили шкуры, чтобы выбить из них пыль, заправляли маслом дополнительные светильники. Черед Удинааса наступал вечером, а пока ему дозволялось немного отдохнуть. По пути в свою каморку он заметил Уруту, стоявшую возле главного очага. Но там было сумрачно, и ему удалось проскользнуть незамеченным.

Удинаас ни на мгновение не забывал предупреждение Ведьминого Перышка. Если тисте эдур вдруг обнаружат, что в жилы раба попала кровь вивала, его убьют на месте. Надо таиться, но вот только как? Этого Удинаас не знал.

Он развернул подстилку и лег. Со всех сторон на него налетали звуки и наплывали запахи. Летериец лежал на спине, закрыв глаза.

Вечером он увидит Ведьмино Перышко. За все это время она лишь однажды явилась ему во сне. Других случаев поговорить с юной ведьмой Удинаасу не выпадало. Он догадывался, что девушка сторонится его, и причина тут не только в неравенстве их положения. Ведьмино Перышко чуяла в нем кровь вивала. Так колдунья говорила Удинаасу во сне, если, конечно, там действительно была она.

«Почему ты так уверен? – спросил он себя. – А вдруг все это – ловушки твоего собственного воображения? Вдруг оно придало праху совершенно иные очертания?»

Удинаас решил, что непременно поговорит с Ведьминым Перышком, как бы она на это ни отреагировала.

Судя по приглушенным ударам, доносившимся снаружи, рабы дружно выколачивали пыль из ковров. На мгновение Удинаас задумался о том, куда мог подеваться его дух Тени, после чего провалился в сон…

Тела у него не было. Все ощущения являлись неведомо откуда. Например, запах льда. Удинааса окружала плотная голубоватая дымка. Сквозь нее проступали полосы какой-то зелени. Их сменяли другие: черные и желтоватые. Наверное, то были участки земли и песка. Издалека доносился шум водных потоков, больше напоминающий вздохи и стоны. Сверху, из разрывов в облаках, нещадно палило солнце. Неожиданно раздался громоподобный хлопок, и весь мир вокруг вздрогнул.

Удинаас плыл по каким-то незнакомым, покрытым льдом местам. Похоже, двигался только он один; больше вокруг не наблюдалось никакого движения. Времени здесь тоже не было. Ничто не давило на Удинааса и не разрывало его на части.

Внутри ледяных глыб застыли чьи-то трупы. Их принесло сюда издалека, со стороны низин. Казалось, лед окутал своих жертв внезапно. Глаза мертвецов были полуоткрыты; вокруг тел застыли красным туманом облачка крови. Рядом Удинаас замечал и другие облачка, оставленные желчью и всем остальным, чем начинено человеческое тело. И не только человеческое. В лед вмерзли жертвы громадного побоища. Тисте эдур и их темнокожим союзникам противостояли ящероподобные твари. У некоторых вместо рук поблескивали мечи. Число этих монстров не поддавалось никакому счету.

Постепенно Удинаас добрался до места, где мертвые полуящеры заполонили собой все пространство, и теперь лавировал между «берегами». И вдруг откуда-то снизу ударила струя талой воды розово-красного цвета. Пробиваясь сквозь трупы, струя эта то слабела, то крепла, будто вверх ее гнали сокращения какого-то гигантского сердца, скрытого глубоко внизу.

Вода была ядовитой.

Удинаас бросился прочь. Он плыл (или бежал?), натыкаясь на трупы. Его вынесло в овражек, где мертвых тел не было. Не задумываясь о происхождении овражка, летериец помчался дальше. Быстрее, еще быстрее… пока его не поглотила тьма.

Потом тьма рассеялась. Внутри ледяных глыб застыли косматые бурые звери. Многие стояли на задних лапах, открыв пасть, откуда торчали клочки зеленой травы. Замерзли целые стада. Их бивни были направлены в сторону Удинааса, а блестящие глаза, казалось, внимательно следили за ним. В одном месте он заметил волка. Время остановилось для хищника вместе с прыжком, который так и не завершился… Еще одна сцена гибели, наступившей все по той же причине. Окружающий мир внезапно изменился. Но неужели настолько внезапно, чтобы дыхание ветров стало обжигающе ледяным?

«Оказывается, мир тоже способен предавать, – подумал молодой человек. – Скиталец милосердный, да как же такое возможно?»

Для многих соплеменников Удинааса богом была определенность во всех ее проявлениях. Такое воззрение на мир делало его проще и понятнее; холодное суждение, словно меч, рассекало собой что угодно. И все, более уже никаких исправлений, никаких изменений. Удинаас не раз наблюдал подобную определенность, но рассекающий меч всегда держали в руках другие.

Пусть не в людях – в самом мире все-таки была какая-то… определенность. Разумеется, мир менялся, и порою весьма жестоко, но ты хотя бы понимал, чего ждать. Ну скажите, какая природная стихия способна в мгновение ока покрыть льдом громадные пространства? Так неузнаваемо преобразить все вокруг могло только колдовство. Должно быть, кто-то обрушил на эти земли чудовищный магический удар. И все равно… чтобы безропотно подчиниться магической силе… Здешний мир не мог не сопротивляться чародейству. Удинаас привык верить, что природа сильнее магов и богов, иначе от мира уже давным-давно ничего не осталось бы.

Суша наверняка противилась магии. И море тоже. И ветер. И звери, травы, насекомые. Они просто не могли сдаться без борьбы. Но… потерпели неудачу.

Взгляд раба наткнулся на неуклюжую каменную башню. Узкий проем, похожий на след от косого удара, означал вход. Сам не понимая зачем, Удинаас направился туда.

Внутри он неожиданно почувствовал, что вновь обрел привычное тело. Споткнувшись, летериец повалился на колени. Обжигающе холодный камень содрал ему кожу на ладонях и коленях. Поднимаясь, он ударился плечом обо что-то непонятное и, скорее всего, вывихнул плечо.

Ледяной воздух с трудом проникал ему в легкие. Каждый вздох отзывался болью. Глаза слезились, и слезы тут же примерзали к коже. В слабом голубоватом свечении Удинаас разглядел окоченелый труп. Замерзший был достаточно рослым. Кожа цвета выбеленного пергамента; пальцы длинные, заостренные, и суставов на них больше, чем у людей. Узкое лицо с черными глазами, в которых до сих пор застыло легкое удивление. Вся одежда погибшего состояла из узких кожаных ремешков на поясе и вокруг чресл. Оружия при нем не было.

В нескольких шагах Удинаас заметил еще несколько трупов, застывших в судорогах смерти. Их кожа была зеленоватого оттенка, а изо рта торчали клыки. Похоже, в башне обитала семья: отец, мать и двое детей. Тела всех были изувечены. Из рваных ран торчали обломки костей. Все говорило о том, что бледнокожий явился в башню и убил всех четверых.

Зрелище повергло летерийца в дрожь. Руки и ноги его онемели.

– Эй, Сушняк! Дух Тени! Ты здесь, со мной?

Молчание в ответ.

Сердце Удинааса начало бешено колотиться. Мир, куда он попал, вовсе не походил на сон. Напротив, он был слишком уж реален. Но в то же время Удинаас не чувствовал боли от вывиха в плече. Так, может, он все-таки спит в знакомой коморке в хозяйском доме?

Да нет, ничего подобного: он находится здесь, рискуя замерзнуть насмерть. Здесь, в ледяных глубинах, в мире тайн, где времени не существует.

Удинаас повернул голову в сторону проема и только сейчас заметил на заиндевелых камнях пола следы, которые вели вглубь, к какой-то арке. Вполне человеческие, если судить по отпечаткам босых ног. Следы ребенка.

«Портал! – догадался летериец. – Так вот откуда это свечение!»

По другую сторону портала льда не было. Только туманное серебристое пространство. Возможно, оно являлось завесой.

Преодолевая дрожь в ослабевших ногах, Удинаас решил выяснить, откуда же берет начало цепочка маленьких следов. И понял, что начиналась она позади трупа светлокожего воина. Тот упирался плечом в стену, за счет чего и оставался в стоячем положении. Молодой человек едва не вскрикнул: у мертвеца был начисто снесен затылок! Раздробленные кости черепа примерзли к волосам, а серые сгустки были выплеснувшимся наружу мозгом. Похоже, этого воина ударили не мечом и не каким-то другим оружием. Голову ему проломили чудовищной силы кулаком.

Удинаасу вдруг показалось, что убийство произошло совсем недавно.

А ребенок? Был ли он очевидцем случившегося? Вряд ли. Малыш появился уже потом, но не из портала. И не снаружи, ибо дальше следы отсутствовали. Он просто возник откуда-то. Только вот зачем? Чтобы поковыряться в мозгах убитого? Ростом воин не уступал тисте эдур. Ребенку пришлось бы на что-то взбираться.

Мысли текли все медленнее. В вялости, охватившей Удинааса, было даже что-то приятное. Теперь он уже без прежнего ужаса взирал на жуткую сцену. Глаза начали слипаться. Сон во сне? Но задремать на таком морозе означало верную смерть. Удинаас вдруг представил, как на подстилке находят его окоченевший труп. Истолкуют ли это хозяева как опасное знамение?

«Нельзя спать, – мысленно твердил он себе. – Иди дальше. Туда, в серебристый мир».

Взглянув еще раз на страшную картину пятикратного убийства, летериец медленно двинулся к порталу.

Его обволокло серебристым туманом. И сейчас же на него отовсюду обрушились звуки: звон мечей, глухие удары боевых топоров и множество криков. Но Удинаас по-прежнему ничего не видел в тумане. Откуда-то слева плыли волны жаркого воздуха, неся с собой весь этот гвалт битвы, сопровождаемый душераздирающими нечеловеческими воплями.

Почва под ногами постепенно теряла твердость, а потом и вовсе исчезла. Звуки быстро ослабевали. Теперь они доносились снизу. В ушах ревел ветер. Удинаас сообразил, что летит, держась обеими руками за перепончатые крылья. Существо, которое несло его на себе, было величиной с быка и очень мускулистым. На передних и задних лапах изгибались длинные когти.

«Ящер!» – догадался Удинаас.

Вскоре в разрывах облаков он увидел множество таких же ящеров. У всех были длинные головы с покатыми лбами и широко раскрытые пасти, усеянные множеством острых зубов. На летерийца смотрели глаза цвета серой глины с черными щелками зрачков.

«Ты угадал, смертный, – прозвучало в мозгу Удинааса. – Мы ящеры. Вивалы локви – так нас зовут. Порождение Старвальда Демелейна, ужасающее потомство, которое никто не рискнет назвать своим. Мы, словно блохи, разлетаемся по всем мирам и везде устраиваем себе пиры, оставляя гниющие отбросы. Нас боятся даже сами демоны!»

В хриплом голосе звучало воистину звериное ликование. Эти твари ненавидели все миры, и ненависть была стержнем их жизни.

Новой волной воздуха всех ящеров снесло в одну сторону. Послышались отвратительные крики.

«Элейнт! Вот почему они так завопили. Одиночник, но с изрядной долей первозданной драконьей крови. Крови Тиамы».

Но элейнту было не до вивалов. Многочисленные раны на его белой чешуе свидетельствовали о том, что сегодня он уже побывал в нескольких битвах и теперь спешил на новую. Удинаас знал, кто это.

«Сильхас Гиблый. Тисте анди. Вслед за своим братом он попил немало крови Тиамы. Больше, чем Аномандер Рейк. Стихией Сильхаса была Тьма, где царил хаос. При ином раскладе он, пожалуй, сделался бы богом. Просто случая не подвернулось».

Дальнейшие события не представляли для Удинааса загадки. Еще немного – и повторится то, что он видел, когда еще только попал в ледяной мир. Предательство. Вероломное убийство, нарушившее все клятвы. Кинжал в спину под крики толпящихся в небесах ящеров. Сушняк не солгал. Тисте эдур жестоко поработили духов убитых ими тисте анди, и это зловещее наследие и по сей день остается с ними. Вера тисте эдур была пропитана ложью, а незнание ими истинного положения вещей ослабляло их. Горделивые представления самоуверенных тисте эдур о самих себе зиждились на зыбком песке.

Сильхас Гиблый. Говорят, оружие тех дней обладало неимоверной силой, но его собственное оружие было сломлено предсмертным криком одной из Матерей к’чейн че’маллей.

Серебристый свет вокруг Удинааса вдруг задрожал. Тело содрогнулось от боли, и… он вернулся на подстилку в своей каморке. Содранные в кровь ладони и колени отчаянно ныли. Одежда набухла от талой воды.

«Я хотел двинуться следом, но не смог, – послышался голос Сушняка. – Слишком далеко ты странствовал».

– Я был там, где тебя убили, – прошептал в ответ Удинаас, переворачиваясь на бок. – Вот так-то, дух. Скажи, а что тебе от меня надо?

«А что нужно каждому из нас, раб? Сбежать. От прошлого, от своего прошлого. Я поведу тебя по верной тропе. Кровь вивала будет оберегать тебя».

– От тисте эдур?

«Тисте эдур предоставь мне. А сейчас приготовься. Вечерок тебе нынче предстоит – только успевай поворачиваться».

Удинаас поморщился. Сон не принес отдыха; напротив, теперь он чувствовал себя еще более усталым и разбитым. Однако времени валяться уже не было. Пора вставать.

Сопровождаемая двумя рабынями, Майена переступила порог дома и, сделав несколько шагов, остановилась. Невеста Фэра была изящная, тоненькая, как прутик, и отличалась более смуглой, чем у соплеменников, кожей. Зеленые глаза, волосы цвета меди, в которых переливались бусинки оникса. Наряд вполне соответствовал торжественному событию: туника из шкуры серебристого тюленя, перехваченная поясом из морских ракушек. Руки и ноги девушки украшали браслеты из бивней китов.

Трулль Сенгар прочитал в глазах гостьи осознание собственной привлекательности. Она явно знает себе цену и намерена дорого продать незаурядную красоту: приобрести влияние в доме будущего мужа, а вместе с властью получить и свободу потакать собственным желаниям. Подобные намерения невольно настораживали.

Хотя, казалось бы, за все то время, что они с Фэром помолвлены, Майена не давала повода ни в чем себя упрекнуть. Тогда почему Труллю ее целомудренное поведение казалось лишь маской, за которой девушка умело скрывала необузданные желания? Однако, когда он смотрел, как их мать остановилась перед невестой старшего сына и произнесла обычные в таких случаях слова приветствия, в душе невольно шевельнулись сомнения. Что, если он ошибается, а всему виной его предвзятое отношение и к Майене, и к Руладу?

Трулль прислонился к стене и перевел взгляд на Фэра. На лице у того отразились гордость и… тревога. В общем-то, вполне понятно: Фэру есть о чем беспокоиться, начиная с их завтрашнего похода и кончая судьбой соплеменников. Рулад, стоявший за спиной старшего брата, беззастенчиво пожирал девушку глазами, почти в открытую демонстрируя свое восхищение.

Майена почтительно слушала Уруту, глядя ей в глаза.

«Она явно наслаждается тем, что находится в центре всеобщего внимания. Да защитят меня сумерки, неужели в моей душе столько потаенных уголков, наполненных темными мыслями?»

Ритуал приветствия завершился. Мать отошла в сторону, а невеста направилась к столу из черного дерева. Рабы только что закончили расставлять кушанья первого круга угощения. Майене полагалось сесть напротив Томада. Место слева от нее займет Фэр, а справа – Урута. Бинадас устроится рядом с матерью, а Трулль – рядом с ним. Руладу, как самому младшему, надлежало сесть справа от Бинадаса.

– Добро пожаловать к семейному очагу Сенгаров, – произнес Томад, обращаясь к гостье. – Увы, сегодня мои сыновья в последний раз сидят за общим столом, и это несколько омрачает веселье. Завтра они, выполняя повеление нашего короля-колдуна, отправятся в путь. Я молюсь об их благополучном возвращении.

– Я привыкла думать, что ледники не преграда для воинов тисте эдур, – ответила Майена. – Но твои глаза, Томад Сенгар, полны тревоги и опасений.

– Волнения стареющего отца, и не более того, – тускло улыбнувшись, сказал глава семейства.

– Арапаи редко бывают в тех ледниках, – встрял в разговор Рулад. – Считают их нечистыми. И потом, лед способен ослеплять. Он потихоньку высасывает из человека жизнь, как рана, которую не заметили вовремя. А еще говорят, там водятся громадные звери…

– Будь снисходительна к словам Рулада, – перебил его излияния Фэр. – Брат ищет славы в неведомом, чтобы ты, затаив дыхание, восхищенно глядела на всех нас.

– Пока что вместо восхищения мне и самой стало тревожно, – призналась Майена. – Теперь я буду беспокоиться за судьбу каждого из вас.

– Перед лицом любых опасностей все мы совершенно равны! – выпалил Рулад.

«Если не считать того, что один нечистокровный дурень отличается слишком болтливым языком», – мысленно добавил Трулль.

Рабы вновь наполнили чаши вином.

– Когда не знаешь, чего ждать, осторожность и предусмотрительность – самые надежные из всех доспехов, – промолвила Урута, поворачиваясь к Бинадасу. – Из всех нас ты один бывал за восточными границами земли арапаев. Какие опасности таят ледники?

Вопрос матери заставил Бинадаса нахмуриться.

– Древнюю магию. Она очень опасна. Но если ее не трогать, все обойдется. – Некоторое время он молчал, словно бы припоминая свои странствия. – Есть еще племя местных охотников. Они живут среди ледников. Сам я видел только их следы. Арапаи рассказывали, что они охотятся по ночам.

– На кого? – спросил Трулль.

В ответ Бинадас лишь пожал плечами.

– Нас все-таки будет шестеро, – вновь заговорил Рулад. – С нами пойдут Терадас и Мидик Буны. О воинских успехах и выучке старшего брата знают все. А младший в умении владеть мечом почти сравнялся со мной. Отличный воин, хотя и нечистокровный, – многозначительно добавил он. – Ханнан Мосаг поступил мудро, избрав храбрых сыновей Томада Сенгара.

Последние слова повисли в воздухе; слишком уж по-разному можно было истолковать их смысл. Таков яд, которым пропитаны подозрения. Трулль знал: у женщин свои верования и представления. Узнав о решении Ханнана Мосага, Майена наверняка призадумается, отчего король-колдун выбрал именно этих воинов. И не только она одна.

Трулль бросил взгляд на Фэра. После недавнего похода к Кашанской впадине ему было легче угадать ход мыслей старшего брата. Главный оружейник всех племен тисте эдур, на плечи которого теперь легли также и тяготы по созданию настоящей армии. Казалось бы, королю не стоило поручать Фэру столь рискованную миссию, ведь такого умельца нужно беречь. Да и Бинадаса тоже. Его не зря считали самым могущественным из всех хиротских магов. В войне за подчинение племен оба брата действовали сообща, нанося противнику сокрушительные удары. А Терадасу Буну не было равных в морских набегах. Получалось, что без особого ущерба Ханнан Мосаг мог послать в поход к ледникам лишь Трулля, Рулада и Мидика Буна. Если же король-колдун рисковал столь важными для него воинами… что же это за дар такой, который им предстоит отыскать и принести сюда?

– Недавно произошли весьма странные события, – глядя на Уруту, промолвила Майена.

Трулль заметил, как нахмурился отец, однако гостья, должно быть, уловила во взгляде хозяйки молчаливое согласие и потому продолжила:

– В ночь моего бдения на священном месте туда вторглись чужие духи. Наши духи не сумели их прогнать и сами разбежались.

– Впервые слышу о подобном, – проворчал Томад.

Урута подняла свой опустевший бокал – знак рабам, что его нужно немедленно наполнить.

– Такое редко, но бывает, – заметила она. – Слишком уж глубокие тени взбудоражили Ханнан Мосаг и его к’риснаны. Вздымается волна перемен. И боюсь, как бы нас не смыло ею.

– Неправда, мы сами вознесемся на этой волне, – возразил Томад. Он мрачнел на глазах. – Да как ты, жена, могла усомниться в нашей победе?

– Я говорю лишь о том, что совсем скоро состоится Великая встреча. Не наши ли сыновья рассказывали, как из морских глубин поднялось нечто и поглотило души нечестивцев, явившихся бить тюленей? Нетрудно догадаться, какие чувства испытают летерийцы, когда эти корабли, точно призраки, войдут в гавань Трейта. Мы начали танец войны.

– Если так, тогда нам вообще незачем затевать переговоры с летерийцами! – отрезал Томад.

– Одна причина все-таки есть: надо понять их замыслы, – вмешался Трулль.

– Мы давно уже все поняли! – прогремел Томад. – Летерийцам не терпится сделать с нами то же, что они сотворили с нереками и тартеналями. Летерийский король и его приспешники не стыдятся прошлого. А у тех немногих, кто думает по-другому, нет ни сил, ни смелости выступить против захватнических планов. «Выгода» – вот главное слово в языке летерийцев. Если понадобится, они поплывут по рекам крови, только бы получить свое. Мы для них ничем не отличаемся от нереков или тартеналей. Летерийцы почему-то уверены, что их государство может расширяться беспредельно. До самых ледников.

– Значит, быть войне, – прошептал Трулль.

– А она никогда и не прекращается, брат, – ответил Фэр. – Если не воюют мечи, то сражаются слова и верования.

– Да так сражаются, что только кости хрустят, – подхватил Рулад. И улыбнулся, самодовольно и загадочно.

Эту выходку младшего отпрыска Томад никак не мог оставить безнаказанной.

– Рулад Сенгар, ты рассуждаешь как слепой старик с мешком, полным духов. Меня так и подмывает выпороть тебя прямо на столе, дабы стереть с твоего лица эту дурацкую ухмылку!

От подобных слов Трулля прошиб пот. Лицо Рулада мигом побледнело.

«Отец, так глубоко ты еще никогда нас не ранил».

Взглянув на Майену, Трулль даже оторопел: гостья почти не скрывала своего удовольствия от начинающейся семейной свары.

– Я не настолько юн, отец, – прохрипел Рулад. – А ты не настолько стар, чтобы прощать тебе подобные слова.

Томад с силой хватил кулаком по столу, заставив тарелки дрожать и подпрыгивать:

– Тогда и веди себя как взрослый, Рулад! Расскажи, что за отвратные знания вот уже целую неделю направляют каждый твой шаг? Или своими вкрадчивыми манерами ты ищешь способ раздвинуть чьи-то нежные ляжки? Думаешь, среди молодых воинов ты первый, кто стремится таким образом завоевать женскую благосклонность? Так имей в виду, сын, ты выбрал недостойный путь к удовлетворению собственной похоти.

Рулад вскочил на ноги. Лицо его было перекошено от гнева.

– Ну и с какой сукой ты желаешь меня уложить, отец? Кому я обещан? И во чье имя? Ты держишь меня в деревне, словно цепного пса, и еще смеешься, когда я рвусь с поводка! – Юноша обвел глазами братьев, остановив взгляд на Трулле. – Когда начнется война, Ханнан Мосаг объявит о принесении жертвы. Должен объявить. И кровь из вспоротой глотки окропит нос главного корабля. Кого же еще избрать нашему королю-колдуну, как не меня!

– Успокойся, Рулад, – посоветовал брату Трулль. – Что за глупости ты болтаешь? Я ни о чем подобном не слышал.

– Ханнан Мосаг выберет меня! И уложит сразу с тремя дочерьми. Но не своими, поскольку детей у него нет. С Шельтатой Всеведущей, Сукуль Коварной и Менандорой!

Раб, прислуживающий за столом, вдруг выронил блюдо с жареной рыбой. Он спешно принялся собирать со стола куски рыбы, но руки Уруты крепко схватили его за оба запястья. Столь же безжалостно хозяйка повернула обе его руки ладонями вверх.

Кожа на ладонях была вся в свежих ссадинах. Многие еще кровоточили.

Урута встала и рывком подтащила летерийца к себе:

– Что с тобой, Удинаас?

– Я… поскользнулся. Упал… прямо на ладони, – пробормотал тот.

– Да как ты осмелился с такими руками прислуживать нам? Почему заранее не предупредил? Или ты вздумал попотчевать нас своей кровью?

– Госпожа, я видел, как он входил в дом, – вмешался другой раб. – Не было у него никаких ссадин на ладонях. Могу поклясться.

– Это ведь он тогда с ящером сражался! – испуганно закричала какая-то рабыня, в ужасе отодвигаясь подальше.

– Удинаас одержим вивалом! – подхватил кто-то еще.

– Замолчите! – потребовала хозяйка.

Опустив руку на лоб Удинааса, она что есть силы надавила. Летериец застонал от боли. Вокруг него закружились магические вихри. Тело раба задергалось в судорогах, а затем обмякло.

– Ничего такого в нем нет, – объявила Урута, снимая со лба летерийца свою дрожащую руку.

– Эй, Ведьмино Перышко, помоги Удинаасу прийти в чувство, – распорядилась Майена.

Молодая летерийка, стоявшая позади хозяйки, молча подошла к распростертому телу. Вместе с другим рабом они поволокли бездыханного Удинааса прочь из главного помещения.

– В действиях этого раба я не усмотрела ничего оскорбительного, – сказала Майена. – Его раны недавние, но он прикрывал руки куском чистой ткани.

Невеста Фэра приподняла блюдо и вытащила оттуда тряпку, под которой Удинаас прятал израненные ладони.

Урута медленно опустилась на стул.

– И все равно он был обязан меня известить. За подобное небрежение его нужно наказать.

– Ты и так уже пробуравила ему мозги, – тихо промолвила Майена. – Разве этого мало?

«Ну и веселый год нас ожидает», – подумал Трулль.

Обычай требовал, чтобы молодые прожили первые двенадцать месяцев в доме мужа и только потом перебирались в собственное жилище. Но по всему чувствовалось: Майена отнюдь не намерена глядеть свекрови в рот и ловить каждое ее слово.

Глаза Уруты вспыхнули. Трулль ожидал возражений, однако мать кивнула:

– Пусть будет по-твоему, Майена. Сегодня ты у нас в гостях, и я не стану перечить желанию гостьи.

Младший брат, все это время продолжавший стоять, наконец тоже сел.

– Рулад, я ничего не слышал о намерениях нашего короля-колдуна возродить древний обычай, – сказал Томад. – Ханнан Мосаг не разбрасывается жизнями своих воинов, даже неопытных. Ума не приложу, с чего ты вдруг взял, что тебя принесут в жертву? Быть может, поход, в который вы отправляетесь, даст тебе возможность стать чистокровным воином и занять свое место рядом с братьями. Я буду молиться, чтобы так и случилось.

К удивлению Трулля, Рулад молча выслушал отцовские слова и согласно кивнул в ответ.

Удинаас и Ведьмино Перышко не возвращались. Но рабов и рабынь, прислуживающих гостье и хозяевам, и без них хватало.

Все это время Трулль безуспешно пытался понять, что же на уме у Майены. Прав был Фэр: женщины племени – совсем иная сила. И абсолютно иная власть.

Его больно ударили по щеке. Удинаас открыл глаза. Над ним склонилась Ведьмино Перышко.

– Проклятый глупец! – сердито прошипела она.

Изумленно моргая, летериец огляделся по сторонам. Он лежал в своей каморке. Издали доносились звуки продолжавшегося пира.

Удинаас улыбнулся.

– Чему ты радуешься? – нахмурилась Ведьмино Перышко. – Урута…

– Знаю, – перебил он. – Залезла мне в душу, но ничего там не нашла.

Юная ведьма недоверчиво смотрела на него.

– Так это правда?

– Должно быть.

– Ты врешь, Удинаас. Просто вивалу удалось укрыться от Уруты. Не знаю где и как, но он спрятался.

– А почему ты так в этом уверена?

Девушка села на край подстилки.

– Тебе-то какая разница?

– Ты видела те же сны, что и я? Говори, видела?

Ведьмино Перышко вздрогнула и отвернулась.

– Ты – сын должника. И для меня ты – никто.

– Зато ты, Ведьмино Перышко, для меня – все.

– Не будь глупцом, Удинаас! Выйти за тебя замуж – все равно что связать жизнь с крысой из погреба. А теперь помолчи. Мне надо подумать.

Удинаас сел, придвинувшись к колдунье поближе. Их лица вновь оказались совсем рядом.

– Я доверяю тебе, а потому сам все объясню, – сказал он. – Хозяйка сумела очень глубоко залезть мне и в разум, и в душу, но вивал исчез. Если бы Урута догадалась присмотреться к моей тени…

– Этого не может быть! – возразила Ведьмино Перышко, упрямо качая головой. – Ты летериец, а духи служат только тисте эдур.

– Духи служат тогда, когда обязаны это делать. Они такие же рабы тисте эдур, как и мы с тобой. Я нашел себе союзника.

– Зачем он нужен тебе, Удинаас?

На этот раз улыбка летерийского раба была куда мрачнее.

– Как это – зачем? Чтобы расплатиться с долгами. Полностью.

Книга вторая. Герои дня

Власть замыслов твоих

Мы с юности познали;

Нас волокла она по колеям дорожным

И тяготами сдавливала плечи,

Чтоб вышвырнуть потом.

Копыта без подков бьют по костям,

Напоминая о мгновеньях

Событий судьбоносных

На тех холмах, которые засеял ты

Бесплодьем ледяных семян,

Раскиданных по мертвым землям.

И мы, глотая камни,

Что зубами раскрошили,

Карабкаемся в небо одиноко,

Рискуя вниз упасть ежесекундно;

Туда, где из-под копыт твоих

Летит железо звезд,

Нас предостерегая

О ярости укуса твоего.

Рыбак Кельтат. Боевые кони (сыновья – отцу)

Глава шестая

Скиталец гнет судьбу,

Как щит невидимый, незримые доспехи,

Меч поднимает, дабы затупить его

На поле битвы, вспыхнувшей внезапно.

Ну а толпа – она вслепую бьется,

Не ведая, зачем и за кого.

Там черные глупцы на черепках танцуют,

И случайность

Несется на копье из красной бронзы,

Чтоб пробивать миры,

Как груду черепов…

Пока не хлынут волны, не застынут руки

В панцирях железных.

Не вопрошай. Таков Скиталец.

Он правит каждою судьбой.

Непогрешимо,

Давя нас тяготами жизни.

Сэда Анкаран Кан. Гадание на черепках (1059 год Сна Огни)

В гавани Трейта, в южной ее части, высилась Тарансидская башня. Ее сложили из грубых базальтовых глыб, не придав очертаниям даже отдаленного намека на изящество. Семиэтажное строение напоминало сухощавую руку, вознесшуюся над искусственным островом. Под стать башне был и сам остров – нагромождение острых камней, о которые со всех сторон бились волны, вздымая пену и брызги. Башня не имела ни окон, ни дверей. Ее верхний этаж опоясывали блестящие обсидиановые плиты высотой с человека и почти такой же ширины.

На границах владений Летерийского королевства поднималось еще девять сестер этой башни. Она была самой северной из всех.

Сейчас обсидиановые плиты отражали лучи предвечернего солнца. За пределами залива, на мелководье, виднелось около дюжины рыбачьих суденышек. Пути больших кораблей, направлявшихся в Трейт, пролегали в стороне. Рыбаков больше занимал собственный улов, и они не сразу обратили внимание на три корабля, которые на всех парусах неслись с севера прямо в гавань, сопровождаемые стаями крикливых и драчливых чаек.

Вскоре эти суда заметили и на берегу. Им навстречу из гавани выслали лодку с гребцами.

Корабли отразились в плитах Тарансидской башни. По черному обсидиану метались белые пятнышки чаек. А потом… потом рулевой ялика вдруг распорядился повернуть назад и грести изо всех сил.

Ближайший корабль кишел призраками. Ветер, что еще недавно раздувал паруса, стих, превратив их в измятые тряпки. Призрачные фигуры, лишь отдаленно напоминавшие человеческие, взмывали над палубой и таяли в густеющих сумерках. Чайки с громкими воплями торопились убраться прочь.

На ялике зазвонил сигнальный колокол. Он аж захлебывался от страха.

Любой моряк, в какие бы времена он ни жил и каким бы смелым ни был, обязательно нахмурится, услышав про морскую пучину. Если не по собственному опыту, то по рассказам товарищей он отчетливо представляет, сколь она ненасытна. Даже в самый ясный день солнечные лучи пронизывают лишь тонкий слой воды. А дальше владычествует тьма. Там, в безмолвии глубин, обитают древние духи. Сила их неизмерима, а голод – неутолим. Все, что попадает туда из верхнего, освещенного мира, отныне безраздельно принадлежит им.

Любой моряк знает, сколь обманчива водная гладь. В безмятежность моря способны поверить только глупцы, которые всю жизнь провели на суше. Таинственным хозяевам глубин ничего не стоит подняться наверх и хорошенько всколыхнуть всю эту идиллию, превратив ее в кромешный ад.

Человеку дано лишь задобрить грозные силы, вымолить у них позволение пройти по морю без потерь. Благосклонность, а точнее, равнодушие властителей пучины к проплывающему судну испокон веку определялось по надежным приметам. Если дельфины играют с правого борта – это добрый знак, а коли с левого – жди беды. Да и поведение матросов издавна подчиняется неким неписаным правилам, которые соблюдаются построже всех корабельных уставов. Плюнешь за правый борт – и не видать попутного ветра (за такую провинность и самого нарушителя могут без сожалений сбросить с корабля). Прибираешься на палубе или в каюте – скреби левой рукой, а вытирай правой. Существуют еще десятки таких же ритуальных жестов, помогающих благополучному плаванию.

Ни одному здравомыслящему человеку и в голову бы не пришло вызывать духов пучины. Повелевать ими невозможно, а на сговор они идут крайне редко. Их сердца бьются соразмерно лунному циклу, голоса слышатся в реве бури, а крылья простираются от горизонта до горизонта, окаймленные белыми барашками волн.

Между тем три летерийских корабля приплыли в гавань Трейта отнюдь не по воле случая или благоприятно дувших ветров. Их пригнал туда дух, вызванный Ханнаном Мосагом. Все это время он двигался в глубинных холодных течениях. Но чем ближе к берегу, тем мельче и теплее становилось море. Дух начал раздуваться, заполоняя собой все пространство под кораблями. Мелкая и средняя рыбешка в панике улепетывала прочь, не разбирая дороги. Кого выбрасывало на поверхность, кого – на прибрежную отмель, где рыбы становились добычей чаек и береговых крабов, ошалевших от такого внезапного изобилия.

Почти у самого берега дух вздыбил высоченную волну, на которую взлетели и мертвые корабли. Еще через мгновение волна обрушилась на причалы. Зеваки, заполонившие гавань, бросились врассыпную. Обезумевшее человеческое стадо под завязку забило все ближайшие улочки.

Казалось, волна перехлестнет причалы и вырвется на берег, но она вдруг осела. И все же корабли сильно ударило о бревна и камни. Главная мачта третьего судна разлетелась в щепки. Пространство между причалами мгновенно заполнилось обломками.

Дух покинул залив. Дело, ради которого его вызывали, было завершено.

Первый корабль вплотную прибило к берегу. Чайки шумно слетались на его палубу. Все это видели обсидиановые плиты Тарансидской башни. Невзирая на слабеющий свет, они вбирали в себя каждый мельчайших штрих происходящего.

А далеко от Трейта, в Летерасе, в подвале старого королевского дворца, за происходящим наблюдал сэда Куру Кан. Перед ним лежала точно такая же плитка из блестящего обсидиана. Колдун видел громадную черную тень, заполонившую собой весь залив. Тень медленно отступала. Маг отер со лба пот и продолжал вглядываться в три корабля, бесславно окончившие свое плавание.

Чайки и быстро надвигавшаяся темнота мешали чародею смотреть. Но Куру Кан отчетливо видел скрюченные трупы на палубах и горстку призраков, нехотя покидавших изуродованные суда. И этого ему было вполне достаточно.

Из пяти крыльев Дворца Вечности успели построить только три. В каждом из них были широкие коридоры с высокими сводчатыми потолками, отделанными листовым золотом. Между изящными контрфорсами, которые тянулись по всей длине крыльев, укрепляя их внешние стены, располагались просторные комнаты для придворных и менее просторные – для многочисленной дворцовой прислуги. Ближе к центру (как известно, согласно замыслу архитектора, все лучи сходились воедино, придавая дворцу сходство с цветком о пяти лепестках) их сменяли караулки, арсенальные помещения и особые люки, ведущие в подземелье. Там находилась разветвленная сеть переходов, позволяющая быстро добраться в нужную часть громадного дворца.

Но сейчас эти переходы были заполнены мутной глинистой водой, по поверхности которой плавали юркие крысы. Особой надобности в таком передвижении у крыс не было. Вероятно, купание в мутной воде доставляло им удовольствие, которое люди понять не в силах. Брис Беддикт застыл на узкой площадке, в трех шагах от залитого водой перехода, и смотрел на задранные вверх крысиные морды. Рядом с ним стоял дворцовый механик Грюм, одежда которого была густо покрыта подсыхающей глинистой коркой.

– От насосов почти никакого проку, – тяжело вздыхая, сетовал механик. – Уж и большие рукава к ним прилаживали, и маленькие – все одно. Только начнем откачивать – на тебе! В рукав попадает крыса, а то и десяток. Забьют плотнее любой затычки. Все усилия насмарку. А вода продолжает сочиться. Были тут люди из колодезного отделения. Смотрели, измеряли. Утверждают, что якобы водоносные пласты находятся ниже и что если вычерпать всю воду то, больше она не появится.

– Уверен, сэда согласится дать вам в помощь одного из придворных магов, – сказал Брис.

– Хорошо бы, финадд. Нам всего-то и надо, чтобы вода не прибывала. Тогда эту мы вычерпаем, а крысоловы спустятся вниз и переловят этих тварей. Минувшей ночью мы потеряли Ормли – лучшего дворцового крысолова. Скорее всего, утонул: этот дурень плавать совсем не умел. Видать, Скитальцу в тот момент было не до него… В общем, боюсь, что от нашего Ормли уже только косточки остались. Сами знаете: крысы своих врагов распознают сразу же.

– Эти переходы помогут охранять короля надежнее, чем в старом дворце.

– Не знаю, финадд, кому из ваших караульных захочется лезть в воду и плавать тут с крысами.

– Я говорю не о нынешнем состоянии переходов, – едва сдерживая раздражение, пояснил Брис. – При любом препятствии наверху стража быстро доберется до нужного места.

– Не сердитесь, финадд. Я всего лишь пошутил. Можно и сейчас найти среди ваших ребят хороших пловцов… Похлопочите, чтобы нам в помощь выделили мага. Пусть разберется и остановит воду. Остальное мы и сами сделаем.

– Надеюсь, причина не в том, что и здесь тоже почва проседает?

– Как под недостроенными крыльями? Нет, мы бы сразу заметили. Между прочим, ходят слухи, что наши соседи желают взглянуть на недостроенные крылья и кое-чего присоветовать.

– Какие еще соседи? – не понял Брис.

– Да тут некое строительное заведение объявилось. Какой-то дурень скупил прилегающие земли со всеми постройками. Уверяет, что якобы знает способ, как заставить строения стоять прочно.

– Погодите. Что-то я об этом слышал.

– Одно ясно: гильдиям подобное не по нраву. А выскочки эти знаете что творят? Стали нанимать к себе на работу разных молодцов, которые значатся в Отказном списке. Платят им, ясное дело, меньше, но те рады и таким деньгам. В других-то местах их и вовсе не берут. Гильдии как ни бесятся, а контору эту им не прихлопнуть. Придраться вроде бы не к чему: повышенным жалованьем никого к себе не сманивают, законы не нарушают. – Механик принялся очищать запястья от глины. – Если королевские зодчие решат, что способ Багга не досужая выдумка, – заключил он, – то придется гильдиям еще и расшаркиваться перед новичками.

Брис оторвался от созерцания крысиных заплывов и поглядел на собеседника:

– Вы сказали – способ Багга?

– Как же я мечтаю о лохани горячей воды! – всплеснул чумазыми руками механик. – Вы только взгляните, во что превратились мои ногти!.. Ну да, способ Багга. Видать, в честь того малого, который его придумал. Похоже, он у них там за главного: во всяком случае, контора эта так и называется – «Строительное заведение Багга».

Внезапно с нижней ступеньки послышалось удивленное восклицание одного из подручных механика. Потом этот человек вдруг завопил во все горло, указывая рукой в темноту затопленного прохода.

Плывущих крыс было столько, что они занимали всю ширину прохода. Казалось, по воде движется какой-то причудливый живой плот, который вскоре попал в круг света от фонарей, что горели на площадке. Помощник снова закричал, тыча пальцем в самую середину. Механик вполголоса выругался. Посередине крысиного «плота» двигалась человеческая голова! Седые волосы с золотистым отливом, бледное, морщинистое лицо с высоким лбом и острыми, близко посаженными глазами.

Часть крыс, не дожидаясь, когда их прибьет к нижней ступеньке, поплыла в разные стороны.

– Да это же Ормли! – воскликнул помощник механика. – Ты жив, приятель?

Глаза седого мужчины блеснули. Из воды показались его плечи, отчего новый отряд крыс поспешил скрыться.

– А разве не видно? – ворчливо отозвался пловец.

Он остановился перед ступенькой, шумно выплюнул комок густой слизи и спросил:

– Нравится мой улов?

Ормли приподнял руки, с которых, будто рыбешки на рынке, свешивались дохлые крысы, и пояснил:

– У них хвосты, у меня – веревки. Привязал одно к другому, вот и вся хитрость. Ну и тяжелые они, паршивки, когда мокрые!

– А я уж решил, что ты утонул, – пробормотал механик.

Брису показалось, будто он не слишком рад видеть крысолова целым и невредимым.

– Ха! Он, видите ли, решил! – усмехнулся Ормли. – Пошевели мозгами, Грюм. С какой стати мне вдруг помирать, с моим-то опытом? Или думаешь, будто я этих тварей боюсь? Да провалиться мне в яму Обителей, я же не просто умелый старый крысолов! Я – Ормли, которого знают все крысы Летераса. А это кто с тобой?

– Финадд Брис Беддикт, – представился королевский защитник. – Меня восхищают ваши трофеи, крысолов.

У Ормли заблестели глаза.

– А я что говорю? Пусть уж лучше болтаются на веревочках, чем плавают. Но какие тяжелые! Мокрая дохлая крыса – она завсегда самая тяжелая.

– Полагаю, вам лучше вылезти из воды, – сказал ему Брис и повернулся к механику. – Господин Грюм, Ормли вполне заслужил плотный обед и пару кувшинов вина за казенный счет. И дайте ему отдохнуть до завтрашнего дня.

– Будет исполнено, финадд.

– А я переговорю с сэдой, чтобы направил к вам мага.

Поднимаясь наверх, Брис думал, что вряд ли Дворец Вечности сумеют достроить к началу Восьмой эпохи. В народе грядущие торжества почти не вызывали ликования. В летописях сохранилось немало пророчеств о славной империи, которая однажды возродится снова. До времени, когда должны исполниться эти прогнозы, оставалось менее года. Однако реальность была далека от признаков возрождения: и в обыденной жизни, и в том, что касалось отношений королевства с его соседями. От так называемой Великой встречи – приближавшихся переговоров с племенами тисте эдур – не ждали ничего хорошего. Все понимали, чем это может обернуться. Летерийцы привыкли рисковать, без риска успеха не добьешься. На мирный исход переговоров никто особо не рассчитывал. Война тоже радовала далеко не всех, но при этом удовлетворяла многих. Проигравшие – не в счет.

И почему непременно война? Если племена тисте эдур насильственным образом объединились, это еще не значит, что у них появилась боеспособная армия. К тому же опыт прошлого показывал: любые коалиции, пытавшиеся противостоять замыслам летерийцев, распадались под их натиском. И не только военным. С помощью золота удавалось уломать самых несговорчивых; среди союзников множились разногласия, и могущество врагов таяло на глазах. Так почему на этот раз должно быть по-другому?

Иногда Брису казалось, что его сограждане увязли в трясине благодушия. Конечно, недовольные существовали всегда. Но в целом летерийцы жили сегодняшним днем, и поводов для беспокойства у них не было. Товаров на рынках предостаточно. Гильдии крепки. По сути, каждого волновало лишь то, сколько материальных благ у него уже есть и сколько еще он сможет приобрести.

Правда, в самом дворце настроения были иными. Гадания сэды обещали разительные перемены в жизни Летерии. Прибегая к недомолвкам и иносказаниям, Куру Кан говорил о некоем преображении… от короля к императору. Но о том, как именно это произойдет, – ни слова. Возможно, захват богатых земель тисте эдур всколыхнет народ. Летерийцы зашевелятся, почуяв возможность нового обогащения. Победа всегда оправдывает способы ее достижения.

Выйдя из второго крыла Дворца Вечности, королевский защитник направился в сторону Узкого канала. Был почти полдень. Утром Брис поупражнялся с другими гвардейцами на плацу за казармами, после чего зашел перекусить в заведение, находящееся близ канала Квилласа. Там он мог позволить себе насладиться тишиной и уединением. Относительным, конечно. Даже эта прогулка стала возможной лишь потому, что король сейчас находился в покоях первой наложницы. Там он пробудет до середины дня. Однако невидимые нити, связывающие Бриса со службой, постепенно натягивались. Залпом допив вино, финадд отправился во Дворец Вечности, дабы проверить, как обстоят дела с откачиванием воды из подземных проходов. Теперь он возвращался в старую резиденцию Эзгары Дисканара.

Едва пройдя ворота, королевский защитник заметил непривычную суматоху. Чем ближе к Главному залу, тем ощутимее она становилась. Главный зал гудел, как потревоженный улей.

У Беддикта тревожно заколотилось сердце.

– Что случилось? – спросил он у первого же караульного.

– Ничего определенного сказать не могу, – ответил тот, привычно отсалютовав начальству. – Я так понимаю, получены недобрые вести из Трейта. Тисте эдур при помощи своей жуткой магии расправились с летерийскими матросами.

– И что король?

– Приказал созвать совет. Через два колокола соберутся.

Финадд поблагодарил караульного и двинулся дальше, во внутренние помещения дворца. Главный коридор, как всегда, был полон слуг и посыльных. Проходя через него, Беддикт заметил первого советника Трибана Гноля, окруженного кучкой приспешников. Советник говорил шепотом, но весьма оживленно. Когда Брис был уже совсем близко, Гноль лишь скользнул по нему глазами, однако рта не закрыл. За спиной советника, позевывая, стоял первый консорт королевы Турудал Бризад. На его красивом холеном лице застыла презрительная усмешка.

Брис всегда недолюбливал этого человека, но вовсе не потому, что Турудал являлся официальным фаворитом королевы Джаналлы. Занимаемое положение позволяло Бризаду присутствовать на самых важных встречах и собраниях, где решались государственные дела. Правда, там он всегда сидел молча, со скучающим видом. Но поговаривали, что скука эта – напускная, помогающая Бризаду подмечать и запоминать каждую мелочь. Знали во дворце и другое: первый консорт делил ложе не только с королевой Джаналлой и другими особами женского пола, но и с мужчинами тоже. И в числе его любовников, если верить слухам, был и первый советник Трибан Гноль.

«В общем, самый настоящий гадючник».

Двери в кабинет первого евнуха были закрыты и охранялись двумя рулитами – евнухами-телохранителями из личной охраны Нифадаса. Телохранители были рослыми и, вопреки расхожим представлениям о кастратах, весьма мускулистыми. Их веки покрывал плотный слой черной краски, а рты, густо очерченные красным, придавали лицам неизменно хмурое выражение. Рулиты стояли скрестив руки. Их единственным оружием были кривые кинжалы. Никто не знал, что еще надето у них под длинными красными рубахами и широкими кожаными штанами. Возможно, доспехи. Обуви рулиты не носили.

Заметив Бриса, оба телохранителя кивнули и отступили на шаг, пропуская его вперед. Двери открылись легко, но с характерным щелчком, предупреждающим хозяина кабинета о появлении посетителя.

Нифадас был один. Он стоял возле стола, загроможденного свитками и картами, спиной к дверям, и, казалось, был погружен в созерцание настенной шпалеры.

– А, это вы, королевский защитник. Я ждал вас.

– Я счел своим долгом зайти к вам, первый евнух.

– Понимаю. – Нифадас помолчал, затем продолжил: – Есть верования, которые затем ложатся в основу государственной религии того или иного народа. Но, по правде говоря, и верования, и сама религия – не более чем тоненький слой позолоты, нанесенный на куда более древние кости. Ни один народ не является особенным или исключительным. И чем меньше подобные мысли будоражат умы, тем лучше. Опасное это занятие, когда некто заявляет о своей чистоте, будь то чистота крови или происхождения. Мало кто со мной согласится, но летерийцы становятся только богаче, поглощая другие народы. При условии, конечно, что те не исчезают бесследно.

Беддикт привык к монологам первого евнуха, традиционно предварявшим разговор о более насущных делах. И терпеливо ждал, когда же его собеседник перейдет к сути дела.

– Как бы то ни было, финадд, вынужден признаться вам в своем неведении. Жизнь во дворце отгораживает нас от окружающего мира. Питание наших корней скудно. Мы знаем, во что верили простые люди сто или двести лет тому назад, но совершенно не представляем, каковы их верования сейчас. А меня, признаться, это очень занимает. Я хочу знать, финадд.

Брис наморщил лоб:

– Верования людей обширны. Какие именно интересуют вас, первый евнух?

– Связанные с морями. С обитателями морских пучин. С демонами и древними богами, – ответил Нифадас, по-прежнему не поворачиваясь к нему лицом.

– Тисте эдур называют морские глубины владениями Галейна. Иными словами, миром, родственным Тьме. Тартенали, я слышал, воспринимают моря в виде одного гигантского чудовища со множеством конечностей, к которым относят реки и даже ручьи. Нереки морей страшатся: для них это преисподняя, где утонувший обречен на вечные муки. По их представлениям, такая участь постигает убийц и предателей.

– А летерийцы?

Брис удивленно пожал плечами:

– Здесь познания Куру Кана гораздо обширнее моих. Моряки более склонны к суевериям, чем к вере. Они приносят жертвы, надеясь, что властители пучин не обратят внимания на их корабли. Они убеждены: самоуверенных гордецов на море ждет гибель, тогда как смиренные более угодны хозяевам водных глубин. Но и тут есть свои пределы. Я слышал, что чересчур смиренных хозяева пучин тоже не любят и набрасываются на них. Приливы и течения указывают, как правильно плыть. Со всем этим связано множество странных и не всегда объяснимых морских ритуалов.

– Вы сказали, властители пучин. Не замешаны ли тут Обители?

– Этого я не знаю, первый евнух.

Нифадас наконец соизволил повернуться. Глаза его были полузакрыты.

– А вы не находите, финадд Беддикт, что во всем этом немало странностей? Летерию создали переселенцы, появившиеся на континенте во времена Первой империи. Затем Первая империя была разрушена, и рай земной превратился в безжизненную пустыню. Но вот что важно: о существовании Обителей узнали как раз в эпоху Первой империи. Правда, Пустая Обитель была обнаружена уже позже. Дает ли нам это основание полагать, что тысячи лет тому назад вместе с переселенцами сюда перекочевали и древние верования? А может, наоборот: участки суши с омывающими их морями породили свои верования? Скорее всего, так оно и было. Тогда становится понятнее, почему те же мореплаватели верят, что у каждого моря есть свой бог.

– Суеверия – плохая замена разуму, – вздохнул Брис. – Сколько морякам ни тверди, что богов мало волнуют дела смертных, они все равно не поверят. Скорее всего, в случившемся с летерийскими кораблями повинен не бог, а какой-нибудь морской демон.

– Мы вечно страдаем от потребности объяснять необъяснимое, – развел руками Нифадас. – Матросы всех кораблей, отправившихся бить тюленей, были уничтожены магией тисте эдур. Три корабля вернулись в Трейт, и их до самого причала сопровождали призраки тисте эдур. Но ведь не они же пригнали эти несчастные суда. В Трейте сразу решили, что здесь замешан демон. Наш сэда в этом сомневается. Он считает, будто демону такое не под силу. Корабли вел некий могучий дух… Вам известны верования фарэдов? Этот народ передает их из поколения в поколение, причем всегда в устной форме. Возможно, отчасти они приукрашены, но я подозреваю, что верования фарэдов очень и очень древние. Их легенды о сотворении мира связаны с древними богами. Каждый назван по имени, у каждого имеется своя вотчина. А уж боги при этом до чего злобные и кровожадные, один другого хуже – настоящее отребье! Особым почтением у фарэдов в былые времена почему-то пользовался бог Маэль, которого они именуют то Древним повелителем морей, то Живущим в пучине. Согласно их верованиям, он однажды прошел по нашей земле в физическом воплощении, что ознаменовало конец эпохи.

– И когда же это случилось?

– Думаю, что очень давно, еще до появления самих фарэдов. В их легендах хватает противоречий и неясностей.

– Так Куру Кан считает, что демон, пригнавший корабли в Трейт, это и есть Маэль?

– Если так, то фарэдский бог здорово… поистрепался. Порядком измельчал, да и умом тронулся. Необузданная стихия, хотя и могущественная.

– Выходит, тисте эдур сумели подчинить его своей воле?

Нифадас вскинул тонкие брови:

– Прорубите в лесу просеку, и все звери станут по ней ходить. Но значит ли это, что вы подчинили их своей воле? Хотя отчасти, может, и так.

– Ханнан Мосаг искал способ ответить на вторжение летерийских кораблей.

– Вы правы, финадд. Искал и нашел. Только было ли это настоящим ответом или так, показным хвастовством?

Брис в ответ лишь покачал головой. Откуда ему знать замыслы Мосага?

Нифадас вновь повернулся к стене.

– Между тем наш король усмотрел в случившемся весьма серьезный знак. Сэда занят тем, что готовит… ответные меры. Мы могли бы просто приказать, но вы заслуживаете того, чтобы обратиться к вам с просьбой.

– С какой, первый евнух?

– Пробудить древнего бога, – слегка пожав плечами, ответил тот.

– Ты погляди только, как смесь бурлит. Едва размешал, а она все успокоиться не может. Ты спросишь: должно ли так быть? Честно тебе скажу: сомневаюсь.

Куру Кан водрузил на нос свое приспособление из увеличительных стекол и проволоки и вперился взглядом в Бриса:

– Тебе, королевский защитник, предстоит совершить путешествие разума. Но оно ничуть не менее рискованно, чем если бы ты сам отправился в преисподнюю. Если твой разум погибнет, вернуться будет невозможно. Я бы ни за что не послал тебя туда, но король настаивает.

– Такие путешествия, сэда, всегда сопряжены с риском. Я лишь хочу спросить: пригодится ли мне воинская выучка?

– Неизвестно. Главное – ты молод, сообразителен и стоек. – Маг повернулся к своему захламленному столу. – Увы, бурление так и не прекращается. И выбор у меня невелик.

Куру Кан потянулся за чашей. Опасливо прищурившись, он еще раз поглядел на ее содержимое, после чего осторожно отхлебнул чуть-чуть.

– Ага! Так я и думал. Бурление вызвано скисшим молоком, и больше ничем. Это радует. Брис Беддикт, ты готов?

Королевский защитник неопределенно пожал плечами.

– Тебе придется это выпить, – сказал чародей.

– Кислое молоко мне не повредит, – усмехнулся Брис, принимая от него серебряную чашу.

Финадд быстро опрокинул в себя зелье и поставил чашу на стол.

– И сколько надо ждать?

– Чего ждать?

– Пока ваш напиток начнет действовать.

– При чем тут напиток? Идем со мной. Для твоего путешествия мы воспользуемся сэдансой.

Брис пошел вслед за магом. Возле двери он задержался, бросив взгляд на опустошенную чашу. Похоже, выпитая смесь состояла из лимонного сока и кислого козьего молока. Из желудка доносилось зловещее урчание.

– Насколько я понимаю, мне вовсе не требовалось пить ваше зелье. Без него вполне можно было обойтись.

– Как тебе сказать? Это всего лишь напиток. Один из моих опытов. Я надеялся, что он тебе понравится, но твое побледневшее лицо утверждает обратное.

– Лицо говорит сущую правду, сэда.

– Что ж, если смесь окажется чужеродной для твоего желудка, желудок попросту ее исторгнет.

– Только это меня и успокаивает, – вздохнул Брис.

Остаток пути до сэдансы они проделали молча. Куру Кан привел своего спутника в уже знакомое тому помещение, где на полу лежали гадательные плитки.

– Для путешествия мы изберем один из Опорных черепков – Дольмен.

Как и в прошлый раз, они прошли по узкому качающемуся мостику в середину комнаты. Бурление в животе Бриса постепенно прекращалось. Финадд ждал, когда сэда вновь заговорит.

– Есть вещи важные. А есть пустячные. Однако и те и другие привлекают внимание смертных. Посему нам всегда нужно быть внимательными и черпать мудрость из чередования возможностей. Все мы, Брис Беддикт, грешим безразличием к случайностям. Если момент благоприятствует нам, то об остальным мы попросту забываем. Будущее подождет.

Маг близоруко прищурился, поглядывая на плитки.

– История давних времен сохранила примеры безразличного отношения к случайностям. Представь себе, даже в эпоху Первой империи люди мало отличались от нас с тобой. Взять, к примеру, богатейшие гавани, основанные у впадения рек в моря. Через триста лет они неизбежно хирели. Из-за быстрой вырубки лесов и дурно устроенной системы орошения морские заливы превращались в илистые лужи. Посетив развалины тех гаваней, ты удивился бы: от нынешнего берега их отделяет лига, а то и больше. Суша наступает на море, и так было всегда. А люди еще всячески помогают ей своими неразумными действиями.

Имеет ли это отношение к цели нашего прихода сюда? Честно говоря, лишь отчасти. Все в жизни в той или иной мере взаимосвязано. Но если уметь прослеживать естественный ход событий, можно добраться до глубокой древности. Вплоть до тех времен, когда еще не было человека. Мир, в котором мы живем, Брис, очень-очень древний. А теперь приглядись-ка к Дольмену.

Беддикт наклонил голову, всматриваясь в очертания раскрашенного рисунка. Наклонный каменный столб, наполовину вросший в серую безжизненную глину. Небо вокруг Дольмена было таким же безжизненным.

– Даже моря рождаются лишь затем, чтобы однажды умереть, – продолжил Куру Кан. – Однако суша цепляется за свою память, вбирая туда все без разбору. Она верит, что никогда не станет морским дном. Между прочим, на дне глубочайших океанов можно отыскать свидетельства эпох, когда это самое дно было сушей. Как раз подобными знаниями, Брис, мы и должны воспользоваться.

– Нифадас не сказал мне ничего определенного. Я лишь понял, что должен пробудить Маэля, задобрить его и сделать подвластным воле людей. Но, сэда, какой же из меня верующий? Да и покажи мне хоть одного летерийца, кому присуща настоящая вера в богов? Наконец, с какой стати Маэль обязан меня слушать?

– Понятия не имею, Брис. Тебе придется действовать по обстоятельствам, полагаясь на собственное чутье.

– А если этот бог и впрямь пал настолько, что немногим отличается нынче от безмозглого зверя?

В ответ Куру Кан только моргал. Брис переминался с ноги на ногу. Ему было не по себе, но теперь уже не из-за диковинного напитка.

– Может, объясните мне, сэда, как будет выглядеть это, как вы выразились, путешествие разума? Я смогу взять с собой оружие?

– Как и чем защищаться – зависит только от тебя, финадд. Мне думается, внешне ничего в твоем облике не изменится. Ты окажешься вооруженным и в доспехах. Конечно, то и другое будет весьма обманчиво, но суть не в этом. Ну что, приступим?

– Начинайте, сэда.

Куру Кан подошел к Брису и ухватился рукой за оружейную перевязь, после чего с неожиданной силой скинул его с площадки. Закричав от неожиданности и ужаса, королевский защитник упал прямо на плитку с Дольменом.

– Даже благороднейшие начинания, Багг, порой наталкиваются на банальную случайность. От этого никто не застрахован.

Лицо слуги оставалось бесстрастным. Он неотрывно глядел на хозяина, не произнося ни слова.

– И потом, на общем фоне все эти недочеты весьма ничтожны, – продолжал Техол. – Я вполне удовлетворен. Честное слово. Твое недовольство мне очень даже понятно. Ты сейчас изо всех сил пытаешься скрыть, что получил удар по самолюбию. Напрасно, друг мой. Вскоре к тебе вернется обычная самоуверенность. Уверяю тебя: ты сделал все, что в твоих силах.

Подтверждая сказанное, Техол несколько раз прошелся туда-сюда.

– Видишь? Обе штанины одинаковой длины. В этих брюках я не замерзну даже в самую холодную ночь. Правда, в Летерасе не бывает очень холодных ночей. Скорее наоборот. Слушай, а почему у меня уже вспотело… между ног?

– Хозяин, ну до чего жуткое сочетание – такой оттенок серой шерсти и лимонно-желтой, – заметил Багг. – Меня аж тошнит, когда я на вас смотрю.

– Ну, положим, сами штаны от этого хуже не стали.

– Согласен. Но меня больше заботит принцип сочетаемости цветов.

– Не буду спорить. Принцип всегда важен. А теперь рассказывай о текущих делах, и побыстрее. У меня в полночь свидание с одной мертвой дамой.

– Я не перестаю удивляться вашему безрассудству, – вздохнул слуга.

– Удивляйся на здоровье, я не запрещаю. Скажи, наш дорогой сборщик ставок покончил жизнь самоубийством, как и подсказывали нам мрачные предчувствия?

– Абсолютно верно.

– И как все прошло?

– Как говорится, без сучка без задоринки.

– За исключением того сучка… вернее, крючка, на котором он повесился?

– В любом случае затем вспыхнул пожар, дотла спаливший его жилище.

– Известно ли, как ко всему этому отнесся финадд Герун Эберикт?

– Понятное дело, опечалился, причем изрядно.

– А не проявил ли он при этом излишнюю подозрительность?

– Кто знает? Его люди шныряли там повсюду, усиленно вынюхивали, но их больше занимало местонахождение тайника с монетами. Герун пытался возместить хотя бы потерю восьмисот докариев. Но денежки так и не всплыли.

– Отлично. Пусть Герун на своей шкуре прочувствует, каково это – лишиться кругленькой суммы. Ущерб в восемьсот докариев он переживет, это для него не ахти какая потеря. А вот исчезнувший выигрыш… ну, с этим Эберикт тоже смирится, но со временем. А теперь, Багг, помолчи. Мне нужно подумать.

С этими словами Техол подтянул штаны.

– Должно быть, худею, – добавил он, поймав хмурый взгляд слуги.

Дойдя до края крыши, молодой человек вдруг обернулся:

– Багг, а в чем это ты сам щеголяешь?

– Оделся по последней моде каменотесов.

– Твои штаны, кажется, называются «пыльный мешок»?

– Да, хозяин, именно так.

– И к ним полагается широкий кожаный пояс со множеством петелек и кармашков?

Багг кивнул.

– Судя по всему, многочисленные петельки и кармашки понаделаны не просто для красоты, а чтобы было куда рассовывать нужные каменотесу вещи. Но у тебя везде пусто.

– Так я же не каменотес, а владелец строительного заведения. Мне набивать кармашки ни к чему.

– Стало быть, без пояса вполне можно было обойтись.

– Уверяю вас, хозяин: он просто необходим.

– Ну да, пояс придает тебе важности. Полагаю, ты занес его стоимость в список расходов?

– Разумеется, хозяин. Равно как и стоимость деревянного колпака.

– Это что-то вроде деревянной миски, которую каменотесы нахлобучивают себе на голову?

– Абсолютно верно.

– Тогда почему я не вижу этого колпака на твоей голове?

– Я же сейчас не работаю. И ни с кем переговоров не веду.

– Однако пояс нацепил.

– Для пущей уверенности, хозяин. Это все равно как надеть оружейную перевязь. Ощущаешь у себя на поясе тяжесть и как будто вооружен.

– Оружие, пожалуй, тебе тоже не помешает. Ты ведь без конца воюешь то с глиной, то с камнем.

– Да, хозяин. Позвольте поинтересоваться: вы уже закончили свои раздумья?

– Закончил.

– Вот и прекрасно. – Багг расстегнул пояс, бросив его на крышу. – Он мне бока перекашивает. Начинаю ходить кругами.

– Слушай, а как насчет горячего настоя?

– Я бы не отказался.

– Я бы тоже.

Оба многозначительно переглянулись, затем Багг кивнул и двинулся к лестнице. Как только он скрылся из виду, Техол вновь поддернул штаны. Затем покосился на оставленный слугой пояс, но тут же покачал головой. Это было бы уже слишком.

Техол улегся на постель, разглядывая неяркие звезды. Близился праздник, посвященный Скитальцу – загадочному и непостижимому дарителю возможностей. Одни говорили, что Скиталец сам выбирает, кого одарить радостью, а кого бедой. Другие утверждали, что он лишь создает условия; остальное зависит от твоего собственного здравого смысла и умения сделать верный выбор. Кто из них прав, Техол не знал. Он подозревал, что древние намеренно выдумали Обители и каждую населили множеством персонажей, чтобы людям было на кого в случае чего свалить вину.

Техол понимал: сам он волен думать что угодно, однако празднество состоится. Как всегда, бессмысленное, но веселое и шумное. А уж что будет твориться на Утопляках! На тот день приберегут самых известных преступников. Разряженная публика станет лихорадочно делать ставки, а жертвы с мешками на спине постараются плыть, как лебеди. Для кого-то это время показать себя и свое богатство, растрачивая деньги на прихоти и пустяки. Дома богачей и бедняков одинаково опустеют, а охраняющим жилища стражникам останется лишь завистливо пялиться через заборы, болтать друг с другом или дремать в будках.

Шорох, раздавшийся справа, прервал его мысли.

– Ты что-то нынче рано.

Шарука Элаль выбралась на крышу.

– Ты же говорил, в полночь.

– Но до полуночи еще целых два колокола.

– Неужели?

Техол сел на постели.

– Ладно, раз уж пришла, оставайся. Не мотаться же тебе туда-сюда. Но все равно: к Селюше мы отправимся только после полуночи.

– Вообще-то, могли бы и пораньше.

– Могли бы, но я предпочитаю не беспокоить Селюшу. Она говорила, что ей нужно приготовиться и запастись всем необходимым.

– Я что, хуже других трупов? – обиженно спросила Шарука.

– Другие трупы лежат себе и не сопротивляются.

Неупокоенная воровка подошла еще ближе:

– А с чего ты решил, что я буду сопротивляться? Она ведь сделает меня красивой.

– Это я так, к слову.

– Шикарные у тебя штаны.

– Согласен. Только, увы, не всем по вкусу.

– У меня нет вкуса.

– Да неужели? Ты скромничаешь или это следствие твоего нынешнего состояния?

Шарука не ответила. Ее безжизненные глаза остановились на Техоле.

– Я тут думала… про празднество Скитальца. Особенно про вечер.

– Да ты просто читаешь мои мысли, – улыбнулся Техол.

– Усадьбу постоянно патрулируют шестнадцать стражников. Еще восемь либо спят, либо режутся в кости в караульном помещении. Оно соединяется с особняком крытым переходом длиной в девятнадцать шагов. Все наружные двери закрыты на двойные засовы. На крыше самого особняка, по углам, в каждой будочке торчит по часовому. Все окна защищены магическими заклинаниями. Забор высотой в два человеческих роста.

– Ну просто крепость, – усмехнулся Техол.

Шарука передернула плечами. Что-то зашелестело. Трудно сказать, исходил ли этот звук изнутри тела женщины или от ее одежды.

В это время на крышу выбрался Багг. Одной рукой он цеплялся за лестницу, а в другой держал импровизированный поднос – деревянную крышку от ящика, на которой стояли две глиняные кружки с дымящимся содержимым.

– Прошу прощения, что прерываю беседу. Приветствую тебя, Шарука. Не желаешь ли промочить горло?

– Не говори глупостей! – огрызнулась неупокоенная женщина.

– Ой, и впрямь, ляпнул, не подумав. Тысяча извинений.

Техол взял свою кружку и стал подозрительно принюхиваться. А затем и вовсе нахмурился, вопросительно глядя на слугу.

– У нас закончились травы, хозяин. Пришлось выкручиваться, – пожимая плечами, объяснил Багг.

– Такое ощущение, будто ты заварил кусок овечьей шкуры!

– Вы почти угадали, хозяин. У меня остались очесы шерсти.

– Желтой или серой?

– Серой.

– Тогда это еще полбеды. – Техол отхлебнул глоток. – А ничего, вкус мягкий.

– Я старался.

– А мы не отравимся?

– Если и отравимся, то всего лишь чуть-чуть.

– Порой я жалею, что мертва, – вдруг сказала Шарука Элаль. – Но только не сегодня.

Техол и Багг прихлебывали «шерстяной напиток», недоуменно поглядывая на нее.

– Ты решила, что тогда и тебе пришлось бы пить варево Багга? – наконец догадался Техол.

Она кивнула:

– А сейчас мне просто смешно смотреть на вас. Но я вынуждена сдерживаться, иначе у меня из горла такое хлынет!

– У Селюши есть особый насос. Не обещаю, что сама процедура тебе понравится, но зато потом ты сможешь распространять аромат роз.

– Это как же такое получается?

– Честно сказать, не знаю. Не задумывался.

Воровка изогнула тонкие брови:

– Селюша что, натолкает в меня сухих лепестков?

– Возможно. Но не во все места, конечно.

– Я ведь не просто так интересуюсь. Ну сам посуди, Техол: как я смогу бесшумно куда-то прокрасться, если внутри у меня будут шуршать лепестки?

– Вопрос по существу. Обязательно уточни у Селюши.

– У меня к ней уже много вопросов. Я могу говорить дальше про… тот особняк? На твоего слугу можно положиться? Он человек надежный?

– Надежнее не бывает, – заверил ее Техол. – Продолжай смело.

– Финадд Герун Эберикт обязательно отправится на Утопляки. Турудал Бризад затевает там что-то особенное. Эберикт в числе именитых гостей.

– Бризад? Первый консорт королевы?

– Да. Помнится, в свое время я его ограбила.

– Здорово! И что же ты у него похитила?

– Его девственность. Мы тогда были совсем молодые и невинные. Во всяком случае, он. Это случилось задолго до того бала во дворце, где его заприметила королева.

– Весьма любопытная подробность. А позволь вопрос деликатного свойства. Он тебя по-настоящему любил?

– По-настоящему Бризад всегда любил только себя самого. Видишь ли, тогда я была старше его. А теперь он старше меня. Забавно. Знаешь, уже в ту пору вокруг красавчика Турудала увивались и женщины, и мужчины. Наверное, он решил, что одержал надо мной победу. Ну и пусть себе думает. Кражи – они ведь тоже бывают тонкие и грубые, изощренные и примитивные. Так вот, верх мастерства – это когда жертва даже не подозревает, что ее уже обчистили.

– Думаю, Турудал Бризад не слишком сокрушался, что лишился невинности, – хмыкнул Багг.

– Кто его знает. Но украсть можно все, – убежденно произнесла Шарука.

– Согласен, – отозвался Техол. – Это овечье пойло уже украло мой желудок. Если завтра там не вырастет шерсть, я буду очень удивлен. – Он поставил кружку на поднос, одарив выразительным взглядом слугу, который в ответ лишь невозмутимо пожал плечами. – Ну что, Шарука, нам пора прогуляться.

– А далеко идти? – спросила воровка.

– Не слишком, но мы растянем время. – Техол встал. – Спасибо тебе, дорогой Багг, за бодрящий напиток. Мне его хватит на всю ночь. Пожалуйста, приберись на крыше.

– Если хватит времени.

– Мне как, идти за тобой по пятам, не показываясь на глаза? – уточнила Шарука.

– Только если ты сама этого хочешь. Надвинь капюшон поплотнее, и никто не увидит твоего лица.

– Тогда я слезу по стене. Встретимся на улице. Нельзя, чтобы меня увидели выходящей из дома, куда я не входила.

– Думаешь, за мной по-прежнему следят? – насторожился Техол.

– Может, уже и нет, но осторожность не повредит.

Техол спустился вниз и чуть не задохнулся от густого запаха овечьего пота. Жар очага делал спертый воздух еще удушливее. Беддикт быстро вышел на улицу, но повернул не налево, а направо. Он направился мимо заброшенного строения. Когда-то здесь держали лошадей, а потом стали использовать его вместо свалки. Спохватившись, городские власти прекратили это безобразие, приказав заложить кирпичом оконные проемы и накрепко забить двери.

Из теней выскользнула Шарука Элаль. Ее лицо пряталось в складках капюшона.

– Расскажи мне про эту Селюшу, – попросила женщина.

Они неспешно побрели по тесному переулку.

– Когда-то она работала вместе с Баггом. Бальзамировщики и прочие из тех, кто готовит покойников к погребению, составляют нечто вроде семьи. Делятся навыками. Это целая наука. Или искусство. Говорят, по телу можно прочитать всю историю жизни человека. Узнать все его достоинства и пороки.

– Какой толк копаться в пороках, если человек уже умер?

– Наверное, членам этой гильдии присуще болезненное любопытство. Или же любопытная болезнь.

– Ты никак настроен шутить?

– Отнюдь. И к твоим предостережениям я тоже отнесся очень серьезно.

– Опасный ты человек, Техол Беддикт. Но меня тянет к тебе, как других тянет к белому нектару. Есть над чем голову поломать. А иногда такое скажешь, что я едва удерживаюсь, чтобы не расхохотаться. Сам знаешь, мне смеяться нельзя.

– Если Селюше удастся осуществить задуманное, твой страх отпадет сам собой. Сможешь гоготать во все горло.

– Я и живая-то никогда не гоготала, а сейчас тем более не собираюсь.

– Ладно, шутки в сторону. Ты, Шарука, похоже, чем-то сильно огорчена? В чем дело? Боишься, что Селюша не справится?

– Даже не этого, а…

– Понимаю, Шарука. Вскоре что-то изменится, и перемены тебя страшат.

– Может, и так. Скажи, а что тебе известно о запретных землях? Там, за старым дворцом?

– Почти ничего. Знаю лишь, что в подвале башни обитает твоя подружка. Неупокоенная девочка.

– Я зову ее Плошкой.

Они шли вдоль Слякотного канала. От воды тянуло зловонной сыростью. Возле узкого мостика, предназначенного лишь для пешеходов, Техол остановился.

– Нам надо перейти на другую сторону. А эта девочка что-то для тебя значит? – осторожно спросил он.

– Даже не знаю, что и ответить. Наверное, значит. Может так случиться, что Плошка понадобится нам всем.

– Я могу здесь чем-нибудь помочь?

– Помочь?! Техол, твое предложение меня удивляет.

– Я стараюсь постоянно тебя удивлять, Шарука. Разве ты еще не догадалась?

– Мне хочется разузнать о прошлом девчонки. Кем она была, что с ней случилось. Думаю, это важно. Древняя башня – место нечистое. И вся нечисть общается с Плошкой. Те, что внизу, – они ведь постоянно голодные.

– И чем же они утоляют голод?

– Человеческими телами.

– Скиталец милостивый! – невольно пробормотал Техол.

– По той же причине Герун Эберикт теряет своих соглядатаев, которых посылает следить за тобой.

Молодой человек даже остановился:

– А при чем тут Плошка?

– Так она убивает их.

Брис Беддикт застыл возле черной каменной стены, круто уходящей вверх. Потоки яростно устремлялись прямо на нее и хлестали по выщербленной поверхности. Все, что цеплялось к стене и кормилось от этой воды, было приплюснутым и имело прочные панцири. А потоки всё несли и несли целые острова обломков, похожих на гигантских морских чудовищ.

Королевский защитник стоял на равнине, провожая глазами один из проплывающих «островов». Он сознавал, что видит картины, недоступные зрению смертных. Обычные глаза увидели бы здесь только тьму. Никакая плоть не выдержала бы неимоверного давления водной толщи. Казалось, его вот-вот сплющит в лепешку. И тем не менее Брис, находившийся на морском дне, привычно ощущал свое тело. На нем были доспехи, а у пояса висел меч. Ледяной холод воды воспринимался как нечто далекое, не имеющее к нему никакого отношения. Течения не сбивали финадда с ног и не грозили утащить неведомо куда. Невзирая на холод, его руки и ноги сохраняли привычную силу.

Брис глубоко вздохнул. Воздух был влажным и прохладным. Он понял, что дышит воздухом сэдансы. Это успокоило тревожно бьющееся сердце.

«Здесь обитает морской бог, – подумал Беддикт. – Я попал к нему во дворец».

Что ж, вполне подходящее место. Нескончаемые битвы яростных стихий. Мир грубой, необузданной силы.

К скале прибило очередную груду обломков, среди которых Брис разглядел древесные ветви, мотки веревок и расплющенные куски металла, из которых торчали белые нити.

«Клянусь Скитальцем, это ведь чьи-то доспехи, а нити…»

Обломки поплыли дальше. За ними финадд увидел некие странные очертания, похожие на чьи-то гигантские пальцы. Он направился туда.

Дольмены.

Это превосходило всякое понимание. Неужели равнина, ставшая дном моря, когда-то видела солнце и слышала шум настоящих ветров?

Приглядевшись, Брис увидел, что дольмены являются частью равнины. Они были ее каменными выплесками. Подойдя ближе, он сделал новое открытие: всю поверхность дольменов непрерывной цепью опоясывали письмена.

Летериец остановился возле ближайшего из шести дольменов, вытянувшихся по косой линии.

Письмена серебристой решеткой покрывали черный камень. Под нею Брис рассмотрел очертания какого-то непонятного существа. У того была приплюснутая голова с крупным покатым лбом и одним-единственным глазом. Из широкой пасти торчали длинные щупальца, каждое из которых оканчивалось множеством острых зубов. Щупальца переплетались, словно бы образовывая собой заграждение.

Скорее всего, для этой твари, у которой было две длинные тонкие руки и четыре ноги, причудливые письмена являлись своего рода цепями и кандалами, не позволявшими вырваться на свободу. Серебро букв переливалось как живое.

Брис обошел вокруг дольмена и обнаружил еще нескольких монстров, ни один из которых не был похож на остальных. Демонические твари. Пожалуй, таких не увидишь даже в самом кошмарном сне. Но это был не сон.

Четвертый дольмен отличался от первых трех. В одном месте цепочка символов оказалась разорванной. Серебро исчезло, а вместо пленника взору Беддикта предстала вмятина.

У него внутри все похолодело. Исчезнувший узник явно не был богом.

«Маэль, где ты? – мысленно вопрошал финадд. – И кто эти существа? Твои слуги? Или пленники?»

Он продолжал разглядывать вмятину. Казалось, отсюда исчез не только узник. Исчез и тот, кому принадлежал весь подводный мир. Заброшенность! Это слово, всплывшее в мозгу Бриса, эхом отозвалось в его душе. Маэль покинул свои владения. Теперь здесь властвовали тьма и морские течения, приносящие обломки иной жизни.

– Никак явился еще за одним? Эй, ты! Отвечай!

Брис вздрогнул, увидев в нескольких шагах от себя рослого воина. Темный метал его доспехов был весь в зеленоватых разводах патины. Голову незнакомца защищал мощный шлем с нащечниками, тянущимися почти до самого рта. Изогнутая пластина предохраняла нос. Узкие глазные щели изнутри были отделаны мелкой кольчужной сеткой, ниспадавшей на плечи и нагрудник. Во многих местах доспехи покрывал слой ракушек. Из сочленений торчали стебли ярко-зеленых водорослей. Кольчужные поблескивали серебром. Воин был вооружен длинным двуручным мечом. Сейчас затупленное острие меча упиралось в каменную поверхность дна. Из кольчужных рукавиц сочилась кровь.

Брис выхватил свой меч и вдруг почувствовал, что едва удерживает оружие в руке. До сих пор он не ощущал силы водных потоков. И вдруг все переменилось. Теперь она завладела его мечом, пытаясь изогнуть и сломать лезвие. Конечно, летерийская сталь легко выдержит напор водной стихии, но вот его руки – вряд ли. Привычная тактика боя теряла здесь всякий смысл.

«Если так будет продолжаться, то я, чего доброго, и на ногах не устою. Какое уж тут сражение!»

Язык, на котором воин обратился к незваному гостю, был неведом Беддикту, однако он загадочным образом понимал все слова. Надо попробовать договориться.

– Ты думаешь, что я пришел сюда освобождать демонов из их магических темниц?

Незнакомец шагнул к нему.

– Демонов? – переспросил он. – Но здесь нет никаких демонов. Только боги. Забытые боги. А ты, видно, решил, что цепочки слов – их цепи?

– Я не могу об этом судить, ибо надписи сделаны на неизвестном мне языке.

– Сила скрыта в памяти. Силе нужно имя, иначе к богу невозможно воззвать. Бог умирает, когда становится безымянным. Так Маэль поступил с этим даром и со святилищем. Лишившись имен, боги исчезают. Здесь творились невероятные злодеяния. Если отобрать у бога его прежнее имя и насильственно дать новое, бог превращается в раба. Да, смертный, здесь были совершены неслыханные преступления. И тогда призвали меня, дабы охранять оставшееся. Таково мое предназначение.

Воин поднял меч и сделал еще один шаг вперед.

Брису доводилось встречать виртуозов, способных, не вынимая оружия, наносить невидимые раны. Кровь вытекала незаметно, унося с собой силы и ослабляя волю. Возможно, в подобных случаях не обходилось без магии. Неизвестно, обладал ли таким умением страж подводного мира. Пока было ясно одно: сражения с ним не избежать.

Еще один тяжелый шаг навстречу пришельцу. Сила стража была под стать силе морских волн. Заметив это, финадд улыбнулся.

И вдруг потоки ослабли. К Брису тут же вернулись его всегдашние проворство и умение.

Страж нанес удар наискось. Беддикт увернулся, отскочив назад, и вскинул свой клинок, дабы остановить тяжелый меч противника. Лезвие из летерийской стали чуть отклонилось, глубоко вонзившись охраннику в левую руку. Серебряные пластины не спасли: меч Бриса угодил между ними.

За спиной сражающихся с оглушительным грохотом взорвался дольмен. Страж зашатался, но устоял на ногах и теперь нанес удар снизу. Брис вновь отскочил и пригнулся. Лезвие меча его противника на целую четверть длины застряло в базальтовом дне.

Королевский защитник рискнул приблизиться. Поставив левую ногу позади стража, он оперся на нее и что есть силы обеими руками толкнул в грудь подводного воина. Но тот крепко держался за свой застрявший меч и потому устоял. Тогда Брис развернулся и правым локтем ударил врага в лицо. Локоть обожгло нестерпимой болью. Голова запрокинулась назад, но летериец все же сумел перекинуть меч из онемевшей правой руки в левую.

Страж подводных глубин словно бы прирос к месту.

Брис прыгнул, ударив противника ногой под колено.

Металл древних доспехов треснул. Под ним хрустнула кость.

Могучий воин накренился вбок, однако меч и сейчас удержал его от падения. Брис поспешно отступил:

– Хватит! У меня нет желания убивать богов.

– Я побежден, – прошептал воин, глядя на Бриса. – Мы потерпели поражение.

Финадд долго рассматривал его, а затем спросил:

– Кровь, капавшая сквозь рукавицы, – это кровь еще оставшихся богов?

– Ее совсем мало.

– А боги способны тебя исцелить?

– Нет. У нас ничего не осталось.

– Почему утекает кровь? Что при этом происходит?

– Кровь – это сила. Она похищает мужество… но ты оказался сильнее. Мы думали, что кровь убитых врагов… теперь это уже не имеет смысла.

– Что с Маэлем? Ты просил его о помощи?

– Маэля здесь уже давно не видели. Очень давно. Тысячи лет.

Королевский защитник нахмурился. Куру Кан велел ему действовать по наитию. Не Брис затеял это сражение, но исход его совсем не радовал.

– Я могу помочь тебе, воин. Я отдам тебе свою кровь.

Страж ответил не сразу.

– Смертный, ты, видно, и сам не понимаешь, что предлагаешь.

– Я вовсе не желаю умирать здесь. Я рассчитываю выбраться отсюда, поэтому не собираюсь отдавать тебе всю свою кровь.

– Кровь умирающего или мертвого врага обладает силой. Но в сравнении с кровью живого смертного эта сила ничтожна. Повторяю: ты и сам не понимаешь, что мне предлагаешь.

– Мои замыслы на этом не кончаются, страж. Я могу приблизиться?

– Мы беспомощны перед тобой.

– Похоже, твой меч, даже с моей помощью, уже не вытащить. Я готов отдать тебе свой. Он очень прочный… во всяком случае, я ни разу не видел, чтобы лезвия из летерийской стали ломались. А твой двуручный меч годится лишь для запугивания противника, чтобы тот дрогнул и утратил проворство.

– Может, и так.

Беддикту нравилась язвительная насмешливость, сквозившая в тоне собеседника. Тот признавал свое поражение, но при этом не сокрушался о собственной участи.

Брис повернул меч рукояткой к стражу:

– Бери.

– Если я разожму руки, то упаду.

– Тогда возьми его одной рукой.

Воин послушно протянул руку и взял меч.

– Клянусь Бездной, он совсем невесомый.

– Летерийские оружейники владеют секретом изготовления особой стали. Легким оружием удобнее сражаться. Не сомневайся, этот клинок тебя не подведет.

– Ты поступаешь так со всеми противниками, которых одолел? – вдруг спросил страж подводных глубин.

– Нет, только с теми, кому я изначально не собирался причинить вреда.

– Скажи, смертный: в своем мире ты считаешься искусным воином?

Не ответив ему, Брис стянул с правой руки перчатку и вынул кинжал.

– Боль проходит. Рука почти не пострадала.

– Рад за тебя. Жаль, не могу сказать того же про свое лицо.

Брис надрезал себе правую ладонь. Потоки воды подхватили капли его крови. Он поднес кровоточащую руку к левой руке стража, которая по-прежнему сжимала рукоятку застрявшего меча. И притиснул ладонь к щели между серебряными пластинками кольчужной рукавицы.

Воин тут же обхватил левую руку правой. Его мышцы напряглись. Вскоре он начал распрямляться. Нога, поврежденная Брисом, заживала буквально на глазах. Зато сам Беддикт почувствовал, как слабеет.

– Отпусти мою руку, иначе умрешь, – велел ему страж.

Летериец кивнул и подчинился. Его шатало.

– У тебя еще осталась кровь для себя самого? – спросил спасенный воин.

– Надеюсь, – хрипло ответил Брис. Теперь к телесной слабости добавилось головокружение. – Пожалуйста, назови мне их имена, и я уйду.

– Что?!

– Страж, у меня хорошая память. Пока я жив, сюда больше не явится ни один поработитель. И после тоже. Я позабочусь о том, чтобы имена сохранились.

– Смертный, мы древние боги. Это опасно.

– Ты заслужил покой, воин. Если сюда снова сунутся тисте эдур, чтобы поработить кого-то из богов, надеюсь, тебе хватит сил с ними сразиться.

Страж выпрямился во весь рост:

– Обязательно хватит. Мы не забудем твоей жертвы, смертный.

– Имена! Быстрее! Я сейчас потеряю сознание…

Разум Беддикта наполнился именами. Целая лавина имен, каждое из которых крепко-накрепко впечаталось ему в память. Брис вскрикивал, не выдерживая обрушившихся на него мощных потоков. Скорбь и мечты, жизнь и смерть, истории давно исчезнувших государств и народов.

Истории, истории… Скиталец, откуда их столько?

– Скиталец нас храни, что же ты наделал?

Брис открыл глаза. Он лежал на жестком блестящем полу. Над ним склонилось морщинистое лицо Куру Кана.

– Я не смог отыскать Маэля, – признался королевский защитник.

От слабости он был не в состоянии даже шевельнуть рукой.

– Финадд, в твоем теле почти не осталось крови. Что там такое случилось?

Истории. Их шквал вновь грозил захлестнуть мозг Бриса. Нет, не сейчас.

– Сэда, я узнал, что сделали тисте эдур. Они лишили одного из древних богов всех его имен и навязали ему новое. И теперь этот бог им служит.

Глаза Куру Кана за увеличительными стеклами прищурились.

– Лишили всех имен? Мыслимо ли такое? Впрочем, вполне вероятно. Нельзя ли найти хотя бы одно из них? Поможет ли оно нам вырвать этого бога из власти Ханнана Мосага? И других богов тоже?

– Полагаю, это возможно. Я запомнил все их имена, но понадобится время, чтобы отыскать среди сотен имен нужное.

– Да уж, финадд Брис Беддикт. Ты вернулся с богатым уловом тайн.

– И с жалкой горсткой ответов.

– Тебе нужно восстановить силы, мой юный друг. Хорошо питаться, пить побольше вина. Ты сумеешь встать?

– Постараюсь.

Смиренный слуга Багг шел по темному переулку со странным названием Упокоение Шерпа. Бедняга Шерп умер несколько десятков лет тому назад. Багг хорошо помнил его: полуслепой старик, вечно слонявшийся по окрестным улочкам и переулкам и постоянно бормотавший о каком-то треснувшем алтаре. Шерп уверял, что алтарь этот якобы сокрыт где-то под тем самым переулком, который потом и назвали его именем.

Тело Шерпа нашли под грудой мусора. Старик лежал внутри начерченного им круга. Рядом валялось несколько крыс, скорее всего собственноручно задушенных Шерпом. Все это было довольно странно, но кого удивишь смертью какого-то оборванца? Такие, как он, чуть ли не ежедневно оканчивали свой земной путь на улицах Летераса.

Даже сейчас, столько лет спустя, Багг с грустью вспоминал о Шерпе. Но грусти не грусти, а человека с того света не вернешь.

Вообще-то, старый слуга не собирался никуда идти этой ночью. Он мирно спал, когда портьера, заменявшая в жилище Техола дверь, качнулась и внутрь вошла какая-то чумазая девочка. Она пролепетала, что случилась беда и им требуется помощь Багга. И теперь он шел позади малышки, которая постоянно оглядывалась, проверяя, не бросил ли он ее.

Упокоение Шерпа упиралось в маленькую улочку. Если свернуть налево, через некоторое время поневоле зажмешь нос. Здесь находилась так называемая Пята Скитальца; правда, какое отношение имел Скиталец к зловонной помойке со столь причудливым именем, никто не знал. Если же свернуть вправо, то шагов через десять попадешь в настоящие трущобы и наткнешься на дом с обвалившейся крышей.

Именно сюда, в этот дом, и привела Багга чумазая девочка.

Обвалившаяся крыша позволяла жить лишь в одной комнате, где и обитало целое семейство нереков: бабушка с шестерыми внуками. Она пришла в Летерас с севера, когда родители детей умерли от трюсской лихорадки. Болезнь не считалось опасной; ее мог вылечить любой лекарь, если, конечно, ему заплатить.

Багг не был знаком с этим семейством, но слышал о них. И нереки тоже слышали, что есть такой человек, который при определенных обстоятельствах совершенно бесплатно оказывает определенного рода услуги.

Девочка толкнула покосившуюся дверь. Войдя, Багг был вынужден сразу же пригнуться, чтобы не задеть головой просевший потолок. Через несколько шагов его провожатая открыла другую дверь. Там Багга ждали пятеро ее братьев и сестер.

Там пахло смертью.

Все тихо поздоровались с гостем, наклонив голову. Посреди комнаты на грязном окровавленном одеяле застыла скрюченная старуха. Бабушка шестерых внучат. Рассмотрев ее, Багг поднял голову и столкнулся взглядом с самой старшей девочкой. На вид ей было лет десять или одиннадцать. Хотя вполне возможно, что на самом деле она была старше или моложе: кто же разберет этих вечно недоедающих, рано повзрослевших детей. Она сурово взирала на Багга своими огромными глазами.

– Где вы нашли бабушку? – спросил он.

– Она сумела добраться домой сама, – бесцветным голосом ответила старшая внучка.

Багг снова окинул взглядом покойницу:

– Откуда добраться?

– Сказала, что с Закопушки.

– Так она еще и говорить могла?

Багг стиснул зубы. Закопушка – грязная круглая площадь – находилась в трех сотнях шагов отсюда. Какой же силой воли обладала эта старуха, если, невзирая на две смертельные раны, доковыляла обратно!

– Должно быть, у вашей бабушки была веская причина вернуться домой, – растерянно произнес он.

– Да. Она сказала нам, кто ее убил.

Наверное, этим детям было бы лучше не знать, кто убил их бабушку. Жизнь еще покроет шрамами их души. Однако старуха рассудила по-иному. Что стало причиной такого решения? Предостережение внукам? Надежда на отмщение?

– Как это случилось?

– Бабушка шла домой. На Закопушке ей попался какой-то важный господин со своими слугами. Все при оружии. Господин был очень зол. Он кричал слугам, что у него постоянно пропадают люди.

– Какие еще люди?

– Ну, те, кого он посылал за кем-то следить, – все тем же бесстрастным тоном пояснила девочка. – Мы со вчерашнего дня ничего не ели. Бабушка попросила важного господина дать немного денег. Он совсем рассвирепел и велел слугам прикончить ее. Ну, те и выполнили его приказ.

– А кто это был?

– Ты увидишь его лицо на каждом новеньком докарии, – ответила девочка.

«Вот оно что!»

Багг опустился на колени и приложил руку к холодному морщинистому лбу старухи.

– Урусана из клана Совы, твоей силой была любовь, и прежде всего – любовь к твоим внукам. Ты ушла, но недалеко.

Багг поднял голову и поочередно взглянул в глаза всем шестерым.

– Я слышу движение каменных глыб. Они рушатся, освобождая давным-давно закрытый портал. Там холодная глина, но она не обволокла вашу бабушку. – Он шумно вздохнул. – Я приготовлю ее тело для погребения по обряду нереков.

– Мы хотим получить от тебя благословение, – вдруг заявила старшая девочка.

– От меня? – удивился Багг. – Но я ведь не нерек и не жрец.

– Мы хотим, чтобы ты нас благословил.

Багг замер в раздумье.

– Ладно, будь по-вашему. Но скажите, как вы собираетесь жить дальше?

И тут, словно бы в ответ на его вопрос, в коридоре послышались тяжелые шаги. Дверь распахнулась, и вошел рослый молодой парень. Баггу показалось, что он занял собой почти все пространство комнатенки. В юноше явно перемешались кровь нереков и тартеналей. Маленькие глаза скользнули по трупу Урусаны. Лицо гостя сразу помрачнело.

«Движение каменных глыб… Похоже, целые горы сдвинулись с места. Что же здесь такое начинается?»

– Кто это? – спросил Багг.

– Наш родственник. – Девочка с восхищением и мольбой глядела на парня. – Его зовут Унн, и он работает в гавани. Унн, а это Багг. Он обряжает мертвых.

– Кто убил ее? – едва слышно прошептал полукровка.

«Ты совсем обезумел от крови, финадд Герун Эберикт, – подумал Багг. – И от своей безнаказанности. Но вскоре кое-кто крупно попортит тебе жизнь».

Селюша, владелица Вонючего дома, была высокой, ладно сложенной женщиной, однако самой примечательной чертой ее облика являлась прическа. Свои черные волосы Селюша заплетала в двадцать семь коротких косичек, каждую из которых накручивала на причудливо изогнутую костяную булавку. Неудивительно, что ее косички торчали во все стороны. Определить возраст Селюши представлялось весьма затруднительным: ей могло с равным успехом быть как тридцать пять лет, так и все пятьдесят. Это объяснялось ее удивительной способностью скрывать изъяны лица и тела, причем не только покойников, но и свои собственные. Веки Селюша подводила лиловой краской, которую добывали из кольчатых червей, обитавших в песке южных островов. А в помаду, делавшую ее губы полными и ярко-алыми, она добавляла яд какой-то змейки.

Селюша встретила Техола и Шаруку на пороге своего скромного жилища. Невзирая на закрепившееся за ним неблагозвучное название, в доме пахло цветами и ароматными маслами. Хозяйка предстала перед гостями в облегающем шелковом платье, и потому Техол, вопреки всем приличиям, так и вперился глазами в ее соски, выпиравшие из-под одежды. Только потом он заметил, что Селюша чем-то встревожена.

– Я не ждала вас так рано… Ты же знаешь, Техол, я терпеть не могу неожиданностей. Сразу волноваться начинаю… Это и есть твоя неупокоенная?

– А что, не похожа? – огрызнулась Шарука.

– Просто я еще не видела столь скверного бальзамирования, – ответила Селюша, подходя ближе.

– Меня не бальзамировали.

– Да? Ужас какой! Как же ты умерла?

– И часто покойнички отвечают тебе на этот вопрос? – усмехнулась Шарука.

Селюша не нашлась что сказать и лишь оторопело моргала.

– Ладно, – произнесла она наконец. – Заходите, раз уже пришли. Ну надо же, в такую рань заявились!

– Дорогая, твое драгоценное сердечко не успеет отсчитать и двухсот ударов, как наступит полночь, – возразил Техол.

– И все равно ты заставил меня волноваться, а я этого не люблю. Давайте быстро в дом. Я должна запереть дверь. Темные улицы всегда меня пугают… Вот сюда проходите. А теперь, красавица, дай-ка мне хорошенько посмотреть на тебя. На этот раз мой помощник был слишком немногословен и ничего толком не объяснил.

Селюша подалась вперед и почти коснулась носом губ Шаруки. Техол поежился, но ни одна из женщин этого не заметила.

– Ты утонула.

– Верно, – подтвердила воровка.

– В канале Квилласа. Точнее, на Утопляках. И было это в последний день летнего месяца. Только вот какого? Месяца Странствующего Рыцаря? Свидетеля?

– Я утонула в последний день месяца Предателя.

– Должно быть, тогда в мясном заведении, что повыше Утопляк, работы было невпроворот. Запах требухи так и остался с тобой. Скажи, а люди шарахаются в сторону, когда видят тебя?

– Бывает.

– Я бы тоже отпрянула, повстречай тебя на улице.

– А твоими косичками часто восхищаются? – вдруг спросила Шарука.

– Никто и никогда, – вздохнула Селюша.

– Приятно, конечно, болтать о разных пустяках, но у нас ведь не целая ночь впереди, – нетерпеливо напомнил им Техол.

– Вот именно что целая ночь, – возразила Селюша.

– Да? Тогда прошу прощения. Могу добавить, что Шарука стала жертвой проклятия. Иначе она попросту утонула бы. А так… сама видишь.

– Мы часто становимся жертвами чьих-то проклятий, – вздохнула хозяйка дома, направляясь к длинному столу, стоявшему у черной стены комнаты.

– Техол говорил мне, что я буду пахнуть розами, – сказала Шарука, идя за нею.

– Розами? Нет, дорогая. Думаю, от тебя будут исходить ароматы корицы и пачулей. Но сперва нужно избавиться от всей этой слизи и мха, что скопились в твоих ноздрях. А затем настанет черед утулу.

– Какого еще утулу? – хором спросили Техол и Шарука.

– Это что-то вроде устрицы, но без раковины. Живет в горах Голубой Розы, в воде горячих источников. – Селюша смерила Шаруку удивленным взглядом. – Женский секрет. Странно, что ты не в курсе.

– Каждый из нас о чем-то не знает, – многозначительно ответила неупокоенная воровка.

– Ротик у утулу – маленькая щелочка. Через нее он и кормится. А вся кожа покрыта ресничками, которые обладают удивительнейшим свойством передавать ощущения. Эти реснички разрастаются, пуская корни в разных частях тела.

– Постой, – перебил ее ошеломленный Техол. – Ты хочешь сказать…

– Большинство мужчин не ощущают разницы, но наслаждение усиливается многократно. Во всяком случае, мне так говорили. Лично я в себя эту тварь не запускала. Назад ее уже выцарапать невозможно. И потом, утулу нужно постоянно кормить.

– И как часто? – с нескрываемой тревогой уточнила гостья.

– Каждый день.

– Но у Шаруки внутри все давно уже мертво: все ее жилы и нервы… Как она узнает, что утулу проголодался?

– Ошибаешься, Техол. Жилы и нервы Шаруки просто спят. Скоро реснички утулу распространятся по всему ее телу, и кожа приобретет здоровый цвет. Шарука научится узнавать, когда нужно кормить утулу.

– Ну, насчет тела – ладно, я согласна. А если червяк и до мозгов доберется?

– Этого допустить никак нельзя, иначе ты обречена сидеть в лохани с горячей водой и пускать слюни. Твои мозги мы пропитаем ядом. Вернее, не совсем ядом. Это пот другого червячка, который тоже обитает в горячих источниках. Утулу терпеть не может его пота и ни за что не сунется в твои мозги… Не перестаю удивляться мудрости природы. Так все предусмотреть!

Домой Багг вернулся уже перед самым рассветом. Благословение отняло у него гораздо больше сил, чем приготовление тела старухи к погребению. Сейчас ему хотелось только одного – поскорее завалиться спать.

Войдя в жилище, он остановился и замер от удивления. На полу, привалившись спиной к стене, сидела Шанда.

– Послушай, Багг, где ошивается твой лежебока-хозяин? – спросила она, едва увидев слугу.

– Работает, хотя это тебя и удивит. Сразу предупреждаю: у меня нет сил на долгие беседы. поскольку я всю ночь не спал и…

– А мне-то что за печаль, спал ты или нет. Интересно, что это у Техола за работа такая – по ночам, когда все приличные люди отдыхают?

– Шанда, я тебе…

– Ты мне не ответил!

Багг подошел к котелку, висящему над давно уже остывшим очагом, и зачерпнул кружкой остатки «шерстяного напитка».

– Есть двенадцать потоков.

– Каких еще потоков?

– Денежных, Шанда. Они – фундамент, на котором держится любое дело. И чем меньше они видны, тем лучше. Еще лучше, если совсем не видны.

– Никто не занимается денежными делами посреди ночи, – недоверчиво возразила женщина.

– Если обычному потоку угрожают ил и песок, то денежные тоже подстерегают свои опасности. И нужно их упредить или хотя бы не оказаться застигнутым врасплох. Если уж на то пошло, ты вот тоже явилась сюда посреди ночи и без телохранителя.

– Ты про Ублалу, что ли, толкуешь? Так этот чурбан валяется сейчас в постели с Риссарой. Или с Хиджаной. Мы спим с ним по графику. Сегодня не моя очередь.

Слуга допил остатки странного напитка и поставил кружку на приступок.

– Так это правда? – спросила Шанда. – Про двенадцать потоков?

– Правда.

– Тогда почему он ничего нам не рассказывает?

– Потому что ваши денежки должны оставаться в стороне. Иначе найдутся умники и разгадают всю головоломку. И тебе не советую этим заморачиваться. В точности следуй предписаниям Техола, и постепенно все прояснится.

– Ненавижу умников! – прошипела гостья.

– Понимаю тебя. Поступки моего хозяина кого хочешь с толку собьют. Ничего, привыкнешь.

– А как поживает «Строительное заведение Багга»?

– Разворачиваемся потихоньку.

– А на что оно вообще нужно? Деньги заколачивать?

– Нет. Нам надо получить подряд на работу во Дворце Вечности.

– Зачем? – осведомилась вконец ошарашенная Шанда.

Багг только улыбнулся в ответ.

Селюша проделывала с Шарукой то же самое, что и с большинством покойников. Единственное отличие – те лежали смирно и не задавали ей вопросов. Нос, уши, рот неупокоенной следовало освободить от трехлетнего зловония. В ее очищенную кожу Селюша втирала благовонные масла и снадобья, предотвращающие гниение. Наступило время применить особый насос.

Рассудив, что достаточно уже насмотрелся на искусство Селюши, Техол выбрался наружу.

Восточный край неба заметно посветлел. На улицах уже появлялись те, чей рабочий день начинался рано. Грохотали первые повозки. Где-то очумело закукарекал петух и вдруг резко умолк. Следом за ним весело затявкала собака.

Справа послышались чьи-то шаги.

– Ты все еще здесь?

– А, это ты, Паддерант, – отозвался Техол, узнав помощника Селюши. – И как тебе это серое утро?

С лица старика не сходило кислое выражение. Учтивый вопрос молодого человека и вовсе смял его лицо в гримасу.

– Мне что серое, что золотое – одинаково. Совсем спать перестал. Вот так-то, хитрая ты змеюка. Селюша до сих пор еще возится с этой девкой? Пустое дело. Я сразу понял. Зряшная затея. Как и все твои затеи, Техол Беддикт. А ведь я знал твою мать. Что бы она сказала, увидев тебя здесь?

– Ты знал только ее труп, старый дурень. А до этого мы вообще о тебе не слышали.

– Думаешь, покойница не рассказала мне о себе? Думаешь, я не умею замечать все, что нужно? Душа придает облик телу. Запомни. Твоя мать говорила со мной.

– Душа придает облик телу? – переспросил Техол, вглядываясь в морщинистое старческое лицо. – Ну ты и загнул.

– Тебя удивляет резкость моих суждений? Возможно, в чем-то я и хватил через край. Но теперь сам видишь, во что превращается достойный человек, когда у него отнимают сон.

В доме напротив шумно открылось окошко. Оттуда вылетела глиняная миска и вдребезги разбилась у самых ног Техола и Паддеранта. Следом донесся разгневанный женский крик.

– Ну вот! – воскликнул старик, зажимая голову руками, словно ждал новых бросков. – Теперь по твоей милости соседи сделаются нашими злейшими врагами. Тебе-то что, ты ведь тут не живешь.

– Успокойся, Паддерант. Я всего лишь тихо и вежливо поинтересовался, как тебе это утро. А что услышал в ответ? Нечто такое, чего мне и повторять не хочется. И уж тем более я не нуждался в твоих назиданиях. Это тебя, дружище, понесло неведомо куда. Так что нечего валить с больной головы на здоровую.

– А я терпеть не могу пустой вежливости. Если не о чем спрашивать, так лучше помолчи… Слушай, а чего это мы здесь стоим? Неподалеку есть недурное местечко. Открыто и днем и ночью. Там подают большие лепешки и напиток из ржаволиста. Такое пойло забористое – мертвого поднимет.

Они побрели по спящей улице.

– А ты сам ни разу не пытался? – спросил Техол.

– В смысле?

– Я спрашиваю, ты не пробовал поднимать мертвых пойлом из ржаволиста?

– Нет, но это наверняка должно сработать.

– Что-то я не слышал о таких оживлениях.

– Я не шучу, парень. Сделаешь несколько глотков – и сразу сердце начинает колотиться вдвое быстрее, а желудок готов вывалить наружу все, что в нем есть.

– Мне прямо не терпится отведать сей нектар.

– К этому пойлу тоже надо привыкнуть. У него есть еще одно полезное свойство. Превосходно убивает тараканов. Достаточно побрызгать в щели, и пропадают напрочь. Запомни, пригодится.

– Вообще-то, люди предпочитают курить ржаволист, а не заваривать его.

– Дикари, одно слово… Ну вот и пришли. Ты угощаешь?

– С чего бы это вдруг?

– Ладно, тогда запишу на счет Селюши. Все равно тебе придется платить ей за услуги.

– Договорились.

Шарука Элаль стояла перед большим серебряным зеркалом. По давней воровской привычке она сперва прикинула, сколько может стоить это серебро, и лишь потом принялась изучать свой новый облик.

«А что, очень даже неплохо».

Ее кожа приобрела здоровый оттенок, а на щеках даже появился румянец. Впервые за все это время ей подрезали и вымыли волосы. Красиво уложенные, они распространяли легкий аромат масла пачулей. Селюша тщательно вычистила неупокоенной женщине белки глаз, а от зрачков ее теперь исходил живой блеск.

Полусгнившую одежду, в которой Шарука сюда явилась, сменили тонкое нижнее белье из черного шелка, такая же шелковая кофта и короткая куртка из телячьей кожи. Ниже красовался новый оружейный пояс. Наряд дополняли облегающие кожаные штаны, высокие сапоги и плотные перчатки.

– Выгляжу как шлюха, – сказала Шарука.

– Но достаточно дорогая шлюха, – улыбнулась Селюша.

– Из таких, что оберут до нитки, а потом еще и прикончат.

– Вокруг достаточно мужчин, которые сами с готовностью тебе все отдадут.

– И даже жизнь?

– Представь себе. Но сдается мне, прежде ты не была шлюхой. Правда, теперь у тебя могут появиться новые склонности. Забыла спросить, как там твой утулу?

– Голоден. А его нельзя покормить… чем-нибудь другим?

Глаза Селюши вспыхнули.

– Не бойся пробовать, это не даст тебе скучать.

Неупокоенная воровка хотела было заметить, что ей и так скучать не придется, но удержалась.

Она все еще не могла привыкнуть к ожившим легким. Ноздри втягивали воздух, а тот, что выходил наружу, пах корицей и миррой. Выкачав изнутри гнилую речную воду, Селюша заменила ее благовониями. Шарука не особо жаловала аромат корицы, но уж все лучше, чем зловонная речная тина.

– Ну что ж, принимаю твою работу, – сказала она.

– Я польщена! – с легкой издевкой ответила Селюша. – Кстати, уже почти утро, а я здорово проголодалась. Неподалеку есть премилое местечко. Думаю, мой помощник и Техол уже там. Давай и мы отправимся завтракать.

– Я что, теперь смогу еще есть и пить?

– Нет. Но там точно найдется кому состроить глазки и перед кем повертеть хвостом.

Шарука молча глядела на воскресившую ее женщину. Селюша довольно улыбалась. Затем ее взгляд упал на диван.

– А где моя шаль?

Куру Кан оставил Бриса в сэдансе, сходив за помощниками. Те перенесли королевского защитника в верхние покои мага и стали усиленно потчевать его разнообразной едой и питьем. Однако силы возвращались медленно. Когда двери отворились и вошел Нифадас, Беддикт по-прежнему лежал на спине, а голова его покоилась на подушке.

Блестящие глазки первого евнуха внимательно оглядели Бриса.

– Финадд, вы готовы к встрече с королем? Он уже идет сюда.

Беддикт попытался сесть. Голова вновь закружилась.

– Увы, сейчас я не в состоянии исполнять свои обязанности королевского защитника.

– Речь не об этом, финадд. Король лишь желает удостовериться, что вы поправляетесь после вашего… путешествия. Эзгарой Дисканаром движет искренняя забота. Ему не нужны церемонии. Оставайтесь лежать. Никогда еще не видел вас таким бледным.

– Кто-то хорошо попил его крови, – пояснил Куру Кан. – Но Брис так и не пожелал мне сказать, кто это был.

Нифадас надул губы:

– Не могу представить, чтобы бог решился на подобную жестокость.

– Маэля там не было, – сказал ему Брис. – Тисте эдур нашли кого-то другого и заставили его служить себе.

– И кто же это?

– Насколько могу судить, какой-то забытый бог. Мне совершенно неведомы ни его природа, ни его сила. Но бог определенно очень древний. Древнее океана. Те, кто прежде ему поклонялся, не были людьми.

– Я всегда проявлял непростительную беспечность по отношению к самым ценным из моих подданных! Хвала Скитальцу, что он до сих пор не заставил меня дорого заплатить за это! – послышалось с порога.

Куру Кан и Нифадас низко поклонились вошедшему королю. Эзгара Дисканар, который разменял уже шестой десяток, выглядел на удивление моложавым. Среднего роста, довольно худощавый, он постоянно распространял вокруг себя пульсирующие волны силы, казавшейся неисчерпаемой. Всех, кто видел короля впервые, поражала резкая асимметрия правой и левой части его лица. Однако то был не врожденный изъян, а отметина детства, когда наследника престола сбросила лошадь. Правая скула и надбровная дуга были более плоскими и находились несколько выше, отчего правый глаз короля казался более крупным и круглым, чем левый. Вдобавок правый глаз видел хуже, а иной раз, когда монарх раздражался или сильно уставал, вращался сам по себе. Придворные лекари еще тогда, много лет назад, могли бы все исправить, однако даже в нежном возрасте будущий король проявлял изрядное своеволие и упрямство. Собственный облик ничуть его не волновал. К тому же он терпеть не мог лечиться.

Столь же равнодушно Эзгара Дисканар относился и к нарядам. Он одевался, как горожанин среднего достатка, а отнюдь не правитель громадного государства.

Брис с трудом отвесил легкий поклон:

– Ваше величество, примите мои извинения…

– Не стоит утруждаться, финадд! – прервал его король, резко взмахнув рукой. – На самом деле это я должен извиняться перед тобой. Дал тебе повеление, никак не связанное с твоими прямыми обязанностями. По сути, злоупотребил твоей верностью, мой юный защитник. А ты в результате пострадал.

– Я непременно поправлюсь, ваше величество, – заверил его Брис.

Эзгара улыбнулся и оглядел собравшихся:

– При странных обстоятельствах мы собрались здесь, друзья мои. Остается лишь радоваться, что моя дражайшая женушка сейчас валяется бездыханная и придавленная первым консортом, изможденным не менее ее самой. Так что даже самые доверенные из доносчиков Джаналлы не осмелятся явиться в покои королевы и сообщить о нашей встрече. А когда они туда прорвутся, надеюсь, будет уже слишком поздно.

– Ваше величество, я вынужден просить у вас позволения удалиться, – встрепенулся Нифадас. – Время отъезда из столицы неумолимо приближается, а мои приготовления еще далеко не окончены.

Кривая улыбка короля стала еще шире.

– Первый евнух, твое усердие в подобных делах вошло в легенду. Я отпускаю тебя и надеюсь, что твои шпионы сумеют вызнать точно, когда шпионы ее величества отправятся к Джаналле. И не только вызнать, но и своевременно поставить в известность тебя, чтобы ты успел сообщить мне. Не знаю, правда, что я буду делать с этими сообщениями. Но одно могу сказать точно: вся эта чехарда доносов и контрдоносов напрямую связана с тем, что происходит здесь и сейчас.

Нифадас поклонился:

– Ваше величество, вы прекрасно знаете: это танец, где все движутся без отдыха. – И с этими словами он удалился.

Едва дверь за ним закрылась, король повернулся к магу:

– Сэда, первый советник продолжает настаивать на том, чтобы исключить финадда Геруна Эберикта из состава нашего посольства. И его доводы представляются мне убедительными.

– Ваше величество, он опасается за жизнь принца.

Король кивнул.

– Неужели финадд Эберикт стал настолько несдержанным, что способен убить наследника престола?

– Не хочется даже думать об этом, ваше величество, – всплеснул руками маг.

– Ты полагаешь, что мой сын сознаёт, сколь велик риск, и потому станет действовать достойно и осторожно?

– Принцу Квилласу были даны пространные советы относительно того, какие опасности могут ему угрожать, – осторожно ответил Куру Кан. – Его высочество окружил себя наиболее надежными телохранителями под командованием Мороха Невата.

– Морох считает, что охрана жизни принца вполне ему по плечу, – добавил Брис.

Король вопросительно поглядел на своего защитника.

– Ваше величество, Морох – опытный воин, – продолжил тот. – Он непременно продумает все до мелочей. Принц и шагу не ступит без того, чтобы его путь не был тщательно проверен наперед. Добавьте к этому также чародеев, весьма искусных по части ограждающих заклинаний.

– Здесь я могу полностью подтвердить слова финадда, – промолвил Куру Кан. – Королева забрала для этой цели самых способных из моих учеников.

– Итак, мы уповаем на «равновесие угроз» и на мудрость игроков, – усмехнулся Эзгара Дисканар. – Если какая-то сторона решится на упреждающие действия, весь замысел сразу станет понятен.

– Именно так, ваше величество.

– Скажи, финадд, а Морох Неват может убедить моего сына держаться более осмотрительно и не пытаться своевольничать?

– Полагаю, что да, ваше величество.

– Весь вопрос в том, надолго ли хватит принца, – вздохнул король.

Вопрос этот остался без ответа.

Монарх некоторое время помолчал, а затем вновь обратился к Брису:

– С нетерпением жду, когда ты вернешься к своим обязанностям. Желаю поскорее поправиться.

Эзгара Дисканар пошел обратно и уже на самом пороге, не поворачиваясь, сказал:

– Думаю, Геруну Эберикту придется сократить свою свиту.

Дверь закрылась. Маг и королевский защитник остались одни.

– Игра, ставки… везде и повсюду, – вздохнул финадд.

– И от этих ставок зависит наша жизнь. – Куру Кан мотнул головой; увеличительные стекла на мгновение вспыхнули, отражая свет свечей и ламп. – Брис, может, расскажешь мне поподробнее о своем путешествии?

– Да особо нечего рассказывать, сэда. Я попытался исправить то, что было нарушено. Теперь тисте эдур уже не подчинят себе забытых богов.

– Достойный поступок.

– Хочется надеяться.

– А знаешь, как обычно говорят гадалки на рынке? «Добрые слова возвещают о конце света». – (Брис поморщился.) – Хотя что возьмешь с этих старых ведьм? – Маг примирительно пожал плечами. – Оправдывают собственную грубость.

– А я, сэда, слышал другую поговорку: «Под выцветшей одеждой скрывается правда».

– Ты явно слышал ее от каких-то других старух. А если нет, то все эти гадалки – самые отъявленные лгуньи, каких только знает смертный мир!

Брис улыбнулся шутке собеседника и вдруг почувствовал во рту вкус пепла. Неприятное ощущение тут же прошло, но тревога осталась.

Глава седьмая

Вы видите только плоть —

К чему вам видеть иное?

В хитросплетеньях любых,

Что ныне зовут ритуалами,

Жизнь наша – всего лишь служенье,

Усердное, с должным вниманьем;

И мы родились лишь затем,

Чтобы покорно стоять

У пиршественных столов,

Возле стен, где ветхость шпалер

В себя вобрала вашу славу…

Тихо стоять, упреждая

Ваше любое желанье

И прихоть любую.

На что еще мы пригодны?

Но зренье мое грубее —

Я вижу совсем другое:

Призрачный танец костей,

Где каждая – раб иль рабыня;

И мир, что у вас под ногами,

Слагают их кости…

Запомните это.

Рыбак Кельтат. Мир рабов

Аквитор Серена Педак смотрела на местных ребятишек, игравших среди священных деревьев. По черной коре стволов и ветвей беспрестанно двигались тени. Они почти нависали над малышами, однако те этого даже не замечали. Обычная детская беспечность, но Серене почему-то стало не по себе.

Несколько лет назад ей довелось увидеть нерекских детей, игравших меж раскиданных костей предков, и зрелище сие потрясло ее сильнее, чем любая кровопролитная битва. Схожие чувства Серена испытывала и сейчас, оказавшись в родной деревне короля-колдуна. Туманный воздух был полон чужих голосов. Тисте эдур занимались привычными делами, не обращая на летерийку никакого внимания. Давно уже Серене не было так одиноко, как сейчас.

Вокруг священной рощи тянулась широкая дорожка, где в землю были втоптаны куски коры. По краю дорожки располагались скамейки из грубо отесанных бревен. В нескольких шагах от Серены, уперев локти в колени и глядя в землю, сидел Халл Беддикт. Он слышал, как женщина подошла, но даже не повернулся, чтобы поздороваться. Теперь они молчали вместе, и от этого на душе сделалось еще тяжелее.

Серене, Халлу и Буруку Бледному отвели жилье, но на этом гостеприимство тисте эдур и закончилось. Вот и сейчас местные жители равнодушно проходили мимо двоих летерийцев. Хотя караван находился в деревне уже целых пять дней, однако первая встреча с Ханнаном Мосагом должна была состояться лишь нынешним вечером. И вряд ли столь затянувшееся ожидание можно было считать простой случайностью. Летерийцы расценивали его как послание короля-колдуна, и это наполняло их сердца беспокойством.

Еще тревожнее было увидеть в деревне воинов из других племен тисте эдур. Здесь собрались арапаи, меруды, бенеды, солланты. И даже ден-раты, жившие далеко на севере и очень не любившие покидать родные места. Однако теперь их желания и предпочтения никого не интересовали: все племена подчинялись воле Ханнана Мосага. Так что слухи об объединении тисте эдур подтверждались самым зловещим образом. Ныне от прежней слабости этого народа, погрязшего в межклановых войнах, не осталось и следа. Все изменилось самым кардинальным образом.

Подкатив повозки к дому, отведенному летерийцам, нереки сбились в кучу, не решаясь войти в деревню. Тисте эдур имели обыкновение в упор не видеть, не замечать тех, кого они считали слугами или рабами. Нереков это изрядно пугало, словно бы подобное безразличие могло лишить их жизни. Они просто неподвижно сидели и лежали на земле, глухие к увещеваниям Бурука, и даже не притрагивались к еде. Видя их столь ужасающее положение, Серена отправилась искать Халла, надеясь, что он сумеет хоть как-то повлиять на нереков.

Но Халл и сам находился не в лучшем состоянии: похоже, гнетущая обстановка деревни тисте эдур подействовала и на него тоже. Аквитор вдруг заметила, что он сильно постарел. Казалось, путь сюда был лишь малой частью его тяжкой ноши.

Серена встала и направилась к скамейке, на которой сидел Халл. Хватит с нее этого мужского упрямства, этих барьеров, которыми мужчины так любят отгораживаться от внешнего мира.

– Поговори с нереками, – сказала она. – Они отказываются принимать пищу.

Халл не поднял головы. Возможно, он даже не слышал ее слов.

– Или ты хочешь, чтобы на твоей совести оказалось еще несколько смертей? – с раздражением спросила Серена.

Она рассчитывала на ответную вспышку гнева. На выплеск ярости. Но ее ядовитые слова вызвали у Беддикта лишь болезненную улыбку.

– Пойми, Серена, нереки ожидают, когда тисте эдур заметят их присутствие и допустят в свой мир. Мы ведь тоже ждем встречи с их королем. Проволочки злят наш разум, потому что мы более толстокожи, чем нереки. А у них прежде всего страдает душа.

– Толстокожи, потому что убеждены в непогрешимости своей судьбы, – вздохнула женщина. – Но мы хотя бы есть не забываем, – добавила она с грустной улыбкой.

Халл помрачнел.

– Толстокожесть сродни доспехам, – изрек он. – Но я давно уже понял, что наши доспехи – одна лишь видимость. Заносчивость, напыщенное высокомерие, а копни глубже – сплошная неуверенность. Мы жили и живем в состоянии вечной нестабильности. У судьбы, которую мы себе определили, тысячи масок, и ни одна из них не годится.

– Но почему так получается, Халл? Ведь это же маски совершенства.

Он пожал плечами и, опустив взгляд, продолжил развивать свою мысль:

– Однако, как ни странно, во многих случаях эти доспехи нас выручают. Делают невосприимчивыми к мелочам. Отгораживают от них, подобно забралу. Отсюда и наша извечная подозрительность ко всяким деталям и нюансам. Особенно когда дело касается чужаков.

– Тебя послушать – летерийцы выглядят совсем уж тупыми чурбанами. А ведь мы изощрены в хитроумных играх и можем обмануть любого.

– Зачастую мы и есть тупые чурбаны. Конечно, мы умеем ясно видеть свои цели. Но при этом забываем, что на пути к ним постоянно кого-то уничтожаем.

– Иной раз даже самих себя.

– Да, и себя тоже.

Халл встал, и Серена вновь содрогнулась, увидев, насколько сломлен этот рослый и сильный человек.

– Попробую убедить нереков, – сказал он. – Но все зависит от тисте эдур.

А дети продолжали бегать и кричать, не замечая теней священной рощи. Серена еще раз взглянула на них, потом проводила глазами Халла, чьи шаги отдавались мягким похрустыванием коры.

Надо действовать самой! Серена зашагала по главной улице, пересекла мост и вошла в ту часть деревни, где жила хиротская знать. Где-то там, за их домами, находился и дом Ханнана Мосага. Женщина остановилась на площади, по другую сторону которой тянулась внутренняя стена. Здесь детей тисте эдур уже не было. Только рабы, занятые повседневными делами, и воины, упражнявшиеся с различным оружием. На аквитора вроде бы никто не обращал внимания, однако Серена не отличалась беспечностью. Она прекрасно знала, что ее поход сюда наверняка не остался незамеченным и за нею продолжают наблюдать.

Навстречу шли двое летерийских рабов, неся тяжелую сеть с уловом. Аквитор подошла к ним:

– Мне нужно поговорить с кем-нибудь из знатных женщин тисте эдур.

– А вон одна как раз идет сюда, – не поворачивая головы, ответил раб.

Серена обернулась и увидела совсем молодую девушку, которую сопровождало несколько рабынь. Незнакомка была достаточно красивой. Серене понравилось ее темно-синее шерстяное одеяние с отороченными золотом манжетами и воротником. Длинные темные волосы свободно ниспадали на плечи.

– Аквитор, ты кого-то ищешь? – спросила она на языке тисте эдур.

– Нет, госпожа. Но я хочу поговорить с тобой о нереках.

– Со мной? – удивилась молодая женщина.

– Ну, не обязательно именно с тобой, но с кем-нибудь из твоего народа.

– И что же случилось с нереками?

– Тисте эдур до сих пор не сказали нерекам, что считают их своими гостями и позволяют находиться на своей земле. А для нереков это очень важно. Их души пребывают сейчас в смятении, а сами они ничего не едят. Прошу тебя, окажи им такую милость.

– У нас полно дел, аквитор. Неудивительно, что про ваших нереков забыли. Но ведь вы сегодня встречаетесь с королем-колдуном. Правильно?

– Да. Однако наша встреча еще не означает, что нас официально объявят гостями тисте эдур.

– А вам требуется особое отношение?

– Не летерийцам. Нерекам.

Молодая женщина недоуменно уставилась на чужестранку:

– А кто они вообще такие, эти нереки?

Серена едва не лишилась от изумления дара речи, но тут же подумала: «А чему удивляться? Тому, что тисте эдур не желают видеть дальше собственного носа? Так в этом они ничуть не отличаются от нас. То же высокомерие, только с местными особенностями».

А вслух сказала:

– Прости, госпожа, не знаю твоего имени…

– Майена.

– Нереки, Майена, – это слуги Бурука Бледного. По положению они равнозначны вашим рабам. Их племена несколько лет назад вошли в состав Летерийского королевства и теперь отрабатывают свои долги.

– Значит, присоединение к вашему королевству влечет за собой долги?

Вопрос застал Серену врасплох.

– Не совсем так, Майена, – пробормотала она, не зная, что ответить. – Там были… особые обстоятельства.

– Конечно. Иначе эти нереки не попали бы к вам в рабство.

Майена покусывала губы. Чувствовалась, женщина пытается найти выход.

– Веди меня к нерекам, аквитор, – вдруг решительно сказала она.

– Прямо сейчас? – оторопела Серена.

– Да. Чем раньше успокоятся их души, тем лучше. Или я не так тебя поняла?

– Ты все поняла правильно.

– Думаю, этим несчастным достаточно благословения любого тисте эдур. Вряд ли это осложнит вашу встречу с Ханнаном Мосагом. – Майена повернулась к одной из рабынь. – Ведьмино Перышко, ступай к Уруте Сенгар и скажи ей, что я задержусь, но ненадолго.

Девушка-рабыня поклонилась и почти бегом отправилась выполнять повеление.

– Прости за любопытство, Майена, но кто дал ей такое имя?

– Ты про Ведьмино Перышко? Не знаю. Она родилась в неволе. Наверное, мать ее так назвала. Или бабка. Мне все равно. А почему ты спросила?

– Это древнее имя. До сих пор я встречала его лишь в летописях, да и то не часто.

– Идем к твоим нерекам, аквитор.

Удинаас сидел на низкой скамеечке невдалеке от входа в дом. Перед ним стояла корзина с сушеной рыбой, которую он очищал от чешуи. Соляной налет разъедал его не до конца зажившие ладони, а острая чешуя царапала кожу. Удинаас видел, как аквитор остановила Майену и завела с ней беседу, после чего обе женщины куда-то направились вместе.

Между тем к крыльцу спешила Ведьмино Перышко. Лицо девушки было хмурым.

– Скажи, должник, Урута дома? – довольно резко спросила она.

– Дома, но тебе придется обождать.

– Почему?

– Она говорит со вдовами, причем уже давно. Не знаю уж, с чем эти вдовы к ней пожаловали.

– Мне это неинтересно, а у тебя я уж тем более спрашивать не стала бы.

– А как твои сны, Ведьмино Перышко?

Девушка побледнела и стала озираться по сторонам, чтобы найти себе другое место для ожидания. Но тут, как назло, начался дождь, и только навес, под которым сидел Удинаас, надежно защищал от холодных струй.

– Ты ничего не знаешь о моих снах, должник, – сердито ответила Ведьмино Перышко.

– Как это – не знаю? Каждую ночь ты приходишь в мои сны. Там мы с тобой разговариваем. Спорим. Ты требуешь от меня ответов. Проклинаешь выражение моих глаз. А потом уходишь.

Юная колдунья не смотрела на него.

– Тебе не проникнуть в мой разум, – бросила она. – И вообще, ты для меня – ничто.

– Пойми, Ведьмино Перышко: мы все павшие. Ты, я, призраки. Все мы – пыль, что клубится под ногами завоевателей, шагающих к славе. Когда-нибудь мы поднимемся выше, и они задохнутся нами, но это будет ничтожное возмездие. Согласна?

– Удинаас, ты теперь стал совсем не такой, как раньше. Я не знаю, кто сейчас говорит твоими устами.

Летериец смотрел на свои растрескавшиеся ладони.

– Что тебе ответить? Сказать, что я нисколько не изменился? Не могу, ибо это неправда. Но кому принадлежат перемены? Мне самому или же кому-то другому? Ради тебя я вступил в схватку с вивалом. Я вырвал тебя из его лап, а ты теперь осыпаешь меня проклятиями.

– Уж не думаешь ли ты, что я считаю, будто обязана тебе жизнью?

Удинаас вздрогнул всем телом, но все-таки заставил себя улыбнуться. Когда он поднял голову, Ведьмино Перышко быстро отвела взгляд.

– Понимаю. Ты ощущаешь себя… в долгу передо мной.

– Врешь! – сердито прошипела девушка. – Урута бы наверняка меня спасла. А ты не сделал ничего. Только выставил себя на посмешище.

– Урута пришла слишком поздно… Ты упорно называешь меня должником. Думаешь, если произносить это слово почаще, оно поможет тебе отвернуться от меня?

– Замолчи! Не желаю иметь с тобой ничего общего!

– У тебя нет выбора. Хотя, если ты начнешь кричать, он появится. Наши головы попросту насадят на колья за внешней стеной. Лучше объясни: что аквитору понадобилось от Майены?

Ведьмино Перышко некоторое время молча переминалась с ноги на ногу, но затем все-таки ответила:

– Благословение для нереков. Без этого они отказываются есть и могут умереть с голоду.

– Но право благословения принадлежит только королю-колдуну.

– Это ты так считаешь. А Майена рассудила по-своему.

– Ты не шутишь? – Уиднаас явно испугался. – Да она никак спятила!

– Тише ты, дурень! – Ведьмино Перышко опустилась на корточки напротив Удинааса. – В преддверии скорой свадьбы Майена мнит себя королевой и становится все более невыносимой. А теперь вот решила благословить нереков.

– Неужели благословить?

– Да, она произнесла именно это слово, я своими ушами слышала. Похоже, даже аквитор оторопела.

– А аквитором у них Серена Педак?

Девушка кивнула.

Они замолчали, слушая, как дождевые капли стучат по навесу.

– А как по-твоему, что дает такое благословение? – спросил Удинаас.

– Ничего. Нереки сломлены. Их боги мертвы, а духи предков рассеяны по миру. Может, на освященный клочок земли Майена и сумеет притянуть одного-двух духов.

– Так что, благословение тисте эдур может освятить землю?

– Точно не знаю. Тут многое зависит от чистоты рода Майены, от всего, что ожидает ее в жизни, и еще… – Ведьмино Перышко сердито махнула рукой и закрыла рот.

Но Удинаас и без объяснений понял: немаловажным обстоятельством было также и то, является ли Майена девственницей. А разве может быть иначе? Она ведь еще не замужем, а у тисте эдур на этот счет очень строгие законы.

– В общем, так. Мы с тобой ни о чем не говорили, – произнес Удинаас, подмигивая Ведьминому Перышку. – Ты пришла к хозяйке. Я сказал, что она занята и нужно подождать. Ты не знала, насколько важны слова Майены, и, чтобы не рассердить Уруту, осталась ждать. Самостоятельно думать нам не положено, а что и как думают хозяева – не наше дело. Нам велят – мы выполняем. И больше ничего.

Ведьмино Перышко наконец решилась взглянуть ему в глаза.

– Я поняла, – тихо ответила она и добавила: – Нынче вечером Ханнан Мосаг встречается с летерийцами.

– Знаю.

– Их будет трое: Бурук Бледный, Серена Педак и Халл Беддикт.

– И под чьи ноги упадут черепки? – спросил Удинаас.

Его улыбка была совсем безрадостной.

– Ты спрашиваешь об этих троих? Не знаю, Удинаас. – Словно бы спохватившись, что говорит с ним слишком уж дружелюбно, Ведьмино Перышко поднялась на ноги и отошла в сторону. – Я встану там. И буду ждать, пока Урута не освободится.

– Ты сегодня опять гадаешь? – поинтересовался он.

Юная колдунья нехотя кивнула, затем переместилась к дальнему концу дома. Там тоже имелось местечко, недосягаемое для дождя, правда совсем небольшой пятачок.

Удинаас вновь взялся за прерванную работу, но продолжал предаваться невеселым раздумьям.

«Павшие. Разве кому-то есть дело до наших следов? Мы забыты, вычеркнуты из памяти. Даже живых, нас не замечают. Если путь ведет к поражению, по доброй воле на него не ступит никто… Павшие. Но почему мое сердце обливается по ним слезами? Нет, не по ним, а по нам; ведь сюда я отношу и себя самого. Рабы, слуги, безымянные крестьяне и ремесленники. Толпа, в которой не различить лиц. Смутные воспоминания, затихшие шаги по боковым тропкам истории. Но неужели ни один из тех, что идут по главным дорогам, не остановится и не оглянется назад? Неужели никто не увидит тысячи и тысячи павших? А если увидит, то какие чувства испытает? И что в этом случае следует делать?»

По щекам Удинааса текли слезы, добавляя соли его ладоням. Он знал ответ: острый, как глубоко вонзившийся нож… Признать. Признать всех.

Майена ушла. Халл приблизился к одиноко стоявшей Серене. За их спиной о чем-то быстро и тревожно переговаривались нереки. На дожде потрескивали разведенные ими костры.

– Ей не следовало этого делать, – сказал Халл.

– Согласна. Хотя я до сих пор не понимаю, что сейчас произошло. Ну произнесла Майена несколько слов. И что тут особенного?

– Дело в том, что Майена не просто провозгласила нереков гостями тисте эдур. Она благословила их прибытие.

Серена оглянулась на возбужденных нереков:

– О чем они говорят?

– Это старинный диалект. Я им почти не владею.

– Не знала, что у нереков два языка.

– А тебе известно, что об этом народе упоминается в анналах Первых стоянок? – спросил Халл. – Нереки были коренным населением этого материка, и земли, которыми мы сейчас владеем, когда-то принадлежали им. Они встречали наши первые корабли, приветствовали первых летерийцев, высаживавшихся на континент. Нереки торговали с переселенцами, учили их жить в здешних условиях, рассказывали о снадобьях против местных болезней. Трудно даже представить, сколь давно нереки живут тут. Два языка? Удивляюсь, что у них не тысяча языков!

– После благословения Майены они хотя бы ожили, – заметила Серена, возвращая Халла в сегодняшний день. – Развели костры, будут готовить себе еду.

– Это так. Но зато появился новый страх. Конечно, он не вернет их в прежнее состояние оцепенения. Этот страх порождает в них тревожные мысли. Сдается мне, что даже сами нереки не понимают в полной мере смысла благословения Майены.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что и эти земли когда-то принадлежали нерекам? – усмехнулась женщина.

– Не знаю. Тисте эдур утверждают, что они якобы жили здесь с незапамятных времен, едва только земля освободилась ото льда.

– Я и забыла. У них бытуют диковинные легенды о сотворении мира. Какие-то ящеры, драконы и не то бог, не то правитель, которого предали ближайшие союзники.

Халл так пристально взглянул на собеседницу, что та невольно поежилась.

– Чем тебя удивили мои слова?

– Откуда тебе известны легенды тисте эдур? Я сам узнал их только через несколько лет после того, как мы с Бинадасом побратались. Это был его торжественный дар, не подлежащий разглашению.

Серена пожала плечами:

– Могу тебя успокоить: мне Бинадас ничего не рассказывал. А откуда я это знаю? Ну, где-то слышала. Не помню, где именно.

Она отерла мокрое от дождя лицо. Похоже, Беддикт не очень-то поверил ее словам.

– Халл, да что ты так разволновался? У каждого народа есть легенды о сотворении мира и о собственном происхождении. Чаще всего полнейшая выдумка, пригодная лишь для детских сказок. Даже многим летописям нельзя доверять: сплошная магия и чудеса.

– Мы утратили многое из того, чем владели наши предки. Для них это не было чудесами.

– И во что же верят нереки?

– В то, что родились от одной матери. Это случилось давным-давно, еще в незапамятные времена. Была некая женщина, похитительница огня. Она умела перемещаться во времени. Что-то не давало ей покоя, что-то внутри женщины постоянно заставляло ее странствовать. В одном из таких странствий похитительница огня приняла в свое лоно священное семя и родила девочку. Дочь почти не отличалась от матери, но внутри ее была сокрыта святость. И та же святость сокрыта в каждом из нереков. Они считают, что произошли от дочери похитительницы огня.

– Не потому ли нереки ставят женщин выше мужчин? – спросила Серена.

– Возможно, – согласился Халл. – Но женская линия у них считается чище мужской.

– А имя этой похитительницы огня сохранилось?

– У них странным образом смешиваются несколько имен, хотя каждое скорее обозначает положение в обществе, чем личность. Или этап жизненного пути: девушка, мать, бабушка…

– Тяжкая доля жены древними нереками в расчет не бралась, – усмехнулась Серена. – Не зря говорят, что мудрость подобна цветку, расцветающему на навозной куче.

– Как бы там ни было, но эти имена похожи. Их целых три: Эрес, Н’ерес, Эрес’аль.

– И все это лежит в основе древних верований нереков?

– Лежало. Не забывай, Серена: их жизненный уклад уничтожен.

– Может, и так, но люди-то продолжают жить. И внутри они несут семена возрождения.

– Ошибаешься. Что может родиться от слабых, подавленных, угнетенных? Жалкое подобие их самих.

– Но даже камни изменяются. Ничто не остается прежним.

– А как бы нам этого хотелось! – вздохнул Халл. – Мы любим только говорить о «поступательном движении вперед». На самом деле мы мечтаем о вечном продолжении настоящего. Растут лишь наши запросы и прихоти, а правила игры остаются прежними.

– Что-то мы сильно отклонились от темы, Халл Беддикт. Помнится, изначально речь шла о том, что женщина из числа хиротской знати благословила нереков.

– И сделала это прежде, чем ее правитель приветствовал нас на своей земле.

– Ты никак усматриваешь в этом еще одно скрытое оскорбление, нанесенное летерийцам? – удивилась Серена. – Полагаешь, Ханнан Мосаг намеренно все это подстроил? А по-моему, Халл, у тебя слишком разыгралось воображение. Разум за ним не поспевает.

– Думай что хочешь.

– Пойду-ка я лучше прогуляюсь. А то у меня от мыслей уже голова пухнет.

Урута встретилась с Майеной на мосту. Разговор, который состоялся между ними, был коротким и, как показалось Удинаасу, вполне спокойным. Ведьмино Перышко дождалась, пока Урута выйдет проводить вдов, и там передала ей слова хозяйки. Затем они вдвоем вышли со двора. Теперь юная колдунья стояла в стороне, но не настолько далеко, чтобы не слышать реплик обеих тисте эдур. Закончив беседу, Урута с Майеной покинули мост и пошли рядом. Рабыни потянулись следом.

Услышав тихий смех, Удинаас сгорбился и втянул голову в плечи.

– Только тебя мне сейчас не хватало! – прошептал он Сушняку.

«Знай, раб: есть странные миры. Миры воспоминаний. Они могут веками находиться в забвении и небытии. Это их способ сражения со временем и смертью. А иногда, Удинаас, называемый должником, они приближаются к миру живущих. Подходят совсем близко».

– Умоляю тебя: помолчи. Я не настроен слушать твои глупые загадки.

«А желаешь посмотреть на то, что вижу я сам? Немедленно? Ну что, раб, накинуть тебе на глаза покров Тени, чтобы ты увидел незримое прошлое?»

– Не сейчас.

«Слишком поздно. Я уже накинул его».

Перед глазами летерийского раба словно бы вдруг повисла многослойная паутина. Деревня начала отодвигаться и пропадать из виду. Предметы расплывались, теряя свои очертания и краски. Исчезла деревенская площадь, теперь на ее месте высились деревья. Между ними обильно зеленел примятый мох. В изменившемся мире тоже шел дождь, струи которого исчезали во мху. Море вдруг приблизилось. Водная стихия билась о черные скалы берега, поднимая высокие фонтаны серых брызг.

Удинаас даже вздрогнул: было в неистовстве волн что-то пугающее. И сейчас же волны исчезли, растворились во мраке, а перед глазами летерийца появилась новая картина. Море отступило далеко на запад, почти к самому горизонту. На его месте простиралась каменистая, изрезанная глубокими трещинами равнина. Над ней возвышались ледяные скалы. Холодный воздух был густо пропитан зловонием.

Мимо Удинааса бежали какие-то существа, похожие на людей. На них была довольно примитивная одежда из шкур. Или, возможно, они сами поросли черной, серой и пятнистой шерстью. Существа эти были на удивление рослыми, но с небольшой головой. В глаза сразу же бросались их тяжелые челюсти. У одного на веревочном поясе болталось несколько убитых выдр. У всех в руках были мотки веревок, сплетенных из какой-то травы.

Странные создания двигались молча, словно бы подгоняемые ужасом. Они постоянно оглядывались на север. Удинаас тоже повернул голову и вскоре заметил источник их страха.

В воздухе, почти над самыми ледяными горами, висела черная каменная гора. Она медленно приближалась, и от нее исходило что-то необъяснимо зловещее, проникая во все поры тела. Страх этих полулюдей передался и Удинаасу. Они бросились бежать со всех ног. Летериец был уже готов последовать их примеру, однако… картина вновь переменилась.

Уцелевшие скалы были остроконечными, но невысокими. Они утопали в каменной пыли. В воздухе клубился туман. К тому месту, где находился Удинаас, приближались две рослые воительницы. Они волокли женщину, вероятно мертвую или потерявшую сознание. Ее длинные волосы подметали каменную пыль. Раб похолодел: в одной из воительниц он узнал… Менандору, Дочь Зари! Все так же ослепительно сияли ее доспехи, все так же тяжело ступали ее сапоги, окованные железом. Конечно, она сразу заметила его. Удинаас попытался вскочить, но почувствовал, что примерз к своей скамеечке.

Вторая воительница тоже была знакома летерийцу. Ее статуи, наполовину вросшие в песок, стояли в лесу, окружавшем деревню хиротов. Серые и черные пятна делали лицо женщины похожим на боевую маску. Ее железная кираса была вся в заплатах. Ветхая кольчуга, ручные и ножные кожаные латы и длинный плащ из тюленьей шкуры. Сукуль Коварная, иногда называемая Пятнистой.

Узнал Удинаас и ту женщину, что была без сознания: Шельтата Всеведущая, Дочь Сумерек, самая любимая дочь Скабандария, покровительница тисте эдур.

Обе воительницы остановились и разжали руки. Тело Шельтаты рухнуло в каменную пыль. Две пары глаз под тяжелыми веками, не мигая, глядели на летерийского раба.

– Не ожидала встретить тебя здесь, – произнесла Менандора.

Удинаас пребывал в затруднении: он понятия не имел, что сказать в ответ и нужно ли вообще отвечать.

Вдруг сбоку от него раздался мужской голос:

– Что вы с нею сделали?

Раб повернулся на скамеечке и увидел какого-то тисте анди, который стоял совсем рядом. Незнакомец был выше обеих женщин. Его белые блестящие доспехи покрывали пятна и полосы крови. Судя по вмятинам и дырам, этот воин побывал во многих сражениях. Справа на поясе болтался такой же помятый шлем. Кожа тисте анди было молочно-белой. Засохшая кровь оставила на левой половине лица странные узоры. Почти все волосы на голове были выжжены, а макушку густо покрывали волдыри.

За спиной у воина крест-накрест висели ножны с двумя тяжелыми мечами, рукоятки которых торчали из-за широких плеч.

– Мы сделали то, чего она заслуживала, – ответила Менандора.

Сукуль зловеще усмехнулась, обнажив зубы:

– Наш дорогой дядюшка строил на ее счет честолюбивые замыслы. Так что же он не явился, когда наша двоюродная сестричка вопила во все горло и звала на помощь?

Израненный воин, словно бы не видя Удинааса, прошел мимо и остановился возле тела Шельтаты Всеведущей:

– Какой ужас! До чего мне хочется умыть руки и оказаться в стороне от всего этого!

– Не получится! – со зловещим ликованием возразила Менандора. – Не забывай, мы все отравлены материнской кровью.

Сукуль Коварная повернулась к сестре:

– Ее дочери получили не только яд! Внутри нас все поколеблено. Мы жаждем равновесия и никогда не обретаем его. Взгляни на нас. Жалкие твари – вот мы кто. Эти гнусные головы Тиамы появляются в каждом поколении! – Она ткнула пальцем в сторону воина. – А ты, отец? Когда это исчадие Тьмы появилось на своих легких крыльях неведомо из какого мира, когда она так широко и призывно развела ноги, не ты ли первый возжаждал ее объятий? Чистюля Оссерк, первенец Тьмы и Света! Но ты запятнал свою кровь, спутавшись с этой шлюхой. Интересно бы знать, ты объявил ее своей сестрой до того, как поимел, или после?

То ли ядовитые слова Сукуль не подействовали на Оссерка, то ли он просто не подал виду. Израненный воин лишь улыбнулся, отвел взгляд и спокойно произнес:

– Зря ты так говоришь о своей матери, Сукуль. Она ведь умерла, давая тебе жизнь…

– Она умирала всякий раз, давая жизнь каждому из нас! – возразила Сукуль, погрозив кулаком небесам. – Смерть – это возрождение. Тиама и ее дети. Тиама и ее возлюбленные. Она тысячу раз умирала, но ничего не изменилось.

– С кем это ты нынче поцапался? – равнодушным тоном поинтересовалась Менандора.

Оссерк нахмурился:

– С Аномандером. Вынужден признать, что на этот раз он одержал верх. Ничего удивительного: оружие мести нередко оказывается сильнее, нежели доспехи холодного разума. – Он пожал плечами. – И все равно мне удалось надолго его задержать.

– Чтобы позволить Скабандарию сбежать? – уточнила Менандора. – Но зачем? Пусть он и родня нам, но Скабандарий показал себя вероломным убийцей, каковым, собственно, и был всегда.

Оссерк насмешливо прищурился и вновь поглядел на бездыханную Шельтату:

– Ну, если вдруг окажется, что двоюродная сестра, пострадавшая от ваших рук, не мертва, тогда… почему бы не допустить, что Скабандарий вовсе не убивал Сильхаса Гиблого.

– Верно, – огрызнулась Сукуль. – Это хуже убийства. Хотя кому-то, может, и нравится целую вечность напролет питаться землей. Кто-то, может, и мечтал о такой судьбе.

– Избавь меня от своих гневных тирад, – вздохнул Оссерк. – Надеюсь, милое дитя, ты нередко замечала, что вероломство и предательство – едва ли не самые драгоценные качества, присущие членам нашего обширного семейства. Ну, если и не драгоценные, то весьма распространенные… Мне наскучило с вами беседовать. Что вы намерены делать со своей кузиной?

– Думаем, Сильхас обрадуется ее обществу.

Оссерк поежился:

– Два Взошедших дракона в одном подземелье? Вы, доченьки, плохо знаете тот дом Азатов.

– Хочешь сказать, что Скабандарий попытается ее освободить? – спросила Менандора.

– Скабандарий не в том состоянии, чтобы кого-то освобождать. Даже себя самого, – ответил Оссерк.

Обеих женщин эти слова явно озадачили.

– Кто же это сумел так его отделать? – через некоторое время полюбопытствовала Менандора.

Мужчина лишь пожал плечами:

– Какая разница? Скабандарий думал, будто среди богов этого мира ему не найдется достойного противника. Ну и прибавьте сюда еще и высокомерие. – Он внимательно поглядел на дочерей. – Примите это как предостережение, дорогие мои. Первые дети Матери-Тьмы родились без всякого отца. И что бы ни утверждал Аномандер, они не были тисте анди.

– Мы этого не знали, – растерянно произнесла Менандора.

– Теперь знаете. И потому, милые доченьки, будьте умницами.

Оссерк отошел на несколько шагов. Неожиданно его очертания стали размываться, а затем преобразились… Могучий дракон взмахнул крыльями и поднялся в воздух, поблескивая золотыми и серебряными чешуйками.

Сукуль и Менандора глядели ему вслед, пока дракон не исчез в темном небе.

– Удивляюсь, что Аномандер его не убил, – усмехнулась Сукуль Коварная.

– Их явно что-то связывает, сестрица. Но вот что именно – ни мы, ни кто-либо другой не знает. Я в этом уверена.

– Может, ты и права. Или же все гораздо проще.

– То есть?

– Им не хочется прерывать игру, – натянуто улыбнулась Сукуль. – Ведь если один вдруг возьмет и прикончит другого, то и удовольствию конец.

Менандора перевела взгляд на бездыханное тело Шельтаты:

– А наша красавица спуталась с одним из богов здешнего мира.

– Ненадолго. Родила от него двух жутких детей.

– Жутких, говоришь? Стало быть, дочерей?

Сукуль кивнула.

– Их отец понял это с самого начала и подобрал девочкам соответствующие имена.

– Какие же? Не томи, сестра!

– Зависть и Злоба.

– А я бы не прочь как-нибудь встретиться с этим богом, – улыбнулась Менандора.

– Думаю, ему вряд ли понравится то, что мы затеяли сделать с Шельтатой. Кто знает, быть может, уже сейчас он идет за нами по следу. Если этот бог нас найдет, наши планы отомстить ей могут сорваться. Пора убираться отсюда вслед за нашим дражайшим отцом.

Сестры разошлись в разные стороны, оставив тело Шельтаты лежать на пыльной земле.

– Погоди, забыла спросить… – окликнула сестру Менандора. – Как зовут того бога?

– Драконус, – совсем уж издалека донесся ответ Сукуль.

Обе женщины превратились в драконесс, почти таких же крупных, как и Оссерк. Одна из них была пятнистой, а другая – ослепительно-белой.

Пятнистая драконесса поднялась в воздух, сделала круг и, пройдя совсем низко над лежащей на земле Шельтатой, протянула когтистую лапу и подхватила тело. После этого Сукуль поднялась выше, и они с сестрой полетели на юг.

В следующее мгновение Удинаас вновь сидел под навесом дома Сенгаров. Его красные исцарапанные руки сжимали наполовину очищенную рыбину, которая в тупом изумлении вперила в человека один глаз. Казалось бы, ничего особенного, летериец видел подобную картину бессчетное число раз: и утром, и днем, и в сумерках. Но сейчас этот немой, безжизненный взгляд пугал, словно бы перед ним была и не рыба вовсе, а кто-то другой.

«Просто глаза. Мертвые, лишенные искры разума… Но даже мертвые умеют обвинять».

– На сегодня достаточно, раб.

Удинаас вскинул голову. Возле него стояли Урута и Майена. Самые обычные женщины тисте эдур, ни одна из которых не была ни пятнистой, ни ослепительно-белой. Позади, в нескольких шагах, замерли рабыни, и среди них – Ведьмино Перышко. Ее глаза беспрестанно посылали Удинаасу отчаянные предостережения.

– Как прикажете, госпожа, – поклонившись, ответил летериец.

– И поищи себе целебную мазь для рук. Скажешь, что я велела, – добавила Урута.

– Благодарю, госпожа.

Урута, Майена и рабыни вошли в дом.

Удинаас продолжал глядеть на рыбий глаз. Потом поморщился и большим пальцем выковырял его.

Ливень все не утихал. Серена Педак стояла на берегу залива. Струи дождя хлестали по серым волнам, отчего морская вода казалась покрытой колючками. Волны с шипением накатывали на берег, становясь все тоньше, после чего отступали, оставляя мокрые гладкие камни.

Близилось время сумерек. Деревня затихла. Серена кое-что знала об отношении тисте эдур к сумеркам, но сейчас аквитор думала о летерийских рабах.

Оказывается, ее соплеменники сумели великолепно приспособиться к рабству. Если бы они не попали к тисте эдур, то всю жизнь привычно мечтали бы о свободе… вплоть до того трагического момента, когда вдруг осознаешь: жизнь на исходе, а никакой свободы нет и в помине. Свобода почему-то всегда оставалась недосягаемой. Во имя нее приносились жертвы, каждая из которых имела красивое имя. Тем не менее отказ от свободы (добровольный или вынужденный) вовсе не был святотатством. Ведь свобода не являлась богиней. А будь она таковой, ее лик, обращенный к верующим, щедро дарил бы им язвительную насмешку.

Рабство лишало летерийцев не свободы, а призрачного, неосязаемого права на нее.

Тисте эдур не признавали никаких долгов, тяготевших над их рабами на родине. Здесь у невольников была лишь одна обязанность – добросовестно исполнять все, что велят хозяева. За это они получали пищу и кров над головой. Рабам позволялось жениться и выходить замуж, а их дети не наследовали долгов родителей. Тисте эдур не заставляли рабов трудиться до изнурения, тогда как в Летерийском королевстве люди сами были вынуждены искать дополнительный источник доходов, чтобы заплатить хотя бы часть вечно растущих долгов. Сколько ни пыталась Серена обнаружить хоть что-то трагическое в участи своих соплеменников-рабов, ей не удавалось этого сделать.

Мысли аквитора перекинулись на молоденькую девушку по имени Ведьмино Перышко. Серена вдруг представила себе чародейку из далекого прошлого, в смешном старинном одеянии. Кем она была, та колдунья? Прирожденной гадательницей, которая раскладывала черепки не ради звонких монет в кошельке, а просто откликаясь на просьбы соседей. Возможно, мать девушки и не знала истинного смысла имени, которым назвала дочь. Скорее всего, в деревне хиротов даже не было черепков и никто из летерийцев не собирался по ночам, чтобы услышать странные пророчества. Сомнительно, чтобы девушка с этим необычным именем вообще умела гадать.

Неподалеку, со стороны речного устья, послышался хруст камней. Повернувшись, Серена увидела подошедшего раба. Он присел на корточки и зачем-то опустил руки в холодную пресную воду. Интересно, с какой целью?

Любопытство заставило Серену подойти ближе.

Раб смотрел на нее с уважением, но настороженно.

– Аквитор, у тисте эдур это время считается особым, – тихо сказал он. – Лучше молчать.

– А разве мы с тобой тисте эдур? – с вызовом спросила женщина.

Раб вытащил из воды покрасневшие, распухшие руки. Серене было неловко спрашивать, что с ним произошло.

– Но мы на их земле, аквитор, – все так же тихо произнес он. – А в это время из нее истекает сила Куральда Эмурланна.

– Ну и что? Мы же с тобой летерийцы.

– Я, аквитор, еще и раб, живущий здесь. – Мужчина как-то странно улыбнулся.

– Знаешь, я как раз думала о судьбе своих земляков. О том, что, попадая в рабство, вы освобождаетесь от долгов. Скажи, вам от этого становится легче?

Летериец уселся на корточки. Вода стекала с его рук. Дождь прекратился, сменившись туманом, что наползал из леса.

– Долги не исчезают, аквитор, – вдруг сказал раб. – Тисте эдур нет дела до нашего прошлого. Но среди рабов все обстоит по-прежнему: сословия, долги. Их некому платить, но о них помнят.

Серена не верила своим ушам.

– Но ведь это сущее безумие! – воскликнула она.

Ее собеседник снова улыбнулся:

– Хозяевам важно, чтобы мы работали на них. Наша жизнь их не волнует. А летерийцы везде остаются летерийцами. Мы уже давно не держали в руках никаких денег, но каждый прекрасно помнит сумму своего долга. Неужели ты думала, что рабство нас изменило? Серена понимала: перед ней – один из должников, кому никогда не расплатиться. Наверное, кто-то из соплеменников-рабов насмехается над ним и даже презирает за это. Долг продолжает давить на плечи несчастного. Если у него появятся дети, невидимая ноша перейдет и на них. Жестоко, но… вполне по-летерийски.

– У вас тут есть молодая рабыня с редким именем Ведьмино Перышко.

– Да. Наша гадательница.

– Вот как? А давно она в рабстве?

– Она родилась в этой деревне.

– А ее мать и отец?

– Их семья живет здесь очень давно. Поколений двадцать будет.

– И способности прорицать будущее передались девушке? Здесь, где силен Куральд Эмурланн? Невероятно.

Летериец пожал плечами и встал:

– Сегодня Ведьмино Перышко будет гадать. Как раз в то время, когда ты и твои спутники отправятся в гости к Ханнану Мосагу.

У Серены по спине поползли мурашки. Она глотнула воздуха, выдыхая его медленно и тяжело.

– Но ведь это… опасно.

– Да, и все это знают.

– И тем не менее Ведьмино Перышко гадает.

– Извини, меня ждет работа, – сказал летериец, стараясь не смотреть Серене в глаза.

– Конечно. Надеюсь, я не сильно тебя задержала.

Он молча улыбнулся и пошел к деревне.

Закутавшись в теплый плащ, Бурук Бледный грелся у костра нереков. Чуть поодаль застыл Халл Беддикт, погруженный в раздумья.

Вернувшаяся Серена тихонько встала между ними. Костер трещал и давал больше дыма, чем тепла. От сырости и холода у женщины задубела шея. Противно ныл затылок, предвещая мигрень.

– Худо мне что-то, Серена, – слабым, срывающимся голосом признался Бурук.

– Так часто бывает в конце долгого и трудного пути, – заметила она.

– Проделать такой путь, чтобы оказаться возле этого жалкого костра. Я же не настолько глуп, чтобы не сознавать своих преступлений.

Услышав слова торговца, Халл довольно громко хмыкнул:

– Ты о каких это преступлениях говоришь, Бурук? О прошлых или о будущих?

– Бессмысленно разделять их, – ответил торговец. – Кстати, скоро нам идти в гости к Ханнану Мосагу. Вы готовы?

– Успокойся, Бурук. Придворные церемонии нам не грозят, – сказала Серена. – Король-колдун не станет скрывать своих намерений за цветистой болтовней. Думаю, мы услышим предостережение, которое следует передать нашему посольству.

– А я ничего и не жду от этой встречи, аквитор. Сомневаюсь, что Мосаг будет с нами откровенничать. Скорее всего, ничего нового мы не услышим. Если королю-колдуну есть что сказать, говорить он будет не с нами, а с посольством.

Торговец резко повернулся к Халлу:

– А твоя голова все еще забита ребяческими мыслями? Уж не кажется ли тебе, что ты забавляешься с глиняными фигурками? Расставляешь их, как понравится, велишь говорить то, что желаешь услышать. А если вдруг что-то пойдет не так – что ж, фигурки всегда можно поменять местами. Бедняга Халл. Кинжал застрял в твоем сердце столь давно, что ты каждый день вынужден проверять, там ли он еще.

– Если ты считаешь меня ребенком, – прорычал Халл, – то заблуждаешься!

– Напрасно ты злишься, Беддикт. Я ведь всего лишь хотел предупредить тебя: смотри не заиграйся.

И с этими словами торговец двинулся в сторону крепости.

Серена пошла рядом с угрюмо шагавшим Халлом.

– Тебе прежде доводилось встречаться с Ханнаном Мосагом? – спросила она.

– Нет.

– Как же так? Ведь ты гостил в этой деревне.

– Я гостил в семье Сенгар. По крови они близки к королевскому роду. Их старший сын Фэр занимает очень высокую должность. Что-то вроде главнокомандующего.

– Предвкушаешь встречу с друзьями?

– Мне хотелось бы их повидать, но не получится. В деревне остались лишь родители Фэра. А сам он вместе с братьями куда-то отправился.

– И ты не знаешь куда? – (Халл покачал головой.) – Я думала, Бинадас тебе сказал.

– Дружба имеет свои пределы… А вообще, странно все это. Неожиданно. Надеюсь, ко времени прибытия летерийского посольства братья Сенгар тоже возвратятся.

– А король-колдун знает, что вас с Бинадасом связывают кровные узы?

– Конечно.

Бурук уже добрался до моста, ведущего во внутренний двор. Туман сгустился, ограничивая видимость несколькими шагами. Вокруг было пусто. Впереди смутно угадывались очертания крепости. Когда летерийцы подошли ближе, в тумане замерцали тусклые точки факелов, освещавших проход.

– Неужели у Ханнана Мосага даже нет караульных? – удивилась Серена.

– А им вовсе не обязательно торчать на виду, – пояснил Халл.

На крыльце Бурук остановился и заранее расстегнул пряжки своего плаща. Затем торговец скрылся внутри. Следом в королевское жилище вошли и Серена с Халлом.

Помещение, куда они попали, было довольно протяженным, но узким. Дощатый пол покрывали вытертые ковры. У дальней стены летерийцы увидели стол, поставленный поперек. Три пустых стула с высокими спинками явно предназначались для них. Напротив сидел трапезничающий Ханнан Мосаг. У него за спиной неподвижно застыли пятеро воинов тисте эдур.

«Наверное, это и есть к’риснаны, – решила Серена. – Совсем молоденькие».

Заметив вошедших, Ханнан Мосаг подождал, пока они снимут плащи, а затем произнес на вполне сносном летерийском:

– Прошу к столу. Не люблю холодную пищу и потому тороплюсь набить желудок, пока она не остыла.

– Надеюсь, ваше величество, мы не опоздали? – спросил Бурук, кланяясь в пояс.

– Ничуть. Просто я не люблю церемонии. Проголодался я. Весь день поесть было недосуг. Так что извините мою поспешность.

– Голодный желудок не терпит церемоний, ваше величество, – сказал Бурук, приближаясь к столу.

– Я не сомневался, что летерийцы меня поймут.

Ханнан Мосаг встал столь неожиданно, что все трое остановились.

– Объявляю своими гостями торговца Бурука Бледного, аквитора Серену Педак и стража-посланника Халла Беддикта. Прошу рассаживаться, а я тем временем, с вашего позволения, завершу трапезу.

Его голос можно было слушать часами, позабыв о времени и вообще обо всем на свете. Ханнан Мосаг показался Серене весьма опасным правителем.

Бурук устроился напротив короля. Аквитор выбрала место слева. Оставшийся стул занял Халл. Стулья были сделаны из знаменитого черного дерева. Когда летерийцы расположились, Ханнан Мосаг тоже сел и потянулся к кувшину:

– В честь моих гостей я велел подать вино из Трейта.

– Прекрасный пример мирной торговли между нашими народами, – с пафосом произнес Бурук.

– Боюсь, что нет, – ответил Ханнан Мосаг. В его глазах мелькнула растерянность. – Но мы тут все люди смелые, привыкшие смотреть правде в лицо, – поспешно добавил он.

Негоциант поднес к губам чашу, пригубив вина. И заметил:

– Для этого сорта оно слегка кисловато, ваше величество.

Ханнан Мосаг нахмурился:

– Я всегда считал, что это и есть его настоящий вкус.

– Ничего удивительного, ваше величество. Привычное мы всегда считаем истинным.

– И привычное становится нашим главным судьей. Ты это хотел сказать, Бурук Бледный?

– Не совсем, ваше величество. Даже наоборот. Летерийцы часто злоупотребляют стереотипами, создавая превратные представления.

– Что-то ты больно запутанно изъясняешься, – усмехнулся король-колдун. – Вроде бы мы еще не успели напиться, чтобы жонглировать словами. Но ты, быть может, успел промочить горло заранее? Тогда я оказываюсь в невыгодном положении.

Бурук положил себе на тарелку кусок копченой рыбы.

– Ничего подобного, я совершенно трезв, ваше величество. И в невыгодном положении, скорее всего, находимся мы.

– Это как же понимать?

– Ваше величество, думаю, вы неспроста решили попотчевать нас вином цвета крови. Мы получили известие об уничтожении летерийских кораблей, явившихся к вашим берегам бить тюленей. Там пролилось столько крови, что в ней можно утонуть.

Бурук Бледный явно не собирался упражняться в дипломатических иносказаниях. Серена подумала, что Эзгара Дисканар едва ли одобрил бы такое поведение. Но летерийского короля за столом не было.

– Думаю, уцелевшие сородичи тюленей согласились бы с вами. Они тоже едва не утонули в крови. Трудно сказать, чего там было больше – воды или крови, – задумчиво произнес Ханнан Мосаг.

– Нам известно и другое, – продолжил торговец. – Несколько кораблей вернулись в Трейт, но с пустыми трюмами.

– С пустыми? Ума не приложу, куда же браконьеры дели добычу.

Бурук вертел в руках чашу с вином, разглядывая ее кроваво-красное содержимое.

– Государь, а вот у меня случившееся не вызывает ни капли сожаления, – вдруг подал голос Халл Беддикт. – Летерийцы вероломно нарушили давнишние соглашения и заслужили такой конец.

– Это ты так полагаешь, страж-посланник, – довольно сурово возразил ему король-колдун. – А вот скорбящие родственники погибших ни за что с тобой не согласятся. От твоих слов веет холодом. Насколько я понимаю, матросов с тех кораблей не волновали соглашения. Ими двигала возможность избавиться от долгов, этого вечного проклятия летерийцев. На летерийские корабли намеренно набрали должников. И те, кто сделал это, были столь же безучастны к их судьбе, как и ты, Халл Беддикт. – Ханнан Мосаг обвел глазами гостей. – Неужели я одинок в своей скорби?

– Ваше величество, последствия случившегося могут быть еще более прискорбными, – заметил Бурук Бледный.

– И это, по-твоему, неизбежно? – спросил Ханнан Мосаг.

Купец лишь растерянно моргал.

– Да, государь, неизбежно. – Халл подался вперед. – Неужели мы не понимаем, на кого должен пасть гнев? Вы говорили о равнодушии хозяев, пославших людей на заведомую гибель. Но хозяева они только потому, что должники признают их таковыми. И те и другие отравлены ядом золота, ибо оно – единственное мерило всего. И должники, позвольте заметить, ничуть не меньше повинны в своем безвыходном положении. Они приняли правила игры. Да, они ненавидят и проклинают эту игру, однако продолжают в нее играть.

– Халл Беддикт говорит только от своего имени, – поспешил добавить Бурук.

– Каждый из нас говорит только от своего имени. Я не прав? – Король-колдун насмешливо покосился на торговца.

– Желательно, чтобы так оно и было. Но мы с вами, ваше величество… мы говорим не только за себя.

Ханнан Мосаг отодвинул пустую тарелку.

– А что наш аквитор? – вдруг спросил он. – Она вообще молчит.

Взгляд спокойных глаз Мосага остановился на Серене.

– Серена Педак, – мягко произнес король-колдун, – ты сопровождала этих людей к нам.

– Да, ваше величество, – кивнула она, – и считаю свою задачу выполненной.

– И своим молчанием ты стремишься отгородиться от всего, во что может вылиться эта встреча.

– Такова должность аквитора, ваше величество.

– И этим она отличается, скажем, от должности стража-посланника.

Слова Ханнана Мосага явно задели Халла.

– Государь, я уже давно не являюсь стражем-посланником, – выдавил он из себя.

– Вот как? Тогда позволь спросить, почему ты здесь?

– Халл Беддикт вызвался нас сопровождать, – объяснил Бурук. – Я был не вправе отказать ему в этом.

– Конечно, торговец. Насколько я понимаю, такое право принадлежит аквитору.

Король-колдун выжидающе глядел на Серену.

– Я не ощущала необходимости оспорить решение Халла Беддикта идти вместе с нашим караваном.

– Весьма любопытно, – улыбнулся Ханнан Мосаг.

Одежда Серены и без того была влажной, а теперь у нее еще вдобавок взмокла спина. Женщина зябко поежилась.

– Ваше величество, я не совсем удачно сформулировала. Я сомневалась, что Халл Беддикт подчинится моему приказу, если я велю ему покинуть караван. Поэтому я решила сохранять видимость власти.

Ханнан Мосаг наградил ее обезоруживающей улыбкой.

– Честный ответ. Спасибо за правду, аквитор. Не смею более тебя задерживать.

Серена неуклюже встала и поклонилась:

– Была рада познакомиться с вами, государь.

– Взаимно, аквитор. Мы с тобою еще побеседуем.

– Когда вам будет угодно.

Избегая встречаться глазами со своими спутниками, Серена повернулась и быстро вышла из помещения.

Итак, король-колдун избавил ее от необходимости быть свидетельницей всего, что могло произойти между ним, Буруком и Халлом. Это уязвляло самолюбие. Но с другой стороны, кто знает: а вдруг Ханнан Мосаг просто хотел спасти ей жизнь?

Все, что требовалось сказать, уже было сказано. Понимал ли это Халл Беддикт? Бурук наверняка понял. Судя по всему, Ханнан Мосаг хотел мира. Даже после того, что случилось.

Снова посыпал дождь. Серена поплотнее запахнула плащ.

«Ох, не завидую я тебе, Халл», – подумала она.

Кто-то задел Удинааса плечом. Обернувшись, он увидел Хулада. Морщинистое лицо соплеменника было непривычно бледным и каким-то растерянным.

– Что с тобой? – спросил Удинаас.

– Прошлое гадание так и стоит у меня перед глазами, – ответил Хулад. – Прямо все жилы внутри натянуты.

Удинаас промолчал, удивляясь своему непонятному спокойствию. Да, здорово он переменился в последнее время, раньше не был таким хладнокровным. И выходка Майены, поколотившей Ведьмино Перышко, не вызвала в нем прежнего гнева и душевной боли. Уруту рассердила дерзость будущей невестки, осмелившейся благословлять нереков. Значит, их спокойная беседа на мосту была лишь видимостью? Удинаас знал: хозяйка могла сурово отчитывать человека, не повышая голоса. А Майена, не смевшая ей возразить, потом отыгралась на рабыне.

По сути, Ведьмино Перышко ни в чем не провинилась. Знакомая ситуация, когда ты кругом виноват, потому что ты раб.

Юная ведьма вышла на середину круга. Сегодня посмотреть и послушать ее гадание пришло больше рабов, чем в прошлый раз. Наверняка их привлекли рассказы о том, что случилось тогда. Удинаас вслушивался в гул голосов.

«Если закрыть глаза, можно подумать, что ты на Утопляках», – вдруг пришло ему в голову.

Ведьмино Перышко села на утоптанный земляной пол. Зрители сделали то же самое, и у них это получилось куда быстрее, чем у прорицательницы. На ее лице темнели ссадины. Чувствовалось, что каждое движение вызывает у бедняжки боль. Интересно, считала ли она Удинааса виновником случившегося с нею? Но ведь на его месте мог оказаться любой другой раб. Дерзни девушка войти в дом, ей досталось бы еще и от Уруты. Майена ничем не отличалась от остальных знатных женщин тисте эдур, и злость ее была направлена отнюдь не на рабыню, а на будущую свекровь. Вообще же тисте эдур редко поднимали руку на рабов. Серьезные провинности карались быстрой смертью, а большинство остальных – дополнительной работой. Логика хозяев отличалась практичностью: если раб не заслуживает смерти, зачем же его калечить?

В прошлый раз Ведьмино Перышко успела лишь разложить черепки. Невесть откуда появившийся вивал своими когтями вырвал ее из мира Обителей. Вспоминая об этом, Удинаас впервые за последнее время ощутил тревогу.

Зрители умолкли. Ведьмино Перышко закрыла глаза. Ее голова опустилась на грудь, и две пряди золотистых волос заслонили лицо. Тело юной колдуньи содрогнулось. Девушка прерывисто вздохнула, вскинула голову и открыла глаза. Сейчас она не замечала ни слабо освещенного сарая, ни затаивших дыхание зрителей, ибо пребывала у Начала Начал. Неподдельный ужас искажал лицо прорицательницы. Она видела буйство первозданных стихий. Созерцала Бездну с мерцающими по краям звездами. То было время, когда миры еще только ждали своих творцов.

– Итак, появляются первые: Дольмен, Огонь и Скиталец. С него начинаются Обители… Идемте же туда.

Рабы, до этого боявшиеся пошевельнуться, шумно выдохнули.

– Мы стоим на Дольмене, и все происходит так, как тому и надлежит, – возвестила гадательница, но в ее голосе чувствовалось напряжение. – Жизнь – это вечная война с Бездной. Растем – значит побеждаем. Останавливаемся – оказываемся в осаде. Наша смерть – прорыв последних цепей обороны. Такова правда Обители Зверей. Клинок и Костяшки: войны между ними не избежать. Время расцарапало Старику лицо и норовит вырвать ему глаза. Он весь изранен и покрыт шрамами. Старуха что-то язвительно бормочет. Ее одолевают мечты о бегстве. Ясновидец шевелит губами, но его слов не разобрать. Шаман оплакивает мертвых и выкладывает на полях сражений узоры из костей, однако сам не верит в то, что они ему говорят. Следопыт шагает уверенно, всем видом своим показывая, что хорошо знает путь. Однако на самом деле он заблудился и пытается это скрыть…

Гадалка умолкла.

В толпе зрителей зашептались. Никогда еще приглашение в мир Обителей не было столь зловещим.

«Храни нас Скиталец, мы в беде, – подумал Удинаас. – В большой беде».

Хулад дернул его за руку и кивком указал на дальнюю стену, почти тонувшую во мраке. Удинаас сразу же узнал в одиноко стоящей там фигуре аквитора Серену Педак.

Ведьмино Перышко продолжала молчать. Беспокойство зрителей нарастало.

Удинаас поднялся и стал пробираться к стене. Сидевшие рабы неохотно пропускали его, награждая сердитыми взглядами. Выбравшись из их круга, он встал рядом с Сереной.

– Что случилось? – шепотом спросила та.

– Сам не знаю.

Ведьмино Перышко вновь заговорила:

– Костяной Насест пуст. Никто не решается его занять. Это опасно: спинка трона изогнулась, и ребра угрожают вонзиться в того, кто отважится туда сесть. Ее верхняя часть стала совсем узкой. Зато подлокотники, на которых должны покоиться руки правителя, вдруг поднялись и приняли обличье волков. Волчьи глаза свирепо сверкают… Обитель Зверей обрела двоих управителей.

– Но такое просто невозможно, – прошептала Серена.

– А сейчас перед нами – Обитель Азатов. Ее камни кровоточат. Земля вздымается, и оттуда валит пар. Ветви древних деревьев сотрясаются в беззвучном крике. Азатам грозит беда.

Послышались протестующие голоса. Зрители беспокойно задвигались.

– Разрытая Гробница. Ее порог усеян костями. Уркваль яггутан тезмалас. А тех, кто мог бы восстановить Гробницу, здесь нет. Их напрочь забыли, и даже лед не может вспомнить, когда они здесь проходили и куда ушли.

– Я слышала слова на незнакомом языке. Что это за язык? – поинтересовалась Серена.

– Яггутский, – коротко ответил Удинаас.

– А кто такие яггуты?

– Повелители льда. Не думай о них, аквитор. Их давно уже нет.

Серена схватила его за руку, повернув лицом к себе:

– Откуда тебе все это известно?

– Мы в Обители Драконов, – сообщила Ведьмино Перышко. Ее лоб покрылся потом. – Элейнт Тиама пураке сеторам н’браэль бурас…

– Это слова драконианского языка, – шепнул Удинаас, наслаждаясь своими тайными знаниями. – «Дети матери Тиамы затерялись во всем, что они оставили». На том языке звучит красивее, но смысл я перевел верно.

– Ради возмездия элейнты готовы уничтожить все на своем пути, – срывающимся голосом продолжила Ведьмино Перышко. – Скоро нас всех окутает долгая ночь. Королева лежит мертвая. Возможно, она уже не оживет. Консорт корчится на дереве и как безумный только и говорит о времени своего освобождения. Вассал со своими цепями заблудился в мире, где каждый шаг стоит неимоверных усилий, а остановка чревата гибелью. Рыцарь обреченно движется навстречу сражению с собственной местью. Врата охвачены яростным пламенем. Ящер… – Голова юной ведьмы откинулась назад, словно бы от удара невидимой руки. Из носа и рта Ведьминого Перышка хлынула кровь. Девушка хрипло вздохнула и улыбнулась окровавленными губами. – Вивал локви выжидает. Госпожа вместе с сестрою танцуют, каждая в своей части мира. Кровопийца тоже ждет. Ждет, когда его найдут. Кровь Творца Пути кипит от лихорадки, а сам он подошел к краю пропасти… Осталась последняя Обитель.

– Ее нужно остановить! – сердито прошептала Серена.

Она выпустила руку Удинааса и шагнула вперед, намереваясь помешать гаданию. Но теперь уже он сам крепко схватил женщину за руку:

– Это не твой мир, аквитор. Никто не звал тебя сюда. Либо стой тихо и молчи, либо… уходи!

– Пустая Обитель стала очень многолюдной, – улыбнувшись еще шире, сообщила гадательница. – Слушайте и берегитесь! Кровь сплетает паутину, в которой запутается весь мир! Никто не спасется, никто не найдет себе пристанища!

Правая рука прорицательницы разжалась, и на землю упали старинные черепки. Потревоженные голуби, что гнездились на чердаке, взмыли в воздух, громко хлопая крыльями. Сверху на зрителей полетели перья.

– Свидетели застыли, словно каменные. Их лица превратились в маски ужаса. Обе Возлюбленные пляшут, полные нечестивых желаний.

Глаза Ведьминого Перышка были закрыты, но рука ее безошибочно указывала на черепок за черепком.

– Странствующие Рыцари пробираются по ледяной пустыне навстречу смертельной тьме. Ходокам никак не остановить вихрь, толкающий их вперед. А Спасители…

– Что за бред она несет? – прошипела Серена. – У нее в глазах двоится? Или в мозгах?

– …Спасители глядят друг на друга, но оба обречены. И Предатели тоже. То, что лежит перед ними, ожидает и всех нас.

Последние слова девушка произнесла почти шепотом. Ее голова вновь упала на грудь, а волосы скрыли лицо.

Стало тихо, если не считать хлопанья крыльев потревоженной голубиной стаи.

– Они сражаются за Пустой Трон, – скорбно прошептала Ведьмино Перышко. – Кровь и безумие…

Удинаас разжал руку, сдерживавшую Серену.

Аквитор застыла на месте, как и все летерийские рабы.

Серена не помнила, как выбралась из сарая на холодный дождь. Он хлестал что есть силы. Под ногами текли ручейки. А в темноте сердито шумела разбухшая от воды река.

Серена побрела к отведенному им дому. Слезы, что катились из ее глаз, как и струи дождя, были холодными. Ей вспомнились местные ребятишки, игравшие в священной роще. Воспоминание это было далеким и чужим. Потом его захлестнули другие, такие же далекие и чужие. Они неслись совсем как ручейки, спешащие к морю.

Или как дети, убегающие от беды.

Глава восьмая

Где дни, что равнодушье наше

В руках не удержало?

А бурные потоки, что ущелье пробивали

Под нашими ногами, – где они?

Как и когда все изменилось

И ложь коварная проникла

В обители мечтаний горделивых?

Смотрю на тех, кто предо мною, —

Ни одного знакомого лица.

Куда они исчезли?

Слова, высеченные на стене К’руловой колокольни в Даруджистане

В сражении, сделавшем Терадаса Буна чистокровным воином, он был тяжело ранен. Мерудская сабля ударила его по скуле, чудом миновав глаза, но раскроив кость скулы и задев верхнюю челюсть. Страшная рана эта заживала тяжело. Хуже того, особая нить, которой ее зашили, загноилась. Когда товарищи принесли Терадаса в ближайшую хиротскую деревню, он весь горел в лихорадке. Местная знахарка сделала все, что было в ее силах: сняла жар и соединила куски раздробленных костей. В память о том сражении на лице у Терадаса осталась кривая вмятина, на дне которой белел шрам. Разумеется, как всякий храбрый воин, он гордился своей раной. Но что-то во взгляде его глаз говорило о других, невидимых ранах, которые так и не зажили.

Трулль, слышавший эту историю от отца и старшего брата, и сам удивился: с чего это она вдруг ему вспомнилась? Сейчас он вместе с товарищами наблюдал за Терадасом. Старший Бун обследовал кромку ледника. Ветер трепал рыжеватые полы его плаща из лисьего меха. Земли арапаев и их угрюмое, вынужденное гостеприимство остались позади. Хиротские воины вплотную подошли к холмистой снежной равнине.

Внешне она выглядела безжизненной, хотя арапаи и рассказывали о таинственных ночных охотниках, появлявшихся из темноты. По словам местных жителей, их тела покрывала густая шерсть, а сами они были вооружены кривыми зазубренными мечами из черного металла. Если верить арапаям, дикари отличались невиданной жестокостью: они отсекали своим жертвам руки, ноги и головы, забирая их в качестве трофеев и бросая на снегу обезображенные туловища. Захватить ночных охотников в плен не удавалось, а своих павших они никогда не оставляли. Правда, джеки, как называли их арапаи (в переводе это означало «двуногие волки»), обычно нападали на одного-двух воинов, так что отряду из шести хиротов опасаться было нечего.

– За нами кто-то следит, – пробасил Терадас.

– Ледяные поля лишь кажутся безжизненными, – отозвался Фэр. – Тут обитают зайцы, лисы, совы, волки. Добавь еще медведей с аранагами.

– Арапаи говорили о каких-то громадных зверях, покрытых бурым мехом, – вмешался Рулад. – Помните, мы видели шкуры и бивни?

– Старинные бивни, – возразил Фэр. – Арапаи нашли их во льду. Скорее всего, те животные давно вымерли.

– Арапаи утверждают обратное.

Терадас насмешливо хмыкнул:

– То-то они боятся сунуть нос на ледники. Сидят в своих деревнях и выдумывают сказки про ночных охотников, демонов и громадных зверей. Лучше доверять тому, что мы увидим собственными глазами. Ну что, все отдохнули? Пора в путь. А то сами не заметите, как стемнеет.

– Пора, – согласился Фэр и встал.

Рулад с Мидиком Буном двигались по бокам. Оба были в теплых плащах из черных медвежьих шкур, с воротниками, отороченными серебристым мехом. Меховые рукавицы – подарок арапаев – пришлись как нельзя кстати. Оба молодых воина были вооружены длинными копьями, которые сейчас служили им посохами. Прежде чем шагнуть, они проверяли коварный наст. Терадас шел впереди всех. За ним, в пятнадцати шагах, двигалось ядро отряда: Трулль, Фэр и Бинадас. Они волокли сани с припасами и всем необходимым.

Арапаи предупредили путников о возможных опасностях. Кое-где под тонкой кромкой льда таились озерца с соленой водой – остатки прежнего внутреннего моря. Еще страшнее были пропасти, присыпанные снежком. Все это вынуждало отряд двигаться медленнее обычного.

Как назло, ветер дул прямо в лицо, обжигая кожу и заставляя пригибаться. Даже мех не спасал от пронизывающего холода – беспощадной силы, которой все равно, у кого отнимать жизнь. От каждого вдоха немело внутри. Воздух был свежим, с едва заметным запахом смерти.

Воинам отряда пришлось надеть на лица особые шерстяные повязки с прорезями для глаз и носа. Любые разговоры быстро стихли. Шли молча, слушая завывания ветра и легкое похрустывание собственных меховых сапог.

В этих местах тепло солнца почти ничего не значило, как и смена времен года. Снег переливался россыпями крошечных огоньков. На участках открытого льда солнечные лучи двоились, делаясь еще ослепительнее. Труллю подумалось, что ветер дует только здесь, внизу. Стоит подняться выше, и попадешь в царство ледяного безмолвия, где нет ни ветров, ни времени.

Трулль поднял голову, чтобы полюбоваться величественной картиной. Неужто этот застывший мир не сохранил никаких воспоминаний о прошлом? Неужели ледяные глыбы не видели того, что творилось внизу? Говорят, окружающее пространство впитывает в себя все, каждую мелочь. Не может быть, чтобы эта равнина не узрела таинственных джеков. А вдруг они одичавшие потомки тех, кто приплыл сюда в долбленых челнах многие тысячи лет назад, когда здесь еще плескалось море?

У летерийцев существовал особый мир, населенный природными стихиями. Стихии распределялись по Обителям, среди которых была и Обитель Льда. Можно подумать, что зима – порождение магии, а лед и снег – орудия безжалостного разрушения. Правда, нечто подобное встречалось и в легендах тисте эдур. Там лед всегда был врагом, норовящим захватить края, обильно политые кровью тисте анди. Этакий лед-мститель, отбирающий земли. Может, он и впрямь был неведомым проклятием, сорвавшимся с чьих-то холодеющих губ, чьим-то последним ударом?

Тисте эдур издревле не любили лед. Он всегда считался у них похитителем жизни. А как же иначе? Лед отбирал землю – их законную добычу. Лед был причиной кровопролитий, местом вечного заточения. За многие поколения сородичи Трулля научились ненавидеть его.

Весь день шестерка хиротских воинов с великой предосторожностью шла по насту, огибая глыбы льда. Издали эти глыбы казались совершенно белыми, но стоило подойти ближе – и вместо белого возникало множество оттенков голубого, зеленого и даже коричневого цветов. Путники проходили мимо причудливых фигур, сотворенных ветром из смерзшегося снега. Кое-где ледяное поле напоминало застывшую поверхность моря. По ней тянулись изломанные борозды, служившие границами снежных узоров. Неужели здешние ветры так часто меняют направление?

Крик Терадаса заставил их остановиться. Трулль, который все это время шел, глядя себе под ноги, вскинул голову. Лицо сразу же обожгло ветром. Терадас стоял и махал рукой.

Приблизившись, воины оказались возле широкой, никак не меньше пятнадцати шагов, расселины. Ее отвесные стены уходили в темноту. Оттуда тянуло знакомым запахом: так пахнет на морском берегу в час прилива.

– Соль, – сказал Бинадас, стягивая с лица шерстяную повязку. – Озерца, о которых предупреждали арапаи.

– И ведь не обойти эту расселину, – вздохнул подошедший Мидик.

– До самого горизонта тянется, – подхватил Рулад.

Бинадас присел на корточки и внимательно присмотрелся:

– Разлом недавний. Может, даже вчерашний. Как будто земля внизу шевелится.

– Наверное, летом здесь такое бывает, – предположил Фэр. – Некоторые места, через которые мы проходили, очень напоминали затянувшиеся трещины.

– Но как нам пересечь эту? – растерянно спросил Мидик.

– Можно попробовать вызвать со дна духов, – произнес Бинадас, но тут же покачал головой. – Хотя, пожалуй, не стоит. Если там и обитают духи, то еще неизвестно, какой у них нрав. Под снегом и льдом скрыты целые слои магии, и это определенно не магия Куральда Эмурланна.

– Доставайте веревки, – распорядился Фэр.

– Близятся сумерки, – напомнил ему Терадас.

– Если понадобится, устроим там привал.

– А вдруг расселина сомкнется, пока мы будем внизу? – настороженно осведомился Трулль.

– Сомневаюсь, – ответил Фэр. – Спустившись вниз, мы останемся невидимыми для всех, кто бродит здесь по ночам. Если в этих краях и впрямь водятся громадные звери или появляются ночные охотники – лучшего места спрятаться от них не придумаешь.

Трулль спрыгнул на дно расселины. Под ногами заскрипели мокрые камешки. Он огляделся. И он, и его спутники были уверены, что дно встретит их кромешной темнотой. И вдруг – слабое зеленоватое свечение. Не факел, конечно, но вполне достаточно, чтобы не брести ощупью. Они и впрямь попали на дно древнего моря. Само море давно умерло, но соль осталась, и она безжалостно въедалась в лед. Причудливые столбы и ниши – все это сделала соль. Воздух был холодным и сильно затхлым.

В нескольких шагах от Трулля Мидик с Руладом доставали из кожаных мешков дрова и хворост. Вскоре здесь запылает костер. Бинадас и Фэр уже вынули съестные припасы, разложив их на шкуре, чтобы не подмокли. Терадас отправился на разведку.

Трулль подошел к большой луже соленой воды, опустился на корточки. Вокруг невозмутимо сновали крошечные зеленые рачки. Водилась тут и другая живность, названия которой он не знал.

– Лед умирает, – послышался у него за спиной голос Фэра.

– С чего это ты решил? – спросил Трулль, вставая на ноги.

– Соль вгрызается в его плоть. Похоже, мы попали на самое дно древнего моря. Сюда стекались последние остатки воды и потом медленно испарялись. Видел соляные столбы?

– Я думал, они ледяные.

– Нет, столбы из соли. Будь таких мест побольше, они бы съели всю ледяную равнину.

– Это уже происходит, только незаметно для глаза, – сказал подошедший Бинадас. – Тысячи лет. В конце концов ледник разрушится, а потом соль вновь примется за дело.

Трулль покосился на соляные столбы. Они уходили вверх, в темноту.

– Это какую же толщу льда они держат на себе! Ты прав, Бинадас: когда-нибудь здесь все рухнет.

Краешком глаза Трулль заметил вернувшегося Терадаса. Воин шел, держа в руке меч.

– Я обнаружил тропу, – сообщил он. – И место поклонения. Мы здесь не первые.

Подошли Мидик с Руладом. Какое-то время все шестеро молчали.

– Следы давнишние? – наконец спросил Фэр.

– Сюда приходили несколько дней тому назад.

– Бинадас и Трулль пойдут с Терадасом, – распорядился Фэр. – Внимательно осмотрите каждую мелочь. Я пока останусь здесь.

Тропа, которую кто-то заботливо очистил от камней и сора, начиналась неподалеку от того места, где спустились хиротские воины. Она вилась между соляными столбами. Здесь расщелина переходила в пещеру с довольно низким потолком, откуда беспрестанно капала талая вода. Пройдя несколько десятков шагов, Терадас остановился. Тропа выводила в просторный подземный зал с грубо обтесанным куполом. Соляных столбов здесь уже не было.

Почти посередине зала находился примитивный алтарь: невысокий камень, который окружали обильные приношения. В основном это были морские раковины, но попадались и кусочки бивней с вырезанными на них письменами. Однако Трулль взглянул на алтарь лишь мельком. Его внимание поглотила дальняя стена.

Широкая, наклонная, она целиком состояла изо льда и… множества диких зверей. Это не были мертвые туши, вмерзшие в лед. Ледяной панцирь застиг их живыми, в тот момент, когда они куда-то мчались. Жизнь, остановленная льдом. В такое едва верилось. Ветвистые рога, концы которых торчали из стены; застывшие головы и плечи; передние ноги, оторвавшиеся от земли. В мертвых глазах зверей тускло отражался голубовато-зеленый свет, струившийся невесть откуда. Чувствовалось, что стена – это лишь начало гигантской глыбы. Между хорошо видимыми пленниками льда угадывались силуэты их многочисленных сородичей.

Завороженный зрелищем, Трулль медленно обошел алтарный камень. Его не оставляло странное ощущение, что звери в любое мгновение могут вырваться из ледяного плена и растоптать их.

Они и вырывались. Точнее, лед отступал, выплевывая своих узников, оставляя их лежать в зловонных лужах талой воды.

Полусгнившие туши были плотно облеплены юркими черными мушками. Почуяв в Трулле угрозу их пиршеству, они устремились ему навстречу, готовясь защитить свою добычу. Молодой воин остановился, загораживаясь руками. Вскоре мушки потеряли к нему интерес, и он смог подойти ближе к останкам зверей. Это были северные олени. Скорее всего, они неслись по насту и провалились. Глаза оленей до сих пор были полны ужаса. Рядом с ними лежала туша серебристого волка. Янтарные глаза, казалось, следили за каждым шагом непрошеных гостей. Волк бежал рядом со стаей, готовясь прыгнуть и вцепиться жертве в шею. Его голова была задрана, а пасть – широко раскрыта, и в ней белели клыки величиной с большой палец Трулля.

То, что когда-то здесь случилось, не имело ничего общего с разгулом природной стихии. Стада и хищники попали под жестокую руку неведомого бога, безразличного к их участи и ко всему смертному миру, в который он вторгся.

– Их заморозил какой-то внезапно открывшийся магический Путь, – тихо сказал Бинадас, подойдя к брату.

Ну конечно, на подобное способна только магия.

– Кто-то из богов пошалил.

– Может, и так, но совсем не обязательно. Есть такие силы, их только выпусти на волю – что угодно натворят.

– Летерийцы сказали бы, что это и есть настоящая Обитель Льда.

– Во всем этом чувствуется рука Свидетеля. Он дождался окончания войны и выпустил наружу свою силу.

Трулль помнил немало древних легенд, повествующих о прошлом тисте эдур. Гораздо больше, чем его сверстники, которых занимало исключительно настоящее. Но Бинадас, оказывается, знал то, о чем он сам не слышал даже краем уха. Труллю стало неловко.

– Куда же делись древние силы? – спросил он. – Почему мы живем так, словно… мы совсем одни?

Бинадасу не хотелось говорить, но, если старший брат спрашивает, нужно ответить.

– Мы охраняем святость нашего прошлого, потому и одни.

Трулль смотрел на ледяную стену. На множество жизней, оборвавшихся раньше положенного срока.

– Выходит, истины, о которых мы так печемся, уязвимы?

– Да, брат.

– И соль разъедает лед у нас под ногами, пока наш мир не истончится до опасных пределов.

– Пока все, что замерзло, не растает.

– А растаявшее сразу же начинает гнить. Прошлое покрыто полчищами мух.

Бинадас приблизился к алтарному камню:

– Кто-то побывал здесь всего несколько дней назад.

– И они не спускались по веревке, как мы.

– Сюда наверняка ведут и другие пути.

Трулль лишь сейчас вспомнил о Терадасе и обернулся. Терадас так и не переступил порога святилища. Он стоял, всем своим видом напоминая, что они здесь – незваные гости.

– Пора возвращаться к нашим, – спохватился Бинадас. – Завтра предстоит долгий переход.

Ночь на дне расщелины была сырой и холодной, наполненной нескончаемой капелью талой воды. Каждый из шестерых тисте эдур по очереди нес караул, держа оружие наготове. Но в зеленоватом сумраке не мелькнуло ни единого силуэта, не раздалось ни одного подозрительного шороха. Только лед, вода и камень. И больше ничего и никого в этом мире остановленной жизни и торжествующей смерти.

Перед рассветом воины встали, наскоро перекусили и свернули пожитки, приготовившись к подъему. Рулад полез вверх. Преодолев две трети расстояния, он достиг самого узкого места расщелины, легко перебрался на другую сторону и стал вбивать железные скобы. Его спутники терпеливо ждали, слушая удары молотка и легкий стук падавших ледяных осколков. Потом до них донесся приглушенный крик Рулада:

– Готово!

Первым стал подниматься Мидик. Трулль с Фэром увязывали мешки с припасами. Когда те окажутся наверху, настанет черед саней.

– Сегодня нужно быть особенно осторожными, – сказал Бинадас. – Они поняли, что мы побывали здесь и обнаружили их святилище.

Трулль невольно оглянулся. И прислушался: никаких подозрительных звуков.

– Но мы же не осквернили его, – заметил он.

– Кто знает, брат. Быть может, само наше появление уже его осквернило.

К тому времени, когда воины перебрались на другую сторону расселины и нагрузили сани, солнце уже успело взойти. Небо было ясным. Ветер стих, но воздух оставался обжигающе холодным. Огненный солнечный шар с двух сторон окружали шары меньших размеров. По сравнению с минувшим днем их очертания стали резче, а сами они – ярче, как будто в течение ночи знакомый мир сменился каким-то другим, незнакомым и враждебным.

Терадас снова шел впереди.

Хруст льда под ногами, скрип полозьев, сделанных из оленьих рогов. Неожиданно к ним добавился еще один звук. Он то замирал, то нарастал. Трулль долго ломал голову над происхождением этого звука, пока не догадался, что слышит шум собственной крови. Ее движение подчинялось дыханию и биению сердца. Как и вчера, сияние ледяной пустыни слепило глаза, а каждый вдох обжигал легкие.

В этом мире тисте эдур были чужаками.

«Недаром летерийцы так боятся Обители Льда. Она похищает жизнь. И зачем только Ханнан Мосаг послал нас сюда?»

Терадас остановился и резко повернулся к спутникам.

– Волчьи следы, – объявил он. – Крупные. Звери ломали наст.

Все собрались вокруг Терадаса. Трулль сбросил с ноющих от усталости плеч санную упряжь и тоже подошел к товарищам.

Следы и впрямь были крупными. Они пересекали путь отряда и уходили на запад.

– Думаю, одного волка мы уже увидели. Вчера, в ледяной стене, – сказал Бинадас. – Только вот на кого они здесь охотятся?

– Для нас важно другое, брат, – ответил Фэр. – Сани делают нас менее подвижными.

– При чем тут сани? – не унимался Бинадас. – Я говорю о стадах. Чтобы на снежной равнине – и никаких следов?

Молодые люди продолжили путь.

Вскоре после полудня Фэр распорядился устроить привал, чтобы поесть и отдохнуть. Ледяная равнина тянулась во все стороны, упираясь в горизонт.

– Нам не о чем беспокоиться, – самоуверенно заявил Рулад, сидя на краешке саней. – Здесь не лес и не горы. Мы легко увидим издали кого угодно… или что угодно. Скажи, Фэр, как долго еще идти? Где находится тот дар, за которым отправил нас Ханнан Мосаг?

– Нам предстоит еще день пути на север, – промолвил Фэр.

– Если это дар, то от кого он? – спросил Трулль.

– Не знаю, брат.

Разговор угас. Трулль глядел на твердый наст, и на душе у него становилось все тревожнее. Здесь даже безветрие, даже холодный воздух таили в себе что-то зловещее. До чего же далеко от родных мест увела их воля короля-колдуна. Горстка воинов, затерянных в снежном безмолвии. И опасность, грозящая неизвестно откуда.

Труллю вдруг стало стыдно за свое малодушие. Разве он здесь один? Нет, он среди братьев и соплеменников. Среди хиротских воинов.

«Но почему же от этого таинственного дара так отчетливо пахнет смертью?»

Близился их второй ночлег. Воины расставили шатры, приготовили ужин и договорились, в каком порядке будут нести караул. Труллю выпало сторожить первым. Он ходил вокруг лагеря, сжимая копье, и, чтобы не заснуть, непрестанно вращал его древко. После ужина молодого человека так и клонило в сон. В темноте снежные просторы сделались еще более унылыми. Глазу было не за что зацепиться, и это притупляло внимание. Но вскоре сияние звезд померкло и по небу побежали разноцветные волнистые полосы. Они чертили странные переливающиеся узоры. Трулль не удивился; небесные свечения бывали и в хиротских землях, но только в особо суровые зимы. Правда, там краски не отличались таким буйством и переменчивостью. Сполохи сопровождались каким-то непонятным треском, похожим на хруст раздавленного стекла.

Отстояв в карауле положенное время, Трулль разбудил Терадаса. Тот вылез из шатра, плотно завязал меховой плащ и вынул меч. Небо над головой все еще полыхало, однако Терадас не сказал об этом ни слова.

Трулль забрался в шатер. Здесь было теплее, но так же сыро, как и снаружи. На стенках шатра успела образоваться наледь. Разглядывая ее очертания и слушая шаги Терадаса, молодой человек погрузился в сон.

Его сны были бессвязными. Мелькали лица родителей, братьев, соплеменников. Он видел себя то в доме, то на речном берегу. А потом ему приснилась Майена. В лесу. Совершенно обнаженная. Она восседала на ком-то из воинов. Через мгновение оба сплелись в объятиях, предаваясь бесстыдной похоти. Трулль пытался подкрасться поближе, чтобы разглядеть лицо воина, но почему-то заблудился в лесу. Места были совершенно ему незнакомы. Труллем овладело отчаяние. Более того, ему стало по-настоящему страшно. Он ползал на коленях по влажному мху, а издали доносились сладострастные стоны девушки.

В Трулле нарастало желание. Он жаждал не Майену, а состояния, в котором она находилась. Безвременности, где не было ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Мгновения, когда не думаешь о последствиях. Страстное желание вдруг превратилось в боль, которая застряла в груди, как обломившееся острие кинжала. Трулль закричал и в ответ услышал смех Майены. Она узнала его и звала в свой мир наслаждений.

Да что происходит? Майена – невеста его старшего брата. Часть сознания Трулля оставалась спокойной, рассудительной и даже язвительной, наблюдая за его метаниями. Получалось, будто он глядел на себя со стороны, понимая, в какой паутине оказался, признавая глубоко запрятанную зависть к Фэру и нараставшие желания собственной плоти.

Мужчины тисте эдур взрослели в этом отношении достаточно поздно. Проходило десять, а то и двадцать лет, прежде чем воин, ставший чистокровным, находил себе невесту и женился. А вот женщины созревали гораздо раньше. Труллю доводилось слышать, что молоденькие незамужние девушки якобы не брезгуют и летерийскими рабами, однако он никогда этому не верил. Законы тисте эдур не допускали подобных вольностей, и нарушительница рисковала поплатиться если не жизнью, то добрым именем.

И вот сейчас какая-то отстраненная часть сознания Трулля насмехалась над его же наивностью.

Он проснулся в холодном поту, ошеломленный, с душой, переполненной сомнениями. Сон не укрепил, а лишь похитил его силы. Трулль лежал, глядя на серую полоску предрассветной мглы и струйки пара, вылетавшие из ноздрей. Терзания сна остались позади, но теперь что-то беспокоило его наяву. Вскоре он понял: снаружи не слышалось привычных шагов дозорного!

Молодой человек спешно выбрался наружу, скользя на обледенелом снегу. Охранять лагерь перед рассветом выпало Руладу. Трулль огляделся по сторонам и не поверил своим глазам: младший брат сгорбился возле потухшего костра. Неужели мертв? Трулль подошел ближе, и тревога сменилась гневом: Рулад спал. Он позволил себе беспечно уснуть! Трулль перевернул копье и концом древка ударил брата в затылок. Рулад с пронзительным криком рухнул на снег, затем перекатился на спину и потянулся к ножнам с мечом.

Острие копья Трулля уперлось Руладу в шею.

– Как ты посмел заснуть в карауле?

– Я не спал.

– Врешь! Ты, видно, устал ходить вокруг лагеря. Если бы мое копье не разбудило тебя, ты бы и сейчас видел сны!

– Я не спал! – закричал Рулад.

Он вскочил на ноги. Правая рука юноши по-прежнему сжимала меч, а левой он тер затылок.

Из шатров вылезли разбуженные товарищи. Фэр лишь мельком взглянул на братьев и тут же бросился проверять мешки с припасами.

Трулля трясло от возмущения. Он хватал ртом воздух, и сам удивляясь вспышке своего гнева. На мгновение ему даже стало неловко перед Руладом. И тут же следом явилась другая мысль: младший брат подставил под удар не только себя, но и весь отряд.

– У нас побывали гости, – объявил Фэр, продолжая осматривать мерзлую землю. – И следов не оставили.

– Откуда ты знаешь? – с вызовом спросил Рулад.

– Они забрали все наши припасы. Так что, братец, теперь нас по твоей милости ждет голод.

Терадас глухо выругался и медленно двинулся вокруг лагеря, надеясь отыскать хоть какие-то следы.

«Значит, джеки не сказки и не выдумки арапаев. Ночью они побывали здесь и могли бы прикончить нас прямо во сне. И все из-за этого бахвала Рулада, который до сих пор не понял, чем настоящий воин отличается от мальчишки, красующегося на деревенской площади».

Схожие мысли владели не только Труллем. Но случившегося не изменишь, и все это прекрасно понимали. Все, кроме самого Рулада, который не терял надежды оправдаться.

– Клянусь вам, я не спал! Фэр, ну почему ты мне не веришь? Я только ненадолго присел, чтобы ноги отдохнули.

– Ага, присел: ноги отдохнули, а глаза сами собой закрылись, – сердито отозвался Терадас.

– Вы все думаете, будто я вру? Честное слово, я говорю правду! Клянусь!

– Клянись не клянись, а время назад не воротишь, – сказал ему Фэр. – Теперь караул будем нести по двое.

Рулад подошел к Мидику:

– Но ты-то веришь мне, Мидик? Почему молчишь?

Младший Бун вздохнул.

– А что тут говорить? Если бы Трулль не разбудил тебя, ты и сейчас бы спал, – устало, с грустью в голосе ответил он.

Рулад застыл, словно бы до него только сейчас дошло, чем обернулась его беспечность. Собственное предательство ударило по нему больнее, чем копье брата. Рулад поджал губы и отвернулся.

«Эти дикари беспрепятственно проникли в наш лагерь, – снова подумал Трулль. – А Ханнан Мосаг верил в нас. И сейчас верит…»

– Сворачивайте лагерь, – велел Фэр. – Пора двигаться.

Трулль вдруг поймал себя на том, что без конца озирается по сторонам. За все время похода он впервые ощутил, насколько уязвим их отряд. Их держали в поле зрения. За ними шли по следу. Вполне возможно, что тут задействована магия и на самом деле окружающее пространство совсем даже не такое пустынное, каким кажется. Однако в любом случае это не оправдывает промаха, допущенного Руладом.

До сих пор главным стремлением младшего брата было поскорее стать чистокровным воином. Что ждет его теперь? Всего лишь один проступок, и жизнь Рулада свернула в иную колею. Нет, ему не будут выговаривать, укорять за случившееся. Ему просто-напросто перестанут доверять. С этого дня жизненный путь молодого воина превратится в нескончаемое сражение. Его начнут одолевать сомнения; истинные или мнимые – они изрядно отравят ему жизнь. Отныне в каждом слове, жесте и поступке окружающих Руладу будет видеться упрек, в каждом взгляде братьев и друзей – сомнение.

Глупо рассчитывать, что Терадас и Мидик по возвращении домой никому не расскажут о случившемся. С какой стати им беспокоиться о фамильной чести Сенгаров? Постепенно новость расползется по всей деревне, вызывая тихое ликование соперников и недоброжелателей, которых теперь станет куда больше, чем прежде. На род Сенгаров ляжет позорное пятно.

А путь шестерки воинов между тем продолжался. Шаг за шагом они шли все дальше на север.

Под конец дня Терадас вдруг остановился и, повернувшись к спутникам, махнул рукой, указывая на что-то впереди. Вскоре и остальные заметили высокий столб, отражавший солнечный свет. Издали было трудно судить о его истинных размерах. Пока что ясно было одно: этот сверкающий столб – не обломок скалы и вряд ли сотворен природой.

– Сон Ханнана Мосага оказался вещим, – сказал Фэр. – Мы добрались до цели. Дар скрыт внутри этого столба.

– Тогда не будем терять времени, – заявил Терадас и решительно двинулся вперед.

С каждым шагом столб делался все крупнее. Наст и лед под ногами то и дело трескались. Воины поднимались по склону пологого холма. Все вокруг подсказывало, что недра словно бы исторгли из себя этот столб и он иглой пропорол поверхность, разбросав вокруг обломки льда. В снегу торчали мерзлые комья земли, зубчатым кольцом окружая столб. Проникая внутрь него, солнечный свет распадался на бесчисленные цветные лучики. Сам лед отличался удивительной чистотой и прозрачностью.

До цели оставалось несколько десятков шагов. Терадас остановился, подав знак остальным. Трулль сбросил с плеч санную упряжь.

– Терадас с Мидиком останутся охранять сани, – распорядился Фэр. – Трулль, держи копье наготове. Пойдешь за мной. Бинадас и Рулад будут прикрывать нас с боков.

Четверо братьев отправились вверх по склону, пробираясь между обломками льда, камнями и комьями земли. В воздухе пахло морской солью и застарелой гнилью.

Бинадас предостерегающе кашлянул.

– Помните духа, которого Ханнан Мосаг призвал из океанских глубин на погибель летерийских кораблей? Король-колдун извлек его отсюда, из-подо льда. Столб окружен магической силой.

– Это магия Куральда Эмурланна? – спросил Трулль.

– Нет, чужая.

Столб, издали казавшийся тонким, в обхвате превосходил тысячелетние стволы черных деревьев. Он не был цельным внутри, а состоял из нагромождения осколков. Проходя сквозь них, лучи предвечернего солнца становились кроваво-красными.

– Вот он… дар, – тихо промолвил Фэр.

Приглядевшись, Трулль увидел внутри столба громадный двуручный меч. Его рукоятка была не продолговатой, а похожей на купол. Лезвие покрывали сеть трещин и какие-то странные пятна. Впрочем, пятна эти вполне могли оказаться простой игрой света, преломляющегося сквозь ледяные осколки.

– Бинадас, наполни копье Трулля силой Куральда Эмурланна. Собери всю силу, какую только сможешь. Здесь понадобится очень много теней, которыми придется пожертвовать.

– Что значит «пожертвовать»? – не понял Трулль.

– Разрушение льда уничтожит и их тоже. А лед нужно разрушить, иначе мы не сумеем извлечь клинок. И помните предостережение Мосага: ни в коем случае нельзя трогать меч голыми руками. И призракам не позволяйте, как бы им этого ни хотелось.

– Согласитесь, все это выглядит очень странно! – воскликнул Трулль.

Его замечание осталось без ответа.

– Когда мы начнем раскалывать лед, встаньте подальше, – предупредил Бинадас.

– Осколки льда нас не покалечат, – возразил Фэр. – Ханнан Мосаг это ясно видел в своем сне.

– Мы прежде как-то не задумывались о том, чем заканчивается видение короля-колдуна, – спохватился Трулль. – Он видел наше возвращение?

Фэр покачал головой:

– Вещий сон заканчивается разрушением столба, когда распадаются последние куски.

– Вот это меня и удивляет.

– Брат, сейчас не время для сомнений, – сказал Фэр.

– Почему же? Как раз сейчас мы должны тщательно продумывать каждый последующий шаг.

Остальные воины удивленно глядели на него.

– Чувствую, что-то здесь не так, – гнул свое Трулль.

– Ты просто струсил, – бросил ему Рулад. – Мы проделали такой долгий путь, и у самой цели тебя вдруг одолели сомнения?

– Откуда взялся этот меч? Кто его выковал? А вдруг на самом деле это нечто другое, только внешне похожее на меч? Мы ведь не знаем, какую силу готовы выпустить из ледяного плена.

– Мы лишь выполняем повеление короля-колдуна, – хмурясь, ответил ему Фэр. – Что ты вообще предлагаешь, брат?

– Сам не знаю, – признался Трулль. – Ты можешь хоть что-то сказать о природе и свойствах этого меча? – спросил он, обращаясь к Бинадасу.

– Смогу, когда мы извлечем его.

– Начинай, – велел ему Фэр.

– Волк! – послышался вдруг крик Терадаса. – Волк! – снова крикнул он, указывая на юг.

Белый мех хищника был едва заметен среди снежных просторов. Зверь находился далеко, не менее чем в тысяче шагов от ледяного столба. Он не двигался, а только следил за людьми.

– Ну же, Бинадас! Не теряй понапрасну времени! – крикнул Фэр.

Вокруг Бинадаса заклубились тени. Окрестный снег покрылся голубыми пятнами, которые ползли и смыкались вокруг древка копья. Тени уходили внутрь черного дерева. Внешне Трулль не ощущал никаких изменений. Копье не стало ни легче, ни тяжелее. Но потом вдруг появился какой-то пронзительный, воющий звук. Он шел изнутри, отражаясь от костей, как от сводов пещеры. Труллю стало жутко.

– Больше не могу, – прохрипел Бинадас.

Он был бледен, по лицу струился пот.

– Духи противятся? – спросил Трулль.

Брат кивнул:

– Да, поскольку знают, что обречены умереть.

– Как, интересно, призраки могут умереть? – насмешливо воскликнул Рулад. – Они уже мертвы! Это ведь духи наших предков?

– Не наших, – отрезал Бинадас, не желая вдаваться в подробности. – Давай, брат, – кивнул он Труллю.

Тот медлил. Обернувшись, он вновь нашел глазами белого волка. Зверь опустил голову и сдвинул передние лапы.

– Дочь Зари, да он же сейчас бросится на нас, – прошептал Трулль.

Терадас и Мидик с копьями наперевес приготовились обороняться.

– Начинай, Трулль! – потребовал Фэр.

Крик старшего брата прозвучал столь неожиданно, что Трулль едва не выронил копье. Стиснув зубы, он еще раз взглянул на ледяной столб и нанес удар. Трулль смотрел вперед, однако боковым зрением уловил, как ожил и задвигался снег вокруг.

Ледяной столб превратился в ослепительно-белый туман. Со всех сторон послышались громкие крики. Копье извивалось, так и норовя вырваться из рук. Черное дерево звенело, словно металл, высвобождая призраков. У Трулля аж голова раскалывалась от их предсмертных криков. Его шатало. Молодой человек изо всех сил сжимал в руках копье, пытаясь разглядеть то, что скрывалось за белым облаком.

В уши ворвался знакомый звук – многоголосый гул битвы.

Лицо Трулля оказалось совсем рядом с ветвистыми оленьими рогами, превращенными в оружие. Все завитки оканчивались острыми каменными наконечниками. Воин отпрянул, загородившись древком копья. Мгновенно поменяв руки, он прыгнул вперед и ударил не глядя, наугад. Нападавший выронил свое диковинное оружие. Трулль нанес второй удар, теперь уже сверху. Копье пробило одежду, полоснуло по ребрам противника и звонко ударилось о челюсть.

Туман рассеивался… Вот они, джеки! Низкорослые, звероподобные дикари, одетые в белые шкуры. Их лица прятались за белыми масками. Все оружие ночных охотников составляли уже знакомые Труллю оленьи рога и короткие копья с острыми каменными наконечниками.

Джеки наступали со всех сторон. На Фэра надвигалось сразу трое. Он едва успевал отбивать их атаки. Старший брат почти касался спиной двуручного меча, освобожденного из ледяного плена. Джеки неистово рвались к мечу.

Трулль ударил ближайшего к нему дикаря, пробив тому шею. Хлынувшая кровь забрызгала древко копья. Тисте эдур резко выдернул копье и увидел, что Фэр расправился со вторым нападавшим и смертельно ранил третьего.

Обернувшись вокруг, Трулль заметил Бинадаса, теснимого джеками. Еще через мгновение вокруг брата заклубились тени.

Трулль поискал глазами Рулада и не нашел его.

Внизу Терадас и Мидик завалили волка. Зверь лежал на боку, отчаянно дергая задними лапами. Терадас навис над ним с саблей. К братьям Бун приближались еще два волка, за которыми бежало несколько джеков.

Дикари вновь атаковали склон. Их было не менее двух десятков.

Бинадас вылез из-под груды трупов. Густо заляпанный чужой кровью, он потирал правый бок.

– Бинадас, встанешь позади нас, – скомандовал Фэр. – А ты, Трулль, – слева от меня. Живее!

– Где Рулад? – спросил Трулль.

Фэр лишь покачал головой.

Трулль на ходу обшаривал глазами трупы, раскиданные по снегу. Только джеки. Его вдруг захлестнуло отчаяние. Им не выстоять против такой орды ночных охотников. Сколько еще атак они сумеют отбить? Одну-две, не больше. А потом – бесславное окончание далекого похода.

Схватка началась.

Рога оказались более грозным оружием, чем изначально думалось Труллю. Джеки бешено раскручивали их над головой и отпускали. Молодой человек выкрикнул предупреждение братьям, а сам пригнулся. Он выставил копье, приготовившись сбить первого из летящих «ежей»: соприкоснувшись с копьем, они теряли скорость и падали. Труллю удалось справиться с двумя «ежами», однако третий пронесся совсем низко и чиркнул ему по колену. Колено обожгло болью, в месте удара стало горячо и липко от хлынувшей крови. Но главное – нога действовала.

Выпустив «ежей», джеки ринулись следом сами. Некоторое время братьям Сенгар приходилось обороняться, но вскоре в цепи нападавших открылись бреши. Мгновение – и два дикаря пали от ударов хиротских воинов. Однако гибель сородичей не остановила безумную толпу.

За спиной Трулля и Фэра раздался пронзительный крик. Ночные охотники в ужасе метнулись вправо. Прямо на них, размахивая двуручным мечом, выскочил Рулад. Его пальцы впились в куполообразную рукоятку. Свирепый удар – и голова джека запрыгала вниз по склону. Еще удар – и на снег хлынула струя крови.

Но не все джеки оцепенели от страха. В Рулада уже летели короткие копья. Тисте эдур снова закричал, теперь уже от боли. Рука с мечом качнулась и опала. Рулад стал оседать на землю. Его толкнули, и он повалился на спину, но меча из рук не выпустил.

И тут случилось необъяснимое. Джеки устремились вниз по склону, в панике бросая свое оружие.

Трулль подошел к брату. Забыв про собственную рану, он опустился на колено.

– Они отступают, – тяжело дыша, сказал Фэр.

Трулль едва слышал его слова. Стянув рукавицу, он приложил руку к шее Рулада, прощупывая пульс.

Бинадас присел на корточки с другой стороны.

– Ну что? – спросил он.

Трулль отрешенно поднял голову. Бинадас перехватил его взгляд и все понял.

– Рулад мертв, – объявил Трулль.

Он лишь теперь заметил на теле младшего брата страшные рваные раны, только сейчас почувствовал запах подмерзающей крови, перемешанный с едкой вонью мочи и испражнений.

– Терадас и Мидик идут к нам, – сказал Фэр. – Джеки бежали.

Он двинулся навстречу братьям Бун.

«Джеки бежали? Нет, Фэр, они лишь временно отступили. Это просто передышка. Победа все равно достанется им. И чудесный меч тоже. Но теперь это не важно. Один из нас уже отдал жизнь за… видения Ханнана Мосага».

Потом Фэр вернулся и тоже опустился на корточки перед телом Рулада. Протянув руку, старший брат попытался разжать пальцы младшего. Но даже мертвый, Рулад не желал расставаться с мечом. Сколько Фэр ни старался, все его усилия оказались тщетными.

Трулль присмотрелся к мечу. Лезвие действительно было пятнистым, ибо состояло из кусков металла и какого-то черного блестящего материала: не то камня, не то стекла. Трулля поразила бугристая поверхность клинка, густо покрытая трещинами. От застывших ярких пятен крови казалось, что лезвие гниет.

Фэр упорно пытался вытащить меч из рук мертвого брата. Увы, безуспешно.

– Помните, Ханнан Мосаг предостерегал нас? – спросил Бинадас. – Он говорил, что дар ни в коем случае нельзя трогать голыми руками.

– Так или иначе, наш брат мертв, – прошептал Трулль.

Вокруг быстро сгущались сумерки, предвещая холодный и голодный вечер.

Подошли Терадас с Мидиком. Оба были ранены, но довольно легко. Братья Бун молча глядели на тело Рулада.

Наконец Фэр выпрямился и стал натягивать рукавицы.

– Отнесите тело Рулада вместе с мечом на сани. А уж как забрать меч из рук мертвеца – об этом пусть думает Ханнан Мосаг.

Все молча выслушали его слова.

– Нужно поскорее выбираться из этих гиблых мест. Привала не будет. Ночь мы проведем в пути.

Фэр вновь посмотрел на тело Рулада:

– Сегодня наш брат стал чистокровным воином. Он геройски погиб, и потому его похоронят как героя. Так, чтобы погребение запомнилось всем хиротам.

Оцепенение первых часов прошло. В мозг Трулля хлынули вопросы, но он упорно гнал их, поскольку не хотел ничего анализировать. Действительно, зачем это нужно? Чтобы получить зыбкие ответы, наспех скроенные из предположений и догадок, беззащитные перед ядом домыслов? Трулль пытался сопротивляться, но сомнения не отступали, а вопросы назойливо терзали его мозг. Куда исчез Рулад, когда они готовились отразить нападение джеков? Что заставило младшего брата кинуться в самую гущу этих дикарей? Вряд ли Рулад позабыл запрет короля-колдуна. И тем не менее он схватил меч голыми руками.

Многое из случившегося на закате дня представлялось Труллю совершенно бессмысленным. В особенности эта ничем не оправданная попытка в одиночку сражаться с превосходящим противником. Или Рулад безоглядно стремился вернуть себе подорванное доверие? Фэр назвал его героем, однако Трулль подозревал, что старшим братом двигало желание спасти фамильную честь Сенгаров. Получалось, что Рулад совершил непростительный для воина проступок, заснув в карауле, и в тот же день пожертвовал собой, обратив джеков в бегство. Возможно, расчет Фэра оправдается. Братья Бун оставались внизу и ничего не видели. Как ни крути, а подвиг Рулада намного перевешивал его утренний промах.

Многочисленные вопросы лишь истерзали Труллю душу и ушли, сменившись болью и горечью утраты. Как бы то ни было, а трусом Рулада не назовешь. Безрассудная храбрость, но тем не менее храбрость.

«А ведь я сомневался в нем. В каждом его поступке искал подвох, оборотную сторону. Неужели мне хотелось видеть Рулада таким, каким я его себе придумал?»

Трулля охватил запоздалый стыд. Раскаяние вгрызалось ему в сердце, рвало острыми когтями душу, пока та не зашлась в пронзительном крике. Крике, который слышал только Трулль и который угрожал свести его с ума.

Но потом закончилась и эта пытка. Внутри не осталось ничего, кроме бездонной пустоты. Лишь сейчас Трулль ощутил, что потерял брата. Совсем недавно его бесили самодовольная улыбка и хвастливый голос Рулада. А теперь он уже никогда не увидит его живым…

Сколько терзаний еще предстоит! Это радость – выплеснулась и ушла. А утрате некуда торопиться. Камень за камнем, она строит свою стену.

Трулль помогал Фэру заворачивать тело Рулада и меч в плотную ткань, густо пропитанную воском. Откуда-то издалека слышались рыдания Мидика и голос Бинадаса, который бормотал заклинания, ускоряющие заживление ран. Когда лицо Рулада скрылось под тканью, у Трулля перехватило дыхание. Он вздрогнул и отвернулся, не желая смотреть, как Фэр скрепляет кожаными ремнями скорбный груз.

– Что случилось, то случилось, – почти шепотом сказал старший брат. – Против смерти не повоюешь. От нее не спрячешься и не убежишь. Смерть – это тень каждого человека, его истинная тень. А время – слуга тени, который медленно поворачивает ее, пока она не покинет свое привычное место позади человека и не окажется впереди него.

– Ты назвал Рулада героем…

– Да, и не потому, что он наш брат. Когда мы потеряли Рулада из виду, он находился по другую сторону ледяного столба и обнаружил там подкрадывающихся джеков. Они намеревались отвлечь наше внимание и завладеть мечом.

Трулль недоверчиво вскинул голову.

– Брат, – продолжил Фэр, – ответы требовались не только тебе. Я хотел увидеть все своими глазами. Рулад убил двоих дикарей, но его меч был сломан. А по склону продолжали лезть джеки. Рулад решил, что у него нет выбора. Ночные охотники вознамерились завладеть мечом. Они бы попросту убили Рулада… Пойми, Трулль, случившегося не переиграешь. Он погиб достойно, став чистокровным воином.

«Вот они, мои сомнения, приправленные зловонием подозрений. Дочь Сумерек, ты свидетельница… я влил в себя слишком много этой отравы».

– Трулль, сейчас не время горевать по Руладу. Ты опытный воин и потому в дороге будешь замыкающим. Бинадаса тоже придется везти на санях. Мы потянем их вместе с Терадасом. Мидик пойдет впереди.

– Бинадас не в состоянии идти?

– У него сломано бедро и совсем не осталось сил, чтобы исцелить себя.

Трулль выпрямился, разминая затекшие ноги.

– Думаешь, за нами будет погоня?

– Уверен, – коротко ответил Фэр.

Они двинулись в обратный путь.

Вместе с темнотой вновь явился ветер. Он дул то в лицо, то в спину. Вскоре все пространство вокруг заволокло серовато-белой снежной пеленой. Мороз тоже не заставил себя ждать. Ни меховые плащи, ни постоянное движение не спасали воинов от его злобных укусов.

Прихрамывая на раненую ногу, Трулль бежал трусцой в двадцати шагах от саней, которые едва различались за стеной метели. Воин постоянно наклонялся, желая удостовериться, не выпало ли копье из его онемевших пальцев. Но и привычное оружие вселяло мало уверенности. Враги могли находиться совсем рядом, скрываясь за снежной пеленой. Это были их родные места, и они знали, где лучше атаковать.

Подобные мысли удручали. Случись вдруг нападение, что он успеет сделать? Убить нескольких джеков? Хорошо, если одного. Выкрикнуть товарищам предостережение? Ветер дует в лицо, и его просто не услышат. И за его телом не вернутся. Дар важнее трупа Трулля Сенгара.

Он бежал дальше, оглядываясь по сторонам. Иногда оборачивался назад, но везде глаза утыкались в снежную пелену. Тупая боль в ноге и пронизывающий ветер постепенно ослабили его бдительность. Теперь Трулль бежал, опустив глаза долу.

Он не заметил, когда тьма стала нехотя отступать, сменяясь серым рассветом. Все так же завывал ветер, все так же кружились снежные вихри. Рассвет не принес ни малейшего потепления. Трулль забыл о врагах, о пустом желудке. Ноги двигались сами собой. Даже руки согрелись, но почему-то лишь выше запястий. Эта мысль на мгновение встревожила Трулля, а потом исчезла.

Он забыл про голод и боль в ноге. Наверное, еще немного – и он научится спать на бегу. Бежать с опущенной головой было даже удобно. Это скрадывало расстояние. Но что-то встревожило воина, заставив-таки его поднять голову и оглядеться.

Он не увидел саней… Трулль глотнул обжигающего воздуха, замедлил бег и смахнул крошечные льдинки, налипшие на ресницы. Снежная пелена тускнела. Получается, он бежал весь день, не ощущая времени. А теперь близятся сумерки, и вдруг оказывается, что он заблудился.

Трулль бросил копье. Попытка согнуть руки заставила его поморщиться от боли. Неужто жилы замерзли настолько, что кровь не может туда прорваться? Юноша попробовал сжать пальцы в кулак и едва не вскрикнул: у него ничего не получалось. Трулль стиснул зубы и повторил попытку. Стало теплее, потом жарче, затем пальцы обожгло невидимым огнем. Молодой воин боролся с болью, колотя кулаками по бокам. Он упрямо продолжал сгибать пальцы.

А вокруг все та же бескрайняя белизна, как будто весь остальной мир исчез, уступив место снегу и ветру. Трулля охватил ужас: он чувствовал, что поблизости кто-то есть.

Тисте эдур подхватил копье и стал оглядываться. В одном месте снежная пелена была несколько темнее. Значит, восток там и он весь день бежал на запад, вслед за невидимым солнцем. А теперь нужно свернуть на юг… пока его преследователи не устанут от своей игры.

Трулль повернул на юг. Пробежав сотню шагов, он обернулся и увидел двух волков, появившихся из-за снежной завесы. Молодой человек остановился и угрожающе взмахнул копьем. Звери исчезли.

Сердце громко стучало. Он выхватил меч и вонзил лезвие в снег. Потом вернулся назад и взял копье на изготовку.

Волки появились снова, теперь уже с явным намерением напасть на человека.

Труллю хватило времени припасть на колено и встретить атаку первого зверя. Острие копья ударило хищника в грудину. Древко изогнулось. Волчьи кости и черное дерево треснули одновременно. Силой отдачи юношу подбросило в воздух. Он упал на левое плечо и покатился, разбрасывая в стороны снег. Краешком глаза Трулль заметил, что левая рука у него вся в крови и оттуда торчат острые черные щепки. Воин остановился напротив меча, вытащил его из снега и обернулся назад.

Он увидел белый мех и черную, широко разинутую пасть второго волка.

Взревев от ярости, Трулль нанес продольный удар, подавшись туловищем вслед за мечом.

Лезвие клинка перерубило зверю одну переднюю лапу, потом вторую. Он повалился на человека, отчаянно дергая наполовину отрубленными лапами. Зубы впились в металл лезвия.

Трулль отскочил, вырвав меч из волчьей пасти. Хлынула кровь. Красный язык вывалился на снег. Мышцы зверя дергались. Неужели еще жив? Юноша припал к земле и прыгнул на извивавшегося волка, ударив его в шею. Хищник захрипел и вдруг приподнялся. Труллю даже показалось, что он еще надеется сбежать. Потом волк в последний раз дернулся и затих на окровавленном снегу.

Трулль оглянулся назад. Первый волк лежал там, где копье, прежде чем сломаться, оборвало его жизнь. Невдалеке стояли трое джеков. Они тут же отступили за снежную завесу.

Из левого предплечья тисте эдур продолжала струиться кровь, набираясь в рукавицу. Он поднял руку, плотно прижал ее к животу. Занозы обождут. Шумно дыша, Трулль опустил меч и снял ненужные теперь ремни, на которых у него за спиной висело копье. Потом внимательно огляделся по сторонам.

Везде – только снежная белая стена. Замкнутый мир, где возникают и множатся кошмары. Хиротский воин понял, что их плодит не окружающий мир, а его сознание. Они мелькают и будут мелькать, пока не наступит смерть. И тогда уже его глаза не узрят ничего – ни жутких видений, ни белизны снега.

Трулль побрел вперед. Сражение с волками? Нет, ему просто померещилось. Он упорно не желал глядеть на левую руку, боясь, что не увидит никаких следов схватки. Он никак не мог убить двух волков. Не мог повернуть голову именно туда, откуда ему грозила опасность. А это его мнимое кувыркание по снегу? Разве возможно такое, чтобы он заранее знал, сколь далеко его отбросит удар, и именно в том месте оставил меч? Все это – плод его воображения. Других объяснений нет и быть не может. Сейчас он посмотрит на свою левую руку и поймет, что все это – выдумки.

Трулль наклонил голову… Из левого предплечья, словно обломанный хребет, торчали черные щепки. Меч был весь в крови, а к рукоятке прицепился клочок белой шерсти.

«Это просто бред наяву, – убеждал себя Трулль. – Мои мысли изливаются наружу и искажают все, на что я ни посмотрю. Даже боль в плече – и та лишь воображаемая».

Сзади послышались поспешные шаги. Трулль быстро повернулся. Меч его со свистом рассек воздух.

Удар пришелся дикарю чуть выше правого уха и раздробил ему височную кость. И сейчас же из глаза и уха полилась кровь. Ночной охотник зашатался.

Второй джек подкрадывался к Труллю справа. Тисте эдур отскочил назад, упреждающе загородившись мечом. Все движения почему-то замедлились. Дикарь неспешно повернул свое короткое копье, пытаясь отразить удар. Клинок Трулля столь же медленно прошел под древком и пропорол джеку ключицу.

Третий нападающий – он находился слева – метнул копье, целя в глаза Труллю. Тот ловко пригнулся, а затем, упираясь правой ногой в снег, сделал полный круг и полоснул дикарю по горлу. По белому меху одежды потекла широкая красная река.

Трулль продолжил путь неспешной трусцой. Снег обжигал ему глаза.

«Ничего этого на самом деле нет. Я – просто жертва своих собственных необузданных мыслей».

Устав бежать, Трулль повалился на снег и замер. Метель превращала его в белый холмик, а разум продолжал бег, силясь вырваться из кошмаров, из этого пустого мира, который вовсе не был пустым. Из непроницаемой белизны, где с непонятным постоянством время от времени появлялись другие краски.

Почему ему снова и снова приходится сражаться? Этот вопрос Трулль отложил на потом, сейчас было не до размышлений. Его меч крушил дерево и ударялся о камень, высекая россыпи искр. Нападения следовали одно за другим, и это еще сильнее убедило юношу, что он крепко завяз в сетях собственных кошмаров. Джеки неизменно появлялись по трое, что лишь подтверждало его предположения о галлюцинациях. Неудивительно, что убитые враги с завидным упрямством оживали и бросались на него снова и снова. Сколько же это будет продолжаться? До тех пор, пока он не ослабеет. И тогда эта троица его прикончит.

А пока Трулль сражался, оставляя за собой на окровавленном снегу трупы.

Как ни странно, бежать было легче, чем идти, и он бежал, слушая потрескивание наста под ногами.

Трулль не сразу заметил, что ветер стих, а снежная пелена рассеялась. Впереди чернели полосы земли. Тускло блестело заходящее солнце. Воздух стал теплым и влажным. Он нес запахи мокрой земли.

Потом Трулль услышал крики. Кричавшие находились в нескольких сотнях шагов от него. Они махали руками. Мертвые приветствовали его появление.

В сердце юноши забурлила радость. Собрав последние силы, он двинулся навстречу своим братьям. Какое счастье, что ему не уготована судьба одиноко бродящего призрака. Он всегда будет рядом с братьями. С Фэром, Бинадасом. И с Руладом.

К нему бежали Мидик и Терадас.

«И они тоже мои братья, – подумал Трулль. – Все – мои братья».

Солнечный свет задрожал, как поверхность реки, подернутая рябью. И вдруг стало совсем темно.

Полозья саней тонули в раскисшей земле. Слева, плотно обложенный кусками льда, лежал мертвый Рулад. Справа, приткнув голову на свернутую шкуру, дремал Бинадас. Боль прибавила ему морщин на лице.

Трулль медленно сел. Голова кружилась. Каждое движение давалось ему с трудом. И все-таки он попытался встать. Шкуры, которыми юноша был укрыт, сползли на землю. Над головой серело небо. На западе виднелось озеро, такое же серое, как небеса. Ветерок, долетавший оттуда, был приятно теплым.

В нескольких шагах трещал костер. Там жарился тощий заяц. Рядом сидел Мидик Бун и следил, чтобы мясо не подгорело. Невдалеке стояли Фэр и Терадас. Они глядели на восток, где белела граница ледников, и тихо переговаривались.

Запах жареного мяса манил Трулля, и он поковылял к костру. Мидик быстро взглянул на него и почему-то отвернулся, словно бы внезапно смутившись.

Пальцы нестерпимо зудели. Трулль поднес ладони к глазам и не узнал свои руки. Покрасневшие пальцы распухли. Во многих местах на них была содрана кожа. Ничего, главное, что он не отморозил руки. Трулль продолжал оглядывать себя. На плечах и груди кожаные доспехи были располосованы в лоскуты. Изнутри торчали окровавленные куски подкладки. Ран на теле хватало, но все они, к счастью, были неглубокими.

Так, значит, его сражения с волками – не ночной кошмар? Трулль потянулся к мечу. Ножен на поясе не было. Он поискал глазами свое оружие и увидел меч рядом со шкурами, на которых лежал. Зазубренное, перекрученное лезвие напоминало палку.

Подошел Фэр.

– Трулль, мы уже и не чаяли увидеть тебя живым, – промолвил он, касаясь плеча брата. – Ты оттянул джеков на себя. Твоя отчаянная храбрость спасла нам жизнь. – Он кивком указал на изуродованный меч. – Твое оружие говорит убедительнее любых слов. Скольких же врагов ты уложил?

– Мне было некогда считать, Фэр. Я и не думал отвлекать джеков на себя. Так получилось, потому что я заблудился. Потерял вас из виду.

Старший брат лишь улыбнулся и ничего не сказал.

– Терадас, но ты-то веришь, что я из-за пурги сбился с пути? – спросил Трулль.

– Теперь это уже не важно, – пробасил старший Бун.

– Я думал, что погиб. Когда увидел вас, обрадовался: как хорошо, что мы снова будем вместе в мире мертвых… И Рулад с нами.

– Рулад навсегда останется с нами. В нашей памяти. Он был настоящим воином, – сказал Фэр. – Мы выполнили поручение Ханнана Мосага. Нужно возвращаться. Нам навстречу движутся арапаи. Бинадасу удалось воззвать к их шаманам, и теперь те помогут нам побыстрее добраться домой.

Трулль лишь рассеянно кивал. Он глядел на белую кромку далеких ледников, вспоминая скрип наста, завывание ветра и пронизывающий холод. Он вспоминал джеков, молчаливых охотников, хозяев бесплодных ледяных равнин. Зачем им понадобился пятнистый меч?

Трулль понял, что они ничего толком не знают о джеках. Где живет это племя? В ледяных хижинах? Или в пещерах? Скольких воинов недосчитаются дикари после ночного сражения? Скольких женщин он оставил вдовами, а детей – сиротами?

«Ханнану Мосагу нужно было отправить за мечом не шестерых, а шестьсот воинов. Тогда бы джеки не отважились на нас напасть».

– Глядите! – Мидик возбужденно размахивал руками, указывая вдаль.

Там медленно и величественно брели какие-то громадные животные, покрытые густым бурым мехом. Их морды оканчивались странными кусками кожи, похожими на толстые веревки. По обеим сторонам от «веревок» торчали изогнутые бивни. Звери двигались к озеру.

«Мы не верили в то, чего не видели своими глазами, и потому позволяли себе смеяться над рассказами арапаев. А ведь они говорили правду. Мы считали их трусами, боящимися ледников. Ничего подобного, никакие они не трусы. Просто давно поняли: им нечего делать в чужом мире».

Труллю вспомнились недавние слова Фэра. Да, они выполнили поручение Ханнана Мосага. Но какой ценой? Меч захватил в плен Рулада и не желает отпускать его даже после гибели. Захочет ли меч перейти в руки правителя?

А вдруг король-колдун за это время изменился? Что ж, такое вполне могло случиться.

– Трулль, иди есть, – позвал Фэр.

«Дочери Отца-Тени, будьте к нам милосердны. Мы явились сюда не по своей воле. Позвольте нам вернуться домой».

Трулль пошел к костру.

«Лучше бы мы все погибли еще на подступах к ледяному столбу».

Как ни странно, он подумал об этом совершенно спокойно, без содрогания.

Глава девятая

Так напишу я о тебе…

Волокна жил твоих в крови,

И тянутся они к ребенку,

Каким ты был когда-то:

От страха по ночам в комок сжимался,

Следя украдкой,

Как демоны на тоненьких паучьих ножках

Тебя опутывают паутиной

И предвкушают пир.

Так напишу я о тебе…

Лежишь ты на обочине дороги,

Ночной засады жертва,

И видишь втоптанные в грязь

Воспоминанья дней далеких,

Всего, что быть могло, но не случилось.

Так о тебе я написал бы…

Сумей пробить же панцирь

И выпустить ребенка,

Каким ты был когда-то.

Вратен Урут. Жертва засады

Юноша лежал неподвижно. Чувствовалось, что волны вынесли его на прибрежный песок совсем недавно. Кожа молодого человека имела серый оттенок. Одежды на нем не было. В его темных волосах, длинных и спутанных, застряли прутики и пучки водорослей. Вокруг уже прыгали какие-то странные, покрытые чешуей птицы. Утреннее солнце палило немилосердно, и они дружно разевали зазубренные клювы.

Появление Вифалия спугнуло птиц. Заметив на вершине холма трех нахтов, они дружно заверещали и полетели в сторону моря.

Оружейник примостился на корточки рядом с неподвижно лежащим незнакомцем, внимательно осмотрел его, а затем осторожно перевернул на спину.

– Вставай, приятель.

Молодой человек открыл глаза, полные боли и ужаса. Воздух огласился его пронзительными криками. По телу пробежали судороги. Пятки несчастного чертили в песке глубокие борозды, а руки обхватили голову.

Вифалий чуть отодвинулся и стал ждать.

Юноша охрип от криков, которые сменились рыданиями. Постепенно судороги ослабли, и он затих, свернувшись клубочком.

– Скоро тебе станет легче, – подбодрил его оружейник.

Парнишка поднял голову и устремил на него большие, мокрые от слез глаза.

– Что случилось?.. Где я?.. – прошептал он.

– Больно сложные вопросы ты задаешь, приятель. Мне на них так сразу и не ответить. Для начала позволь представиться: я – Вифалий из Третьего города мекросов. Ты попал сюда… где бы это место ни находилось… по воле моего хозяина. – Вифалий оглядел юношу. – Встать сможешь? Хозяин ждет тебя. Тут недалеко.

Парень изумленно уставился на нахтов:

– Что это за звери? И чем занят один из них?

– Это бхок’аралы. Или нахты. Мне привычнее первое название, а ты смотри сам. Молодого самца, что строит гнездо, зовут Хныкалка. Он уже целую неделю возится. Весь поглощен работой: носит прутики, связывает их водорослями. А как придирчиво осматривает свое творение! За ним наблюдает Шелуха. Тоже самец, но постарше. Он рассчитывает повеселиться, и его надежды не напрасны. А на камне сидит и охорашивается самка по имени Кривляка. Ты появился как раз вовремя. Смотри, что будет дальше.

Хныкалка закончил осмотр гнезда и отошел в сторону, виляя черным хвостом и покачивая головой. Потом он сел, сложил лапки и вперил взгляд в бесцветное небо.

Кривляка встала и небрежной походкой направилась к гнезду.

Хныкалка весь так и сжался, но продолжал глядеть на небеса. Чувствовалось, что это стоит ему немалых усилий.

Подойдя к гнезду, Кривляка немного постояла, словно бы о чем-то раздумывая, а затем вдруг бросилась крушить его. Ветки, прутики, щепки летели во все стороны. Разметав постройку Хныкалки, самка присела и гордо помочилась на развалины.

Шелуха ликовал. Он ударял себя лапами по бокам и возбужденно верещал. Хныкалка втянул голову в плечи и застыл.

– Тебе это зрелище в новинку, а я уж столько раз его видел, что и со счета сбился, – сказал Вифалий.

– Откуда ты знаешь мой язык?

– Нахватался помаленьку от торговцев. Потом хозяин помог. Один из его даров, о которых я не просил. Скоро, приятель, ты и сам многое поймешь. А теперь идем.

Юноша не без труда поднялся.

– Высокий, – заметил себе Вифалий. – Но я видел и повыше.

Лицо парнишки вновь сморщилось: он аж скрючился от боли. Мекрос подскочил к нему и схватил за руку:

– Не обращай внимания: это ненастоящая боль. Призрачная. И страх у тебя тоже призрачный. Прогони их.

– Нет! Мне очень больно. И страшно. Неужели это тебе не понятно, чурбан бесчувственный?

Вифалий напрягся, удерживая обмякшее тело спутника:

– Хватит выкаблучиваться. Вставай уже!

– Мне плохо! Я умираю!

– Говорю тебе, не раскисай! Держись на ногах!

Встряхнув юношу, Вифалий оттолкнул его от себя. Тот пошатнулся, но устоял. Потом медленно выпрямился, хватая ртом воздух. Беднягу колотило, как в лихорадке.

– Как здесь холодно…

– Худ тебя побери, приятель! Да тут настоящее пекло. С каждым днем все жарче и жарче.

Парнишка обхватил себя руками.

– А ты давно здесь… находишься? – спросил он.

– Дольше, чем мне хотелось бы. Но мы не всегда вольны выбирать. Что я, что ты – мы оба сейчас в одинаковом положении. Чую, наш хозяин уже начал терять терпение. Идем.

Юноша поплелся за ним.

– А почему ты сказал «наш»?

– Что, в самом деле? Так и сказал?

– Где моя одежда? Где мой… нет, больно вспоминать. Не обращай внимания.

Они поднялись на холм и пошли дальше, цепляясь ногами за жесткие стебли травы. Нахты устремились следом, подпрыгивая и улюлюкая.

Впереди виднелся шатер, ветхий и грязный. До него было шагов двести. Стенки шатра выцвели от солнца. Полог был широко откинут, и наружу выползали струйки серо-коричневого дыма. Внутри восседала какая-то сгорбленная фигура в плаще с глубоко надвинутым капюшоном.

– Это и есть твой хозяин? – спросил юноша. – Так ты что, его раб?

– Я ему служу, но не принадлежу.

– А кто он такой?

– Бог, – ответил Вифалий, обернувшись к своему спутнику.

На лице у того ясно читалось недоверие. Мекрос криво усмехнулся и пояснил:

– Он знавал лучшие дни.

Нахты остановились и улеглись в траву, сбившись в кучку.

Вокруг шатра травы не было. Вифалий и юноша подошли к пологу.

– Я нашел его на берегу, – обратился к сидящему внутри мекрос. – Успел раньше чешуйчатых чаек.

Лицо Увечного Бога, как всегда, было скрыто капюшоном. От жаровни поднимался едкий дым. Из складок плаща высунулась худая скрюченная рука.

– Подойди ближе, – прохрипел бог. – Садись.

– Имей в виду, я тебе не поклоняюсь, – дерзко ответил юноша.

– Садись, воин. Да будет тебе известно, слова нисколько меня не задевают. Особенно глупые.

Парнишка нерешительно потоптался на месте и сел, обхватив руками дрожащие плечи.

– Мне холодно, – стуча зубами, сказал он.

– Вифалий, подай нашему гостю теплую шкуру.

– Шкуру?! Да откуда ей у нас… – начал было возражать оружейник и осекся.

В двух шагах от него и впрямь лежала медвежья шкура. Он поднял ее и передал юноше.

Увечный Бог бросил на угли щепотку семян. Они громко затрещали. Жаровню окутал сизый дым.

– Ну что ж… – произнес Скованный. – Грейся, воин, а я пока расскажу тебе, что такое мир и чем он отличается от войны. История неумолима. В этом способен убедиться даже самый рассеянный из смертных. Правда, ему требуется время, чтобы понять: события повторяются не просто так. Ты наверняка полагаешь, что мир – это просто период, когда нет войны? Что ж, при поверхностном взгляде так оно и есть. Но позволь, мой юный друг, перечислить тебе кое-какие отличительные черты мирного времени. Оно заметно притупляет чувства. Моральные нормы обесцениваются, нравы начинают стремительно падать, а тяга к низменным удовольствиям, напротив, резко увеличивается. Такие качества, как честь, верность, жертвенность, превращаются в ярко раскрашенные подделки, в мелкую монету, которой оплачивают самую ничтожную работу. Чем дольше длится мир, тем чаще произносят эти слова, все больше лишая их силы. Повседневная жизнь наполняется жеманством и слезливостью. Буквально все оборачивается пародией на себя. А неприкаянность и беспокойство духа только нарастают.

Увечный Бог умолк. Некоторое время он шумно и хрипло вдыхал дым, борясь с подступающим кашлем.

– Думаешь, я просто оказался во власти мрачных мыслей? Не торопись с выводами. Я еще не закончил свой рассказ о мирном времени… Старые воины сидят в тавернах, вспоминают боевую молодость и вздыхают о прошлом, когда все было простым и ясным. Они прекрасно видят, какой упадок царит вокруг. Им больно, что в людях не осталось былого уважения ни к ним, ни к их подвигам. А ведь они храбро сражались за свою страну, за своего правителя. Они защищали благополучие соплеменников.

Старые солдаты понимают: забвение прошлого чревато утратой будущего. Молодежь не должна вырастать в благодушии. За пределами государства всегда найдутся враги, а если таковых нет, их нужно придумать. Например, вспомнить давнишние преступления, оставшиеся безнаказанными. Тут уж все можно пустить в ход: и пренебрежительное отношение соседних стран, и открытые оскорбления. Прекрасное средство – внезапно возникшая угроза там, где еще вчера ее не было. На самом деле причины вообще не важны. Значение имеет лишь то, что из застоя мирных лет начинают проступать очертания грядущей войны. Обвал в горах начинается с маленького камешка. Когда процесс запущен, его уже не остановишь.

Кажется, что все происходит само собой. Старые воины вновь ощущают почет и уважение. Они довольны: молодежь с раскрытым ртом слушает их рассказы и рвется в бой. Правитель, может, и страшится затевать войну, но понимает, что тем самым избавится от многих забот внутри страны. А как оживает армия, истомившаяся от безделья! В плавильнях текут огненные реки, в кузницах, словно колокола храмов, звенят молоты, кующие новое мечи и доспехи. Торговцы зерном, оружейники, портные, лошадники и множество иных поставщиков радостно потирают руки, предвидя скорое обогащение. Страна обрела новую силу, новое дыхание, а кучке недовольных быстро затыкают рот. Опасность быть обвиненным в государственной измене и окончить жизнь на плахе столь же быстро переубеждает сомневающихся.

Увечный Бог простер к гостю костлявые руки:

– Мир, мой юный друг, рождается из желания обрести покой, когда война затянулась и солдаты устали от сражений. Но затянувшийся мир изнуряет еще сильнее. А умирает он от ложных воспоминаний. Я сказал, от ложных воспоминаний? Должно быть, в моих словах слишком много яда. Ничего не поделаешь: я слишком стар и очень многое видел на своем веку. А потому невольно задаюсь множеством вопросов. Существуют ли вообще честь, верность и жертвенность? Не порождаются ли эти прекрасные качества исключительно отчаянием и безвыходностью положения? И что превращает их в пустые слова, которые обесцениваются оттого, что их слишком часто произносят? Наконец, каковы духовные законы цивилизаций и почему смертные постоянно искажают и осмеивают их?

Увечный Бог повернулся к Вифалию:

– Вифалий из Третьего города мекросов! Ты воевал. Ты ковал оружие. Ты видел верность и честь, мужество и жертвенность. Что скажешь обо всем этом?

– Пожалуй, я лучше промолчу, – ответил оружейник.

Увечный Бог зашелся каркающим смехом:

– Боишься разгневать меня? Не бойся. Высказывайся свободно. Я позволяю.

– Я достаточно сиживал в тавернах с бывалыми воинами. Они сохранили здравый рассудок. Они помнили страх и ужас битв и нисколько не тосковали по войне. Хочешь знать, велись ли у нас бесконечные разговоры о днях молодости? Нет. Говорили ли мы о войне? Очень редко. И старались всячески избегать этой темы.

– Почему?

– Потому что во время подобных бесед оживают лица погибших товарищей. Одно за другим, и все такие молодые. Оборвавшиеся жизни и вечность смерти. А разговоры – лишь жалкий миг воскрешения из небытия, куда погибшим придется вернуться опять. Верность – не предмет для обсуждения. Честь необходима, чтобы выдержать испытания, а мужество – дабы остаться в живых. Все эти качества, Скованный, требуют молчания.

– Ты прав, – прохрипел Увечный Бог, наклоняясь вперед. – Но как часто о них говорят в мирное время. Эти слова не устают повторять, как будто достаточно лишь их произнести, чтобы самому сделаться достойным человеком. Тебя не коробило, когда ты слышал их буквально на всех углах? Не выворачивало наружу кишки, не хватало за глотку? И ярость в душе не закипала?

– Закипала, – прорычал Вифалий, – особенно когда эти слова трепали, поднимая людей на новую войну.

Бог некоторое время помолчал, потом откинулся назад и сделал выразительный жест рукой, будто отмахиваясь от того, что сказал оружейник. Его внимание полностью сосредоточилось на юноше.

– Мир – это проклятие. Яд, ослабляющий дух. Ответь мне, воин, ты уже проливал кровь?

Парнишка вздрогнул. Лицо его скривилось. Чувствовалось, что ему страшно.

– Кровь? О да, ее пролилось немало… везде… Не могу… не… Дочери Отца-Тени, заберите меня!

– Ты напрасно их зовешь, – язвительно прошипел Увечный Бог. – Тебя забрал я. Я тебя выбрал. А знаешь почему? Потому что твой король меня предал! Он жаждал силы. Я обещал ему помочь. Но сила твоему королю требовалась не для новых завоеваний. Он всего лишь хотел сделать себя и свой народ непобедимыми. – Узловатые пальцы сжались в кулаки. – Этого мало!

Скованный зашелся надсадным кашлем. Даже сквозь складки плаща было видно, как сотрясается его тело. Прошло довольно много времени, прежде чем кашель утих. Увечный Бог швырнул на угли очередную щепотку семян и шумно вдохнул едкий дым.

– Рулад Сенгар, ты получишь от меня дар. Ты понимаешь?

Юный воин снова задрожал. Губы у него посинели, а на лице отчетливо читался ужас.

– Значит, я действительно умер, – прошептал он.

– Дар отличается от подарка тем, что за него надо платить. Знай, Рулад Сенгар: внутри этого меча скрыты силы. Да такие, что и вообразить невозможно. Но они не станут служить тебе просто так. Придется заплатить. В смертельной битве. Пожалуй, я должен уточнить: смертельной для тебя, Рулад Сенгар.

С этими словами Увечный Бог качнул рукавом, и в его руке появился пятнистый меч. Он бросил оружие к ногам юноши.

– Ты уже умер один раз, отчего стал только сильнее. И это лишь начало. Бери свое оружие, Рулад Сенгар. Будет ли твоя вторая смерть легче? Вряд ли. Но со временем…

Вифалий наблюдал за лицом юноши. Рулад по-прежнему был напуган, но теперь в его глазах блеснул честолюбивый огонек.

«Худ, не отворачивай своего взора от этого тисте эдур», – мысленно взмолился мекрос.

Однако огонек не погас. Наоборот, он лишь разгорался, прогоняя с лица парня страх.

«Увечный Бог знал, кого выбрать. Не отрицай, Вифалий, что и ты тоже приложил к этому руку. Да еще как приложил».

Сизый дым застлал оружейнику глаза, но он успел заметить, что Рулад Сенгар потянулся к мечу.

Милосердие бога? Вифалий в этом сомневался.

До прибытия летерийского посольства оставалось четыре дня. Двое суток прошло со времени приема у Ханнана Мосага. Мрачное настроение Бурука сменилось на почти ликующее. Серену это не особо удивляло. Торговцы, привыкшие обуздывать свои интересы, исходя из житейской мудрости, всегда предпочитали долгосрочные союзы необдуманному риску. Конечно, были среди них и хищники, жаждавшие войн, на которых они частенько наживались, но Бурук Бледный к числу таковых не принадлежал.

Вопреки желаниям придворной знати, нанявшей Бурука и снабдившей его определенными предписаниями, сам он войны не хотел. Когда же стало ясно, что и Ханнан Мосаг тоже стремится к миру, смятение, прежде царившее в душе негоцианта, улеглось. Он вздохнул спокойно: скоро в деревню тисте эдур приедут те, кто наделен куда бóльшими полномочиями; вот пусть они и взваливают эту ношу на свои плечи.

Но если король-колдун и впрямь хочет мира, ему придется нелегко. Правда, Серена постепенно проникалась все большим доверием к Ханнану Мосагу. Правитель тисте эдур умен, и так просто его с толку не собьешь. Поэтому у летерийцев вряд ли получится коварно вплести в новый договор свои вероломные ухищрения, замаскировав их благородными заявлениями и щедрыми обещаниями.

Подобно Буруку Бледному, Серена радовалась тому, какой оборот приняли события. И все было бы замечательно, если бы ее не беспокоил Халл Беддикт. Тот наконец-то понял, что его замыслам не суждено осуществиться. Во всяком случае, на Ханнана Мосага рассчитывать нечего. Если Халл по-прежнему стремится к войне, ему требуются союзники среди летерийцев! Неужели бывший страж-посланник повернется спиной к тисте эдур и начнет искать сближения с теми из летерийских посланцев, кем движет неутолимая алчность и кто готов на предательство?

Возможно, Серена и решилась бы спросить Беддикта об этом напрямую. Но он покинул деревню, уйдя в лес, и теперь вернется, лишь когда здесь появится посольство, никак не раньше. Серена представляла себе, каково сейчас Халлу, и не завидовала ему.

Воспрянувший духом Бурук решил заблаговременно продать железо, которое привез. Торги требовали обязательного присутствия аквитора. Именно поэтому она шла сейчас вместе с купцом в направлении кузниц. Следом двигались трое нереков, и каждый из них тащил по увесистому слитку.

Дожди так и не прекращались. Вдоль мощеных дорожек текли мутные ручейки. Над кузницами висели низкие облака едкого дыма. Каменные и деревянные стены окрестных строений покрывались маслянистым налетом сажи. По узким проходам между кузницами непрерывно двигались рабы в тяжелых плащах.

Серена привела Бурука Бледного и слуг к невысокому каменному зданию с узкими, похожими на щели окнами. Все поднялись на крыльцо, навес которого подпирали резные колонны из черного дерева, довольно старые, потрескавшиеся и мокрые. Дверь тоже была сделана из черного дерева. Ее украшали железные и серебряные накладки. Вглядываясь в узор рисунков на металле, женщина решила, что это ограждающие заклинания.

– Подожди меня здесь, – сказала она Буруку. – Я зайду первой.

Но прежде чем аквитор успела шагнуть к двери, та распахнулась настежь. Из дома выбежали трое тисте эдур и куда-то понеслись со всех ног. Лица у всех троих были встревоженные. Серене сделалось не по себе.

– Там что-то случилось. Вели нерекам поворачивать назад.

Торговец решил не спорить. Он махнул слугам, и те направились обратно к своим повозкам.

Серена и Бурук тоже не стали заходить внутрь. Они свернули на главную улицу деревни. Из домов и переулков выбегали тисте эдур. Все спешили туда, где жила знать. Ни слов, ни возгласов. Только топот бегущих ног.

– Аквитор, что происходит? – спросил побледневший Бурук.

– Я знаю не больше твоего. Давай постоим здесь. Может, что-то поймем.

С того места, где они стояли, главная улица хорошо просматривалась в оба конца. Со стороны внешней стены приближались пятеро воинов. Один из них шел впереди. Второй хромал следом, опираясь на палку. Еще двое тянули сани.

– Гляди-ка, – тихо сказал торговец. – Никак это Бинадас Сенгар? Я говорю про того, с палкой.

Серена кивнула. Вид у Бинадаса был болезненный и изможденный, причем не столько недугом, сколько ускоренным магическим исцелением. Воин, который шел впереди, скорее всего, приходился ему братом. Сомнений не оставалось: это возвращаются посланцы Ханнана Мосага.

Но почему их груз обложен кусками тающего льда? Вскоре аквитор получила ответ на свой мысленный вопрос.

– Они везут чье-то тело, – прошептал Бурук, подтверждая ее догадку.

Куда они ходили? Судя по теплой меховой одежде, куда-то на север. Но ведь там нет ничего, кроме ледников. Зачем король-колдун отправил туда своих воинов?

И вдруг Серене вспомнилось гадание Ведьминого Перышка. Внутри у нее все похолодело.

– Идем вместе со всеми, – негромко обратилась она к своему спутнику. – Я хочу это видеть.

Не дожидаясь его ответа, женщина повернулась и зашагала вперед.

– Нас могут не пустить, – засомневался Бурук, с трудом приноравливаясь к ее быстрому шагу.

– Встанем поодаль и будем молчать. Думаю, сейчас тисте эдур не до нас.

– Ох, не нравится мне все это, – проворчал торговец.

Аквитор только тяжело вздохнула, ибо разделяла его сомнения.

Серена и Бурук Бледный смешались с толпой. Похоже, на них действительно никто не обращал внимания. Весть о возвращении воинов успела разнестись по деревне. На площади уже собралась знать тисте эдур. Впереди стояли Томад и Урута Сенгар, чуть поодаль – сопровождавшие их рабы. Все остальные держались на почтительном расстоянии.

– Погиб один из братьев Сенгар, – едва слышно произнесла аквитор.

– Между прочим, Томад Сенгар когда-то соперничал с Ханнаном Мосагом за власть, – отозвался Бурук. – Как-то он воспримет гибель сына.

– Откуда тебе известно об их соперничестве? – спросила Серена.

– Мне многое известно, аквитор, и тебя это не должно удивлять.

Пятерка воинов подошла к мосту.

– Гляди, – снова шепнул купец. – Из крепости вышел король-колдун со своими к’риснанами.

Удинаас стоял всего на шаг позади Уруты. Дождь хлестал ему прямо в лицо.

Рулад Сенгар погиб.

Удинаасу было все равно. Самоуверенный парень, жаждавший подвигов. Таких здесь полно. Теперь стало одним меньше, какая разница? Огорчало лишь то, что готовить тело к погребению придется ему.

Удинаас ругал себя за то, что не накинул капюшон и теперь под плащ натекло воды. Летерийский раб отрешенно думал о предстоящих событиях. Скорбный ритуал продлится три дня, включая покрытие тела монетами и бдение. Если Рулад погиб, так и не успев стать чистокровным воином, монеты будут медными. На глаза покойнику положат каменные кружочки. Если же юношу убили в сражении, ему окажут соответствующие почести, покрыв тело золотыми монетами. В основном летерийскими. Да за такие деньги можно было бы выкупить принца. Любой летериец назвал бы подобное обращение с деньгами варварским, но Удинаасу сей обряд доставлял какое-то странное наслаждение.

И все равно ноздри раба уже ощущали зловоние горелого человеческого тела вперемешку с трупным запахом.

Теперь возвращавшиеся воины двигались по мосту. Фэр тащил сани с телом Рулада. Бинадас заметно хромал. Видно, ему так здорово досталось, что даже магическое исцеление помогло лишь отчасти. За Бинадасом шли братья Бун. Надо же, Трулль Сенгар без своего извечного копья. С кем же им пришлось биться?

– Удинаас, ты взял с собой все необходимое? – глухо спросила Урута.

– Да, хозяйка, – ответил он, похлопывая по кожаному мешку, что висел у него на плече.

– Нельзя терять времени. Готовить тело к погребению будешь ты. Один.

– Да, хозяйка. Угли уже греются.

– Ты прилежный и усердный раб, Удинаас. Хорошо, что ты попал к нам в дом.

Удинаас едва удержался, чтобы не взглянуть на нее, услышав подобное заявление. Похвала Уруты смутила и насторожила его.

«А обнаружь ты тогда кровь вивала, мигом сломала бы мне шею, даже и глазом не моргнула бы», – подумал он, но вслух почтительно произнес:

– Спасибо, хозяйка.

– Он умер чистокровным воином, – сказал Томад Сенгар. – Я вижу на лице Фэра гордость.

Король-колдун и пятеро его учеников-магов быстро проследовали к мосту, чтобы встретить вернувшихся там. Урута сердито выдохнула сквозь сомкнутые зубы.

Томад дотронулся до плеча жены:

– Должно быть, на то есть причина. Пойдем же и мы туда.

Поскольку рабам не приказали оставаться на месте, Удинаас двинулся вслед за хозяевами.

Первыми вернувшихся встретили Ханнан Мосаг и пятеро его к’риснанов. Король-колдун тихо спросил что-то у Фэра. Тот столь же тихо ему ответил. Удинаасу показалось, что Ханнан Мосаг зашатался, словно бы на миг потерял равновесие. Пятеро магов тут же окружили его, однако их глаза были прикованы к телу Рулада. На лицах к’риснанов перемешались потрясение, ужас и тревога.

Фэр повернулся к подошедшему Томаду:

– Я подвел тебя, отец. Твой младший сын мертв.

– Но он удерживает дар, – с неожиданным упреком бросил король-колдун. – Даже мертвый, Рулад не выпускает его из рук. Фэр Сенгар, разве мои наставления были недостаточно ясными?

Лицо старшего из братьев Сенгар помрачнело.

– Государь, на нас напали джеки. Думаю, вы знаете, кто они такие и чего…

– А я вот не знаю! – вызывающе произнес Томад.

– Отец, джеки – это одиночники, – вступил в разговор Бинадас. – Они способны превращаться в волков. Джеки вознамерились завладеть мечом.

– Каким еще мечом? – встрепенулась Урута. – Что ты…

– Довольно об этом! – крикнул Ханнан Мосаг.

– Рулад мертв, – сказал Томад, подходя к королю-колдуну. – Тебе ничто не мешает забрать свой дар из его рук.

– Если бы это было так просто, – вздохнул Фэр. – Рулад цепко держит меч. Мне никак не разжать его пальцы.

– Их надо отсечь, – угрюмо бросил Мосаг.

Услышав эти слова, Урута зашипела по-змеиному и резко мотнула головой.

– Не выйдет, король-колдун. Я не позволю тебе калечить нашего сына. Фэр, Рулад умер чистокровным воином?

– Да.

– Ты слышал, король-колдун?

Урута встала напротив Ханнана Мосага. В напряженной тишине впервые раздался голос Трулля Сенгара:

– Государь, не надо торопиться. Тело Рулада пока еще не оттаяло. Очень может быть, что постепенно пальцы моего брата станут мягче и разожмутся сами собой. Положение непростое. Мы все должны действовать спокойно и обдуманно. Возможно, мы найдем решение, которое устроит и вас, и нашу семью. – Трулль повернулся к родителям. – Король-колдун повелел нам доставить ему дар, увиденный во сне. Этим даром оказался меч, что сейчас в руках у Рулада. Мы должны выполнить повеление до конца и передать меч Ханнану Мосагу.

– И ты готов отсечь пальцы у своего мертвого брата? – в ужасе воскликнула Урута. – Да мой ли ты сын?

Томад сердито махнул рукой, заставив жену замолчать.

– Ты прав, Трулль. Положение и впрямь непростое. Поспешные решения только все испортят.

Он повернулся к Ханнану Мосагу:

– Король-колдун, тело Рулада нужно готовить к погребению. Сделаем все как положено, но не станем покрывать монетами кисти рук. У нас еще есть время. Согласен?

Ханнан Мосаг ответил коротким кивком.

Трулль прошел туда, где остановился Удинаас. От внимания раба не ускользнули ни изможденное лицо молодого хозяина, ни многочисленные пятна крови на разорванных доспехах.

– Отвези тело Рулада в Дом мертвых, – негромко сказал Трулль. – Начинай, не ожидая вдов. Они не придут, пока мы… кое-что не уладим.

– Слушаюсь, господин, – ответил Удинаас. Он кивнул Хуладу и еще одному рабу, подзывая их к себе. – Помогите мне тащить сани. Двигаться медленно и торжественно, как всегда.

Вид у его товарищей был испуганный. Они впервые видели, чтобы представители двух знатных родов тисте эдур в открытую ссорились между собой. Оба раба находились на грани паники, а потому даже обрадовались просьбе Удинааса. Ритуал погребения имел свою ценность и для живых: он занимал руки, успокаивал мысли и возвращал, хотя бы частично, утраченное самообладание.

Удинаас с помощниками прошли к саням. Грубая провощенная ткань, лежавшая поверх льда, замедляла таяние. И все равно куски его уменьшились более чем вдвое. Их края сгладились, а поверхность стала молочно-белой.

Фэр передал Удинаасу упряжь. Двое рабов взялись подталкивать сани сзади. Ехать было недалеко: большое деревянное строение, известное как Дом мертвых, находилось в нескольких десятках шагов. Никто даже не попытался их остановить.

Серена Педак вцепилась в руку торговца и поволокла его к мосту. Бурук сердито поглядел на нее, но благоразумно промолчал.

Разумеется, местные жители заметили их присутствие. По затылку и шее аквитора катились ручейки пота. Она торопилась поскорее добраться до их временного жилища. Если ее и Бурука не догнали сейчас, это еще не значит, что тисте эдур забудут о подобной дерзости чужестранцев. Трудно предсказать, какими окажутся последствия. Все будет зависеть от того, насколько гладко разрешится спор между королем-колдуном и семьей Сенгар.

Нереки не переставая жгли костер. Чтобы защитить пламя от дождя, над огнем устроили навес. Завидев Бурука и Серену, слуги быстро скрылись в шатрах.

Торговец протянул над огнем руки.

– Паршиво это все, – пробормотал он. – Король-колдун явно не ожидал такого исхода. И разговоры об этом таинственном даре мне тоже не понравились. И кто же, интересно, преподнес Ханнану Мосагу в дар меч, который примерз к мертвецу? Одно ясно: джеки ему не союзники.

– Конечно не союзники, – ответила Серена. – Я одного не пойму: как меч вообще оказался в ледяной пустыне?

Она мысленно вернулась к недавним событиям. Перед глазами всплыло лицо одного из братьев Сенгар. Нет, не Фэра и не Бинадаса. Третьего, который призывал короля-колдуна воздержаться от поспешных решений. Интересный мужчина, но не это главное. Красотой природа тисте эдур не обделила. Но какие умные, рассудительные глаза. И сколько в них боли. Серена нахмурилась. Ее всегда тянуло к тем, кто страдает.

Бурук глядел на огонь.

– Ох, непростой это меч, – сказал он. – И видно, очень нужен Ханнану Мосагу, если король-колдун готов отсечь руки погибшему чистокровному воину.

– Согласна, – кивнула аквитор. – Ты когда-нибудь видел, чтобы у мертвеца невозможно было забрать из рук оружие? А Рулад просто вцепился в меч. Даже Фэр не сумел разогнуть его пальцы.

– Может, труп Рулада насквозь промерз?

– Окоченел в тот самый момент, как погиб? – язвительно поинтересовалась женщина.

– Нет, конечно. Но мало ли, как там у них дело было. Допустим, братья не сразу заметили гибель Рулада. Или им было не до него.

– Нам с тобой остается только гадать. – Серена поморщилась. – Но даже если тело пролежало на морозе день или больше, оно не могло насквозь промерзнуть. Впрочем, я сомневаюсь, что убитый Рулад…

– Какой толк в наших догадках и сомнениях? – досадливо перебил ее Бурук. – Теперь начнется этот проклятый погребальный ритуал. Представляю, какое настроение будет у короля-колдуна. И тут явится наше посольство. Худшего времени для переговоров просто не придумаешь.

– А я с тобой не согласна. Уверенность тисте эдур – и в особенности Ханнана Мосага – поколеблена. Если они срочно не примут решение, мы окажемся среди разделенного народа.

– Кто это «мы»? – с горькой усмешкой уточнил Бурук.

– Летерийцы. Я ведь не вхожу в состав посольства. Да и ты тоже, если уж на то пошло.

– Добавь сюда еще и Халла… Только чует мое сердце, что мы все безнадежно увязли в общей сети. Другой вопрос, что ждет эту сеть: солнечный свет или мрак морских глубин?

Серена молчала. Да и что тут скажешь? Торговец был прав.

Пол Дома мертвых устилала мокрая солома. Удинаасу пришлось ногой остановить заскользившие по ней сани, когда те поравнялись с каменным помостом. Рабы молча откинули провощенную ткань, а затем принялись развязывать каменные ремни, скреплявшие тело Рулада.

Рот покойника был открыт, словно в беззвучном крике.

– Скиталец нас храни! – пробормотал Хулад, испуганно попятившись.

– Ты просто не видел мертвецов. Такое часто бывает, – пояснил ему Удинаас. – Ладно, дальше я справлюсь сам. Только подкатите сюда вон тот сундук.

– Значит, все-таки золотые монеты?

– Да. Рулад умер чистокровным воином. К тому же он из знатного рода. Таким положено золото.

– Сплошное расточительство, – неодобрительно произнес Хулад.

Второй раб, которого звали Ирим, усмехнулся:

– А не заняться ли нам втроем грабежом курганов, когда летерийцы завоюют эти места?

Тяжелый сундук перемещался на небольших деревянных катках. Хулад с Иримом подкатили его к месту, указанному Удинаасом. В жаровне ярко пылали угли, нагревая железную плиту.

– Ты думаешь, захоронения легко разграбить? – спросил Удинаас. – Ошибаешься, Ирим. Курганы защищены магическими заклинаниями. Их охраняют тени-призраки.

– Пустяки. Наймем мага, умеющего снимать заклятия. А призраки разбегутся вместе с тисте эдур. Останутся лишь сгнившие кости их мертвецов и деньги. Ох, как я мечтаю об этом дне!

Удинаас посмотрел на старика:

– И насколько велик твой долг, Ирим?

Улыбка на лице раба сразу погасла.

– Очень велик. Но в курганах достаточно золота. Я непременно расплачусь. Если не за себя, то хотя бы за внуков. Они живут в Трейте. Думаю, мне и на себя хватит. А разве ты, Удинаас, не мечтаешь о том же?

– Не все долги возможно заплатить золотом. Лично я мечтаю не о богатстве.

– Это верно, – снова заулыбался Ирим. – Ты грезишь о том, как бы покорить сердце девчонки. Но Ведьмино Перышко по происхождению настолько выше тебя, что тут вряд ли и сам Скиталец поможет. Ох, бедняга. Глядя на тебя, нам остается лишь с грустью качать головой.

– Скажи уж лучше – с жалостью, – поправил его Удинаас. – Сундук оставьте здесь. Ближе не надо. А теперь идите. Вам нельзя здесь оставаться.

– Я бы и так ни за что не остался, – поморщился Хулад. – Ну и вонища! И как только ты это выдерживаешь?

– Передайте Уруте, что я начал готовить тело к погребению.

Время для уединения было совсем даже неподходящим, и тем не менее Трулль оказался один. Он вовсе не стремился к этому, а теперь и сам не мог понять, когда успел добраться до родного дома. Молодой человек стоял возле семейного дерева Сенгаров, из кривого ствола которого торчало острие меча. Жарко пылал очаг, но Трулль чувствовал, что тепло еще не скоро доберется до его костей. Вся одежда на нем была насквозь мокрой.

Он ушел, оставив короля-колдуна и отца с матерью вести словесные баталии. Ханнану Мосагу любой ценой нужно было заполучить меч, а Томаду и Уруте – уберечь тело младшего сына, погибшего чистокровным воином. Правда была на стороне родителей, а король-колдун своими настойчивыми требованиями рисковал утратить уважение тисте эдур.

Зря он вел себя так несдержанно. Надо было сделать все тихо, чтобы никто не знал. Неужели Ханнан Мосаг не понял причины «неуступчивости» мертвого Рулада? Сюда наверняка примешана магия, и разбираться в ее особенностях следовало спокойно и вдумчиво.

«А вдруг ни сам король-колдун, ни его к’риснаны не сумеют сломить чужие заклинания? – подумал Трулль. – Тогда… тогда придется отсечь Руладу пальцы».

Эта мысль не испугала его и не показалась кощунственной. Смерть оборвала связь тела с душой. Труп, обложенный льдом, лишь внешне напоминал брата. От прежнего Рулада там ничего не осталось.

Но хуже всего, что стычка Ханнана Мосага с Сенгарами стала достоянием многих ушей и глаз. По традиции всякая ссора между знатными родами не могла просто утихнуть. Она должна была разрешиться, причем вполне определенным образом.

«Так ли все это важно? Плохо, что я не доверял Руладу. Я перестал доверять младшему брату задолго до того, как он уснул в карауле. Увы, это правда. Меня одолевали сомнения».

Труллю стало невыразимо больно. Телесные страдания не шли ни в какое сравнение с терзаниями души. Казалось, ее обдавало кипящей кислотой. Трулль словно бы взрастил внутри себя демона, громадного, ненасытного, и теперь мог лишь беспомощно наблюдать, как тот пожирает его душу. Сожаление, растущее чувство вины, раскаяние – все это зубы демона.

«Отныне мы обречены держать ответ за смерть Рулада. Снова и снова. Неужели такова наша участь – мучиться под бременем неведомого?»

Труллю вдруг вспомнилось, что сцену возле моста наблюдали чужестранцы. Его аж передернуло. Он узнал непрошеных свидетелей: то были летерийский торговец и его аквитор. Лазутчики, заранее посланные сюда Эзгарой Дисканаром.

Повздорив с Томадом и Урутой, Ханнан Мосаг допустил несколько грубейших промахов. Былое уважение Трулля к королю-колдуну сильно пошатнулось. Как же Сенгару сейчас хотелось повернуть время вспять, вернуться на целую луну назад, в те дни, когда все казалось ему простым и ясным.

В мозгу отчетливо всплыла картина: вот он бежит по лесу, торопясь поскорее принести в деревню тревожную весть. Но за спиной нет копья: оно осталось на берегу, в груди дерзкого летерийца. В ногах – железная тяжесть, сапоги негромко стучат по вьющейся меж деревьев тропе. На тропу падают тени, отчего она кажется пятнистой… Видение сопровождалось непонятным чувством; он словно бы упустил что-то важное. Некий знак, оставшийся незамеченным. Так бывает, когда войдешь в помещение, из которого кто-то только что вышел. Самого человека уже нет, а следы его присутствия остались. Но тогда вокруг были не стены дома, а стена леса, священные земли хиротов. И где они, знаки? Его путь с побережья в деревню был однообразным и даже скучным. Тогда что же не дает ему покоя?

Внезапно молодой человек сообразил, что на их пути сквозь ледяную пустыню наверняка тоже встречались важные знаки, которые они проморгали. Нет, вовсе не по рассеянности; просто тогда все внимание воинов было подчинено другой цели: вернуться живыми.

Трулля охватило предчувствие неотвратимо надвигающейся беды. Даже не предчувствие, а уверенность: должно случиться что-то ужасное, причем уже совсем скоро.

Он в одиночестве стоял возле семейного дерева, глядя на острие старинного меча и не в силах сделать ни шагу.

Тело Рулада Сенгара насквозь промерзло. Сейчас оно бревном лежало на каменном помосте. Голова юноши была откинута назад, глаза зажмурены, а рот, наоборот, довольно широко открыт, словно бы в мгновение гибели Рулад пытался в последний раз втянуть в себя воздух. Мертвые руки крепко сжимали рукоятку странного меча с пятнистым лезвием, которое покрывала корочка льда со следами засохшей крови.

Удинаас привычно залепил воском ноздри и ушные отверстия усопшего. Летериец держал наготове щипцы, дожидаясь, когда первые золотые монеты как следуют нагреются на железном листе. Весь ритуал погребения подчинялся неизменным правилам, и накладывать монеты на тело знатного покойника следовало определенным образом. Движения, отупляющие своим однообразием. После них всегда чувствуешь себя уставшим и опустошенным. Положение Удинааса облегчалось лишь тем, что сейчас рядом не было вдов и никто не следил за каждым его жестом.

Но раба можно заставить выполнять любые приказы хозяев: такова была страшная правда, признать которую отваживались очень немногие летерийцы, попадавшие в неволю. Этим оправданием, словно дурманом, рабы глушили душевные терзания. Если хочешь жить, надо делать, что тебе велят. Это «что велят» могло относиться буквально ко всему: от уборки в доме до… убийства.

И только со смертью тисте эдур все менялось: тот, кто повелевал десятками и сотнями рабов, попадал в руки одного из них.

Очередное тело. Молодое, но уже принадлежащее смерти. Тисте эдур одевают своих покойников в панцирь из монет, тогда как летерийцы заворачивают усопших в полотно, кладут в каменные ниши и заливают свинцом все щели. И те и другие пытаются спрятать мертвеца, только бы не видеть выражения ужасающего безразличия, застывшего на неподвижном лице.

Ритуал покрытия покойника монетами всегда начинался с глаз. Открыты они или закрыты – значения не имело.

Удинаас зажал щипцами первый золотой диск. Главное – не перегреть его, иначе глаза не выдержат жара и вытекут. Он сам однажды видел такое, правда давно, когда еще только учился этому ремеслу у другого раба. Тот был уже стар и по рассеянности передержал монету на огне. Глаз покойника в буквальном смысле испарился, оставив после себя облачко зловонного пара, а металл впечатался в пустую глазницу.

Удинаас повернулся на своем трехногом табурете и осторожно, чтобы не выронить монету, нагнулся над лицом Рулада. Еще через мгновение горячий золотой кружок лег на веко младшего Сенгара.

Послышалось негромкое шипение. С поверхности века быстро испарилась вся влага, и монета плотно вросла в кожу.

То же самое Удинаас проделал и со вторым глазом.

От жары, царившей внутри Дома мертвых, труп Рулада начал оттаивать. Удинаас планомерно обкладывал монетами туловище. Он понимал, почему мертвый Рулад словно бы шевелится, но все равно каждый раз вздрагивал. Согнутая спина покойника распрямилась, отчего локти с мягким стуком опустились на каменное ложе, по которому стекали струйки талой воды. Казалось, тело рыдает, оплакивая собственную участь.

Жаркий и влажный воздух помещения густо пропитался зловонием обожженной кожи. Тело Рулада Сенгара преображалось, одеваясь в блестящие доспехи. Удинаас поймал себя на мысли, что занятие это мало отличается от починки сетей.

Начав с груди мертвеца, Удинаас постепенно двигался к его животу, замазывая каждую рану смесью глины и особого масла. Вначале монеты выкладывались по ее краям, и лишь потом закрывалось само поврежденное место. А Удинаас опускался все ниже. Чресла, бедра, колени, лодыжки, верхние части ступней. Потом плечи, предплечья и руки до локтя. Ниже локтя раб выложил только два ряда монет.

Чтобы хоть как-то развлечь себя, он считал монеты. Их набралось уже сто шестьдесят три.

Летериец отер пот со лба, затем встал и на задубевших ногах проковылял к котлу с расплавленным воском. Он не знал, сколько времени уже прошло. Смрад подавлял голод, но не жажду. Удинаас, пока работал, влил в пустой желудок полдюжины кружек холодной воды. Дождь все так же барабанил по крыше и мягко шелестел по песку вокруг Дома мертвых. Деревня замерла. Удинаас знал: пока он не выйдет сам, его никто не потревожит.

Находиться наедине с мертвецом становилось все невыносимее. Теперь раб даже сожалел, что рядом нет вдов. Они бы сейчас поочередно накладывали монеты, а он бы только следил за жаровней. В последний раз Удинаас работал в одиночестве, когда готовил к погребению отца Уруты, погибшего в битве с арапаями. Но тогда он был моложе, действо завораживало его, а собственная роль казалась значительной.

Летериец снял с огня котел, отнес его к каменному помосту и густо полил воском туловище и бока Рулада. Теперь нужно дождаться, когда воск начнет застывать (но не упустить момент, иначе он потрескается), и перевернуть покойника на живот; затем снова греть монеты – уже для задней части золотого панциря.

– Жаль, Рулад, что ты не можешь покрасоваться перед женщинами в своем новом наряде, – пробормотал Удинаас. – Им бы понравилось.

– Обряд уже начался.

Трулль вздрогнул, затем повернулся к вошедшему в дом Фэру:

– Как – начался? Что они решили?

– Ничего, – тихо ответил старший брат, вставая возле догорающего очага. – Наш поход король-колдун объявил неудачным. Хуже того, он считает, что мы его предали. Естественно, он всячески скрывал свои подозрения, но я это заметил.

– Хотел бы я знать, когда началось это предательство, – возразил на это Трулль. – И с кого.

– Понимаю. Ты ведь, помнится, еще до похода сомневался насчет «дара».

– И теперь все кажется мне еще более подозрительным. Сам посуди: меч, который невозможно вытащить из рук мертвого воина. Что ты скажешь про такое оружие, Фэр? Магия какого свойства в нем сокрыта? Ты разглядывал лезвие? Сделано искусно, ничего не скажешь, но железо перемежается с кусками… непонятно чего. Либо это стекло, либо неизвестный нам металл, не поддающийся ковке. Любой ученик оружейника знает, что такое лезвие разлетится от первого же удара.

– Я думаю, магия как раз и предохраняет лезвие, – заметил Фэр.

– Значит, тело Рулада готовят к погребению? – вздохнув, произнес Трулль.

– Да. Король-колдун увел наших родителей к себе. Больше никого в жилище не пустил. Наверное, уговаривает их.

– Уговаривает их позволить отсечь руки младшего сына? В обмен на что, интересно?

– Не знаю, Трулль. О решении объявят во всеуслышание, как того требует обычай. А пока нам остается лишь гадать.

– Где Бинадас?

– Знахари унесли его к себе. Несколько дней брат пробудет у них. Магов лечить трудно, особенно когда у них сломаны кости. Арапайские шаманы говорили, что кость у Бинадаса раскололась на двадцать с лишним кусочков. Их все нужно поставить на место и закрепить. К тому же необходимо сшить порванные сухожилия, закупорить кровеносные жилы и убрать из тела мертвую кровь.

Трулль опустился на скамью, что стояла у стены. Он сел, обхватив голову руками. Если бы не раны на теле и не порванные доспехи, недавний поход показался бы ему сном. Было и еще одно зловещее доказательство того, что все произошло наяву: труп младшего брата, который сейчас готовили к погребению.

Значит, джеки – одиночники? А он и не догадался, думая, что те просто сумели приручить волков.

Одиночники. Этот дар принадлежал Отцу-Тени, принадлежал небесам и существам, обладающим безграничной силой. Что общего у них с жалкими северными дикарями? Бессмыслица какая-то.

Разум Трулля был не в силах переварить подобное. Этот грязный народец, вооруженный грубыми топорами и «ежами»? И в то же время Бинадас и Фэр называют их одиночниками. Чтобы окончательно не запутаться, Трулль решил больше не думать о джеках.

– Брат, нас ждет серьезное испытание.

Трулль вскинул голову. Фэр стоял рядом с ним.

– Ты тоже это чувствуешь? И я так считаю… Надвигается что-то зловещее.

– Я ощущаю себя беспомощным, – признался Фэр. – До чего же непривычно, когда впереди полнейшая неопределенность.

Он тер кулаками скулы, как будто пытаясь найти нужные слова. Что-то явно бередило ему душу, рвалось наружу и никак не могло обрести голос.

Трулль отвел взгляд, не желая смущать старшего брата. Никогда еще они не были так близки.

– Фэр, со мной творится то же самое, – тихо промолвил он.

Но это было правдой лишь отчасти. Трулль привык к беспомощности и даже научился жить с этим чувством. У него не было ни сноровки, ни хватки Фэра. Если честно, Трулль умел лишь без конца наблюдать, омрачая увиденное своим воображением.

– Нам надо хотя бы немного поспать, – сказал он. – Уставшее тело туманит разум, а нам сейчас очень нужны ясные головы. Не бойся, Фэр, нас непременно разбудят. Родители не позволят, чтобы решение огласили без нас.

– Ты прав, брат, – согласился Фэр. Он потрепал Трулля по плечу. – Я хочу, чтобы ты всегда был рядом со мной… С тобой мне будет легче не оступиться.

И с этими словами Фэр побрел в другой конец дома, где находились спальные помещения.

Трулль глядел ему вслед, почти не веря услышанному. Может, это было… взаимным утешением?

На обратном пути Терадас рассказывал ему, что до них, прорываясь сквозь рев пурги, долетали звуки многочисленных сражений. Они слышали отчаянные волчьи завывания и предсмертные крики ночных охотников. Все понимали: Трулль уводит джеков в сторону. Постепенно звуки становились тише, пока не исчезли совсем. И тогда, по словам Терадаса, они стали ждать появления врагов, но так и не дождались.

Трулль почти забыл весь кошмар схваток той ночи и джеков, появлявшихся из-за снежной стены под вой ветра и пляску метели.

«Может, память намеренно убирает от нас самые тяжелые моменты прошлого? И все, кто выживает в передрягах, одинаково теряют остроту воспоминаний?»

Трулль вдруг представил себе пространство разума в виде равнины, усеянной холмами. Между ними вилась тропа жизни. А темные пещеры с нагромождением тяжелых камней и стенами со следами крови и огня прятались где-то внутри. Небеса там почти всегда серого цвета, а пройти по этой тропе можно только один раз. Вернуться назад нельзя; можно лишь оглянуться, ужаснувшись бескрайности равнины и обилию холмов. Только и всего.

Трулль думал о том, кому поклонялись тисте эдур, которые жили десятки и сотни тысяч лет назад. Он представлял, какие чувства испытывали их предки, когда оглядывались назад, двигаясь по бесконечной дороге деяний и раскаяний. Подобные мысли лишь добавляли ему усталости, но обуздать свой разум молодой человек был не в состоянии… От тех далеких времен ныне не осталось ничего, кроме праха. Камни, металл, кости людей и зверей – все обратилось в прах. Ноша, которую жизнь способна нести, пугающе мала, потому что жизнь умеет двигаться только вперед. Всегда вперед. А пройденный путь ничтожен и краток – не больше облака пыли, клубящегося вослед путнику.

Сливаясь с отчаянием, печаль становится вдвое горше. Трулль лег на тонкую подстилку и закрыл глаза. И сейчас же перед мысленным взором понеслись нескончаемые картины. Его голову наполнили рыдания: молчаливые, но безысходные. Утешения нет и быть не может.

А потом он провалился в отупляющую дрему.

Тело Рулада было похоже на застывший горный поток, струящийся по золотому дну. Удинаас даже прикрыл глаза. Только сейчас он ощутил неимоверную усталость, которая налила железом его ноги, опутала цепями кости. Зловоние паленой кожи пропитало рабу легкие, проникло в грудь и распространилось дальше, попав даже в кровь. Ему хотелось вывернуться наизнанку, чтобы отскрести от смрада все жилы и кишки.

Но работа еще не была окончена. Удинаас заставил себя открыть глаза. Рулад лежал на животе. Воск, которым летериец обильно полил спину покойного, застывал, скрывая золото за белесой дымкой.

«Богатство принадлежит мертвым. Во всяком случае, таким, как я, уж точно рассчитывать не на что. Богатство для меня недосягаемо».

Мысли лениво проплывали в мозгу Удинааса. Паутина долгов и бедность. Эти слова были с раннего детства знакомы очень и очень многим летерийцам. Лишь ничтожная часть жителей королевства купалась в роскоши и могла позволить себе любые прихоти. Но эти люди обитали в своем особом мире, в невидимом раю. Каковы их устремления и заботы, за пределами рая не знал никто.

Удинаас наморщил лоб, удивляясь своим мыслям. Он не испытывал зависти. Только грусть. Ну до чего же печально, что слишком многое было, есть и навсегда останется для тебя недоступным. Богатые летерийцы? Они были такими же далекими и чужими, как и тисте эдур. Какой смысл думать о богатых соплеменниках? Он давно и полностью вырван из того мира, где родился и вырос. А сейчас и вовсе находится в другой реальности, суженной до стен Дома мертвых и золотоносного трупа на каменном помосте. Один, в обществе покойника.

Удинаасу оставалось сделать совсем немного. Воск уже достаточно застыл. Теперь нужно перевернуть Рулада обратно на спину. Хозяева уверены, что, когда они явятся в Дом мертвых, их сын будет надлежащим образом подготовлен к захоронению. Они и не узнают его под покровом воска и монет. А дальше начнется путешествие Рулада Сенгара в мир Тени.

Мертвецов переворачивали не вручную, а с помощью особых лопаток, снабженных кривыми ручками, сделанными из черного дерева. Они крепились к рычагу, под которым, для создания опоры, находилась специальная крестовина. Удинаас встал напротив рычага и взялся за обе ручки. Теперь оставалось лишь приналечь на одну из них. Но Удинаас почему-то медлил. Опустив голову, он ждал.

Сушняк упорно молчал. За все минувшие дни – ни слова. Кровь вивала спала, не давая о себе знать. Удинаас был совсем один.

Все то время, пока раб возился с телом Рулада, он подспудно ожидал, что сюда вот-вот ворвется Ханнан Мосаг со своими к’риснанами, дабы отрезать мертвецу пальцы или даже руки. Повеление хозяина не покрывать монетами кисти он выполнил. Но поскольку других распоряжений ему не дали, Удинаас полил воском также и меч, отчего тот слегка наклонился.

Глубоко вздохнув, летериец надавил на рычаг. Тело приподнялось. По воску побежала паутина трещин. Такое случалось не раз и было легко поправимо. Удинаас нажал посильнее. Теперь тело Рулада оказалось почти на боку. Меч своей тяжестью пропорол воск и чиркнул острием по камню, увлекая за собой также и сжимавшие его мертвые кисти. Несколько пластинок воска отвалилось. Удинаас вполголоса выругался и помотал головой, стряхивая с бровей капельки пота. Ничего, главное – монеты держатся крепко. А воск он зальет заново.

Застопорив рычаг кожаной петлей, Удинаас подошел к мертвецу и осторожно подвинул меч, возвращая его в прежнее положение. Еще немного, еще. Наконец тяжелое оружие сместило точку равновесия, и тело Рулада само перевернулось на спину.

Удинаас замер, дожидаясь, пока успокоится дыхание. Теперь придется заново покрывать воском переднюю часть туловища. Новый слой соединится с прежним. Следов не будет заметно. И тогда он наконец-то сможет покинуть Дом мертвых, этот кошмар наяву закончится.

Рабу незачем думать. Ему велели – он делает. Однако мысли так и лезли в голову, мешая сосредоточиться.

Удинаас прошел к котлу с воском, чтобы в очередной раз снять его с огня.

За спиной слышалось какое-то странное потрескивание. Удинаас обернулся и стал глазами искать трещину. Вот она, тянется вдоль челюсти, расширяясь надо ртом. Тоже ничего удивительного. Не зря ведь всех с самого начала поразили искаженное лицо мертвого Рулада и его открытый рот. Скорее всего, придется зашить покойнику губы.

Удинаас взял котел и подошел к трупу.

И вдруг увидел, что голова Рулада запрокинулась назад. Изо рта вырвался жуткий хрип, а потом покойник… закричал.

Трулль опять стоял, сгибаясь от ветра, посреди снежной равнины. Его окружали чьи-то неясные силуэты. На него безотрывно глядели несколько пар янтарных глаз. Трулль потянулся за мечом, но ножны оказались пусты.

Наконец-то джеки расквитаются с ним за все. В этот раз ему будет уже не уйти. Он стал кружиться на месте, а крупные волки подходили все ближе и ближе. Даже ветер выл по-волчьи.

Трулль вспомнил про кинжал, но не нашел и его. Пальцы закоченели от холода. Снежинки жгли глаза.

Волки приближались со всех сторон. У него бешено заколотилось сердце. Тело охватила дрожь. Труллю приходилось видеть, как люди тонут. Вначале человек упрямо цепляется за жизнь, но потом силы вдруг покидают несчастного, а с ними исчезает и воля к сопротивлению.

Волки бросились на молодого воина. Их челюсти сомкнулись на руках и ногах Трулля. Острые клыки мгновенно прокусывали кожу. Волки повалили человека на снег. Один из них впился ему в шею. Вслед за перекушенными жилами хрустнули кости. Во рту стало жарко от крови вперемешку с желчью. Трулль чувствовал: кто-то из хищников добрался и до его живота.

Его уши слышали только завывания ветра, становившиеся все громче.

Трулль открыл глаза. Он лежал на своей подстилке. Мышцы саднило от боли. Должны быть, во сне она только усилилась.

«Что это за крики?»

В дверях появился Фэр, ошеломленно мигая покрасневшими глазами:

– Трулль, ты слышишь?

– Слышу. Но это не у нас. Где-то снаружи, – ответил Трулль, поднимаясь на негнущиеся ноги.

Выйдя на крыльцо, братья увидели тисте эдур и рабов, которые со всех ног мчались к Дому мертвых.

– Что происходит? – спросил Фэр, как будто его брат мог знать ответ.

– Может, что-то с Удинаасом? – неопределенно произнес Трулль.

Молодые люди поспешили к Дому мертвых. Еще издали они заметили, как оттуда выскочили двое рабов и понеслись прочь, не разбирая дороги. Они выкрикивали что-то бессвязное.

На мосту Трулль вновь увидел женщину-аквитора. Испуганные жители деревни бежали, не обращая на нее никакого внимания. Между тем летерийка тоже двигалась в сторону Дома мертвых.

А крики, доносившиеся изнутри здания, не стихали. В них слышались боль и ужас. У Трулля все внутри похолодело. Он почти догадался, кто кричит, но не решался в это поверить.

У приоткрытой двери стояла Майена. За ее спиной Трулль увидел рабыню со странным именем Ведьмино Перышко. Обе женщины замерли неподвижно.

К двери оба брата подбежали одновременно.

Ведьмино Перышко повернула голову. Ее полубезумные глаза уставились вначале на Трулля, потом на Фэра.

Фэр остановился возле своей невесты и заглянул внутрь. Каждый крик вызывал на его лице гримасу боли.

– Майена, стой здесь и никого не впускай. Только моих родителей и короля-колдуна… когда они появятся… Трулль! – Это имя он произнес как мольбу, более ничего не добавив.

Майена отошла, пропуская братьев внутрь.

Воск слезал с тела Рулада, как старая кожа, обнажая ряды блестящих золотых монет. Сам Рулад сидел скрючившись, уперев подбородок в колени. Его локти плотно обхватывали ноги, а руки по-прежнему крепко держали меч. При этом их младший брат не переставал душераздирающе кричать.

Раб Удинаас находился неподалеку. Слева от летерийца валялся опрокинутый котел с воском. Воск успел растечься по соломе, покрыв ее белесым налетом.

Удинаас что-то тихо бормотал и одновременно мелкими шажками все время подвигался в сторону Рулада.

Фэр рванулся было к нему, но Трулль схватил брата за руку. Крики Рулада были не просто выплесками боли. Он отвечал на слова раба, тон которого, вначале резкий, постепенно становился все более мягким и умоляющим. Чувствовалось, что Удинаасу и самому жутко, однако раб продолжал говорить.

«Дочери Отца-Тени, благословите нас, – пронеслось в мозгу Трулля. – Я не сплю, это все происходит наяву. Там – Рулад. Мой родной брат, еще недавно неподвижно лежавший во льду».

Удинаас присел на корточки напротив скорчившегося Рулада. Теперь Трулль отчетливо слышал слова раба:

– Не бойся, Рулад Сенгар. На твои веки наложены монеты. Они мешают глазам открыться, потому ты ничего и не видишь. Сейчас я сниму монеты, уберу их. Здесь твои братья, Фэр и Трулль. Они пришли к тебе. Они тут, рядом.

Крики воскресшего сменились беспомощными рыданиями.

Трулль смотрел и не верил, что такое возможно. Раб протянул руки и взял в них голову Рулада, как мать берет голову безутешно плачущего ребенка, и осторожно, но твердо приподнял ее с колен.

Фэр всхлипнул было, но быстро совладал с собой. Однако Трулль чувствовал, что старший брат весь дрожит.

«Лицо. Во что превратилось лицо Рулада!»

Восковая маска потрескалась. Кусочки воска легко отваливались. Но монеты! Они вплавились в кожу, особенно вокруг рта. Издали могло показаться, что лицо юноши защищено какими-то диковинными доспехами.

Удинаас приник к левому уху Рулада и что-то ему шептал. Воскресший вздрагивал и морщился в ответ. Монеты глуховато позвякивали. Потом Рулад подтянул к себе одну ногу.

Фэр снова дернулся, но Трулль и на этот раз его удержал. А Удинаас тем временем снял с пояса свой рабочий нож.

Раб продолжал что-то певуче бормотать, а сам осторожно подсовывал острие ножа под монету на левом веке Рулада. Лицо младшего Сенгара скривилось. Удинаас обнял Рулада правой рукой, не прекращая шептать утешительные слова. А затем ловко отковырнул монету. Она блеснула в воздухе и упала на солому.

Рулад безуспешно пытался открыть глаз. Обожженное веко покраснело и распухло. Понимая это, Удинаас уговаривал бывшего покойника немного подождать и слегка придавил ему веко двумя пальцами.

Голова Рулада дернулась. Трулль не сразу сообразил, что таким образом его младший брат выразил согласие.

Удинаас поменял положение рук и подцепил ножом край монеты на левом веке.

Снаружи слышались голоса. Похоже, у двери собралась целая толпа. Труллю не хотелось оборачиваться. Он был просто не в состоянии отвести взгляд от своего брата и летерийца.

Часть разума Трулля до сих пор отказывалась верить в случившееся. Ведь еще утром и днем Рулад был мертв. Они привезли домой окоченевшее тело. Это мог бы подтвердить и Удинаас. Раб целый день и вечер добросовестно готовил труп Рулада к погребению, вплавляя монеты в кожу и поливая сверху расплавленным воском. Удивительнее всего, что теперь Удинаас своим голосом уберегал рассудок Рулада и медленно возвращал младшего Сенгара к жизни.

«Подумать только! Летерийский раб возвращает нашего брата, чистокровного воина тисте эдур, к жизни. Да что же это происходит с нашим народом?»

Вторая монета ударилась о камень помоста и тоже скрылась в соломе.

Трулль с Фэром подошли ближе.

Удинаас спрятал нож, снял левую руку с плеча Рулада и только тогда повернулся к братьям:

– Он еще не готов говорить. Крики утомили его. Да и монеты мешают, тяжело давят на грудь.

Удинаас, сидевший на корточках, стал подниматься, но Рулад вдруг разжал пальцы левой руки и ощупью нашел руку раба. Зазвенели монеты.

Летериец слабо улыбнулся. Трулль впервые заметил, что тот едва не падает от усталости. Но Удинаас снова послушно опустился на корточки.

– Рулад, рядом стоят твои братья, Фэр и Трулль. Теперь они позаботятся о тебе. А я всего лишь раб.

Рулад сильнее стиснул его руку. Монеты снова зазвенели.

– Останься, Удинаас, – попросил Трулль. – Брат очень в тебе нуждается. И мы тоже.

Летериец кивнул:

– Как пожелаете, хозяин. Только… я очень устал. Лишь звук моего собственного голоса удерживал меня, а то я бы давно уже потерял сознание. – Он отрешенно покачал головой. – Даже не знаю, какие слова я говорил вашему брату.

– При чем тут слова? – вмешался Фэр. – То, что ты сделал…

Он вдруг умолк. Его лицо начало дергаться. Трулль видел, как у Фэра напряглась шея. Потом старший брат закрыл глаза, глубоко вздохнул и вернулся в свое прежнее состояние. Но говорить он пока не мог.

Трулль опустился на корточки рядом с Удинаасом:

– Удинаас, я все понимаю. Тебе нужно отдохнуть. Но если можешь, побудь здесь еще немного.

Раб кивнул.

Трулль взглянул на изуродованное лицо Рулада. Веки его оставались сомкнутыми, но вздрагивали: юноша моргал.

– Рулад, это я, Трулль. Брат, послушай меня. Не открывай пока глаза. Вначале нам нужно снять с тебя этот… панцирь.

Рулад замотал головой:

– Не хочешь? Но, Рулад, это ведь погребальные монеты.

– Д-да. Я… знаю.

Слова с большим трудом выходили из его сдавленной груди.

– Удинаас все это время находился рядом, он готовил тебя…

– Да.

– Брат, он очень устал.

– Да. Скажи матери… мне… он нужен.

– Конечно. Только позволь ему немного отдохнуть.

Рулад разжал левую руку, и она опустилась на пол. Но правая его рука, сжимавшая меч, вдруг согнулась. На лице юноши появилась призрачная улыбка.

– Да. Я по-прежнему держу в руке меч. Вот что он имел в виду.

Трулль слегка отстранился.

Удинаас сел прямо на пол, привалившись спиной к сундуку с монетами. Сейчас его поза очень напоминала позу Рулада. На измученном лице раба было написано только одно желание – немедленно провалиться в сон. Увы, об этом не могло быть и речи: Рулад безраздельно завладел рабом, на которого раньше едва ли обращал внимание.

«А откуда черпает силы сам Удинаас?»

Мысль была странная, ведь тисте эдур совершенно несвойственно думать о рабах. Однако теперь все изменилось.

Трулль поднялся на ноги, прошел мимо неподвижно застывшего Фэра и остановился у двери. Там по-прежнему стояли Майена и Ведьмино Перышко. Трулль кивнул рабыне, затем махнул рукой туда, где сидел Удинаас.

Лицо юной летерийки побледнело от ужаса. Она замотала головой и бросилась прочь из Дома мертвых.

Трулль поморщился и увидел, что Майена тоже поспешно вышла.

Дверь тут же распахнулась снова, и появились Томад с Урутой. За ними, медленно проталкиваясь вперед, шел Ханнан Мосаг.

«За мечом явился, не иначе! У него на уме только этот проклятый меч».

Глава десятая

Кружатся белые лепестки. Сминая нежную ткань,

Ветер несет их к бездонному морю.

Женщина держит корзинку. Рука ее раскраснелась —

Спешит она поскорее птиц белых отправить в полет;

Пусть ветер их чистые крылья подхватит.

Стоит она древней богиней, родительницей полета…

Но падают птицы на грудь широкой реки и тонут,

Все до последней тонут.

А ныне рыдает она в сплетенье теней городских;

Иссохла рука ее, жердью скрюченной стала,

Но также неистово машет, разбрасывая смерть,

И полные слез глаза отражают ужас живущих.

Кормор Фурал. Госпожа Элассара Трейтская

По крыше тяжело барабанил дождь. Время от времени его заглушали раскаты грома. Грозовые тучи медленно проплывали над Летерасом, двигаясь на север. В это время года ни гроз, ни дождей обычно не бывало. Проклиная все на свете, Техол был вынужден спуститься с крыши в тесную душную комнатенку. Баггу удалось разыскать на помойке пару вполне еще крепких стульев. Техол настолько привык расставаться с мебелью, что ее неожиданное появление до сих пор удивляло его.

На одном из новообретенных стульев восседал Ублала Пунг и плакал навзрыд, словно обиженный ребенок. Это продолжалось уже более часа. Могучее тело полукровки сотрясалось, заставляя стул тревожно скрипеть.

Посреди комнатенки расхаживал туда-сюда Техол, изгнанный с крыши ненастьем.

Снаружи донеслось хлюпанье чьих-то ног; мокрая занавеска отодвинулась, и в комнату ввалился Багг. Вода так и текла с него. Войдя, слуга сразу же закашлялся и подозрительно спросил:

– А чем это топится очаг?

– Естественно, тем, что в нем лежало, – пожал плечами Техол.

– Поздравляю, хозяин. Это была ваша шляпа от дождя. Я сплел ее своими руками.

– Шляпу? Из этой соломы, на которой лежала гнилая рыба? От нее так и несет тухлятиной!

– Согласен, запах весьма специфический, – сказал Багг, вытирая лицо. – Но что касается тухлятины, то это понятие относительное.

– Да неужели?

– У фарэдов, например, подгнившая рыба считается лакомством.

– Ты, видно, хочешь, чтобы я провонял рыбой.

– Лучше уж вы, чем весь дом, – резонно заметил Багг и покосился на Ублалу. – Что это с ним?

– Я тоже хотел бы знать, – пожал плечами Техол. – Новости есть?

– Я нашел ее.

– Потрясающе.

– Но привести не смог. Нам нужно вытащить ее оттуда.

– Это что же, придется вылезать из дому?

– Верно.

– В такой-то дождь?

– Да.

– Не нравится мне все это, – заявил Техол, возобновляя свое хождение по комнате. – Слишком рискованно.

– Рискованно? – удивился Багг. – Почему?

– Хотя бы потому, что я насквозь промокну. Особенно теперь, когда лишился шляпы.

– А по чьей вине лишились, позвольте вас спросить?

– Шляпа лежала возле самого очага и уже начинала тлеть. А я только немножко подтолкнул ее.

– Я оставил шляпу сушиться.

Техол ненадолго остановился, обдумывая, как лучше поступить, и опять зашагал взад-вперед.

– Сейчас гроза. Льет как из ведра. По-моему, вполне достаточная причина, чтобы не бежать куда-то сломя голову.

– Конечно, хозяин.

Техол развернулся и подошел к рыдающему Ублале Пунгу:

– Дражайший телохранитель, может, ты все-таки расскажешь мне, что случилось?

Полукровка устремил на него красные от слез глаза и, всхлипывая, ответил:

– Тебе это будет неинтересно. Никому до меня нет дела.

– Ошибаешься, Ублала. Мне очень интересно. Очень. По натуре я чрезвычайно любопытен. Вот Багг может подтвердить.

– Чистая правда, так оно и есть.

– Кажется, я начинаю догадываться, – хлопнул себя по лбу Техол. – Наши красавицы тебя доконали. – (Плечистый полукровка обреченно кивнул и шмыгнул носом.) – Они что, ссорятся из-за тебя?

Ублала покачал головой.

– Слушай, а может, ты влюбился в одну из них?

– Поди попробуй влюбись, – снова шмыгнул носом великан. – Мне и случая такого не представилось.

– Тебе не представилось случая? Это как же? Ну и странные вещи ты говоришь. Изволь объяснить.

– А чего тут объяснять? Нечестно все это. Несправедливо. Но тебе не понять. С тобой такой беды не бывало. Ну что я для них, живая игрушка? И все лишь потому, что у меня большой…

– Постой-ка, – прервал его Техол. – Давай разберемся. Я хочу убедиться, что вполне тебя понимаю. Получается, Ублала, эти красотки лишь забавляются с тобой. Им важна только твоя… мужская снасть. Все остальное их не волнует. Они поочередно волокут тебя в свою постель, предаются с тобой телесным утехам, а потом – ступай на свое место, да? И им плевать на твои чувства, на то, что такое отношение ранит твою восприимчивую натуру? Им потом даже не хочется прижаться к тебе и поговорить о каких-нибудь пустяках?

Ублала мрачно кивнул.

– И поэтому тебе так тошно?

Полукровка снова кивнул, шмыгая носом. Нижняя губа у него оттопырилась и горестно изогнулась. На правой щеке дергалась жилка.

Техол некоторое время смотрел на него, а потом всплеснул руками:

– Ублала Пунг! Ты ревешь, когда другие на твоем месте прыгали бы от радости! Да ты живешь в настоящем раю для мужчин! Мы о таком можем только мечтать!

– А я хочу совсем другого! – в отчаянии крикнул гигант.

– Врешь! По-моему, ты просто с жиру бесишься. Багг, ты согласен со мной? Растолкуй этому молодцу, что к чему.

– Хозяин говорит правду. Все именно так и обстоит. Естественно, надо принять во внимание, что наш хозяин питает пристрастие к горькой правде. Кому-то его приверженность может показаться необычной, чтобы не сказать извращенной…

– Благодарю за разъяснение, Багг, – хмуро прервал его Техол. – По-моему, в доме не помешало бы прибраться. – Он снова повернулся к всхлипывающему великану. – Друг мой, ты находишься на вершине того, на что способен мужчина, на пике мужских достижений… Погоди-ка! Ты сказал, что мне не понять, поскольку со мной такой беды не бывало. Что ты имел в виду?

Ублала моргнул:

– Как – что? Или сам ты тоже на этой… вершине?

– Он уж и забыл, когда в последний раз туда забирался, – усмехнулся Багг.

– Да, поскольку у меня сейчас совсем другие заботы!

Техол подскочил к очагу и выхватил оттуда наполовину обгоревшую шляпу, которую тут же нахлобучил себе на голову.

– Багг, мы отправляемся за ней, а этого несчастного оставим здесь. Пусть оплакивает судьбу в одиночестве. Мы ему не няньки. Моя тонкая чувствительная натура не может переносить нескончаемые упреки.

Над головой Беддикта плавали струйки вонючего дыма.

– Осторожнее, хозяин! Шляпа вот-вот снова вспыхнет.

– Так не будем терять время. Пусть прополощется под дождем.

В узком проулке воды было по щиколотку. Она неслась к сточной канаве, где уже образовалось небольшое озеро. Багг шел на полшага впереди, громко хлюпая ногами по лужам.

– Хозяин, зря вы так с Ублалой. Могли бы и поласковее, – упрекнул Техола слуга. – Он и впрямь очень несчастный парень.

– Поласковее? Нет, Багг, сострадание проявляют к тем, у кого снасть не выросла до жеребячьих размеров. И чего этому дурню надо? Живет в окружении трех ядреных девок. Они млеют от него, а ему все мало.

– Неприятную картину вы нарисовали, хозяин. Получается, у всех трех на уме лишь постельные забавы.

– Дорогой слуга, ты слишком стар и в силу возраста уже от многого отвык. Я не сказал о наших красотках ничего оскорбительного. И пусть себе млеют от желания. Это лучше, чем жеманничать и прятать свое естество.

Несколько шагов они прошли молча.

– И что это мы с тобой заговорили о плотских утехах? Мне от таких разговоров становится грустно.

– Храни вас Скиталец, хозяин, – вздохнул Багг.

– Да, кстати, где ты ее нашел?

– В публичном доме.

– Вот так поворот.

– Сдается мне, хозяин, что в процессе, так сказать, возрождения в нашей красавице проснулась новая страсть. И чем больше она старается насытиться, тем голоднее становится.

Они пересекли Турольскую улицу. За нею начинался квартал, в просторечии именуемый Шлюшьими Задворками. Дождь слабел. Над головой плыли остатки грозовых облаков.

– Как скверно, Багг, что одна из ценнейших моих помощниц впала в такое состояние. И почему-то страсть Шаруки не распространяется на ее обворожительного нанимателя. Ну не обидно ли? Похоже, это мне, а не Ублале нужно бы лить слезы, сидя в углу.

– Возможно, Шарука просто не хочет смешивать работу и наслаждения.

– Багг, но ведь она в публичном доме! Ты сам мне только что сказал.

– Да, хозяин, как ни печально.

– Печально? Уму непостижимо! Скиталец милосердный, до чего же мне сейчас тошно. А как великолепно начинался день. Боюсь, не пришлось бы мне под вечер плавать в канале с мешком докариев на шее.

– Вот мы и пришли.

Хозяин и слуга остановились перед узким трехэтажным зданием. Оно располагалось чуть на отшибе от остальных домов, да и возрастом своим было значительно старше всех строений на этой улице. Входные двери обрамляли две резные колонны из серо-голубого мрамора. Между ними красовался барельеф с изображением демонесс, занимающихся разными непотребствами. На вершинах колонн восседали химеры. Их громадные груди были призывно задраны вверх.

– Так это же «Храм любви», – повернувшись в Баггу, сказал Техол. – Неужели Шарука в этом заведении?

– Чему вы удивляетесь, хозяин?

– Я бы не решился даже переступить порог этого «храма». Королева Джаналла и та бывает здесь всего несколько раз в году. Это элитное заведение: одно только право посещения стоит десять тысяч докариев в год.

– Откуда вы знаете? – недоверчиво спросил Багг.

– Слышал от кого-то. Может, конечно, и сплетни.

– Думаю, Делиспа очень довольна своим новым приобретением.

– Могу побиться об заклад, что так оно и есть. Теперь надо обдумать, как нам вытащить отсюда Шаруку. Тем более что ей здесь очень нравится. Ведь не за руку же увести! К тому же на службе у содержательницы публичного дома состоят три десятка отъявленных головорезов. Может, лучше сразу признать, что дело дохлое, и отправиться восвояси?

– Это уж вам решать, хозяин, – пожал плечами Багг.

– Глупо уходить отсюда, даже не поговорив с нею, – немного подумав, сказал Техол.

– Думаю, это все, на что вы можете рассчитывать.

– Не говори ерунды, Багг. Ей здесь платят не за слова.

– Теперь, хозяин, я думаю, ей платят даже за взгляды. Наша неупокоенная воровка необычайно расцвела.

– И все благодаря мне! Если бы не я, не видать бы ей ни чистки внутренностей, ни латания тела снаружи, ни всех этих нарядов. В конце концов, мы ведь с ней заключили сделку.

– Вы так и скажите ей, хозяин. Я прекрасно знаю, до каких крайностей вы способны дойти, потакая своим причудам.

– Багг, мне сейчас и так тошно, и я не нуждаюсь в твоих напоминаниях. Дело принимает мерзкий оборот.

– Увы, хозяин, вынужден с вами согласиться. Хорошо еще, что вам несвойственно грустить по прошлому.

Техол угрюмо посмотрел на слугу, после чего стал не менее угрюмо разглядывать колонны и барельефы «Храма любви». Заведение сие было самым старым публичным домом во всем королевстве. Поговаривали, что само здание появилось гораздо раньше Летераса, а уже потом вокруг борделя вырос город. Довольно нелепое утверждение, но, когда речь заходит о любви, в любых ее проявлениях, включая и такие вот темные ее стороны, логику искать бесполезно. Техол задрал голову, разглядывая грудастых химер. Шляпа свалилась и запрыгала по булыжникам, вздымая брызги.

– Ну вот, все решилось само собой, – заключил Техол. – Либо я позволю своей голове промокнуть, либо придется войти.

– Видно, бедной шляпе в любом случае был уготован жалкий конец, – вздохнул Багг.

– Нашел о чем горевать. Идем!

И с этими словами Техол Беддикт стал решительно подниматься по ступеням крыльца. Когда он достиг последней ступеньки, дверь вдруг распахнулась. На пороге стоял рослый детина в черном. Его лицо скрывал капюшон, а рука в кольчужной перчатке сжимала тяжелый обоюдоострый топор.

Техол опешил от неожиданности.

– Прошу прощения, – выговорил он непослушным языком, отходя в сторону и подтаскивая к себе Багга. – Торопитесь на обезглавливание?

Из недр капюшона сверкнули глазки палача.

– Благодарю вас, господин, – хрипло произнес палач. – Приятно встретить учтивого человека. – Он вышел на крыльцо. – А дождь и не думает заканчиваться.

– Наоборот, скоро прекратится. Видите? В небе уже появились просветы.

– Господин, – заговорщически прошептал палач, – если вдруг кто спросит – вы меня тут не видели. Хорошо?

– Даю вам честное слово.

– Благодарю.

Палач осторожно спустился с крыльца.

– Ну и сырость, – проворчал он себе под нос.

Техол и Багг смотрели ему вслед. Палач удалялся от «Храма любви», виртуозно огибая лужи.

– Честно сказать, я изрядно струхнул, – признался слуга. – Принял его за молодца из охраны Делиспы.

– Серьезно? – удивленно вскинул брови Техол. – Бедняга Багг. Ты стал тревожиться по всякому пустяку. Пора навестить лекаря. Но сейчас я с тобой, а стало быть, бояться абсолютно нечего.

Они вошли в «Храм любви».

Не успел Техол сделать и двух шагов, как ему в правую щеку, почти под самый глаз, уперлось лезвие кинжала. От неожиданности он принялся моргать. К счастью, в этот раз Багг не толкнул хозяина сзади. Едва представив себе, чем все это могло обернуться, Беддикт почувствовал слабость в ногах.

– Господин, вы явились сюда без надлежащей одежды, – пропел у него над ухом мелодичный женский голос. – Мы оба понимаем, что это значит.

– Я пришел к своей дочери.

– О, да у вас еще и весьма дурной вкус. У нас «Храм любви», а не притон для удовлетворения извращенных желаний.

– Простите, я не совсем правильно выразился. Я пришел за своей дочерью. Хочу забрать ее отсюда, пока еще не поздно.

– Как ее зовут?

– Шарука Элаль.

– Уже поздно.

– Вы подразумеваете, что она мертва? Я знаю об этом. Но понимаете ли, предки Шаруки настоятельно требуют, чтобы она вернулась в фамильный склеп. Они безмерно по ней скучают, а кое-кто уже начинает сердиться. Последнее меня очень пугает. Призраки могут сильно навредить. Вам, вашему заведению и, разумеется, мне. Теперь вам понятно мое состояние?

Лезвие кинжала опустилось. Из темной ниши вышла гибкая миниатюрная женщина, одетая в шелковое платье пыльно-красного цвета. Ее осиную талию опоясывал широкий шелковый пояс, а на изящных ножках красовались туфельки с загнутыми носами. У женщины было миловидное личико в форме сердечка.

– Наверное, непросто быть отцом Шаруки, – сказала она, щуря большие красивые глаза.

– Вы угадали, – покорно улыбнулся Техол. – Прошу прощения, а вы, случайно, не госпожа Делиспа?

Женщина стремительно повернулась:

– Идемте отсюда. Ненавижу эту переднюю.

Техол огляделся. Комната была тесной: четыре шага в длину, два в ширину. Стены покрывали дорогие шпалеры с изображением всевозможных способов совокупления.

– Вполне уютное местечко, – пробормотал он, идя вслед за хозяйкой заведения к внутренней двери.

– Воздух спертый. Дышать нечем.

– Спертый? Да, вы правы.

– Здесь пахнет… раскаянием в содеянном. Гадостный запах. Терпеть его не могу.

Делиспа открыла дверь и прошла в соседнюю комнату. Техолу и Баггу не оставалось ничего иного, как двинуться следом.

Всякий, кто входил сюда, сразу же натыкался на тяжелую деревянную лестницу, ведущую наверх. Содержательница борделя обогнула ее и прошла дальше. Скорее всего, это помещение служило местом ожидания. Вдоль боковых стен стояли мягкие диванчики, а у дальней – единственный стул с высокой спинкой, на который хозяйка и уселась.

– Присаживайтесь, – сказала она, кивнув в сторону диванчиков. – Значит, говорите, призраки взволнованы и не дают вам покоя? Признаться, я не очень-то верю в привидения. Мне желательно знать другое: в каком возрасте вы стали отцом Шаруки Элаль? Получается, что лет в десять. Теперь понятно, почему она вообще не упоминала про вас. Даже когда была жива. Скажите, вас здорово огорчило, когда вы узнали, что дочь избрала себе ремесло воровки?

– По вашему тону, госпожа Делиспа, я догадываюсь, что вы сомневаетесь в правдивости моих слов.

– И который же из моих вопросов это выдал? – с интересом спросила она.

– Госпожа Делиспа, я достаточно сведущ в подобных вещах. Потому и прибегнул к маскировке, облачившись для визита к вам столь странным образом.

– Ага, выбрали образ бедняка лет тридцати с небольшим, привыкшего щеголять в отвратительно связанных шерстяных штанах. К тому же дождь промочил их насквозь.

– Отвратительно связанных? – встрепенулся Багг. – Я бы попросил…

Техол локтем пихнул слугу под ребра. Тот понял намек и нехотя замолчал.

– Вы очень проницательны, госпожа Делиспа, – сказал Техол. – Но здесь не обошлось без помощи чародейства.

– Представляю, сколько денежек вы ухлопали на разные магические штучки. А сколько же лет вам на самом деле?

– Шестьдесят девять… моя дорогая.

– Я поражена. Ладно, теперь можем побеседовать и о призраках. Так что там с ними?

– Госпожа Делиспа, призраков не очень волнует, верите вы в них или нет. Они ужасные существа. Мстительные. С ними почти невозможно договориться. До недавнего времени мне еще кое-как удавалось удерживать их в стенах семейного склепа. Но рано или поздно они вырвутся наружу. Вы представляете, что тогда произойдет? Призраки ураганом пронесутся по улицам Летераса, наводя ужас на всех благочестивых горожан. Боюсь, они явятся и сюда тоже. Одна мысль об этом заставляет меня вздрагивать.

– А я уже сейчас вся дрожу, только совсем по иным причинам. У вас свои сложности, у меня свои.

– Мне больно об этом слышать.

– К счастью, ваш приход, возможно, распутает и мой клубок проблем.

– Я искренне рад оказаться полезным.

Делиспа наклонилась вперед:

– Идите на третий этаж. Там всего одна комната. Забирайте вашу проклятую демонессу и уводите ее отсюда, пока другие девицы не спалили меня живьем.

Лестница была крутой. Ее ступени, обитые чем-то мягким, делали шаги почти бесшумными. Перила были вырезаны в виде бесчисленных женских грудей, изготовленных умело и с любовью и отполированных до блеска потными руками многих поколений посетителей этого заведения. Когда Техол и Багг добрались до третьего этажа, оба они тяжело дышали. Разумеется, от непривычной крутизны лестницы – во всяком случае, так это объяснил себе Техол, вытирая руки о мокрые штаны.

Следом, кряхтя и потея, карабкался Багг.

– Разрази меня Скиталец, что же такое здесь втирают в дерево перил?

– Ума не приложу, но у меня просто ноги подгибаются, – признался Техол.

– Давайте немного передохнем, – предложил старик, вытирая вспотевшее лицо.

– Ты прав. Нужно перевести дух.

Через несколько минут Техол выпрямил спину. Он болезненно скривился и кивнул Баггу. В ответ слуга тоже поморщился. Техол постучал по тяжелой двери.

– Входите, – приглушенно донеслось изнутри.

Техол открыл дверь и вошел.

– Скиталец милосердный, – прошептал за его спиной Багг. – Да тут всё в грудях!

Стены и потолок продолжали тему «грудного изобилия», начатую перилами. Большие налитые груди свисали с потолка, дерзко красовались на стенах. Мало того, даже пол напоминал холмистую местность с узкими тропками среди бархатных округлостей.

– Просто помешательство какое-то, – пробормотал Техол.

– А, это ты, – послышалось с роскошной кровати, располагавшейся у противоположной стены.

– Да, Шарука Элаль, это я.

– Что, и ты не смог устоять? – усмехнулась женщина. – От меня только что ушел палач. Не стану скрывать, его топор подействовал на меня очень возбуждающе.

– А на него возбуждающе подействовал уличный дождь, – проворчал Багг.

– Почему ты решила, что я пришел сюда в поисках плотских утех? – смущенно спросил Техол.

– Не знаю. Мне так показалось.

– Я пришел не к тебе, а за тобой.

– Тогда ты зря тащился сюда под дождем. Я никуда не пойду.

– Нет, пойдешь, – возразил Техол. – Делиспа настаивает.

Шарука села на постели, подтянув колени к подбородку:

– Я знаю, в чем дело. Эти поганые коровы ей напели. Посетители валом валят ко мне, а на остальных и смотреть не хотят. Вот они и взбесились.

– Возможно, и так, – пожал плечами Техол. – Кому понравится такая соперница? Кстати, ты помнишь, что мы с тобой заключили сделку?

Воровка помрачнела:

– Думаешь, я тебя обманываю? Я бы и рада соблюдать уговор, но эта тварь внутри… она вечно голодная. Где еще я найду столько… кормильцев?

– Ну, это дело поправимое.

Шарука удивленно вскинула брови и выразительно уставилась на него.

– Нет, я не в этом смысле, – пробормотал Техол, запуская руку в мокрые волосы. – Наверняка можно что-нибудь придумать… – И вдруг его лицо просияло. – Знаю! Я познакомлю тебя с Ублалой. С несчастным телохранителем, мечтающим покинуть место своих терзаний.

Брови женщины изогнулись еще сильнее.

– Неужели ты против? – удивился Беддикт. – Что тебя смущает? Вовсе не обязательно рассказывать ему, что ты неупокоенная. Уверен, парень ничего даже и не заметит. А что касается корма для твоей твари… поверь, ты не пожалеешь. Правда, три темпераментные дамы очень огорчатся, но это я улажу. Ну вот видишь? Мы нашли превосходное решение.

– Я попробую, но ничего обещать тебе не буду. А теперь оба выйдите. Мне нужно одеться.

Техол с Баггом переглянулись и послушно вышли, тихо закрыв за собой дверь.

– Я просто потрясен, – сказал слуга. – Должен признаться, положение казалось мне совершенно безвыходным. Хозяин, мое восхищение вами растет, как…

– Не пялься на перила.

– Да. И здесь вы правы.

Госпожа Делиспа стояла внизу возле лестницы. Увидев Шаруку, спускавшуюся позади Багга, содержательница публичного дома облегченно вздохнула:

– Да благословит вас Скиталец, Техол Беддикт. Я у вас в долгу.

– А ведь я почувствовал, что вы не поверили в мою легенду.

– Все дело в необычных шерстяных штанах, – призналась Делиспа. – Вы прямо ввели новую моду. Я слышала, что люди просто помешались на них: теперь все хотят иметь такие же.

Техол с подозрением посмотрел на Багга.

– Ну что вы, хозяин. Я бы не посмел брать заказы на стороне. Это было бы с моей стороны предательством. Уверяю вас: другие просто переняли фасон. Но их штаны – жалкие подделки по сравнению с оригиналом.

– Госпожа Делиспа, а может, я просто нарядился соответствующим образом, замаскировался под Техола Беддикта? Разве это было бы не умно?

– Для вас – даже слишком умно.

– Что ж, пожалуй, это правда, – вздохнул Техол.

– Так или иначе, я ваша должница, – заключила хозяйка заведения.

Шаруке надоело это слушать, и она шагнула вперед:

– Не люблю, когда на меня не обращают внимания. Вы все не замечаете меня, словно бы я…

– Мертвая? – подсказала Делиспа.

– Я просто хотела объяснить, по какой причине ухожу отсюда. У меня есть определенные обязательства перед Техолом Беддиктом. Пусть я и мертвая, но совесть пока не потеряла. А ты, Делиспа, должна мне кругленькую сумму. Насколько помню, ты обещала отдавать мне две трети моего заработка.

– На что тебе деньги? – удивилась содержательница «Храма любви». – На тряпки? На благовония? Ладно, можешь не отвечать, мне все равно. Говоришь, две трети? Хорошо. Но мне нужен день или даже два, чтобы приготовить деньги. Я ведь не держу здесь наличные. Куда их тебе доставить?

– В жилище Техола Беддикта.

– Подумай хорошенько, – одернул ее Техол. – Мой дом – не самое надежное место, ибо…

– Не волнуйся, – перебила его Шарука. – Я быстро все потрачу.

– Ладно. И все равно это мне не нравится. Госпожа Делиспа, насколько я понимаю, будет отправлять деньги в несколько приемов. Соседи сразу заметят, что ко мне зачастили посетители. Еще подумают невесть что.

– Не пяльтесь на перила, хозяин, – шепнул ему Багг.

– Скиталец тебя побери! Пора уходить отсюда.

Гроза миновала. По улицам Летераса еще неслись дождевые ручейки, но горожане уже постепенно начали выходить из домов. Близился вечер. Спустившись с крыльца «Храма любви», неупокоенная воровка остановилась.

– Увидимся в полночь на крыше, – сказала она Техолу.

– А как же знакомство с Ублалой?

– Сомневаюсь я насчет твоей затеи.

– Послушай, Шарука, Ублале тоже пришлось побывать на Утопляках. Видела бы ты, сколько монет привесили к его спине. Но парень оказался хитрее и прошел по дну канала. Так что у вас с ним много общего.

– А его нижнее достоинство тебе очень понравится, – добавил Багг.

– До чего же ты бываешь груб, – поморщился Техол.

– Так приведи этого Ублалу ночью на крышу, – предложила Шарука.

– Вы что, сговорились мучить меня? – не выдержал Техол. – Сгиньте с глаз моих! Оба! Мне нужно прогуляться одному. Багг, когда вернешься домой, наведи порядок. Я почти уверен, скоро туда нагрянет Шанда. Скажешь ей, что у меня к милым дамам есть важное дело и завтра утром я их навещу.

– Какое еще важное дело?

– Пока и сам не знаю. Что-нибудь придумаю. А у тебя, между прочим, имеются заботы поважнее. Что там с фундаментом?

– Работаем помаленьку.

– Так проследи, чтобы работа продвигалась быстрее, – сердито бросил ему Техол.

– Хозяин, вы меня неправильно поняли. Это просто так говорится: потихоньку-помаленьку. А на самом деле все идет как задумано. Без спешки и проволочек.

– Так и выражайся нормально! А то вы двое совсем голову мне заморочили. Пойду поищу себе менее утомительных собеседников. – Техол хотел было сказать еще несколько слов Шаруке, но ее и след простыл. – Ишь ты, вкус к жизни почувствовала, – проворчал он. – Ступай, Багг… Погоди. Забыл спросить: что у нас сегодня на ужин?

– Банановые листья.

– Надеюсь, они не будут вонять рыбой?

– Конечно нет, хозяин.

– А чем тогда?

– Честно говоря, я не знаю, чему на сей раз они служили подстилкой. Возможно, это даже к лучшему.

– И как только наши желудки не взбунтуются? Кормим их отборнейшей дрянью, а они терпят.

– Ваш вопрос, хозяин, заслуживает неспешного обдумывания.

Техол безнадежно махнул рукой и повернул налево. А Багг пошел направо.

Быстро теплело, но в воздухе еще чувствовалась принесенная дождем свежесть. Псы собирались возле луж, принюхиваясь к их содержимому. Кошки гонялись за тараканами, вынужденными убраться из сточных канав. Какой-то нищий раздобыл обмылок. Пристроившись к прохудившейся водосточной трубе, он спешно намыливался, покрывая тело серой пеной, и при этом гнусаво напевал песенку столетней давности. Горожане торопились воспользоваться речками, которые еще текли под окнами, и опорожняли туда ночные горшки, дабы не тащиться с ними к ближайшей сливной яме. Вследствие такой находчивости во многих лужах возникли плавучие желто-коричневые островки, а по сточным канавам неслись такого же цвета плотики. Конечно, смрад несколько портил предвечернюю идиллию. Но в Летерасе так пахло всегда.

За размышлениями о природе столичного воздуха Техол и сам не заметил, как подошел к каналу Квилласа. Оттуда он направился в сторону реки. Невдалеке покачивался лес деревянных мачт. Гроза помешала рыбачьим судам выйти в море, и теперь рыбаки торопились наверстать упущенное. Они стряхивали воду с парусиновых полотнищ, растянутых над палубами, отвязывали причальные канаты, доставали сети, садились на весла. Тут же несколько солдат городской стражи вылавливали из мутной реки чей-то труп. Забрасываемые крючья постоянно ложились мимо. Тело утопленника то выныривало, то опять уходило под воду. Толпа зевак подбадривала солдат и дружно давала им советы. Над головами людей галдели чайки.

Впереди показался старый дворец. Техол свернул на боковую улицу, потом в переулок, еще в один. Он намеренно шел кружным путем, хотя до развалин древних башен можно было добраться гораздо быстрее. Когда Беддикт подошел к развалинам невысокой стены, уже начало темнеть. Сумерки вновь принесли с собой прохладу. За стеной располагался узкий двор, упиравшийся в одну из башен. От всех остальных она отличалась тем, что была не круглой, а квадратной.

Сквозь заросли плюща темнели треугольные окна. Вход в башню загораживала почерневшая деревянная дверь, едва различимая в сумерках. И как только эта дверь вообще сохранилась? За сотни лет любое дерево давным-давно бы уже рассыпалось в труху.

Во дворе было пусто.

– Плошка… – тихо позвал Техол. – Дитя мое, ты здесь?

Из-за дерева показалась фигурка девочки.

– Здорово ты умеешь прятаться, – сказал Беддикт.

Плошка подошла ближе:

– Я не от тебя пряталась. Ошивается тут один тип. Художник. Приходит рисовать башню. И меня тоже, но я прячусь за деревьями. Он очень злится. А я тебя знаю. Ты спишь на крыше. И многие хотят тебя выследить.

– Шарука мне рассказывала. Она говорила, что ты тоже наблюдаешь за ними и… мешаешь следить за мной.

– А мне она говорила… ну, что ты можешь помочь выяснить, кем я была раньше.

Техол внимательно посмотрел на голую чумазую Плошку. И спросил:

– Шарука по-прежнему ходит сюда?

– Нет. После того как ее… починили, она была здесь всего один раз. Я ее даже сперва не узнала.

– Если хочешь, и тебя тоже так починят.

Личико девочки сморщилось.

– А зачем?

– Например, чтобы стать менее заметной. Разве тебе не хочется выглядеть как Шарука? Она просто в восторге.

– Я такого слова не знаю.

– Ну, это когда человеку очень приятно и радостно.

– Радостно, – отрешенно повторила Плошка.

– Ты все-таки подумай над моим предложением.

– Ладно, подумаю. А у тебя взгляд хороший. Мне такой нравится. Не люблю сердитых и злых. А ты мне нравишься. Можно я буду звать тебя папой? Шарука – моя мать. Не настоящая, но я все равно зову ее мамой. Я ищу себе братьев и сестер. Поможешь мне их найти? – вдруг спросила девочка.

– Постараюсь. Я узнал от Шаруки, что башня разговаривает с тобой.

– Не словами. В мыслях. Я чувствую: ей очень плохо. Башне страшно. Под землей есть кое-кто… кто хочет ей помочь. Вот выберется наружу и поможет нам. Он мой дядя. Но там есть и плохие. Они меня пугают.

– Плохие? А кто они? Они тоже под землей?

Девочка кивнула.

– А может так случиться, что плохие выберутся раньше твоего дяди?

– Если это произойдет, то они убьют всех нас. Меня, дядю и башню. Так они мне сказали. И освободят других.

– Значит, другие тоже плохие?

Плошка пожала худенькими плечиками:

– Они мало говорят. Кроме одной тетеньки. Та обещает сделать меня императрицей. Я хотела бы стать императрицей.

– На твоем месте, Плошка, я бы поостерегся ей доверять. Подобные обещания всегда выглядят подозрительно.

– Вот и Шарука сказала то же самое. Но та, которая под землей, она очень ласковая. Говорит, что мечтает дать мне много слуг и разных красивых вещей.

– Будь с ней осторожна, милая.

– Папа, а тебе когда-нибудь снились драконы? – вдруг спросила девочка.

– Что? Какие еще драконы?

Плошка отвернулась.

– Темно уже, – сказала она. – Мне нужно кого-нибудь убить… Может, того художника?

Турудал Бризад, первый консорт королевы Джаналлы, подпирал стенку, глядя, как Брис Беддикт учит молодых гвардейцев премудростям отражения косых ударов.

Занятия, которые проводил Брис, почти всегда собирали немало зрителей. Однако в основном сюда приходили те, кто сам постоянно упражнялся в воинском искусстве. Тем более странно было увидеть среди них скучающего Бризада. Первый консорт королевы привык к изнеженной жизни. Вряд ли он когда-нибудь держал в руках меч. Два поколения назад, во времена дедушки Беддикта, подобные вольности были просто немыслимы. Чтобы молодой здоровый летериец не умел владеть мечом? Да того же Турудала силой заставили бы учиться. В ту пору в армию брали с семнадцати лет, и каждый служил по четыре года, что диктовалось не прихотью тогдашнего короля, а жизненной необходимостью. Угроз извне существовало более чем достаточно. Одна только Голубая Роза на севере чего стоила. А кроме нее – непредсказуемые города-государства на островах в море Драконов и племена кочевников. Те угрожали восточным границам королевства, совершая постоянные набеги на летерийские форпосты. Самим кочевникам эти земли были не очень-то и нужны, но их науськивал на Летерию Коланс – далекое государство, чьи правители отличались неуемным стремлением к захватам чужих территорий.

Многое изменилось за два поколения. Теперь Голубая Роза исправно платила дань летерийскому королю. Города-государства были разбиты и уже не смогли возродиться. Коланс замкнулся в своих границах, измотанный многолетней гражданской войной.

И все равно у Бриса не укладывалось в голове: неужели возможно, чтобы здоровый взрослый мужчина не владел оружием и не уметь себя защитить? Оказывается, возможно. И Турудал Бризад – лишь первая ласточка. Пройдет еще немного времени, и воинское ремесло станет уделом должников и тупиц. Эти слова Брис не раз слышал от первого консорта. Правда, поначалу он не воспринимал их всерьез: стоит ли прислушиваться к изнеженному бездельнику? Однако постепенно начал сомневаться, так ли уж не прав Турудал. Нет, за последнее время летерийская армия отнюдь не стала слабее. Вот только содержать ее становилось все дороже. Любая война несла в себе возможность обогащения. Это отлично понимали торговцы, интенданты, поставщики всех мастей и, естественно, ростовщики. Чтобы получать прибыль, умения сражаться не требовалось. Очень немногие из этих людей владели оружием и считали необходимым учить этому своих детей. К солдатам они относились с плохо скрываемым презрением.

«Этакие двуногие мухи-кровососки, – подумал Брис. – А ведь случись что, бросятся к нам искать защиты».

Финадд закончил упражнения, но уходить не торопился. Ему было интересно, кто из зрителей останется. Остались почти все. Взяв мечи для состязаний, гвардейцы разбились на пары, стараясь повторить то, что продемонстрировал сегодня королевский защитник. Ушли только двое: телохранители королевы, которые явились сюда для слежки. Самое забавное, что все гвардейцы прекрасно об этом знали.

Турудал Бризад по-прежнему стоял со скучающим видом.

Беддикт убрал меч в ножны и подошел к официальному любовнику королевы:

– Приветствую вас, первый консорт.

– И я вас, финадд, – лениво кивнул в ответ Турудал.

– Никак в вас проснулось желание постичь воинское ремесло? – с плохо скрываемой иронией осведомился Брис. – Раньше я вас здесь не видел.

– Дворец кажется на удивление пустым, – зевнул первый консорт. – Вы не находите?

– Меньше суеты и толкотни, – пожал плечами Беддикт.

Турудал снисходительно улыбнулся:

– Финадд, кроме нашего обожаемого короля, у нас ведь есть еще и принц. А он молод. Ему хочется, чтобы вокруг бурлила жизнь.

– Могу лишь посочувствовать его высочеству. Но я не состою в свите принца и, честно сказать, не понимаю, какое отношение это имеет ко мне.

– Да так, к слову пришлось. Просто первый советник просил передать, что желает с вами побеседовать. Разумеется, в удобное для вас время. Насколько понимаю, вы уже вполне оправились после того… загадочного случая?

– У нашего короля искусные лекари. Их заботами я вернулся в прежнее состояние. Благодарю, что осведомились о моем здоровье. Скажите, а с чего это первому советнику вдруг понадобилось со мной беседовать?

Турудал Бризад посмотрел на него как на мальчишку, не сведущего в правилах взрослой жизни:

– Финадд, об этом лучше спросить у самого первого советника. Я всего лишь посредник.

Брис немного подумал и кивнул.

– Тогда передайте Трибану Гнолю, что я принимаю приглашение. Его устроит, если я приду через час?

– Вполне. И будем надеяться, что это не распалит еще пуще вражду между первым советником и сэдой.

– А что, разве они враждуют между собой? – искренне удивился Брис. – Впервые слышу. Правда, их мнения по различным вопросам частенько не совпадают… Так или иначе, я разделяю ваши надежды, Турудал.

– Финадд, а вам никогда не приходило в голову, что мир приводит к раздорам?

– Прошу прощения, первый консорт, но подобное заявление представляется мне абсурдным. Раздоры приводят к войне, а заключая мир, мы, напротив, стремимся устранить разногласия.

– Вдумайтесь хорошенько в мои слова, финадд, и тогда они не покажутся вам бессмыслицей, – покровительственно улыбнулся Турудал Бризад. – Всю жизнь на нас что-то давит. Изнутри. Снаружи. Можно сколько угодно говорить о стремлении к равновесию, но в наших душах горит жажда раздора.

– Если ваша душа и впрямь взбудоражена, то вы умело это прячете, – заметил Беддикт.

– Подобным искусством, финадд, мы все здесь умело владеем.

Брис тяжело вздохнул. Пора уходить, иначе у него голова распухнет от болтовни скучающего бездельника.

– У меня нет желания ссориться. Но согласиться с вашей точкой зрения я никак не могу. А теперь прошу извинить, но мне нужно идти.

Финадд неторопливо шел к себе, раздумывая над словами Турудала Бризада. Возможно, первый консорт Джаналлы высказал ему скрытое предостережение. Беддикт давно усвоил, что многое в нашем мире отнюдь не такое, каким кажется. Во дворце эта истина постоянно находила подтверждения. Здесь встречались виртуозы, способные улавливать неясный смысл намеков. Но Брис к их числу не относился.

Как он сказал? «Всю жизнь на нас что-то давит». Что ж, мы и впрямь существуем в состоянии вечного напряжения. Напряжение, полагал Брис, есть свойство разума. Каждый из нас смотрит на мир под определенным углом, и это в немалой степени зависит как от врожденных особенностей человека, так и от условий его воспитания. Конечно, большинство людей вынуждены бороться за существование, что поневоле держит их в постоянном напряжении. Но это не идет ни в какое сравнение с давлением разгоряченного мыслями ума, который захлестывают нескончаемые потоки желаний и чувств, забот и страхов; таким образом разум наш ведет бесконечный диалог со смертью, пытаясь от нее отгородиться.

Брис давно уже понял, чем так привлекала его служба в армии. Там, где люди держали в руках оружие, постоянно участвуя в поединках и сражениях, лишних слов не тратили. И выражались прямолинейно, в словах не приходилось искать скрытый смысл. Угрозы, попытки договориться, уступки и компромиссы – все это передавалось языком мечей. Владение оружием было немыслимо без умения владеть собой. Воин развивал самообладание, что делало его менее уязвимым для окружающего мира, и усваивал важную истину: смерть коварна, зачастую все решает слепой случай, а потому необходимо смириться с возможными последствиями, какими бы мрачными они ни казались. Особо размышлять в армии некогда. Подумать можно на досуге, если к тому есть склонность. А когда ты видишь, что твой противник выхватил меч, необходимо действовать.

Разумеется, законы природы накладывали свои ограничения. Они же делали окружающий мир и поведение людей предсказуемым. Предсказуемость – вот что стало краеугольным камнем существования Бриса Беддикта.

Тогда как жизненный фундамент Турудала Бризада был довольно зыбким. Внешняя привлекательность и умение нравиться другим – вот и все, чем располагал этот человек. Ни усердие, ни целеустремленность не могли справиться с его главным противником – временем. Конечно, имелись различные алхимические снадобья и магические ритуалы, способные продлить молодость, но тот мир, темный и опасный, неохотно шел на уступки. Там действовали свои законы, и все золото на свете не могло отменить их незыблемость. Что еще хуже – судьбу Бризада определяли капризы и прихоти других людей. Каким бы ласковым и учтивым он с ними ни был, каждый преследовал свои интересы и старался затащить его в ловушку. Разумеется, внешне все выглядело вполне благопристойно. Турудал Бризад официально получил титул первого консорта королевы. Правильнее было бы называть его первым любовником, поскольку законным супругом Джаналлы являлся Эзгара Дисканар. Но старинные законы позволяли королю и королеве некоторые вольности, прикрывая их благозвучными словами. (Кстати, те же древние законы запрещали первому советнику вступать в интимные отношения как с женщинами, так и с мужчинами.) Помимо титула, у Турудала не было никаких прав. Детей, появись они у него, ждала участь незаконнорожденных, не смеющих даже и мечтать о какой-либо власти. От королевы требовалось принимать все меры, чтобы не забеременеть от любовника, и надо отдать Джаналле должное: до сих пор она выполняла это предписание.

Ходили слухи, что ее величество по-настоящему любит Бризада. Однако неменьшей страстью к нему пылал и Трибан Гноль. Это стало камнем преткновения между королевой и первым советником и грозило разрывом давнего политического союза. Бедняга Турудал оказался яблоком раздора. Неудивительно, что его одолевали кошмары наяву.

Интересно, испытывал ли ответные чувства он сам, и если да, то кому было отдано его сердце?

Войдя к себе, Беддикт снял оружейный пояс, доспехи, в которых тренировался, и мокрую от пота нижнюю одежду. Взяв склянку с благовониями, он натер маслом все тело, а появившуюся пену соскреб деревянным гребнем. Потом королевский защитник переоделся в чистое и облачился в парадные доспехи, которые полагались ему по статусу. Тяжелый меч, используемый для упражнений, Брис тоже заменил на обычный, прицепив ножны к поясу. Затем он внимательно оглядел свое скромное жилище. Ага, кто-то опять побывал у него без спросу: стойку с ножами, которая помещалась над кроватью, на полке, сдвинули к левому краю. Но вряд ли это свидетельствовало о беспечности незваного гостя. Скорее всего, за шпионом тоже кто-то следил. И Бриса недвусмысленно предупреждали об этом. Пока еще предупреждали.

Он вернул ножи на их обычное место и покинул комнату.

– Заходи, финадд! – (Беддикт растерянно озирался по сторонам, пытаясь сообразить, в какой части своего обширного и захламленного жилища находится сэда Куру Кан. Везде было пусто.) – Сюда, королевский защитник!

Брис пошел на голос, огибая высоченные шкафы, набитые неведомо чем. Наконец он увидел мага. Куру Кан лежал лицом вниз в кожаной люльке, которая была подвешена к потолку и постоянно раскачивалась Его голову скрывал причудливый шлем, к которому при помощи хитроумных приспособлений крепилось несколько пар увеличительных стекол. На полу была расстелена большая, пожелтевшая от старости карта.

– Сэда, я к вам на минутку. Первый советник вдруг пожелал встретиться со мною. Кстати, а чем вы заняты?

– Друг мой, это так важно?

– Ну, если не хотите, не говорите. Просто мне стало любопытно.

– Я не об этом. Я спросил, насколько важна твоя встреча с первым советником.

– Понятия не имею. Я начинаю подозревать, что превращаюсь в ключевую фигуру в некоей игре, правил которой не знаю даже приблизительно. Король почти никогда не советуется со мной по государственным делам, за что я искренне ему признателен.

– Эзгару Дисканара не интересует мнение королевского защитника? – удивился сэда.

– Я уже давно сказал королю, что мое дело – охранять его и мне совершенно незачем лезть туда, где я ничего не смыслю. Поэтому я не даю и не желаю давать его величеству никаких советов… И все-таки, сэда, чем это вы заняты?

– Ищу подтверждения тому, что мир круглый.

– С чего бы это вдруг? Если не ошибаюсь, то, что наша планета имеет шарообразную форму, установили еще во времена Первой империи. Помнится, тогдашние переселенцы совершали кругосветные плавания и возвращались с противоположной стороны.

– Абсолютно верно. Но их доказательства были практическими, а мне захотелось найти теоретическое подтверждение.

– Захотели сравнить достоверность обоих подходов? – усмехнулся Брис.

– Не совсем так, мой юный друг. Я пытаюсь теоретически обосновать результаты практических наблюдений. Ведь зачастую мы видим совсем не то, что есть на самом деле. А вот если математические выкладки подтвердят гипотезу, тогда… тогда это будет настоящий прорыв в науке.

– Что-то я не вижу ваших помощников, – заметил финадд. – Где они?

– Отправил их к королевскому стекольщику за дополнительными стеклами.

– И давно?

– Еще утром. Ну да, сразу после завтрака.

– Получается, вы тут уже полдня висите.

– И тщетно пытаюсь добиться состояния неподвижности. Люльку постоянно крутит из стороны в сторону, хотя мне этого совсем не надо. Существуют некие невидимые силы, которые ни на мгновение не оставляют нас в покое и дергают туда-сюда. Ты спросишь, почему сие происходит? Точного ответа я не знаю, но уверен: эти силы находятся в постоянном противоборстве.

– Это как же?

– Земля настойчиво тянет меня к себе. Из-за этого кровь приливает к лицу, а в затылке появляется непривычная легкость. Невидимые руки все время пытаются стащить меня вниз. Знал бы ты, какие странные видения посетили меня во время пребывания в люльке! Но есть и другая сила, слабее земного тяготения. Она стремится перенести меня в другой мир, который вращается вокруг нашего.

– На луну, что ли?

– Вообще-то, мой юный друг, лун существует целых четыре. Но остальные три не только удалены от нас, но и постоянно закрыты от попадания солнечных лучей на их поверхность. Так что этим лунам просто нечего отражать. Увидеть их чрезвычайно трудно, хотя, если верить древним трактатам, так было не всегда. Причины сего феномена мне неизвестны. Возможно, наша планета постепенно увеличивается в объеме. Конечно, это только гипотеза, но мне думается, что на самом деле те три луны, наоборот, находятся намного ближе к нам, чем принято считать. Однако их размеры невелики. Потому древние и считали их удаленными. – Маг вздохнул и заключил: – Все это, королевский защитник, очень и очень относительно.

Брис с интересом всматривался в карту.

– Сэда, а что вам дает разглядывание карты с расстояния? Или стекла меняют обзор?

– Серьезный вопрос. Меняют, но косвенным образом. Сперва карта находилась у меня в руках, но я ее уронил. Досадовал на свою неловкость, однако вскоре был вознагражден совершенно новым ракурсом. Я понял, что прежде все континенты соединялись между собой. Спрашивается, какие силы их разделили?.. Кстати, а через кого первый советник передал тебе приглашение?

– Через Турудала Бризада.

– Жаль мне первого консорта. Какой-то он потерянный. Вечно чем-то встревожен. И эта грусть в глазах… Хотя, может, дело и не в глазах. Но есть в его облике что-то печальное.

– Вы очень наблюдательны, сэда. А еще жалуетесь на плохое зрение.

– Бризад ограничился лишь передачей приглашения или сказал что-нибудь еще?

– От него я узнал, что вы враждуете с первым советником.

– Неужели? Впервые слышу.

– Значит, он мне солгал.

– Не совсем. Существуют кое-какие трения. Будь добр, разузнай, как это оценивается на другой стороне.

– Постараюсь разведать, – кивнул Брис. – Если смогу. Будут еще пожелания?

– Пока все.

– Помочь вам спуститься?

– Я не собираюсь спускаться. А вдруг меня снова посетят откровения?

– Вы не боитесь, сэда, что у вас сильно онемеют руки и ноги и процесс станет необратимым?

– Онемеют конечности? Что за чушь!.. Хотя погоди. Кажется, ты прав. Я что-то и впрямь перестал ощущать пальцы.

Финадд подошел к магу, подпер его левым плечом и принялся развязывать ремни.

– Непременно поговорю с вашими помощниками, – пообещал он.

– Не сердись на них. Они неисправимо забывчивые.

– Ничего, сэда, меня они крепко запомнят. И надеюсь, исправятся.

Трибан Гноль, по своей давней привычке, расхаживал по кабинету, заложив руки за спину.

– Финадд, как вы оцениваете готовность наших вооруженных сил?

– Полагаю, прэда Уннутала Хебаз гораздо лучше осведомлена об этом, чем я.

– Ей нездоровится, и потому я позвал вас.

В кабинете, вход в который снаружи охраняли двое караульных, они были одни. От дорогих свечей исходил аромат редких благовоний, которые привозили из Коланса.

«Почти храм, – мысленно усмехнувшись, подумал Брис. – Храм, где поклоняются золоту, а этот человек – его верховный жрец».

А вслух сказал:

– Согласно предписанию наши армия и флот всегда находятся в состоянии полной боевой готовности. Запас продовольствия и всего необходимого рассчитан на полгода военных действий. Как вы знаете, господин первый советник, в военное время нужды армии считаются приоритетными. Поставщики обязаны в первую очередь выполнять обязательства перед военным ведомством, даже если это идет в ущерб их сделкам с заказчиками из числа штатских. Таков закон, и нарушение его приравнивается к государственной измене.

– Финадд, я и сам все это прекрасно знаю, в моем кабинете собран полный свод законов Летерийского королевства. Но в данном случае меня интересует мнение воина. Готова ли наша армия к возможной войне?

– Полагаю, что да.

Трибан Гноль остановился. Его сверкающие глаза впились в Бриса.

– Учтите, финадд: вам придется отвечать за свои слова. Так что если вы вдруг приукрасили действительность…

– Господин первый советник, я бы не стал высказывать мнение, за которое не готов нести ответственность.

Его собеседник неожиданно улыбнулся:

– Великолепно. Люблю простые и прямые ответы… Вы так до сих пор и не женились? Думаю, нет, хотя любая девушка из знатной семьи почла бы за счастье стать вашей супругой. Всем нам, финадд, от родителей передаются определенные черты характера и склонности, и отношение к этому наследию во многом определяет нашу жизнь.

– Простите, но я не понимаю ваших слов, господин первый советник. К чему вы клоните?

– История вашей семьи, финадд, хорошо известна. Я питаю глубокую симпатию к вам и вашим несчастным братьям. Особенно к Халлу. Я очень беспокоюсь за него, зная склонность вашего брата влезать в серьезные дела, которые его не касаются. Поверьте, это не пустые слова. Я искренне встревожен поведением Халла, ибо мне не хочется, чтобы он осложнил жизнь и себе, и вам с Техолом.

– Меня поражает, сколь обширен перечень ваших забот и тревог, господин первый советник. А что касается наследственных черт и склонностей – это, как вы понимаете, мое личное дело. Кстати, вы ошибочно приписываете Халлу силу и влияние, которыми он не обладает.

– Да вы никак усмотрели в моих словах завуалированное предостережение? – Гноль брезгливо махнул рукой и снова принялся ходить по кабинету. – Могу представить, кем я выгляжу в ваших глазах. И это для меня оскорбительно. Разве охотник на тюленей предупреждает их заранее о расставленных сетях? Сомневаюсь. Вы меня утомили, финадд. Заверяю вас, что впредь я не потрачу ни капли сочувствия ни на вас, ни на ваших братьев.

– Рад это слышать, – ответил Брис.

– Не смею более вас задерживать, финадд. И пожалуйста, не забудьте закрыть дверь, когда выйдете.

– Обещаю, господин первый советник.

Беддикт шел по коридору. На душе было довольно мерзко. Поручение сэды он с треском провалил, так ничего и не узнав о потенциальной вражде между первым советником и королевским магом. А в списке врагов Трибана Гноля, похоже, одним именем стало больше.

Брис печально вздохнул. Увы, не было в нем ни упрямой решимости Халла, ни сметливости Техола. Да и вообще никаких достоинств, кроме разве что умения владеть мечом. Но что толку в его воинской сноровке, если противники размахивают словесными кинжалами, а раны, нанесенные ими, не заживают?

Финадд нехотя признался себе, что нуждается в толковом совете. Значит, предстоит еще один поединок – на сей раз с собственным братом. Правда, Техол вряд ли захочет его ранить. Похоже, у их среднего брата вообще уже не осталось никаких желаний.

– Спрашиваешь, чего я желаю? – спросил Техол, с подозрением косясь на тарелку. – Ужинать настоящей пищей, которую приятно есть и которая идет на пользу желудку.

Он взял какой-то темный обмякший лист, скептически осмотрел его и отправил в рот. Процесс жевания сопровождался недовольными взглядами, бросаемыми на слугу.

– А знаете, хозяин, оказывается, есть порода обезьян, которые питаются исключительно банановыми листьями, – подал голос Багг.

– И что, эти обезьяны еще не вымерли?

– Затрудняюсь сказать. Мне про них один матрос рассказывал.

– Уверен, тот матрос был пьян и врал тебе напропалую. – (Слуга в ответ лишь пожал плечами.) – Слушай, а куда подевался Ублала? Он ведь должен быть здесь. Шаруке нужно оценить его…

– Мужскую снасть?

– Пригодность к делу, дурень. Так где он?

– На крыше. Опять хандрит.

– То, что Ублала на крыше, – это хорошо. А вот его настроение мне не нравится. Может, поговорить с ним еще разок?

– Не стоит, хозяин. Ваши речи не производят на него желаемого действия.

– Тогда дай мне еще листьев. И не жалей подливы, или как это называется?

– Второе определение больше соответствует действительности.

– Ты что же, не знаешь, чем поливаешь банановые листья?

– Увы, хозяин. Эта жидкость просто появилась. Возможно, из самих листьев. Или же из какого-то другого источника. Мне она напоминает…

– Дубильный раствор? – подсказал Техол.

– Совершенно верно. И весьма крепкий.

Техол побледнел и медленно опрокинул миску.

– Так я и думал, – пробормотал он.

Глаза Багга округлились. Он тоже опрокинул свою миску.

– Прошу вас, хозяин, гоните от себя эту мысль.

– Бесполезно. Так и лезет обратно.

– Мысль?

– Нет. Твой ужин. – Техол порывисто встал. – Выйду-ка я лучше на воздух.

– Не возражаете, если я пойду с вами?

– Возражаю. Ты и так потратил немало сил на приготовление ужина. Да еще был вынужден постоянно отметать все возникавшие подозрения. Представляю, как ты утомился. И не храбрись. Вскоре сам почувствуешь усталость. Так что я уж лучше один.

Но выйти на воздух Беддикту не удалось. В комнату, едва не оборвав занавеску, влетела разъяренная Шанда.

– А мы как раз гадали, когда же ты придешь, – улыбнулся ей Техол.

– Техол Беддикт, ты вор и обманщик!

– Сейчас и мне достанется на орехи, – пробормотал себе под нос Багг.

Занавеска вновь подверглась испытанию на прочность. Риссара и Хиджана пребывали в не меньшей ярости, чем их подруга.

Техол отошел к противоположной стене.

– Я восхищен, милые дамы, – сказал он.

– Чем это, интересно? – вызывающе спросила Шанда и сжала кулаки.

– Вашей кипучей энергией. Если бы еще направить ее в правильное русло… Ладно, это все лирика. Так вот, дорогие мои, теперь настает время всем вам вплотную приступить к исполнению нашего гнусного замысла.

– Смотри-ка, он опять за свое! – прорычала Риссара.

– А чего тут смотреть? Отвалтузим его прямо сейчас, – заявила Хиджана. – Шанда, ты совсем недавно говорила…

– Заткни пасть и не выступай, когда не просят, – осадила ее лысая Шанда. – Говоришь, самое время заняться этим вплотную? Хватит вилять, Техол. Мы уже по горло сыты твоими играми, скользкая ты тварь. Срочно спасай шкуру, пока мы тебя не убили! Говори, но только быстро и по делу.

– Я не заставлю вас ждать, милые дамы, – снова улыбнулся Техол. – Устраивайтесь поудобнее.

– Нам и так удобно. Говори! Ну?

– Шанда, дорогая, я же чувствую, что ты взволнована. Прошу тебя, сперва успокойся.

– Техол! – угрожающе рявкнула лысая.

– Ну хорошо. Сейчас я буду называть имена, которые вам нужно хорошенько запомнить. Хорул Эстерикт, торговец маслинами из Карго. Мирик Тупоголовый, патриарх семейства Тупоголовые, которому сам король пожаловал привилегию на выплавку металла и ковку оружия. Ступл Гнильс, известный богач из Зыбкой крепости, торговец зерном. Брата его, Чистюлю Гнильса, тоже нельзя сбрасывать со счетов. Он пивовар… Идем дальше. Эрдина из Раскола, истинная королева полей ржаволиста. Уяснили? Так, теперь денежные тузы. Их имена запоминайте особенно крепко. Брук Несговорчивый, Хорул Риннесикт, Грат Шиаз. Они все из Летераса. Гепар по прозвищу Любезник. Он живет в Трейте… Это еще не все. Назову вам нескольких скупщиков долговых обязательств. Драз Темник, Пралит Пефф, Барракта Ильк, Юстер Таран и Листрий Мучитель. Здешние ребята. А в Трейте всем заправляет Таравий Прятальщик. Живет на Тюленьей улице, одиннадцать, в доме у Кобора.

Шанда подняла на него остекленевшие глаза:

– Всех перечислил?

– Нет. Еще с дюжину человек будет.

– И что, их всех надо поубивать? – спросила Хиджана.

– Упаси тебя Скиталец! Ни в коем случае! Вы начнете скупать векселя и долговые обязательства их заведений. Это нужно делать под разными именами. Обязательно следите, чтобы ваша доля была меньше половины, иначе это вызовет подозрение. Когда сделаете то, что сказал, мы станем настолько могущественными, что сумеем ускорить государственный переворот. Понимаете, о чем я говорю? Большинство денежных нитей должны оказаться в ваших руках. Только в этом случае мы сможем дернуть за них, и Летерийское королевство начнет рушиться. Для этого нужно все тщательным образом рассчитать и выбрать подходящее время. В общем, как закончите со скупкой – затаитесь. Придете ко мне. Я скажу, что делать дальше.

– А как мы провернем все эти покупки? – насторожилась Шанда. – Денежек у нас осталось негусто.

– Наоборот, средств у нас полно, – возразил Техол. – Те деньги, что вы доверили мне вложить, приносят ощутимую прибыль. Пора уже ею воспользоваться.

– И сколько накапало? – оживилась она.

– Более чем достаточно.

– Сколько именно? – допытывалась лысая женщина.

– Я не успел точно подсчитать.

– Без малого верхушка, – подсказал Багг.

– Скиталец тебя побери! – с восхищением выдохнула Шанда, почти ласково глядя на Техола. – Но я не видела, чтобы ты хоть палец о палец ударил.

– У меня свои способы приумножить капитал. И потом, я ведь не ярмарочный лицедей, чтобы находиться у всех на виду… Так что, дорогие мои, начните с тех, кого я сейчас перечислил. Другие имена назову позже. Сейчас не буду понапрасну забивать вам голову. А теперь прощу прощения, но меня ждут дела. У меня назначены встречи.

– Какие еще встречи? – снова насторожилась Шанда.

– Да так, всякие разные. И пожалуйста, впредь шумной гурьбой ко мне не заявляться. Рано или поздно это заметят, а нам лишняя головная боль не нужна.

– Что это вы тут едите? – вдруг поинтересовалась Риссара и поморщилась.

– Да так, всякое разное, – обтекаемо ответил Багг.

– Пошли домой, – сказала подругам Шанда. – Может, Ублала вернется.

– Обязательно вернется, – подтвердил Беддикт, выпроваживая женщин из дома. – Не забудьте хорошенько выспаться. Впереди у вас дел по горло.

– А как зовут этого… который маслинами торгует? Хурол? – спросила Хиджана.

Шанда молча выволокла подругу за дверь.

Продолжая улыбаться, Техол поправил сбитую занавеску.

– Все прошло на редкость гладко, – подмигнул он слуге.

– Если не считать того, что у Риссары в рукаве был спрятан нож.

– Серьезно?

– Да, хозяин.

Техол подошел к лестнице.

– Уверен, что и у тебя самого ножичек тоже был припрятан.

– У меня, да будет вам известно, вообще нет ножей.

– Как это? Слушай, а где наше оружие? – спохватился Техол.

– У нас нет оружия, хозяин.

– И никогда не было?

– Только деревянные ложки.

– Ты умеешь ими сражаться?

– Еще как!

– Ладно, Багг, ты меня успокоил. Теперь пойдешь прогуляться?

– Не помешает, хозяин.

– Только не забудь потом прибраться. Смотри, что у нас делается.

– Если у меня хватит времени.

Поднявшись на крышу, Техол обнаружил, что Ублала Пунг лежит ничком рядом с его кроватью.

– Что-нибудь случилось? – спросил он.

– Ничего, – глухо ответил полукровка.

– А что ты здесь делаешь?

– Ничего.

– Скоро сюда явится гостья. Она хочет познакомиться с тобой.

– Хорошо.

– Постарайся произвести на нее благоприятное впечатление, – попросил Техол.

– Ладно, постараюсь.

– Однако согласись, если ты и дальше будешь лежать здесь как бревно, сделать сие будет весьма затруднительно. Признаться, когда я вылез на крышу, то, грешным делом, подумал, уж не помер ли ты. – Беддикт сделал небольшую паузу, а потом улыбнулся, почесал затылок и заключил: – Хотя, пожалуй, при определенных обстоятельствах это было бы даже неплохо.

Из темноты вышла Шарука Элаль:

– Это он?

– Рано ты пожаловала, – сказал Техол.

– Почему рано? А, догадалась: ты ждешь некроманта, чтобы он оживил этого типа.

– К счастью, наш друг жив. Ублала, будь добр, встань. Я познакомлю тебя с Шарукой.

– С этой мертвой? – протянул полукровка, даже не шевельнувшись. – С какой стати мне знакомиться с воровкой, которая утонула?

– А я ведь говорила тебе, Техол, что из твоей затеи ничего не выйдет! – Женщина явно приуныла.

– Не спорь. Ублала, поднимайся! У Шаруки есть… скажем так… некоторые потребности. Если ты возьмешься их удовлетворять, то Шанда, Риссара и Хиджана оставят тебя в покое.

– С чего бы это вдруг? – удивился полукровка.

– Шарука мигом их отвадит.

– Я?! – немедленно возмутилась женщина. – Еще чего не хватало!

– До чего же вы оба несговорчивые! – рассердился Техол. – Ублала, хватит уже валяться! Вставай!

– Может и не вставать, – вмешалась Шарука. – Просто переверни его на спину.

– Дельный совет. Не слишком учтиво, зато по существу.

Беддикт опустился на корточки перед неподвижным Ублалой, подсунул под него руки и попробовал приподнять. Ноги Техола скользили по черепице. Он весь покрылся потом и тяжело дышал. Увы, все его попытки перевернуть великана оказались тщетными.

– Прекрати, а то меня смех разбирает, – попросила Шарука. – Дороговато мне нынче смеяться.

– Это еще почему? – удивился вконец обессилевший Техол.

– Ну как же, благовония дорого стоят.

Шарука подошла к неподвижно лежащему великану:

– Не поворачивайся, если не хочешь. Скажи, что ты видел, когда шел по дну канала?

– Грязь и тину.

– А еще?

– Разный мусор.

– И только? Что было у тебя под ногами?

– Трупы. Кости. Крабы. Старые сети. Битая посуда. Мебель.

– Мебель? – изумился Техол. – Целая или развалившаяся?

– Не знаю. Стул видел. Но мне некогда было на нем сидеть.

– Трупы, – вслед за Ублалой повторила Шарука. – Множество мертвых тел. А какой, интересно, была глубина канала, когда его только выкопали?

На крышу вылез Багг, и Техол переадресовал вопрос Шаруки ему:

– Багг, уж ты-то должен знать. Как-никак в строительных мастерах числишься.

– То-то и оно, что числюсь, – парировал слуга.

– Не юли. Ты наверняка в курсе. Ну?

– Рассказывали так, хозяин: если рослые мужчины образуют живую лестницу, встав друг другу на плечи, то руки седьмого дотянутся до поверхности. Тогда в канал еще могли заходить большие торговые корабли.

– Я шел совсем близко от поверхности, – сказал Ублала, переворачиваясь на спину.

Техол, которого здорово вымотали безуспешные попытки совладать с полукровкой, улегся поперек великана и с глухим стуком откатился в сторону. Однако Ублала этого даже не заметил.

– Руки совсем немного не доставали до поверхности, – добавил он и поднялся, отряхивая пыль.

– Мусора там хватает, – заметил Багг.

– Я не вру, – пробасил Ублала.

– А я и не говорил, что ты врешь.

– Кто же их всех убил? – спросила Шарука.

– На этот вопрос нет ответа. – Техол тоже поднялся на ноги. – А теперь, Шарука, позволь представить тебе Ублалу Пунга. Прогуляться ночью по каналу – одно удовольствие. Разумеется, не по дну. Правильнее сказать, вдоль канала. Прогулки всегда освежают голову.

– Я собираюсь ограбить особняк Геруна Эберикта, – сообщила Ублале Шарука. – Но там полно караульных. Сумеешь их отвлечь?

Великан задумчиво поскреб подбородок:

– Не знаю. А зачем? Мне же они ничего плохого не сделали.

– Ты им не нравишься, – промолвила женщина.

– Это еще почему? – искренне удивился Ублала. – И откуда ты знаешь?

– Я там болталась поблизости и случайно подслушала их разговор. Караульные сердиты на тебя за то, что ты не утонул. Они поставили на это немалые денежки и все потеряли.

– Тогда и они мне тоже не нравятся. Ох, попадись они мне!

– Это лишь слова. Откуда я знаю, что ты не струсишь, когда их увидишь?

– Я струшу? – Ублала расправил плечи. От его недавней апатии не осталось и следа. – Идем, я тебе докажу.

Шарука взяла великана за руку и повела на другой конец крыши.

– Нам нужно перепрыгнуть на соседнюю крышу, – сказала она. – Представляю, с каким грохотом ты прыгнешь.

– Ошибаешься, – обиделся Ублала. – Сейчас увидишь.

Техол вопросительно поглядел на Багга. Слуга лишь пожал плечами и заметил:

– К каждому мужчине, хозяин, надо найти свой подход.

После дневного дождя воздух все еще сохранял приятную прохладу. Брис Беддикт покинул дворец через незаметную боковую дверь и кружным путем отправился к жилищу брата. Время уже близилось к полуночи, но главные улицы по-прежнему оставались людными и шумными.

Брис не любил столицу. Летерас всегда представлялся ему этаким копошащимся муравейником, зажатым в лабиринте улиц и переулков. Богатство не выставляло себя напоказ, скрываясь за заборами особняков. Зато нищета вопила из всех углов, и порою крики ее становились просто невыносимыми. Когда-то Брис думал, что должники – это последняя ступень, на которую опускается человек, уставший бороться с жизнью. Ничего подобного: еще ниже на социальной лестнице стояли так называемые пропащие – те, кто сдался окончательно и бесповоротно. Вполне естественно, что в эту категорию населения попадали беженцы из завоеванных племен, ныне подчиненных летерийской короне. Однако наряду с ними ее пополняли также и летерийцы. Этих людей абсолютно не волновало, кому и сколько они должны. Пропащие более уже ни к чему не стремились, ибо махнули на себя рукой, перешли черту. И таких переступивших грань за последнее время стало пугающе много.

Когда, в какой момент истории Летерийского королевства алчность вдруг превратилась в добродетель? Поначалу она вовсе не считалась таковой. Для самооправдания людям требовались весомые доводы, и язык стал лучшим средством для создания аргументов. Самыми надежными доспехами против здравого смысла.

Но все ли пропащие поставили на себе крест? Обществу было удобнее так думать. Что могут эти беспомощные люди? В лучшем случае тупо глазеть на недосягаемые для них блага и удовольствия? Опасное самоуспокоение. Во многих пропащих еще оставались и зависть, и злость, а ведь подобное сочетание порою дает мощный всплеск силы. Гнев заразителен. Что будет, если он начнет распространяться со скоростью лесного пожара?

Тревожило Бриса и другое. Военное ремесло постепенно переставало быть уважаемым занятием, и теперь ряды армии все больше пополнялись за счет должников и пропащих. Казалось бы, вот он, выход из нищеты: иди в армию. Там тебя научат сражаться, оденут и накормят за казенный счет, да еще положат приемлемое жалованье. Но таким солдатам было вовсе не по душе устройство общества, которое они поклялись защищать. На военную службу эти люди поступали, мечтая вдоволь пограбить, обогатиться и снискать славу. Словом, армия неуклонно разлагалась изнутри. И кто знает, не придется ли потом достойной ее части воевать с этим отребьем?

Брис свернул в переулок, ведущий к дому Техола. Еще издали он услышал громкие голоса. Какие-то люди не то спорили, не то ссорились. Голоса сливались в общий гам, и разобрать в нем что-либо было невозможно. Все закончилось оглушительным воплем.

Брис не стал останавливаться. Уличные ссоры его не касались; это дело городской стражи. И вообще, сначала надо понять, что там происходит. С крыши Техола как раз все хорошо видно.

Поскольку двери в доме не было, гость постучал рукояткой кинжала о дверной косяк. Никто не откликнулся. Тогда Брис отодвинул занавеску и заглянул внутрь. В комнатке помаргивала масляная лампа. В очаге дотлевали угли.

Финадд прошел к шаткой лестнице и поднялся на крышу.

Техола и его слугу он увидел в дальнем ее конце. Оба смотрели вниз; вероятно, наблюдали за продолжавшейся по соседству сварой.

– Что-то серьезное? – спросил Брис, подходя к ним. – Может, вызвать городскую стражу?

– Не стоит добавлять им работы, – качая головой, ответил Техол. – Скоро и так все закончится. Ты согласен со мной, Багг?

– Вполне, хозяин. Он скоро выберется, а старухе уже больше нечем кидаться.

Брис подошел к краю крыши и заглянул вниз. Зрелище было довольно странным: какой-то весьма могучего телосложения мужчина вылезал из-под груды черепков, засохших цветов, корзинок и прочего хлама. Здоровяк пригибался, поскольку старуха, стоявшая в дверях соседнего дома, все еще продолжала швырять в него различными предметами и ругаться последними словами.

– Что тут случилось? – поинтересовался Брис.

– Мой помощник перепрыгнул с нашей крыши на соседнюю. Тихо, почти бесшумно. Но кто же знал, что крыша эта под ним проломится? Впрочем, можно было догадаться: весит парень прилично.

Возможно, сам прыжок и был тихим. Но вместе с крышей здоровяк снес также изрядный кусок стены. Просто чудо, что сам он не покалечился.

– А что это твоего помощника вдруг потянуло скакать по крышам? – удивился Брис.

– Да вот, подначили его.

– Ты небось?

– Ни в коем случае.

– Значит, твой слуга.

– Уверяю вас, финадд, я давно вышел из детского возраста, – заверил гостя Багг.

– Нас посетила еще одна особа, – пояснил Техол. – Потом она удалилась, но, думаю, не слишком далеко. Прячется где-нибудь в тени, дожидаясь Ублалы.

– Так это Ублала? Ублала Пунг? Как же я сразу его не узнал? Хочешь сказать, что теперь он твой помощник? Но ведь этот человек – преступник.

– Бывший, Брис. После прогулки по дну канала с Пунга сняли все обвинения.

– Ему просто повезло. Две пары легких – вот что выручило Ублалу. И еще упрямый характер.

– Будь парень действительно виновен, ему бы не помогли ни две пары легких, ни упрямство.

– Техол, но он…

– Неужели ты, финадд, сомневаешься в королевском правосудии? – с напускной серьезностью спросил Техол.

– Хватит заговаривать мне зубы, братец.

– Брис, ты волен считать Ублалу кем угодно. Не станем понапрасну спорить. Ответь мне лучше: что привело тебя в столь поздний час в мое скромное жилище?

– Мне нужен твой совет.

– Тогда давай отойдем в самое уединенное место на этой крыше. Вон в тот угол.

– А почему бы нам не спуститься вниз?

– Я бы не прочь, но вот только Багг так и не соизволил навести в комнате порядок. Сам видел, какой там кавардак. Невозможно сосредоточиться. У меня живот сводит при мысли…

– Это вам сводит его после ужина, хозяин, – послышался голос Багга.

Братья обернулись. Слуга стоял возле люка и улыбался, как невинный младенец.

– Ладно, я, пожалуй, не буду вам мешать.

И с этими словами он ушел.

– Во дворце произошел раскол, – сказал Брис. – Образовалось несколько лагерей. Все плетут интриги. Кое-кто стремится втянуть в борьбу и меня. А я хочу только одного – оставаться верным королю.

– Тогда как в некоторых из этих лагерей хотят прямо противоположного, – заключил Техол.

– Да, но в открытую об этом никто не заявляет. Просто… у них свое понимание того, что наилучшим образом послужит интересам короля и государства.

– Но интересы короля и интересы государства – не одно и то же. Я примерно представляю, как все это видится интриганам. Кто знает, может, в чем-то они и правы.

– Что-то я очень в этом сомневаюсь, – вздохнул Брис.

Техол, скрестив руки на груди, смотрел на ночной город.

– Насколько я понимаю, в лагерь королевы входят принц Квиллас, первый советник Трибан Гноль и первый консорт Турудал Бризад. Я никого не пропустил?

– Если только рыбешку помельче: офицеров, гвардейцев, доносчиков.

– У короля тоже есть свой лагерь, – продолжил Техол. – К нему принадлежат сэда Куру Кан, первый евнух Нифадас, прэда Уннутала Хебаз и, возможно, первая наложница Нисалла. И ты тоже, разумеется.

– Я не хочу примыкать ни к одной из группировок.

– Брат, но сие невозможно: ты королевский защитник. И выбор у тебя невелик.

– Техол, я в этих интригах – как слепой котенок. Никогда не понимал всех хитросплетений, тайных ходов, скрытых намеков…

– Тогда старайся молчать. Всегда и везде.

– И что толку в моем молчании?

– Этим ты убедишь других, что умнее их. И опаснее. Заговорщики поймут, что коли Брис Беддикт помалкивает, то, стало быть, ему многое известно и он насквозь видит все их ухищрения.

– О чем ты говоришь, Техол? Я сроду не отличался проницательностью. И вовсе даже я не умнее других.

– А ты не принижай себя, брат. Повторяю: ты умнее их всех. Относись к придворным интригам как к поединку. Да и вообще ко всему в жизни так относись. Ложный выпад, отражение удара, уход от противника. Не мне тебя учить сражаться.

– Тебе легко советовать, – вздохнул Брис.

Вдоль канала горели редкие масляные фонари. Их свет желтыми лентами скользил по чернильной поверхности воды, но сами фонари были неподвижны. А по главным улицам двигались светящиеся точки. Некоторые еще не спали: мало ли, какие у кого дела. Но хозяйкой города сейчас была темнота. Она владела скопищем домов, улиц и вонючих кривых переулков.

– Я все время думаю о Халле, – нарушил молчание Брис. – Хоть бы он не наломал дров.

– Надежды на это мало, – отозвался Техол. – Желания нашего брата граничат с безрассудством. Собственная жизнь для него мало что значит. Думаю, он вбил себе в голову, что вскоре погибнет. – (Брис согласно кивнул.) – А если это случится, то вместе с Халлом погибнет и значительная часть Летерийского королевства. Это знаем не только мы с тобой. И наверняка кто-нибудь вознамерится остановить его раз и навсегда.

– А отмщение убийцам Халла, надо понимать, будет возложено на меня? – предположил Брис.

– Вовсе не обязательно. Твоя первейшая обязанность – хранить верность королю.

– Ставя ее выше верности семье?

– Если хочешь – да.

– И не делать ничего, что могли бы счесть проявлением трусости. То есть если я окажусь лицом к лицу с убийцами Халла, то должен буду говорить с ними, подавляя желание выхватить меч. Не представляю, как такое вообще возможно.

– Не загадывай наперед. Возможно, твоему мечу найдется работа… Мне проще, – добавил Техол. – Я не связан подобными запретами.

Брис недоуменно воззрился на брата:

– И ты готов отомстить за Халла?

– Вполне можешь в этом на меня рассчитывать.

Впервые за все время их разговора финадд улыбнулся.

Техол заметил это и кивнул:

– Отлично, братец. Когда столкнешься со злоумышленниками, улыбайся, как сейчас. У них сердца сожмутся от ужаса.

– Внешне мы все трое такие разные, – после долгой паузы произнес Брис.

– И это замечательно, – подхватил Техол. – У каждого свой способ действия, свой путь. Тем не менее наследие у нас одинаковое. Тяжелое и не больно-то приятное. – Он выпрямился. – Мы как три камня в реке. Вода вроде бы одна и та же, но при этом каждый принимает свою форму, в зависимости от природы.

– Ну и кто же, по-твоему, состоит из песчаника?

– Халл. Жизнь потрепала его сильнее, чем нас. Намного сильнее. А ты – базальт.

– Тогда кто же ты сам, Техол?

– Скорее всего, нечто среднее между песчаником и базальтом. Неудивительно, что моя жизнь сложилась столь печальным образом. Но ничего, я уже смирился со своей судьбой.

– Ты-то, может, и смирился. А вот что делать нам? – спросил Брис.

– Например, помочь мне. Я имею в виду тебя.

– Как и чем именно?

– Во дворце наверняка есть писец, который регулярно фиксирует все странные события, происшествия и прочее в том же роде.

– Есть, и не один. Их там как пчел в улье.

– Тем лучше. Можешь разведать для меня кое-какие сведения?

– Попробую. Что конкретно ты хочешь узнать?

– Меня интересует, сколько людей ежегодно исчезает в нашем благословенном королевстве. Цифры за несколько лет. Чем больше подробностей, тем лучше.

– Это я смогу выяснить. Только зачем тебе такая информация?

– Временами меня охватывает любопытство.

– Что ты затеваешь, Техол?

– Да так, всякое разное.

Брис поморщился:

– Будь осторожен, брат.

– Непременно… Чуешь, какой запах? Багг готовит травяной настой.

– Что-то я сомневаюсь насчет трав.

– Возможно, он решил добавить в напиток что-то необычное. Мой слуга обожает сюрпризы. Идем вниз. У меня в горле пересохло.

Двое караульных из домашней стражи Геруна Эберикта совершали обход вокруг внешней ограды особняка. За углом их поджидал Ублала Пунг. Часовые успели лишь переглянуться. Первому полукровка сломал челюсть, а второго ударил в висок. Оба шумно повалились на землю. Удостоверившись, что в ближайшее время эти караульные не встанут, Ублала двинулся на поиски новых.

Теперь никто не мешал Шаруке подойти к стене. Камни цвета охры были густо пронизаны охранительными заклинаниями, но опытную воровку это не волновало. Заклинания отзывались на тепло тела, влагу дыхания и биение сердца. Она знала: есть и другие чары, посложнее и похитрее, способные чуять движение. Но с ними много возни, да и ни к чему они снаружи. Такой магией обычно окружали внутреннее пространство.

Шарука еще раз оглянулась по сторонам и полезла на стену.

Парапет был усеян острыми как бритва железными шипами, которые сразу же пропороли женщине дорогие перчатки. Невзирая на толстую подкладку, железо успело впиться ей в ладони. Ничего, ранами она займется потом. Оттуда обязательно нужно будет выковырять весь сор; в особенности мелких букашек. Для тела неупокоенной Шаруки это таило бóльшую угрозу, чем для живых. Перебравшись через шипы, воровка спрыгнула во двор особняка.

От стены до дома было не слишком далеко. Но внутренний двор охранялся десятками караульных. И все они – мужчины. Впрочем, сейчас это не имело значения. Плотскими утехами она займется потом, с Ублалой. Дело превыше всего. Да вот только безмозглый утулу, обосновавшийся у нее внутри, не понимал, что такое ждать. Он проголодался и требовал пищи. Живые и мертвые – это два совершенно разных мира. Снедающее желание, разочарование, груз страстей – Шарука давно забыла об этом.

У дверей особняка Эберикта с каждой стороны стояло по караульному. И еще двое – внизу, у широких ступеней крыльца. Все четверо томились от скуки. Шарука пригляделась к окнам. На первом этаже они были плотно закрыты ставнями. Окна и балкончики второго защищали целые грозди охранительных заклинаний. Три комнаты мансарды имели остроконечные выступы, в нишах которых прятались окна. Попасть туда можно было сверху, но… на плоской, с низкими бортами крыше Герун устроил себе нечто вроде сада. Множество деревьев и кустов в кадках и горшках, между которыми наверняка прятались охранники.

На вид – неприступная крепость. Но Шарука не собиралась сдаваться. Ничего страшного, если уж попала во двор, то как-нибудь проберется и в дом.

Невдалеке от забора обнаружился приземистый сарай с двускатной крышей. Строение было удобно тем, что располагалось как раз напротив особняка. Женщина бесшумно прокралась к стене и затаилась. Дальнейший успех ее проникновения в жилище Эберикта зависел от Ублалы.

Великан не заставил себя ждать. Вскоре со стороны ворот донесся оглушительный стук. Это мгновенно согнало с часовых скуку. Все четверо тревожно переглянулись. Час для гостей более чем поздний, а главное – хозяина нет дома. Может, он прислал кого-то с неотложным поручением? Но тогда почему охранники у ворот не подали условного сигнала? Их там восемь лбов, считая наружный караул. Справиться, что ли, не могут?

Шум не утихал, и тогда двое солдат, стоявших возле ступеней, бросились к воротам, сжимая рукоятки мечей. Когда они уже были на полпути, все вдруг стихло. Караульные замедлили шаг и выхватили оружие из ножен.

Когда до ворот оставалась пара шагов, тяжелые створки с оглушительным грохотом повалились внутрь и погребли обоих охранников под обломками дерева и бронзы. Сила удара потащила за собой и Ублалу, который приземлился на эту гору. К нему тут же кинулись часовые, стоявшие у дверей.

– Чем я вам помешал? – воскликнул великан. – Что плохого я вам сделал?

Часть слов Шаруке приходилось домысливать, ибо они тонули в яростном реве полукровки.

Только сейчас она сообразила, что ее герой вооружен лишь собственными кулаками, и больше ничем. А у караульных – мечи из летерийской стали. Но Ублала и здесь ее не подвел. Первый охранник не рассчитал удар. Его клинок лег плашмя. Здоровяк выбил оружие у него из рук, и меч закувыркался в воздухе. Шарука не успела глазом моргнуть, как и второй меч со звоном упал к ногам полукровки. Первого солдата великан сшиб с ног. Второй попятился назад, однако Ублала поймал его за правую руку и притянул к себе.

– Я никому не сделал зла! – прогремел он и что есть силы тряхнул караульного.

Глухо клацнули доспехи. Гигант для верности тряхнул противника еще раз и отшвырнул обмякшее тело.

Со стороны особняка к Ублале уже неслись другие разъяренные караульные. Сражаться с ними полукровка не собирался. Он выскочил в проем бывших ворот и бросился бежать. Шарука вскинула голову. С крыши за незваным гостем следили четверо. Двое готовились метнуть копья. Но момент был упущен: Ублала уже растворился в уличной темноте.

Воровка быстро перебежала от сарая к крыльцу, взлетела по ступенькам и оказалась возле дверей. Командир стражи велел подчиненным занимать круговую оборону, но в суматохе никто из них не удосужился взглянуть на двери. Шаруке хватило нескольких секунд, чтобы оказаться внутри.

Стены просторного вестибюля украшали росписи, повествующие о том, как Герун Эберикт доблестно сражался за жизнь короля. Хотя женщину ждали более важные дела, она все-таки не смогла побороть искушение: достав нож, остановилась возле одной из фресок и соскребла усы на самодовольной, торжествующей физиономии Эберикта.

Коридор привел Шаруку в комнату, напоминавшую тронный зал. Там действительно имелся трон – тяжеловесное кресло, украшенное резьбой и росписью. Только стояло оно не на возвышении, а во главе длинного стола.

В каждом углу «тронного зала» располагались такие же вычурные двери. Пятая дверца едва виднелась посередине дальней стены. Скорее всего, она предназначалась для слуг. Шум наверняка их разбудил, но никто и не думал выбегать наружу. Что ж, вполне логично: каждый должен заниматься своим делом. Охранникам хозяин платит в несколько раз больше – вот пусть и отдуваются. Злостные должники (а в слуги шли преимущественно они) везде одинаковы.

Шарука открыла пятую дверь и попала в узкий, тускло освещенный коридор. Убогие жилища слуг больше напоминали стойла для скота. В их каморках не имелось даже дверей; вход закрывали грязные занавески. Оттуда не выбивалось ни одной полоски света, но скрипы, шорохи и сопение убеждали воровку в том, что крохотные помещения не пустуют.

Она продвигалась медленными, осторожными шагами, держа наготове кинжал. Ее перемещения сопровождались скрипами, вздохами и шорохами, но никто не отваживался высунуть голову.

Коридор уперся в другой, правая часть которого вела на кухню, а левая – к черной лестнице из подвала на чердак. Шарука повернулась и прошла назад. Остановилась, прислушалась. Рядом, за занавеской, кто-то продолжал напряженно сопеть.

– Ну, чего не спится? – спросила она, подражая мужскому голосу, низкому и хриплому. – Тут случилась небольшая заварушка. Но мы разобрались. Теперь все тихо.

– Кто там? – осведомился сопящий.

– А тебе не все равно? – отозвался его сосед из каморки напротив. – Заварушки – не нашего ума дела. Давай-ка, Прист, лучше спать.

– Голос вроде незнакомый, – не унимался тот, кого звали Пристом.

– А ты у нас кто: садовник или, может, командир караула? Если такой герой, чего ж ты даже нос не высунул?

– Я только хотел сказать…

– Да угомонись ты уже!

Шарука бесшумно отодвинула занавеску и вошла к Присту.

В каморке пахло землей и навозом. В углу, на подстилке, натянув одеяло до подбородка, лежал рослый садовник.

– Нечего тебе делать снаружи, – прошептала женщина, подходя к его подстилке. – Там нет ничего приятного. – И стала расстегивать пояс. – А со мной тебе понравится, – пообещала она ошеломленному Присту.

Голова Шаруки лежала на мускулистой руке случайного любовника. Сам он шумно храпел. В промежутках воровка вслушивалась в звуки извне. Она выжала из садовника все, на что тот был способен. Прямо скажем, оказалось, что не на многое. Вдобавок бедняга потом еще и хныкать начал, словно мальчишка, впервые познавший женщину. Оставалось надеяться, что с Ублалой у нее получится лучше.

Сквозь храп Приста Шарука услышала приглушенный колокол городской стражи, отбивавший два часа пополуночи. В самом особняке, похоже, все угомонились. Вовремя она заявилась в каморку к этому увальню. Вскоре в дом вернулись караульные. Ругань и ожесточенные споры наводили на мысль, что Ублала славно потрудился и теперь слугам Геруна Эберика придется еще долго устранять последствия его ночного визита. Несколько голосов требовали позвать лекаря: видимо, покалеченным охранникам было совсем худо.

Как она и ожидала, караульные не стали обшаривать в особняке каждый угол, а ограничились поверхностным осмотром. На половину слуг они вообще не сунулись. Неужто решили, что сообщники злоумышленника могут прятаться только среди роскошного убранства? Скорее всего, люди, служившие Геруну, привыкли делать лишь то, что им велено. Смекалка здесь не приветствовалась, а думать своей головой было и вовсе опасно, дабы не навлечь на себя гнев самолюбивого хозяина.

Шарука высвободилась из неуклюжих объятий спящего Приста, бесшумно встала и так же бесшумно оделась. У Геруна непременно должен быть кабинет где-нибудь по соседству со спальней. Такие типы обязательно обзаводятся кабинетами, которые нужны им не столько для работы, сколько для солидности.

Конечно же, свой кабинет Герун окружил внушительными магическими заклинаниями. Но не настолько запутанными, чтобы пришлось долго ломать голову над тем, как их преодолеть. На время отсутствия хозяина наверняка ставилась и дополнительная защита. Скорее всего, такая же, как на стене, – реагирующая на живого человека. Что-то более сложное было чревато непредсказуемыми случайностями.

Шарука выскользнула в коридор, постояла там некоторое время, удовлетворенно прислушиваясь к разноголосому храпу, а затем направилась к лестнице. Поднимаясь, женщина старалась ступать по самому краю ступенек, где они не так скрипят.

Дверь на втором этаже была снабжена ловчей проволокой. Такое приспособление не раз встречалось Шаруке в богатых домах. Простая вроде бы штука, но иногда от нее больше пользы, чем от разных хитроумных ухищрений. Зачастую вор рассчитывает на что-то посложнее и попадается, налетев на обычную проволоку, незаметно огибающую дверь. Неупокоенная женщина без труда сняла ее и прошла дальше.

Такой же коридор, как и на первом этаже, только вместо жилых каморок – хозяйственные помещения. Дверь в дальнем конце, и тоже защищенная ловчей проволокой. Шарука сняла и ее. За дверью находился следующий коридор, шире этого. В нем не горело ни одного фонаря, что было очень кстати. Вдоль стены смутно белели три двери.

Воровка не сомневалась: это и есть личные покои Геруна Эберикта.

На ближайшей двери едва заметно мерцала густая сеть охранительных заклинаний. Шарука подошла вплотную, чтобы получше их рассмотреть, и… застыла на месте.

– Ха! Он обвинил меня в нерасторопности. Вот пусть теперь сам все и расхлебывает, – послышалось у нее за спиной.

Шарука заставила себя обернуться. В нескольких шагах от двери, вытянув ноги, сидел какой-то мужчина. Голова его слегка клонилась набок.

– Ты покойница, – сказал он.

– Это угроза или твои наблюдения?

– Это наше с тобой общее состояние, – ответил незнакомец. – Лично мне, должен признаться, оно особой радости не доставляет.

– Понимаю, каково тебе. Значит, Герун Эберикт заставляет тебя стеречь его покои?

– Такое он определил мне наказание.

– За нерасторопность?

– Да. Сама знаешь, у Геруна нет обыкновения выгонять тех, кто провинился. Он их просто убивает. Дальнейшее зависит от того, насколько хозяин сердит. Если сильно, тогда сразу закапывает. А если не слишком, то какое-то время держит их в состоянии неупокоенных. Думаю, рано или поздно он зароет меня в землю.

– Не освободив предварительно твою душу?

– О таких пустяках Герун часто забывает.

– Я пришла сюда, чтобы украсть все его богатство, – объявила Шарука.

– Будь ты живой, я бы, разумеется, начал тебя пугать. Рычал бы, шипел, нависал над тобой, делая вид, что вот-вот вцеплюсь тебе в глотку.

– Согласна, на воров это здорово действует. Я говорю о живых.

– Вот-вот. Бедняга бы дрожал, а я вовсю потешался. Люблю такие развлечения.

– Но я неупокоенная. Меня этим не проймешь.

– Конечно. Я хочу задать тебе один вопрос. Очень важный.

– Задавай.

– Если ты неупокоенная, то почему у тебя такой… цветущий вид? Кто позаботился о твоих волосах? Почему от тебя не воняет мертвечиной, как от меня? Никак тебе внутрь натолкали душистых трав, благовоний или еще чего-нибудь такого? Я поражаюсь свежести твоей кожи, блеску глаз, живости губ.

– Это все, что ты хочешь знать?

Ее собеседник кивнул.

– Если желаешь, я сведу тебя с теми, кто сделал меня такой. Уверена, они помогут и тебе тоже.

– Серьезно? Они и мои жуткие ногти исправят?

– Ногти – не самое сложное, – усмехнулась Шарука.

– А зубы они могут заострить? Я хочу, чтобы у меня были острые клыки, такие, чтобы все пугались.

– Наверное, могут. Вот только я не очень представляю, как это будет вязаться с твоим новым обликом. Сам подумай: чистые, расчесанные волосы, упругая кожа на лице, румяные губы и… клыки.

– Ну и что? Одно другому не мешает. Как по-твоему, острыми зубами можно здорово напугать?

– Если так хочешь пугать людей, то не лучше ли тебе остаться прежним? Живые видят в тебе говорящего мертвеца. Это уже страшно. Добавь сюда трупное зловоние, червяков, которые ползают по тебе, клыки и ногти, давно превратившиеся в когти.

– Мне нравится, как разумно ты рассуждаешь.

– Спасибо за комплимент. Скажи, а эти охранительные заклинания – они для меня опасны?

– Нет. Могу показать тебе, чего на самом деле нужно опасаться.

– А ты этим себе не навредишь?

– Каким образом? Я уйду отсюда вместе с тобой. Надеюсь, ты поможешь мне выбраться.

– Разумеется, помогу. Не волнуйся, выберемся. Забыла спросить: как тебя зовут?

– Харлест Эберикт.

– Ого! – воскликнула Шарука. – Если верить твоему брату, ты погиб десять лет назад.

– Десять лет назад? Погиб? И это все, что брат сообщил?

– Герун говорил, что с тобой случилось несчастье. Вроде бы ты упал с лестницы?

– Знакомая песня. Иногда он утверждает, что я якобы выпил лишнего и перепутал балкон с лестницей.

– Так что же такое ты на самом деле сделал или не сделал, чтобы заслужить подобное наказание?

– Сейчас уже и не вспомню. Помню только, что Геруна бесила моя нерасторопность.

– Это случилось задолго до того, как твой брат совершил подвиг. Привязать душу к телу – такой магический ритуал стоит уйму денег. А ведь Герун тогда был еще не настолько богат. Где же он, интересно, столько средств раздобыл?

– Думаю, кто-то ему помог. Не бескорыстно, разумеется.

– Кабинет Геруна здесь? – спросила Шарука, указывая на ближайшую дверь.

– Нет. В этой комнате он предается любовным утехам. А кабинет вон за той дверью.

– Харлест, наш разговор могут подслушать?

– Сомневаюсь. Стены тут толстые.

– Тогда последний вопрос: неужели Герун так нуждался в твоей верности, что насильно привязал тебя к себе посредством магии?

На бледном, испещренном пятнами лице Харлеста отразилось легкое недоумение.

– А как же иначе? Мы ведь родные братья!

Харлест ловко снял все охранные заклинания, и теперь оба неупокоенных стояли в кабинете Геруна Эберикта.

– Учти, денег у Геруна здесь не так уж и много, – сказал Харлест. – Тут он в основном хранит долговые обязательства. Чтобы не потерять богатство, брат вкладывает деньги в различные предприятия.

– Что ж, весьма разумно с его стороны. А где он держит печать?

– Вон там, на столе.

– А вот это совсем даже неразумно. Будь добр, собери все расписки.

Шарука подошла к столу и приподняла тяжелую печать, рукоятку которой покрывал затейливый узор. Под печатью лежали толстые куски воска.

– Надо же, какой у воска необычный цвет, – заметила Шарука. – Герун что, нарочно такой выбрал?

– Да. И изрядно заплатил за это. Зато, говорит, ни у кого больше такого нет.

На стене, позади стола, висела шпалера. Харлест отвернул ее край. За шпалерой находился шкафчик, вделанный в стену. Прежде чем открыть дверцу, новому знакомому Шаруки пришлось снять целую паутину ловчих проволок. Внутри лежали пергаментные свитки и небольшая шкатулка, крышка которой была украшена драгоценными камнями.

– А что твой брат там хранит? – заинтересовалась женщина.

Харлест перебросил ей шкатулку:

– Посмотри сама. Это его наличность. Я же тебя предупредил: Герун дома много денег не держит. Так что особо поживиться нечем.

Воровка внимательно оглядела замок. Вроде простой, без подвоха. Она нажала пружину и откинула крышку.

– Говоришь, особо поживиться нечем? Да ты только глянь! Шкатулка доверху набита бриллиантами. Это стоит побольше целого мешка монет.

– Ты в этом уверена?

– Еще как! Наверное, Герун изъял несколько долговых расписок и обменял их на бриллианты.

– Я не очень сведущ в таких делах. Возможно, ты права. Представляю, как Герун разозлится, обнаружив, что его сокровища похитили, – покачал головой Харлест. – Он просто обезумеет от гнева. Будет искать нас и не успокоится, пока не найдет.

– И что потом? – равнодушно усмехнулась неупокоенная женщина. – Станет нас пытать? Так мы не чувствуем боли. Убьет? Мы уже мертвы.

– Он заберет сокровища назад.

– Не сможет, если их больше не будет.

Харлест нахмурился.

Шарука закрыла шкатулку и щелкнула замком.

– Мы с тобой не просто грабим твоего брата. Считай, что мы тоже сбрасываем его с балкона или с лестницы. И это еще больнее, потому что мы его разорим.

Ее собеседник колебался.

– Герун все-таки мой родной брат, – неуверенно произнес он.

– Который хладнокровно убил тебя и заставил себе служить.

– Это правда, – согласился Харлест.

– Выберемся через балкон, – сказала Шарука. – Я пришла сюда не одна. Мой спутник устроил весь этот шум снаружи. Скоро он должен повторить свое развлечение… Так ты идешь со мной, Харлест?

– А клыки у меня останутся?

– Обещаю.

– Тогда пошли.

Рассвет был уже совсем близок. От земли поднимался пар. Плошка сидела на толстом узловатом корне и смотрела, как земля засасывает в себя ее ночную жертву. Труп уже скрылся внизу, оставалась одна лишь диковинно задранная нога. Отбиваясь от Плошки, этот человек потерял сапог. Босые пальцы ступни на мгновение скрючились, будто живые, и тоже исчезли в сплетении корней.

Он бешено сопротивлялся. Но со свернутой челюстью и горлом, полным крови, много не повоюешь. Плошка облизывала пальцы, вспоминая их недавнее сражение.

Девочку радовало, что деревья по-прежнему испытывают голод. Но поводов для огорчений было больше. Под землей те, кого она называла плохими, устроили настоящую охоту. Они уничтожают всех слабых. Вскоре под землей останутся одни лишь плохие. И тогда они вырвутся наружу.

Плошка очень боялась этого момента. А сегодня она потратила гораздо больше времени, разыскивая жертву, чтобы накормить деревья. Девочка долго ходила по улицам, пока не наткнулась на этого человека, которого обуревали дурные мысли. Плошка встретила его там, где ему было нечего делать. Но он пришел туда, и сердце его было полно злобы.

Чем дольше Плошка размышляла, тем отчетливее она понимала, что жизнь вокруг становится все тяжелее. Ее грязные пальцы привычно теребили слипшиеся волосы. И куда только подевались все преступники и соглядатаи? Их исчезновение было странным и тревожило ее.

А тут еще ее друг, находившийся под самым старым деревом, сообщил, что попал в западню. Он не мог продвинуться ни на шаг, даже с помощью Плошки, хотя и утверждал, что ему должны помочь. Кто именно? Этого девочка не поняла. Она хотела было обрадоваться, но тут ее друг вдруг сказал, что, вообще-то, помощь может и запоздать.

Потом ей вспомнился мужчина по имени Техол, который приходил сюда накануне вечером. Кажется, он хороший человек. Плошка надеялась увидеть его снова. Может, он объяснит, что ей делать?

Плошка повернулась в сторону мертвой квадратной башни.

А вдруг Техол знает, как помочь этой башне?

Глава одиннадцатая

Горизонт полон выцветших парусов.

Все дальше и дальше они уплывают,

И странные письмена

Несет на себе их крепкая ткань.

Я знаю: слова – мои,

Мои, и больше ничьи.

Они – это просто следы.

Оставил их зверь бытия моего.

И тогда, и сейчас, и потом,

Какой ты миг ни возьми,

Будут плыть вдалеке паруса,

Познавая ветров безразличье.

Этот извечный круг

Окаменевшую душу терзает,

И жгут глаза слезы,

Не пролитые мною.

А выцветшие паруса

Над горизонтом парят.

И я вечно теряюсь в догадках:

Сюда плывут или вдаль?

Я вечно теряюсь в догадках,

Глядя на чрево моря.

Его разрывают беззвучные крики:

Все дальше, и дальше, и дальше они.

Исбарат Шорский. Слепая тоска

Удинааса вдруг потянуло на морской берег. Он и сам не знал, какие откровения силится прочесть его смертная душа на границе суши и воды и еще дальше, в неведомых морских глубинах. Песок и камешки под ногами нашептывали ему о зыбкости мира, о том, что все прочное и крепкое когда-нибудь непременно рассыпается в прах.

Мир точнее любого зеркала отражает человеческую душу. Нужно только научиться видеть эти отражения в самых обыденных вещах. Мир расскажет тебе обо всем – сумей лишь спросить. И тебе решать, принять или отвергнуть его истины.

Удинаас сидел на обрубке древесного ствола, наполовину вросшего в песок. Волны лениво лизали его сапоги. Море не ужасало и не восхищало летерийца: тот принимал его таким, какое оно есть. Море изобиловало воспоминаниями прошлого; настоящее лишь свидетельствовало о них, подготавливая благодатную почву для будущего. Приливы, подвластные жестокосердной луне, были сродни событиям неумолимой жизни. Их, как и приливную волну, не остановишь и не отбросишь назад.

Каждый год море непременно утягивало к себе одного или нескольких летерийских рабов, которые ставили сети. Иногда волны выбрасывали на берег их распухшие, изъеденные крабами тела. Находили на берегу также и трупы жертв неведомых морских сражений и кораблекрушений. Эти прибивало вместе с обломками судовых снастей. Море забирало живых и возвращало мертвецов. Был ли в этом какой-то смысл? Вполне возможно, что да.

Сил Удинаасу хватало лишь на то, чтобы следить за игрой волн, бьющихся о гряду далеких скал. Миг – и утесы одевались в белое пенное кружево, которое в следующее мгновение исчезало. Наверное, и в этих извечных повторениях тоже таился какой-то смысл. А в серых небесах? В хищных криках чаек? В туманной завесе дождя, которую рвал и комкал стонущий ветер? В песке, ускользавшем из-под промокших сапог?

Но сейчас летериец думал не об этом. Его мысли были заняты Ведьминым Перышком. Девушка убежала из Дома мертвых; та, кому он бросил под ноги свое сердце, надеясь, что она хотя бы мельком взглянет на его дар или… поднимет подношение и проглотит с довольной ухмылкой голодного зверя. Удинаас ждал чего угодно, только не этого поспешного бегства.

Сам он лишился сознания в Доме мертвых, провалившись в черную пустоту. Рабы отнесли Удинааса в его каморку. Сколько он там проспал? Тоже вопрос без ответа. А когда проснулся, в просторном жилище Сенгаров было совершенно пусто. Ни хозяев, ни рабов. На столе – никаких следов трапезы. В очаге – толстый слой пепла, сквозь который просвечивали последние догорающие угли. Снаружи доносились негромкие завывания ветра и стук дождя.

Мысли путались. Руки слушались плохо. Кое-как Удинаас сумел раздуть в очаге огонь. Подбросил дров. Потом надел чей-то плащ и вышел из дому. Вокруг не было ни души. Он побрел к берегу моря. Зачем? Возможно, чтобы посмотреть на унылые волны под унылым небом, послушать ветер, дождь и птичьи крики. Но даже в окружении звуков Удинаас был совсем один.

Оживший Рулад… Юная летерийская ведьма, отказавшаяся помочь соплеменнику…

Должно быть, сейчас местная знать собралась в крепости у короля-колдуна. Небось спорят так, что только искры во все стороны летят. И островком в этом море яростных страстей остается Рулад Сенгар. Золотой панцирь из монет, куски воска. Едва ли парень в состоянии сделать хоть шаг, неся на себе такую тяжесть.

Удинаас потрудился на совесть. А теперь придется… все снимать. Это невероятно больно, но иначе нельзя. Нужно торопиться, пока монеты не вросли в ожившую кожу.

Рулад – не труп. Однако и неупокоенным его тоже назвать нельзя: те не кричат от боли. Младший сын хозяев ожил. Это все, что мог сказать о нем Удинаас. Все чувства Рулада напряжены, разум его бурлит. Он попал в золотую западню.

«А разве мы, летерийцы, не находимся в ней с рождения? – думал Удинаас. – Сколько я сам барахтался в этом капкане, пока не оказался здесь. Человек из золота. Символ, понятный моим соотечественникам, но не тисте эдур».

Мысли в голове мелькали и пропадали. Но одна так и крутилась с назойливостью осенней мухи: «После всего, что с ним случилось, Рулад повредится умом». Удинаас почти не сомневался в этом. Шутка ли, вернуться, по сути, в чужое тело, уже почти отданное лесу, листьям и земле. Где странствовал все это время юный воин? Кто вернул его обратно и зачем?

«Все дело в мече, – догадался раб. – Должно быть, парня воскресил этот клинок, который он не выпускал из рук, даже будучи мертвым. Как же его братья не поняли, что здесь не все так просто? Смерть была лишь промежуточным пунктом. Руладу предстоит выполнить некую миссию».

А ведь изначально меч предназначался для Ханнана Мосага. От кого же исходит этот странный дар?

Пока Удинаасу было ясно одно: меч король-колдун не получит, поскольку Рулад теперь ни за что с ним не расстанется. И если уж на то пошло, не обрушится ли вся мощь диковинного оружия на самого Ханнана Мосага?

Союз племен держался лишь на силе короля-колдуна. Теперь тисте эдур могут запросто смести и его самого, и к’риснанов, если только… Рулад Сенгар не подчинится королевской воле.

Возможно, все было бы проще, попади клинок в руки Фэра, Трулля или даже Бинадаса. Однако меч избрал своим хозяином Рулада – неопытного воина, честолюбивого мальчишку с мятежной душой и бегающими глазами. Ох и наломает он дров! Хотя, может, случившееся изменило Рулада? Правда, Удинаас в этом сильно сомневался.

«А ведь это я вернул его к жизни. Я успокоил беднягу, когда он так страшно кричал. Я не дал парню сойти с ума и помог ему вспомнить, кто он такой».

Вот только благо он сотворил или зло? Может, не надо было вмешиваться? Удинаас впервые задумался, уж не совершил ли он непоправимой ошибки.

«А теперь я из раба семьи Сенгар превратился в личного раба Рулада».

Закоченевшие ноги летерийца были по щиколотку в воде. Начинался прилив.

Бурук Бледный поддел носком сапога выкатившееся из костра полено и закинул его обратно. Влажная кора зашипела. В ноздри торговцу ударил едкий дым.

– Все вокруг прямо как вымерло, – проворчал Бурук. – Похоже, мы остались наедине с призраками.

На плоском камне стоял помятый котелок с каким-то настоем. Котелок недавно сняли с огня, и его ручка обжигала даже сквозь перчатку. Серена налила себе кружку темного варева и залпом проглотила его. Во рту осталась вязкая горечь. Дрянное пойло, но хотя бы горячее.

– Сколько это еще будет продолжаться? – спросил купец.

– Умерь свое нетерпение, – посоветовала ему аквитор. – Не знаю, к какому решению придут тисте эдур. Если оно вообще достижимо. Мы собственными глазами видели Рулада. Покойник ожил, но слишком поздно.

– В таком случае Ханнану Мосагу нужно было просто оттяпать парню голову.

Серена промолчала. Отчасти Бурук был прав. Обычаи обычаями, но вряд ли тисте эдур когда-нибудь сталкивались с ожившим мертвецом.

Они с Буруком стали очевидцами того, как Фэр и Трулль вынесли из Дома мертвых блестящую, облепленную воском глыбу, в которую превратился Рулад. Распухшие веки, потеки воска. Его голова приподнялась и тут же снова упала на грудь. Слипшиеся от воска волосы напоминали обрывки парусов. Из раскрытого рта беспрерывно капала слюна. Братья понесли Рулада в крепость.

На мосту и по обеим его сторонам собирались тисте эдур. Простолюдины. Знать. Их были сотни, но летерийских рабов было еще больше. Все молча стояли и смотрели, объятые ужасом. Затем многие тисте эдур двинулись в сторону крепости. Рабы тихо исчезли.

Серена подозревала, что Ведьмино Перышко решила раскинуть черепки, но на этот раз избрала более укромное место, чем тот сарай, где она гадала в прошлый раз. Аквитор нарочно сходила туда. Сарай был пуст.

Время ползло еле-еле. Повозки Бурука и шатры нереков превратились в маленький остров, со всех сторон окруженный неизвестностью.

Чтобы хоть чем-то занять взбудораженный разум, женщина стала думать о том, куда мог отправиться Халл. Если верить слухам, где-то на северо-востоке, в нескольких днях пути отсюда, лес скрывает древние развалины. И якобы там, наряду с обычными камнями, есть что-то громадное и таинственное. Сам лес очень, очень стар, и земля под ним густо удобрена событиями прошлого. Возможно, он пережил не один круг завершения, когда многое рушилось и исчезало, освобождая пространство для нового мироустройства. Уставшая, изможденная земля исцелялась таким образом.

Земля – да, но вовсе не обязательно те, кто на ней жил. Что люди, что звери вдруг переставали давать потомство, и однажды неизбежно наступал день, когда умирал последний из них. Никто не знает, сколько человеческих племен и пород животных безвозвратно исчезли во время прошлых циклов.

Мысли о сотнях и тысячах лет странным образом успокаивали. Они уносили сиюминутные тревоги, раздвигая границы дня сегодняшнего. Даже высокие горы издалека выглядят плоскими, а долины между ними и вовсе не видны. Когда думаешь в таком ключе, страх отступает.

А самообладание сейчас ценится дорого и, похоже, с каждым днем будет лишь расти в цене.

– Когда же наконец сюда дотащится наше посольство? – раздраженно спросил Бурук.

– Должно быть, они сейчас в Трейте. Там к ним еще кто-то должен присоединиться. Приплывут, никуда не денутся.

– Лучше бы им поторопиться.

– Опасаешься, что из-за воскрешения Рулада переговоры сорвутся?

– Ну, парень же не просто так вдруг оклемался: его оживил меч, – сказал торговец, продолжая глядеть на огонь. – Или тот, кто изготовил этот клинок и послал его тисте эдур. А ты обратила внимание на лезвие? Оно пятнистое. Я, как увидел, сразу вспомнил про одну из дочерей Отца-Тени. Ее еще называют Пятнистой. Кстати, как ее имя?

– Сукуль Коварная.

– Может, она и впрямь существует – богиня тисте эдур.

– В таком случае это сомнительный дар. Тисте эдур считают Сукуль капризной и своенравной особой. Ее не так почитают, как боятся. Тисте эдур поклоняются Отцу-Тени и его Дочери Сумерек – Шельтате Всеведущей. В повседневной жизни они, пожалуй, даже ставят ее на первое место.

Серена снова наполнила медную кружку настоем.

– Я сейчас пытаюсь вспомнить сказания этого народа. Знаешь, их боги и богини всегда держались на расстоянии: больше наблюдали, чем вмешивались. Я даже думаю, что тисте эдур превратили в богов своих дальних предков. Может, когда-то и жила на свете некая капризная и своенравная женщина по имени Сукуль.

Она отхлебнула из кружки и поморщилась.

– Аквитор, зря ты пьешь нерекское пойло: рискуешь прожечь себе дырку в кишках.

– Раньше нужно было предупреждать, Бурук.

– Хорошо, если не Сукуль, то кто тогда преподнес меч тисте эдур? Ведь не из воздуха же он появился.

– Не знаю.

– Сдается мне, это тебя не особо и интересует. Удивляюсь твоему равнодушию, Серена. Оно тебе не к лицу.

– Это не равнодушие, а мудрость. Я тоже, в свою очередь, удивляюсь, что ты не понимаешь разницы.

– Мудрость? Погасшие глаза… мысли, потерявшие остроту. Это и есть проявления мудрости? Она делает тебя равнодушной к кошмарному чуду, которое произошло почти на наших глазах?

– Да, Бурук. А чем еще это может быть?

– Отчаянием.

– Ну и с чего бы мне вдруг впадать в отчаяние?

– Никто, кроме тебя самой, на этот вопрос не ответит.

– Ты прав.

– И все-таки я попробую ответить.

Бурук достал флягу, вытащил пробку и сделал два быстрых глотка.

– Видишь ли, Серена, ты отличаешься излишней восприимчивостью. Для аквитора это, может, и неплохо. Но ты не умеешь отделять службу от остальной своей жизни. Зачастую восприимчивость делает тебя уязвимой. Тебя легко задеть. От каждой душевной раны остаются рубцы, и ты готова разразиться слезами, едва кто-то лишь заденет один из них.

Торговец выпил новую порцию смеси крепкого ликера и белого нектара. Зелье достаточно быстро подействовало на него. Речь Бурука сделалась смелее.

– Взять того же Халла Беддикта. Он оттолкнул тебя, но ты слишком хорошо его знаешь. Халл очертя голову несется навстречу судьбе, которую сам же и выбрал. И в результате это либо погубит его, либо здорово поломает ему жизнь. Ты не можешь оставаться сторонней наблюдательницей. Тебя так и тянет помочь бывшему стражу-посланнику. Удержать его, пока еще не поздно. Но у тебя ничего не выходит. Ты не знаешь, каким образом этого человека можно остановить, и бичуешь себя за слабость. Любопытная штука получается: Халл выбирает себе судьбу, а за его выбор отдуваешься ты. Тебе привычнее винить себя. Так легче.

Серена не впервые уже выслушивала разглагольствования Бурука. Ей не хотелось смотреть, как торговец пьянеет, слова его теряют связность, а сам он погружается в дремотное состояние. Аквитор разглядывала щербатую кружку и свои пальцы в потертых кожаных перчатках. Кое-где они почернели от соприкосновения с огнем, в других местах телячья кожа блестела, как зеркало. А под перчатками – другая кожа, ее собственная. Тоже кое-где обожженная, мозолистая. И все пальцы управляются хитроумным механизмом из костей, мускулов и жил. Какое же это чудо – человеческая рука. Сколько всего она способна держать: от простой ложки до оружия. Руки бывают умелыми и неуклюжими, немыми и говорящими. Правда, летерийцы утратили эту способность, а ведь у тех же хиротов охотники запросто переговариваются жестами, причем с не меньшим красноречием, чем словами. Жаль только, что руки не в состоянии видеть, слышать и чувствовать вкус. И плакать тоже. Наверное, потому они с такой легкостью могут убивать.

А рот умеет произносить звуки, порою ясные и отчетливые, порою – сдавленные и неразборчивые. Бывает, что злые и убийственные. И еще существуют различные нюансы: нескончаемое число оттенков и интонаций. Недаром утверждают, что языком можно воевать успешнее, чем мечами, копьями и магией. Эту войну люди ведут от рождения и до смерти, с весьма редкими передышками. Тут есть все: границы, крепости, союзники, вероломные предатели и целые поля, усеянные гниющими трупами. Словам обязательно нужны союзники, для подтверждения их правдоподобия.

Серена вдруг почувствовала себя безмерно усталой. Даже неясно, что утомило ее сильнее: внешние события или же внутренние переживания.

– Что же ты молчишь, аквитор? – спросил у нее захмелевший Бурук.

Он сидел один, в полном молчании. Накинув на сгорбленные плечи плащ из медвежьей шкуры и зажав между ног, чешуйчатых от золотых монет, меч, чья удлиненная, похожая на колокол рукоятка находилась аккурат напротив его глаз. Руладу все-таки удалось открыть глаза, и теперь они блестели, глядя из-под восковых наплывов, уродующих лоб. Он дышал неглубоко и хрипло, и звук этот был единственным, нарушавшим тишину, воцарившуюся в помещении. Затяжной разговор между Томадом Сенгаром и Ханнаном Мосагом окончился ничем. Пространные фразы и высокопарные слова обоих оппонентов лишь отодвигали неизбежный момент, когда нужно будет принимать решение.

В Круглом зале сидели и стояли сотни тисте эдур. Никто не осмеливался пошевельнуться или заговорить. На всех давило ощущение полнейшей беспомощности.

Томад Сенгар исчерпал весь запас доводов в защиту младшего сына. Какая-то неведомая сила вдруг лишила его уверенности. И страшнее всего, что эта сила исходила от самого Рулада, застывшего под плащом, от его глаз и от меча с необычным лезвием.

Ханнан Мосаг стоял на помосте. Он медленно повернул голову к Руладу. Глаза короля-колдуна остановились на младшем Сенгаре. Взгляд его был холодным и оценивающим.

Рулад обязан отдать меч. Тянуть время и дальше попросту недопустимо. Повеление Ханнана Мосага не будет считаться выполненным, пока Рулад сам не вручит клинок королю-колдуну. Вплоть до этого момента на четверых братьях Сенгар и двоих братьях Бун будет лежать пятно бесчестия.

Теперь все зависело от Рулада. Одно движение, и позорное пятно исчезнет.

Рулад не двигался.

Трулль сомневался, способен ли их брат произнести хоть слово, поскольку его грудь была сдавлена тяжестью монет. Бедняга и дышал-то с превеликим трудом. Странно, что ему еще как-то удавалось удерживать руки на рукоятке меча. Из худощавого, гибкого юноши Рулад превратился в звероподобную глыбу.

Дышать было трудно не только Руладу. Влажный, спертый воздух Круглого зала насквозь пропитался едва сдерживаемым ужасом. Дым от очага и факелов лишь усугублял зловоние. А за окном без устали барабанил дождь, потоки воды стекали по толстым доскам, которыми были обшиты стены.

– Меч останется у меня, – непривычно тонким голосом произнес юноша.

– Это исключено, Рулад Сенгар! – воскликнул король-колдун, и страх блеснул в его глазах.

– Меч мой. Он отдал его мне. Мне, а не тебе, потому что ты слабый. Так он и сказал.

Король-колдун отпрянул, словно бы его ударили по лицу.

С каждым произнесенным словом голос Рулада крепнул.

«Интересно, он – это кто?»

Трулль повернулся к Фэру. Их глаза встретились. Старший брат понял немой вопрос, но лишь покачал головой.

Завеса бесстрастия, долго сохраняемого Томадом, вдруг прорвалась. Труллю показалось, что отец старится буквально у них на глазах.

– Рулад, кто дал тебе этот меч? – глухо спросил Томад Сенгар.

Юноша попытался улыбнуться:

– Меч мне дал тот, кто нынче правит нами. Тот, с кем Ханнан Мосаг заключил договор. Нет, отец, это не один из забытых предков. Это наш новый… союзник.

– Не тебе рассуждать об этом! – бросил Руладу король-колдун, голос которого дрожал от ярости. – Этот союз…

– Этот союз ты собирался разрушить! – почти выкрикнул Рулад. Он резко подался вперед, обжигая собеседника взглядом воспаленных глаз. – Настоящие тисте эдур так не поступают. Да, раньше ты правил нами, Ханнан Мосаг. Но больше тебе доверять нельзя. Настало время перемен.

Молодой человек стремительно поднялся. Как ни странно, он не качался под тяжестью монет, а стоял на ногах твердо и уверенно, выпрямив спину и высоко подняв голову. Затем Рулад сбросил плащ и остался в панцире из монет. От золотой маски его лица исходило нескрываемое презрение.

– Этот меч по праву принадлежит мне, Ханнан Мосаг. Я достоин владеть им, а ты – нет. Если желаешь поведать нам тайны меча, расскажи. Пусть все узнают о самой древней лжи! Говори, король-колдун!

– Я ничего не скажу.

Рулад шагнул вперед:

– Тогда… преклони передо мной колени.

– Рулад! Что ты творишь?!

– Помолчи, отец! Встань передо мной на колени, Ханнан Мосаг, назови меня братом и принеси клятву верности. И не бойся, что потом я прогоню тебя прочь. Я нуждаюсь в тебе. Мы все нуждаемся в тебе и твоих к’риснанах.

– Нуждаетесь?! – Лицо Ханнана Мосага перекосилось, словно бы от нестерпимой боли.

Рулад повернулся и поочередно взглянул на каждого из троих братьев:

– Подойдите ко мне, братья, и поклянитесь впредь верно служить мне. Я – будущее тисте эдур. Терадас Бун и Мидик Бун. Подойдите и вы тоже, чтобы назвать меня своим братом. Склонитесь передо мною. Всех нас ждут сила и власть, о которых мы не смели даже и мечтать. Ну же, идите сюда. Не сомневайтесь. Это говорю вам я, Рулад, младший сын Томада Сенгара, ставший в сражении чистокровным воином и познавший смерть! – Он опять стремительно повернулся; острие меча прочертило борозду в досках помоста. – Да, смерть, – тихо произнес Рулад, словно бы обращаясь к самому себе. – Вера – это обман. Мир совсем не такой, каким нам кажется. Мы глупцы. Все без исключения. Сколько же в мире… глупости.

А затем все тем же негромким голосом Рулад приказал:

– Становись на колени, Ханнан Мосаг. Или ты думаешь, что тисте эдур многое потеряют, если присягнут мне? Да ничего подобного. Твое правление было жалким. А теперь у нас будет сила. Мы станем теми, кем были в прошлом и кем должны быть по праву. Так преклони же колени, Ханнан Мосаг, и получи мое благословение.

Новый взмах головы, сопровождаемый золотой молнией.

– Бинадас, я знаю, сколько боли ты вытерпел. Твоя рана до сих пор противится исцелению. Подойди ко мне, и я избавлю тебя от страданий. Ты станешь здоровым, как прежде.

Бинадас нахмурился и попробовал возразить:

– Но ты же ничего не смыслишь в магии.

– Подойди! – пронзительно крикнул Рулад, и эхо несколько раз повторило его приказ.

Бинадас вздрогнул, а затем, морщась от боли в боку, приблизился к младшему брату.

Рулад простер руку и слегка ударил Бинадаса пальцами в грудь. Тот зашатался. Подскочивший Фэр схватил его за плечи. Ошеломленно вращая глазами, Бинадас выпрямился. Он молчал, но по всему было видно, что боль ушла. Внезапное исцеление повергло его в дрожь.

– Вот так-то, – прошептал Рулад. – Подходите, братья. Пора.

«Просто взять и подойти? – подумал Трулль. – Почему мои братья молчат? Почему никто не задает ему вопросов?»

– Рулад, мы видели тебя мертвым, – осторожно сказал он.

– Да, но я вернулся к жизни.

– Но что за сила тебя вернула? Сила меча, который у тебя в руках? С какой стати этот… союзник вдруг сделал тисте эдур такой подарок? Вряд ли это бескорыстный дар. Что он надеется получить взамен? Брат, наши племена объединились. Мы наконец-то достигли мира…

– Ты, Трулль, самый слабый из нас. Твои слова выдают гнилое нутро. Мы тисте эдур. Помнишь ли ты, что это значит? Нет, брат, ты забыл. – Рулад огляделся по сторонам. – Вы все забыли. Шесть жалких племен, шесть жалких правителей. У Ханнана Мосага оказалось больше честолюбия, чем у других, и он подчинил себе остальных сородичей. Его правление было необходимым прежде, но оно не годится для грядущих завоеваний.

Трулль узнавал и не узнавал Рулада. В голосе брата появились незнакомые нотки, насквозь пропитанные каким-то странным ядом. Может, это и есть голос силы?

Глухо позвякивая монетами, молодой человек оглядывал молчаливую толпу за пределами внутреннего круга.

– Мои сородичи неправильно видят свою судьбу. Король-колдун по кривым тропам увел тисте эдур в сторону от их истинного предназначения. Братья и сестры – а отныне вы все для меня братья и сестры… нет, вы для меня даже больше чем братья и сестры – я стану вашим голосом. Вашей волей. Так вот, тисте эдур переросли времена племенных правителей и королей-колдунов. Впереди нас ждут слава и могущество, коими мы когда-то обладали, но которые давным-давно утратили. Вы, наверное, сейчас гадаете, о чем я говорю, братья и сестры? Я вам отвечу: о великой империи!

«Все ясно, – подумал Трулль. – Ни одна империя не существует без императора. Рулад приказал Ханнану Мосагу и всем остальным встать на колени. Прежде тисте эдур никогда не склоняли колени перед своими правителями. Неужели…»

– Рулад, да ты никак собираешься стать императором? – без обиняков спросил Фэр.

Младший брат неодобрительно хмыкнул:

– А почему бы и нет, Фэр? Неужели тебя настолько пугает мой облик, что ты готов бежать прочь, испытывая ужас и отвращение? А по-моему, наш раб славно потрудился. Смотри, каким величественным красавцем он меня сделал! – Казалось, Рулад вот-вот разразится безумным хохотом или зарыдает. Но он лишь улыбнулся. – Должен вам сказать: груз монет более не тяготит мои плечи. Я перестал его ощущать. Да, брат. Мне это приятно. Так тебя отталкивает мой вид? Почему? Неужели тебе не нравятся мои богатые доспехи? Они же из чистого золота! Так должен выглядеть храбрый воин тисте эдур. Запомни это, братец.

– Я сомневаюсь, можно ли доверять тому, что сейчас видят мои глаза, – признался Фэр. – Я не знаю, действительно ли в этом теле обитает наш брат Рулад.

– А ты, Фэр, испытай, каково это – погибнуть и вернуться в мир живых. Думаешь, ты бы остался прежним после таких странствий?

– Так ты побывал среди наших предков?

Младший брат грубо расхохотался в ответ. Он взмахнул мечом, изобразив воинское приветствие хиротов. Трулль недоуменно моргал: движения Рулада отличались точностью и изяществом, которых прежде у него не было.

– Наши предки! – столь же насмешливо произнес Рулад. – Гордые призраки. Как же, они стояли плотными рядами по десять тысяч в каждом! Они орали во всю глотку, приветствуя меня. Еще бы! К ним явился чистокровный воин, достойный упорно оборонять драгоценные воспоминания. От кого? От их безмозглых, все позабывших соплеменников. Да, Фэр, я пережил незабываемые мгновения.

– В твоем голосе звучат презрение и насмешка над всем, что нам дорого. Ты издеваешься над нашими верованиями.

– А кто из вас способен мне возразить? – с вызовом осведомился Рулад.

– Духи Тени.

– Духи Тени, брат, – это тисте анди. Рабы нашей воли. Знайте: те, кто нам ныне служит, когда-то погибли от наших рук.

– Тогда где же наши предки?

– Где они? – хрипло переспросил Рулад. – Да нигде, брат. Повторяю: нигде. Их души покинули тела, покинули этот мир, поскольку он для нас чужой. И всегда был чужим.

– И ты готов повести тисте эдур в родной мир наших предков? – предположил Фэр.

Глаза Рулада блеснули.

– Ты мудр, Фэр. Я знал, что ты первым из братьев найдешь истинный путь.

– Но почему ты требуешь, чтобы мы преклонили колени?

– Ты и все остальные должны принести клятву на верность нашей новой судьбе. Я поведу тисте эдур ей навстречу.

– Ты намерен вернуть нас в родной мир наших предков?

– Ты все правильно понимаешь, брат. Да, именно это я и собираюсь сделать.

Фэр вышел вперед, опустился на одно колено и склонил голову:

– Так веди нас на родину предков, император.

Труллю почудилось, что он услышал странный звук – словно бы хрустнул хребет.

А потом случилось невероятное: Ханнан Мосаг и его к’риснаны преклонили колени перед Руладом Сенгаром, который отныне стал императором тисте эдур.

«Но почему мне упорно кажется, будто нам сломали хребет?» – тщетно спрашивал себя Трулль.

Вода подбиралась к икрам раба. Ноги онемели. Удинаас встал. Набегавшие волны заставили его приплясывать на месте. Он давно бы ушел с берега, но заметил в тумане силуэты кораблей. Их было четыре. Темные остовы судов покачивались на волнах, словно морские чудовища, всплывшие из глубин. Издали донеслись скрип весел и их глухие удары. На палубах виднелись фигурки людей в плащах. Королевское посольство Летерии подплывало к побережью тисте эдур.

Удинаас хотел было повернуться и пойти в деревню, но вдруг понял, что ноги его не слушаются. Теперь он уже не пританцовывал, а стоял на двух льдинках, больше всего боясь потерять сознание. Как бы не… хотя, может, это выход? Избавление от новых пут, которые уже связали его с Руладом? Упасть ничком в залив, и через несколько мгновений вода забулькает в легких, разум окутает тьма, и все кончится.

Внезапно в плащ Удинааса вцепились чьи-то когти. Они пропороли ткань и вонзились рабу в плечи. Летериец почувствовал боль и хотел закричать, но из глотки его не вылетело ни звука.

Невидимые когти подняли беднягу в воздух и отшвырнули на мокрые от дождя камни. Кромка прилива осталась в пятнадцати шагах позади.

Удинаас лежал на спине. Раны от когтей тупо саднили. Над головой проплывали бесцветные облака, из которых лились струи дождя.

«Это был ты, вивал локви? Выходит, я еще нужен тебе живым?»

Ощупав плащ и не обнаружив никаких дыр, раб обрадовался: не придется объясняться с хозяевами. Да он все равно не сумел бы придумать никакого правдоподобного оправдания.

Вместе с болью к ногам возвращалась чувствительность. Скользя ладонями по камням, Удинаас кое-как поднялся на колени. Больше всего ему сейчас хотелось скинуть отяжелевшую от воды одежду и оказаться возле очага. Он вспомнил про Рулада. Тисте эдур могут еще несколько дней искать решение, но возможностей только две. Королю-колдуну придется либо убить воскресшего, либо… подчиниться ему.

Такой исход казался совершенно нелепым. Чтобы Ханнан Мосаг уступил власть заносчивому юнцу, только-только ставшему чистокровным воином? Скорее всего, он велит отрубить Руладу голову и руки, а его туловище – сжечь дотла. Нужно уничтожить это чудовище, ибо теперь Рулад Сенгар был не кем иным, как чудовищем.

Услышав за спиной шаги, Удинаас обернулся. К нему шел Хулад.

– Вот ты где. И чего тебя потянуло сюда? Гляди-ка, весь дрожишь.

– Хулад, а Ведьмино Перышко бросала черепки? Устроила сеанс гадания?

– Попыталась было, но у нее ничего не вышло.

– Да неужели?

– Представь себе, Удинаас. Обители вдруг закрылись от нее. Ох, как же девчонка перепугалась! Никогда еще я не видел Ведьмино Перышко такой растерянной.

– А что решили насчет Рулада? – спросил Удинаас.

– Не знаю. Тисте эдур до сих пор еще в крепости.

– Но не все же.

– Только знать. Остальные сидят по домам. Рабов всех выгнали, заданий никому никаких не дали. Большинству наших просто некуда идти. Скопом торчат в лесу. Промокли насквозь. А дождь все льет и льет.

Товарищ протянул Удинаасу руку, помогая ему встать.

– Идем в дом. Там хоть погреешься.

Они направились к жилищу Сенгаров.

– Хулад, ты видел корабли? – осведомился Удинаас.

– Видел. Летерийцы уже и шлюпки спускают, но тисте эдур сейчас не до посольства.

– Ты-то сам что обо всем этом думаешь?

Его собеседник в ответ лишь неопределенно пожал плечами.

Хозяйский дом встретил их тишиной. Единственным звуком был треск догорающих поленьев в очаге. Удинаас с наслаждением скинул тяжелый, набрякший от воды плащ.

– Рубаху тоже сними, – сказал Хулад и тут же присвистнул. – А это у тебя откуда?

Удинаас покосился на почти черные ссадины – следы от когтей ящера.

– Сам не знаю, – соврал он.

– Совсем как раны у Ведьминого Перышка, когда ее демон пытался утащить. Удинаас, ты чего-то недоговариваешь. Что с тобой происходит?

– Да ничего со мной не происходит. Продрог я. Пойду спать.

Хулад молча проводил друга взглядом.

Гребцы трех лодок, спущенных с кораблей, преодолели встречное течение и вошли в устье реки. Помимо гребцов на каждой из них плыло около дюжины летерийцев, преимущественно телохранителей в полном боевом облачении и с опущенными забралами шлемов.

Бурук Бледный торопился на пристань. Серена шла сзади. Они были единственными, кто встречал высоких гостей.

– Что ты собираешься им сказать? – спросила женщина.

– Я, вообще-то, надеялся, что это ты будешь с ними говорить, – ответил торговец, поворачиваясь к ней.

По лицу Бурука чувствовалось: он действительно пребывает в полной растерянности.

– Я не больно-то искушена в тонкостях придворного этикета. Посольство возглавляет Нифадас. А рядом, как видишь, стоит принц Квиллас. Кого из них я должна приветствовать первым?

– Вообще-то, аквитору положено соблюдать нейтралитет.

– Тогда я отвешу поклон пустому пространству между ними, – нашлась Серена.

– И они оба подумают, что ты потеряла рассудок.

– Зато оба получат поровну.

– Рад, что ты способна шутить. А то мне было больно видеть, как над тобой довлело отчаяние.

А дождь тем временем припустил пуще прежнего. Его потоки громко стучали по камням пристани и с шипением падали в неспокойную речную воду. На какое-то время лодки скрылись за пеленой ливня, но тут же появились снова. Гребцы закидывали канаты на причальные тумбы. Первыми на берег, естественно, сходили телохранители. Один из них сразу же направился к Буруку и Серене. Вид у него был властный и мрачный.

– Я – финадд Морох Неват, командир личной гвардии принца. Где тисте эдур? – не поздоровавшись, спросил он.

Поскольку Морох глядел на Серену, она решила, что вопрос адресован ей.

– Вся местная знать, финадд, сейчас в крепости. Видите ли, совсем недавно здесь… случилось одно событие.

– И как прикажешь это понимать?

Слуги на руках вынесли из лодки принца Квилласа. Первый евнух Нифадас отверг их помощь и сошел на берег сам.

– Я, кажется, задал тебе вопрос! – настаивал Морох Неват.

– Но я не могу ответить на него в двух словах. Положение весьма сложное. Нам с Буруком отвели дом для гостей. Он находится по другую сторону моста. Чтобы не мокнуть под дождем, предлагаю пройти туда и там продолжить разговор.

– Забудь про дождь! – отрезал финадд.

Принц Квиллас шел в сопровождении двух слуг, которые несли над ним квадратный зонт. Морох Неват повернулся к нему и отдал честь.

– Ваше высочество, – сказал финадд, – оказывается, тисте эдур настолько увязли в своих заботах, что даже не удосужились нас встретить.

– Веселенькое начало, – буркнул принц.

Увидев Серену, он насмешливо скривил губы:

– Скажи, аквитор, Халл Беддикт, наверное, предусмотрительно убрался из деревни?

«Неужели они так боятся Халла?» – с тревогой подумала женщина.

– Беддикт где-то неподалеку, ваше высочество, – ответила она, всячески пытаясь скрыть тревогу.

– Я намерен запретить ему присутствовать на переговорах.

– Полагаю, он получил приглашение от короля-колдуна, – обдумывая каждое слово, парировала Серена.

– Ого! Это что же, Халл теперь будет говорить от имени тисте эдур?

– Ваше высочество, нам всем не терпится получить ответ на этот вопрос, – подал голос до сих пор молчавший Бурук.

Взгляд Квилласа переместился на него.

– А, ты и есть тот торговец из Трейта?

– Совершенно верно, ваше высочество. Мое имя – Бурук Бледный. – Он с заметным трудом распрямлял спину после низкого поклона.

– Бледный и пьяный, – хохотнул наследник престола.

Бурук молча проглотил шутку.

Серена кашлянула, привлекая внимание Квилласа.

– Полагаю, тисте эдур не ждали прибытия вашего величества. Они уже целых полтора дня не выходят из крепости. Нам остается только ждать.

Первый евнух стоял в шаге от принца. Судя по всему, происходивший на пристани разговор совершенно его не занимал. Да и на дождь, хлеставший вовсю, этот человек тоже не обращал никакого внимания. Его блестящие глазки неотрывно глядели на крепость. Первый евнух олицетворял собой иную силу: неторопливую и внушительную. Вот сейчас он даст юному выскочке выплеснуть эмоции, а потом возьмет все в свои руки.

Словно бы в подтверждение догадок Серены Квиллас резко повернулся к Нифадасу и спросил:

– Ну и как тебе все это?

– Ваше высочество, – начал Нифадас, переводя на него бесстрастные глаза, – наше прибытие совпало с трудным моментом в жизни тисте эдур. Аквитору и торговцу кое-что известно, и нам следует дождаться их объяснений.

– А чего тут дожидаться? – удивился Квиллас. – Эй, аквитор, что опять не поделили эти тисте эдур? Рассказывай все, что знаешь. Не торопись, излагай подробно.

«Ага, и ты тем временем будешь стоять под зонтом, а мы – мокнуть и стучать зубами от холода».

– Как вам будет угодно, ваше высочество… Некоторое время назад король-колдун послал отряд воинов за… весьма необычным мечом. Судя по всему, они отправились на север, в ледяную пустыню. Там на них напали одиночники, именуемые джеками. Один из воинов, в руках которого находился меч, был убит. Соплеменники принесли его тело в родную деревню, чтобы совершить ритуал погребения. Но даже мертвый, этот воин не выпускал меч из рук. Король-колдун, изумленный случившимся, тем не менее недвусмысленно потребовал меч. На глазах многих тисте эдур и рабов произошла словесная стычка между Ханнаном Мосагом и отцом убитого воина.

– Они что, не могли просто отсечь мертвецу пальцы? – недоверчиво и презрительно уточнил Квиллас Дисканар. – Почему столько шума?

– Потому, ваше высочество, что у тисте эдур тело погибшего воина считается священным и надругательство над ним недопустимо, – с предельной терпеливостью пояснил Нифадас. – Аквитор, прошу продолжить рассказ. Положение и в самом деле безвыходное. Наверное, тисте эдур до сих пор мучительно ищут решение.

– Но это было только начало, – продолжила Серена. – Вскоре положение усугубилось еще и тем, что покойник ожил.

Квиллас даже поморщился:

– Аквитор, мы прибыли сюда не ради того, чтобы выслушивать глупые шуточки!

– Это вовсе не шутки, ваше высочество, – вступился за Серену Бурук. – Мы своими глазами видели ожившего покойника. Мы слышали его ужасные, душераздирающие крики, поскольку раб уже успел облачить этого воина в погребальный панцирь.

– В погребальный панцирь? – изумился принц, озираясь по сторонам.

У первого евнуха тоже округлились глаза.

– Из чего состоял этот панцирь? – спросил он.

– Из золотых монет, вплавленных в кожу и залитых воском.

– Храни нас Скиталец, – прошептал Нифадас. – А что с мечом? Оживший мертвец наконец выпустил его из рук?

– Этого-то мы как раз и не знаем, господин первый евнух, – ответила Серена.

– Как хоть выглядит этот меч? Вы сумели его разглядеть?

– Двуручный, но лезвие тонкое. Это не сплав, а разнородные куски, каким-то образом соединенные между собой. Железо и неизвестный черный металл. Блестящий, похожий на осколки черного стекла.

– А происхождение? Чье оружие он напоминает? – допытывался Нифадас.

– Мы видели меч лишь издали. Я заметила, что рукоятка у него витая, в виде колокола. Такое оружие делали мекросы.

– Мекросы? – оживился Квиллас. – Жители плавучих городов?

– Да, ваше высочество. Но рукоятка этого меча отличается от мекросского оружия. Она похожа на… звенья цепи.

– Ну и острые же у тебя глаза, аквитор! – воскликнул Бурук. – Я видел только меч.

Нифадас еще раз взглянул в сторону крепости, затем повернулся к принцу:

– Думаю, сейчас нам разумнее всего отправиться в дом для гостей.

– Тисте эдур глумятся над нами, а ты готов проглотить их оскорбление? – прошипел Квиллас.

– Я не усматриваю в случившемся никакого оскорбления, – невозмутимо заметил первый евнух.

Он подошел к Серене и взял ее под руку.

– Проводите нас в гостевой дом, аквитор, – сказал он удивленной женщине.

Принцу и всем остальным ничего не оставалось, как отправиться следом.

Нифадас шел быстро. Но Серена приноровилась к его шагу, и вскоре они оставили позади Бурука, Квилласа и телохранителей.

– А Халл Беддикт тоже видел все это? – негромко спросил Нифадас.

– Нет. Он ушел еще до возвращения отряда воинов.

– Но он непременно вернется.

– Конечно.

– Бóльшую часть своих гвардейцев я оставил на борту «Копья». Там же находится и Герун Эберикт.

– Герун Эберикт, – повторила Серена.

– Может, стоит послать за ним?

– Ну… я не уверена, господин первый евнух. Все будет зависеть от того, какое поручение вы ему дадите.

– А если я просто попрошу его перекинуться парой слов с Халлом, когда тот вернется?

– Финадд обладает даром убеждения?

– Отчасти. Но этот дар никак не связан с силой его личности.

Женщина кивнула, безуспешно пытаясь подавить охватившую ее дрожь.

– Вы продрогли, аквитор?

– Вот уже несколько дней дождь льет не переставая.

– Согласен, тут зябко. Надеюсь, слуги Бурука уже позаботились о тепле и затопили в доме очаг. На худой конец, можно развести костер.

– Не беспокойтесь, нереки любят тепло. По-моему, так даже слишком.

– Не думаю, что наши станут особо жаловаться. А вы с Буруком, стало быть, тут уже несколько дней?

– Больше недели. Не так давно король-колдун принимал нас у себя. Но я ушла прежде, чем начался серьезный разговор, поскольку полностью выполнила свою миссию аквитора. Ни Бурук, ни Халл так и не удосужились рассказать мне потом, о чем они говорили с Ханнаном Мосагом.

– Значит, Халл тоже был у короля-колдуна? – Губы Нифадаса тронула слабая улыбка. – И ваши спутники даже не сочли нужным раскрыть вам предмет беседы? Признаться, я с трудом верю вашим словам.

Серена Педак молчала.

– Аквитор, в таких делах нельзя придерживаться нейтралитета, – тихо сказал первый евнух. – Вам придется сделать выбор.

– Господин первый евнух, вряд ли теперь так уж важно, о чем шла речь в мое отсутствие. Боюсь, что все решения, принятые тогда королем-колдуном, утратили свою значимость.

– Он склонен менять решения?

Серена выдержала цепкий взгляд Нифадаса.

– Дело не в этом. Сомневаюсь, что Рулад Сенгар отдаст ему меч.

– Рулад? И что вам известно про этого Рулада? Кто он вообще такой?

– Младший из четырех братьев Сенгар. Принадлежит к знатному роду тисте эдур.

– Сенгары, стало быть? А старшего брата, если не ошибаюсь, зовут Фэр? Не его ли Ханнан Мосаг поставил командовать армией, когда еще только-только начал создавать ее?

– Да, Фэр – опытный и храбрый воин. А другой брат – Бинадас – стал побратимом Халла Беддикта.

– Забавно. Теперь я начинаю понимать, какие трудности нас ожидают.

«Я тоже, – мысленно ответила ему Серена. – Похоже, мне и впрямь придется сделать выбор. Забавно. Вот уж не думала, что, прогулявшись под ручку с Нифадасом, взгляну на все под иным углом».

«Удинаас, вставай!»

Набрякшие веки слегка приподнялись над воспаленными глазами. Взгляд летерийского раба уперся в знакомый скошенный потолок.

– Отстань! Мне надо выспаться.

«Не так громко. На самом деле, дурень, тебе нужно пойти в крепость».

– Зачем? Чтобы тисте эдур перерезали мне глотку? Рабам строжайше запрещено там появляться.

«Никто тебя и пальцем не тронет. Рулад им не позволит. Теперь ты – его личный раб, и больше ничей. Тисте эдур еще не знают, что прибыло летерийское посольство. Ты сообщишь им эту новость».

– Оставь меня в покое, Сушняк, – отмахнулся Удинаас.

«Ты нужен императору тисте эдур. И прямо сейчас, немедленно».

– А он сам-то знает, что я ему нужен?

«Пока еще нет».

– Так я и думал, – зевнул Удинаас, снова закрывая глаза. – Отвяжись от меня, призрак.

«Мы с вивалом действуем сообща. Должник, ты должен пойти в крепость. Должен стать для Рулада незаменимым. Скажи, ты хочешь, чтобы Ведьмино Перышко была твоей?»

– Что? – ошеломленно заморгал летериец, садясь на подстилке.

«Иди в крепость, и сам увидишь».

– Не пойду, пока ты мне все не объяснишь.

«Я ничего не собираюсь объяснять тебе, раб. Отправляйся в крепость и служи императору тисте эдур».

Летериец откинул покрывало и потянулся к мокрым сапогам.

– Ну почему вы все не оставите меня в покое?

«Удинаас, или ты забыл, как она совершила над тобой насилие? Она забрала твое семя. Зачем?»

Летериец застыл, держа в руке насквозь промокший сапог, и прошептал:

– Менандора.

«У этой твари свои замыслы. Она всегда была себе на уме. Но поверь, ни тисте эдур, ни тисте анди она не любит».

– Какое отношение это имеет ко мне?

Призрак не ответил.

Удинаас поскреб задубевшее лицо, надел второй сапог и затянул мокрые кожаные ремешки.

– Послушай, Сушняк, Ведьмино Перышко добровольно моей не станет. Единственный выход – сделать ее моей рабыней, но рабам рабы не положены. Или ты задумал проникнуть в разум девушки и сломить ее волю? Но вот только она тогда уже не будет Ведьминым Перышком. А безвольная игрушка мне не нужна.

«Проникнуть в разум. Сломить волю. Ты наделяешь меня способностями, которых у меня нет».

– В таком случае ты просто забиваешь мне голову нелепыми обещаниями. А теперь угомонись. Я иду в крепость.

Удинаас вышел из своей каморки. Возле очага на корточках сидел Хулад, разогревая в подвешенном котелке еду.

– Дружище, ты начал разговаривать сам с собой. Это плохая и опасная привычка.

– Ты прав. Я и сам постоянно твержу себе об этом.

Прежде чем Хулад успел что-то сказать, Удинаас быстро прошел к двери, сдернул с крюка сухой плащ и исчез.

Дождь хлестал так, словно собирался затопить деревню. Сквозь его пелену едва просматривались силуэты летерийских кораблей, вставших на якорь в заливе. На пристани, возле лодок, мокли приплывшие караульные. Удинаас натянул капюшон и повернул в сторону крепости, еще совсем недавно принадлежавшей королю-колдуну.

«Служить императору тисте эдур. И куда же, Рулад Сенгар, ты поведешь свой народ?»

Когда Удинаас достиг ступенек крыльца, призраки, охранявшие вход, даже не подумали его остановить. Летерийский раб обеими руками схватился за тяжелые створки и стремительно распахнул их, впуская внутрь косые струи дождя.

«Где вы, стражи Ханнана Мосага? Давайте кидайтесь на меня. Располосуйте мне горло».

Но и в передней тоже никого не было. Удинаас подошел к занавесу, скрывавшему вход в Круглый зал. Откинул его и увидел невероятную картину.

Все тисте эдур преклонили колени перед сверкающей фигурой Рулада Сенгара. Тот стоял на помосте, держа меч в поднятой руке. На плечах юноши небрежно болталась медвежья шкура. На золотом лице зияли черные глазницы.

Но Рулад не был слеп. Он держался так, словно груза монет больше не существовало. И если это называлось безумием, то оно охватило не одного воскресшего воина, а всех, кто находился в Круглом зале.

Удинаас ощутил на себе взгляд императорских глаз. Будто когти, они вонзились ему в мозг.

– Подойди ко мне, раб, – хриплым голосом велел Рулад.

Представители знати тисте эдур удивленно поворачивали головы, провожая глазами летерийского раба, идущего на зов нового императора. Но сам летериец не замечал их взглядов. Он смотрел только на Рулада. Краешком глаза Удинаас заметил коленопреклоненного Ханнана Мосага и всех его к’риснанов.

– Говори, Удинаас.

– Император, прибыло летерийское посольство.

– Какие крепкие узы нас связали, Удинаас! Раб и хозяин. Ты услышал мой мысленный призыв и явился.

– Да, хозяин, – почтительно ответил Удинаас, поражаясь тому, с какой легкостью ему дается ложь.

– Я знаю, что посланники ждут в доме для гостей, где остановился торговец Бурук. Сходи за ними и приведи сюда.

– Слушаю и повинуюсь. – Он поклонился и начал пятиться к выходу.

– Не мешкай, Удинаас. И не бойся повернуться ко мне спиной. Меня это вовсе не оскорбит. Передай прибывшим, что правитель тисте эдур желает их приветствовать.

Летериец повернулся и быстро покинул Круглый зал. Он снова вышел под дождь, держа путь к дому для гостей. Какая-то часть его сознания рвалась прочь из деревни. На берег, в лес – куда угодно. Но над остальной частью властвовал туман, похожий на туман, окружавший его вовне. Удинаас был всего лишь рабом, а раб, как известно, делает то, что ему велят.

Из-под широкого навеса, растянутого между повозками, выбивался дым костра. Возле огня грелись летерийцы. Первой его заметила аквитор Серена Педак.

«Эта женщина многого о себе не знает, – подумал Удинаас. – Вон как призраки ее облепили. Так и вьются, словно мошкара вокруг пламени свечи. А она их даже не чует».

Серена что-то сказала, и все сразу же повернулись в его сторону. Удинаас остановился в двух шагах от навеса и, стараясь ни на кого не смотреть, объявил:

– Правитель тисте эдур просит вас пройти в крепость.

– Паршивый раб, перед тобой наследный принц Летерии! – прорычал какой-то гвардеец. – Живо на колени, иначе твоя голова будет мокнуть отдельно от туловища!

– Ты можешь отсечь мне голову, но тебе придется отвечать за это перед моим правителем, – ответил Удинаас.

Никогда прежде он не ощущал такого спокойствия.

– Да что ты прицепился к какому-то жалкому рабу? – поморщился богато одетый юноша, стоявший рядом с гвардейцем. – Наконец-то наше присутствие соизволили заметить. Первый евнух, веди нас в крепость.

Рослый грузный человек с лицом столь же мрачным, как и его одеяние, встал рядом с Удинаасом.

– Аквитор, вы тоже пойдете с нами, – сказал он Серене.

Та молча кивнула.

Удинаас шел первым, сквозь ветер и косые струи дождя. Раб не оборачивался: поспевают за ним летерийцы или нет – это их дело. Ему приказали привести их в крепость, вот он и ведет.

Возле крыльца клубились духи Тени.

– Принц, вашим телохранителям велено оставаться снаружи, – сказал Удинаас, поворачиваясь к Квилласу.

Наследник летерийского престола капризно скривил губы:

– Финадд, жди меня здесь.

Морох Неват скрежетнул зубами, затем приказал гвардейцам встать по обе стороны от крыльца. Призраки освободили узкий проход к дверям. Удинаас поднялся первым и распахнул двери. За ним вошли Серена с Нифадасом. Последним поднимался Квиллас Дисканар, не скрывавший своего раздражения.

Первый евнух покосился на занавес:

– Чувствую, Тронный зал полон местной знати. Тогда почему внутри столь тихо?

– Все ждут вашего появления, – объяснил Удинаас. – Правителя тисте эдур вы увидите на помосте. Его облик, возможно, вас удивит.

– Хватит уже болтать, раб, – бросил принц, намеренно делая упор на последнее слово. – Мы и не ждем, что переговоры начнутся немедленно. Сначала, как у вас тут заведено, нас должны объявить гостями.

– На этот счет приказаний мне не давали, – ответил Удинаас, продолжая удивляться собственной невозмутимости. – Я бы посоветовал вам быть готовыми к любым неожиданностям.

– Что за чушь! – тоном избалованного мальчишки протянул принц.

– Ваше высочество, раз уж мы здесь, предлагаю войти и взглянуть на все своими глазами, – сказал первый евнух.

Лицо принца, не привыкшего, чтобы ему перечили, вспыхнуло.

– Надо понимать, что короля-колдуна Ханнана Мосага сместили? – спросила Серена.

– Да, – коротко ответил Удинаас.

– И Рулад Сенгар провозгласил себя новым королем тисте эдур?

– Нет, аквитор, не королем. Императором.

Удивительная новость заставила всех умолкнуть.

– Императором? – язвительно переспросил Квиллас. – И что же, интересно, входит в его империю? Шесть племен охотников на тюленей? Да этот ваш… как его… Рулад просто спятил!

– Одно дело – объявить себя императором, – медленно выговаривая каждое слово, произнес Нифадас. – Но совсем другое – заставить знатных тисте эдур преклонить колени. Они и впрямь это сделали?

– Да, первый евнух, – кивнул Удинаас.

– Невероятно, – выдохнул Нифадас.

– А Ханнан Мосаг? – уточнила ошеломленная Серена.

– Он тоже преклонил колени и принес клятву на верность.

И вновь все замолчали.

– Спасибо за разъяснения, – поблагодарил раба первый евнух. – Теперь я вполне готов встретиться с императором.

Удинаас откинул занавес. Аристократия тисте эдур подвинулась, освобождая гостям проход к помосту. Все присутствующие в Круглом зале стояли. Рулад тоже стоял, опираясь на меч. От его движений несколько монет отлипли от кожи, обнажив красные пятна ожогов. Воздух в помещении был влажным и спертым. В нем перемешались запах человеческого пота, дым очага и вонь от масляных ламп.

Удинаас попробовал взглянуть на все это свежим, беспристрастным взглядом.

«Павший народ, готовящийся заново подняться».

Первый евнух и Серена переступили порог и остановились, пропуская принца.

– Император, я выполнил ваше повеление, – сказал Удинаас. – Перед вами – первый евнух Нифадас и принц Квиллас Дисканар. Они возглавляют прибывшее летерийское посольство.

– Проходите, – все тем же хриплым голосом промолвил Рулад. – Я, Рулад Сенгар, объявляю вас гостями империи тисте эдур.

Нифадас отвесил поклон:

– Мы благодарим ваше величество.

– Насколько я понимаю, летерийский король прислал вас, дабы заключить с нами новый договор. – Рулад сразу перешел к делу. – Но прежде у нас ведь уже был подобный опыт. Тисте эдур честно соблюдали условия старого соглашения, чего не скажешь про летерийцев. Так какой смысл в новом?

Первый евнух приготовился было ответить, однако Квиллас его опередил:

– Вы отобрали у летерийцев добытых ими тюленей. Как говорится, сделанного не воротишь. Но за вами долг.

Удинаас лишь улыбнулся. Местная знать ошеломленно переглядывалась.

– Пожалуй, чтобы прояснить этот вопрос, имеет смысл дать слово Ханнану Мосагу, – решил Рулад.

Бывший король-колдун встал перед помостом. Лицо его было непроницаемым.

– Принц Квиллас, хотелось бы уточнить, откуда взялся этот, как вы полагаете, долг. Ваши люди били тюленей незаконно. Или станете это отрицать?

– Нет, не станем… Погоди, Нифадас. Сейчас говорю я… Как я уже сказал, мы не оспариваем, что охотились на побережье незаконно. Но есть один нюанс: все, что добыли летерийцы, оказалось в руках тисте эдур. В договоре, если помните, была прописана стоимость каждой тюленьей туши. И это следует принимать в расчет.

– Ох и диковинно вы рассуждаете, принц, – усмехнулся Ханнан Мосаг. – У летерийцев это вроде бы называется железной логикой?

– Абсолютно верно, – напыщенно ответствовал Квиллас. – Тем не менее мы готовы пойти на определенные уступки.

– Неужели?

Удинаас не понимал, почему Нифадас не вмешивается. Неужто разделяет позицию принца?

– Да, Ханнан Мосаг, мы готовы уступить. И спишем долг в обмен на землю. Я имею в виду оконечность Длинной косы. Тисте эдур не живут там постоянно, а лишь устраивают временные лагеря, когда приплывают рыбачить или добывать тюленей. Мы не будем возражать против того, чтобы они и впредь занимались промыслом. За определенное вознаграждение, разумеется: мы просим лишь небольшую часть их добычи.

– Странная картина вырисовывается, – сказал Ханнан Мосаг. Его голос начал обретать прежнюю властную звучность. – Летерийцы чистенькие, а мы, еще даже не начав переговоры, уже успели запутаться в долгах.

– Никто вас к этому не принуждал, – заносчиво произнес Квиллас.

– Но вы утверждаете, что мы отобрали у летерийцев добычу. Иными словами, украли ее.

– Я таких слов не говорил.

– Ну, положим, слова – это лишь шелуха. Важны не они, а то, как все обстоит на самом деле. Так вот, ваше высочество, мы не отбирали у летерийцев туши убитых ими тюленей.

– Что? – вскинул брови принц. – А куда же они в таком случае подевались?

– Если хотите, можете самолично осмотреть все наши хранилища, – предложил Ханнан Мосаг. – Матросов тех мы наказали по справедливости. Однако этим и ограничились.

– Но почему тогда корабли пришли в Трейт с пустыми трюмами? – Квиллас уже почти визжал.

– Откуда нам знать причину? Может, спасаясь от возмездия, ваши матросы побросали туши за борт, чтобы побыстрее уплыть. Только это им не помогло. – Бросив взгляд на ошарашенного принца, Ханнан Мосаг продолжил: – Получается, что это не мы у вас, а вы у нас в долгу. Придется расплатиться за убитых тюленей. Но, как известно, в деньгах мы не нуждаемся. Так что еще подумаем насчет компенсации.

– Мы привезли подарки! – вдруг выкрикнул наследник престола.

– За которые с нас потом не одну шкуру сдерете. Мы прекрасно помним, чем обернулись ваши подарки для нереков, фарэдов и тартеналей. Так что давайте лучше говорить по существу.

– Да, – подхватил Нифадас. – Нам с императором есть о чем побеседовать с глазу на глаз. Увы, наш путь сюда был долгим и утомительным. Надеюсь, вы позволите нам отдохнуть до завтра, чтобы утром с новыми силами и ясной головой приступить к переговорам?

– Не смею вас более задерживать, – великодушно улыбнулся Рулад, сверкая золотым лицом. – Удинаас, проводи гостей и сразу же возвращайся. У нас еще масса дел.

Принц застыл, будто марионетка, которой вдруг обрезали нити. Лица аквитора и первого евнуха оставались спокойными и непроницаемыми.

«Все мы тут марионетки», – невесело подумал Удинаас.

Трулль Сенгар рассеянно глядел на летерийцев, уходивших из Круглого зала. Привычный мир не просто пошатнулся. Он разлетелся вдребезги, распался на тысячи осколков, в каждом из которых отражались тысячи картин. Тут и там мелькали фигуры соплеменников: капли пота на разгоряченных лицах, бессвязные движения, лихорадочное перешептывание. И повсюду, в каждом, даже мельчайшем осколке, был он – золотой император с пятнистым мечом в руке.

Трулль вдруг ощутил себя фрагментом мозаики, из которой некий безумец выкладывал новую картину мира. Куда, в какой угол его бросят?

«Я теперь – брат императора, – мысленно твердил себе Трулль, и ему казалось, что все происходящее – какой-то страшный сон. – Ну не абсурд ли? Близкий родственник императора по имени Рулад. Но что осталось в этом человеке от прежнего Рулада? Я совсем не знаю его… и в то же время знаю слишком хорошо. И вот это-то больше всего меня пугает».

Ханнан Мосаг тихо переговаривался с Руладом. Трулль понимал его замысел: показать соплеменникам, как легко и естественно он принял свою новую участь, и таким образом успокоить их. Но что при этом чувствовал сам низложенный король-колдун?

Потом Рулад кивнул, махнул рукой, и Ханнан Мосаг отошел туда, где стояли его к’риснаны. По приказу императора на помост принесли трон короля-колдуна. Трулль понял: силы его младшего брата на пределе. Далеко не сразу он научится без устали носить на себе груз золотых монет. Император сел, откинулся на спинку и устремил взгляд на толпу соплеменников. Разговоры и перешептывания смолкли.

– Я познал смерть, – устало проговорил Рулад. – Но вернулся обратно и теперь уже совсем не тот, кого вы знали прежде. Я не тот, кого знали мои братья. Начиная поход к далеким северным ледникам нечистокровным воином, я и мечтать не смел о великой судьбе. О нашей общей судьбе. Я вернулся из мира мертвых, чтобы пробудить вашу память. Дабы исцелить тисте эдур от пагубного забвения.

Рулад замолчал и некоторое время просто сидел, прикрыв глаза. Собравшиеся терпеливо ждали.

– Фэр Сенгар, брат мой, подойди сюда, – сказал наконец император, вновь открывая глаза.

Фэр повиновался. Он прошел к помосту, но не поднялся на него, а остановился на границе внутреннего круга. Рулад взглянул на брата, и его глаза блеснули. Трулль поежился: он хорошо помнил этот голодный блеск.

– Ханнан Мосаг доказал мне свою верность. Теперь, брат, я нуждаюсь в доказательстве твоей преданности.

Слова эти ошеломили Фэра. Как-никак Ханнан Мосаг – бывший правитель, и Руладу требовалось, чтобы тот принес клятву отдельно. Но Фэр, Трулль и Бинадас – его старшие братья. И они уже преклоняли колени пред новоявленным императором.

Трулль заметил: вернулся раб Удинаас и остался стоять у входа, оглядывая зал усталыми, воспаленными глазами.

– Какое доказательство ты желаешь получить, император? – спросил Фэр.

– Хочу кое о чем тебя попросить, брат.

– Я выполню любую твою просьбу.

– Ты хорошо подумал, прежде чем сказать это? – уточнил Рулад, подаваясь вперед.

– Я отвечаю за свои слова.

Трулль догадался, что последует дальше.

«Нет, только не это! – мысленно взмолился он. – Рулад, опомнись!»

– Императору нужна императрица, – произнес Рулад, снова привалившись к спинке трона. – (Фэр побледнел. Теперь и он понял.) – Попросту говоря, брат, мне требуется жена.

«Ах ты, щенок!»

Трулль шагнул к помосту.

– Остерегись, Трулль! – крикнул император. – Тебя это не касается. И никогда не касалось, – добавил он, криво усмехнувшись и обнажив зубы, на которых виднелись следы воска.

– Зачем ты ломаешь жизнь собственному брату?

– Замолчи! – велел Рулад. – Еще одно слово, Трулль, и я велю живьем бросить тебя в огонь!

Трулль отпрянул и застыл на месте.

Но Рулад все никак не мог успокоиться. Он вцепился пальцами в лицо, содрав одну из монет, которая со стуком покатилась по доскам помоста. Пальцы его сжались в кулак.

– Может, убьешь меня? – задыхаясь, произнес он. – Ну, что смотришь? Лиши меня жизни еще раз. – Взгляд пылающих глаз вперился в Трулля. – Ты же видел, что я в одиночку обороняю задний склон. Ты знал это, братец, и бросил меня на произвол судьбы.

– Что ты говоришь, Рулад? Мы вообще понятия не имели, где ты и что с тобой.

– Довольно лжи, брат… Фэр, отдай мне свою невесту. Отдай мне Майену. Ей на роду написано стать императрицей. Неужели ты отважишься противиться судьбе и встанешь между нами? Отвечай! Неужели ты настолько своекорыстен?

Слова-кинжалы. Слова-когти, разрывающие не плоть, а душу. Теперь Трулль узнавал прежнего Рулада. Неукротимо голодного юнца, обуреваемого порочными желаниями.

«Неужели ты настолько своекорыстен, Рулад?»

– Она твоя, император.

Труллю показалось, что слова эти произнес мертвец. Достойный подарок тому, кто познал смерть. Но Рулад всегда был слишком толстокожим, чтобы улавливать подобные нюансы. И сейчас лицо императора растянулось в широкой самодовольной улыбке. Глаза переместились туда, где стояли незамужние девушки.

– Он выполнил мою просьбу, Майена. Подойди и встань рядом с твоим императором.

Высокая статная Майена величавой походкой направилась к помосту. Она держалась так, как будто давно уже знала о предстоящем событии и сотни раз упражнялась, чтобы не допустить ни малейшей оплошности.

«Неужели такое возможно?»

На бывшего жениха девушка даже не взглянула. Она поднялась на помост и встала слева от трона. Рулад протянул ей руку, и Майена сжала ее.

Фэр качнулся и попятился, словно его ударили в грудь.

– Спасибо, Фэр, что исполнил мою просьбу, – возбужденно проговорил Рулад. – Отныне у меня нет ни малейших сомнений в твоей верности, и я с гордостью называю тебя своим братом. И вас, Бинадас, Мидик Бун, Терадас Бун, Ханнан Мосаг и… – Его взгляд переместился на того, кто отважился с ним спорить. – Да, и тебя, Трулль, тоже… Вы все мои возлюбленные братья, ибо мы связаны кровью предков…

Император обрел новые силы и продолжал свою напыщенную речь. Но Трулль его не слушал. Он глядел на лицо Майены и видел на нем ужас. Нескрываемый ужас.

«Погляди, брат! – мысленно воззвал к Фэру Трулль. – Невеста вовсе не собиралась предавать тебя. Смотри и запоминай!»

Трулль с трудом оторвал взгляд от девушки и понял: Фэр и остальные увидели то же, что и он сам. Все, кроме Рулада. И это стало для них утешением. Спасением, порожденным отчаянием. Майена показала соплеменникам: есть истины, которые невозможно сокрушить. Даже это безумное существо на троне не способно уничтожить врожденное чувство достоинства, присущее всем тисте эдур.

Достаточно было взглянуть на лицо девушки, чтобы прочитать там послание, которое должно послужить уроком всем соплеменникам. Да, она смирится с самоуправством Рулада, поскольку у нее нет выбора. И, следуя ее примеру, сородичи тоже должны жить так, как вынуждают обстоятельства. Страдать. Терпеть. И помнить: однажды на все будет дан ответ. Майена дарила окружающим надежду.

Только вот кто даст этот ответ? Какие силы сумеют противостоять чудовищу, захватившему власть? И сколько еще придется ждать?

«Самозваный император Рулад назвал тисте эдур павшим народом и объявил, что мы поднимемся вновь. Он безумен, ибо на самом деле мы не поднимаемся, а падаем все глубже и глубже. И никто не знает, как долго это будет продолжаться».

Пока кто-то не даст ответ.

Рулад прекратил говорить, словно бы догадавшись, что среди его соплеменников происходит нечто странное, никак не связанное ни с ним, ни с его новообретенной силой. Он вскочил с трона:

– Собрание завершено. Ханнан Мосаг и к’риснаны останутся здесь, со мной и императрицей. Нам еще предстоит долгий разговор. Удинаас, ступай и приведи рабынь из личной свиты Майены. Остальных я более не задерживаю. Идите и расскажите всем о новой империи тисте эдур. И еще, братья и сестры: проверьте, в порядке ли ваше оружие…

«Пусть хоть кто-то даст нам ответ!»

Удинаас не прошел и десяти шагов, как перед ним возник силуэт аквитора, которая выступила из-за пелены дождя.

– Что он сделал? – спросила Серена.

– Потребовал, чтобы старший брат отдал ему свою невесту, и тот согласился. Так что теперь у нас есть императрица. Бедняжка пытается держаться мужественно, но выражение лица ее выдает.

– Стало быть, тисте эдур вместо короля-колдуна получили сумасбродного тирана, – заключила женщина.

Удинаас переминался с ноги на ногу.

– Говори все, что собирался, – потребовала аквитор.

– Вам нужно готовиться к войне. Передай это первому евнуху.

Серена ничуть не удивилась. Только усталости в глазах прибавилось. Она молча повернулась и вскоре исчезла из виду.

«Одну я уже осчастливил новостями, – невесело подумал Удинаас. – Пойду теперь обрадую Ведьмино Перышко».

Дождь опять припустил. Ослепляющий, равнодушный и безмозглый. Но при этом самый обыкновенный дождь, льющийся из скопившихся на небе облаков. В нем уж точно не было никакого тайного умысла. Равно как и в ветре, который рождается высоко в горах и спешит к морю, завывая от нетерпения.

Бесполезно искать смысл в дожде и ветре, в приливах и отливах, в смене времен года.

Точно так же нет никакого смысла в жизни и смерти.

Трон узурпировал тиран в золотом панцире, а будущее пахнет кровью.

Однако все это ровным счетом ничего не значит.

Книга третья. Все, скрытое от глаз

Никогда не знавший улыбки

Глубоко погружает сети,

И глазеем мы снова и снова,

Как уходит под воду воздух

И как тонет он под раскаты

Его тошнотворного голоса,

Глаголющего о спасении,

О торжестве справедливости

И привыкшего пожирать

Сотни блюд благородных желаний.

Неулыбчивый сей человек

Гордится извечным своим милосердьем,

Пока планомерно, один за другим,

Вспарывает нам животы…

Рыбак Кельтат. В государстве Здравого Смысла

Глава двенадцатая

Посади лягушку на гору монет, и она перестанет скакать.

Из книги неизвестного автора «Поговорки бедняка Умура»

– «Пять каменных крыльев – и перед тобой будут лебезить и пресмыкаться…» Хозяин, может, вы растолкуете мне смысл этой поговорки? – попросил Багг.

Пальцы Техола упрямо пробирались сквозь его спутанные волосы, пытаясь навести там порядок.

– Ой! Опять клок выдрал… Поговорка сия появилась, когда начали строить Дворец Вечности. Речь идет о его пяти крыльях. А насчет «лебезить и пресмыкаться»… Наверное, имелось в виду, что владелец дворца в чем-то уподобится Скитальцу. Или судьбе. Империя поднимется, и Летерия пробудится для новой славы. Не забивай себе голову понапрасну, Багг.

Они оба стояли на крыше жилища Техола.

– Но пятое крыло все время проседает, – не унимался слуга. – Хотел бы я знать, в каком состоянии остальные четыре.

– Гляди-ка, чайки дерутся. Опять пекло будет. Какие у тебя планы на сегодня?

– Нынче я впервые встречаюсь с придворным механиком Грюмом. Он хорошо помнит, как упорно «ползли» складские строения. И теперь до глубины души изумлен тем, что мы заставили их стоять неподвижно.

Техол бросил еще один взгляд на город, затем повернулся к Баггу:

– Надеюсь, ты и впрямь сумел произвести на Грюма благоприятное впечатление?

– Конечно. Мы ведь никого не обманываем. Грюм лично во всем убедился. Собственными глазами увидел, что подвалы сухие, полы не коробятся, на штукатурке ни трещинки. Владельцы довольны.

– Мне казалось, что единственный владелец складов – это я.

– А вы разве не довольны?

– Ты прав. Все многочисленные составляющие моего «я» удовлетворены.

– Так я и ответил придворному механику, когда он прислал мне запрос.

– А как насчет тех, на кого это имущество якобы записано?

– О, они тоже довольны, хозяин.

– Никак у нас сегодня выдался удачный день? – спросил Техол.

– Похоже. Должен ведь когда-то быть и на нашей улице праздник.

– Постой, Багг. Получается, у тебя за целый день всего одна встреча?

– Не забывайте, хозяин, что мне еще нужно раздобыть для нас еды. А потом заглянуть к Шанде и ее подружкам и снова назвать им имена из вашего списка. Перечень был слишком длинным.

– И ты помнишь всех, кто там значился?

– Конечно. Особенно мне понравился пивовар Чистюля Гнильс.

– Рад слышать, Багг.

– Надеюсь, вы не полностью выдумали этих персонажей?

– Разумеется, нет. Обман бы раскрылся очень быстро. Все перечисленные торговцы из Летераса существуют на самом деле. Это хоть на какое-то время займет наших красавиц. Я надеюсь… Что еще тебе предстоит в ближайшее время?

– Опять встреча с представителями гильдий. Похоже, мне понадобятся деньги на подкуп.

– Чепуха. Стой на своем. Скоро гильдиям нанесут удар с другой стороны, и им станет не до этого.

– Да неужели? Я что-то не слышал, чтобы над гильдиями сгущались тучи.

– Естественно, поскольку событие, которое должно спровоцировать эти неприятности, пока еще не произошло. Как ты знаешь, придворный механик обязан нанимать на работу только ремесленников из гильдий. Нужно уладить все прежде, чем они начнут вставлять нам палки в колеса.

– Согласен, хозяин… Да, вот еще вспомнил. Мне надо навестить укромное местечко, где обосновались Шарука и ее новый дружок.

– Харлест Эберикт? Вот уж никак не ожидал. Представляешь, сколько неупокоенных ходят по улицам Летераса?

– Наверняка больше, чем мы думаем, хозяин.

– Не удивлюсь, если половина населения столицы Летерийского королевства состоит из нежити. Видишь бродяг на мосту? Или вон тех кухарок с корзинками для провизии? Они все могут оказаться лишь призраками.

– Вполне возможно, хозяин, – кивнул Багг. – А позвольте поинтересоваться: вы употребляете это слово в прямом или в переносном смысле?

– А разве есть разница?.. Ладно, не будем углубляться в рассуждения. Да, кстати, как там Шарука с Харлестом, не цапаются?

– Да нет, похоже, эти двое превосходно ладят. Можно сказать, просто души друг в друге не чают.

– Ха! Смешная шутка! Итак, ты собрался заглянуть в их тайное убежище. Это все твои дела на сегодня?

– Там видно будет. День ведь еще только начинается, можно много чего успеть.

– Ты можешь зайти еще в одно место?

– Куда именно?

– В Гильдию крысоловов.

– Стало быть, в Чешуйчатый дом?

Техол кивнул:

– У меня есть для них работенка. Но прежде мне нужно встретиться – разумеется, тайно – с главой гильдии. Если получится, то завтра вечером.

Слуга опасливо поглядел на хозяина:

– Но эта гильдия…

– Знаю, Багг. И все равно мне необходимо переговорить с их главой.

– Ладно. Зайду к ним. Мне так и так надо заглянуть в каменоломни.

– Прекрасно. А в каменоломни-то тебе зачем идти понадобилось?

– Из чистого любопытства, хозяин. Я, видите ли, заказывал там песок. Они разрыли новый холм, поскольку в прежнем месте песка уже не было, и нашли там кое-что интересное.

– Что именно?

– Пока и сам толком не знаю. Слышал только, что владелец каменоломни нанял некроманта. Тот взялся за дело и пропал. Совсем ничего не осталось, кроме клочка волос и ногтей с пальцев ног.

– М-да… И впрямь любопытно. Обязательно рассказывай мне, если вдруг обнаружится что-то новое.

– Я всегда так делаю, хозяин. А вы чем мыслите сегодня заняться?

– Вернусь в постель.

Брис оторвался от свитка, исписанного мелким витиеватым почерком, и поглядел на писца:

– Должно быть, здесь какая-то ошибка.

– Нет, господин финадд. У нас не бывает ошибок.

– Допустим. Но если это официальная статистика, то сколько же у нас тогда пропадает людей, об исчезновении которых не заявляют?

– Нужно увеличить имеющиеся цифры на треть и даже больше. Обратите внимание, господин финадд: свиток, который вы держите в руках, снабжен синей окантовкой. Видите? Он относится к так называемым синекаемочным документам, каковые мы храним в специальном шкафу с надписью «Для внутреннего пользования».

– И где он стоит? – спросил Брис.

– Прямо за вашей спиной, господин финадд. Там столько свитков, что скоро нам придется заказать еще один шкаф.

– Что означает эта синяя кайма?

– Положение вещей, близкое к реальности. Цифры, которые заносятся сюда, отличаются от официальных данных. Те зачастую занижаются вдвое. Но для своих расчетов мы всегда пользуемся синекаемочными материалами. Нам необходима более правдивая картина, господин финадд.

– Двойная бухгалтерия, стало быть?

– Да, господин финадд. Это необходимо для общественного спокойствия. Представляете, если бы сведения из синекаемочных свитков стали всем известны? Тут сразу бы такое началось: бунты, мятежи, поджоги. Лучше уж держать народ в неведении. А статистика, прямо скажем, неутешительная.

Брис снова пробежал глазами колонки цифр:

– Это что же, только за прошлый год в Летерасе бесследно исчезли семь тысяч человек?

– Шесть тысяч девятьсот двадцать один, господин финадд.

– И к ним нужно добавить еще три с половиной тысячи?

– Точнее, три тысячи четыреста тридцать с половиной человек, господин финадд.

– Неужели никто не пытался выяснить, в чем дело? – поинтересовался ошеломленный Брис.

– Разумеется, попытки расследования предпринимались, господин финадд. Нанимали специальных людей, по договору подряда.

– Представляю, сколько денег ухлопали впустую!

– Нет, господин финадд. Деньги были потрачены весьма разумно.

– Это как же?

– Документы в полном порядке, комар носа не подточит. Потраченные суммы досконально отражены в официальных отчетах.

– А кто нанимал специалистов? Ваше ведомство?

– Нет, господин финадд, другое. Такими делами ведает Палата подрядов и землемерных работ.

– Впервые слышу о такой. Где она находится?

Писец встал и подошел к незаметной дверце в стене между шкафами:

– Идемте со мной, господин финадд.

Комнатенка, куда провожатый привел Бриса, была чуть просторней кладовки. Три ее стены занимали полки, плотно набитые свитками с синей каймой. Чиновник подошел к одной из них, достал свиток и развязал скреплявшую его ленточку.

– Взгляните, господин финадд. Это относительно новый контракт, заключен не более трех лет тому назад. Исполнители работ обязуются проводить постоянные расследования и дважды в год, в назначенные даты, представлять свои отчеты. У нас не было оснований заподозрить их в недобросовестности.

– И кто же взял на себя такой труд? – осведомился Брис.

– Гильдия крысоловов, господин финадд.

– Теперь вы меня окончательно сбили с толку. Какое отношение все это имеет к ним?

Писец аккуратно перевязал свиток и положил его на прежнее место.

– Вы напрасно недоумеваете, господин финадд. Гильдия крысоловов весьма опытна во многих делах.

– Но полагаю, все эти дела так или иначе касаются отлова и уничтожения грызунов. Поручать крысоловам поиски пропавших людей более чем странно.

– Позвольте с вами не согласиться, господин финадд. Они скрупулезно предоставляют нам отчеты, точно в назначенный срок. Никаких неясностей. Недаром контракт с ними дважды продлевали. Потому я и говорю, господин финадд: в Гильдии крысоловов трудятся весьма опытные специалисты.

– Только вот что-то незаметно, чтобы крыс в городе поубавилось. Даже на главных улицах эти твари беззастенчиво шныряют средь бела дня.

– Смею вас уверить, господин финадд: гильдия всячески сдерживает разрастание крысиного поголовья. Мне даже страшно подумать, что творилось бы в Летерасе, не будь у нас этой достойной организации.

Брис ничего не ответил. Чиновник некоторое время молча глядел на него, а затем решительным тоном изрек:

– Деятельность Гильдии крысоловов, господин финадд, достойна всяческой похвалы.

– Благодарю за ценные сведения и за то, что уделили мне время, – сказал Беддикт. – Провожать меня не надо. Я сам найду дорогу. Всего вам доброго.

– И вам тоже всего доброго, господин финадд. Рад был услужить.

Выйдя в коридор, королевский защитник облегченно вздохнул. От затхлой атмосферы архивов и обилия пыли у него зачесались глаза. Нужно поскорее выбираться на свежий воздух. Точнее, просто наружу, поскольку воздух Летераса лишь с большой натяжкой можно было назвать свежим.

Семь тысяч бесследно исчезнувших людей. И так – год за годом. Брис поежился. А ведь неспроста Техол вдруг заинтересовался этой проблемой. Наверняка братец опять что-то задумал. Удобное обличье он себе избрал – рохля-неудачник, целыми днями валяющийся без дела на крыше. А за всем этим кроется четко работающий мозг незаурядного человека, умеющего претворять свои замыслы в жизнь.

Вот только какие именно замыслы? И не окажется ли так, что этот лежебока, дергая за невидимые ниточки, нанесет удар по самому уязвимому месту Летераса – его денежным потокам? Тогда, во время их ночного разговора, Брис увидел совсем незнакомого ему Техола: чрезвычайно осведомленного и весьма безжалостного. Авантюриста, которого не сдерживают никакие клятвы и обязательства. Словом, человека, способного на все.

«А зачем мне вообще знать о его планах? – уцепился за спасительную мысль финадд. – В отличие от брата, у меня есть обязательства и перед королем, и перед государством. Я вовсе не хочу, чтобы Техол их разрушил. А он это может».

Следом Брис подумал о Халле:

«И ты, старший братец, освободил себя от былых обязательств… Хвала Скитальцу, что наша мама не видит сейчас своих сыновей. Но не из-за нее ли мы трое выросли такими? И какая доля материнского характера досталась каждому из нас?»

Снова вопросы без ответов. И так – день за днем.

Брис выбрался в знакомую часть дворца. Ожидавшие его упражнения с гвардейцами казались желанной переменой. Хоть ненадолго вынырнуть из водоворота тягостных мыслей в знакомый мир, где все просто и однозначно.

«Что ни говори, а у неупокоенных есть свои преимущества. Ни пищи им не надобно, ни воды. И даже воздуха не требуется. Так что можно запросто спрятаться в любую дыру».

Багг приподнял и отодвинул одну из плит в полу заброшенного складского строения. Ему открылась черная дыра, в недра которой вела шаткая бронзовая лестница. Слуга Техола засветил фонарь и, осторожно спустившись по двадцати трем скрипучим ступенькам, попал в подземный ход, прорытый в твердой глинистой почве. Чтобы своды не осыпались, их потом обожгли, превратив в крепкий панцирь. Пройдя с десяток шагов, Багг остановился перед каменной дверью, изобилующей трещинами и древними письменами. Гробницы, подобные этой, были редкостью. Большинство из них просто обрушилось под тяжестью городских строений, иные опустились на недосягаемую глубину.

Ученые силились разгадать смысл надписей, сделанных на дверях в найденных гробницах. Обыватели недоумевали: зачем там вообще нужны двери? Письмена удалось разобрать лишь частично. Они содержали в себе множество проклятий, не то обращенных к самому Скитальцу, не то связанных с ним каким-то непонятным образом. Это изрядно напугало горожан. Интерес ученых мужей угас по другой причине. Все гробницы оказались пустыми. Везде обнаружились только грубые каменные саркофаги. И все: ни черепов тебе, ни костей. Среди простонародья тут же распространились слухи, что захоронения успели разграбить еще в давние времена, но воров якобы постигла страшная кара.

Багг остановился перед дверью. Пол имел наклон вправо, а потому отодвинуть дверь в сторону не составляло труда.

– Это ты? – послышался изнутри голос Шаруки.

– А кто же еще? – отозвался Багг. – Тот, кого ты ждала с таким нетерпением.

– Ошибаешься! Мне нужен вовсе не ты, а Техол. Разговор к нему есть.

– Хозяину малость нездоровится.

Выдав эту ложь, Багг приналег плечом на дверь, сдвинул ее, затем взял фонарь и вошел в проем.

– А Харлест где? – спросил он у воровки.

– В саркофаге.

Крышка у массивного каменного гроба отсутствовала. Багг поставил фонарь на кромку и наклонился.

– С какой это стати ты забрался сюда, Харлест? – полюбопытствовал старик. – Что делаешь в саркофаге?

– Я здесь лежу, – ответил неупокоенный брат Геруна Эберикта. – Удобно. Просторно.

– Но зачем тебе вообще лежать?

– Стульев нет. Сидеть не на чем. Вот я и лежу.

Багг повернулся к Шаруке:

– Где бриллианты?

– Здесь. Ты узнал, о чем я просила?

– Разумеется. Цена вполне приемлемая, так что можно сохранить основную часть твоего богатства.

– Все, что осталось в шкатулке, Техол может забрать себе, – сказала Шарука. – А то, что я заработала в «Храме любви», – мое.

– Как, ты даже не претендуешь на свою долю награбленного? – удивился слуга. – Мой хозяин обрадуется и половине. Ты ведь рисковала.

– Техол не вор. А я своим ремеслом всегда добуду еще.

– Как тебе это обиталище? – осведомился Багг. – Другого, к сожалению, пока нет.

– Устраивает. Здесь хотя бы сухо. И тихо. Но без Ублалы мне скучно.

– Я хочу острые зубы и когти, – вмешался в их разговор Харлест. – Шарука говорила, что вы с Техолом мне поможете.

– Не беспокойся, Харлест. Мы уже тебе помогаем.

– Меня должны бояться. Я хочу выглядеть устрашающе. Я тут пока упражняюсь. Учусь пострашнее рычать и шипеть.

– Можешь не волноваться. Ты станешь непревзойденным страшилищем, – успокоил его Багг. – Ладно. Навестил вас, теперь пойду дальше.

– Не торопись, – остановила его Шарука. – Что в городе говорят про кражу в доме Геруна Эберикта?

– А ничего не говорят. Известно лишь, что какой-то громила ночью ворвался в усадьбу и отдубасил караульных Эберикта. Про Харлеста вообще никто не знает. Хозяйский кабинет охраняется заклинаниями. Кто из слуг сунется туда проверять?

– Если я наемся человечины, она будет гнить у меня в желудке, – снова вторгся в их беседу Харлест. – Ох и вонища оттуда пойдет. Мне это нравится. Приятно видеть, как людишки нос зажимают. По-моему, судьба именно так и должна пахнуть.

– Выходит, слуги Геруна даже не знают, что их хозяина обчистили? – усмехнулась Шарука.

– Представь себе. И потом, Герун их так замордовал, что они шагу боятся ступить без его позволения. Кабинет был закрыт? Закрыт. Они туда не совались? Не совались. А уж что случилось за закрытой дверью – пусть хозяин сам разбирается.

– Похоже, ты прав, – согласилась женщина. – Не забудь передать Ублале, чтобы пришел сюда. Скажи, я по нему скучаю. По нему и по его…

– Обязательно передам. Это я тебе обещаю. Будут еще просьбы?

– Дай подумать.

Багг терпеливо ждал.

– Ты что-нибудь знаешь про такие гробницы? – вдруг поинтересовалась Шарука. – Те, кого тут хоронили, – они что, были намного выше нас?

– С чего это ты взяла?

– Ну, подобный вывод напрашивается сам собой: достаточно лишь взглянуть на этот каменный саркофаг. Так ты что-нибудь знаешь про такие гробницы? – снова спросила она, не спуская с Багга своих безжизненных глаз.

– Мне известно лишь немногое. Надписи на двери сделаны на языке форкрул ассейлов. Был в древности такой народ. Сейчас они вымерли, но память о них осталась. И не только гробницы и надписи на дверях. Один из Опорных черепков – это Скиталец. Говорят, он был из форкрул ассейлов. Но гробницы они строили не для себя, а для яггутов – другого древнего народа, который тоже исчез с лица земли. Черепки хранят память и о нем – это Обитель Льда. Защитные заклинания применяли, чтобы не допустить в гробницы неких т’лан имассов – заклятых врагов яггутов. Т’лан имассы неустанно преследовали их и беспощадно уничтожали везде, где только могли. Не щадили они даже тех яггутов, которые добровольно покидали мир и переходили в состояние, напоминающее смерть. Их души отправлялись в Обитель Льда, а тела оставались в гробницах вроде той, где мы сейчас находимся. Но т’лан имассов не устраивало даже это. Форкрул ассейлы не примыкали ни к тем, ни к другим и считались своего рода третейскими судьями… Вот и все, что я знаю, – пожимая плечами, закончил свой рассказ Багг.

Пока он говорил, Харлест сел, и теперь его голова торчала из саркофага. Шарука стояла неподвижно, как статуя.

– У меня есть еще один вопрос, – сказала она.

– Слушаю.

– Все слуги знают про древние народы? Или только ты у нас такой образованный?

– Откуда же мне знать? Я ведь с другими слугами это не обсуждаю.

– Не понимаю, Багг, чего ты приклеился к Техолу? С такой головой – прямая дорога в ученые. Или ты все это на ходу придумал? Признавайся!

– Ну, если только отчасти. Я стараюсь по мере сил обуздывать фантазию.

– И как, удается?

– Не всегда, – вздохнул старик.

– Ты вроде бы торопился, – напомнила ему Шарука.

– Да, мне пора уходить. Непременно скажу Ублале, чтобы заглянул вечерком.

– Тебе никак еще мужчины нужны? – удивился Харлест. – Не волнуйся, я подглядывать не стану.

– Врешь, – спокойно ответила Шарука. – Будешь, и еще как.

– Ну зачем же ты так? Думаю, моя врожденная порядочность…

– Плевать я хотела, что ты там думаешь. Ублала придет – я про тебя вообще позабуду.

Багг оставил их препираться и, подхватив фонарь, тихо вышел из гробницы и задвинул дверь.

Выбравшись наружу, он тщательно стряхнул с себя пыль, убрал на место фонарь, а вместо него взял свитки с чертежами и отправился к зданию, которое «Строительное заведение Багга» недавно приобрело с целью реконструкции.

Изначально здесь располагалась школа для детей самых богатых горожан. Попадая в такое учебное заведение, ребенок оказывался в замкнутом мирке, где порядки мало отличались от тюремных. Почему-то отцы несчастных мальчишек считали, что подобное суровое воспитание пойдет их чадам только на пользу.

Трудно сказать, сколько судеб успели поломать в стенах этой школы. Все закончилось внезапно, когда однажды сырой, дождливой весной в цокольном этаже вдруг провалился пол, увлекая в глинистое месиво всех, кто там находился. Но это было лишь началом трагедии. Вслед за этим обрушились стены актового зала на первом этаже, погребая учителей и учеников. В черную зияющую яму затягивало всех без разбору. Спастись удалось лишь единицам, тогда как десятки несчастных утонули. Треть тел так и не сумели найти. Разразился грандиозный скандал: строителей, возводивших школу, обвинили в халатности и некомпетентности.

Все это случилось пятнадцать лет назад. С тех пор покореженное здание пустовало. Горожане обходили его стороной. Злые языки утверждали, что там витают призраки нескольких ретивых мелких чиновников из судейского ведомства, которые решили докопаться до правды, но вместо этого сами увязли в глине.

«Строительное заведение Багга» купило развалюху по весьма скромной цене. Хотя второй и третий этажи уцелели, любое сотрясение могло обрушить и их тоже. Поэтому вначале требовалось укрепить стены особыми стяжками и только потом переходить к подвалу. Багг пообещал городским властям, что все найденные кости будут тщательно собраны и переданы для захоронения. А дальше предстояло вести работы испытанным способом: копать опорные шахты, ставить сваи и уже на них воссоздавать фундамент. Контрфорсы, арки, башенки и прочее Багга совершенно не занимало.

Возрожденное здание превратится в роскошный особняк, который непременно купит какой-нибудь богатый торговец или аристократ, лишенный вкуса. А поскольку и тех и других в Летерасе хватало, вложение денег в реконструкцию обещало верную и немалую прибыль.

Едва лишь Багг появился на месте работ, как его сейчас же обступили десятники. Они тыкали пальцами в чертежи, говорили о необходимых изменениях и спрашивали у хозяина согласия. Только через час, похвалив десятников за усердие, он сумел ретироваться.

Улица, по которой шел слуга Техола, тянулась вдоль канала. За городской стеной она превращалась в широкую проезжую дорогу, ведущую к каменоломням. В этой части Летераса слой глины был не особенно глубок и упирался в камни древнего морского побережья, что уберегало здешние дома от проседания. Многим особнякам было по двести и больше лет. За это время архитектурные вкусы настолько изменились, что они казались выстроенными на иностранный манер.

Узкий и высокий Чешуйчатый дом буквально втиснулся между двумя своими внушительными соседями. Слева помещался архив какого-то храма, а справа – угрюмое, похожее на крепость здание Гильдии уличного порядка. Лет сто назад один весьма одаренный камнерез украсил фасад и фронтон Чешуйчатого дома многочисленными фигурками крыс. Точного количества изображений не знал никто. По слухам, оно все время менялось. Здесь были крысы флиртующие, танцующие, пирующие, воюющие, отдыхающие и так далее. Они ползали по трупам и по обеденным столам, среди равнодушных собак и пьяных слуг. Более того, крысиные хвосты переплетались между собой, образуя прихотливую вязь. Когда Багг поднимался по ступенькам, ему казалось, что краешком глаза он видит движения и ухмылки каменных грызунов.

Старик повел плечами, прогоняя наваждение, затем толкнул дверь и вошел.

– Количество? Как давно появились? Насколько мешают?

Багг наткнулся на тяжелый стол из серого мрамора. Стол перегораживал собой почти все пространство вестибюля, оставляя узенький проход справа. Чиновник, скороговоркой задавший посетителю эти вопросы, едва поднял голову от пухлой конторской книги и снова углубился в записи.

Слуга Техола молчал.

– Я жду ответа. Кроме того, нам нужно знать, где находится ваш дом и как вы собираетесь расплачиваться. Новых договоров мы сейчас не заключаем. Советую заказать разовый выезд специалистов.

– Нет, – коротко ответил Багг.

Писец опустил перо и уставился на визитера маленькими блестящими глазками. На смуглом лице выделялись густые сросшиеся брови. Заляпанные чернилами пальцы потянулись к носу, словно бы чиновник собирался предотвратить чихание.

– Сразу предупреждаю: мы не несем ответственности, – объявил он.

– За что? – не понял Багг.

– Ни за что. – Писец снова почесал нос. – И претензий мы тоже не принимаем. Если вы явились сюда, чтобы подать жалобу, лучше сразу уходите и не отнимайте у меня понапрасну время.

– Интересно, какие у меня могут быть претензии?

– Да мало ли какие. Домовладельцы постоянно на нас жалуются. Но имейте в виду, что это совершенно бесполезно. Мы ничего плохого не делали, нас там не было, вы не то услышали, и вообще это был кто-то другой.

– Меня прислал хозяин. Он желает встретиться с главой вашей гильдией, дабы обсудить заказ.

– Я же сказал: заказов сейчас не берем.

– Стоимость ваших услуг его не волнует, – сказал Багг и, улыбаясь, добавил: – В разумных пределах, конечно.

– Некоторым наши разумные пределы кажутся беспредельными, – вздохнул писец. – Частенько так оно и есть.

– Моего хозяина интересуют отнюдь не крысы.

– Безумие какое-то, хотя… забавно. Как раз сегодня должен собраться Совет гильдии. В конце встречи твоему хозяину, – поняв, что перед ним всего лишь слуга, чиновник отбросил церемонии и перешел на «ты», – дадут немного времени для изложения сути проблемы. Я сделаю соответствующую пометку. Что-нибудь еще?

– Ничего, но я желал бы узнать, в какое время начнется собрание.

– В девять часов. И хорошенько растолкуй своему хозяину: пусть не опаздывает, иначе его не пустят.

– Мой хозяин никогда не опаздывает. Он исключительно пунктуальный человек.

Чиновник поморщился:

– Представляю, каково тебе приходится, бедняга. Мне тебя жаль. А теперь ступай. Я очень занят.

Посетитель вдруг резко подался вперед и пальцами ткнул писцу в глаза. Тот даже не сопротивлялся, а всего лишь хмуро запрокинул голову.

– Ловко придумано, – улыбнулся Багг, отходя от стола. – Мои поздравления магу вашей гильдии.

Он взялся за ручку двери, намереваясь уйти.

– Что меня выдало? – спросил чиновник.

– Ты слишком похож на крысу, – ответил слуга Техола. – Видно, твой создатель на них просто помешан. Но фокус проделан мастерски.

– Меня десятками лет никто не разоблачал, – пробормотал писец. – Да кто ты такой, Скиталец тебя побери? – воскликнул он, утратив самообладание.

– Потом узнаешь.

– Погоди! А кто твой хозяин?

Багг лишь махнул рукой и скрылся за дверью. Спустившись с крыльца, он повернул направо. Идти до каменоломен было довольно далеко, а день становился все жарче. Техол и здесь оказался прав.

Вызванный Куру Каном, Брис вновь оказался в подвале, где находилась сэданса. Прошел по качающемуся подвесному мостику. Чародей расхаживал туда-сюда по помосту, рассеянно что-то бормоча.

– Мне передали, что вы срочно желаете меня видеть. Что случилось, сэда?

– Ох, финадд, похоже, дело дрянь. И ведь куда ни повернешься, везде одно и то же. Мой ум отказывается это воспринимать. Он слишком взбудоражен. Здесь нужен более спокойный и трезвый человек вроде тебя. Иди сюда и выслушай меня.

Брису еще не приходилось видеть королевского мага в столь растрепанных чувствах.

– Да что случилось? – снова спросил он.

– Воцарился хаос, финадд. Им охвачены буквально все Обители. Повсюду разительные перемены. Можешь сам убедиться. Вначале взгляни на Дольмен. Заметил? Возле него кто-то притулился. И этот кто-то прикован к Дольмену цепями. Там все заволокло дымом, от которого у меня цепенеют мозги. Ясно одно: Дольмен захвачен.

Брис присмотрелся. Фигура на плитке была совсем призрачной. Чем больше он старался ее разглядеть, тем сильнее она скрывалась за пеленой какого-то странного дыма.

– Кем захвачен? – спросил королевский защитник.

– Кем-то пришлым. Чужаком.

– Одним из богов?

Магу не стоялось на месте. Он ходил взад-вперед, массируя пальцами морщинистый лоб.

– И да и нет. Я не вижу особого смысла в таком понятии, как «бог». Зачастую они элементарные выскочки, а в сравнении с Обителями – и вовсе ничтожества. Большинство этих богов – просто сгустки человеческих желаний, надежд, страхов. А людям подчас ничего иного и не требуется, – раздраженно добавил чародей.

– Сэда, о чем это вы толкуете?

Куру Кан тряхнул головой:

– Меня очень тревожит Обитель Азатов. Видишь ту плитку? Это Каменное Сердце. Ощущаешь ее? Друг мой, Каменное Сердце Азатов мертво. Остальные плитки сгрудились вокруг нее. Гробница взломана. Портал никто не стережет. Финадд, прошу тебя, сходи к квадратной башне. Взгляни на все своими глазами. Только не отправляйся туда безоружным.

– На что мне обратить внимание?

– На все непривычное. Прежде всего – на вспученную землю и разломы в ней. Только будь осторожен. Обитатели гробниц отнюдь не мертвецы.

– Хорошо, я это учту, – пообещал Брис. – Сэда, что еще вы заметили?

– Я же сказал тебе: Обители охвачены хаосом. Пробудилась Обитель Драконов. Вивал, Кровопийца, Врата, Консорт. А среди Опорных черепков Скиталец передвинулся в самую середину. Стая приблизилась, а Искатель Обличий превратился почти в призрак. Охотница из Обители Льда идет по замерзшим тропам. Дитя и Семя тоже проснулись. А Пустая Обитель словно бы ушла в тень. Да ты и сам видишь. Все ее плитки в тени. И за Пустым Троном тоже тень. А Спаситель и Предатель слились воедино. Представляешь? Они стали одним целым! Ну как такое возможно? Странствующий Рыцарь, Возлюбленная, Свидетель и Ходок тоже скрыты за какой-то таинственной движущейся завесой… Финадд, мне страшно.

– Сэда, есть какие-нибудь вести от королевского посольства? – спросил Брис.

– От посольства? – отрешенно повторил Куру Кан. – От них нет никаких известий с того самого времени, как они прибыли в деревню короля-колдуна. Магия тисте эдур препятствует общению с ними. Такое уже бывало прежде, но сейчас, признаться, меня волнует и это тоже. Куда ни глянь – сплошные поводы для беспокойства.

– Мне пора идти, сэда. Надо успеть, пока еще светло.

– Конечно, друг мой. А затем немедленно возвращайся сюда. Расскажешь о своих наблюдениях.

Дорога петляла, взбираясь по склону холма к выемке, где помещались каменоломни. Низкорослые деревья покрывала густая белая пыль. Козы, пытавшиеся укрыться в их тени от дневного зноя, дружно фыркали и недовольно мекали.

Багг остановился, отер пот со лба и пошел дальше.

Вскоре ему навстречу попались две повозки, набитые каменотесами. На вопрос, в чем дело, старший нехотя ответил, что они отказываются работать до тех пор, пока «все это не закончится».

Багг уже знал, что строители случайно натолкнулись на вход в пещеру, где лежал труп какого-то странного существа. Сколько времени он там находился, никто не знал. Но чувствовалось, что очень давно. Троих смельчаков, отважившихся подойти к входу, просто втянуло внутрь. Недолгие отчаянные крики – это все, что слышали их товарищи. Каменотесы остановили работу, требуя выяснить, что происходит. Пришлось нанять некроманта, однако и тот тоже сгинул бесследно.

Багг добрался до выемки и начал спускаться вниз. Солнце светило так, что вход в пещеру был едва виден. Когда до него оставалось шагов двадцать, старик резко остановился. В воздухе вдруг повеяло ледяным холодом. Багг присел на обломок камня и стал разглядывать вход. Узкая щель, в которую едва протиснется щуплый человек. Слева от входа камень покрывала заметная кромка льда. Справа клубился туман. Оттуда слышались какие-то непонятные звуки, похожие на треск ломаемого льда.

А потом неведомо откуда, словно бы из тумана, появилась странного вида женщина. Рослая, широкоплечая, с тяжелой налитой грудью. Светло-зеленая кожа, светло-серые глаза со щелочками зрачков и серебристые клыки, выпирающие из пухлых губ. Длинные светлые волосы волнами струились по плечам. Все одеяние незнакомки составляли легкие сапоги и короткая юбка. На поясе висело с полдюжины метательных ножей.

Странная женщина застыла напротив входа в пещеру, устремив на него взгляд, уперла руки в бедра и громко вздохнула.

– Он не желает выходить, – сказал Багг.

Незнакомка обернулась, заметив его. И ответила:

– Конечно не желает, раз я здесь.

– А из какой он породы демонов?

– Из голодной, безумной и трусливой.

– Это ты загнала его туда? – снова спросил слуга Техола.

Она кивнула:

– Проклятые люди. Вечно всюду лезут.

– Успокойся, яггутка. Сомневаюсь, чтобы бедняги знали, с кем имеют дело.

– Не оправдывай их. Люди постоянно что-то роют, роют, роют. Никак не могут успокоиться.

Багг понимающе кивнул, затем осведомился:

– И что теперь?

Яггутка снова вздохнула. Иней у нее под ногами вдруг превратился в треугольной формы льдину. Он росла и ширилась, пока не заполнила весь вход в пещеру. Известняк вокруг трещал и стонал. От стен то и дело отваливались куски. Наконец часть стены рухнула, обнажив громадную глыбу льда. Воздух заволокло каменистой пылью.

Внутри глыбы кто-то находился.

– Никак халибаральский демон? – удивленно спросил Багг. – Скиталец нас побери! До чего же я рад твоему возвращению, Охотница!

– Надо подыскать ему другое место, – сказала яггутка. – Можешь что-нибудь посоветовать?

Багг задумался.

– Есть у меня на примете одно премиленькое местечко, – улыбнулся он.

Брис пробирался между развалинами двух круглых башен. Он осторожно обходил каменные глыбы, наполовину скрытые в жесткой пожелтевшей траве. В застывшем от зноя воздухе солнце поливало разрушенные стены башен расплавленным золотом. Из-под ног финадда выпрыгивали испуганные кузнечики. В зарослях травы было полно обитателей, но каких-то странных. Беддикту показалось, что все эти бабочки, жуки, гусеницы и прочие букашки водятся только здесь. Таких крупных насекомых он в других местах не встречал, да и окраска у них была весьма необычная. Какая-то… тусклая, что ли. Впрочем, все они торопились убраться с его дороги, так что оснований для беспокойства не было.

А вот и квадратная Башня Азатов. Довольно примитивное и заурядное строение, вроде бы ничего примечательного. Брис недоумевал, слушая рассуждения Куру Кана о том, что якобы Азаты – живые существа. Неужели эти каменные стены и обломки дерева способны что-то чувствовать, расти и умирать? Однако ничуть не меньше удивляло Беддикта и другое. Ни одно здание само по себе, без участия строителя, не появится. Однако Азаты, как утверждал сэда, просто поднялись из земных недр. Таким образом, они ставили под сомнение все законы причинно-следственной связи, которые многие поколения ученых считали непререкаемой истиной.

По мере приближения к квадратной башне Брис шел все медленнее. Его глаза безошибочно угадывали бугры курганов. Повсюду извивались и изгибались узловатые стволы мертвых деревьев. Чаще всего они окружали холмы, но некоторые раскидывали свои иссохшие ветви и над их вершинами. Невдалеке от ворот виднелись остатки дорожки, вымощенной хлипкими щербатыми плитами. Булыжники по бокам ворот были густо опутаны плющом и какими-то другими ползучими растениями.

Брис достиг границы двора. По правую руку от него находились ворота, а по левую – башня. Он сразу же заметил, что многие курганы покосились, а пучки травы на них почернели и сгнили. Постояв еще немного, финадд двинулся вдоль границы к воротам, осторожно вошел в них и ступил на первую плитку. Она резко наклонилась, грозя уйти под землю. Чтобы не потерять равновесие, Беддикт взмахнул руками и перескочил на соседнюю плитку.

Со стороны башни вдруг раздался пронзительный детский смех. Королевский защитник поднял голову. Из тени вышла голая чумазая девочка.

– А я знаю тебя, – сказала она Брису. – Я шла за теми, кто следил за тобой. И убивала их.

– Что тут случилось?

– Беда.

Малышка подошла ближе, теребя свои волосы, длинные и грязные.

– Ты мне друг? – спросила она и, не дожидаясь ответа, продолжила: – Я так старалась, чтобы башня не умерла. Но она умерла. А те, кто внизу, убивают всех, кроме одного. Башня выбрала его. Он хочет говорить с тобой.

– Именно со мной?

– Ну, с кем-нибудь из моих взрослых друзей.

– А у тебя есть взрослые друзья? – удивился Брис.

– Мама Шарука, папа Техол, дядя Ублала, дядя Багг, – перечислила она.

Брис едва не поперхнулся.

– А тебя как зовут? – поинтересовался он.

– Плошка.

– Скажи, Плошка, сколько человек ты убила за минувший год?

Девочка задумалась, вскинув голову к небу:

– Я умею считать только по два и по восемь.

– Считай, как тебе удобно.

– Много получается. И по два, и по восемь, – призналась Плошка.

– А куда ты девала мертвецов?

– Волокла сюда и запихивала в землю.

– Всех?

Она кивнула.

– Где сейчас твой друг? Тот, что хотел поговорить со мной?

– Я не знаю, друг ли он. Иди за мной. Куда я ступаю, туда и ты.

Когда девочка взяла Бриса за руку, тот с трудом подавил в себе дрожь. Пальчики Плошки железной хваткой обвились вокруг запястья финадда, и она увела его с плиток. Сейчас они шли не по земле, а по переплетению корней, отчего каждый шаг казался еще опаснее. Здесь тоже водились огромные насекомые, больше похожие на мелких зверьков.

– Откуда они взялись? – спросил Брис. – И почему такие большие?

– Они из того времени, когда башня еще только родилась. А это – их яйца. – Плошка указала на бурую личинку, отдаленно напоминавшую гусеницу. – Вот эти… у них с каждого конца по голове… они самые опасные. Когда я долго сижу на одном месте, они грызут мне ноги.

– А что ты скажешь вон про тех? Которые желтые, с шипами?

– Эти меня не трогают. Они едят только птиц и мышей.

Девочка остановилась перед осыпавшимся курганом, на вершине которого росло дерево, самое большое во дворе. По стволу и ветвям его тянулись серые и черные полосы. Если у остальных деревьев ветви расходились под углом, то у этого они странным образом закручивались в спирали. Корни опутывали собой весь курган. Сохранившиеся куски коры напоминали змеиную кожу.

– Ну и как же мы будем говорить с твоим другом? – недоуменно вопросил Брис. – Я здесь, а он под землей. Пусть тогда выйдет.

– Это невозможно. Он там как в ловушке. Он сказал, чтобы ты зажмурился и ни о чем не думал. Так, как ты делаешь, когда сражаешься.

– Я не сражаюсь с закрытыми глазами, – нахмурился королевский защитник. – А он прямо сейчас общается с тобой?

– Да. Только ему трудно со мной говорить. Я не знаю многих слов и этих, как их, понятий. Он должен кое-что тебе показать. Он говорит, что ты уже путешествовал в такие места.

– Получается, этот тип видит меня насквозь, – недовольно пробормотал Брис.

– Да. Но он не сделает тебе ничего плохого. Он тоже тебе откроется. Вы можете доверять друг другу. В определенной степени.

– В определенной степени? Это его слова?

Плошка кивнула.

– Я ценю его честность, – улыбнулся Беддикт. – Ладно, попробую вступить с ним в беседу.

Финадд закрыл глаза. Плошка все так же держала его за руку. Теперь, когда хватка ее пальцев ослабла, маленькая рука казалась совсем бесплотной. Брис постарался выкинуть из головы все мысли. Хотя, возможно, девочка неправильно поняла слова таинственного незнакомца из подземелья. Мозг солдата во время битвы не бывает совершенно пустым. Воин отрешен, сосредоточен и рассудителен. Единственное, вся рассудительность его направлена на сражение. Наблюдательность и холодный расчет – вот что требуется в бою. Чувства для воина губительнее, чем недостаток сноровки.

Брис начал входить в знакомое состояние и сразу же ощутил присутствие чужой воли. Она властно тянула его к себе. На мгновение королевскому защитнику стало страшно: он был беззащитен перед этой силой. Но потом он уступил ее напору.

Небо над головой изменилось. Там появилась огромная черная дыра, способная поглотить луну. Края ее светились зеленоватым светом, и из дыры все время что-то падало (но вот что именно – разобрать было невозможно). Казалось, там протянулось несколько невидимых защитных сеток, ибо все падавшее застревало в них, не достигая поверхности земли.

На равнине простирался громадный город с многоярусными садами и дорогами, идущими по высоким насыпям. В дальнем конце виднелись необычайно высокие башни. Город окружали возделанные поля. Они тянулись во все стороны до самого горизонта. И все это было подернуто не то дымкой, не то какими-то плавающими тенями.

Брис опустил глаза и обнаружил, что стоит на возвышении из красноватого известняка. Внизу, там, куда вели крутые ступени (наверное, их было несколько сот), находилось что-то вроде широкой площади, обрамленной голубыми колоннами. Возвышение оказалось плоской вершиной пирамиды. Повернувшись вправо, он увидел одну из граней, почти отвесно уходящую вниз. У Беддикта с самого начала возникло стойкое ощущение, что слева от него кто-то есть. Призрачный, едва различимый. Брис лишь понял, что этот некто, как и он сам, глядит на зияющую в небе рану.

Наверное, защитные сети небес не выдержали тяжести и порвались. И теперь все скопившееся в них падало вниз, но куда медленнее, чем можно было предположить. С площади, обрамленной голубыми колоннами, донесся грохот. Финадд нагнул голову. Между колоннами опустился странный обломок. Присмотревшись, Брис увидел статую звероподобного человека, присевшего на корточки и обеими руками державшегося за собственный член. Голова и плечи монстра придавали ему сходство с быком. Когда пыль осела, Брису открылась и нижняя часть скульптуры. Вокруг бедер человека-быка обвились ноги каменной женщины. Сама она лежала на спине. Вскоре рядом упали глиняные плитки. На них было что-то изображено, но расстояние и пыль мешали рассмотреть получше. Брис догадывался, что это, однако подтвердить или опровергнуть свои предположения не мог.

На площадь и колонны посыпались обломки каменных и глинобитных зданий. Затем их сменили окровавленные куски коровьих и лошадиных туш. Попадались и козьи; те сплошь были с выпотрошенными внутренностями. А потом зияющая дыра исторгла множество отсеченных рук и ног. Все они принадлежали какому-то темнокожему народу.

Не в силах смотреть дальше, Брис перевел взгляд на небо. Теперь там плавали белесые хлопья. А из зияющей раны вылезало нечто, чему трудно подобрать название: в языке летерийцев просто не было таких слов. Явление сие сопровождалось сверкающими молниями и душераздирающими криками.

«Тебе нужно это видеть, – вдруг прозвучало в мозгу у Бриса. – Они сражались против Каллора. Достойное занятие. Но что… что им понадобилось здесь?»

Беддикт не мог отвести взор от пылающего шара, вокруг которого извивались молнии. Внутри был заключен некто, скованный огненными цепями.

– Кто это там? – спросил финадд.

«Бог. Он, Брис Беддикт, заперт в своем мире, где вынужден сражаться. Среди богов тоже существует соперничество, и им знакомо искушение помериться силами».

– Это картины из прошлого? – задал новый вопрос летериец.

«Прошлое продолжает жить, – ответил призрак. – Стоя здесь, невозможно понять, минувшее мы видим или будущее. Да и как нам определить, где начало, а где конец? Для всех нас сегодняшний день похож на вчерашний, а завтрашний окажется повторением сегодняшнего. Нам этого не уразуметь. Точнее, мы понимаем, но ради спокойствия ума предпочитаем не видеть. И не думать. – Призрак взмахнул рукой. – Одни говорят, будто миром правят двенадцать магов, другие утверждают, что лишь семь. Но число не имеет значения, ибо им суждено превратиться в прах».

А огненный шар разрастался. Брис с ужасом подумал, что еще немного – и огненная стихия ударит по городу.

«Эти маги пытались изменить привычный ход вещей, но погубили себя и свой мир».

Призрак умолк.

И тут бог нанес удар по городу. Все внизу потонуло в ослепительной вспышке. Площадь избороздили трещины. К небу поползли клубы дыма. Очень скоро он сплошь окутал пространство: обломки колонн на площади, обрушившиеся башни вдали и пылающие деревья окрестных рощ.

«Ими двигало отчаяние, подхлестываемое неукротимой яростью, – снова заговорил призрак. – Желая любой ценой добиться победы, они призвали на помощь чужого бога. Это стоило им жизни. Но можно ли сказать, что они проиграли? Нет. Я говорю не о Каллоре, а об их беспомощности, повлекшей за собой желание перемен. Если бы их призраки оказались рядом с нами, на этом месте, они бы, наверное, ужаснулись. Бог, упавший на землю и плененный другими богами, до неузнаваемости изменил стены своей тюрьмы. Его яд распространился повсюду и отравил мир и всех живущих в нем».

– Ты не оставляешь мне надежды, – вздохнул финадд.

«Мне жаль, Брис Беддикт. Только не пытайся искать надежду среди своих правителей. Они – сосуды с отравой. Ты нужен им до тех пор, пока они в состоянии тобой управлять. Они требуют повиновения и исполнения долга и вбивают тебе в голову понятие о деятельной вере. Они ищут последователей, и горе тем, кто осмелится им возражать или хотя бы усомнится.

В каждой цивилизации неизменно появляется свой тиран, и мир послушно падает к его ногам. Робкого человека не надо даже убеждать в необходимости подчинения; это свойство впечатано в его память и передается по наследству, из поколения в поколение. Пугливому уму безоговорочное подчинение кажется основой порядка и незыблемости. Находятся, правда, и смутьяны, но с таковыми разговор короткий, да и суд над ними тоже вершится быстро. Выбор невелик, и обсуждать иные способы мироустройства тираны не любят. Жертвам лик деспота видится исполненным праведности и стойкости, войны плодятся, как вши. И люди гибнут».

А внизу огненный вихрь пожирал прекрасный город. Брис вдруг поймал себя на мысли, что ему не хочется знать ни названия города, ни имени народа, жившего там.

«В твоем мире близится время исполнения пророчества, – вновь зазвучал у него в мозгу голос призрака. – Ваша цивилизация избрала войну средством развития. Все торговые пути плотно замощены костями, но для вас это в порядке вещей».

– Не все так считают, – возразил Брис.

«Те, кто думает по-иному, предпочитают помалкивать. Ваше государство разрушило и подмяло под себя не один народ, и это уже говорит само за себя. Теперь твои правители вознамерились завоевать тисте эдур. У вас любят рассуждать о различных причинах и обстоятельствах завоеваний, находя в каждом конкретном случае оправдание своим действиям. Поверь мне: все причины и обстоятельства одинаковы. Вы привыкли уповать на военное могущество Летерии. Но знай, Брис Беддикт: такого понятия, как „судьба“, не существует. Победа вовсе не обязательно достанется вам. Среди вас затаился враг. Ему даже не нужно особо прятаться. Достаточно пустить слух о мнимой угрозе, как ваша воинственность пробудится, а взоры обратятся совсем в другую сторону. Враг этот говорит вашим языком, пользуется вашими словами, обращая их против вас. Он насмехается над вашей верой в идеалы, поскольку давно уже научился хорошо в них разбираться».

– Летерией управляет вовсе не тиран.

«Ты имеешь в виду вашего добродетельного короля? И ошибаешься, подобно многим. Ваш король правит государством до тех пор, пока это считается допустимым. На самом деле вами правит алчность – чудовище, окруженное золотым ореолом славы. Победить ее нельзя. Ее можно только уничтожить. – Призрак указал на пылающий город. – В этом – единственное спасение и для тебя, Брис Беддикт, и для твоих соплеменников. Алчность погибает, когда ей уже нечего более стяжать и когда легионы ее рабов легли костьми. Голод, ее убивает голод.

Бог пал. Он корчится от боли, сея разрушение. Взлет – падение, взлет – падение. С каждым поколением дух все слабее, а надежд в жизни все меньше».

– Зачем этот бог издевается над нами? – спросил Брис.

«Он сам знает лишь боль и страдания и хочет распространить их на все живое».

– А с какой целью ты показал мне все это?

«Чтобы ты, Брис Беддикт, собственными глазами увидел того, кто вас погубит».

– Но зачем? – не унимался финадд.

Призрак молчал, будто подбирая слова для ответа.

«Я советовал тебе не уповать на ваших правителей, ибо они кормят вас ложью. Тем не менее надежда есть. Ищи ее в том, кто рядом. В незнакомце, которого ты увидел на другой стороне улицы. Имей мужество пересечь улицу и оказаться на противоположной ее стороне. Не задирай голову к небу и не утыкайся глазами в землю. Надежда никогда не умирала. Ее голос – сострадание и честное сомнение».

Горящий город внизу начал меркнуть.

«Это все, что я хотел тебе сказать. И все, что мог», – в последний раз раздался в голове у Бриса голос призрака.

Он открыл глаза и увидел, что по-прежнему стоит возле кургана, а Плошка все так же сдавливает его запястье своими холодными пальцами. Вокруг начинало темнеть.

– Ты мне поможешь? – спросила девочка.

– Обитатель гробницы ничего мне об этом не говорил.

– Он и не скажет.

– Он мне даже не показался. Понятия не имею, кто он такой. – (Плошка понимающе кивнула.) – Он не пытался меня ни в чем убеждать. Но я увидел… – Брис оборвал фразу и тряхнул головой.

– Ему надо помочь вылезти из гробницы, – промолвила девочка. – Другие тоже хотят выбраться. И выберутся. Наверное, уже скоро. Они хотят сжечь меня и… все вокруг.

– А тот, кому мы должны помочь, сумеет им помешать?

– Да.

– Тогда объясни, что я могу сделать?

– Ему нужны два меча. Из самого лучшего железа, какое сумеешь найти. Двуручные. С прямыми лезвиями. И чтобы они были тонкие, но прочные. А рукоятки узкие и тяжелые.

Брис задумался.

– Я поищу что-нибудь похожее в арсенале. А потом я должен принести эти мечи сюда?

Плошка кивнула.

«Интересно, почему он сам не попросил меня о помощи?» – подумал королевский защитник. А вслух сказал:

– Передай своему другу, что я постараюсь исполнить его просьбу. Но сперва мне нужно переговорить обо всем с сэдой.

– Ты ему доверяешь?

– Кому? – не понял Брис.

– Он спрашивает: ты доверяешь этому сэде?

Беддикт уже приготовился сказать «да», однако что-то его удержало. Узник гробницы достаточно могуществен. Возможно, даже слишком силен, чтобы позволить помыкать собой. Куру Кану такое вряд ли понравится. Но не сэда ли послал его к развалинам, чтобы узнать о судьбе Азатов?

Брис взглянул на квадратную башню.

– Башня Азатов умерла? – спросил он у девочки.

– Да. Потому что была совсем старой и слабой. Она и так очень долго сражалась.

– Скажи, Плошка, ты и сейчас убиваешь людей на улицах?

– Ну, совсем немножко. Я только плохих убиваю. За ночь – одного. Или двоих. Тут еще остались живые деревья. Но им нечего есть. Крови-то у башни больше нет. Вот я и кормлю их. А они мешают тем, что внизу, выйти наружу. – Она вздохнула и заключила: – Но и эти деревья тоже умирают.

– Скоро я приду опять, – пообещал Брис. – И принесу мечи.

– Ты мне нравишься. Ты хороший. Потому что брат у тебя хороший и я ему верю.

Последние слова заставили Бриса нахмуриться. Он осторожно высвободил свою руку из пальцев девочки:

– Будь осторожна, Плошка.

– Ну вот, ты не дал мне как следует отдохнуть, – сетовал Техол, шагая рядом с Баггом. – А я так славно спал!

– Не сомневаюсь, хозяин. Но вы ведь сами попросили меня договориться о встрече.

– Честно сказать, не ожидал от них такой прыти. С чего это крысоловы вдруг так зашебаршились? Видно, ты их чем-то заинтриговал?

– Разумеется, хозяин, иначе бы мы сейчас не шли туда.

– А вот это уже плохо, Багг. Может, ты и имя мое им назвал?

– Нет.

– И ничего, случайно, не сболтнул насчет моих намерений?

– Нет, хозяин.

– В таком случае чем же ты их взял?

– Я сказал, что стоимость их услуг вас не волнует.

– Так прямо и сказал? – Техол замедлил шаг и развернул Багга лицом к себе. – И как по-твоему, сколько я готов им заплатить?

– Не знаю, – пожал плечами слуга. – Я ведь понятия не имею, какой именно договор вы собираетесь заключить с Гильдией крысоловов.

– Признаться, я и сам пока еще не решил.

– Мне это представляется странным. И как же вы собираетесь выкручиваться?

– Пытаюсь сообразить на ходу. Возможно, пока мы туда идем, что-нибудь и придумаю.

– Но они могут дорого запросить.

– Ты прав, Багг. Однако не всегда деньги следует ставить во главу угла.

– Абсолютно с вами согласен.

– Я рад, что у нас с тобой нет разногласий. Ты, Багг, вообще на редкость хороший слуга.

– Благодарю вас, хозяин.

Они пошли дальше и достаточно скоро добрались до Чешуйчатого дома. Техол ненадолго задержался, разглядывая каменных грызунов на фасаде здания.

– Такое ощущение, что все они глядят на меня, – признался он Баггу.

– Талантливый был резчик, ничего не скажешь.

– Когда на тебя глазеет несколько сот крыс, на душе становится не слишком уютно. Интересно, что эти твари знают такого, чего не знаю я?

– Судя по величине их мозгов, не многое.

Техол снова уставился на каменные изваяния и стоял так, пока слуга не напомнил ему, что их ждут.

Писец по-прежнему сидел за длинным столом. Возможно, и конторская книга, куда он вперил взгляд, была открыта все на той же странице, что и днем.

– Вы пришли слишком рано, – заявил чиновник, не поднимая головы. – Нужно быть пунктуальными.

– Мы пришли вовремя, – возразил Техол.

– А я говорю – раньше назначенного времени.

– Колокол уже начал отбивать девять часов. Нам некогда с тобой препираться, иначе мы действительно опоздаем.

– Я тут ни при чем. Мне все равно. Поднимайтесь на самый верх. Там всего одна дверь. Постучите один раз, и да поможет вам Скиталец. Слуга пусть останется здесь при условии, что он не станет больше тыкать мне пальцами в глаза.

– Слуга пойдет со мной.

– Зачем? – удивился писец.

– Затем, – отрезал Техол. – И хватит спорить.

– Да мне все равно. Идите оба куда хотите.

Они протиснулись между столом и стеной, оказавшись на лестнице с истертыми мраморными ступеньками.

– Ты что, и правда тыкал ему пальцами в глаза? – спросил Техол.

– Было такое. Мне понадобилось хоть как-то привлечь его внимание.

– Мне нравится твоя находчивость, но есть в ней и что-то пугающее.

– Обстоятельства вынудили меня на эту крайность. В подобных случаях я предпочитаю действовать решительно.

– И часто такое случается?

– Частенько, хозяин.

Как и все здание, дверь оказалась старой и довольно обшарпанной. Техол постучал один раз, оглянулся на стоящего за спиной Багга и открыл дверь.

Крысы были тут повсюду. На полу. На столе. На полках и даже на хрустальной люстре. Мало того, они вольготно разлеглись на плечах шестерых человек, сидящих за столом, и выглядывали из складок их одежды.

Тысячи глазок-бусинок следили за вновь прибывшими. Лица главных крысоловов гильдии почему-то тоже напоминали крысиные морды.

– Благодарю всех вас за любезное приглашение, – сказал Техол, подтягивая штаны.

– А-а, Техол Беддикт пожаловал, – отозвалась полная женщина, что сидела с левого края.

Вся она словно бы состояла из шаров и шариков: голова, туловище, груди; лицо ее тоже было круглым. Темные глаза поблескивали, как застывающая смола, а в черных волосах копошились три крысы, которые то и дело вставали на задние лапы.

– Простите за любопытство, но почему вы развели тут целый… крысятник? – учтиво улыбнувшись, спросил Техол.

– Дурацкий вопрос, – поморщился сосед толстухи. – Мы же Гильдия крысоловов. Где еще прикажете держать пойманных животных?

– Я думал, вы их убиваете.

– Только если они отказываются приносить клятву, – ответил мужчина.

Каждое его слово сопровождалось непонятной Техолу ухмылкой, да и произносил он их так, как будто раз за разом резко втыкал булавки.

– Приносить клятву?! Крысы?! Это как же?

– Не твое дело, – отрезала толстуха. – Меня зовут Оникса. Я – глава гильдии. Рядом со мной сидит Востроносый. Представляю остальных: лучший дворцовый крысолов Ормли, Глистена, Бубнила и Рубинчик. Да будет тебе известно, Техол Беддикт, что из-за тебя мы понесли громадные убытки.

– От которых вы тем не менее сумели оправиться, – продолжая улыбаться, парировал гость.

– Речь не об этом! – пискнула миниатюрная блондинка по имени Глистена.

Она была по-девчоночьи худенькой и настолько низкорослой, что ее голова и плечи едва выступали над поверхностью стола. Напротив Глистены шастала целая компания крыс. Они лезли женщине на шею, заставляя ее постоянно задирать голову.

– Насколько я помню, вы потеряли чуть менее половины верхушки, – бесстрастным тоном писца сообщил Техол.

– Откуда ты об этом узнал? – насторожился Востроносый. – Сумма убытков известна только нам.

– Просто угадал, уверяю вас. Но новый договор, который я хочу вам предложить, будет на такую же сумму.

– Неужели на полверхушки?

Техол кивнул и улыбнулся еще лучезарнее:

– Прекрасно. Теперь я полностью завладел вашим вниманием.

– Нелепая цифра, – впервые за все время подал голос Ормли. – И что тебе от нас надо? Чтобы мы завоевали Коланс?

– А это в ваших силах?

– Техол Беддикт, зачем тебе Коланс? – нахмурился лучший дворцовый крысолов.

– И вообще, это слишком хлопотно, – озабоченно пискнула Глистена. – Людей у нас и так мало.

– Задача сложная, но в принципе выполнимая, – резюмировал Востроносый. – Понадобится помощь жителей островов.

– Постойте, – оборвал их рассуждения Техол. – Я вовсе не собираюсь завоевывать Коланс! Вы не так поняли!

– Ты сперва сам пойми, что тебе нужно, – вмешалась Оникса. Она навалилась могучей грудью на стол, едва не придавив разлегшуюся там крысу. Еще несколько грызунов спрыгнули у нее с плеч. – Ненавижу иметь дело с людьми вроде тебя, Техол Беддикт, – добавила глава гильдии. – С такими, у которых семь пятниц на неделе.

– Любезная Оникса, я даже не заикался о Колансе, – возразил Техол. – Если помнишь, о нем заговорил ваш доблестный Ормли.

– Он такой же шебутной, как и ты. Вы оба друг друга стоите.

– Багг, как по-твоему, мне свойственно постоянно менять решения? – спросил Техол, оборачиваясь к слуге.

Тот задумчиво наморщил лоб и промолчал.

– Эй, Багг, я тебя спрашиваю!

– Дайте подумать, хозяин.

– К чему вообще этот бессмысленный разговор? – протянула Глистена.

Тем временем крысы воздвигли напротив нее нечто вроде живой крепостной стены, заслонив от Техола лицо и плечики миниатюрной дамочки.

– Давайте лучше перейдем к делу, – предложил Беддикт.

– Говори уже, чего ты хочешь, – потребовал Ормли. – Но предупреждаю: частные заказы мы не выполняем.

– Как это понимать?

– Я без крайней надобности время на объяснения не трачу.

– Но откуда мне знать, когда возникнет такая надобность? – резонно возразил Техол.

– Это уж я буду решать. А теперь выкладывай, зачем пожаловал.

– Извольте. Только и я должен в свою очередь всех вас предупредить: дело сложное.

– Терпеть не могу всякие трудности! – пропищала Глистена.

Техол безуспешно пытался увидеть ее, но живое нагромождение крыс, которых с каждым мгновением становилось все больше, препятствовало этому.

– Ты меня удивляешь, Глистена. Мне всегда казалось, что Гильдия крысоловов как раз обожает сложные дела и с радостью берется за них. И потом, ты ведь, насколько я знаю, занимаешься не только ловлей крыс. Это, скажем так, побочный заработок. А главное твое занятие связано с Гильдией убийц, запрещенной всеми законами королевства, но тем не менее существующей. Есть у тебя свои интересы и еще в одной организации, стоящей вне закона, – Гильдии воров. Правда, там твои успехи покамест не столь значительны, еще предстоит совершенствовать свое мастерство, дабы достичь определенных высот. Не могу также не упомянуть о твоей благородной помощи в устройстве побегов неисправимым должникам из туземных племен. А разве забудешь…

– Прекрати! – завизжала Оникса, а потом уже спокойнее добавила: – Бубнила, разыщи главную дознавательницу Хитрющую и приведи ее сюда. Пора нам как следует прощупать этого типа.

– Больно не будет? – спросил Техол.

– Не торопись. Скоро узнаешь, – ехидно скалясь, прошептала Оникса.

– Разумно ли угрожать тому, кто предлагает вам работу и деньги?

– Иногда очень даже разумно.

– Ты слишком много знаешь про наши дела, – сказал Ормли. – Нам это не по нраву.

– Уверяю вас всех: я искренне восхищаюсь тем, как вы ведете дела. И потом, человек, который собирается предложить вам в высшей степени серьезную миссию, должен быть полностью осведомлен о деятельности гильдии. Надеюсь, это вы не станете оспаривать?

– Откуда нам знать? Сначала мы должны тебя прощупать.

– Надеюсь, не все сразу, – пробормотал Беддикт.

Дверь за спиной Техола и Багга открылась, и в зал вошла женщина, высокая и тощая. Судя по всему, это и была главная дознавательница Хитрющая. Неслышно ступая, она прошла к правому краю стола, встала у стены, скрестив руки, и осведомилась:

– Что случилось?

– У нас тут обнаружилась серьезная опасность, – сказала Оникса.

Рыжеватые волосы Хитрющей были коротко подстрижены. Техола поразил ее наряд из светло-коричневой кожи. Обычно так одевались нереки, принадлежавшие к южной ветви племен. Но до тех мест, где они обитали, была не одна сотня лиг. Желтые глаза главной дознавательницы, скорее кошачьи, нежели человеческие, удивленно застыли на Техоле.

– Этот? – коротко спросила Хитрющая.

– А кто еще? – огрызнулась Оникса. – Не слуга же!

– Как знать, – промурлыкала Хитрющая. – По-моему, его слуга куда опаснее.

– Согласен, – подхватил Бубнила. – Днем он ткнул пальцами в глаза моему писцу.

– Да ну! – всполошился Востроносый. – Что, прямо вот так? – Он растопырил два пальца – большой и указательный – и несколько раз потыкал ими в воздухе. – Вот так ловкач!

– Да, – ответил Бубнила, недовольно зыркнув на Багга. – Он раскрыл обман! Какой смысл создавать иллюзии, если кто-то заявляется и протыкает в них дыры?

– Как ты думаешь, Багг, мы сумеем выбраться отсюда живыми? – спросил Техол, поворачиваясь к слуге.

– Трудно сказать, хозяин.

– И все из-за того, что ты разоблачил их писца!

Багг пожал плечами.

– Какие они тут обидчивые, – шепнул ему Техол.

– Да уж, хозяин. Вы лучше начинайте говорить.

– Здравая мысль. Отвлеку их от этого… дознания.

– Эй, хватит шептаться, дурни! – прикрикнула на них Оникса. – Излагай уже свое предложение, Беддикт.

– С удовольствием.

Осторожно пробираясь между снующими по полу крысами, Техол подошел к столу:

– Итак, досточтимые крысоловы. Во-первых, мне необходимо, чтобы в Летерасе не осталось ни одного туземца из завоеванных нами племен. Все они должны быть переправлены на острова. Естественно, не на любые острова, но подробности мы обговорим потом. Туда требуется также заблаговременно доставить продовольствие и все остальное, необходимое для жизни. Здесь вам неоценимую помощь окажет Багг, чья сметливость в хозяйственных вопросах значительно превосходит мою собственную… Далее. Я знаю, что королевская Палата подрядов и землемерных работ наняла вас для расследования причин исчезновения в Летерасе людей. Уверен, вы сообщаете чиновникам лишь о малой части своих находок. Мне же необходимо знать обо всех… Это был второй пункт. Теперь перехожу к третьему. Я нуждаюсь в защите, ибо очень скоро кое-кто попытается меня убить. Вы должны помешать злоумышленникам. Таковы мои условия. В свою очередь, я обещаю заплатить вам за услуги полверхушки и назвать места, куда можно смело вкладывать наличные без риска их потерять. Что касается денежных дел, предлагаю вам неукоснительно следовать моим советам и не бояться расходов.

– Ты навязываешь нам себя в качестве финансового советника? – до глубины души изумилась Оникса. – После всех тех убытков, что мы понесли?

– Убытков можно было избежать еще тогда, если бы наше сотрудничество приняло тот вид, какой оно принимает сейчас.

– Ты хоть представляешь, сколько в Летерасе туземцев? И все они поголовно – должники. Если они исчезнут, Обменная гильдия просто рухнет.

– Не рухнет. Исчезновение их будет медленным, постепенным, а потому незаметным.

– В Обменной гильдии тоже не дураки сидят. И они сразу заподозрят неладное, – продолжила гнуть свое глава гильдии.

– Им будет не до этого. Я применю… отвлекающие маневры.

– Лучше сразу признайся, какую пакость ты задумал, Техол Беддикт! – Глазки Ониксы гневно вспыхнули. – Теперь я понимаю. Никакой случайности тогда не было. И ошибаются те, кто утверждает, будто ты просто взялся не за свое дело. Нет, Техол Беддикт. У тебя в руках оказались нити, и ты начал дергать за них. Дергал и смотрел, насколько все подчиняется твоим замыслам. Знаешь, что мы сейчас поняли, слушая тебя? Да то, что ты – самый опасный человек во всей Летерии. И как мы после этого можем выпустить тебя живым?

– Все очень просто. В этот раз я беру в долю своих друзей. Другой вопрос, можно ли считать вас моими друзьями?

– А что, если мы не выпустим тебя отсюда? – угрожающе пробасил Ормли. – Одним пропавшим больше.

– Видишь ли, дорогой Ормли, мой замысел… мой грандиозный замысел уже осуществляется и будет осуществляться вне зависимости от того, жив я или мертв. Грядут события, которые никто не в силах остановить. Разумеется, если меня убьют, ни одному из вас не уцелеть.

– Погоди нам зубы заговаривать, – одернула его Оникса. – Ты тут что-то бормотал насчет расходов. Если будешь у нас финансовым советником, тебе ведь за это придется денежки платить.

– Конечно, – смиренно подтвердил Техол.

– И сколько?

– Четверть верхушки или около того.

– Ловко! Ты сулишь нам половину верхушки и сразу забираешь четверть назад.

– Но вы все равно останетесь в немалом выигрыше.

– В его словах есть резон, – заявил Востроносый.

Подхватив со стола крысу, он вдруг откусил ей голову.

Все замерли, включая и крысиное поголовье.

– Прошу прощения, увлекся, – сказал Востроносый, аппетитно похрустывая косточками.

Обезглавленного грызуна он запихнул себе под рубаху.

– Вострик, чем тебе не угодила эта бедняжка? – тоном плаксивой девочки спросила Глистена.

– Я же извинился, – отрезал Востроносый, продолжая перемалывать челюстями крысиную голову.

– Как ты думаешь, что будет, если ткнуть каждому из них пальцем в глаз? – шепнул Техол, наклонившись к Баггу.

– Троим из них это может не понравиться, – ответил слуга.

– Попробую угадать кому.

– Давайте, хозяин.

– Ормли, Бубниле и Хитрющей.

– Я потрясен.

– О чем вы там опять шепчетесь? – поинтересовалась Оникса.

Техол в ответ лишь обворожительно улыбнулся:

– Ну что, гильдия принимает мое предложение?

Королевского мага Брис нашел в комнате, где тот проводил опыты. Куру Кан стоял возле стола, на котором лежал громадный мертвый краб. Сэда успел освободить краба от панциря и теперь осторожно ковырялся медными спицами в его нежном теле.

За спиной чародея бурно кипела вода, заставляя крышку котла подпрыгивать.

– Знаешь, финадд, меня просто завораживают внутренности этого существа. Конечно, сейчас я не должен развлекаться подобными исследованиями. Не время.

Куру Кан отложил спицы, взял тушку и спросил:

– Что тебе удалось узнать? – после чего отодвинул крышку котла и бросил туда краба.

– Башня Азатов мертва, – сообщил Брис.

Сэда закрыл котел и вернулся к столу, грузно опустившись на стул.

– Какие внешние признаки свидетельствуют об этом? – уточнил он.

– Их немного. Но возле развалин башни живет девочка. И башня каким-то образом разговаривала с нею. Мысленно, конечно.

– Хранительница башни? Удивительно, что Обитель Азатов избрала на эту роль ребенка. Скорее всего, прежний ее хранитель умер. Но и в этом случае… очень странно.

– Я вам еще не все рассказал. Обитатель одного из курганов взял на себя роль… защитника. Девочка… ее зовут Плошка… уверена, что он способен уничтожить всех прочих подземных жителей. По ее словам, они вот-вот покинут свои темницы и вырвутся наружу.

– Представляю, в каком отчаянном положении находилась Обитель Азатов, если согласилась на сделку. А что еще Плошка поведала тебе об этом защитнике?

– Он постоянно говорит с нею. И через нее тоже. Сейчас он находится в своеобразном плену и не может ни шагу ступить. Не представляю, сэда, чем все это закончится. Кстати, мы с ним тоже беседовали.

Куру Кан оживился:

– Защитник мысленно общался с тобой? И что-нибудь тебе показывал?

– Признаться, он не делал попыток в чем-либо меня убедить. Не выдвигал никаких аргументов. Но, как мне показалось, с его помощью я стал очевидцем событий очень далекого прошлого.

– Каких именно событий? – спросил сэда.

– Падения в наш мир некоего бога. Это сделали древние маги, но во время ритуала все они погибли.

У чародея округлились глаза.

– Следует ли считать это важным? – по обыкновению, задал он риторический вопрос. – Будем надеяться, что нет, да хранит меня Скиталец.

– Сэда, вы что-то знаете о тех событиях?

– Весьма немного, финадд. Так неужели говоривший с тобой был очевидцем падения бога?

– Невольным свидетелем. Так он мне сказал.

– Выходит, защитник жил в чрезвычайно давние времена.

– Представляет ли он угрозу? – насторожился Брис.

– Да, и еще какую. Сдается мне, нынче никто не сравнится с ним по силе. Если предположить, что он сумеет уничтожить своих, скажем так, соузников, неизбежно возникает вопрос: а что будет потом?

– Мне тоже многое неясно, сэда. Взять хотя бы его замысел расправиться со своими, как вы выразились, соузниками. И что заставляет его придерживаться соглашения с Башней Азатов, которая уже мертва?

– Надо полагать, Обитель Азатов сделала правильный выбор. Или, финадд, у тебя есть сомнения?

– Сам не знаю. Кстати, сэда, защитнику понадобилось оружие. Два меча. Я готов выполнить его просьбу.

Куру Кан медленно кивал.

– Согласен, ему следует помочь. У тебя, конечно же, возникла мысль отправиться в дворцовый арсенал и поискать мечи там. Но обычное наше оружие этому пленнику не годится. Даже мечи из летерийской стали. Надо поискать в моем собственном арсенале.

– Вот уж не думал, что у вас есть арсенал.

– Ничего удивительного… Погоди-ка…

Куру Кан встал, прошел к котлу и большими щипцами извлек оттуда краба, ставшего огненно-красным.

– Превосходно. Пусть немного остынет. Идем со мной, финадд.

Брис считал, что ему знаком буквально каждый уголок старого дворца. Но сэда в очередной раз поколебал его уверенность. На всем пути Куру Кан не открыл ни одной потайной двери, и тем не менее эта часть дворцовых подземелий была совершенно неизвестна Беддикту. Сверяясь со своей внутренней картой, он решил, что сейчас они находятся где-то под руслом реки.

Маг привел королевского защитника в помещение с низкими потолками. Вдоль стен тянулись стойки с оружием разных эпох и народов. Повесив на крюк фонарь, освещавший им путь сюда, финадд прошел к стойке с мечами.

– Сэда, а зачем вы собрали столь внушительную коллекцию? – спросил он.

– В основном из любопытства. Тут есть очень древние вещицы. Я просто восхищаюсь искусством и секретами мастерства других народов. И потом, почти все это оружие наполнено магией.

– Неужели?

Брис потянулся к мечу, который наиболее точно соответствовал пожеланиям узника Азатов.

– Да, финадд. А этот меч верни на место. Он проклят.

Беддикт повиновался.

– Можно сказать, все собранное здесь оружие проклято, – промолвил сэда. – Это затрудняет наши поиски.

– Тогда я лучше поищу в королевском арсенале.

– Не торопись, финадд. Проклятия бывают разного свойства, и потому задача наша трудная, но решаемая. Ты сказал, ему нужны два меча?

– А зачем вообще проклинают оружие?

– Чаще всего это случается непреднамеренно. Бывает, чародею недостает умения. Нередко обычные заклинания отказываются действовать. Сталь противится наложению заклинаний, и чем выше искусство оружейника, тем менее подвластно магии выкованное им оружие. Магия ищет лазейки, изъяны. Я говорю об изъянах в прямом и переносном смысле… Что, финадд? Глаза разбегаются? Давай не будем отвлекаться от основной нашей цели и поищем здесь что-нибудь из старинного оружия.

Куру Кан повел Бриса в дальний конец своего арсенала, и королевский защитник почти сразу увидел именно тот меч, о котором просил узник Азатов: двуручный, с длинным тонким лезвием и таким же длинным острием. Все дело немного портила рукоятка.

– Летерийская сталь, – сказал Брис, протягивая руку к мечу.

– Да. Это так называемый «голубой клинок». Был такой старинный способ изготовления летерийской стали. Тогдашним оружейникам удавалось делать более тонкие лезвия, чем у нынешних мечей. Утраченный секрет. Лезвие этого меча и сейчас готово к сражению. А вот рукоятка…

– Согласен, сэда. Я тоже считаю, что ее надо бы заменить. Зато во всем остальном… Неужели и этот меч проклят?

– Настолько, насколько проклято все оружие, сделанное по способу «голубого клинка». Как ты знаешь, основу лезвия составляет особая стальная проволока. Туда входят пять косиц, по шестьдесят нитей в каждой. Косицы накрепко сплавлены между собой. Такие клинки отличаются необычайной, просто неправдоподобной гибкостью. Но у них есть один недостаток. Сейчас ты сам убедишься. Слегка коснись лезвия. В любом месте.

Брис дотронулся, и меч отозвался странным звуком. Прошла уже минута, а он все не исчезал.

– У каждой части лезвия свой звук, который очень долго не умолкает.

– Похоже на предсмертный крик козы.

– Там у основания имеется надпись. Ты умеешь читать магические письмена?

Брис прищурился. Вязь была слишком запутанной, и он не сразу разобрал ее.

– Вроде бы «Храбрая коза». Если это проклятие, то какое-то уж больно безобидное. И это вся магия, вложенная в меч?

– Нет, не вся. Кромки его лезвия не тупятся, а трещины и зазубрины затягиваются сами собой.

– Это как же? – удивился Брис.

– Происходит некое перераспределение металла. Трещины и зазубрины вовсе не исчезают. Они перекочевывают внутрь. Законы природы не обманешь.

Сэда потянулся за другим мечом:

– Тот, мне думается, великоват. Я нашел более удачный.

– А по-моему, в самый раз. Узник очень высокий.

– Значит, вследствие пребывания в темнице Азатов он не стал меньше ростом, – пробормотал сэда.

Брис перебросил первый меч в левую руку, а в правую взял тот, что протянул ему маг.

– Для меня тяжеловат.

– Это один из последних мечей, сделанных по способу «голубого клинка». Потом секрет был окончательно утрачен. У этого меча есть имя – «Слезы Сарата». Ему более двухсот лет. Он принадлежал тогдашнему королевскому защитнику.

– Урудату?

– Похвально, что ты знаешь это имя.

– Я видел его на шпалерах и стенных росписях. Могучего телосложения был человек.

– И при этом, если верить летописям, отличался необычайным проворством.

– Вдвойне удивительно, как он управлялся с этим мечом. Мне, например, клинок оттягивает руку, даже когда я просто его держу. Глядите, сэда: судя по тому, в каком состоянии кромки лезвия, Урудат был левшой.

– Согласен.

– Раз узник попросил у меня два меча, значит он сражается обеими руками одновременно.

– Такое иногда встречается.

– А какое магическое свойство заключено в «Слезах Сарата»?

– После смерти владельца меч должен был разлететься на мелкие кусочки.

– Но ведь он…

– Да, финадд. Видно, и здесь чародею не хватило умения… Итак, мы не зря сюда прогулялись. Нашли два великолепных старинных меча.

На лезвиях цвета морской волны играли тусклые блики от фонаря.

– С вашего позволения, сэда, я забираю оба.

– И когда ты передашь их узнику Азатов?

– Завтра. Что-то мне не хочется впотьмах отправляться к развалинам башен.

Брис вспомнил о Плошке и сразу же ощутил на запястье прикосновение ее холодных пальчиков. Однако об этой подробности он предпочел умолчать. В Летерасе полным-полно бездомных детей, и, наверное, сэда посчитал Плошку обычной беспризорницей. Вряд ли маг заподозрил, что девочка принадлежит к нежити.

Брис призадумался. Может, надо было рассказать все без утайки? Возможно, узнав правду, Куру Кан принял бы другое решение. Но теперь было уже поздно. Перекресток, на котором еще можно было свернуть в другую сторону, остался позади.

Техол и Багг остановились на крыльце Чешуйчатого дома. Вечер выдался теплым, а приятный ветерок разгонял зловоние сточных канав.

– Утомил меня этот разговор, – признался Техол. – Скорее домой и спать.

– Хозяин, а разве вы не хотите перед сном поужинать?

– Ты сумел раздобыть еды?

– Нет.

– Тогда нам нечего есть.

– Да, хозяин.

– В таком случае зачем же ты спросил, не хочу ли я поужинать?

– Просто из любопытства.

Техол стиснул кулаки, упер их в бока и сердито поглядел на слугу:

– Между прочим, по твоей милости мы чуть не вляпались в крупную неприятность.

– Верно, хозяин, впредь нам обоим следует действовать более осмотрительно.

– Я тут вообще ни при чем. Это ты позволил себе тыкать писцу в глаза.

– Но вообще-то, я отправился туда не по своей воле, а по вашей. Это ведь вам в голову пришла мысль заключить договор с Гильдией крысоловов.

– Я посылал тебя узнать насчет встречи. Проверять их трюки я тебе не велел.

– Понимаю, хозяин. Поверьте, я глубоко раскаиваюсь в содеянном.

– Да ну? Что-то я сильно в этом сомневаюсь.

– И совершенно напрасно, хозяин. Я из тех, кто умеет признавать свои ошибки.

– И в доме у нас опять не прибрано, – продолжал ворчать Техол.

– Непременно приберусь, если у меня хватит времени.

– Тебя весь день не было. А что ты успел сделать?

– Сущие пустяки, хозяин. День сегодня выдался какой-то неудачный.

Техол подтянул штаны.

– Пойдем-ка лучше домой, утро вечера мудренее.

Глава тринадцатая

По снежным равнинам вечной зимы,

Где солнце сражается с мглой,

Беззвучною поступью движемся мы —

Охотники за судьбой.

Поземка свои кружева плетет,

Нам льдом покрывая лбы,

Но мы упрямо шагаем вперед,

Призраки судьбы.

Кто нас на пути своем повстречал —

Уже не вернется живой;

Мы – воины-джеки, мы – волки Меча,

Владеющего судьбой.

Походная песня джеков

Пятнадцать шагов. Всего пятнадцать шагов между императором и рабом. Пространство, устланное старинным летерийским ковром – трофеем столетней давности. Выцветшие, истертые картины героического прошлого могущественного королевства: коронация монархов, доблестные защитники, судьбоносные события летерийской истории. И все это десятки лет топтали ноги тисте эдур.

Вытертый ковер давал богатую пищу для размышлений о судьбах родной страны, но Удинаасу сейчас было не до этого. Он привыкал к своей новой роли и намеренно старался не думать ни о чем другом. Он выбрал точку на противоположной стене и смотрел туда, пытаясь не смещать взгляд. Это сработало: Удинаас полностью сосредоточился и погрузился в спасительное состояние дремы наяву.

Трудно сказать, забавляло ли раба то, что происходило сейчас в пятнадцати шагах от него. Пробудившаяся к жизни мужская снасть Рулада набухала, сбрасывая с себя монеты. К счастью для императора, занимаясь этой частью его тела, Удинаас не особо усердствовал. Один за другим четыре золотых диска соскочили на истертый ковер и, покрутившись немного, замерли. Рулад подал Майене знак приблизиться.

Эти мгновения были страшными и смешными одновременно. Но раб застыл, оставаясь неподвижным изнутри и снаружи. Немой свидетель, он не давал происходящему даже мысленной оценки.

Вначале девушка сохраняла полное самообладание. Рулад взял ее за руку и притянул к себе.

– Милая, – хрипло прошептал император.

Возможно, ему самому этот шепот казался нежным и исполненным любви, но уши Майены не слышали ничего, кроме плохо скрываемой грубой похоти.

– Рассказать тебе, сколько я мечтал об этом мгновении? – Рулад хрипло расхохотался. – Нет, пожалуй, не стану рассказывать… Может быть, как-нибудь потом. Слишком много… подробностей.

– Ты уже высказал свое желание, Рулад. Там, в Круглом зале.

– Правильно, дорогая: называй меня просто Руладом. Как раньше. Между нами ничего не изменилось.

– Но ведь теперь я императрица.

– Моя жена, – усмехнувшись, поправил ее Рулад.

– Мы не можем говорить так, будто ничто не изменилось.

Рулад неуклюже, словно подросток, обнял ее.

– Вовсе незачем думать о Фэре, – сказал он. – Майена, он принес тебя мне в дар в доказательство своей верности. Он сделал то, что надлежало сделать брату.

– Я была его невестой.

– А я – император, и в моей власти разрушить любые узы. Тисте эдур привыкли цепляться за свои законы. Но знай, Майена: прошлое мертво, а будущее всего нашего народа зависит от меня! Еще до того, как умереть, я наблюдал за тобой. Везде и всегда. Я видел желание в твоих глазах. Мы оба понимали: рано или поздно ты станешь супругой Фэра и с этим уже ничего не поделать. Но теперь я изменил все!

Рулад чуть отодвинулся, словно бы желая получше разглядеть обретенное сокровище.

– Майена, жена моя, – прошептал он и принялся ее раздевать.

Возможно, в прежних мечтах Рулада одежда сбрасывалась сама собой. Реальность оказалась куда прозаичнее. Император знал, как вести народ в счастливое будущее, но не умел развязывать тесемки на женской одежде. Он остервенело дергал там, где нужно было лишь слегка потянуть за концы, сплющивал пряжки, открывавшиеся от легкого нажатия. Майена покорно ждала, когда муж ее разденет, не делая ни малейшей попытки ему помочь. Вожделенное долгожданное мгновение поневоле превращалось во что-то нудное и будничное.

Удинаас видел, как у императора постепенно угасает желание. Конечно, только на время. Рулад молод, и похоть возьмет свое. Чувства Майены его не занимали. Она была его добычей. Трофеем, доставшимся без боя.

Возможно, император рассчитывал на взаимность. Но с ее стороны любви не было. Одна лишь холодная покорность.

– Я всегда видел, что ты желаешь меня, – словно заклинание, повторял Рулад. – Теперь нам никто и ничто не мешает. Все преграды уничтожены.

«Нет, Рулад, не все. И главная преграда – твое изменившееся тело. По летерийским меркам оно очень дорого стоит, но мало годится для любовных утех. Ты еще не сошелся с Майеной, а золото уже надругалось над тобой. Какая ирония судьбы…»

Собственные речи вновь распалили Рулада. Император потащил Майену на постель, которую Ханнан Мосаг ни с кем не делил. Его ложе было слишком узким, чтобы уместиться там вдвоем. Рулад уложил жену на спину, навис над нею, а затем выпрямился:

– Так, пожалуй, тебя и раздавить недолго. Я сам лягу, а ты будешь сверху, любовь моя. Обещаю, я подарю тебе детей. Множество ребятишек, которых ты будешь обожать. Моих наследников. У меня будет много наследников.

«Да вот только ты не спросил, хочет ли этого Майена. Готова ли она обречь детей на ту же страшную участь, которая выпала ей самой».

Рулад улегся на постели, раскинув руки в стороны. Майена некоторое время смотрела на него, затем подошла и послушно опустилась на золотую гору.

Совокупление. Вся жизнь, сжатая до мгновений, когда особенно остро понимаешь: безжалостной природе нужно от тебя лишь потомство. Выполни свое предназначение – и можешь умирать. В низших мирах так оно и было. Но человек научился извлекать наслаждение даже из этих «вспышек смерти». Люди жаждали испытывать их снова и снова… пока не наступит настоящая смерть.

Рулад был молод. Ему не понадобилось много времени, чтобы исторгнуть семя. Император содрогнулся всем телом. Его стоны превратились в щенячье повизгивание. Но прежде чем он испытал долгожданный миг наслаждения, Удинаас заметил, что самообладание Майены дало трещину. Чтобы не ощущать себя жертвой насилия, она отчаянно искала внутри хотя бы искорку ответной чувственности, которую можно раздуть в пламя желания и даже наслаждения. Но искорка, едва вспыхнув, тут же погасла.

Ничего этого Рулад не видел. Глаза императора оставались закрытыми. Он был целиком погружен в себя.

С каждым разом у него это будет получаться все лучше. Возможно, и Майена в конце концов научится извлекать из их совокуплений крохи наслаждения.

На глазах Удинааса Майена стала императрицей, женой императора. Вера летерийского раба в ее силу духа пошатнулась… если, конечно, слово «вера» в данном случае вообще было уместным. В любом человеке надежда и ожидание находятся в состоянии неутихающей войны. Испытывай Удинаас к этой женщине сострадание, возможно, он увидел бы все под иным углом. Но сострадание требовало умственных усилий, для этого следовало выйти из состояния бесстрастного созерцателя и начать думать. А этого летерийцу сейчас очень не хотелось.

Из противоположного угла послышались тихие всхлипывания. Удинаас не сразу сообразил, что он не единственный очевидец императорских утех. Но в отличие от него самого, Ведьмино Перышко не сумела оставаться равнодушной свидетельницей.

Удинаасу вдруг подумалось, что рабыня оплакивает не столько участь госпожи, сколько свою собственную. Он повернул голову. Ведьмино Перышко вся так и сжалась в комок, готовая вдавиться в стену. Плечи девушки тряслись от рыданий.

Ее всхлипывания вывели Удинааса из оцепенения. За этот всплеск чувств бедняжка вполне могла поплатиться головой. Что Руладу жизнь какой-то рабыни? Императрица найдет себе другую служанку.

Удинаас понимал: нужно поскорее вывести Ведьмино Перышко за пределы императорской опочивальни. Но пол, устланный старым летерийским ковром, вдруг показался ему необычайно длинной дорогой.

Майена все так же возвышалась над Руладом. Голова ее была опущена.

– Еще хочу, – сказал Рулад.

Майена встрепенулась и послушно задвигалась вновь. Потом Удинаас догадался: ей все-таки удалось найти и раздуть искорку желания.

Стремиться к добру, уступая злу? Неужели все так просто? И почему это нехитрое правило так прочно застревает в человеческих умах? Вопрос, над которым Удинаасу не хотелось думать. Да и зачем рабу думать? Рабу приказывают – он повинуется.

– Заткни глотку этой суке!

Приказ императора заставил Удинааса вскочить на ноги.

Рыдания Ведьминого Перышка стали еще громче; наверное, в ответ на стоны и вздохи Майены.

Летериец бросился к соплеменнице.

– Выведи ее отсюда! Убирайтесь оба!

Удинаас рывком поднял девушку на ноги. Ведьмино Перышко не сопротивлялась.

– К чему твои слезы? – прошептал он, наклоняясь к ней. – Чего ты вообще ожидала?

И наткнулся на взгляд, полный ненависти.

– От тебя – ничего, – процедила сквозь зубы юная ведьма.

– От нее. Не отвечай, давай сначала уйдем отсюда.

Боковая дверь вела в коридор для слуг. Вытащив туда всхлипывающую рабыню, Удинаас плотно закрыл дверь. Для пущей безопасности он отвел девушку еще на несколько шагов.

– Плакать бесполезно. Майена в западне, как и мы с тобой. Если она искала и нашла наслаждение, то с какой стати горевать о ее участи?

– Я знаю, куда ты клонишь, должник, – сердито сказала Ведьмино Перышко, вырывая руку. – Ты добиваешься того же? Моей покорности? Чтобы я совокуплялась с тобой и находила в этом наслаждение?

– Пусть я должник, но не насильник. Чего я хочу? Мои желания ничего не значат. Они давно замолкли внутри меня. Неужели ты думаешь, что теперь я стану преследовать тебя и домогаться твоей любви? Я же прекрасно понимаю: насильно мил не будешь. Тебе нечего бояться.

– Удинаас, я вообще не желаю видеть тебя рядом.

– Раньше это было бы проще простого. Но ты служанка Майены, а я превратился в личного раба Рулада. И теперь мы оба вынуждены находиться при императоре и императрице. Придется смириться, ибо от нас ничего не зависит.

– Ладно. Тогда давай общаться лишь по необходимости.

Он кивнул:

– Хорошо, как скажешь.

– Я не доверяю тебе, Удинаас, – сказала Ведьмино Перышко.

– Дело твое. Мне все равно.

Что-то явно тяготило юную ведьму.

– Какую игру ты ведешь, Удинаас? Кто говорит твоими устами? – Она попятилась. – Зря я не сказала Майене про то, что ты скрываешь внутри.

– Сделай это, и лишишь себя единственного шанса.

– Что ты имеешь в виду?

– Возможность стать свободной.

Ведьмино Перышко поморщилась:

– Ты рассчитываешь купить мое молчание? До чего же ты глуп, должник. Я родилась рабыней. Меня не мучают воспоминания о прошлом.

– Думаешь, меня они мучают? Знала бы ты, каково быть должником в королевстве, где даже смерть не освобождает от обязательств. Я помню, как отец всю жизнь бился как рыба об лед, пытаясь вырваться из долгов. Такая же участь ожидала меня и моих детей. Ты не поняла, Ведьмино Перышко. Я говорил совсем о другой свободе: не возвращенной, а обретенной.

– И как же ты собираешься меня освободить? – язвительно спросила девушка.

– Ты знаешь, что скоро начнется война. Тисте эдур пойдут против Летерии.

– Ну и что? Как будто раньше не было войн!

– Таких еще не было. Руладу недостаточно успешных набегов. Он намерен завоевать Летерию.

– Завоевать Летерию? Тисте эдур проиграют.

– Возможно. Но я не об этом толкую. Армия тисте эдур двинется на юг, и мы отправимся вместе с ними.

– Откуда вдруг такая уверенность? Или новый император делится с тобой своими замыслами?

– Император созвал всех духов Тени. Понимаешь? Всех.

– Ты не можешь знать об этом.

Удинаас молчал.

– Не можешь, – упрямо повторила колдунья.

Она повернулась и исчезла за поворотом коридора. Удинаас вернулся к двери. Он знал, что рано или поздно император его позовет.

Император и раб. Двадцать шагов, разделяющих их, длиннее тысячи лиг. Но приказание и подчинение сглаживают любые расстояния. Это движение по проторенной дороге, где никогда ничего не менялось и не изменится. Хозяин и раб, даже если хозяин вдруг превратился в императора.

В окрестных лесах собрались легионы духов. И вместе с ними – могучие демоны, доспехами которым служат собственные цепи. Они легко потащат на юг четыре сотни к’ортанских баркасов с воинами-завоевателями. В каждой деревне сейчас маги торопились выполнить приказ императора.

Тисте эдур готовились к войне.

Удинаас остановился. У него под ногами двигались по ковру победоносные полки летерийцев.

За дверями пронзительно закричала Майена.

Халл Беддикт не понимал, что происходит. Бурук Бледный подгонял нереков, нагружавших повозки. Серена прицепляла к доспехам оружейный пояс. Заметив Халла, она выпрямилась и стала ждать, когда он приблизится.

«Бледный какой. Здорово осунулся. И лицо настороженное».

– Пока ты странствовал, Халл Беддикт, здесь много чего произошло, – сказала Серена, когда он подошел к ней.

– Вижу. Дело дрянь, если вы сматываетесь.

– Бурук распорядился.

– А что с железом? Сумел продать хоть несколько слитков?

– Железо он увозит обратно… Пошли со мной. Мне предстоит прощальный разговор с первым евнухом.

– Идем, – согласился Халл. – Мне нужно много чего тебе рассказать.

– Представь себе, мне тоже, – невесело усмехнулась женщина.

Они направились к дому для гостей, находившемуся вблизи крепости. Еще одно путешествие по поселению тисте эдур, которое те упорно именовали деревней. Лица встречавшихся им жителей были сосредоточенны и даже угрюмы. Тисте эдур почти не разговаривали между собой. Серене вдруг подумалось, что их с Халлом окружают призраки.

– Я побывал в древних местах, – сообщил Беддикт, – и не увидел там былого запустения.

– О каких древних местах ты говоришь? – спросила аквитор.

– К северу от ущелья лес скрывает остатки некогда обширного города. Развалины тянутся на несколько лиг. Все пространство под ногами замощено камнем. Такого я не встречал больше нигде. Представляешь, каменные плиты не ломаются. Лишь смещаются, когда на них напирают подземные корни.

– И что же ты там увидел? Кого еще могут привлекать такие развалины, кроме духов и призраков?

Халл мельком взглянул на нее:

– Я нашел не просто развалины древнего города. Это… место побоища. Груды костей, успевших за сотни лет превратиться в камень. Обломки скелетов тисте анди. Среди человеческих костей мне также встретились кости ящеров.

– Ну и что? – пожала плечами аквитор. – Я тоже видела такие. Нереки их собирают, размалывают и готовят лечебные снадобья.

– Нереки тут ни при чем. Я заметил весьма характерные следы, которые ни с какими другими не спутаешь. Скорее всего, в тех местах побывали драконы.

Теперь уже Серена посмотрела на Халла с откровенным недоверием:

– Гадатели на черепках утверждают, что Обитель Драконов вот уже тысячи лет не подает никаких признаков жизни.

– А когда ты в последний раз присутствовала на таком сеансе?

Серена сразу же вспомнила о Ведьмином Перышке и безуспешных попытках юной летерийки раскинуть черепки. И вот теперь – неожиданное подтверждение от Халла. Может, древняя Обитель и впрямь ожила?

– Что ж, значит, драконы решили навестить наш мир. – Мысль сама по себе была пугающей, но события окружающей жизни тревожили Серену намного сильнее, чем появление драконов. – Я только не вижу, как это связано с тисте эдур?

– Может, хоть теперь ты наконец поняла, что тисте эдур поклоняются драконам? Отец-Тень и три его дочери – они все элейнты-одиночники. А на дне расщелины… кстати, это совсем недалеко отсюда… так вот, на дне расщелины лежит покореженный череп дракона. Думаю, этот дракон и был Отцом-Тенью. У тисте эдур он зовется Скабандарием Кровоглазым. Возможно, именно здесь и кроется источник предательства и искаженных верований этого народа. В ущелье я обнаружил следы тисте эдур. Кто-то побывал там, причем сравнительно недавно.

– Халл, я никак в толк не возьму: какое отношение твои находки имеют к сегодняшнему дню?

– Самое прямое, аквитор. Скоро начнется война. Судьбоносная война, ибо тисте эдур вдруг вспомнили о славном прошлом и задумались о собственном предназначении. Я опасаюсь за Ханнана Мосага. Быть может, он схватил дракона за хвост. В самом прямом смысле. И теперь ни ему, ни его к’риснанам не удержать эту силу.

– Ханнан Мосаг больше не правит тисте эдур, – тихо сказала Серена.

Халл отпрянул, как от пощечины. Лицо старшего из братьев Беддикт помрачнело.

– Никак королевское посольство явилось сюда, прихватив наемных убийц?

– Ханнана Мосага сместили еще до прибытия летерийцев, – ответила женщина. – Тут без тебя столько всего случилось. Даже не знаю, с чего начать… Рулад, младший брат Бинадаса… в общем, в том походе он был убит, но потом неожиданно ожил. Понятно, что не без помощи меча. Даже мертвый, Рулад не желал выпускать из рук оружие. Когда он воскрес, король-колдун потребовал отдать ему меч. Однако Рулад вместо этого провозгласил себя императором и заставил Ханнана Мосага преклонить перед ним колени.

– Я всегда говорил: от судьбы не уйдешь! – воскликнул Беддикт, и глаза его вспыхнули.

– Какое удобное слово ты выбрал, Халл!

– Серена, что за тон? Почему ты вдруг разгневалась?

– Да потому, что все это сплошной обман! Судьба, говоришь? Ну да, очень удобное слово для оправдания жестокостей. Доспехи, которые надевают на себя убийцы, защищаясь от осуждения. Им заменяют много понятий. Совесть, принципы, мораль. И ты готов проглотить эту ложь? Уж кого-кого, а тебя несведущим никак не назовешь.

На мосту Халл остановился:

– Однажды ты вернула меня к жизни. Ты ведь хорошо меня знаешь, Серена. Я умею видеть правду и понимаю, кто ты есть. Тебя уважают в мире, где уважение и честь мало что значат. Я бы очень хотел стать таким, как ты, и даже связать с тобой свою жизнь. Но у меня нет твоей силы. Я не могу перекроить себя изнутри. – Женщина молчала, ибо не знала, что сказать в ответ. Халл заговорил снова: – Ты права. Я умею видеть правду и знаю, каково принимать судьбу. Я все время пытаюсь тебе это объяснить, и это единственное, что я могу.

Глаза Беддикта подтверждали его слова. Серене захотелось завопить во все горло, выплеснуть в воздух свое отчаяние, чтобы оно разнеслось по чужому поселению и эхом вернулось из окрестного леса.

«Я не настолько глупа и понимаю: другие думают и чувствуют совсем не так. Приливная волна судьбы поднимается, и не многие сумеют выстоять, когда она обрушится на берег».

Осторожно, с величайшей нежностью, Халл взял ее за руку:

– Пойдем переговорим с первым евнухом.

– Одно меня радует, – призналась женщина, когда они сошли с моста. – Поскольку ты утратил былое влияние, то сейчас тебе грозит меньшая опасность, чем прежде.

– Думаешь?

– А ты со мной не согласен?

– Все зависит от того, посчитает ли меня Рулад своим союзником. Быть может, он мне не доверяет.

– И что тогда?

– Не знаю.

Гостевой дом был непривычно полон. Помимо принца Квилласа и первого евнуха Серена и Халл застали там также финадда Геруна Эберикта, личных телохранителей Нифадаса и еще с дюжину высокопоставленных сановников и гвардейцев. Уже на крыльце они услышали тираду рассерженного принца:

– …Маги обоих лагерей! Если нанести удар прямо сейчас, мы отсечем самое сердце этой жалкой тирании!

Квиллас резко обернулся:

– Финадд Морох Неват, наши маги здесь?

– Трое из четверых, ваше высочество, – ответил финадд. – Лэрдас остается на корабле.

– Прекрасно. Первый евнух, теперь я готов выслушать твое мнение. Ну, что скажешь?

Нифадас некоторое время молча разглядывал принца, затем перевел взгляд на вошедших Серену и Халла:

– Скажите, аквитор, на улице по-прежнему льет?

– Нет, господин первый евнух. Дождь, к счастью, прекратился.

– Бурук Бледный готовится к отъезду из деревни?

Женщина кивнула.

– Нифадас, кажется, я тебе задал вопрос! – почти выкрикнул принц Квиллас.

Первый евнух неспешно перевел взгляд на наследника престола:

– Ответ предполагает, что вопрос заслуживает рассмотрения. Но в данном случае, ваше высочество, рассматривать нечего. Нам противостоит нечто большее, чем сила колдуна Ханнана Мосага и его к’риснанов. К ней мы должны добавить силу императорского меча. Все вместе это составляет… нечто иное. Позвольте спросить, ваше высочество, сколько наемных убийц вы взяли сюда наряду с магами?

Квиллас молчал.

– Финадд, может быть, вы ответите мне? – Нифадас повернулся к Геруну Эберикту.

– Двоих. Оба находятся здесь.

Первый евнух кивнул и, по-видимому, счел тему исчерпанной. Он переключился на бывшего королевского стража-посланника:

– Халл Беддикт, я не решаюсь сказать тебе «добро пожаловать».

– Меня это не обижает, первый евнух.

– Аквитор уже сообщила тебе о сложившемся положении?

– Да.

– И что думаешь?

– Благоразумия ради, я бы советовал посольству покинуть деревню, и как можно раньше.

– А иначе что будет?

– Не вижу причины отвечать на этот вопрос, – хмурясь, произнес Халл.

– Предатель! – злобно прошипел Квиллас. – Финадд Морох, арестовать его!

Герун Эберикт презрительно поморщился, видя, как Морох Неват обнажил меч и шагнул к Халлу.

– Вы не вправе этого делать, – сказала Серена.

Сердце у нее бешено колотилось.

Присутствующие дружно посмотрели на аквитора.

– Прошу прощения, ваше высочество, – стараясь говорить как можно спокойнее, продолжила она, – но Халл Беддикт находится под защитой тисте эдур. Бинадас Сенгар, брат императора, провозгласил его своим гостем.

– Но Беддикт – летериец!

– Для тисте эдур это не имеет значения.

– Мы опаздываем, – заметил Нифадас. – Не стоит проводить никаких арестов на чужой земле. Ваше высочество, нам пора отправляться на аудиенцию к императору.

– Ты еще скажи, что мы должны бежать стремглав по приказу этого выскочки! – взорвался принц. – Если хочет нас видеть, пусть изволит подождать.

Ярость Квилласа перекинулась на Халла.

– Имей в виду: я намерен объявить тебя вне закона как преступника и государственного изменника. Так что твоя жизнь висит на волоске.

В ответ Беддикт лишь устало улыбнулся.

– Аквитор, вы не согласитесь сопровождать нас на аудиенцию? – вдруг спросил Нифадас.

Просьба эта не столько удивила, сколько встревожила Серену.

– А как же Бурук? – возразила она.

– Ничего страшного. Торговец обождет. Я пошлю предупредить его.

Нифадас махнул рукой, и один из слуг неслышно покинул дом.

– Халл Беддикт, мне думается, ты тоже собираешься встретиться с императором. Сделай одолжение, пойдем с нами. Надеюсь, если мы появимся там все вместе, это не вызовет замешательства.

Серена не знала, чем вызвано приглашение Нифадаса. Больше всего ей сейчас хотелось убраться из деревни прочь. Тяготы дороги казались пустяком в сравнении с зыбкой тропой придворной дипломатии.

– Ну что ж, я не против, – пожимая плечами, ответил бывший королевский страж-посланник.

Нифадас шел впереди, а Квиллас, как всегда, тащился сзади, отнюдь не собираясь торопиться. Воспользовавшись этим, Серена и Халл оторвались от него на несколько шагов.

– Не нравится мне эта затея с сопровождением, – прошептала женщина.

Беддикт почему-то хмыкнул.

– Что тут смешного?

– Прежде я всегда восхищался твоей выдержкой, аквитор. Вокруг все бурлит, а ты остаешься незыблемой, как скала. Что это вдруг с тобой случилось?

– Терпеть не могу всех этих дипломатических намеков и недосказанности, – призналась Серена.

– Если тебе нужна определенность, вставай рядом со мной. – Он произнес эти слова едва слышно.

– Я не хочу определенности, – вздохнула женщина. – Она-то как раз больше всего меня пугает.

– Нечто похожее я и ожидал услышать, – тоже вздохнул Халл.

Двое к’риснанов встретили летерийцев у входа и проводили их в Круглый зал.

Император Рулад сидел на бывшем троне Ханнана Мосага, а его молодая жена стояла по левую руку. Кроме них, за исключением все тех же двоих к’риснанов, больше никого в помещении не было. Хотя лицо Майены оставалось непроницаемым, женским чутьем Серена поняла: императрица прошла через первую брачную ночь. Это же подтверждали и темные глаза Рулада. Император не скрывал своего торжества. Держался он очень уверенно.

– Халл Беддикт, по-моему, ты кровный брат Бинадаса. Что заставило тебя явиться сюда в столь сомнительной компании?

– Император, ваш брат не напрасно доверяет мне, – ответил Халл.

– Так, допустим. А что думает на сей счет твой принц?

– Я не считаю этого человека своим властителем, а потому его мнение мне безразлично.

Рулад довольно улыбнулся:

– В таком случае отойди в сторону. Вначале я буду говорить с летерийскими посланниками.

Халл поклонился и отступил на три шага вправо.

– А ты зачем явилась, аквитор?

– Ваше величество, я пришла сообщить, что мы с Буруком Бледным покидаем деревню.

– Приятно, когда нас ставят в известность. Если это все, что привело тебя сюда, вставай рядом с Халлом.

Серена поклонилась и тоже отошла в сторону.

«Зачем Нифадасу понадобилось это представление?» – недоумевала она.

– Император Рулад, вы позволите мне говорить? – спросил первый евнух.

Рулад взглянул на него из-за полузакрытых век и кивнул:

– Мы позволяем.

– Летерийское королевство готово начать переговоры относительно долгов, возникших вследствие недозволенного промысла тюленей.

Принц Квиллас зашипел, словно змея, которой наступили на хвост, а потом сплюнул на пол.

– Нас больше не волнуют долги, – лениво произнес Рулад, не обращая внимания на принца. – Нам больше нет дела до летерийского золота и до вас всех тоже.

– Если вы желаете замкнуться в своих пределах…

– Мы этого не говорили, первый евнух.

Принцу Квилласу удалось восстановить самообладание. Он заставил себя улыбнуться.

– Император, вы никак ратуете за вражду между нашими народами? Хочу предостеречь вас против подобной линии поведения, которая, должен признаться, не вызывает у меня одобрения.

– Что еще скажешь, принц Квиллас?

– Не скрою, нам очень нужны ваши природные богатства. И теперь, благодаря вашей позиции, у нас появляется возможность завладеть ими. Мы предлагали мирное решение проблемы, требующее от вас признания своей задолженности перед Летерийским королевством. Однако в ответ услышали какую-то нелепицу: откровенную ложь, будто это не вы должны нам, а наоборот!

Рулад застыл, словно бы разговор поверг его в дрему, а затем хмыкнул:

– Да вся жизнь Летерийского королевства строится на нелепицах, принц.

– На нелепицах? Возражаю! – взвизгнул Квиллас. – Нашей жизнью управляют естественные и незыблемые законы. И их действие вы очень скоро ощутите на себе, о чем мне остается только сожалеть.

– Первый евнух, принц говорит от имени вашего королевства?

– А так ли уж это важно, император? – пожал плечами Нифадас.

– В отличие от него, ты, первый евнух, умен и потому более достоин беседовать с нами, чем этот косноязычный глупец, которому посчастливилось родиться в королевской семье. Ты прав, первый евнух: это совершенно не важно. Нам просто любопытно.

– Император, я не чувствую себя обязанным удовлетворять ваше любопытство.

– Наконец-то ты показал зубки, Нифадас. Ха! Нас это позабавило. Так и передай своему королю. Еще скажи ему, что тисте эдур больше не будут почтительно склоняться перед летерийцами. Впредь мы не собираемся играть в ваши плутовские игры и глотать отраву ваших слов…

Император неожиданно замолчал. По лицу его пробежала судорога. Он встряхнул головой, откинулся на спинку трона. На какое-то время его глаза утратили осмысленность. Потом Рулад заморгал, морща лоб. Его лицо вновь приобрело отрешенно-величественное выражение.

– Мы еще ничего не сказали о племенах, которые летерийцы подмяли под себя и уничтожили. Для вас настало время ответить за свои преступления.

– Это что же, объявление войны? – тихо спросил Нифадас, склоняя голову набок.

– Наше намерение, первый евнух, мы выразим делами, а не словами. Довольно слов. Можете ехать восвояси. Жаль, конечно, что вам пришлось проделать столь долгий путь, но это уже не наша забота. Наш следующий разговор будет происходить уже в другом месте и совсем при других обстоятельствах.

Нифадас поклонился:

– С вашего позволения, император, мы пойдем готовиться к отплытию.

– Я вас более не задерживаю. А ты, Халл Беддикт, и ты, аквитор, останьтесь.

Принц и Нифадас на негнущихся ногах покинули Тронный зал.

«Император – такая же оболочка, как панцирь из золотых монет, – подумала Серена. – А внутри прячется прежний Рулад, который еще не раз будет вырываться из плена».

Едва лишь за летерийскими посланниками задернули занавес, Рулад обратился к Серене:

– Передай Буруку Бледному, что ему дозволяется покинуть пределы империи. Но наше разрешение действует недолго, так что пускай поторопится.

– Ваше величество, с тяжелыми повозками это сделать не так-то просто.

– Вряд ли он сумеет забрать с собой повозки.

Серена оторопела:

– А как же привезенное Буруком железо? Неужели оставить его здесь?

– Каждое дело сопряжено с риском, аквитор. Летерийцы всегда говорят так, когда положение складывается в их пользу. На этот раз Буруку не повезло.

– Сколько дней вы нам даете?

– Три. И вот еще что: нереки останутся здесь.

– Как… здесь?

– Мы понимаем: они в неоплатном долгу перед Буруком. Мы освобождаем их от долга и от Бурука. Можешь передать ему наше сочувствие.

– Но поймите, ваше величество, Бурук – крупный торговец. Он привык путешествовать в повозках. Вряд ли он выдержит три дня передвижения пешком.

– Тем хуже для него.

Холодные и, как показалось Серене, мертвые глаза Рулада остановились на ее спутнике.

– А ты, Халл Беддикт, что можешь нам предложить?

Халл опустился на одно колено:

– Клятву верности вашему делу, император.

– Но ты еще не знаешь суть этого дела, Халл Беддикт, – усмехнулся Рулад.

– Ваше величество, мне думается, я вполне понимаю его суть.

– Однако…

– И хочу сражаться на вашей стороне.

Тут Рулад вновь вспомнил о Серене:

– Мы более не задерживаем тебя, аквитор. Дальнейший разговор не предназначается для твоих ушей.

Она повернулась к Беддикту. Их глаза встретились, и Серене вдруг показалось, что Халл начинает удаляться от нее. Еще немного, и он станет недосягаем. Несколько шагов, разделявших их, превращались в пропасть, через которую уже невозможно перекинуть мост.

«Я теряю тебя, Халл. Не моя вина, что ты выбрал… это чудовище».

– Прощай, Халл Беддикт.

– Счастливого пути, Серена Педак.

Аквитор побрела к выходу, боясь, что у нее вот-вот подогнутся ноги и она рухнет на пол.

Герун Эберикт поджидал ее снаружи, прохаживаясь в десяти шагах от дверей. На лице его играла самодовольная ухмылка.

– А Халл, значит, остался? И надолго?

Меньше всего Серене хотелось сейчас вступать в разговор с этим самодовольно ухмыляющимся типом. Но будет еще хуже, если он увидит, что она морально раздавлена.

– Что вам угодно, финадд? – собрав остатки воли, спросила Серена.

– Мне непросто ответить на ваш вопрос, аквитор. Брис Беддикт просил меня переговорить с его старшим братом. Однако, похоже, мне такой возможности может и не представиться.

«Хотела бы я посмотреть, как скривится твоя физиономия, когда ты узнаешь, что Халл для нас потерян».

Герун Эберикт улыбнулся, словно бы прочитал ее мысли.

– Халл Беддикт находится под защитой императора, – сказала женщина, отводя взгляд.

– Рад за него.

Серена вспыхнула:

– Оглянитесь вокруг, финадд! Деревня полна призраков. Это духи Тени, и все они служат тисте эдур.

Ее собеседник вполне убедительно изобразил удивление:

– Неужели вы думаете, что я хочу убить Халла? Откуда такие подозрения, аквитор? По-моему, я сказал «переговорить», и не надо искать в моих словах какой-то скрытый смысл.

– Ваша репутация, финадд, дает основания для беспокойства.

– Не вижу причин объявлять Халла своим врагом. Меня не волнует, на чьей он стороне. Если он вдруг окажется предателем, пусть с ним разбираются власти нашего королевства. Какой мне интерес вмешиваться в подобные дела? Я всего лишь пытался выполнить обещание, которое дал Брису.

– А чего Брис рассчитывал достичь, прося вас побеседовать с Халлом?

– Еще один вопрос, на который я не в состоянии ответить. Возможно, раньше и мог бы, но сейчас все изменилось.

Серена молча глядела на изуродованное лицо бывшего королевского защитника.

– А как насчет вас, аквитор? – осведомился тот. – Насколько я понимаю, вы намерены сопровождать Бурука в Трейт. А потом?

Она пожала плечами. Какой смысл притворяться?

– Вернусь домой.

– В Летерас? До сих пор вы были в столице редкой гостьей.

– Похоже, времена изменились.

Эберикт кивнул:

– В обозримом будущем Летерийскому королевству едва ли потребуются аквиторы, и вы, Серена Педак, останетесь не у дел. Сочту за честь, если вы согласитесь работать у меня.

– Работать у вас?

– У меня громадный дом, требующий умелого управления. И… множество разнообразных деловых интересов. – Увидев, что его слова застали собеседницу врасплох, финадд поспешно добавил: – Я не жду от вас мгновенного ответа. Обдумайте все не спеша. Я навещу вас в Летерасе.

– Но обстановка разительно изменилась, финадд. Вы прежде всего человек военный…

– И вы решили, что меня должна заботить оборона королевства? – перебил ее Герун Эберикт. – Вы правы: я человек военный. Однако несу службу в королевском дворце. Я не командую армией. – Он смерил Серену взглядом и вновь улыбнулся, продемонстрировав кривые зубы. – Этим дикарям никогда не дойти до Летераса. Самое большее, на что их хватит, – добраться до наших северных границ. А там, возможно, в мозгах новоявленного императора наступит просветление. Не забывайте, аквитор, у нас и прежде были такие враги, как Рулад. И они тоже уповали на магию. Нереки, например, ждали чудес от своей богини… Запамятовал ее имя.

– Эрес’аль.

– Да, Эрес’аль. Тартенали молились своим Серегалям. Кажется, на их языке это слово означает «хранители гнева». Сколько колдунов и ведьм пытались нам противостоять, сколько проклятий обрушивали на наши головы! А уж какое количество демонов напускали на летерийцев! Однако наш сэда и его маги передавили их всех, как котят, и даже не вспотели.

– Боюсь, финадд, что на этот раз все будет по-другому.

– Скажите, аквитор, чем вам представляется Обменная гильдия? – вдруг спросил Герун Эберикт.

– Я не понимаю вашего вопроса.

– Обменная гильдия – денежное сердце Летерии. Богачи, бедняки… да что там – все стороны жизни нашего королевства связаны с нею незримыми нитями. Но Обменная гильдия – это не просто мешки с монетами, надежно упрятанные в тайных подземельях. И не торговцы, жадно подсчитывающие дневную прибыль. Обменная гильдия олицетворяет собой корни нашего государства, нашего миропорядка. Без них мы были бы хуже нереков.

– Финадд, к чему весь этот разговор?

– Ну, аквитор, вы же не обделены умом и прекрасно понимаете ход моих рассуждений. Это сердце подпитывается самым возвышенным и самым низменным, что есть в человеческой природе. Сгодится все: упования, устремления, достижения, честолюбивые мечты, неприкрытая алчность. Все это – движущие силы, и ни одна из них не терпит ограничений. Побеждают ведь не только силой оружия. Мы торжествуем потому, что прекрасно знаем, как управлять светлыми и темными сторонами человеческой натуры, к которой обращается наше мировоззрение.

– Вы еще скажите, что такова наша судьба, – невесело усмехнулась Серена.

– Называйте это, как вам угодно. Но наш миропорядок неумолим. Он поглощает все и вся.

– А меня, финадд, признаться, не приводят в восторг ни наши действия, ни наши достижения. Неравенство становится все более вопиющим.

– Запомните, аквитор: когда вопиющим становится равенство, государство погибает. Неравенство – это плата за нашу свободу.

Внутри Серены закипал гнев. Только не дать ему вырваться наружу.

– Я всегда считала, что свобода – это присущее каждому человеку от рождения право быть иным, не опасаясь быть наказанным за то, что ты не похож на других.

– Высокие слова, аквитор. Их полно в трактатах ученых мужей, но в реальном мире вы ничего такого не встретите. Летерийцы поместили свою свободу в меч. Тех, кто не желает уподобиться нам, мы будем убивать этим мечом. Одного за другим, пока их дух не окажется сломленным.

– А вдруг тисте эдур окажутся гораздо сильнее, чем кажутся? Готовы ли вы, финадд, умереть, защищая миропорядок, построенный на летерийский манер?

– Возможно, кто-то умрет. Вернее даже, кто-то непременно погибнет. Но все погибнуть не могут. Даже если представить, что победители все разрушат и сожгут, сердце летерийцев не остановится. Нашим врагам не добраться до корней. А живые корни дадут новую плоть. Пусть мальчишка-император призывает себе на подмогу демонов из морских пучин. Наше собственное чудовище гораздо сильнее и могущественнее, ибо оно поглощает все. Скажу вам больше: люди сами лезут к нему в пасть, иначе их ждут голод и вымирание. Так что считайте, что тисте эдур уже проиграли. Их поражение – лишь вопрос времени.

Серена отпрянула:

– Герун Эберикт, я не желаю иметь ничего общего с вашим миром. Вам незачем дожидаться моего ответа. Считайте, что вы его уже получили.

– Как угодно, аквитор. Невзирая на столь гневные слова, мое отношение к вам не изменилось. И когда вы передумаете…

– Не дождетесь!

– Когда у тебя, красавица, брюхо сведет от голода, ты запоешь по-другому, – сказал Герун Эберикт, поворачиваясь к ней спиной. – До встречи в Летерасе.

Все то время, пока длилась аудиенция у императора, Удинаас тихо стоял в дальнем углу Тронного зала. Сумрак скрывал раба от глаз соплеменников, но даже если бы они вдруг и заметили его присутствие, Удинааса это не волновало. Приказы ему отдает император. После ухода аквитора Рулад жестом велел Халлу приблизиться.

– Ты только что принес нам клятву на верность, – почти шепотом произнес Рулад. Он говорил медленно, будто желая тщательно взвесить каждое слово, прежде чем выпустить его из своих изуродованных губ.

– Я могу сообщить немало подробностей, которые пригодятся вам, император. Мне известны размещение и численность каждого летерийского гарнизона, каждого пограничного лагеря. Мне знакома летерийская тактика ведения сражений. Я знаю особенности местной магии. Наконец, я в курсе, где находятся тайные военные хранилища пищи и воды.

– Ты готов предать своих соплеменников? – спросил Рулад, подаваясь вперед. – Назови причину.

– Возмездие, – коротко ответил Халл; спина Удинааса покрылась холодным потом. – Правитель, мои соплеменники предали меня, причем давно, – продолжил Беддикт. – И с тех пор я искал возможность отомстить им.

– Значит, возмездие. Неужели ради этого можно жить?

– У меня больше ничего не осталось.

– Скажи, Халл Беддикт, вот у летерийцев, как известно, имеется мощный флот. Могут ли они отправить его к нашим берегам?

– Нет, ваше величество, я так не думаю. Если они и решатся на этот шаг, то не в начале войны.

– А как насчет их армии?

– Военная стратегия летерийцев строится на множестве обманных маневров. Они могут сделать вид, что отступают. Тисте эдур ни в коем случае нельзя поддаваться на эту уловку. Летерийцы заманят вас вглубь, а потом начнут наносить контрудары. Для них главное – отрезать вражеские войска от тыла, обречь воинов на голод. Учтите: летерийцы очень подвижны. Ударили и скрылись. Снова ударили и опять скрылись. Им нужно измотать противника. Когда же, по их мнению, враг уже достаточно устал от сражений, они берут неприятельские части в кольцо и окончательно уничтожают. Их флот будет стремиться избегать любых сражений на море. Зачем понапрасну терять корабли, когда можно поступить хитрее? Подозреваю, что они будут выжидать, пока основная часть воинов тисте эдур покинет родные места, а затем подойдут к вашим берегам и нападут на деревни. Если такое случится, все будет сожжено дотла. Летерийцы не пощадят ни женщин, ни детей, ни стариков.

Император презрительно ухмыльнулся:

– Они думают, что мы настолько глупы?!

– Ваше величество, вы вступаете в войну с коварным и опытным противником. Летерийских солдат учат быстро приноравливаться к любым обстоятельствам, в которые они попадают. У меня и следа не осталось от былого восхищения летерийской армией, но я вынужден признать ее высокую боевую выучку. Добавьте к этому насыпные дороги, построенные специально для быстрого перемещения военных отрядов. И что хуже всего, летерийцы имеют численное превосходство, а потому…

– Едва ли их спасет численное превосходство, – перебил его улыбающийся Рулад. – Знай, Халл Беддикт: у тисте эдур появились новые союзники, и очень скоро ты их увидишь… Мы удовлетворены твоим рассказом и считаем, что ты нам пригодишься. А теперь можешь идти в дом моего отца. Бинадас будет рад увидеться с тобой.

Халл Беддикт поклонился и вышел.

– Ханнан Мосаг… – тихо позвал Рулад.

Боковая занавеска отодвинулась, и в Тронный зал вошел бывший король-колдун.

– А знаешь, ты не напрасно изучал военное устройство летерийцев. Все, что сейчас поведал нам Халл Беддикт, полностью совпадает с твоими рассказами.

– Император, как скоро все начнется?

– Племена уже готовятся к походу?

– Да, с радостью и усердием.

– Тогда… очень скоро. Поделись с нами своими мыслями о Нифадасе и Квилласе.

– Нифадас быстро сообразил, что все потеряно, а принц считает это поражение победой. Но оба уверены в несокрушимости летерийской армии. Первый евнух даже сказал, что он скорбит о нашей дальнейшей судьбе.

– Бедняга. За это его, пожалуй, стоит пожалеть.

– Император, на той дороге, что вы избрали для нашего народа, проявлять жалость опасно. Этого не поймут ни соплеменники, ни тем более враги.

И вновь лицо Рулада перекосилось. Удинаас подозревал, что знает причину этих странных судорог. Тысячи незримых нитей удерживали рассудок юноши, но безумие не оставляло попыток прорваться – и прорывалось. Пока только на мгновения. Совсем недавно этот парнишка был всего лишь самым младшим из сыновей Томада Сенгара и тяготился своим положением нечистокровного воина. Конечно, он грезил о подвигах и славе, в мечтах он видел себя героем, но уж никак не предполагал, что воссядет на императорский трон. Однако правителю требовался жизненный опыт, а таковой у Рулада был невелик.

Как ни крути, а трон тисте эдур занял мальчишка.

«Ну не удивительно ли, что все оказалось так просто? Чтобы стать императором, ему всего-навсего понадобилось… умереть».

Внезапность, с которой вдруг воплотились мечты о славе, и новизна положения пока еще подпитывали Рулада, его мысли и новую, «императорскую» манеру изъясняться. Казалось, он чуть ли не с рождения привык говорить о себе «мы». Однако в целом вся эта конструкция была весьма шаткой, как неумело построенный дом, который вот-вот обрушится. По сути, Рулад сейчас играл в императора, отчаянно пытаясь убедить и себя, и окружающих.

Но Удинаас не сомневался: в мозгу юнца теснились и другие мысли, и вот они-то, словно могильные черви, вгрызались в душу Рулада. Под золотым панцирем скрывалась искалеченная, покрытая шрамами плоть, не слишком пригодная для поддержания императорского фасада.

Однако, что бы ни думал Удинаас, внешне он оставался совершенно невозмутимым. Потом раб взглянул на Майену. Та стояла неподвижно, словно изваяние. Зато на лице Ханнана Мосага мелькнул откровенный страх, но бывший король-колдун тут же спрятал его за маской бесстрастия. Удинаас понял и это. Ханнан Мосаг был готов преклонить колени и поклясться в верности юнцу, но не безумцу. Никакая сила не заставила бы опытного мага присягнуть сумасшедшему. Возможно, Ханнан Мосаг лучше, чем кто-либо, понимал, какая борьба сейчас происходит у Рулада внутри, и решил всеми силами помочь новому правителю сохранить рассудок.

А если Рулад проиграет эту внутреннюю битву, если безумие захлестнет его? Как тогда поведет себя Ханнан Мосаг?

Взгляд летерийского раба сам собой переместился на меч. Император держал его в правой руке, словно скипетр, уперев острием в пол. Ответ таился в мече. Ханнан Мосаг понимал это лучше, чем кто-либо, ибо больше других знал о происхождении оружия и его создателе.

«Здесь мы с ним похожи: оба знаем больше, чем рассказываем».

Сушняк – этот призрачный спутник Удинааса – кое-что рассказал ему про удивительный клинок. Сила, заключенная в мече, – вот что дало Руладу власть над призраками. Над духами тисте анди.

Сушняку каким-то образом удалось выскользнуть из-под влияния меча, о чем он горделиво сообщил Удинаасу. Довольный и ликующий, призрак тоже присутствовал сейчас в Тронном зале, заполняя своим весельем голову летерийского раба и смотря на происходящее его глазами.

Едва Рулад пришел в себя, Ханнан Мосаг как ни в чем не бывало продолжил их беседу:

– Император, колдуны арапаев…

– Знаю, – перебил его Рулад. – Они не станут противиться. У них нет иного выхода.

– А нереки, которых вы отобрали у торговца?

– Тут все обстоит по-другому, – ответил император, и в его темных глазах появился отблеск тревоги. – Их нельзя трогать. Мы должны отнестись к ним с уважением.

– Безусловно. Их очаг и прилегающая к нему земля получили освящение и достойны почитания. Но что-то я не почувствовал, чтобы оттуда исходило много силы.

– Не обманись, Ханнан Мосаг. Духи, которым поклоняются нереки, – древнейшие из всех духов, каких знал мир. И о себе они возвещают непривычным для нас образом.

– Что я могу сказать? Вам, император, дарованы знания, которых нет у меня самого.

– Да, Ханнан Мосаг. И потому я говорю: мы должны очень осторожно вести себя с нереками. Пробуждение их древних духов мне вовсе ни к чему.

– Летерийские маги довольно легко подавляли и даже уничтожали силу этих духов, иначе захватчикам не удалось бы так быстро сломить нереков.

– Не забывай, Ханнан Мосаг, летерийцы воспользовались слабостью смертных нереков. Да, этих они смогли подавить, но не древних духов. Нам думается, Ханнан Мосаг, что Эрес’аль тогда еще не пробудилась по-настоящему. Потому она и не восстала, чтобы защитить тех, кто ей поклоняется.

– А с тех пор что-то изменилось?

Рулад кивнул:

– Да, изменилось. – Он повернулся к Майене. – И началось это с благословения. Нереки получили его от женщины тисте эдур, ставшей моей супругой.

Майена вздрогнула и отвела взгляд.

– Что сделано, то сделано, – пожал плечами Рулад. – Нужно ли нам беспокоиться об этом? Нет. Уж точно не сейчас. Возможно, и никогда не придется. Но осторожность не помешает.

Удинаас боролся с подступающим смехом. Осторожность, порожденная страхом. Оказывается, император тисте эдур еще способен поддаваться чувствам и даже зависеть от них.

«Быть может, я неправильно оцениваю Рулада? А вдруг в сердцевине того чудовища, в которое он превратился, как раз и таится страх?»

Удинаас еще не решил для себя, нужна ли ему эта игра в предсказание очередного шага императора. Да и стоит ли тратить на нее время и силы?

– Ден-раты уже находятся к западу от Тюленьего залива, – сообщил Ханнан Мосаг. – Меруды видят дым их костров.

– Сколько воинов отправятся морем?

– Около восьми тысяч. Вышли все корабли, способные перевозить воинов. Остальные перемещаются по суше. Первые отряды уже достигли границ владений соллантов.

– А как у них с припасами? – спросил император.

– Припасов для похода достаточно.

– Они ушли, ничего не оставив за собой?

– Только пепел.

– Отлично.

Ханнан Мосаг умолк, затем уже тише добавил:

– Началось, император. Обратного пути нет.

– А настоящий воин и не оглядывается назад, – ответил Рулад. – Я уже отправил призраков к летерийским границам. Пока им приказано лишь наблюдать. Но вскоре они вторгнутся в Летерию.

– У летерийцев на границах есть маги. Они учуют призраков.

– Да, но не сразу. Призраки не будут вступать в сражение. Они просто исчезнут. Я пока не собираюсь показывать летерийцам нашу силу. Пусть считают себя непобедимыми.

Бывший и нынешний правители тисте эдур продолжали обсуждать подробности грядущего похода. А Удинаас слушал, ощущая себя еще одним призраком в сумраке Тронного зала.

Томад Сенгар последовательно и без спешки восстанавливал пошатнувшуюся веру. Все слова, которые он произносил вслух, больше предназначались для него самого, нежели для жены и сыновей. Уруте было гораздо труднее. За считаные дни она постарела на несколько десятков лет. В ней что-то надломилось. Внезапное воскрешение Рулада и последующие события не вызвали в ней ни искорки радости.

Привычный мир навсегда остался в прошлом. Все эти дни Трулль пребывал в оцепенении, отрешенно наблюдая за происходящим. Сколько раз уже он пытался взглянуть на все по-новому и наравне с соплеменниками принять новую судьбу, однако неизменно сникал, уходил в себя. А внутренний голос настойчиво шептал ему о том, что тисте эдур совершили трагическую ошибку.

Все они преклонили колени перед новым императором: кто – перед сыном, кто – перед братом. Сородичем в сиянии золотых монет. Это был их Рулад. Голос его изменился, но знакомые интонации остались. А вот глаза стали совсем другими. В них пылали сила и… боль незаживших душевных ран.

Иногда Труллю казалось, что это все-таки сон. Иначе… Ну как с таким смириться? Устои жизни тисте эдур пошатнулись. Фэр отдал Руладу свою невесту. Уступил его требованию… его похоти.

Трулля угнетала собственная беспомощность. Даже тогда, в снежной мгле, отбиваясь от джеков, он не чувствовал себя таким бессильным. Его взгляд бесцельно бродил туда-сюда, из одного угла родного дома в другой. Бинадас о чем-то негромко говорил с Халлом Беддиктом. Летериец предал соплеменников, присягнув Руладу, и взялся помогать ему в войне против Летерии. Никто уже не сомневался, что войны не избежать, причем начнется она в самое ближайшее время.

«Как же мы дошли до такого? И можно ли все-таки остановить готовящийся поход?»

– Хватит уже вести безмолвную битву, брат.

Трулль даже не заметил, как Фэр присел на скамью рядом с ним.

– Ты о чем, Фэр?

Лицо старшего брата было суровым, почти сердитым.

– Трулль, у него меч.

– Странный, чужой клинок, который никак не связан с тисте эдур. Кому-то надо, чтобы обладающий мечом превратился в нашего бога. Кто-то хочет, чтобы мы забыли и Отца-Тень, и его дочерей.

– Меч – всего лишь оружие. Мы – ближайшее окружение Рулада, и на нас лежит обязанность беречь святость наших верований, хранить прежнее устройство жизни и направлять Рулада.

– Тебе мало, что он украл твою невесту? – не выдержал Трулль.

– Если ты еще раз произнесешь эти слова, я не посмотрю, что ты мой брат. Я убью тебя, Трулль.

Фэр отвернулся. Сердце его стучало глухо и… обреченно.

– Пойми, Фэр, Рулад не примет ничьих советов, в том числе и наших. Его ведут меч и тот, кто этот меч изготовил. И еще – его собственное безумие.

– Это ты предпочитаешь видеть Рулада безумным.

– Возможно, ты прав, – вздохнул Трулль. – Тогда скажи, что видишь в нем ты.

– Боль.

«Потому что боль тебе созвучнее».

– Сражаться с этим невозможно, Фэр. Никак невозможно. Мы все незаметно сползаем в безумие. Кто-то давно уже нами помыкает, а мы даже не знаем, кто и с каких пор.

– А я считаю, мы забыли свое прошлое. Когда-то тисте эдур правили всем миром. Мы даже сражались со здешними богами.

– И потерпели поражение.

– Нас предали.

– Помнится, Фэр, прежде ты разделял сомнения нашей матери насчет прошлого тисте эдур.

– Я ошибался, Трулль. Дал слабину. И не я один. Мы все. Но теперь мы обязаны отбросить любые слабости и сомнения. Бинадас это понимает. И отец тоже. И Терадас с Мидиком. Словом, все, кого император назвал своими кровными братьями. Шорам Ирард, Хольб Харат и Матра Брит…

– Нечистокровные воины, друзья его детства, – криво усмехнувшись, перебил Трулль. – Рулад избрал тех, кого всегда побеждал в состязаниях. К ним нужно добавить и Мидика.

– Ты возражаешь против его выбора?

– Моего мнения никто не спрашивал. Но эти трое ничем не заслужили столь высокую честь. Кем их ни провозглашай, они останутся такими, какими были. Только еще не хватает, чтобы Рулад заставил нас выполнять их приказы.

– Не беспокойся, нас он точно не заставит. Не забывай, мы ведь тоже его кровные братья. И я остаюсь командующим объединенной армией шести племен тисте эдур.

– И что, по-твоему, должны чувствовать представители других знатных семейств? Все они становились чистокровными воинами в сражениях. Так повелось издревле. А Рулад нарушил священную традицию, плюнул в душу соплеменникам. И что теперь?

– Первый из подчиненных мне воинов, от кого я услышу хоть слово недовольства, узнает остроту моего меча.

– Гляди, как бы лезвие не затупилось и не покрылось зазубринами.

– Нет. Бунта уж точно не будет.

Подумав, Трулль кивнул:

– Наверное, ты прав, брат. И это удручает более всего.

Фэр встал:

– Трулль, я всегда восхищался тобой. И как братом, и как воином. Но твои слова толкают тебя на грань измены. Услышь я их от кого-либо другого, я бы раз и навсегда заткнул дерзкую глотку. Отойди от края пропасти, Трулль. Пойми наконец: мы – империя. Возрождающаяся империя. Впереди нас ждет нелегкая война. И я должен знать загодя: будешь ли ты сражаться бок о бок со своими братьями?

Трулль привалился к грубо отесанным бревнам стены:

– А разве я когда-нибудь уклонялся от сражений?

Взгляд Фэра потеплел.

– Нет. Ты ни разу не струсил. Более того, ты спас всех нас, когда мы возвращались из ледяной пустыни. Такое не забывается. Мы это помним и взираем на тебя с искренним восхищением. И не только мы. Остальные воины быстро узнали о твоем геройстве. Сейчас они нуждаются в твоем водительстве. Поверь мне: многие примут решение, глядя, как повел себя ты. Видя твое отношение к разительным переменам в судьбе тисте эдур. А если соплеменники вдруг заметят в твоих глазах сомнение…

– Они ничего такого не заметят, Фэр. Ни в моих глазах, ни в моих действиях.

– Рад слышать. Вскоре император созовет всех нас – своих братьев по крови.

Трулль тоже встал:

– Хорошо, брат. А пока он нас не созвал, я хочу побыть в одиночестве.

– Слушай, ты, случайно, ничего не задумал? – снова встревожился Фэр.

«А если бы задумал? Как бы ты повел себя, Фэр?»

– Ну конечно задумал, брат. Хочу немного побродить по лесу. Тебя это настораживает?

– Покинь меня, Ханнан Мосаг, – приказал император. По голосу Рулада чувствовалось, что его одолела усталость. – И своих к’риснанов уведи. Ты, жена, тоже уйди. Раб пусть останется… Уходите.

Ханнан Мосаг пребывал в некотором замешательстве, однако подчинился. Майена не выказала никаких чувств, но ее уход больше напоминал бегство. Вскоре в Тронном зале не осталось никого, кроме Рулада и Удинааса.

Это наверняка лишь начало. Удинаас чувствовал: такие мгновения будут повторяться, пугая императорскую свиту. А сейчас раба вовсе не удивило, что Рулад поманил его к себе. И снова перед ним был растерянный мальчишка, которому больно и страшно.

– Подойди ближе, раб, – прохрипел Рулад, борясь с дрожью. – Напомни мне, как это было… Прошу тебя, Удинаас… напомни.

– Вы умерли, – начал Удинаас. – Я стал готовить ваше тело к торжественному погребению, какое приличествует чистокровному воину из племени хиротов. Затем вы вдруг вернулись в мир живых. Почему это произошло – не знаю. Скорее всего, из-за меча, что был у вас в руках. Он воскресил вас, и сейчас вы живой, каким были прежде.

– Да, это так. Я снова живой! – Император засмеялся, но его смех тут же превратился в пронзительный крик, который внезапно оборвался. Лицо Рулада сморщилось от боли. Он судорожно глотнул воздуха и прошептал: – Раны.

– Вы о чем, ваше величество?

– Так, пустяки. Просто вспомнилось… Холод железа, вонзенного в мою плоть. Холодный огонь… Я извивался всем телом. Пытался защитить то, что уже потерял. Я помню…

Удинаас молчал. Пока Рулад не глядел на него, он был волен наблюдать за императором. И чем больше он наблюдал, тем крепче утверждался во мнении, что молодые не должны умирать. Право перехода в мир иной принадлежало старикам. Есть правила, которые нельзя нарушать, и не важно, чем вызвано нарушение – состраданием или холодным расчетом. Рулад слишком долго пробыл в мире мертвых, и это повредило его дух. И если кто-то вознамерился сделать императора своим орудием, орудие сие имело явные изъяны.

«Но кому же, интересно, понадобился этот юнец?»

– Мы несовершенны, – выдохнул Рулад.

Летериец молча ждал дальнейших слов.

– Удинаас, ты это понимаешь?

– Да, ваше величество.

– Объясни, как ты это понимаешь?

– Я раб, ваше величество. Раб не может быть совершенным.

Император кивнул. Его левая рука, облаченная в золото, поднялась и обхватила правую, которая сжимала эфес меча.

– Да, так оно и есть. Несовершенство. Нам никогда не достичь высоких целей. Мы к ним стремимся, а они отдаляются. Таков удел смертных. И не только смертных. – Лицо Рулада вновь сморщилось. Он взглянул на раба и тут же отвел глаза. – Он нашептывает у меня в мозгу. Подсказывает, что я должен говорить. Делает меня умнее, чем я есть. Но кто же я тогда? Кем я являюсь? Отвечай!

– Рабом.

– Но ведь я не летериец, а тисте эдур.

– Да, ваше величество.

– Дар возвращенной жизни, – нахмурившись, пробормотал император.

– Вы ощущаете себя должником? – осмелился спросить Удинаас.

Рулад аж подскочил на троне. Глаза его гневно вспыхнули.

– Мы с тобой не ровня, раб! Понимаешь? Я – не один из ваших должников. Я – не летериец. – Он ссутулился под тяжестью монет. – Проклятый груз…

– Прошу прощения за опрометчивые слова, император. Вы правы. Разумеется, вы не должник и не раб. Просто иногда у вашего величества возникают такие мысли. Это сказывается усталость.

– Да, Удинаас. Я устал. Это всего лишь усталость.

– Император, а он и сейчас говорит через вас? – все-таки решился уточнить Удинаас.

Рулад едва заметно качнул головой:

– Нет. Он вообще не говорит через меня. Он лишь нашептывает мне советы, помогает выбирать слова. Упорядочивает мысли, но сами мысли – мои собственные. Они должны быть моими. Я же не дурак. У меня есть свой ум. Да, иначе я бы не стал императором… И еще он внушает мне уверенность.

– За все это время вы ничего не съели и не выпили ни глотка, – сказал Удинаас. – Императору тоже нужны еда и питье. Принести вам что-нибудь для подкрепления сил?

– Да, принеси. Перекусить я не откажусь. И… вина. Иди распорядись.

– Будет исполнено, хозяин, – по привычке ответил Удинаас.

Отодвинув одну из занавесок, он очутился в коридорчике, ведущем на кухню. Возле кухонной двери испуганно застыл один из рабов. Глаза, полные ужаса, следили за каждым шагом Удинааса.

– Поднимайся, Виррик. Император пожелал, чтобы ему принесли вина. И еды.

– Неужели богу нужна пища?

– Он не бог. Ты слышал мои слова? Доставить еду и питье, достойные императора. И поживее.

Слуга поднялся на нетвердые ноги. Казалось, он вот-вот упадет в обморок.

– В чем дело, Виррик? Ты разучился стряпать? Раньше ты это здорово умел.

– Я… боюсь.

– Слушай, сейчас я открою тебе один секрет. Ты ведь всегда любил разные тайны?

Виррик робко кивнул.

– Мы рабы, и потому нам нечего бояться. Бояться должны тисте эдур. Вот у них причин более чем достаточно. А мы по-прежнему можем смеяться за спиной у хозяев. Помнишь, как ты это делал раньше? Это было твоим любимым развлечением.

– Я… п-помню, Удинаас.

– Вот и прекрасно. А теперь иди на кухню, и пусть другие тоже увидят, что бояться нечего. Ты знаешь секрет. Покажи это нашим, и они станут тебе подражать… Пища и вино. Запомнил? Когда все будет готово, принеси угощение к Тронному залу и негромко свистни, как прежде. Виррик, наша жизнь должна вернуться в привычное русло. Понимаешь? Для рабов это самое главное.

– А Ведьмино Перышко убежала.

– Ведьмино Перышко еще слишком молода. Она не понимает, что так поступать бессмысленно. Я уже говорил с ней и поговорю снова.

– Да, Удинаас. Ты имеешь на это право, ведь ты теперь личный раб императора. В твоих словах много мудрости. Хоть ты и должник, нам нужно слушать, что ты говоришь. Ты ведь… возвысился. А Ведьмино Перышко… она только делает всем хуже.

– Не суди ее слишком строго, Виррик. И хватит болтать. Займитесь приготовлением трапезы для императора.

Виррик поспешил в кухню, а Удинаас вернулся в Тронный зал.

– Почему так долго? – спросил не на шутку встревоженный Рулад. – Я слышал голоса. С кем ты там говорил?

– Объяснял Виррику, каким должно быть угощение, достойное императора.

– Ты слишком медлителен, раб. Нужно быть расторопнее.

– Да, хозяин.

– Всем приходится подсказывать, что им делать! Никто не способен думать самостоятельно! – Удинаас промолчал и не осмелился улыбнуться, хотя ему и очень хотелось. – Но от тебя есть польза, раб. Нам необходимо… напоминание… снова и снова. В самые неожиданные моменты. И ты будешь это делать. Это… и еще… следить, чтобы нам в нужное время подавали еду и питье.

– Да, хозяин.

– А сейчас оставайся поблизости, пока мы немного отдохнем.

– Разумеется, хозяин.

Удинаас отошел на дюжину шагов и застыл.

Двенадцать шагов. Расстояние между императором и его рабом.

Подойдя к мосту, Трулль заметил там аквитора. Серена стояла на середине моста, застыв неподвижно, как испуганная лань. И смотрела на главную улицу, пересекавшую деревню.

Трулль остановился. Неожиданно женщина повернула голову, и их глаза встретились.

В эти мгновения они не сказали друг другу ни слова. Только обменялись взглядами; вначале настороженными, но потом быстро превратившимися в нечто иное. И наконец оба, словно по команде, отвели глаза.

Воцарилось неловкое молчание. Внутри у Трулля было пугающе пусто, и сколько он ни пытался прогнать эту пустоту, она наползала снова, как нескончаемая вереница облаков.

Серена заговорила первой.

– Что, никакого просвета? – спросила она.

Он сразу понял, что имела в виду его собеседница.

– Увы, аквитор.

– Наверное, ты хотел бы, чтобы все было по-иному?

Вопрос вернул его к недавним мгновениям, когда они понимали друг друга без слов. И опять в глазах летерийки что-то вспыхнуло.

– Я служу своему императору, – ответил Трулль, ощущая внутри тошноту.

Глаза Серены вновь стали холодными и сосредоточенными, и этот взгляд был подобен кинжалу, легко пробившему все внутренние преграды молодого тисте эдур.

– Да, Трулль Сенгар, разумеется. Прости меня. Теперь слишком поздно задавать такие вопросы. Я покидаю вашу деревню. Мы с Буруком Бледным возвращаемся в Трейт.

Вроде бы самые обычные слова, но каждое из них как будто вонзало в его сердце кинжал. И почему это известие вместе со взглядом Серены ранили Трулля настолько глубоко, что ему хотелось закричать?

Ждала ли она от него ответа? Но что тут можно сказать?

– Счастливого пути, аквитор, – произнес он, чувствуя себя последним трусом.

Трулль глядел ей вслед, думая о том, что их жизненные дороги разошлись навсегда. Теперь все изменилось. Разумеется, каждый из них постепенно вернет себе утраченное душевное равновесие. Только вот уже ничто не будет как прежде.

«Я служу своему императору». Да, Трулль Сенгар сделал выбор. И теперь можно только гадать, не приведет ли это к роковым последствиям.

Глава четырнадцатая

В те дни далекие, ушедшие давно,

Мы тьмы не знали,

И солнце щедро изливало миру

Свой золотистый свет.

Как ликовали мы, обласканные светом,

В порыве юности идущие к вершинам.

Смех наш несли потоки ветра,

И эхо отвечало нам веселым криком.

Златая череда благословенных дней,

Где не было ни сумерек, ни ночи

И где любую тень испепелял мгновенно

Бессмертный пламень тот…

Но солнце умерло, и тьма свое взяла;

Пока светило угасало,

Она ползла неотвратимо

И вкрадчиво нашептывала нам

Об ужасах грядущего паденья…

Тьма и поныне властвует, а мы

Все падаем и падаем куда-то.

Рыбак Кельтат. Бессмертный пламень

На твоем месте, старик, я бы не ходил по этой улице, – послышалось из темноты.

Багг обернулся на голос.

– Спасибо за совет, – ответил он и продолжил путь.

Пройдя с десяток шагов, Багг почуял запах крови. За ним кто-то шел. Скорее всего, тот, кто пытался его предостеречь. Ясное дело, лишние свидетели им не нужны.

– А ведь тебя предупреждали.

– Я тот, за кем вы посылали, – сказал ему слуга Техола.

Из темноты выросли четыре силуэта. Вид у них был устрашающий. Одно слово – головорезы.

Дозорный забежал вперед, обошел вокруг Багга, вглядываясь в его лицо:

– Так это ты – Ждущий? Я представлял тебя совсем другим.

– Объясните лучше, что здесь произошло? – спросил слуга Техола. – Где жертва? И кто ее убил?

– Не «кто», а «что», – пробормотал один из четырех бандитов. – Мы сами толком не знаем. Нечто большое, черное, как вода в канале, и покрытое шипами. Глаза – как у змеи. Серым огнем горели.

Багг принюхался, надеясь уловить еще какие-нибудь запахи.

– Эта тварь располосовала Ралла Силача и скрылась вон в том доме.

Старик повернулся в ту сторону, куда указывал палец головореза. Полуразвалившийся храм. Один из углов просел, отчего островерхая крыша опасно накренилась.

– Вы знаете, что это за храм? – спросил он у бандитов.

– Откуда нам знать? Развалины и развалины. В Летерасе таких полно.

– Это был последний храм, где поклонялись Опорным черепкам. Тем, что не связаны ни с какими Обителями.

– Ну и что?

– Культ этот исчез не менее сотни лет назад, – продолжил Багг, косясь на ветхое строение.

Дверей в заброшенном храме не было, и на их месте угрожающе чернел проем. Каменная плита внизу на самом деле была верхней ступенькой. Одной из трех. Остальные всосала в себя зыбкая почва Летераса. Многое тут изменилось за сто лет. Оживленная улица превратилась в грязный переулок, пользующийся дурной славой. Наверное, поэтому никто и не позарился на землю вокруг храма.

Бывшую ступеньку покрывал густой слой мусора. Багг присмотрелся.

«Ага! Здесь справа кто-то недавно пробирался».

– А вы что тут делали? – спросил он у пятерых головорезов. – Вас-то чего сюда понесло?

– Мы? Прятались.

– Прятались?

– Ну да… есть тут одна девчонка. Малявка вроде бы совсем, но…

– Понятно.

Багг снова повернулся к храму.

– Эй, старик, поостынь! – схватил его за руку дозорный. – Ты никак туда лезть собираешься? Не стоит!

– Тогда зачем вы меня позвали?

– Мы думали… ну, ты городскую стражу приведешь. Или магов.

– Это не вопрос. Но вначале нужно понять, с кем мы имеем дело.

Головорезы ошеломленно смотрели, как Багг пересек порог храма и скрылся в темноте.

Воздух внутри был влажным и затхлым. Пахло подвальной сыростью, словно бы где-то поблизости находилось подземелье. Уши Багга уловили слабый звук: кто-то дышал, медленно и глубоко. Старик повернулся в ту сторону, откуда исходил этот звук.

– Я все понимаю, – прошептал он. – Ты слишком давно не дышал ночным воздухом. Но это не давало тебе права убивать смертного, который гораздо слабее тебя.

Возле дальней стены шевельнулась какая-то глыба.

– Не наказывай меня. Я туда не вернусь. Они убивают всех подряд.

– У тебя, похоже, мозги усохли, – проворчал Багг.

Глыба вдруг распалась на полдюжины глыб поменьше, продолговатых и приземистых, какими бывают тела ящеров. Серые огоньки их глаз так и сверлили слугу Техола.

– Теперь понятно, почему ты выбрал этот храм, – сказал он. – Но твоих приверженцев давно уже не осталось.

– Это ты так думаешь, – прошипели в ответ полдюжины голосов. – И ошибаешься.

– Зачем ты убил человека?

– Он загораживал проход.

– Но теперь, когда ты уже здесь…

– Я буду ждать.

Багг некоторое время обдумывал услышанное. И наконец произнес:

– Ну что же, жди. Только не смей больше никого убивать. Останешься здесь.

– Я согласен. Пока останусь.

– Вот именно, пока… не появится тот, кого ты ждешь.

– Да. И тогда мы устроим охоту.

Багг отвернулся.

– Еще чего не хватало, – пробурчал он себе под нос.

Старик вышел наружу и усмехнулся, глядя на физиономии пятерых бандитов. Даже в темноте было заметно, как они перепугались.

– Оповестите всех, чтобы даже не думали соваться внутрь храма.

– Просто не соваться и на этом все?! А как же солдаты стражи? Маги? А бедняга Ралл?

– Если вас тянет отомстить за Ралла, советую вначале собрать пару тысяч крепких дружков. А пока ждите.

– Ждущий советует нам подождать, – хмыкнул дозорный.

Багг невозмутимо пожал плечами:

– Чтобы справиться с этим чудовищем, сюда должен самолично явиться сэда.

– Так пошли за ним.

– Увы, я не вхож во дворец. А сейчас отправляйтесь по домам.

Не сказав больше ни слова, Багг прошел мимо оторопевших головорезов и зашагал по переулку. Положение осложнялось, причем серьезно, так что теперь покоя не жди. Знать бы, сколько еще узников покинули или готовятся покинуть курганы. Если верить Стае, то немного. Хоть это успокаивает.

И все-таки лучше не полагаться на чужие слова, а убедиться самому. Вообще-то, Баггу предстояла еще одна встреча, но она подождет. Разумеется, ему влетит за опоздание, но тут уж ничего не попишешь. Седьмое завершение обещало стать впечатляющим. Интересно, пророчество о возрождении империи… оно как-то связано со смертью Башни Азатов? Он всей душой надеялся, что нет.

Ночь выдалась на удивление тихой. Багг вышел на набережную канала Квилласа. Когда спадал дневной зной, сюда стекались толпы гуляющих, но сегодня их всех как ветром сдуло. Впереди показалась громада Дворца Вечности. Хоть здесь дела шли без осложнений. Главный дворцовый механик Грюм (Багг подозревал, что в детстве его дразнили Угрюмом) оказался человеком осторожным, подозрительным и завистливым. Весьма неохотно, словно бы из-под палки, он заключил со «Строительным заведением Багга» договор на проведение работ по укреплению фундамента проседавших крыльев дворца. Еще больше не понравилось Грюму прописанное там обязательное условие: всех прежних рабочих уволить, и пусть забирают с собой свои громоздкие и бесполезные приспособления. Почти весь следующий день Багг бродил по затопленным дворцовым подземельям, оценивая объем предстоящих работ.

Как и предсказывал Техол, репутация «Строительного заведения Багга» росла в Обменной гильдии с пугающей быстротой. Получив официально засвидетельствованный пергамент о размерах своих капиталов, Багг продал умопомрачительное количество векселей. И выручил кругленькую сумму, однако главные нити по-прежнему оставались в его руках. Если обман вдруг раскроется, Баггу светит позабавить зевак на Утопляках. Но Техол не раз повторял, что готов рискнуть. Забавный человек его хозяин.

Багг подошел к старому дворцу и свернул туда, где змеились и горбатились улочки и переулки. Сюда и днем-то никто не отваживался забредать, а что уж говорить про ночное время. Только бродячие псы и крысы, больше никого не встретишь.

Слуга Техола добрался до стены квадратной башни и пошел вдоль нее, пока не оказался у ворот. Там он остановился, стараясь подавить беспокойство. Наконец, рассудив, что, поскольку Башня Азатов мертва, особой опасности нет, старик сделал глубокий вдох и шагнул за ворота.

Он сразу заметил, что курганы как-то странно покорежены, хотя ни в одном из них не зияло дыры.

«Это пока», – мысленно поправил себя Багг.

Он сошел с зыбких плиток. Жесткая трава под ногами кишела жизнью. Насекомые торопились убраться из-под ног незваного гостя.

Багг подошел к полуразрушенному кургану. Чувствовалось, что тот просел внутрь. Яму перегораживал ствол мертвого дерева. Багг прислушался. Внутри кто-то скребся.

Вскоре из ямы показалась Плошка. Ее спутанные волосы и плечи были густо облеплены комками белых червей. Ухватившись тоненькими ручками за ствол, девочка подтянулась и выпрыгнула наружу. Со странным изяществом она стряхнула с себя червей и уставилась на слугу Техола:

– Дядя Багг, он ушел.

– Знаю.

– А я и не заметила когда. Упустила, – вздохнула Плошка.

– Не вини себя, милая. Он очень хитрый и проворный. Дождался момента, когда ты повернулась к нему спиной. Всего одно мгновение, а его и след простыл. Но ты не волнуйся. Я с ним виделся, и он мне пообещал, что пока будет вести себя смирно.

– Этого мало, дядя Багг. Мне нужна помощь того, кто внизу. Но сначала надо помочь ему выбраться.

– А ты знаешь, что ему мешает?

Плошка мотнула головой, сбросив еще несколько белых шевелящихся комков.

– Теперь у него хотя бы есть оружие. Дядя Брис принес два меча. Я их затолкала внутрь.

– Брис Беддикт? Смотрю, дитя мое, у тебя достойные союзники. А сэда приходил?

– Не знаю я никакого сэду.

– Странно. Но он обязательно явится, как только узнает о тебе.

– Обо мне?

– Точнее, о твоем сердце.

Плошка задрала голову:

– Я слышу удары. Внутри. Там. – Она ткнула себя в грудь. – Это и есть сердце?

– Да. А ты часто слышишь его удары?

– Может, раз восемь за день. Может, четыре. Когда оно в первый раз забилось, мне голову словно бы обручем сдавило.

– Голову сдавило? Ты ощущаешь боль?

– Немного. Бывает, кольнет. Или вдруг что-то сожмется внутри. Потому я и поняла: со мной что-то не так. Раньше я ничего не чувствовала.

Багг провел рукой по своим жидким волосам. Ночное небо покрывали облака. Но не слишком густые: сквозь белесую пелену просвечивали звезды.

– Покажи мне, куда ты засунула мечи, – попросил Багг.

– Вон туда.

Однако взгляд старика остановился на другом кургане, находившемся позади. Внешне курган ничем не отличался от того, на который указывала Плошка.

– Хотел бы я знать, кто там обитает, – пробормотал Багг.

– Кто – не знаю, но эта тетенька всегда обещает мне разные подарки. Вознаграждение – вот как она это называет. Те пятеро, что поубивали почти всех… они ее боятся. Иногда она очень злится. От ее гнева мне голову жжет огнем.

– На кого же она злится, Плошка? На тебя?

– Нет, не на меня. А на тех, кого называет «эти твари». Когда она так говорит, я знаю, что она спит. А когда она не спит, то всегда нашептывает мне разные красивые слова.

– Нелепица какая-то, – пробормотал Багг, обращаясь скорее к себе самому, нежели к девочке. – Нелепица и обыденность.

– Ты про что говоришь, дядя?

– Я, кажется, понял, в чем тут дело. Она… ну, та, что нашептывает тебе красивые слова… мешает тому, кому ты передала мечи. Просто обхватила его лодыжки и не пускает.

– Чтобы удержать его внизу?

– Нет. Чтобы внушить ему, что без нее он все равно не выберется наружу.

– Она обманщица! – воскликнула Плошка.

Багг улыбнулся, хотя ему сейчас было не до смеха.

– Конечно обманщица. Ей самой не вылезти, а сидеть одной не хочется.

– Но у него теперь есть мечи. Ему лишь нужно… пустить их в работу. Так он говорил. Раньше я не понимала, что это значит. А теперь понимаю. Он еще сказал, что ему надо кое-что перепилить.

Багг вздрогнул и нахмурился:

– А те пятеро? Они что, и впрямь скоро выберутся?

– Не знаю. Знаю только, что они убили почти всех, кто там был… Ну да, наверное, скоро выберутся. Еще они говорят, что мне не поздоровится.

– Не дожидайся, пока это случится. Обязательно зови на помощь.

– Ладно, позову.

– А сейчас мне пора.

– Понимаю. Прощай, дядя Багг.

Бриса разбудил посыльный от прэды Уннуталы Хебаз. Быстро одевшись, Беддикт поспешил за гвардейцем в Военный зал. Там уже находились король Эзгара Дисканар, сэда Куру Кан, Уннутала Хебаз и первая наложница Нисалла. Король с наложницей стояли по одну сторону стола, а прэда – по другую. На столе была развернута большая карта Летерийского королевства и прилегающих земель. Куру Кан, по обыкновению, ходил кругами. Он то и дело сдергивал с носа свое зрительное приспособление и начинал протирать стекла.

– Финадд, присоединяйся к нам, – сказала Уннутала.

– Что-то случилось? – спросил Брис, прогоняя остатки сна.

– Кажется, мы вступаем в войну, – ответила прэда. – Я как раз начала докладывать королю о нынешнем расположении наших войск.

– Прошу прощения, что прервал вас.

– Не надо извинений, Брис, – махнул рукой король. – Это я приказал сходить за тобой. Уннутала, продолжай.

– Вначале скажу о сухопутных силах. Итак, если двигаться вдоль нашей северной границы с запада на восток… На Длинной косе мы располагаем Первой Девичьей крепостью. К сожалению, ее возведение затянулось и далеко до завершения. Считать эту крепость действующей нельзя, поэтому я направила подкрепление в Фент-на-Косе. Гарнизон Второй Девичьей крепости составляет шестьсот солдат. Но в этом островном форте, как все вы знаете, находится тюрьма для проштрафившихся. Готовность узников сражаться вызывает у меня сомнения, и пока я предлагаю оставить их там. Третью Девичью крепость необходимо держать в полной боевой готовности, на случай если флот тисте эдур обогнет остров и направится в гавань города Шило.

– Где у нас сосредоточено достаточно сил, – заметил король.

– Совершенно верно, ваше величество. В городе находится Зыбучий батальон. Чуть дальше, в Туламеше, расквартирована Багровая бригада. Если двигаться на восток, в Трейте у нас стоят Трейтский легион и Глиняный батальон. В Старом Каттере – Каттерский легион и Речная бригада. В Высокой крепости гарнизон постоянно обновляется. Вдобавок там сейчас дислоцируется бригада «Зеленые мундиры». Там же должен был находиться и Белоснежный батальон, но они в данный момент на учениях в окрестностях Первой Косы. Мы немедленно переместим их на север.

Все молча слушали главнокомандующую.

– Дальше на восток, – продолжила она, – положение у нас более благоприятное. В Зыбкой крепости сейчас стоит бригада Харридикта. Возле Манса проводит учения батальон Ремесленников.

– Сколько времени понадобится Белоснежному батальону, чтобы добраться до Высокой крепости? – спросил король.

– Ваше величество, дороги на Длинную косу и Фетил недавно починили. Путь займет не более пяти дней. Хочу еще раз обратить внимание на то, что боевые маги сэды имеют громадное тактическое преимущество. Сообщение с войсками устанавливается мгновенно.

– Но этого недостаточно! – прорычал Эзгара Дисканар. – Мне, прэда, нужны упреждающие удары. Я хочу, чтобы у тисте эдур пропало всякое желание начинать с нами войну.

Уннутала подняла голову от карты и вопросительно посмотрела на Куру Кана:

– Ваше мнение, сэда?

– Уместно ли это? Меньше, чем нам хотелось бы надеяться. Ваше величество, вы желаете, чтобы мы напали на деревни тисте эдур? На ближайшие – те, что за горами? Хорошо, мы это сделаем.

– Каким образом? – осведомился монарх.

– Ваше величество, в Трейте собираются боевые маги. Через три дня, на рассвете, они ударят по вражеским деревням.

– Молись Скитальцу, чтобы это остановило тисте эдур, – криво улыбнулся Эзгара Дисканар.

Куру Кан снова принялся ходить кругами.

– Но ведь у тебя, сэда, нет полной уверенности? – допытывался король.

– В таких делах, ваше величество, ничего нельзя гарантировать. Но думаю, Халл Беддикт вряд ли догадывается, что мы можем ударить по деревням тисте эдур. К счастью для нас.

Брис почувствовал, как кровь стынет у него в жилах.

– Сэда, неужели мой брат…

Королевский маг опечаленно кивнул:

– Увы, Халл Беддикт слишком долго шел по пути отступничества. Никого из нас, финадд, не удивляет, что теперь он открыто встал на сторону врага.

Брис с трудом проглотил скопившуюся слюну.

– Но как же так?.. Ведь если вы знали…

– Что же, мы, по-твоему, должны были подослать к нему убийц? – спросил король. – Нет, Брис, его присутствие в стане тисте эдур больше на руку нам, чем их выскочке-императору. Мы прекрасно понимаем: Халл станет у них кем-то вроде военного советника. Он будет рассказывать тисте эдур об особенностях нашей тактики. А мы этим воспользуемся. – Эзгара Дисканар помолчал и добавил: – Но действия Халла ничуть не очерняют тебя в наших глазах. Знай это, Брис.

– Благодарю вас, ваше величество.

«Так вот почему меня пригласили сюда, хотя особой потребности в моем присутствии явно не было».

– Жаль, что Нифадас не преуспел в своей миссии, – уже тверже произнес Беддикт. – А что известно об этом, как вы изволили выразиться, выскочке-императоре?

– Ему подвластны значительные магические силы, – каким-то не своим голосом ответил Куру Кан. – Большего, увы, пока сказать не могу.

Его отрешенность передалась и первой наложнице. Нисалла оторвала взгляд от карты и, как показалось Брису, погрузилась в себя.

– Для нас всего важнее, – продолжила Уннутала Хебаз, – что племена тисте эдур полностью доверяют новоявленному императору. Он сместил Ханнана Мосага, однако при этом король-колдун сделался его правой рукой.

Слова прэды ошеломили Бриса.

– И король-колдун послушно отошел в сторону? Такого у тисте эдур еще не бывало!

– Этого уже достаточно, чтобы заставить нас насторожиться. Кстати, наши аванпосты сообщили о подозрительных ночных перемещениях. Они видели какие-то тени.

– Это не лазутчики императора, а призраки, – морща лоб, пояснил Куру Кан. – Мы с ними сталкиваемся уже не впервые и научились расправляться. И тем не менее головной боли они нам добавят.

– А у тисте эдур есть священные места? – вдруг спросила Нисалла.

Никто и не заметил, как первая наложница отошла от стола. Сейчас она стояла в дальнем конце помещения, скрестив руки на груди. Головы присутствующих дружно повернулись к ней.

– Если наша магия уничтожит их священные места, это ослабит власть тисте эдур над призраками, – пояснила она свою мысль. – Так уже было, когда мы завоевывали нереков и тартеналей.

Почему-то слова первой наложницы заставили королевского мага скривиться еще сильнее.

– Любопытное замечание, Нисалла. Но хочу кое-что разъяснить. Тисте эдур очень скрытны во всем, что касается их священных мест. Возможно также, что их поселения как раз и стоят на таких местах. И когда мы начнем уничтожать их деревни, последствия могут оказаться куда серьезнее. Обо всем этом стоит тщательно задуматься. И потом, нам нужно расспросить аквиторов. Они хорошо знают земли тисте эдур. Возможно, им даже известно расположение священных рощ, пещер, оврагов и так далее.

– А скоро ли наше посольство доберется до устья Гедрия? – поинтересовался Брис у прэды.

– На обратный путь им должно понадобиться меньше времени, – ответила Уннутала, кивком указывая на Куру Кана. – От силы неделя.

«И еще три дня плыть вверх по реке, – мысленно добавил Брис. – А десять дней на войне – срок немалый».

– Ваше величество, разрешите спросить?

– Разумеется, Беддикт.

– Где сейчас находится батальон ее величества?

Король смешался. На помощь ему пришла Уннутала:

– Если позволите, я отвечу…

Эзгара Дисканар поджал губы, затем кивнул.

– Видите ли, финадд, королева сама командует и этим батальоном, и бригадой Квилласа. Она настаивает на полной независимости обоих боевых подразделений, поэтому мы их в своем раскладе не учитываем.

– Моя дорогая женушка считает их своей собственной армией, – пояснил монарх. – А я и не возражаю. Пусть уж лучше тешит свое тщеславие на поле сражения, чем в Летерасе.

– Скорее всего, силы ее величества находятся примерно в лиге от Высокой крепости, – добавила прэда. – Полагаю, они движутся на север, навстречу тисте эдур. Стратегия королевы ясна: первыми нанести сильный удар по врагу. Ее боевые маги постараются разделаться с призраками, дабы обезопасить солдат от неожиданностей.

– Ее величество намерена лично командовать войсками?

– Четыре дня назад королева вместе со свитой отбыла из Летераса, – ответил король.

– Дабы… нанести официальный визит в ее крепость в Расколе? – припомнил Брис.

– Это был лишь предлог, – одними губами улыбнулся Эзгара Дисканар.

– Надо полагать, принц Квиллас тоже отправится туда?

– Знаю только, что корабль моего сына отделился от остальных судов посольства и сейчас держит курс на Трейт.

– В окрестностях Раскола у нас не так много военных хранилищ, – продолжил Беддикт. – Хотелось бы знать, насколько подразделения королевы и принца нуждаются в припасах.

– Зная характер своей супруги, не удивлюсь, если она уже подчистую опустошила все склады.

– В таком случае мы должны как можно быстрее пополнить тамошние запасы, – сказала Уннутала Хебаз. – Ваше величество, нам придется изменить привычную тактику. Разумеется, мы будем обороняться, однако не станем, как того наверняка ожидают тисте эдур, заманивать их вглубь своей территории. Нет, теперь мы не должны пропускать их на наши земли. Скорее всего, война будет жестокой, каких не бывало уже давно, со времен сражения с Содружеством графств Голубой Розы.

– Ясно, прэда, – кивнул король. И добавил: – А сейчас подробно доложи об обороне наших пограничных городов и Каттерского моря. Разумеется, и о диспозиции флотилий тоже.

Все дальнейшие слова превратились для Бриса в один сплошной гул, как будто он стоял за закрытой дверью. Он думал о старшем брате, который вместе с тисте эдур шел войной на свою родину. Халл дождался возможности отомстить государству, коварно предавшему его. Королева и принц, конечно же, мечтают захватить Халла в плен или, по крайней мере, увидеть его бездыханное тело. Прикрываясь возмездием за преступления старшего Беддикта, они наверняка будут искать способ ударить также по Брису и сместить его с поста королевского защитника. Кроме того, Джаналла и Квиллас ухватятся за любой предлог, чтобы заодно расправиться и с Техолом. В свое время его гениальная финансовая афера больно ударила и по августейшему семейству.

Брис понял, что должен как можно скорее увидеться с Техолом и предупредить брата.

Главная дознавательница Гильдии крысоловов сидела в освещенном факелами внутреннем дворике ресторанчика. На большой тарелке высилась гора обглоданных косточек. Рядом стоял хрустальный графин с белым вином. Дополнительный бокал, равно как и пустой стул, свидетельствовали о том, что Хитрющая кого-то ждет.

– Ты – не Техол, – заявила она усевшемуся напротив Баггу. – А где же твой хозяин и его отвратительные штаны?

– Как видите, не здесь, госпожа главная дознавательница, – ответил слуга. – Но смею вас уверить: где Техол, там и штаны.

– Стало быть, он встречается с кем-то поважнее меня? Не станет же он спать в этих брюках!

– Такие подробности мне неизвестны. Но перейдем к делу. Если не ошибаюсь, вы ведь сами попросили о встрече.

– С Техолом.

– И потому выбрали столь романтический антураж?

Хитрющая принюхалась и быстро огляделась по сторонам. Кроме нее и Багга, во дворике сидела всего одна пара, явно не супружеская. Прильнув друг к другу, эти двое страстно перешептывались, что, однако, не мешало им бросать подозрительные взгляды на Хитрющую и ее незваного гостя.

– Если заведение открыто до поздней ночи, то сам понимаешь, для кого оно предназначено… Опять забыла твое имя.

– Багг.

– Да, точно. Мне еще в прошлый раз оно почему-то показалось знакомым. Между прочим, старый червяк, ты заставил меня ждать. И чем это от тебя воняет?

Багг извлек какую-то сморщенную черную ленту:

– Это угорь, как видите. Нашел на рыбном рынке. Супчик сварю нам с хозяином.

– Неужто наш финансовый советник питается падалью?

– Если желаете знать, все выдающиеся финансисты в быту отличаются скромностью и неприхотливостью. Это общая черта их характера… Я позволю себе бокальчик вина?

– Угощайся. Может, и косточки поглодать не откажешься?

– Не откажусь. Кстати, чьи они?

– Кошачьи.

– От кошки или кота?

– От кошки.

– Это лучше. Коты мне никогда не нравились. Как вспомню их волосатые яйца…

Багг придвинул к себе тарелку и стал внимательно разглядывать косточки на предмет мозга и остатков мяса.

– Значит, не любишь котовые яйца? – усмехнулась Хитрющая. – Согласна, приятного мало, но я слышала и кое-что похуже. Историю про то, как один из наших младших ловцов однажды попытался жениться на крысе… Вообще-то, я отличаюсь нездоровым любопытством, о чем не стесняюсь говорить.

– Очень мило, – сказал Багг, похрустывая мозговой косточкой.

– А ты сам разве не такой? – спросила Хитрющая.

– Нет, – с полным ртом ответил Багг. – С какой стати мне быть любопытным?

Хитрющая медленно наклонилась к нему, будто увидела впервые:

– Ты заинтересовал меня, и я этого не скрываю. Хочешь знать почему?

– Почему вы этого не скрываете? Что ж, расскажите.

– Я очень открытая натура, между прочим.

– Я это уже понял. И знаете, чем больше я раздумываю об этой вашей особенности, тем сильнее начинаю удивляться.

– Неудивительно, что ты начинаешь удивляться, Багг. А скажи-ка, где тебя носило этой ночью, да еще в обществе того миленького червячка, который сидит у тебя на плече?

Багг выплюнул обглоданную косточку и глянул на правое плечо.

– Мне совершенно случайно попался этот диковинный двуглавый зверь. Решил взять с собой и показать хозяину. Ему будет любопытно.

– И ты позволяешь этой твари ползать по себе вдоль и поперек?

– Да какое там вдоль и поперек? Бедняжка еле-еле ползет. Представляете, с локтя до плеча добиралась больше часа. А потом неподвижно застыла в раздумье.

– Ох и жалкое, видать, создание!

– Не судите строго. Тут и с одной-то головой бывает трудно принять решение. А уж когда их две!

– Забавный ты человек, Багг. Обожаю таких. Может, прямо сейчас отправимся ко мне?

– Неужели вам нечего рассказать мне здесь? Например, сообщить что-нибудь новенькое для Техола?

– Думаю, ему будет интересно узнать о малолетней девчонке-убийце. К тому же эта малявка еще и неупокоенная. Как тебе, Багг, такой букетик? За несколько лет она угробила уйму народа. Правда, сейчас что-то поутихла… Это была первая новость. А теперь слушай вторую: Герун Эберикт оказался куда шустрее, чем все думали.

– Вот как? А зачем ему понадобилось это скрывать?

– Очень просто: у финадда не нашлось бы столько причин для убийства.

– Тогда зачем вообще было убивать? – удивился Багг.

– Трудно сказать. Мы думаем, что ему просто нравится лишать жизни людей.

– И сколько народу он угробил за минувший год?

– По нашим подсчетам, от двух до трех тысяч.

Багг торопливо потянулся к своему бокалу, залпом осушил его и закашлялся.

– Храни нас Скиталец!

– Ну так что, пойдешь со мной? – спросила Хитрющая. – У меня дома большой ковер из кошачьего меха.

– Увы, моя дорогая. Я принял обет безбрачия.

– И давно?

– Очень. Тысячи лет назад.

– Я не удивлена. Меня это только раззадорило.

– Недостижимое всегда притягивает, – усмехнулся Багг.

– Неужели ты и впрямь недосягаем?

– Да. Как бы странно это ни звучало.

– Ужасная потеря для женщин.

– Теперь вы говорите забавные вещи, госпожа Хитрющая.

– Я серьезно, Багг. Мне кажется, ты был удивительным любовником.

– Да уж. В былые времена аж океаны вздымались, – пробубнил он. – Не переменить ли нам тему? Налить вам еще вина? Больше не хотите? Великолепно.

Багг подвинул к себе графин, затем достал из-за пазухи плоскую фляжку и с чрезвычайной осторожностью перелил туда напиток.

– Ты собрался добавить вина в рыбный супчик? – поинтересовалась женщина.

– Естественно. Уха будет вкуснее.

– Слушай, ну почему меня так тянет к тебе? – прошептала главная дознавательница. – Ты не просто мне понравился. Во мне пылает откровенное желание, в чем я совершенно не стесняюсь признаться. Почему так?

– Не знаю, госпожа Хитрющая. А можно я возьму оставшиеся лепешки?

– Бери, мне не жалко. Может, мне исторгнуть для тебя съеденное мясо?

Багг замахал обеими руками:

– Умоляю, не надо таких жертв!

– Да не пугайся. Желудок у меня работает превосходно. А если к мясу добавилось немного проглоченных мною соплей… ты вообще испытаешь редкое наслаждение.

– Мне, пожалуй, пора. – Багг порывисто встал. – Приятного вечера, госпожа главная дознавательница.

Багг ушел не оглядываясь. Хитрющая откинулась на спинку стула.

– Безотказный способ избавиться от нежелательного общества, – довольно промурлыкала она. – Эй, слуга! – позвала она. – Принеси еще вина.

Дознавательница похвалила себя за находчивость. Ловко она ввернула насчет соплей. Главное, это помогло ей побороть поднимавшуюся внутри тошноту от собственного предложения.

Любой мужчина, намеревавшийся варить суп из подгнившего угря, заслуживал вечного безбрачия.

Оказавшись на улице, Багг остановился и проверил содержимое своих многочисленных потайных карманов. Вино, угорь, кошачьи косточки. Очень плодотворная встреча. Но больше всего ему понравилось поведение Хитрющей. Такая союзница должна прийтись Техолу по вкусу.

Багг негромко рассмеялся. Теперь можно возвращаться домой.

Техол Беддикт с нескрываемым удивлением смотрел на трех убитых горем женщин. За столом развалилась Шанда. Ее лысый затылок заметно потемнел, словно бы его вымазали сажей. На жесткой скамье лежала Риссара. Рыжие волосы закрывали ее лицо и часть пыльного пола. Хиджана устроилась на мягком стуле. Она отрешенно набивала табаком трубку. Вид у подруг был крайне понурый.

– Ну и зрелище, – сказал Техол, упирая руки в бока. – Прямо сцена из ярмарочной трагедии.

– А, это ты, – подняв на него затуманенные глаза, выдохнула Шанда.

– По правде говоря, я думал, что вы встретите меня по-другому, – заметил Беддикт, проходя на середину комнаты. – Что стряслось?

– Он ушел, – упавшим голосом сообщила Хиджана. Она поднесла свечу к треножнику с жаровней и, когда фитиль вспыхнул, принялась раскуривать трубку. После чего со злостью добавила: – Это все Шанда виновата.

– Не больше твоего, – огрызнулась Шанда. – И Риссара тоже хороша. «Ах, Ублала, поноси свою девочку на руках! Ублала, покружи меня по комнате!» Вот и доигрались.

– Так это вы из-за ухода Ублалы так переживаете? – наконец сообразил Техол. Он тряхнул головой. – Дорогие мои, да вы же сами, считай, его выгнали.

Насладившись впечатлением, какое произвели его слова, Беддикт продолжил:

– Да, мои красавицы. Причина очень простая: каждая из вас тянула одеяло на себя, забыв, что Ублала – не игрушка. Теперь вот и расплачиваетесь за свою беспечность.

– Да мы разве спорим? – вздохнула Шанда. – Ясное дело, надо было проявлять к парню побольше внимания.

– И уважения, – подхватила Риссара.

– Конечно, – согласилась Хиджана. – Как можно не уважать человека, у которого такой…

– Прекратите! – потребовал Техол, зажимая уши. – Я сейчас тоже впаду в отчаяние.

– Ты, вообще-то, сам решил его нанять, – снова вздохнула Шанда.

– В качестве телохранителя. Откуда мне было знать, чем все обернется? Вы совсем замучили беднягу.

– Неправда! – крикнула Хиджана. – Ну… если только чуть-чуть. Мы просто хотели немного развлечься.

– Вот и допрыгались. Теперь мне придется искать вам нового телохранителя.

– Ни в коем случае! – запротестовала лысая женщина. – Даже не думай. Мы уже избалованы Ублалой.

– Да вот только он не был избалован хотя бы крупицей вашей заботы. Но ничего, теперь парень нашел ту, которая по-настоящему его ценит и заботится о нем.

– Не говори глупостей, Техол, – прошипела Шанда. – Она мертвячка. Разве дождешься заботы от трупа?

– Не совсем так. Я хотел сказать, внутри у нее не все умерло. Там есть живая частица. Очень даже живая. Но я пришел сюда не затем, чтобы смотреть, как вы нюни распускаете. Хватит уже вздыхать и охать. Впереди полно дел.

– Недавно ты брехал то же самое. Имен нам наговорил – вагон и маленькую тележку. Мы как дуры все старательно запомнили. И что в результате оказалось? Половины названных тобой заведений вообще нет в природе и никогда не существовало. Ловко ты нас облапошил, Техол. Небось все придумал от балды.

– Нелепое обвинение, дамы! Если я добавил в список пару-тройку несуществующих имен, то для вашей же пользы, чтобы головы ваши были заняты. Или вы станете отрицать, что за это время значительно приумножили капиталы? Да вы о таком богатстве даже и не мечтали. До сих пор ни один мой совет по части вложения денег не оказался пустым. Забыли, сколько скопилось у вас векселей от торговых домов и ссудных заведений?

– От всех крупных есть, – подтвердила Шанда. – Но вот только мы не занимаем там главенствующее положение.

– Неправда. Две пятых – этого вполне достаточно. А две пятых у вас точно есть.

– С каких это пор сорок процентов – вполне достаточно? – забыв о горестях, прорычала Шанда.

– Все очень просто, дорогая: ведь еще двадцать процентов принадлежит мне. А если и не мне лично, то моим доверенным людям, включая Багга. Не забывайте, красавицы: мы поставили своей целью развалить Обменную гильдию и все, что с ней связано. И теперь в силах сделать это.

Наконец-то Техолу удалось завладеть их вниманием. Даже Риссара поднялась со скамьи. Три пары глаз устремились на него. Может, их хозяйки и соображали туго, но совсем уж дурами точно не были.

– Когда? – спросила Хиджана.

– Вот это уже вопрос по существу. Видите ли, появились кое-какие новости. Кабы вы не предавались охам и вздохам, то и сами бы уже обо всем знали. Итак, мои дорогие красавицы: Летерия вляпалась в войну.

– С тисте эдур?

– Угадала.

– Отлично! – Шанда хватила кулаком по столу. – Теперь еще мы нанесем удар, и все развалится!

– Возможно, – согласился Техол. – Но последствия будут ужасными. Неужели вам хочется, чтобы тисте эдур дошли до Летераса, оставляя за собой выжженную землю?

– Мне без разницы. Летерийское королевство прогнило насквозь!

– Пойми, Шанда: положение может стать гораздо хуже, чем сейчас.

– Хуже уже некуда.

– К сожалению, есть куда. Представь себе, что будет, если тисте эдур победят в этой войне.

– Погоди, Техол! Ты же нам с самого начала долдонил про свой замысел – развалить к чертям собачьим это поганое королевство. А теперь вдруг идешь на попятную? Ты просто дурак, если думаешь, что тисте эдур сумеют победить без нашей помощи. Никому еще не удавалось сокрушить летерийцев. И не удастся. Но если мы сейчас нанесем им удар в спину…

– Выслушай меня внимательно, Шанда. Я не уверен, что тисте эдур окажутся разумными завоевателями. Скорее всего, они поведут себя как варвары: будут убивать направо и налево, а тех, кого не успеют убить, превратят в рабов. Тисте эдур не нужны наши города и селения. Их солдаты начнут жечь все без разбору. Ну и как, нравится вам такая картина? Одно дело – сломать основы государства, чтобы в нем начались повсеместные перемены, включая основополагающие ценности. И совсем другое – если Летерия вообще перестанет существовать как государство. Я отнюдь не жажду истребления своих соотечественников.

– Жалко тебе их стало? – взвилась Риссара. – А вспомни, как твои соплеменники истребляли другие народы! Сколько тартенальских деревень сожгли летерийцы? Сколько детей нереков и фарэдов погибло от их копий? А ваши хитрые сети долгов – это что, не рабство?

– Я не оправдываю своих сородичей. Но зачем нам опускаться до их звериного поведения? Зачем повторять то, что ужасает вас самих? Неужели вы обрадуетесь, если летерийских младенцев будут насаживать на копья или бросать в огонь?

Техол поочередно остановил взгляд на каждой из трех собеседниц. Женщины молчали.

– А теперь представьте другую картину. Можете называть ее сказкой, если хотите. Летерийцы начинают войну за свободу, за торжество высокоморальных принципов. Как вы отнесетесь к такой войне?

– Выглядит подозрительно, – ответила Хиджана; она разожгла потухшую трубку, и ее лицо скрылось за клубами дыма.

– Это почему же? – спросил Техол.

– Да потому, что на интересы простых людей, ясное дело, просто-напросто наплюют. Это будет война за свободу для денежных воротил: чтоб им денежек еще больше загрести и народ похитрее обдурить. Сам посуди, какая может быть свобода у должников? Или их, как всегда, погонят на бойню, пообещав списать долги?

– А если эта война как раз и будет направлена против бойни? Против истребления народа? Против тирании, породившей чудовищную сеть пожизненных долгов?

– Ты еще скажи, что вашему королю до слез жалко своих подданных! И с какой, интересно, тиранией ты собираешься воевать? По-моему, у летерийцев есть лишь одна тирания: денежная. А ее ты никогда не опрокинешь. Выдумал тоже: высокоморальные принципы!

– Хиджана, ты сейчас выдвигаешь те же доводы, которые я и сам себе приводил, когда думал обо всем этом. Летерийцы оказались в жутком положении: у нас утрачено доверие. Любые действия властей или полное их бездействие народ встретит примерно так же, как и ты, Хиджана. Вопрос в том, как восстановить доверие и можно ли вообще это сделать. Если обратиться к опыту прошлого…

– Нам и без твоих рассуждений тошно, – напомнила ему Шанда. – Лучше выкладывай, зачем пришел.

– Не все так просто, милые дамы, как могло показаться поначалу. Чтобы пошатнуть или опрокинуть устои государства, одних волевых усилий мало. Приходится дожидаться момента, когда все вокруг охвачено хаосом, а то, что мы старательно давили в себе, вдруг вырывается наружу. Тут нужна рассудительность и еще раз рассудительность, дабы не сокрушить все без разбору и не кусать потом локти.

– Ты можешь говорить яснее? – закричала Шанда.

– Я выражаюсь с предельной ясностью. Это ваша всегдашняя нетерпеливость мешает следить за ходом моих рассуждений. Так вот, мы не можем с чистой совестью разрушить финансовую систему Летерии до тех пор, пока не поймем, в чем суть начавшейся войны.

– Что за чушь ты несешь? Да плевать мы хотели на совесть! Нам важно отомстить. Летерийцы вот-вот начнут убивать тисте эдур. Вот тебе и чистая совесть.

– Остынь, Шанда, – велел Техол, у которого уже начинала кружиться голова. – С тисте эдур тоже не все так просто. Хорошо, тебе не жаль летерийцев. Но в Летерасе хватает обездоленных, запутавшихся в долгах нереков, тартеналей и фарэдов. И я хочу, чтобы их всех вывезли из столицы на острова. На мои острова. Все прочие дела могут обождать… и подождут, пока я не скажу.

– Ты предаешь нас.

– Ни в коем случае, дорогие мои. И не веду двойную игру. Я не собираюсь оправдывать летерийцев только потому, что они мои соплеменники. И я прекрасно понимаю, что наше государство построено на законах ненасытной алчности, а все красивые слова о «предначертаниях свыше», «велении судьбы» и прочем – лишь цветистая болтовня.

– Ты никак всерьез веришь, что тисте эдур способны победить летерийцев? – вдруг спросила Хиджана. – Но они же дикари: совсем еще недавно колошматили друг друга, ведя межплеменные войны.

– Мне от одного предположения о подобном исходе войны становится не по себе. Но разве тисте эдур не могут оказаться иными, нежели все прежние враги Летерии? Думаю, это вполне вероятно. Тисте эдур – древний народ, гораздо старше летерийцев. Золотой век их цивилизации миновал, причем очень и очень давно. Их жизненный уклад строился на совсем иных принципах, и потому нынешние тисте эдур с опаской и ненавистью глядят на Летерию, где властвуют золото и всемогущие деньги. Наше государство для них подобно яду. Они видели, как летерийцы планомерно отравили соседние народы. Тисте эдур поняли, что выбор невелик: либо они позволят сделать себя очередной колонией, либо обратятся против Летерии. К сожалению, они настолько ненавидят все летерийское, что их взгляды обращены не вперед, а назад. Тисте эдур вспоминают свое славное прошлое и мечтают вернуть былые времена. Но повернуть время вспять не удавалось еще никому. Пойми, Хиджана, я не верю в бескорыстие своих соотечественников. Но даже если бы вдруг Летерия искренне предложила тисте эдур помощь, они бы расценили это как призыв к капитуляции. Это ударило бы по их гордости. Увидев в руке помощи угрозу всему, что для них дорого и свято, они рассудили бы, что такую руку нужно поскорее отсечь, после чего устроить торжествующие пляски в лужах крови. Если тисте эдур победят в начавшейся войне, то подобный вариант развития событий будет для них наихудшим из всех возможных.

– Да какое там славное прошлое тисте эдур? – усмехнулась Хиджана. – Летерийцы разобьют их еще на границе.

– Выводы делать рано. Пока нам нужно внимательно следить за событиями. И не забывайте, что есть дела, не зависящие от исхода войны. Кстати, что с тем нерекским семейством?

– Мы переправили их на острова, – отозвалась Шанда. – Мамаша поначалу стряпать не успевала: детки мигом всё уминали и требовали еще. Толстеть начали.

– Между прочим, я сегодня толком не ел. Час уже поздний. Пойду посмотрю, что там Багг приготовил.

– А как насчет Ублалы? – спросила Риссара.

– В смысле?

– Мы хотим, чтобы он вернулся.

– Не получится, мои дорогие. Пусть это послужит вам уроком.

Не дожидаясь ответных слов, Техол быстро выскользнул на улицу. Шагая домой, он вспоминал недавний разговор и был вынужден признаться себе, что встревожен тем, как разворачиваются события. По городу ползли слухи: дескать, нынешняя война будет совсем не такой, как все прежние. Откуда они взялись и кто их распространяет? Конечно, многое можно отнести за счет досужих вымыслов. Каждая война неизбежно взбаламучивает все слои общества, сталкивает разнородные цели и интересы. Но в любых, даже самых нелепых слухах всегда найдется крупица правды. И нет ничего хуже зыбкой неопределенности.

Техол миновал Рогожную площадь и свернул к складам. Там начинался переулок, ведущий к его дому. Пришлось ненадолго остановиться, чтобы подвернуть рукава рубашки и подтянуть болтающиеся штаны. Неужели он еще похудел? Или шерсть имеет обыкновение растягиваться?

– А ты опоздал, – донеслось из темноты переулка.

– Куда опоздал? – не понял Техол.

Из сплетения теней вышла Шарука Элаль:

– Домой. Багг сварил супчик. Где это тебя носило?

– А ты почему здесь? – вопросом на вопрос ответил Техол. – Тебе сейчас следует сидеть тихо и не высовывать носа. Это опасно.

– Мне нужно поговорить с тобой. Дело касается Харлеста.

– Что еще с ним стряслось?

– С ним все в порядке. Но Харлесту позарез нужны острые зубы и когти. Прямо все уши мне прожужжал, надоел хуже горькой редьки! Я уже не знаю, чем ему глотку заткнуть. Где Селюша? И почему ты до сих пор ничего не устроил? Обещал ведь. Обращаешься с нами как с трупами. Пора бы знать, что у неупокоенных тоже есть свои потребности.

– Прошу прощения, не хотел вас обидеть. Передай Харлесту, что Селюша вплотную занимается его просьбой. Скоро он получит желаемое. Просто сейчас не до этого. Тут, вообще-то, надвигаются серьезные события.

– Не смеши меня.

– Извини, совсем забыл. Тебе нужно поменять начинку?

– Что?

– Я говорю про травы и благовония у тебя внутри.

– Не знаю. А что, от меня плохо пахнет?

– Не волнуйся, от тебя исходит просто удивительный аромат. Даже не сомневайся, Шарука.

– Я не склонна верить тебе, Техол Беддикт.

– Печально слышать. Разве я тебя хоть в чем-то обманул?

– Ты лучше скажи: когда возвращается Герун Эберикт?

– Похоже, что скоро. Предвкушаешь волнующие мгновения?

– Волнующие мгновения я могу предвкушать только в одном… сам знаешь в чем. И это никак не связано с Геруном Эбериктом. Просто мне надоело сидеть без дела. Я хочу опять заняться своим ремеслом. Мне все равно, что и у кого воровать. У тебя есть на примете что-нибудь интересное?

– Да, и много чего. Долговое хранилище Обменной гильдии, например. Но туда не пробраться. Да и королевские хранилища тоже давно меня привлекают. Увы, и они недосягаемы.

– Значит, Обменная гильдия? Занятное местечко. У меня аж в носу защипало.

– У тебя ничего не выйдет, Шарука. Ни у кого не получалось, даже у Зеленосвина, когда он еще был магом, почти равным Куру Кану.

– Я знала Зеленосвина. Его погубил избыток самоуверенности.

– Беднягу четвертовали.

– А что тебе нужно украсть из Долгового хранилища?

– Шарука!

– Просто ответь.

Техол на всякий случай огляделся по сторонам.

– Хорошо, я тебе скажу. Я хочу знать, кто из ростовщиков является самым крупным королевским заимодавцем. Наш король постоянно влезает в долги, причем не только в связи со строительством Дворца Вечности. Вот я и хочу выяснить, у кого он брал и сколько. И долги Джаналлы меня тоже интересуют, равно как и наследного принца.

– И это все? А как насчет золота и бриллиантов?

– Нет, Шарука, золота и бриллиантов мне не надо. И еще я не хочу, чтобы в хранилище остались следы непрошеного гостя.

– Хорошо, так я и сделаю.

– Даже и не пытайся, все равно не получится. Тебя поймают и четвертуют.

– А это больно?

– Может, для тебя и не больно. Но потом уже никакая Селюша тебе не поможет.

– Не хочу, чтобы меня ловили… Ладно, а что тебе понадобилось в королевских хранилищах?

– Счета.

– Хочешь знать нынешнее состояние королевской казны?

– Угадала.

– Я могу туда залезть.

– Нет, Шарука. Тебя и там тоже поймают и четвертуют.

– Может, это не так уж и страшно? Если я стану меньше, то смогу просочиться в такие места, куда раньше бы ни за что не попала.

– Ты, кажется, забыла, что четвертование заканчивается отсечением головы.

– Серьезно? Какой ужас!

– А я о чем толкую. Ты окажешься в крайне неудобном положении.

– Может, все-таки стоит попробовать? Я буду очень осторожной. Кстати, даже отсеченная, моя голова сумеет смотреть, подсчитывать и запоминать.

– И как ты это себе представляешь? Мне придется явиться под стены хранилища, разбить окно и закинуть туда твою голову? Но сама голова обратно не выберется. Значит, придется веревку привязать и дергать за нее.

– Да уж, мрачная картина получается. Но, Техол, неужели ты не в силах придумать для меня какое-нибудь… менее рискованное дело? Моя вера в тебя тает с каждой минутой.

– Может, потом что-нибудь и подвернется… Кстати, я слышал, ты собралась купить корабль?

– Вообще-то, я держала это в тайне. Багг обещал, что никому не скажет.

– Он и не говорил. У меня есть другие источники. Между прочим, корабль этот принадлежит мне. Разумеется, не напрямую. А зачем тебе вдруг понадобилось судно?

– Ну хорошо, скажу. Мы с Ублалой и Харлестом хотим стать пиратами.

– Не смеши меня, Шарука.

– Вот правильно я не хотела тебе говорить!

– Ладно, не злись. Говоришь, пиратами? Ну, пиратами так пиратами. По крайней мере, утопить вас будет не так-то легко. Вполне возможно, что у вас все получится.

– Приятно слышать, что ты не усомнился в наших способностях.

– И когда же вы намерены отплыть?

– Не раньше, чем ты скажешь, что больше не нуждаешься в нашей помощи.

Техол снова подтянул спадающие штаны.

– Мы еще поговорим об этом, Шарука. Я дам тебе кое-какие советы… Похоже, Багг сварил отличный суп. Даже здесь пахнет. А тебе пора в подземелье. Ублала небось заждался.

– Как же я иногда тебя ненавижу, Техол Беддикт!

Он вел ее за руку. Они шли вниз по истертым пологим ступенькам. Она любила эти прогулки, хотя места, которые он ей показывал, были довольно странными и нередко вызывали тревогу. Сейчас оба спускались внутрь перевернутой пирамиды. Так он это назвал. Яма, похожая на четырехугольную воронку, и на самом дне – небольшой пятачок тьмы.

Воздух был довольно влажным, и ее руки покрылись капельками. Высоко над головой висело белое небо. Никаких облаков, только ровная белизна. Она не знала, жарко ли здесь. Память о таких ощущениях у нее давно исчезла, как и многое другое.

Они достигли основания ямы, и теперь она подняла глаза на своего спутника. Его бледное лицо стало более четким. Она подумала, что он, пожалуй, даже красивый, но слишком уж суровый. И сказала:

– Мне тебя жалко.

– Почему?

– Потому что эта тетенька вцепилась в твою лодыжку и не отпускает.

– Увы, Плошка, все мы тащим на себе какую-то ношу.

– Где мы сейчас?

– А разве ты не помнишь этого места?

– Нет. Может, потом вспомню.

– Тогда идем дальше.

Они сделали несколько шагов в темноте и достигли винтовой лестницы из черного камня.

– Круг за кругом, – захихикала Плошка.

Лестница оказалась короткой. Ступени вывели их в довольно просторное помещение с высоким потолком. Сумрак не мешал видеть ни девочке, ни ее провожатому. Справа, у дальней стены, виднелся осыпавшийся курган. Плошку потянуло туда, однако спутник ее удержал:

– Нет, милая. Туда мы не пойдем.

Вместо этого он повел девочку вперед, к трем арочным дверным проемам. Вход в каждый из них украшали изображения перевернутых колонн. Простенки были заполнены странными резными картинами.

– Приглядись к этим картинам, – сказал спутник Плошки. – Все изображения построены не так, как привык видеть глаз. То, что ближе, вырезано глубже. И во всем этом есть определенное значение.

– Где мы находимся?

Но вопрос ее остался без ответа.

– Чтобы достичь мира, наносят разрушительные удары. В даре свободы скрыто вечное заточение. Приговор избавляет от потребности в справедливости. Все строится на взаимодействии противоположностей. Это путь к равновесию. Учение о равновесии нередко провозглашается со страстной убежденностью, какой могли бы позавидовать религиозные верования. Правда, в данном случае доказательство божественной силы заключено не в причине, а в следствии. В этом мире, как и во всех других мирах, доказательство достигается посредством действия. Получается, что все действия, включая и осознанный выбор бездействия, по внутренней своей сути являются моральными. Аморальных просто-напросто не существует. И в то же время наиболее совершенным с точки зрения морали действием называют такое, которое противоположно предыдущему.

– А если глядеть из проходов, каким кажется этот зал? – спросила Плошка.

И вновь он не ответил, а продолжил непонятный для девочки рассказ:

– Тот мир, что существовал тогда, поражал своей необычайной жестокостью. Она вынуждала строить подземные города. Каждое помещение в каждом здании создавалось как физическое доказательство свойства небытия. Крупная скала уравновешивалась пустым пространством. В таких местах, как это, не жили; здесь просто собирались, а потом расходились, дабы не нарушать равновесие.

Вероятно, спутник Плошки не собирался вести ее дальше, и девочка принялась разглядывать картины в простенках.

– У них нет лиц, – сказала она.

– Да, Плошка. Лицо – это признак определенности, отличия от других.

– И тела у этих людей какие-то странные.

– Эти существа отличаются от людей, которых ты привыкла видеть на городских улицах. Строение их тел поистине удивительно: в чем-то они проще, даже примитивнее, но зато в них меньше различий и ограничений. Эти существа жили гораздо дольше, чем представители всех остальных народов. Их было невероятно трудно убить. Ты не поверишь, но они сами стремились к тому, чтобы их убивали. Во всяком случае, так говорили те, кому доводилось с ними сталкиваться. Иногда они вступали во временные союзы с другими народами. Например, с яггутами. Но делалось это опять-таки ради сохранения равновесия. В конце концов их усилия потерпели крах. Как и вся их цивилизация.

Девочка повернулась туда, где вначале видела курган. Присмотревшись, она заметила, что он представляет собой нагромождение тел.

– Там… трупы? – спросила она.

– Кости. Лоскуты одежды. Остатки доспехов.

– Кто их убил?

– Ты должна понять, Плошка… Во всяком случае, та, кто внутри тебя. Я всецело опровергаю утверждение о том, что форкрул ассейлы якобы верили в равновесие. Я не стану отрицать, что на каждую действующую силу всегда находится противодействующая. Именно так природа стремится к балансу. Однако в этом стремлении я не вижу доказательства божественной силы. Но даже если она и существует, я не нахожу очевидной связи между нею и действиями народа, избравшего себя вершителями божественной воли. Для них единственным ответом на порядок являлся хаос. А хаос не нуждается в союзниках. Это отрава, живущая в каждом из нас. Единственная оправданная борьба за равновесие, которую я признаю, – это борьба внутри нас самих. Изгнание хаоса вовне подразумевает внутреннее совершенство, окончание внутренней борьбы и достижение победы.

– Их убил ты?

– Тех, что здесь, – да. Остальных я не убивал. Я появился в этом мире слишком поздно, и свобода моя была слишком короткой. К тому времени оставалось еще несколько мест, где жили форкрул ассейлы. Мои соплеменники-драконы не выпускали их из виду. Никто другой не обладал достаточной силой, чтобы расправиться с форкрул ассейлами. Как я уже говорил, их было очень трудно уничтожить.

Плошка услышала его вздох и передернула плечами.

– Да, девочка. Есть места, где форкрул ассейлы сохранились и поныне. Плененные, но такие же неугомонные. Еще опаснее, что в большинстве этих мест им поклоняются смертные, которых просто-напросто сбили с толку или ввели в заблуждение. – Он снова вздохнул. – Плошка, ты даже не представляешь, в каком тяжелейшем положении оказалась Башня Азатов. Выбрать такую душу, как твоя… это было все равно что проникнуть в самое сердце вражеского лагеря. Наверное, в последние мгновения она пожалела о своем выборе. Мать наверняка об этом знает.

– О какой душе ты все время говоришь?

– Возможно, у башни было намерение задействовать силу души, не пробудив окончательно саму душу. Теперь мы этого уже не узнаем. Как бы то ни было, ты оказалась в нынешнем мире. И обличье твое – обличье воина, сражающегося против хаоса. Можно ли погасить пламень войны внутри тебя? Разве ты не догадалась, что речь идет о твоей душе, милая? У тебя душа… женщины из народа форкрул ассейлов.

– Значит, ты привел меня домой?

Вопрос заставил его вздрогнуть.

– Ты родилась обыкновенным ребенком. Девочкой, которой предстояло пройти человеческий жизненный путь и умереть. А дальше – сплошные тайны. Кто тебя родил? Кто забрал твою жизнь и почему? Было ли все это приготовлением, позволившим твоему мертвому телу вместить душу Азатов? Если да, то… либо кто-то сумел обмануть Башню Азатов, либо она вообще не имеет никакого отношения к твоему нынешнему состоянию. Но тогда получается какая-то бессмыслица: зачем Азатам понадобилось лгать мне?

– Башня говорила, что ты опасен.

Эти слова заставили спутника Плошки на некоторое время умолкнуть. Потом он спросил:

– И после того как я одолею всех остальных узников, ты должна была меня убить?

– Башня мертва, – ответила Плошка. – Я не обязана выполнять ее повеления. Или обязана?

Она подняла голову и поймала на себе внимательный взгляд спутника.

– Дитя мое, а какой путь выберешь ты сама?

Девочка улыбнулась:

– Твой путь, если ты… хороший. Я очень рассержусь, если ты окажешься плохим.

– Я рад это слышать, Плошка. Лучше, если мы будем держаться вместе. Надеюсь, мы исполним то, что должны.

– Понимаю. Возможно, тебе придется меня уничтожить.

– Да. Если смогу.

Ручонка Плошки указала на груду костей.

– Тебе это будет легко.

– Будем надеяться, что до этого не дойдет. И еще давай надеяться, что душа внутри тебя не до конца пробудилась.

– Так оно и есть, а потому все остальное не важно.

– Но откуда такая уверенность?

– Башня мне сказала.

– Башня? Что именно она тебе говорила? Попытайся вспомнить ее слова.

– Она никогда не произносила слов. Башня показывала мне картинки. Показала мое тело, завернутое в какую-то ткань. Люди стояли вокруг и плакали. А мне было видно сквозь ткань. Я проснулась и все видела двумя парами глаз. Очень странно. Одни глаза смотрели сквозь ткань, а другие… стояли неподалеку.

– А что еще показывала тебе Башня Азатов?

– Глаза других людей. Кроме меня, там было еще пять женщин. Мы все стояли на улице и смотрели, как родственники умершей девочки несли хоронить ее тело. Мое тело. Нас было шесть человек. Мы все увидели одинаковый сон и отправились в дальний путь. Несколько недель мы провели в Летерасе, ожидая, когда Азаты сделают свой выбор. Все мы шли сюда вместе и по одной причине, но я отличалась от остальных. Они были нерекскими ведьмами. Они готовили меня: и ту меня, что находилась рядом с ними, и ту, которую несли хоронить.

– А та ты, что стояла рядом с ведьмами, тоже была ребенком?

– Нет. Я была взрослой. Высокой. Конечно, не такой высокой, как ты. И прятала лицо под капюшоном, чтобы никто не увидел, насколько я отличаюсь от тех ведьм. Я пришла из прошлого. Из далекого прошлого. В молодости я ходила по горячим пескам, покрывавшим Первую империю. Это была пустыня… а может, и нет.

– А как нерекские ведьмы к тебе обращались? У тебя было имя?

– Нет.

– Может, титул?

Девочка пожала плечами:

– Я все забыла. Они называли меня Безымянной. Это важно?

– Думаю, да, хотя могу и ошибаться. Я почти не знаю окружающего мира. Меня пленили, когда я был совсем молод. Ты уверена, что тебя изначально называли Безымянной? Может, это придумали нереки, не знавшие твоего имени?

– Это было звание. Они говорили, что меня готовили с рождения. Я была дочерью Эрес. Мне предстояло стать ответом на Седьмое завершение, поскольку во мне есть кровь рода. Ты знаешь, что это такое?

– Когда я стану полностью свободным, – непривычно напряженным голосом произнес спутник Плошки, – я прикоснусь к тебе, милая. Мои пальцы лягут на твой лоб. И тогда ты сама дашь мне ответ.

– Значит, моей настоящей матерью была Эрес?

– Да.

– И вскоре ты узнаешь, кто мой отец?

– По крайней мере, пойму, какой он крови.

– Интересно, он еще жив?

– Эрес играет в странные игры со временем. Представь себе, что сейчас твой отец еще не родился. Никто не понимает, как она путешествует по разным эпохам. Больше такое не удавалось никому. Но этот мир во многом сродни ей самой. Эрес похожа на неугасимый огонь… Она выбирала… или будет выбирать… очень тщательно. Твой отец был, есть или будет весьма незаурядной личностью.

– Так сколько душ во мне сейчас?

– Сейчас труп неупокоенного ребенка делят две души. Но нам нужно будет найти способ вытащить тебя из этого тела.

– Зачем?

– Потому что ты заслуживаешь оболочки получше.

– Я хочу вернуться. Ты отведешь меня обратно?

– По-моему, этот угорь никогда не разварится, – возвестил Багг, помешивая суп. – Он до сих пор жесткий.

– И все равно, мой дорогой слуга, запах просто восхитительный.

– Это из-за вина, хозяин. За это вам надо благодарить главную дознавательницу Хитрющую. Кстати, ее предложение о встрече с вами было вызвано не только деловыми интересами.

– И что, ты хорошо справился, действуя от моего имени?

– Уверен, ее интерес к вам стал еще сильнее.

– По причине нашей с тобой полной несхожести?

– Вот-вот, хозяин.

– Считать ли это удачей? Честно сказать, вид Хитрющей тогда порядком испугал меня.

– Вы не знаете и половины, хозяин. Но чего-чего, а острого ума у нее не отнимешь.

– Вот это мне и не нравится, Багг… Слушай, я так давно не ел рыбу. Может, отрежешь кусочек угря? Разжую как-нибудь.

Слуга поддел ложкой и извлек из котелка нечто черное и сморщенное; если это и было похоже на рыбу, то лишь с весьма значительного расстояния.

Техол наклонился и некоторое время пристально вглядывался.

– Багг… – дрогнувшим голосом позвал он.

– Да, хозяин.

– Ты сварил суп из… башмачной подметки!

– Неужели? То-то я все никак не мог понять, почему один край тоньше другого.

Техол отправил подметку обратно в котелок и глотнул вина.

– Странно. Запах, вне всякого сомнения, рыбный. Должно быть, кто-то забрел на рыбный рынок, наступил этой подметкой на угря, а уже потом она отвалилась.

– Будем радоваться, хозяин, что он наступил только на угря, и больше ни на что.

– Мне как-то не хочется развивать эту мысль дальше. Расскажи лучше, как у тебя прошли день и вечер.

– Весьма обыденно, хозяин. От Хитрющей я узнал, что за минувший год Герун Эберикт убил около трех тысяч человек.

– Неужели три тысячи? Это уже слишком.

– Я тоже так подумал, хозяин. Налить вам еще супчику?

– Да, пожалуй. Как по-твоему, чем это вызвано?

– Вы про Геруна? Кровожадностью. Могу побиться об заклад.

– Неужели только этим? Пугающе просто. Нам надо что-то придумать.

– А как прошел ваш день, хозяин?

– В заботах и хлопотах. Я даже утомился.

– Вы провели весь день на крыше?

– В основном – да. Хотя – нет, припоминаю: один раз я спускался вниз. Но вот зачем – забыл. Никак не мог вспомнить и был вынужден вернуться обратно на крышу.

Багг вскинул голову:

– Хозяин, к нам кто-то идет.

Из переулка доносились стук шагов и негромкое позвякивание доспехов.

– Наверняка это мой брат. – Техол повернулся к занавеске у входа. – Брис, входи.

Занавеска отодвинулась. Это действительно был Брис.

– Какой необычный запах, – с порога сказал королевский защитник.

– Подметочный суп. Не желаешь ли отведать? – предложил Техол.

– Благодарю. Я не так давно подкрепился. Надеюсь, до тебя уже дошли слухи?

– О войне?

– Да.

– Так, жалкие крохи.

Брис покосился на Багга, словно бы решая, стоит ли говорить в присутствии слуги.

– Техол, у тисте эдур появился новый правитель. Объявил себя императором. Наш Халл принес ему клятву на верность.

– Печальное известие ты принес мне, брат.

– Еще печальнее, что опасность грозит и тебе тоже.

– Ты думаешь, меня арестуют?

– Скорее уж просто убьют. А потом объявят, что кто-то в порыве патриотизма расправился с братом предателя.

Техол поставил миску на стол.

– А мне кажется, Брис, что ты рискуешь сильнее, нежели я.

– Но я нахожусь в охраняемом дворце и при оружии, а твое жилище даже не имеет двери.

– Чепуха. У меня есть Багг!

Слуга посмотрел на Бриса и учтиво поклонился.

– Техол, сейчас не время для шуток.

– Багг может обидеться на твои слова.

– Мне нужно обидеться? – спросил Багг.

– Еще бы! Я бы на твоем месте…

– Можно подумать, хозяин, вы знаете, что значит быть на моем месте.

– Ты прав. Я и понятия не имею. Прошу меня простить.

– Так и быть, хозяин. Прощаю.

– Вы прекратите этот балаган? – не выдержал Брис. Он принялся расхаживать взад-вперед. – Угроза весьма серьезная. Люди королевы не станут церемониться. Вам обоим грозит смертельная опасность.

– Неужели, если меня убьют, это остановит Халла?

– Нет, конечно. Но у королевы появился очень удобный предлог отомстить. Она давно точит на тебя зуб. Из-за твоих игр с Обменной гильдией ее величество потеряла немало денег. А Джаналла не из тех, кто забывает и прощает обиды.

– И что же ты предлагаешь, Брис?

– Прежде всего больше не спать на крыше. Я найму тебе нескольких телохранителей.

– Нескольких? Ты уж лучше сразу назови мне их количество.

– Не менее четырех.

– Нет уж, братец, уволь. Вполне хватит и одного. Ты же знаешь, Брис: я терпеть не могу толпы.

– По-моему, раньше ты обожал шумное общество.

– Времена меняются.

– Ну хорошо, пусть будет один, – вздохнул королевский защитник.

– И тебе станет легче? Замечательно.

– Мне станет легче, когда ты прекратишь спать на крыше.

– А вот этого, дорогой братец, я тебе обещать не могу.

– Почему?

Техол величественным жестом обвел комнатенку:

– Ты только взгляни, какой ужасающий здесь царит беспорядок. К тому же Багг храпит. Учти, я не сказал «похрапывает». Именно храпит, да причем так, что ощущаешь себя узником в пещере, обреченным слышать неумолчный шум прибоя.

– Тогда могу предложить тебе троих телохранителей. Они родные братья. Будут чередоваться, чтобы кто-то один постоянно находился рядом с тобой. Даже когда ты спишь на своей крыше.

– Ну, если только никто из них не храпит…

– Пойми, Техол, их наймут не для сна. Они будут тебя охранять.

– Ладно, Брис, я согласен. Успокойся уже. Видишь, я принял твое предложение. Ну а теперь как насчет супчика? Подкрепи свои силы. А то до завтрака еще далеко.

Гость покосился на котелок:

– Судя по запаху, туда добавлено вино?

– Да, элитное белое вино.

– Ладно, уговорил. Налей мне половину миски.

Техол и Багг обменялись довольными улыбками.

Глава пятнадцатая

Между нами – черное стекло,

Тонкая, но зримая преграда,

Призванная разделить

Два столь похожих мира…

И руку не просунуть, не схватить

Ту тень, что по другую сторону мелькнула.

Мы скоро перестанем узнавать

Самих себя и в отражении:

Там черное поставлено стекло,

И это больше, чем обычная преграда.

О, мы бесцельно шарим, как слепые,

Но так и не находим ничего.

И даже прежний общий смысл

Утерян нынче безвозвратно,

Барьер блестящей темноты

День ото дня становится привычней…

Ну а потом и вовсе отвернемся,

Чтобы не видеть больше никогда

Там собственные отраженья.

Миркас Предсказатель. Предисловие к «Освобождению нереков»

Скалы, обступавшие узкую тропу, сверкали, как зеркало. И повсюду – знойный воздух и слепящий свет. Призраки сразу же попрятались в трещины и разломы и затаились, словно летучие мыши в ожидании сумерек. Серена Педак остановилась. Бурук все время отставал. Она сбросила заплечный мешок, затем расстегнула доспехи, теплая подкладка которых насквозь промокла от пота. Серене захотелось выдрать и выбросить этот мокрый, едко пахнущий комок, однако она сдержала свой порыв. Выкинуть просто, но неизвестно, какие сюрпризы преподнесет им погода. Аквитор и так надела на себя менее половины привычного облачения, убрав остальное в мешок. И все равно подъем на перевал оказался на удивление изматывающим. Если даже она сильно устала, то что же тогда говорить о Буруке?

Бурука женщина не видела: он еще не добрался до вершины и тащился сзади. Оттуда не доносилось никаких звуков, и Серена уже решила вернуться назад, когда уши ее наконец уловили негромкие проклятия торговца. Вскоре послышались его шаркающие шаги.

Бедняга Бурук. Наверное, он бы сейчас полжизни отдал за повозку, даже самую плохонькую.

Духи тисте эдур следовали за путниками по пятам, заставляя дрожать и без того жаркий воздух. Призраки не угрожали им и не пытались напасть, но на душе у Серены было муторно. Она постоянно ждала подвоха. Даже ночью почти не спала, улавливая боковым зрением мелькающие тени и слыша их перешептывания.

Серена в очередной раз отерла потный и грязный лоб. Они с Буруком уже почти достигли границы земель тисте эдур. Еще какая-нибудь тысяча шагов, и этот кошмар закончится. До реки – не больше дневного перехода. Завтра они преодолеют это расстояние, наймут лодку и доберутся до Трейта.

А что потом? Похоже, все решилось само собой и ее договор с Буруком стал бессмысленным. Кому во время войны нужны аквиторы? Скорее всего, Серена распрощается с торговцем и отправится в Летерас. Однако Бурук Бледный пока что ни словом не обмолвился о ее будущем. С тех пор как они покинули злополучную деревню хиротов, несчастный купец едва ли произнес десяток фраз. Серена мысленно усмехнулась, вспомнив, как раньше ей докучала болтовня Бурука.

Наконец, кряхтя и ругаясь, ее спутник выбрался наверх. Его лицо и шея были красными от жары и натуги. Пот катился ручейками, смешиваясь с дорожной пылью. Серена развернулась и снова поднялась на вершину.

– Давай немного посидим, – предложила она Буруку.

– Зачем? – выкашливая пыль, сердито прорычал он.

– Нам обоим нужно перевести дух.

– Тебе, похоже, этого не требуется. А обо мне беспокоиться нечего. Я прекрасно себя чувствую. Нам сейчас главное – поскорее добраться до реки.

Серена несла в своем мешке все их имущество и припасы. Чтобы Буруку было легче идти, она вырезала ему посох. Но даже с посохом бедняга еле ковылял. Его дорогое элегантное одеяние превратилось в лохмотья, облегающие кожаные штаны были во многих местах порваны об острые камни.

– Лично я намерена отдохнуть, – сказала Серена. – Если чувствуешь в себе силы, иди дальше. Я потом тебя догоню.

– Ненавижу, когда за мной следят! – вдруг закричал ее спутник. – Неотступно следят! Проклятые тени! Хватит с меня! – И, подхватив посох, он упрямо двинулся вперед.

Серена молча надела мешок. В одном Бурук был прав: чем раньше окончится этот путь, тем лучше.

Когда Бурук отошел на полтора десятков шагов, Серена двинулась следом. Она быстро догнала торговца и хотела пойти рядом с ним. Однако тот недовольно мотнул головой. Понимая, что ему легче идти в одиночестве, аквитор зашагала вперед.

Вот и граница. Ее установили более ста лет назад. Бурук снова безнадежно отстал. Серена сбросила мешок и подошла к отвесной стене из черного блестящего камня. Она вспоминала, как в прошлый раз, под моросящим дождем и ветром, дотрагивалась до его странной, но такой манящей поверхности.

Разгадает ли она когда-нибудь тайну этой скалы? Кто знает? Возможно, ей больше никогда не доведется бывать в здешних местах. Да и зачем нужны сведения о давно исчезнувшем народе? Хотя погружение в историю – надежный способ убежать от действительности. Возможно, именно это ей сейчас и нужно.

Как и тогда, на пути в земли тисте эдур, Серена опустила ладони на теплую стекловидную поверхность и почувствовала целительную силу камня. В его глубине все так же безостановочно мелькали силуэты, не обращавшие на нее никакого внимания. Лучше уж они, чем призраки тисте эдур. Женщина прильнула лбом к камню и закрыла глаза.

Она услышала шепот. Язык был похож на тот, на котором говорили тисте эдур. Аквитор вслушалась.

«…На того, кто повелевает, напасть невозможно. Как и одолеть его».

«А как он пирует на нашем гневе! На нашей боли».

«Один из троих должен вернуться. В этом наше спасение».

«Глупец! Каждая смерть дает новые силы. Победа невозможна».

«Для нас нет места. Мы обречены служить. Мы истекаем ужасом, и так начинается уничтожение».

«В том числе и наше собственное».

«Да, и наше тоже».

«Думаешь, она вернется? Все думают, что она вернется? Я не сомневаюсь, так оно и будет. Она явится со своим пылающим мечом, ибо подобна солнцу, которое восходит всегда, заставляя нас бросаться куда глаза глядят. Его нестерпимо яркий свет буквально разрывает нас на куски».

«…Уничтожение нам только на руку. Оно превратит нас в мертвые осколки. Положит конец нашим страданиям».

«Рядом с нами кто-то есть».

«Кто?»

«Смертная женщина. Две Возлюбленных в одной Обители. Та – первая, а эта – вторая. Она слушает наши разговоры».

«Похитим ее разум!»

«Заберем ее душу!»

«Поспешим!»

Серена отпрянула от черного камня. Ее шатало. Она зажала руками уши, резко качнула головой и простонала:

– Довольно! Умоляю, больше не надо. Хватит!

Аквитор опустилась на колени. Теперь голоса звучали слабее, и крики постепенно затихли.

– Возлюбленная? – прошептала Серена.

Что за ерунда! Никакая она не Возлюбленная. Просто упрямая любительница уединения. Довольно с нее голосов. Хватит великих целей и яростного огня. Теперь в сердце остался только пепел, как и у Халла Беддикта. Напоминание о несбывшемся. Но в отличие от Халла – человека, которого, как ей казалось раньше, она любила, – сама Серена не склонилась перед новым идолом. Она не собиралась никому ни за что мстить и не нуждалась в новых хозяевах или в новых друзьях.

– Что это с тобой, аквитор? – послышался хриплый голос вконец уставшего торговца.

– Ничего, Бурук. Просто в таком положении легче отдыхать. – Серена медленно встала. – Мы достигли границы.

– Без тебя знаю, – огрызнулся он.

– Пройдем еще немного, а потом устроим привал.

– Думаешь, я совсем ослаб?

Женщина повернулась к нему:

– Да, Бурук. Я же вижу, что ты еле стоишь на ногах. И я тоже держусь из последних сил. К чему храбриться?

Лицо купца на мгновение перекосилось. Он спешно отвернулся и буркнул:

– Погоди, скоро сама узнаешь.

– А как быть с моим договором?

– Он себя исчерпал, – по-прежнему не глядя на собеседницу, ответил Бурук. – Как только мы окажемся в Трейте, я освобожу тебя от всех обязанностей.

– Так тому и быть, – выдохнула Серена, нагибаясь за мешком.

Оставшихся дров хватило лишь на небольшой костерок. Призраков не волновало, что путники уже пересекли границу. Как и прежде, они теснились по краям светлого пятачка, но сегодня были еще настырнее. Серена сразу догадалась: это из-за духов внутри стены. Теперь она стала «меченой».

Как они ее назвали? Возлюбленной Обители. Духи утверждали, что таких Возлюбленных якобы две, и посчитали Серену одной из них. Можно ли принимать всерьез болтовню призраков? Можно ли им верить? Они ведь даже не упомянули, какой именно Обители.

– Ты была молодой, – вдруг сказал торговец, продолжая глядеть на огонь. – Когда я впервые увидел тебя, ты была молодой.

– А ты прежде был счастливым, Бурук. Ну и что?

– Счастье? О, оно стало привычной маской, которую я частенько тогда надевал. Я с радостью шпионил, без конца предавал, постоянно обманывал и как-то не особо замечал кровь на своих руках.

– О чем ты говоришь?

– О своих долгах, Серена. Внешне я выгляжу уважаемым торговцем среднего достатка.

– А кто ты на самом деле?

– Стоит об этом задуматься, аквитор, как все мечты разлетаются в прах. Это все равно что жить в доме, который может в любое мгновение обвалиться. Любой шаг опасен. Двигаются только руки. Они мнут и комкают каждую мечту, каждое лицо, которое тебе хотелось бы видеть рядом. Они не жалеют и твоего собственного лица под маской. О правде говорить вредно.

Серена задумалась над его словами и, сузив глаза, поинтересовалась:

– Тебе угрожали, Бурук?

Он молчал.

– Ты тоже должник?

– Долги редко обрушиваются на человека лавиной. Поначалу они пустяковые, едва заметные. Временные. Но у тебя не находится денег, и тогда в качестве уплаты долга тебя просят оказать небольшую услугу. Сделать гадость, предать кого-нибудь. И ты попадаешь к ним в руки. И снова получается, что ты должник, только теперь долг уже покрупнее. Опять надо платить. Так сказать, в благодарность за то, что о твоем преступлении помалкивают. Ты запутываешься все больше. И это гложет тебя, если ты не окончательно потерял совесть. – Бурук помолчал, а потом со вздохом добавил: – Завидую тем, кто лишен совести.

– Неужели нет никакого выхода? – спросила женщина.

– Разумеется, есть! – воскликнул он с такой легкостью, что Серена вдруг почему-то испугалась.

– А ты сделайся для них… бесполезным, – сказала она. – И разорви таким образом порочный круг.

– Наверное, ты права, аквитор. Надо уже положить всему этому конец. – Он встал. – Пора спать. Жду не дождусь, когда мы доберемся до реки. Ведь пока мы плывем, можно будет свесить усталые ноги, погрузить их в теплую воду и блаженствовать так до самого Трейта.

Серена уснула не сразу. Она просто лежала, слишком измотанная тяжелым дневным переходом, чтобы испытывать страх или предаваться тягостным мыслям.

Искры костра поднимались вверх. Женщине казалось, что они перемешиваются со звездами.

К вечеру следующего дня Серена с Буруком добрались до Крэга – небольшого селения, где имелась пристань и где торговец рассчитывал нанять лодку. Еще на подходе путники заметили, что ветхие домишки местных жителей окружены плотным кольцом военных шатров. Солдаты здесь были повсюду. У причала покачивалось большое, богато оснащенное судно с королевским штандартом на мачте. Чуть ниже легкий ветерок играл вымпелом придворного чародея.

– Боевые маги пожаловали, – заметил Бурук.

Ему не слишком хотелось идти через военный лагерь, но другой дороги к постоялому двору не было.

– И солдат полно, – отозвалась Серена. – Никак к сражению готовятся?

– Все может быть, – пожал плечами ее спутник. – Может, пока мы с тобой странствовали, война уже началась.

– Смотри-ка, кто здесь! – Аквитор схватила торговца за руку.

Тот нехотя остановился.

В их сторону направлялись трое. Солдаты внимательно следили за каждым их шагом, однако предпочитали держаться от этой троицы на почтительном расстоянии.

– Старые знакомые, – проворчал Бурук. – Узнаёшь эту, в синем балахоне?

Серена кивнула:

– Некала Бара, колдунья из Трейта. Говорят, по могуществу она почти не уступает сэде… А слева от нее, в черной меховой накидке… это Арахатан, командир боевых магов Глиняного легиона. Вот третьего вижу впервые.

– Энедикталь, – подсказал Бурук. – Тоже командир боевых магов, но в Зыбучем батальоне. В здешних местах их считают самыми сильными чародеями. Знаменательная встреча. Похоже, эти трое собрались проводить какой-то ритуал.

Серена молча направилась к чародеям.

– Аквитор, стой! – крикнул негоциант.

Но женщина даже не обернулась. Она сняла заплечный мешок и швырнула его на землю. Громкий стук привлек внимание магов. Некала Бара насмешливо вскинула брови:

– Аквитор Серена Педак? Вот так встреча. Поистине Скиталец улыбается тебе.

– Я поняла: вы хотите нанести магический удар, – выпалила Серена. – Но этого делать нельзя. Ни в коем случае нельзя.

– Кажется, тебя не назначали над нами командиром, – насмешливо бросил ей Энедикталь.

– Вы избрали своей мишенью деревни тисте эдур? – в отчаянии спросила аквитор.

– Ну, по всем сразу ударить не получится. Сил у нас таких нет. Ограничимся ближайшими, что находятся сразу за горами. По нашим предположениям, там сейчас собралась вся армия тисте эдур.

– Отправим подарочек этим паршивцам и прихлопнем их дурацкую войну в самом начале, – подхватил Энедикталь.

– Но там ведь дети.

– Тем хуже для них.

Не сказав больше ни слова, трое магов двинулись дальше. Они встали на расстоянии двадцати шагов друг от друга, лицом к горам.

– Нет! – закричала Серена.

К ней подбежали солдаты. Вид у них был сердитый и решительный.

– Здесь не в игрушки играют, а идет сражение, – назидательно сказал женщине один из воинов. – Или ты не знала, что на войне убивают? И не вздумай мешать магам.

Другой, вероятно их командир, добавил:

– Тут действуют законы военного времени. Церемониться с тобой никто не будет. Имей в виду: если эти поганые тисте эдур прорвутся на наши земли, они не пощадят никого. В первую очередь – детей.

– Идем отсюда, – сказал Серене подошедший Бурук. – Это и впрямь не шутки. Тебя вполне могут арестовать за пособничество врагу.

– Думаешь, Рулад не нанесет ответный удар? – гневно сверкая глазами, спросила Серена. – Сам знаешь, у него хватит сил разнести эту деревушку в щепки.

– Не успеет, – ответил торговец.

Вспышка света заставила их обернуться. Из троих магов на прежнем месте оставалась только Некала. Пошарив глазами, Серена увидела Энедикталя шагах примерно в двухстах от трейтской колдуньи. На таком же расстоянии, но по другую сторону находился и Арахатан. Последовало еще несколько вспышек, после чего расстояние между чародеями увеличилось вдвое.

– Если они разошлись так далеко, значит затевается что-то очень серьезное, – сказал Бурук.

– Еще бы! – подхватил ближайший к ним солдат. – Сам сэда участвует в ритуале. Эти трое – его глаза и уши. Они же – главная стрела удара. Прочие боевые маги находятся в лиге к востоку и западу отсюда. Вскоре от четырех деревень тисте эдур останутся только головешки.

– Какая чудовищная ошибка, – прошептала Серена.

Между застывшими чародеями вспыхнула стена зеленовато-голубого пламени. Она заколыхалась, а потом начала наматываться вокруг невидимой цепи, соединявшей магов. Зрелище было даже по-своему красивым и напоминало диковинным образом подсвеченную морскую пену. «Пена» шипела, трескалась и выпускала зеленовато-голубые щупальца.

Треск превратился в громкое шипение. Свечение становилось все ослепительнее; щупальца извивались, как голодные змеи. Магическая сила нарастала. Огненная веревка раскачивалась из стороны в сторону. Щупальца все с большим неистовством молотили застывший воздух.

Темнота отступила. Вокруг огненной веревки, повторяя ее движения, бешено плясали тени.

Раздался крик.

Огненная цепь лопнула. Земля под ногами Серены содрогнулась. В небо стремительно поднималась огненная стена. Из ее сердцевины бил слепящий зеленый свет, а края переливались оттенками охры, незаметно переходя в белесые кружева.

Вскоре стена заслонила собой почти весь северный край неба. Трава вокруг застывших магов почернела и тут же опала белым пеплом, который подхватил ветер.

Сквозь гул огненной стены прорвался одиночный крик. Следом раздались другие. Серена увидела солдата, оказавшегося слишком близко к нижней кромке огненной стены. В считаные секунды магическое пламя сожгло на нем доспехи, кожу и волосы, равнодушно поглотив брызнувшую кровь. Несчастный не успел даже рухнуть на землю. Его кости разлетелись в разные стороны и тоже стали добычей огня. Еще через мгновение от солдата остался лишь сапог, который пламя почему-то пощадило. Стена к этому времени приобрела малиново-красный оттенок. Удаляясь, она бледнела.

Серену обдало волной ледяного ветра. Ей оставалось лишь одно – упасть и вцепиться в каменистую почву. Другие вокруг делали то же самое. Зазевавшихся ветер тащил за собой, безучастный к их воплям.

Улетавшая огненная волна осветила почерневший склон, потом ближайшие горы и понеслась дальше, высвечивая из темноты фрагменты местности. Зрелище было жутким и одновременно завораживающе красивым. Магическое пламя золотило заснеженные вершины далеких гор, ненадолго возвращая им день.

И вновь горы превратились в привычные черные силуэты. Только небо еще позволяло следить за дальнейшим продвижением огненной стены.

Краешком глаза Серена увидела Некалу. Колдунья стояла на коленях.

Северная часть небосклона вдруг осветилась снова. Вверх поползли огненные щупальца. На фоне черных гор появилось странное серое облако. Оно стремительно разрасталось.

– Ложитесь! – крикнула Серена, догадавшись, что сейчас произойдет. – Скорее! Лицом на землю!

Серое облако ударило в подножие склона. Несколько чахлых деревьев послушно рухнули, как травинки, сорванные рукой великана.

Земля снова содрогнулась и раскололась с каким-то странным глухим звуком.

В голове гудело. Аквитор приподнялась на руках. Ей сразу показалось, что силуэты лачуг на берегу изменили очертания. Пока она приглядывалась, один дом накренился и рухнул.

Серена опустилась на четвереньки. Трейтская колдунья стояла неподалеку неподвижно, будто статуя, и бушующий ветер, казалось, не касался ни ее одежды, ни волос. Воздух сделался непривычно густым. Пахло горелой древесиной и каменной пылью. Посыпал дождь.

Потом ветер стих, а дождь продолжал идти. Сполохи на небе прекратились. Вероятно, магический огонь умчался слишком далеко, чтобы отсюда его было видно.

К Серене подошел Бурук. Лицо его было перепачкано глиной.

– Рулад ничего не сумел сделать, – хрипло произнес торговец. – Как и я говорил, это застигло тисте эдур врасплох.

– Скиталец нас побери! – воскликнул кто-то из солдат. – Ну и силища!

Вот и причина, почему летерийцы не проиграли ни одной войны. Даже такое мощное содружество, как «Чародеи Оникса» из Голубой Розы не устояли перед натиском сэды и его боевых магов. Верховные жрецы, шаманы, ведьмы, бродячие колдуны – всех их неизменно сметала жестокая волна летерийской магии.

Серену мутило. Теперь к телесным страданиям добавилось еще и всепоглощающее чувство опустошенности.

«Это не война. Но тогда что? Я не знаю ответа, не представляю истинных размеров этой… бойни. Безрассудство? Вероломство? Мы забыли, что такое человеческое достоинство. Причем не только применительно к врагам. Забыли смысл этих слов. Современная жизнь стерла различия между виной и невиновностью. Люди, сами того не замечая, превратились в движущихся марионеток, тряпичных кукол, набитых отчаянием и всевозможными пороками. Неужели нельзя жить по-иному?.. Но почему я думаю, что Рулад и его маги поступят милосерднее? Тисте эдур десятками лет копили ненависть к летерийцам… Скиталец, помоги мне. Я совсем перестала что-либо понимать».

– Они даже не успели почувствовать боль, – упавшим голосом произнес Бурук.

«Ты прав, торговец. Боль осталась нам».

Значит, магический удар застал их врасплох. Всех: Ханнана Мосага, Рулада, Удинааса и Ведьмино Перышко. И Халла Беддикта. В мозгу Серены замелькали имена. Неожиданно перед ее глазами всплыло лицо Трулля Сенгара. Видение было совсем коротким и отозвалось резкой болью в животе.

«Но почему Трулль? Я же думала про Халла. При чем тут Трулль?»

– Наверное, там все погибли.

– Все, – согласился Бурук. – Мне нужно чего-нибудь выпить.

Он взял Серену за руку. Она не шевельнулась.

– Идти все равно некуда.

– Поверь мне, аквитор, таверна здесь – самое крепкое здание. Оно выстояло. Сейчас там наверняка полно солдат. Поминают погибших товарищей. Вот же дурачье… это я о погибших. Их ведь предупреждали, чтобы держались подальше от магов… Пошли, Серена. Мне не терпится потратить деньги.

Женщина оглянулась по сторонам. Чародеи исчезли.

– Смотри, аквитор, и дождь припустил. Не стой здесь. Пошли в таверну.

Серена не противилась. Ей было все равно, куда идти.

– Что со мной?

– Ничего особенного, аквитор. Потрясение после случившегося. Приподнимись немножко. Я принес тебе целебный настой. Из капитанских запасов. Погрейся на солнышке. Его все утро не было.

Они плыли по реке. Серена ощущала, как быстрое течение несло баркас. Сквозь облака светило неяркое солнце. Дул ветер, теплый и приятный.

Она взяла у торговца глиняную кружку.

– К вечеру приплывем в Трейт, – сказал Бурук. – Скоро город уже появится на горизонте. Во всяком случае, дым заметен издалека.

– Дым, – повторила Серена. – Сколько помню, над Трейтом постоянно висит дым.

– Ложбина. – Он пожал плечами. – Дым – это пустяки. Подумай о том, что скоро ты от меня избавишься.

– Если только война внезапно не закончится…

– Нет, Серена. Я намерен в любом случае освободить тебя от дальнейших обязательств передо мною.

Аквитор приподнялась на локте. Фигура Бурука почему-то расплывалась, и она моргала, прогоняя пелену. Ей вспомнилась прошлая ночь. Таверна. Солдаты, взбудораженные магическим ударом. На следующий день к северным границам должны были отправиться отряды разведчиков… Уже отправились… Серену поразил какой-то неестественный энтузиазм пьяных солдат. Настроение у всех было приподнятым: они верили, что Летерия практически выиграла войну.

– Но почему ты так решил, Бурук?

– Потому что у меня отпала надобность в услугах аквитора.

– Все считают, что теперь тисте эдур запросят мира. Тогда дел у тебя только прибавится.

Она отхлебнула тепловатого напитка.

Торговец медленно кивнул, и Серена уловила нехарактерную прежде для него покорность.

– Ах да, я и забыла. Ты же решил стать… бесполезным.

– Да, аквитор. Хватит с меня. Довольно я уже изображал шпиона.

– Ты найдешь себе занятие получше.

– Конечно.

– Останешься в Трейте?

– Да. Это моя родина. Не хочу я больше никуда ездить.

Серена сделала еще несколько глотков. Кроме мяты, в напиток было добавлено что-то вяжущее, отчего ее язык начал деревенеть. Следом начали деревенеть и ее мысли.

– Признавайся, Бурук, ты ведь подмешал сюда какой-то отравы? – Женщина почувствовала, что ей тяжело выговаривать слова.

– Мне пришлось это сделать, Серена. Вчера тебе было совсем плохо. Я боялся, как бы магический удар не отразился на твоем рассудке… Это всего-навсего снотворное. Ты снова заснешь, а вечером тебя разбудит один из матросов. Я с ним договорюсь. Не волнуйся, тебе ничто не угрожает.

– Значит… еще одно… предательство? – Серену неотвратимо клонило в сон.

– Последнее, дорогая. Если сможешь, запомни: мне вовсе не требовалась твоя помощь.

– Моя… помощь?

– Хотя ты всегда владела моим сердцем, – донеслось уже откуда-то издалека.

Первое, что ощутила Серена, проснувшись, была резь в глазах. Она с трудом открыла их и обнаружила, что по-прежнему лежит на той же самой скамье, укрытая до подбородка каким-то старым балахоном. Баркас плавно покачивался, но только теперь он никуда не плыл, а стоял возле каменного причала, где горел тусклый фонарь. Женщина села, невольно застонав от боли во всем теле.

Послышались шаги. Кто-то протянул ей высокую глиняную кружку:

– Выпей, красавица.

Голос был ей незнаком. Серена оттолкнула руку с кружкой.

– Да не бойся ты, – сказал матрос. – Это всего лишь эль. Чистый, прохладный эль. Выпей, милая. Голова сразу пройдет. Он мне говорил, что у тебя болит голова. Мне эль всегда помогает, когда я сильно устану или хлебну лишку.

– Но я не пила спиртного.

– Снотворное зелье хуже любой выпивки… Мне было велено дождаться, когда ты проснешься, и проводить тебя до места. Давай, милая, поторапливаться. Час-то уже поздний, а у меня дома жена хворая. Не люблю я ее надолго одну оставлять, да делать нечего. Спутник твой хорошо мне заплатил. Дал столько, сколько честному человеку и за год не заработать. И все лишь за то, чтобы я сидел здесь и стерег твой сон. А потом проводил, куда надо.

Серена встала. Балахон оказался матросским плащом. Он соскользнул вниз, а она не успела его подхватить.

Матрос – высохший сгорбленный старик – поставил кружку и поднял плащ:

– Дай-ка я помогу тебе одеться. И застегнуться надо. Чуешь, как холодно? Вон, уже дрожишь. Повернись, я сам застегну.

– Спасибо, – с трудом ворочая языком, произнесла Серена.

Плащ был тяжелым. Он давил на плечи и шею, отчего у нее снова начала болеть голова.

– У нас когда-то была дочь. Мы тогда еще в Летерасе жили. Задолжали мы, и один тип, из знати, забрал ее в счет долга. Сказал, что она, дескать, будет работать швеей. А потом мы узнали… оказывается, этот мерзавец поставлял девчонок в заведения… сама догадываешься какие. Жена у меня после этого и захворала. Тогда я и решил: надо из проклятого Летераса убираться. Все боялся, что наткнемся где-нибудь в закоулке на дочкин труп с вывернутыми внутренностями. Может, слыхала, как иногда с такими девчонками поступают… А эля ты все-таки выпей. Хлебни хоть немножко. Полегчает.

Чтобы не обижать матроса, Серена взяла кружку и сделала три маленьких глотка.

– Вот так-то оно лучше.

– Мне надо идти, – сказала аквитор. – Да и тебя небось жена заждалась.

– Еще как! А идти-то сможешь?

– Кажется, смогу. У меня был мешок. Куда он делся?

– Мешок твой спутник унес. Сказал, что оставит в сарае, за домом. Несколько раз повторил, что именно в сарае. И велел передать: в дом тебе заходить не надо. Нечего тебе там делать.

Серена направилась к сходням.

– Помоги мне, – попросила она старика.

Грубые и довольно сильные руки подсадили ее и поддерживали, пока она спускалась.

Серена поблагодарила матроса и пошла вперед не оглядываясь.

Город спал. Когда она проходила мимо каменного склада, изнутри донеслось поскуливание сторожевых собак. Дальше Серену сопровождал лишь звук собственных шагов. Несколько раз она спотыкалась. Матрос оказался прав: эль приглушил боль и разогнал туман в голове. Мысли потекли с пугающей ясностью.

Бурук жил неподалеку, в старом, но хорошо сохранившемся двухэтажном доме. Еще издали Серену насторожило, что в жилище торговца закрыты все ставни. Вместо того чтобы заглянуть в сарай, она взбежала на крыльцо и дернула дверь. Заперто. Серена постучала. Дом словно вымер. Тогда она отошла и с размаху ударила в дверь ногой. Один раз, второй. После четвертого удара задвижка упала.

К этому времени проснулись обитатели соседних домов. Кто-то звал на помощь. Потом невдалеке зазвонил колокол, вызывающий городскую стражу.

Серена вбежала в темную переднюю. Никого. Миновав темный коридор, она оказалась на лестнице и добралась до верхнего этажа. Ощупью найдя дверь спальни Бурука, женщина распахнула ее.

Торговец висел на потолочной балке. К счастью, темнота не позволяла увидеть его лицо. Возле узкой кровати валялся опрокинутый стул.

Охваченная внезапной яростью, аквитор закричала. По коридору первого этажа уже стучали сапоги караульных.

Она снова закричала, и хриплый вопль перешел в судорожные рыдания.

«Ты всегда владела моим сердцем».

Дым широкой пеленой поднимался над землей, чтобы тут же снова окутать ее серой завесой. Он закрывал пространство, где было нечего прятать.

Обветренное лицо Ханрада Халага не выдавало истинных чувств вождя мерудов. Земли, познавшие опустошительный магический удар, он осматривал так, словно бы перед ним лежала незнакомая местность. Трулль Сенгар тоже молчал. И с чего это вдруг Халага потянуло к нему сейчас, когда десятки воинов сворачивали лагерь на лесистых склонах холмов?

– Халл Беддикт сказал правду, – прервал молчание предводитель мерудов. – Летерийцы нанесли упреждающие удары по деревням бенедов, хиротов и арапаев.

Эту ночь уже успели прозвать Ночью красных огней. Летерийская магия уничтожила не менее четырех поселений, в том числе и родную деревню Трулля.

«Вот и все, возвращаться некуда».

Он повернулся к холмам, представлявшим собой громадный человеческий муравейник. Воины и рабы, женщины, дети и старики. Летерийская магия сровняла с землей их дома. Пустые жилища в опустевших деревнях, где остались лишь вороны и крысы.

И горстка несчастных нереков. Одно громадное пепелище.

– А знаешь, Трулль, минувшей ночью к нам присоединились союзники. Их три тысячи. Когда они увидели тебя, то очень заинтересовались. Похоже, эти союзники знают тебя, по крайней мере по рассказам. Они знают вообще всех сыновей Томада Сенгара, но о тебе почему-то говорили больше, чем о твоих братьях. Вождь у них такой здоровенный, ну просто ходячая гора. Наполовину седой. Может, ты даже слышал его имя – Б’нагга. В переводе с их языка это означает «главарь».

– Ничего я не слышал, – довольно резко прервал Халага Трулль. – Всех союзников не упомнишь. Наверное, в прошлом им досталось не меньше нашего. И еще достанется. Поход на Летерию легким не будет.

– А вот Б’нагга уверяет, что вы знакомы. Он не прочь потолковать с тобой. – (Трулль отвернулся.) – Не понимаю, Трулль Сенгар, почему ты все время упрямишься?

– А я не понимаю, что у тебя на уме, Ханрад Халаг. Но когда-нибудь я это непременно узнаю. Увижу твое истинное обличье, которое ты так умело прячешь. Ханнан Мосаг подчинил тебя своей воле. А потом ты преклонил колени перед моим братом-императором. Покорился самозванцу. Неужели ради этого мы объединяли племена? Неужели ты желал для мерудов такого будущего?

– Самозванцу?! – переспросил Халаг. – Да за такие слова тебя убьют или приговорят к вечному изгнанию.

– Нас никто не слышит, – усмехнулся Трулль. – А Рулад далеко, он сейчас с западным крылом армии.

– Не забывай, теперь ему служат призраки.

– Значит, среди нас завелись доносчики? Хорош император, который боится соплеменников и не желает слышать ни единого слова возражения. Но кто-то ведь должен говорить правду.

– С меня хватит! И не пытайся найти во мне союзника. Ты ведешь себя глупо, Трулль Сенгар. Очень глупо. Твой гнев порожден завистью, и только.

Ханрад Халаг повернулся и стал спускаться вниз, оставив недавнего собеседника на вершине холма. Лишь потом Трулль вспомнил, что не посмотрел, отбрасывает ли тень предводитель мерудов.

А внизу, насколько видел глаз, колыхалось человеческое море.

Три сухопутные армии и четыре флотилии. Все шесть племен тисте эдур пришли в движение, покинув земли, которые привыкли называть своими. Их лагерь занимал целую лигу в длину и две лиги в ширину. Хироты, арапаи, солланты, бенеды.

Трулль рассматривал ту часть лагеря, где расположились воины, находившиеся в подчинении у Фэра. Заметив несколько коренастых фигур в меховых доспехах, он похолодел.

«Так вот, значит, кто наши союзники».

Джеки, которых призвал сюда тот, кого они убили. Племя, поклоняющееся мечу.

Минувшая ночь превратилась в кошмар: едва лишь стемнело, как враги нанесли магический удар. Трулль даже не подозревал, что летерийские чародеи способны повелевать такими могущественными силами. И уж тем более не представлял, что они могут действовать со столь хладнокровной и целенаправленной жестокостью. А ведь это еще лишь самое начало войны. Беспощадной войны, где завоевание и уничтожение будут означать одно и то же. Когда же летерийцы познают на своей шкуре мощь магии тисте эдур? Это зависело от Рулада.

«Летерийцы сожгли наши деревни. Нам некуда возвращаться. Мы обречены двигаться дальше и дальше на юг, завоевывая их земли. Покоряя всю Летерию. Но неужели мы станем без разбору уничтожать их города?.. А если станем?»

Трулль глотнул воздуха. Поговорить бы сейчас с Фэром. Но старшему брату было не до него. Передовые отряды Фэра отстояли от лагеря на полдня пути. Они направлялись к Высокой крепости. Остальная армия двинется следом и, перейдя реку Каттер по старинному каменному мосту, соединится с ними в местечке, называемом Узкой Стремниной.

Ну а потом, при первой же возможности, произойдет сражение с летерийцами. Для Фэра время вопросов миновало.

«Ну почему я не могу последовать его примеру?»

Сколько Трулль ни старался, однако в душе его не прибавлялось ни ясности, ни уверенности. Разум по-прежнему терзали мысли о будущем. Какую цену им придется заплатить за великие победы, обещанные Руладом?

Трулль пошел вниз. Он не знал, почему джеки обосновались на участке Фэра. В конце концов, это заботы старшего брата. Трулль вовсе не обязан вступать с новоявленными союзниками в разговоры.

Повсюду воины тисте эдур готовили оружие и проверяли амуницию. Женщины распевали охранительные заклинания, дабы скрыть лагерь от вражеских глаз. Среди деревьев мелькали призраки. Их осталось не так много; большинство отправилось на юг, через перевал и дальше, в земли врага. К вершинам холмов было проложено множество новых троп, вдоль которых, словно валуны, неподвижно застыли демоны. Сейчас Трулль уже привык, а поначалу всегда останавливался, чтобы посмотреть на их чешуйчатые бронзовые доспехи, густо покрытые зеленым налетом. Облачение довершали тяжелые шлемы, изрядно помятые в былых сражениях. Особые пластины защищали челюсти демонов, чьи лица были почти неразличимы. Вооружение этих существ составляли алебарды, боевые топоры, диковинного вида мечи, булавы. Часть оружия была просто незнакома Труллю. Еще не так давно редко кому удавалось вызвать демонов. Ритуалы обычно проводили женщины, заманивавшие их в этот мир ложными обещаниями. Когда обман раскрывался, было уже поздно: демонов сковывали магическими заклинаниями и вынуждали сражаться за чужие интересы. На свободу их обещали отпустить лишь после окончания войны. Заклинания действовали так, что любая попытка вернуться в свой мир вела к смерти. В армии Фэра были сотни боевых демонов. Но однажды старший брат обмолвился, что вовсе не рад этому.

Дети дружно помогали взрослым сворачивать шатры. Война вырвала их из привычной жизни. Пока что ребятишки воспринимали происходящее как увлекательную игру. Но если замыслы Рулада потерпят крах…

Фэр стоял возле развороченного походного очага. Камни торопливо раскидали, но угли еще дымились, и струйки дыма обволакивали ноги командующего. По бокам от Фэра застыли двое к’риснанов, приданных ему императором. Чуть поодаль Трулль увидел Ханрада Халага.

С другой стороны к Фэру приближался какой-то джек. Судя по гриве спутанных седых волос, это и был Главарь. Плоское лицо дикаря почти сплошь покрывали шрамы. К его не имевшей рукавов одежде из тюленьей шкуры со всех сторон крепились узловатые ремешки с подвешенными раковинами. Узкий пояс джека был еще одним хранилищем трофеев: самоцветов и кусочков доспехов тисте эдур. Наглядное напоминание о недавней вражде.

«Как Халаг назвал его? Кажется, Б’нагга? Да, точно».

У Главаря были желтые глаза с серыми зрачками, пронизанными синими ниточками кровеносных жил. От их полубезумного взгляда становилось не по себе.

Б’нагга приветствовал Трулля дикой улыбкой, обнажив заостренные зубы.

– Фэр Сенгар, смотри, кто сюда идет! – с арапайскими интонациями и жутким акцентом произнес он. – Тот, кого мы не смогли одолеть!

– Учти, джек: на юге ледников нет, – без улыбки сказал Главарю Трулль.

– Знай, Истребитель Джеков, что самые страшные враги для нас – это чесотка и линька. – Он улыбнулся еще шире, пытаясь скрыть язвительность своих слов. И обратился к командиру тисте эдур: – Ты можешь гордиться своим братом, Фэр Сенгар. Сколько раз мои охотники вступали с ним в поединок. На какие только уловки они ни шли, но все напрасно. Твой брат неизменно оставался победителем. Такой сноровки и столь яростной решимости мы еще не видели.

– Ничего удивительного, Б’нагга. Из всех воинов, кого я обучал, Трулль был и остается самым лучшим.

Возможно, в другом месте и при других обстоятельствах Трулль обрадовался бы этой похвале, однако сейчас слова брата вызвали у него лишь раздражение.

– Довольно об этом, Фэр. Лучше скажи: император обращался к нам через призраков? Обрадовался ли он, узнав, что летерийцы понапрасну растратили силы? Или разгневался?

– У императора нет оснований гневаться, – вместо Фэра ответил Труллю один из к’риснанов. – Мы не потеряли ни одного человека. За это надо благодарить Халла Беддикта.

– Ах да, этого предателя, – поморщился Трулль. – Говоришь, ни одного? А как же нереки, оставшиеся в нашей деревне?

Колдун равнодушно пожал плечами:

– Я имел в виду тисте эдур, Трулль Сенгар.

– Остынь, брат, – сказал Фэр. – Нереков погубили не мы, а летерийцы.

– Да. И теперь наша очередь нанести ответный удар.

– Верно. Призраки сообщают, что на подступах к перевалу появилась вражеская армия.

«Как быстро все закрутилось!»

– Так, может, устроить засаду? – довольно заулыбался Б’нагга. – Хочешь, я пошлю туда своих волков?

– Летерийцы пока еще не подошли к мосту, – ответил Фэр. – Если мы их не опередим, то они, как мне думается, будут удерживать мост. Но пока что враги движутся не спеша и не ожидают сопротивления.

– Это вполне понятно, – промолвил Ханрад. – Какой командир рискнет сражаться, если противник занимает вершину? Летерийцы отправились на разведку. После первой же стычки они отступят в Высокую крепость. Фэр, надо хорошенько спрыснуть им кровью путь отступления.

– Б’нагга, отправь туда половину своих воинов. Пусть следят за летерийцами, ничем себя не выдавая.

– Фэр, в составе их армии наверняка есть боевой маг, – напомнил ему к’риснан.

Командир кивнул. И приказал:

– Оставить в тех местах не более дюжины призраков. Остальных вернуть обратно. Пусть враги считают, что это местные духи. У летерийцев не должно возникнуть ни малейших подозрений. Ханрад Халаг, вели нашим воинам готовиться к выступлению. Ты их поведешь.

– Еще до полудня все будет готово.

Вождь мерудов отправился выполнять приказ. Трулль поглядел ему вслед, а потом заметил:

– Летерийские маги способны доставить нам немало хлопот.

– Трулль Сенгар, мы ничуть не слабее их, – усмехнулся к’риснан.

Трулль внимательно смотрел на обоих колдунов. Сыновья вождей племен. Ровесники Рулада.

Вероятно, к’риснан уловил его мысль и улыбнулся:

– Не беспокойся, Трулль Сенгар. Мы связаны с Ханнаном Мосагом, а через него – с императором. Сила, которая нам теперь подвластна, не идет ни в какое сравнение с тем, чем до недавнего времени располагали тисте эдур.

– Неужели это вас не настораживает? – спросил Трулль. – А вы хоть раз задумались: какова природа этой силы? Если вы не знаете, то кто знает? Ханнан Мосаг? Рулад?

– Император получает силу через меч, – сказал к’риснан.

– Это не ответ.

– Трулль, прекрати! – потребовал Фэр. – Хватит уже препирательств. Я велел тебе собрать отряд воинов из нашей деревни. Ты это сделал?

– Да, брат. Пятьдесят воинов, половина из них нечистокровные. Как ты и хотел.

– Ты разделил их на взводы и назначил командиров? – (Трулль кивнул.) – Поведешь их к мосту. Займете позиции на другом берегу и будете ждать, пока не подойдут воины Ханрада. Долго ждать вам не придется.

– А если летерийцы послали туда своих разведчиков и те доберутся раньше нас? Что тогда?

– Тогда будешь действовать по обстоятельствам. Только учти, Трулль: не вздумайте стоять насмерть. Легкая стычка уже остановит вражеское продвижение. Особенно когда им неизвестно, какими силами вы располагаете. А теперь собирай своих воинов – и в путь.

– Как скажешь, брат.

«Дальше спорить бессмысленно! – Трулль вновь и вновь твердил себе это, идя к своим воинам. – Зачем надрывать глотку, если никто не хочет тебя слушать?»

Его удивляло, с какой готовностью соплеменники отказывались от права думать самостоятельно. Вместо размышлений – беспрекословное согласие со всем, что скажет император, и никаких сомнений. Но самое скверное, Труллю было уже не остановиться. Он не мог держать свои сомнения при себе. Что-то постоянно заставляло его говорить об этом. Он видел, как мрачнеют лица сородичей. Их злило, что кто-то осмеливается высказывать иные мысли, угрожавшие их простой и понятной жизни. Умом Трулль понимал, что ходит по краю пропасти. Не проще ли затаиться, притвориться, что якобы признал свои заблуждения? Однако Трулль Сенгар не мог и не хотел этого делать.

Он чувствовал, как вокруг него поднимается невидимая стена, но чем крепче она становилась, тем яростнее он сопротивлялся. Трулль осознавал, что ведет себя неразумно, выступая против большинства и решив в одиночку противопоставить себя императору. Чем это кончится? Известно чем. Отчуждением. Потерей доверия. А в условиях войны его вполне могут объявить предателем.

Воины из отряда дожидались Трулля. Они уже надели доспехи, собрали походные мешки и теперь сидели, перебрасываясь словами. Всех их Трулль знал по именам. Относись он к войне по-иному, соплеменники были бы счастливы служить под началом родного брата императора. Сейчас же многие, если бы им разрешили, перешли к другим командирам. Но открытого неповиновения не выказывал никто.

Выходцев из знатных семей в его отряде не было.

Трулль подошел к Альраду Ану, которого он назначил капитаном. Тот был ровесником Трулля. Когда-то они вместе обучались воинскому ремеслу. Излюбленным оружием Альрада была мерудская сабля. Он от рождения был левшой, что среди тисте эдур встречалось редко. Пробовал научиться держать саблю в правой руке, а когда понял, что успеха это не приносит, овладел широким тесаком, вполне пригодным для ближнего боя. Альрад неустанно тренировался и достиг просто умопомрачительного совершенства. Правда, от постоянных упражнений кисть его левой руки сделалась чуть ли не вдвое крупнее правой.

Хотя они никогда не ссорились, Альрад, однако, недолюбливал Трулля. Это началось давно, еще до того, как Рулад стал императором. А теперь сомнения, которые постоянно выказывал Трулль, лишь усилили неприязнь Ана. Ну что ж, его можно понять.

– Капитан! – позвал Трулль.

Левша даже не обернулся. Он вообще не любил смотреть никому в глаза. Странностей у Альрада хватало. Взять хотя бы его внешность: кожа парня была заметно темнее, чем у остальных тисте эдур, а в длинных распущенных волосах мелькали светлые пряди. Но что самое удивительное – над головой Альрада постоянно кружились призраки.

– Слушаю, командир.

– Передай сержантам: мы выступаем. Ничего лишнего не брать. Пойдем быстро.

– Все уже готовы. Мы ждали лишь тебя.

Трулль нагнулся и подхватил с земли легкий кожаный мешок. Из всех своих копий он выбрал четыре самых надежных. Остальное соберут летерийские рабы и отправят в обозе, который неспешно двинется в путь после выступления воинов Ханрада.

Все подчиненные Трулля смотрели на командира, ожидая, что он скажет.

– Воины! Весь путь мы проделаем бегом. Наша цель – добраться до моста через реку Каттер. Как только минуем перевал, каждый взвод вышлет вперед дозорного и будет продвигаться дальше, к мосту. С тропы мы сойдем. Двигаться быстро и бесшумно.

– Командир, но стоит лишь сойти с тропы, как это замедлит наше продвижение, – возразил один из сержантов.

– Значит, придется поднажать.

– Неужели ты не понимаешь, командир? – упорствовал сержант. – Мы все равно потеряем скорость.

– Канарт, за перевалом тропа становится непредсказуемой. Так что не будем понапрасну терять времени на препирательства.

Сказав это, Трулль тут же мысленно отругал себя. Он не обязан никому ничего объяснять. Достаточно приказа. И сержант тоже хорош: при всех возражать командиру. С самого начала все пошло наперекосяк.

Их отряд снялся с места. Трулль бежал один, пропустив первый взвод вперед. За его спиной двигались остальные взводы. Альрад был замыкающим. Они быстро миновали лагерь, а затем и проход, оставленный для них воинами Ханрада Халага.

Ровный бег успокаивал нервы и прогонял мысли. Ум подчинялся ритмичному стуку шагов, глаза следили за тем, как постепенно редеет лес, деревья становятся ниже и тоньше. Теперь они уже не давали тени. Чем ближе к вершине, тем сильнее жарило солнце. И это утром. Что-то будет к полудню?

Достигнув южного конца перевала, Трулль скомандовал остановиться на привал. Бег для хиротов был привычным способом передвижения. Командир удовлетворенно отметил, что ни у кого из воинов не сбилось дыхание. Однако палящее солнце заставило всех обильно вспотеть. Трапеза была быстрой и скромной. Каждый воин съел по куску вяленой семги, тонкому ломтю хлеба и горсти кедровых орешков, запив все это водой.

После непродолжительного отдыха отряд Трулля разбился по взводам. Дополнительных команд не понадобилось. Воины сошли с тропы, направившись в редколесье.

Трулль двигался вместе со взводом сержанта Канарта. Покинув тропу, они свернули в западном направлении и вскоре начали медленно и бесшумно спускаться, держась примерно в тридцати шагах. Другой взвод находился еще западнее, сохраняя дистанцию в пятнадцать шагов. Третий намеренно отставал от них на тридцать шагов. Тот же принцип соблюдался в трех взводах, спускавшихся по восточной стороне холма.

Сержанту этот порядок явно не нравился. Он то и дело вырывался вперед, почти наступая дозорному на пятки. Трулль подавал Канарту знаки, но тот не обращал внимания, словно бы командира и не было рядом.

Где-то на середине склона дозорный вдруг замер, пригнулся и махнул рукой назад, останавливая ретивого сержанта.

Трулль и другие воины взвода тоже застыли. Ближе к подножию лес снова начал густеть. Почерневшие стволы сосен ограничивали видимость пятнадцатью шагами. Подлеска здесь не было, вместо него обильно рос белесый мох, и это оказалось хуже любых кустарников, ибо под ним могли прятаться скользкие валуны и полусгнившие древесные стволы. Повернувшись вправо, Трулль увидел, что один из его бойцов забежал немного вперед, но теперь тоже остановился и поднял руку, внимательно глядя на командира.

Впереди дозорный что-то шептал Канарту. Затем сержант повернулся и, осторожно ступая, побрел к Труллю.

– На тропе показался вражеский разведчик. Фарэд. У него оттуда хороший обзор: все видно шагов на семьдесят пять, а то и больше.

Трулль обернулся, выбрал одного из воинов и подал ему знак приблизиться.

– Бадар, доберись до третьего взвода. Пусть кто-нибудь из них поднимется наверх, выйдет на тропу и начнет по ней спускаться. Словом, изобразит из себя дозорного. Когда передашь мой приказ, сразу же возвращайся.

Бадар кивнул и исчез.

– А нам что делать? – спросил Канарт.

– Выждем немного, а затем примкнем ко взводу, что находится западнее нас. Спустимся пониже того места, где сейчас этот фарэд, и там устроим ему ловушку.

– А как быть с нашими бойцами на восточном склоне?

Дельный вопрос. Трулль допустил ошибку: не подумал заранее о связи.

– Полагаю, они тоже заметили фарэда и не позволят ему подкрасться незаметно.

Сержант не стал спорить, равно как и указывать командиру на промах.

«Вот так-то лучше, Канарт. Тем более что мы оба с тобой виноваты. Впредь будем предусмотрительнее».

Вскоре вернулся Бадар. Он ограничился легким кивком. Трулль велел подчиненным переместиться к западу. Когда оба взвода соединились, он объявил всем свой замысел.

Еще шестьдесят шагов вниз. Солдаты приблизились к тропе, которая здесь изгибалась. Трулль приказал готовить копья.

– Командир, напротив нас – взвод Реталя, – подсказал Канарт. – Они ждали, когда мы подойдем.

– Приготовиться, – велел Трулль. – Когда разведчик поравняется с нами – атакуем.

Воины замерли. Ну и пекло! Не только солнце над головой, но и придорожные камни источали жар. Даже птицы попрятались. Лишь насекомые с жужжанием проносились мимо.

А вот и разведчик. Легкий стук шагов, которые все приближались. Теперь он был уже совсем рядом.

Фарэд стремительно вынырнул из-за поворота и понесся дальше.

Несколько копий пролетели совсем низко, не причинив противнику никакого вреда. Он бежал дальше, стремительно удаляясь.

За спиной Трулля кто-то выругался. Послышался свист очередного копья. На этот раз железный наконечник угодил фарэду между лопаток. Разведчик распластался в пыли, затем, отчаянно дергая руками и ногами, покатился дальше и приблизительно через десять шагов замер.

Вокруг тихо оседала дорожная пыль.

Трулль подошел к убитому. Фарэду было лет четырнадцать, от силы пятнадцать. Совсем еще мальчишка. На чумазом лице застыло удивление. Рот скривился от боли, которую парень испытал в последние мгновения перед смертью.

– Мы убили ребенка, – сказал Трулль.

– Врага, – поправил его Канарт. – Мы не виноваты, что летерийцы заставляют воевать даже таких желторотиков. – Сержант обернулся. – Меткий бросок, Бадар. Отныне ты чистокровный воин.

Из-за поворота вышли бойцы третьего взвода.

– Я даже и не заметил его, – сказал кто-то.

– С первым убитым врагом тебя, командир, – услышал Трулль голос Альрада Ана.

На душе у Трулля было муторно.

– Уберите тело с тропы, – приказал он. – И хорошенько засыпьте пылью все следы крови. После этого отправляемся дальше.

По правде говоря, мост через Каттер был вовсе даже и не мостом. Трулль однажды уже побывал здесь и покинул это место в полном недоумении. Казалось, неведомые строители взяли громадное цельное колесо и накрыли им ущелье, по дну которого протекала река. Обод колеса имел желоб такой ширины, что по нему свободно перемещалась шеренга из восьми воинов. Кромка по обоим концам обода была невысокой, влажной и скользкой. Колесо уходило в туманную тьму ущелья, и увидеть его нижнюю часть не представлялось возможным. Зато можно было увидеть ступицу; расстояние от нее до обода составляло примерно три человеческих роста. Ось ступицы крепилась на двух блестящих каменных стержнях, также переброшенных через ущелье и вделанных в его стенки.

Бойцы всех взводов собрались на северном берегу и пока вели наблюдение за лесом с противоположной стороны. Трулль отправил туда двоих дозорных, но те не обнаружили ни вражеских солдат, ни следов недавних стоянок. Скорее всего, убитый фарэд слишком далеко оторвался от своих. То ли его послали в разведку глубоко в тыл противника, то ли он отправился туда самовольно. Если так, мальчишеское безрассудство стоило бедняге жизни.

Трулль подошел к самому началу странного моста. Как и в прошлый раз, между скалой берега и каменным колесом белел тонкий налет, похожий на плесень. Трулль присел на корточки и пальцем соскреб его. И опять, как тогда, он увидел щель: прямую и настолько узкую, что туда не вошло бы даже лезвие кинжала.

Однако на этом странности не заканчивались. Каменное колесо… вращалось. Оно имело поперечные зазубрины. Точно такие же зазубрины были нанесены на перила, и сейчас самая большая из них находилась почти посередине. Колесо вращалось с севера на юг. Если встать на северной оконечности моста и запастись терпением, то через несколько дней (возможно, через неделю) колесо само переместит тебя на другой берег.

Загадка, не имеющая ответа. Ясно было только одно: те, кто поставил здесь это приспособление, не нуждались в мосте через Каттер. Возможно, каменное колесо служило им для измерения времени. Хотя для этого ведь существуют иные, куда более легкие способы. Неужто неведомые строители не знали о них?

Трулль выпрямился и жестом подозвал воинов.

Теперь впереди шел Альрад. Перейдя на другой берег реки, солдаты покинули тропу, ища укрытия от безжалостного солнца. На склонах росли сосны и корявые дубы, а из мха торчали валуны. Пройдя еще немного, воины остановились. Сейчас они находились в лучшем положении, чем возможный противник, поскольку могли наблюдать за тропой, не будучи застигнутыми врасплох.

Трулль примостился возле Альрада. Оба осматривали местность. Потом капитан вдруг фыркнул и шепотом выругался.

– Что случилось?

– Подо мной… что-то движется, командир.

Сенгар подошел ближе и увидел, что Альрад расположился на валуне, слегка вдавленном в землю. Поверхность его, как и окрестные камни, была покрыта пылью и галькой, но все равно выглядела неестественно ровной.

Трулль разгреб пыль и увидел магические письмена на каком-то незнакомом языке. Письмена тянулись ряд за рядом, ограниченные с трех сторон глубокими бороздами. Снизу борозды не было. Трулль освободил от пыли еще часть камня и увидел новые надписи.

«Движущееся колесо через Каттер, движущийся камень. Может, это как-то связано между собой?»

– Ты уверен, капитан, что валун под тобой сдвинулся?

– Полностью уверен. Совсем немножко, но я почувствовал.

– А не слышал ли ты скрип или какой-либо другой звук?

– Я не то чтобы услышал… скорее почувствовал, – ответил Альрад. – Как будто внизу, под камнем, шевельнулось что-то большое.

Трулль рассеянно водил пальцами по странным письменам.

– Тебе знаком этот язык?

Альрад неопределенно пожал плечами и отвернулся.

– Командир, нам лучше уйти с этого места.

– Значит, ты прежде видел такие или похожие надписи, – заключил Трулль. – И где же?

– Не на камне… На льду. Это было давно.

– На льду? Ну-ка, расскажи!

– Жил я одно время у ден-ратов, на северном побережье. Охотились мы там. Случалось, уходили на северо-восток, где в море полно льдин. Как-то раз наткнулись на целую ледяную стену. Высотой… думаю, с двадцать человеческих ростов будет, а шириной в половину лиги. На другой год приплыли – стены уже нет. Ушла под воду.

Подобно Бинадасу, Альрад много странствовал. У него были кровные братья во многих племенах, с которыми хироты прежде враждовали. Как и Трулль, Альрад противился войнам Ханнана Мосага. Странно, что они с капитаном не стали друзьями.

– А ден-раты что-нибудь рассказывали тебе про эту стену?

– Они говорили, что письмена якобы оставил Клыкастый. – Альрад хмыкнул. – У всех есть свои сказки. И у ден-ратов тоже.

– Клыкастый – это кто? Зверь? Или человек с клыками?

– Скорее человек, но не такой, как мы. Говорят, в давние времена его видели очень часто. Кожа зеленовато-серая. Изо рта клыки торчат. И всегда его встречали на севере. На снегу или на ледниках… Мне кажется, командир, нам пора двигаться.

– Хорошо. Подавай взводам команду.

Вскоре Канарт доложил, что учуял запах гнилого мяса.

На обочине тропы валялась дохлая сова.

«Прежде летерийцы уже знавали мрачные времена. Правда, это было очень давно. Так давно, что тебе даже и не представить. Многочисленные корабли Первой империи отправлялись повсюду. Были сделаны карты береговых очертаний всех шести континентов и еще восьмисот одиннадцати островов, что раскиданы среди океанских просторов. Путешественникам встречались остатки цивилизаций других, гораздо более древних эпох, несметные богатства, чужая, неведомая магия и дикие свирепые племена. Оказалось, что в мире живут не только люди, но и иные расы. Баргасты, трелли, тартенали, фенны, мары, ягги, кринны, джеки. Все они уже находились в стадии угасания, и люди без особых усилий их побеждали… На далеких материках возникали колонии. Переселенцы покоряли новые земли. Вечные войны, нескончаемые завоевания… Но однажды все это было сметено и уничтожено. Первая империя разрушилась изнутри. Из земли, на которой стояли города, вдруг восстали чудовища. Это был кошмар наяву, распространявшийся, как чума.

Одного императора сменили семеро правителей, но и они сгинули в пучинах собственного безумия. Горели большие и малые города. Люди гибли миллионами.

У этого кошмара было имя – т’лан имассы.

Два слова, рождавшие ненависть и ужас. Однако ныне, кроме самого названия, не осталось ничего. Кто такие т’лан имассы? Откуда они появились? Нет ответов, ибо все сведения потонули в воцарившемся хаосе.

Последующие поколения летерийцев начисто забыли свое прошлое. Лишь единицы слышали о Первой империи. Но их знания были скупыми и туманными. Столь же неясным выглядели пророчества о возрождении былой славы и величия далеких предков».

Удинаас и рад был бы оставаться в блаженном неведении, однако призраки и тени начисто лишили его такой возможности. В их мире прошлое продолжало жить; оно дышало, как человек, который всего лишь прилег отдохнуть. В голове летерийского раба неумолчно раздавались голоса тех, кто давным-давно уже погиб или умер своей смертью. Сушняк – призрак тисте анди, вселившийся в Удинааса, – демонстрировал полнейшее равнодушие к желаниям раба. Он будто не слышал его слезных просьб умолкнуть. Так что вздохи и сожаления о минувшем ежесекундно звучали в мозгу несчастного. Для духов это было связующей нитью, для него самого – непрекращающейся пыткой.

Удинаасу вполне хватало опасностей и страхов в реальном мире, среди живущих ныне. Его не занимали древние тайны. Он не знал и знать не желал ни о каких т’лан имассах. Какое ему дело до этой расы, погубившей величественную древнюю империю?

«Раб, у тебя под ногами – прах четырех с лишним тысяч т’лан имассов, – хрипло посмеиваясь, сообщил ему Сушняк. – И у этого праха есть глаза. Стоит ли тебе бояться т’лан имассов? Думаю, что не стоит. Им нет дела до этой войны. Они не восстанут, чтобы перебить вас всех, ибо отнюдь не глупы. Но я не могу тебе обещать, что кто-то из них все же не попытается это сделать».

– Если они – прах под ногами, то у них все равно ничего не получится. Прах не способен убивать, – вполголоса возразил Удинаас.

Было темно. Летериец сидел на скале, возвышавшейся над обширным лагерем тисте эдур. Император приказал ему убираться с глаз долой. Золотоносный сопляк пребывал в дурном настроении. Рулад устал от тяжести панциря, от споров с Ханнаном Мосагом, от вороха забот, связанных с перемещением десятков тысяч воинов, за которыми следовали их семьи. Это была оборотная сторона войны, где славой даже и не пахло.

«Запомни, Удинаас: прах способен восстать. Мгновение – и вот уже перед тобой воины с каменными мечами. Откуда эти воины явились? Какой предводитель послал их сюда? Мы спрашивали т’лан имассов, но они всегда молчат. Среди них нет заклинателей костей: так называют их магов. Как и мы, они потерялись в чужих местах и иных временах».

Летериец порядком устал от речей Сушняка. Призрак был хуже клеща: если тот впивался в тело, то Сушняк – в мозг. Да и существует ли вообще этот Сушняк? Удинааса все чаще одолевали сомнения. Скорее всего, это лишь порождение его собственного безумия. Уловка, помогающая объяснить происхождение десятков голосов, звенящих в мозгу. Призрак, конечно же, будет утверждать обратное. Он даже промелькнет тенью перед глазами раба. Но Удинаас знает, что глаза умеют обманывать наравне с разумом.

Призрак прятался в крови вивала, а сам ящер – в тени призрака. Оба затеяли дурацкую игру на взаимное отрицание. Но главное, никто их не обнаружил. Ни император, ни Ханнан Мосаг, ни его к’риснаны. Да и Ведьмино Перышко, Майена и Урута со своим хваленым женским чутьем тоже ничего не заподозрили. Духи Тени, сторожевые псы, птицы, насекомые – все они молчали. Именно это и настораживало Удинааса. Какая-то часть его разума, сохранившая способность здраво рассуждать, упорно сомневалась в реальности Сушняка. Она же подсказывала летерийцу возможное объяснение.

В нем осталась кровь вивала. Ведьмино Перышко совершенно права: тогда, во время схватки, эта кровь проникла в него, и в результате рассудок повредился. На самом деле не было никакой Менандоры с пылающим мечом, не было всплеска похоти и ее жаркого лона, куда она насильно влила семя летерийского раба. Все это – лишь видения воспаленного разума, самовосхваление, сменившееся бредовыми подозрениями насчет похищенной у него славы.

Ничего удивительного. Безумный раб, оказавшийся в подчинении у безумного тисте эдур. Раб, которым может помыкать кто угодно; жалкий, никчемный, переставший строить замыслы и играть в самооправдание.

И с Ведьминым Перышком тоже все понятно. До сих пор Удинаас тешил себя надеждами на взаимность, не желая признавать того, что прекрасно понимали остальные летерийские рабы. Да никогда он не дождется ответа на свои чувства.

Безумцы строят дома из цельной каменной глыбы, а потом ходят вокруг и тщетно ищут дверь, чтобы попасть внутрь, туда, где их ждут исполнившиеся мечты. Двери нет, но безумцам кажется, что им кто-то мешает, кто-то намеренно стопорит каждый их шаг. Просто дверь очень плотно пригнана, и ее сразу не заметишь. А когда они увидят ее – сразу же распахнут и войдут внутрь.

И так – круг за кругом. Борозда безумия становится все глубже и глубже.

На скалу кто-то поднимался. Вскоре Удинаас заметил изящный девичий силуэт. Ведьмино Перышко вылезла на утес неподалеку от того места, где он сидел. Ее движения были порывистыми и какими-то лихорадочными.

– Теперь мой черед убегать? – спросил он.

– Должник, отведи меня туда. В мир снов, где я однажды тебя нашла.

– Ты правильно сказала – мир снов. На самом деле его не существует.

– Мне нужно туда попасть. Увидеть все своими глазами.

– Но я не знаю, как в него попасть.

– Глупец! Я умею открывать пути. Это у меня всегда получалось.

– И что потом?

– А потом ты сделаешь выбор. Удинаас, отведи меня к призракам!

– Не самое приятное место для прогулок.

Пальцы одной руки летерийской ведьмы были стиснуты в кулак. Слегка их разжав, она обхватила руку Удинааса. Он почувствовал, как в мякоть ладони вдавился черепок. Потом вспыхнул огонь. Ослепительный, полыхающий сразу со всех сторон.

Какая-то неведомая сила подняла Удинааса с камня и толкнула прямо в пламя. Раб ощутил, что падает, затем ударился о склон и, кувыркаясь, покатился вниз, к рощице. Кое-как он сумел остановиться и, оглянувшись, увидел сзади Ведьмино Перышко. Девушка тоже прошла невредимой сквозь огненную стену.

– Что ты наделала? – рассердился Удинаас.

И тут чьи-то руки схватили его за шею, приподняли и опрокинули на спину. В шею уперлось зазубренное каменное лезвие. Рядом испуганно вскрикнула Ведьмино Перышко.

Раб моргал, дожидаясь, когда осядет пыль.

Над ним стоял какой-то коренастый, невероятно мускулистый человек. Широкоплечий, с неестественно длинными руками. Кожа незнакомца была янтарного цвета, почти гладкой. Широкое морщинистое лицо окаймляли черные волосы, свисавшие беспорядочными прядями. Из-под выпуклого лба блестели темные глаза. На мужчине была ветхая одежда из грубо сшитых меховых лоскутов.

– Пеф тол оол хаврад. – Слова с большим трудом выскакивали из горла незнакомца, будто его голосовые связки задеревенели.

– Я тебя не понимаю, – ответил Удинаас.

Он чувствовал, что странный воин здесь не один. Сбоку доносились проклятия Ведьминого Перышка, которую тоже заставили лечь на спину.

– Арад хавра’д ара. Эн’аралак хавра д’драх.

Удинаас присмотрелся к незнакомцу. Все лицо в шрамах. Когда-то ему раздробило плечо; кость соединили наспех, и там, где она срослась, выпирали бугры. На левой скуле была заметная вмятина. В каком-то сражении бедняге свернули на сторону нос. Но все эти увечья он получил давно и уже успел свыкнуться с ними.

– Я не говорю на твоем языке, – терпеливо повторил Удинаас.

Мужчина убрал меч, а сам отступил на шаг и подал знак вставать. Летериец поднялся. Со всех сторон его окружали такие же коренастые воины в мешковатых одеждах.

Похоже, их с Ведьминым Перышком вынесло на дно ущелья. С трех сторон обзор загораживали отвесные стены, в которых чернели входы в пещеры. Вероятно, там эти странные люди и жили. С четвертой стороны открывался вид на… разрушенный город. Удинаасу показалось, что город этот, словно куст, вырвали с корнями из земли и разломали на куски. Вздыбленные улицы. Накренившиеся дома. Опрокинутые колонны. Некоторые здания треснули пополам. В обнажившихся комнатах остались мебель и иные предметы убранства. А дальше, за домами, виднелись серые глыбы тающего льда.

– Удинаас, что это за место? – спросила Ведьмино Перышко. Юная ведьма стояла в нескольких шагах от него и тоже глядела на искореженный город. – Эй, ты куда нас привел? Кто эти головорезы?

– Вис вол’раэль абси’арад.

Летериец мельком взглянул на говорившего и снова повернулся в сторону города.

– Понятия не имею, – сказал он своей спутнице. – Но я хочу пойти туда и выяснить.

– Они тебя не пустят.

Однако Удинаас упрямо зашагал к городу.

Воины просто смотрели чужаку вслед, не делая никаких попыток задержать его.

Вскоре Удинааса догнала Ведьмино Перышко.

– У меня такое ощущение, что раньше тут этого города не было.

– Ты права. Не было. Это плавучий город мекросов. Основание его делается из особой породы дерева. Оно не пропитывается водой и не гниет. Видишь, вон там? – Он махнул рукой. – Остатки гавани. Причалы. А это – кусок корабельной оснастки, запутавшийся в канатах. Я хоть и плавал по морям, но сам ни одного мекросского поселения не видел; правда, слышал много рассказов. Что-то выбросило этот город на сушу. И глыбы льда тоже.

– А курганы? Разве в таких городах есть земляные курганы?

Среди развалин чернели земляные холмы, каждый из которых окружало кольцо валунов.

– Курганы сложили воины, чтобы похоронить погибших мекросов.

– Но их тут сотни.

– Судя по ширине, каждый курган вмешает несколько сот трупов.

– Они испугались болезней, – промолвила Ведьмино Перышко.

– Получается, внешность обманчива. Вид у этих воинов свирепый, но им не чуждо сострадание.

– Не болтай глупостей, должник. Как горстка воинов могла сложить столько курганов?

– Мы видели лишь один клан. А их тут не меньше четырех тысяч.

Девушка остановилась и схватила Удинааса за руку:

– Хватит уже говорить загадками!

Он вырвал руку и пошел дальше.

– Призраки отличаются цепкой памятью, – пояснил летериец на ходу. – Они помнят почти все о своей жизни в смертном теле. Сила воспоминаний такова, что они способны возвращать себе телесный облик. Этот народ называется т’лан имассы.

– Обитель Зверей, – прошептала юная колдунья.

– Что ты сказала?

– Костяной Насест, Старик, Старуха, Ясновидец, Шаман, Охотник и Следопыт. Они – похитители Огня, который украли у Эрес’аль.

– Эрес’аль. Богиня нереков. Летерийские ученые и маги называли ее пустой выдумкой. Теперь понятно: им нужно было оправдать завоевание нереков. Жаль, никого из них не ткнешь носом в эту ложь. А на черепках есть изображения животных? Я говорю про Обитель Зверей.

– Только на дешевых, современных. А на самых древних черепках, которые считаются наиболее правильными, изображали коренастых дикарей в звериных шкурах. Вот что, Удинаас, хватит уже прикидываться. Ты намеренно привел нас в этот мир.

Подойдя к ближайшему кургану, Удинаас и Ведьмино Перышко в изумлении остановились. Среди комьев земли виднелись обломки посуды, женские украшения, железное оружие, золотые и серебряные вещицы, деревянные фигурки, лоскутки ткани. Все это когда-то принадлежало людям, погребенным внутри кургана.

– Ну и странные обычаи у этих т’лан имассов! – засмеялась девушка. – Вещи почему-то оставили снаружи, а не закопали вместе с покойниками.

– Может, они сделали это намеренно, чтобы грабители не рыли землю и не тревожили мертвецов?

– То-то ты видишь здесь толпы грабителей.

Удинаас пожал плечами:

– Хоть ты и считаешь, что я привел тебя сюда специально, на самом деле я ничего не знаю про этот мир.

Юная ведьма наградила его недоверчивым взглядом.

Мертвый город становился все ближе. Колонны его были густо облеплены ракушками. Черные пучки засохших водорослей застряли между хитроумными крестовидными балками, на которых держались дома и улицы. Дырчатые куски серого льда обнажали тайны своих недр – гниющую нечеловеческую плоть. Длинные чешуйчатые конечности. Голову ящера, повисшую на тонкой перекрученной шее. Внутренности, торчащие из вспоротого брюха. Трехпалую когтистую лапу. Хвосты, похожие на кривые зазубренные лезвия. Груды диковинного вида доспехов, железных и кожаных. Яркие лоскуты, отливающие шелковистым блеском.

– А это все откуда? – недоумевала Ведьмино Перышко.

– Похоже, город мекросов столкнулся с громадной плавучей ледяной горой, и почти сразу их обоих вынесло из нашего мира. Этот лед явно скрывает свои древние секреты.

– Зачем ты привел нас сюда? – вновь завела старую песню колдунья.

Удинаас остановился. Сдерживая подступавший гнев, он глотнул воздуха и шумно выдохнул. А потом спросил:

– Какой черепок был у тебя в руках, когда ты пришла на утес?

– Один из Опорных. Огонь. – Голос ее дрогнул. – Тогда… ну, в тот раз… я соврала тебе, сказав, что никого не вижу.

Удинаас сразу сообразил, о чем речь.

– Значит, ты все-таки узрела ее?

– Сестру Зари… языки пламени.

– И ты видела, что она сделала со мной?

– Да, – прошептала Ведьмино Перышко.

– Значит, я ничего не выдумал, – отвернувшись, пробормотал летериец. – Больное воображение тут ни при чем. И никакой я не безумец.

– Это нечестно! – вдруг крикнула девушка. – Ты ведь никто. Должник. Раб. Вивал предназначался мне. Мне, Удинаас!

Его обдало волной ее гнева, и он сразу все понял.

– Так не было, выходит, никакого внезапного появления ящера? – с горьким смехом спросил Удинаас. – Ты намеренно призвала вивала. Тебе захотелось его крови. Только почему-то эта кровь отравила не тебя, а меня. Если бы я мог, я бы отдал тебе весь яд. С превеликой радостью… хотя радоваться тут нечему. Благодари судьбу, что сейчас в твоих жилах не течет отравленная кровь. Ты правильно сказала: это и в самом деле проклятие.

– Лучше быть проклятой, чем… – Она отвернулась, не договорив.

Слабый ветер теребил светлую прядь Ведьминого Перышка, прибивая волосы к ее бледному лицу.

– Чем кем? – поинтересовался Удинаас. – Рабыней, родившейся в семье рабов и обреченной слушать нескончаемые разговоры о свободе? Да ты даже слова этого не понимаешь и вряд ли когда поймешь. Черепки служили тебе путями бегства. Не возражай: я знаю, что так оно и было. И гадала ты вовсе не для своих соплеменников-летерийцев, а для себя самой. Внутри черепков ты уловила слабый шепот свободы. Только дорога, которую ты собиралась избрать, не привела бы тебя к свободе. Пойми это, Ведьмино Перышко. Каждый путь в мир черепков – это ловушка. Западня, расставленная, дабы втянуть тебя в игру сил, превосходящих человеческое понимание. Когда этим силам зачем-либо требуются смертные, они предпочитают рабов. И знаешь почему? Да потому, что мы лучше понимаем суть отношений между хозяевами и рабами.

– Но почему все-таки кровь вивала досталась тебе? – сердито спросила юная ведьма.

– Почему мне, а не тебе? Наверное, потому, что я не мечтал о свободе. Прежде чем попасть в рабство, я был должником. О чем ты мне не устаешь напоминать при каждом удобном случае. Но долги, в свою очередь, порождают разветвленную цепь рабства. Это основной принцип Летерийского королевства: люди должны постоянно ощущать на себе незримые кандалы. А сделать это совсем просто: ведь к очень и очень многим из наших соотечественников долги переходят по наследству.

Ведьмино Перышко сосредоточенно разглядывала свои ладони.

– А мы действительно здесь? – поинтересовалась она. – Это настоящие развалины города?

– Сомневаюсь, – ответил Удинаас.

– Значит, мы не можем тут остаться?

– В мире черепков для гадания? Тебе это лучше знать.

– Значит, это не тот мир, что ты видел тогда во сне?

– Ну разумеется, сколько можно повторять. А я ведь тебя предупреждал.

– Я все время ждала, когда ты скажешь эти слова. Но не думала, что ты произнесешь их с сожалением.

– Ты думала, что я разозлюсь?

Девушка кивнула.

– Когда-то во мне было предостаточно злости. Но теперь она вся испарилась.

– Как ты добился этого?

Удинаас покачал головой:

– Я особо и не старался. Как-то само получилось. – Он снова повернулся к разрушенному городу. – Какая страшная судьба! Был город, в котором жили мекросы. И вдруг – сплошные развалины и трупы.

– А может, они заслужили такую судьбу? Допустим, сделали что-то ужасное.

– Лучше пореже задаваться вопросами, кто какую судьбу заслужил. Вообще не думать об этом. Потому что дальше невольно выносятся суждения и открывается путь безудержному злу. Жестокость во имя справедливости порождает новую жестокость. Справедливость – настоящее проклятие летерийцев. Ее именем они оправдывают любые гнусности и злодейства.

– И как только тебе, Удинаас, удается оставаться таким… добреньким в невероятно жестоком мире?

– Говорю тебе: когда-то я вскипал по малейшему поводу, но потом от злости не осталось и следа.

– Я не помню, чтобы в хиротской деревне ты хоть кого-нибудь оскорбил или просто задел.

– А что в этом толку? – спросил Удинаас. – Выплески гнева непродолжительны. Осадок после них держится куда дольше. Надо быть рассудительным.

– Даже если тебя обидели?

– Могу поделиться с тобой одной хитростью, Нельзя запретить другим обижать тебя. Но можно запретить себе обижаться.

– Иногда я просто не понимаю тебя, Удинаас.

Он пожал плечами.

– Идем назад.

Они вернулись туда, где их ждали т’лан имассы.

– Эх, если бы мы только понимали их язык, – вздохнула девушка.

– Их шаман мертв.

– Мог бы и не напоминать, – огрызнулась юная ведьма.

Вернувшись в ущелье, Удинаас и Ведьмино Перышко сразу заметили перемену. Откуда-то появились четыре женщины и вместе с ними – мальчишка. Человеческий ребенок.

Тот же воин, что безуспешно обращался к чужакам, теперь заговорил с мальчишкой, который ответил ему на наречии т’лан имассов. Взглянув на пришельцев из иного мира, ребенок хмуро бросил:

– Летерийцы.

– Ты меня понимаешь? – спросил Удинаас.

– Вроде как.

– Ты мекрос?

– Вроде как. Должник. Летерийские должники. Мама с папой. Они бежали к мекросам. Жить вольно, на свободе.

Удинаас махнул в сторону разрушенного города:

– Ты оттуда?

– Вроде как. – Мальчишка сжал руку одной из женщин. – Теперь здесь.

– Как тебя зовут?

– Руд Элаль.

Удинаас знал, что на языке мекросских торговцев слово «руд» означало «найденыш». Странное имя для ребенка, у которого были отец и мать.

– Найденыш Элаль, а сейчас ты лучше меня понимаешь? – осведомился Удинаас по-мекросски.

Мальчишка просиял:

– Еще бы! Хорошо понимаю. Ты моряк? Мой отец был моряком.

– Кто эти люди, которые спасли тебя?

– Бентракты. Так они себя называют. Ты слышал про них?

Летериец покачал головой.

– Найденыш, а кто-нибудь еще остался в живых?

– Нет. Все умерли. Некоторые сразу. Другие потом.

– А как ты сумел выжить?

– Я играл на улице. Вдруг со всех сторон зашумело и затрещало. Улица поднялась вверх, а мой дом провалился вниз. Я упал в большую яму. Там было много острых льдинок. Я думал, что тоже умру, как и все остальные. Но потом я увидел ее ноги. Она стояла… стояла так, как будто улица была ровной.

– Она? – переспросил Удинаас.

– На каком языке ты с ним общаешься? – полюбопытствовала Ведьмино Перышко. – Я вспоминаю отдельные слова. Вы так беседовали с Хуладом, когда не хотели, чтобы другие слышали ваш разговор.

Удинаас не ответил. Он с нетерпением ждал, что Найденыш скажет дальше.

– Она вся была из белого огня. Высокая, очень высокая. Наклонилась и подняла меня. – Мальчишка взялся за воротник поношенной рубахи, показывая, как именно неведомая «она» спасала его из ледяного плена. – И сказала: «Он не должен умереть». А потом мы пошли прочь. По воздуху. Так и шли, пока не пришли сюда. И еще она все время ругалась. Шла и ругалась.

– Она только ругалась? А больше ничего не говорила?

– Говорила. Я понимал слова, но не понимал, о чем она толкует. Она говорила, что это зачатие дорого ей досталось и что проклятая безногая тварь не разрушит ее замыслы. Ни в коем случае не разрушит, да вдобавок еще заплатит за все сполна. «Сполна» – это как? И что такое зачатие?

– Так я и думала, – по-летерийски прошептала Ведьмино Перышко.

«Нет!» – мысленно воскликнул Удинаас.

– Какие у мальчика выразительные глаза, – продолжила колдунья. – Должно быть, материнские. Твои гораздо более темные и тусклые. Зато рот…

«Нет!»

– Найденыш, а сколько тебе лет? – догадался спросить летериец.

– Не помню.

– А сколько тебе было, когда лед разрушил город?

– Семь.

Удинаас торжествующе посмотрел на свою спутницу.

– Семь, – повторил Найденыш. – Семь недель. Мама говорила, что я расту слишком быстро, а потому намного выше, чем дети бывают в таком возрасте.

Ведьмино Перышко отрешенно улыбалась.

Воин-бентракт снова что-то сказал мальчишке. Тот кивнул.

– Ульшун Праль говорит, что у него к тебе вопрос.

Язык плохо слушался Удинааса. Однако он кивнул:

– Пусть спрашивает.

– Женщины хотят знать, не съем ли я их, когда вырасту. Они хотят знать, чем питаются драконы, и интересуются, нужно ли им меня бояться. Я не понимаю, о чем они спрашивают.

– Но разве их можно съесть? Они же…

«Скиталец меня побери! Бедняги даже не подозревают, что мертвы!»

– Найденыш, скажи им, чтобы не боялись.

– Ки’бри арастешабин бри пор’тол тун логдара куль абси.

– Ульшан Праль говорит, что они обещали ей заботиться обо мне, пока она не вернется.

– Энтара тог’рудд ав?

Найденыш покачал головой и что-то ответил т’лан имассу.

– О чем он тебя спрашивал? – насторожился Удинаас.

– Ульшун Праль хотел знать, не ты ли мой отец. Я ему объяснил, что нет. Мой отец умер. Его звали Арак Элаль. Он погиб.

– Скажи ему правду, Удинаас, – по-летерийски прошептала Ведьмино Перышко.

– Нет. Тут не о чем говорить.

– И ты готов отдать ребенка той… женщине?

– А что, по-твоему, я должен сделать? – раздраженно возразил Удинаас. – Взять его с собой? Не забывай: мы находимся в этом мире лишь отчасти!

– Т’ун хавра’ад эвентара. Т’ун веб вол’раэль бри реа хан д Эн’ев?

– Ульшун Праль понимает тебя. Вроде как, – сообщил мальчишка. – Он говорит, что здесь есть дыры, и спрашивает: вы хотите туда пойти?

– Что еще за дыры? – изумился Удинаас.

– Ворота, – подсказала Ведьмина Перышко. – Он имеет в виду ворота. Я их чувствую. Где-то здесь есть портал. И очень мощный.

– Да, мы хотим попасть туда, – сказал Найденышу Удинаас.

– Не люблю я это место, – признался мальчишка. – Но я пойду с вами. Здесь недалеко.

Найденыш завел их внутрь одной из пещер. Там было темно и прохладно. Каменный пол плавно поднимался вверх, но через несколько десятков шагов начался такой же плавный спуск. Залы, через которые они проходили, освещались тусклым светом непонятного происхождения. Он позволял разглядеть многочисленные рисунки на стенах, сделанные красной и желтой охрой. Какие-то древние животные были запечатлены в самых разных позах: стоя, лежа, на бегу. Из некоторых торчали копья. Часть рисунков живописец закончить не успел, набросав лишь силуэты зверей. В других залах т’лан имассы пытались запечатлеть себя самих, обводя по контуру свои коренастые тела. Затем проход заметно сузился. Впереди из трещины струился свет. Пламя постоянно меняло оттенок.

Удинаас думал, что они выйдут наружу, но проход вывел их еще в один зал. Пол здесь был из черного камня, щербатого, но чисто выметенного. Дальше начиналась спираль из валунов, двигаясь вдоль которых можно было попасть в самую середину. Разноцветное пламя оказалось лоскутом неба. Казалось, там собрались испуганные радуги, которым было никак не унять дрожь.

Центр этого зала являлся чем-то вроде святилища. Там стояла грубо сложенная из камней фигура, отдаленно напоминающая т’лан имасса. Ноги и руки из полудюжины плоских камней, туловище из валуна. Головой служил один продолговатый камень, покрытый лишайниками. Перед статуей находилось какое-то приземистое сооружение, похожее на башню. Башня эта имела двенадцать почти правильных граней, блестевших так, словно была сделана из горного хрусталя. Каждая грань переливалась своим особенным светом, который тоже закручивался в спираль и исчезал в черном отверстии. Двенадцать спиралей, двенадцать отверстий.

И каменная статуя, и башня пребывали в состоянии странного равновесия, показавшегося Удинаасу необычайно хрупким.

– Ви хан онранмашалле. С’рил к’уль хавра Эн’ев. Н’вист. Лан’те.

– Ульшун говорит, что его народ пришел сюда вместе с… заклинательницей костей. Здесь постоянно бушевали бури. Из черных дыр выбегало много животных. Бентракты не знали, кто это такие и откуда взялись. Но они часто отбивались от зверей.

Удинаас и Ведьмино Перышко внимательно слушали.

Ульшун Праль продолжил рассказ, и мальчик вновь перевел его слова:

– Их заклинательница костей поняла: дыры обязательно нужно запечатать. Она призвала силу земли и камня, а затем перешла в новое, вечное тело. Шаманка запечатала дыры, и тогда воцарился покой. Она стояла и будет стоять здесь всегда.

– Получается, принесенная ею жертва заперла т’лан имассов в этом мире, – сказал Удинаас.

– Да. Но Ульшун и его народ довольны.

– Ви трух ларпахаль. Ранаг, бхед, тенаг толларпахаль. Куль хавра тхелар. Куль.

– Эта земля – путь… Что-то вроде дороги. – Найденыш морщил лоб, силясь понять Ульшуна. – По ней перемещаются стада. Вперед. Назад. Неизвестно, откуда они берутся, но приходят они всегда.

«Они приходят из ниоткуда, – подумал Удинаас. – Как и сами т’лан имассы, эти стада – всего лишь призрачные воспоминания».

– Дорога ведет сюда? – на ломаном мекросском спросила Ведьмино Перышко.

– Да, – ответил Найденыш.

– А откуда она выходит?

– Эпал эн. Воль’сав, тхелан.

Мальчишка тяжело вздохнул, выражая тем самым свое отчаяние:

– Ульшун говорит: мы как… на острове. Только вместо моря вокруг… ничего. Пустота… Он еще что-то сказал, но я не понял.

– Так это… магический Путь, – догадалась Ведьмино Перышко. – Какой Обители принадлежит это место?

– А эвброкс’л лист Тев. Старвальд Демелейн Тев.

– Ульшун рад, что ты знаешь про Обители. Он просто сияет от радости и удивления. Эту Обитель он называет Старвальд Демелейн.

– Я про такую никогда не слышала, – покусывая губы, призналась девушка.

Т’лан имасс опять принялся что-то перечислять. С какого-то момента Удинаас стал узнавать имена. Найденыш старательно их повторял:

– Тиама, Кальса, Силана, Ампелос, Окарос, Карозис, Соррит, Атрахал, Элот, Антрас, Кессобан, Алькенд, Караталлит, Корбас… Олары. Элейнты. Предраконы. Драконы. Чистые драконы… Место, откуда выходит дорога, закрыто. Его закрыли существа смешанных кровей. Драконус, К’рул, Аномандарис, Оссерк, Сильхас Гиблый, Скабандарий, Шельтата Всеведущая, Сукуль Коварная и Менандора. Ульшун говорит, что меня спасла Менандора. – Глаза мальчишки округлились. – Но она была женщиной, а не драконом!

Ульшун опять заговорил. Найденыш кивал и переводил:

– Он говорит, что вы сумеете пройти. Он хочет видеть вас снова. Они устроят для вас пир. Зажарят молодого тенага. Вы придете опять?

– Если получится, – ответила Ведьмино Перышко и добавила по-летерийски: – Мы ведь сможем, Удинаас?

Тот пожал плечами:

– Откуда мне знать?

– Прояви великодушие.

– По отношению к тебе или к ним?

– Ко всем. Но особенно – к своему сыну.

Довольно уже с него назидательных речей! Удинаас повернулся к блестящей башне. Двенадцать путей, если не больше. Двенадцать неведомых миров. Какие они? Кто там живет? Демоны? А может, слово «демон» и означает существо, вырванное из своего привычного мира и перенесенное в другой? И в том, другом мире оно становится рабом хозяина, которому нет никакого дела до прежней жизни, привычек, душевного склада невольника. Зачем понапрасну забивать себе голову? Раб – такое же орудие, как лопата или мотыга. Если придет в негодность – его просто выкинут и заменят новым.

«Я устал от сочувствия. От этого состояния. Оно граничит с жалостью к самому себе, а для раба это совсем уж лишнее. Ведьмино Перышко призвала меня быть великодушным. Наконец-то долгожданная крупица внимания с ее стороны. Увы, не в то время и не в том месте. А этот мальчишка – он вовсе не мой сын. Просто мое семя. Менандоре требовалось только это. Наверное, ее привлекла кровь вивала, и больше ничего. Найденыш – не мой сын. Мое семя».

Удинаас не знал, насколько быстро растут драконы. Может, гораздо быстрее, чем т’лан имассы? Тогда неудивительно, что местные женщины испугались.

Так или иначе, надо было прощаться.

– Спасибо тебе, Найденыш, – сказал летериец. – И Ульшуну Пралю тоже передай нашу благодарность. В следующий раз мы с удовольствием полакомимся мясом молодого тенага. – Он повернулся к Ведьминому Перышку. – Ты сумеешь выбрать нужный путь?

– Наши тела нам помогут. Мы даже не знаем, сколько времени прошло в том мире. – Юная ведьма взяла его за руку и повела мимо каменной статуи. – Миры снов. Представляю, какие диковинки мы увидели бы, если бы сумели туда попасть.

– Ошибаешься. Это не миры снов. Они реальны, как и наш собственный. Это мы в тех мирах оказались бы призраками.

Ведьмино Перышко фыркнула, но ничего не сказала.

Удинаас бросил прощальный взгляд на Найденыша. Ребенок, рожденный рабом и женщиной с кровью драконов. Кто же были те летерийцы, которых он считал своими родителями?

Рядом с мальчишкой стоял Ульшун Праль. Т’лан имасс верил, что по-прежнему обладает телом и продолжает жить, как когда-то. Воин, охотник, вождь племени, мечтающий о будущем.

Кто из них больнее задел его сердце? Удинаас не знал. Да и зачем думать об этом? Как будто горе имеет оттенки!

– Пора, – сказал он Ведьминому Перышку.

Она вцепилась в его руку и потащила вперед. Пылающая стена была совсем рядом. Юная колдунья скрылась за нею. Через мгновение туда же шагнул и Удинаас.

Атри-прэду города Фент-на-Косе звали Йена Товис. Солдаты за глаза называли ее Сумеречной. Но это не было прозвищем. На языке племени туземных рыбаков, когда-то населявших эти места, слово «йена» означало «сумерки». Сейчас атри-прэда стояла на парапете Северной береговой башни, вглядываясь в воды Непахского моря. За спиной Йены, у самой башни, начиналась насыпная дорога, которая безупречной стрелой прорезала две лиги старого леса, затем еще треть лиги шла среди полей и оканчивалась у перекрестка перед главными воротами укрепленного города Фент-на-Косе.

– Нужно возвращаться. И как можно скорее.

Местный финадд – тощий желчный человек с бледным, почти бескровным лицом – в который уже раз прочищал горло, чтобы привлечь внимание Йены.

– Да, финадд. Сейчас, – успокоила его Сумеречная.

Сухопарый мужчина вздохнул с неподдельным облегчением:

– Прикажете собирать взводы?

– Погоди. Ты еще можешь сделать выбор.

– Какой?

– Сколько кораблей тисте эдур находятся в непосредственной близости от берега?

Финадд прищурился:

– Думаю, никак не меньше восьми или девяти сотен их разбойничьих баркасов. Меруды, ден-раты и бенеды. А вот этих крупных судов я у них прежде не видел. Сколько воинов туда помещается? Полагаю, с полтысячи или около того.

– Эти корабли тисте эдур слизали с наших, вместимостью в пятьсот солдат, – пояснила Сумеречная. – На каждые четыре судна приходится одно с продовольствием и амуницией. Предположим, у них сохраняется такой же расклад. Четыреста кораблей, набитых воинами. Всего двести тысяч. Их баркасы способны перевозить от восьмидесяти до ста человек. Пусть будет сто. Получаем еще девяносто тысяч. Таким образом, общая численность вражеских сил, готовящихся высадиться на берег, составляет около трехсот тысяч.

– Да, атри-прэда.

– Утром неподалеку от Первой Девичьей крепости высадилось около пяти тысяч тисте эдур. Местные солдаты оседлали всех лошадей, какие у них имелись, и стремглав понеслись в Фент-на-Косе, где расквартирован подчиненный мне гарнизон.

– Скорее всего, перед нами основные силы флота тисте эдур. Вполне вероятно – вообще весь флот, какой у них имеется. Рискну предположить, что самозваный император погнал на войну всех своих подданных. Эти авантюристы решили завоевать Летерию? Прямо скажем, самоубийственная затея.

– Не торопись с выводами, финадд. Точная численность тисте эдур нам неизвестна.

– Главное не это. Мы в состоянии несколько недель оборонять Фент-на-Косе. Тем временем подойдут регулярные части нашей армии, и мы раздавим этих серокожих дикарей.

– В моем подчинении всего трое боевых магов, способности которых оставляют желать лучшего. К тому же один почти никогда не бывает трезвым, а двое других готовы вцепиться друг другу в глотку из-за любого пустяка.

– Но у нас достаточно солдат, – упорствовал финадд.

– Приглядись повнимательнее к кораблям. Видишь, какого неестественно черного цвета вода вокруг них? Жители Трейта хорошо знают, что скрывают такие вот темные воды.

– К чему вы клоните, атри-прэда?

– Я все это говорю к тому, что не надо напрасного геройства. Бери своих солдат. От души советую поехать вместе с нами в Фент-на-Косе. А если ты намерен остаться, сдавайся по всем правилам, едва лишь первые отряды тисте эдур высадятся на берег.

Финадд глядел на Сумеречную, и глаза его все шире и шире раскрывались от изумления. Йена Товис подошла к лестнице, ведущей вниз:

– Я не намерена губить своих солдат. Фент-на-Косе нам все равно не удержать. Так что я сдам город без боя.

– Опомнитесь, атри-прэда! Мы ведь можем отступить в Трейт! Мы все!

Спустившись на три ступеньки, Сумеречная остановилась:

– Поздно, финадд. В Каттерском море появилась третья вражеская флотилия. Мы отрезаны от своих.

– Скиталец нас побери!

Сумеречная продолжила спуск.

– Если бы он мог… – пробормотала женщина.

Все вопросы закончились. Началось вторжение.

«Мой город вот-вот захватят. Опять, в который уже раз».

Глава шестнадцатая

Задолго до того, как власти снесли лачуги и начали строить каменные дома, здешняя сточная канава была чистым ручьем. Но постепенно на его берегах скопилось немало зловонных отбросов и ила: настоящее раздолье для мух и червей. Всякий раз, когда я в поисках утраченного проходил мимо, в моей груди вспыхивал темный огонь и меня охватывала тихая ярость. Я безуспешно искал былые сокровища детства, неизменно служившие мне развлечением и утешением: веселое журчание ручья и красивые гладкие камешки на его дне. Высыхая, эти камешки тускнели, но одна-единственная слезинка или капелька дождя сразу же возвращали им первоначальный цвет, пробуждая в душе самые радостные воспоминания. Так было во времена моего детства. А сегодня утром я увидел, как мой сынишка, стоя на коленях, развлекается с черепками битой посуды, которыми нынче усеяны берега сточной канавы. Их не назовешь даже бледными тенями тех камешков, коими я любовался, будучи ребенком, и никакие слезы, никакой дождь не заставят их заиграть новыми красками.

Фенн по прозвищу Безымянный. На подступах к Трейту

Сны длятся считаные мгновения, но, когда возвращаешься в реальный мир, никак не можешь сообразить, что к чему. Озираешься по сторонам, а душа твоя полна непонятного смятения… Открыв глаза, Удинаас увидел, что сидит на самой кромке обрыва. Руки и ноги затекли, и каждое движение причиняло боль. Солнце за это время успело опуститься ниже, хотя и ненамного. Позади, словно пустой мешок, лежала Ведьмино Перышко. Половинки сломанного черепка были готовы выскользнуть из ее ладони и покатиться вниз, чтобы исчезнуть среди колючих кустов.

Удинаасу захотелось выплеснуть в крике все свое отчаяние и беспричинный гнев. Но разве его положение хоть в чем-то изменилось? Разве до этого им не помыкали? Или прежде у него были важные цели, на которые стоит тратить жизнь?

Летериец отодвинулся от края обрыва и огляделся. Армия снялась с места. Во всем ощущалась спешка.

– Надо возвращаться, – сказал он Ведьминому Перышку.

– Куда? – сердито и с горечью спросила юная ведьма.

– В тот мир, откуда мы на время убежали.

– В том мире, Удинаас, мы с тобой рабы.

– Да.

– Теперь я знаю вкус свободы. Я ощутила его! Там. – Девушка выпрямилась, откинула со лба пряди волос и обожгла Удинааса взглядом. – Ты не сможешь жить как прежде, – прошептала она.

– Почему?

Колдунья отвернулась, упорно не желая ни видеть, ни принимать действительность.

– Мы направляемся в Трейт, – напомнил он ей.

– Дабы завоевывать и… порабощать.

– Не без этого, – пробормотал Удинаас, поднимаясь на нетвердые ноги. – Майена наверняка тебя уже заждалась, – добавил он, протягивая Ведьминому Перышку руку.

– Раньше она меня и пальцем не трогала. А теперь бьет.

– Я заметил. Ссадины не скроешь.

– Если бы только ссадины. Майена заставляет меня… даже говорить противно. Теперь не знаешь, чего от нее ждать.

– Она пытается восполнить то, чего не получает от мужа. Рулад слишком молод, чтобы понимать женскую душу. Его заботят лишь собственные удовольствия. А Майена будет все больше брать верх над супругом. Учить его. Но сейчас она подавлена.

– Довольно уже разглагольствовать! Все-то ты знаешь и понимаешь. Меня это бесит. Хватит, должник! Мне наплевать, что там чувствует или думает Майена. Я не намерена быть ее тенью и глядеть на мир глазами хозяйки. Мне не до раздумий, когда госпожа щиплется, кусается или пинает меня… В общем, закрой рот, Удинаас. Ни слова больше!

– Не отталкивай мою руку, Ведьмино Перышко. Нам пора идти.

– Я бы с удовольствием откусила твою руку.

«И это я тоже знаю».

– Так, значит, Рулад не издевается над женой? – вдруг спросила колдунья.

– Телесно – нет.

– Ага. Он ведет себя с Майеной… – Ведьмино Перышко повернулась и насмешливо поглядела на Удинааса, – как я с тобой?

– Не сравнивал. Ты почему-то все время стремишься ужалить меня побольнее.

Девушка не ответила. В ее глазах что-то мелькнуло, затем она молча взяла протянутую руку и с помощью Удинааса встала.

– Я буду спускаться первая. Обожди немного.

– Могу и обождать.

Человеческий муравейник готовился покинуть лес. Путь на север был заказан: там их ждали лишь пепелища родных деревень. Значит, придется двигаться на юг, в направлении Трейта.

Завоевывать. Мстить.

Что-то мелькнуло внизу. И снова – никого и ничего.

Трулль Сенгар еще некоторое время продолжал вглядываться, но потом махнул рукой и сел, прислонившись спиной к поваленному дереву.

– Нас обнаружили, капитан, – бросил он.

– И что теперь? – проворчал Альрад Ан.

Трулль огляделся по сторонам. Если бы он не знал о притаившихся воинах, то заключил бы, что вокруг пусто.

– Ну, коли летерийцы явятся с подкреплением… – Он не договорил. Все и так было понятно.

Воины Трулля напрасно прождали целый день. Где-то внизу, не особо далеко отсюда, находился летерийский отряд. Большой или нет, значения не имело. Важнее другое: в его состав входили боевые маги, которые и засекли тисте эдур, явившихся оборонять мост. Это удивило и насторожило летерийских командиров. Должно быть, чародеи из кожи вон лезли, пытаясь определить число тисте эдур. Однако кровь соплеменников Трулля умела противиться вражеской магии. Но командиру летерийцев все равно придется что-то решать. И дальнейшие действия зависели от его характера. Человек рассудительный и осторожный не бросится навстречу тисте эдур сломя голову. И бой тоже вряд ли затеет. Ограничится лишь несколькими стычками, чтобы прощупать силу врага. Конечно, здесь есть свой риск. Ведь противник может не только показать зубы, но и укусить. Тогда сражения не миновать. А у тисте эдур, как ни крути, позиция более выгодная: попробуй-ка наступать, двигаясь вверх по склону холма. Да тут тисте эдур запросто могут устроить летерийцам настоящую бойню.

Однако командир летерийцев может избрать и другую стратегию: маги атакуют, солдаты выжидают. Конечно, в этом случае чародеи здорово рискуют, ибо колдуны тисте эдур и подвластные им демоны и призраки наверняка дадут ответ. Если атака захлебнется, вражеским магам придется туго.

Кроме того, есть и третий вариант: можно отступить. Отдать тисте эдур мост и поспешить со своими солдатами под толстые стены Высокой крепости, а уже там готовиться к сражению. Летерийцы ведь предпочитают сами выбирать место боя. Это испытанная стратегия, которая верно служила им уже не одну сотню лет.

А если все-таки командир летерийцев окажется крайне самоуверен и безудержно смел? Тогда Трулля и его воинов ожидает либо гибель, либо вынужденное отступление на северный берег Каттера. И то и другое поставит под удар приближающиеся силы Ханрада Халага. Случись такое, Ханраду и Фэру придется задействовать колдунов со всеми вытекающими отсюда последствиями. Так что, даже если тисте эдур успешно прорвутся, к Высокой крепости, они подойдут, здорово растратив запас сил. Получается, от того, проявит сейчас вражеский командир решимость или осторожность, зависело очень и очень многое.

Трулль опять взобрался на поваленное дерево. Внизу, там, где теоретически могли находиться летерийцы, было на удивление тихо.

– И чего они тянут? – вполголоса произнес Альрад. – Так все преимущества потеряют.

Трулль кивнул. Непредсказуемое поведение летерийцев занимало сейчас все его мысли и чувства. Думать о чем-то еще было непозволительной роскошью, и это даже радовало его.

«Пусть подобное состояние не покидает меня до самого конца войны, – взмолился он. – Это поможет мне все выдержать. Должно помочь. Я очень хочу, чтобы так оно и было».

Предвечерние тени становились все длиннее. Небо утратило дневную прозрачность, и теперь солнце светило сквозь золотистую дымку, наполненную жужжанием насекомых.

Сзади что-то негромко зашуршало, и вскоре тот же шорох окружил воинов со всех сторон.

Призраки устремились вниз, в наползающие сумерки.

– Они здесь, – сказал Альрад.

Трулль слез со ствола и улегся на спину. Вверх по склону почти бесшумно двигались волки с серебристой шерстью. Их было полдюжины, а через мгновение – уже два десятка. Звери брели, низко опустив морду.

Один из них подошел к командиру тисте эдур. Очертания волка вдруг стали размываться; в воздухе запахло чем-то пряным и едким. Еще через мгновение Трулль уже смотрел в янтарные глаза Б’нагги.

– Они в тысяче шагов, Трулль Сенгар, – ухмыльнулся вождь джеков. – Улепетывают со всех ног.

– Задали вы им перцу, – одобрительно произнес Альрад.

Главарь заулыбался еще шире:

– Ваши воины всего в двух тысячах шагов от моста. Мои наткнулись в кустах на спрятанное тело. Ваша работа?

– Слишком прыткий дозорный оказался, – пояснил Трулль.

– Маги держали его на веревочке. Они знали, что вы здесь. И это явно охладило их пыл.

– Может, устроим летерийцам веселое отступление? – предложил Альрад.

– Была у меня такая мысль, – зевнул джек. – Но пусть этим займутся призраки. Уж они-то погонят летерийцев так, что те даже мочиться будут на ходу. К Высокой крепости подойдут с высунутыми языками и красными от пыли глазами. Да и ноги сотрут, как пить дать. Вот только времени отдыхать у них не будет. Мы об этом позаботимся. – Б’нагга присел на корточки. – Есть приятные вести. Первая Девичья крепость пала. Летерийцы бежали в Фент-на-Косе.

– Этого следовало ожидать, – заметил Трулль.

– Разумеется. Если летерийцы решат оборонять Фент-на-Косе, долго им не продержаться. Наши воины уже высадились с кораблей и наступают на город.

– И что, не было ни одного сражения с летерийской флотилией? – удивился Трулль. – Неужели летерийцы даже не попытались напасть на наши баркасы? Ведь потопить перегруженные лодки очень просто.

– Представь себе, ни одного. Императорские силы незаметно высадились севернее Трейта. В ближайшие дни, друзья мои, произойдут четыре крупных сражения. И если мечу будет угодно, северная граница летерийских владений падет.

«И тогда летерийцы поймут, что мы – не нереки и не фарэды».

Напиться до бесчувствия. Вогнать себя в такое состояние, когда глаза утратят способность ясно видеть окружающий мир, а мозг отупеет. Казалось бы, дело нехитрое, но у Серены Педак ничего не получалось. Хотя она уже влила в себя неизвестно сколько глиняных кружек вина, мир битком набитой таверны до сих пор так и не утратил своей ясности. Даже наоборот: она могла выделить из неумолчного гула любой голос и слушать пьяные разглагольствования очередного стратега, знающего, как побыстрее расправиться с тисте эдур.

В ушах у Серены звенело от лихорадочных возгласов, от всех этих «послушайте, что я вам скажу». Удивительно, что никто никому не возражал. Головы собравшихся послушно кивали. Патриотическая чепуха. Прогнозы и предсказания. Откровенная алчность солдат, мечтающих поживиться всем, что найдут на убитых тисте эдур и захватят в их обозах.

– Ну отдали им Первую Девичью крепость. И что особенного? Все равно она недостроенная. Пусть эти серые задницы думают, что одержали победу. Помните, как недавно наши боевые маги устроили им веселенькую ночку? Ну так они это повторят, только теперь поджарят самих серозадых. Вот будет потеха! Я забил себе местечко на маяке. Целое состояние выложил. Зато все увижу собственными глазами…

– В Фенте-на-Косе их и прихлопнут. Там наглецам носы раскровавят, а боевые маги тем временем вдарят по их флоту. Все Каттерское море сделается красным. Спасать, может, будет уже и некого, а добра хватит. Все, что выкинет на побережье, – наше. Тут главное не зевать! Скоро повеселимся…

– Говорю вам, наши нарочно позволят окружить Фент-на-Косе. Сумеречная – баба головастая. Все наперед рассчитала. Эти придурки надеются взять форт приступом? Ну-ну, мечтать не вредно… Кто это тут рот разинул? Что? Сумеречная сдала крепость? Скиталец тебя побери, да как тебе только в голову такое взбрело? Как у тебя язык поворачивается бесстыдным враньем нас травить? Предатель поганый! Подголосок Халла Беддикта! Закрой пасть, не то я сам тебе ее заткну!

– Правильно! А я тебе, Крибаль, в этом помогу. Зашьем этот вонючий рот! Это не сложнее, чем залатать парус. А уж я этих парусов перечинил…

– Куда это он слинял?

– Да плюнь ты на него, Крибаль. Трус – он и есть трус.

– Нет, Фелюд. Предателей надо учить. Идем со мной. Если этот хмырь выбрался из таверны, далеко уйти не успел.

Серена вновь потянулась к кружке.

– Дорогая, – вдруг раздался у нее над ухом чей-то голос, – женщине в таких местах лучше не сидеть одной. Позволь достойному мужчине увести тебя из этой ямы…

Серена Педак хмуро посмотрела на незнакомца, нависшего над ее столиком.

«Пойти с ним, что ли?» – мелькнуло у нее в мозгу. Однако она демонстративно отвернулась.

– Эй, красавица, я серьезно. Неужели тебе нравится слушать всякий бред? Понимаю, ты хочешь напиться. Что ж, дело хорошее. Я лишь предлагаю пойти в другое место, где поспокойнее. А спиртное найдется и там.

– Убирайся, – тихо ответила Серена.

Но мужчина вместо этого опустился на соседний стул.

– Я весь вечер наблюдаю за тобой. Не похожа ты на красоток, ошивающихся в подобных местах. Вот сидел я и размышлял: интересно, что привело тебя в эту паршивую таверну? Потом не выдержал, полюбопытствовал у местных, кто ты такая. Мне ответили: аквитор Серена Педак. Много лет работала со здешним торговцем Буруком Бледным. А потом что-то у этого Бурука случилось. Что именно стряслось, никто толком не знает. Только сказали мне: дескать, нашла ты беднягу в его собственном доме висящим на потолочной балке. Ох, думаю, не приведи Скиталец такое увидеть. Тут и приличная дама к бутылке потянется… Вижу, не получается у тебя напиться.

Серена уставилась на незнакомца. Лицо все в шрамах, но чисто выбрито. Седеющие волосы до плеч. Выговор правильный, но довольно странный.

– Ты не летериец, – сказала она.

Мужчина широко улыбнулся, показывая ровные белые зубы:

– Правильно. И ничуть об этом не сожалею. Наоборот, очень рад.

– Ты не из нереков. И на фарэда не похож, не говоря уже о тартеналях. Не фент. Не мекрос.

– Дорогая, о таких, как я, ты даже не слышала. Я из очень далеких краев.

– И что тебе нужно?

– Хочу кое-что тебе предложить. Но не здесь. В тихом месте.

– Догадываюсь, к чему ты клонишь.

– Нет, совсем даже не то, о чем ты подумала. Хотя… я посчитал бы себя счастливейшим из людей, случись такое.

Он подался вперед, жестом показывая, чтобы и Серена сделала то же самое. Язвительно улыбаясь, аквитор пододвинулась так близко, что их носы едва не соприкоснулись.

– Ну говори уже, не томи, – прошептала она.

Незнакомец чуть отпрянул:

– Прости, дорогая, но от твоего дыхания можно опьянеть. А мне сейчас нужна трезвая голова… Слушай… У нас есть корабль.

– У кого это «у нас»?

– Потом узнаешь. Главное, у нас есть судно, и мы намерены как можно скорее покинуть этот прыщ в заднице Худа, который зовется Летерийским королевством.

– И куда же вы поплывете? В Коршенн? В Пюлот? В Трюс? Или, может, в Коланс?

– А смысл какой? Из четырех мест, перечисленных тобой, три платят Летерии дань. В Колансе, по слухам, своих заварушек хватает. Мир, дорогая аквитор, куда обширнее, чем ты думаешь.

– Неужели? В действительности он гораздо меньше, чем кажется.

– И везде одинаковая помойка. В чем-то ты права, но не во всем.

– Кто ты такой? – спросила Серена.

– Когда мне задают этот вопрос, я отвечаю так: человек, забравшийся слишком далеко от родного дома. Мы едва унесли ноги из Ассейла и вот очутились здесь. Не успели сойти со своей дырявой посудины, как оказались опутанными долгами. А когда выбрались за пределы гавани, долг вырос еще. Это было семь месяцев тому назад. Теперь нам, похоже, не расплатиться до конца жизни. Даже у самого князя К’азза не хватило бы денег, чтобы вызволить нас отсюда. Питались отбросами, соглашались на любую гнусную работу, только бы окончательно не сгнить в этом вашем дерьмовом королевстве.

– Значит, ты был солдатом?

– Я им и остался, дорогая.

– Так вступай в армию. Солдаты всегда нужны.

Собеседник Серены поскреб чисто выбритую скулу, прикрыл глаза, будто раздумывая над сказанным, а потом устремил на аквитора взгляд холодных голубых глаз.

– Говорить с летерийцами – все равно что кричать в Бездну. Никто не услышит. Твой народ в беде. В большой беде. Сумеречная сдала Фент-на-Косе. А ведь она опытный командир, да и вообще не робкого десятка. Как думаешь, аквитор, что толкнуло ее на такой шаг?

– Наверное, осознала безнадежность положения. Город ее гарнизону не удержать, а отступать некуда.

Пришелец издалека кивнул:

– Тебя не было здесь, когда в Трейт вернулись летерийские корабли. Из тех, что промышляли тюленей у берегов тисте эдур… На борту – ни одного уцелевшего. Только трупы, а они управлять судном не умеют. Мы видели, кто привел эти мертвые корабли в гавань. Знаешь, дорогая, если у дхэнраби есть бог, он побывал в здешней гавани.

– Что еще за дхэнраби такие? – удивилась Серена.

Ее собеседник не ответил.

– На нашем корабле найдется место достойным людям. И ты окажешься там не единственной женщиной. Так что не думай, будто я заманиваю тебя для солдатских утех.

– Но почему именно я? Чем я вам приглянулась?

– Тем, Серена Педак, что ты – одна из немногих, кто не ослеплен происходящим.

Его слова почему-то заставили женщину улыбнуться. Ничего общего с пьяными любезностями и заигрываниями. Ее собеседник был трезв.

– И все-таки кто ты? – вновь спросила она.

– Здесь это не имеет никакого значения.

– Тем не менее я хочу знать.

– Меня зовут Железный Обруч. Воин Второго клинка Четвертого полка Багровой гвардии. До того как нас разметало между вашим континентом и вратами Худа, служил под командованием Кэл-Бринна.

– Как по мне, все это звучит слишком длинно и бессмысленно. Но производить впечатление, Железный Обруч, ты умеешь.

– Дорогая, а ты позубастее, чем энкар’ал, сожравший полдюжины крылатых ящериц-ризанов. И зубки у тебя более острые. Наверное, поэтому ты мне так нравишься.

«Ну вот, теперь дело дошло и до заурядных комплиментов».

– Извини, Железный Обруч, но твое предложение меня не привлекает.

– А ты не торопись отказываться, сперва подумай хорошенько. Время на раздумья есть… если, конечно, сумеешь как можно скорее убраться из Трейта.

– До сих пор ты говорил складно, а теперь несешь чепуху, – поморщилась Серена.

– Чепухой это было бы, если бы корабль стоял в здешней гавани. Увы, он далеко отсюда. В Летерасе. Мы через посредника нанялись матросами. А уж когда выйдем в море… – Он не договорил и лишь многозначительно пожал плечами.

– Ты хотел сказать, тогда вы убьете капитана и прочих и сделаетесь пиратами?

– Мы не собираемся никого убивать, разве что придется защищать свою жизнь. И пиратами становиться нам незачем. Мы просто хотим попасть домой. Нам нужно домой, понимаешь? – Железный Обруч выразительно поглядел на Серену и встал. – Если все сработает, как задумано, в Летерасе мы тебя разыщем.

«Я согласна плыть с вами!» – воскликнула Серена в душе. Однако вслух произнесла:

– Ты понапрасну тратишь время, заманивая меня на корабль.

– Знаешь, аквитор, к тому времени, пока мы окажемся в Летерасе, еще много чего переменится. Но сейчас послушайся моего совета. Убирайся из этого города, и поскорее. Как только достаточно протрезвеешь, беги прочь не раздумывая.

И с этими словами Железный Обруч ушел.

Серена сделала еще несколько глотков и почувствовала, что больше пить уже не может. Уши снова заполнились разговорами окружающих.

– Его все-таки поймали, уволокли в закоулок и зашили пасть. Пойдем полюбуемся…

– Чего? Только пасть зашили – и все? Этому поганому предателю? Мало! Ему нужно все зашить, а кое-что и отрезать. Пусть тогда покорчится…

– Жаль, что это не Халл Беддикт. Вот кабы его поймать…

– Не торопись. Наши поймают. Они этому недоноску так отомстят… тебе и не снилось. Имей терпение, приятель. Скоро сам все увидишь…

Некала Бара стояла на крыше маяка, вглядываясь в море. Ветер трепал синий шелк ее одежд. Столько сил потратили, и все впустую. Кто же мог подумать, что магические удары уничтожат пустые деревни? Тисте эдур их перехитрили. Снялись с насиженных мест и всем народом двинулись в поход. Скоро и сюда доберутся.

Вражеский флот, появившийся в Каттерском море, поначалу должен был отрезать пути отступления гарнизону Фента-на-Косе. Но поскольку атри-прэда сдала город, корабли поплыли дальше. С невероятной быстротой, какую не дают ни один хитроумный парус и попутный ветер. Еще немного – и пять сотен кроваво-красных парусов заполонят Трейтский залив. А приведет их туда… нечто. Древнее, ужасное и ненасытное. Это нечто хорошо знало дорогу сюда, поскольку уже бывало здесь прежде.

Сэда приказал Некале любым способом узнать природу существа, которое тисте эдур сумели подчинить своей власти. Когда-то и Трейтская гавань, и залив были сушей, равниной с известковыми холмами, под которыми текли быстрые подземные реки. Кое-где они размывали слой за слоем, известняк рушился, и возникали глубокие колодцы. В некоторых местах подземной реке удавалось проделать новое русло, и она продолжала течь дальше. Но там, где крупные каменные обломки и твердые напластования преграждали путь воде, появлялись стоячие омуты.

Давным-давно один из таких омутов стал местом поклонения. Туда бросали золото, серебро, яшму. Но наиболее угодными духу омута были человеческие жертвоприношения. Жрецы утверждали, что он якобы очень любит слушать крики тонущих жертв и перебирать кости, скапливающиеся на дне.

Некала знала о таких капищах. Маги не могли толком объяснить, откуда в подобных случаях берется дух. Одни считали, что он является извне, привлеченный вниманием и приношениями. Другие утверждали, что якобы люди сами взращивают подобных духов своими мольбами о благосклонности, но прежде всего – кровью и отчаянием жертв. Так или иначе, те, кто поклонялся этому духу, исправно лелеяли его желания. Они сами учили его питаться кровью, страданиями и ужасом.

А потом приверженцы этого культа исчезли. Наверное, вымерли или подались в другие края. Возможно, совершили массовое жертвоприношение, бросившись в колодец. Он был очень глубоким, настолько, что от одного лишь вида его темных, уходящих вниз стенок замирало сердце.

Дух был обречен на голодную смерть. Рано или поздно он бы погиб… если бы море не поглотило эту часть суши, разрушив колодец и выпустив духа на свободу.

Морские берега всегда являлись местами поклонения. Древнейшие летописи Первой империи многократно это подтверждали, рассказывая об обычаях местных племен и народов. Граница между сушей и морем наделялась особым смыслом. В ней видели символ перехода из знакомого мира в мир непознанного, от ограничений – к безграничной свободе. Море не дожидалось приношений; оно забирало жертвы само, отправляя их на дно. Какими бы спокойными ни выглядели морские воды, любое плавание по ним могло окончиться гибелью в пучине.

Однако вместе со свободой дух из колодца получил и безжалостных соперников. Некала догадывалась, что ему пришлось несладко. Ослабленный, познавший страдания, дух предпочел возвратиться на прежнее место. Он вернулся умирать.

Как колдуны тисте эдур сумели узнать природу этого духа и его возможности? Опять-таки точного ответа у летерийских магов не было. Ясно было лишь одно: чародеи тисте эдур исправно кормили духа, пока к тому не вернулись прежние силы и былой неутолимый голод.

«И теперь я должна изыскать способ убить его».

Трейтская ведьма чувствовала приближение могущественного врага. В сравнении с его силой лодки тисте эдур казались игрушечными. В гавани было людно. Солдаты спешно готовили метательные орудия. Пылали костры. Летерийцы избегали сражений на воде. Зачем понапрасну рисковать людьми, когда катапульты скоро начнут забрасывать огонь на палубы неприятельских судов?

На дальнем конце главного причала застыл черный силуэт Арахатана. Как и Некала, боевой маг следил за быстрым подходом флота тисте эдур. Арахатану предстояло перетянуть все внимание духа на себя, вступить с ним в единоборство, дабы Некала смогла незаметно нанести магический удар в самое сердце этой сущности. Если, конечно, у духа было сердце.

Плохо, что Энедикталь не остался в Трейте, а вернулся со своим батальоном в Шило. И Зыбучий батальон был бы здесь как нельзя кстати. Пока она и Арахатан сражаются с духом, Энедикталь сумел бы разметать вражеские корабли. Интересно, сколько сил отнимет у них с Арахатаном это противоборство? Быть может, все. И тогда летерийцев ждет в гавани рукопашный бой.

В схватке магических сил, как и в обычной битве, иногда все решает численное преимущество.

В подчинении у Некалы было несколько магов средних способностей. Сейчас все они находились на причале, среди солдат Глиняного батальона. Хватит ли у них сил, чтобы противостоять колдунам, плывшим на кораблях тисте эдур? Мысль об этом не отпускала Некалу.

Залив наполнялся красными парусами. Глаза ведьмы начали различать фигуры вражеских воинов, облепивших мачты и палубы. Флот неумолимо приближался к Трейтской гавани. Казалось, что передовые корабли попали в темную, почти черную приливную волну и она несла их на себе.

Да вот только это не волна, а какое-то гигантское существо. Некалу аж передернуло от страха. Ей вдруг подумалось, что не нужно никакого флота. Достаточно древнего чудовища, вскормленного тисте эдур. Оно выплеснется наружу и раздавит город.

Чародейка вновь взглянула туда, где находился Арахатан. Боевой маг стоял, широко раскинув руки. Один против неведомой силы.

Черная волна росла, продолжая набирать скорость. Дух гнал ее на причалы, на солдат с их бесполезными копьями и щитами. Кто-то выстрелил из катапульты, пустив навстречу волне пылающий смоляной шар. Некала как зачарованная следила за его полетом. За шаром тянулся хвост черного дыма.

Еще мгновение – и шар исчез за облаком пара.

Даже на маяке было слышно, как взревел Арахатан. Прибрежная полоса воды буквально вскипела. И сейчас же дух нанес удар по берегу.

Каменный маяк заходил ходуном. Некала пошатнулась и взмахнула руками, удерживая равновесие. Парой этажей ниже находился железный балкончик, где теснились зеваки, щедро заплатившие смотрителю маяка за возможность собственными глазами увидеть сражение с тисте эдур. Содрогнувшийся маяк стряхнул их, как блох. Вниз, прямо на камни. Железные балки согнулись, словно проволока, и рассыпались в пыль. Отчаянно скрипя, каменная башня начала раскачиваться.

А возле Арахатана шла яростная битва между паром и черной волной. Силуэт мага растворился в наползающих тенях.

Маяк рушился.

Некала повернулась лицом к гавани, раскинула руки и прыгнула.

Ведьму окутало магическое пламя, ослепительно-белое в середине и голубое по краям. Словно копье возмездия, понеслась она навстречу духу. Навстречу темной громаде, угрожавшей поглотить летерийского чародея.

«Арахатан не справился с ним!»

Яростно завывающий ветер заживо сдирал с мага кожу. Его кости тут же чернели. Зубов уже не было. Следом исчезли губы, но мгновением раньше Некала увидела страшную гримасу, исказившую остатки лица ее товарища. Потом не стало и глаз, провалившихся внутрь глазниц.

Колдунья почувствовала, что даже в последние мгновения своей жизни Арахатан так и не поверил, что подобное возможно.

Она сумела пробиться внутрь чудовища. В его плоть. Некала продиралась сквозь застывшую кровь, клочья волос, обломки костей. Потемневшие украшения, сплющенные монеты, скелеты новорожденных младенцев, принесенных духу в жертву.

«Мы сами порождаем духов. Зачем? Чтобы трепетать и поклоняться?»

Кости. Жемчужины. Обломки морских раковин.

«Но где же его сердце? Где то, что движет этим чудовищем, требуя все новых и новых жертв?»

Сердца не было. Была лишь оболочка, состоящая из чужих костей и приношений. Оболочка, державшаяся одной только памятью, и больше ничем.

Запоздалое открытие, которое уже ничего не изменит. Некала чувствовала: еще несколько мгновений – и она погибнет. Память духа была страшной силой. Возможно, неодолимой.

«Сэда! Куру Кан! Ты должен это видеть и слышать!»

Ноги плохо слушались Серены. Кое-как она выбралась на улицу и тут же оказалась на пути бегущей толпы. Аквитор не успела даже задуматься, от кого или от чего убегают эти люди. Ее толкнули. Серена закружилась, однако не рухнула на землю, а приземлилась на колени.

Ее выходу на улицу предшествовало пробуждение в каком-то темном подвале. Рядом валялись разбитые пустые бочки. Ощупав себя, Серена поняла: ее ограбили, забрав бóльшую часть доспехов, меч и кинжал. Боль в промежности подсказывала, что этим дело не ограничилось. Женщина облизала воспаленные губы. Сколько мерзавцев оставили на них свои поцелуи? И почему ее волосы слиплись от крови? Бессмысленные вопросы, на которые уже никто не даст ей ответа.

Серена проползла несколько шагов по скользким уличным булыжникам, добравшись до грязной стены ближайшего дома. Там она села, отупело глядя вокруг и пытаясь хоть что-то понять.

Небо побурело от дыма, и над улицей царил сумрак. Издалека доносились звуки сражения. Слева отсюда находилась гавань, справа – северная и восточная части городской стены. Значит, бой шел сразу в нескольких местах. Или уже по всему Трейту? Пожалуй, верна вторая догадка: мимо Серены, не разбирая дороги, бежали ополоумевшие от страха горожане. Тут же двое сцепились в поединке. Наконец одному из них удалось повалить другого на спину и пару раз ударить его головой о булыжники. Раздалось несколько гулких ударов, потом что-то хрустнуло. Поверженный мужчина задергался в судорогах, а победитель поднялся и нетвердым шагом побрел прочь.

Входные двери окрестных домов были сорваны с петель. Дымный воздух вдруг прорезали истошные женские крики. Должно быть, кто-то обнаружил подвал, где прятались горожанки. Потом такие же крики донеслись из другого места. Из третьего.

И нигде ни одного тисте эдур.

Справа к Серене крадучись приближались трое. Скорее всего, мародеры. Один сжимал в руках окровавленную дубину. Второй был вооружен крестьянским серпом, а третий волок за ногу не то мертвую, не то потерявшую сознание девчонку лет десяти.

Серена вжалась в стену, но они заметили ее. Державший палку похотливо ухмыльнулся:

– А мы вернулись за тобой, аквитор. Небось успела по нам соскучиться?

Женщина не узнала никого из троих, однако было в их взглядах что-то ужасающе знакомое.

Человек с серпом расхохотался:

– Мы, девка, решили взять тебя под свое покровительство. Не волнуйся: с нами ты в безопасности.

Она еще плотнее вжалась в стену.

– Не двигайся! Я сейчас с ними поговорю.

Все трое обернулись.

Серена вспомнила, что где-то уже видела этого седовласого голубоглазого мужчину. Или ей показалось? Наверное, показалось, иначе она наверняка запомнила бы и его странные доспехи, и этот необычный кроваво-красный мундир. Его рука тянулась к ножнам с простым солдатским мечом.

– Эй, чужеземная образина! – рявкнул мародер с дубиной. – Не трожь девку. Она наша. Ищи себе других.

– Я уже два дня разыскиваю эту женщину, – спокойно ответил незнакомец.

– Говорят тебе, она наша, – оскалил зубы владелец серпа.

– Только сунься, – угрожающе прорычал третий.

Он подхватил рукой тело несчастной девчушки, недвусмысленно показывая, чем в случае чего будет сражаться.

«Бедняжка мертва, – мысленно твердила Серена. – Давно уже мертва… Надеюсь, что так оно и есть».

– Ты хоть знаешь, чужеземец, кто мы такие? – вопросил громила с дубиной.

– Знаю. Ужас и проклятие трейтских трущоб – вот вы кто. Наслышан о ваших пакостях. Но по сравнению с вами я нахожусь в более выгодном положении.

– Это еще почему?

– Потому что вы не знаете, кто я такой, – ответил странный человек, почти вплотную подойдя к мародерам.

Серена заметила, как странно блеснули его глаза.

Рассекая воздух, взметнулась дубина. Блеснул серп. Точно камень из пращи, вылетел труп несчастной девчонки.

Мужчина в багровом мундире левой рукой поймал труп, а правой схватил за подбородок того, кто его бросил. Громила с дубиной уже валялся на земле. Второй мародер некоторое время очумело взирал на торчавший из груди серп, а затем тоже рухнул. Что-то треснуло, и на булыжники брызнул фонтан крови.

Серену замутило, и она зажмурилась, а когда снова открыла глаза, ее спаситель уже расправлялся с третьим бандитом. Тот не успел даже вскрикнуть: только надсадно выдохнул, и вырванная нижняя челюсть вместе с языком полетела на мостовую. Удивительный незнакомец опустил труп ребенка и склонился над своей жертвой.

– Ты и твои дружки только и умели, что делать пакости и измываться над беззащитными. Но за то, что ты сотворил с несчастной девчонкой, и за то, как вы втроем обидели эту женщину, просто смерти, пожалуй, будет мало. Ты должен обязательно прочувствовать всю боль на своей поганой шкуре.

Изуродованный громила попытался было вырваться, но повалился ничком, растопырив ноги. А спаситель Серены склонился над ним и с удивительным спокойствием нанес два удара возле шеи. Хрустнула сломанная грудная кость, и голова мародера оказалась в луже собственной крови.

– Это еще не вся боль. Самую жуткую я приберег на конец. – И с этими словами человек в багровом мундире потянулся к промежности жертвы.

– Прекрати! – крикнула Серена. С необычайной ясностью она вдруг вспомнила и их разговор в таверне, и его имя. – Довольно, Железный Обруч! Просто добей его. Мерзавец и так уже получил сполна.

– Ты уверена?

Из окон соседних домов на них смотрели изумленные и испуганные лица.

– Достаточно, – хриплым, каким-то не своим голосом произнесла женщина.

– Ладно. Послушаю тебя.

Железный Обруч снова наклонился к поверженному мародеру. Удар в затылок, и голова впечаталась в ближайший булыжник. Верзила затих.

Воин Багровой гвардии подошел к Серене:

– Прости. Это я виноват. Я тогда очень устал. Решил немного вздремнуть. Подумал, что за это время ничего с тобой не случится. Ошибся, как видишь.

– А девочку… тоже они? – заплетающимся языком спросила Серена.

– Нет. Скорее всего, бедняжку зашибло лошадью.

– Что… в городе?

– Трейт почти целиком захвачен тисте эдур. Некала Бара и Арахатан пытались силой магии не допустить подхода их флотилии, но ваших магов быстро смяли. Призраки Тени или еще кто-то. Не знаю. Но корабли причалили, и тисте эдур высадились на берег.

Железный Обруч огляделся по сторонам. Улица, если не считать глазеющих из окон зевак, была пуста.

– Почти одновременно по суше к Трейту подошла их армия. Начался штурм городской стены. Ваши бились до последнего. А потом… тисте эдур прорвались через Северные ворота. Теперь им торопиться некуда. Прочесывают улицу за улицей и убивают каждого солдата, который им попадется. Пленных принципиально не берут. Правда, горожан они пока не трогали. Но это еще ничего не значит.

Железный Обруч помог Серене встать. Только что эти руки оборвали три жизни. Аквитор вздрогнула. Если ее спаситель и заметил это, то вида не подал.

– Ребята ждут, – сказал он. – Корло – наш маг – неожиданно нашел портал. В первый раз за два года, что мы болтаемся на вашем континенте. Нужно благодарить тисте эдур. Так он считает.

Они куда-то шли. Остерегаясь больших улиц, Железный Обруч вел Серену какими-то задворками и закоулками. А вокруг, совсем рядом, шла бойня.

Ее спутник замер на месте, вскинул голову и прислушался.

– Дальше не пройти, – пробормотал он, добавив несколько слов на каком-то незнакомом языке. – Проклятье, мы отрезаны!

Хвала Скитальцу: ему не дали в руки оружие. Раб недостоин быть воином. Но на глазах Удинааса лишали жизни его соплеменников: сломленных, потерявших волю к сопротивлению солдат. Личному рабу императора было приказано двигаться следом за Руладом и дюжиной неистовых тисте эдур. Те убивали направо и налево, непрерывно взмахивая мечами, словно прорубали себе путь сквозь заросли камышей.

Чужая воля сделала Рулада искусным воином. Необычайная ловкость движений, точность ударов, полнейшее бесстрашие и презрение к опасности сопровождали каждый его шаг. Однако даже издали Удинаас слышал его непрестанное бессвязное бормотание. Чувствовалось, что завоевание Трейта не доставляет императору никакой радости. Рулад не ощущал себя ни победителем, ни доблестным воином. Тогда кем же? Убийцей, которого направляет чья-то невидимая рука?

Но не все летерийские солдаты утратили волю к сопротивлению. Воин, шедший рядом с Руладом, не ожидал нападения. Внезапно он взмахнул руками и повалился на камни мостовой. Император дико закричал и бросился на дерзкого смельчака. Пятнистый меч мелькнул в воздухе, и сейчас же камни окрасились летерийской кровью. Рулад захохотал и вдруг захлебнулся собственным смехом, судорожно глотая воздух. Воины опасливо косились на своего дикого правителя.

Все это Удинаас видел лишь издали. Он старался по мере возможности огибать трупы. Но ему попадались не только убитые. В предсмертных муках корчились умирающие. Некоторые звали своих матерей. И тогда летерийский раб наклонялся к раненым, касаясь их плеча или липкого от крови лба, и негромко говорил:

– Мальчик мой, я здесь. Не бойся. Все будет хорошо.

Этакий подневольный утешитель, раздающий пустые благословения, нашептывающий ложные обещания и мечтающий, чтобы кто-нибудь даровал прощение ему самому. Но увы, никто не касался плеча Удинааса и не проводил пальцами по его лбу.

«Это не моя война».

Тисте эдур считали главными своими врагами этих солдат и их командиров. Им не втолкуешь, что главное зло исходит от тех, в чьих руках деньги. Но ростовщики и банкиры ловко умеют затевать войны, а потом прячутся в укромных местах.

Еще сто шагов по Трейту – и еще трое воинов из свиты императора остались лежать на грязной мостовой. Рулад и восемь его кровных братьев продолжали сражение.

«Но где же армия тисте эдур? И воины, сошедшие с кораблей?.. Они все где-то в другом месте».

Мало научиться правильно формулировать вопросы. Нужно еще уметь выбирать время, чтобы их задавать, не то иной вопрос может стоить жизни. И почему эта мысль только сейчас пришла ему в голову?

Впереди еще один воин тисте эдур вскрикнул, неловко взмахнул руками и упал ничком. Рулад тут же убил напавшего, а потом и двух его товарищей. Дальнейший путь был свободен.

На перекрестке улиц император остановился. Он стоял, поглядывая на струйки дыма, и как будто чего-то ждал. Оказалось – не напрасно.

Новый противник появился справа, возникнув словно бы из воздуха. Двое тисте эдур бросились на него и тут же упали, смертельно раненные. Нападающий взмахнул левой рукой, и голова третьего с громким хлопком отделилась от тела. Четвертый кинулся к нему с мечом, но вскоре уже валялся в луже собственной крови. Пятым, оказавшимся у него на пути, был сам Рулад.

Тяжелый пятнистый клинок схлестнулся с простым солдатским мечом нападавшего. Что произошло в следующие мгновения, Удинаас толком не понял. Сражаясь правой рукой, незнакомец ухитрился выбросить вперед левую и дотянуться до лба императора. Пальцы его скользнули вниз. Громко хрустнула сломанная шея Рулада.

Пятнистый меч со звоном ударился о камни. А нападавший успел повернуться влево и пронзить грудь еще одного тисте эдур. Еще через несколько мгновений никого из свиты Рулада в живых не осталось. Вдоль осклизлых булыжников текли ярко-красные ручейки крови.

Заметив Удинааса, убийца императора кивнул, а затем махнул кому-то рукой. Из переулка вышла женщина. Не может быть! Аквитор Серена Педак. Вернее, бывший аквитор. Судя по виду, ей в последние дни пришлось очень туго. Но в компании своего нового спутника женщина могла ничего не бояться, пока… он жив.

Серена находилась в ступоре. Она не заметила ни Удинааса, ни убитых тисте эдур. Мужчина схватил ее за руку и повел прочь. Вскоре оба скрылись за углом.

За спиной Удинааса послышались крики воинов тисте эдур и топот бегущих ног. Он и сам не заметил, как подошел к телу Рулада и встал, глядя на неестественно вывернутую голову и руки, плотно сжимавшие меч. Удинаасу казалось, что император вот-вот откроет глаза и зайдется своим безумным смехом.

– Худ меня побери! Таких странных доспехов я сроду не встречал.

– Что? – рассеянно спросила Серена.

– Но этот парень здорово владел мечом. И в проворстве ему не откажешь. Ему бы еще лет пять поупражняться, он бы встал вровень со многими из наших. Был бы не хуже Кипучего, Сплина и даже Костлявого. Но доспехи, скажу я тебе! Таких диковинных я еще никогда не видел… Это же целое состояние. Столько золотых монет. Жаль, у нас не было времени, а то… Там бы на всю жизнь хватило.

– Ты о ком говоришь?

– Да об одном тисте эдур.

– Тисте эдур?

– Не волнуйся, дорогая. Их уже нет. А вот и наши. Заждались, поди.

Кривой закоулок оканчивался тупиком. Там притаились шестеро: две женщины и четверо мужчин. Все были в багровых мундирах, с оружием наготове. На каждом клинке рыжели пятна запекшейся крови. Один из мужчин (его доспехи были легче, чем у остальных, а в левой руке он держал нечто напоминающее диадему) вышел вперед. Он произнес несколько слов на языке, которого Серена не понимала и прежде ни разу не слышала.

Железный Обруч что-то нетерпеливо буркнул в ответ и потащил женщину к своим соплеменникам. Тем временем человек с диадемой начал делать руками какие-то странные жесты. Воздух вокруг него переливался и потрескивал.

– Не бойся, дорогая, – успокоил Серену ее спаситель. – Корло открывает магический Путь. Мы сейчас через него уйдем. Если повезет, во время путешествия удастся избежать нежелательных встреч. Знать бы еще, куда этот Путь нас выведет. Надеюсь, что как можно дальше от этого паршивого Трейта.

Стена, в которую упирался закоулок, потонула во мгле.

– Куда мы направляемся? – спросила Серена так, будто не слышала объяснений спутника.

– Если ты забыла, аквитор, мы направляемся в Летерас. Там нас ждет корабль.

«Таких диковинных доспехов я еще никогда не видел… Это же целое состояние…»

– Он мертв?

– Кто?

– Тот тисте эдур? Ты убил его?

– Мне ничего иного не оставалось, дорогая. Он мешал нам пройти. А на подходе была еще целая орда.

«Невероятно!»

Парнишку продолжало рвать. Прямо на песок.

«Хотя бы кричать перестал», – подумал Вифалий.

Он сидел на полоске травы и смотрел, как молоденького тисте эдур буквально выворачивало наизнанку. Приступы рвоты перемежались с приступами кашля, сопровождаясь криками и фырканьем: бедняга шумно отплевывался.

Неподалеку от того места, где расположился Вифалий, Кривляка и Шелуха дрались за обломок дерева, вынесенного морем. Каждый пытался вырвать добычу у другого, не замечая, что вскоре отнимать будет уже нечего. С недавних пор все забавы нахтов были связаны с разрушением. Мекросский оружейник уже начал подумывать: а не разыгрывают ли они все это специально для него? Но что тогда эти звери стремились ему втолковать? А может, оторванные от сородичей, нахты попросту обезумели?

Оторванность от своих ведет к безумию. Еще одна истина.

Вифалий ненавидел любые культы. В своей жизни он прекрасно обходился без поклонения богам, а уж все эти Взошедшие были для него хуже взбесившихся зверей. Достаточно и того, что простые люди умеют творить пакости. А иметь дело с бессмертным и куда более могущественным злом он категорически не желал.

Но судьба распорядилась иначе и свела Вифалия с Увечным Богом, обитающим в ветхом шатре. Там постоянно пылала жаровня и витал удушливый дым от семян, которые бог бросал на угли, объясняя это тем, что дым помогает ему сдерживать приступы кашля. Нескончаемые муки. Но Увечный Бог не хотел страдать в одиночестве. Он желал заставить страдать и этот, и другие миры. Мучения и ложное избавление, боль и бездумная капитуляция – все неразрывно связано между собой.

Судьба забросила Вифалия на маленький остров посреди бескрайнего пустого моря. Оружейник был уже не в силах разобраться в себе самом. Бедняга потерялся в нескончаемой веренице лиц. Все они принадлежали ему, но он утратил способность их узнавать. Вифалий почти разучился думать. Он просто наблюдал за происходящим, все реже и реже давая ему оценки.

Вот один из нахтов построил очередное гнездо. Сейчас самка, ради которой он это сделал, яростно разрушит его постройку. А третий их сородич разинет от удовольствия зубастую пасть, зайдясь в беззвучном судорожном смехе.

Трое шутников снова и снова повторяли свое лицедейство. Зачем? Может, в нем заключался некий урок, предназначенный Вифалию, а оружейник был слишком туп, чтобы постичь скрытый смысл?

Да еще и парнишка тисте эдур опять здесь появился. Эк его выворачивает; наверное, в животе ничего не осталось. А в глазах – ужас и боль.

– Нет, – прошептал тисте эдур; Вифалий отвернулся и стал разглядывать берег. – Умоляю… больше не надо.

– Ты с таким же успехом можешь умолять, чтобы здесь появились закаты, – сказал ему оружейник. – Или рассветы.

– Хорошо тебе говорить! А попробовал бы ты испытать это на своей шкуре! – заорал Рулад.

Потом он снова затих.

– А устройство гнезда становится все хитроумнее, – невозмутимо продолжил Вифалий. – По-моему, Хныкалка стремится к тому, чтобы оно было похоже на холм с крутыми склонами. И вход делает треугольным. Но Кривляка все равно разрушит его постройку. Как ты думаешь, что они хотят мне этим сказать?

– Пусть забирает свой проклятый меч! – воскликнул Рулад. – Я туда больше не пойду. Я не собираюсь возвращаться обратно, и даже не пытайся меня заставить.

– Мне это говорить бесполезно. Я тут вообще ни при чем, приятель. Понимаешь? Вообще ни с какого бока.

Тисте эдур подполз к нему и с упреком произнес:

– Но ведь это ты сделал меч.

– Ага. А еще в этом принимали участие огонь, молот, наковальня и лохань с водой. Я уж и не помню, сколько всякого оружия за свою жизнь изготовил. Пробовал считать, но со счета сбился. В моих мечах сроду не было ничего особенного. А этот, пятнистый, составлен из кусков какого-то другого клинка, черного и длинного-предлинного. Сам я его не видел и понятия не имею, где эти обломки насобирали.

– Все ломается, – сказал Рулад.

– Ты прав, дружище, – кивнул Вифалий. – Все рано или поздно ломается.

– Ты ведь можешь это сделать.

– Что сделать?

– Сломать меч.

– Не могу.

– Но ты же только что согласился со мной! Все ломается.

– Ага, парень, в том числе и люди.

– Мне все это не нравится.

Мекрос пожал плечами:

– Я многое позабыл, приятель. Сдается мне, он похитил мой разум. И теперь утверждает, что якобы он мой бог. А мне всего лишь нужно поклоняться ему. Тогда все будет просто и ясно. Скажи мне, Рулад Сенгар, тебе все ясно?

– Это зло – твоих рук дело!

– Ты так думаешь? Может, ты и прав. Он предложил мне сделку. Я согласился. Однако меня обманули. Он обещал отпустить меня, как только я сделаю этот меч. Он способен лгать. Это я знаю. Теперь знаю, а тогда не знал. Этот бог лжет.

– Я обладаю властью. Я ведь сделался императором. Я взял себе жену. Мы воюем с летерийцами и победим их.

– Он ждет тебя, – произнес Вифалий, махнув в сторону шатра.

– Все меня боятся, – продолжил Рулад.

– Запомни, парень: страх умеет ковать узы верности. Соплеменники пойдут за тобой. Они дожидаются твоего возвращения.

Тисте эдур обхватил лицо руками и вздрогнул:

– Он убил меня. Этот человек… не летериец. Нет, точно не летериец. Но он убил меня и семерых моих братьев. Он действовал очень… быстро. Чуть шевельнет рукой, и кто-то из нас падает замертво.

– Впредь лишить тебя жизни будет сложнее. Ты станешь крепче. В следующий раз им придется поискать того, кто сможет тебя убить. А потом – еще труднее. Ты это понимаешь? Такова особенность Увечного Бога, который сейчас ждет твоего появления.

– Кто он такой?

– Бог? Он, Рулад, – маленький жалкий кусок дерьма. Но твоя душа находится в его руках.

– Отец-Тень покинул нас.

– Отец-Тень мертв. Или близок к тому.

– Откуда ты знаешь?

– Будь он жив, он не позволил бы Скованному тебя похитить. Тебя и твой народ. Он бы появился на берегу.

Вифалий умолк. Он вдруг сообразил, что подталкивает этого парнишку к пониманию простой истины, за которую многие уже заплатили кровью. Кузнец ненавидел богов, поклонение им и собственное одиночество.

– Я убью его. Этим мечом, – прошипел Рулад.

– Глупец. Увечный Бог все видит и слышит. Он знает обо всем, что творится на острове.

«За исключением моих мыслей, – добавил про себя оружейник. – Но даже если бы вдруг и догадался… Нет, Скованный ничего не знает. Я должен верить в это. Если бы он проведал, убил бы меня на месте. Прямо здесь».

Рулад встал:

– Идем к нему. Я готов.

– Ты в этом уверен?

– Да.

Вифалий вздохнул. Вспомнив о драке нахтов, он повернулся в их сторону. Хныкалка и Шелуха сидели и задумчиво созерцали груду щепок, оставшихся от куска дерева.

– Ну что ж, приятель. Раз готов, тогда пошли, – сказал мекрос и тоже встал.

Серену окружал туннель из черного дымчатого стекла. Здесь не было призраков.

– Куральд Галейн, – прошептал Корло, обернувшись через плечо. – Вот уж никак не ожидал. М-да, тисте эдур это их завоевание выйдет боком. Они даже не подозревают, какую магическую силу решили поставить себе на службу.

Здесь пахло, как в склепах: запах смерти ни с чем не спутаешь. Липкий пол под ногами не вызывал доверия. Железный Обруч – самый рослый из всех – шел, пригнув голову, чтобы не задеть щербатый потолок.

– Да тут настоящий крысиный лабиринт! – воскликнул маг, останавливаясь на развилке.

– Идем на юг, – ответил ему Железный Обруч.

Остальные тоже остановились, перебрасываясь короткими фразами на своем языке.

– Можно и на юг, только вот по которому туннелю? Видишь, сколько их здесь? Может, ты что-то подскажешь, аквитор? – спросил Корло, поворачиваясь к Серене.

– Что? – отрешенно произнесла она.

Маг заговорил с Железным Обручем на их языке. Тот нахмурился:

– Мы не летерийцы. Не помню, чтобы Багровой гвардии была присуща грубость в обращении с чужестранцами. Этой женщине и так уже досталось… Аквитор, постарайся понять. Мы сейчас находимся в Обители Тьмы.

– Обители Тьмы не существует, – возразила Серена.

– Может, и не существует. Я так сказал, чтобы тебе было понятно.

– Хорошо.

– Но этот магический Путь, аквитор, нас сильно озадачил, – добавил Корло.

Серена глядела на него и молчала. Чародей провел рукой по затылку. Ладонь его заблестела от пота.

– В Трейт вломились тисте эдур. Среди них не было ни одного тисте анди. А Обитель Тьмы принадлежит тисте анди. У тисте эдур есть свой мир – Обитель Тени. И потому мы ожидали, что магический Путь окажется Куральдом Эмурланном. Но ошиблись. Это Куральд Галейн, испытавший чужое вторжение. Он полон духов тисте анди.

– Их здесь нет, – возразила Серена. – Мне доводилось их видеть. Я бы сразу почуяла духов тисте анди.

– Они здесь, аквитор. Просто пока мне удается держать их на расстоянии.

– И ты хочешь сказать, что надолго твоих сил не хватит?

Корло нехотя кивнул.

– Ты не знаешь, куда теперь идти?

Ответом ей был еще один кивок чужеземного мага.

Летерийка попыталась стряхнуть оцепенение и заставить себя думать связно. Это был единственный способ на время приглушить боль во всем теле.

– Ты говоришь, здешние духи не принадлежат тисте эдур?

– Нет. Это духи тисте анди.

– А может, они как-то связаны между собой? Допустим, заключили союз?

– Про какой союз ты толкуешь? – непонимающе прищурился Корло.

– Между духами, – уточнил Железный Обруч.

Маг поглядел на своего командира, затем снова на Серену:

– Духи находятся в подневольном положении. Их вынуждают сражаться на стороне тисте эдур. Если они – духи тисте анди… Худ меня побери! Тогда я начинаю что-то понимать. Ну конечно, по-иному и быть не могло. Духи тисте эдур помогали бы своим без всякого принуждения.

– Ты можешь нам что-нибудь посоветовать? – спросил у аквитора Железный Обруч.

Серене вспомнилась ее единственная встреча с духами и их ненасытный голод.

– Корло, ты сказал, что пока держишь их на расстоянии. Почему? Они пытаются напасть на нас?

– Не знаю.

– Убери защиту. Нужно попытаться поговорить с кем-нибудь из них. Возможно, они нам помогут.

– С чего бы это вдруг?

– Мы предложим им выгодную сделку, – сказала Серена.

– И на каких же условиях? – усмехнулся Корло.

– Придумаем, – ответила она, сама не очень веря, что подобное возможно.

Маг негромко выругался на своем языке.

– Пропусти одного, – велел ему Железный Обруч.

Бормоча проклятия, Корло сделал несколько шагов вперед и взмахнул руками, предупредив:

– Приготовьте оружие на случай, если нам попадется неразговорчивый призрак.

Сумрачная завеса перед магом задрожала, и туда потянулись черные ручейки, похожие на пролитые чернила.

Дух, которому Корло позволил пройти, имел обличье женщины; она двигалась осторожно, словно бы каждое мгновение ожидала подвоха. Ростом она не отличалась от женщин тисте эдур, но ее кожа была не серой, а черной. Длинные, давно не чесанные рыжеватые волосы незнакомка закинула за спину. Серену поразили ее огромные глаза, зеленые и раскосые, а также довольно мягкие черты круглого лица. Вся одежда призрачной дамы была сшита из кожи. Плечи закрывала белая шкура какого-то зверя. И никого оружия: ни меча, ни даже ножа на поясе.

Наверное, тисте анди почувствовала себя в западне. Ее взгляд сразу посуровел. Она произнесла несколько слов на языке, близком к наречию тисте эдур, и Серена поняла общий смысл.

– Не нравятся мне такие встречи, – проворчал Корло.

– Здравствуй, – сказала Серена. – Прости, что вторглись в твой мир. Но мы не собираемся тут надолго оставаться.

– Предатели здесь и не задерживаются, – все так же сердито глядя на живых, отрезала тисте анди.

– Я говорю на языке тисте эдур, чтобы тебе было понятно. Но мы им вовсе не союзники. Тисте эдур затеяли с нами войну. Так что мы с тобой, пожалуй, находимся на одной стороне.

– Я в той войне погибла одной из первых, и не от рук тисте эдур, – сообщила призрачная женщина. – Им не покорить меня, не заставить сражаться за них. Такие, как я, вне их власти.

– Однако твой дух пленен, – возразила летерийка. – Он заперт здесь.

– Чего вы хотите?

– Она спрашивает, что ей от нас надо, – перевела аквитор, поворачиваясь к Железному Обручу.

– Пусть Корло ответит.

– Нам нужно выбраться из-под влияния тисте эдур. Туда, где они нас не достанут. А потом – вернуться в наш мир.

Серена перевела слова мага тисте анди.

– Вы смертные, – ответила та. – Вы пройдете там, где нам не пройти.

– Возьмешься проводить нас?

– А что я получу за свою помощь?

– Это зависит от твоих желаний. Чего ты хочешь?

Призрачная женщина задумалась и тряхнула головой:

– Нет. Это будет нечестная сделка. Моя помощь невелика и не стоит того, чего бы мне хотелось получить взамен. Вам нужно, чтобы я довела вас до границы. Я не обману вас. Она недалеко. Вы бы и сами нашли путь.

Серена вновь перевела ее слова воинам Багровой гвардии, добавив от себя:

– Как-то это странно…

– Что – странно? – улыбнулся Железный Обруч. – Тебя удивляет честное предложение?

Она, поморщившись, кивнула:

– Как-никак я летерийка. Честность всегда вызывает у меня подозрения.

– И все-таки спроси, чем мы можем ей помочь, – велел Железный Обруч.

Серена послушно перевела вопрос тисте анди. Та подняла правую руку, в которой было что-то зажато.

– К’чейн че’малли теснили нас к берегу. И дальше, прямо в воду. Я не умела сражаться. Меня убили на самой кромке воды. Прилив подхватил мое тело, но не унес в пучину, а выбросил на берег, где оно и застряло среди ила и песка. – Женщина разжала кулак. – Это мое кольцо. Оно скатилось с пальца, когда мой труп начал разлагаться. Какой-то призрак нашел его и отдал мне. Многие призраки помогали тем, кто не попал под власть тисте эдур. Я прошу вас: верните кольцо моим костям. Тому немногому, что от меня осталось. Тогда я обрету покой. Но наверное, я прошу слишком многого в обмен на свою ничтожную помощь.

– Мы пока не знаем, как выполнить твою просьбу. Объясни.

– Я соединюсь с этим кольцом. Уйду в него, и вы меня больше не увидите. А вам нужно будет лишь выйти на берег и бросить кольцо в море.

– Это не так уж трудно сделать.

– Наверное. Но обмен получается неравноценным.

– Почему? – удивилась Серена. – Просто у нас и у тебя разные ценности. Их незачем сопоставлять. Тебе важно одно, нам – другое. Мы принимаем твои условия.

– А как я узнаю, что вы не предадите меня?

Серена не знала, что ответить тисте анди.

– Она не доверяет нам.

Железный Обруч встал напротив чернокожей женщины:

– Аквитор, объясни ей, что я – воин Багровой гвардии и в свое время приносил клятву не давать пустых обещаний, но обещанное выполнять любой ценой. Она сама может проверить, правда ли это. Пусть положит руку мне на грудь. Скажи ей, что я слов на ветер не бросаю.

– Но ты пока не знаешь, о чем она попросила. Странный предмет в ее руке – это кольцо, которая она носила при жизни. Она хочет, чтобы мы бросили его в море.

– Зачем?

– Тогда прекратится ее пленение в магическом Пути. Я так поняла, что она жаждет выбраться отсюда и обрести упокоение.

– Скажи ей, пусть заглянет ко мне в душу и убедится, что я ее не обманываю.

Взгляд тисте анди стал еще подозрительнее, однако она приблизилась к Железному Обручу и опустила левую ладонь ему на грудь. А через мгновение отдернула ладонь, словно прикоснулась к раскаленному железу, и попятилась:

– Как… как ты мог… и зачем?

– Я не понимаю, о чем она говорит, – призналась Серена, переводя эти слова Железному Обручу, – но ты, наверное, ждал не такого ответа. Она… испугана.

– Сейчас это не имеет значения, – невозмутимо ответил Железный Обруч. – Она верит, что я ее не обману?

Тисте анди выпрямилась. Услышав вопрос Серены, она кивнула:

– Я просто не могу поступить иначе. Но я… забыла… это чувство.

– Какое чувство?

– Горя и скорби.

– Железный Обруч, я не знаю, что она ощутила, прикоснувшись к тебе, но эту женщину переполняет… сожаление о чем-то.

– Бывает, – сказал Железный Обруч и отвернулся. – Мы все делаем ошибки.

– Я готова проводить вас, – промолвила тисте анди.

– Как тебя зовут? – спросила у нее Серена.

– Сандалата Друкорлат.

– Спасибо тебе, Сандалата. Мне печально сознавать, что наша помощь отправит тебя в небытие.

Тисте анди равнодушно пожала плечами:

– Те, кого я когда-то любила и кто любил меня, уверены, что я погибла. Так что у меня нет причин горевать.

«Нет причин горевать? Тогда чем же вызваны твои сожаления?»

– Застоялись мы тут, – произнес Железный Обруч. – Пора двигаться дальше.

Кривляка лежала на вершине холмика неподвижно, точно мертвая, но едва в поле зрения появились Вифалий с Руладом, нахта тут же принялась за ними следить. Чтобы быстрее разрушать постройки Хныкалки, она не так давно похитила из кузницы молоток и с тех пор повсюду таскала его с собой. Вифалий не без опаски поглядывал на жилистую чернокожую Кривляку, которая подняла молоток над головой, а сама продолжала пристально наблюдать за каждым шагом людей. Уж не задумала ли она убийство?

От этой мысли Вифалию стало не по себе. Кривляка была самой непредсказуемой из троицы нахтов. Слишком уж осмысленно блестели ее черные глазки и слишком часто на обезьяноподобной мордочке появлялась ехидная улыбка. Опасения оружейника были не напрасны. Нахты отличались изрядной силой. Той же Кривляке ничего не стоило бы оторвать ему руку.

Должно быть, Увечный Бог сковал нахтов своей волей, как подчиняют демонов. Только это и удерживало проклятых зверей от расправы с человеком. Ну сколько можно строить и разрушать гнезда? Почему бы для разнообразия не вцепиться ему в глотку? Подумав об этом, мекрос поежился.

– Что помешает мне всадить меч в его тщедушную грудь? – сердито воскликнул Рулад.

– Это вопрос, парень, ты задавай не мне, а ему. Один лишь Увечный Бог сумеет тебе ответить. Но учти: он только внешне выглядит слабым. А в шатре его сила просто безгранична.

– Тоже мне: бог, весь мир которого составляет шатер, – злорадно усмехнулся тисте эдур.

«Сам не пойму, приятель, отчего я с таким интересом прислушиваюсь к твоим хвастливым словам».

Они уже почти добрались до шатра. Из-за приоткрытого полога, как всегда, вилась струйка дыма. Чем ближе, тем жарче и суше становился воздух. Под ногами хрустела пожухлая, безжизненная трава. Во всем вокруг ощущалось непередаваемое уныние.

Вот он, Увечный Бог. Силуэт, едва различимый в сумраке шатра. Все как тогда. Негаснущая жаровня. Клубы дыма. И надсадный кашель.

– Сколько в тебе злости, Рулад, – послышался скрипучий голос. – Я уж не говорю про черную неблагодарность. Более чем странно, особенно если учесть ценность моего дара.

– Я не хочу возвращаться обратно, – заявил Рулад. – Оставь меня здесь. Найди других.

– Неразумные служители нашего дела… да, у них есть обыкновение появляться невесть откуда. Эк куда занесло этого молодца из Багровой гвардии. Радуйся, что на твоем пути не встретился Костлявый или подобные ему воины. У тех бы нашлось время приглядеться к тебе повнимательнее, а нам это вовсе ни к чему. Мы не готовы. – Увечный Бог засмеялся, но не позволил смеху перейти в кашель. – Пока еще не готовы, – добавил он.

– Я не желаю возвращаться назад.

– Как я понимаю, тебя тяготит плоть, облепленная монетами. Но такова плата, Рулад Сенгар. Плата за власть, к которой ты стремился.

– Довольно уже с меня всякой власти.

– Это ты сейчас так говоришь, – усмехнулся Увечный Бог, хотя чувствовалось, что настроение, овладевшее Руладом, удивляет его. – А вспомни, сколько благ ты успел получить. И прежде всего – трон императора тисте эдур. Ты даже мечтать о таком не смел. Да пределом твоих честолюбивых замыслов было оказаться в свите короля-колдуна. А теперь ты – император. Король-колдун и твои братья склонились пред тобой и принесли клятвы верности. Тебе этого мало? А искусное владение мечом?

– На самом деле все не так! – возразил Рулад, и его лицо скривилось. – Прежде я и впрямь обладал определенными навыками. А теперь… как будто кто-то водит моей рукой. И все это видят. Сам я ничего не добился, а потому не могу этим гордиться!

– А какой смысл в гордости, которая всегда тебя снедала? Какой смысл в этом дурацком самобичевании? Вы, смертные, не перестаете меня удивлять. Вашей радости хватает лишь на короткие мгновения. Вы обрекаете себя на нескончаемые поиски: вечно ищете причины для недовольства собой и окружающим миром. Может, ты думал, что я стану вести тебя за руку и на каждом шагу подсказывать, как лучше сделать? Нет. Управлять империей – это удел императора. Хочешь гордиться ею – потрудись сам. А разве твоя телесная сила не выросла? Когда-то ты завидовал мускулам старшего брата Фэра. Нынче ты гораздо сильнее его. Хватит уже скулить, тисте эдур!

– Ты помыкаешь мною!

Увечный Бог снова засмеялся:

– А разве Скабандарий Кровоглазый не помыкал твоим народом? Только не пытайся рассказывать мне сказки, которые вдолбили тебе в детстве. Мне известно, как все было на самом деле. Море способно многое поведать. Надо лишь уметь слушать. Твой народ привык почитать Отца-Тень. А знаешь, кем он был в действительности? Убийцей и предателем.

– Ложь! – закричал Рулад. – Этого не может быть!

– Еще как может, глупый мальчишка. Представь себе, он был убийцей и изменником, склонившим к предательству также и тисте эдур. По приказу Скабандария твои предки расправились с тисте анди. Отблагодарив их таким образом за то, что те, истекая кровью, сражались бок о бок с тисте эдур. Вот оно, истинное наследие вашего народа. Если не веришь мне – спроси у Ханнана Мосага. Он знает правду. Спроси у своего брата Фэра. Или у матери. Ваши женщины в курсе. Их память более… целостная.

– Довольно слов! – взмолился Рулад, вцепившись в лицо руками. – Ты отравляешь меня бесчестием. И делаешь это намеренно.

– Ошибаешься, Рулад. Я предлагаю тебе… освобождение от давней лжи, насквозь пропитавшей твое сознание. Я предлагаю шанс все исправить. Эта возможность таится внутри тебя, Рулад Сенгар. Тебе дана власть. Сила. Так строй же империю тисте эдур. Она должна быть лишь твоим отражением, и больше ничьим. Неужели ты хочешь сбежать от грядущих побед и славы? Но разумеется, если твой выбор и впрямь таков, я буду вынужден найти кого-нибудь другого. Менее достойного, нежели ты, но более сговорчивого.

Меч упал к ногам Рулада.

«Найти другого? Ну уж нет!»

Оружейник и опомниться не успел, как выражение лица тисте эдур переменилось. Рулад издал дикий вопль, подхватил меч, рубанул им воздух и… исчез.

Увечный Бог хрипло рассмеялся ему вослед:

– Что ж, Вифалий, меня уже почти ничего не удивляет.

Мекрос отвернулся, собираясь уйти.

– Постой, Вифалий. Вижу, ты устал и чем-то недоволен. Что грызет твою душу?

– Не заслужил бедный парень такого обращения.

– Ошибаешься. Еще как заслужил. Все они хороши.

Оружейник прищурился:

– Ты считаешь свои суждения единственно правильными? Только потому, что они твои? Вообразил себя самым умным?

– Поосторожнее, Вифалий. Я ценю, что ты помог мне, но моя благодарность имеет свойство истончаться.

– Благодарность? – Оружейник вдруг расхохотался во все горло. – Ты благодарен мне за то, что заставил подчиниться своей воле? Здорово у тебя получается. А когда я выведу тебя из терпения и ты убьешь меня, это будет называться щедростью? – Кузнец пристально глядел на скособоченную, закутанную в плащ фигуру Скованного. – Я понял, что тебя мучает. Да ты и сам это знаешь. Удивляюсь, как только я раньше не сообразил? У других богов есть миры, которыми они повелевают. А у тебя нет. И потому ты сидишь один в этом жалком шатре. Он и есть твой мир. Увечная плоть, зловонный дым. Стены твоего мира совсем тонкие. Тебе вечно холодно, ибо ты пытаешься согреться своими давними бесплодными желаниями. Бог ветхого шатра – вот ты кто. Смешнее всего, что ты не можешь управлять даже собственным телом.

Увечный Бог надсадно закашлялся.

– Избавь меня от излияний своего сочувствия, мекрос. Я задумался над тем, что мучает тебя, и нашел решение. Вскоре ты о нем узнаешь. И когда узнаешь, подумай о том, что мне тут наговорил. А теперь ступай.

– Ты ведь так меня и не понял. Чем больше страданий ты причиняешь другим, тем больше их получаешь сам. Ты пожинаешь боль, которую сам же и посеял. Поэтому о каком сострадании может идти речь? Ты уничтожаешь всякое сочувствие к тебе.

– Я тебе сказал, ступай, – огрызнулся Увечный Бог. – Построй себе гнездышко, Вифалий. Кривляка заждалась.

Их вынесло на морской берег, на пятачок мокрой от постоянных брызг травы. Море плескалось справа, а прямо перед ними раскинулось речное устье, на другом берегу которого стоял обнесенный стеной город.

Серена всматривалась в очертания города, в его высокие тонкие башни. Издали они казались чуть наклоненными к морю.

– Это Старый Каттер, – сказала она. – Мы в тридцати лигах от Трейта. Как такое возможно?

– Магические Пути сокращают расстояние, – ответил Корло, устало опускаясь на влажную траву. – При всей грязи и запустении этот Путь сохранил свою силу.

Серена побрела к берегу. Высоко над головой сверкало солнце.

«Мне нужно отмыться. Очиститься…»

Железный Обруч шел следом, зажав в руке древнее кольцо, покрытое толстой коркой соли. Дух тисте анди Сандалаты обитал теперь внутри этого кольца.

Вода была Серене по щиколотку. Волны бились о ее ноги, вздымая пену.

Железный Обруч размахнулся и бросил кольцо в воду. Легкий плеск, и оно исчезло.

Теперь вода была ей по пояс.

«Очиститься. Смыть с себя все».

Еще несколько шагов. Вода уже плескалась у самой груди. Приливная волна качнула женщину и потащила к берегу. Серена упиралась, стремясь из последних сил удержаться на ногах. Волна схлынула, и аквитор пошла дальше. Холодная вода обжигала лицо. Ил вперемешку с брызгами мешал ей смотреть. Морская соль разъедала раны и разбитые губы, наполняла рот и манила в свой мир. Еще пара шагов, и она будет там. Все очень просто.

Но тут чьи-то руки подхватили Серену, подняли ее из воды и потащили назад. Она сопротивлялась, но силы были неравными.

«Очиститься!»

В лицо ударил холодный ветер. Глаза сощурились от солнца и начали моргать. Серена кашляла, всхлипывала, пробовала отбиваться. Но Железный Обруч неумолимо тащил ее на прибрежный песок. Она и там пыталась вырваться. Тогда воин Багровой гвардии придавил ее руки своими и прошептал в ухо:

– Я знаю, дорогая, каково тебе сейчас. Но это не выход. Уж поверь мне, совсем даже не выход.

Серену вытошнило, и с последними спазмами явились рыдания. Железный Обруч по-прежнему крепко держал женщину.

– Корло, ей надо помочь.

– Кто бы мне самому помог.

– Ты хотя бы усыпи ее.

«Нет, ты не можешь умереть. Не сейчас. Ты мне нужна».

Жалкие останки под грузом множества самых различных пластов. Как же он давит, этот груз. Сколько маленьких смертей успел сотворить. А жизнь оставалась только в голосе: нет, даже не в словах, а в звуке, в движении воздуха. Все остальное пребывало в неподвижности и молчании. Небытие терпеливо ждало, когда угаснут последние отзвуки эха.

Лучше было бы умереть еще тогда, в самый первый раз. Этот мир был для нее чужим. Смерть похожа на закрытие ворот, которые для верности еще и запечатывают.

Ее муж – если он по-прежнему жив – давно справился со своим горем. Ее дочь теперь уже сама мать, если не бабушка. Она росла на драконьей крови, двигаясь вслед за Аномандером. Куда – не столь важно. Но она продолжала жить, не зная скорби.

Это правильный ход размышлений. А размышления – единственное ее оружие против безумия.

Слова «дары смерти» неправильные. На самом деле у смерти всего один дар.

Но что-то не отпускало ее, и это что-то имело голос.

«До чего же беспокойны эти моря. Я и не думал, что поиски окажутся такими… легкими. Пусть ты не из человеческой породы, но ты тоже сгодишься. Обязательно сгодишься».

Ее останки вдруг пришли в движение. Частички, настолько мелкие, что их и не увидишь, соединялись. К ним словно бы возвращалась память о прошлом. А внутри морской стихии, внутри пластов ила, ее ждало все необходимое, чтобы дать ей плоть и кровь. Отзвуки оживали и обретали зримые черты. Ей оставалось лишь в ужасе наблюдать за происходящим.

Откуда-то из глубины появлялось ее тело – такое знакомое и неизвестное. Ил на нем делался все тоньше, пока не превратился в тонюсенькую пленку, уносимую водой… Руки, протянутые вверх.

Ее тянуло к своему телу, но пока она могла лишь находиться рядом. Сейчас еще не время снова войти в него.

Ее тело, которое она давным-давно покинула… Так нельзя. Это нечестно.

Она рассеянно брела по морскому дну. Обитатели его, потревоженные взбаламученным илом, испуганно торопились прочь.

Потом все вокруг замелькало, понеслось и… Сверху ударил солнечный свет. Ее руки, а затем и все тело оказались на воздухе. Ноги нащупали песчаное дно, поднимающееся вверх.

Воздух. Ее лицо почувствовало воздух.

Тело, все его мышцы, обожгло огнем… Ощущения. К ней вернулись ощущения. Холод ветра, запах соли и зловоние водорослей, гниющих на границе воды и суши.

«Матерь-Тьма. Я снова… жива».

О возвращении его возвестил отнюдь не радостный смех, но пронзительные вопли.

Услышав весть о гибели императора, все собрались вокруг его тела. Трейт принадлежал тисте эдур, но радость победы омрачало убийство Рулада. Императору сломали шею. Дерзко. Легко, словно ствол молоденького деревца. Рулад оставался лежать на том самом месте, где его настигла гибель. Над ним угрюмым часовым застыл его личный раб Удинаас. Он словно бы никого не замечал и не отвечал на вопросы. Глаза раба были устремлены к трупу, покрытому золотыми монетами.

Подошли Ханнан Мосаг с Майеной. Следом двигались Ведьмино Перышко и Мидик Бун, ставший теперь настоящим, чистокровным воином. В отдалении стояли сотни бойцов тисте эдур, покрывших себя славой и кровью. Из окон выглядывали бледные испуганные жители, судьба которых могла измениться в любое мгновение. Воздух был мутноватым от дыма.

На глазах у всех тело императора стало сотрясаться в судорогах. Послышались истошные крики. Рулад начал подниматься на ноги. Его шея оставалась сломанной, отчего голова немыслимым образом раскачивалась. И вдруг кости чудесным образом встали на место, а в глазах блеснула жизнь.

Летерийцы, оказавшиеся свидетелями воскресения чужеземного правителя, с воплями бросились прочь.

Рулад стоял на нетвердых ногах, сжимая в дрожащих руках меч.

– Император, Трейт отныне твой, – сказал Удинаас.

По телу Рулада пробежала еще одна судорога. Он обвел глазами собравшихся, словно только сейчас заметил их присутствие:

– Ханнан Мосаг, выдели воинов для местного гарнизона. Всей остальной армии встать лагерем за пределами города. А своим к’риснанам прикажи отправляться вместе с флотилией в Старый Каттер.

Бывший король-колдун приблизился к Руладу.

– Истинная правда, – прошептал он. – Ты неподвластен смерти.

Император вздрогнул:

– Я умирал, Ханнан Мосаг. Я знаю, каково это – когда жизнь тебя оставляет… А сейчас ты оставь меня… Удинаас!

– Да, император.

– Мне нужно… найди… я…

– Шатер уже ждет вас и Майену, – ответил раб.

– Хорошо.

– Император, я возглавлю вашу свиту, – сказал подошедший Мидик.

Заметив, что его друг детства смущенно отводит глаза, Рулад догадался, в чем дело. Его золотой панцирь был перепачкан в уличной грязи. Меховые одежды – тоже.

– Государь, мы обязательно разыщем того, кто вас… кто сделал это с вами.

Глаза Рулада вспыхнули.

– Его невозможно одолеть. Перед ним мы бессильны. Он лжет…

Мидик нахмурился и вопросительно поглядел на Удинааса.

– Император, Мидик говорил про того, кто убил ваших братьев и пытался убить вас. Здесь, на этой улице.

Рулад закрыл лицо руками и отвернулся:

– Да. На нем был… багровый…

– Я подробно расскажу, как выглядел тот человек, – пообещал Мидику Удинаас.

– Обязательно. Мы обыщем весь город.

«Ищи, дурень. Только его уже и след простыл. Правда, я и сам не знаю, откуда мне это известно, но он исчез вместе с Сереной Педак».

– Удинаас! – хрипло позвал Рулад.

– Я здесь, император.

– Уведи меня из этого места!

Вскоре весть о взятии Трейта, а также гибели и загадочном воскрешении Рулада дойдет до сэды Куру Кана. Вот только как он отреагирует? Поверит или отмахнется, посчитав вымыслом, ибо случившееся просто не укладывается в голове ни у одного здравомыслящего человека?

«Поймут ли теперь в Летерасе, что им противостоит сильный и опасный противник?»

Летерийский раб вел за руку тисте эдур в панцире из золотых монет. За ними двигались Майена и Ведьмино Перышко. Впереди шел Мидик Бун, а по бокам – дюжина самых надежных воинов с оружием наготове. Но больше никто не вставал на пути императора.

Вифалий сидел на скамейке в своей кузнице. Строение сие было незатейливым, сложенным из грубого камня. В очаге белели горы пепла. Пол тоже был каменным. Четвертая стена отсутствовала. За спиной оружейника виднелся обнесенный забором двор: колодец, корыто, где он охлаждал свои изделия, поленница дров и груда кузнечного шлака. Напротив стояла крошечная хижина, вся обстановка которой состояла из дощатой койки.

Вот и весь его мир. Жалкая насмешка над тем, как он когда-то жил и чем занимался.

В мозгу мекроса зазвучал скрипучий голос Увечного Бога:

«Вифалий, что бы ты обо мне ни думал, мне знакомо сострадание. Нахты – неподходящее общество для человека. Иди на берег, Вифалий, и прими мой дар».

Кузнец встал, удивленно почесывая в затылке. Какой еще дар? Лодка? Плот? Бревно, чтобы убраться отсюда с отливом?

Он двинулся к берегу. Нахты уже были там и возбужденно верещали. Дойдя до спуска, мекрос остановился и глянул вниз.

Из воды, нетвердо ступая, вылезала нагая женщина. Высокая, чернокожая, с длинными рыжими волосами.

Оружейник развернулся и зашагал обратно.

– Шутник поганый.

«Разве ты не мечтал о женщине? – насмешливо спросил Увечный Бог. – Или она слишком рослая для тебя? А может, тебе не нравятся ее глаза? В чем дело, Вифалий? Я что-то не пойму».

– А ты и не сможешь понять. Ты привык распоряжаться судьбами. Завладел жизнью этой незнакомки и великодушно подарил ее мне. Но мне чужая жизнь не нужна.

«Не упрямься, Вифалий. Она нуждается в твоей помощи, поскольку растеряна. Нахты ее пугают. Бедняжка с трудом вспоминает, что значит находиться в теле».

– Может, потом и помогу. А сейчас оставь меня в покое. Нас обоих.

В мозгу оружейника раздался скрипучий смех, сменившийся кашлем.

«Как угодно. Но знай: меня задевает твоя неблагодарность».

– Да катись ты в Бездну!

Ответа не последовало.

Вифалий вернулся к себе в хижину. Он немного постоял, пока не убедился, что Увечный Бог покинул его. Тогда кузнец встал на колени и опустил голову.

Он ненавидел религию и любые культы. Однако гнездо опустело. Теперь его нужно было разворошить и построить заново.

У мекросов имелся богатый выбор богов, которым они поклонялись. Ну и кого же предпочесть Вифалию? Он не терзался долгими раздумьями. Один из самых древних богов был тесно связан с морем.

И оружейник начал молиться ему, впервые в жизни произнеся имя Маэля.

Глава семнадцатая

Ничего подобного в мире еще не видели. Мельница Шорума была настоящим чудом механики. Помимо каменных жерновов, на ней крутилось великое множество больших колес и маленьких шестеренок. Их оси располагались под всеми мыслимыми углами, спицы были необычайно прочными, а стопорящие устройства – на редкость хитроумными!

Это удивительное сооружение, имевшее целых четыре этажа, возвышалось на берегу реки и было видно издалека. Там производилась мука самого тончайшего помола, равной которой не было во всем Летерийском королевстве…

Что же произошло? Одни говорили, что мельницу Шорума якобы погубили обильные дожди, вызвавшие разлив реки. Другие видели причину в необычайной сложности ее устройства. Кто-то винил человеческую гордыню, извечное желание сравняться с богами. Иные утверждали, что здесь не обошлось без вмешательства Скитальца…Так или иначе, однажды мельница Шорума перестала существовать. Утром окрестности потрясли чудовищные гулкие удары, сопровождавшиеся отчаянным скрежетом. Это трескались каменные колеса, сгибая и корежа железные оси. Но поскольку большинство колес в тот момент вращались, они пробили толстые каменные стены здания и с бешеной скоростью понеслись дальше. Несчастные прачки, полоскавшие неподалеку белье, вряд ли успели разглядеть смерть, летевшую им навстречу в клочьях пены.

В то ужасное утро старина Мискер неспешно ехал на своем муле по кличке Дохляк. Почуяв неладное, мул взбрыкнул и сбросил хозяина прямо в колодец. К счастью, старик сумел ухватиться за веревку, к которой было привязано ведро, и лишь слегка оцарапал себе колени о каменные стенки. Оказавшись в колодце, бедняга разразился громкой бранью, на чем свет кляня глупое животное. Но вскоре его навсегда утихомирило тяжеленное зубчатое колесо, накрывшее колодец. Величиной своей это колесо превосходило Мискера верхом на муле… Ну а крыса… Ах да, кажется, я до сих пор ничего еще не сказал о крысе?

Шант Прип. Крысиный хвост, или Истинная причина случившегося

Впотьмах легко оступиться, особенно если ты под хмельком, так что немудрено, что какой-то бедолага свалился прямо в канал. Упав, он исчез из поля зрения Техола. Однако, судя по плеску воды и проклятиям, пьяница не утонул. Скорее всего, он сумел уцепиться за одно из железных колец, вбитых в каменную стену.

Вздохнув, Техол переместил взгляд на безымянного стража, которого прислал Брис. Трое братьев, которых Брис определил ему в охранники, были на редкость похожи друг на друга. Своего имени никто из них не называл, ссылаясь на запрет начальства. А Техол и не настаивал. И вообще, в этих караульных не было ничего выдающегося или внушающего страх. Хуже всего, что каждое слово из них приходилось вытягивать чуть ли не клещами.

– А друзьям удается вас различать? – поинтересовался Техол и тут же наморщил лоб. – Странный вопрос я задал, да? Однако ты и твои братья, должно быть, привыкли к странным вопросам. Представляешь, тебя спрашивают, не досталось ли тебе вчера во время потасовки в таверне. А ты в ответ лишь таращишь от изумления глаза, потому что ни в какой таверне не был. Туда решил заглянуть накануне твой брат. Его же, спутав с тобой, спрашивают о том месте, где находился ты. И так далее. Теперь я начинаю понимать, почему вы трое предпочитаете отмалчиваться. Наверное, здорово устали от расспросов и договорились не отвечать даже в тех случаях, когда могли бы сделать это без труда. Мудрое решение. Молчание все же приносит меньше хлопот, чем вранье, и потому оно предпочтительнее.

Выпивоха тем временем вылезал из воды, исторгая проклятия на разных языках. О существовании некоторых наречий Техол прежде даже и не подозревал.

– Ну скажи, тебе приятно такое слушать? – вновь обратился он к молчаливому стражу. – Для моих ушей это сущая пытка. Бранные слова, да еще произнесенные с подобным неистовством… Постой! Это что же получается? Я думал, что в канал свалился какой-то пьяница, а это, оказывается, мой слуга? – Техол махнул рукой и крикнул: – Эй, Багг! Как тебя угораздило упасть в воду? Разве я за это тебе плачу?

Мокрый слуга, с которого струйками текла вода, задрал голову и что-то прокричал в ответ.

– Что ты сказал? Я не расслышал!

– Вы вообще мне не платите!

– Давай ори громче, чтобы об этом узнал весь Летерас! – рассердился молодой человек.

Слуга пересек мост и снова пропал из виду.

– Я просто ошеломлен, – пробормотал Беддикт. – Видно, настало время серьезно поговорить со стариной Баггом.

Теперь проклятия слышались уже совсем рядом. Заскрипела лестница, и вскоре в проеме люка появилось лицо Багга, перепачканное глиной и илом.

– Если не ошибаюсь, я отправил тебя по важным делам, – начал Техол, уперев руки в бока. – И насколько я помню, ночное купание в их число не входило.

– Вы сердитесь на меня, хозяин?

– А что, прикажешь тебя по головке погладить?

– Лучше бы вы действительно отправили меня по важному делу, – вздохнул Багг. – А так я брел вдоль канала. Лунный свет заворожил меня, и я…

– Эй, не вздумай наступить на него! Назад! – вдруг крикнул Техол.

Старик замер, потом опасливо попятился.

– Ты едва не раздавил Эзгару! Думаешь, он сумел бы увернуться от твоей ноги? Я в этом сильно сомневаюсь. – Техол наклонился над диковинным насекомым, медленно ползшим по щербатой крыше. – Ты и так его перепугал!

– Откуда вы знаете? – спросил Багг.

– Он ползет в другую сторону. Заметил? А Эзгару не так-то легко заставить поменять направление.

– Вы меня удивили, хозяин. Вот уж не думал, что вы заведете себе домашнего питомца.

– Тебе не понять, Багг, ты человек сугубо практический, лишенный сантиментов. А меня Эзгара очаровал своей… э-э-э…

– Двуглавостью?

– Вот именно.

Техол взглянул на стража, который, по обыкновению, тут же уставился на него. Вероятно, такая привычка была у всех троих братьев.

– И караульный со мной согласен. Не знаю, может, он, а может, кто-то из его братьев позволил Эзгаре ползать по своему лицу. Представляешь? Эзгара полз, а этот человек даже глазом не моргнул.

– Мне, хозяин, любопытно другое: как этой твари вообще удалось доползти до лица? Я бы его мигом стряхнул.

– Эзгара чувствует добросердечных людей. Так что смотри на них, Багг, и учись.

– Непременно, хозяин.

– Забыл спросить. Купание пришлось тебе по вкусу?

– Не особо.

– А почему ты оступился?

– Мне показалось, будто меня окликнули.

– Кто? Шарука Элаль?

– Нет.

– Харлест Эберикт? Плошка? Главная дознавательница Хитрющая? Крысолов Ормли?

– Нет.

– А может, тебе просто почудилось?

– Вполне вероятно. У меня, видите ли, было ощущение, что за мною по пятам идут крысы.

– И одна из них позвала тебя по имени. Как старого знакомого.

– Мне не слишком приятно это слышать, хозяин.

– А мне, думаешь, приятно, что мой слуга якшается с крысами?

– Вам более нравится слушать урчание голодного брюха? – спросил Багг и полез за пазуху.

– Я не собираюсь есть крысятину! – воскликнул Беддикт.

– Не волнуйтесь. Это кошатина, – успокоил его Багг, извлекая тощую тушку, обезглавленную и лишенную лап. – К сожалению, немного пропиталась ароматами канала.

– Очередной подарок Хитрющей?

– Нет. Как ни странно, в канале выловил. – (Техол издал неопределенный звук.) – Довольно свеженький котик.

– А что это за проволока из него торчит?

Слуга приподнял тушку, взялся за проволоку и дернул. Потом хмыкнул.

– Ну? – нетерпеливо спросил хозяин.

– Сдается мне, внутри у кота – крюк с зазубринами. Чтобы вытащить его, придется резать.

Молодой человек поморщился.

– Похоже, я не оступился, а зацепился за проволоку, – сказал Багг.

Он отщипнул от кошачьей тушки ломтик мяса, разломил его пополам и положил кусочки возле обеих голов Эзгары. Насекомое тут же принялось пировать.

– Как видите, хозяин, купание оказалось не напрасным. Нам есть чем сытно поужинать. А если будем поскромнее, хватит и на пару ужинов. Согласитесь, это настоящий подарок судьбы.

– Да уж, – задумчиво протянул Техол. – И все равно что-то меня беспокоит. У тебя есть новости?

– Я тут прикинул, хозяин, насчет Геруна Эберикта. Чтобы угробить за год столько народу, ему нужно было ежедневно убивать по десять-пятнадцать человек. Как, интересно, у него еще оставалось время на другие дела?

– Может, нанял каких-нибудь головорезов. Любители безнаказанно пустить чужую кровь всегда найдутся.

– Вы правы… Кстати, Шарука исчезла. Для Харлеста и Ублалы это серьезный удар.

– А для Харлеста-то почему?

– Ему больше не перед кем хвастаться своими новыми зубами и когтями. А Ублале так надоело на это смотреть, что он запихал Харлеста в саркофаг и плотно закрыл крышку.

– Бедняга Харлест.

– Но он довольно быстро свыкся с подобной участью и теперь мечтает о том, как восстанет из гроба. Боюсь, долго ему ждать придется.

– Меня тревожит исчезновение Шаруки.

– Почему, хозяин?

– Потому что я так и не сумел ее отговорить. Она вздумала забраться в Долговое хранилище Обменной гильдии. Быть может, даже сегодня ночью.

Багг покосился на стража:

– Хозяин…

– Да, Багг, согласен. Я проявил беспечность. – Техол подошел к стражу. – Друг мой, думаю, тебе объяснили одно нехитрое правило? Все, что входит здесь в твои уши, ни при каких обстоятельствах не должно выходить из твоего рта. – (Охранник, по своему обыкновению, промолчал, но глаза его блеснули.) – Ты согласен, что любая попытка проникнуть в здание Долгового хранилища равносильна самоубийству?.. Вижу, что согласен.

Техол улыбнулся и взглянул на слугу. Багг стаскивал с себя мокрую одежду.

– Кажется, я простыл.

– После такого купания это неудивительно.

– Нет, хозяин, вы не поняли. Я сильно замерз не сейчас, а еще раньше. В пятом крыле. Мне удалось надежно закрепить фундамент.

– Уже? Поразительно.

– Согласен, хозяин. Но в подземельях вечно стоит такая холодина. Немудрено простудиться.

– Можно задать еще вопрос?

Голый Багг разглядывал тусклые звезды над головой.

– Лучше не стоит, хозяин.

– Я все же спрошу. Как обстоят дела в четвертом крыле?

– Там сейчас вовсю трудятся мои ремесленники. Работы им еще на неделю или дней на десять. Обнаружился старый сточный канал. Можно было бы его целиком засыпать. Но мы делаем там проход из обожженной глины.

– Скажи уж лучше – новую сточную трубу.

– У строителей это называется проходом из обожженной глины.

– Прости, не знал таких тонкостей.

– А потом мы плотно набьем ее щебнем. Не понимаю, почему Грюм не догадался сделать это раньше. Что ж, его упущение – наше приобретение.

– Багг, ты уже обсох? Умоляю, скажи, что да. А то, увидев твое тело, наш бедный страж насмерть перепугался. Чего доброго, еще совсем говорить перестанет.

– Приношу ему свои искренние извинения, – сказал слуга и поклонился.

– Честное слово, Багг, я еще никогда не видел столько шрамов на одном человеке. Чем ты занимаешься в свободное время? Может, воюешь со зловредными кактусами?

– Хозяин, а разве бывают зловредные кактусы?

– Тебе лучше знать. Бывают, видимо, раз нападают на тебя без причины. Пожалуй, надо спросить об этом нашего охранника.

– Вначале следует выяснить, подвергались ли он или его братья нападению кактусов.

– Логично. Но для этого придется попросить стража раздеться, иначе как мы увидим?

– Совсем не обязательно.

– Вот что, Багг. Возьми мою рубашку, надень ее и скажи спасибо, что ради тебя я пошел на такую жертву.

– Благодарю вас, хозяин.

– Ну как? Ты готов? Пора идти.

– Куда?

– Тебе это место знакомо, в чем я, к своему удивлению, недавно убедился. Ты же по уши окутан тайнами, Багг. Слуга и по совместительству жрец, лекарь, Ждущий, знакомец демонов и всякой нечисти похуже. Меня бы сие заинтриговало, не будь я столь погружен в себя.

– Мне лишь стоит порадоваться этому благоприятному обстоятельству.

– И здесь ты тоже прав, Багг. Надеюсь, наш молчаливый страж отправится вместе с нами. Итак, нас трое. Неплохая компания для ночной прогулки. Ну что, вперед?

Их путь лежал в лабиринт трущоб восточной части Летераса. Ночь выдалась душной, и в воздухе густо разливалось множество запахов, ни один из которых не радовал обоняние. По грудам мусора сновали юркие крысы. Среди теней угадывались силуэты бродячих собак. Чувствовалось, псы были голодны и настроены отнюдь не дружелюбно. Заслышав их рычание, страж выхватил меч. Блеска лезвия оказалось достаточно, чтобы стая убралась обратно в темноту.

Здешние улочки и переулки таили все мыслимые и немыслимые опасности. Только самые смелые и вконец отчаявшиеся воздвигали себе из отбросов подобия жилищ, где и проводили ночь. Остальные умоляли позволить им ночевать на покосившихся крышах местных лачуг. Но даже там они спали очень чутко, просыпаясь от малейшего шороха. Кое-кто вообще не смыкал глаз. Двигаясь к самому сердцу трущоб, Техол постоянно ощущал на себе чьи-то настороженные взгляды. Возможно, было бы разумнее идти молча, но его и здесь потянуло порассуждать:

– Данное понятие является краеугольным камнем летерийского общества, а возможно – и всех прочих человеческих сообществ, какие только существуют в мире. Друзья мои, я говорю о принципе неравенства. Из этого принципа исходит понятие ценности, измеряемое либо деньгами, либо множеством других критериев, определяющих значимость человека. Проще говоря, во всех нас укоренилась безусловная уверенность в том, что, скажем, нищие или голодающие заслуживают такой судьбы. Мы утверждаем: бедняки всегда были и всегда будут. Мы без конца оцениваем, сравниваем, но не стремимся отыскать в других что-то общее с нами. Нет, мы прежде всего нацелены на поиски существенных различий.

Я знаю, о чем вы сейчас подумали, и все же продолжу свои рассуждения. Представьте, что мы явились бы сюда и начали щедро одаривать деньгами всех, кто попадается нам на пути. Мы были бы неутомимы, и вскоре у каждого обитателя здешних трущоб появилась бы значительная сумма денег. Можно ли утверждать, что мы таким образом победили бедность? Ни в коем случае, ответите вы, и будете правы. Большинство разбогатевших очень скоро глупейшим образом растратит свалившиеся на них деньги и вновь обеднеет. Но беда не только в этом. Если деньги просто раздавать, они обесценятся и наше горячо любимое общественное устройство попросту рухнет.

Так ли это страшно? Помимо денег есть другие способы измерения значимости каждого человека. На это вы мне поспешно возразите: но если у человеческого труда теперь нет цены, то как можно говорить о стоимости? В ответ я лишь улыбнусь и покачаю головой. Труд и его плоды становятся предметом купли-продажи. Но обменивать одни плоды на другие удается далеко не всегда. Если кто-то делает кирпичи, а кто-то рисует портреты, то как определить, что имеет большую ценность? Отталкиваться от востребованности кирпичей и портретов? Но этот путь ведет в тупик. Ведь порою художнику платят за картину столько, сколько ремесленнику, изготовляющему кирпичи, не получить и за год. Видите, сколь хитрыми и многосторонними оказываются понятия ценности, значимости и стоимости?

Вы зададите мне новый вопрос: какой смысл в моих рассуждениях? В ответ я лишь пожму плечами. Разве я утверждал, что моя беседа служит полезному времяпрепровождению? Нет, я ничего такого не говорил. Это исключительно ваши предположения, в истинность которых вы поверили. Вот вам и доказательство того, что мои рассуждения имеют определенный смысл!

– Прошу прощения, хозяин. И все-таки для чего вы наговорили столько слов? – поинтересовался Багг.

– Я и сам уже забыл, с чего начал. Но мы пришли. Вот, дорогие мои спутники, здесь вы вдоволь насмотритесь на бедняков.

Место, куда они пришли, когда-то служило рыночной площадью. Сейчас тут громоздились лачуги, битком набитые жильцами. Между домишками тлели угли нескольких костров. Все пространство вокруг жилищ тонуло в отбросах – в основном костях съеденных собак и кошек. Среди костей деловито копошились крысы. Тут же бродили дети. Постоянное недоедание делало их лица отрешенными, как у лунатиков. Орали и хныкали младенцы, на которых никто не обращал внимания. В другом конце поселения о чем-то громко спорили. Судя по всему, спор там перешел в драку. В жилах здешних обитателей перемешалась кровь нереков, фарэдов, тартеналей и даже феннов. Были тут и летерийцы, сбежавшие от своих вечных долгов.

Багг некоторое время созерцал эту картину, после чего сказал Техолу:

– Хозяин, перемещение их на острова ничего не решит.

– Почему ты так думаешь?

– Эти люди сломлены духом.

– Без надежды на возрождение?

– Все зависит от того, как вы себя с ними поведете, хозяин. К жизни предков их уже не вернуть. Мы опоздали на целое поколение, если не на два. Прежних навыков у них нет. Кроме этой, порочной жизни, другой они не знают. Жестокость, наплевательское отношение ко всему, даже к самим себе. В первую очередь к самим себе.

– Я понимаю, почему ты так говоришь, Багг. Тебе вовсе не улыбалось идти сюда. Особенно сегодня, когда ты простыл и мечтал поскорее улечься спать.

– Вы верно угадали мои мысли, хозяин.

– Я угадал не только эти мысли, Багг. Ты до сих пор считаешь, что я играю в покровителя и благодетеля обездоленных. Возможно, так оно и есть: в чем-то я противоречу самому себе. – Техол умолк и обвел глазами лачуги; потасовка на другом конце поселения продолжалась. – Но ты прав лишь отчасти. В ближайшее время обитатели этих трущоб почувствуют на себе безжалостный удар судьбы. Они обречены. Летерия вступила в войну. Очень скоро королевству понадобятся все новые и новые солдаты…

– И тогда сюда явятся вербовщики, – угрюмо досказал Багг.

– Явятся. И жестокость этих полукровок потечет по иному руслу. А вскоре потечет и их кровь. Ими начнут затыкать все дыры, чтобы лишний раз не рисковать обученными солдатами. Они станут приманкой для вражеских отрядов. Сам знаешь, эта традиция имеет давнюю историю.

– И что вы задумали, хозяин?

– Мне и нескольким острым умам из Гильдии крысоловов предстоит решить грандиозную задачу: как преобразить все летерийское общество? Как превратить присущее человеку стремление к выживанию в созидательную силу? Естественно, нам требовался пример хорошо продуманного общественного устройства, и мы нашли его.

– У крыс.

– Да, Багг. Ты верно улавливаешь ход моих рассуждений. Я знал, что могу рассчитывать на тебя. Мы поняли: нам необходим предводитель. Сильный, подвижный, обаятельный и опасный.

– Поищите в воровском мире, хозяин. Там есть свои короли и королевы, которым безропотно подчиняются.

– Иногда твои слова меня глубоко разочаровывают, – вздохнул Техол.

– Пора бы уже и привыкнуть, хозяин.

– А я не могу. Не сбивай меня с мысли. По-настоящему удачливый правитель вовсе не жаждет править. Он делает это с неохотой. Видишь ли, когда каждое твое слово вызывает восторг, а подданные бросаются исполнять малейшую твою прихоть, и так повторяется изо дня в день… Поневоле утверждаешься в сознании собственной непогрешимости. Правителю начинает казаться, что это продлится вечно. И вот тут-то его подстерегают беды. Нет, Багг, я бы не хотел, чтобы мне целовали ноги.

– Мне отрадно это слышать, хозяин. Тем более что ваши ноги давно не знали мыла.

– Тело постепенно находит иные способы очищения.

– Ну да. Сбрасывает кожу.

– Хотя бы. Но речь сейчас не об этом. Вернемся к моим рассуждениям об идеальном правителе.

– И кого же вы видите в такой роли?

– Тебя, Ждущий. Тебя, жрец, лекарь, знакомец демонов и прочей нечисти…

– Позвольте заметить, хозяин, что это не самый лучший выбор, – сказал Багг, почесывая щетинистый подбородок. – Я сейчас и так… весьма занят.

– Правитель и должен быть занятым. Отрешенным. Сосредоточенным на чем-то одном. Готовым перепоручить дела другим.

– И все равно, хозяин, мне не нравится эта затея.

– Великолепно! Настоящий правитель все время упрямится и отказывается… Но смотри-ка! Тебя уже заметили. Погляди, с какой надеждой они на тебя смотрят!

– Это от голода, хозяин.

– Ошибаешься. Это жажда. Жажда спасения! Весть уже распространилась. Люди готовы идти за тобой. Они ждут.

– Вот это-то и плохо, хозяин.

– У тебя сейчас просто восхитительное выражение лица. Болезненное. Недовольное. Глубоко озабоченное. Ты встревожен. Столько чувств сразу. У меня бы так не получилось.

– Хозяин…

– Иди к своей пастве, Багг. Скажи им, что завтра вечером они покинут этот ненавистный город. Все до одного. Пообещай, что их ждет другая жизнь, гораздо лучше здешней. Ну же, ступай к ним.

– Только бы они не вздумали мне поклоняться, – проворчал старик. – Терпеть не могу поклонения.

– Тогда не впадай в непогрешимость.

Слуга как-то странно на него поглядел, а потом повернулся и зашагал к лачугам.

– Спасибо тебе, Брис, что пришел.

Куру Кан восседал в мягком кресле напротив входа в свою библиотеку. Руки королевского мага нервно протирали куском замши стекла зрительного приспособления, а глаза отрешенно глядели в пространство.

– Есть еще какие-нибудь сведения из Трейта? – спросил Брис.

– Есть кое-что, но об этом поговорим позже. В любом случае город можно считать потерянным.

– Вы хотите сказать, занятым врагом?

– Да. А потом нас ждет неминуемое сражение за Высокую крепость.

– Значит, королева и принц отвели свои войска? Насколько я понял, они ищут пути отступления.

– Слишком поздно. Тисте эдур уже пересекли перевал.

– Вы поможете в обороне? – осведомился финадд, входя в библиотеку и усаживаясь на скамью по левую руку от сэды.

– Нет.

Это короткое «нет» удивило Бриса, но он промолчал. Почти весь вечер он провел вместе с королем и Уннуталой Хебаз, изучая продвижение вражеской армии. Особенно болезненными для Бриса оказались попытки спрогнозировать очередные шаги старшего брата Халла, который стал теперь советником императора тисте эдур. Как бы то ни было, сам Халл верно предугадал летерийскую стратегию, и упреждающий удар их боевых магов пришелся по пустым деревням. Брис считал, что далеко не последнюю роль в этом сыграла непомерная алчность королевы, принца и их сторонников. Джаналла и Квиллас поспешили начать раздел еще не завоеванных земель, и кредиторы умело раздували их амбиции. Скорее всего, оба считали, что война будет недолгой, поскольку застанет тисте эдур врасплох и сокрушит их армию. Королева упорно держалась за свои представления, иначе она не двинула бы войска к перевалу. А теперь – спешное отступление.

Перед натиском тисте эдур опыт прошлых летерийских завоеваний оказался бесполезным. За короткое время они успели высадиться в окрестностях Высокой крепости, заставить атри-прэду сдать Фент-на-Косе и без особых потерь захватили Трейт. Две сухопутные вражеские армии и две их флотилии неумолимо двигались вперед, причем достаточно быстро.

– Сэда, вам удалось узнать что-нибудь еще о природе демона, который помог тисте эдур вторгнуться в Трейтскую гавань?

– Нам грозит не единичная, а множественная опасность, – вздохнул Куру Кан. – Мое внутреннее зрение сейчас обращено к сэдансе. К ужасу своему, я вижу ее… незавершенность.

– Незавершенность? Как понимать ваши слова?

Королевский маг продолжал протирать сверкающие стекла.

– Я должен беречь силы, друг мой. Наступит время, когда они мне очень понадобятся. Нужно высвободить… моря. Всего-навсего.

Брис ждал дальнейших пояснений, но их не было.

– Сэда, у вас есть для меня какое-нибудь поручение?

– Я бы советовал королю немедленно отвести войска из Высокой крепости. Только он вряд ли согласится со мной. Как ты считаешь?

Финадд покачал головой:

– С точки зрения стратегии вы совершенно правы. Но его величество вас не послушает. Даже в бедственном положении можно найти свои… положительные стороны.

– Ты имеешь в виду устранение его жены и сына? Да, друг мой, как сие ни печально. Но меня сейчас куда больше тревожит… сердце сэдансы. Я все сильнее ощущаю в нем… упорное отрицание всего. А ведь именно оттуда проистекают и наш образ жизни, и наше восприятие мира. Мы посылаем солдат сражаться и умирать. Как мы называем их смерть? Героическим самопожертвованием. А погибших врагов? Жертвами нашего праведного возмездия. Но когда смерть настигает кого-то в грязном закоулке Летераса или другого города, мы говорим о трагической случайности. Спрашивается, что мы с таким упорством отрицаем?

– Смерть.

Куру Кан нацепил свое зрительное приспособление и уставился на Бриса:

– Ты понял, финадд. Я знал: ты обязательно поймешь. В сэдансе отсутствует Обитель Смерти… Ты спрашивал, есть ли для тебя какое-нибудь поручение. Есть, и весьма простое: провести эту ночь в моем обществе. Уважь старика.

Королевский защитник провел рукой по лицу. Глаза от усталости воспалились, будто в них набилось песка. Бриса познабливало, чего раньше с ним никогда не бывало. Выспаться бы сейчас.

– А наша безумная страсть к богатству, – продолжил Куру Кан. – Вечное стремление двигаться вперед, словно в этом движении скрыта некая цель, и не простая, а изначально благая. Или взять отсутствие сострадания, которое мы называем реалистичным взглядом на жизнь. А категоричность наших суждений, наше самодовольство. Все это, Брис, – бегство от смерти. Мы даже стараемся не произносить слова «смерть», заменяя его синонимами или иносказаниями: мужество, самопожертвование, долг, жизненная неудача. Как будто жизнь – вечное состязание, несущее выигрыш или проигрыш. Как будто смерть – некий приговор и мы властны выносить или не выносить его.

– Вам хотелось бы, сэда, чтобы мы поклонялись смерти?

– Тоже бессмыслица, только иного свойства. Смерть не зависит от того, веришь ты в нее или нет. Человек в любом случае умирает. Я говорил о нашем всеохватном отрицании смерти. И в Летерии, и, наверное, повсюду мир зиждется на нелепом представлении об… отсутствии смерти. Обитель Смерти просто необходима, понимаешь? Уместна ли она? О да, пожалуй, она-то как раз и является единственно уместной. Должно быть, когда-то эта Обитель существовала. Полагаю, был даже бог – какой-нибудь скелет, восседающий на троне из костей. А короной ему служил рой мух, вьющихся вокруг головы. Но нынче мы не позволяем смерти иметь обличье. Ей нет места в хитроумных построениях, которые мы зовем жизнью.

– Может, все оттого, что смерть противоречит самой жизни?

– Да нет же, Брис! Нисколько она не противоречит. Скиталец меня побери, мы со всех сторон окружены смертью. Мы ходим по ней, дышим ею. Она проникает в наши легкие и кровь. Мы ежедневно кормимся мертвечиной. Мы живем в самой гуще тления и разложения.

Беддикт задумался над словами королевского мага, а потом произнес:

– Мне кажется, жизнь – это нечто вроде… торжества отрицания. Того, о котором вы только что говорили. Наше бегство возникает из желания очиститься от костей, стряхнуть пепел.

– Бегство, но куда?

– Возможно, в никуда. Или куда угодно. Я вот думаю: а проявляется ли то, о чем вы говорили, в таких неупокоенных существах, как девочка Плошка или воровка Шарука Элаль?

Сэда встрепенулся. Глаза за толстыми стеклами блеснули.

– Как ты сказал?

– Я говорил о тех, кто по-настоящему отринул смерть. Маленькая девочка по имени Плошка…

– Страж Азатов? Так она неупокоенная?

– Да. По-моему, я рассказывал вам об этом.

Куру Кан вскочил на ноги:

– Брис Беддикт, ты уверен, что она неупокоенная?

– Да. Но я не понимаю…

– Тут нечего понимать, финадд. Вставай! Идем немедленно!

– Все они мертвые, – сказала Плошка. – Им нужны ответы. Пока не получат ответов – не выйдут.

Шарука Элаль качнула сапогом, сбросив забравшееся туда насекомое, похожее на жирную гусеницу.

– Какие ответы им нужны?

– Они хотят знать, почему умерли.

– Таких ответов не существует, – возразила Шарука. – Людям свойственно умирать, вот они и умирают. Так было всегда.

– Но мы-то с тобой не умерли.

– Мы – нет.

– И не перешли в мир мертвых.

– Сдается мне, девочка, что и они тоже пока туда не перешли.

– Ты права. Странно, почему я сама об этом не подумала?

– Потому что, когда ты умерла, тебе не было и десяти. Дети думают совсем о другом.

– А теперь я повзрослела?

Шарука обвела глазами заросший двор.

– Пожалуй. Ты подсказала мне любопытную мысль, потому я и пришла. Ты говорила, что мертвые собираются вокруг этого места. Они парят над здешними стенами. Ты можешь с ними поговорить?

– С какой стати? От них ничего интересного не услышишь.

– Но если ты попробуешь, у тебя получится?

Плошка пожала худенькими плечиками:

– Наверное.

– Хорошо. Скажи им, что мне нужны добровольцы.

– Зачем?

– Хочу, чтобы они пошли со мной… прогуляться. Этой ночью и завтрашней.

– Мама, но зачем им гулять с тобой?

– Объясни, что они увидят больше золота, чем может присниться в самом удивительном сне. И узнают тайны, известные лишь немногим. Скажи, что нам предстоит прогулка по Долговому хранилищу Обменной гильдии и по подвалам королевских хранилищ. Еще скажи, что они давно не веселились. Я дам им возможность хорошенько повеселиться и попугать живых.

– Думаешь, призраки захотят пугать живых?

– Еще бы! Я уверена, что им это понравится.

– Но как они это сделают? Живые ведь их даже не видят.

Шарука Элаль повернулась. Невдалеке толпилось множество призраков. Совсем как гуляющие по главным улицам города в праздничный день.

– Взгляни, Плошка. Мы с тобой видим их, как настоящих людей.

– Но мы с тобой мертвые.

– Тогда почему неделю назад мы их тоже не видели? Разве что замечали мимолетные тени, да и то краешком глаза? Что с тех пор изменилось? Откуда у них сила? И почему она нарастает?

– Не знаю.

– А я знаю, – улыбнулась Шарука.

Плошка пошла к стене, чтобы поговорить с призраками.

«Чувствует ли девочка, какие перемены в ней происходят? Понимает ли, что сейчас она скорее живая, чем неупокоенная? Она возвращается к жизни».

Вскоре Плошка вернулась и, как всегда, запустила пальцы в спутанные волосы.

– А ты умная, мамочка, – сказала она. – Я рада, что у меня такая мать.

– Ты нашла добровольцев?

– Все пойдут. Они хотят увидеть золото. И напугать людей тоже хотят.

– Мне нужны те, кто умеет читать и считать.

– Ладно, я им передам. А теперь скажи, почему они становятся сильнее? Что изменилось?

Кивком Шарука указала на квадратную башню:

– Вот что изменилось, Плошка.

– Башня Азатов?

– Да.

– Теперь понимаю, – вздохнула девочка. – Она умерла?

– Умерла, – кивнула Шарука.

После того как ее «мама» ушла, уведя с собой тысячи призраков, Плошка отправилась к башне. Девочка долго разглядывала плитки возле входа. Выбрав одну из них, опустилась на корточки, пытаясь выковырять. Но не тут-то было: плитка сидела крепко. Плошка обломала ногти, однако удивительнее всего, что она почувствовала боль. Из-под ногтей полилась кровь.

Девочка не сказала Шаруке, каких трудов ей стоило общение с призраками. Раньше их голоса неумолчно звенели, а в последние два дня почти стихли, будто она вдруг оглохла. Но Плошка знала, что это не так. Ведь все прочее: шум ветра, шелест сухих листьев, возня и жужжание насекомых, да и звуки города – она слышала очень ясно и отчетливо. Однако с нею что-то творилось. Эти биения в груди… они становились все чаще и длились все дольше. Места, где у нее еще давно была содрана кожа, покрылись новой кожей – розовой и гладкой. А сегодня днем она вдруг испытала жажду. Плошка даже не сразу сообразила, чего она хочет. Стоячая вода, которую она нашла на дне одной из ям, показалась девочке удивительно вкусной. Плошка не знала, как ко всему этому следует относиться, и пребывала в некотором замешательстве.

Выковыряв наконец плитку, девочка оттащила ее в угол двора и примостилась рядышком. Когда она смахнула землю, поверхность плитки заблестела. Там обнаружились странные картинки. Вот морская раковина. А тут словно бы приложили какое-то растение, похожее на камыш. Его корни оканчивались утолщениями, напоминающими луковицы. А еще на плитке были изображения кораллов и маленьких косточек, звериных или птичьих. Сколько же времени ушло на то, чтобы все это вырезать?

Плошка обернулась в сторону ворот. Улица была непривычно пустынной. Но девочка знала: скоро к ней придут другие гости. И ждала их.

Стук кованых сапог послышался как раз тогда, когда ее пальцы наконец перестали кровоточить. Плошка подняла голову и увидела дядю Бриса. С ним был старик со стеклянными глазами, которые каким-то диковинным образом держались на носу. Девочка никогда прежде его не видела, но знала, что он существует.

Пришедшие заметили Плошку. Брис размашисто шагнул в проем ворот. Старик не без опаски последовал за ним.

– Здравствуй, дядя, – сказала она Брису.

– А ты… похорошела, – удивленно произнес тот. – Я привел к тебе гостя. Это сэда Куру Кан.

– Я его знаю. Он всегда смотрит на меня, но не видит. И все равно продолжает смотреть.

– Надо же, а я и не подозревал, – пробормотал придворный маг.

– Вот сейчас ты меня видишь, – сказала Плошка. – А иногда ты даже со своими стеклянными глазами меня не замечаешь.

– Понимаю. Ты говоришь о тех моментах, когда я разглядываю сэдансу? Это тогда я смотрю на тебя и не вижу?

Она кивнула.

– Дитя, Башня Азатов ушла, а ты осталась. Пока она жила, ты являлась ее стражем, будучи мертвой. Остаешься ли ты ее стражем и теперь, когда вы, так сказать, поменялись местами?

– Разве я больше не мертвая?

– Не совсем. У тебя появилось сердце. Поначалу оно было… замороженным, но теперь начинает оттаивать. Я не в силах понять, как такое возможно, и это – признаюсь тебе честно – меня пугает.

– У меня тут есть друг. Он говорит: если понадобится, он меня убьет. Но он верит, что не понадобится.

– Почему?

– Потому что сердце не проснется. Вернее, проснется, но не до конца. Потому Безымянная и забрала мое тело.

Плошка с удивлением смотрела, как шевелится рот старика, но оттуда не раздается ни слова. Дядю Бриса это тоже насторожило.

– Сэда, вам плохо? – спросил он.

– Безымянная, – пробормотал Куру Кан, весь дрожа. – Это место стало… Обителью Смерти. Я ведь прав? Оно стало Обителью Смерти?

Плошка наклонилась и подняла тяжелую плитку, которую выковыряла из земли незадолго до прихода гостей. Плитка весила ничуть не меньше, чем труп, но девочка привыкла таскать тяжести.

– Возьми для своей сэдансы, – промолвила она. – Это ведь там ты смотрел и не видел меня.

– Сэда, что происходит? – встревожился дядя Брис. – Я ничего не понимаю.

– Наша история… оказывается не такой, какой мы ее себе представляли. Безымянные относятся ко временам Первой империи. Им поклонялись, но потом культ уничтожили. Полностью. Казалось бы, он никак не мог сохраниться, однако… доказательства перед тобой. Культ Безымянных пережил Первую империю.

– Но каким образом, если это мертвый культ?

– То-то и оно, что не мертвый. Безымянные были служителями Азатов.

– В таком случае почему они допустили гибель этой башни?

Королевский маг рассеянно покачал головой:

– Безымянные отнюдь не всесильны. Возможно, они увидели, что смерть Башни Азатов неминуема. И тогда они старались до последнего момента препятствовать выходу на поверхность узников курганов. Однако не удивлюсь, если появление Обители Смерти вообще никак не связано с Безымянными.

– Но тогда почему Плошка остается хранительницей башни?

– Сомневаюсь, Брис, чтобы девочка сделалась стражем Обители Смерти. Она просто ждет… ждет столкновения с узниками подземелий, когда они вырвутся на поверхность… Дитя мое, я прав? – спросил Куру Кан, поворачиваясь к Плошке.

Та пожала плечами:

– Это будет скоро.

– А тот, кого Азаты выбрали тебе в помощь, – он не опоздает?

– Не знаю. Надеюсь, что нет.

– Я тоже надеюсь, – вздохнул сэда. – Спасибо тебе, дитя, за эту плитку. Не перестаю удивляться, что ты уже знаешь о новой Обители.

Девочка стряхнула назойливое насекомое, забравшееся в волосы.

– Мне рассказал о ней один красивый человек.

– Он приходил сюда?

– Только раз. А так он всегда стоял напротив, в тени. Когда я отправлялась… охотиться, он иногда шел следом. Но сегодня он приходил во двор, и мы говорили.

– Он сказал тебе, как его зовут? – поинтересовался сэда.

– Нет. Но он очень красивый. Стройный. Он говорил, что у него были подружки. Много. И друзья. Но ему нельзя никому отдавать свое сердце. Так он сказал. И он никому никогда не отдавал его.

– Значит, этот человек поведал тебе про Обитель Смерти?

– Да, дедушка. Он рассказал мне все. И объяснил, что Обители не нужен новый хранитель. Трон уже кем-то занят. Вот так… Ой, устала я говорить.

– Не будем тебя утомлять, Плошка, – ответил ей королевский маг. – Мы уже уходим.

– Прощайте. Плитку взять не забудьте.

– Не сейчас, дитя. Мы за ней пришлем.

– Как хотите.

Когда Брис и сэда скрылись из виду, Плошка подошла к кургану своего друга. Он был где-то рядом.

– Куда ты поведешь меня сегодня? – спросила девочка.

Плошка ощутила свою руку в его руке. Они стояли на пологом холме. Внизу простиралась долина, заполненная мертвыми телами.

В этом мире были сумерки. Вдали горела большая черная гора. От ее изрезанных склонов поднимались клубы густого дыма. Трупы внизу принадлежали не людям, а каким-то странным существам, отчасти похожим на драконов. Не менее странными были их доспехи. Чувствовалось, что этим существам изрядно досталось. Приглядевшись, Плошка заметила также и тела людей. Только кожа у них была необычного цвета: серого и черного.

– Их здесь более четырехсот тысяч, – пояснил спутник Плошки. – В одной только этой долине. А таких долин… немало.

В воздухе, справа от пылающей горы, летели другие странные существа.

– Это и есть драконы? – спросила Плошка.

– Это потомство драконов – вивалы локви. Ищут своего хозяина. Потом поймут, что его нет, и тогда научатся ждать. А ждать им придется долго.

– Они и сейчас ждут?

– Да.

– А когда случилась эта битва?

– Давно, Плошка. Много тысяч лет тому назад. Но вред, который она причинила, сохраняется и по сей день. Вскоре здесь появится лед и скует все своим толстым панцирем. Этот мир застынет, поскольку лед обладает громадной магической силой. Она станет преградой даже для мертвых. Их духи не смогут ее преодолеть. Не знаю, таков ли был изначальный замысел яггута, но земля неузнаваемо изменилась. Мертвые… они остались. И здесь, на севере, и далеко на юге. На всем пространстве, которое нынче занимает Летерийское королевство. Тут явно не обошлось без вмешательства кого-то из древних богов. Но никто не смог бы предугадать всех последствий, даже древний бог.

– Поэтому башня и стала Обителью Смерти?

– Да ну? А я и не знал. Видишь, что происходит, когда магия умирает и мир начинает оттаивать. Восстанавливается равновесие.

– Шарука мне сказала, что идет война. Тисте эдур вторглись в пределы королевства.

– Будем надеяться, что я освобожусь раньше, чем они доберутся до Летераса.

– Почему?

– Потому что они обязательно попытаются меня убить.

– Зачем?

– Они боятся, что иначе я сам начну их убивать.

– А ты начнешь?

– Еще как! – ответил спутник Плошки. – У меня нет причин их щадить. Но и специально гоняться за ними я не буду. Если окажутся на моем пути – смету. Мы с тобой знаем: настоящая опасность исходит не от тисте эдур, а из курганов возле бывшей Башни Азатов.

– Сомневаюсь, что эти тисте эдур победят, – промолвила девочка.

– Их поражение было бы как нельзя кстати, – согласился ее спутник.

– А что еще ты хотел мне здесь показать?

Бледная рука махнула в сторону долины.

– Ты не заметила ничего странного? Пожалуй, спрошу по-другому: чего ты там не видишь?

– Духов.

– Верно. Духи исчезли. Весь вопрос: куда они подевались?

Появление Шаруки Элаль и орды призраков в главной палате Долгового хранилища Обменной гильдии вызвало настоящий переполох. Ужас охватил всех: усердных чиновников, засидевшихся допоздна, писцов, караульных и слуг.

«Не любят живые, когда к ним в гости вдруг заявляются мертвые родственнички», – усмехаясь, подумала Шарука.

Тяжелые дубовые двери были распахнуты настежь. С угрожающим потрескиванием бешено раскачивались подвесные лампы.

Воровка постояла у дверей, затем вошла в палату. К ней, дико улыбаясь, подскочил жуткого вида призрак:

– Мои монеты! Я их потрогал! Нашел среди множества других. Мои монеты!

– Рада за тебя, – сказала ему Шарука. – А где же чтецы и счетоводы?

– Зачем они тебе? Тут и так весело.

Женщина молча прошла мимо, не удостоив его ответом.

В палате было не протолкнуться. Повсюду сновали призраки. Кто-то склонился над свитками, другие жадно оглядывали полки. На полу блестели россыпи золотых монет. Хохочущие призраки плясали на них.

– Я прежде здесь работал, – услышала Шарука.

Она обернулась и увидела невзрачного, скрюченного призрака.

– Значит, тебе хорошо знакомо это помещение?

– Да. Кое-что тут, правда, изменилось. Полок прибавилось. Крюки вбили, чтобы лампы вешать, когда на самый верх лезешь. Но какой дурень придумал лотки для сбора пыли? Пыль – главнейшая причина большинства пожаров. Ее надобно собирать только сырой тряпкой. Сколько раз я говорил начальству. Меня не слушали. Теперь еще и ловушек понаставили. А ведь я без труда докажу свою правоту. Стоит мне чуть-чуть наклонить вон ту лампу – и все тут запылает.

– Немедленно прекрати! – потребовала Шарука. – Слышал? Никаких пожаров!

– Как скажешь. Я это так, пошутил.

– Ты уже смотрел долговые книги?

– А как же! Все как есть посмотрел, посчитал и запомнил. У меня всегда была хорошая память, иначе бы меня сюда не взяли. Я отличался усидчивостью и мог работать сутками напролет. Но пыль! Проклятая пыль! От нее я без конца чихал и у меня слезились глаза. Говорил же начальству: надо почаще вытирать пыль сырыми тряпками. А если ее смахивать – это верный способ устроить пожар.

– Хватит твердить одно и то же! Все, что нужно, у нас уже есть. Пора уходить.

– Как это – уходить? Мы еще не повеселились, – послышался нестройный хор голосов.

– Думаете, живые разбежались и со страху попрятались? – накинулась на них Шарука. – Скоро сюда явятся маги. Наверное, они уже идут. Хотите угодить к ним в вечное рабство?

– Тогда мы уходим!

– Ты пойдешь со мной, – велела Шарука призраку старика, прежде работавшего в палате. – Расскажешь все в подробностях.

– Непременно. Я запомнил каждую циферку.

– Да повесь ты уже эту лампу на место! – прикрикнула на него воровка.

– Прошу прощения. Я и забыл, что она у меня в руках. И как только эти живые не боятся пожара? Смотри, сколько здесь всего, что может гореть! Удивительная беспечность!

– Мы уходим! – зычно крикнула Шарука. – И не пытайтесь утащить с собой монеты! Вам они все равно ни к чему!

– Седьмое завершение, – бормотал Куру Кан на обратном пути во дворец. – Громадная спираль, движущаяся вовнутрь. Эта последовательность событий меня тревожит. Очень сильно тревожит, Брис. Азаты умирают, появляется Обитель Смерти. Безымянный завладевает телом ребенка, а потом устанавливает отношения с узником подземелья. Самозванец провозглашает себя императором тисте эдур и вторгается в пределы нашего королевства. Среди его союзников – демон, порождение морских пучин. Этот демон сумел уничтожить пару моих лучших магов. А если слухи верны, то сам император, оказывается, наделен способностью воскресать, так что его невозможно убить.

– Какие еще слухи? – насторожился Брис.

– Жители Трейта видели его смерть. Императора убили у них на глазах. И вдруг он… ожил. Разумеется, тут возможны варианты. Не исключено, что это действительно слухи. Но не такие, чтобы от них отмахнуться. Я даже допускаю… У тисте эдур есть искусные лекари. Быть может, посредством какого-то особого заклинания они связали душу с телом и устроили некое подобие воскресения… Тем не менее я должен хорошенько подумать.

– Сэда, а вы уверены, что все это каким-то образом связано с Седьмым завершением?

– Ты говоришь о возрождении нашей империи, Брис? Эта мысль страшит меня больше всего. Боюсь, мы допустили чудовищную ошибку, истолковывая древнее пророчество. Возможно, могущественная империя уже появилась.

– Империя тисте эдур? Но какое отношение она имеет к летерийскому пророчеству?

– Это не летерийское пророчество, финадд. Оно было сделано в последние дни Первой империи. С тех пор мы очень многое утратили. От древних знаний нам достались жалкие крохи. А что мы знаем о мире, который существовал тогда? Сохранились только обрывки сведений, более похожие на сказки. Известно, что магия древних вырвалась из-под их власти и начала плодить жутких чудовищ. Мы лишь краешком уха слышали о целых армиях, состоявших из неупокоенных. Эти армии появлялись внезапно, учиняли настоящую бойню и так же внезапно исчезали. Мы слышали отголоски историй о целом магическом мире, распавшемся на отдельные куски. А что нам известно о других народах, населявших эти земли в древности? Как они влияли на ход событий – все эти баргасты, ягги, трелли и прочие? Мы этого не знаем и вряд ли когда-нибудь узнаем.

Они подошли к дворцовым воротам. Сонная стража, узнав королевского мага и королевского защитника, открыла боковую калитку. Во внутреннем дворе не было ни души. Сэда остановился, поднял голову и стал глядеть на тусклые звезды.

Брис молчал. Он смотрел на старика, на ночное небо, отражавшееся в стеклах хитроумного зрительного приспособления. Какие бы мысли ни наполняли сейчас голову Куру Кана, они явно были тяжелыми и тревожными.

Заметив ее, Техол улыбнулся:

– Рад видеть тебя снова, главная дознавательница Хитрющая!

– И вовсе ты не рад, – возразила женщина. – Что, хочешь загнать меня в угол?

– Не понимаю, как искренняя радость может загнать человека в угол.

– У меня возникли подозрения, и ты не усыпишь их ни своими дурацкими штанами, ни еще более дурацкой гусеницей на плече.

Техол удивленно наклонил голову:

– Эзгара, ты здесь? А я-то думал, что оставил тебя на крыше.

– Ты назвал это страшилище Эзгарой? Но оно совершенно не похоже на нашего короля. Я еще понимаю, если бы у его величества было две головы. А так… совершенно неуместное имя.

– Мы трое чувствуем себя незаслуженно оскорбленными. Мой страж-телохранитель это подтвердит, равно как и его братья. Оскорбление распространяется и на них тоже. Итого – шестеро обиженных до глубины души.

– А где же Багг?

– Наверное, где-то в толпе за твоей спиной.

– Нет там никакого Багга, а люди глазеют на нас.

– Неужели нет? Странно. Только что был.

– Был да сплыл. Смотри, как все глаза таращат.

– Тебе показалось, Хитрющая. Люди заняты лишь собой, им нет до нас никакого дела.

– Ты намеренно мне перечишь. Думаешь, что тем самым повышаешь свою мужскую привлекательность. Возможно, другая женщина и попалась бы в твои сети. Я даже знаю, каких женщин ты предпочитаешь. Могу побиться об заклад: ты выставляешь себя исключением из всех правил. Так вот я – исключение из твоих исключений.

– Тем более я благодарен тебе за эту встречу, – ослепительно улыбнулся Техол.

Главная дознавательница нахмурилась:

– Вообще-то, я намеревалась пригласить тебя поужинать. Неподалеку есть весьма симпатичный трактир.

– Знаю. Он называется «Растоптанный павлин».

– Допустим. Но мне как-то не по себе, что ты в курсе. Напрашивается очевидный вывод: тайные встречи для тебя в порядке вещей. Мало того, ты даже не считаешь нужным ради такого случая привести себя в надлежащий вид. А зачем, раз тебя и так стерпят? Не понимаю, почему это меня задело. С самого начала было ясно, что ты за тип. Короче, никуда я с тобой не пойду!

– Жаль, – вздохнул Техол. – Я ни разу не был в этом трактире.

– Да ну? – недоверчиво прищурилась главная дознавательница. – А откуда тогда ты знаешь о нем?

«Все дело в том, что трактир принадлежит мне», – мысленно ответил ей Техол, а вслух произнес:

– Ну, это, скажем так, заведение с репутацией. Кто же и когда рассказывал мне о «Растоптанном павлине»? Пожалуй, не стоит напрягать память. Все равно не вспомню.

– Ты голоден?

– Как всегда… А вот и мой слуга. Багг, ты слышал? Главная дознавательница Хитрющая приглашает нас на ужин.

– Прекрасно. Котик наш никуда не денется.

Хитрющая сердито полоснула глазами по Баггу:

– Кажется, я ни слова не сказала о твоем слуге.

– Дорогая моя, у меня есть особенность: я повсюду хожу со своим слугой. А также с телохранителем.

– Неужели повсюду? Даже на свидания?

– Багг, ты закончил все свои дела? Не пора ли твоим подопечным расходиться по домам и ложиться спать?

– Давно пора, хозяин.

– Тогда мы отправляемся в «Растоптанный павлин».

– А вы хорошо подумали, хозяин?

– Я вообще не думал, Багг. Нас пригласили. Неудобно обижать даму. Хитрющая, мы готовы следовать за тобой.

– Великолепно. Предвкушаю ночь нападок на мою женскую гордость… Идемте, нечего прохлаждаться.

Едва появившись в уютном дворике «Растоптанного павлина», Техол всплеснул руками:

– Багг, ты только посмотри, кто здесь! Наши дорогие Шанда, Риссара и Хиджана. Предлагаю составить пару столов вместе и попировать на славу, как и надлежит уважающим себя заговорщикам.

– Я просто дар речи потерял от такого совпадения, – признался Багг.

– Скиталец тебя побери, а это еще что за особы? – насторожилась Хитрющая. – И почему они такие сердитые?

– То, что показалось тебе гневом, – всего лишь их своеобразная манера выражать радость по поводу встречи со мной.

Техол приблизился к их столику.

– Рад видеть вас снова, милые дамы, – произнес он все с той же ослепительной улыбкой. – Как поживаете? Впрочем, вижу, что вы пребываете в добром здравии и прекрасном расположении духа. Мы решили присоединиться к вам. Не возражаете?

– А что это за чучело рядом с тобой? – спросила Шанда. – И чего она так вырядилась?

– Попридержи язык, женщина с булыжником вместо головы, – прошипела Хитрющая.

– Наш Техол нашел себе дамочку, – язвительно бросила Риссара. – Очень на него похоже. Отобрал у нас мужчину, а сам решил поразвлечься.

– А я уж начинала подозревать, что он спутался с той мертвой сукой, – буркнула Хиджана.

– С мертвой сукой? – подхватила Хитрющая, и глаза ее неистово вспыхнули. – Он предается любовным утехам с мертвой сукой?

– Это не следует понимать буквально… – начал было Техол, но понял, что его никто не слушает.

Шанда так и кипела от ярости.

– Побрить бы тебе голову, – заявила она Хитрющей, – тогда бы все увидели, какая ты уродина.

Стражник ошалело вертел головой. Посетители за столиками делали отчаянные жесты, подзывая обслугу.

– Представляю, как досталось тому бедняге, – усмехнулась Хитрющая. – Техол, они до сих пор не могут успокоиться, что мужик от них слинял? Неужели он был у них один на троих? И как, жив остался? А рассудок не потерял? После таких красоток в самый раз на Утопляки податься.

– Хочешь знать, как ему досталось? Сейчас узнаешь! – Шанда вскочила на ноги, выхватив из ножен кинжал.

– Ну и жалкий у тебя ножичек, – презрительно скривилась Хитрющая. – Против моей рапиры – пустое место.

– Проучи ее хорошенько! – крикнула Риссара.

Рыжеволосая женщина хотела было перепрыгнуть через стол, но задела и опрокинула его. Тем не менее ей удалось вцепиться Хитрющей в ляжки. Главная дознавательница издала мяукающий звук. Рука с рапирой дернулась, и лезвие полоснуло Шанду по запястью, выбив из пальцев кинжал. К тому времени в потасовку уже включилась также и Хиджана. Она вывернула Хитрющей правую руку, заставив ее выронить рапиру. Однако главная дознавательница не растерялась и своим безупречно блестящим сапогом ударила Хиджану в живот. Та скрючилась и застонала.

Техол взял Багга за локоть и отвел в сторону:

– Друг мой, ты оказался прав. Нам не стоило сюда идти.

В воздухе мелькали кулаки. Слышались глухие удары, сдавленные проклятия и сопение.

– Пора уходить. Но прежде скажу управляющему, чтобы припас четыре бутылки хорошего вина. Думаю, к утру Хитрющая и наши красотки подружатся.

– Что-то я сомневаюсь. Уж больно они злы друг на дружку.

– Чепуха, Багг. Чаще всего люди именно так и становятся друзьями. Поспешим отсюда, пока воинственный пыл милых дам не перекинулся на нас.

Неудивительно, что страж пошел впереди. Когда они выбрались за ограду, Техол отряхнул с ладоней воображаемую пыль.

– Багг, по дороге домой надо раздобыть дров. Жареная кошатина! У меня уже слюнки текут. – (Судя по звукам, потасовка в заведении набирала силу.) – Представляю, сколько дров они уже успели наломать. Может, вернемся и соберем?

– Не глупите, хозяин, – проворчал слуга. – Надо поскорее уносить ноги.

– Пожалуй, ты прав, Багг. Идем лучше домой.

Глава восемнадцатая

Ожидание одиноко.

Собою оно наполняет

Запертое пространство

С полом фальшивым

И таким же фальшивым помостом,

Где возвышается трон неуклюжий.

Завтрашней славы он станет престолом,

Как только охотники выйдут

Из пыльного сумрака стен

И устремятся в погоню

За призраками властелинов

И самозванцев.

И только лишь одиночество

Хранит горделивое безразличие,

Бессмысленное терпение

И вечное ожидание

Перед этим пустым,

Пустым и нелепым троном.

Керруликт. Обитель Пустого Трона

Пепел. Повсюду пепел. Даже река, отягощенная пеплом, превратилась в серую змею, лениво ползущую к мертвому заливу.

Нерекский юноша сидел на корточках у самой кромки освященной земли. Остальные его соплеменники расположились вокруг своего драгоценного очага и спорили, спорили, спорили… Молодой человек терпеливо ждал, когда это закончится.

Освященная земля, а с недавних пор – и земля-спасительница. Это она уберегла нереков в ту страшную ночь, когда магическая буря уничтожила хиротскую деревню. Кошмар продолжался несколько дней подряд. Вокруг небольшого пятачка все пылало, и только его самого пожар совсем не коснулся. Постепенно огонь ослабел, и ветер уже не разносил искры над мертвым пространством сожженных лесов, где валялись обугленные туши зверей. Нереки видели, как, спасаясь от пламени, обезумевшие животные неслись к реке и… тонули. Все устье было забито распухшими звериными тушами. Акул, поджидавших добычу в море, ждал щедрый пир.

К юноше подошел сверстник, его кровный брат.

– Страх удерживает их, – сказал он, кивая в сторону спорящих. – Но тот же страх вынудит их принять решение. Выбора просто нет.

– Я знаю.

– Когда ты осмелился заговорить о своих снах, я тебе поверил. Со времен летерийского завоевания наши соплеменники утратили способность видеть вещие сны, погружаясь ночью в небытие. Нереки смирились и думали, что так будет продолжаться до тех пор, пока не умрет последний из нас. Но тогда я увидел в твоих глазах правду. Мы с тобой побратались, скрепив это кровью. Ты не мог солгать. Я не усомнился в твоих словах.

– Знаю, брат.

Их окликнул старейшина нереков. Его сердитый голос охрип от нескончаемых споров.

– Что ж, решено: вы отправитесь оба. Пойдете по древним Путям, чтобы быстрее добраться.

Молодые люди встали, повернувшись лицом к гигантскому пожарищу.

– Идите же и разыщите Халла Беддикта.

Побратимы молча ступили на серый покров и начали свое путешествие. С появлением вещих снов вновь открылись древние Пути, в том числе и между мирами. Оба знали: их странствие не затянется надолго.

Фэр привел его в уединенное место, куда почти не долетали звуки готовящейся к выступлению армии. Едва Трулль вошел в рощицу, старший брат резко обернулся, схватил его и плотно прижал к стволу дерева, сдавив рукой горло.

– Я заставлю тебя молчать! Довольно отравлять сомнениями мои уши и уши других воинов. Не будь ты моим братом, я убил бы тебя на месте. Ты слышишь, Трулль?

Тот с трудом мог дышать, не то что говорить, однако оставался неподвижен. Его глаза смотрели на Фэра в упор.

– Почему ты не отвечаешь?

Трулль молчал.

Фэр с рычанием убрал руку и отошел.

– А что мешает тебе убить меня? – спросил Трулль и улыбнулся, прислонившись к стволу. – Неожиданный удар в спину – и все будет кончено. А иначе, боюсь, тебя ждет яростный поединок.

– Знаю, – буркнул старший брат, отводя глаза.

– И если при мне будет копье, убитым скорее окажешься ты.

Фэр бросил на Труля рассерженный взгляд. Однако потом гнев старшего брата стал потихоньку угасать.

– Твои сомнения подтачивают боевой дух остальных, – сказал он уже более спокойно. – Особенно сейчас, накануне крупной битвы.

– Намекаешь на то, что я плохой воин?

– Нет. Просто, похоже, ты не горишь желанием сражаться.

– Да, так оно и есть. Но не беспокойся. Фэр, я поступлю так, как ты велишь. Ради тебя буду убивать летерийцев.

– При чем тут я? Ты станешь делать это ради императора и нашего народа.

– Нет, Фэр. Ради тебя. Иначе ты усомнишься в моих воинских способностях, разжалуешь меня из командиров, а то и вообще прогонишь с этой нелепой войны. Отправишь с глаз долой, в самую северную из ден-ратских деревень, где собралось несколько тысяч наших соплеменников, не пожелавших сражаться.

– Это ложь! На войну отправились все тисте эдур.

– Нет, братец, не все.

– Горстка отщепенцев не в счет.

– Их куда больше, чем ты думаешь. И мне очень хотелось примкнуть к ним.

– Рулад бы тебе этого не позволил. Он приказал бы тебя убить.

– Знаю.

Фэр принялся расхаживать взад-вперед.

– От к’риснанов пришла весть. Вчера в Трейте Рулада… убили. А затем он воскрес. Трулль, у меня не остается сомнений: нашего императора невозможно остановить. Его сила только возрастает.

– Это ты так считаешь.

– А что думаешь ты? – с вызовом спросил Фэр, остановившись напротив брата.

– Ты сказал: «Императора невозможно остановить». Мне это видится не так.

– А как? Поделись.

– Наш брат обречен без конца умирать и воскресать. Еще немного, и все вокруг к этому привыкнут. Рулад – самый младший из нас. Эта сила, укоренившаяся в нем и повелевающая им, не его собственная. Так с какой стати я должен служить этой силе? Отдавать ей свое воинское искусство? Строить для нее империю? А думаешь, Руладу легко умирать? Неужели он не испытывает при этом страха, даже ужаса? Как по-твоему, сколько еще выдержит его рассудок? Ведь Рулад – совсем еще мальчишка, закованный в золотой панцирь, под которым искалеченное тело. И он знает: его будут убивать снова и снова.

– Замолчи, Трулль!

Фэр, словно ребенок, не желающий слушать страшную сказку, заткнул руками уши.

– Однако остается открытым вопрос: кто властвует над Руладом?

– Хватит!

«Почему, Фэр, ты боишься признаться, что чувствуешь себя таким же беспомощным, как и я?»

Лицо старшего брата вновь сделалось суровым.

– Трулль, если тебе так уж необходимо высказывать свои сомнения, делись ими только со мною. И наедине. Хорошо?

– Ладно, договорились.

– А теперь иди к своим воинам. Нас ждет сражение.

– Ждет, – глухо повторил Трулль.

К югу от реки Каттер начинался лес. Оттуда выскочило стадо оленей и, как-то странно пританцовывая, понеслось через поле будущей битвы. За стенами Высокой крепости были дополнительно возведены земляные бастионы. На одном из них стоял сейчас финадд Морох Неват. Тут же находились королева Джаналла и принц Квиллас. Впереди замерли четверо боевых магов из батальона ее величества. Все они плотно завернулись в теплые плащи (утром в здешних местах бывало холодно). По обе стороны от бастиона и вдоль крепостной стены расположились отряды тяжелой пехоты. На громоздких повозках, будто диковинные звери, дремали хитроумные дрешские баллисты, способные одновременно выпускать по тридцать шесть дротиков. Рядом были свалены запасные стрелы. Возле них топтались заряжающие в тяжелых доспехах. Все выжидающе глядели на север.

– Тисте эдур явно уже начали спуск, – сказал принц Квиллас. – Скоро мы их увидим.

Олени ничего не знали о предстоящем сражении. Они вернулись на поле и принялись щипать траву.

Морох повернул голову на восток. Там, возле второго земляного бастиона, было сосредоточено еще два полка. Между отвесными стенами укреплений оставался лишь узкий коридор, ведущий прямо к угловому бастиону крепостной стены, где поставили метательные орудия.

Трое боевых магов принца, которые по силе и способностям нисколько не уступали чародеям королевы, вместе с небольшим отрядом расположились на бастионе, возведенном у южной оконечности Сухой канавы. Он был буквально притиснут к остроугольному выступу крепостной стены. Русло Сухой канавы змеилось между холмов, уходя к северу. Вдоль ее берега было построено еще три бастиона, и на каждом разместились передовые отряды бригады «Зеленые мундиры». Самый восточный и наиболее крупный из них имел каменные стены. Туда командиры бригады отправили своих боевых магов.

Остальные части Высокой крепости также были взяты в кольцо бастионов, на которых сосредоточились резервные отряды батальонов и бригад, включая тяжелую кавалерию. Оборона крепостных стен была возложена на гарнизон цитадели.

По мнению Мороха, от грядущего сражения зависело очень многое. На сей раз тисте эдур не удастся повторить свое вероломное вторжение, как произошло в Трейте. Здесь помимо солдат их ожидают одиннадцать боевых магов.

– Призраки! – крикнул один из офицеров королевы.

Морох Неват сразу же повернулся к северной кромке леса.

Олени вытянули шею и тоже пристально вглядывались в даль. Затем все стадо сорвалось с места и понеслось на юго-запад. Там проходила старая дорога, проделанная лесорубами. Олени побежали по ней и скрылись в утреннем тумане.

В мирное время поле сражения было обыкновенным пастбищем. Но сейчас оно все больше приобретало зловещий вид. Между стволов клубились смутные тени, отдаленно похожие на человеческие силуэты. Призраки выстраивались, точно солдаты на плацу; их неровный строй составлял не менее трехсот шагов в длину и сотни в ширину. Вслед за призраками двигались клином неуклюжие демоны, каждый из которых был вдвое выше человека. Похоже, тисте эдур захомутали никак не меньше сотни этих тварей. Наконец появились люди: справа от клина демонов шагали тисте эдур, а слева шли какие-то коренастые дикари в меховых одеждах.

– Это еще кто такие? – поинтересовался принц Квиллас. – Там, на дальнем фланге? Я сроду таких не видел.

Королева равнодушно пожала плечами:

– Наверное, нереки, сумевшие в свое время сбежать к тисте эдур. Их всего лишь какая-нибудь жалкая тысяча. Ни доспехов, ни настоящего оружия.

– Расходный материал, – кивнул Неват. – Кажется, тисте эдур многое от нас переняли.

Второе такое же воинство двигалось к северу от малого бастиона, но тамошний клин демонов с обеих сторон окружали тисте эдур.

– Полагаю, первыми нас атакуют призраки, – предположил Морох. – Вместе с демонами они попытаются прорвать нашу линию обороны… Ага, «Зеленые мундиры» подают сигнал. Значит, и на них тоже наступают.

– А что бы ты сделал на месте вражеского командующего? – вдруг спросил у Невата принц. Теперь-то он понял, что напрямую к Высокой крепости не пробьешься.

– Если командир глуп, он попрет напролом, – презрительно кривя губы, заявила Джаналла.

– Наши и вражеские чародеи, как всегда, будут взаимно сдерживать друг друга. А исход сражения все равно решит битва на поле, – заключил Морох. Видя, что принц дожидается его ответа, он добавил: – Будь я вражеским командиром, я бы попытался воспользоваться естественным проходом – дном Сухой канавы. И стал бы искать способы нанести внезапный удар по боевым магам вашего высочества.

– О чем ты говоришь, финадд? – капризно наморщил лоб Квиллас. – Сколько бы они сумели пройти по дну? От силы шагов пятьдесят или шестьдесят. Воины на бастионах уничтожили бы их. А если нет, тогда западные отряды «Зеленых мундиров» спустились бы вниз и ударили по флангу.

– Тем самым ослабив оборону. А представьте, ваше высочество, что командир использовал бы Сухую канаву в качестве отвлекающего маневра. Пока «Зеленые мундиры» сражаются внизу, он бы двинул дополнительные силы и завладел бастионом.

– Чепуха, финадд. Бастион находится едва ли не в тени самой мощной крепостной башни. Лезть туда – значит обрекать себя на верную гибель.

Мороху Невату предстоящее сражение виделось не столь победоносным, но он предпочел держать свои мысли при себе.

– Вы правы, ваше высочество, – сказал он принцу. – Все это направлено лишь на внешнее устрашение. На самом деле у тисте эдур нет никаких преимуществ.

– А я что говорил! – по-детски обрадовался принц.

Прошло еще несколько минут.

– Что-то непривычно тихо, – заметил Морох.

– Так они ведь не люди! – усмехнулся Квиллас. – Призраки, демоны.

– Наши маги расправятся с ними, – самоуверенно предрекла Джаналла.

На ее величестве были изысканные, богато украшенные доспехи, а шлем блестел золотой и серебряной филигранью. Меч королевы был выкован из летерийской стали высочайшего качества, а рукоятка обвита золотой проволокой. На самом конце рукоятки сверкала гроздь бриллиантов, оправленных в серебро. Поверх доспехов Джаналла надела расшитый бисером плащ, скрывавший прочную стальную кольчугу. Морох сомневался, что королеве придется обнажать меч, но… на войне всякое бывает.

Финадд жестом подозвал вестового, отвел его в сторону и негромко распорядился:

– Подготовить лошадей для королевы и принца и держать их с южного края западного бастиона.

– Будет исполнено.

И вестовой поспешил выполнить приказ. Морох Неват следил за ним.

«Ишь как торопится. Тоже чувствует неладное. – Финадд поднял глаза к серому небу. – Либо солнце разгонит тучи, либо пойдет дождь».

Он вернулся на прежнее место. Еще раз всмотрелся во вражеские ряды. И опять ощутил непонятную тревогу.

– А где же их заклинания? Где воззвания к духам предков и ритуальные проклятия?

– Они чувствуют свою неминуемую гибель, потому и молчат, – ответил Квиллас.

Маги королевы вдруг разом стряхнули оцепенение и напряглись. Джаналла заметила это и распорядилась:

– Финадд, готовь солдат к наступлению. Тисте эдур применили магию.

– Какую именно?

Королева лишь пожала плечами.

– Яйца Предателя! – шепотом выругался Морох Неват.

Чутье не обмануло его. Все с самого начала пошло наперекосяк.

Альрад Ан улыбался, вертя в руках свою кривую саблю.

– Никогда не понимал, какой толк от копий в рукопашном бою. Это сражение, Трулль Сенгар, будет рукопашным. Первый же меч перерубит древко твоего копья.

– Простое дерево он бы перерубил. Но не черное. И копье из моих рук выбить нелегко.

Позади клина демонов стоял молоденький к’риснан. Бывший король-колдун находился позади другой когорты. А здесь командовал Ханрад Халаг, сыном которого и был этот к’риснан.

Трулль оглядел позиции других частей войска. К западу, в лощине, расположился Б’нагга с тысячей своих джеков. Здорово замаскировались: если бы Трулль не знал, что они там, то посчитал бы лощину пустой. Еще тысяча северных воинов двигалась по дну пересохшей канавы. Третья тысяча, вместе с призраками и демонами, сопровождала восточный фланг армии.

Трулль вдруг поймал себя на мысли, что почти ничего не знает о громадных демонах, которых к’риснаны заставили воевать. Ему даже неизвестно, какой они породы.

Арапаи и хироты сосредоточились вдоль кромки леса. Враг видел не больше трети этих воинов. Когда начнется сражение, основным ядром станут восемнадцать тысяч хиротов и мерудов под началом Ханрада Халага. Однако общая численность армии тисте эдур под командованием Фэра превышала двадцать три тысячи. Ну а подсчитать количество призраков не представлялось возможным.

Вокруг ближайшего к Труллю к’риснана зазмеились щупальца серого тумана. Из них быстро образовалась колышущаяся паутина. Она становилась все плотнее, затем начала подниматься. Бахрома серых нитей опутала ряды воинов, скрыв от их глаз все, кроме призраков и демонов. Облако неуклонно разрасталось. Всякий раз, когда серые нити соприкасались с Труллем, он едва подавлял тошноту.

В ответ на магию тисте эдур с летерийской стороны поднялась волна неистового огня. Некоторое время она извивалась над бастионами, а потом быстро понеслась над полем битвы.

Сражение началось неожиданно, как бы само собой.

Магическое пламя летело прямо на них. В последнее мгновение серое облако рванулось ему навстречу, столкнулось с огненной волной и резко вздыбило ее, образовав серебристые колонны и спирали.

Внутри языков пламени ярко сияли… кости. Тысячи, сотни тысяч, словно это они служили топливом огню. Столбы пламени устремлялись все выше, к самому небу.

И вдруг вражеская огненная волна закачалась. Пылающие столбы изогнулись в направлении летерийских бастионов. В это время призраки на передовых линиях и те, что находились в лесу, разом понеслись вперед. Клин демонов исчез из виду.

Это и было сигналом, которого ждали Трулль и другие офицеры.

– Оружие к бою! – зычно крикнул Трулль, перекрывая рев и грохот магической стихии.

Летерийская огненная волна, искривленная колдовством тисте эдур, ударила по полю сражения. И сейчас же вверх полетели комья земли, а на самой ее поверхности появились рваные черные раны. Развороченное пространство покрывалось трескающимися в огне костями, однако звуки при этом были такими, словно бы сверху падали куски железа. И все это страшное месиво неслось к стенам бастионов.

Еще мгновение – и туда же хлынуло море призраков.

– Вперед!

Авангард тисте эдур бежал по изуродованной дымящейся земле. А из леса появлялись все новые и новые человеческие волны.

На глазах у Трулля неистовая стихия горящих костей достигла вражеских укреплений. Ярко-красная вспышка – и вот уже в воздухе замелькали оторванные руки, ноги, куски доспехов, клочья волос и обломки дерева.

Боевых магов королевы обволокло пылающими костями. Последовал новый взрыв. Когда костяные осколки рассеялись, из четверых чародеев на ногах оставалось лишь двое. Окровавленные, готовые рухнуть в любое мгновение.

Из разверзнувшейся земли вырос демон с булавой. Он ударил одного чародея, и тот, словно тряпичная кукла, взлетел вверх. Последняя из четверки – боевая колдунья – сумела увернуться от смертоносного оружия. Она взмахнула рукой, и в демона полетел град стрел.

Трулль услышал отчаянные крики. Демон был ранен. Его тело сползло по окровавленной стене бастиона. Ослабевшие пальцы выпустили булаву. Но остаткам летерийских солдат пришлось дорого заплатить за эту победу. На помощь поверженному сородичу уже спешили другие демоны, никого не щадя на своем пути.

Летерийцы нанесли новый магический удар, на этот раз с юго-восточной стороны. Выбрасывая молнии, огненный столб наискось пересек поле сражения, врезавшись в наступающих призраков. Те испарялись сотнями. Молния огненной косой прошлась по воинам Ханрада Халага, оставив за собой широкую полосу, усеянную сплющенными телами.

Сын предводителя мерудов нанес ответный удар. Восточный бастион срезало под корень, но сотни воинов тисте эдур уже пали или корчились в предсмертных судорогах.

У Трулля звенело в ушах. Пыль и дым мешали что-либо разглядеть. Он и его воины двигались почти ощупью, карабкаясь на склон. Путь им преградила длинная узкая яма, плотно забитая месивом из человеческих внутренностей, обрывков одежды и обломков доспехов. Тошнотворно пахло мочой, испражнениями и горелым мясом. Трулль боялся только одного: потерять сознание и упасть в это страшное месиво. Ноги скользили, сапоги были по щиколотки в крови и блевотине.

А впереди шел бой. Над солдатами вились призраки. Демоны размахивали булавами, круша летерийских солдат, наступавших со всех сторон. Часть демонов была вооружена тяжелыми боевыми топорами, которыми они прорубали себе путь. Но летерийские самострелы исправно делали свое дело, убивая монстров. Очередной залп – и еще один демон зашатался, теряя равновесие. На него сейчас же навалились вражеские солдаты. В воздухе блеснули лезвия мечей.

Еще через мгновение отряд под командованием Трулля вступил в бой.

Морох Неват пробирался сквозь облака пыли, горы трупов и орущих от ужаса солдат. Финадд громко выкрикивал имена принца и королевы, однако ни Квилласа, ни Джаналлы нигде видно не было. Боевая колдунья – единственная из оставшихся в живых чародеев королевы – продолжала наносить магические удары. Тяжелые пехотинцы, направленные ей в помощь, гибли под натиском тисте эдур.

После того как финадда накрыло волной пылающих костей, у него из ушей продолжала сочиться кровь. Но Неват уверенно держал в руках меч, и летерийская сталь исправно уничтожала призраков, что попадались на пути.

А тем временем к уцелевшей боевой колдунье неотвратимо приближалось не менее дюжины вражеских воинов. Броситься ей на выручку было равнозначно самоубийству. Да и к тому же финадд находился слишком далеко: пока еще переберешься через нагромождения тел… Пали последние летерийские солдаты, пытавшиеся защитить чародейку. Какой-то тисте эдур ударил ей в грудь копьем. От предсмертных судорог колдуньи древко копья изогнулось. Тело соскользнуло с острия, и сейчас же хлынул поток крови.

Мороха Невата передернуло. Он развернулся, не желая лицезреть страшную картину, и стал пробираться к южному склону бастиона. Да уж, верхом он значительно быстрее добрался бы до того места, где должны находиться лошади, приготовленные для королевы и принца.

С востока послышался гул. Земля под ногами финадда задрожала. Неват покачнулся. Левая нога поскользнулась на чем-то липком и поехала в сторону. Потом что-то вонзилось в пах. Мороха обожгло болью. Отчаянно ругаясь, он грузно осел на развороченную землю. Левая нога, крестец и вся левая часть спины нестерпимо болели. Продолжая испускать проклятия, финадд пополз вперед. Куда делся его меч, он не помнил.

С неба сыпались пылающие кости. От соприкосновения с ними мертвые тела разрывало в клочья. Даже воздух метался и стонал, как живое существо. Звуки множились, будто тысячи раненых торопились издать последний крик. Морох знал: эти звуки навсегда врезались в его память и еще не раз явятся к нему в кошмарных снах. Так какую же силу бросил против летерийцев этот проклятый самозванец?

Летерийцы были сломлены и поспешно отступали вдоль южного склона бастиона. Но и там их преследовали призраки вместе с воинами тисте эдур. Трулль Сенгар взобрался на холм из трупов. Два бастиона к востоку от него противники, считай, потеряли. Джеки, обернувшиеся серебристыми волками, вместе с ордой призраков теснили уцелевших вражеских солдат. Магические атаки летерийцев прекратились.

Трулль повернул голову в другую сторону. Обходя ближайшие бастионы, Б’нагга вел своих волков на юг, чтобы ударить по резервным силам летерийцев, сосредоточенным в западной части города. Там же находилась и вражеская кавалерия. Лошади обезумели от ужаса, увидев несущихся к ним матерых волков. К джекам присоединились демоны, заставляя летерийцев спешно отступать на юг. Тех, кто сумел увернуться от волков и демонов, поджидали отряды арапаев.

На дальнем краю поля битвы Трулль увидел Фэра, который стоял над чьим-то телом. Трулль пригляделся. К’риснан.

– Трулль! – окликнули его сзади.

Он узнал голос Альрада Ана.

– Ты никак ранен, капитан?

– Пустяки, – отмахнулся тот. – На бегу задел меч в руках убитого летерийца.

Меж тем рана была обширной и глубокой: она тянулась от левого локтя до самого плеча.

– Найди лекаря, пока не истек кровью, – велел Альраду Трулль.

– Успею. Я видел, как ты прикончил их ведьму.

Похоже, капитан собирался еще что-то добавить, но промолчал.

– Где Канарт? – спросил Трулль. – Не вижу никого из наших.

– Рассеялись по полю. Канарта я видел, когда он вытаскивал из гущи сражения Бадара. Тот был при смерти.

Кровь на острие копья Трулля застыла вместе с лоскутами кожи.

– Жалко парня, совсем ведь молодой, – пробормотал он.

– Зато погиб чистокровным воином.

На крепостных стенах оставались летерийские солдаты. Трулль представил, каково им было смотреть, как у них на глазах уничтожают соплеменников. Ближайший к крепости бастион еще продолжал обороняться. Стрелами скосило нескольких демонов.

– Альрад, я пойду к Фэру. Собери наших воинов. Похоже, впереди новая битва.

Морох Неват все же сумел добраться до западной стены. Сейчас, вжавшись в нее, он наблюдал за серебристыми волками, шныряющими между грудами трупов. Морды и шкуры зверей блестели от пятен крови. Заметив раненого летерийского солдата, хищники с рычанием окружили его и двинулись дальше, оставив еще один бездыханный труп.

«Как все… быстро закончилось».

Лошадей финадд так и не нашел. Зато он увидел, как на бастионе, менее чем в ста шагах от него, отряд тисте эдур обнаружил принца Квилласа. Одежда на наследнике престола была измята и порвана, волосы всклокочены. Но он был жив и, кажется, даже не ранен. Морох с содроганием подумал, что где-то под нагромождением тел, наверное, лежит убитая королева в своем дорогом плаще-кольчуге. И великолепный, украшенный драгоценными камнями меч Джаналлы так и остался в ножнах. Что отражали глаза ее величества в последние мгновения жизни? Недоумение? Досаду? Страх?

«Неужели все это происходит наяву? Уму непостижимо. А гибель целых батальонов и бригад? Нет, просто в голове не укладывается!»

Магические удары прекратились. Тисте эдур уничтожили всех летерийских боевых магов. Сражение превратилось в бойню. Еще сильнее, чем боль в паху, Мороха Невата обжигало сознание чудовищной несправедливости происходящего.

«Как же так? Ведь летерийцы всегда одерживали победы. Из поколения в поколение. По-иному просто и быть не может… Оказывается, может. Это какой-то чудовищный обман!»

Привычный ход вещей в мире нарушился, поскольку сам мир перевернулся вверх дном.

«Но так не должно быть. Смиряться и просить пощады – это не в наших правилах. Любая неудача всегда лишь подзадоривала нас и в конце концов оборачивалась десятикратным успехом. Мир обязательно вернется на круги своя. Должен вернуться. Летерийцы никогда и ни перед кем не склоняли голову».

Хлынул дождь.

Невата заметили. Вражеский воин, держа наготове меч, двинулся к нему. Когда тисте эдур подошел поближе, дождь успел уже превратиться в настоящий ливень.

– Что с тобой, воин? – спросил тисте эдур на наречии торговцев.

– Наверное, порвал сухожилие, – ответил Морох.

– Это больно.

– Ты явился прикончить меня?

Тисте эдур удивленно вскинул голову:

– Так ты еще не знаешь? Ваш гарнизон сдался. Высокая крепость пала.

– Разве это мешает тебе убить меня?

– Воин, мы пришли вас завоевывать. Какой смысл убивать тех, кто теперь нам подвластен?

Морох отвернулся. И упрямо произнес:

– Имей в виду: завоевываем только мы, летерийцы. Нас покорить невозможно. Думаешь, эта битва принесла вам окончательную победу? Как бы не так! Вы раскрыли свою тактику. Сегодняшний день больше не повторится, и очень скоро не мы, а вы запросите пощады.

Он был уверен, что после этих слов тисте эдур взмахнет мечом, однако тот лишь пожал плечами:

– Думай что хочешь, воин, но знай: мы перешли вашу границу. Трейт, Высокая крепость и Зыбучая крепость пали. Ваши хваленые бригады спасаются бегством, а боевые маги уничтожены. Королева с принцем взяты в плен. Мы начинаем поход на Летерас.

С этими словами тисте эдур засунул меч в ножны и зашагал прочь.

Морох Неват некоторое время смотрел ему вслед, а потом оглянулся вокруг… Летерийские солдаты уходили с поля битвы! Тисте эдур разоружили их и отпустили на все четыре стороны! Воины двигались по старой лесной дороге и по дороге на Каттер. Финадд решительно не понимал, как такое возможно.

«Они еще будут со стыдом вспоминать свое бегство… Мы, командиры, учтем все промахи и выстроим новую стратегию. Соберемся с силами. Ничего, все поправимо…»

Знакомый голос окликнул его. То был офицер из свиты королевы, который получил несколько легких ранений, но твердо держался на ногах.

– Рад видеть вас живым, финадд.

– Мне нужна лошадь.

– Сейчас найдем. У нас остались лошади.

– Как вы допустили пленение королевы? – сердито бросил ему Морох Неват, мысленно добавив: «Почему ты спасал свою шкуру, а не жизнь Джаналлы?»

– Это все демон виноват, – начал оправдываться офицер. – Мы и глазом моргнуть не успели, как он появился. Пытались отбиться, но не сумели. Поверьте мне, финадд, мы делали что могли…

– Теперь это уже не имеет значения. Помогите мне встать. Нужно выбираться отсюда и ехать на юг. Помимо лошади мне требуется лекарь.

Трулль Сенгар пробирался через поле сражения, теперь превратившееся в болото. Сапоги хлюпали в вязкой жиже. Дождь залил все вокруг, уничтожив следы магических ударов.

Внезапно откуда-то справа донеслись жалобные стоны. Трулль остановился. Может, показалось? Нет, в десятке шагов от него и впрямь валялся демон.

Трулль направился к нему. Из тела демона торчало четыре стрелы. Сам он лежал на боку. Чумазое звероподобное лицо было перекошено от боли. Тисте эдур склонился над его головой и спросил:

– Ты понимаешь меня?

Маленькие синие глазки под тяжелыми веками блеснули и уперлись в Трулля.

– Да, Судья Жизни и Отрицающий Милосердие. Я здесь умру. – У демона был тоненький, совсем детский голосок.

– Я найду лекаря, и он исцелит тебя.

– Зачем? Чтобы опять сражаться? Вызывать ужас у вражеских солдат и нести им горе?

– А разве в своем мире ты не был воином?

– Я был рыбаком. Забрасывал сети в теплые воды… Южная река, желтое небо. Мы рыбачили.

– Да ну? Все демоны, которые сражаются в нашей армии?

– Зачем нужна эта война? – продолжил монстр, не ответив на его вопрос. – Почему меня убили? Почему я больше никогда не увижу свою жену, детей и реку? Разве это победа?

– Ты потерпи. Я скоро вернусь. Обещаю.

Фэр по-прежнему находился возле лежащего на земле к’риснана. Трулль обрадовался, увидев, что тот жив. Рядом стояли знахарки и молча взирали на страдания молодого колдуна.

К’риснан был в сознании. На обожженном лице лоскутами висела кожа.

Фэр шагнул навстречу брату.

– Почему знахарки просто смотрят и ничего не делают? – спросил у него Трулль.

– Их помощь не требуется. К’риснан исцеляется через магию того, кто вручил нам меч. От меча целительная сила передается Руладу, а Рулад волен направить ее куда пожелает. Вот только… – Фэр умолк, будто решал, надо ли рассказывать брату подробности. – Тело императора не поспевает за этой силой. Оказывается, меч Рулада не только разит врагов, но и изменяет того, кто держит его в руках. Так мне объяснили эти женщины.

Лицо Фэра было бледным. Ни единого проблеска радости по случаю одержанной победы.

– Он выживет?

– Знахарки говорят, что да. Но останется покалеченным. А одного к’риснана мы потеряли. Сын Ханрада Халага убит.

– Его убили мечом?

– Скорее летерийской магией. Тело сильно обгорело. Летерийцы сопротивлялись дольше, чем мы думали.

– Крепость сдалась? – осведомился Трулль.

– Совсем недавно. Летерийский гарнизон мы разоружили. Я подумываю, не оставить ли Ханрада здесь. Назначить его командиром крепости. Он совсем пал духом.

Трулль молча прошел мимо брата и остановился возле знахарок:

– Мне нужна ваша помощь. Тут неподалеку лежит раненый. Он совсем плох.

– Я пойду, – вызвалась женщина из племени арапаев. – Веди меня к этому воину.

– Он не тисте эдур. Демон.

Знахарка остановилась:

– Еще чего не хватало! Тут наши воины нуждаются в помощи, а я буду тратить силы на какого-то демона. Пусть подыхает. Других заманим.

Когда Трулль услышал это, внутри у него как будто что-то надломилось. На несколько мгновений он словно бы потерял сознание, а когда очнулся, почувствовал боль в кисти правой руки. Арапайка с окровавленным лицом распласталась на земле. Глаза ее пылали от гнева.

Фэр оттащил брата от знахарки:

– Ты что это себе позволяешь?!

– Я лишь попросил ее помочь демону, – ответил Трулль. Его трясло не столько от содеянного, сколько от полного отсутствия раскаяния; знахарка тем временем стала медленно подниматься. – Я хочу, чтобы этого демона исцелили, освободили и отправили назад в его мир.

– Трулль!

– Ничего, императрица узнает об этом! – прошипела знахарка. – Я добьюсь, чтобы тебя выгнали из командиров! И вообще изгнали из племени!

Остальные женщины с неприязнью глядели на Трулля. Он понял: что-то сломалось не только в нем самом, но и в них тоже. Увы…

– Этот демон сильно ранен? – спросил Фэр.

– Он при смерти.

– Должно быть, он уже умер. И довольно о нем. – Фэр повернулся к знахаркам. – Ступайте помогать нашим воинам. Все идите. Я позабочусь, чтобы к’риснана перенесли в лагерь.

– Мы обязательно сообщим обо всем императрице, – пообещала арапайка, отирая кровь с лица.

– Сообщайте, – коротко ответил Трулль.

Сердито перешептываясь, женщины удалились.

– Ты был все еще охвачен страстью битвы, Трулль, потому и не сдержался.

– Да ничего подобного.

– Послушай меня, брат. Если ты скажешь так в свое оправдание, это поймут. Потом ты попросишь у арапайки прощения и сделаешь ей подношение.

– Мне нужен целитель для демона, – упрямо произнес Трулль.

Фэр схватил его за плечи, но Трулль вырвался и зашагал по чавкающей земле. Надо поскорее найти другую знахарку. Женщину из племени хиротов, которая знает его мать. Успеть, пока весть о случившемся не успела разнестись. Целительница для умирающего демона. Все так просто.

Трулль не знал, сколько времени прошло. Очнувшись от забытья, он увидел, что бродит среди тел погибших тисте эдур. Этих воинов сразила магия летерийцев. Лица всех были обезображены, а у некоторых и вовсе не осталось лиц. Только обуглившаяся плоть. Стертые, почти неразличимые черты. Падающий дождь морщил обгоревшую кожу, и под его струями лица словно бы оживали. Но это была лишь видимость. Все, кто лежал здесь, навсегда простились с жизнью.

Поблизости, скорбно опустив руки, неподвижно застыла какая-то женщина. Трулль пригляделся. Он узнал ее: старшая сестра Ханрада Халага. Высокая, с ястребиным носом и пронзительными, похожими на ониксы глазами.

– Помоги раненому демону, – попросил Трулль, подойдя к женщине.

Но та словно бы его не заметила.

– Мне нечем помочь своим сыновьям, – отрешенно произнесла она. – Я даже не могу их найти.

Трулль крепко сжал ее руку:

– Идем со мной.

Женщина послушно позволила увести себя от страшных головешек, еще недавно бывших живыми людьми.

– Ты сказал – демону? – спросила она.

– Да. Только я не знаю, какой он породы. Совершенно в этом не разбираюсь.

– Это кенилльские демоны. Себя они называют кенилл’ра – «мирно спящие» или что-то в этом роде. Мерудам велели делать для них оружие.

– Демонам сегодня сильно досталось.

– Не только демонам, воин. – Сестра Ханрада Халага постепенно выходила из состояния оцепенения. – А я тебя узнала, – сказала она, сжимая руку своего спутника. – Ты – Трулль Сенгар. Брат императора.

– Правильно.

– Ты ударил арапайскую знахарку.

– Да. Значит, весть об этом уже разнеслась?

– Среди женщин новости распространяются очень быстро.

– И ты все равно согласна мне помочь?

– Исцелить демона? Если он жив, я ему помогу.

– Но почему та знахарка отказалась, а ты нет?

Сестра Ханрада Халага ничего не ответила.

Демона они нашли не сразу. Бедняга уже больше не стонал. Знахарка склонилась над раненым, опустив ладони на его широкую грудь. И объявила:

– Он еще жив.

Дождь струился по лицу женщины, словно вместо нее оплакивал гибель ее сыновей.

– Возьмись вон за ту стрелу, – велела целительница Труллю. – Я буду толкать, а ты осторожно вытаскивай. Только не торопись. Стрелы нужно вынимать медленно.

– Сними с него заклинания, – попросил воин.

– Не могу. Это запрещено.

– Тогда я возьму этого демона к себе в отряд.

– Ты – брат императора. Никто не посмеет тебе воспрепятствовать.

– Никто, кроме… одного из моих братьев.

Трулль обрадовался, увидев, как улыбка тронула окаменевшее лицо женщины.

– С этим уж разбирайся сам, Трулль Сенгар. А теперь вытаскивай стрелу. Осторожно.

Демон открыл глаза, ощупал ручищами места недавних ран и вздохнул.

– Он здоров, – сказала знахарка. – А мне нужно готовить тела к погребению.

– Спасибо за помощь, – поблагодарил ее Трулль.

Женщина молча отерла рукавом мокрое лицо и, не сказав более ни слова, ушла.

Демон медленно встал.

– Теперь я опять буду сражаться, – объявил он.

– Я могу сделать так, что тебя больше не пошлют в бой, – ответил Трулль. – Я возьму тебя под свое начало.

– Не сражаться? Пойми, Отрицающий, это… нечестно. Я буду смотреть, как погибают мои соплеменники, а сам останусь в стороне, не разделяя их участи? Нет, так я не согласен. Говорят, очень тяжело умирать вдали от дома.

– В таком случае хоть один из вас должен уцелеть, чтобы вернуться и рассказать, как все было. И этим демоном будешь ты. Назови мне свое имя.

– Лилак.

Трулль взглянул на небо. Никаких признаков того, что дождь в ближайшее время перестанет или хотя бы ослабеет.

– Идем со мной, – сказал он демону. – Мне нужно переговорить с братом.

В сдавшийся город входили воины тисте эдур. Ни на крепостных стенах, ни на бастионах не было видно ни одного летерийского солдата. Городские ворота разнесло еще во время сражения: по ним ударили колдуны тисте эдур. В лужах, среди трупов, валялись обломки дерева и искореженные куски бронзы.

Подойдя к убитому сородичу, Лилак взял его обоюдоострый боевой топор и перекинул себе через плечо. Невзирая на внушительный рост, демон ступал на удивление тихо, примеряясь к шагу Трулля. Того удивило, как странно дышал его спутник. За глубоким вдохом следовал второй, покороче, а затем начинался выдох с присвистом. Но воздух явно выходил не из широких приплюснутых ноздрей демона.

– Лилак, ты полностью поправился? – спросил его Трулль.

– Ага.

Они добрались до бастиона, откуда несколько часов тому назад боевые летерийские маги наносили удары по тисте эдур. Трое из них были уничтожены первым ответным ударом. Сейчас на вершине бастиона стояли Фэр, несколько его офицеров и двое пленных.

Склоны бастиона намеренно сделали крутыми, а дождь еще больше усложнил подъем. Ноги то и дело норовили поскользнуться в красноватой жиже. Она медленно текла вниз, увлекая с собой трупы. Над бастионом и сейчас витали призраки, как будто для них сражение еще не окончилось. С запада слышались раскаты грома.

Одного из пленных Трулль узнал сразу: принц Квиллас. Судьба пощадила капризного летерийского юнца. Принц практически не пострадал, если не считать мелких ссадин на руках. Рядом с ним стояла какая-то женщина в перепачканных грязью доспехах. Возможно, шлем уберег бы ее от раны в голову. Но шлема на ней не было. Удар пришелся слева, и потому вся левая половина лица окрасилась в красноватый цвет: от струек крови вперемешку с дождем. Глаза несчастной остекленели. Похоже, она плохо понимала, что происходит.

Увидев брата со спасенным демоном, Фэр посуровел.

– Мы захватили в плен летерийского принца и его мать, – бесстрастным тоном сообщил он Труллю.

– Так это и есть королева Джаналла?

– Как видишь. Принц ждет, что мы назначим за них выкуп, – продолжил Фэр. – Квиллас не понимает, в какое положение они попали.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Трулль, который тоже этого не понимал.

– Наш император затребовал обоих к себе и поступит с ними по своему усмотрению.

– Фэр, до сих пор тисте эдур не выставляли пленных напоказ. Их либо убивали, либо делали рабами.

Глаза старшего брата гневно вспыхнули, однако голос его остался спокойным.

– Вижу, ты все-таки нашел знахарку своему демону. И что тебе нужно теперь?

– Хочу взять этого демона под свое командование.

Фэр смерил взглядом могучую фигуру Лилака, а затем пожал плечами и отвернулся:

– Как желаешь. А сейчас оставь нас. Мы с тобой потом поговорим… наедине.

Трулля передернуло, однако он кивнул:

– Ладно.

Мир вокруг него непоправимо рушился, и он ничего не мог поделать.

– Ступай.

– Идем, Лилак, – сказал воин демону.

Прежде чем начать спуск, Трулль остановился и взглянул на Квилласа. На лице юного летерийца застыл ужас.

«Зачем же, интересно, принц и королева понадобились Руладу?»

Дождь, видимо, хотел потопить все следы недавней бойни. Он никак не прекращался, а удары грома, становившиеся все более гулкими, предвещали скорую грозу.

Невзирая на разгул стихии, по полю сражения, разыскивая тела павших товарищей, двигались воины тисте эдур. Призраки несли свой бессмысленный караул.

– Здесь неподалеку есть река, – сказал Лилак. – Я сразу ее почуял, едва мы сюда пришли. Это та же самая река, что текла под каменным мостом.

– Да. Она называется Каттер.

– Я хочу на нее посмотреть, – попросил демон. – Можно?

– Идем.

Они повернули на северо-запад и вышли к старой дороге, проложенной лесорубами. Дорога была широкой: не двух-, а трехколейной. Через какое-то время лес справа начал редеть. За деревьями блеснула река.

– Какая она маленькая! – разочарованно вздохнул Лилак.

Трулль глядел на стремительно несущийся поток и блестящие валуны.

– Дома у нас все не так, – продолжал вздыхать демон.

Они вышли на берег. Труллю захотелось отмыть кровь со своих рук, и он погрузил пальцы в ледяную воду.

– А рыба тут водится? – поинтересовался Лилак.

– Конечно. А каких рыб ты ловил у себя на родине?

– Н’пурель. На нашем языке это означает «усач». Эти рыбины такие большие, что способны целиком заглотить ребенка. А в глубоких озерах водятся н’пурели еще крупнее. Те запросто сожрут и взрослого демона вроде меня. Но это я знаю лишь по рассказам, сам таких ни разу не видел. Мы никогда ничего не ловим на озерах. Здесь тоже есть такие рыбы?

– В морях водятся акулы, – объяснил Трулль. – Не слишком крупные, но хищные и прожорливые. Вряд ли бы ты справился с их стаей. А еще моряки рассказывают обо всяких чудовищах, способных потопить корабль.

– Н’пурели выползают на сушу, чтобы сбрасывать кожу. В это время они особенно опасны. Мы даже не подходим к берегу.

– Стало быть, ты у себя на родине занимался очень опасным делом?

Лилак пожал плечами:

– Не более опасным, чем охота на пауков. Ох, Отрицающий, видел бы ты этих пауков!

– Зови меня просто Трулль.

– Для меня ты Судья Жизни, Отрицающий Свободу и еще – Похититель Смерти.

– Слишком много громких слов, Лилак. И не приписывай мне чужие заслуги. Тебя спасла мерудская знахарка, а вовсе не я.

– Тебе нравится эта война?

– Я не вижу в ней смысла.

– Да будет тебе известно, Отрицающий, все войны бессмысленны. Те, кого вы покоряете, будут презирать и ненавидеть вас, и вы ничего с ними не сделаете.

– Ну почему же? Можно подчинить врагов и сокрушить их дух, – возразил Трулль. – Полностью уничтожить. Так летерийцы поступили с завоеванными нереками, фарэдами и тартеналями.

– Отрицающий, я никогда не слышал о таких народах.

– Их осталась лишь жалкая горстка. Летерийцы – наши враги – заставляют их сражаться в своей армии.

– И ты думаешь, что их дух сокрушен?

– Я видел нереков. Ох и жалкое зрелище, Лилак.

– Не все на самом деле такое, каким кажется.

– Возможно, ты и прав, – пожал плечами тисте эдур.

– А под вашим правлением их положение изменится? – спросил демон.

– Сомневаюсь.

– Отрицающий, если ты все это понимаешь, то зачем же тогда сражаешься?

Трулль не успел ответить. За спиной послышались шаги. Обернувшись, он увидел Фэра. В руке старшего брата был летерийский меч.

Рука Трулля непроизвольно потянулась к копью, однако замерла на полпути. Что бы он там прежде ни наговорил, но сражаться с родным братом? Нет, к подобному он готов не был.

– Взгляни-ка на этот меч, – сказал Фэр, останавливаясь в пяти шагах от Трулля. – У них это называется летерийской сталью.

– Я видел такие мечи в бою. На них не действовала магия к’риснанов. Прочее оружие летерийцев ломалось, а мечи и наконечники копий из летерийской стали оставались невредимыми… Тебя что-то удивляет? – спросил Трулль, не понимая, куда клонит Фэр.

Тот ответил не сразу.

– Я не впервые слышу о летерийской стали, но одного не пойму: как летерийцы сумели этого добиться? Ну вот скажи: как? Порочный народ, помешавшийся на деньгах. И вдруг – такие искусные оружейники. Они этого не заслуживают.

– А мы заслуживаем? – улыбнулся Трулль. – Летерийцы не только помешаны на деньгах. У них в голове крепко-накрепко засела уверенность, что они постоянно должны двигаться вперед, изобретать что-то новое и совершенствовать то, что уже создано. Тисте эдур остается лишь позавидовать их неукротимой силе воли. А мы довольствуемся черным деревом и больше ничего не ищем. В свое время наши предки обнаружили черное дерево в магическом мире Куральда Эмурланна. Мы считаем это великой находкой и живем прошлым, вечно оглядываясь назад…

– На славные старые времена, когда нами правил Отец-Тень, – перебил брата Фэр, и лицо его помрачнело. – Правильно говорит Ханнан Мосаг: мы должны поглотить летерийцев. Накинуть на них ярмо и обратить их вечное стремление к переменам себе на пользу.

– И что это нам даст? Ну сам подумай, Фэр. Мы противимся любым изменениям, даже ненавидим их. Мы ни за что не бросимся в гущу перемен. И потом, я не уверен, что летерийцы живут правильно. Как они это называют? «Поступательное движение вперед»? Мне думается, что это больше красивые слова, а на деле все обстоит не так радужно. И потом, летерийцы всегда вынуждены силой удерживать то, что завоевали силой. Потому они и додумались до такого металла.

– Теперь мы будем направлять их развитие, Трулль. Ханнан Мосаг понял это уже давно.

– Если уж ты взялся вспоминать прошлое, то позволь заметить: вообще-то, Ханнан Мосаг не собирался воевать с Летерией.

– Просто он не был столь решительным, как император. Но рано или поздно война с летерийцами все равно началась бы. И Ханнан Мосаг прекрасно это знал. Так мне говорили его к’риснаны. Мы потеряли Отца-Тень. Нужно было найти новый источник веры.

– Ты говоришь о поклонении… Безликому?

– Не смей его так называть, Трулль! И если уж на то пошло, ты ничем не отличаешься от остальных. Ты ведь тоже преклонил перед ним колени.

– И до сих пор не могу понять, с какой стати я это сделал. А ты, Фэр? Тебя не удивляет, почему ты так поступил?

Старший брат отвернулся. Плечи у него дрожали.

– Потому что не увидел сомнения в глазах короля-колдуна.

– Ты понял, что Ханнан Мосаг не сомневается, и последовал его примеру? Что ж, не ты один. Все мы попались на эту удочку: заразились друг от друга уверенностью, которой на самом деле не было и в помине.

Фэр с рычанием обернулся, взмахнул мечом, и… ручища Лилака железной хваткой сжала ему руку.

– А ну, пусти!

– Нет. Этот воин похитил мою смерть. Теперь я не допущу его смерти.

Фэр пытался высвободиться, но тщетно. Он сник.

– Отпусти руку моего брата, – попросил Трулль.

Лилак подчинился, однако пообещал:

– Если он опять нападет, я его убью.

– Фэр, мы привычно последовали за Ханнаном Мосагом, – сказал Трулль. – Но откуда нам было знать, что у него на уме? Он был нашим королем-колдуном, вот мы и подчинились ему, как делали это раньше. Ну подумай сам. Этот человек нашел новый источник силы и отверг Отца-Тень. Он знал, что Скабандарий Кровоглазый мертв… или, допустим, дух Отца-Тени жив, но недосягаем для нас. И тогда Ханнан Мосаг заключил договор с… некой иной силой. А нас с тобой, Бинадаса, Рулада и братьев Бун отправил на поиски дара, который эта сила для него приготовила. Мы, Фэр, виноваты в том, что даже не задумались, куда король-колдун нас посылает, не потребовали от него никаких объяснений, не посмели ослушаться. Мы были глупцами. Все, что происходит сейчас, и все, что нас ждет в будущем, – это последствия нашей тогдашней глупости.

– Но он был нашим королем-колдуном.

– Ханнан Мосаг получил безраздельную власть над тисте эдур. Он не желал ее отдавать, а когда увидел, что может лишиться всего, предпочел сохранить хоть какое-то влияние, отдав взамен душу. И мы сделали то же самое, преклонив колени перед Руладом.

– Брат, твои слова отдают изменой!

– Да неужели? Но в таком случае кому или чему я изменил? Объясни мне, я очень хочу это знать. Ты видел лицо нашего нового бога?

– Окажись сейчас на моем месте Бинадас, ты был бы уже мертв, – прошептал Фэр.

– Не станет ли это уделом каждого, кто отважится высказать свое несогласие? И тогда мы быстро построим прекрасную империю.

Рука после хватки демона еще болела. Фэр взглянул на зажатый в ней летерийский меч, опустил оружие и глухо произнес:

– Трулль, твои воины ждут тебя. Через два дня наш поход продолжится. Дальше, на юг. Мы двинемся на Летерас.

Сказав это, старший брат повернулся и ушел.

Река стремительно неслась к устью, взбивая пену между валунами. Она была в силах своротить любой из них, окажись он поперек течения, но и сама подчинялась неумолимым законам природы. Трулль опустил ладонь в воду. Пальцы быстро немели.

– Когда-нибудь, Лилак, мы поймем смысл происходящего.

Демон молчал.

Трулль сел на ближайший валун, спрятал лицо в ладонях и, не стесняясь демона, заплакал. Он не слышал, как Лилак подошел к нему и встал рядом. А потом тяжелая ручища легла ему на плечо.

Глава девятнадцатая

Оно невидимо во всех своих частях,

Но толстокоже. И его пределы

Для каждого, несущего дозор на землях

Произвольных мнений, нерушимы. Однако…

Давно разрушились там горы, пересохли реки

И все огни погасли… Что осталось?

Полоска черного колючего песка.

По ней сейчас иду, стирая зубы

Сужденьям грубым и поспешным.

Все потонуло в сумрачной пыли.

И никогда мы не были гонцами жизни юной,

Возникшей на обломках исключений

(И древних, и совсем недавних),

Ликующей и верящей в себя.

Незримо движется поток сей мертвый,

Ползет неспешно черная река

К какому-то печальному решенью.

К бессмысленному месту,

Исчезнувшему незаметно, даже тени не оставив,

Протянутой из прошлого в сейчас…

Черные пески Времени. Фрагмент из антологии «Даруджистанские поэты-самоубийцы», составленной Хароаком

Волны за причалом были похожи на измятую ткань, между складок которой, точно бледная заплатка, белел труп. К нему, двигаясь наискосок, торопилась акула. Пожалуй, самая крупная из всех, что за сегодняшний день успел повидать Удинаас. Он примостился на краю причала, свесив ноги.

Акулы и чайки пировали все утро. Летерийский раб сидел, будто зритель в ярмарочном балагане, испытывая какое-то непонятное удовлетворение. Но природа, разыгрывавшая один из вечных своих спектаклей, не нуждалась в зрителях. Разумеется, Удинаасу нравилось не то, как птицы и рыбы пожирали человеческое мясо. Тут была тонкость, доступная лишь пониманию летерийца. Смерть уравняла вечных должников с теми, кому они задолжали. Для плавучих и пернатых хищников это не имело никакого значения. Мертвечина – она и есть мертвечина. Однако человеку тут было над чем поразмышлять.

Вскоре Удинаас снова понадобится императору. Армия тисте эдур готовилась покинуть Трейт и двинуться на Летерас. В городе оставался многочисленный гарнизон, составленный из бенедов: этого более чем достаточно для поддержания мира и порядка. Правителем Трейта император сделал бывшего предводителя ден-ратов. Рулад отнюдь не случайно дал ему в подчинение воинов чужого племени. По пятам за успехом неизбежно следует подозрительность, и так было всегда.

Здесь император послушался совета Ханнана Мосага. Сам Рулад в эти дни был угрюмым и отрешенным. Страдания притушили для него радость взятия города. Слишком часто в глазах Рулада вспыхивало безумие.

Майена в очередном припадке ярости до полусмерти избила Ведьмино Перышко. А в просторном шатре (он достался тисте эдур вместе с прочим имуществом из обоза Глиняного батальона) доблестные воины предавались плотским утехам. Насиловали и рабынь, и летерийских пленниц. Возможно, Майена обращалась с другими так, как Рулад обращался с ней самой. Человек сострадательный, склонный оправдывать чужие проступки наверняка ухватился бы за эту мысль. Но Удинаас не торопился сочувствовать госпоже. Он знал: бить рабов – не в правилах тисте эдур. Даже знатным летерийкам, оказавшимся в упомянутом шатре, позволили потом вернуться обратно. Правда, многие отправились домой с вражеским семенем во чреве.

Пока что на нового правителя Трейта смотрели как на чужака-завоевателя, однако, зная своих сородичей, Удинаас не сомневался: скоро это отношение изменится. К наместнику начнут являться посланцы различных гильдий и торговых заведений. Трейт ни за что не превратится в деревню тисте эдур. Внешне жизнь, конечно, изменится, но по сути своей он все равно останется летерийским городом.

Вполне вероятно, что летерийская армия нанесет в ответ решительный удар и освободит пограничные города и селения. Слухов об этом в Трейте ходило предостаточно. Рассказывали о сражениях между флотилиями воюющих сторон и тысячах погибших. Минувшей ночью к западу от города вдруг разразилась буря – предвестница новых ударов летерийских магов. Поговаривали, что сам сэда Куру Кан – главный королевский чародей, – видя серьезность положения, решил обрушить на противника свою чудовищную колдовскую силу. И если в гавани Трейта плавали трупы летерийцев, то морские глубины принимали в себя тела погибших тисте эдур.

Но самые странные и противоречивые слухи касались Второй Девичьей крепости. В этом островном форте, как известно, находилась военная тюрьма. Говорили, что узники ее якобы отразили несколько вражеских атак и по-прежнему удерживали цитадель. Утверждали, что среди полутысячи проштрафившихся солдат и офицеров был маг, некогда соперничавший по силе с Куру Каном. Тисте эдур взяли крепость в кольцо и не уходили с острова. Боялись оставить у себя за спиной это осиное гнездо.

Опасность сопротивления в тылу существовала всегда, но император так уверился в победоносном продвижении тисте эдур, что к любым предостережениям относился равнодушно. Летерийский флот в окрестных водах еще не показывался, а Каттерское море вплоть до города Шило было подвластно тисте эдур.

Удинаас встал, прошел по скрипучим доскам причала и вышел в город. На улицах было тихо и пусто. Рабы и пленные летерийцы успели убрать большинство трупов и разгрести завалы из ломаной мебели и битой посуды. Ночной дождь смыл с булыжников следы крови. Но в воздухе еще стоял запах дыма, а на стенах оставался жирный слой копоти. Многие дома зияли окнами без стекол и черными прямоугольниками дверных проемов.

Удинаас и раньше бывал в Трейте, но город этот не любил. Здесь кишмя кишело воровское отребье. На улицах побирались опустившиеся нереки и фенты. Местные рынки, сильнее, чем даже в Летерасе, поражали своим цинизмом. Равнодушные торговцы продавали реликвии исчезнувших культов. Когда-то одно прикосновение непосвященных к этим предметам считалось святотатством. А сейчас все кому не лень лапали их без зазрения совести своими грязными и сальными пальцами. Истинные знатоки могли найти здесь бесценные сокровища. Например, говорящие посохи племенных вождей. Или мешки, в которых шаманы держали свои снадобья. Или шкатулки, куда фенты складывали кости наиболее почитаемых предков. Улочки и переулки, прилегающие к гавани, были полны нерекских детей, торгующих своими телами. И над всем этим витал дух летерийского самодовольства, утверждавшего: да, таков порядок вещей и все идет так, как должно. Все это объявлялось чуть ли не предначертанием судьбы. Разумеется, судьба была на стороне летерийцев. Покоренным народам отводилась роль двуногих зверюшек, а их вчерашними святынями бойко торговали на рынках.

Но сейчас с севера явились завоеватели, доказав, что все относительно. Возможно, никаких предначертаний судьбы вообще не существует. Город замер в оцепенении. Лишь немногие торговцы рискнули открыть лавки. Они рассуждали просто: новые потоки все равно потекут по старым руслам, а законы природы превосходят любую человеческую власть. Против стремления обогатиться устоять невозможно. Через какое-то время дикари тисте эдур начнут перенимать летерийские нравы. В этом местные мудрецы видели еще одно доказательство иллюзорности судьбы.

Правы ли они? Удинаас не раз пытался думать об этом, но так и не пришел ни к какому выводу. Летерийцы не учитывали, что тисте эдур в среднем жили гораздо дольше других народов, да и обычаи их были давними и стойкими… Во всяком случае, так было до Рулада. До тех пор, пока меч с пятнистым лезвием не подчинил императора своей силе.

Удинаас миновал городские ворота и зашагал к лагерю тисте эдур. Обычно шатры во время походов разбивали в определенном порядке. Однако сейчас их, похоже, ставили без всякой системы: там, где находили место. Ничего удивительного: ведь это не просто военный лагерь. Так вышло, что целый народ снялся с места. Народ, не привыкший кочевать.

Подходы к лагерю охранялись призраками. Они не обратили на Удинааса никакого внимания. Летериец вдруг вспомнил про Сушняка. Тот не объявлялся вот уже несколько дней. Но раб знал, что его «дружок» никуда не ушел, а просто затаился. Иногда, причем обычно в самое неподходящее время, Удинаас слышал у себя в мозгу его ехидный смех.

Шатер Рулада находился в самом сердце лагеря. У входа стояли демоны в кожаных доспехах, опиравшиеся на тяжелые черные булавы с пятнами крови. Шлемы полностью скрывали их лица.

– Сколько трупов вывезли сегодня из лагеря? – спросил Удинаас.

Никто из демонов не удостоил его ответом.

Бронзовые ширмы, обтянутые плотной тканью, разделяли пространство шатра на четыре помещения. Переднее (его стена тянулась во всю ширину шатра, а вдоль боковых стен стояли скамьи) пустовало. То, что находилось справа, служило хранилищем всевозможных припасов и было заставлено мешками, ящиками и глиняными кувшинами. Дополнительные ширмы образовывали нечто вроде коридора, ведущего в главное помещение.

Император стоял перед помостом, на котором возвышался трон. Слева от помоста, на кровати, украденной из богатого дома в Трейте, возлежала Майена. Лицо императрицы выражало полнейшее безразличие. У стены, в тени, стояла Ведьмино Перышко. Удинаас с трудом узнал юную летерийку: ее распухшее лицо было все в кровоподтеках. Тут же находились Ханнан Мосаг и Халл Беддикт. Удинааса они не видели, поскольку стояли спиной к входу.

– …В чем не может быть никакого сомнения, – услышал летериец обрывок фразы Ханнана Мосага.

После встречи с солдатом, сломавшим ему шею, монет на лбу у императора поубавилось. На коже виднелся шрам. Всего лишь шрам. Лобную кость, вдавленную во время сражения с джеками, удалось выправить. Глаза Рулада были налиты кровью. Издали они казались темно-красными лужицами. По лицу императора пробегали судороги, которых он, похоже, не ощущал.

– Что значит «потерянные соплеменники»? Как понимать твои слова, Ханнан Мосаг? – спросил Рулад.

– Я имею в виду тех тисте эдур, – ровным голосом ответил бывший король-колдун, – которые уцелели, когда после гибели Скабандария Кровоглазого наш народ был рассеян.

– Откуда вдруг такая уверенность?

– Император, я видел это в своих снах. Мысленно я переносился в другие миры. Одни из них соприкасаются с нашим, другие – нет.

– Ты говоришь про Куральд Эмурланн?

– Увы, магический мир Куральда Эмурланна распался на куски, – вздохнул Ханнан Мосаг. – Но я действительно побывал в двух таких «осколочных» мирах. В одном обитают демоны кенилл’ра, которых мы подчинили своей воле. В другом – призраки наших воинов, павших в сражениях.

– Скажи, Ханнан Мосаг, а сопоставимы ли эти миры с тем, что летерийцы называют Обителями? – вдруг спросил Халл Беддикт.

– Вполне возможно, но я об этом не думал.

– Для нас это вообще не важно, – бросил Халлу император и принялся расхаживать взад-вперед. – Ханнан Мосаг, как живется в тех мирах нашим соплеменникам?

– Плохо, государь. Некоторые утратили всю память о прежнем величии. Других покорили.

– Покорили? – повторил Рулад, резко повернувшись и застыв на месте.

– Да.

– Мы должны их освободить, – заявил император, возобновив хождение.

Монеты глухо позвякивали, вторя его словам.

Никем не замеченный, Удинаас прошел в зал и встал позади трона. С какой легкостью Ханнан Мосаг помыкал императором тисте эдур! От этой мысли летерийскому рабу стало грустно. Под золотым панцирем скрывался хрупкий, изувеченный парнишка. Ханнан Мосаг не пошел тогда в открытую против Рулада, ибо понимал, что сила меча могла его уничтожить. Бывший король-колдун поступил хитрее: отдал сопернику трон, но сам при этом вовсе не отказался от честолюбивых замыслов.

– Мы построим корабли, – продолжил император. – Такие же, как у летерийцев. Большие. Способные плавать далеко. Ты говорил, что встречал также и места, заселенные тисте анди. Мы их завоюем, сделаем своими рабами, и они будут служить на этих кораблях матросами. Как только мы окончательно победим Летерию, обязательно поплывем освобождать наших соплеменников.

– Ваше величество, некоторые миры, где я побывал, позволяют путешествовать значительно быстрее. Между ними существуют… ворота. Я ищу способы открыть порталы и управлять ими. Если только в тех тайных мирах есть моря, мы сможем очень быстро туда добраться.

– Моря? – со смехом переспросил Рулад. – Если их нет, ты просто-напросто их создашь!

– Каким же образом?

– Соединишь два мира, и моря перетекут туда, наполнив собой пустыни.

Глаза бывшего короля-колдуна слегка округлились.

– Но ваше величество… Это может повлечь за собой… ужасные разрушения.

– Ты хотел сказать, очищение? И потом, почему империя тисте эдур должна замыкаться в одном мире? Твои взгляды слишком ограниченны. Надо смотреть на вещи шире, Ханнан Мосаг. – Рулад содрогнулся, и голос его стал более напряженным. – Вот что дает власть. Возможность видеть все… под иным углом. Она дает силу, разнообразие возможностей. И кто тогда сравнится с нами? Кто осмелится нам противостоять?

Император опять повернулся и вдруг заметил раба.

– Удинаас? Где тебя носило?

– Ваше величество, я был на причале.

– И что ты там делал?

– Смотрел, как акулы пожирают трупы.

– Ого! Ты слышал, Ханнан Мосаг? А ты, Халл Беддикт? А он хладнокровен, этот наш раб. Мы сделали отличный выбор. Скажи нам, Удинаас, ты веришь в эти тайные миры? Полагаешь, что они и впрямь существуют?

– Разве мы слепы к тайным истинам? Странно было бы, если бы этих миров не существовало.

Ханнан Мосаг удивленно прищурился.

– Ведьмино Перышко утверждает, что он… одержим, – слегка заплетающимся языком произнесла Майена.

В шатре установилась пронзительная тишина. Рулад медленно подошел к Удинаасу:

– Да ну? И кем же он одержим, Майена? Твоя рабыня рассказала тебе подробности?

– Вивалом. Разве ты не помнишь тот случай?

– Позвольте заметить, императрица, что Урута Сенгар еще тогда внимательно осмотрела этого раба, – вмешался Ханнан Мосаг. – И ничего не обнаружила. Не нашла в его крови никакой отравы.

Рулад посмотрел на Удинааса в упор:

– Ну, что скажешь? Только не смей ничего скрывать!

– Ваше величество, я такой, каким вы меня видите. Если внутри меня и есть отрава, я ее не чувствую. Но госпожа Урута была уверена, что я чист, иначе она еще тогда убила бы меня.

– Тогда почему Ведьмино Перышко смеет тебя упрекать?

Удинаас пожал плечами:

– Возможно, хочет отвлечь от себя внимание, чтобы впредь ее не избивали так жестоко.

Рулад непонимающе глядел на него.

– О чем ты говоришь? Никто никого не избивал. Просто колдуны ошиблись немного, нанося магический удар.

– Ну и кто теперь хочет отвлечь от себя внимание? – язвительно улыбаясь, спросила Майена. – Ты что же, ставишь слова раба выше слов своей жены?

Рулад смешался.

– Нет, конечно, – пробормотал он и тут же перевел взгляд на Ханнана Мосага. – А ты что думаешь на сей счет?

Бывший король-колдун наморщил лоб, мастерски изображая озабоченность пополам с замешательством:

– Позвольте уточнить, о чем именно вы меня спрашиваете? О возможной отраве в крови Удинааса? Или о том, что ваша жена избивает свою рабыню?

– Ах, Рулад, я так и знала, что мне ты не поверишь, – хрипло рассмеялась Майена. – Признаюсь, с некоторых пор эта девчонка сильно меня раздражает. Я собираюсь найти себе другую. Более расторопную и менее… недовольную. Разве рабыня имеет право вечно ходить с надутым видом?

– А чем она недовольна? – Рулад явно ничего не понимал. – И почему?

– Так скрывается внутри Удинааса вивал или нет? – спросила Майена, усаживаясь на постели. – Ханнан Мосаг, проверь-ка этого летерийца еще раз.

– Не сметь распоряжаться! Кто здесь правитель? – Пронзительный крик Рулада заставил всех замереть. Меч в руках императора дрожал. – Решила затеять с нами игры?

Майена сжалась в комок, опустив голову под сверлящим взглядом мужа. Затем Рулад обжег глазами Ханнана Мосага и снова посмотрел на супругу.

– Убирайтесь прочь, – прошептал он. – Все, кроме Удинааса. Немедленно!

Ханнан Мосаг хотел было возразить, но передумал и подчинился. Халл Беддикт вышел следом за ним. Майена, завернувшись в шелковое стеганое покрывало, тоже поспешила к выходу. Последней поковыляла Ведьмино Перышко.

– Эй, жена!

Майена остановилась.

– В роду Сенгаров не принято бить, а уж тем более избивать рабов. Отныне ты прекратишь распускать руки. Если эта девчонка тебе не подходит, просто найди другую. Ты меня поняла?

– Да, государь.

– А теперь оставь нас.

Когда они ушли, Рулад опустил меч и долго глядел на Удинааса.

– Мы умеем замечать тех, кто ищет способы взять над нами верх. Ханнан Мосаг считает нас слишком молодыми и неопытными, но он ничего не знает об истинах, которые нам известны. Майена… она подо мной точно мертвая. Пожалуй, следовало оставить ее Фэру. Здесь мы допустили ошибку.

Рулад моргнул и вдруг подозрительно уставился на Удинааса:

– Ну а ты, раб? Какие тайны прячешь ты?

Удинаас молча опустился на одно колено.

– От нас ничего не скроешь, – продолжил Рулад. – А ну-ка, подними голову!

Подчинившись приказу, Удинаас увидел призрака, парящего сбоку.

– Этот дух Тени обшарит тебя вдоль и поперек. Он сумеет узнать, есть ли внутри тебя отрава.

Раб кивнул.

«Хорошо, Рулад. Пусть ищет. Я устал. Я хочу, чтобы все уже наконец закончилось», – обреченно подумал он.

«Ой, какие тайны!» Летериец узнал этот голос, пробудившийся у него в мозгу, и закрыл глаза.

«Умно с твоей стороны, Сушняк. Ты вызвался мне помочь?»

«Сколько нас разбрелось кто куда, потерялось и заблудилось. Этот болван обращался с нами как с деревяшками. Думаешь, мы тут же подчинимся его требованиям? Как бы не так! Я не связан никакими заклинаниями, и потому меня, в отличие от менее удачливых соплеменников, нельзя заставить подчиняться чужой воле. Боишься, что этот дурацкий призрак увидит разницу? Да ничего он не заметит. – Сушняк зашелся довольным смехом. – А теперь, Удинаас, слушай, что я тебе скажу. Как ни печально, но ты должен оставаться рядом с этим безумцем. Он собирается достичь Летераса, а нам очень нужно, чтобы ты оказался там».

«Зачем?» – вздохнул Удинаас.

«Все узнаешь в свое время. Да тебя никак опечалил этот балаган? Ха-ха, очень плохо. А ты лучше копи по крупицам мои тайны. Ты же знаешь, тебе это по силам. Согласен?»

«Нет. А теперь исчезни».

Сушняк послушно ретировался. Вскоре исчез и призрак.

Рулад сунул меч в ножны и поскреб ногтями пылающее лицо. Потом сделал несколько шагов, стремительно повернулся и буквально прорычал:

– Ну почему они все постоянно нас обманывают? Мы не можем им доверять! Никому!

Император опять повернулся к рабу:

– Вставай, Удинаас. Один ты нам не лжешь. Только на тебя мы и можем полагаться. – Рулад поднялся на помост и сел на трон. – Нам нужно подумать. Разобраться во всем. Ханнан Мосаг… он ведь завидует нашей власти. Что ты скажешь?

– Да, правитель. Завидует, – немного помешкав, подтвердил Удинаас.

Глаза императора снова налились кровью.

– Говори дальше, раб.

– Это не моего ума дело.

– Это нам решать, твоего или нет. Говори!

– Ваше величество, вы… похитили его трон. И меч. Ханнан Мосаг считал, что клинок по праву принадлежит ему.

– Он все еще желает получить меч? – Рулад внезапно развеселился, и смех его был холодным и жестоким. – Что ж, пусть забирает… только мы не можем отдать ему меч. Не должны. Такое невозможно… А что ты скажешь про нашу жену?

– Майена сломлена. Да, в прошлом она строила вам глазки, но делала это вовсе не потому, что желала вас соблазнить. Вы были самым младшим из братьев ее жениха, а Майене в семье Сенгар требовались союзники.

Удинаас замолчал. По телу Рулада вновь пробежали судороги. Император пребывал в таком возбуждении, что, без преувеличения, оказался на самом краю пропасти. Одно лишнее слово могло сбросить его туда…

«Может, подтолкнуть Рулада? Нет, не сейчас. А когда? Возможно, позже. Или вообще никогда. – Летерийский раб и сам испугался. – Вот она, отрава внутри меня, жаждущая мести. Злобный яд. Это не мои мысли, не мои намерения. Я должен помнить об этом, иначе могу оказаться гораздо страшнее Ханнана Мосага».

– Ваше величество… – тихо сказал Удинаас. – Майена запуталась. Она страдает. Только вы в состоянии ей помочь.

– Ты говоришь так, чтобы спасти свою подружку-рабыню, – хрипло прошептал император.

– Нет, ваше величество. Ведьмино Перышко не испытывает ко мне ничего, кроме ненависти. Я ведь из должников, а она нет. Я посмел влюбиться в нее и сказать ей об этом. И теперь она наказывает меня за дерзость.

– Значит, ты любишь эту девчонку?

Удинаас кивнул. И продолжил:

– Хочу ли я спасти ее от побоев? Конечно. Вы бы на моем месте тоже за нее заступились. Вы и сделали это… только что.

– Потому что это отвратительно. Удинаас, я пытаюсь понять, но никак в толк не возьму. Ты раб, Ведьмино Перышко тоже рабыня. Однако то, что у себя на родине ты был… должником, принижает тебя в ее глазах? Как такое возможно?

– Летерийцы ничего не забывают, даже попав в рабство. Ни вам, государь, ни прочим тисте эдур этого не понять. И в Летерасе, и в хиротской деревне летерийцы ведут себя одинаково. Ведьмино Перышко и в глаза не видела тех, кому я должен. Но ей достаточно клейма «должник». Это как решетка, сквозь которую она смотрит на меня… Сегодня я видел, как акулы и чайки без разбора пожирали тела и богатых, и бедняков. Им было все равно. Одному Скитальцу ведомы наши судьбы.

Судороги, мучившие Рулада, постепенно слабели.

– Я ведь не от тебя первого это слышу, – сказал он Удинаасу. – То же самое мне пытался втолковать Халл Беддикт, но красноречие – не его стихия. Получается, мы можем завоевать летерийцев, повелевать ими внешне, как повелеваем тобой и другими рабами, но окажемся не в силах победить представления, управляющие их жизнью.

– Эти представления нельзя победить. Только уничтожить. Вместе с людьми.

– А Скиталец… он что же, властитель судеб?

– Да, император.

– Он действительно существует?

– В телесном воплощении? Не знаю. Да это и не имеет значения.

– Ты прав, раб, – кивнул Рулад. – Сие абсолютно не важно.

– Поймите, ваше величество: вы завоюете Летерию, и она поглотит вас. Ваш дух. Вашу… невинность.

Рулад криво и болезненно улыбнулся:

– Ха, невинность! Ну и диковинное слово ты выбрал. А вообще-то, за то, что мы сейчас услышали, вполне можно приказать отрубить тебе голову. Ты смеешь говорить, что нам не выиграть войну. Как прикажешь нам относиться к подобному заявлению?

– Ответ, правитель, покрывает ваше тело.

Рулад наклонил голову. Его ногти отросли настолько, что пожелтели и начали закручиваться внутрь. Он постучал ногтем по золотой монете:

– Следует покончить с самим представлением о богатстве. Уничтожить деньги. Уничтожить лживую видимость их ценности.

Удинаас оторопел.

«Рулад очень молод и наполовину безумен, но глупцом его никак не назовешь».

– Мы видим в твоих глазах… изумление. Похоже, даже собственный раб нас недооценивал. Но у тебя острый ум, Удинаас. Хорошо, что перед нами стоишь ты, а не Эзгара Дисканар. Тот принялся бы возражать и спорить.

– Сам король, быть может, человек добрый и уступчивый, но его окружают опасные люди.

– Да, это верно. Один придворный маг Куру Кан чего стоит. Кстати, почему же он до сих пор не показал свою силу?

– Этот вопрос, государь, я тоже себе задаю.

– Мы и дальше будем говорить с тобой, Удинаас. Как сегодня. И никто об этом не должен знать. Только представь, что подумают наши подданные, если узнают, что император и раб вместе выстраивают новую империю? И потому мы должны оставить все как есть. Пусть другие по-прежнему считают тебя рабом. Подозреваю: освободи мы тебя, ты нас покинешь. – У Рулада дрогнул голос.

«Скиталец меня побери, да этому мальчишке нужен друг!»

– Нет, государь, я бы все равно никуда не ушел. Ведь это я накладывал монеты на ваше тело. Увы, здесь я бессилен что-либо исправить. Но что бы ни случилось, впредь я останусь рядом с вами.

Рулад отвел свои покрасневшие, воспаленные глаза.

– Понимаешь, Удинаас, – прошептал он, – я…

«Боюсь? – мысленно закончил за него летериец. – Ты это хотел сказать?»

– Да, ваше величество, понимаю.

Император прикрыл глаза ладонью.

– Майена все глубже увязает в белом нектаре.

– Да, ваше величество.

– Я бы освободил ее, но… не могу. Знаешь почему?

– Потому что она носит вашего ребенка.

– Должно быть, у тебя действительно есть в крови отрава, раз ты знаешь так много.

– Государь, наверное, стоит послать за госпожой Урутой. За вашей матерью. Майена нуждается в помощи мудрой и опытной женщины.

Рулад, не отнимая ладони от глаз, кивнул:

– Вскоре мы соединимся с армией Фэра. Дней через пять или шесть. Вместе с ними прибудет и Урута. Тогда я… да, я непременно поговорю с матерью. Мой ребенок…

Последние слова заставили Удинааса вспомнить об их путешествии с Ведьминым Перышком.

«Мой ребенок. Нет, этого не может быть. Тот мальчишка – просто мекросский найденыш. И нечего думать о нем».

Следом явилась другая мысль, вытеснившая все предыдущие:

«Вроде бы я не злодей. Но я только что поклялся оставаться рядом с Руладом. Скиталец меня побери, что же я наделал?»

Полыхавшую в долине крестьянскую усадьбу никто не тушил. Уцелевшие просто-напросто все бросили и разбежались кто куда.

Бывший аквитор Серена Педак решила покороче подрезать себе волосы. За неимением ножниц она орудовала складным ножом, который одолжила у одного из солдат Багровой гвардии.

Поклявшийся – так называли Железного Обруча соплеменники. Серене до сих пор так и не удалось узнать, что за клятву он принес. Железный Обруч стоял сейчас рядом, вместе со своим взводным магом Корло. Оба глядели на горевшие вдали постройки и негромко переговаривались.

До приморского города Дреша оставалось примерно полдня пути. Неужели тисте эдур уже успели добраться и туда? Верить в это не хотелось, однако дороги были запружены беженцами. Все двигались вглубь королевства, к Летерасу. Вместе с беженцами эти места покидали и дезертиры (цепкий глаз Серены сразу вылавливал их в толпе). В придорожных канавах нередко попадались трупы изнасилованных, ограбленных и убитых женщин.

Похоже, изнасилования сделались любимым развлечением всякого отребья, нападавшего на беженцев. Серена не сомневалась: путешествуй она в одиночку, ее уже давно убили бы. Хотя, возможно, так было бы даже лучше? Положить конец ее нынешнему жалкому состоянию, всему этому болезненному осознанию утраты собственной чистоты. Перед глазами постоянно всплывала одна и та же картина: Железный Обруч расправляется в Трейте с троицей подонков. Зачем она тогда помешала ему осуществить заслуженное возмездие над последним из них?

Скиталец ей судья, но сейчас Серена жалела, что остановила чужестранца. Пусть довел бы все до конца. А еще лучше было бы забрать эту мразь с собой. Выдавить мерзавцу глаза, отсечь нос и вырвать язык. И еще она каждый день отрезала бы у него по куску плоти. В свое время аквитор слышала историю о некоем странствующем купце, который ездил с товарами по захолустным деревушкам и имел обыкновение насиловать молоденьких девушек. Но однажды женщины подкараулили его, связали и изрядно отдубасили, а потом приступили к осуществлению воистину страшной мести. Насыпав в ткань колючек, они плотно обвязали ею чресла негодяя, после чего усадили его на лошадь, привязав к седлу. От колючек, вонзившихся в спину, животное обезумело и понеслось, не разбирая дороги. Где-то в лесу лошадь все-таки сумела освободиться от седока, но к тому времени насильник был уже мертв. Рассказывали, что на лице его запечатлелись невероятные страдания, а все находившееся между ног отвалилось вместе с окровавленной тряпкой.

Серена откромсала последний клок сальных волос и швырнула их в огонь. Ну и вонь! Однако просто выбросить волосы она не могла. Если кто-то из вражеских колдунов или шаманов найдет их, то легко сможет поработить ее душу. Да и не только вражеских. Среди беженцев тоже вполне могли попасться ведьмы и маги самого низкого пошиба. Такие не откажутся от «подарка судьбы».

Внезапно Корло что-то крикнул соплеменникам, и те дружно устремились к горящей усадьбе. Возле костра остался только Железный Обруч.

– Куда это они? – удивилась Серена.

– А ты разве не слышала?

– Что?

– Лошадиное ржание. В запертой конюшне остались лошади, а огонь уже перекинулся на ее крышу.

– Ты хочешь сказать, хозяева бежали, бросив коней? У меня подобное в голове не укладывается.

– У меня тоже, – признался Железный Обруч. – Думаю, хозяев просто убили, а уцелевшим слугам было не до спасения животных. Вообще-то, в ваших краях мало кто умеет ездить верхом.

Серена еще раз посмотрела на горящие постройки.

– Наверное, хозяин разводил лошадей и продавал их армии. Этих людей называют… вспомнила: заводчики. Саму идею кавалерии мы позаимствовали из Голубой Розы. И кони оттуда же. До этого у летерийцев лошадей не было. Видел бы ты нашу кавалерию на параде! Просто позорище. А ведь уже шестьдесят лет прошло, и почти никаких перемен. Кавалеристы из Голубой Розы десятками приезжали в Летерию, но так и не сделали наших солдат настоящими конными воинами.

– Нужно было не только лошадей завозить оттуда, но и нанимать на службу тамошних кавалеристов. Им это привычно. А перенимать чужие навыки удается не всегда.

– Да, наверное. Ты-то сам, я думаю, умеешь ездить верхом.

– Конечно. А ты?

Серена кивнула. Она убрала нож и встала:

– Меня учил один из офицеров, что приехал из Голубой Розы.

– Так ты служила в армии? – спросил Железный Обруч.

– Нет. Он был моим любовником. Правда, недолго.

Поклявшийся тоже поднялся на ноги:

– Гляди-ка, наши поспели вовремя. Спасли коняг. Идем туда.

Женщина нерешительно переминалась с ноги на ногу.

– Извини, я забыла тебя поблагодарить.

– Пустяки. Я не мог позволить утонуть такой красавице.

– Нет, за это благодарить я еще не готова. Я говорю про Трейт. Про то, что ты сделал… с теми троими.

– Видишь ли, в Гризе, в долине Д’Авор, у меня есть правнучка. Ей примерно столько же лет, сколько и тебе. А теперь идем, дорогая.

Они двинулись по склону холма. Серена шла позади. Правнучка? Что за чушь! По возрасту он даже дедом еще быть не может. Странная манера шутить у этого Поклявшегося.

Корло и воины Багровой гвардии сумели вывести из горящей конюшни около дюжины лошадей, а также вытащить оттуда упряжь и кое-какие припасы. Когда Серена с Железным Обручем добрались до почти сгоревшей усадьбы, один из солдат вертел в руках какие-то ремни и отпускал проклятия на своем языке.

– И это у вас называется стременами? – спросил он, увидев летерийку. – Теперь понятно, отчего ваши молодцы не умеют толком держаться в седле. И как, интересно, этим пользоваться?

– Нужно вставить ноги в выемки, – пояснила она.

– А что будет, если они оттуда выскользнут?

– Ну… тогда всадник свалится с лошади.

– Вот и я о том же толкую. Слушай, Поклявшийся, надо как-то укрепить эту дребедень, не то мы далеко не уедем. Тут нужна прочная кожа.

– Возьми запасное седло, – сказал ему Железный Обруч. – Можешь оттуда вырезать. Но мы должны еще до захода солнца тронуться в путь. Ясно?

– Так точно, – по-военному ответил солдат.

– Стремена и впрямь никудышные, – усмехнулся Железный Обруч, поворачиваясь к Серене. – Прочное стремя – нечто вроде сапога, куда ты всовываешь ногу. А снизу еще имеется перекладина, для опоры. Тут я согласен с Полуносом: кавалеристы из Голубой Розы не додумались до очевидных вещей. Похоже, что и сами они не ахти какие наездники.

– Помню, любовник говорил мне, что такие стремена они делают только для летерийцев. А сами используют другие, которые устроены иначе.

Железный Обруч коротко рассмеялся, однако ничего не сказал.

– Теперь понятно, почему наша кавалерия никуда не годится, – вздохнула Серена. – Мне и самой всегда было трудно ездить верхом. Ноги так и вихлялись в разные стороны.

– Неужели стремена даже толком не закрепили?

– Выходит, что так.

– Хотел бы я поглядеть на кавалеристов из Голубой Розы.

– Тамошние люди вообще очень странные. Поклоняются какому-то Чернокрылому Властителю.

– А внешне они похожи на летерийцев?

– Нет. Ростом гораздо выше. И кожа очень смуглая.

– А на тисте эдур? – продолжал допытываться Железный Обруч.

– Нет, у них черты лица более тонкие.

– Долгожители?

– По правде сказать, я и сама не знаю. Как-то не спрашивала. Летерийцы почти никогда не интересуются жизнью тех, кого они завоевали. А Голубую Розу мы подчинили около ста лет назад.

– Но ты же говорила, что оттуда приезжали их офицеры. Неужели они ничего не рассказывали?

– Их всегда было мало. Буквально горстка. Держались обособленно. Насколько я слышала, у них вообще принято жить замкнуто, в маленьких городках. И вообще, все они какие-то мрачные.

– Ты поэтому так быстро рассталась со своим любовником?

– Ага. Он редко видел в жизни хорошие стороны. Я устала от его вечных сомнений и язвительных замечаний по любому поводу. Постоянно бурчал, как старый дед…

Огонь целиком охватил здание конюшни, и сильный жар заставил их отойти. Неподалеку находилось пастбище. Там-то солдаты Багровой гвардии и нашли полдюжины трупов: убийцы расправились со всей семьей хозяина усадьбы. Несчастные умирали тяжело, перед смертью над ними жестоко издевались. Солдаты глядели на страшную картину молча, но лица их каменели прямо на глазах.

Зная, как это зрелище подействует на Серену, Железный Обруч поспешил увести ее с пастбища, где трое солдат занялись рытьем могил.

– Мы нашли тропу, по которой скрылась эта мразь. Такое безнаказанным оставлять нельзя. Посмотри на следы. Может, что-нибудь нам подскажешь. Корло тебя проводит.

Взводный маг отправился вместе с летерийкой к южной оконечности пастбища. Следов было достаточно много, и все они вели к лесной дороге. Аквитор пригляделась к отпечаткам подошв.

– Их было десятка два как минимум, – сказала она.

Корло кивнул:

– Дезертиры. Похоже, что в тяжелых доспехах.

– Или нагруженные добычей, – предположила Серена.

– Одно другому не мешает.

Безапелляционный тон мага почему-то задел ее.

– А воины Багровой гвардии всегда такие… уверенные в своих силах? Вы никак собрались сражаться против двух десятков беглых летерийских солдат?

– Повоюешь с наше – и у тебя уверенность появится, – невозмутимо ответил чародей.

– Я видела, как бился Железный Обруч. Еще там, в Трейте. Подумала, он – исключение.

– Исключение, но не среди Поклявшихся. Будь здесь… – маг стал называть незнакомые имена, – он бы оказался где-то посередине.

– И все, кого ты перечислил, – Поклявшиеся?

– Да.

– Объясни наконец, о какой клятве идет речь?

– Они поклялись вернуть князя К’азза на родную землю, которую отнял у него император Келланвед. Пока еще князь находится в изгнании, но обязательно вернется обратно. Может быть, даже совсем скоро.

– И в этом заключается клятва? Что ж, можно только позавидовать правителю, у которого такие храбрые воины.

– Верно. А если еще учесть, что клятва постоянно оберегает их жизни…

– Это как? – изумилась Серена.

Маг тревожно оглянулся по сторонам, будто их разговор кто-то мог подслушать.

– Что-то я болтливым сделался… Ладно, считай, пошутил… Значит, этих мерзавцев было десятка два или больше. Поперли прямо по дороге. Даже следы прятать не стали. Ишь какие наглые: уверены в полной своей безнаказанности. Еще бы, ведь все в страхе бегут от тисте эдур. – Он невесело рассмеялся. – Ничего, мы их догоним и покажем, что такое настоящая кавалерия. Вообще-то, мы не так уж часто сражаемся верхом, но умеем и это.

– Мне стало любопытно, – призналась Серена.

– И только? А ты не горишь желанием отомстить мерзавцам?

Женщина отвернулась:

– Я поброжу здесь немного. Одна.

Корло растерянно пожал плечами:

– Только не уходи далеко. Поклявшийся станет волноваться. По-моему, ты ему приглянулась.

«Только этого еще не хватало».

– Хорошо. Обещаю, что буду поблизости.

Корло повернулся и зашагал обратно к пастбищу. Серена побрела по редколесью. Когда-то здесь были густые леса, но их десятками лет вырубали, не сажая новых деревьев. Повсюду чернели пни.

Шаги мага затихли, и женщина вдруг пожалела, что осталась одна. Ее захлестнули желания, и ни одно из них нельзя было назвать достойным или светлым. Она запачкалась, и сколько ни отмывайся снаружи, ту, внутреннюю грязь уже не отскребешь. Не вернешь прежнего ощущения внутренней чистоты. Эта страшная истина толкала мысли в противоположном направлении, словно бы какая-то часть ее существа намеревалась осквернить тело еще сильнее. До самого предела. А почему бы и нет? Пусть душа станет насквозь черной.

Серену передернуло от собственных мыслей, от себя самой, от бушующих внутри желаний. Она шла, не разбирая дороги, все дальше углубляясь в чащу. Этот кусок леса оставался почти нетронутым, а немногие пни были старыми и трухлявыми. Сюда едва пробивался дневной свет.

Телесная боль – это пустяк. Бессмыслица. Впрочем, нет. Боль имела свою ценность хотя бы потому, что напоминала: ты еще жива. Если привычное течение жизни уже не восстановить, то поневоле начнешь искать другие удовольствия, приучая тело и разум черпать их из темных колодцев.

Впереди, на поляне, застыло несколько фигур.

Серена остановилось.

Фигуры не двигались. Они наполовину вросли в землю и наклонились в разные стороны, почти касаясь высокой травы. Статуи. Аквитор вспомнила: прежде, пока сюда не явились летерийцы, эти земли принадлежали тартеналям. Дреш – это ведь тоже тартенальское слово, как и названия близлежащих деревень: Деннер, Лан и Браус.

Серена подошла к краю поляны.

Скульптур было пять, и тела их отдаленно походили на человеческие. Трудно сказать, было ли это изначальным замыслом древнего ваятеля или же следствием неумолимого времени. На месте глаз остались лишь неглубокие впадинки в граните. Все статуи вросли в землю по пояс, а так их высота вполне соответствовала росту тартеналей. Когда, сколько веков назад этот пантеон познал запустение? Время стерло не только черты каменных лиц, но и имена божеств.

Завоевав тартеналей, летерийцы почти целиком истребили их (такова была участь всех народов, покоренных королевством). В детстве Серена любила историю. О войнах между летерийцами и тартеналями в исторических трактатах рассказывалось довольно мало, но ей запомнились слова из воспоминаний очевидца тех далеких событий: «Когда тартенали обороняли свои священные места, их лица были исполнены ужаса, словно поражение грозило выпустить в мир некие чудовищные разрушительные силы…»

Женщина оглянулась по сторонам. Единственной чудовищной силой в этом древнем пантеоне было забвение, а разрушительной – все то же беспощадное время.

Даже странно, что трактат тот не изъяли с библиотечной полки и не сожгли. Летерийские историки старательно удаляли все темные пятна, упорно представляя своих соотечественников этакими носителями света и разума. Получалось, что кровавые войны велись… во благо самих завоеванных народов, а навязывание летерийского образа жизни называлось освобождением от примитивных традиций и жестоких обрядов. Правители этих народов объявлялись тиранами; следовательно, их смещение и казнь открывали бывшим жертвам возможность неслыханного развития и поступательного движения вперед. О сопротивлении летерийским порядкам упоминали лишь вскользь, а сопротивляющихся чаще всего именовали «кучкой смутьянов, лишившихся прежней власти». Завоеванный народ мог только ликовать, ведь ему открылась единственно верная дорога к успеху и процветанию. Вымощенная золотом и поддерживаемая в исправности летерийскими сборщиками податей.

Итак, свобода. Свобода обогащаться на летерийский манер. Свобода вновь и вновь убеждаться, что тебе никогда не повезет. Свобода подвергаться унижениям, издевательствам и насилию. И конечно же, свобода познать нищету. А как же иначе, ведь законы природы не предусматривают равенства. Одни легко и быстро идут по этой прекрасной дороге, другие же едва ползут, выбиваясь из сил, и остаются на обочине. Главные законы жизни всегда суровы.

Тартенальские статуи, перед которыми сейчас стояла Серена, были равнодушны к разглагольствованиям летерийцев. Приверженцы традиций погибли, защищая свой пантеон, и их жертва оказалась напрасной. Память не хранила верности прошлому, а подчинялась требованиям настоящего. Интересно, как относятся тисте эдур к собственной истории? Сколько темных моментов своего прошлого они предпочли забыть, сколько правдивых, но нелицеприятных событий извратили, покрыв густым слоем успокоительной лжи? Присуща ли и им тоже порочная склонность переиначивать историю, дабы побороть внутреннюю робость и неуверенность, заполнить пустоту? А неукротимое стремление летерийцев вперед – что это? Попытка хоть как-то противостоять туманному внутреннему ощущению, что все эти игры в «поступательное движение, обеспечивающее развитие», все эти победы – сплошная бессмыслица?

Ощущение сие только и могло быть туманным, ибо ясность требовала сурово и беспристрастно вглядеться в самих себя, чего летерийцы очень не любили. Они редко отваживались задумываться о подобных вещах. Уж лучше обратиться к более простым потребностям и спрятаться за ними. А сложные рассуждения всегда были уделом горстки ученых, вызывая в других слоях общества лишь гнев и подозрение.

Серена опустила руку на каменное плечо одной из статуй. Гранит оказался теплым. Первой мыслью было: камень, нагретый за день, возвращает тепло. Нет, уж больно он горячий! Вскоре женщине пришлось убрать руку, иначе ей грозил ожог.

Ей сделалось не по себе. Спина покрылась холодным потом. Серена попятилась назад. Только сейчас она заметила, что трава вокруг статуй буквально выжжена.

Неужели тартенальские боги были живы и поныне?

Или прошлому иногда свойственно восставать и обличать обман, который держался лишь за счет воли правителей и безразличия народа, привычно считающего этот обман правдой? Порой возвращение истины сопровождалось кровопролитием. У лжи имелись свои способы защиты: у сородичей Серены она оборонялась мифами о превосходстве Летерии, а у тисте эдур – высокомерием.

«А чем защищается моя ложь? Наверное, мифом о святости моего тела».

Заслышав шаги, Серена обернулась.

У кромки поляны стоял Железный Обруч.

– Корло почувствовал… будто что-то здесь в лесу… никак не может обрести покой.

– Лучше бы он имел в виду только меня, – вздохнула Серена.

Командир Багровой гвардии лукаво улыбнулся.

– Это святилище тартеналей, – пояснила летерийка, подходя к нему. – Я-то думала, что знаю здесь все вдоль и поперек. Каждую тропку, курган и священное место. Как-никак хороший аквитор обязан в этом разбираться.

– Мы непременно воспользуемся твоими знаниями, – ответил Поклявшийся. – Не в наших интересах привлекать внимание, когда мы появимся в Летерасе.

– Согласна. Даже в толпе беженцев вам не затеряться. Сам понимаешь… больно уж мундиры заметные. Думаю, вам стоило бы поискать себе другую одежду.

– Сомневаюсь, чтобы это помогло, дорогая. Нас так и так могут посчитать дезертирами и отдать в руки властей. Это не наша война, и мы не хотим никаким боком ее касаться. Скажи, а ты смогла бы провести нас в Летерас незаметно?

– Да.

– Прекрасно. Кстати, мои ребята уже почти закончили возиться со стременами.

Серена оглянулась на статуи.

– Удивляешься? – спросил Железный Обруч.

– Чему?

– Тому, что давний гнев никак не угасает.

– Гнев, – повторила женщина, поворачиваясь к нему. – Мне почему-то кажется, что тебе очень хорошо знакомо это чувство.

– Корло стал слишком болтливым, – нахмурился Железный Обруч.

– Если вы задались целью вернуть своего князя на родину, то что, интересно, занесло вас сюда? Я никогда не слышала ни про какого императора Келланведа. Должно быть, его империя находится где-то далеко от наших мест.

– Да, очень далеко… Идем, милая, пора трогаться в путь.

Несколько шагов они прошли молча.

– Прости меня. Я, наверное, сую нос не в свое дело, – спохватилась Серена.

– В общем-то, да.

– Взамен ты можешь спросить меня о чем угодно.

– И ты ответишь?

– Постараюсь.

– Ладно. Надеюсь, на сей раз ты не будешь огрызаться, как в той трейтской таверне… Насколько помню, торговец, на которого ты работала, покончил жизнь самоубийством. Кем он тебе приходился: любовником или близким другом?

– Огрызаться не буду. Обещаю. А что касается Бурука Бледного… Нет, он не был ни моим любовником, ни близким другом. А тогдашнее мое состояние было вызвано не только его смертью… Вообще-то, я могла бы догадаться, чем все закончится. Зря я не прислушалась к тому, что он говорил. Должна признаться: я для него значила гораздо больше, чем он для меня. Об этом Бурук тоже упоминал. Меня подкосило другое. У императора тисте эдур есть советник-летериец.

– Я слышал его имя. Кажется, Халл Беддикт?

– Да.

– Ты с ним знакома? – (Серена кивнула.) – Ясно. А сейчас тебя гложет ощущение, что он тебя предал. Не просто как соплеменницу. Лично тебя. Тяжелое чувство.

– А вот здесь ты ошибаешься, Железный Обруч. Я не считаю, что он меня предал, и в этом-то вся закавыка. Я слишком хорошо знаю Халла и понимаю, почему он принял такое решение.

– Жалеешь, что не осталась с ним?

– Нет. Я видела, как Рулад Сенгар – так зовут императора – вернулся к жизни. Если бы правителем тисте эдур по-прежнему был Ханнан Мосаг, тогда, наверное, я бы осталась. Но только не с новоявленным императором.

– Как понимать твои слова – «вернулся к жизни»?

– Рулад был мертв. Совершенно мертв. Ханнан Мосаг послал его вместе с тремя братьями далеко на север, за мечом, который королю-колдуну привиделся в вещем сне. Там у них произошло сражение с какими-то дикарями. Рулада убили. Братья привезли его тело во льду. Даже мертвый, он не выпускал меч из рук. Как ни старались, никто не сумел разжать ему пальцы.

– А почему тисте эдур не отсекли ему пальцы или даже руку?

– Наверное, все к тому и шло. Но Рулад вдруг воскрес.

– Забавный фокус. Интересно, повезет ли ему в следующий раз.

Впереди показались товарищи Железного Обруча. Все они сидели верхом на лошадях и ждали.

Слова Поклявшегося заставили Серену улыбнуться.

– Представь себе, ходят слухи, что императору повезло еще раз.

– Его что же, снова убили?

– Да, Железный Обруч. В Трейте. Какой-то солдат, причем не летериец. Просто сломал Руладу шею. Самое удивительное – он даже на монеты не позарился. Не стал отколупывать их с тела.

– Худ меня побери, – пробормотал Железный Обруч. – Ты только, пожалуйста, другим не рассказывай.

– Почему?

– Все и так говорят, что у меня потрясающее умение наживать себе врагов.

Примерно в дне пути от поляны с древними статуями жили одиннадцать тартенальских семей. Раз в месяц Арбэт по прозвищу Старый Горбун должен был навещать их хутора. Обязанность эту на него возложили еще давным-давно, и он угрюмо, но исправно ее выполнял, двигаясь со своей двухколесной тачкой от хутора к хутору. Земля и дома принадлежали летерийскому землевладельцу, жившему в Дреше. Местные жители взяли их внаем, отрабатывая долги, которые, естественно, только росли. Ни одна семья не могла похвастаться чистотой тартенальской крови. Ни на одном хуторе Арбэта не ждала радушная встреча. Когда он подкатывал тачку к выгребной яме, ребятишки-полукровки дразнили его и швыряли ему в спину гнилые фрукты. Под их крики и улюлюканье Старый Горбун брал лопату и начинал кидать липкие куски дерьма в деревянный короб тачки.

Все, что существовало в видимом и осязаемом мире, у тартеналей имело символическое истолкование. Символы соединялись и переплетались между собой, будучи частью тайного языка.

Так, например, дерьмо означало золото, а моча – эль. Полукровки почти утратили древние знания, однако традиция, связанная с поездками Старого Горбуна, сохранилась. Правда, ее символический смысл был утерян.

Над коробом тележки Арбэта возвышалась целая гора дерьма, густо облепленного мухами. Сквозь щели сочилась зловонная жижа. Теперь оставалось докатить этот груз до Конского леса. До той поляны, где дремали статуи, по пояс ушедшие в землю.

Старый Горбун добрался туда вскоре после захода солнца и сразу почувствовал перемену. Странно. Он уже забыл, сколько лет регулярно являлся сюда с тачкой, но никогда не ощущал ничего подобного. И вдруг…

Похоже, днем здесь кто-то побывал, но не это насторожило Старого Горбуна. Арбэт внимательно вглядывался в скульптуры, в сожженную траву вокруг них, в дрожащий воздух, поднимавшийся над разогретым гранитом. Однако понимание не приходило. Старик скривил рот, внутри которого чернели редкие стершиеся зубы. Когда-то у тартеналей зубы до самой смерти оставались белыми и крепкими. Но тогда они еще не знали летерийских сластей, а Арбэт их очень любил.

Он наклонился за лопатой, чувствуя, как у него дрожат руки.

Поддел увесистый ком дерьма и бросил в ближайшую статую.

– Плюх! – по обыкновению, произнес Арбэт, кивая.

Не успев расползтись по граниту, ком почернел, задымился и осыпался пеплом.

Разговаривать со статуями было бесполезно. Они все равно не отвечали. И потому старик вел беседу с самим собой. Такая уж у него была привычка.

– Вот скажи мне, Старый Горбун, могло бы быть еще хуже? Эй, тебя спрашивают. Отвечай!

– Нет, Арбэт. Не думаю.

– А-а, не думаешь? Почему?

– Да потому, Арбэт, что хуже просто не бывает.

– А ведь ты прав, старик. Хуже и впрямь некуда.

Он «угостил» вторую статую.

– Золото. Золото и эль. Будь проклято золото, будь проклят эль, будь проклято все и ничего!

От потока проклятий ему стало легче. Когда Старый Горбун «одарил» таким образом все пять статуй, короб тачки опустел. Разочарованные мухи ретировались.

– Ты считаешь, Старый Горбун, что этого им достаточно?

– Нет, Арбэт. Нельзя забывать про эль. Я ведь копил его целый день. Мой пузырь так переполнен, что того и гляди лопнет.

– Ну так облегчись поскорее, старина. Ничего страшного, если выпивку подадут после закуски.

– Ты в этом уверен, Арбэт? А вдруг они рассердятся?

– Ты когда-нибудь видел, чтобы они сердились?

– Не видел. Но сам знаешь, всякое на свете бывает.

– Что ж, если они вдруг разозлятся, мы с тобой убежим, Старый Горбун.

– Непременно убежим, Арбэт. Ты только тачку не забудь прихватить. И лопату.

– Меня зовут Сандалата Друкорлат, и я не призрак. Вернее, теперь уже больше не призрак. Понимаю, что я не обязана тебе нравиться, но ты хотя бы можешь признать мое существование? Даже нахты оказались более воспитанными, чем ты. Имей в виду: если и дальше будешь просто сидеть и молиться, я тебя поколочу.

Она приставала к Вифалию с самого утра. Своими бесконечными вопросами эта несносная женщина мешала кузнецу сосредоточиться. Мекрос велел ей убираться прочь, но это не помогло. Он давно свыкся со своим одиночеством, и общество другого человека (человека ли?) только раздражало. Нечего сказать, хорош «подарочек»! Какая-то бездна упреков и напоминаний о его недостатках. Похоже, эта самая Сандалата и впрямь была намерена осуществить свои угрозы.

Наконец Вифалий открыл глаза. Впервые за весь день. Даже сумрак хижины показался оружейнику таким ослепительно-ярким светом, что он прищурился. Женщина стояла рядом. Вифалий скользнул глазами по ее силуэту. Скованному не было никакого дела до наготы его избранников.

«Да уж, избранница, – сердито подумал мекрос. – Худ бы побрал это хромое убожество, считающее себя богом! Где только он ее откопал? И как понимать, что она больше не призрак? Значит, прежде дамочка была мертва? Ну конечно. С живыми он дела не имеет. И ведь небось думает, что проявил ко мне милосердие. Решил, что я стосковался по общению. И кого же подарить мне в спутницы, как не эту красотку?.. Поди, не одну тысячу лет провалялась где-то мертвой… Маэль, ответь мне, умоляю. Я уже начинаю сходить с ума».

Женщина замахнулась на него, и Вифалий попятился:

– Ну хорошо, Сандалата… как тебя там. Добро пожаловать в мое скромное жилище.

– Сандалата Друкорлат. Я тисте анди.

– Ну и прекрасно. На всякий случай… мало ли, если вдруг у тисте анди не принято молиться, объясняю: когда человек молится, ему нельзя мешать.

– Но ты только и делаешь, что молишься. Вот уже вторые сутки подряд. Да, никак не меньше. Нахты спать укладывались.

– Неужели? Они почти не спят.

– Ты кто такой? – продолжила допрос незваная гостья.

– Я-то? Кузнец-оружейник. Из народа мекросов. Единственный уцелевший при разрушении моего родного города.

– А звать как?

– Вифалий. Не надо так кричать. Здесь… вовсе ни к чему повышать голос.

– Не учи меня! Сама знаю, как лучше говорить. Ты должен ответить на мои вопросы.

Постепенно глаза кузнеца привыкли к сумраку. Оказывается, тисте анди была не столь уж и молода. Впрочем, он и сам далеко не юноша. Молодым легче сдружиться, потому что им нечего терять.

– Сандалата, ты ведешь себя так, словно я твой слуга. Или, хуже того, раб.

– Я тебя чем-то обидела? Прости, не хотела. Откуда у тебя одежда?

– От бога. Откуда же еще?

– От какого бога?

– На этом острове лишь один бог. Он живет в шатре, который виден отовсюду. Странно, что ты до сих пор не заметила его шатер. Чем ты занималась все это время?

– Помолчи, – перебила его тисте анди, запустив обе руки в волосы.

Уж лучше бы она стояла неподвижным силуэтом. Вифалий отвернулся. И сказал:

– Вроде бы у тебя были ко мне вопросы. Так задавай их.

– Я не знала, что он бог. Уж лучше я останусь здесь, с тобой, – все приятнее. А от него только и слышишь кашель да смех. Или это не смех? Не знаю.

– Смех, можешь не сомневаться. Он, когда смеется, обязательно потом начинает кашлять. Он болен.

– Само собой, болен. Здоровые не кашляют.

– Дело не только в этом. Он безумен.

– Безумный бог, который вечно кашляет, лысый мускулистый верзила и три нахта. И это вся компания? Неужели на острове больше никого нет?

– Почему же, есть. Чешуйчатые чайки, ящерицы разных пород и чешуйчатые крысы. Они живут у меня в кузнице.

– А откуда ты берешь пищу?

Вифалий оглянулся на столик за спиной:

– Бог дает.

– А что еще дает этот бог?

«Тебя прислал, красотка», – мысленно огрызнулся Вифалий.

– Все, что взбредет ему в голову.

– И стало быть, так у тебя появилась одежда?

– Да.

– Мне тоже нужна одежда.

– Конечно.

– Что значит «конечно»? Добудь мне одежду.

– Хорошо, я попрошу его.

– Думаешь, мне нравится стоять тут голой перед чужаком? Даже нахты пялятся на меня.

– Ну, я-то, положим, на тебя не пялился.

– Да ты и сейчас смотришь на меня во все глаза! – сердито возразила тисте анди.

– А что, прикажешь спиной к тебе повернуться? Меня просто удивило, что ты говоришь на летерийском торговом наречии. Я тоже его знаю.

– Вижу, голова у тебя соображает.

– Мекросы вообще умом не обижены. – Вифалий встал. – Чувствую, молиться ты мне все равно не дашь. Во всяком случае, пока не получишь одежду. Ладно, пошли поговорим с богом.

– Иди один. Я останусь здесь и буду ждать, когда ты вернешься с одеждой.

– Надеюсь, хоть тогда ты… успокоишься?

Тисте анди размахнулась и врезала ему ладонью по затылку. Боль явилась чуть позже, когда Вифалий стряхивал с себя обломки пробитой стены. Все вокруг вдруг начало кружиться. Он попеременно видел разгневанную чернокожую женщину, явно намеревавшуюся ударить его снова, море и трех нахтов, молча катающихся по траве в полном восторге от забавного зрелища.

Вифалий побрел к морю.

– Эй, куда это ты отправился?

– К богу.

– Его шатер в другой стороне.

Мекрос повернулся и хмыкнул.

– Подумать только, эта женщина вздумала меня учить, как будто я не знаю этот остров вдоль и поперек, – проворчал он. – Одежда ей, видите ли, понадобилась. На, возьми мою.

Кузнец начал стаскивать рубаху через голову… и вдруг очутился на спине. Яркое солнце, просвечивавшее сквозь ткань, внезапно померкло.

– …Полежи тут, – откуда-то издалека донесся до него голос тисте анди. – Вифалий, я не думала, что удар окажется таким сильным. Боюсь, уж не проломила ли я тебе череп.

«Нет. Череп у меня крепкий, как наковальня. Я скоро очухаюсь и встану… Хотя куда мне торопиться? Могу и полежать. Вон как солнышко приятно греет. Рубашка пахнет морем. Нет, скорее прибрежной полосой, когда отлив и все, что принесли волны, остается гнить. Такое часто бывало во Внутренней гавани. Вода там во время отлива особенно мерзко воняла. И как только мальчишки решались лезть купаться? Сколько раз я им говорил… а теперь они мертвы. Все мертвы. Мои ребята, мои подмастерья… Маэль, почему ты до сих пор мне не ответил?»

– Вифалий!

– Да не бойся ты этих нахтов. Они что-то хотят мне сказать. Про шатер…

– Вифалий! Пожалуйста, очнись!

«Обойдешься, красавица. Вздремну-ка я лучше».

Лесная тропа вначале шла на восток. Когда лес поредел, она довольно круто свернула на юг и соединилась с дорогой на Браус. По пути им встретилась еще одна усадьба. Ни людей, ни трупов там не было. Чувствовалось, что мародеры наведались и сюда тоже. Судя по следам колес, здесь они разжились повозкой. Полунос внимательно все осмотрел и заключил, что к рассвету это отребье может рассчитывать на внезапное знакомство с Багровой гвардией.

Серена Педак ехала рядом с Железным Обручем. Новые стремена прочно удерживали ее ноги. Никогда прежде аквитор не чувствовала себя в седле так уверенно. Теперь она убедилась, что кавалеристы из Голубой Розы долгое время морочили летерийцам голову, намеренно их обманывая. Это открытие удивило ее. Казалось бы, недоверчивость и стремление повсюду видеть подвох у летерийцев в крови. И вдруг – такая детская наивность вперемешку с высокомерием. Если Летерия не попадет под власть тисте эдур и давний обман со стороны Голубой Розы откроется… что ж, запоздалый ответ летерийцев, наверное, тоже будет детским. Они поступят с обманщиками так же, как ребенок поступает со стулом или шкафом, о который ударился. И разница лишь в том, что детские ручонки остервенело и безжалостно молотят по бесчувственному «обидчику», а летерийцы будут молотить по живым людям.

Еще в первой усадьбе две женщины из Багровой гвардии обнаружили распорки, на которые натягивались шкуры. Из жердей они изготовили с полдюжины копий. А вот металлические наконечники взять было неоткуда. Женщины заострили концы, закалили их в огне, а затем на каждом прорезали несколько поперечных борозд. Туда прикрепили обрывки найденной колючей проволоки. Каждый шип окунули в кровь убитых. Этот нехитрый ритуал усиливал намерение отомстить.

Ехали всю ночь, четырежды останавливаясь, чтобы дать отдых лошадям и отдохнуть самим. Серену поражало, что все, кроме караульного, ложились и мгновенно засыпали. К сожалению, сама она не владела солдатским умением спать урывками. Когда восточный край неба посветлел и в низинах стали заметны клочья тумана, воспаленные глаза Серены отчаянно слипались. Она была готова растянуться под любым кустом и провалиться в небытие.

Вскоре отряд поравнялся с лагерем беженцев. Заметив всадников, люди с криками бросились врассыпную. Железному Обручу удалось кое-как втолковать одной трясущейся от ужаса старухе, что они не намерены никого трогать, а, наоборот, ищут мародеров, чтобы расправиться с этой швалью. Страх беженцев был вполне объясним: мародеры напали на лагерь, забрали все ценное и увезли с собой двух самых красивых девушек и их мать.

Долго ехать преследователям не пришлось. В том месте, где дорога поднималась, становясь насыпной, ее перегораживала украденная повозка. Волов дезертиры распрягли и привязали к толстому кривому дубу, что рос невдалеке от южного ската. Пленниц они приковали цепями к одному из деревянных колес. Похоже, все три красавицы спали. За повозкой дотлевали угли большого костра.

Отряд остановился. Судя по всему, мародеры тоже спали, уверенные, что к ним никто не подкрадется. Даже караульных не выставили.

– Эти лошади непривычны к бою, – сказал Железный Обруч. – Будем двигаться таким порядком: четверо впереди, затем ты, Серена, и еще трое сзади. Держись как можно ближе к передней цепочке.

Женщина молча кивнула. Ей дали меч. Но солдаты Багровой гвардии намеревались сражаться копьями. Они подтянули шлемы, надели кольчужные перчатки и сжали древки копий. Серена заметила, что копья они держали не посередине, а ближе к концу древка.

– Корло, сделай так, чтобы эти молодчики крепко спали до тех пор, пока до них не останется шагов тридцать. Тогда устроишь им кошмарное пробуждение, – распорядился Железный Обруч.

Маг кивнул.

– Поклявшийся, они нужны тебе живыми? – спросил Полунос.

– Нет.

Первую цепочку составили Железный Обруч, Полунос и две женщины. Всадники тронулись шагом, затем пустили лошадей легким галопом. До спящих мародеров оставалось полсотни шагов, но никто из них даже не пошевельнулся. Серена оглянулась назад. Корло улыбнулся и помахал ей кольчужной рукавицей.

Пленницы тем временем проснулись и проворно отползли под днище повозки.

Солдаты нацелили копья и перевели лошадей на быстрый галоп.

Пробуждение этих убийц и насильников и впрямь оказалось кошмарным. Они вскакивали, отчаянно вопя. Передняя цепочка наступавших разделилась: по двое с каждого бока повозки. После недолгих раздумий Серена свернула влево.

Три из четырех копий почти мгновенно настигли убегавших мародеров. Аквитор отметила это лишь краешком глаза: ей угрожал еще один, внезапно появившийся перед ее лошадью. Серена полоснула его мечом. Удар пришелся по плечу и рассек кость. Мародер взвыл от боли и закружился на месте, разбрызгивая кровь во все стороны. Ругая себя за отсутствие сноровки, женщина привстала в стременах, считая, что в таком положении следующий ее удар окажется точнее.

Первая цепочка Багровой гвардии тем временем почти осадила своих лошадей. Солдаты обнажили мечи. Вторая цепочка следила за теми, кто пытался сбежать или затаиться в канавах. Их добивали быстро и безжалостно.

Заметив справа тупой конец древка, Серена отбила удар, затем чуть наклонилась, найдя новую цель. Лезвие со звоном ударилось о шлем и застряло там. Аквитор что есть силы рванула меч на себя, сорвав с головы шлем, который упал и покатился по дороге, разбрызгивая пятна крови.

Улучив момент, она взглянула на Железного Обруча и подивилась легкости, с какой тот наносил смертельные удары. Левой рукой Поклявшийся держал поводья, а правой едва взмахивал мечом. Однако всякий раз кто-то из мародеров падал и более уже не поднимался.

Серена ненадолго отвлеклась и едва не поплатилась за это жизнью. Кто-то вцепился ей в правое плечо и надавил всей тяжестью своего тела, намереваясь сбросить женщину с седла. Серена закричала. Впервые за все это время ей стало по-настоящему страшно.

К ней тянулось бородатое ухмыляющееся лицо, словно бы мародер собирался ее поцеловать. И вдруг ухмылка исчезла. Глаза мужчины наполнились кровью. Жилы у висков потемнели, набрякли и порвались. Под кожей стали расползаться зловещие синие пятна. Еще через мгновение из ноздрей нападавшего хлынула кровь. Хватка ослабла. Бородач повалился на спину.

Подъехал Корло. В руках мага блестел кинжал с длинным узким лезвием.

– Обопрись о мое плечо и возвращайся в седло, – сказал он Серене.

– Спасибо тебе, Корло.

– Держись крепче. Мы уже почти закончили.

Она огляделась. Трое солдат и Железный Обруч спешились. Все четверо добивали раненых и умирающих. Как и в недавнем сражении, удары были короткими и точными.

– Что случилось… с тем человеком? – спросила Серена.

– Сомневаюсь, что его можно назвать человеком. Мразь, которой я вскипятил мозги. Всего лишь. Довольно противное занятие, но Поклявшийся велел оберегать тебя.

Серена оторопела:

– Что же это за магия такая?

– Может, как-нибудь потом расскажу. Главное, я не промахнулся. Эта бородатая образина уже собиралась поддеть тебя на копье.

Хотя все было уже позади, ее пробрала дрожь.

– Ну и ремесло у тебя, Корло! Противно, наверное, таким заниматься?

– Да уж, прямо скажем: приятного мало.

К ним подошел Железный Обруч:

– Все в порядке?

– Как видишь, командир. Сколько их тут валяется?

– Двадцать один. Теперь могут спать дальше.

– Значит, всех уложили, – кивнул взводный маг.

– Трое или четверо успели схватиться за оружие. Здорово ты их усыпил, Корло.

– Благодаря этой тактике вы всегда одерживаете победу в сражениях? – спросила Серена.

– Мы явились сюда не сражаться, – без тени улыбки ответил Железный Обруч. – Мы, дорогая, всего лишь наказали их по заслугам, совершили возмездие. Забыл тебя спросить, Корло: а маги среди них были?

– Всего один. Недоучка. Его я отправил к Худу первым.

«Возмездие? Лучше называть это возмездием, а не бойней. А убийцы и насильники – они ведь действительно заслужили наказание».

– Поклявшийся, а ты намеренно не оставил никого из них для меня? – поинтересовалась Серена.

– Угадала, милая.

– Ты решил, что я не вправе мстить?

– Именно так, девочка, я и рассудил.

– Но почему?

– Потому что это могло тебе понравиться.

– Допустим. А тебе-то, Железный Обруч, какая разница?

– Просто нехорошо это, только и всего, – ответил он и обратился к магу: – Корло, взгляни на пленниц. Может, кому-то из них требуется помощь.

«А ведь он прав. Этот до противного самоуверенный Железный Обруч прав. Мне действительно могло понравиться мстить. Мучить тех, кто безоружен и не может за себя постоять. Добивать беспомощных. Я же чувствовала, как во мне поднимается жажда отмщения. И где та грань, за которой кончается месть и начинается убийство?»

Серена вспомнила, что она испытывала, когда меч пробил шлем мародера и задел ему голову. Было тошно и одновременно… сладостно. Опасное чувство.

«Мне сделали больно. Но я ведь тоже умею причинять боль другим. И тогда мне кажется, будто моя собственная боль утихает. Но утихает ли? Может, я просто становлюсь жестокой и бесчувственной?»

– Если хочешь, оберегай меня, – сказала она Железному Обручу. – Только это не поможет. Мне ничто не помогает.

– Пока не помогает.

– Не пока, а вообще, – возразила Серена. – Ты, наверное, думаешь, что время лечит. Однако это справедливо лишь отчасти. Иные раны не могут зарубцеваться. Они болят постоянно, каждое мгновение. И кажется, что тебя ранили не несколько дней назад, а сейчас.

Глаза Железного Обруча были полны сострадания, и это вызвало в женщине необъяснимую ненависть.

– Мне нужно хорошенько обдумать это, дорогая, – сказал он.

– Зачем?

– Пока и сам не знаю.

На зазубренной кромке ее клинка запеклась кровь вместе с клочками волос. Ну и отвратительное зрелище! Хороший солдат после битвы первым делом отмоет и отчистит свое оружие. И тогда лезвие снова заблестит, словно бы оно – всего лишь кусок железа. Словно бы оно существует в одном мире, а все, что творили этим мечом сегодня (и не только сегодня, но и вообще), осталось в другом.

Серена вдруг поймала себя на мысли, что ей не хочется отмывать и чистить меч. Он нравился ей таким.

Солдаты Багровой гвардии не стали хоронить убитых. Даже копья из остывших тел не вытащили. Повозку так и бросили поперек дороги, забрав оттуда часть съестных припасов. Остальное пригодится беженцам, когда они сюда доберутся.

Среди убитых мародеров пятеро были совсем мальчишками: от силы лет пятнадцати. Их жизненный путь оказался очень коротким, но, как сказал Полунос, кривым побегам лучше не давать разрастаться.

Серена глядела на тела юнцов и не испытывала к ним ни малейшей жалости.

Книга четвертая. Полуночный прилив

Сородичи оплачут мой уход. Любовь – лишь прах,

И в каменной скале готовы мне могила

И каменные плиты. Со мною рядом

Положат все мои пожитки.

Односельчане соберутся, плача и стеная,

В знак горя станут бить себя по спинам, сыпать пепел,

Чтоб слезы борозды в нем прочертили.

Ну а потом взметнутся заступы над ямой,

И полетит земля в мою могилу…

Будь это так, моя душа бы,

От тела отделившись, рядом встала и скорбела,

С живыми вместе созерцая

Мой переход в мир предков,

Бросая взор последний

На все, что дорого мне было в мире этом…

Однако похороны здесь – совсем иные.

Ведь плоть моя тепла, и кровь по-прежнему струится в жилах,

Дыхание мое все так же вторит ветру.

Те крики скорби ведь – не горя голос. Ритуал изгнанья.

Для соплеменников я умер; обречен отныне

Один брести по жизненной тропе.

Меня не будут почитать, как почитают предков,

И вскоре все поверят,

Что я и впрямь лежу под каменным курганом.

Келлун Адара. Изгнанный

Глава двадцатая

Война с сарскими треллями казалась сплошной беспросветной ночью. Вплоть до самого появления великого императора Дессимбалакиса враг снова и снова теснил наши легионы на полях сражений. Наши сыны и дочери окрашивали своей кровью зелень травы, а в ушах у них стоял неумолчный грохот вражеских колесниц. Но наша вера оставалась незапятнанной, девственно-чистой, и она яростно светила нам во тьме. Мы превратили свои ряды в громадные щиты, яркие и сверкающие, словно незаходящее солнце, и тот, кому судьбой было предназначено подхватить окровавленную рукоять меча Первой империи, дал нам свой голос и свою силу, дабы мы смогли ответить на боевые кличи сарских треллей и оглушительный гул их барабанов. Его огненные глаза предвещали победу Семи Священным городам. Неукротима была его воля, и в тот день – девятнадцатый день месяца лет-ара, в год Аренбаля, на равнине к югу от Ят-Гатана – мы разбили армию сарских треллей, а их кости и черепа легли в основание дороги, по которой отныне двинулась наша империя…

Вилара. Дессилан

Королевская колоннада Дворца Вечности поражала взоры не только тех, кто видел ее впервые, но и тех, кто, казалось бы, уже давным-давно должен был привыкнуть к этому чуду зодчества. Тронный зал, куда она вела, венчал купол. По темно-синему фону вилась золотая паутина, каплями росы вспыхивали бриллианты. Колоннада состояла из сорока спиральных, цвета морской волны колонн: по двадцать с каждой стороны. Расстояние между колоннами, отстоявшими друг от друга на три шага, и стеной позволяло отряду дворцовой стражи свободно пройти, не поцарапав ножен. Здесь запросто могла двигаться шеренга из десяти воинов. Колоннада начиналась в помещении, служившем чем-то вроде зала ожидания. Стены украшали росписи в духе Первой империи. Это были копии с более ранних копий, которые, в свою очередь, тоже не являлись подлинниками, так что трудно сказать, сохранился ли хотя бы частично первоначальный замысел. Вместо факелов помещение освещалось магическими кристаллами, дававшими мягкий голубоватый свет. Колоннада выводила не в сам Тронный зал, а к двойным дверям, тяжелым и богато украшенным. За ними находился узкий коридорчик. Он-то и служил проходом в Тронный зал.

В воздухе пахло мраморной пылью и краской. До церемонии открытия Тронного зала оставалось совсем мало времени. Через три дня Эзгаре Дисканару предстояло пройти по Королевской колоннаде, а затем по узкому коридорчику, дабы торжественно вступить в свои новые владения и принять титул императора. Согласно этикету королеве во время церемонии предписывалось двигаться по левую руку от супруга, на шаг позади, а принцу – прямо за отцом, но на два шага позади него. Однако на этот раз, возможно, придется нарушить традицию.

Брис пришел в это помещение, миновав целую череду слуг и караульных. Сюда же, вроде бы случайно, забрел и королевский маг, сэда Куру Кан. На подходах к Тронному залу было удивительно пусто. Звук собственных шагов неприятно будоражил финадда. Беддикт вошел в зал ожидания. Пол здесь был вымощен простыми плитами. Невдалеке от двери застыл на четвереньках сэда Куру Кан.

Придворный чародей водил рукой по швам между плитами и что-то бормотал. Рядом Брис увидел старую, заляпанную цветными пятнами корзину с перьями, кистями и плотно закрытыми баночками, в которых находились краски.

– Сэда, что вы делаете на полу? – спросил королевский защитник.

Старик встрепенулся, поднял голову и поправил свое зрительное приспособление, сползшее на край носа.

– Брис Беддикт? А я уж начал гадать: куда это ты запропастился?

– Я был в Тронном зале. В старом, где пока еще находится трон. Уцелевшие батальоны и бригады спешно направляются оборонять новый рубеж. События принимают весьма тревожный оборот.

– Несомненно. Уместно ли? Еще как! События становятся весьма красноречивыми. А сейчас помоги мне, финадд. Пересчитай, сколько плит уложено по длине и ширине этого зала.

– Зачем? Между прочим, его величество спешно требует вас к себе.

Маг словно бы потерял интерес к разговору и принялся вновь ползать по полу. Узловатые пальцы расчищали грязь, оставленную строителями. Некоторое время Брис молча следил за ним, затем стал пересчитывать плитки.

Закончив подсчеты, финадд вернулся к сэде. Тот сидел на полу, сосредоточенно протирая стекла.

– Батальоны и бригады, – не поднимая глаз, произнес Куру Кан. – Так оно и есть. И все силы собираются на холмах вокруг крепости Бранс. Полезно ли? Трудно сказать. Но это мои последние маги. Брис, будь любезен, отметь мне плиту, которая находится в самом центре… О чем я, бишь, говорил? Да. Вопрос: останется ли батальон Торговцев в Летерасе? Думаю, нет. Его пошлют к тем самым холмам. Причем в полном составе… Финадд, я просил тебя указать мне срединную плиту.

– Сэда, она перед вами.

– Ах да. Хорошо. Просто замечательно. А какие силы останутся у нас? И как дела у флотилий? Впрочем, на морские сражения уповать не стоит. Туда лучше не соваться. Во всяком случае, не дальше моря Драконов, хотя наши подвассальные земли что-то тоже зашевелились. Коршенн, Пюлот и другие. Почуяли, что у них появился шанс.

– Насколько мне известно, сэда, батальон Ремесленников покинул Манс и движется к Пятернику. Щербатая бригада отступила из Старого Каттера, понеся незначительные потери. Зыбучий батальон ушел из Шила, а Багровая бригада – из Туламеша. Города на северном побережье в руках тисте эдур. Минувшей ночью они взяли Дреш, уничтожив местный гарнизон. Белоснежный батальон, отступая из Первой Косы, не оставляет ничего, что могло бы пригодиться тисте эдур. Вскоре они должны подойти к Брансу. Через три дня прэда Уннутала Хебаз выступит вместе с батальоном Торговцев. Король высказал мнение, что вы отправитесь вместе с нею.

– Вместе с прэдой? Что за чушь! Я слишком занят. Чересчур занят. У меня еще дел по горло. Уннутале вполне хватит и моих магов. Да, моих магов.

– Сэда, их осталось всего четырнадцать.

– Четырнадцать? Достаточно ли? Я должен подумать на этот счет.

Бриса захлестывала жалость к старому другу. Могущественный придворный чародей казался сейчас обычным слабым стариком.

– Сэда, вы еще долго намерены ползать по полу?

– Думаешь, это просто? Нет, финадд, сие отнюдь не легко. Боюсь, я слишком долго ждал. Но ничего, теперь мы посмотрим.

– Что мне передать королю? Когда вы подойдете?

– Увы, трудно сказать, чего теперь ждать. Мы не знаем ничего, не считая нескольких очевидных истин, которые просвечивают даже сквозь нынешний хаос. Седьмое завершение. Для нас в нем нет ничего хорошего… А теперь ступай, Брис. Береги своего брата. Слышишь? Береги его.

– Которого именно?

Куру Кан не ответил на вопрос, а вместо этого вновь принялся протирать увеличительные стекла.

Беддикт молча пошел к дверям.

– Что бы ни случилось, только не убивай его, финадд.

– Кого? – спросил королевский защитник, оглянувшись через плечо.

– Не убивай его. Тебе нельзя его убивать. Иди, Брис. Не мешай мне.

В Летерасе хватало улочек и переулков, где даже днем было сумрачно. Нависавшие балконы и карнизы домов скрадывали свет, делая узкое пространство переулка подобием коридора. Между горками мусора и отбросов невозмутимо шныряли крысы, жуки-скользючники и пауки. Случалось, сюда забредали также и неупокоенные.

Шарука Элаль пришла в этот район еще ночью и осталась ждать. Рассвело. Город проснулся. Улицы заполнились народом, но в людях что-то зримо изменилось. Они держались более настороженно, чем обычно, опасливо поглядывая по сторонам. Пару дней назад возле Западных ворот вспыхнул бунт, жестоко подавленный солдатами из батальона Торговцев. Городские власти ввели комендантский час и увеличили число патрульных. Вот тогда и обнаружилось то, чего раньше не замечали: из Летераса загадочным образом пропали бездомные, ночевавшие на улицах. Не просто попрятались от солдат, а исчезли неизвестно куда. Лачуги, прежде населенные нереками, фарэдами, тартеналями и прочим низкосортным людом, опустели. Это вызвало замешательство и встревожило как власти, так и простых горожан.

Шарука не случайно выбрала именно этот темный и грязный переулок. Она стояла напротив неприметной калитки, ведущей на задворки усадьбы Геруна Эберикта. Финадд предпочитал возвращаться в город без излишней шумихи, и причина заключалась отнюдь не в его скромности. Скорее всего, он опасался покушения на свою жизнь.

Но как бы ни желал Эберикт вернуться тихо и незаметно, все дело испортили слуги, проявившие излишнее усердие. Калитка отворилась. В переулок выскочили несколько бдительных караульных и принялись тщательно осматривать каждую кучу мусора, словно в ней мог прятаться наемный убийца. Следом явился их командир. За его спиной мелькнул залитый солнцем внутренний двор. Капитан поспешно захлопнул калитку. Редкие прохожие, что были поблизости, растаяли, словно утренний туман. В переулке не осталось никого, кроме охранников и притаившейся Шаруки.

– Только не заставляйте меня смеяться, – прошептала воровка.

Разглядывая суетящихся караульных, Шарука пропустила момент, когда в переулке появился Герун Эберикт. Закутанный в плащ, он шел стремительным шагом. Рука финадда лежала на рукоятке меча. Заметив стражников, он не остановился, а направился прямо к калитке. Караульные поспешили за ним. Командир стражи впустил хозяина, затем своих подчиненных и скрылся внутри сам.

Шарука прошла немного вперед и остановилась возле ржавой железной лестницы, кое-как вделанной в кирпичную стену дома. Ступеньки отчаянно скрипели и гнулись под ногами, но воровка упрямо лезла на крышу. Добравшись туда, женщина сделала еще несколько шагов по ветхой серой черепице. Отсюда двор усадьбы был виден как на ладони. Шарука притаилась за коньком крыши и принялась наблюдать.

Герун Эберикт стоял возле крыльца особняка и слушал пространный доклад капитана домашней стражи. А тот почти каждую фразу сопровождал жестом, означавшим недоумение. Закончить доклад офицер не успел, ибо разъяренный финадд схватил его за горло.

Лицо несчастного заметно посинело.

Страх смерти оказался сильнее страха перед хозяйским гневом. Рука командира стражников потянулась к кинжалу. Казалось, Герун только этого и ждал. Он тут же выхватил свой кинжал и молниеносным движением всадил его капитану в грудь по самую рукоятку. Тот зашатался. Эберикт отпустил горло, и бездыханное тело повалилось наземь.

– И за что ты его убил, финадд? – тихо спросила Шарука, обращаясь не к владельцу особняка, а к себе самой. – Всего-навсего за то, что бедняга не уберег денежки. Ну, плюс еще исчез твой неупокоенный братец, которого ты сам же когда-то и укокошил. Теряешь самообладание, Герун Эберикт. Представляю, как перепугались все твои караульные и слуги. Ну а я… лишний раз убедилась в правильности своих опасений.

Шарука не сомневалась, что убийство командира стражи – только начало. Быть кровавой бане; если не в эту ночь, то в следующую. Все соглядатаи и доносчики, какие остались в Летерасе, закрутятся, зашебуршатся и начнут дружно ловить вора.

А вот это уже плохо, даже скверно.

Деньги Геруна Техол и его подручные потратили на то, чтобы вывезти из Летераса всех здешних нереков, фарэдов и тартеналей. Теперь финадду придется искать себе жертв среди летерийцев, а это будет не так-то просто. Намного сложнее, чем прежде. Кроме того, идет война, и наверняка у финадда появится немало забот. Неудивительно, если этот тип вскоре лопнет от гнева.

Герун Эберикт стремительно вошел в дом. Караульные опасливо двинулись следом. Шарука перебралась на другую сторону крыши, подвинувшись к самому краю. Внизу, насколько она помнила, был удобный балкончик.

Однако балкончика там, увы, не оказалось. Куда он делся – неизвестно. Пропал, словно корова языком слизала.

Шарука задела бельевую веревку, треснувшую под тяжестью ее веса, потом шумно ударилась о карниз, обильно засиженный голубями. После чего приземлилась в груду мусора, где и замерла на некоторое время.

Проклятый город! Вечно здесь все меняется. Откуда ей было знать, что балкон сломают? До этого, наблюдая за домом Эберикта, Шарука не раз им пользовалась. Хотя что толку теперь вздыхать понапрасну? Нет – значит нет. Неупокоенная воровка подняла сначала одну руку, затем другую. Подтянула ноги. Вроде бы ничего не сломано. Она ощупала себя. Кажется, никаких внешних повреждений. А поскольку мертвые не страдают от ущемления гордости, можно считать, что она легко отделалась.

И вот тут-то Шарука поняла, что поторопилась с выводами. У нее изо лба торчал кусок ржавого железного прута. По нему, мешая смотреть, текли струйки благовоний. Женщина подергала прут и пришла к выводу, что тот плотно застрял в костях черепа. Попытки извлечь железяку сопровождались отвратительным скрежетом, однако успехом не увенчались.

– Представляю, какое у меня там месиво из мозгов, – сказала Шарука. – А вообще-то, пользуюсь ли я своими мозгами? Наверное, нет. И откуда взялась эта привычка говорить вслух? Раньше я за собой такого не замечала.

Шарука встала. Теперь куча мусора была ей по колено. Воровка еще раз попробовала вытащить прут и снова убедилась, что таким образом рискует лишь разворошить себе голову. Прут выпирал изо лба на целый локоть. Такое не скроешь. Хорошо, что не на целую руку. Видно, придется топать к Техолу Беддикту. Авось на этот раз он и присоветует что-нибудь дельное.

Самое скверное – она вынуждена торчать тут дотемна. Когда-то давным-давно Шаруке нравилось внимание других. Ею восхищались, говорили комплименты, и все это помогало ей скрывать истинную цель появления в том или ином месте. Однако железный прут, торчащий изо лба, едва ли примут за модное сумасбродство. И тогда Шарука обратит на себя внимание совсем другого свойства.

Она устроилась все на той же мусорной куче и стала дожидаться темноты.

– Багг, куда делись три ножки от моей кровати?

– Хозяин, нам требовались дрова.

– Но тогда почему ты заодно не отпилил и четвертую?

– Приберег ее на будущее. Я тут нашел мешок с чем-то похожим на чай. Надеюсь, его содержимое можно заваривать и пить.

Техол сел:

– Странно, что я не проснулся, когда ты пилил.

– Чему же тут удивляться, хозяин? Вы сильно устали.

– Ты прав. Я ведь был очень занят… Слушай, а я точно был занят?

– Я и сам был занят, а потому не заметил. Но у меня нет причин в этом сомневаться, хозяин. Вы и впрямь спали как человек, который здорово потрудился.

– Твои слова звучат вполне убедительно. Во всяком случае, меня они убедили. И пока я работал не покладая рук, ты, Багг, тоже не на облака глазел. Расскажи, что ты успел сделать.

– Значит, так, хозяин. Мы почти закончили с укреплением фундамента для крыльев Дворца Вечности. Теперь там сухо, и мои ремесленники убирают за собой разный сор. Правда, жаловались, что в пятом крыле стало дуть. Сквозняки холодные появились. Но, по правде говоря, это уже не моя забота.

– Багг, а откуда там сквозняки?

– Жалобщики считают, что в этом повинны мои способы укрепления. Но доказательств у них нет. Одни слова.

– Но ты же не окна делал, а ямы в земле. С чего бы вдруг взяться сквознякам? Постой, Багг, никак это тебя удручает?

– Удручает? Что вы, хозяин! Ни капельки. И неужели вам интересно слушать разные скучные подробности?

– Чувствую, тебе самому не очень-то хочется об этом рассказывать. Ладно, настаивать не буду. Так ты только дворцом все это время и занимался?

– Нет, хозяин. Я носился как угорелый. Проверял всевозможные слухи, чтобы потом выжать из них капли правды и сообщить вам. Из самых достоверных слухов я составил перечень.

– Перечень? Великолепно. Обожаю перечни. В них есть… упорядоченность.

– Абсолютно верно, хозяин. Так я начну? Итак… Тисте эдур перешли северную границу королевства и заняли все тамошние прибрежные города вплоть до Вышняка и, быть может, Старого Гедура. По слухам, флот противника уже добрался до Отсельного моря. До Лента. А оттуда, сами знаете, до Гедрийского залива рукой подать. Куда они двинутся потом? В устье Летера. А по суше на нашу дорогую столицу наступает армия тисте эдур. Тут и дураку ясно: тисте эдур всерьез намерены захватить Летерас и занять трон. Сумеют ли они завоевать все наше королевство? Посмотрим. Я думаю, что сумеют. А подвассальные земли нас поддерживать не станут. Чего ради им шею себе сворачивать?

– Неужели тисте эдур и в самом деле представляют собой столь грозную силу? – спросил Техол.

Слуга провел рукой по лысеющей голове и скосил глаза на стража, который, как всегда молчаливо, стоял возле спуска с крыши.

– Что вам сказать, хозяин? Это всего лишь слухи. Про нового императора тисте эдур разное болтают. Вроде бы он обладает громадной магической силой. Но магия сия принадлежит вовсе не тисте эдур. Это не Куральд Эмурланн, хотя и его мощь тоже остается в их арсенале. Еще я слышал, якобы в сражениях они всегда пускают вперед призраков и кенилльских демонов. Те не слишком-то рвутся воевать, но вынуждены: деваться-то все равно некуда. А знали бы вы, сколько их гибнет в каждом бою!

– Какой еще Куральд? Какие кенилльские демоны? Где ты наслушался всей этой чепухи?

– Подобные вопросы, хозяин, заставляют меня совершить экскурс в прошлое: надо рассказать вам кое-что о минувших эпохах и о том, как все это связано с мертвыми.

– С мертвыми? Любопытно. Продолжай.

– Да будет вам известно, хозяин, что мы живем в весьма странном месте.

– Тоже мне новость! Я давно знал, что Летерас – то еще местечко!

– Я имел в виду не Летерас, а более внушительный кусок земли. Часть нашего континента. Северная граница этой территории почти совпадает с границей Летерийского королевства, но частично захватывает владения тисте эдур. На востоке она доходит до Голубой Розы и Ол’д’ана, а на юге – до Низины и Д’алибана. И странными, позвольте заметить, эти места считались еще с древнейших времен. Почему? Да потому, что здесь нет проходов. Для мертвых, разумеется. Для их духов.

– Что-то я тебя не понимаю, Багг, – признался Техол. Он поднялся с шаткой кровати и начал расхаживать по крыше; взгляд охранника двигался вслед за Техолом. – Мертвые – они и есть мертвые. Духи толкаются здесь, поскольку им некуда идти. Наверное, в других краях развлечений для них еще меньше. О каких проходах ты говоришь? И куда эти проходы должны вести?

– В мир Обители Смерти.

– Но такой Обители не существует.

– Верно, хозяин, и это само по себе… весьма странно. Она должна была бы существовать. Взять, к примеру, тот же Коланс. Там, между прочим, поклоняются повелителю Смерти. Нечто похожее есть и в Болкандском королевстве.

– Эк куда тебя занесло! Багг, никто ничего толком не знает про Болкандское королевство. Да и какое нам до него дело? Твоя осведомленность, дорогой слуга, начинает всерьез меня пугать. Конечно, если только ты все это не выдумал из своей лысеющей головы.

– Нет, хозяин. Моя лысеющая, как вы верно заметили, голова – лишь вместилище некоторых знаний. А теперь продолжу… Обитель Смерти все-таки существовала: она обозначена на древних черепках времен Первой империи. И не только она, а еще несколько Обителей. Хотел бы я взглянуть на этих самоуверенных мудрецов, решавших, какие Обители можно оставить, а от каких следует избавиться. Вообще-то, любой миропорядок движется от простого к сложному. Со временем представления о жизни неизбежно расширяются и усложняются. Любое упрощение – свидетельство большой беды. Потрясения, после которого цивилизация неминуемо начинает двигаться к закату. Самым крупным (и, вполне возможно, единственным) потрясением для Летерии было падение Первой империи. Будучи, по сути, одной из колоний, мы утратили все связи с основным континентом. Оторванность стала главной причиной нашего упадка. Появились независимые города-государства, но ни один из них долго не просуществовал. А потом начались войны с племенами, жившими к востоку и югу от Крина. Затем – войны с Голубой Розой, населенной остатками племен тисте анди. Но все эти перемены были внешними. Возможно, исчезновение Обители Смерти как раз и мешало им распространиться вглубь. Пути для мертвых были закрыты. Образно говоря, завалены льдом. И что всего хуже – произошло это по некоей случайности.

– Постой, Багг. Мне необходимо задать тебе ряд существенно важных вопросов.

– Ваши вопросы, хозяин, всегда важные и по существу.

– Знаю. Но эти – особенно.

– Неужели такое возможно?

– Никак я слышу в твоем голосе иронию, друг мой?

– Ну что вы, хозяин! Вам просто показалось… Так на чем я остановился? Ах да. Я говорил о случайности. Не уверен, правильно ли я обозначил то событие, но сейчас не стану терять время на поиск более удачных формулировок. В древнейших летописях, которые достались летерийцам еще от Первой империи, встречались краткие упоминания о нечеловеческой расе, именуемой яггутами.

– Багг, я сроду не слышал ни о каких яггутах. А уж я-то прошел через все пытки классического образования, и историю в мою голову вбивали весьма основательно.

– Вероятно, ваши наставники ограничились лишь кратким упоминанием, даже не сказав, как называлась эта раса.

– Багг, не надо водить меня за нос. Я и в детстве отличался любознательностью. Поверь мне, услышав о какой-то неведомой расе, я бы вытряс из учителей ее название.

– Не буду спорить, хозяин. Тем не менее яггуты изображены на черепках, относящихся к Обители Льда. Правда, изображения сии очень грубые и искаженные.

– Ты говоришь о зеленых коротышках, смахивающих на лягушек?

– Увы. Зеленый цвет кожи – только это и запомнилось. Вообще-то, яггуты были довольно рослыми и совсем не напоминали лягушек. Вся их магия была связана с холодом и льдом. В наши дни почему-то говорят лишь о четырех природных стихиях: Воздухе, Земле, Огне и Воде. А ведь это глупо.

– Согласен.

– Есть и другие стихии: Свет, Тьма, Тень, Жизнь, Смерть и Лед. Возможно, найдутся и еще какие-нибудь, но к чему нам сейчас строить догадки? А про яггутов, хозяин, я упомянул не напрасно. Очень-очень давно, в незапамятные времена, кто-то из них что-то сделал с этой землей. Вроде как запечатал ее своей магией. Со всеми, как говорится, вытекающими отсюда последствиями… если уместно будет так сказать про лед.

– Если я правильно понял, магия древнего яггута заморозила проходы для духов, как снегопад засыпает перевалы в горах?

– Что-то вроде этого.

– И потому ныне по нашей славной Летерии шатаются духи, призраки и не до конца умершие вроде Шаруки Элаль и Плошки.

– Да. Но сейчас все изменится. Перемены уже начались.

– Ты не шутишь? – спросил Техол, остановившись напротив Багга.

– К сожалению, нет. Понимаете ли, хозяин, древняя магия… тает. И будто холм из-под снега, появляется Обитель Смерти. Все покровы тайны спадают, причем быстро.

– Шаруке грозит опасность?

– Нет. Подозреваю, проклятие так на ней и останется. Но изначальная сила проклятия как раз и была обусловлена тем, что Обители Смерти тогда не существовало.

– Мудрено, но кое-что я понял. Стало быть, тайны раскрываются. Ты Плошку давно навещал?

– Недавно. И не странно ли, хозяин, что Обитель Смерти появляется на месте мертвой теперь Башни Азатов? Невольно напрашивается вывод: Плошка каким-то образом связана со всем происходящим. Да вот только вывод этот, похоже, ошибочный. И еще: Плошка теперь уже больше не мертвая. Точнее, не настолько мертвая, как прежде. Понятно, что у нее другое предназначение. Вы ведь знаете: опасность таится в курганах. Их там полно.

– Смотри-ка, опять дым. Вон там.

Багг прищурился:

– На пожар вроде не похоже. Наверное, снова беспорядки. Знаю я это место: там живут счетоводы.

– Там уже была заварушка, когда призраки вломились в Долговое хранилище Обменной гильдии. Гильдию и так лихорадит от новостей с севера. Я удивлен, что весь этот народец столь долго раскачивался.

В разных местах города зазвонили колокола. Наконец-то стража очухалась.

– Долго им не продержаться, – предрек Багг.

– Да… Это мне хорошее напоминание, – вдруг сказал Техол. – Думаю, Шанде, Риссаре и Хиджане пора убираться из Летераса.

– Наверное, дамы будут возражать?

– Самую малость, для виду. Они ведь прекрасно понимают: в городе с каждым днем становится все опаснее. Нелетерийцев здесь почти не осталось, зато дураков, которые в любом чужеземце видят лазутчика тисте эдур, предостаточно. Да и у властей появился отличный повод излить свою неприязнь к другим народам. А доказать, что наши красотки были засланы тисте эдур, труда не составит. Какие там равные права!

– Объяснение найти проще простого, – подхватил Багг. – «Мы вам дали все права, а вы чем нам за это отплатили?» Словно папаша-благодетель, взбешенный неблагодарностью детей. А раз права дали, их ведь можно и назад забрать.

– Как по-твоему, Багг: это действительно присуще человеческой натуре? Тогда летерийское общество – просто сброд лжецов и обманщиков.

– Похоже, что так.

– И никакой надежды на преодоление укоренившихся воззрений? – уточнил Техол.

– Трудно сказать. Сильно ли мы преуспели до сих пор?

– Это не совсем корректный вопрос. Впрочем, нет. Вопрос вполне правильный. Но такое положение вещей не сулит нам ничего хорошего.

– Жизнь вообще редко сулит что-то хорошее.

– Ты сегодня непривычно мрачен, Багг.

– Нет повода веселиться, хозяин. Боюсь, тисте эдур окажутся ничем не лучше. Деньги – очень сильная отрава. Заражает всех без разбору.

– Ты подтверждаешь мои мысли, – задумчиво произнес Техол. – Сейчас ни в коем случае нельзя рушить экономическое устройство страны.

– Здесь вы однозначно правы, хозяин.

– Знаю, Багг. Более того, на время мы вообще должны прекратить всякие дела и не высовываться. Гильдия крысоловов прекрасно работает и без нашего вмешательства. После визита Шаруки в Долговое хранилище я теперь в курсе, кто кому должен и сколько. Шанде эти сведения очень пригодились. Мы узнали, что королевская казна находится в плачевном состоянии. Кстати, тебе заплатили за работу во Дворце Вечности?

– Да. Не далее как вчера и заплатили.

– Прекрасно… Утомился я что-то от нашего разговора. Вернусь-ка лучше в кровать.

– Здравая мысль, хозяин.

– Помимо всего прочего, моя крыша – самое безопасное место во всем Летерасе.

– Согласен. Вам лучше оставаться здесь.

– А ты, Багг?

– Я, пожалуй, прогуляюсь.

– Опять пойдешь собирать слухи?

– Считайте, что так.

– Будь осторожен, Багг. Сейчас власти загребают в солдаты всех без разбору.

– Я тоже об этом думал. К нам еще никто не наведывался?

– Наведывались. Только наш молчаливый страж быстро спровадил визитеров.

– Он им что-то сказал?

– Вряд ли. Достаточно того, что он выразительно посмотрел на незваных гостей. Их сразу как ветром сдуло.

– Приятно слышать. Ну а я, когда надо, умею придавать себе крайне отталкивающий вид, способный отпугнуть даже самых отчаянных вербовщиков.

– Я вообще не помню, чтобы ты хоть раз придавал себе привлекательный вид, – пробормотал Техол, укладываясь в кровать. – Тебя даже блохи избегают. Еще одна из многочисленных тайн, которая внушает мне любовь к тебе. Или внушает тебе любовь ко мне?

– Скорее второе, хозяин.

– Нет, Багг. Ты меня не любишь. Я постоянно в этом убеждаюсь.

– Я лишь высказал критическое суждение относительно слов, из которых вы построили фразу, желая выразить определенное чувство. А вообще-то, я искренне люблю вас, хозяин. Разве можно вас не любить?

– Нельзя, Багг. Вот здесь ты бесповоротно прав. Если тебе больше нечего мне сообщить, я вздремну.

– Приятных сновидений, хозяин. Я пошел.

Турудал Бризад стоял невдалеке от Тронного зала, прислонившись к колонне и, как всегда, скрестив руки на груди. Брис кивнул ему и хотел было пройти мимо, однако первый консорт королевы кивком подозвал финадда к себе. Тот внутренне поморщился, но подошел.

– Не волнуйтесь, Брис Беддикт, – улыбнулся Турудал. – Я теперь не так опасен, как раньше. Конечно, если вы прежде считали меня опасным.

– Приветствую вас, первый консорт. Позвольте выразить вам искреннее сочувствие.

– Благодарю, но в этом нет необходимости, – перебил его Турудал. – В королевской семье не только принц страдает безудержным упрямством. Не стоит забывать, что моя дражайшая королева немало потрудилась ради нынешней войны с тисте эдур. Джаналла презрительна и высокомерна, как и ее народ.

– А разве это также и не ваш народ?

Первый консорт улыбнулся еще шире:

– Знаете, Брис, всю свою жизнь при дворе я играл роль беспристрастного наблюдателя: следил за ходом государственных дел и весьма запутанных интриг внутри дворца, от которых зависит мое благосостояние. Правильнее сказать, зависело. По сути, у нас с королевской наложницей были одинаковые роли. Мы являли собой живые символы, отчего и вели себя соответствующим образом.

– И теперь вы лишились своей роли, – улыбнулся Брис.

– Теперь, финадд, я стал еще более беспристрастным наблюдателем, чем прежде.

– Наши силы разделились не сейчас, а раньше, – заметил ему Беддикт.

– Как и их силы, финадд.

Брис внимательно глядел на собеседника. Все тот же оттенок равнодушия, однако при этом появилось… что-то еще. Но что?

– Скажите, Турудал, а зачем королеве понадобилась эта война?

Первый консорт пожал плечами:

– У летерийцев традиционно имеется только один-единственный мотив: обогащение. Война – лучшая возможность набить мошну. Нужно лишь выбрать подходящий лакомый кусочек, обосновать притязания на него и объявить их предначертанием судьбы. – В глазах Турудала мелькнула черная искорка. – Предначертание судьбы обещает победу, победа – завоевание, а завоевание – обогащение. И нигде в этом безупречном логическом построении вы не найдете ни единого упоминания о поражении. Все поражения, разумеется, носили временный характер и были вызваны вполне определенными причинами. Устраните причины – и в следующий раз победа вам обеспечена.

– Но однажды дело может принять такой оборот, что следующего раза просто не будет.

– А ученые мужи будущего распотрошат события, обязательно найдут причины, потом все обобщат и преподнесут это так, что кто-то в какой-то момент просмотрел возможность повернуть ход событий в благоприятную сторону. И снова окажется, что все замечательно. Удивительный механизм, финадд. Необъяснимое отсекается, острые углы сглаживаются, и все подгоняется под простые и, в общем-то, страшные и жестокие принципы.

– Зря вы не стали ученым, Турудал, – сказал Брис.

Фаворит королевы пропустил его иронию мимо ушей.

– А знаете, Беддикт, почему погибла Первая империя? – вдруг спросил он. – Я говорю не про те смехотворные объяснения, которые вы слышали с детства. Я имею в виду истинную причину. Наших предков уничтожила сила, которую они сами же и выпустили на волю, а справиться с нею не сумели. Один из магических ритуалов пошел совсем не так, как ожидалось, и вырвался из-под их власти. В результате Первую империю разнесло на куски. Тех, кто пришел потом, чтобы собрать куски и устранить следы, наши официальные историки именуют захватчиками. Посланцами внешних врагов, жаждавших полностью уничтожить Первую империю. А вот вам, финадд, и другая истина. Наши поселения на других континентах тоже испытали на себе последствия того, скажем так, взбесившегося ритуала. Правда, нам удалось загнать угрозу подальше. В ледяные пустыни. Нам казалось, что уж там-то эти бестии наверняка перемрут. Если бы так! Увы… И теперь, финадд, они возвращаются.

– Кто? Тисте эдур? У нас нет с ними ничего общего.

– Не тисте эдур. Правда, очень многое в их истории, и особенно в их магии, связано с бедами, обрушившимися на Первую империю. Но я, финадд, говорю не о тисте эдур, а о джеках – их союзниках с ледяных просторов.

– Интересная история, – после некоторого замешательства промолвил Брис. – Я вот только никак не уразумею, зачем вы все это мне рассказали.

– Это было объяснение, – ответил первый консорт.

Он оттолкнулся от колонны и пошел в другую сторону.

– Объяснение чего? – снова не понял Брис.

– Неминуемого поражения моей непредвзятости, – не поворачивая головы, пояснил Турудал Бризад.

Вблизи городских ворот Морох Неват осадил взмыленную лошадь. От лачужного поселения, что располагалось по обе стороны насыпной дороги, остались лишь щепки, осколки и вытоптанная земля. Городская стена, помнится, прежде тоже была облеплена домишками. Теперь о них напоминали лишь пятна, кое-где повторявшие очертания строений.

С каждой лигой, приближавшей финадда к городу, толпа беженцев заметно редела. Попадались в ней и дезертиры. Морох с трудом удерживался от желания осуществить скорый суд над этими трусами и вынести приговор. Каждый раз он сжимал зубы и мысленно твердил себе, что с дезертирами разберется потом. Нельзя распыляться и тратить на них драгоценное время.

Городские ворота были открыты. Их охраняли солдаты из батальона Торговцев. Морох остановился.

– К сумеркам на дороге будет уже не протолкнуться от беженцев, – сказал он сержанту. – Нужно подтянуть сюда еще не менее четырех взводов, иначе вы не справитесь с людским морем.

Сержант хмуро покосился на него:

– Скиталец тебя побери, ты кто такой?

– Разве не видишь? – усмехнулся один из солдат. – Очередной дезертир.

Доспехи Мороха Невата успели густо покрыться пылью, сквозь которую темнели пятна засохшей крови. Он оброс бородой. Грязные, давно не чесанные волосы торчали во все стороны. И все равно Невата поразило, что его не узнали. Он сверкнул глазами на сержанта и по-волчьи оскалил зубы.

– Дезертиры здесь тоже появятся, – отчеканивая каждое слово, произнес финадд. – Их всех задерживать и собирать в одном месте. Да смотрите, чтобы охрана была надежная. Беженцев, годных по возрасту и состоянию здоровья, забирать для пополнения армии. С теми, кто откажется, поступать по законам военного времени. А теперь, сержант, я отвечу на твой вопрос. Я – финадд Морох Неват. С остатками гарнизона Высокой крепости я добрался до крепости Бранс, где нас соединили с батальоном Ремесленников. Я должен немедленно встретиться с прэдой.

Сержант тут же вытянулся по стойке смирно и отсалютовал командиру.

«Хоть этот помнит про дисциплину», – с удовлетворением подумал Неват.

– Господин финадд, а это правда, что тисте эдур захватили в плен принца и королеву?

– Правда, сержант. Чудо, что оба они остались живы.

Лицо воина изменилось всего на мгновение, однако Морох сумел уловить в его глазах немой вопрос: «А почему, интересно, ты сам не погиб, защищая их? Почему сбежал вместе с остальными?»

– Господин финадд, мы обязательно их освободим, – сказал сержант.

– Разумеется. А пока обеспечь себе подкрепление.

Морох Неват тронул поводья.

«Ты прав, парень. Мне нужно было погибнуть, защищая королеву и принца. Но тебя в том пекле не было. А я через него прошел».

Он въехал в город.

Лучший дворцовый крысолов Ормли и главная дознавательница Хитрющая сидели на ступеньках здания Гильдии крысоловов, попивая вино прямо из бутылки. Заметив приближающегося Багга, оба нахмурились.

– Теперь мы все про тебя знаем, – бросила ему Хитрющая.

Она язвительно улыбнулась, но больше ничего не сказала.

– Что ж, это облегчает дело, – отозвался Багг. – А что слышно от ваших осведомителей в занятых городах?

Ормли удивленно поскреб затылок:

– Думаешь, мы так вот и выложим тебе все сведения по первому требованию?

– А что тут такого? К чему темнить?

– Этот старый пень в чем-то прав, – протянула Хитрющая.

Дворцовый крысолов Ормли недоуменно уставился на подругу:

– В чем это он прав? Да ни в чем! Признайся лучше, что струсила, поскольку паленым запахло. И у Техола с его слугой делишки под горку покатились. Что? Скажешь, неправда?

– Не говори чепухи, Ормли, – урезонила его главная дознавательница. – У нас с Техолом договор. Мы обмениваемся сведениями.

– Допустим. А этот тип чем с нами обменялся? Ничем. Его называют Ждущим. Чего, интересно, он ждет? Пусть сначала ответит, а потом поглядим, стоит ли вообще с ним толковать.

– Ты перебрал, Ормли, – поморщилась Хитрющая.

– Просто вы ничего толком не разузнали, вот и ломаете комедию, – спокойно заметил Багг.

– Ошибаешься, старик. Нам много чего известно, – сердито возразил дворцовый крысолов. – В городах установился мир. Лавки и кабаки вновь пооткрывались. Денежки крутятся, как прежде. Гавани охраняются слабо.

– А что насчет гарнизонов?

– Гарнизоны разоружили, в том числе и городскую стражу. Все эти заботы тисте эдур взяли на себя. В пустующие богатые дома вселилась их знать. Я и не подозревал, что у тисте эдур есть знать. В общем, считай, почти ничего не изменилось.

– Любопытно, – пробормотал Багг. – И что, никто даже не пытался сопротивляться?

– Так эти их проклятые призраки торчат повсюду. Даже крысы боятся высовываться.

– На каком расстоянии от Летераса сейчас находятся войска тисте эдур? – задал новый вопрос слуга Техола.

– Этого мы не знаем. Может, в нескольких днях пути. К северу от города творится полная неразбериха. Все! Больше я на твои вопросы не отвечаю. – Ормли забрал у Хитрющей бутылку и жадно припал к горлышку.

Багг огляделся по сторонам. Улица была пуста.

– Что-то витает в воздухе… – Он не договорил.

– Знаем, – коротко ответила Хитрющая.

Молчание затягивалось. Багг почесал затылок и, убедившись, что больше ничего не услышит, зашагал прочь. Вскоре старик добрался до Башни Азатов. Когда он пересекал улицу, из ближайшего переулка кто-то вышел. Багг остановился.

– Не ожидал тебя здесь увидеть, – сказал мужчина, приближаясь к Баггу. – Но совсем не удивлен. Если подумать, где же еще тебе быть?

Слуга Техола хмыкнул.

– А я все думал, когда же ты пробудишься, – ответил он. – И пробудишься ли вообще.

– Лучше поздно, чем никогда.

– Никак решил подтолкнуть ход событий?

– Считай, что так. А ты?

– Ну, мое пребывание здесь зависит…

– От чего?

– От кого. Скорее всего, от тебя.

– Вообще-то, я просто шел мимо.

Багг смерил его взглядом, потом вскинул голову и спросил:

– Хочешь сказать, что ты непричастен ко всей этой заварухе? А кто умело разжигал алчность королевы? Кто искусно охлаждал отношения между принцем и королем? Никак Седьмое завершение всего лишь забавляет тебя?

– Я просто наблюдаю, – пожимая плечами, ответил собеседник Багга. – Как всегда, причину надо искать в человеческой природе. И я не намерен добровольно принимать на свои плечи эту ношу. Особенно от тебя.

– Допустим. Сдается мне, что ты скромничаешь. Ты не просто наблюдаешь.

– Видишь ли, старик, мне все равно, кто тут будет – летерийцы или тисте эдур. Но я ни при каком раскладе не хочу возвращения т’лан имассов.

Багг почесал в затылке.

– Понимаю тебя, Стая. Ты никогда мне особо не нравился, однако сейчас я вынужден с тобой согласиться.

– Твои слова согревают мне сердце.

– Удивляешься, что не сужу тебя строго? Меня и самого это удивляет.

Стая засмеялся, небрежно махнул рукой и скрылся в темноте.

«Вот так всегда происходит с богами, когда в них перестают верить, – думал Багг. – Не столь уж важно, куда делись их приверженцы: погибли или просто разуверились. Этот бог исчез из памяти наряду с древними Обителями. И что его вдруг сюда принесло?»

– Веселенькая компания тут собирается, – уже вслух проворчал Багг. – Т’лан имассы. Стая. И еще джеки.

«Да, и еще джеки в придачу. Одиночники, поклоняющиеся своему древнему властителю. Если этот древний культ возродится, он может притянуть и т’лан имассов. Тем джеки всегда были не по нутру. Что же заставило Стаю вмешаться?»

Он долго обдумывал это, пытаясь найти ответ. Крутил так и этак. А потом его вдруг осенило.

– Угрызения совести – вот что, – прошептал Багг и невесело улыбнулся.

Техола разбудил скрежет. Где-то царапали железом по камню. Беддикт сел на постели, огляделся. Близился вечер. Скрежет повторился. Безмолвный страж с мечом наготове стоял у края крыши и глядел вниз, в переулок. Заметив, что хозяин проснулся, охранник жестом подозвал его к себе.

Техол осторожно встал с шаткой кровати и на цыпочках подошел к стражу.

По переулку кто-то полз, накрывшись грязным куском парусины. Полз медленно, держа путь к углу.

– Весьма любопытно, – сказал Техол. – Но достаточная ли это причина, чтобы нарушить мой сон? И вот здесь меня одолевают сомнения. Мало ли чудаков на улицах Летераса? Правда, этот человек ползет при свете дня и почему-то накрылся парусиной. Но зачем скрежетать? Те, кто передвигается подобным образом, обычно стараются не привлекать к себе внимания. А здесь все обстоит ровно наоборот.

Неизвестный завернул за угол, прополз вдоль стены и вдруг направился к входу в их жилище.

– Никак он вознамерился нанести нам визит? – воскликнул Техол. – Я не ахти какой любитель гостей, а уж таких – тем более. Да, друг мой, – обратился он к охраннику, – вот такие пироги: вместо сладкого сна изволь разгадывать загадку. Надеюсь, ты убедился, насколько мне претит грубое обхождение с людьми. Но этого человека я буду просто вынужден прогнать. А вдруг он опасно болен? Я отнюдь не мечтаю подцепить заразу.

Ползущий между тем пробрался в дом.

Страж наклонился над люком. Вскоре к нему присоединился и Техол. Еще через мгновение снизу донесся знакомый голос:

– Техол, спустись сюда.

– Это ты, Шарука?

– Кто же еще? Спускайся!

– Дружище, тебе лучше остаться здесь, – сказал Техол стражу. – Думаю, наша гостья желает поговорить со мной без свидетелей. А ты, будь любезен, наблюдай за входом. Я рад, что мы с тобой легко достигаем согласия.

Заскрипели редкие ступеньки. Беддикт спустился вниз.

– Со мной беда приключилась, – сообщила Шарука. – Нужна твоя помощь.

– Я обязательно сделаю все, что в моих силах… Постой… Ты знаешь, какая отвратительная железяка торчит у тебя изо лба?

– Дурак! А зачем, по-твоему, я притащилась сюда? – огрызнулась воровка.

– Понимаю. Ты хочешь, чтобы я помог тебе извлечь сей прут?

– У тебя это не получится.

– Тогда какие у нас еще есть варианты? Спилить его, чтобы был вровень со лбом?

– Мне и без твоих шуточек тошно, болван!

– Шарука, дорогая, я понимаю, в каких расстроенных чувствах ты сейчас пребываешь. Но наверное, я все-таки не заслуживаю таких эпитетов. Я ведь искренне хочу тебе помочь.

– Да пойми ты: эта штуковина прочно застряла у меня в голове. Думаешь, я сама не пыталась ее вытащить? Сидит как влитая.

– И теперь ты не в состоянии думать ни о чем другом?

– Хотела бы я поглядеть, о чем бы думал ты сам с железным рогом во лбу!

– Не сердись, милая. Ты права. Говоришь, железка плотно застряла и теперь ее никак оттуда не извлечь? Может, она погнулась внутри?

– Эта гадость пробила мне всю голову. Застряла где-то возле затылка. Подозреваю, тот конец расщеплен. Ну, получилось что-то вроде крючка. Войти вошел, а обратно ни в какую.

– А если протолкнуть этот проклятый прут и вытащить его с той стороны?

– Чтобы он разворотил мне затылок? Нет уж, спасибо!

– Тогда остается лишь тот способ, который ты с ходу отвергла. Ничего другого я придумать сейчас не могу. Нужно осторожно отпилить прут, оставив совсем маленький кусочек, а затем этот кусочек протолкнуть внутрь. Конечно, дыра все равно останется, но ты некоторое время можешь закрывать лоб повязкой или шарфом. А потом мы навестим Селюшу.

– Пожалуй, ты прав. Зря я назвала тебя болваном.

– Я тоже думаю, что зря, – улыбнулся Техол. – Но не сержусь.

– Слушай, а если эта дрянь начнет громыхать у меня в голове? И потом, все эти повязки на лоб и косынки давным-давно вышли из моды. Я скорее в гроб лечь соглашусь, чем выйти на улицу с обмотанным лбом.

– Так это же временно, Шарука. Я уверен, Селюша найдет более удачное решение. Например, бриллиантовую затычку для твоей дыры. Или искусно наложит заплатку из кожи.

– Пожалуй, мне больше нравится бриллиантовая затычка.

– Ты еще и новую моду в столице введешь.

– А как ты считаешь, Ублале понравится?

– Наверняка. Что касается громыхания… тут надо подумать. Ты ведь вполне можешь обойтись без мозгов. Я хотел сказать, тебе не нужна телесная субстанция. Твоя душа думает иным способом, а тело – всего лишь бренная оболочка. Если так, то мозги, скорее всего, можно было бы просто удалить вместе с обрезком прута.

– Нет уж. Мне больше нравится твое предложение насчет бриллиантовой затычки. Слушай, ты можешь сходить за Селюшей и привести ее сюда?

– Прямо сейчас?

– Чем скорее, тем лучше. Это проще, чем мне ползти к ней. Скажи, что я сполна заплачу ей за хлопоты.

– Хорошо, постараюсь.

– Сам понимаешь, каково мне сейчас.

– Конечно, Шарука.

– И еще. Мне нужен Ублала. Прямо сейчас.

– Ясно.

– Да ничего тебе не ясно. Ты не понял: Ублала нужен мне немедленно, а поскольку немедленно привести его сюда не получится, то придется тебе самому ублажить меня.

– Мне самому? Ох, Скиталец милосердный. А оно… кусается?

– Пока не попробуешь, не узнаешь. Снимай свою дурацкую одежду.

– Только обещай, что не выколешь мне глаза своим рогом.

– Не заставляй меня… Ладно, обещаю: я буду осторожна.

– Видишь ли, Шарука, вообще-то, я со своими сотрудниками подобными вещами не занимаюсь. Особенно с… мертвыми.

– Мне сейчас не до твоих правил. Пойми: это не прихоть, а насущная потребность.

– Да, я помню. И тем не менее это как-то…

– Омерзительно? Тебя в дрожь от меня бросает?

– Не совсем так. Ты очаровательно выглядишь. Тут Селюша превзошла сама себя. Ты – лучшая ее работа.

– Хватит уже чесать языком! Да уж, Техол, ты явно не Ублала.

– И что? Мне радоваться или огорчаться?

– Одежду скидывать – вот что! Не бойся, надолго это не затянется.

Морох Неват беспрепятственно добрался до старого королевского дворца. Он с сочувствием поглядел на свою лошадь: раны, которые бедняжка получила во время отступления из Высокой крепости, до сих пор давали о себе знать. Финадд слышал, что во дворце есть коновал из Голубой Розы, умеющий хорошо лечить лошадей. Надо будет его разыскать.

Почти у самых дворцовых ворот Морох заметил человека, показавшегося ему знакомым. Так и есть: первый консорт королевы.

– Приветствую вас, Турудал Бризад.

– Финадд? Я с трудом вас узнал.

– Не вы первый мне это говорите. Извините, тороплюсь к прэде.

– Она в Тронном зале. Знаете, финадд, мне вскоре могут понадобиться ваши услуги.

– Какие именно? – насторожился Морох Неват.

– Ваше владение мечом, – улыбнулся фаворит королевы.

– И кого же вы намереваетесь убить с моей помощью? Какого-нибудь надоедливого муженька? Или чью-то докучливую женушку? Думаю, с подобной просьбой вам лучше обратиться к Геруну Эберикту.

– Увы, финадд, здесь все не так просто. Я бы скорее предпочел обратиться к Брису Беддикту, но он занят совсем другими делами.

– Да и я, Бризад, не томлюсь от безделья.

– Скорее всего, прэда определит вас защищать королевскую семью… в ее нынешнем составе.

– Вообще-то, это обязанность королевского защитника.

– С тех пор как вы покинули Летерас, кое-что существенно изменилось.

Морох нахмурился:

– Надеюсь, я все еще остаюсь под началом Уннуталы Хебаз? В Летерасе мне делать нечего. Я собираюсь вместе с прэдой и войсками двинуться навстречу противнику.

Турудал вздохнул:

– Похвальное намерение, финадд. Однако вам больше не доверяют. Вы не сумели уберечь от пленения ни принца, ни королеву. Вот если бы вы погибли в сражении за Высокую крепость, то вас бы объявили героем.

– То есть меня упрекают в том, что я остался жив?! – Морох с трудом сдерживал раздражение. – Я был ранен еще до начала битвы. Когда она началась, я даже не знал, где находятся мои солдаты, и не мог их найти.

– Сочувствую вам, финадд, но от камня, брошенного в замерзшее озеро, круги не расходятся. Здесь вас считают виновным… сами знаете в чем. Я предлагаю вам возможность искупить вину, прославиться и остаться в истории. Уверен, Морох Неват, другого такого предложения вы не получите ни от кого.

Финадд оторопело глядел на Турудала Бризада. В честном поединке этот скользкий, изнеженный, пропахший духами хлыщ не продержался бы и минуты. Но слова Турудала всегда вгоняли финадда в дрожь. Ох и хитер он, этот первый консорт королевы. А сейчас стал еще коварнее.

– Если это шутка, то предупреждаю: вы избрали крайне неподходящее время.

– Финадд, я предлагаю вам убить бога. – Морох криво усмехнулся и промолчал. Турудал учтиво улыбнулся. – Я говорю про бога джеков. Где его искать? Здесь, в Летерасе. Он дожидается появления своих приверженцев-дикарей.

– Откуда вам все это известно?

– Не суть важно. Убейте бога джеков, и тисте эдур потеряют своих союзников.

– Мы еще вернемся к этому разговору, – довольно мрачно ответил Морох. – А сейчас мне пора.

– Конечно. Кстати, я забыл выразить вам свое искреннее сочувствие. Я понимаю: спасение Квилласа и Джаналлы было вне ваших возможностей.

– Приберегите свое сочувствие для других случаев, – огрызнулся финадд.

Он резко тронулся с места. Турудал Бризад поспешно отскочил в сторону, не желая угодить под копыта лошади.

Плошку Багг нашел на ступенях башни. Девочка сидела, уперев голову в колени. Ее трясло.

– Дитя мое, что с тобой?

– Убирайся прочь, – глухо отозвалась Плошка.

Старик опустился на корточки:

– Зря ты прогоняешь меня. Скажи, что случилось? Тебе плохо?

– Я хочу есть. У меня аж живот сводит. И я вся чешусь от укусов.

– Значит, ты теперь живая.

Плошка угрюмо кивнула.

– И тебе не нравится твое новое состояние? Ты предпочла бы оставаться мертвой?

Еще один кивок.

– Надо раздобыть тебе одежду, – озабоченно произнес Багг. – Пищу, воду. Да и жилье нужно теперь другое. Тебе здесь нельзя оставаться.

– Я должна остаться! Ему нужна моя помощь!

Багг встал:

– Схожу-ка я к курганам.

– Не ходи. Это очень опасно.

– Не бойся, девочка. За дедушку Багга можно не бояться. Я недолго. А потом мы с тобой пойдем на Нижний рынок.

Плошка подняла на него воспаленные глаза, слишком взрослые для такой маленькой девочки.

– У меня нет денег, – сказала она.

– И у меня тоже, – улыбнулся Багг. – Но там полно людей, которые мне должны.

Слуга Техола направился к курганам. Прохудившиеся подошвы его сандалий сразу же ощутили непривычный жар, исходящий от земли. Большинство диковинных насекомых погибли, а уцелевшие сильно полиняли. Земля вытолкнула на поверхность скрюченные, расщепленные корни. Повсюду виднелись потемневшие обломки костей и черепов. В одном месте Баггу попалась целая россыпь позвонков, длиной своей значительно превосходящих человеческие. Курганы умирали, но их смерть была иной, нежели смерть Башни Азатов.

В их дымящихся недрах уничтожались целые пласты древней истории. Сожалеть об этом не стоило: слишком много там было жестокого и кровавого. Однако несколько древних кошмаров уцелели, причем наиболее жуткие из всех.

И один из них пошел против остальных, взявшись помогать живым.

Обдумав все это, Багг вздохнул. Неутешительное положение.

«Среди нас – чужой», – послышалось у него в мозгу.

– Кто здесь говорит? – спросил старик, останавливаясь и морща лоб.

«Мои братья приветствуют тебя. Я тоже тебя приветствую. Подойди ближе. Протяни руку и вытащи нас отсюда. Наше вознаграждение будет безмерным».

– Как и мое сожаление. Нет, тоблакай. Увы, выполнить твою просьбу я не могу.

«Ты слишком далеко зашел, чужак. Отказываться слишком поздно. Мы заставим тебя».

Багг ощутил, как в мозг устремилась мощная магическая волна, силясь подчинить его. И… схлынула.

«Нет. Не ты. Не приближайся».

– Жаль, что я не пришелся вам по вкусу.

«Уходи!»

– Тебе и твоим братьям предстоит сражаться, – сказал Багг. – И вы это хорошо знаете.

«Нас невозможно победить».

– Как часто я слышал эти слова! В свое время их произносили все узники Азатов, и каждый тешил себя мыслями о собственной непобедимости.

«Это не твоя забота».

– Вы правы, абсолютно не моя. Но должен вас предупредить: не вздумайте причинить вред Плошке. Девочке, которая здесь живет.

«Нам нет до нее никакого дела».

– Вот и прекрасно. Постарайтесь, чтобы так оно было и впредь.

«А ты, чужак, поосторожнее со своими предупреждениями».

– Никак вы меня не поняли? Если вы обидите девчонку, та, что прячется у нее внутри, пробудится. Она не только вас уничтожит, а еще и все вокруг разнесет. Так, на всякий случай.

«И кто же прячется внутри этой девчонки?»

– Имя я вам назвать не могу. Сам не знаю. Но та, что внутри, – она из форкрул ассейлов.

«Ты лжешь».

Багг пожал плечами и пошел назад к ожидавшей его Плошке. Похоже, он еще успеет сводить девчонку на Нижний рынок.

Эзгара Дисканар сидел на троне и сквозь полуприкрытые веки глядел на первого евнуха Нифадаса. Лицо короля было бледным, как мрамор, покрытый пылью. Сцена, достойная кисти художника. Во всяком случае, так подумалось Брису. Внушительная обстановка; темные, насыщенные тона, повествующие о неминуемой гибели. А на холсте запечатлелось бы навсегда остановленное мгновение. Свое произведение живописец мог бы назвать «Накануне Седьмого завершения», и пусть каждый понимает это, как ему больше нравится.

Но в Тронном зале не было художников. Никто, в том числе и сам монарх, не думал сейчас, что необходимо зафиксировать этот момент для истории. Круг присутствующих был достаточно узок: первый евнух Нифадас, первая наложница Нисалла, королевский защитник Брис, прэда Уннутала Хебаз и четверо гвардейцев королевской стражи.

Сквозь стекла витражей на куполе светило предвечернее солнце. Цветные лучи окрашивали пылинки в мрачные и грязноватые тона. Пахло потом и разогретым ламповым маслом.

– Я желал бы иной участи для своего народа. Не той, что его ждет, – нарушил молчание Эзгара Дисканар.

Глазки первого евнуха усиленно заморгали.

– Ваше величество, солдаты не потерпят над собой чужеземных командиров. Народу не нужны правители-дикари. Ваши подданные полны решимости сражаться и защитить вас.

– Это лишь слова, Нифадас. Реальное положение вещей свидетельствует об обратном.

Первый евнух вопросительно посмотрел на Уннуталу Хебаз.

– Ваше величество, – начала прэда, – магия противника очень скоро убедила нас в том, что для войны с тисте эдур наша привычная стратегия не годится. Мы сочли целесообразным применить тактику временного отступления и всячески старались избегать крупных сражений.

– И все закончилось тем, что вы уперлись спиной в городские стены Летераса. Дальше, прэда, отступать уже некуда.

– Зато, ваше величество, у нас было достаточно времени на подготовку к обороне. Мы начали ее с тех пор, как первые отряды прибыли в крепость Бранс. Смею вас заверить, никогда еще мы не противопоставляли врагу столь мощные силы. Свыше двух тысяч стенобитных орудий, полторы тысячи катапульт и триста дрешских самострелов, соединенных по три. У нас имеется разветвленная сеть траншей и ходов сообщения. На пути к полю битвы тисте эдур поджидают тщательно скрытые ямы-ловушки. А над полем наши маги растянули плотную охранительную сеть. Никогда еще они не вплетали туда столько сильнейших ритуалов. Одних новобранцев у нас больше десяти тысяч.

– Ты хочешь сказать – пушечного мяса. Мы не щадим мирных граждан. Тут нечем гордиться, прэда. Их хоть вооружили?

– Легкими копьями и щитами, ваше величество. Доспехи у них кожаные.

Король откинулся на спинку трона.

– Нифадас, так до сих пор и неизвестно, какова судьба моих жены и сына?

– Наши посланцы пока еще не вернулись.

– Зачем ему понадобились Джаналла и Квиллас?

– Ваше величество, я был бы рад ответить на этот вопрос, но, увы… – развел руками первый евнух. – Так называемый император тисте эдур… непредсказуем. Осмелюсь заметить: невзирая на уверенность прэды, я бы советовал вам подготовиться к временному перемещению.

– Как ты сказал?

– Ваше величество, вам нужно на время покинуть Летерас. Уехать из столицы. Возможно, на юго-восток. В Таллис или Трюс.

– Нет.

– Ваше величество!

– Нифадас, если мне суждено погибнуть, пусть это случится здесь. Я не хочу, чтобы из-за меня наши южные города подверглись разрушению. А тисте эдур обязательно их разрушат, если я покину Летерас. Если меня сместят, наши подвассальные земли обретут нового хозяина. Думаю, император тисте эдур не настолько глуп, чтобы превращать свою новую империю в пустыню. Я для себя решил: если меня ждет смерть, я приму ее на этом троне. Вернее, – он криво усмехнулся, – на своем новом троне во Дворце Вечности.

Стало тихо. Прэда медленно повернулась к Брису. Он выдержал ее взгляд. Ну что ж, король объявил свою волю. О чем еще говорить? Чтобы враги смогли добраться до Эзгары Дисканара, им вначале придется убить королевского защитника. А если правитель примет смерть от рук тисте эдур, он сам, Брис Беддикт, к тому времени будет уже мертв.

– Ваше величество, пусть слова, которые мы только слышали от вас, останутся лишь словами, – сказала Уннутала Хебаз. – Я уверена: мы разобьем тисте эдур и отбросим их далеко от столицы.

– Будущее покажет, – ответил ей монарх.

С тех пор как тисте эдур стали захватывать северные летерийские города, Беддикт постоянно думал о том, каким будет его последнее сражение за короля. Проход в Тронный зал во Дворце Вечности достаточно узок. Вместе с лучшими своими гвардейцами Брис сумеет какое-то время там продержаться. А дальше, если только не подоспеет подкрепление, – конец. Все они погибнут: и гвардейцы, и Брис, и сам Эзгара Дисканар. Самое скверное, если тисте эдур применят свою магию. Тут меч королевского защитника бессилен. А сэда Куру Кан все глубже погружается в безумие. Это болезненный удар для всех: ведь если враги прорвутся во дворец, некому будет поставить на их пути магический заслон.

Брису хотелось погибнуть мужественно и достойно, но вряд ли человеку дано это выбирать.

Дверь за его спиной вдруг распахнулась. В проеме показался часовой, охранявший Тронный зал снаружи.

– Что там еще? – спросил король.

– Ваше величество, к вам финадд Герун Эберикт.

– Пусть войдет.

Финадд подошел к трону и склонился перед монархом:

– Ваше величество, прошу извинить за опоздание. Меня задержали домашние дела.

– Никак твои домашние дела оказались важнее аудиенции у короля?

– Ваше величество, в мое отсутствие усадьба подверглась нападению и разграблению.

– Я искренне огорчен, финадд.

– Вор похитил значительную часть моего богатства, – продолжил Эберикт.

– Тебя, финадд, подвела беспечность. Неразумно держать крупные суммы денег в одном месте.

– Вообще-то, я до мелочей продумал меры безопасности.

– Выходит, недостаточно продумал. Есть ли у тебя какие-либо соображения относительно этого дерзкого вора?

Герун Эберикт сверкнул глазами на Бриса, затем вновь повернулся к королю:

– Да, ваше величество. Полагаю, вскоре я сумею вернуть похищенное.

– Хочется думать, что сие не потянет за собой длинный хвост смертей.

– Ни в коем случае, ваше величество.

– Скажи, финадд, это сильно помешает выполнению твоих служебных обязанностей?

– Ничуть не помешает, ваше величество. Я готов вновь взять на себя командование отрядом.

– Прекрасно. Твоих гвардейцев послали усмирять бунты.

– Ваше величество, я намерен положить мятежам конец. Уже к вечеру в Летерасе будет наведен полный порядок.

– Тогда поторопись, Герун. Отправляйся к своим гвардейцам незамедлительно. Но предупреждаю: я не желаю, чтобы усмирение бунтовщиков превратилось в кровавую баню.

– Разумеется, ваше величество.

Герун Эберикт еще раз поклонился, отдал честь прэде и ушел.

Когда двери за ним закрылись, король сказал:

– Брис Беддикт, пошли две сотни солдат для уборки последствий так называемого усмирения. Боюсь, после наступления темноты Эберикт все-таки устроит в столице побоище. И хорошо, если одно.

– Разрешите идти, ваше величество?

– Постой. А почему, когда я спросил Геруна насчет вора, он как-то странно на тебя поглядел?

– Не знаю, ваше величество. Сам понять не могу.

– Надеюсь, твой средний брат не докатился до грабежей?

– Уверен: Техол тут вообще ни при чем.

– Герун Эберикт – исключительно опасный противник.

Брис молча кивнул.

– Ваше величество, мне пора возвращаться к своей армии, – подала голос Уннутала Хебаз.

– Иди, прэда, и да явит Скиталец свое милосердие тебе и твоим солдатам.

Поклонившись, Уннутала направилась к дверям.

– Ваше величество, позвольте и мне тоже уйти, – попросил Брис.

– Ступай, защитник. Отдай подробные распоряжения солдатам, а сам потом возвращайся. Я хочу, чтобы отныне ты находился при мне.

– Да, государь.

Выйдя из Тронного зала, Брис увидел поджидавшую его Уннуталу Хебаз.

– Герун подозревает Техола, – промолвила она.

– Знаю.

– Но откуда взялись эти подозрения?

Беддикт покачал головой.

– Брис, тебе нужно предупредить брата.

– Спасибо вам, прэда, за заботу.

Уннутала невесело улыбнулась:

– Должна сознаться, Техол вызывает у меня восхищение.

– Надо же, а я и не подозревал.

– Твоему брату нужны телохранители.

– У него уже есть охрана. Братья Шаванкрат.

– Эти тройняшки? – удивилась прэда. – То-то я давно их не видела и не могла понять, куда они подевались. Значит, ты предвидел опасность со стороны Эберикта. И стало быть, тебе известно больше, чем ты сообщил королю.

– Прэда, моя тревога за Техола касалась вовсе не Эберикта.

– Понимаю. Вряд ли ты убедишь обоих своих братьев быть крайне бдительными.

– Согласен.

Уннутала бросила на него короткий взгляд:

– Жаль, что тебя не будет с нами на поле битвы.

– Король только что пожелал, чтобы я находился при нем безотлучно.

– Я очень опечалена тем, что происходит с сэдой. Надо же… Он ведь был твоим другом.

– Он им и остается.

Прэда молча повернулась и пошла по дворцовому коридору.

Беддикт глядел ей вслед. Уннутала скрылась за поворотом, но стук ее кованых сапог еще был слышен.

«Через несколько дней она может погибнуть, – подумал Брис. – А потом, наверное, и меня тоже убьют».

Глава двадцать первая

Отчего пустует Трон?

В тени его стоит Предатель.

Сэда Паруду Эрридикт. Гадание на черепках

Беженцы плотно забили главную дорогу. Живая река растянулась на многие лиги, что заставило Серену Педак и солдат Багровой гвардии двигаться обходными путями. Серена хорошо знала здешние места: пастушьи тропы, дороги лесорубов, каменотесов и контрабандистов. Одна из таких дорог привела их к заброшенной известняковой каменоломне лигах в четырех от Брауса. Пока ехали, солнце начало опускаться за деревья, тянувшиеся справа.

– И все-таки что у вас за магия такая? – спросила Серена, ехавшая рядом с Корло. – Ни разу не слышала о колдовстве, способном проникать в разум человека и подавлять его волю.

– Ничего удивительного, – усмехнулся взводный чародей. – Ваш континент подобен тихой заводи, если не сказать болоту. У вас практикуется грубая магия, обращенная к таким же грубым силам. Ни тонкости тебе, ни оттенков. Вы отгородились от остального мира и плотно позакрывали все двери, поэтому ваша магия осталась такой же, как десять тысяч лет назад. Ничего нового.

– Спасибо за откровенность. Я даже согласна признать себя дикаркой. Но может быть, ты все-таки поделишься со мной вашими удивительными познаниями?

– С чего начать? – вздохнул Корло.

– С того, как повелевать разумом людей.

– Мокра. Так называется этот магический Путь.

– Увы, мне это название ни о чем не говорит. Расскажи поподробнее.

– Ох, аквитор, тут все не так просто. Мокра – один из магических Путей. Силы, управляющие мирозданием, обладают самыми различными свойствами. Это означает…

– Самыми различными свойствами? Как и Обители?

– Ха, Обители! – Чародей поморщился. – Знаешь, на что похожи эти ваши Обители? На квадратные колеса. А сидящие в повозке радуются и говорят, как им повезло, что дорога оказалась ровной. Обители – наследие древнего, давно исчезнувшего мира. Тогда стихии были более грубыми, неистовыми и необузданными. А магические Пути – это круглые колеса.

– Интересное сравнение, но не более того. Можешь объяснить более доходчиво?

– Проклятые блохи! – Корло остервенело поскреб бороду. – Попробую зайти с другого конца. В магии есть схожие и несхожие силы. Согласна? Несхожие силы отталкиваются друг от друга, а схожие соединяются. Ну… как вода в реке. Там есть отмели, водовороты, омуты и прочее – мы еще поговорим об этом потом. Главное, что вода все равно устремляется в одном направлении. Так вот, магические Пути сродни рекам, только ты их не видишь. Вода течет незримо, а глазу видны лишь те действия, которые она производит. Обрати внимание на толпу на городской площади. Разум одного человека сливается с разумом других в единое целое. Направь его, и толпа ринется громить и жечь, будет реветь и улюлюкать, наблюдая, как казнят невиновного. Такое же слияние разумов происходит и во время сражений. Все это – видимые следствия Мокры. Однако чародей, умеющий проникнуть внутрь магического Пути, образно говоря, прыгает в реку и плывет по течению. Более того, он может нырнуть в водоворот и вынырнуть совсем в другом месте.

– Получается, магический Путь схож с обычной дорогой. Когда в Трейте ты открыл портал, мы ведь тоже шли по дороге.

– Ох, аквитор, здесь не все так однозначно. То, что ты видела внутри того Пути, отличалось от того, что есть на самом деле. Вообще-то, Мокра – не лучший пример. Ее водовороты заведут тебя в никуда. Это магия разума, а разум намного ограниченнее, чем мы думаем. Более удачный пример – Меанас. Это Путь Тени и Иллюзий. Он – дитя Тира, Пути Света, отделившееся от «родителя», но имеющее с ним схожие черты. Открой Меанас, и тебе будет доступно путешествие сквозь тени. Незаметное и по скорости почти не уступающее мысли. А иллюзии – они сестры Мокры. Это ведь тоже относится к управлению разумом. Точнее, к восприятию. Из света, тьмы и теней мы временно создаем мнимую реальность и заставляем разум поверить в ее истинность.

– Значит, тисте эдур умеют проникать в Меанас? – спросила Серена.

– Нет. Меанас им не по зубам. Есть другой магический Путь, почти недоступный нынешним людям. Куральд Эмурланн – древний Путь Тени. Правильнее называть его не Путем, а Обителью Тени. К тому же Куральд Эмурланн раздроблен на куски. Для тисте эдур досягаем всего лишь один его фрагмент.

– Мокра, Меанас, Тир. А есть еще магические Пути?

– Их много, Серена. Рашан, Руз, Тэннес, Тропа Худа.

– О, наконец-то услышала знакомое слово. А я думала, Худ – это просто ваше ругательство.

– Отчасти да. Но вообще-то, Худ – это имя бога смерти, а Тропа Худа – название магического Пути Смерти. Опять-таки слова здорово умеют сбивать с толку. Магические Пути – это целые миры. Даже тот осколок Куральда Эмурланна, по которому мы недолго странствовали. Можно попасть в мир, где над головой сияют целых десять лун, а вместо знакомых созвездий увидишь совсем другие. Или в мир, где восходят сразу два солнца. Есть места, заполненные душами умерших. Но если ты пройдешь через врата Худа, то вернуться назад уже не сможешь. Тебе не позволят. Каждый чародей находит магический Путь, наиболее близкий своей натуре. Такой, к которому у него имеется естественная склонность. А дальше – как в любом ремесле: учеба, упражнения. Порою весьма однообразные и даже скучные. Но без них никуда. Если ты вдруг что-то выучил кое-как или вообще упустил, то внутри магического Пути подобная небрежность может стоить тебе жизни. Конечно, кто-то рождается со склонностью к чародейству. Таким легче.

– Стало быть, ты входишь в Мокру и оттуда проникаешь в разум других?

– Что-то вроде этого. Я стараюсь понять, к чему склонен тот или иной человек. Я могу окружить его пугающими тенями. Все остальное сделает тело жертвы.

– Тело? Но ты только что говорил про разум.

– Представь, что тебе нужно забить двух коров. Одну ты лишаешь жизни быстро, так что она и заподозрить ничего не успевает. А другую тащишь на веревке на скотобойню. Вокруг пахнет смертью. Со всех сторон несутся крики животных, которых убивают. Какой бы тупой ни была вторая корова, она начинает догадываться о своей участи. Ее охватывает ужас. В конце концов ты забиваешь и вторую корову. Теперь попробуй мясо обоих животных и сравни их вкус. Как ты думаешь, будет разница?

– Понятия не имею.

– Так я тебе скажу. У перепуганной коровы кровь наполнилась горечью. От ужаса внутри у людей и животных вырабатываются особые вредоносные флюиды. Мясом второй коровы можно даже отравиться. К чему я все это рассказываю? Магия Мокры обманывает разум, заставляя его отвечать на невидимые страхи и смутные, непроверенные представления. Но кровь все равно наполняется горькой отравой. Она лишь усугубляет страх, превращая смутные догадки в уверенность.

– Ты имеешь в виду, что вторую корову вовсе не обязательно вести на бойню? Ей это можно просто внушить, хотя на самом деле она гуляет по обыкновенному пастбищу?

– Вот именно.

Некоторое время Серена молча разглядывала спину Железного Обруча, ехавшего впереди. Командир явно слышал их разговор, но ни разу не обернулся.

– А ведь тебя не просто терзает любопытство, – вдруг заявил ей маг. – Тебя что-то гложет, но ты не знаешь, как об этом сказать.

Женщина смешалась, однако не стала отнекиваться.

– Корло, ты способен что-нибудь сделать с воспоминаниями? – спросила она, поворачиваясь к чародею. – Можешь их убрать?

Этот вопрос заставил Железного Обруча обернуться. Но и сейчас командир Багровой гвардии промолчал.

– А ты уверена, что хочешь избавиться от воспоминаний? – уточнил Корло.

– Так можешь или нет?

– Я могу сделать тебя слепой и бесчувственной к ним. Но в твоей душе возникнет странная пустота. И постоянное ощущение, будто ты вот-вот что-то вспомнишь, однако в последний момент все куда-то исчезает. Ты начнешь мучиться, напрягать память. Так можно и рассудком повредиться. К тому же, аквитор, у нас есть не только память разума, но и память тела. Мимолетная картина, случайный запах или вкус – и она пробуждается. Память тела почти неподвластна магии. Если заглушить и ее тоже, трансформируется вся твоя личность.

– А разве ты не изменил что-то в моей личности, Корло? Прежней Серены уже нет.

– Это была вынужденная мера, – тихо ответил маг. – Есть другая возможность.

– Какая?

– Пойми, аквитор: тебя мучают не воспоминания, а твое отношение к ним. Ты нынешняя ведешь постоянную войну с собой тогдашней. Боюсь, лучше объяснить не умею.

– Я и так тебя понимаю.

– Я могу помочь тебе изменить свое отношение к случившемуся.

– Каким образом?

– Прекратить твою внутреннюю войну.

– И как же это произойдет?

– Я заставлю тебя… выплакать случившееся. Понимаешь, Серена? Выплакать до конца. – Корло повернулся к ней. – И потом ты почувствуешь себя лучше. Насколько лучше – этого я сказать не могу. Но тебе определенно станет легче. Ты выплеснешь все полностью, и это будет только один раз. Обещаю тебе. Учти: действо это отнюдь не безболезненное. Оно способно ранить не меньше, чем само изнасилование. Зато потом тебя не понесет по кругу повторений. Интуитивно твой разум жаждет освободиться от гнета пережитого тогда. Вот тут-то и кроется ловушка. Высвобождение происходит лишь частично. Через какое-то время воспоминания снова одолевают тебя, требуя нового высвобождения. Ты попадаешь в порочный круг и начинаешь вести себя подобно беспробудным пьяницам или тем, кто попал в плен к белому нектару. Ты ощущаешь потребность вновь и вновь переживать горе. Но былой искренности переживаний уже нет. Дальше начинается самообман. Потакание собственной слабости. Ты добросовестно убеждаешь себя, что уже никогда не оправишься от случившегося, что оно навсегда перечеркнуло твою жизнь.

– Все это уж больно как-то сложно и запутанно.

– Любой порочной круг порождает ощущение запутанности. Но можно одним залпом прекратить эту войну. Воспоминания никуда не денутся, но притупятся. Исчезнет их острота. Останется что-то вроде досады. В своей жизни ты не раз делала ошибки. Но при этом одни начисто забылись, а другие остались в памяти, и когда ты об этом думаешь, то ощущаешь сожаление, но не испытываешь жгучей вины.

Серена молча кивнула. Ей было трудно говорить.

– А пока тобою владеет потребность в самобичевании.

Она снова кивнула.

– Поклявшийся, мы ведь можем?.. – обратился маг к командиру.

– Да, – коротко ответил Железный Обруч, махнув рукой.

Отряд остановился.

Корло помог Серене спешиться.

– Ты что, уже начал? – настороженно спросила она.

– Нет, дорогая. Ты сама начала. Помнишь, что я говорил о врожденных склонностях? У тебя их с избытком.

– Я вообще не плачу. Даже в детстве никогда не ревела, – сказала Серена, идя вслед за Корло к лесу.

– А это не всегда начинается со слез, – ответил чародей. – Наверное, ты еще ребенком открыла у себя в голове некий магический Путь и научилась управлять им не хуже высшего мага. А потом делала все, чтобы Путь этот не закрывался.

Женщина оглянулась. Железный Обруч с ними не пошел. Командир стоял на краю тропы и смотрел им вслед.

– Он тревожится за тебя, – произнес Корло. – Но сюда не придет, не бойся.

– Он должен пойти с нами, – упрямо возразила Серена.

– Но зачем? Тебе нужны лишние свидетели?

– Всякое может случиться, Корло. Если я вдруг начну колошматить тебя в грудь, то могу ведь и пару ребер сломать. А Железный Обруч покрепче. Вдвоем вы со мной справитесь.

Такого заявления маг никак не ожидал. Он улыбнулся, затем сложил ладони и крикнул:

– Эй, Поклявшийся! Ты чего там застрял? Иди к нам!

Магические Пути. Уже потом, думая о них, Серена вдруг сообразила: рассказывать о магических Путях гораздо сложнее, чем уяснить, что же это такое. Природные силы, естественные склонности, характерное поведение… Объяснения Корло отчасти помогли ей понять эти скрытые силы, но оказалось, что у нее также достаточно и своих, внутренних знаний. И настоящее понимание пришло к Серене из глубин ее собственного разума.

Упрощенная картина мира, с которой Серена познакомилась в детстве и которую вплоть до сегодняшнего дня принимала как должное, включала в себя лишь четыре природные стихии, словно бы всю вселенную можно было свести к тому, что лежит на поверхности. Каждая из них противостояла трем остальным. Однако Корло говорил и о других стихиях. Стоило Серене согласиться с его утверждением, как мир обрел новые грани. Добавились новые краски, и все полотно мироздания засверкало новой красотой, завораживающей и пугающей.

Одной из таких стихий являлось Время. Цепь существования, соединяющая события прошлого с событиями настоящего и уходящая дальше, в неведомое будущее. События были не просто нанизаны на нее, как бусины. Каждое состояло из бесчисленных причин и следствий; и все они, подобно фрагментам мозаики, складывались в общую картину. Прошлое не исчезало бесследно, а продолжало существовать, занимая свое место в этой картине.

У каждого человека была своя жизненная мозаика, и какие-то узоры на ней повторялись. Сама Серена не являлась исключением. Мысленно просматривая мозаику прошлых лет, она сделала печальный вывод: с раннего детства в ее жизни упорно повторялся… узор отчаяния. Он был прост и не имел оттенков. Отчаяние стало чуть ли не единственным оправданным ответом на все, что с ней происходило. Она самодовольно гордилась своим умом и инстинктивным ощущением того, что ей везде и всюду доступны безграничные возможности. Но это была ловушка. Внутренняя магия исправно создавала ситуации, заставлявшие ее страдать. Серена научилась призывать демонов вины и раскаяния. Какой год ее жизни ни возьми, повсюду узор этот повторялся с завидным постоянством.

Разгадать суть ее внутреннего магического ритуала оказалось на удивление просто. Серене думалось, что весь клубок она распутала сама, потянув за нужную ниточку. Если же это была работа Корло, то маг действовал с невероятным мастерством, ничем себя не обнаружив. Он просто сидел напротив нее, скрестив ноги, и смотрел. Спокойно. Внимательно. И как ни странно, Серене было совсем не стыдно плакать в его присутствии.

Вначале Железному Обручу было никак не усидеть на месте. Он беспокойно расхаживал по полянке, а потом… Серена и не помнила, когда уткнулась ему лицом в шею, а его рука обняла ее за плечи.

При других обстоятельствах все это выглядело бы довольно мерзко. Критично настроенная часть личности Серены наверняка ехидно скалилась, считая случившееся хитроумной уловкой со стороны мага. Как же, такое должно происходить без свидетелей, наедине с самим собой. Только тогда все звуки, все жесты искренни. А если вдруг появляются зрители, то все неизбежно превращается в лицедейство, лживое по своей природе, ибо от лицедеев уже заранее чего-то ждут.

Процесс высвобождения оказался удивительно коротким. Почувствовав, что она выплеснула все и теперь внутри у нее воцарилась успокоительная пустота, изможденная Серена впервые за эти дни стала спокойно перебирать в памяти события недавнего прошлого. Ей было привычно верить в стойкость Бурука Бледного, и она с легкостью убедила себя: что бы ни случилось, купец обязательно выстоит. Серена и мысли не допускала, что этот человек может свести счеты с жизнью. Ее не настораживала странная раскрепощенность, вдруг появившаяся у Бурука в те последние дни. Она не прислушивалась к его словам. Ей тогда хотелось лишь одного: поскорее добраться до Трейта, снять доспехи аквитора и… Дальше Серена не заглядывала, считая, что все прояснится само собой. Торговец же, в отличие от нее, смотрел гораздо дальше. Он знал о неминуемости войны, предчувствовал, что она не будет похожа на прежние победоносные войны, и хотел полностью исчезнуть из этого узора. Самоубийство Бурука запустило внутри Серены привычный ей магический ритуал горя и вины. Она подспудно надеялась, что это принесет ей такое же привычное утешение. Все двигалось по накатанной колее: раз она повинна в случившемся, то должна быть наказана.

Разумеется, Серена вовсе не жаждала быть изнасилованной. Да и кто в здравом уме согласится на подобное? Она просто хотела, чтобы ее наказали, и внутренняя магия удовлетворила это стремление наиболее доступным на тот момент способом.

Кому приятно, когда рушатся давние представления и ты вдруг видишь себя такой, какая есть на самом деле? Серена плакала из-за собственного несовершенства, слабости и ложного человеколюбия. Плакала на глазах двух свидетелей, у которых наверняка хватало своих поводов горевать и раскаиваться.

Вместе с внутренним освобождением на нее вдруг навалилась чудовищная усталость. Серене захотелось спать, и она, свернувшись калачиком, уснула прямо на земле. А проснулась, когда уже рассвело. Рядом спали солдаты Багровой гвардии. Только Железный Обруч сидел у небольшого костра, поддерживая огонь.

Серена даже не почувствовала, как ее укрыли шерстяным одеялом. Это было очень кстати: утро выдалось холодное и сырое. Женщина завернулась в одеяло, встала и прошла к костру.

– Доброе утро, аквитор. Выспалась? – не поднимая головы, спросил Железный Обруч.

– Выспалась. Даже не знаю, должна ли я извиниться…

– За что? Кстати, в той стороне я слышал цокот копыт.

– Значит, мы уже совсем недалеко от Брауса. Там есть небольшой гарнизон. Во всяком случае, раньше был.

– Браус – это город?

– Нет. Деревня среди каменных развалин. Когда-то была священным местом тартеналей, хотя развалины эти к ним отношения не имеют.

– Откуда ты знаешь?

– Несоразмерны они с тартеналями.

– Слишком малы для них?

– Наоборот, чересчур велики.

Ее собеседник встал.

– Пора готовить завтрак, – сказал он.

– Ох и странный же ты командир, Железный Обруч, – улыбнулась Серена. – Чуть ли не ежедневно сам стряпаешь завтрак своим солдатам.

– Я просыпаюсь раньше других, – пояснил он, пододвигая к себе мешок с провизией. – Зачем же тратить время понапрасну?

Железный Обруч стал развязывать тесемки. На скольких полянах пришлось ему ночевать? Сколько раз он вставал первым и, поглядывая на спящих товарищей, принимался готовить еду? Серена уже встречала людей такого типа и, как ни странно, очень хорошо их понимала.

Среди черепков, относящихся к Пустой Обители, есть два воплощения подобного характера: Странствующий Рыцарь и Ходок. Они почти схожи; разница лишь в том, какими мотивами руководствуется каждый из них. А кто же тогда она сама? Наверное, Свидетель. Тем более что за Железным Обручем легко наблюдать со стороны.

Проснулся Корло. Встал, кашляя от утренней сырости, подошел к огню и, зевая, сказал:

– Горяченького бы хлебнуть.

– Сейчас закипит, – ответил Железный Обруч. – Бросить туда твоей любимой травы?

– Не помешает. С ночи голова болит, – признался Корло. – Похоже, что-то грядет.

– Я не так давно слышал лошадиное ржание, – сообщил командир.

Чародей потер виски.

– Готово уже, наверное. – Он кивнул на кипящий котелок. – Мне особо крепкий делать не надо.

Железный Обруч наполнил глиняную кружку и протянул ее магу. Серена заметила, что у Корло подрагивают руки.

– Как ты думаешь, тебе сегодня понадобится диадема? – поинтересовался Железный Обруч.

– Лучше бы обойтись без нее.

– Понимаю.

– Диадема? – переспросила Серена. – Та, что открыла магический портал в Трейте?

Корло сурово поглядел на нее, но кивнул.

– Эта диадема много чего умеет. В ней заключено сорок ритуалов. Тогда нам понадобилось побыстрее убраться из Трейта, что мы и сделали. Но это у нас лишь на крайний случай. За ускоренные перемещения мы потом расплачиваемся дрожью во всем теле, и чем чаще к ним прибегаем, тем она сильнее.

– Так ты от этого сейчас дрожишь? – догадалась Серена.

Корло покосился на свою руку, затем отхлебнул из кружки. И помотал головой:

– Нет. У меня мандраж по другому поводу.

– Может, в Браусе что-то случилось?

– Скорее всего.

– Корло, буди ребят, – велел магу Железный Обруч. – А не объехать ли нам этот Браус стороной? Как ты думаешь, Серена?

– К востоку отсюда начинаются холмы. Высокие, крутые. Троп там нет. Если двинуться в обход, мы потеряем день, если не два.

– Значит, поедем через Браус.

Женщина встала:

– Пойду взгляну на лошадей.

Железный Обруч кивнул.

– Только потом не забудь вернуться, иначе наши всё мигом умнут и придется тебе ехать на голодный желудок.

– Слушаюсь, командир.

Серене понравилось, что он улыбнулся в ответ. Пусть мимолетно, но улыбнулся.

Развалины они увидели раньше, чем очертания Брауса. В лесу, среди деревьев, из земли торчали гигантские каменные глыбы, которые густо обвивали узловатые ссохшиеся корни, такие же древние, как и они сами. Однако поверхность глыб была на удивление ровной, без трещин и расколов. Старинные мощеные дороги, когда-то идущие по насыпям, теперь сравнялись с подлеском, образовав странную паутину из камней, которые проступали тут и там под сухими листьями.

Добравшись до края леса, Серена и ее спутники наткнулись на остатки каких-то куполообразных строений. За ними виднелась крепостная стена Брауса. В хмурое утреннее небо поднимался дым от деревенских очагов.

Каждое из этих древних зданий имело вход, но вместо крыльца к нему вел короткий арочный коридор. Высота дверных проемов втрое превышала человеческий рост.

– Худ меня побери, – прошептал Корло. – После таких громадин даже гробницы к’чейн че’маллей кажутся игрушечными.

– Я их впервые вижу, – призналась Серена. – Раньше я…

– Странно, – перебил ее маг. – У вас ведь полно таких развалин. Существа, которые в них жили, представляли собой нечто среднее между ящерицами и драконами. Они ходили на двух ногах, а пасти их были усеяны множеством острых зубов. Помню, в Трейте на рынке мне попался лоток, где торговали древними зубами и костями. Между прочим, аквитор, к’чейн че’малли правили этим континентом задолго до появления людей. Их гробницы похожи на здешние развалины, только поменьше.

– А я-то думала, что развалины принадлежат предкам тартеналей. Внутри склепы были пусты.

– Ничего удивительного. К’чейн че’малли по-иному относились к захоронению и не набивали гробницы множеством ненужных вещей.

Проехав еще немного, они увидели копошащиеся фигурки солдат и местных жителей. Те занимались странным делом: раскапывали невысокий вытянутый холм. Приглядевшись, Серена поняла, что это могильный курган. Лошади понадобились, чтобы своротить каменные плиты, что лежали сверху. И теперь на склоне, будто муравьи, копошились землекопы.

– Проехать бы это местечко, да побыстрее, – пробурчал Корло, трогая поводья лошади.

– Как по-твоему, что они ищут в том кургане? – спросил Железный Обруч.

– Что бы ни искали, с развалинами это никак не связано. Ты же понимаешь…

– Ну… да.

– Вы бы уж тогда на своем языке говорили, – огрызнулась Серена. – А то какие-то туманные намеки. Сплошные загадки.

– Напрасно ты сердишься, аквитор. Просто я сказал командиру, что курган не имеет к развалинам никакого отношения. Те, кто возводил курган, нашпиговали его охранительными заклинаниями. Среди солдат я учуял мага. Он их торопит, чтобы рыли побыстрее.

– Там, похоже, не один курган, – промолвила Серена. – Никак этот чародей хочет раскопать все?

– Может, и все. Или часть. Что-то он там ищет.

– А нас успели заметить, – констатировала женщина.

Навстречу отряду выехало десятка полтора всадников. С ними был офицер.

– Тебе, случайно, не знаком их командир? – спросил у своей спутницы Железный Обруч.

– Это финадд Арлидас Туллид, командир гарнизона, размещенного в Браусе.

– Что можешь сказать про этого человека?

– Лучше бы нам с ним не встречаться.

Но было уже поздно. Подъехавшие всадники окружили отряд.

Арлидас кивнул Серене:

– Приветствую вас, аквитор. Откуда едете?

– Из Трейта.

– Ого, путь не близкий. Наверное, вы покинули Трейт еще до взятия его тисте эдур?

Серена молча кивнула.

Финадд оглядел солдат Багровой гвардии. Чувствовалось, что они ему не понравились.

– Вы появились вовремя, – бросил он женщине. – Мы как раз пополняем наши ряды.

– Эти люди уже состоят на службе, – возразила Серена. – Им приказано сопровождать меня. Я направляюсь в Летерас, на аудиенцию к королю.

Финадд нахмурился:

– Никаких аудиенций. Что вам делать в Летерасе? Говорить с королем, трясущимся от страха? Или с сэдой, выжившим из ума? Мы не получили оттуда никакого подкрепления. Нас попросту бросили на произвол судьбы. И тогда мне не оставалось ничего иного, кроме как провозгласить независимость от Летераса и взять всю полноту власти в свои руки. Мы не намерены бежать под натиском орды серокожих дикарей. Мы дадим им достойный отпор.

Серена невольно рассмеялась, но тут же пожалела об этом. И все же промолчать в ответ на столь абсурдное заявление она не могла.

– Независимость чего, финадд? Брауса и окрестностей? А кем вы провозгласили себя? Императором?

– Аквитор, вы находитесь на нашей земле, и потому ваши сопровождающие отныне подчиняются мне. К счастью, все эти люди хорошо вооружены. А то у нас наблюдается нехватка оружия.

– Нам приказали сопровождать аквитора в Летерас, – включился в игру Железный Обруч. – Других распоряжений мы не получали. До вашей армии, финадд, нам нет никакого дела. А если вдруг вздумаете удерживать нас силой, ваша армия значительно уменьшится еще до подхода тисте эдур.

– Что? – оскалил зубы Арлидас Туллид. – Жалкая кучка наглецов против моей армии?

В это время к командиру гарнизона подъехал один из всадников. Коренастый, с кудлатыми волосами, маленькими глазками и перепачканным землей лицом.

– Господин финадд, вон тот у них – маг, – сказал всадник, указывая на Корло.

– Ну и что? Велика важность! Ты ведь и сам тоже маг, вонючий полукровка.

– Тебя, кажется, Ургером зовут? – спросил полукровку Корло. – Скажи своему финадду то, что собирался.

Чумазый всадник, наполовину нерек, облизал губы.

– Господин финадд, он убьет всех нас. Мы и глазом моргнуть не успеем. И начнет с вас. Вырвет у вас мозги и бросит их в котел с кипящим маслом.

– Ургер, поторопись к кургану, – велел Корло. – Демон вот-вот выберется оттуда, и ты не успеешь подчинить его своей воле.

Полукровка заерзал в седле:

– Скиталец меня побери! Он прав. Господин финадд, я должен возвращаться.

Он развернул лошадь и поскакал назад.

Финадд поочередно сверкнул глазами на Серену, Железного Обруча и Корло. Потом беззвучно выругался и махнул солдатам.

– Возвращаемся! – крикнул он.

Всадники понеслись обратно к кургану.

– Здорово ты их напугал, – восхитилась Серена.

Чародей лишь улыбнулся.

– Давайте и мы двигать, пока они не очухались, – сказал Железный Обруч.

– Корло, а как ты это сделал? – допытывалась женщина.

Маг улыбнулся еще шире:

– Ишь как глазки засверкали. Потом расскажу.

– Когда вдали над дорогой стоит облако пыли, это всегда навевает тревогу. А ты как думаешь?

Трулль Сенгар повернул голову и вгляделся. Облако пыли напоминало грязное пятно.

– Ты напрасно беспокоишься, Лилак, – успокоил он демона. – Это с востока движется армия моего отца. Недавно его воины захватили Манс.

– Там было сражение, – вздохнул демон. – Двое моих соплеменников погибли.

– Я тебя понимаю.

Они стояли под Фетилом, готовясь к спешному и весьма протяженному переходу к Первой Косе, где должны были слиться с армией императора и потом направиться на юго-восток, на Летерас. Армия Томада двигалась несколько в стороне, по дороге Землемеров, чтобы подойти к летерийской столице с севера. Все это время летерийцы отступали, уклоняясь от сражений. Но по всему чувствовалось: беспрепятственно войти в Летерас тисте эдур все равно не удастся. На подступах к городу их ждет сражение.

Трулль повернул голову туда, где расположился его отряд. Сержант Канарт что-то рассказывал воинам, оживленно размахивая руками. Неподалеку стоял капитан Альрад Ан и тоже слушал сержанта.

С тех пор как у Трулля появился демон-телохранитель, его стали сторониться. Когда Трулль отдавал приказы командирам взводов, те с явной неохотой вставали по стойке смирно. В глазах многих воинов он читал немой вопрос: «А с чего это ты вдруг спас какого-то демона, да еще взял его под свою опеку? Хочешь убедить нас, что у этих тварей есть мозги?» Известно, как относятся тисте эдур к кенилльским демонам.

Трулль впервые ощутил, что его избегают женщины и большинство солдат, когда они выступили из Высокой крепости. Нет, его ни в чем не упрекали, не подвергали наказанию, однако молчаливый приговор был вынесен, и традиционное для тисте эдур наказание вступило в силу. Трулля не изгнали из племени, но его подчеркнуто не замечали, окружающие вели себя так, словно его здесь не было. Наказание одновременно служило уроком потенциальным смутьянам. Понимая все это, Трулль не злился на сородичей.

Если бы не общество Лилака, отчужденность других и собственное одиночество чувствовались бы гораздо острее. Но и сейчас Трулля временами захлестывали горькие мысли. Ведь демон находился здесь не по своей воле и, получив свободу, вряд ли остался бы рядом с ним. Так что дружба эта – вынужденная, и заблуждаться на сей счет не стоит.

После той стычки на берегу Каттера Фэр не виделся с братом. Все приказы передавались через Б’наггу, который либо не понимал нынешнего положения Трулля, либо считал это внутренним делом тисте эдур.

В стороне от солдат сидели два пленника: летерийская королева и ее сын. Отряду Трулля было приказано доставить их к императору. Обоих везли на повозке, запряженной волами. Летерийский раб исцелил мелкие раны, полученные Квилласом. К королеве приставили рабыню-летерийку для стряпни, стирки и выполнения прочих обязанностей. Маленькая уступка высокомерию Джаналлы. Однако пленение так подействовало на королеву и принца, что они почти не раскрывали рта.

Когда Альрад Ан подошел к Труллю, тот заговорил первым, спросив капитана:

– Интересно, о чем это с таким жаром вещал сержант Канарт?

– О тебе, Трулль Сенгар, – хмуро ответил темнокожий воин.

– И ты решил предупредить меня о возможном мятеже?

Слова эти задели Альрада.

– Я тебе не союзник. Особенно в таких делах. Канарт хочет увидеться с Фэром и попросить, чтобы отряду дали нового командира.

– Я был бы только рад сложить с себя полномочия, – промолвил Трулль. – А что ты намеревался мне сказать?

– Я предлагаю тебе не ждать, пока Канарт встретится с Фэром, а самому поговорить с братом и отказаться от командования.

Трулль повернулся к нему спиной и стал разглядывать местность. К югу от Фетила, на пологих холмах, стояли летерийские деревни. Но никто не работал на полях, на пастбищах не было скота. Однако природу никакие войны, развязанные людьми, не заботили. Земля радовалась легким дождям, шедшим почти ежедневно, и отзывалась на них сочной зеленью луговых трав и пестрым ковром цветов.

– Твоя мать родом из Голубой Розы? – спросил Трулль. – Но ты, Альрад, стеснялся не ее происхождения, а того, что она была рабыней, и поэтому всегда держался особняком.

– Я ничего не стеснялся, Трулль Сенгар. Если ты ищешь способ меня задеть…

– Нет, Альрад, совсем даже наоборот. Знаю, я тебе неприятен. Ты невзлюбил меня уже давно, задолго до того, как я ударил… ту женщину. Меня всегда удивляло твое отношение ко мне: нам вроде бы нечего было делить. А вот я тобой всегда восхищался. Твоей силой, твоей решимостью подняться над своим происхождением.

– Подняться над своим происхождением? – повторил Альрад Ан и холодно улыбнулся. – Я никогда не мучил себя таким стремлением, Трулль Сенгар. Мать успела рассказать мне множество тайн. Жители Голубой Розы выжили в страшной войне, где никто не надеялся уцелеть. Считалось, что тисте эдур их всех перебили. Тисте эдур нужно было в это верить.

– Альрад, я что-то не понял. О какой войне ты говоришь?

– Я говорю о предательстве. О войне, где тисте эдур и тисте анди вместе сражались против к’чейн че’маллей. Предательство выглядело совсем не так, как о нем говорят ваши легенды. Не тисте анди предали тисте эдур, а наоборот. Скабандарий Кровоглазый убил Сильхаса Гиблого. Ударил его кинжалом в спину. Все, что ты слышал начиная с раннего детства, – это сплошной обман. – Улыбка Альрада стала совсем ледяной. – А теперь ты, конечно же, назовешь лжецом меня.

– Так, значит, жители Голубой Розы – потомки тисте анди?

– Не совсем прямые, но потомки.

Некоторое время Трулль молчал, потом медленно кивнул:

– У меня нет оснований называть тебя лжецом, Альрад Ан. В твоих словах достаточно правды. Если бы нас тогда предали, мы были бы сейчас в положении тисте анди – остатками сокрушенного народа.

– Не настолько сокрушенного, как ты полагаешь.

– Думаешь, Голубая Роза будет сражаться против тисте эдур? Но неужели твои земляки в состоянии? Ведь летерийцы захватили их земли, а жителей сделали своими вассалами.

– Наш народ давно ждал такого момента. Правду можно долго скрывать, но однажды она все равно заявит о себе, Трулль Сенгар. Когда тисте эдур вступят в пределы Голубой Розы, они убедятся: в жилах тамошней знати течет кровь тисте анди.

– Возможно.

Они опять помолчали, потом Альрад Ан сказал:

– Я не питаю ненависти лично к тебе, Трулль Сенгар. Я ненавижу всех тисте эдур.

– Понимаю.

– Понимаешь ли? Взгляни на духов Тени. На призраков, которых вы поработили и заставили сражаться в своей войне. Летерийская сталь отправляет их в небытие. Против этого проклятого металла призраки бессильны. Они – тисте анди, тени тех, кто давным-давно погиб из-за предательства.

– Трулль Сенгар, он говорит правду, – вмешался Лилак. – Призраки находятся в плену у тисте эдур. Как и мы, кенилльские демоны. Эти призраки – не ваши предки.

– Ну, тут уж я точно ничего не могу поделать, – заявил Трулль.

Он повернулся и решительно зашагал вперед. Пересечь лагерь труда не составило. Завидев его, все торопились освободить дорогу, словно он был злым колдуном. Нельзя сказать, чтобы Трулль не раскаивался в содеянном. Он был бы рад повернуть время вспять и снова оказаться на поле сражения, где, не сдержавшись, дал выход гневу. Та женщина была по-своему права. Знахаркам надлежало прежде всего лечить раненых тисте эдур. Им было не до демонов. Какое он имел право бить целительницу за отказ помочь?

Но теперь запоздалое раскаяние Трулля никого не волновало. Поступок его был недопустимым и потому непростительным.

Возле командного шатра Трулль увидел всадников. Наверное, это они насторожили тогда Лилака. Среди всадников была и его мать Урута. Спешившись, она стояла рядом с лошадью. Чувствовалось, что дорога ее здорово утомила.

Из шатра вышел Фэр. Приблизившись, Трулль услышал слова матери:

– Я едва держусь на ногах. Если в походе на юг нам не будет хватать пищи, я первая посоветую забить лошадей на мясо.

Заметив Трулля, Урута обратилась к нему:

– Ты допустил ужасную ошибку, сын мой. Но и того, что здешние женщины подняли переполох, тоже терпеть нельзя. Право наказывать тебя принадлежит мне, а вовсе не им. – Урута вновь повернулась к старшему сыну. – Неужели воины так и остались малыми детьми, привыкшими цепляться за материнские юбки? Скажи, твой брат Трулль показал себя трусом на поле битвы?

– Нет, – ответил Фэр. – Его осудили не за трусость в бою.

– А для тебя и твоих воинов, Фэр, главным должно быть только это. Я была лучшего мнения о тебе, старший сын. Трулль доблестно сражался. А после боя попросил исцелить раненого товарища.

– Товарища?! Демона!

– А разве демоны не сражались за нас в Высокой крепости? Сколько их погибло там во имя нашей победы? Когда воин просит знахарку помочь раненому, ее обязанность – помогать, а не рассуждать, достоин тот исцеления или нет. Будь я здесь, за такой ответ я бы тоже ее ударила. Неужели теперь каждая тисте эдур решила подражать недостойному поведению нашей императрицы Майены? Желаешь знать мое мнение, Фэр? Сделай так, чтобы воины перестали косо глядеть на Трулля. Напомни, как он спасал вас на обратном пути из северных пустынь. Напомни, что это Трулль принес нам весть о вероломстве летерийцев, когда они явились бить тюленей. И впредь ты не будешь отворачиваться от своего брата. Или ты посмеешь спорить со мной?

Как ни странно, слова матери сняли тяжкий груз с плеч Фэра. Он сразу выпрямился и, неловко улыбнувшись, ответил:

– Я не осмелюсь спорить с тобой.

Трулль мог бы промолчать, но не стал.

– Дело в том, что Фэр гневается на меня не только из-за знахарки. Я усомнился в необходимости войны с летерийцами и вел себя достаточно безрассудно, высказывая свои сомнения вслух.

– Подрубать корни верности императору – опасное занятие, – изрекла Урута. – Здесь гнев Фэра совершенно справедлив. Да и меня, признаться, огорчили твои слова. Только император волен остановить войну с летерийцами, а он этого не сделает. Что толку будоражить народ сомнениями? Один лишь Рулад способен ответить на них, а его здесь нет.

– Понимаю, – тихо произнес Трулль и добавил, глядя на Фэра: – Прими мои извинения, брат. А сомнения я оставлю до встречи с Руладом.

– Он не захочет их слушать, – возразил Фэр.

– И тем не менее…

Братья смерили друг друга взглядом.

– Довольно препирательств, – промолвила Урута. – Трулль, это и есть тот демон?

Оглянувшись назад, Трулль увидел замершего Лилака.

– Да.

– Послушай, кенилл’ра, кто сейчас правит у тебя на родине? Твои соплеменники?

Демон почтительно кивнул:

– Да, госпожа, тираны остались, поскольку война продолжается.

– Но ты ведь вел дома мирную жизнь?

– Госпожа, даже демонам надо что-то есть. Воевать мне прежде не приходилось.

– Да уж, настоящих солдат среди вас можно пересчитать по пальцам, – кивнула Урута.

– Мы проигрываем войну. Четыре кенрилльские башни уже пали. На реке Ширад замечены корвалахские корабли.

– Я должна спешно возвращаться, чтобы к утру встретиться с императором, – пояснила мать. – Нынешним вечером Рулад нас покинет.

– И куда он направится? – поинтересовался Трулль.

– На переговоры с одним из тиранов кенрилл’ов, – ответила Урута, продолжая глядеть на демона. – Похоже, наступило время заключить с ними союз.

– Тираны недовольны тем, что тисте эдур похищают их подданных, – осторожно заметил Лилак.

– Нечего тут умничать: ты не воин и не правитель, – довольно жестко осадила его Урута. – От тебя требуется лишь обеспечить мне проход в свой мир. А все остальное не твоего ума дело.

С этими словами она направилась в командный шатер. Трулль с Фэром остались одни.

– Ты, наверное, пришел о чем-то поговорить со мной? – осведомился старший брат.

– Я узнал, что мои воины решили меня сместить. Хотят попросить, чтобы ты дал им нового командира. Я готов уйти сам, потому и пришел заявить о своей отставке.

– Еще чего не хватало! – усмехнулся Фэр. – У нас теперь не племенное войско, но армия на летерийский манер. Вместо предводителей и десятников – сержанты, лейтенанты, капитаны и командиры. Времена общих сходов прошли. В армии не смещают командиров только потому, что они разонравились солдатам. Так что забудь об отставке, Трулль, обсуждать тут нечего.

– Ну что ж, тогда жди, что к тебе вскоре явится Канарт.

– Пусть приходит. Поговорю с ним, хотя не уверен, что он будет доволен нашей беседой. – Фэр подошел почти вплотную. – Скоро мы соединимся с нашими братьями. Я слышал, ты все-таки хочешь высказать Руладу свои сомнения. Будь осторожен, Трулль. Теперь наша жизнь уже не та, что прежде. И наш народ изменился.

– Думаешь, я этого не вижу?

– Видишь, но, должно быть, не понимаешь.

– А ты? – с вызовом спросил Трулль.

Фэр молча пожал плечами и вернулся в командный шатер.

– Твоя мать затевает опасную игру, – сказал Лилак.

– За всем этим стоит не она, а император, – возразил Трулль. – Так, значит, у тебя на родине идет война?

– Мне-то что? Я дома был рыбаком.

– Но в случае нужды ваши правители заставили бы тебя служить в армии.

– Кенрилл’ы слишком давно находятся у власти. Они обленились и стали самодовольными, а значит, слабыми. До сих пор не понимают, что обречены. Такая слепота настигает правителей любой империи, особенно когда дело близится к закату. Прошлое изобилует красноречивыми примерами множества погибших цивилизаций. Однако чужой опыт не идет впрок. Каждому правителю кажется, что с его страной ничего подобного не случится, что законы истории над нею не властны. – Голубые глазки демона пристально смотрели на Трулля. – Я всего лишь рыбак. Тираны и императоры приходят и уходят. Их государства расширяются, достигают расцвета, а затем умирают. А рыбаки были, есть и будут всегда. Точно так же, как пахари и пастухи. Мы стоим у истоков любой империи, а когда она терпит крах, новая цивилизация опять начинается с нас.

Трулль аж оторопел, услышав рассуждения демона.

«Вот так речь. Простой рыбак, а сколько в нем мудрости. Сплошные афоризмы, хоть записывай».

– Но ведь с крахом цивилизации рыбаки, пахари и пастухи тоже могут погибнуть. Ты задумывался об этом, Лилак?

– Я говорил не о себе и не о таких, как я. Я говорил о том, что мы делаем. Кенилл’ра, тисте эдур, летерийцы не вечны. Вечны только наши труды.

– Бывает, что после гибели империи остается выжженная пустыня.

– Рано или поздно жизнь все равно туда вернется. Она всегда возвращается. Если вода отравлена, жизнь найдет себе другую воду.

– Моей матери нужно, чтобы ты открыл ей путь в ваш мир, – сказал Трулль. – Как это делается?

– Меня принесут в жертву. Моя кровь и станет дорогой туда.

– Лилак, я не для того спас тебя от ран, чтобы затем принести в жертву.

– Я благодарен тебе, Трулль Сенгар, но здесь ты бессилен что-либо сделать.

– Должен же быть какой-то способ. Неужели нет возможности тебя освободить?

Демон помолчал, а затем промолвил:

– Твоя кровь может нас связать. Тебя со мной. И тогда только ты будешь повелевать мною.

– Зачем? Чтобы вернуть тебя на родину?

– Да.

– А если наши колдуны снова вытащат тебя сюда?

– Нет. Это сможешь сделать только ты, Трулль Сенгар.

– Лилак, и ты готов признать меня своим хозяином?

– Либо это, либо смерть.

– Раньше ты говорил, что лучше уж смерть, чем рабство.

– Если выбирать между участием в вашей войне и смертью, тогда смерть и впрямь лучше.

– Но когда ты вернешься домой…

– Самое главное, что я туда вернусь, Трулль Сенгар, – перебил его демон.

Трулль вытащил нож:

– Говори, что я должен делать.

Фэр и Урута сидели в срединном помещении шатра.

– Мама, мне надо с тобой поговорить, – объявил вошедший к ним Трулль.

– А что у тебя с рукой? – насторожилась Урута, глядя на его запястье.

– Я отправил демона на родину. Тебе придется поискать другого.

С левой ладони Трулля все еще капала кровь.

– Понимаю, – вздохнула Урута. – Скажи, сынок, когда ты перестанешь бунтовать?

– Я дорого заплатил за спасение жизни того демона.

– Ну и что?

– А ты намеревалась с его помощью открыть путь в его мир.

– Да.

– Но для этого тебе понадобилось бы принести его в жертву.

– Это демон так сказал? Он солгал тебе, Трулль. Я вовсе не собиралась его убивать. Убийство как раз таки разорвало бы все связи с его миром. Ох, сынок, он тебя обманул. Но теперь вы с ним и впрямь связаны. Ты можешь вернуть его сюда и наказать по заслугам.

Трулль растерянно улыбнулся:

– А знаешь, мама, на месте демона я бы сделал то же самое. Я не собираюсь вытаскивать его обратно. Я отправил Лилака на родину, пусть там и остается.

– У них тоже идет война, и он вполне может угодить в солдаты.

– А вот это меня уже не касается, – пожал плечами Трулль.

– Мне трудно понять тебя, сын, – призналась Урута. – Устала я голову ломать.

– Ты лучше расскажи, зачем императору понадобилось заключать союз с правителями демонов? Что Рулад собирается предложить им взамен?

– Тебе это интересно?

– Ну конечно, иначе бы я не спросил.

Урута и Фэр переглянулись.

– Корвалахские демоны – искусные мореплаватели. Они вошли в реку, что протекает по землям кенрилл’ов, и достигли почти середины той страны. Флот корвалахских демонов обширен. На кораблях плывет все их население. Рулад своей силой смог бы на время повернуть реку вспять и погубить флот. Скажем, поджечь суда. Корвалахские демоны – опасные твари. За это правители кенрилл’ов отправляли бы своих демонов сражаться на нашей стороне. Нам не пришлось бы тратить силы, заманивая их хитростью. Возможно, они бы даже прислали нам одного-двух кенрилл’ов. Те воюют более умело, чем кенилл’ра.

Урута повернулась к старшему сыну:

– Мне нужен другой демон.

– Найдем.

– И тихое место.

Фэр кивнул. И повернулся к брату:

– Трулль, возвращайся к своим воинам.

Трулль шел и улыбался, вспоминая, как бурно радовался Лилак возвращению на родину. Физиономия демона светилась бесхитростной детской радостью. Однако на поверку Лилак оказался далеко не простачком. Должно быть, демон сознавал, что рискует. Труллю ничего не стоило хоть сейчас вернуть его назад и жестоко наказать за обман. Но этот хитрец Лилак почему-то решил, что его хозяин никогда так не сделает. Почему?

«Да потому, что я слаб, и даже демон распознал мою слабость и воспользовался ею».

Наверное, уметь сражаться и быть воином – не одно и то же. Скорее всего, Трулль Сенгар – не воин. Он не умеет выполнять приказы, подавляя ради общей цели все свои сомнения. Какой из него командир? Командир должен идти напролом, воспламеняя подчиненных огнем своей уверенности.

И потом, действительно ли с Руладом произошли разительные перемены? Трулль сомневался и в этом. Фэр даже в юности не имел привычки выпячивать себя и красоваться перед девушками. Он не рвался к власти, но, став командиром, держался спокойно и уверенно, как когда-то в кузнице, выковывая оружие. Мать говорила о силе Рулада, способной повернуть реку вспять. Но его ли это сила? Рулад всегда был горазд бахвалиться. Сомнительно, чтобы младший брат изменился.

«Я здесь чужой», – вдруг подумал Трулль.

Мысль эта была сродни удару наотмашь. Трулль замедлил шаги. Он оглянулся по сторонам и почувствовал, что заблудился. Заблудился в гуще соплеменников.

«Тисте эдур изменились. Все, кроме меня».

Дальнейший путь армии на юг пролегал по унылой, поросшей кустарником местности со странным названием Вырубок, получившей такое имя потому, что когда-то она была частью Орущего леса. Вырубок оканчивался обширным пепелищем, оставшимся от сгоревшего дотла городишки Осада. После него дорога сужалась и превращалась в Дозорную тропу, а та вскоре приводила к Дозорным холмам. Правильнее было бы назвать их Плешивыми, ибо всю растительность там начисто обглодали дикие козы. Еще через три дня холмы выводили к Мшистой дороге. Та тянулась вдоль северного берега Мшистой реки вплоть до переправы в селении Ребрышки.

Отступая, летерийцы старались не оставлять противнику никаких припасов. Все тайные военные хранилища, о которых знал Халл Беддикт, оказались пусты. Если бы не духи Тени, снабжение армии тисте эдур прекратилось бы, что ставило под угрозу дальнейшее завоевание королевства. Рулад и слышать не желал ни о каких остановках. Враг сломлен духом, измотан. Нужно гнать его дальше, не позволяя поднять головы.

Удинаасу вспомнилось, что в Мшистой реке водятся угри. Однажды он даже лакомился копченым угрем. Это было очень давно, когда он еще плавал на торговом судне и они зашли в Дреш. Особенно вкусным оказалось даже не мясо, а шкурка угря. Помнится, их тогда еще предупредили: шкурку эту можно только жевать и обсасывать, но ни в коем случае не глотать, иначе она раздерет все кишки. Уже потом кто-то из рабов рассказал ему диковинную историю. Оказывается, век угрей в Мшистой реке был недолог, поскольку там обитала хищная рыба, которая пожирала мальков и молодняк. И тогда какой-то сметливый летериец решил запустить угрей в Дрешское озеро, чтобы росли себе спокойно и жирели. Прошло время, и там действительно появилась новая порода угрей: они были более крупными и наглыми, чем их предки. А потом в водах озера вдруг стали исчезать купающиеся дети и подростки. Взрослые долго не могли понять, в чем тут дело. Однако затем сообразили и решили бороться с угрями-людоедами испытанным способом: запустили в Дрешское озеро ту самую хищную рыбу из Мшистой реки. Еще через какое-то время в озере начали исчезать взрослые купальщики.

– И знаешь, что придумали эти мудрецы? – смеясь, спросил раб, когда рассказ его подошел к логическому завершению. – Они отравили воду в Дрешском озере. Теперь оно мертвое, и туда никто не суется.

История эта была не только забавной, но и поучительной. Впечатляющее переплетение человеческой алчности и глупости.

Армия императора стояла лагерем близ Мшистой дороги. До Ребрышек оставался всего лишь один день пути. Но Рулад подцепил лихорадку, и теперь вокруг него хлопотали знахарки и лекари. Наконец с их помощью император, метавшийся в бреду, уснул.

Позднее солнце превратило Мшистую реку в пестрый красно-золотистый ковер. Удинаас брел по берегу, швыряя в воду камешки и глядя, как они подпрыгивают, морща солнечные блики. В последнее время он не только более не ощущал себя рабом или должником, но мысленно именовал себя идущим в тени императора. А прямо сейчас просто наслаждался уединением, и его вовсе не обрадовал хруст гальки за спиной.

Удинаас обернулся и увидел Халла Беддикта. Иногда ему казалось, что перебежчика просто распирает от мускулов. Неужели многолетние скитания по лесной глуши сделали Халла таким здоровенным детиной?

– Постой, Удинаас! – крикнул ему бывший королевский страж-посланник.

Глаза его лихорадочно блестели, совсем как у Рулада, вот только причиной, в отличие от императора, была совсем не болезнь: Халл надеялся сполна отомстить соплеменникам.

Удинаас остановился, в последний момент подавив инстинктивное поползновение почтительно склонить голову: прошли те времена, нынче все переменилось.

– Я искал тебя, – сказал Халл Беддикт.

– Зачем?

– Хотел узнать о состоянии императора.

– Болотная лихорадка, не более того, – пожал плечами Удинаас.

– Ты не понял меня, раб. Я говорю не об этом.

– Я не твой раб, Халл Беддикт, – напомнил ему Удинаас.

– Прости. Ты прав.

Удинаас нагнулся, подобрал понравившийся ему камешек, очистил его от влажного песка и швырнул в реку. Некоторое время оба глядели, как голыш подпрыгивает над водой, потом Удинаас промолвил:

– Понимаю, Халл Беддикт. Тебе хочется отличаться от всех прочих летерийцев, что идут с армией тисте эдур. Но мы тут все люди подневольные, только в Летерии мы были рабами долгов, а здесь – рабы тисте эдур. Не знаю, что лучше.

– В твоих словах есть определенный смысл. Я вот лишь в толк не возьму, куда ты клонишь.

Удинаас потер ладони, стряхивая с них приставшие песчинки.

– Летерия будет завоевана. И кто сумеет лучше научить покоренный народ новым порядкам, как не мы – их соплеменники и давние рабы тисте эдур?

– Уж не думаешь ли ты, что при новых порядках летерийские рабы займут особое положение?

– Возможно, и займут. По-моему, тисте эдур сами не представляют, как они будут управлять завоеванным народом. Наверное, и ты, Халл Беддикт, намерен включиться в переустройство летерийского общества.

Верзила кисло улыбнулся:

– Я как-то не задумывался о том, какую роль стану играть в будущем. Похоже, вообще никакую. Да мне это и не нужно.

– Наверное, ты пользуешься особым расположением у Скитальца.

– И о его милостях я тоже не размышлял.

– Я знаю: ты много лет жил мечтой о мести. Но все те, кому ты хотел отомстить, и так будут уничтожены. Ты даже не сумеешь насладиться, глядя в их лица. Скажу больше: тисте эдур вообще нет дела до твоего прошлого. Ошибки, неудачные решения, сожаление о сделанном или несделанном – все это важно лишь для тебя. И все это не принесет тебе ни славы, ни места в новом устройстве жизни. Это вообще ничего тебе не принесет.

– Разве император не нуждался в моих советах?

– Ты о войне с летерийцами? В какой-то мере нуждался, но принимал только те, которые ему нравились. А ты, должно быть, ждал почета и уважения. – Раб пристально посмотрел ему в глаза. – Думаю, что так оно и есть.

– Я надеялся на взаимность, Удинаас. Уверен, что тисте эдур это понятие знакомо. Они ведь не какие-нибудь кочевники, лишенные принципов и совести.

– Пойми, Халл: ожидая взаимности, ты никогда ее не получишь. Она – плюх! – и исчезла. Потому я и говорил: нам есть чему научить завоеванных летерийцев.

– Я связан кровными узами с Бинадасом, – напомнил ему Халл Беддикт. – Мне ли не знать принципы тисте эдур?!

– Кабы и впрямь знал – не стал бы толковать о какой-то взаимности.

Собеседник Удинааса поморщился.

– Меня редко упрекают и тычут носом, – сказал он. – Сейчас ты напоминаешь мне Серену Педак.

– Аквитора, сопровождавшего торговца Бурука? Как же, я ее видел. В Трейте.

Халл шагнул к нему:

– Когда? Во время захвата города?

Удинаас кивнул:

– Выглядела она так себе, но, по крайней мере, живая. Серена нашла надежного сопровождающего. Уверен, она и сейчас жива.

– Сопровождающего? – снова поморщился Халл. – И кого же?

– Вот этого я не знаю. По виду – чужеземец. Кстати, это он тогда убил Рулада и названых братьев императора.

Удинаас нагнулся за новым камешком.

– Смотри, Халл. Заветная мечта многих летерийцев: река из золота. Правда, течет она к закату.

И с этими словами раб швырнул камешек в воду, смяв зеркальную поверхность.

– Так ты стал свидетелем убийства императора? – удивился Беддикт.

– Да. Кем бы ни был тот чужеземец, не хотел бы я оказаться на его пути.

– И что, смерть императора выглядела ужаснее его возвращения к жизни?

Удинаас не ответил. Он подошел к кромке воды. У самого берега на илистом дне копошились мальки угрей.

– Халл, а ты знаешь, к чему все идет?

– Нет. А ты?

– К Дрешскому озеру. Вот к чему.

– Я что-то не понимаю. Если ты говоришь об этой реке, то ни в какое Дрешское озеро она не впадает.

– Это я так. Не обращай внимания… Мне пора возвращаться. Император проснулся.

Беддикт оторопело смотрел на соплеменника.

– Откуда ты знаешь, что император проснулся?

– Тени зашевелились, – ответил Удинаас. – Рулад заставляет мир трепетать. Не весь, конечно. Небольшую его часть. Но она постоянно разрастается. Лихорадка прошла. Император слаб, но он выздоровел.

Они вместе пошли к лагерю тисте эдур.

– Расскажи мне о Ведьмином Перышке, – вдруг попросил Халл Беддикт.

– Зачем? – нахмурился Удинаас.

– Она теперь помогает знахаркам тисте эдур. Майена нашла себе другую рабыню. Это ты постарался?

– Нет, Халл Беддикт. Таков был приказ императора.

– И ты станешь утверждать, что не имеешь на него влияния? Едва ли теперь хоть кто-то в это поверит.

– Взаимность, о которой я не просил.

– Если уж ты сам заговорил об этом, то скажи на милость: а что Рулад получает взамен?

«Дружбу», – мысленно произнес Удинаас. Но вслух сказал:

– Считай, Халл Беддикт, что я пошутил. Я не даю императору никаких советов и не стремлюсь влиять на него. Поэтому на твой вопрос ответить не могу.

«Вернее, не хочу».

– Между прочим, Удинаас, о тебе Ведьмино Перышко говорит только с ненавистью. Но мне кажется, ее ненависть наигранная.

– А мне этого не кажется.

– Скорее всего, эта девушка любит тебя, Удинаас. Но воюет со своей любовью, поскольку усвоила все дурацкие запреты и предрассудки летерийцев. Кстати, насколько велик твой долг?

– Если бы он был только мой. Часть я унаследовал от отца. На тот день, когда я попал в рабство, долг составлял семьсот двадцать два докария.

– И всего-то? – удивился Халл, останавливая раба.

– Ну, для Беддиктов это, может, и пустяки. А для большинства летерийцев семьсот двадцать два докария – громадная сумма. Ты еще и проценты учти.

Удинаас зашагал дальше.

– А кто твой заимодавец? – не отставал от него Халл.

– Один мелкий ростовщик в Летерасе. Какая тебе разница?

– И все-таки можешь назвать его имя?

– Хальдо.

– Хальдо? – повторил старший из братьев Беддикт и хмыкнул.

– Тебе смешно?

– Еще бы! Этот делец со всеми потрохами принадлежит моему брату Техолу.

– Может, раньше так оно и было. Насколько я знаю, сейчас Техолу уже больше ничего не принадлежит.

– Не торопись, Удинаас. Давай постоим, и я поведаю тебе любопытную историю. Моему брату Техолу было лет десять, когда один мерзопакостный ростовщик загнал нашу семью в долги. Мы кое-чем владели, а он очень хотел у нас это отобрать. Отец наш не слишком разбирался в денежных делах. Что-то где-то подписал, не подумав, и возник долг. Выплатить всю сумму мы не могли, и тогда, как обычно, начали расти проценты. Долгами летерийцев не удивишь. Жизнь на этом не остановилась. Техолу родители вообще ничего не рассказывали. Считали, мал еще, пусть спокойно учится. И Техол по-прежнему каждое утро уходил в школу… Только много позже мы узнали, чем же занимался этот с виду тихий мальчишка. Оказывается, Техол вступил в сделку со своим классным наставником и пообещал платить, чтобы тот скрывал его отсутствие на уроках. Вместо школы Техол отправлялся туда, где одна из сточных канав Летераса опорожнялась в реку. Двое мальчишек-нереков, которых он нанял, копались во всем этом дерьме. Место мой брат выбрал не абы какое – рядом с кварталом, где жила знать. И среди дерьма попадались драгоценности: кольца, серьги, ожерелья. А однажды…

– Твоего брата застукали при попытке что-нибудь продать и обвинили в воровстве.

– Не угадал. Техол и не собирался сбывать найденные сокровища. Он учредил нечто вроде заведения по возврату потерянных драгоценностей. Однажды им крупно повезло: нереки вытащили из очередной кучи дерьма редкое старинное ожерелье, которое хозяйка считала безвозвратно исчезнувшим. Словом, Техол втайне от нас богател. Он сполна выплатил семейный долг, а потом разорил того ростовщика. Нашел ниточки, за которые можно дернуть.

– Может, помогли благодарные хозяева возвращенных драгоценностей? – предположил Удинаас.

– Возможно. Этого мы так и не узнали, а Техол вообще отнекивался и наотрез отказывался что-либо объяснять. Я потратил больше года, докапываясь, что к чему… Ты спросишь, зачем я все это тебе рассказываю? Мой братец – невероятно изобретательный и изворотливый человек. Он только разыгрывает из себя разоренного и опустившегося неудачника. Просто ему выгодно уверять других, будто он забросил все дела, но на самом деле это лишь ширма. Я, конечно, не знаю всех хитросплетений, но уверен: у него в кулаке не менее дюжины таких, как Хальдо.

– И что с того? – не понял Удинаас. – А мне-то какая разница, чьим должником быть: Хальдо или братьев Беддикт.

– Никому ты больше не должен, – возразил Халл. – Я гашу твой долг, полностью и навсегда. Уверен, Техол простит меня, если нам доведется с ним встретиться.

Удинаас поглядел на Халла Беддикта:

– Понимаю. Принцип взаимности в действии.

– Нет, Удинаас. Я ничего не жду взамен.

– Отлично. Я знал, что ты схватываешь все на лету. Если бы и остальные летерийцы так же учились.

Они подошли к императорскому шатру.

– Был рад побеседовать с тобой, – сказал Халл Беддикт.

Удинаас только молча улыбнулся в ответ.

Император сидел на троне. Пот струился у него по лицу, шее и груди, и блеск влажных золотых монет перекликался с неистовым блеском его глаз. Рулада трясло.

– Удинаас… – хриплым, срывающимся голосом произнес император. – Как видишь, мы поправились.

– Я никогда не любил эти места, император. Здесь полно странных болезней.

– Но мы не болели. Мы… странствовали.

В шатре они были одни. Ханнан Мосаг отправился гасить вновь вспыхнувшую давнюю межплеменную вражду, угрожавшую подорвать единство армии. Майену увели с собой женщины, поскольку стало известно, что в лагерь возвращается Урута Сенгар, которую срочно вызвали через к’риснана. В походном тронном зале едко пахло потом.

– Вижу, путешествие было долгим и утомительным, – сказал Удинаас. – Желаете выпить вина? Подкрепиться?

– Не сейчас. Позже. Мы там… кое-что совершили. Нечто ужасное, но нам был нужен этот союз. Когда тисте эдур приблизятся к Летерасу и ударят по остаткам летерийской армии, ты обязательно увидишь, чего мы достигли сегодня. Мы… удовлетворены. Да, удовлетворены.

– Но вот только это не все. По-моему, ваше величество, вы напуганы собственной силой.

Глаза Рулада вспыхнули и остановились на Удинаасе.

– Нам мало что удается скрыть от тебя. Да, мы напуганы. Мы… я… затопил целый мир. Осколок Куральда Эмурланна, куда вскоре поплывут наши корабли. Мы будем искать наших потерянных соплеменников. И противников. – Рулад обхватил лицо руками. – Я затопил целый мир.

Удинаас решил несколько изменить ход разговора.

– Противников? – переспросил он. – Зачем они вам, император?

Рулад вздрогнул, мотнул головой.

– Нам нужны достойные враги, Удинаас. Умелые воины, способные нас убить. Очень нужны.

– Чтобы ваша сила еще больше возросла?

– Да, чтобы сила возросла. Это необходимо. Нужно еще столько всего сделать.

– Тогда у вас и впрямь есть все основания бояться, – отведя взгляд, заметил Удинаас.

– Это как же? Поясни!

– Страх говорит о мудрости. О признании ответственности.

– Мудрость? Что ж, должно быть, я мудр. Мы как-то об этом не задумывались. Мы боимся, а потому становимся мудрее.

«Ох, бедняга. Надолго ли тебе хватит этой спасительной мысли?»

– А как вы намерены побудить этих… противников сразиться с вами? – поинтересовался Удинаас.

Рулад вздрогнул. Правая рука его сжала меч.

– А кто из них отклонит такой вызов? Только те, кто недостоин сражаться с нами. А если им неохота, мы их принудим. Тот мир, Удинаас, громаден. Ты даже вообразить не способен, насколько он велик. Там есть страны, империи. Другие народы. Мы обязательно узнаем тот мир. Мы найдем тех, кто нам полезен. И потом мы завоюем его. Каждое королевство. Континент за континентом.

– Тогда, император, вам придется обмануть противников. Заставить их поверить, что, убив вас, они одержат победу. Они ничего не должны знать о силе меча. Пусть думают, что все дело в безрассудной смелости.

– Да, ты правильно рассуждаешь, Удинаас. Вместе мы построим будущее. Ты ни в чем не будешь нуждаться.

– Император, я и так ни в чем не нуждаюсь. И не надо мне ничего обещать. Только не подумайте, будто я хотел вас обидеть этим отказом. Я имел в виду, что нахожусь рядом с вами не ради посулов и обещаний.

В темных глазах Рулада отразились боль и печаль, и те же самые чувства Удинаас ощутил внутри себя. Ему было тяжело выдерживать взгляд императора.

– А теперь, Удинаас, мы желаем выпить вина, – объявил Рулад.

«Как же ему плохо и одиноко».

– Возьми два бокала. Мне и себе. Будем пить и ни о чем не думать. Давай просто поговорим о… разных пустяках.

Удинаас прошел к столу, где стоял кувшин с летерийским вином.

– Мне как-то довелось быть в Дреше, – произнес он, до краев наливая бокалы. – Там я попробовал копченого угря. Их ловят в Мшистой реке. Император, хотите, я расскажу вам о Мшистой реке?

Раб подошел к трону и подал бокал Руладу.

– Речь не пойдет о чем-то серьезном? – недоверчиво спросил тот.

– Нет, император. Так, сущая ерунда.

– Тогда начинай, Удинаас. Мы послушаем.

Серена и ее спутники ехали легким галопом, приближаясь к городу Расколу. Когда-то он был обнесен стеной, однако местные строители уже давно разобрали ее на камни. Здесь строились кто как пожелает, без всякого намека на упорядоченность.

Но сейчас скопище домов и домишек Раскола загораживали ряды военных шатров. Чувствовалось, что рядом с городом летерийцы сосредоточили крупные силы.

– Багровая бригада… Зыбучий батальон и… Щербатая бригада, – сообщила Серена, вглядевшись в пятнышки знамен.

– Мы можем просто проехать мимо? – спросил Железный Обруч.

Она ответила не сразу. А потом, спохватившись, кивнула:

– Извини. Просто я потрясена. Неужели это все, что осталось от наших сил на северной границе?

– Окрестности Раскола – неподходящее место для сражения, – заметил Железный Обруч. – Странно, если король намерен встретить войска тисте эдур здесь. Серена, поблизости есть более удачные места для сражения?

– Крепость Бранс. Она стоит среди холмов, в нескольких лигах к северо-востоку от Раскола.

– А Раскол – ближайший к ней крупный город?

– Да, не считая Летераса.

– Тогда здесь войска встали временным лагерем. Когда тисте эдур будут уже близко, летерийцы переместятся к Брансу. Думаю, у их командира хватит ума так поступить. Возможно, в Брансе уже сосредоточились другие бригады и батальоны. А здесь – тыловые части.

– Надеюсь, что ты прав, – кивнула она. – Но не знаю, будет ли грядущее сражение чем-то отличаться от всех прежних.

– Эти места удалены от моря. Морской демон, плененный тисте эдур, сюда не доберется. Так что исход сражения может быть совсем иным.

«Ты действительно так думаешь или просто успокаиваешь меня?»

– До Летераса совсем недалеко. Один день до крепости Подступ. Оттуда еще полдня пути.

– А еще быстрее можно? Согласятся ли здешние солдаты поменять нам лошадей?

– Если я потребую, согласятся.

– Опять скажешь, что едешь на встречу с королем?

– Да.

– А на самом деле ты хотела бы с ним поговорить?

– Нет.

Железный Обруч умолк. Серена ждала, что он скажет дальше.

– А чем ты намерена заняться в Летерасе?

– Прибраться в доме. Вытереть пыль, вымыть полы.

– Разве больше некому это сделать?

– Нет. Дом стоит запертый. У меня всего двое слуг, но, как понимаешь, я не могла предупредить их заранее.

– Ты беспечна, аквитор. Выходит, никто не охраняет твое имущество?

– У меня в доме нет ничего ценного, – улыбнулась Серена. – Ворам предоставлена возможность в этом убедиться. А мебель они вряд ли сумеют вынести. Соседи поднимут переполох.

Железный Обруч глядел куда-то в сторону.

– По прибытии в Летерас нам придется временно с тобой расстаться. Нас ждет владелец корабля. Нужно подготовиться к отплытию. Чем раньше мы отчалим, тем лучше.

«Конечно. Вам надо успеть, пока тисте эдур не захватили город и не закрыли гавань».

– Поступайте так, как считаете нужным.

– Но как только мы все подготовим, мы явимся за тобой. На корабле безопаснее, чем одной в доме.

– Спасибо, Железный Обруч. Я устала от странствий. Очень давно не была дома и хочу просто отдохнуть в родных стенах.

– Понимаю. Тем не менее предложение остается в силе.

– Спасибо.

«Неужели я снова начну вздыхать и сожалеть?»

– Не отпускай поводья, аквитор! – крикнул ей сзади Корло. – Помни: когда Мокра неуправляема, то этот магический Путь очень опасен.

Железный Обруч внимательно глядел на Серену. Она в ответ лишь пожала плечами. А что тут скажешь?

Глава двадцать вторая

Старик безумный вылез из канавы,

Весь в глине и в осенних листьях.

Тревожно оглянулся и, как заяц,

Вприпрыжку поскакал по полю

Навстречу валунам и тишине.

Сколь неожиданна она на этом поле,

Где лишь недавно грохотала битва.

Но тихо. И тела бездвижны.

Лежат, как письмена забытого наречья,

Что высечены на двери кургана.

Старик умел читать их и читал,

Забыв про кровь и хаос

И не видя, что под ногами у него.

Ему казались откровеньем

Письмен кривые строки.

Сверкали воспаленные глаза.

«Да будет мир отныне!» – тот старик провозгласил.

Я согласился с ним и, взмыленного придержав коня,

Прицелился и выпустил стрелу…

Затих безумец старый, и ему в ответ

Я произнес: «Отныне – правда мир».

Рыбак Кельтат. Баллада о Костлявом

Внизу, на широкой пойменной равнине, дымились остатки сожженной Первой Косы. А на холмах, друг против друга, собрались, готовясь слиться воедино, две армии тисте эдур. Над пепелищем кружили призраки. Воины размахивали оружием. Утренний воздух звенел от победных криков.

Слияние армий, однако, было неполным. Третья часть сил тисте эдур, возглавляемая Томадом Сенгаром и его сыном Бинадасом, двигалась по дороге Землемеров на городок Белая Стрела. Окончательное воссоединение ожидалось где-то близ крепости Бранс. А затем предстояло грандиозное сражение, в котором решится судьба дряхлой Летерии и молодой империи тисте эдур.

Трулль стоял, опираясь на копье. Ему не хотелось добавлять свой крик к общему гвалту. На равнине, к северу от сожженного города, буйствовали щебечущие скворцы. Они кувыркались в воздухе, где еще кружился пепел, и их ликующие танцы напоминали пляски призраков.

На противоположном холме водрузили высокий шест с императорским знаменем. Рядом с ним, блистая золотом и держа в руке меч, встал император Рулад.

Приветственные крики превратились в неумолчный гул.

Трулль вздрогнул и едва удержался, чтобы не заткнуть уши. Потом отвернулся, не желая глядеть на золоченого идола.

– Император требует нас к себе, – объявил подошедший Фэр. – Меня, тебя и Б’наггу. Спускайся. Лошади уже ждут.

Глаза старшего брата яростно сверкали. Трулль кивнул. Ему вдруг захотелось оказаться где-нибудь далеко-далеко от этого места.

– Идем, брат, – сказал он Фэру.

Уж лучше бежать, чем ехать на конской спине. Трулль не испытывал особой симпатии к этим животным и еще меньше любил передвижение верхом. Его мотало во все стороны, и вместе с ним дергался и подпрыгивал окружающий мир. Они ехали по сожженной земле, мимо туш домашнего скота, валявшихся по обочинам дороги. Трулль чувствовал, как приветственный гул толкает его в спину, не давая вздохнуть.

На середине пути ощущение изменилось. Теперь радостные крики неслись ему в лицо. Перепуганные лошади норовили встать на дыбы. Только каким-то чудом всадникам удалось заставить их взбираться на холм.

Трулль едва узнал младшего брата. Рулад исхудал, и золотой панцирь теперь казался одеждой с чужого плеча. Лоб императора почти освободился от монет, обнажив кожу грязновато-серого цвета. Двумя бездонными ямами темнели глаза. Улыбка Рулада скорее походила на гримасу едва переносимой боли. Слева от императора стоял Ханнан Мосаг, справа – раб Удинаас. За спиной бывшего короля-колдуна, шагах в трех, замер Халл Беддикт. Ни Майены, ни своей матери Трулль среди присутствующих не увидел.

Всадники спешились. Подбежавшие рабы увели лошадей.

Фэр выступил вперед и опустился на одно колено перед императором. С дальнего холма донесся новый шквал восхищенных криков.

– Приветствую тебя, брат, – хриплым, срывающимся голосом произнес Рулад. – Встань перед нами. – Он опустил свою блестящую руку на плечо Фэра. – Я многое должен тебе сказать, Фэр, но позже.

– Как прикажешь, император.

Рулад повернул голову:

– Приветствую тебя, Трулль.

Трулль тоже опустился на колено, уткнувшись глазами в землю, и ответил:

– Приветствую тебя, император.

– Поднимись. И к тебе у меня тоже есть разговор.

«Не сомневаюсь».

– Надеюсь, наша мать добралась благополучно? – спросил Трулль.

Рулад раздраженно поморщился, но кивнул:

– Да, благополучно.

Похоже, он собирался еще что-то добавить, но передумал и повернулся к Б’нагге:

– Как твои джеки, Б’нагга?

– Превосходно, император, – оскалился Главарь.

– Мы довольны. Ханнан Мосаг расскажет тебе о дальнейших приготовлениях к главному сражению. Неподалеку поставлен шатер. Халл Беддикт нарисовал нам подробные карты.

Б’нагга поклонился, и они с Ханнаном Мосагом удалились. Беддикт двинулся следом.

Рулад взял меч в левую руку, дрожь его передавалась и оружию.

– Братья, идемте в шатер, где вас ждут угощение и вино. Удинаас, ступай вперед и приготовь все к нашему приходу.

Раб отправился исполнять приказ. Тисте эдур послушно расступались перед летерийцем, поскольку следом за ним шел сам император со своими братьями.

До командного шатра им пришлось идти через коридор возбужденных воинов, не устававших кричать и потрясать оружием. Вход в шатер охраняли призраки. Едва только Удинаас и трое братьев оказались внутри, Рулад обернулся и решительно задержал Трулля, выставив вперед ладонь:

– До каких пор ты намерен меня толкать?

Трулль поглядел на блестящую руку, упершуюся ему в грудь:

– По-моему, это ты, Рулад, толкаешь всех нас. Меня, остальных братьев и прочих тисте эдур.

Установилась напряженная тишина. Потом Рулад разразился лающим смехом и отошел в сторону.

– Ну просто сцена из нашего прошлого, когда мы все были… – Он взмахнул мечом – Когда не было всего этого. – Рулад вперился глазами в Трулля. – А мы скучали по тебе. – Потом он улыбнулся Фэру. – Скучали по вам обоим. Удинаас, принеси вина!

– Летерийский напиток, – слегка поморщился Фэр.

– А я привык к нему.

Братья проследовали за Руладом во внутреннюю часть шатра, где раб уже наполнял летерийским вином летерийские бокалы, отделанные золотом и серебром. Труллю стало не по себе. За золотым панцирем Рулада скрывались бреши. Сегодня их видят лишь близкие императора. А завтра? Трулль не понимал, почему это открытие так больно задело его.

Посередине шатра возвышался трон, однако император прошел к столу у стены, где Удинаас успел расставить угощение. Там стояло три простых стула, обитые кожей. Рулад уселся на средний, жестом приглашая гостей последовать его примеру.

– Садитесь с нами, братья. Мы хорошо понимаем: прошлое – не более чем пепел. И наша прежняя братская любовь… она тоже подверглась испытаниям.

Трулль видел, что даже Фэр ошеломлен словами Рулада. Старший брат тяжело опустился на низкий стул.

– Но мы не должны бежать прочь от воспоминаний, – продолжил Рулад, принимая от раба бокал. – Братья, родной крови вовсе не обязательно всегда быть жгучей. Иногда она должна просто… согревать.

– Мы тоже скучали по тебе, император, – глухо, каким-то не своим голосом произнес Фэр.

– Довольно! Титулы остались за стенами шатра. Здесь я просто Рулад. Это имя дал мне отец, выбрав его среди множества имен предков нашего рода Сенгаров. Нельзя забывать свое имя.

Удинаас подал Фэру бокал. Пальцы старшего брата сомкнулись на блестящей поверхности.

Затем раб подошел к Труллю. Тот встретился глазами с летерийцем и внутренне содрогнулся.

– Спасибо, Удинаас, – поблагодарил Трулль и принял бокал.

– Он мой, – вдруг сказал Рулад.

Казалось, каждое слово требует от него значительного напряжения сил. И к чему это напоминание? Все и так знали, что с момента воскрешения Рулада Удинаас стал его личным рабом.

– Конечно, Рулад. Он твой, – согласился Трулль так, будто говорил с ребенком.

– Хорошо, что ты это понимаешь… Фэр, я должен рассказать тебе про Майену.

Трулль привалился к спинке стула. Темно-красная жидкость слегка покачивалась в его бокале.

«Почему этот раб так странно посмотрел на меня? Какое послание хотел передать?»

– Я не видел ее… там… на холме, – выдавил из себя Фэр.

– Да, ее там не было, как и нашей матери. Майена… с ней не все хорошо. – Рулад с тревогой взглянул на Фэра. – Брат, я очень сожалею. Я не должен был… был не должен… этого делать. А теперь… понимаешь…

Император залпом осушил бокал.

– Удинаас, еще вина. Скажи ему, Удинаас. Объясни так, чтобы Фэр понял.

Раб наполнил бокал, затем отступил назад и, спокойно глядя в глаза Фэру, сказал:

– Майена ждет ребенка. Теперь император убедился, что ее сердце по-прежнему принадлежит вам, господин. Ему хотелось, чтобы Майена переменила свою сердечную привязанность. Поначалу. Но не сейчас. Сейчас он все понимает. Однако ребенок усложнил положение.

Бокал в руке Фэра не шевельнулся, однако Трулль видел: еще немного – и вино прольется, так как пальцы старшего брата вдруг утратили силу.

– Продолжай, – выдохнул Фэр.

– У тисте эдур таких случаев еще не бывало, и потому у вас нет правил и обычаев на сей счет. Император был бы готов… разорвать супружеские узы с Майеной и объявить их недействительными с самого начала. Но ребенок… Вы это понимаете, Фэр Сенгар?

– Ребенок будет наследником престола…

Рулад громко засмеялся:

– Наследников не будет, Фэр. Никогда. Понимаешь? Трон навсегда останется моим вечным грузом.

«Грузом? Откуда в тебе это понимание обратной стороны власти? Кто пробудил тебя? – Трулль поглядел на раба и чуть не подскочил на стуле, озаренный догадкой. – Удинаас! Этот… летериец!»

Удинаас смотрел только на Фэра, кивая вслед каждому слову императора.

– Воин, который воспитает этого ребенка, будет считаться его отцом во всем, кроме зачатия. И никакого обмана соплеменников. Все будут знать правду. Если же ребенок совершит какой-либо бесчестный поступок…

– То отвечать за это буду я, – докончил Фэр и тут же добавил: – Если я соглашусь взять Майену, в прошлом – супругу императора, себе в жены и воспитывать родившегося ребенка как нашего первенца. Я правильно понял?

– Все именно так, как вы говорите, Фэр Сенгар, – подтвердил Удинаас и отошел.

Трулль привстал, протянул руку и выровнял грозивший опрокинуться бокал старшего брата. Ошеломленный Фэр вначале не понял, а затем торопливо кивнул.

– Рулад, а что говорит об этом наша мать? – спросил он.

– Майена впала в зависимость от белого нектара. Отучить ее… нелегко. Белый нектар привязывает крепко. Урута пытается…

Фэр негромко застонал и закрыл глаза.

Рулад протянул руку и замер, не решаясь коснуться его плеча. Он молча глядел на Трулля. Трулль кивнул. Рука младшего брата опустилась на плечо Фэра. Тот вздрогнул и открыл глаза.

– Брат, мне очень неловко, – признался император.

Наверное, Фэр не ожидал таких слов.

– Нам всем неловко, Рулад… за многое. А что говорит наша мать о ребенке? С ним все хорошо?

– Телесно он здоров. Но еще во чреве Майены унаследовал пристрастие к белому нектару. Это будет… тяжело. Я знаю, Фэр, ты не заслужил таких испытаний.

– Быть может, и не заслужил. Но я приму это бремя. Ради Майены. И ради тебя.

В шатре стало тихо. Братья молча выпили вино.

«Неужели вернулось то давнее, полузабытое состояние, когда мы вот так же сидели и молчали? – подумал Трулль. – Просто трое братьев, собравшихся вместе».

Он и не заметил, как стемнело. Удинаас зажег в шатре дополнительные светильники, пополнил угощение на столе и принес еще вина. Вскоре Трулль почувствовал, что не может больше сидеть и пить. Он встал. Хмельной напиток повлиял на его глаза: окружающий мир утратил резкость очертаний. Трулль поспешно ретировался. Однако Рулад и Фэр едва ли заметили его уход, во всяком случае не сделали никаких попыток задержать брата.

В соседнем помещении, душном и темном, Трулль увидел летерийского раба. Удинаас сидел на скамеечке и ужинал. Он удивленно вскинул голову:

– Господин, желаете еще чего-нибудь?

– Спасибо, ничего. Ешь спокойно. Я не собирался тебе мешать. Просто хотел спросить: что ты сделал?

– Я не понимаю, Трулль Сенгар. К чему относится ваш вопрос?

– К Руладу. Что ты с ним сотворил?

– Ничего особенного, Трулль Сенгар.

– Не увиливай. Отвечай по существу. Как ты сумел повлиять на Рулада?

Удинаас опустил тарелку, отхлебнул вина.

– Полагаю, все дело в том, что я – подданный, который не боится своего императора.

– И это все? Или… Хотя нет, ты врать не станешь. Скажи: а почему… почему ты его не боишься?

Удинаас вздохнул. Трулль только сейчас заметил, насколько раб утомлен.

– Вы, все тисте эдур, видите меч. Или золото. Вы все видите власть. Силу. Жестокую, ужасающую силу. – Он передернул плечами. – А я вижу, чего это стоит Руладу, чем он за это платит. Как-никак я летериец. – Удинаас усмехнулся. – Мне не надо объяснять, каково это – быть у кого-то в долгу… Я друг Рулада. Вот так.

Трулль смотрел на него, ожидая, что раб скажет еще что-то. Но тот молчал.

– Ты произнес очень серьезные слова, Удинаас. Только не предавай Рулада. Слышишь?

Летериец потянулся за бокалом и сделал несколько торопливых глотков.

– Удинаас, я к тебе обращаюсь!

– Я слышал ваши слова, Трулль Сенгар.

Трулль собрался было уйти, но затем снова повернулся к рабу:

– Удинаас, я хочу поблагодарить тебя за все, что ты сделал для Рулада. И за то, что ты дал ему.

Раб молча кивнул и возобновил прерванный ужин.

Что-то заставило Трулля вернуться в тронный зал. Войдя туда, он увидел Ханнана Мосага.

– Халл считает, что это недалеко отсюда. Небольшое селение на реке. Пути до него – день, не больше. Но наведаться в то место нужно обязательно.

Рулад рассеянно разглядывал дальнюю стену.

– Наши армии должны идти дальше. На крепость Бранс. Никаких задержек и обходных путей. В то место отправлюсь я сам. Вместе с Фэром и Труллем. Халл Беддикт расскажет нам, как туда добраться. И Удинаас, конечно, тоже поедет.

– Надо взять еще одного из к’риснанов, – сказал Ханнан Мосаг. – И двух наших новых союзников – демонов-кенрилл’а.

– Хорошо, захватим и их тоже. Встретимся с тобой возле Бранса.

– О чем был разговор? – не понял Трулль. – Что случилось?

– Какая-то неведомая сила получила свободу, – пояснил Ханнан Мосаг. – И ее нужно уничтожить.

– Какая еще сила? Кто ее освободил и зачем?

– Кто освободил – не знаю, – ответил бывший король-колдун. – А зачем? Чтобы воевать против нас.

– Значит, это какой-нибудь демон?

– Да. Я лишь чую его, его волю. Что за демон – никак не могу понять. А селение называется Браус.

– Жаль, что с нами нет Бинадаса, – посетовал Трулль.

– Почему? – удивился Рулад.

Трулль улыбнулся и промолчал. Фэр кивнул ему, пробормотав что-то себе под нос.

Внезапно император тоже ухмыльнулся.

– Да уж, Бинадас и впрямь был бы тут очень кстати, – согласился он.

Ханнан Мосаг недоуменно глядел на них.

– Не понимаю, император.

– А что тут понимать? Один раз мы уже попались на эту удочку. Вот и сейчас ты бы опять отправил четверых братьев Сенгар неведомо куда. Так, король-колдун?

Ханнан Мосаг побледнел. Увидев его замешательство, Рулад снова засмеялся, теперь уже довольный своей шуткой. Трулль и Фэр присоединились к брату. Бывшему королю-колдуну стало не по себе.

«Мы просто выпили слишком много этого летерийского пойла, – убеждал себя впоследствии Трулль. – Перебрали с непривычки, только и всего».

Спешившись, Серена и ее спутники перевели лошадей через придорожную канаву и двинулись к зеленому полю, остановившись у самой его кромки. Из городских ворот выехали первые шеренги батальона Торговцев. Впереди, на серой с голубым отливом лошади, ехала прэда Уннутала Хебаз. Лошадь трясла белой гривой и недовольно била копытами.

– Норовистая штучка, – заметил Железный Обруч. – Если всадница с нею не совладает, то окажется аккурат поперек дороги. Приземлится у всех на виду прямо на пятую точку.

– И все сразу сочтут это дурным предзнаменованием, – добавила Серена.

Однако прэда сумела успокоить лошадь.

– Придется их пропустить, – сказал командир Багровой гвардии. – Серена, что это за отряды?

– Королевский батальон и батальон Торговцев. И вроде бы кто-то еще, но их я не знаю. Тогда кого же прэда оставила для обороны Летераса? Вряд ли наши силы на юге сумеют вовремя подтянуться к столице. Печальная картина.

– Печальная, – согласился Железный Обруч, а потом спросил: – Как нам лучше попасть в город?

Серена задумалась.

– Если пересечь это поле, мы выберемся на прибрежную дорогу и въедем через Рыбачьи ворота. Правда, мне потом придется возвращаться назад. Мой дом ближе к этим местам. Зато вы окажетесь ближе к гавани и кораблю, на который нанялись.

– Мы потом обязательно проводим тебя до дому, – пообещал Железный Обруч.

– Зачем? Я и сама прекрасно доберусь.

– Серена, мы в любом случае собирались тебя проводить. Это даже не обсуждается.

– Ну, если вы настаиваете…

– Вот именно, аквитор, настаиваем. А сейчас показывай дорогу.

Арьергард Королевского батальона покинул площадь перед Дворцом Вечности и теперь двигался по улице Седьмого Завершения. С самого начала марша король Эзгара Дисканар стоял на балконе первого крыла, провожая войска, и только теперь покинул его. Монарха ожидала торжественная церемония, во время которой он должен был войти в новый Тронный зал и принять титул императора.

Брис Беддикт прикинул, сколько времени у него еще есть до начала торжества. Получалось, что совсем немного, но он должен успеть.

Помимо Бриса на балконе находилось четверо гвардейцев.

– Позови вестового, – велел он одному из них.

Гвардеец исчез в дверях.

Брис глядел на город. Как всегда в это время дня, воздух был жарким и влажным. Однако в нем ощущалось и что-то еще, какая-то непривычная тяжесть. После ухода последних шеренг улицы не наполнились народом. И дело тут было не в духоте. До сражения при Брансе оставалось еще несколько дней, но большинство горожан (правильнее сказать, большинство тех, кто пока еще не покинул Летерас) предпочитали отсиживаться по домам.

Гвардеец привел вестового. Это оказалась женщина, которой Брис доверял, поскольку часто обращался к ней с различными поручениями.

– Срочно отправляйся к моему брату Техолу: надо кое-что ему сообщить.

– Он будет на крыше?

– Думаю, да. Скажешь, что я велел ему не слезать с крыши и ни в коем случае не покидать дом. Второе послание – тоже на словах – передашь одному из братьев Шаванкрат, который сейчас несет там караул. Просто назовешь ему имя: Герун Эберикт. Это все. Запомнила?

– Так точно, господин финадд, не извольте беспокоиться.

– Тогда ступай.

Вестовая неслышно удалилась. Брис направился по узкому коридору второго этажа, тянущемуся во всю длину крыла. Пройдя коридор и спустившись вниз, королевский защитник увидел Мороха Невата, сидящего на каменной скамье.

– А я ждал вас, Беддикт.

– Надеюсь, не слишком долго? Чем могу служить, финадд?

– Вы верите в существование богов?

От неожиданности Брис опешил.

– Что за странный, если не сказать неуместный вопрос?

Морох Неват полез в сумку, висевшую у него на поясе, и достал оттуда щербатый гадательный черепок. Такие черепки Брис не раз видел у прорицателей на рынке.

– Когда вы в последний раз говорили с Турудалом Бризадом? – осведомился Морох.

– Со вчерашнего дня первого консорта королевы не видели ни в старом дворце, ни в новом, – ответил Брис. – Первый евнух Нифадас приказал начать тщательные поиски. Все решили, что Турудал сбежал. Ничего удивительного.

Морох Неват бросил черепок Брису. Тот инстинктивно поймал его левой рукой и поднес к глазам. Пожелтевшие края, паутина трещин. Изображение, нанесенное несколькими бороздками. Тем не менее узнать плитку оказалось нетрудно.

– Скиталец… Морох, что все это значит?

Телохранитель принца встал. Беддикт заметил, что он сильно изменился: исхудал и постарел лет на десять.

– Все это время он находился здесь. Понимаете, Брис? Этот мерзавец разгуливал у нас под самым носом, а мы даже и не догадывались.

– О ком вы говорите?

– О Скитальце, он же Турудал Бризад, первый консорт королевы.

– Но это… просто смешно.

– Я бы выбрал словечко покрепче.

Королевский защитник оглянулся по сторонам. Хорошо, что этот странный разговор никто не слышал.

– Скажите, Морох, а как вы пришли к столь необычному выводу?

– На самом деле тут нет ничего экстраординарного. В каждом поколении были свои Турудалы Бризады. Разумеется, они носили другие имена. Взгляните на картины, на шпалеры. Далеко идти не придется – все королевское собрание сложено в главном коридоре. Не знаю, правда, успеют ли развесить полотна. Но дело не в этом. Достаточно лишь повнимательнее приглядеться. Проявить чуть-чуть любопытства.

– И что же заставило вас проявить любопытство?

Морох Неват поморщился:

– Первый консорт попросил меня кое-что для него сделать.

– Странно, – усмехнулся Брис. – Если он действительно бог, то почему ему понадобилась ваша помощь?

– Да потому, что вы, Беддикт, слишком заняты и он не мог рассчитывать на вашу.

Брису вспомнились последние слова Турудала: «Неминуемое поражение моей непредвзятости». Что и говорить, странная фраза. Но первый консорт королевы всегда изъяснялся довольно туманно.

– И все равно, Морох, я что-то сомневаюсь, – признался Брис.

– А вы на время отбросьте сомнения. Я хочу спросить у вас совета. Предположим самое худшее.

– Бог обратился за помощью к человеку? Надо подумать о причинах, заставивших его пойти на такой шаг, и о возможных последствиях, которые повлекут за собой ваши согласие или отказ.

– Вот именно.

– Скажите: если выполнить его просьбу, это пойдет на пользу Летерии?

– Он уверяет, что да.

– А где он теперь?

– Где-то в городе. Утром наблюдал за последними потоками беженцев из северных земель. Во всяком случае, так мне доложил один из моих гвардейцев.

– Морох, мне думается, вы должны выполнить его просьбу.

– И пренебречь своим долгом защищать короля?

– Вероятно, бог считает, что этим займусь я.

– Брис, мы с вами почти равны.

– Знаю.

– И каждый из нас уверен, что он превосходит другого.

– В любом случае не нам с вами решать, кто из нас лучше и искуснее.

– Спасибо за совет, Брис, – после недолгого молчания произнес Неват.

– У меня язык не поворачивается это произнести, но я все-таки скажу: да пребудет с вами Скиталец, Морох Неват.

– Не смешно, – пробормотал Морох и развернулся, чтобы уйти.

Брис продолжил путь к Тронному залу. На колоннаде и в прилегающих к ней помещениях успели вымыть полы и стены, убрать вездесущую пыль. На каждом шагу ему попадались гвардейцы и слуги. Пройдя через колоннаду, Брис остановился в недоумении. В самом центре коридора прямо на полу спал сэда Куру Кан. Придворные перешептывались. Беддикт поймал не один насмешливый взгляд. Однако самому королевскому защитнику было отнюдь не весело.

– Сэда… – позвал он, склоняясь над магом.

Старик издал какой-то непонятный звук, а потом повернулся к Брису спиной.

– Сэда, проснитесь. Ну пожалуйста, проснитесь.

Куру Кан приподнял голову и нашарил свое зрительное приспособление, лежавшее рядом.

– Кто меня зовет?

– Это я, Брис Беддикт.

– А, это ты, финадд. – Куру Кан нацепил увеличительные стекла и присмотрелся. – Хорошо выглядишь.

«Зато ты, мой дорогой друг, являешь собой печальное зрелище».

– Сэда, скоро начнется торжественная церемония вступления короля в новый Тронный зал. Вам нужно куда-нибудь передвинуться, иначе Эзгара Дисканар будет вынужден вас обходить.

– Нет! – Старик распростерся на плитах, словно боялся, что Брис силой утащит его прочь. – Мне нельзя уходить отсюда. Это мое место. Мое.

– Сэда, но вы окажетесь на пути у короля. В самом прямом смысле слова. Ему придется свернуть в сторону, а это нарушение протокола. Вы рискуете навлечь на себя королевский гнев.

– Уместно ли это? Абсолютно неуместно! – Пальцы старика заскребли по полу. – Я останусь здесь. Предупреди его, финадд. Предупреди короля.

– О чем?

– О том, чтобы меня не смели трогать. Каждый, кто попытается это сделать, превратится в пепел. Да, Брис Беддикт, в пепел.

Вокруг них собралась небольшая толпа дворцовых слуг, глазеющих на диковинное зрелище.

– Вам больше нечем заняться? – прикрикнул на них финадд.

Толпа рассеялась. Брис опустился перед магом на корточки:

– Сэда, в прошлый раз я видел у вас краски и кисти. Куда они делись?

– Краски и кисти? – Глаза старика, увеличенные стеклами, заморгали. – Исчезли. Все исчезли. Финадд, король уже ищет тебя. Не следует задерживать начало церемонии. Ступай, Брис. Сюда идет Нифадас. Наверняка будет жаловаться. Ну и пусть жалуется. Все равно церемония пройдет в узком кругу. Уместна ли она? Да. Но лучше всего, если король не обратит на меня никакого внимания. Объясни ему это, Брис.

Финадд выпрямился:

– У меня нет иного выхода, сэда.

– Рад, что ты понимаешь. А теперь иди.

– Пахнет тут как-то странно.

Трулль смотрел на кенрилльского демона, который произнес эти слова. Громадный, выше тисте эдур верхом на лошади. Черное лицо, как будто высеченное из куска базальта. Черты более резкие, чем у Лилака. Верхние и нижние клыки, торчащие изо рта, какого-то странного серебристого цвета. Воротник, отороченный мехом; бронзовая кольчуга, потемневшая от соли и патины; серые облегающие штаны из мягкой кожи. Талию перехватывает широкий кожаный пояс. В крупных тяжелых ножнах покачивается сабля.

Второй демон, стоявший рядом, отличался от первого лишь оружием – тяжелой булавой, которую держал обеими ручищами.

– А я от этого запаха проголодался, – объявил он.

– Ну да, – согласился первый демон. – Треснувшие косточки. Мозговые.

Если демоны сочли запах странным, то нос Трулля ощущал настоящее зловоние. Оно исходило от гниющих трупов. Небольшой отряд подошел к краю поляны. Дальше тянулась внешняя крепостная стена селения Браус. На поле были видны курганы и длинная траншея, вероятно вырытая с целью обороны. И нигде ни одного вражеского солдата.

– Братья, спешивайтесь и приготовьте оружие, – сказал император.

Трулль спрыгнул с лошади.

– К’риснан, ты что-нибудь ощущаешь? – спросил он.

Лицо молодого арапайского колдуна было бледным.

– Там, внутри селения. Эта сила знает, что мы здесь.

Рулад вытянул обе руки, держа в них меч.

– Удинаас, останешься с лошадьми. Фэр встанет слева от меня, Трулль – справа. К’риснан пойдет в пяти шагах позади. Демоны будут прикрывать нас с боков.

– А нельзя ли сначала поесть? – спросил первый демон.

– Или отлить? А то мне прямо невтерпеж, – сообщил второй.

– Мог бы отлить и раньше. Времени хватало, – усмехнулся первый.

– А ты мог бы пожрать заранее. Вон сколько лошадей. Мяса полно.

– Замолчите оба! – шикнул на них император. – Всю дорогу только и слушаем вашу болтовню. Больше ни слова, иначе сначала я убью обоих.

– Это неразумно, – заявил второй кенрилл’а. – Я чую не только мясо. Здесь есть нечто живое, и от него следует ждать бед.

– А я эту живность ощущаю на вкус, – сказал первый демон. – От нее меня тянет блевать.

– Мог бы проблеваться и раньше, – заметил второй.

– Не получится. Я вечно, как только гляну на тебя, меня прям с души воротит.

– Думаешь, мне большая радость любоваться на твою мерзкую рожу?

– Хватит! – рявкнул Рулад.

– Прошу извинить моего младшего брата, – виноватым тоном произнес первый демон.

– А я – старшего, – тут же подал голос второй.

«Тоже мне тираны, курам на смех», – подумал Трулль, снимая с плеча копье и становясь справа от Рулада.

Отряд двинулся по полю. Чем ближе они подходили, тем яснее становилось, что траншея выкопана не для обороны. Там валялись человеческие тела с переломанными руками, ногами и хребтами. Солдаты и жители селения. Над потемневшими, вздувшимися от жары трупами кружились мухи.

Отряд обогнул траншею и вступил в селение. Крепостные ворота были разнесены в щепки. Где-то надрывалась охрипшая от лая собака.

Мертвецы здесь были повсюду. Окна всех строений были разбиты, а двери – выворочены. Справа виднелась опрокинутая повозка, запряженная парой лошадей. Натянувшаяся упряжь стала для них удавкой. Одна из лошадей не стояла, а неуклюже сидела, равнодушно следя глазами за пришедшими. Трулль не выдержал. Он выхватил нож, подбежал поближе и перерезал все ремни упряжи. Бедные животные настолько ослабли, что даже не попытались ускакать. Еще не веря в свое освобождение, они поднимались на нетвердые ноги.

Трулль снова занял свое место справа от Рулада.

– Приближается, – произнес первый демон.

Впереди над главной улицей селения кружилась большая стая скворцов. Птицы летали между развороченными домами и отчаянно галдели. Черное облако неумолимо двигалось к четверым тисте эдур и двум демонам. За птицами шел рослый призрак… во всяком случае, фигура эта напоминала мертвенно-бледного призрака. С головы его свисали клочья желтоватых волос, а кожаная одежда истлела. Каждая из конечностей двигалась сама по себе.

– Оружия, во всяком случае, нет, – сказал Фэр.

– Не теряй бдительности, – предостерег его к’риснан. – Это он и есть та самая неведомая сила.

Скворцы взмыли вверх и расположились на крышах домов. Странное существо остановилось в десяти шагах от отряда Рулада.

– Как тихо стало, – произнесло оно на летерийском языке.

– Я – Рулад, император тисте эдур. А кто ты и откуда?

– Я – форкрул ассейл. Меня зовут Безмятежный.

– Так ты демон? – спросил Рулад.

– Я? Демон? – тряхнул головой Безмятежный.

– Это не твой мир, – сказал ему Рулад.

– Неужели?

– К’риснан, изгони его, – потребовал император.

– Увы, я не в силах этого сделать.

– Своим появлением вы внесли разлад в тишину и покой этого места, – объявил форкрул ассейл.

Наблюдая за странным существом, Трулль заметил, что у него на руках и ногах больше суставов, чем у людей. Самое удивительное, грудина Безмятежного имела что-то вроде петель и могла поворачиваться туда-сюда, как на шарнирах. Этим и объяснялись его вихляющие движения.

– Мы внесли разлад? – удивился император.

– Я желаю, чтобы вновь воцарился мир.

– Послушай, Безмятежный, – обратился к нему Фэр, – если ты и впрямь желаешь этого, тебе достаточно просто повернуться и уйти отсюда.

– Уйти отсюда означает прийти в другое место. Я не могу оставить здесь беспорядок, ибо он обязательно последует за мной. Нужно устанавливать мир там, где ты находишься. Дабы вновь воцарился мир, следует уничтожить то, что привело к разладу.

Форкрул ассейл шагнул вперед.

– Берегись! – прорычал один из демонов.

Безмятежный приближался. Скворцы испуганно взмыли в небо.

Трулль находился в выгодной позиции для удара, но не успел даже замахнуться. Форкрул ассейл легко, без малейших усилий, отвел копье в сторону. Рука его змеей обвилась вокруг древка. Древко изогнулось. Крепчайшее черное дерево треснуло и разлетелось в щепки, обнажив красную сердцевину. Трулль и ахнуть не успел, как Безмятежный взмахнул левой рукой и… кончики двух огромных пальцев коснулись его виска.

Как ни странно, Трулля спасло то, что он уже нетвердо держался на ногах: ломая копье, форкрул ассейл сильно толкнул воина. Стой Трулль во весь рост, пальцы Безмятежного, скорее всего, свернули бы ему шею. А так он просто упал на довольно мягкую землю.

Пока внимание Безмятежного было поглощено Труллем, Фэр, находившийся за спиной брата, выскочил вперед и что есть силы ударил противника мечом в колено. Однако колено не треснуло, а лишь спружинило и повернулось под другим углом. Левой рукой Безмятежный схватился за лезвие меча и играючи, одними пальцами сплющил прочный металл.

Невзирая на то что оба брата потерпели поражение, главная цель была достигнута: форкрул ассейл временно забыл о Руладе. Император тисте эдур ринулся в атаку. Пятнистый меч с угрожающим свистом замелькал в воздухе, но… даже не коснулся цели. Безмятежный слегка повернулся, отшвырнул обломок клинка Фэра и шагнул вперед.

Пальцы форкрул ассейла шипами впились в грудь императора, сминая монеты и скользя между ребер, а затем сомкнулись вокруг сердца Рулада. Когда затем гигант рывком выдернул их, император повалился на землю и затих.

Безмятежный повернулся, чтобы окончательно расправиться с Фэром, и вдруг подпрыгнул вверх, едва увернувшись от булавы демона. Булава шумно ударилась о землю, войдя в нее почти на треть и подняв фонтан черных комьев.

Трулль вскочил на ноги и увидел бегущего к ним Удинааса. В руках у раба был колчан с запасными копьями. Выхватив одно из них, Трулль перепрыгнул через тело Рулада и устремился на форкрул ассейла. Безмятежный в это время как раз сдвинулся влево, пригнулся и оттолкнул занесенную над ним саблю второго демона. И все же удар лишил его равновесия. Форкрул ассейл повалился на землю, дважды перекувырнулся и только тогда вновь поднялся на ноги. Трулль отчетливо слышал, как у их врага хрустнули ребра.

Демон опять подскочил к Безмятежному. Они сблизились, и Трулль метнул копье. Считая демона более серьезным противником, форкрул ассейл на время забыл о тисте эдур. Копье ударило Безмятежного в левую ключицу. Он пошатнулся и тут же получил удар саблей в правое бедро. Лезвие задело кость. Демон выдернул саблю, приготовившись к новому удару.

Трулль схватил другое копье и ринулся в атаку.

Форкрул ассейл шатался, однако силы не покинули его. Левой рукой он вытащил застрявшее копье, а правой отбивал удары сабли. Тут подоспел демон с булавой.

Из двух ран на теле форкрул ассейла струилась мутная голубоватая кровь. Трулль не верил своим глазам: раны становились все меньше и уже через считаные мгновения полностью исчезли. Безмятежный высоко подпрыгнул и вдруг бросился бежать.

Оба демона были готовы пуститься в погоню.

– Стойте! – крикнул им Трулль. – Забудьте о нем!

Удинаас стоял над телом Рулада. В нескольких шагах от них замер оцепеневший от ужаса к’риснан.

– Что же ты сплоховал? – упрекнул его Трулль.

К’риснан ошалело поглядел на него:

– Он… отшвырнул меня. А моя сила… когда форкрул ассейл убил императора… ее не стало.

К ним подошли демоны.

– Оставь его нам, – сказал Труллю первый, смахивая кровь с сабли.

– Да, – прорычал второй. – Мы раньше даже и не слыхали ни про каких форкрул ассейлов. Но они нам не нравятся.

– Совсем не нравятся, – подхватил первый.

– Ни капельки.

– Мы сейчас его догоним и прямо так ему и скажем.

– Удинаас… сколько теперь… придется ждать? – спросил Фэр, не сводя глаз с Рулада.

– Недолго, – ответил раб.

Фэр подобрал с земли свой искореженный меч, повертел его в руках и снова бросил, заметив:

– Ну и ну! Даже черное дерево оказалось ему нипочем.

– Я видел, – поморщился Трулль. – Зато вторым копьем ты здорово его угостил.

Братья замолчали. Каждый понимал: если бы не подмога демонов, живых бы здесь не осталось.

– Так ты позволишь нам догнать этого форкрул ассейла? – спросил у Фэра первый демон.

Трулль еще раз взглянул на бездыханного императора.

– Догоняйте.

Оба кенрилл’а радостно устремились вперед.

– По пути заодно и перекусим, – сказал первый.

– Хорошая мысль, брат, – поддержал его второй.

А собака все лаяла и лаяла, разрывая тишину мертвого селения.

– Надо ему помочь, – промолвила Сандалата Друкорлат.

Они стояли на прибрежном холме. Внизу, на влажном песке, корчился молоденький тисте эдур. Он все еще кричал.

– Этот парень здесь не впервые, – пояснил тисте анди Вифалий.

Они помолчали.

– Как твоя голова? – поинтересовалась Сандалата.

– Болит.

Тисте эдур умолк. Тело его содрогнулось, голова запрокинулась назад. Он открыл глаза и увидел Вифалия. Рядом с мекросским оружейником стояла какая-то незнакомая чернокожая женщина.

– Вифалий, – хрипло произнес парнишка.

Оружейник усмехнулся:

– Раньше он не называл меня по имени… Здравствуй, Рулад. Приветствую твое очередное появление в этом мире.

– А кто это рядом с тобой? Кто эта… предательница?

Сандалата фыркнула:

– Грустное зрелище. Это и есть воин, которому бог вручил меч? Он явно не того выбрал.

– Если даже и так, я не стану расстраивать парня, – шепнул ей Вифалий.

Рулад с трудом встал:

– Та тварь убила меня.

– Конечно, – согласился кузнец. – Иначе бы ты тут не появился. И кто же на этот раз лишил тебя жизни?

– Форкрул ассейл.

Услышав это, Сандалата напряглась.

– Надо смотреть, кого выбираешь себе в противники, – сказала она.

Рулад громко, чуть ли не истерически, расхохотался и стал подниматься наверх.

– Выбирать? Пойми, женщина, я вообще никогда и ничего не выбираю.

– Это редко кому удается.

– Вифалий, а что она здесь делает?

– Увечный Бог решил, что мне мало общества троих обнаглевших нахтов.

– Так вы с ней любовники?

– Не говори чепухи, – ехидно усмехнулась Сандалата.

– Она права, – добавил Вифалий.

Рулад прошел мимо них, даже не остановившись.

– Меч, мой меч… – бормотал он.

Оба глядели ему вслед.

– А часом, не тот ли это самый меч, что ты сделал по приказу бога? – спросила Сандалата.

– Тот, – кивнул Вифалий. – Но я ни в чем не виноват.

– Понимаю. Тебя заставили.

– Вот именно.

– Зло таится не в оружии, а в том, кто взял его в руки.

Вифалий посмотрел на тисте анди:

– Мне плевать, если ты еще раз врежешь мне по черепу, но скажу честно: я все сильнее начинаю тебя ненавидеть.

– Взаимно.

– Пойду-ка я лучше к себе в хижину, – решил Вифалий.

– Куда же еще тебе идти? – рассмеялась у него за спиной Сандалата. – Опять начнешь мямлить и хныкать перед своим богом. Как же, будет он слушать твой скулеж!

– Надеюсь, Скованный все-таки сжалится надо мной, – обернувшись, бросил ей Вифалий.

– С какой стати?

Оружейник промолчал, решив понапрасну не дразнить тисте анди.

Брис Беддикт стоял в десяти шагах от трона и смотрел, как Эзгара Дисканар торжественно вступает под купол нового Тронного зала. На лице короля еще читалось плохо скрываемое раздражение: его величеству все же пришлось обойти распластавшегося на полу Куру Кана. Возле самого трона король подавил досаду. Лицо Эзгары сделалось суровым и отрешенным.

Собравшихся в Тронном зале было немного. Справа стоял первый евнух Нифадас. В его руках на кроваво-красной подушечке лежала корона летерийского монарха. У помоста, опустившись на колени, застыла первая наложница Нисалла. Помимо Бриса и шестерых его гвардейцев на торжественную церемонию явился также и Герун Эберикт с гвардейцами дворцовой стражи.

И на этом все, больше никого. Торжественная церемония в новом Тронном зале, где Эзгара Дисканар собирался принять титул императора, должна была совпасть с днем Седьмого завершения. Правда, насчет точной даты этого события мнения расходились. Кое-кто считал, что Седьмое завершение наступит лишь через несколько дней. Изначально торжество задумывалось гораздо более пышным и многолюдным. Теперешняя его скромность была вызвана не столько войной, сколько чередой бунтов, вспыхивавших в разных частях столицы. Последний оказался самым кровавым. Имя короля превратилось у горожан в проклятие. По соображениям безопасности число приглашенных на церемонию вначале существенно сократили, а затем и полностью отменили все приглашения. Так или иначе, присутствие Геруна Эберикта вызывало у Бриса неутихающую тревогу.

Король медленно поднялся на помост. Шелковая мантия едва слышно шуршала, скользя по мраморным ступеням.

– С этого дня и отныне Летерия становится империей, – нараспев произнес Нифадас.

Гвардейцы вскинули руки в салюте, предназначавшемся для особо торжественных случаев, и застыли.

Эзгара Дисканар медленно повернулся лицом к собравшимся. Первый евнух встал перед ним и поднял подушечку с короной, которую его величество водрузил себе на голову.

– С этого дня и отныне Летерией правит император, – тем же тоном продолжил Нифадас. – Император Эзгара Дисканар.

Гвардейцы снова отсалютовали.

– И быть по сему, – заключил Нифадас.

Эзгара воссел на трон… Новоявленный император выглядел постаревшим, хрупким и каким-то потерянным.

Ставни ее жилища были плотно закрыты. Дорожка успела основательно зарасти. Вдоль столбиков крыльца и по стенам буйствовал плющ. С улицы тянуло дымом. Отдаленный гул свидетельствовал об очередном бунте. На этот раз он вспыхнул где-то за Оседлым озером, в Ползучке.

Серена не узнавала город. Сразу за Рыбачьими воротами она и ее спутники воочию увидели следы беспорядков. Многие лавки и торговые заведения были разграблены. Среди гор мусора и обломков попадались трупы. На одном перекрестке валялась конская туша, густо облепленная мухами. Должно быть, мятежники убили лошадь под каким-нибудь стражником. Завидев небольшой отряд, юркие, похожие на крыс люди торопились укрыться в боковых переулках. Словно гнилые зубы, чернели сгоревшие дома. Рычали и скалились сбившиеся в стаи одичавшие псы, успевшие позабыть о вольготной жизни в пригородных деревнях и на хуторах. И беженцы, беженцы, беженцы, разместившиеся везде, где только можно было приткнуться. Казалось, столица королевства сдалась хаосу и беззаконию задолго до появления вражеских войск.

Увиденное ошеломило и сильно испугало Серену. До чего же быстро все начало рушиться. Серена Педак не любила соплеменников и даже презирала их, но где-то глубоко в душе сохраняла веру в стойкость летерийцев, которые будут до последнего сопротивляться обстоятельствам. Но увы, в городе пока еще не было ни одного тисте эдур, а Летерасом уже правили одичавшая алчность, панический страх, безнаказанная жестокость и холодное безразличие.

Опять трупы. Похоже, эти люди умерли оттого, что их просто бросили на произвол судьбы, оставив истекать кровью.

На одной из главных улиц, неподалеку от канала, явно произошло побоище между толпой горожан и солдатами, брошенными на их усмирение. Чувствовалось, что последних оттеснили и заставили ретироваться. Все окрестные дома (в том числе и весьма богатые особняки) стояли разграбленные и разгромленные. Камни мостовой до сих пор были липкими от крови. Следы от тележных колес свидетельствовали, что хотя бы из этой части города солдаты гарнизона вывезли трупы.

До жилища Серены Железный Обруч и его соратники ехали молча. А подъехав поближе, остались в седлах, держа руки на оружии и внимательно оглядывая окрестности.

Аквитор спешилась. Вслед за нею Железный Обруч и Корло тоже спрыгнули с лошадей.

– Вроде бы никто сюда не вламывался, – констатировал маг.

– Я же вам говорила: мой дом вряд ли заинтересует воров.

– Не нравится мне обстановка в городе, – пробормотал Поклявшийся. – Если все это будет продолжаться…

– Не будет, – возразила Серена. – Бунты вскоре прекратятся. С приближением армии тисте эдур город начнет затихать.

– В Трейте такого не случилось.

– А здесь будет по-другому.

– Не знаю, откуда у тебя такая уверенность, – растерянно покачал головой Железный Обруч.

– Желаю вам поскорее найти корабль. И огромное спасибо за все. Для меня было большой честью познакомиться с вами и путешествовать в вашем обществе.

– Береги себя, девочка, – отозвался чародей.

Серена опустила руку на плечо Корло, выдержала его взгляд, но ничего не сказала.

– Ты смотри полегче со всем этим, – предостерег ее маг.

– Так ты почувствовал?

– А то. Голова сразу разболелась.

– Прости, Корло.

– Мокра – Путь тонкий и капризный. Ты уж, пожалуйста, об этом не забывай.

– Постараюсь, – ответила Серена, поворачиваясь к Железному Обручу.

– Я непременно загляну к тебе, как только закончу все формальности и устрою наших на борт, – сказал он. – Так что сырость разводить сейчас не будем.

– Хорошо.

– Еще день, не больше. А потом, аквитор, мы снова встретимся.

Женщина молча кивнула.

Железный Обруч и Корло сели на лошадей. Вскоре отряд скрылся из виду.

Серена еще немного постояла, слушая затихающий цокот копыт, а затем пошла к крыльцу. Под одной из плит дорожки был спрятан ключ от хитроумного старого замка.

Дверь со скрипом отворилась. В нос ударил густой запах пыли. Серена вошла, заперев дверь изнутри.

В передней было тихо и сумрачно. Отсюда коридор вел в комнату. Дверь туда была открыта, и комната освещалась приглушенным солнечным светом, льющимся с заднего двора. А вот и ее старинное кресло, закрытое от пыли муслиновым чехлом.

Серена сделала шаг, второй, затем дошла до порога комнаты. На полу лежала мертвая сова. Она казалась спящей, но осклизлые перья свидетельствовали об обратном. Аквитор осторожно обогнула труп птицы. Из разбитого окна слегка дуло. Наверное, сова залетела во двор и сослепу ударилась в стекло.

Серена подошла к креслу, сдернула чехол и села, с наслаждением вытянув ноги. Потом оглядела комнату… Тени. Тишина. Слабый запах гниения. И жалкий комочек, который, наверное, вчера еще летал.

– Империя Серены Педак, – прошептала она.

Никогда еще ей не было так одиноко.

Жизнь в Летерасе хоть и сильно изменилась, но продолжалась… Герун Эберикт со своими гвардейцами буквально прорубались сквозь толпу разъяренных горожан. Совсем недавно эти люди были сторонниками короля и мирной процессией направлялись к Дворцу Вечности, чтобы поздравить Эзгару Дисканара. Теперь же их кровь окропляла камни мостовых…

В небе кружили десятки тысяч скворцов, приближаясь к старинной башне, некогда бывшей Башней Азатов, а теперь ставшей Обителью Смерти…

Техол Беддикт, вопреки предупреждению младшего брата, слез с крыши и тенистыми улочками пробирался к жилищу Селюши, чтобы выполнить обещание, данное Шаруке Элаль.

Девочка со странным именем Плошка, еще недавно мертвая, а сейчас вполне живая, сидела на ступеньках древней башни. Она плела из травы косички и тихо напевала. Косые лучи солнца тонули… нет, не в тумане и не в дымке, а в самом настоящем дыму. Где-то в городе снова горели дома.

Зазвонили колокола, провозглашая рождение империи и наступление Седьмого завершения.

Однако древние летописи ошиблись с датой. На самом деле до Седьмого завершения оставалось еще два дня.

Невдалеке от старого дворца стоял, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, Турудал Бризад, первый консорт королевы и бог по имени Скиталец. Он слушал колокольный звон и смотрел на живое облако из скворцов. Оно опускалось все ниже и ниже.

– До чего же противные птицы эти скворцы, – произнес он вслух.

Еще целых два дня.

«Бывают иной раз ошибки в расчетах, куда же без них. Но эта – самая трагическая. Да, просто фатальная».

Глава двадцать третья

Отсутствие твердых подстилающих пород привело к образованию под дном озера обширной пещеры. Если бы мы вдруг оказались там, то увидели бы, что с потолка ее непрерывно моросит дождь. Впрочем, удивляться тут нечему: достаточно вспомнить, что своды упомянутой пещеры слагаются из хрупкой пористой породы, сквозь которую неизбежно просачивается вода. Не будем также забывать, уважаемые коллеги, что по болотистым землям, на которых впоследствии возник город Летерас, протекало одиннадцать больших и маленьких рек, так что процесс эрозии, кульминацией которого стало разрушение бассейна и катастрофическое осушение рек и болот, был долгим.

Таким образом, Оседлое озеро, несмотря на скромные размеры, отличается весьма значительной глубиной и изобилует водоворотами. Его можно уподобить люку, ведущему в громадную каверну внизу. Все мы слышали историю про рыбака Бурдоса, которого однажды затянуло в гигантскую воронку вместе с лодкой и сетями. Поскольку трагедия произошла на глазах у многочисленных очевидцев, с тех пор никто не решался рыбачить в водах Оседлого озера… Простите, я, кажется, отвлекся… О чем это я говорил? Ах да, о внезапном слиянии всех этих рек и сходе болотных вод – судьбоносном событии, каковое произошло задолго до заселения данного района колонистами. Только представьте, уважаемые коллеги, какое это было впечатляющее зрелище!

Геологическая история Летераса и его окрестностей. Фрагмент лекции, которую Тула Краснопесчаный начал читать на XIX ежегодной конференции Королевской академии наук и которая была прервана внезапным обрушением потолка в актовом зале (записано со слов Эвала Стремительного, единственного оставшегося в живых участника того злополучного заседания)

Силы тисте эдур приближались к крепости Бранс и готовились занять там позиции. Облако пыли, сопровождавшее их, было неестественно большим. Даже огромным. Это облако цвета охры казалось стоячей волной среди яростных ветров, дующих по обе стороны от него. Ветры первыми начали атаки на войска летерийцев, обрушивая на их головы землю вперемешку с пеплом.

Император тисте эдур вновь посрамил смерть и воскрес. Каждая его гибель являлась очередной ступенькой к полному и безраздельному владычеству. Но возвращение к жизни не было тихим и безболезненным, и сейчас Удинаас еще яснее, чем прежде, понимал, какую цену вынужден платить император. Опять эти жуткие, душераздирающие крики, стоны и завывания. Опять буря страданий, угрожающая сокрушить разум. Проклятие, которому суждено повторяться снова и снова. Кто стоял за спиной Рулада? Бог? Некая иная сила? В любом случае это безумец. Неутомимый и очень опасный. А Рулад Сенгар – всего лишь орудие в его руках.

В этот раз воскресение императора произошло на глазах у двух его братьев и к’риснана. Удинаасу был вполне понятен неподдельный ужас, охвативший всех троих, когда по телу Рулада пробежала первая судорога и из горла вырвался первый крик. Но это было лишь началом жуткого зрелища. Свидетелям предстояло увидеть страшную череду спазмов, кореживших золотой телесный панцирь со следами запекшейся крови; им предстояло оглохнуть от нечеловеческих воплей Рулада, прежде чем в мертвых глазах императора снова блеснет свет… Нет, не жизни, а какой-то особый свет, которому Удинаас так и не смог подобрать названия. Все трое очевидцев застыли на месте, не в силах приблизиться или убежать прочь.

Только потом, когда оцепенение пройдет, а сердца вновь начнут биться ровно, в их душах проснется сочувствие к Руладу. Во всяком случае, Удинаас на это надеялся. А пока император рыдал, как ребенок, и единственным утешением ему была рука раба, лежавшая у него на плече. Трулль и Фэр стояли рядом, к’риснан за их спиной опустился на корточки. Кем был сейчас Рулад? Испуганным ребенком? Младшим братом, опасающимся гнева и упреков старших? Воином, наконец-то обретшим статус чистокровного? Меч дрожал в руках Рулада, и до него постепенно доходило, что он снова вернулся в мир живых.

Назад они ехали быстро и молча. Для всех, кроме Удинааса, эта скачка была бегством. Не из мертвого селения и не от безумного форкрул ассейла. Это было бегство от смерти и очередного воскресения императора тисте эдур.

Армию они догнали в пяти лигах от крепости Бранс. Ханнан Мосаг сообщил, что через к’риснанов поддерживается связь с двумя другими армиями тисте эдур. По донесениям призраков, летерийцы уже ждали их на месте грядущего судьбоносного сражения.

Ханнан Мосаг принялся излагать подробности, но Удинаас дальше уже не слушал. Это всего лишь видимость подготовки, слабый шепот порядка в реве хаоса. По сути, армия тисте эдур мало чем отличается от стада безмозглых животных, где каждое движется, повинуясь инстинкту убивать. От неопределенного к однозначному, от сложного к простому – вот что служит движущей силой. Впереди – поле сражения, а потом – азарт битвы, клубы пыли, крики, кровь и… холодная ясность. Эта тайная жажда была знакома не только простым воинам и командирам, но и правителям, как бы они ни назывались. Простой механизм побед и поражений превращался в безотказную уловку, притягивал взор, будоражил воображение и вовлекал в игру разум. Вот они, чаши весов. Их нужно уравновесить, манипулируя людьми, словно гирьками, складывая тела погибших, как монетки, в две кучки. Игроки становятся все более азартными… Мир теряет резкость и сужается до размеров стола, на котором стоят эти весы, и все идет замечательно… пока не вмешаются какие-то иные силы и не опрокинут стол.

И тем не менее Удинаас завидовал простой жизни солдат. Если они умирали, то лишь один раз, окончательно и бесповоротно, не имея никакой перспективы вернуться в мир живых, а потому сопротивлялись до последнего и, даже умирая, понимали, что гибнут не зря. Им удалось оттянуть на себя силы и внимание врага, а значит, их товарищи продвинутся дальше и победят. Это ведь очень важно: осознавать, что все было не напрасно.

Хотя кто его знает, как все обернется на сей раз. Удинаас подозревал, что в предстоящем сражении с летерийцами мало что будет зависеть от храбрости солдат и сообразительности командиров, ибо главную ставку в данном случае сделают на магию. Поговаривали, что в будущем магия вообще станет основным оружием, безотказным и равнодушным, тупо истребляющим людей. Храбрость и доблесть обесценятся. Войны превратятся в противостояние честолюбивых устремлений королей и императоров, которых не волнует цена победы. Исход будет зависеть от того, кто сумеет мигнуть первым. Совсем как в Обменной гильдии: главное – не зевать, успеть заключить выгодную сделку.

Тисте эдур и их союзники строились в боевые порядки напротив сил летерийцев. Из-за пыльного облака день превратился в сумерки. Там, где находились колдуны, воздух дрожал, потрескивал и светился. Летерийцы наверняка собрали здесь всех лучших боевых магов. Вернее, всех боевых магов, какие у них еще остались. Удинаас не раз спрашивал себя: уцелеет ли хоть кто-нибудь в этом сражении? Если да, то какие уроки извлекут выжившие?

«Иногда игра заходит слишком далеко».

Она стояла рядом: хрупкая, молчаливая, закутанная в простую накидку из оленьей шкуры. Придя сюда, Ведьмино Перышко не произнесла ни слова и даже не сказала, зачем искала его. А Удинаас не умел читать ее мысли. Для него она так и осталась недосягаемой для понимания.

Девушка с шумом втянула в себя воздух.

– Синяки почти исчезли, – нарушил молчание Удинаас.

Ведьмино Перышко кивнула.

– Наверное, я должна тебя поблагодарить.

– Не надо.

– Вот и хорошо. – Ее задиристость быстро угасла. – Мне вообще не стоило заикаться об этом. Даже не знаю, что и думать.

– О чем?

– И он еще спрашивает! Скиталец, вразуми его! Удинаас, разве ты не видишь, что Летерия вот-вот падет?

– Возможно. Я долго разглядывал их силы. Повсюду расставлены маги. Но сэды среди них нет.

– Наверняка он где-то здесь. Иначе просто быть не может.

Удинаас промолчал.

– Так ты теперь больше не должник? – спросила Ведьмино Перышко.

– А это что-то меняет?

– Не знаю.

Они стояли на невысоком холме к северо-западу от поля сражения. Отсюда были хорошо видны крепостная стена и сама цитадель Бранс: невысокая, основательная, прилепившаяся к утесу, нависшему над холмом. По обоим концам стены располагались сторожевые башни с катапультами. Возле метательных орудий замерли фигурки солдат. Помимо них на каждой башне стояло по боевому магу. Они тоже застыли с поднятыми руками: скорее всего, совершали какой-то защитный ритуал. И немудрено: у основания крепости находились позиции Королевского батальона.

К западу от цитадели, среди одинаковых холмов, расположились солдаты тяжелой королевской пехоты, а также воины Щербатой бригады. За ними виднелись отряды Зыбучего батальона, дальний фланг которого прикрывали солдаты Багровой бригады. У них за спиной тянулась западная оконечность Брансовых холмов, а на юге несла свои воды река Раскол.

Сложнее было определить, какие летерийские силы сосредоточены к востоку от Королевского батальона. Почти вплотную к крепостной стене примыкал пруд, за которым виднелись части батальона Торговцев. Справа от них тянулось не то русло реки, пересыхающей в жаркое время года, не то оросительная канава, которая сейчас была сухой. По всему чувствовалось: в случае надобности летерийские войска используют ее как траншею.

Армия Рулада являлась западной частью наступающих сил тисте эдур. Фэр со своими солдатами двигался в центре. А с востока, со стороны города Пятерника, минуя череду невысоких холмов и ложбин, наступала армия Томада и Бинадаса Сенгаров.

Холм, где стояли Удинаас и Ведьмино Перышко, окружали духи Тени, создавая защитную завесу. За холмом, полностью скрытый им, находился лагерь женщин, детей и стариков. Где-то там была сейчас и Майена. Урута Сенгар по-прежнему зорко следила за каждым шагом невестки.

– Ты видела Майену? – спросил Удинаас.

– Нет, но кое-что слышала про нее.

– И какие новости?

– Самые печальные, Удинаас. Майена настолько привыкла к белому нектару, что теперь без него уже не может. В лагере поймали рабыню, пытавшуюся тайком пронести императрице белый нектар, и казнили ее на месте.

– И кто же это был?

– Бетра.

Удинаас знал эту рабыню. Старуха, которая всю жизнь провела в доме родителей Майены.

– Бетра считала, что делает доброе дело, помогая молодой госпоже, – продолжила Ведьмино Перышко. – Но ее, разумеется, и слушать не стали.

– Представляю, – вздохнул Удинаас.

– Майену нельзя полностью лишать белого нектара, – сказала юная колдунья. – Так ей будет только хуже. Нужно постепенно уменьшать количество снадобья, к которому она привыкла.

– Белый нектар – коварное зелье.

– Урута и другие женщины очень боятся за здоровье будущего ребенка.

– Я слышал, что у младенца может быть врожденная зависимость.

Его собеседница кивнула:

– Да, это правда.

– Ты пробовала объяснить это Уруте?

– Кто я такая? Рабыня. Урута и слушать бы меня не стала.

Ведьмино Перышко повернулась к Удинаасу. Их глаза встретились.

– Удинаас, тисте эдур очень изменились. Как посмотришь на них… словно бы лихорадка вдруг всех охватила.

– Понимаю, о чем ты. В глазах горит неистовый огонь.

– Они, наверное, и сами об этом не подозревают.

– Не все. Кое-кто догадывается.

– Кто, например?

– Трулль Сенгар.

– Не обманывайся на его счет, Удинаас. Они все отравлены… все до одного. Их империя будет темной.

– У тебя были видения?

– Да, Удинаас… Я знаю, что нас ждет. – Девушка поплотнее завернулась в оленью шкуру и хмуро поглядела на облако. – Что это за магия?

– Понятия не имею, – ответил Удинаас. – Может, какая-то новая.

– Или древняя.

– А ты сама что чувствуешь?

Ведьмино Перышко лишь покачала головой.

– Это магия Ханнана Мосага, – сказал ей Удинаас. – Ты видела его к’риснанов? Я говорю про тех, что были с Фэром. Их всех аж скрючило. Говорят, от этой магии.

– Урута и другие женщины цепляются за силу Куральда Эмурланна. Такое ощущение, что они воюют не с летерийцами, а с бывшим королем-колдуном. Не думаю…

– Постой, – перебил ее Удинаас. – Гляди! Начинается.

Альрад Ан хищно улыбался.

– Сегодня, Трулль Сенгар, мы во всем убедимся собственными глазами. Мы увидим, что значит быть воином тисте эдур.

– Возможно, не только увидим, – сказал ему Трулль.

«Можем и сами погибнуть».

Из облака охристой пыли начали образовываться столбы. Они плыли над головами солдат, двигаясь к полю сражения.

Обернувшись назад, Трулль заметил в гуще хиротских воинов Фэра. Рядом со старшим братом, чуть впереди, стояли двое к’риснанов. Один – скрюченный и сгорбленный – чудом уцелел в сражении возле Высокой крепости. Второй был из армии Рулада. От их рук поднимались белесые, похожие на пыль струи. Лица обоих были перекошены от боли.

С летерийской стороны блеснула рукотворная молния. Трулль услышал ее треск и быстро повернулся. Над головой летерийских магов ослепительно сияли, разрастаясь, белые огненные шары, между которыми непрерывно мелькали молнии.

Вдали, на правом фланге, воины Рулада образовали широкий клин. Его острие находилось почти у самого края поля битвы. Пыль приглушала блеск золотого панциря, но даже в бескрайнем человеческом море Рулад сразу же бросался в глаза. Справа от воинов императора продвигались отряды Ханнана Мосага. За ними, вдоль пересохшего русла реки, неслышно перемещались тысячи джеков и не менее дюжины кенрилльских демонов. Каждого демона-тирана окружало два десятка его собственных подданных. Их перемещение заметили. Фланги Багровой бригады перестраивались, поворачиваясь лицом к противнику.

Сражение обещало стать весьма заурядным, не сулило никаких блистательных тактических маневров. Летерийцы просто ждали, обезопасив свои спины крутыми склонами холмов. А тисте эдур с союзниками просто двигались на них. Летописцы всегда лишь вскользь упоминают о таких битвах, сухо называя число погибших с каждой стороны.

Однако исход сражения решали не рукопашные схватки, а магия.

Спиралевидные столбы пыли достигли нужной высоты. Каждый из них стонал и скрежетал, заставляя содрогаться как летерийцев, так и тисте эдур. Огненные шары выстроились заграждающей стеной.

Труллю стало тяжело дышать. А тут еще какого-то ворона угораздило как раз в этот момент пролетать над полем битвы. Магическая сила убила птицу еще в воздухе, и она рухнула вниз. Первая жертва сегодняшней битвы. Дурное предзнаменование.

«Победа достанется мертвецам», – подумал Трулль.

Столбы пыли наклонились вперед, зашатались и стали рушиться.

В спину Труллю и остальным воинам ударил ветер, неся влажную прохладу. А в небе плыли новые столбы клубящейся пыли. Отовсюду доносились приглушенные крики и лязг оружия.

Столбы медленно опрокидывались, подминая под собой огненные шары.

По земле вдруг заструился темный поток. Духи Тени. Удинаас чувствовал, что они испытывают ужас. Призраков вынуждали идти в бой. Точнее, на верную гибель. С ними поступали точно так же, как с толпой необученных, скверно вооруженных ополченцев: заткнуть дыры, оттянуть на них часть сил и злости противника. Начинать атаку было еще слишком рано. Сначала с обеих сторон выплеснется магия.

Столбы пыли клонились и рушились. Им навстречу поднималась стена летерийского магического огня.

– Пустая Обитель, – прошептала Ведьмино Перышко. – Самая сильная магия летерийцев. Скиталец милосердный, я ощущаю ее даже отсюда.

– Просто ощущать мало, – пробормотал Удинаас.

Прэда Уннутала Хебаз, находившаяся на позициях Королевского батальона, увидела, как дневной свет померк буквально на глазах. Над головой солдат кренились и падали столбы охристой пыли. Воины кричали от боли и ужаса, однако прэда их не слышала. Рев пыли заглушал все.

Наконец летерийские маги завершили свой ритуал, и над оторопевшими солдатами понеслись огненные шары.

Взрывы следовали один за другим, сотрясая землю и раскраивая склоны холмов. Крепость Бранс отзывалась на них глухим стоном. Уннутала едва успела повернуться, как воздушная волна сбила ее с ног, опрокинув на спину. Прэде отчаянно захотелось проснуться, ибо такое могло привидеться только в ночном кошмаре. Озеро рядом с крепостью вдруг поднялось вверх. Мутная глинистая вода, грязно-серая пена – все это летело вверх. Затем часть крепостной стены опрокинулась внутрь, оторвавшись от башен. Теперь в небо устремились фонтаны каменных обломков и пыли.

Потом качнулась восточная башня, сбросив с себя, точно докучливых блох, катапульту, солдат и боевого мага Джиррида Аттаракта.

Западная башня накренилась назад. Ее фундамент был прочнее, чем у восточной, и потому она просто осела вниз. Уннутала поняла, что лишилась второй катапульты, еще нескольких солдат и боевого мага Нассона Метуда.

Огненные шары таяли, разлетаясь на куски. Столбы пыли гасили их, обволакивая собой.

Один из этих вражеских столбов ударил в самую гущу батальона Торговцев. Вокруг холма, где они стояли, появилось кружево темной пыли. На какое-то время оно окутало весь холм, закрыв его от Уннуталы. А потом… потом столб начал менять очертания. Но теперь вверх поднималась уже не пыль. Живые солдаты! Увлекаемые вверх, они истошно вопили. О, как же страшно кричали эти люди, видя отваливающиеся куски собственной кожи и мяса…

А между тем тень над Уннуталой Хебаз делалась все гуще. Прэда в последний раз взглянула вверх. А потом закрыла глаза.

Обломок летерийского огненного шара был похож на загнанного зверя. Каким-то образом он сумел отскочить от столба пыли, пошел по наклонной и врезался в самую сердцевину мерудских воинов, находившихся слева от Трулля. До них было не более тысячи шагов.

Воины гибли на месте, даже не успев разглядеть красный туман.

Белый летерийский огонь поменял цвет, став розовым. Проделав борозду в рядах солдат, он помчался к к’риснану. Молодой колдун выбросил вперед руки. Еще через мгновение вражеская магия поглотила и его.

Потом розовое пламя закачалось, начало гаснуть и исчезло совсем. От к’риснана не осталось даже костей. Воины, находившиеся рядом с колдуном, также бесследно испарились. По обугленной траве змеился разлом.

На другом конце поля столбы вновь вздымались вверх, увлекая за собой тела корчащихся летерийцев. Еще выше их плоть растворялась; оставались лишь белые кости и блестящий металл. А столбы поднимались и поднимались, втягивая все новых солдат. Они всасывали целые отряды, и напрасно кто-то пытался укрыться в траншеях. Ненасытная пасть чародейства тисте эдур находила свои жертвы и там.

Альрад Ан схватил Трулля за плечо, притянул к себе и воскликнул:

– Он должен прекратить эту бойню!

Трулль резко вырвался и покачал головой:

– Рулад тут ни при чем! Это дело рук Ханнана Мосага!

«Ханнан Мосаг, неужели и тебе хочется воссесть на троне безумия?»

Окружающий мир превращался в сущий кошмар. У летерийцев еще оставались боевые маги. Их огненные шары стали меньше и проворнее. Теперь они шли низом, почти не соприкасаясь со столбами пыли, и одинаково безжалостно косили как воинов, так и призраков. Один шар угодил в отряд демонов-кенрилл’а, испепелив всех, включая и командира.

Еще один шар понесся в направлении холма к западу от войск императора. Не встретив никаких преград, он преодолел склон и ударил по лагерю женщин, детей и стариков.

Трулль двинулся было в том направлении, но Альрад Ан схватил его за руку и поволок назад.

В небе над холмами кружились кости солдат из батальона Торговцев, Щербатой бригады, Зыбучего и Королевского батальонов. Уцелевших среди них не осталось.

Один костяной столб устремился на восток, другой – на запад, повергая в панику еще живых солдат. Голод порожденных магией чудовищ с каждым мгновением только возрастал и казался поистине неутолимым.

«Война? Да нет, какая там война. Это называется по-другому».

– Мы наступаем!

Трулль оторопело глядел на Альрада Ана.

– Вперед! – кричал тот, тряся его за плечо. – Вперед, Трулль Сенгар!

Удинаас видел, как смертоносная магия летерийцев прорвала стену призраков и покатилась к холму, где стояли он и Ведьмино Перышко. Бежать было некуда. Да и времени не хватит. Как точно они выбрали момент…

Сзади пахнуло холодным ветром. Дыхание теней. Призраки помчались навстречу летерийской магии, столкнувшись с шаром в двадцати шагах от вершины холма. Шар попал в сеть из теней и стал гаснуть. Потом пламя исчезло, но вместе с ним исчезли и тени.

Удинаас обернулся назад. В пятнадцати шагах от вершины стояли Урута и еще четыре женщины. У него на глазах две упали замертво, и из их жил хлынула кипящая кровь. Урута зашаталась и медленно опустилась на колени.

«Видать, и летерийские чародеи тоже не всесильны».

Он вновь повернулся лицом к полю сражения.

Император вел своих воинов по мертвой, выжженной земле. Вражеские позиции на противоположных холмах опустели. С оставшимися в живых летерийцами теперь уже не сражались: их просто убивали. Уцелевшие вражеские солдаты, не дожидаясь, пока их затянет в столб, бежали, не разбирая дороги. За ними гнались джеки, обернувшиеся волками, демоны и воины тисте эдур, одержимые желанием отомстить за павших товарищей. Пересохшее русло реки доверху наполнилось трупами. Повернув голову на запад, Удинаас заметил лихорадочно отступавшую Багровую бригаду.

А страшная магия Ханнана Мосага между тем продолжала бушевать. Должно быть, она, как и магия летерийцев, вышла из-под власти чародеев. У столбов пыли появились «детки» – столбы поменьше и потоньше. Не находя человеческих тел, «потомство» начало пожирать землю и камни, втягивая их в себя. Возле того места, где еще недавно находился пруд, два столба, наполненные костями, столкнулись и принялись яростно уничтожать друг друга. Удары потрясали и без того выпотрошенные холмы. Потом остатки столбов осели грудами костей, и все затихло.

Многие столбы, оторвав основания от земли, поднимались вверх и распадались на белые и серые облака. В это время по полю несостоявшегося сражения еще двигались разрозненные отряды тисте эдур. Неожиданно на них сверху посыпались кости, черепа, куски оружия и доспехов. Некоторых солдат убило на месте, иных ранило, остальные в панике бросились кто куда.

У подножия холма Удинаас заметил одинокого, отрешенно бредущего воина. В левой руке тот держал меч, опираясь на лезвие, как на палку. Когда на пути попался шлем с остатками черепа, воин наступил на него и даже не посмотрел, обо что споткнулся. Это был Халл Беддикт.

Ведьмино Перышко тоже пребывала в оцепенении.

– Разве ты не видишь, что Уруте плохо? – сердито спросил Удинаас. – Иди помоги ей и остальным.

Юная летерийка глядела на него широко раскрытыми глазами и молчала.

– Ты можешь их ненавидеть. Но эти женщины только что спасли нам жизнь, – сказал ей Удинаас и стал спускаться к Халлу Беддикту.

Костяной ливень слабел. Теперь сверху падали ребра, фаланги пальцев и зубы. Последние, словно град, покрывали собой черные рытвины. Затем все прекратилось.

– Халл, не ходи дальше! – крикнул Удинаас.

Халл Беддикт остановился и повернул голову. Чувствовалось, что он до сих пор еще не оправился от случившегося.

– А-а, Удинаас. Это ты?

Раб взял его за руку:

– Идем отсюда, Халл. Все кончилось. Тебе больше не с кем там сражаться.

– Битва… окончена?

– Битва? Нет, Халл, это была самая настоящая бойня. Будущее за магией. Зачем вкладывать деньги в заведомо невыгодные затеи? Кажется, так говорят в Летерии? Какой смысл муштровать солдат, делать для них оружие и доспехи? К чему обучать командиров премудростям стратегии и тактики? Такие войны, думается мне, уходят в прошлое. – Он тащил Беддикта вверх по склону. – Убитые летерийцы исчисляются десятками тысяч. Потери тисте эдур составляют, наверное, тысячи две или три. А ведь ни те ни другие не успели даже обнажить мечи. Уничтоженных призраков вообще не счесть.

– Мы должны… остановиться. Это… бессмысленно.

– Нет, Халл. Останавливаться надо было раньше. А теперь – только вперед. На Летерас. На пути еще наверняка встретятся отряды упрямцев. Не думаю, что нам придется иметь дело с летерасским гарнизоном. Разве что так, с отдельными храбрецами. Мы войдем в столицу через несколько городских ворот сразу. Сомневаюсь, чтобы нам с боем пришлось прокладывать дорогу к королевскому дворцу. А вот что произойдет дальше, в самом дворце… Королевские гвардейцы – особый народ. Даже если его величество и прикажет им сложить оружие, все равно будут биться. Они ведь служат Летерии, короне, а не Эзгаре Дисканару. Подозреваю, Халл Беддикт, что в определенном смысле в Летерасе все окажется гораздо отвратительнее, нежели сегодня. Огненных шаров не будет, но ты сам знаешь, какой это паршивый город. Я бы предпочел…

– Замолчи, раб. Прекрати болтать, иначе я тебя убью.

– Я не боюсь твоих угроз, Халл Беддикт.

Они поднялись на вершину. Возле Уруты и остальных пострадавших хлопотали Ведьмино Перышко и полдюжины других рабынь. Удинаас понял, что еще одна женщина из той пятерки умерла. Урута лежала с закрытыми глазами. Ее тело сотрясали судороги.

– Чем ты недоволен, Халл Беддикт? – спросил Удинаас, отпуская его руку. – Жалеешь, что не сумел сразиться со своими врагами? А кто они, твои враги? Их там не было. Сюда согнали должников и еще – отчаянных дураков, которых мундиры и доспехи возвеличивают в собственных глазах. Противник должен вызывать уважение. Зачем сражаться с теми, кого презираешь?

Бывший королевский страж-посланник отвернулся:

– Я должен найти императора. Должен объяснить ему…

Удинаас молча пожал плечами, не пытаясь его остановить.

Тем временем ливень из костей уже прекратился повсюду. В воздухе оставалась висеть лишь завеса мелкой пыли. На развалинах крепости Бранс начался пожар. Столбы черного дыма уходили высоко в небо.

«Наверное, они видны даже в Летерасе, если подняться на какую-нибудь башню», – подумал Удинаас.

Он подошел к Ведьминому Перышку:

– Урута выживет?

– Думаю, да, – бесцветным голосом ответила девушка.

– Они уничтожили шар магией Куральда Эмурланна?

– Да.

А по полю битвы, безуспешно стараясь обходить валявшиеся повсюду почерневшие останки соплеменников, белые кости и блестящие куски металла, бродили толпы тисте эдур. Как ни парадоксально, в сегодняшнем сражении не пролилось ни капли крови. Разве что теперь джеки открыли охоту, вылавливая по дальним холмам летерийских беглецов. Над полем кружили остатки призраков.

Рулад возвращался, направляясь к позициям Ханнана Мосага. Удинаас бросился туда, и не только потому, что был обязан находиться при императоре. Там наверняка состоится разговор, который ему нужно услышать.

Трулль со своим отрядом остановился на берегу пересохшей реки. Ее русло и прилегающие холмы были густо усеяны трупами и кусками мертвых тел. Слева двигались передовые шеренги армии Томада и Бинадаса Сенгаров. До них было полторы тысячи шагов. Судя по всему, этому войску тоже пришлось сражаться, но без всякой магии.

– Гляди-ка, они захватили знамя батальона Ремесленников, – сказал подошедший Альрад Ан.

Трулль окинул взглядом пространство к востоку от русла:

– Тогда кто же стоял здесь?

– Наверное, Белоснежный и Зыбучий батальоны, – ответил ему капитан. – Они дрогнули и поперли прочь, когда увидели, что сталось с Королевским батальоном и батальоном Торговцев. Не стали дожидаться, пока и их косточки повалятся вниз.

Труллю показалось, что его сейчас вытошнит, и он отвернулся. В отчаянии оглянулся по сторонам: однако повсюду глазам представала одна и та же страшная картина.

– Тисте эдур, – изрек Альрад Ан, – завоевали себе империю.

Сержант Канарт, услышавший эти слова, с издевкой спросил:

– Ты никак открещиваешься от половины своей крови, Альрад? Или, может, посмеешь назвать эту победу горькой? Теперь ясно, почему ты отираешься возле Трулля Сенгара. Я же вижу… все мы прекрасно понимаем, с какой стати ты так защищаешь его и отказываешься встать на нашу сторону. – Канарт с нескрываемой злобой поглядел на Трулля. – Да, Трулль Сенгар, в жилах твоего дружка течет кровь Предателя. Неудивительно, что вы с ним поладили.

Трулль схватил висевшее у него за спиной копье:

– Ты надоел мне, Канарт. Готовь оружие.

Сержант прищурился, затем язвительно улыбнулся и взял в руки копье.

– Я видел тебя в сражении. И знаю все твои слабые стороны.

– Освободите место, – велел воинам Трулль.

Те отошли на несколько шагов, образовав круг.

– Трулль, сегодня и так уже пролилось много крови, – обратился к нему Альрад Ан. – А ты, Канарт, возьми свои обвинения обратно. Они ничем не подкреплены. Или ты забыл, как воин должен вести себя с командиром?

– Закрой рот! – огрызнулся Канарт. – Следующим, кого я убью, будешь ты, предатель!

Трулль принял боевую стойку и замер.

Сержант поудобнее перехватил древко и метнулся вперед. Острие его оружия было нацелено в горло противника. Трулль держал свое копье обеими руками. Разведя их пошире, он парировал удар. Дерево стукнулось о дерево. Канарт был вынужден выбрать новую цель – живот Трулля, однако тот разгадал его маневр. Еще шаг, и острие копья Канарта резко опустилось. Сержант рассчитывал ударить снизу вверх и попытался перевернуть копье, чтобы действовать тупым концом. Однако просчитался. Трулль поднял копье повыше и, не наклоняя его, ударил Канарта в лоб.

Сержант повалился на спину.

Трулль встал над ним, глядя на растерянное лицо противника. Из расцарапанного лба Канарта уже потекли струйки крови.

Воины шумно обсуждали, сколь обманчивым оказался простой с виду маневр Трулля, и удивлялись, как это опытный Канарт не сумел разгадать коварный замысел.

– Добей его, Трулль Сенгар, – сказал подошедший Альрад Ан.

Но весь гнев Трулля уже угас.

– Не вижу в этом нужды.

– Тогда ты просто глупец, Трулль. Он этого не забудет.

– Нисколько не сомневаюсь.

– Нужно сообщить Фэру. Канарт нарушил дисциплину и должен быть наказан.

– Нет, Альрад. Фэру ни слова. – Трулль посмотрел на север. – Лучше пойдем поздороваемся с отцом и Бинадасом. Мне не терпится услышать, как они храбро сражались на пути сюда.

Темнокожий воин отвел взгляд от поверженного Канарта:

– Разрази меня Менандора, мне тоже не терпится это услышать.

На сей раз старухам тисте эдур не пришлось ходить по полю сражения, снимая с трупов украшения, доспехи и годную одежду. Над полем не кружили хищные птицы, предвкушая обильное пиршество. Здесь нельзя было по горячим следам воссоздать историю битвы, слагаемую из множества отдельных поединков, и увидеть, кто держался до последнего, окружив себя телами врагов, а кого моментально сразил удар в спину. Не было и криво торчащих знамен, подпертых трупами. Только кости, блестящие куски железа, белые зубы и монеты.

С тихим шелестом оседала пыль, скорбным ковром покрывая все, что осталось от летерийцев и тисте эдур.

Император и его названые братья достигли подножия холма, когда к ним подбежал запыхавшийся Удинаас. За их спиной все еще клубилась потревоженная пыль. Рулад держал меч в левой руке. Летерийский раб сразу заметил, как вздрагивает пятнистое лезвие. Пот прочертил на золотистом панцире темные полосы. Медвежий мех плаща, накинутого на плечи императора, от пыли сделался тускло-серебристым.

Но что хуже всего, Рулад вновь находился на грани безумия. Чувствовалось, что он вовсе не обрадован исходом сражения, а, напротив, подавлен. Досада его быстро переросла в гнев, способный прорваться в любое мгновение и обрушиться на кого угодно. На вершине холма императора ожидал Ханнан Мосаг. Рулад стал подниматься по крутому холму. За ним следом двинулись Терадас и Мидик Буны, Шорам Ирард, Хольб Харат и Матра Брит. Все, кроме Терадаса, были друзьями детства императора и его ровесниками. Встреча с ними отнюдь не радовала Удинааса. По мрачным взглядам, бросаемым в его сторону, летериец понимал, что и они, в свою очередь, недовольны его появлением.

Удинаасу стало смешно.

«Совсем как в Летерасе, где придворные сбиваются во враждующие лагеря», – подумал он.

Рулад еще не успел заметить своего личного раба. Удинаас тоже стал подниматься по склону, но тут Терадас, словно бы невзначай, толкнул его в грудь. Летериец покачнулся, упал и покатился вниз. И здесь окружение Рулада допустило промах: воины громко расхохотались. Император порывисто обернулся и сразу понял, что произошло.

– Кто ударил нашего раба?

Свита замерла.

– Император, это досадная случайность. Я и не заметил, как Удинаас оказался здесь. Задел локтем. Хотел удержать, а он покатился вниз.

– А ты что скажешь, Удинаас?

– Терадас Бун говорит правду, император, – ответил раб, отряхивая пыль с одежды.

– Мы всех предупреждаем, – оскалил зубы Рулад, – не пытайтесь сегодня испытывать наше терпение!

Терадас дождался, пока Удинаас поравняется с ним, и сердито шепнул:

– Только не считай, раб, будто теперь я тебе обязан.

– Ты можешь сколько угодно отрицать долг, но он от этого не исчезнет. Вскоре и сам убедишься, – ответил ему Удинаас и пошел дальше.

Терадас схватился было за саблю, но потом что-то буркнул и опустил руку.

Рулад поднялся на вершину холма.

И тут все услышали вкрадчивый голос Ханнана Мосага:

– Ваше величество, сегодня мы одержали победу.

– Сегодня нам было не с кем сражаться!

– Император, Летерийское королевство замерло в страхе у ваших ног.

– Не забывай, Ханнан Мосаг, тысячи наших сородичей мертвы! А сколько призраков и демонов погибло сегодня? Сколько жен, матерей и детей тисте эдур будут нынче оплакивать погибших? Какую славу принесли нам эти кости, Ханнан? А эта… пыль?

Говоря это, Рулад надвигался на Ханнана Мосага. Бывший король-колдун перестал торжествующе улыбаться. В его воспаленных глазах застыл испуг.

– Император, погодите! – крикнул выбравшийся на вершину холма Удинаас.

Гнев Рулада мгновенно потек по новому руслу.

– Раб смеет нам мешать?

Его меч угрожающе рассек воздух, но до Удинааса было еще шагов десять, не меньше.

– Мешать? – уже спокойно переспросил летериец, подходя к императору. – У меня этого и в мыслях не было. Мне велели бежать к вам, дабы сообщить о прибытии армии ваших отца и брата. А вместе с Томадом и Бинадасом сюда также направляются ваши братья Фэр и Трулль.

Рулад прищурился, вглядываясь в приближающихся воинов:

– Пыль застлала мне взор. Удинаас, так это они?

– Да, ваше величество.

Рулад протер глаза.

– Рад, что вскоре они будут здесь, с нами.

– Император, это еще не все новости. Во время битвы летерийский огненный шар двигался прямо на лагерь женщин, стариков и детей. Ваша мать и еще четыре женщины сумели уничтожить вражескую магию. Госпожа Урута пострадала, но ее жизнь вне опасности. А из остальных четырех три мертвы.

Император опустил меч. Гневные огоньки в его глазах начали гаснуть.

– Мы ожидали доблестной битвы, а нашли… смерть.

– Да, император. Может быть, в Летерасе…

Рулад неуверенно кивнул:

– Да, Удинаас. Может быть, там. – Он в упор посмотрел на раба. – Ты видел… целые башни из костей. Воины сгорали заживо. Это не сражение… Бойня.

Рулад стоял спиной к Ханнану Мосагу, а потому не видел, с какой ненавистью глядит на него бывший король-колдун. Однако Удинаас это заметил и тихо сказал:

– Император, сердце правильно вам подсказывает: Ханнан Мосаг и впрямь заслуживает наказания. Но не сейчас, а когда подойдут ваши отец и братья. Холодная ярость всегда лучше кипящего гнева.

– Да, раб. Мы это знаем.

– Император, каким бы ни было сражение, оно закончилось. – Удинаас кивнул в сторону «поля костей». – Случившегося уже не изменить. Настало время скорби по погибшим.

– Нам знакомо это чувство, раб. Скорбь. Горе. А что касается холодной ярости… – Рука с мечом вздрогнула. Лезвие, словно крыло хищной птицы, взметнулось вверх. В глазах Рулада не было и намека на холодную ярость.

– Император, содеянное Ханнаном Мосагом уже ударило по нему, – произнес Удинаас. – Но воины и весь народ могут подумать, будто он действовал по вашему приказу. А потому, император, необходимо сие опровергнуть. Ваши отец и братья должны услышать это от вас. Ну а затем уже весть распространится повсюду. Все узнают правду: тисте эдур… наши союзники. И госпожа Урута тоже, – шепотом добавил раб. – Разумеется, кривотолков не избежать: чего только не болтают о вашей силе. Знаю, как вам тяжело от всего этого. Но вы умеете правильно понимать суть вещей. Таков ужасный дар, который приносит боль.

Рулад рассеянно кивал, глядя на приближающихся воинов.

– Да, Удинаас. Правильно понимать суть вещей… это ужасный дар.

– Император! – крикнул бывший король-колдун, пытаясь вновь привлечь к себе внимание.

– Не сейчас, – небрежно бросил Рулад, качнув мечом.

Он не отрываясь смотрел на отца и братьев, до встречи с которыми оставались считаные шаги.

Униженный Ханнан Мосаг помрачнел и больше не произнес ни слова.

Удинаас наблюдал, как Томад Сенгар с сыновьями поднимаются по склону.

«Да ты никак боишься собственных мыслей, раб? – насмешливо спросил он себя самого. – Ханнан Мосаг – опасная тварь. Его необходимо убить, и поскорее».

– Император, мы одержали великую победу, – сказал Терадас Бун, подходя к Руладу.

– Отрадно, что ты видишь это в таком свете, Терадас Бун, – ответил ему Рулад.

«Скиталец меня побери, а парень быстро смекнул, что к чему!»

На вершину холма поднялся Бинадас. Он сразу же направился к младшему брату и сказал, опускаясь на одно колено:

– Приветствую тебя, император.

– Бинадас, с кем ты был сегодня? С нами или с Ханнаном Мосагом?

«Вот так: вопрос не в бровь, а в глаз».

Ошеломленный Бинадас взглянул на Рулада:

– Император, армия Томада Сенгара пока что обходилась без магии. Все наши сражения были быстрыми и успешными. Сегодня утром между нами и летерийцами произошла яростная битва. Какое-то время ее исход представлялся неясным. Но в конце концов мы победили, и это главное. Враг разгромлен. Не обошлось, разумеется, и без потерь, и мы скорбим о павших соплеменниках.

– Встань, Бинадас, – тяжело вздохнув, произнес Рулад.

Среди подошедших воинов Удинаас заметил также и Халла Беддикта. Летериец выглядел ничуть не лучше, чем недавно на холме. Он двигался, будто заведенная кукла, и, похоже, не совсем понимал происходящее вокруг.

«Наверное, беднягу ранили в голову. Как я раньше не догадался? И зачем только я налетел на него?»

– Император, твоя мать Урута полностью оправилась после удара, – сообщил Руладу отец.

– Мы рады это слышать. Ее павших сестер следует похоронить со всеми почестями.

Слова сына несколько удивили Томада Сенгара, но он молча кивнул.

– Скажите, братья, те два демона вернулись? – спросил Рулад, обращаясь к Фэру и Труллю.

– Нет, император, – ответил Фэр. – И форкрул ассейл тоже больше не появлялся. Должно быть, охота за ним еще продолжается.

Удинаас мысленно похвалил Рулада. Заговорив о делах, не известных почти никому из присутствующих, он показал, что между ним, Фэром и Труллем существует более тесная связь. Хороший урок для Томада. И напоминание Бинадасу: дальше лавировать между Руладом и Ханнаном Мосагом не получится. Пусть делает выбор, и поскорее.

«Скиталец милосердный, а ведь тисте эдур еще не догадываются, что ждет их впереди».

Рулад положил руку на плечо Трулля.

– Халл Беддикт, послушай и ты, что мы скажем.

Летериец встрепенулся и не сразу нашел глазами императора.

– Я слушаю, ваше величество.

– Халл Беддикт, события, случившиеся сегодня, вызывают в нашем сердце скорбь. Столько… бесславных смертей. Нам этот день представлялся днем торжества и мужества, проявленного с обеих сторон. Нам очень не хочется ничем более его… омрачать.

Вот она, холодная ярость. Уж лучше бы Рулад обвинил Ханнана Мосага в предательстве и казнил. После сегодняшней бойни, после того, что недавно произошло на этом холме, будущее представлялось очень зыбким и неопределенным.

«Ты этого добивался? – спрашивал себя Удинаас. – Почему ты помешал Руладу убить эту змею? Ты затуманил ему мозги словами об умении проникать в суть вещей. А ведь парень поверил. Уж лучше бы ты внушил ему, что необходимо действовать скрыто и коварно».

– Мы удаляемся до утра, – объявил император. – Завтра мы продолжим путь на Летерас, где воссядем на завоеванном троне. Удинаас, через некоторое время явишься ко мне. Томад, к полуночи курган для погребения павших должен быть готов к освящению. Проследи, чтобы погибшим оказали все необходимые почести. И еще: отец, тела летерийцев, с которыми вы сражались, тоже похороните в этом кургане.

– Но, император…

– Отец, отныне летерийцы – наши подданные.

Удинаас стоял в стороне, наблюдая, как тисте эдур покидают холм. Бинадас о чем-то переговорил с Ханнаном Мосагом, затем подошел к Халлу Беддикту и обменялся с ним ритуальным приветствием кровных братьев. Они ушли вместе.

Фэр с Томадом занялись погребением. Терадас Бун и остальные названые братья императора отправились к хиротским шатрам. Вскоре на холме остались лишь Удинаас и Трулль Сенгар.

Трулль находился шагах примерно в пятнадцати от летерийского раба. Под его пристальным взглядом Удинаасу стало не по себе. Он молча повернулся и пошел к южному склону. Однако вскоре Трулль догнал его.

– Кто бы мог подумать, что раб наделен такими выдающимися способностями, – сказал тисте эдур.

– О чем вы говорите, господин?

– Перестань называть меня господином! Все кардинально изменилось. Кто ты теперь? Думаю, никак не ниже главного советника.

– Скорее уж первого евнуха, если брать по летерийским меркам.

Трулль невольно оглянулся по сторонам.

– А я и не знал, что тебя…

– Нет-нет, тут все в порядке. Это я так, фигурально выразился.

– Ладно, оставим титулы. Скажи, Удинаас, а ты действительно так уверен в себе, что готов встать между Руладом и Ханнаном Мосагом? Между Руладом и Терадасом Буном? Я уж не говорю о своре безумных щенят, которых император провозгласил своими назваными братьями. Неужели ты готов встать даже между Руладом и его безумием? А я-то думал, что самонадеянностью страдает только Ханнан Мосаг.

– Ошибаетесь, Трулль Сенгар. Дело вовсе не в этом. Будь я по-настоящему самонадеянным, я бы и себе казался таким, каким меня видите вы. Но все обстоит иначе. Неужели вы полагаете, что этого особого положения, о котором вы толкуете, я добился при помощи различных ухищрений? Или, может, думаете, будто я по своей воле стал личным рабом императора? Ничего подобного! Да если уж на то пошло, когда все мы, в том числе и ваш младший брат, в последний раз имели возможность сделать серьезный выбор?

Трулль Сенгар некоторое время молчал. А потом кивнул:

– Что ж, в твоих словах есть правда. Но все равно я должен знать, каковы твои намерения.

– Все очень просто, Трулль Сенгар, – усмехнулся Удинаас. – Я хочу, чтобы больше ни на кого не обрушивались беды. Мы и так дорого заплатили за эту войну и за поход на Летерас.

– Уж не хочешь ли ты, чтобы и Ханнан Мосаг остался безнаказанным?

– Бывший король-колдун не пострадал сегодня, но полностью себя разоблачил. Его магия погубила не только летерийцев, и этого ему не простят.

– Рулад… сильно огорчился?

– Он был в ярости.

«Но не думай, Трулль, что его ярость вызвана гибелью соплеменников. Твой брат, наверное, мечтал о доблестном сражении и красивой смерти. А благородные чувства он позже позаимствовал у меня».

– Твой ответ… принес мне облегчение.

«Я это знал, потому и ответил именно так».

– Удинаас?

– Да, Трулль Сенгар.

– Знаешь, меня почему-то страшит то, что ждет нас в Летерасе.

– Понимаю.

– Такое чувство, что мир вот-вот начнет распадаться на куски.

«Не тебе одному так кажется».

– Тогда, Трулль Сенгар, давайте сделаем все, что в наших силах, и не дадим ему развалиться.

Его собеседник молча кивнул, а затем произнес:

– Берегись, Удинаас. У тебя немало врагов.

Раб ничего не ответил, и Трулль ушел.

Оставшись один, Удинаас долго смотрел на холмы вдали. Пожар в развалинах крепости стихал; теперь в небо поднимались лишь тонкие струйки дыма. Как напоминание о столбах пыли, уничтоживших крепость.

– Все войны одинаковы, – прошептал летериец.

Глава двадцать четвертая

Пять каменных крыльев – опора величья и власти.

На Вечность дворец замахнулся,

Хотя болтуны и злословят,

Что он возведен был Скитальцу в угоду,

А пять крыльев помогут пред ним пресмыкаться…

Говорят, что дворец тот построен на грязном болоте,

Заснувшем и древнем, но до конца не умершем.

И реки все так же текут,

Уйдя в подземелья пещер.

Тот мир никуда не исчез.

Да, он ждет терпеливо

И однажды дождется,

Чтобы вновь заявить о себе.

Подземные реки былое величие смоют,

Словно ил с королевских костей.

Обитель Пустая пять страшных дорог породила:

Куда ни пойди, неизбежно окажешься в мире

Обескровленных душ и разбитых сердец.

Финтрот Неприметный. Дворец Вечности

Теплая пресная вода стала для демона кровью. И она же служила ему дорогой, по которой он, подталкиваемый течением, двигался вверх по реке. Демон знал: где-то впереди находится сердце – источник странной и в то же время такой знакомой силы. Хозяин даже не догадывался об этом, иначе он ни за что бы не позволил ему приблизиться к источнику. Ведь стоит демону завладеть силой, как все цепи, сковывающие его, мгновенно лопнут.

Сила ожидала его в недрах болотистой земли, на которой стоял город, что раскинулся по обоим берегам реки. Демону было велено довести флотилию кораблей до самого города. Ради этого он мирился с давно опостылевшими скорлупками, которые мог бы потопить за считаные мгновения. Главное – добраться. Внезапный бросок – и он захватит сердце, завладеет им. Он хорошенько напитается этим проклятым сердцем и вновь восстанет, исполненный силы десяти – нет, даже тысячи! – богов. И снова сделается таким же, как прежде, когда-то давным-давно. Все вернется на свои места. Непобедимость. Владычество. Бурлящая ярость его воли, которой никто не посмеет воспротивиться.

Словно гигантский краб, двигался демон сквозь напластования ила, хранившие вековые тайны. Дно реки изобиловало древними сказаниями – умей лишь прочесть. В ил вросли обломки старинных кораблей. Паутиной растянулись заплесневелые рыбачьи сети. Похожие на морских ежей, дремали каменные ядра; топорщились якоря. В плотно запечатанных сосудах и по сей день хранились зерно, вино или чей-то прах. И повсюду, куда ни глянь, кости. Белые, серые, позеленевшие. Водная толща вдавливала их в ил, сплющивала, создавая причудливые костяные узоры.

Глядя на все это, демон осознавал: движение есть повсюду, даже в мире мертвых. Глупые смертные, умиравшие, едва начав жить, были уверены в обратном. Для них смерть означала погружение в неподвижность. Демон никогда не понимал их суетливого существования, этого постоянного стремления проникнуть повсюду и везде оставить свой след. Хорошо, что эти создания по крайней мере жили на суше, которой недоступны ни такая переменчивость, ни подобные просторы. Вода была совсем иной стихией. Она таила в себе священную силу богов, даже не подозревая об этом.

Однако демон знал: эту силу можно обуздать и подчинить своей воле. Боги именно так и поступали, становясь властителями морей. Но моря питались водою рек и источников, бьющих из недр земли. Так что морские боги были, по сути, слугами богов рек и озер. Демон – в далеком прошлом дух глубокого колодца – намеревался снова восстановить равновесие. Заполучив силу, таящуюся под городом, он поставит на колени даже могущественных морских властителей.

Демон наслаждался этими размышлениями, удивляясь сам себе. Никогда прежде его сознание не было настолько ясным. Наверное, таким его сделала речная вода, ее потоки, пронизанные солнечным светом. Мысли буквально захлестывали его.

Какое это удовольствие – вот так плыть и думать.

– Чудесная затычка.

Шарука резко обернулась. Техол невинно улыбался ей.

– Ну смотри, Техол Беддикт, если ты мне врешь…

– Дорогая Шарука, я никогда не позволяю себе лгать.

Он поднялся с пола и, как всегда, стал расхаживать по комнате взад-вперед.

– Селюша, ты вправе гордиться своей работой. Так виртуозно подтянуть кожу вокруг этой бриллиантовой затычки! Ни единой складки.

– Если только я не нахмурю лоб, – уточнила Шарука.

– У каждого человека, если он нахмурится, на лбу появляются складки, – резонно заметил Техол.

– На все-то у тебя есть ответ, – бросила ему бывшая воровка.

Беддикт обворожительно улыбнулся.

Селюша принялась спешно убирать в сумку свои баночки, коробочки и прочие принадлежности. Техол с удивлением смотрел на ее растрепанные волосы. Чтобы эта женщина перед уходом из дому не провела гребнем по волосам? Значит, и она тоже напугана.

– Милая, ты даже не поблагодарила Селюшу.

Шарука ощупывала свое новое приобретение, явно сожалея, что в жилище Техола Беддикта нет большого зеркала.

– Спасибо тебе, Селюша.

– Что нас ждет? – вздохнула одевательница мертвых. – Летерас вот-вот возьмут. Если не сегодня, то уж завтра наверняка. При тисте эдур в городе наверняка все изменится. Скоро появится мода на серую кожу. Попомните мои слова. – Она встряхнула головой и улыбнулась. – Но ничего, может, не так все и страшно, с приходом тисте эдур жизнь не кончается. Кстати, я уже придумала, как сделать кожу серой. Пришлось, конечно, изрядно покумекать. И знаешь, Шарука, тогда, экспериментируя с тобой, я многому научилась. Свое новое снадобье я так и назову – «Неупокоенная воровка». Ну, как тебе?

– Лихо.

– Я знала, что тебе понравится.

Селюша закинула сумку на плечо:

– Мне пора. Засяду на несколько дней у себя в подвале. Вам обоим советую сделать то же самое.

– Не получится, – вздохнул Техол. – У меня нет погреба.

– Я всегда говорила: дом без подвала не дом. Прощайте!

И она скрылась за дверной занавеской.

– Который час? – спросила Шарука Элаль.

– Близится рассвет.

– А где твой слуга?

– Не знаю. Шляется где-то.

– Ты серьезно? Не может быть!

– Но ты же сама видишь, что в доме Багга нет.

Техол подошел к лестнице.

– Идем на крышу. Поглядим, изменится ли что-нибудь в лице моего охранника, когда он увидит твое великолепие.

– А что он делал все это время?

– Наверное, караулил вход. Мало ли, вдруг незваный гость пожалует. Посланница от Бриса, разумеется, не в счет.

– А если бы такой гость и впрямь пожаловал? – не унималась Шарука. – Что тогда?

– Думаю, страж спрыгнул бы с крыши, прихватив весь свой арсенал, и от злоумышленника бы и мокрого места не осталось. Или крикнул бы нам: «Берегитесь!» – а потом спустился по лестнице, увидел наши трупы и отомстил за нас.

– Ты хотел сказать, твой труп.

– Разумеется, дорогая. Я оговорился.

– Ничего удивительного, Техол. – Шарука обеими руками откинула волосы; этот невинный жест заставил Беддикта буквально приклеиться взглядом к ее груди. – Особенно если вспомнить про удовольствие, которое ты совсем недавно получил в моем… хранилище.

– Удачное слово, Шарука. Тем более что им можно обозначить что угодно. Ну так как, поднимемся наверх и встретим рассвет?

– Если ты настаиваешь. Вообще-то, мне нельзя задерживаться. Ублала будет волноваться.

– Думаю, Харлест объяснит ему, что у мертвых нет ощущения времени. Можешь не беспокоиться.

– Ублала еще при мне грозился, что поотрывает Харлесту руки и ноги.

Шарука стала подниматься по лестнице.

– А я-то думал, вы заперли Харлеста в саркофаг, – сказал Техол.

– Заперли, но его и оттуда слышно. Царапает крышку, шипит. Даже меня это раздражает. Представляешь, каково Ублале?

– Будем надеяться, что твой друг все-таки не дойдет до членовредительства.

Они вылезли на крышу.

Восточный край неба посветлел, однако воздух оставался прохладным. Караульный терпеливо ждал, когда Техол и Шарука посмотрят в его сторону. А дождавшись, выразительно кивнул в сторону речного устья.

Все устье было запружено сотнями разнокалиберных лодок и баркасов тисте эдур. Некоторые корабли были построены на летерийский манер. Тонкими прутиками двигались весла. Еще какой-нибудь час, и начнется высадка войск.

Техол взглянул в другую сторону, на северо-запад. Похоже, остатки крепости Бранс догорали всю ночь. Первые лучи солнца оттенили следы дыма в небе. Над западной дорогой двигалось облако пыли, становясь все ближе.

– Мне пора, – нарушила молчание Шарука.

– Не высовывайся, – посоветовал ей Техол.

Женщина подошла к люку.

– А ты, Техол Беддикт, никуда не слезай со своей крыши. И вообще, все время держись рядом с караульным.

– Заманчивая перспектива, – усмехнулся он.

– Не забывай: при первой возможности Герун Эберикт явится сюда.

– Думаю, этот тип и тебя тоже не оставит своим вниманием.

Со стороны Западных ворот послышался неистовый звон колоколов, возвещая приближение армии тисте эдур.

Шарука ушла. Техол по-прежнему глядел на запад. Приятное тепло, согревавшее ему спину, начинало превращаться в чрезмерное. День обещал быть жарким.

Рука Нисаллы все так же покоилась на плече его величества. Брис видел: первая наложница держится из последних сил. Целую ночь она провела возле Эзгары Дисканара, не сомкнув глаз, словно бы ее любовь могла уберечь этого человека от всех бед и опасностей. Усталость все-таки сморила короля. Он заснул прямо на троне и сейчас напоминал труп. Голова Эзгары была запрокинута назад. Корона упала и лежала рядом с троном.

Трибан Гноль ушел из Тронного зала вместе с последней сменой караула. Лишившись общества сначала королевы и принца, а теперь и Турудала Бризада, он постарел, сморщился и стал похож на призрак. Первый советник часами бродил по коридорам дворца, ни с кем не разговаривая.

Финадд Морох Неват исчез, хотя Брис не сомневался: в нужное время он обязательно появится. При всех своих недостатках финадд был человеком мужественным, а потому все слухи о его якобы бегстве из Высокой крепости Беддикт объяснял обычным злопыхательством придворных.

Первый евнух Нифадас вместе с Брисом руководил остатками дворцового караула и стражи. Возле входа в каждое крыло дворца он поставил по тридцать гвардейцев. Исключение составляла лишь Королевская колоннада, ибо находившийся там сэда Куру Кан пообещал испепелить каждого, кто потревожит его покой. Финадд Герун Эберикт принял командование летерасским гарнизоном. Хотя численность солдат была недостаточной даже для обороны городской стены и ворот, сдавать столицу тисте эдур Герун не собирался. Во всяком случае, во дворце его больше не видели.

Нифадас сумел уговорить Бриса немного отдохнуть. Королевский защитник прилег на скамью и погрузился в крепкий сон, проспав несколько часов подряд. Его разбудили слуги, которые принесли завтрак. Самым необычным во всем этом было то, что день начался вполне обычно. Одежда под доспехами взмокла от пота и неприятно холодила кожу. Брис торопливо позавтракал и подошел к скамье, где сидел Нифадас:

– Первый евнух, теперь ваш черед отдыхать.

– Я совсем не хочу спать. Мне было не на что тратить силы, поэтому я не чувствую усталости.

Бриса удивили глаза Нифадаса. Подвижные, живые, без намека на всегдашнюю сонливость.

– Что ж, как знаете.

– Сегодня, финадд, наш последний день, – улыбнулся ему Нифадас.

Брис, наоборот, нахмурился:

– Не думаю, что тисте эдур лишат вас жизни. Им понадобятся знания и опыт – как ваши, так и первого советника.

– Знания и опыт? Да, финадд, пожалуй, вы правы. Я как-то об этом не подумал.

Брис прошел к трону, остановился перед первой наложницей:

– Нисалла, король все равно проспит еще какое-то время. – Он взял ее за руку. – Вы же едва стоите на ногах. Вам и самой надо немного отдохнуть.

Женщина попробовала было возражать, но Беддикт подвел ее к скамье:

– Прилягте сюда.

– Финадд, я не понимаю… Как все могло так быстро пошатнуться и опрокинуться? Почему это произошло?

Брису вспомнились их тайные встречи: давно ли вместе с Уннуталой Хебаз, Нифадасом и королем они выстраивали стратегию противоборства с лагерем королевы? Как тогда Нисалла была уверена в их победе, каким огнем горели ее глаза. Тисте эдур и их земли казались сочным плодом. Оставалось только протянуть руку и сорвать его…

– Нисалла, я и сам теряюсь в догадках, – признался ей Брис.

Она опустилась на скамью.

– Какая тишина вокруг. Неужели уже утро?

– Да. Солнце встало.

– Эзгара ни за что не покинет трон, – прошептала Нисалла.

– Знаю.

– Он… испуган.

– Король тоже человек… Возьмите подушки. Конечно, здесь не самая удобная постель.

– Ничего. Спасибо вам, Брис.

Едва закрыв глаза, Нисалла тут же заснула.

Беддикт вышел из Тронного зала, миновал коридорчик, где собирался держать оборону. Сэда Куру Кан спал на своей плитке. Возле мага склонился Герун Эберикт с мечом в руке.

Брис подбежал к нему.

– В чем дело, финадд? – Герун Эберикт равнодушно поднял глаза. – Не забывайте, что вы не на улице. Королевское отпущение грехов неприменимо к обитателям дворца.

– Да поймите, Брис: старик совсем рехнулся. Оборвав его никчемную жизнь, я лишь проявлю милосердие.

– Не вам распоряжаться жизнью сэды.

– Уж не вы ли мне помешаете? – вызывающе спросил Герун.

– Я.

Эберикт нехотя отошел в сторону и убрал меч в ножны.

– Повезло этой старой кочерыжке. Еще бы чуть-чуть, и…

– А почему вы во дворце, финадд? – удивился Брис. – А как же ваши солдаты?

– Все мои солдаты заняли позиции. Что еще, по-вашему, мне там делать?

– Как – что? Командовать ими.

Герун Эберикт громко, с присвистом, хмыкнул:

– У меня сегодня есть и другие обязанности.

Беддикт молчал, раздумывая, не прикончить ли этого опасного человека прямо сейчас. Вероятно, финадд угадал его мысли. На изуродованном лице Геруна появилась кривая ухмылка.

– Советую вам, Брис, заниматься своими делами и не совать нос в чужие.

Он махнул рукой, и дюжина солдат его домовой стражи вышла из помещения.

– Скорее всего, вы сегодня героически погибнете, защищая короля. В любом случае, – добавил Эберикт, поворачиваясь, чтобы уйти, – вы подтвердили мои подозрения. За это я вам благодарен.

«Либо родная кровь, либо честь и долг».

– Я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду, Герун Эберикт, – ответил Брис. – И потому предупреждаю: на сей раз Королевское отпущение грехов вас не спасет.

– Никак, Беддикт, вы начали говорить от имени короля? По-моему, вы слишком много на себя берете.

– Его величество ждет, что вы вместе с гарнизоном будете оборонять город и предпочтете выполнение долга сведению личных счетов.

– Оборонять город? Только не делайте из меня глупца, Брис. Если солдатам гарнизона не терпится умереть, сражаясь до последнего вздоха, не стану им мешать. Однако лично я намерен пережить вторжение тисте эдур. Серокожие ничуть меня не пугают. Прощайте, финадд!

И с этими словами Герун Эберикт ушел.

«Либо родная кровь, либо честь и долг. Прости меня, Техол, но сегодня у меня нет выбора».

Багга не удивило, что он оказался единственным зрителем, поднявшимся на парапет городской стены. Никто его не окликнул и не остановил. Похоже, солдаты столичного гарнизона попрятались в укромные норы, и еще неизвестно, вылезут ли они оттуда, чтобы оказать тисте эдур хоть какое-то сопротивление. До сих пор присутствие солдат на городских улицах заставляло горожан сидеть по домам.

Прислонившись к зубцу парапета, старый слуга наблюдал за армией тисте эдур, двигавшейся по западной дороге. Повернув голову налево, Багг увидел другую картину: летерийский флот, корабли которого растянулись по реке почти на пол-лиги. А в водах Летера, под днищами судов, скрывался морской демон, закованный в магические цепи.

Западные ворота были открыты и никем не охранялись. Передовые отряды тисте эдур находились в тысяче шагов от них. Двигались настороженно, предполагая ловушку. В придорожных канавах и в полях замелькали серебристые волчьи шкуры. Вот и первые джеки-одиночники.

Багг только сейчас заметил, что на самом деле на парапете он не один. В десятке шагов от него расположился живописец со своим мольбертом.

– Слушай, приятель, у тебя совсем немного времени! – крикнул ему слуга Техола.

Художник этот был довольно известной в Летерасе личностью. Его всклокоченные волосы спускались до плеч, смыкаясь с такой же всклокоченной бородой. Растительность покрывала бóльшую часть лица, оставляя лишь приплюснутый нос и водянистые голубые глазки. Творец был невысок ростом, сухощав и имел привычку работать пританцовывая или стоя на одной ноге. Его холсты почему-то всегда оказывались слишком маленькими и не могли вместить все, что живописец намеревался там запечатлеть. Это привело к исчезновению на его картинах перспективы. Впоследствии художник заявил, что открыл новый закон искусства и стал основоположником особого стиля, позволяющего ему точнее изображать действительность.

Услышав замечание Багга, живописец поджал одну ногу, оперев ступню о колено другой ноги. И выразительно хмыкнул:

– Много ты понимаешь, дурень! При чем тут время? Зрелище сие навсегда запечатлелось у меня в мозгу. Целиком. Я ничего не забываю, помню малейший пустяк. Когда-нибудь историки будут восхищаться моей картиной. Они скажут, что благодаря ей смогли увидеть, как все тогда происходило. Соображаешь? Моим творением станут восхищаться!

– Так ты уже закончил?

– Почти… еще несколько последних штрихов… сюда… и вот сюда. Историки скажут потом, что я остановил время. Я заставил этот день повторяться снова и снова. Да. Такова особенность моего таланта.

– А можно взглянуть? – поинтересовался Багг; художник подозрительно покосился в его сторону. – Знаешь, приятель, я, вообще-то, тоже историк… в некотором роде.

– Да ну? А какие труды ты написал? И вообще, ты знаменит?

– Знаменит ли я? – переспросил Багг. – Возможно. Но сомневаюсь, чтобы ты читал мои труды, поскольку я еще ничего не написал.

– Как это? А, понимаю. Ты, должно быть, учишь истории детей.

– Нет. Я – ученый, плывущий по океану истории.

– Прекрасные слова. Прямо сюжет для картины. Я уже вижу ее.

– Так ты позволишь мне взглянуть на твое произведение?

Живописец великодушно махнул разноцветными пальцами:

– Подходи, дружище. Оцени мой творческий гений.

Для этой картины художник не поскупился на холст. Подрамник не стоял на мольберте, а был прислонен к нему. Пожалуй, здесь хватило бы места, чтобы изобразить вступление тисте эдур в Летерас с суши и с моря…

Подойдя поближе, Багг увидел грубую косую черту, разделяющую пространство холста. Справа краснели несколько торопливых мазков, слева топорщилось пятно грязно-коричневого цвета. И больше ничего.

– Потрясающе, – сказал Багг. – И что же ты тут изобразил?

– Как – что? Или ты ослеп? – Живописец ткнул концом кисти в холст. – Столб! Армия тисте эдур на подходе. Громадная армия. А это, естественно, их знамя. Знамя, понимаешь?

Багг прищурился. Знамя тисте эдур было изображено маленькой вертикальной черточкой.

– Теперь понимаю, – кивнул он художнику. – Просто сразу не сообразил.

– Ну разумеется, – снисходительно улыбнулся его собеседник, – блеск моего гения способен ослеплять.

– Причем не только глаза, но и мозг, – добавил Багг.

Художник переменил ногу, давая отдых той, на которой стоял. Поскребывая бороду, он задумчиво разглядывал свое творение.

– Разумеется, тисте эдур теперь ближе. Надо было захватить второй подрамник. Тогда бы мое повествование плавно перетекало дальше и я бы сделал его более подробным.

– Так ты можешь потом снова залезть сюда, вызвать из памяти всю картину и перенести ее на холст.

– А это… мысль, – выгнул брови художник. – Видать, ты и впрямь ученый.

– Что ж, я пойду. Не буду тебе мешать.

– Да-да, не мешай. Мне нужно сосредоточиться. Найти правильный фокус, дабы не упустить детали… Да вот, именно.

Багг тихо отошел от живописца и начал спускаться по каменным ступеням.

– Полезный урок, – пробормотал он, выходя на улицу. – Детали и впрямь очень важны.

Багг шел по пустынным улицам, стараясь обходить перекрестки. Там возле наскоро возведенных заграждений толпились взбудораженные солдаты. Впереди кто-то выскочил из одного переулка и моментально юркнул в другой.

Старик спешил к развалинам храма. Там уже стоял Турудал Бризад и поджидал его.

– Можешь найти какую-нибудь замену? – спросил бог, которого смертные называли Скитальцем.

– Замену кому?

– Смертный, которого я выбрал для этой миссии, так и не появился.

– Скверно, – вздохнул Багг. – Я видел джеков у самых ворот. Пока мы тут говорим, они уже рыщут по улицам.

– В гавани первые тисте эдур сошли с кораблей.

– А почему ты сам не возьмешься за это дело? – поинтересовался Багг.

– Не могу. В моем положении… одним словом, есть определенные запреты.

– Ну да. Твоя задача – намекнуть, подтолкнуть или что-то в этом роде.

– Правильно. Только это, и не больше.

– Надеюсь, ты говорил достаточно прямо, без разных там иносказаний? – (Скиталец кивнул.) – Вижу, тебе сейчас непросто.

– Потому я и обратился к тебе за помощью.

Слуга Техола задумался. Бог терпеливо ждал.

– Есть у меня одна мысль. Обожди здесь. Если мне повезет, пришлю тебе другого смертного.

– Надеюсь, тебе не понадобится много времени.

– Я тоже надеюсь. Все зависит от моего красноречия.

– Ну тогда я спокоен.

Не сказав больше ни слова, Багг двинулся в сторону гавани. К счастью, идти было недалеко. Добравшись до Причальной улицы, он увидел, что тисте эдур охраняют лишь основные причалы, где встали их корабли. Захватчики не спешили. Чувствовалось, что они уверены в своих силах и не ждут серьезного сопротивления со стороны летерийцев. Багг прошел дальше, к причалам поменьше, где и увидел ладный двухмачтовый корабль. Судно не мешало бы заново покрасить, но во всем остальном оно показалось старику вполне надежным. Палуба корабля была пуста, но когда Багг перебрался по сходням на борт, он услышал голоса и топот ног.

Дверь корабельной рубки распахнулась. Оттуда выскочили две вооруженные мечами женщины. Багг остановился и поднял руки. Следом за женщинами появилось двое мужчин: один седовласый, в темно-красном мундире, второй – в простой одежде. Похоже, маг. А вот и третья женщина. Ее Багг знал очень хорошо.

– Доброе утро, Шанда. Так вот куда вас отправил Техол.

– Багг? Скиталец милосердный, что тебе надо?

– Насчет Скитальца ты попала в точку. А эти храбрые солдаты и есть команда, нанятая Шарукой Элаль?

– Кто этот человек? – спросил у Шанды седовласый.

– Слуга нашего нанимателя. Владелица корабля тоже работала у него. Если Багг пожаловал сюда, значит какая-то беда приключилась. Или скоро приключится. – Она повернулась к старику. – Ну, мы тебя слушаем.

– А может, сначала ты представишь мне этих людей? – предложил он.

Лысая женщина закатила глаза:

– Что за церемонии? Это вот – Железный Обруч.

– Поклявшийся. Командир Багровой гвардии, – улыбнулся Багг. – Прошу прощения, что перебил тебя. Продолжай.

– А это Корло.

– Его высший маг. Еще раз прости меня, Шанда. У меня мало времени. Мне очень нужна помощь этих гвардейцев.

– Ну и зачем мы тебе понадобились? – осведомился Железный Обруч.

– Чтобы убить бога джеков-одиночников.

– Джеки, – нахмурился Поклявшийся. – Мы уже сталкивались с ними однажды.

– Если они доберутся до своего бога, то у него появится могущественная защита.

– Идти далеко? – уточнил Железный Обруч.

– Нет. Тут есть разрушенный храм. Туда.

– А сам этот бог – одиночник или д’иверс?

– Д’иверс.

Поклявшийся повернулся к своему магу:

– Ну как, ребята, прогуляемся к развалинам?

– А что я скажу Шаруке, если она вдруг придет? – спросила Шанда.

– Мы недолго, – успокоил ее Железный Обруч.

– Эй! – окликнула женщина Багга. – А как ты узнал, что они здесь?

Старик пожал плечами:

– Наверное, Скиталец подсказал. Жаль, мне не удалось поздороваться с Риссарой и Хиджаной. Обязательно передай им от меня привет.

До широко распахнутых городских ворот Летераса оставалось пятьдесят шагов. Пятьдесят шагов по пустой мощеной дороге. Трулль Сенгар стоял, опершись на копье, и наблюдал за Руладом.

Император напоминал зверя, приготовившегося к нападению. Он беспокойно расхаживал туда-сюда, так и поедая глазами ворота. Ханнан Мосаг и его уцелевшие к’риснаны, окруженные духами Тени, приблизились к воротам. Там призраки, будто стая собак, ринулись вперед и исчезли. Ханнан Мосаг вернулся к ожидавшему его Руладу.

– Император, все так, как мы и предполагали. Присутствия сэды нигде не ощущается. В составе гарнизона есть несколько магов, но они слабые и угрозы не представляют. Ими займутся призраки и демоны. Кое-где на улицах летерийцы возвели заграждения, но к полудню мы непременно достигнем Дворца Вечности. Самое подходящее время, чтобы воссесть на трон.

– Заграждения, – обрадовался Рулад. – Отлично. Мы желаем сражаться. Удинаас!

– Я здесь, – ответил раб, подходя к императору.

– В город войдешь вместе с обозом женщин. Будешь выполнять распоряжения Уруты.

– Но, ваше величество…

– Мы не намерены рисковать твоей жизнью, Удинаас. Если же мы падем, за тобой немедленно пошлют.

Раб поклонился и отошел.

– Пора вступать в Летерас, – объявил Рулад отцу и троим братьям. – Сегодня мы окончательно утвердим нашу империю. Готовьте оружие.

Сенгары двинулись вперед.

Трулль оглянулся на Ханнана Мосага.

«Нет, с этим бывшим королем-колдуном все не так просто. Он явно что-то замышляет. Но у меня нет никаких доказательств, одни лишь предчувствия».

Халл Беддикт входил в Летерас со второй волной солдат тисте эдур. Миновав ворота, он отошел в сторону и остановился. Никто из воинов не обратил на него внимания. Тисте эдур двигались осторожно, не теряя бдительности. В окнах соседних домов виднелись бледные лица горожан. Наиболее пугливые смотрели на шагающих захватчиков сквозь щели между ставнями. Над гаванью кружили и тревожно галдели чайки. Впереди, у первого заграждения, завязался бой. Судя по громкому хлопку, летерийцы применили магию. Вслед за хлопком оттуда послышались крики.

Ну и что изменили эти храбрецы, пожертвовав собой? Ненадолго задержали продвижение тисте эдур, только и всего. Халл надеялся, что большинство солдат столичного гарнизона окажутся умнее. Летерийцы и так проиграли все сражения. Тисте эдур уже в городе. Осталось лишь сместить бездарного короля и его вероломных советников. В этом Халл Беддикт видел главную цель войны, затеянной Руладом. Остальные цели императора его мало волновали.

Халл с трудом отогнал горестные мысли о судьбе Бриса. Правда, тот пока был еще жив, но его гибель представлялась старшему брату очевидной и неизбежной. Королевский защитник, конечно же, будет защищать своего короля. Самому Халлу это казалось бессмысленной трагедией. Но у Бриса, разумеется, свои представления, и переубедить его невозможно.

Пепел, кружившийся в душе Халла, полностью осел. В целом бойня для летерийцев закончилась, хотя еще несколько его соплеменников неизбежно будут убиты. Ничего не попишешь. Халл предал родину и короля ради того, чтобы уничтожить в летерийцах заразу безумия. Победа требовала, чтобы гибель Бриса легла еще одним слоем вины на душу старшего из Беддиктов. И здесь уже ничего не изменишь.

Незавершенным у Халла оставалось всего одно дело. Когда в город хлынула третья волна тисте эдур, он свернул на боковую улочку и стал удаляться от городских ворот.

Он должен кое-что объяснить Техолу. Сказать среднему брату, что знает обо всех его ухищрениях и хитроумных уловках. Техол – единственный в Летерасе человек, который не станет осуждать его за содеянное. Халл чувствовал: они обязательно должны встретиться и поговорить.

Халл Беддикт нуждался в прощении. В свое время он не сумел спасти родителей. Сейчас он не в состоянии спасти Бриса. Но пусть хоть кто-то его выслушает, поймет и простит.

Прощение. Это ведь так просто.

Вместе с другими рабами, служившими в доме Сенгаров, Удинаас стоял и ждал, когда наступит их черед войти в Летерас. Говорили, что воинам тисте эдур пришлось вступить в сражение с горсткой упрямцев, перегородивших улицу. Неподалеку от Удинааса стояла Урута. С нею была и Майена, плотно укутанная в теплый плащ. Изможденное лицо, глаза загнанного зверя. Урута не отходила от невестки ни на шаг, словно боялась, что она сбежит при первой же возможности. Вряд ли Урута испытывала сострадание к жене младшего сына. Ее беспокоила судьба ребенка, которого та носила под сердцем.

Удинаасу почему-то стало жаль Майену. Он и сам удивился. Казалось бы, после всех издевательств бывшей императрицы над Ведьминым Перышком… Но человек, попавший под власть белого нектара, уже не принадлежит себе. А для тисте эдур это зелье было гораздо более губительным, чем для летерийцев.

Удинаас продолжал думать о Майене, когда по его телу вдруг разлился знакомый жар, передавшийся также и крови. По спине потек пот. Раб замер и закрыл глаза, боясь только одного – потерять самообладание.

У него закружилась голова. Сердце наполнилось безотчетным ужасом. Вивал! Столько времени молчал, и надо же…

Ящер определенно пробуждался к жизни.

Б’нагга привел своих джеков в город. Обернувшись волками, они бежали, низко пригнув голову и принюхиваясь. Они искали своего бога. И нашли его среди невообразимого смешения запахов. Точнее, одного-единственного – запаха страха, имевшего множество оттенков. Кое-где к нему примешивалась бессильная ярость.

Из глоток девяти тысяч волков одновременно вырвался вой, громкий и ликующий. Он эхом разнесся по улицам столицы, заставляя цепенеть от ужаса и без того перепуганных горожан. Девять тысяч неистовых белых волков с разных сторон неслись к развалинам древнего храма.

Б’нагга присоединился к звериному многоголосию. Его сердце охватила дикая, необузданная радость. Совсем скоро он встретится со Стаей. Демоны, призраки, тисте эдур с их безумным императором – все это теперь ничего не значило. Временные союзники, время которых закончилось. Здесь, в Летерасе, возникнет новая империя. Империя джеков, государство одиночников. На троне воссядет не Рулад, а их бог Стая. Рулада они разорвут на куски, как, впрочем, и всех остальных тисте эдур. Волки вдоволь насытятся и мозговыми косточками, и мозгами из расколотых черепов.

Этот день превратит все живое в городе в сплошное кровавое месиво. А уж если кто-то вдруг и уцелеет, то память о сегодняшнем дне останется с ним навсегда. Этот день принадлежит джекам. Так, беззвучно смеясь, твердил себе Б’нагга.

Позади Мороха Невата живым щитом стояли семь десятков его лучших солдат. Они удерживали самый крупный мост через Главный канал. Впечатляющее место для неминуемой трагедии, которой предстояло здесь разыграться. За спиной Мороха находились улицы Третьего яруса. Желание поглазеть на сражение пересилило в горожанах страх. Ограждения были облеплены зеваками. Наверняка они еще и ставки делали.

Итак, у него сегодня есть зрители. Что ж, вскоре они увидят то, ради чего сюда пришли. Тогда прекратятся косые взгляды в его сторону и слухи о малодушии, якобы проявленном финаддом в сражении у стен Высокой крепости. Пусть хоть кто-то убедится в том, что Морох Неват никогда не был трусом.

Финадд вдруг вспомнил об обещании, данном Турудалу Бризаду, и поморщился. Все эти разговоры о богах… Бог он там или кто – пускай ищет себе других помощников. В глазах Мороха Бризад так и остался щеголеватым, надушенным любовником плененной королевы. Вот и пусть на пару с этой гнидой – первым советником сражаются за что угодно. Невату же хотелось скрестить оружие в схватке с тисте эдур. Если, конечно, удастся. Вероятное всего, враги просто ударят по живому щиту своей магией.

Солдаты зашептались. Морох кивнул. По другую сторону моста показались первые тисте эдур.

– Держать оборону! – скомандовал он подчиненным, делая несколько шагов вперед. – Небольшой отряд. Сейчас позабавимся. И полетят их души прямо в отхожее место к Скитальцу.

Воины дружно засмеялись. Шутка пришлась им по вкусу, и они дополнили ее своими, еще более непристойными замечаниями. Как и командир, все жаждали пролить кровь тисте эдур. Солдатские мечи звонко ударили по кромке щитов.

– Довольно, ребята, – улыбнулся Морох. – Они и так нас уже заметили… Поглядите, не торопятся. Трусят.

Теперь солдаты заорали во все горло, издеваясь над нерешительностью противника.

Тисте эдур снова двинулись вперед. Их вел воин в доспехах, отделанных золотом.

– Скиталец меня побери! – изумился Морох Неват. – Да это же их император собственной персоной! Золотой истукан!

Морох подошел к мосту. Поднял меч.

– Эй, Рулад Золотоносный! – крикнул он. – Выходи на поединок! Обещаю, что на этот раз я убью тебя окончательно!

– Видите вон того человека? – спросил Багг. – Это и есть Турудал Бризад, попросивший расправиться с богом. Если же он окажется неблагодарным, всыпьте заодно и ему. А мне тут надо заглянуть еще в одно местечко, но я скоро вернусь.

С севера и запада послышался громкий волчий вой.

– Однако… – пробормотал Багг. – Надо торопиться. И заглянуть у меня, куда собирался, сейчас не получится. Пожалуй, останусь с вами.

– Как он, Корло? – спросил Железный Обруч.

– Сонный какой-то. Или одурманенный, – ответил маг. – И ничего не слышит.

Командир Багровой гвардии кивнул:

– Не будем терять времени. Оружие на изготовку! Сколько в этом д’иверсе тварей?

– Полдюжины. Шесть – их любимое число.

– Идем.

До Турудала оставалось шагов пятнадцать, когда солдаты Багровой гвардии опередили Багга. Скиталец кивком указал на вход в разрушенный храм. Гвардейцы мгновенно изменили направление и понеслись туда. Пробегая мимо бога, Железный Обруч что-то пробормотал, но Багг так и не расслышал, что именно.

Поклявшийся и его люди скрылись в темноте развалин. Вскоре оттуда донеслись звериные и человеческие крики, быстро сменившиеся громовым магическим ударом.

– Он мой! – прорычал Рулад.

Подняв меч, император направился к мосту, возле которого стоял одинокий летерийский воин.

– Постой, император, – попытался удержать его Ханнан Мосаг. – Оставь его моим к’риснанам.

Рулад резко обернулся.

– Нет! – выкрикнул он. – Мы – воины! Мы будем сражаться! Эти летерийцы заслуживают доблестной смерти! А тебя мы больше не желаем слушать! – Император вновь повернулся лицом к противнику. – Я буду драться с этим храбрым воином. Такова моя воля.

– Он хочет, чтобы летериец его убил, – прошептал Фэр, стоявший рядом с Труллем. – Я узнал этого человека. Он приплывал тогда с их посольством.

Трулль кивнул. Он тоже помнил этого летерийского офицера, бывшего телохранителя принца Квилласа. Вот только имя его запамятовал.

А вот Рулад, похоже, вообще не узнал своего противника. Подняв пятнистый меч, он решительно двинулся к мосту.

Морох Неват улыбнулся. Рулад Сенгар, однажды убитый и загадочным образом воскресший. Если слухи не врали, в Трейте его убили вторично. И снова он вернулся к жизни.

«Ничего, на этот раз император тисте эдур умрет окончательно, – думал финадд. – Я разрежу его на куски. Чуда больше не произойдет».

Опытный глаз Мороха сразу подметил, что Рулад предпочитает наносить удары справа, а правую ногу ставит впереди левой. Значит, учился сражаться одноручным мечом, а не этим двуручным страшилищем.

«Разве так держат двуручный меч? Тебе бы, парень, дубиной в самый раз воевать!»

Финадд не ожидал такой прыти: пятнистый клинок с невероятной скоростью устремился к его голове. Не успей Морох пригнуться и наклониться вправо, меч Рулада рассек бы ему череп. И все равно финадда оглушил звон лезвия, стукнувшего по его шлему.

Рулад замахнулся, чтобы нанести новый удар. Морох Неват отскочил назад и только тогда выпрямился. Верхняя треть его меча была липкой от крови.

«Ну что, император, не помогла тебе твоя большая игрушка?» – злорадно подумал финадд.

Рулад пятился назад. Из правого бедра хлестала кровь. В поединке ведущая нога всегда наиболее уязвима.

«Поглядим, как ты теперь будешь танцевать, Рулад Сенгар».

Но даже шлем не уберег голову финадда от тупой боли. У него одеревенела шея и ныли виски. Золотоносное дерьмо! Хорошо хоть обе руки пока действуют исправно.

Рулад с криком бросился в очередную атаку. Он замахнулся, на мгновение замер, чтобы уклониться от Мороха, а затем со всей силы нанес свой удар.

Загораживаясь от лезвия, финадд согнулся, но это его не спасло. Пятнистое лезвие полоснуло ему ногу чуть выше бедра. От обжигающей боли Неваду захотелось зажмуриться. Из глубокой рваной раны полилась кровь, но финадд заставил себя не обращать на это внимания. Его противник был досягаем и уязвим. Косой удар – и меч Мороха врезался в левую подмышку Рулада. Недолгое сопротивление золотых монет, скрежет противящихся ребер. Дальше, дальше – к лопатке и позвоночнику.

Словно бы действуя по своей воле, пятнистый меч вдруг поднялся вверх, увлекая за собой сжимавшие его руки Рулада. Косой удар снова пришелся выше правого бедра Мороха, но на этот раз император тисте эдур раздробил ему тазовую кость и достиг паха.

Рулад надавил на рукоятку меча. Острие пропороло финадду кишки. Тяжеленный клинок выскользнул из тела Мороха, лязгнув рукояткой по булыжникам. Тогда император выпрямился и вновь ударил противника, целя тому в сердце. Но меч пробил летерийцу левое легкое и вышел возле ключицы.

Рулад нагнулся, чтобы вырвать свой клинок. Умирающий финадд собрал последние силы и нанес тисте эдур удар сзади по хребту. Позвоночник императора хрустнул и переломился.

Рулад повалился на спину. Морох Неват сполз на осклизлые от крови камни. Он улыбался, разбрызгивая кровавую пену.

Над ним склонился один из братьев Рулада. Слова долетали откуда-то издалека:

– Летериец, скажи мне свое имя.

Морох хотел ему ответить, но не смог, поскольку уже захлебывался кровью. Тогда он произнес мысленно: «Я Морох Неват. Я убил вашего проклятого императора».

– Так ты и есть королевский защитник? – допытывался брат Рулада. – Солдаты возле моста – они что-то кричали про королевского защитника. Это ты, финадд?

«Нет. Вам, серокожая погань, еще предстоит с ним встретиться. И я вам не завидую».

Хотя сознание Мороха Невата уже угасало, эта мысль очень его порадовала. С нею он и умер.

Рулад вернулся к жизни очень быстро. Пугающе быстро. И с такой же невероятной скоростью исцелились все его раны. Крик императора заглушил собой волчий вой, доносившийся из разных концов Летераса.

Летерийские солдаты не верили своим глазам: окровавленный Рулад, пошатываясь, встал, вырвал меч из тела мертвого финадда, затем неуклюже отскочил в сторону. Глаза императора были полны безумия и ужаса.

– Удинаас! – Один. Совершенно один. Душу Рулада скрутило от нестерпимой боли. – Удинаас! Где же ты?

Урута Сенгар находилась в двух сотнях шагов от моста. Услышав пронзительный вопль сына, она обернулась, ища глазами его личного раба. В это время Майена тоже вскрикнула, вырвалась из рук женщин, которые ее вели, и метнулась в боковую улочку.

Урута замешкалась лишь на мгновение, потом снова повернулась к рабам, испуганно сжавшимся под ее взглядом.

– Удинаас, где ты?

Она знала их всех, но Удинааса среди знакомых лиц не было.

Раб сбежал.

– Найти его! – воскликнула мать императора, потрясая кулаками. – Немедленно отыскать Удинааса!

Ее вдруг захлестнула ненависть. К Удинаасу. Ко всем летерийцам.

«Предали! Моего сына предали».

Возмездие будет беспощадным.

Вокруг слышались какие-то странные звуки. Должно быть, захватчики уже вошли в город, а местные солдаты отчаянно пытались их задержать. Плошка металась по заросшему двору. Впервые она почувствовала себя одинокой и всеми покинутой и заплакала.

Пятеро убийц вот-вот окажутся на свободе. Их курган рушился. Темная сырая земля покрывалась трещинами. Скрежетали и ломались камни. Изнутри доносились приглушенные голоса. Они пели какую-то странную песню, от которой у Плошки все внутри холодело. Песня звучала громче и громче. Значит, страшная пятерка все ближе к поверхности.

– Куда же они подевались? – всхлипывала Плошка. – Где мои друзья?

Она побрела к кургану, в недрах которого находился ее единственный союзник. Он был там. Совсем близко. Девочка наклонилась… и вдруг ее затянуло в дыру, стены которой дымились от жара. Еще дальше… или глубже. Плошка оказалась на топком берегу. Над головой тускло серело небо. Рядом простиралось зловонное болото.

Рядом, на расстоянии вытянутой руки, кто-то пытался вылезти из темной воды. Она видела белую кожу и длинные, перепачканные илом волосы.

– Плошка, – раздался натужный голос. – Повернись. Там, сзади тебя…

Девочка обернулась и увидела два меча, воткнутые остриями в зыбкую землю.

– Ну же… возьми их… дай мне…

Совсем рядом что-то плеснуло. Плошка увидела другие руки, пытавшиеся затянуть ее союзника обратно. Женские руки, худые, но мускулистые. Между ее другом и этой незнакомкой завязалась борьба. На мгновение мелькнуло лицо женщины. Друг Плошки ударил по нему локтем. Девочка увидела брызнувшую кровь. Но женщина не сдавалась.

Затем оба они погрузились во вспененную воду.

Всхлипывая, Плошка подползла к мечам, вытащила их из глины и вернулась к болоту. Борьба под водой продолжалась. Потом из воды опять высунулась рука ее друга.

Дрожа от страха, девочка стала ждать.

Как легко снова ощутить себя рабом. Вивал целиком подчинил летерийца своей воле, завладел его телом, мускулами, внутренностями и даже кровью. Удинаас бежал, едва успевая замечать мелькающие улицы. И вдруг он с предельной ясностью увидел трех волков. Одиночники! Они зарычали и разинули пасть. Удинаас бросился на хищников. Его руки внезапно превратились в когтистые лапы. Длинные острые когти впились в волчьи тела, вырывая куски мяса и ломая ребра. Пока Удинаас расправлялся с одним зверем, другой попытался прыгнуть на него. Пальцы раба сомкнулись в острый кулак. Он изо всех сил ударил волка. Голова того запрокинулась, в остекленевших глазах застыла смерть.

Но останавливаться нельзя. Хозяин нуждается в его помощи. Срочно. Нужно бежать к нему.

Раб. Живое орудие, освобожденное от всякой ответственности за свои поступки. Удинаас знал: однажды он покорился, уступил чужой воле, и теперь эта отрава у него в крови, ему ни за что от нее не избавиться.

С этими тремя волками он расправился. Но впереди его ждала новая схватка. А в мозгу Удинааса звучало:

«Тебе не нравится, что сейчас тобой помыкают? Вспомни: тобой помыкали с самого рождения. Одни всегда подчиняют себе других: это не ново, такой порядок стар как мир. Оглянись вокруг. Видишь трупы летерийских солдат? Они погибли напрасно, защищая труп королевства. Их к этому принудили. Королевство застыло. Оно служит богу праха. Храмы этого бога ты встретишь в кривых улочках и в трещинах между камнями.

Мир праха. Друг мой, ты не найдешь мира прекраснее. Честь, вера и свобода – не более чем тонкие слои пыли. Равно как и другие такие же: ненависть, зависть и предательство. И все эти слои уязвимы. Легкое дуновение ветра способно всколыхнуть их, закружить и перенести в другое место. В этом мире не за что сражаться и не к чему стремиться. Здесь всем правит священное безразличие… Когда бог праха восстанет, весь мир придет в трепет от его силы…»

Прямо на него бежало не менее дюжины волков. Что ж, придется задержаться здесь подольше.

Удинаас оскалил зубы.

– Как это тебе удается? – поинтересовался Багг.

– Ты про волков? – отозвался Скиталец.

– Они повсюду, а здесь – ни одного. Хотя, кажется, уж сюда-то давно должны были бы сунуться.

Бог пожал плечами:

– Я отталкиваю их от этого места. Это совсем не трудно. Думал, будет гораздо тяжелее. Правда, их вожак умен. Его обмануть гораздо сложнее. И потом, волкам противостоит еще какая-то сила.

– Какая именно?

– Не знаю.

Крики внутри развалин храма стихли. Тишина становилась пугающей. Затем оттуда донеслись голоса и ругань.

Первым наружу выбрался маг Корло. На плече он тащил женщину, за которой тянулись два кровавых следа.

– Она жива? – с тревогой спросил Багг.

Только сейчас старик заметил, что Корло и сам весь изранен. Услышав вопрос, чародей диковато взглянул на Багга и покачал головой.

– Я скорблю о ее гибели, – пробормотал Скиталец.

Из развалин вышли остальные воины. Все они были ранены, но один – особенно тяжело. Левая рука молоденького солдата висела на нескольких тоненьких жилах. Его глаза остекленели от ужаса и боли.

– Можешь ему помочь? – осведомился Корло, глядя на Скитальца.

Последним из проема показался Железный Обруч. Он тоже был весь в крови, но в чужой. Скиталец тем временем наклонился над раненым и напряженно следил, как вырастает новая плоть, вновь соединяя руку солдата с плечом. Парнишка мужественно терпел, стиснув зубы.

Лицо командира Багровой гвардии было пугающе мрачным.

– Мы ожидали встретить там волков, – прорычал он.

– Ты же понимаешь, не было времени объяснять, с кем вам придется иметь дело, – ответил Скиталец.

– Проклятые коты, – бросил Поклявшийся.

– Помесь какая-то, нечто среднее между котами и ящерицами, – добавил один из его солдат, сплевывая под ноги кровавую слюну. – Посмотришь на таких и подумаешь: «Ну, природа точно рехнулась!»

– Тут ты прав, Полунос, – сказал Корло.

Он нагнулся и закрыл убитой глаза.

Скиталец даже толком не успел сообразить, что произошло. Он услышал за спиной какой-то шум и начал поворачиваться, но… Железный Обруч успел раньше. Командир Багровой гвардии перехватил в воздухе здоровенного белого волчищу, помешав тому наброситься на Скитальца. Левой рукой Поклявшийся схватил зверя за переднюю лапу, а правой – за шею, высоко поднял и что есть силы ударил о камни мостовой. У волка треснул череп; ему размозжило морду и ключицы. Одиночник повалился на спину и отчаянно засучил лапами. Из пасти полилась желтая блевотина, одновременно с другого конца хлынула струя мочи. Вскоре хищник затих, а моча продолжала хлестать.

Железный Обруч отскочил в сторону.

– А он тебя все равно обоссал, – вдруг засмеялся Полунос.

– Рот закрой! – огрызнулся Железный Обруч, разглядывая свои мокрые ноги. – Худ его побери, вонища какая!

– Пора возвращаться на корабль, – напомнил Корло. – Эти волки так и кишат вокруг. Еще какое-то время я смогу их сдерживать, а потом – все. Силы на исходе.

– Не волнуйся, я сумею справиться, – заверил его Скиталец. – Особенно теперь.

– А что изменилось, кроме того, что их бог Стая изрублен на куски? – полюбопытствовал Багг.

Бог кивнул в сторону убитого одиночника:

– Это Б’нагга, предводитель джеков. – Словно не веря случившемуся, он ошеломленно посмотрел на Багга и добавил: – А ты молодец, привел достойных людей.

– Знал бы ты, с какими приключениями они добирались сюда. Да в одном только Трейте такая каша заварилась!

У Скитальца округлились глаза.

– Я сделаю так, что до своего корабля вы доберетесь без приключений.

– Проклятье, – вдруг пробормотал Багг. – Они уже вылезают наружу.

– Что, еще не все беды позади? – усмехнулся Железный Обруч, берясь за клинок. – Помочь?

– Это не здесь. Неподалеку.

– Корло, отведи наших на корабль, – распорядился Поклявшийся. – Давай, старик, показывай дорогу.

– Ты не обязан туда идти.

– Знаешь, когда тебе волк ноги обмочит, надо хоть на ком-то сорвать злость. Идем туда, а не то я полезу громить тисте эдур.

– Только учти, Железный Обруч, там противники посерьезнее будет. Как бы тебе потом по сравнению с ними эти… котоящеры безобидными котятами не показались.

– Ладно, хватит меня стращать, – огрызнулся командир Багровой гвардии. – Куда идти?

– К дому Азатов, – вздохнул Багг. – Теперь уже мертвому.

– Мертвому? Худ меня побери! А кто же тогда устраивает этот… карнавал?

«Карнавал?! Хорошо сказано! Давненько я не встречал таких славных людей», – подумал Багг. А вслух сказал:

– Скоро и сам увидишь. Только учти, Поклявшийся, нас туда не приглашали. Это тебя не останавливает?

Взводный маг напряженно прислушивался к их разговору. На лице Корло ясно читался вопрос: «Ох, командир, и во что же ты вляпался на этот раз?»

– Значит, так, Корло, – распорядился Железный Обруч. – Когда отведешь ребят, вернешься и разыщешь нас. Куда идти, надеюсь, ты понял. И постарайся не задерживаться.

– Слушай, Поклявшийся…

– Выполняй!

– Ты с нами? – спросил Багг у Скитальца.

– Незримо, – ответил тот. – Мне нужно срочно появиться в другом месте… Багг, спасибо тебе. И тебе тоже спасибо, Поклявшийся. Кстати, сколько Поклявшихся осталось в Багровой гвардии?

– Не считал. Думаю, несколько сот.

– И они что же, разбросаны кто где?

– До поры до времени, – улыбнулся седовласый воин.

– Нам пора бежать, – осторожно напомнил ему Багг.

– Неужели и ты тоже побежишь? – недоверчиво хмыкнул Железный Обруч.

– Понесусь, как волна прибоя, – заверил его старик.

Брис стоял в коридоре. Один. Волчий вой, долетавший снаружи, смолк. Это был единственный звук, способный преодолеть толстые стены новой королевской резиденции. Что творится за стенами Дворца Вечности, Брис не знал. Да это и не имело значения…

Его размышления прервал какой-то странный звук. Беддикт совсем позабыл о придворном маге, по-прежнему распростершемся на полу.

Сэда Куру Кан шевельнулся. Его голова слегка приподнялась над полом. Чародей негромко рассмеялся.

Ближе, еще ближе. Повизгивая от радости, демон достиг входа в пещеру. От реки сюда вел узкий подземный ход, заполненный болотной водой. Демон сплющился и втиснул туда свое обширное тело. Теперь он двигался по подземелью. Где-то наверху был город, и там одни глупые людишки убивали других, даже не подозревая, кому вскоре будет принадлежать власть. А здесь – давняя, застоявшаяся вода. Демону она показалась вкуснее и слаще любого нектара.

Осталось уже совсем недолго, и он вырвется из оков хозяина. Впрочем, тому сейчас не до него. А жаль. Должно быть, хозяин не сразу заметит, чьей помощи он лишился. Демону хотелось бы посмотреть на его лицо.

Пора!

Проход становился все извилистее. Теперь демон протискивался с трудом. Но усилия того стоили. Впереди его ожидало… сердце. Удивительное, благословенное сердце, дарующее невиданную силу.

В душе демона пылали радость и нетерпение. Скорее, скорее туда добраться!

Проход сужался. Демон чувствовал давящую толщу земли и камней, но упрямо полз дальше. Еще немного, еще…

Вот она, долгожданная пещера! Широкая, с громадными сводами. Заполненная приятной теплой водой.

Поднимая фонтаны илистых брызг, демон торопился к середине пещеры. Перед его многочисленными глазами мелькали тени прошлого… Вот оно, сердце. Источник невиданной силы.

Брис услышал, как Куру Кан отчетливо произнес:

– Пора, дружище Багг.

До заросшего двора перед Башней Азатов оставалось несколько десятков шагов. Багг вдруг остановился, вскинул голову, словно прислушиваясь, а потом улыбнулся.

– Эй, ты почему отстал? – спросил Железный Обруч, тоже вынужденный остановиться.

– Разыщи девчонку, – сказал ему Багг. – Я подойду, как только освобожусь.

– Старик, ты меня пугаешь. Произошло что-то неожиданное?

– Нет, Поклявшийся. Этого момента я как раз ждал. Не волнуйся, я скоро.

Железный Обруч молча побежал дальше.

Багг закрыл глаза.

«Яггутская ведьма, слушай меня. Помнишь, я помог тебе в каменоломне? Настало время для ответной помощи».

Она отозвалась достаточно быстро:

«Я слышу тебя, маленький человек. Знаю, что тебе нужно. А ты и впрямь умен…»

– А вот в этом мне еще предстоит убедиться, – пробормотал Багг.

Демон заполнил собой всю пещеру. Сердце было где-то совсем рядом. Плоть демона оживала. Магические цепи, связывавшие его, таяли одна за другой.

Теперь оставалось лишь дотянуться и схватить. Завладеть наконец силой тысячи богов.

Тысячи щупалец протянулись, чтобы схватить… пустоту.

Ничего! Ничего, кроме трех слов, произнесенных голосом смертного человека…

– Я тебя поймал, – отчетливо выговорил сэда.

Ложь! Уловка! Обман! Поднимая фонтаны бурых брызг, демон развернулся, чтобы покинуть пещеру, в которую его столь коварно заманили. Но выход исчез. Конечности демона ощущали лишь холодную гладкую поверхность. Обжигающе ледяную. И с каждым мгновением она становилась все холоднее.

Оставался единственный выход: озеро над пещерой. Быстрее вверх!

Ожидая, когда Летерас окончательно падет, Урсто Вшивопузый и его нынешняя подружка Пиноселла успели здорово нализаться. Приход тисте эдур виделся им полным освобождением от долгов. Ну как тут не напиться? От радости оба смеялись, горланили песни, а потом просто улеглись на влажной и не слишком-то чистой дороге, петлявшей вокруг Оседлого озера. Беспокойно снующие крысы и важно расхаживающие туда-сюда голуби им ничуть не мешали.

Тисте эдур не показывались. Когда Урсто с Пиноселлой протрезвели, то, как водится, затеяли ссору. А началось все с невинных слов Пиноселлы.

– Теперь ты можешь на мне жениться, – томно вздыхая, заявила она.

Поскольку Урсто выпил больше девицы, он не сразу понял, о чем речь. Но когда сообразил, диковато заморгал, не веря своим ушам:

– Жениться на тебе? А… зачем? Слышь, вишенка моя, тебе что, плохо без брачного хомута?

– Думаешь, мне постели достаточно? Мне уважение требуется! Понял, жирный блохастый болван? Я заслужила это уважение. При тисте эдур жизнь пойдет по-новому. Я не хочу жить с тобой, как уличная девка. И ты возьмешь меня в жены, Урсто Вшивопузый!

– Ладно, так и быть, возьму, – покладисто согласился он.

– Когда? – настороженно спросила Пиноселла, чуя, что ее дружок может вот-вот улизнуть.

– Когда?.. Надо подумать… Вот! Слушай…

В это мгновение зловонная зеленая вода Оседлого озера вдруг начала бледнеть, покрываясь коркой льда. Над нею поднимались белые облачка.

Урсто и Пиноселлу обдало ледяным ветром.

Из-под земли слышались глухие удары, словно бы великан, запертый внизу, пытался выбраться наружу. Однако на льду не появилось ни единой трещины.

Урсто Вшивопузый очумело пялился на лед, прочно сковавший Оседлое озеро. Он изумленно раззявил рот, потом закрыл его и снова открыл.

– Сегодня, любовь моя, – пробормотал Урсто, втягивая голову в плечи. – Я женюсь на тебе прямо сегодня…

Глава двадцать пятая

Когда боги праха были молоды,

Они купались в крови.

Ведьма по прозвищу Неистовая. Вещий сон Белогривого о Седьмом завершении

Шарука Элаль пробиралась в склеп, служивший жилищем ей, Ублале и Харлесту. Воровке не давал покоя Герун Эберикт: финадд явно представлял немалую опасность для Техола Беддикта. От Геруна можно ожидать чего угодно, а Техол такой… беспомощный. Конечно, он достаточно силен и в случае чего способен скрыться. Вот только бежать он никуда не намерен. Шаруку несколько успокаивало то, что Брис, младший брат Техола, нанял ему охрану. Правда, учитывая, как привык действовать Герун Эберикт, молчаливый страж лишь ненамного усложнит ему задачу.

Мало ей беспокойства за Техола, так еще и Плошка вдруг замолчала. Никаких вестей. Может, все из-за того, что девчонка стала живой и их прежняя связь оборвалась? Хорошо, коли так. А если возле Башни Азатов произошло что-то ужасное?

Добравшись до входа в склеп, Шарука распахнула дверь.

На крышке саркофага стоял зажженный фонарь. Рядом сидел Ублала. Вид у него был хмурый. Наверное, волновался, куда это она подевалась. Однако, подойдя ближе, Шарука поняла, что Улбалу одолевают иные заботы.

– В чем дело, любовь моя? – спросила она.

Ублала слез с крышки. Низкий свод склепа вынуждал его пригибаться.

– Дело дрянь. Мне надо идти. Думал, тебя не дождусь.

– Идти? Куда?

– Серегали. Плохо дело.

– Серегали? Это древние тартенальские боги? Я не понимаю, при чем тут они?

– Мне нужно идти, – не отвечая на ее вопросы, объявил великан, шагнув к двери.

– Ты хоть скажи, куда собрался?

– К старой башне. – Ублала уже шел по подземелью, и его слова звучали все тише. – Я люблю тебя, Шарука Элаль.

Женщина растерянно глядела на дверь, открытую в темноту. Признание в любви? Но он говорил так, будто прощался с ней.

Шарука вернулась к саркофагу и отодвинула крышку.

– А-а-а-а! У-у-у-у! Ш-ш-ш-ш!

– Прекрати, Харлест! – прикрикнула она. – И вылезай. Нам нужно идти.

Харлест вылез, не переставая корчить страшные рожи, щелкать острыми зубами и потрясать в воздухе когтями.

– Куда идти? – недовольно спросил он.

– На кладбище.

– Замечательно! – обрадовался Харлест. – Пошли скорее.

Император тисте эдур сидел на камнях мостовой, в луже застывающей крови. Казалось, он пытается выцарапать себе глаза. Рулад без конца вскрикивал, но это не уменьшало его душевные муки. И тогда он опять пронзительно завопил.

В тридцати шагах от моста замерли летерийские солдаты. На другом берегу канала по-прежнему стояли зеваки. Их становилось все больше.

На плечо Трулля легла чья-то рука. Он обернулся и увидел встревоженную мать.

– Сынок, нужно что-то делать. Рулад теряет рассудок.

Проклятый Удинаас! Сбежавший летерийский раб умел то, что было не по силам ни Ханнану Мосагу, ни его к’риснанам. Без помощи Удинааса Рулад зримо соскальзывал в безумие. Он никого не узнавал. На губах его пузырилась пена. Император кричал, как испуганный зверь.

– Мы должны отыскать этого раба, – сказал Трулль.

– Это еще не все… – начала было объяснять Урута, но тут Ханнан Мосаг почти вплотную подошел к Руладу.

– Император, выслушай меня! – заговорил он, громко и отчетливо произнося каждое слово. – Сегодня день тяжких откровений, но я должен поведать тебе о них… Твой раб Удинаас совершил то, чего и следует ожидать от летерийцев, ибо сердца их наполнены вероломством и предательством. Как бы летерийцы ни прикидывались, они служат лишь самим себе. Словом, Удинаас сбежал. – Он на мгновение умолк, а затем добавил: – Сбежал от тебя. – Как бывший король-колдун ни старался, ему было не скрыть своего торжества. – Этот гнусный раб сумел стать для тебя… чем-то вроде белого нектара. Ты впал в зависимость от него, и теперь, когда тебе больно, когда ты нуждаешься в его помощи, он тебя бросает. Император, мир летерийцев – это мир вероломства. Доверять ты можешь только своим соплеменникам.

Рулад вскинул голову. Лицо императора перекосило от боли. Глаза его злобно блеснули.

– Доверять? Кому? Тебе, Ханнан Мосаг? Моим братьям? Майене?

Император оглядел себя так, словно бы впервые видел золотой панцирь, густо забрызганный кровью, запыленный меховой плащ и пятнистое лезвие меча с приставшими к нему кусочками человеческой плоти и внутренностей. Шатаясь, Рулад встал. Грудь его тяжело вздымалась.

– Да вы все для нас – ничто! Лжецы, обманщики, предатели! Все вы!

Он взмахнул мечом, сбросив все приставшее к лезвию на камни и под ноги тех, кто окружал его.

– Император должен быть зеркалом своего народа, – хрипло произнес Рулад и зловеще усмехнулся. – А что приходится отражать мне?

Фэр шагнул вперед, но тут же остановился. Рулад вскинул меч. Острие угрожающе замерло возле горла старшего брата.

– Не бойся, брат, нам от тебя ничего не надо. Нам ни от кого ничего не надобно. Только повиновение. Надлежит строить новую империю, а это – дело рук императора… Ханнан Мосаг!

– Слушаю, ваше величество.

Меч отодвинулся от горла Фэра. Рулад торопливо махнул им в сторону летерийских солдат, стоявших у моста:

– Уничтожить!

Бывший король-колдун подал знак. К нему подбежали к’риснаны и Бинадас. За ними четверо рабов волокли два внушительных размеров кожаных мешка. Заметив мешки, Ханнан Мосаг покачал головой:

– Не здесь. Что-нибудь… попроще. – Он повернулся к Руладу. – Император, я сам разделаюсь с этими летерийцами. Приготовления будут недолгими.

Урута дернула Трулля за рукав:

– Я не договорила, сынок. Пропал не только Удинаас, но и Майена тоже.

Трулль непонимающе глядел на мать.

– То есть как это «пропала»?

– Вырвалась и сбежала. Мы должны ее найти.

– Майена сбежала… от нас? От своих соплеменников?

– У нее от белого нектара помутился рассудок. Трулль, ее нужно искать.

Трулль обвел глазами воинов, стоявших поблизости. Заметив братьев Бун, он направился к ним.

– Чего тебе, Трулль Сенгар? – хмуро спросил Терадас Бун.

– Мать императора отдала приказания для тебя и твоих воинов, Терадас.

Свирепость на лице старшего Буна сменилась растерянностью.

– Какие еще приказания?

– Майена потерялась. Ее нужно найти, и как можно быстрее. Насчет Удинааса: если вы его увидите…

– Если Удинаас нам попадется, его ждет ужасная смерть. В этом, Трулль Сенгар, можешь не сомневаться.

«Он предал Рулада. А ведь я еще тогда предупреждал его…»

Трулль оглянулся на императора. Похоже, теперь Руладу уже не справиться. Слишком поздно. Он неизбежно скатывается в пропасть безумия. И некому удержать его.

– Поступай как знаешь, Терадас, – сказал Трулль старшему Буну. – Но обязательно отыщите Майену.

Отряд отправился выполнять приказ Уруты. Трулль встретился глазами с матерью. Та кивнула.

Вражеские солдаты на мосту поняли, что их ожидает в ближайшие мгновения. Они пригнулись, загораживаясь щитами. Бесполезно. Щитами от магии не заслонишься. Но никто из летерийцев не попытался убежать. Все-таки в смелости им не откажешь.

«Удинаас, я никак не думал, что ты… что ты…»

Мысль оборвалась. Над камнями мостовой заклубилось серое облако. Разрослось, поднялось выше. Живая стена летерийцев сжалась и стала отступать.

Несколько десятков солдат превратились в брызги крови и куски мяса. Зеваки с криками бросились прочь от канала. Вторая магическая волна накрыла и их тоже. Ненасытное чародейство крушило окрестные дома, разбивая двери и закрытые ставнями окна. В ответ неслись крики гибнущих взрослых и детей.

– Довольно! – заорал Рулад и двинулся на Ханнана Мосага.

Тот послушно опустил руки. Трулля передернуло: руки бывшего короля-колдуна стали похожи на скрюченные, узловатые корни.

Магические волны угасли. На месте летерийского отряда белели кости, блестел металл щитов и доспехов. Из разрушенных домов не слышалось более ни одного крика. Ханнан Мосаг ссутулился. Как и к’риснаны, за это чудовищное колдовство он расплачивался своим телом.

– Ну до чего же он прыткий, – захихикал император. – Какой ретивый этот тайный бог Ханнана Мосага!

Тайный бог? Трулль взглянул на Фэра. Их глаза встретились.

– Братья! – воскликнул император. – Мы продолжаем путь. Вперед, ко Дворцу Вечности! К трону! Никто не посмеет нам помешать, а если какие-то безумцы вдруг и решатся – их ждут страшные мгновения. Перед гибелью они увидят, как их мясо отваливается от костей! Они познают боль и будут страдать! Братья, этот день станет днем страданий! – Чувствовалось, что Рулад испытывал какое-то странное наслаждение, произнося это слово. – Днем страданий для всех, кто дерзнет воспротивиться нам. Идите же вслед за своим императором!

«Он изменился до неузнаваемости. Теперь Рулад потерян для нас. И все – из-за предательства какого-то раба…»

Еще издали Железный Обруч увидел древнюю полуразрушенную ограду и зияющий проем ворот. Подбежав к ним, он остановился. За воротами изгибались стволы давно уже мертвых деревьев. Командир Багровой гвардии оглянулся назад. Багга нигде не было.

– Ладно, ждать некогда. Гостям негоже опаздывать. Даже незваным…

Железный Обруч вошел во двор. Змеящаяся дорожка из растрескавшихся плит вела к черной приземистой башне. Слева слышались звуки, напоминающие скрежет каменных жерновов. К ним примешивались треск ломающегося дерева и глухие удары, заставлявшие землю сотрясаться.

Железный Обруч понял, куда надо идти.

Он обошел развороченный курган, переступил через поваленное сухое дерево и увидел расселину. Из нее валил пар. Наружу вылезали пятеро узников ныне мертвой Башни Азатов. Их крепкие широкие тела покрывали клочья мха и толстая паутина корней. Спутанные волосы отливали медью. Было у них и оружие – тяжеленные двуручные мечи из черного блестящего дерева.

Вылезающие негромко распевали какую-то заунывную песню.

– Так вот вы кто, – усмехнулся Железный Обруч. – Тартено-тоблакаи. Худовы фенны. Что ж, мы славно повеселимся.

Один из узников услышал слова Железного Обруча и поднял на него темные мутные глаза. Пение прекратилось.

– Братья, а где девчонка? – спросил он.

– Да, где та, что говорила с нами сквозь землю? – добавил другой.

– Не знаю, куда она подевалась, – пожал плечами третий. – Разве это важно?

– Девчонка все равно нам не поможет. Мы обещали ей жуткую смерть.

– Тогда…

Тоблакай не договорил. Железный Обруч рванулся вперед.

Деревянный меч заскулил в воздухе, встав на пути стального клинка командира Багровой гвардии. Но металлическое лезвие скользнуло чуть ниже и впилось в громадное запястье тоблакая. Тот попытался отдернуть руку, однако Железный Обруч еще глубже всадил меч в толстую неподатливую кожу, добираясь до мяса и жил.

Краешком глаза Железный Обруч видел второго нападающего, того, что двигался справа. Он нагнулся и слегка повернул руку тоблакая, заставив и самого великана немного повернуться. Этого вполне хватило, чтобы второй тобалакай шумно врезался в первого. Поклявшийся вырвал меч и уже хотел было нанести противнику удар в нижнюю челюсть. Но тут тоблакай дернул головой, и острие меча вонзилось ему в правый глаз и ушло глубже. Оттуда брызнула струя жидкости, похожей на болотную воду.

Раненый взвыл от боли.

Командир Багровой гвардии не заметил, как сражение привело его на вершину кургана, что было крайне невыгодно. Он тут же исправил свою оплошность, спрыгнув вниз.

У тоблакая из раны на руке хлестала черная кровь. Другой рукой он закрывал пустую глазницу. Боль была настолько сильной, что великан шатался и пятился. Четверо остальных встали цепью. На суровых лицах читалась угрюмая решимость отомстить. Но до дерзкого смельчака нужно было еще добраться, а рыхлая, влажная и горячая земля затрудняла им продвижение.

«Ну что ж, одним врагом меньше», – подумал Железный Обруч.

Однако, как выяснилось, он рано сбросил пятого со счетов. Непостижимым образом тот сумел превозмочь боль и вновь был готов биться.

– Ты покалечил нашего брата, – сказал один из четверых.

– Могу устроить то же самое и остальным, – пообещал Поклявшийся.

– Нельзя калечить богов.

– Это кто же боги? Вы, что ли?

– Мы – Серегали, – объявил один из тоблакаев, вероятно их предводитель. – Ты еще мог надеяться на милосердие, пока не напал на нашего брата. Если бы ты встал перед нами на колени и склонил голову, мы бы, возможно, и пощадили тебя. Но не теперь.

– Я и не рассчитываю на снисхождение, – ответил Железный Обруч.

– И это все, что ты можешь сказать? – удивились Серегали.

– Как-то больше ничего не приходит в голову, – пожал плечами командир Багровой гвардии.

– А почему ты усмехаешься?

– Сегодня я уже прикончил одного бога, – сообщил им Железный Обруч. – Кабы знал наперед, что у меня нынче день убийства богов, я бы получше вооружился.

Пятерка приумолкла, затем первый гигант спросил:

– И какого же бога ты убил, чужестранец?

– Стаю.

– Того, который улизнул от нас, – удивленно прошептал тоблакай, находившийся на правом краю цепи. – Ох и юркий же он.

– Все они были юркие, – согласился Железный Обруч. – Но это их не спасло.

– Д’иверсы?

– Ага. Их было шестеро… а вас всего пятеро.

– Вы с ним того… поосторожнее, – предупредил собратьев первый тоблакай.

– Мы теперь свободны! – прорычал одноглазый. – Убьем этого наглеца, чтобы не мешался под ногами!

– Убьем! – почти хором согласились остальные.

Серегали медленно двинулись на Железного Обруча.

«Спасибо хоть напролом не прут, – подумал он. – Значит, я сумею выиграть время. Пятеро Серегалей. Что ж, случалось мне попадать в переделки и похуже. Или хуже, чем сейчас, не бывало?»

В любом случае момент не располагал к воспоминаниям. Поклявшийся переменил стойку, приготовившись к боевому танцу.

«Нужно продержаться до тех пор, пока не придет помощь. – Мысль эта ему и самому показалась смешной. – Худ тебя побери, Железный Обруч! Помощи от кого ты ждешь? От этого лысого коренастого старикашки? Ну не глупо ли? Бейся с ними, покуда хватит сил. Глядишь, возьмешь их измором».

– Смотрите, братья: он еще и улыбается! – возмущенно заметил предводитель тоблакаев.

На улицах Летераса бушевали невидимые бури. Их захлестывали яростные вихри. Хаос магических сил, упрямое противостояние. От всего этого у Багга раскалывалась голова. Чего только стоила бессильная ярость древнего демона, плененного во льду, под дном Оседлого озера! Ловушка, устроенная ему сэдой, сработала на славу. Назад из пещеры демону уже не выбраться. К вечеру лед окружит его со всех сторон. Сначала охладит его ярость, потом притупит все ощущения и наконец заберет жизнь.

«Что ни говори, а поддерживать добрые отношения с яггутами бывает иной раз весьма полезно. Жаль, т’лан имассы этого так и не поняли».

Багг двинулся по переулку, в конце которого виднелась древняя Башня Азатов. Старик надеялся, что Железному Обручу хватило сообразительности не соваться во двор одному. Наверное, Плошка его предостерегла. Если все сложилось благоприятно, Плошкин союзник из подземелья уже выбрался на поверхность. От Железного Обруча требовалась лишь поддержка, и то в случае крайней необходимости. Как-никак такие битвы не для смертных.

Внезапно Багг замедлил шаг, почуяв неладное. А потом старика обуял настоящий ужас. Он пытался бороться со своими ощущениями, ибо уловил движение там, где никакого движения даже и быть не должно. Похоже, в незримую магическую игру вступили новые силы, меняя сплетение пылающих нитей судьбы.

Багг повернулся и побежал.

Герун Эберикт остановился. К нему приближались четверо солдат из его личной гвардии. Четверо самых опытных и безжалостных убийц.

– Финадд, нам повезло, – сообщил командир взвода. – Тот братец, что нес дозор на дальних подступах, сцепился с отрядом тисте эдур. Успел уложить шестерых, пока его не свалили. Когда тисте эдур ушли, я послал Крилло проверить, действительно ли он мертв.

– Не просто мертв, а изрублен на кусочки, – пояснил ухмыляющийся Крилло.

– Ты уж не скромничай. Скажи, что сам его и располосовал, – добавил командир взвода.

Улыбка на физиономии головореза стала еще шире.

– А второй брат? – спросил Герун Эберикт.

– Крилло его укокошил, – ответил командир взвода. – Удачно метнул нож.

– Разве эта удача? – поморщился Крилло. – Сдох, так и не узнав, от кого получил подарочек.

– Радуйся, что этот буйвол не угробил никого из нас, – заметил другой солдат.

– Значит, двое из трех мертвы, – подытожил Герун. – И впрямь удача. Не думал, что мы так быстро с ними разделаемся. Остается последний страж, на крыше. Наверняка ждет сигналов от своих братцев, а когда не получит их, сообразит, что мы идем в гости.

– Финадд, он один, а нас…

– Это верно, но не забывайте, что имеете дело с Шаванкратом. Чрезмерная самоуверенность сгубила многих. Скиталец явил нам благосклонность, но все может перемениться в любое мгновение. Отправимся все вместе.

Он вдруг остановился и подал знак затаиться.

Шагах в тридцати от них из переулка выскочила какая-то женщина. Тисте эдур. Оказавшись на улице, она застыла, как лесная лань. Заметить отряд Геруна Эберикта незнакомка не успела. Что-то ее спугнуло, и она побежала в другую сторону. В руке тисте эдур блестел нож.

Финадд усмехнулся. Интересно, кто же это за ней гонится? А может, дамочке со страху показалось? Главное, она бежала в том же направлении, куда нужно было и им самим. Разумеется, он ее убьет, но прежде успеет поразвлечься. Пожалуй, и ребята не откажутся. Крилло точно заслужил. Молодец, парень: двоих телохранителей Бриса укокошил.

Герун Эберикт выпрямился:

– За ней, ребята. Нам все равно по пути. – (Ответом ему были понимающие смешки.) – Крилло, ты побежишь первым.

Отряд пустился в погоню. На верхних этажах домов, в щелях между ставнями, виднелись перепуганные лица горожан. Все летерийцы дрожали и тряслись, словно жалкие крысы во время наводнения. Финадд брезгливо поморщился. Вот оно, наглядное доказательство того, что права жить заслуживают совсем немногие. Новая империя Рулада будет мало чем отличаться от прежнего королевства. Тисте эдур тоже понадобятся неподкупные вершители скорого и справедливого суда. От того, что Эзгару сменит этот золотоносный болван, люди не станут лучше. И по-прежнему будет хватать всякой швали, человеческих отбросов, кому кинжал Геруна Эберикта окажет великое милосердие, лишая их жизни. Словом, без работы он точно не останется. И сделает Летерас поистине прекрасным городом.

Отряд достиг переулка, откуда выскочила женщина тисте эдур. Крилло обернулся. Вероятно, хотел что-то сказать товарищам. И тут вылетевшее копье размозжило ему голову. Крилло завертелся на месте, разбрызгивая кровь, сгустки мозгов и осколки черепа.

Из переулка выбежали тисте эдур. Десятка два. Может, больше.

– Ребята, покажите им! – скомандовал Герун Эберикт.

Эти будут сражаться до последнего. Конечно, численное превосходство на стороне тисте эдур и его солдат перебьют. Однако это восполнимая потеря. Он всегда найдет себе новых.

Герун Эберикт незаметно проскользнул мимо опасного переулка и побежал дальше. За той женщиной. Разумеется, это было простым совпадением. Его главной целью оставался Техол Беддикт. Но сначала он поймает эту тисте эдур. Свяжет красавицу, заткнет ей рот и оставит дожидаться его возвращения. В одиночку действовать труднее. Телохранитель Техола – противник серьезный. Но острие меча у Геруна было смазано сильным ядом. Достаточно малейшей царапины, чтобы свалить этого молодца. И довольно быстро.

Герун видел, где спряталась беглянка. Дотуда всего шагов двадцать. Сейчас он ее поймает. Но тисте эдур выскочила из ниши и помчалась дальше.

Герун побежал быстрее. В нем нарастало желание. Совсем молоденькая. Нож в руке? Пустяки. Видел он такие ножи в хиротской деревне. Летерийские рабы разделывали ими рыбу.

Расстояние между финаддом и женщиной быстро сокращалось. Она свернула на другую улицу. Оттуда – в переулок. Удивительно, как ее несло к дому Техола Беддикта. Еще каких-нибудь пять шагов, и Эберикт ее настигнет.

– Беда!

Ошеломленный Техол повернулся к своему охраннику:

– Так ты все-таки умеешь говорить?.. – Глаза караульного заставили умолкнуть его самого. – Наверное, дело и впрямь серьезное, раз ты подал голос.

– Оба моих брата убиты. А сюда идет Герун Эберикт.

– Город наводнен тисте эдур, – сказал Техол. Он поднял обе руки, обведя ими все видимое пространство с улицами, мостами, ярусами и крышами. – Рыщут, как волки. Кстати, у них и настоящие волки тоже есть.

– Герун Эберикт, – повторил караульный.

– Да, я слышал. Финадд решил нанести нам визит. И что будем делать?

– Он может быть не один. Влезут сюда по стене, как твоя воровка. Нужно спуститься вниз. Найти место, где только один вход.

– И искать не надо. Склад напротив.

– Тогда идем.

Страж осторожно заглянул в комнату, а затем стал спускаться. Техол полез за ним. Оказавшись внизу, воин на цыпочках подошел к заменявшей дверь занавеске и осторожно выглянул наружу:

– Вроде никого. Куда идти? К той стене?

– Да. Это и есть стена склада. Обычно там Шалас сидел. Сторож.

– Сомневаюсь, что он на месте.

– Ты прав. Какой дурак станет сейчас охранять хозяйское добро? Когда доберемся до стены, свернем направо. Потом за угол. Там будет дверь. Есть еще ворота, но они заперты.

– А если и дверь заперта?

– Я знаю, где Шалас прячет ключ.

Телохранитель молча кивнул. Они выбрались в узкий проход, ведущий на улицу.

Еще три шага.

Тисте эдур обернулась. Отчаяние придало женщине сил, и она стремительно понеслась вперед.

Герун с рычанием бросился за ней. Тисте эдур поравнялась с переулком. Чувствуя, что ей не убежать, она застонала и ударила себя в грудь ножом. Герун был от нее на расстоянии вытянутой руки. Напротив темнел узкий проход между двумя складскими строениями.

Все произошло так стремительно, что финадд заметил только мелькнувшую тень. Чья-то сильная рука схватила его, сбила с ног и поволокла в проход. Еще через мгновение с лицом Геруна соприкоснулся тяжелый кулак, сломавший ему нос. Финадд беспомощно наблюдал, как у него с головы сорвали шлем. Еще раньше нападавший забрал его меч.

Мощные руки подняли финадда и с размаху ударили головой о щербатую каменную стену. Раз, другой, третий. Потом его швырнули вниз, сломав правое плечо и ключицу. Эберикт начал терять сознание. Над ним кто-то склонился? Или почудилось? Нет, не показалось. Более того, этот кто-то крепко зажал ему рот ладонью.

С улицы доносился топот бегущих ног. Не летерийцы. У тех кованые сапоги. Стало быть, тисте эдур. Пробежали мимо.

Незнакомое лицо, нависшее над Геруном, то становилось более четким, то расплывалось. Полукровка: наполовину тартеналь, наполовину нерек.

– Это тебе за то, что ты сделал с нею, – прошептал полукровка. – И не жди, что для тебя все быстро закончится.

Ладонь незнакомца по-прежнему зажимала финадду рот, лишая его возможности объясняться и расспрашивать. А вопросов у него было более чем достаточно. И тут Герун Эберикт понял: полукровке не нужны никакие его слова, да и задавать себе вопросы он тоже не позволит.

И вот это-то было хуже всего.

Техол шел в трех шагах позади охранника. Тот уже приблизился к стене склада, когда его насторожило какое-то странное шарканье. Страж обернулся на звук. Из переулка, шатаясь, вышла тисте эдур. В ее груди торчала окровавленная рукоятка ножа. Одежда женщины была густо залита непрерывно струящейся кровью.

Жизнь покидала ее. Увидев Техола, тисте эдур протянула к нему окровавленную руку, а потом вдруг повалилась на левый бок, несколько раз подпрыгнув на камнях.

– Смотри! – крикнул Техол. – Она ранена!

– Поздно!

Вскоре Техол понял, что имел в виду его телохранитель. Из переулка к ним бежали воины тисте эдур. Кто-то метнул копье, но охранник успел его перехватить. Удар пришелся в левую подмышку. Копье пробило ребра и застряло в груди. С негромким стоном последний из братьев Шаванкрат зашатался и упал на спину. Из его носа и рта хлынула кровь.

Техол застыл на месте.

Тисте эдур опасливо приблизились, окружив Техола и погибшую соплеменницу. Один поддел ногой голову Шаванкрата, проверяя, мертв ли тот.

– Это ты убил ее, – на торговом наречии сказал второй тисте эдур.

– Она уже была ранена, – попытался возразить Техол. – Истекала кровью. Я лишь хотел ей помочь…

Воин презрительно усмехнулся и велел соплеменнику помоложе:

– Мидик, проверь, нет ли у летерийца оружия.

Тот, кого звали Мидиком, обыскал Техола и тоже презрительно хмыкнул:

– Какое оружие, Терадас? В этих лохмотьях ничего не спрячешь.

– Он убил Майену, – сказал третий воин. – Заберем его с собой.

– Нет! – рявкнул Терадас. Он убрал меч в ножны и, отстранив Мидика, встал перед Техолом. – Посмотрите, с какой наглостью этот тип смотрит на нас.

– Ты плохо разбираешься в выражениях лиц летерийцев, – печально вздохнул Техол.

– Тем хуже для тебя.

– Да уж. Представляю… – Техол не договорил.

Терадас ударил его тяжелой кольчужной перчаткой, отчего голова летерийца запрокинулась. Громко хрустнул сломанный нос. Бедняга согнулся, схватившись за лицо. В это время ему врезали сапогом по правой лодыжке, переломив кость. Техол упал. Терадас наступил ему на грудь, круша ребра.

Беддикт еще инстинктивно пытался свернуться калачиком, чтобы хоть как-то загородиться от кулаков и каблуков, молотящих по его телу. Очередной удар по левой скуле сломал и ее тоже, повредив левый глаз. В мозгу вспыхнуло ослепительное белое пламя, быстро сменившееся кромешной темнотой.

Дальше Техолу сломали левое плечо. Потом левый локоть. Он еще пытался подтянуть колени, чтобы защитить живот. Тогда ему разбили и колени тоже. Живот обожгло нестерпимой болью. Все закружилось и поплыло.

Последним, что успел почувствовать Техол Беддикт, была подошва сапога, придавившего ему голову.

Халл Беддикт остановился. Впереди, в полусотне шагов, он увидел отряд тисте эдур и по их движениям сразу понял: там кого-то забивают насмерть. За спиной воинов ему удалось разглядеть труп летерийца в мундире дворцовой стражи. У него из груди торчало древко копья. Рядом лежала мертвая тисте эдур.

– Скиталец милосердный, что же там произошло? – пробормотал Халл.

Чутье подсказывало ему: сейчас лучше не попадаться тисте эдур на глаза. Нужно вернуться в переулок и обойти опасное место.

В переулке Халлу преградили путь. Перед ним стоял молодой нерек, один из слуг Бурука Бледного. Странным было уже то, что этот парень уцелел после магического удара летерийцев по хиротской деревне. Что привело его в Летерас? Но на раздумья и расспросы у Халла просто не оставалось времени. Он молча обошел нерека, однако тот вновь преградил ему путь.

– В чем дело? – спросил Беддикт.

– Халл Беддикт, тебе вынесли приговор, – ответил нерек. – Мне тяжело это говорить, но я должен.

– Какой еще приговор? С какой стати? Что ты городишь?

– Ты избрал путь императора тисте эдур, – сказал нерек. – Путь предательства.

– Вот ты о чем! Да, я давно мечтал разрушить Летерию. Настал конец этому проклятому королевству. Или тебе их жалко? Может, напомнить, как летерийцы обращались с нереками?

– Мы думали, что знаем твое сердце, Халл Беддикт. Теперь я вижу: оно почернело. Оно отравлено, поскольку внутри его нет прощения.

– Прощения? О каком прощении ты говоришь, парень? Тут неподалеку жестоко избивают человека, если уже не забили насмерть. Не хочешь сунуться туда со своими бредовыми мыслями?

Его ударили сразу под обе лопатки. Возможно, кинжалами. Или ножами. Изогнувшись от боли, Халл увидел, что молодой нерек плачет. Почему?

Шатаясь, Халл опустился на колени, испытав невероятную слабость. Мысли, чувства, желания, годами не дававшие ему покоя, тоже слабели, превращаясь в серый туман, который поднимался все выше. Он вдруг ощутил, как деревенеет его тело.

«До чего же это все… странно…»

Халл Беддикт упал ничком, но удара об осклизлые камни уже не почувствовал.

– Перестаньте! Умоляю вас, прекратите!

К тисте эдур, прихрамывая, ковылял старик-летериец. Вероятно, прятался в какой-нибудь норе. Поношенная одежонка была перепоясана обычной веревкой. За поясом торчал кнут.

– Этот человек никому не причинил вреда, – продолжил старик на торговом наречии. – Прошу вас, не убивайте его. Я все видел.

– Что ты видел? – сердито спросил Терадас.

– Эта женщина… она сама себя убила. Я видел. За нею гнались. – Шалас не сводил глаз с окровавленного, неподвижно застывшего Техола. – Прошу вас, не надо больше его бить! – взмолился он, заламывая узловатые руки.

Терадас оскалил зубы.

– Запомни, старик, и покрепче: мы внемлем словам нашего императора. Этот день император объявил днем страданий. А теперь убирайся прочь, иначе и ты будешь валяться рядом.

К удивлению воинов, Шалас бросился вперед и загородил своим тщедушным телом искалеченного Техола.

Мидик Бун засмеялся.

На сторожа посыпались удары. Вскоре он потерял сознание. Затем его отпихнули от Техола. Теперь они оба лежали рядом. Но гнев Терадаса на дерзкого летерийца требовал выхода. И тогда старший Бун подошел и что есть силы ударил Шаласа по голове, раскроив ему череп.

Бог, именуемый смертными Скитальцем и ныне пребывавший в теле Турудала Бризада, стоял у дальнего конца моста. Его окутало пеленой разрушительной магии. Совсем недавно в ее сером пламени погибли летерийские солдаты, пытавшиеся преградить путь ко дворцу. Однако сила чародейства не угасла и теперь угрожала окрестным домам, а там… Никто не знал, сколько еще жертв она оставит за собой, прежде чем исчезнет.

Скитальцу хватило того, что он видел. Он изменил путь чужеродной магии, направив ее вниз. Ниже, чем подвалы, забитые испуганными горожанами. Ниже, чем подземелья, которые Гильдия крысоловов превратила в убежища. Магическая сила потекла в глинистые почвы древнего, давным-давно высохшего болота. Там она никому не могла причинить вреда и постепенно гасла.

Ханнан Мосаг ничего не заметил. Коварные замыслы Скованного снова оказались сорванными. Вероятно, бывший король-колдун знал, какую цену платит его тело за магическую помощь от Увечного Бога. Еще одно или два таких усилия, и Ханнана Мосага просто не станет.

Но Скитальца это не волновало.

Пока он смотрел, тисте эдур спешно отправили куда-то отряд из полутора десятков воинов. Должно быть, на поиски сбежавшей соплеменницы. Ничем хорошим это не кончится. Более того, события ближайшего будущего изобиловали грубейшими ошибками, и он внутренне скорбел о тех, что уже совсем скоро станут жертвами этих ошибок.

Скиталец совершил путешествие духа и перенесся в заросший двор, где стояла древняя квадратная башня. Замирая от восторга, он наблюдал, как смертный воин в одиночку сражался с пятью разъяренными богами тоблакаев. Он знал, что это зрелище останется в его памяти навсегда. Однако силы смельчака были на исходе. Это Скиталец тоже знал и, увы, не мог ничем помочь изнемогающему воину.

А император тисте эдур вел своих соплеменников через мост. Его путь лежал ко Дворцу Вечности.

Что ж, рассудил древний бог, теперь и ему самому пора двинуться туда. Вскоре во дворце, где его знали как Турудала Бризада, тоже начнут разворачиваться трагические события.

«Сегодня рождается империя. Как и любое рождение, оно сопровождается муками и кровью. Но что ждет нас в конце дня? Увидят ли наши глаза новый мир?»

Скиталец зашагал ко дворцу, зная, что окажется там раньше тисте эдур. Как остро ощущал он сейчас неумолчное движение времени! Сегодня уже более нет нужды ни подталкивать, ни удерживать. Нынче ему вообще ни во что не надо вмешиваться. Он будет лишь очевидцем, и только.

По крайней мере, Скиталец очень на это надеялся.

Скрестив ноги, Корло сидел прямо посреди улицы. Единственный высший маг Багровой гвардии в этом павшем городе. Корло Оротос, в прошлом – житель Унты. Правда, это было очень давно, когда еще не существовало Малазанской империи, а на его родном континенте дышалось гораздо свободнее.

Заслышав чьи-то тяжелые шаги, чародей открыл глаза:

– Привет тебе, полукровка. Никак идешь поклониться своим богам?

Великан остановился и спросил:

– А еще не слишком поздно?

– Нет. Пока что они живы. Им противостоит всего один человек, но его надолго не хватит. Я делаю все, что в моих силах, однако дурачить богов не так-то просто.

Тартеналь-полукровка почесал затылок.

– Знаешь, почему мы молимся Серегалям?

– Странный вопрос. Зачем вообще поклоняются богам? Чтобы снискать их милость.

– Нет, – возразил Ублала. – Мы молимся, чтобы они держались от нас подальше. А теперь они вдруг повылезали наружу. Дело дрянь.

– И ты намерен загнать их обратно?

Ублала смерил Корло взглядом, но ничего не сказал.

– Тогда пошли, – произнес маг, поднимаясь на ноги.

Великан, не тратя понапрасну времени, зашел во двор. Остановившись возле дерева, он легко переломил ствол, который был толщиной с ляжку Корло. Сжимая обеими руками свое оружие, полукровка поспешил к месту сражения.

Страшное напряжение выкручивало ему кости и грозило разорвать мышцы. Он не очень понимал, в какой части Летераса сейчас находится. По пути сюда они уложили три десятка одиночников и еще шестерых оголтелых тисте эдур, которым не терпелось сразиться.

Но и их самих тоже ранили. Та часть его, что еще сознавала себя Удинаасом, мысленно поправила: «Это меня ранили. По всем меркам я давно должен быть мертв. Да на мне живого места нет. Мало того что я весь изранен – еще избит, измят и вывернут наизнанку. Но этот проклятый вивал ни за что не сдастся. Я до сих пор нужен ему…»

Перед глазами клубился красноватый туман, сквозь который проступали очертания Башни Азатов и двор. И вновь его подхлестнула неукротимая воля вивала. Хозяин нуждается в помощи. Значит, не все потеряно.

Удинаас стремглав пронесся мимо какого-то странного человека. Тот сидел, скрестив ноги, прямо посреди улицы. Удинаас едва успел поймать его удивленный взгляд. Дальше, сквозь проем ворот, во двор.

Там шла битва, и могучий тартеналь-полукровка спешил на помощь другому смертному, который сражался с пятью тоблакайскими богами. Еще немного, и на воина обрушится шквал их ударов.

Но Удинаас промчался мимо. Его помощи ждал Хозяин. Вот и курган. Развороченная дымящаяся земля. Пронзительный крик – его крик, вопль вивала. И дальше, в жаркую тьму, попутно вырываясь из тела смертного человека (который слишком долго служил вивалу орудием и местом, где тот прятался)… Наконец-то он оказался на свободе! Его длинные острые когти вонзились в горячую землю…

Плошка испуганно вскрикнула. Мимо нее, вздымая фонтаны брызг, пронеслось какое-то странное крылатое существо величиной с быка. Махнув пурпурно-красным хвостом, оно нырнуло в воду, оставив бурлящие волны и клочья пены.

За спиной девочки раздался топот. Забыв про мечи, которые она по-прежнему сжимала в руках, Плошка обернулась. На зыбкой болотистой земле лежал ничком какой-то изуродованный человек. Из пропоротой кожи на руках и ногах торчали обломки сплющенных костей. Его многочисленные раны продолжали кровоточить. На спине раненого сидел призрак. Заметив настороженный взгляд Плошки, он обратил к ней сероватое, похожее на клок тумана лицо и хриплым шепотом произнес:

– Дитя, нам нужна твоя помощь.

Плошка оглянулась на воду. Поверхность ее уже успокоилась и вновь отражала серые небеса.

– Какая помощь? Я сама не понимаю, где я и что со мной. И так было плохо, а стало еще хуже.

– Ну, не так уж все плохо, как ты думаешь. Этот летериец умирает. Помоги спасти его. Мне не удержать в нем жизнь. Если ты не поможешь, он умрет, а он не заслужил смерти.

– Что же я могу сделать? – спросила Плошка, подвигаясь ближе.

– Дитя, в тебе есть кровь. Живая кровь. Одна или две капли, больше не надо. Эта кровь вернула к жизни и тебя саму. Помоги летерийцу…

– Ты ведь призрак? А почему ты просишь помочь ему, а не тебе?

Призрак прищурил красные глаза:

– Сделай то, о чем я прошу. И не надо меня сердить.

Плошка вспомнила, что у нее есть мечи. Один она положила рядом, а по кромке второго провела ладонью. Девочка подняла руку, ожидая, что будет дальше. Сначала она почувствовала боль, затем место пореза окрасилось кровью. Ее кровью.

– Ой, какой острый меч!

– Теперь переверни его на спину. Приложи ладонь к его груди. Хорошо, этого достаточно.

Очередным ударом ему сломали левую руку. Железный Обруч успел повернуться и протиснуться между двумя ревущими Серегалями. Вот она, неминуемая волна обжигающей боли. В мозгу замелькали белые вспышки, мешая видеть, что происходит. Однако правая рука Железного Обруча еще держала зазубренный и затупленный меч. Он по-прежнему отражал удар за ударом, мечтая о маленькой передышке. Всего лишь на несколько мгновений, чтобы унять боль.

Но противники не собирались дарить ему эти мгновения. Теперь его ударили в левое бедро. Причем Поклявшемуся показалось, что не деревянным мечом, а острым осколком стекла. Левая нога подогнулась. Подняв голову и моргая от едкого пота, командир Багровой гвардии увидел нависшего над ним одноглазого бога. Серегаль торжествующе ухмылялся.

Удар древесным стволом пришелся кривому в висок. Ухмылка его сразу же пропала, а голова свернулась набок. Тоблакай зашатался. Второй удар обрушился на его затылок. Ствол разнесло в щепки. Бог подался вперед и тут же получил коленом в пах. Чьи-то ручищи опрокинули великана на спину. А затем ему коленом расплющили лицо.

«Теперь тебе нечем будет ухмыляться», – злорадно подумал Железный Обруч.

Размышлять о том, откуда вдруг взялся неожиданный помощник, командиру Багровой гвардии было некогда. На него наседал другой тоблакай. Стискивая зубы от боли, Поклявшийся перекувырнулся. Потом еще раз. А затем вскочил на ноги и обернулся. Опять Серегаль!

Видно, эти боги крепко насолили смертному тартеналю, если тот пошел против них. Железный Обруч не без удовольствия следил, как его помощник обхватил бога сзади и принялся душить. Остальные трое ошеломленно попятились назад.

Глаза Железного Обруча заволокло туманом. Так продолжалось несколько мгновений, а потом… в измученные мышцы неведомо откуда полилась сила. Боль же, наоборот, стала уходить.

Раздумывать над новой странностью ему тоже было некогда. Озверевшие боги решили смять тартеналя, и Железный Обруч кинулся им наперерез.

Двое против троих – это уже гораздо лучший расклад.

Распластанных тел было два. Оба неподвижные, но одно почему-то вызывало ярость у воинов тисте эдур. Они продолжали пинать свою жертву, ломая ей кости. Наконец кто-то раздавил несчастному череп, выплеснув мозги на камни мостовой.

Багг замедлил шаги. Лицо старика перекосилось: вначале от горя, затем – от вспыхнувшего гнева.

Он громко крикнул. Все тисте эдур разом повернулись в его сторону. И тогда Багг высвободил те силы, что очень долго таились внутри его.

Четырнадцать тисте эдур поспешили заткнуть уши, но не успели. Тринадцать из них сплющило в комки. Еще через мгновение комки эти взорвались и разлетелись в разные стороны. Теперь о тринадцати воинах напоминали только белесые и кровавые сгустки на складской стене.

Четырнадцатого, раздавившего мертвому Шаласу череп, подняло в воздух. Он извивался всем телом и, наверное, даже не чувствовал, как моча его хлещет сверху на тротуар.

Багг не торопясь подошел ближе, глядя на внезапно обрюзгшее лицо Терадаса Буна из племени хиротов. В глазах воина не было ничего, кроме боли и страха.

– А тебя, – дрожащим от гнева голосом произнес Багг, – я отправляю домой. Но не в твои родные края. К себе домой.

Он взмахнул, и тисте эдур исчез. Его затянуло в магический Путь Багга и повлекло куда-то вниз. Ниже, еще ниже. В непроглядную тьму. Там портал открылся снова, вышвырнув Терадаса Буна в черную ледяную воду. Она придавила его собой. Навсегда.

Постепенно дрожь в теле Багга проходила. Он знал: этот крик услышали на другом конце света. Головы повернулись, а бессмертные сердца забились быстрее.

– Пустяки, – прошептал старик.

Потом он склонился над бездыханными телами, поднял одно из них на руки и зашагал прочь.

Дворец Вечности. Сколько непревзойденного высокомерия скрывалось в самом этом названии! Еще бы! Ведь летерийцы были убеждены в незыблемости собственной судьбы. Они наделили себя правом протягивать руки ко всему, что их привлекало, и объявлять это своим. Неистребимое ощущение собственного превосходства над остальным миром проникло в глубины их сознания, в их плоть и кровь. Летерийцы привыкли жить так, словно у них за спиной стояли сотни богов, отягощенные дарами, и терпеливо дожидались их внимания.

Что порождало в летерийцах столь чудовищную самоуверенность? Трулль Сенгар часто задавал себе этот вопрос. Откуда у них такое неистребимое чувство собственной правоты и непреклонное стремление заставить весь остальной мир жить на их манер? А может, все дело… в жажде власти? Сам воздух Летерии пропитан этой отравой. Она проникает в тело, разум и душу взрослых и детей, богатеев и вечных должников. Она вычеркивает из летерийского прошлого все мрачное и постыдное, приспосабливая минувшее к сиюминутным потребностям настоящего. А будущее летерийцы привыкли видеть лучезарным и победоносным. Яд власти заставляет даже умных, привыкших рассуждать людей отрицать все страшные ошибки прошлого, забывать о былых поражениях и, главное, о том, что руки предков часто оказывались по локоть в крови. А сколько нелепейших летерийских традиций держатся все на той же жажде власти, неся горе и страдания бесчисленным жертвам?

«А ведь теперь и мы тоже, точно неразумные дети, тянемся к власти, словно к блестящей игрушке. Дочери Отца-Тени, смилостивьтесь над моим народом».

Император тисте эдур стоял перед величественным входом во Дворец Вечности. Пятнистый меч застыл в его руке. Плечи, отягощенные панцирем из золотых монет, покрывал запыленный меховой плащ. Пятна запекшейся крови на этом панцире напоминали очертания континентов, словно бы Рулад перекраивал мир. Длинные, давно не чесанные и не мытые волосы императора склеились от сального налета.

Трулль стоял позади младшего брата и потому не видел выражения его глаз. Однако не сомневался: достаточно заглянуть в них – и он узрит судьбу, которая так страшила его. Увидит отраву власти, беспрепятственно овладевающую Руладом. И еще – безумие, порожденное предательством Удинааса.

А ведь нужно было совсем немного: чтобы неприметный раб с печальными глазами положил свою руку на лоб императора и потом помог ему встать; чтобы своими простыми словами он вернул рассудок Рулада в здравое состояние. Такая малость.

– Летерийцы даже не заперли двери, – сказал Рулад, поворачиваясь к свите.

– Но они что-то затеяли. Император, я это чую. Там, внутри, таится какой-то сюрприз.

– И о чем ты нас просишь, Ханнан Мосаг?

– Позволь мне и моим к’риснанам войти первыми и узнать, что спрятано в коридорах дворца.

Рулад прищурился и махнул рукой, удовлетворяя эту просьбу:

– Фэр, Трулль, Бинадас… идите к нам. Мы двинемся следом.

Первым к дверям направился Ханнан Мосаг. За ним – двое к’риснанов, потом рабы, волочившие кожаные мешки. За рабами шли четверо братьев Сенгар.

Брис Беддикт нес караул возле узкого прохода в Тронный зал. Сэда Куру Кан снова затих на полу, погрузившись не то в сон, не то в забытье. Заслышав шаги на Королевской колоннаде, Брис потянулся к мечу. Но рука его тут же опустилась: из сумрака показался фаворит королевы Турудал Бризад. Он шел так, словно бы ничего не случилось. Лицо Бризада было на удивление спокойным.

– Признаюсь, не ожидал увидеть вас снова, первый консорт, – сказал ему Брис.

Турудал Бризад глядел не на финадда, а на проход за его спиной.

– Кто там? – осведомился он.

– Король, Нисалла, Нифадас, первый советник и шестеро моих гвардейцев, – перечислил Беддикт.

Турудал кивнул.

– Скоро все закончится. Тисте эдур идут за мной по пятам.

– Что происходит в городе?

– Было несколько сражений. Точнее, стычек. Тела верных королю солдат остались лежать на улицах. В их числе – Морох Неват.

– А Герун Эберикт? Что с ним?

Первый консорт слегка задрал голову и прищурился, словно бы отсюда мог увидеть коварного финадда.

– Он… гонится за какой-то женщиной.

– Турудал Бризад, кто вы на самом деле? – спросил Брис, внимательно глядя на этого странного человека.

– Сегодня – всего-навсего очевидец. Мы подошли ко дню Седьмого завершения. Это конец и одновременно начало. Видите ли, финадд…

Однако Беддикт не позволил ему продолжить. Он приложил палец к губам и кивнул в сторону мага.

Сэда проснулся. Более того, маг встал, поправил свою измятую одежду, затем протер зрительные стекла и нацепил их на нос.

– Ага, понятно, – прошептал Турудал Бризад.

В дальнем конце колоннады появились первые тисте эдур.

– Сэда… – начал было Брис, но Турудал перебил его:

– До сих пор он действовал просто замечательно.

Финадд непонимающе смотрел на первого консорта.

– Действовал? Наоборот, Куру Кан ничего не предпринимал, когда от него ждали решительных действий.

Турудал Бризад снисходительно улыбнулся, как улыбаются взрослые детской болтовне:

– Куру Кан уничтожил не то морского бога, не то демона… словом, некое чудовище, плененное Ханнаном Мосагом. К этому моменту сэда готовился несколько дней. Видите, где он стоит? Обратите внимание на эту странным образом разрисованную плиту: от нее вся сила сэдансы переходит к нему в руки.

Яркий свет, внезапно вспыхнувший на Королевской колоннаде, ошеломил идущих по ней тисте эдур. От придворного чародея их отделяло не более полутора десятка шагов.

– Сэда Куру Кан… – обратился к нему тот, кто шел первым. – Королевство, которому ты служил, пало. Уйди с нашего пути. Император желает вступить в Тронный зал и воссесть на престол.

– Королевство пало? – тонким, почти детским голосом переспросил маг. – Уместно ли это? Ни в коем случае. Я вижу тебя, Ханнан Мосаг. И твоих к’риснанов тоже. Я чувствую: вы собираете силу. Но прежде чем ваш безумный император попытается занять трон, вам придется пройти мимо меня.

– Твое упрямство бессмысленно, старик, – сказал Ханнан Мосаг. – Ты остался один. Все твои боевые маги мертвы. Ты и сам еле держишься на ногах. Глаза отказываются служить тебе, раз ты нацепил эти стекла.

– Может, позовешь на подмогу морского демона, которого ты себе подчинил? – усмехнулся сэда.

Трулль не видел выражения лица Ханнана Мосага, но голос его задрожал от ярости:

– Так это сделал ты?

– Я. Летерийцы давно знают: алчность – отличная ловушка. В нее попадаются не только люди. Можно и демона поймать, если постараться. В общем, тот демон больше тебе не помощник.

– За это, – прорычал Ханнан, – ты мне…

Он не договорил. Белый туман, наполнявший Королевскую колоннаду, взорвался и ударил по тисте эдур.

Трулль Сенгар выкрикнул предостережение братьям и распластался на полу. Остальные последовали его примеру. Раздались крики, которые вскоре стихли. По блестящему полу покатилось чье-то тело и ударилось о Трулля.

К’риснан. Вернее, то, что от него осталось. Кусок горелого мяса, покрытый быстро тающей слизью. Трулль поспешно вскочил на ноги.

Магический удар сэды выдержали только Ханнан Мосаг и Бинадас. Второй к’риснан был убит. Мертвыми оказались и четверо рабов, попытавшихся спрятаться за кожаными мешками.

У Трулля на глазах Бинадас вдруг зашатался и упал. Из носа и ушей у него хлынула кровь.

Скользя на качающихся плитах пола, Фэр рванулся к брату. Схватив Бинадаса за руку и за ногу, потащил его прочь от опасного места.

Ханнан Мосаг громко взревел. Вокруг него заклубились серые щупальца. Они потянулись к языкам пламени, зажженного магией сэды. Прогремел еще один взрыв… Стало темно, затем темнота сменилась сумраком. Ханнан Мосаг был совсем рядом с Куру Каном.

Придворный чародей сумел нанести удар на мгновение раньше, чем бывший король-колдун. Две силы столкнулись в каких-нибудь трех шагах от Ханнана Мосага.

Трулль видел, как тот зашатался и стал оседать. Потом левой рукой схватился за один кожаный мешок, а правой – за другой. Это уберегло его от падения. Переведя дух, Ханнан Мосаг снова выпрямился во весь рост.

Магия сэды оставила бугры на мраморных стенах, из которых текла белая жидкость. Потолок просел, а все росписи на нем бесследно исчезли, обнажив блестящую липкую поверхность. Брис видел: к’риснаны пытались загородиться какими-то заклинаниями, однако удар Куру Кана мгновенно смел эти преграды и расправился с самими колдунами.

Ханнан Мосаг оказался крепче. Он устоял и сумел подойти ближе. Потом нанес ответный удар. Воздушная волна отбросила Бриса и Турудала Бризада на пару шагов.

И вдруг обе магические силы столкнулись… Ослепительная вспышка; трещины на полу; плиты, поднятые в воздух. Только небольшой пятачок вокруг двух чародеев оставался нетронутым.

Потом вокруг стало тихо и пыльно.

Мраморные колонны превратились в громадные оплывшие свечи. Балки потолка стонали и скрипели, готовые в любое мгновение рухнуть.

– А сейчас мы в полной мере увидим отчаяние Ханнана Мосага, – прошептал Турудал Бризад.

Магические силы вновь ожили. Бывший король-колдун зашатался.

Сэда Куру Кан стоял как ни в чем не бывало: маленький старик, из рук которого изливалась яростная магия.

«Совсем как бог», – подумал Брис.

Вряд ли Ханнан Мосаг выдержит удары противника. А когда он падет, древняя магия, повинуясь сэде, помчится дальше. Она уничтожит императора и всю его родню, однако на этом не остановится. Магия вырвется в город и начнет косить всех тисте эдур в Летерасе и за его пределами. Брис ощущал ее ненасытную кровожадность, соединенную с беспощадным холодным возмездием. Такова была сила летерийского чародейства, сила сэдансы, голос судьбы. И признаться, у Бриса это вызвало не ликование, а неописуемый ужас.

Ханнан Мосаг выпрямился. Он крепко держался за мешки и, как показалось Труллю, черпал оттуда силу. Вскоре бывший король-колдун встал. Медленно и упрямо он оттеснял чужеродную магию сэды.

Но во что превратились его руки! Трулля даже передернуло. Туловище Ханнана Мосага скривилось. Спина извивалась, как змея на горячих камнях. С его костями тоже что-то творилось. Труллю показалось, что они уже начинают выпирать наружу. Он слышал стоны Ханнана.

Серая волна заполнила собой пространство изуродованной колоннады и наползала на сэду. Тот стоял неподвижно, задрав голову. Совсем как ученый, наблюдающий необычное явление природы.

Брис с ужасом следил за серой волной магии тисте эдур. Та приближалась к Куру Кану, грозя окутать маленького старика. Ближайшая к сэде мраморная колонна раскрошилась в пыль и рухнула. Следом обвалился и кусок поддерживаемого ею потолка.

Куру Кан со спокойным любопытством созерцал нависшую серую стену. Потом он едва шевельнул пальцами. От его ног поднялось белое пламя и, пролетев немного, ударило по серой стене.

Потолок затрещал, как ветхий парус, покрываясь новыми разломами. Языки белого пламени с гудением понеслись к Ханнану Мосагу. Брис услышал его пронзительный крик.

Кто-то тряс Трулля, пытаясь поставить его на ноги. Он повернулся и увидел встревоженное лицо Фэра. Брат кричал ему что-то почти в самое ухо, но Трулль не слышал. Он смотрел на Ханнана Мосага и понимал, что тот слабеет с каждым мгновением. Сила, которую бывший король-колдун пытался черпать из содержимого кожаных мешков, оказалась недостаточной, чтобы противостоять летерийской магии сэды. Еще немного, и Ханнан Мосаг погибнет.

«А потом и все мы тоже…»

– Трулль, очнись! Быстро туда, к стене! – Фэр махнул рукой. – Там подберешься с краю и метнешь.

Что метнуть? Ах да, у него же в руках копье. Черное древко покрывали красные капельки пота.

– Трулль, вставай вон за тем мраморным столбом! Там тебя не будет видно. Слышишь?

Бессмысленная затея. Труллю не хотелось даже пытаться. Он не знал, можно ли убить копьем сэду. Но даже если ему вдруг и повезет, что это изменит?

– Трулль! Еще немного, и мы все погибнем. Мать, отец, Майена, ее ребенок! Все дети нашего народа! Куру Кан уничтожит всех тисте эдур!

Трулль глядел в глаза Фэра и не узнавал того. Фэру было страшно! Потом старший брат все-таки поставил его на ноги и, подталкивая, погнал вдоль стены. Туда, где полыхал магический жар, добивавший Ханнана Мосага. Вот и колонна, о которой говорил Фэр. Еще недавно прочная, а сейчас того и гляди рухнет.

За колонной была тень. И прохлада.

«Странно, что рядом с таким пеклом может существовать прохлада».

Фэр в последний раз толкнул брата. Трулль остановился. От сэды его отделяло шагов семь. Возможно, даже меньше. Чародей по-прежнему стоял, вскинув голову и наблюдая, как рушится защита вокруг его противника.

Слезы навернулись Труллю на глаза. Он не хотел убивать летерийского мага. Но в противном случае…

«Тогда они убьют нас. В живых не останется ни одного тисте эдур. Я это знаю. Нет, не умом. Чувствую сердцем. А потом они захватят наши земли и наши богатства. Через какое-то время мы станем исчезнувшим народом. Несколько строчек в их летописях – и словно не было никаких тисте эдур. Да, так и будет… Я даже не сомневаюсь».

Трулль поднял копье, уравновесил его в руке. Потом на мгновение замер и затаил дыхание. Два коротких шага – и копье полетело в цель.

Удар пришелся почти в самое сердце. Сэду развернуло в сторону. Левая нога подогнулась, и чародей повалился на пол. Видимо, он пытался упасть на разрисованную плиту, но рухнул в стороне от нее. Плита вдруг треснула и раскололась на множество кусков.

Белый огонь погас. Со стороны колоннады наползала тьма.

Брис рванулся вперед, но Турудал Бризад удержал его:

– Бесполезно, финадд. Вы уже ничем ему не поможете. Он мертв.

«Сэда Куру Кан. Мой друг… мертв».

Плошка сидела на глинистой земле и разглядывала человека, которого спасла. Его лицо казалось ей добрым, особенно с закрытыми глазами. Шрамы постепенно исчезали: и с его лица, и с жилистого загорелого тела. И все это – благодаря ее крови. Ну и ну… Совсем недавно она была мертвой, а теперь… спасла жизнь другому.

– Ох и странная ты девчонка, – сказал примостившийся у воды призрак.

– Меня зовут Плошка.

– И что же, интересно, в тебя наливают? – засмеялся ее собеседник.

– А ты… не совсем призрак.

– Да, – удивленно согласился он. – Надо же, догадалась. Меня зовут Сушняк. Как тебе это имя? Я к нему уже привык. Когда-то очень-очень давно я был тисте анди. Меня и моих соплеменников убили. Правильнее сказать, убили тех, кто уцелел в сражении.

– А почему ты здесь, Сушняк?

– Я жду своего господина.

Призрак вдруг встал. Плошка удивилась, до чего же он рослый.

– Который сейчас появится, – радостно добавил Сушняк.

Из мутной воды поднялся тот, кого он называл своим господином: светлокожий, с длинными белесыми волосами, обрамлявшими острое лицо. Он закашлялся, выплевывая из себя воду, а затем стал выбираться на берег. И прохрипел:

– Мечи.

Плошка подбежала к воде и подала ему мечи рукоятками вперед. Это был не только господин Сушняка, но и тот, кого девочка привыкла называть своим другом. Опираясь на мечи, как на палки, он встал. Оказалось, что он даже еще выше, нежели Сушняк. Глаза у него были ярко-красного цвета и совсем ледяные.

– Ты обещал, что поможешь нам, – отважилась произнести Плошка, ежась под взглядом этих красных глаз.

– Я такое говорил?

Призрак встал на колени:

– Приветствую тебя, Сильхас Гиблый. Раньше меня звали Киллантиром. Я был третьим высшим магом Шестой когорты.

– Я помню тебя, Киллантир.

– Но теперь, господин, у меня другое имя – Сушняк.

– Мне все равно.

– А где вивал? – спросил Сушняк, вглядываясь в мутную воду болота.

– Боюсь, вивал не выживет, но пока что он крепко ее держит. Благородная тварь.

– Но ты же обещал! – захныкала Плошка. – Они уже вылезли. И хотят меня убить. Ты говорил…

– Господин, с твоего разрешения, я готов помочь вивалу, – объявил Сушняк. – Быть может, вдвоем мы загоним ее поглубже. А если сумеем, то и снова скуем магическим заклинанием. Ты позволяешь?

Сильхас Гиблый задумался, глядя на коленопреклоненного Сушняка.

– Если так желаешь, то иди, – сказал он наконец.

Призрак поклонился.

– Летерийца оставь мне, – обратился Сушняк к Плошке. – Пусть еще поспит тут.

И с этими словами он нырнул в болотную муть.

Сильхас Гиблый с наслаждением втянул в себя воздух. Потом потряс мечами, разглядывая их.

– Странно, однако. Но чую, смертный сделал правильный выбор… Дитя, идем со мной. Настало время исполнить мое обещание.

Корло не представлял, чем все это закончится. Битва, которую вел Поклявшийся, вполне могла стоить ему жизни. Многое зависело не только от силы его тела и умения сражаться, но также и от силы воли. Маг знал Железного Обруча давно, хотя с другими Поклявшимися он был знаком гораздо дольше. Но Железный Обруч вполне оправдывал свое имя – по твердости характера равных ему не было.

Сам Корло чувствовал себя немногим лучше, чем их командир. Эта битва порядком измотала его и сейчас лишала последних сил. Ему становилось все труднее противостоять маневрам Серегалей. Хорошо, что из пятерых богов, по сути, опасность представляли только четверо. Можно сказать, даже трое, ибо невесть откуда взявшийся тартеналь, видимо, страстно мечтал собственными руками задушить бога. Упрямство порою тоже творит чудеса.

Серегаль почти безостановочно колошматил тартенальского великана, но тот не разжимал своих смертельных объятий. Железный Обруч, казалось, обрел новые силы, позволявшие ему оттягивать на себя внимание троих оставшихся богов. Это сохраняло тартеналю жизнь. И все же надолго Поклявшегося не хватит. Столь впечатляющее сражение Корло видел впервые. Никогда еще Железный Обруч не показывал в полной мере, на что он способен. Не зря гвардейцы утверждали, что он почти не уступает Костлявому. Сегодня Корло убедился: это правда.

Высший маг здорово удивился, когда мимо него торопливо прошли двое неупокоенных. Один все время шипел и царапал когтями воздух. Поглазеть, что ли, решили?

Они остановились у входа. Женщина выругалась так заковыристо, что даже Корло изумился, а потом сказала:

– Ну и дурень этот Ублала! Вечно во что-нибудь вляпается. Ой, не знаю, сумеем ли мы им помочь.

– И ты еще сомневаешься, Шарука Элаль? – возразил ее спутник. – Мы должны сражаться. Ты же знаешь, какие у меня потрясающие зубы и когти. Наконец-то я испробую их в деле!

– Тогда иди.

Шарука Элаль? Эта неупокоенная? Но ведь так зовут хозяйку корабля, на который они нанялись!

Морщась от боли (сражение с чешуйчатыми котами не прошло бесследно), Корло разогнул ноги и встал.

– Эй! – окликнул он женщину.

Шарука Элаль, оставшаяся без спутника, обернулась.

– Это ты мне? – спросила она.

– Тебе, красавица. Позволь представиться: Корло из Багровой гвардии. Мы нанялись на твой корабль.

– Мы? Я вижу лишь тебя одного.

– Второй помогает твоему верзиле. Его зовут Железный Обруч. Это наш командир.

– Кажется, вам велели дожидаться на борту, а не шастать по городу.

Маг заморгал, как юнга, стоящий перед грозным капитаном.

– А ты знаешь, что твой командир может вот-вот погибнуть? – хмуро спросила Шарука.

– Знаю… Постой… – Корло направился в сторону двора. – Там еще кто-то появился. Вперед!

С этими словами он бросился во двор. Шарука побежала следом.

Тоблакай обмяк в могучих руках тартеналя. Железный Обруч слышал, как хрустнули ребра. Но в это время один из троих оставшихся богов проскользнул мимо Поклявшегося и ударил великана деревянным мечом по голове. К счастью, удар получился плашмя; тем не менее тартеналь рухнул на землю, увлекая за собой также и мертвого бога.

Убитый Серегаль плотно придавил его своим телом. Все попытки высвободиться ничего не давали. Великан оставался удобной мишенью для разъяренных богов.

Собрав остатки сил, Железный Обруч подскочил к нему. И как оказалось, очень вовремя. Покореженный клинок Поклявшегося отвел новый удар деревянного меча. Затем Железный Обруч ударил снизу, заставив тоблакая отступить. Однако справа на командира Багровой гвардии уже надвигался другой бог и вдруг… остановился, а затем поспешил к ближнему кургану, откуда слышался грохот.

Окутанный облаком пара, из кургана вылез еще один великан: высокий и бледнолицый. В каждой руке у него было по мечу.

Поклявшийся отвлекся всего на секунду, но тоблакаю этого мгновения вполне хватило, чтобы подскочить и ударить. Только чудом Железный Обруч сумел немного отклонить деревянный меч и тот не врезался в его плечо острой кромкой. Однако и удар плашмя раздробил там все, что только можно. Командира Багровой гвардии подбросило вверх, а потом он с шумом упал. Меч выпал из онемевшей руки.

Железный Обруч лежал на спине, глядя в небо сквозь скрюченные ветви дерева. Ветви были совсем черными. Боль не позволяла ему шевельнуться, а неимоверная усталость делала равнодушным к собственной судьбе.

Где-то справа продолжалось сражение. Затем кто-то из тоблакаев страшно взревел. Похоже, в последний раз. Тоблакай зашатался, грозя рухнуть и подмять под собой Железного Обруча. Тот на время забыл о боли: из двух глубоких ран на шее бога хлестала кровь. А в его правую ляжку зубами и когтями вцепился какой-то странный человек.

Железный Обруч побывал на разных континентах и много чего повидал. Но с таким столкнулся впервые.

Рядом шумно повалился второй убитый тоблакай. Вслед за ним – третий.

Над Железным Обручем нависла тень. Он открыл глаза и увидел бледное худое лицо с ярко-красными глазами.

– А ты неплохо умеешь сражаться, – сказал незнакомец.

– Как там мой дружок-тартеналь? – поинтересовался Железный Обруч.

– Ему здорово врезали по черепу. Но все обойдется… учитывая скромное количество содержимого.

Над Поклявшимся навис кто-то еще, и женский голос спросил:

– А чего это ты здесь разлегся?

Королевская колоннада тонула во тьме и дыму. Дым пробивался и сюда, в узкий проход, по которому Турудал Бризад чуть ли не насильно тащил Бриса в Тронный зал. Потом первый консорт куда-то исчез, а королевский защитник оказался перед помостом, на котором стоял трон.

– Финадд, это ты? – раздался изможденный голос Эзгары Дисканара. – А сэда…

Король не договорил, а у Бриса не хватило душевных сил ответить. Слишком недавней была утрата. Он лишь покачал головой.

В проходе установилась тяжелая, зловещая тишина. Беддикт обнажил меч.

Послышались шаги, потом еще какие-то звуки.

«Никак волокут сюда свои мешки?» – подумал Брис.

В Тронный зал вкатилась летерийская монета и принялась медленно кружить по блестящей поверхности пола. Помятая золотая монета со следами запекшейся крови. Описав дугу, она повалилась набок и замерла.

Шаги сделались громче, и вскоре в Тронный зал вошел он. Император тисте эдур.

Его встретило гробовое молчание. Три, четыре, пять шагов. Император был вполне досягаем для королевского защитника. Вслед за Руладом в Тронный зал приковылял Ханнан Мосаг – жалкое подобие прежнего сильного и величественного короля-колдуна. Двое воинов – у обоих были удрученные лица – втащили кожаные мешки.

Потом появились и другие солдаты. В руках одного из них Беддикт увидел окровавленное копье и сразу забыл про все остальное.

«Вот он, убийца сэды».

Как ни странно, лицо этого воина тоже было опечалено. Или Брису это только показалось?

Он заставил себя сосредоточиться на императоре. Пятнистый меч был чрезмерно велик для Рулада Сенгара. Казалось, каждый шаг отзывался в его теле острой болью. Лицо, наполовину покрытое золотыми монетами, постоянно кривилось в гримасу. Бриса император даже не заметил. Его взгляд был устремлен к трону и восседавшему на нем королю.

Ханнан Мосаг тяжело опустился на колени. Борясь с кашлем, он произнес:

– Приветствую тебя, король Эзгара Дисканар. Хочу тебе кое-что показать. Небольшой подарок от нашего императора.

И он махнул изуродованной рукой. Простой этот жест стоил ему заметных усилий.

Воины тисте эдур нерешительно переглянулись.

– Ну, что мешкаете? – прикрикнул на них Ханнан Мосаг и тут же поморщился от боли. – Развязывайте мешки. Покажите королю, что там внутри.

Он опять зашелся кашлем. В уголках рта выступила розовая пена.

Солдаты принялись развязывать узлы на веревках. Один действовал проворнее и первым раскрыл мешок. Заглянув внутрь, он в ужасе отшатнулся. Еще через мгновение второй тисте эдур испуганно вскрикнул и тоже отскочил прочь.

– Покажите ему, что внутри! – почти завизжал Ханнан Мосаг.

Воин, находившийся слева, судорожно глотнул воздуха, а затем подошел к мешку и, взявшись за нижний край, с какой-то странной осторожностью высвободил содержимое.

Внутри оказался крепко связанный летериец. Вся кожа его была покрыта язвами и струпьями. Пальцы рук превратились в обрубки. От шишек и опухолей его обнаженное тело стало бугорчатым. У несчастного выпали почти все волосы, а оставшиеся превратились в спутанные грязные нити. Щурясь от света, он попытался поднять голову, но ослабевшие мышцы шеи не смогли ее удержать, и голова упала набок. Рот летерийца был открыт, и оттуда сочилась слюна.

Брис узнал его. Принц Квиллас!

Из уст короля вырвался громкий звериный вопль.

Во втором мешке оказалась королева Джаналла, столь же сильно изуродованная, как и ее сын. Однако в ответ на крик мужа она хрипло засмеялась. Потом распухшие губы забормотали какие-то бессвязные слова. И только глаза Джаналлы – блестящие и колючие – свидетельствовали о том, что разум женщина еще не утратила.

Ханнан Мосаг скрипуче расхохотался:

– Я превратил их в орудие против вашего сэды. Летерийская плоть и летерийская кровь. Взгляни на нас троих, дорогой король, и узри славу грядущего.

– Уберите их отсюда! – не выдержал Рулад. – Живее!

Воины, тащившие мешки, подошли к пленникам и, взяв их за изуродованные плечи, поволокли к выходу.

Императора била дрожь. Несколько раз он открывал рот, пытаясь что-то сказать, но снова закрывал его. Потом он кое-как совладал с собой и срывающимся голосом произнес:

– Мы – Рулад Сенгар, император тисте эдур, а с этого дня также и император летерийцев. Сойди с трона, Дисканар, и уступи его… нам.

Слева от Бриса, держа в руках кувшин с вином и два бокала, прошел первый евнух. Поднявшись на помост, Нифадас подал королю бокал, затем налил туда вина.

Эзгара Дисканар несколькими глотками осушил содержимое бокала. До этого он успел поправить на голове корону. Все это время Нисалла стояла позади трона и глазами следила за первым евнухом. Тот допил свое вино, спустился с помоста и прошел к стене, где встал рядом с первым советником.

– Защитник, отойди от трона, – велел Брису король. – Тебе незачем умирать.

– Этот приказ вашего величества я выполнить не могу, – ответил финадд. – Здесь мне дано право не подчиняться вам.

В погасших глазах Эзгары Дисканара что-то блеснуло.

– Как знаешь, – устало произнес король.

– Защитник, продемонстрируйте этим дикарям искусство летерийского воина, – обратился к Брису Нифадас. – Последнее действо, которое они запомнят надолго.

Беддикт повернулся к императору:

– Прежде чем ты доберешься до трона, Рулад Сенгар, тебе придется сразиться со мной. Либо вызвать подкрепление, чтобы уничтожить нас. Как я понимаю, магия тебе сегодня уже не поможет, – добавил Брис, кивая на скрючившегося Ханнана Мосага.

– Магия? – с усмешкой переспросил Рулад. – У нас нашлись бы и другие чародеи. Но я принимаю твой вызов, защитник. Мы будем с тобой сражаться. – Император отступил на несколько шагов и поднял пятнистый меч. – Подходи ближе, защитник. Нам есть чему научить друг друга.

Брис не ответил. Он ждал.

Тогда император сам пошел на него. Движения Рулада были на удивление быстрыми. Он взметнул меч вверх, а затем молниеносно нанес косой удар, намереваясь выбить оружие из рук противника.

Брис отступил, уклонившись от удара и повернувшись вправо. Этот маневр позволил ему коснуться острием своего клинка пятнистой поверхности императорского оружия. Толкнув меч Рулада вниз, Брис полоснул врага по левой руке возле локтя.

Затем он снова отпрыгнул. Пригнулся, дождался выпада Рулада и ударил его под левую коленку. Раздался хруст, будто переломился прут.

Невзирая на раны, император двинулся вперед, почти достиг помоста, выпрямился и схватил меч обеими руками.

Казалось, пятнистое лезвие действует само по себе. Дважды Рулад уклонился от ответных ударов Бриса, а королевский защитник едва сумел оттолкнуть левой рукой тяжелый меч. Действовать пришлось моментально, иначе бы он лишился двух пальцев.

Теперь они поменялись местами. Рулад оказался между ним и королевским троном. Эзгара Дисканар улыбался.

Тисте эдур решил нанести удар снизу. Брис подпустил его ближе и атаковал сам. Вскинув правую ногу, он ударил ею по пятнистому лезвию: не слишком удачно, но достаточно, чтобы меч Рулада отклонился в сторону. Своим мечом он ткнул императора под правое колено. Лезвие вонзилось глубоко, вошло до самой кости. А потом Брис выдернул его… вместе с коленной чашечкой противника.

Рулад закричал. Его нога вывернулась вбок.

Времени освобождать лезвие от «насадки» не было. Брис снова ринулся в атаку. Рулад перебросил меч в левую руку и оперся на него, ибо начинал терять равновесие. Брис перерубил ему сухожилия на правой руке, чуть выше локтя.

Рулад с грохотом упал на плиты пола. Монеты, наконец-то получившие свободу, покатились в разные стороны. Казалось бы, тяжелый меч тоже должен был выпасть у него из рук. Однако пальцы императора намертво вцепились в рукоятку. Вот только сражаться своим оружием он уже не мог.

Глаза Рулада яростно сверкали. Он пытался сесть. Пытался вновь поднять меч.

Брис сбросил с лезвия императорскую коленную чашечку, а затем невозмутимо подошел к Руладу и перерезал ему все сухожилия на правом плече, шее и левом плече. Стоя над беспомощным противником, королевский защитник рассек ему мышцы и сухожилия ног, после чего принялся за мышцы живота.

Покончив с этим, финадд перевернул императора, так что теперь тот лежал ничком. И снова планомерно принялся за дело: плечи, шея, спина. Кружились сорванные с тела монеты. Почувствовав, что сделал достаточно, Брис отошел в сторону и опустил меч.

Поскольку обессиленный император лежал, уткнувшись лицом в пол, его крики почти не были слышны. Только руки и ноги, больше не подчинявшиеся Руладу, дергались в конвульсиях.

В Тронном зале медленно оседала пыль. Один из воинов тисте эдур что-то бормотал, переводя взгляд с императора на королевского защитника и обратно.

Эзгара Дисканар подался вперед.

– Убей его, – сонным голосом произнес он. – Убей.

– Нет, ваше величество, – покачал головой Брис. – Не могу.

– Что же тебе мешает? – удивился король.

– Ваше величество, я помню слова сэды. Он предупредил меня, чтобы я ни в коем случае не убивал Рулада.

– Он все равно истечет кровью, – послышался голос Нифадаса, такой же сонный, как и у короля.

– Не истечет, – возразил Брис. – Я не затронул ни одной важной кровеносной жилы.

– Откуда тебе знать? – воскликнул воин тисте эдур по имени Трулль. – Ни одной важной жилы… Так быстро… быть не может.

Беддикт молчал.

Король тяжело привалился к спинке трона.

Крики Рулада сменились рыданиями. Он плакал безутешно, совсем как ребенок.

– Братья! Убейте меня! – молил поверженный император.

Трулль вздрогнул. Он покачал головой, встретился глазами с Фэром и вдруг понял: Рулада не исцелить. Их младший брат истекает кровью. Его тело изуродовано. Возрождение, которое имело место возле моста, более уже не повторится.

Трулль посмотрел на Ханнана Мосага. Бывший король-колдун не скрывал своего злорадства.

– Ханнан Мосаг, на тебя вся надежда, – прошептал Трулль.

– Я не могу. Исцелить его плоть выше моих возможностей. Никто из нас не сумеет помочь Руладу. Кроме как… с помощью меча. Сделай это, Трулль Сенгар. Или ты, Фэр. – Он вяло махнул рукой. – Или позовите кого-нибудь, если у самих смелости не хватает.

«Смелости не хватает».

От этого обвинения Фэр вздрогнул, как от удара в грудь.

Трулль напряженно следил за ним. Однако Фэр не шевельнулся, не сделал ни одного шага.

– Братья! – всхлипывал Рулад. – Убейте меня! Ну хоть кто-нибудь. Прошу…

Королевский защитник – удивительно искусный и мужественный воин – нагнулся и поднял с пола кувшин. Сам король тем временем уже задремал. На его раскрасневшемся лице не отражалось ничего, кроме безразличия. Трулль глубоко вздохнул. Первый евнух сидел на полу, прислонившись к стене. Возле него стоял другой летериец, приложив руки к глазам. В этом старике было что-то жалкое и одновременно загадочное. Женщина, стоявшая позади трона, вдруг в ужасе попятилась, словно бы внезапно догадалась о чем-то страшном. Вообще-то, поначалу тут был еще один человек: молодой и красивый мужчина. Интересно, куда он исчез?

Шестеро солдат дворцовой гвардии обнажили мечи и молча приложили их к груди, салютуя таким образом королевскому защитнику. Труллю вдруг захотелось, чтобы когда-нибудь такой же салют отдали и ему. Он глядел на Бриса. А ведь совсем скромный, можно сказать, даже неприметный… Но в лице защитника было что-то очень знакомое.

«Кого же он мне напоминает? Может, Халла Беддикта? Да, точно. Он здорово похож на Халла. Так это же его брат! – осенило Трулля. – Младший брат».

Финадд налил себе вина в бокал, из которого пил король.

«Дочери Отца-Тени! Что сделал этот защитник? Он только что дал нам ответ. Показал решение».

– Фэр! – пронзительно воскликнул Рулад.

– Он ушел, император, – сквозь кашель отозвался Ханнан Мосаг.

Трулль оглянулся. Фэра в Тронном зале и впрямь не было.

«Ушел? Быть того не может!»

– Ханнан Мосаг, ты все видел! Куда ушел Фэр?

– Куда?.. Просто ушел. – Бывший король-колдун вновь кровожадно улыбнулся. – Понимаешь, Трулль Сенгар? Просто взял и ушел.

– Конечно понимаю. Он отправился за подмогой.

– Сомневаюсь, – сказал Ханнан Мосаг.

Рулад жалобно захныкал. Совсем как заблудившийся в лесу мальчишка. И вдруг крикнул:

– Трулль! Я приказываю тебе! Твой император тебе приказывает! Проткни меня копьем! Немедленно!

Слезы застлали Труллю глаза.

«Как мне сейчас на него смотреть? Как на императора? Или как на своего младшего брата?»

Труллю и самому уже хотелось рухнуть на этот затейливо выложенный пол и завыть от боли. Нет, не от телесной. От душевной, которая куда острее любых ран на теле.

«Фэр. Ты ушел. Оставил нас. Оставил меня… со всем этим».

– Брат! Умоляю!

Со стороны двери послышался смех.

У самого входа лежали изуродованные принц и королева. Брошенные, словно добыча, которую стыдно вносить в дом. Смеялась Джаналла. Ее глаза все так же живо блестели.

«Наверное, она понимает то, что недоступно мне».

Королевский защитник вытянулся во весь рост. Поднес бокал к губам. Трулль быстро взглянул на короля. Тот дремал или… Трулль повернул голову туда, где неподвижно сидел первый евнух. Подбородок Нифадаса упирался в колени.

«Неужели и этот тоже?»

– Нет! – крикнул Трулль.

Но королевский защитник уже пил вино, запрокинув голову. Два глотка, три. Осушив бокал, он повернулся к Труллю. Нахмурился.

– Тебе лучше уйти отсюда, – заявил Брис. – И колдуна своего забери. А если попытаешься приблизиться к императору, я тебя убью.

«Слишком поздно. Все… теперь уже слишком поздно».

– Ну, допустим, уйду я. Что ты намерен с ним делать?

Брис посмотрел на Рулада:

– Мы… спрячем его. И тисте эдур его не найдут.

Королева опять заквохтала, явно удивив Беддикта.

– Слишком поздно, – сказал ему Трулль. – Во всяком случае, для тебя. Если тебе, защитник, знакомо милосердие, то прикажи своим солдатам уйти из Тронного зала. И пусть уведут с собой эту женщину. Сюда в любой момент могут явиться мои соплеменники. Император – наша забота.

Королевский защитник ошеломленно глядел на него. Казалось, он силится что-то понять и не может.

– О чем… о чем ты говоришь? Ты, как я понимаю, не собираешься убивать своего брата. А он обязательно должен умереть. Чтобы исцелиться… чтобы вернуться к жизни.

– Да, защитник. Прости, что не сумел вовремя тебя предостеречь.

Брис вдруг зашатался. Окровавленной рукой он схватился за край трона. Меч, который финадд все еще держал в правой руке, стал выскальзывать, пока острие не уперлось в пол.

– Что… что ты… сказал?

Трулль молчал.

Зато Ханнан Мосаг, которому было неведомо сострадание, опять засмеялся:

– Я понял твой поступок, королевский защитник. Своим хладнокровием ты решил сравняться с королем. Однако… – Ханнан Мосаг снова закашлялся и выплюнул комок слизи. – Однако все это зря. Твоего короля не волновало, останешься ли ты жив или умрешь. Вот так-то, финадд. Настал судьбоносный момент, и ему нет никакого дела до твоей жизни или смерти.

Брис опустился на пол. Его глаза утратили прежнюю ясность.

– Я еще не все сказал тебе, летерийский воин, – продолжил бывший король-колдун. – Слушай же завершающие слова. Ты проиграл. Твой король мертв. Он был мертв еще до того, как ты начал поединок с императором. Ты сражался, защищая покойника.

У Бриса округлились глаза. Он попытался было развернуться лицом к трону, но не смог. Вскоре он рухнул на пол, голова бессильно свесилась на грудь.

А Ханнан Мосаг продолжал смеяться.

– У твоего короля не было ни капли веры. Только золото. Он не верил даже тебе, королевский защитник.

Трулль шагнул к нему:

– Замолчи!

– Поосторожнее, Трулль Сенгар! – оскалился Ханнан Мосаг. – Кто ты такой, чтобы мною повелевать?

– Уж не думаешь ли ты сам занять этот трон, Ханнан Мосаг?

Рулад снова закричал, на этот раз сердито и требовательно.

Ханнан Мосаг вдруг умолк.

Королевский защитник застыл на помосте, у ног своего короля. На его молодом лице запечатлелись удивление и испуг. Открытые глаза уже ничего не видели. Трулль вдруг понял, что не решился бы метнуть в Бриса копье. Даже по приказу императора.

Кашель Ханнана Мосага прервал его мысли.

– Кто-то из вас двоих – либо ты, либо Фэр – должен выполнить повеление императора, – прохрипел бывший король-колдун.

– Ты в этом уверен? – раздраженно спросил Трулль. – У него ведь есть и названые братья.

– Они не посмеют. Никто. Даже Бинадас не решился бы, будь он здесь. Все вы боитесь. Не припомню, чтобы тисте эдур отказывали раненым соратникам в последней просьбе – добить их. Это и есть настоящее милосердие.

– А ты тем временем потихоньку вползешь на трон? Что, Ханнан Мосаг? Я угадал?

Глаза изуродованного колдуна были красноречивее любых слов. «Трон мой», – говорили они.

– Трулль… умоляю, – хрипло зашептал Рулад. – Я твой брат. Не… покидай меня. Не уходи. Останься.

У Трулля внутри все перевернулось.

«Нужно найти Фэра. Да. Найти и поговорить».

Только сейчас Трулль заметил, что у него в руках нет копья. Он огляделся по сторонам.

«Ну и где же оно? Наверное, бросил на подходе к Тронному залу».

Шестеро летерийских гвардейцев исчезли. Старика, стоявшего возле тела первого евнуха, тоже не было. Да и женщина с печальными глазами куда-то подевалась.

«Куда они все ушли?»

Техол Беддикт открыл глаза. Один из них почему-то видел плохо. Техол прищурил второй глаз.

«Где это я?»

Он находился в незнакомом помещении с низким сводчатым потолком, с которого капала вода.

Чья-то рука осторожно коснулась его лба. Техол повернул голову и поморщился.

«Скиталец милосердный, до чего болит!»

Над ним склонился Багг и понимающе кивнул. Техол попытался кивнуть в ответ, и это ему почти удалось.

– Где мы?

– В подземном склепе. Над нами река.

– Мы тут, наверное… промокнем?

– Так, самую малость.

Капли падали почти с равными промежутками.

– Слушай, а почему я жив? – вдруг спохватился Техол. – После всего того, что случилось… Может, это мир мертвых? Багг, скажи мне правду.

– Пока что вы в мире живых. Просто вам повезло больше, чем бедняге Шаласу.

– Шаласу? А он тут при чем?

– Сторож пытался вас защитить, и тисте эдур забили беднягу насмерть. Увы, я опоздал, – вздохнул слуга.

Техол попытался осмыслить его слова. Однако думалось с трудом.

– Тисте эдур… А куда они подевались? Ты с ними что-то сделал? Разогнал?

– Нет. Я их убил.

– Ты?!

– Я не сумел сдержаться… – Багг смущенно отвернулся.

– То есть ты оказался способен на убийство?!

– Ну да. Похоже, вас это не слишком удивляет.

– Конечно не удивляет. Я же видел, Багг, как ты решительно давил тараканов. В тебе нет ни капли жалости.

– Нам нужно было чем-то питаться.

– И ты решил, что жалкая кучка тараканов нас накормит? Мы с тобой вечно недоедали. Удивляюсь, как нас еще не шатало от голода.

– Я тоже.

Техол попробовал было сесть, но тут же оставил эту попытку и снова лег.

– Речным илом пахнет, – сказал он.

– Илом, но не речным, – возразил Багг. – Ощущаете запах соли? Когда мы сюда добрались, я обнаружил следы. Свежие. Кто-то зашел сюда и отправился дальше.

– А мы-то сами здесь давно?

– Нет.

– И за это время ты успел залатать мне все кости?

– Залатать кости не ахти как сложно. Мне пришлось соорудить вам новый глаз и кое-что из внутренностей.

– Глаз хоть и новый, а видит так себе.

– Не торопитесь. Просто ваш глаз еще маленький. А младенцы, да будет вам известно, видят не дальше материнского соска.

– Я этого не знал, но вполне понимаю твою… аллегорию.

На некоторое время оба умолкли.

– Все кардинально изменилось, – вздохнул Техол.

– С чего вы взяли? Что изменилось?

– Я привык считать тебя своим слугой. Но теперь… Разве смогу я и впредь делать вид, что все идет как раньше?

– Ну, положим, прикидываться вы умеете на славу. – (Услышав подобное заявление, Техол невесело рассмеялся.) – Но если хотите, я сотру из вашей памяти некоторые моменты.

– Какие именно?

Багг поскреб подбородок:

– Ну, скажем, события этого дня.

– Так, значит, ты убил всех тисте эдур?

– Как ни печально, но так оно и есть.

– И потом приволок меня сюда?

– Да.

– Но одежда при этом у тебя абсолютно сухая.

– Люблю наблюдательных людей, – усмехнулся старик.

– И настоящее имя твое вовсе не Багг.

– Ну… В общем-то, да.

– Но мне нравится это имя.

– Мне тоже.

– А как тебя зовут по-настоящему?

– Маэль.

Техол одним глазом изумленно уставился на лицо собеседника, потом качнул головой:

– Оно тебе не подходит. «Багг» звучит лучше.

– Согласен.

– Смотри, что получается. Ты в одиночку сумел уничтожить более десятка тисте эдур. Мало того, ты каким-то образом приволок меня в этот склеп, заново слепил мне глаз и часть внутренностей. Все это прекрасно, но… Тогда почему ты не остановил тисте эдур еще на подходе к городу? Почему вообще не прекратил эту войну в самом начале?

– На то были причины.

– Тебе хотелось, чтобы Летерию завоевали? Ты не любишь летерийцев?

– Летерийцев? Ну, как бы это лучше сказать… да, я вас не слишком жалую. Вы ловко умеете объявлять свои врожденные пороки добродетелями. И самые отвратительные ваши черты – алчность и эгоизм. Это вечное соперничество, неистребимое желание обойти других и стать первым. Ну почему вы считаете, что соперничество обязательно должно пронизывать все стороны жизни? Кто дал вам право объявлять это чуть ли не законом природы? Почему мерилом уважения в вашем обществе являются успех и богатство? И так повторяется из поколения в поколение. Вы гордитесь своим образом жизни, хотя на самом деле его нужно стыдиться. Даже памятники, которые стоят веками… пусть на них и запечатлены короли, императоры или полководцы… на самом деле – это памятники эпохе. Всем, кто жил тогда, их усилиям и принесенным жертвам.

– Постой, – перебил его Техол, подняв плохо сгибающийся палец. – Ты забываешь, что историю делают личности, а не толпа. Даже для строительства памятника нужен кто-то, кто будет наблюдать за работой и направлять ее. Иначе ремесленники наворотят неведомо чего и вдобавок переругаются между собой.

– А все потому, что вам, смертным, известны только две возможности: или вести за собой, или следовать за кем-то.

– Знаешь, дружище, я вдоволь насмотрелся на все эти «устроения равных возможностей» и «сообщества взаимодействия». Худшего кошмара и не придумать.

– Само собой. Как будто название может что-то изменить в укоренившихся привычках! И опять алчность, зависть, предательство и так далее. Одни привычно пытаются встать во главе, другие столь же привычно соглашаются подчиняться. Бывает, что сразу все хотят только управлять. Тогда из людей лезет самое дурное.

– Ну и что, есть какой-то разумный выход из этого замкнутого круга?

– А если нет? Вас это сильно огорчит? – спросил Багг.

– Кого? Меня?

– Род человеческий… Да не стоит так расстраиваться. Пока что ничего особо скверного не случилось. И потом, никто не знает, что принесет будущее.

– Тебе легко говорить!

– Да ничего подобного. Я уже со счета сбился – сколько раз все это наблюдаю. Поколение за поколением. Скажу честно: это невероятная мешанина, где никогда не найти концов и толком ничего не исправить.

– Странный ты бог. Ты ведь бог?

Слуга пожал плечами:

– Лучше не делать предположений. Никогда и ни о чем. Друг мой, – старик отбросил церемонии и перешел на «ты», – всегда оставайся таким же рассудительным и недоверчивым. Только пусть здоровая твоя бдительность не перерастает в страх перед сложностями жизни.

– Раз уж судьба свела нас, я тоже хочу дать тебе совет.

– И какой же?

– Живи на всю катушку.

Багг открыл было рот, намереваясь ответить, но тут же захлопнул его.

Техол невинно улыбался. Потом улыбка Беддикта погасла – на него снова нахлынули воспоминания сегодняшнего дня.

– И чего этого дурня Шаласа дернуло вмешаться? Сидел бы в своей норе.

– Он считал тебя своим другом, потому и вмешался. Как видишь, Техол Беддикт, у тебя есть друзья.

– А этот страж? Бросился на копье. Друзья… да, у меня есть друзья… Кстати, а что с остальными? Как там Шарука? И Плошка?

– Думаю, с ними все благополучно, – рассеянно ответил Багг, мысли которого явно были заняты чем-то другим.

– Неужели тебя не тянет убедиться в этом?

– Нет, – ответил старик, глядя в пол. – Ты ведь знаешь: иногда я бываю абсолютно равнодушным к судьбам других.

– Серьезно? Я об этом даже не подозревал. Мне хочется задать тебе один вопрос, но я не знаю, как спросить.

Багг поглядел на него и усмехнулся:

– Ты даже не представляешь, Техол, до чего скучна… вечная жизнь.

– Так. А жизнь слуги?

Багг как-то странно улыбнулся:

– Признаться, существование рядом с тобой было для меня нескончаемым наслаждением. Ты воскресил во мне настоящую радость жизни. Это такое редкое состояние. Тебе не понять.

– И тебе нравилось быть моим слугой?

Старик глубоко вздохнул:

– Думаю, самое время заставить тебя забыть события сегодняшнего дня.

– Забыть? Что забыть? В этой дыре есть хоть какая-то еда?

До чего же Фэру хотелось верить, что тисте эдур одержали над летерийцами по-настоящему славную победу и что жизнь в новой империи станет проще и понятнее. Довольно уже сложностей. Да здравствует простота.

Фэр не знал, куда он идет. Улицы столицы были на удивление тихими. Только повсюду следы сражений и тела убитых воинов. В основном летерийцев. Казалось бы, эти расчетливые, привыкшие во всем искать выгоду люди должны были понимать бессмысленность сопротивления. Но сегодняшний день опрокидывал все привычные понятия и представления. Нынче здесь правило безумие, чьи невидимые потоки растекались по улицам и переулкам города, одинаково поражая летерийцев и тисте эдур.

Вся жизнь Фэра была посвящена двум простым и понятным целям: изготовлять оружие и превращать в воинов молодых соплеменников. Когда над его родным племенем хиротов нависала угроза, он вел солдат в бой. Юность Фэра прошла без особых потрясений, и он, ни разу не споткнувшись на жизненном пути, благополучно достиг зрелости.

Никогда прежде он не ощущал пугающего одиночества. Фэр и знать не знал, что это такое. Как и любому другому человеку, ему иногда требовалось уединение, но потом он вновь оказывался среди родных и друзей. Рядом с братьями: Труллем и Бинадасом. Позже к ним присоединился подросший Рулад. Но Фэр особенно дорожил общением с Труллем. То был непревзойденный воин, который, казалось, родился с копьем в руках. Однако при этом Трулль избежал извечного проклятия тисте эдур: он не был кровожадным, в отличие от большинства своих соплеменников, которым страсть к кровопролитию туманила разум, не говоря уже о том, что это шло вразрез с воинской дисциплиной. Тисте эдур превращались в орудия убийства: молчаливые и хладнокровные. Подобное состояние было знакомо воинам и других народов, но у них оно сопровождалось криками, воплями и завыванием. Фэр и сам не понимал, почему его так тревожит и настораживает эта особенность сородичей.

Потом мысли Фэра вернулись к защитнику летерийского короля, младшему брату Халла. Он не помнил, приходилось ли ему прежде слышать про Бриса Беддикта. Может, и слышал, но забыл. А это – серьезный просчет. Даже не ошибка, а преступление. Он должен был заранее разузнать о королевском защитнике и запомнить имя Бриса Беддикта.

У тисте эдур Фэр считался одним из лучших бойцов. Равных ему в искусстве владеть мечом можно было пересчитать по пальцам. К своей воинской славе Фэр относился просто: не задирал нос, но и не преуменьшал свои заслуги. Доведись ему сойтись в поединке с Брисом Беддиктом, он бы какое-то время продержался. Наверное, его стойкость даже удивила бы молодого летерийца. Однако насчет исхода сражения Фэр нисколько не заблуждался: победителем в любом случае окажется Брис.

К горлу подступали слезы. Фэру было кого оплакивать. Защитника. Летерийского короля, который по рассказам Ханнана Мосага, выглядел настоящим чудовищем, а на поверку оказался несчастным человеком. Рулада, которому он опять не сумел помочь. И наконец, Трулля, столкнувшегося со страшным выбором.

А сам он снова предал Рулада. Трулль это, конечно же, понял. Фэр не лукавил с самим собой: трусость захлестнула все его существо. И уж тем более ее не скроешь от родного брата, самого любимого из всех.

«Трулль просто-напросто высказывал вслух мои собственные сомнения и страхи. Он даже и не догадывался, что я думаю точно так же, но тщательно это скрываю. Зато рядом с ним я выглядел стойким и убежденным приверженцем Рулада».

А ведь все это началось не с Рулада. С Ханнана Мосага. Многое, чему Фэр прежде не находил объяснения, встало теперь на свои места, выстроившись в ясную и четкую цепь. Все началось с жестокого насильственного объединения племен тисте эдур. Ханнан Мосаг сделал это вовсе не затем, чтобы народ тисте эдур стал сильнее и могущественнее. Уже тогда король-колдун заключил тайный сговор с неведомым богом. Фэр и сам удивлялся, как это он раньше не додумался до столь очевидных вещей. Король-колдун повернулся спиной к Отцу-Тени. Почему бы и нет, если Скабандарий Кровоглазый исчез? Исчез, чтобы никогда больше не возвращаться.

«Нет, это началось не с Ханнана Мосага. Король-колдун – позднее звено цепи. Все закрутилось гораздо раньше. Очень, очень давно».

Фэр был уверен: когда-то, в седой древности, жизнь была простой и понятной, до тех пор пока не настал момент судьбоносного выбора. А рассказать истинную правду обо всем, что случилось потом, и объяснить причины выбора, который он сделал, мог только сам Отец-Тень.

Фэр брел дальше по пыльным улицам, где повсюду лежали трупы. От кого-то он слышал, что летерийцы обожали праздники, которые не мыслили без обильной выпивки. Многим было потом не дойти до дому, и они засыпали прямо на улицах, к вящей радости местных воришек… Вот и сейчас трупы вполне можно было бы принять за заснувших гуляк, если бы не пятна крови и не валявшееся рядом оружие.

«Рулад бредил захватом Летераса. Но представлял ли он, что будет дальше, когда мы возьмем их столицу? Ни он, ни мы никогда не пытались понять летерийцев. Мы их ненавидели, радовались уничтожению их городов и крепостей. А как управлять народом, которого не знаешь?»

Фэр остолбенел: рядом с трупами рослого летерийского солдата и горожанина, изуродованного до неузнаваемости, лежала мертвая Майена.

В последнее время белый нектар превращал лицо императрицы в страшную маску. Но смерть освободила ее от власти проклятого зелья. Майена выглядела сейчас удивительно спокойно и безмятежно, как будто просто уснула. Такое лицо бывало у нее, когда она пела вместе с другими девушками. Когда приняла от жениха меч, чтобы зарыть его у порога своего дома. Фэру не хотелось вспоминать другие мгновения из прошлого, когда глаза Майены вдруг вспыхивали темным огнем и он не понимал, какие мысли овладели ее разумом. Фэр плохо знал мир женщин: манящий, завораживающий и пугающий.

Но сейчас в лице Майены не было ничего пугающего. Только покой, который она безвозвратно утратила в последние месяцы жизни.

Фэр опустился на корточки и осторожно вытащил из груди женщины нож. Самый простой нож. Такие он видел у летерийских рабов.

На лезвии, у самой рукоятки, был выцарапан знак. Нож принадлежал… Удинаасу.

Было ли это даром раба, который хотя бы так помог Майене обрести желанный покой? Или местью семье, лишившей его свободы?

«Удинаас покинул Рулада… как и я сам. Поэтому я не имею права ненавидеть его. Но как объяснить… вот это?»

Фэр встал и засунул нож себе за пояс.

Майена мертва. Ребенок, которого он был готов полюбить, как своего, тоже. Фэру казалось, что некая сила вознамерилась забрать у него все. И он беспомощен перед этой силой.

Рулад плакал не переставая. Трулль стоял на коленях в десяти шагах от него, закрыв глаза и плотно зажав уши. Однако это, увы, не помогало. Он хотел, чтобы все эти крики и всхлипывания уже наконец прекратились… или чтобы кто-то их оборвал. Эти мгновения, словно бы существующие вне времени и обреченные повторяться снова и снова, разрывали ему мозг.

А то, что осталось от Ханнана Мосага, упорно ползло к трону. Сил хватало лишь на то, чтобы преодолеть крошечное, не больше ладони, расстояние. Затем боль вынуждала бывшего короля-колдуна замирать и дожидаться, когда она поутихнет.

Из летерийцев в Тронном зале остался всего лишь один. Вернее, таинственным образом появился снова, встав у дальней стены. Молодой, довольно красивый. Явно не из воинов. Однако его присутствие почему-то немного успокаивало Трулля. Человек этот стоял молча и просто наблюдал.

Но куда подевались остальные тисте эдур? Магическая атака сэды задела Бинадаса. Брат потерял сознание. Неужели он до сих пор так и лежит в дальнем конце колоннады? Трулль повернулся к двери. Никого, кроме связанных королевы и принца. Квиллас либо уснул, либо испустил дух. Джаналла с любопытством следила за продвижением Ханнана Мосага к трону и ухмылялась слюнявым ртом.

«Нужно найти нашего отца. Он подскажет, что делать».

Трулль грустно усмехнулся. Что сейчас может посоветовать Томад Сенгар? Да и кто вообще знает, что нужно делать? И нужно ли?

– Трулль… Умоляю…

Трулль мотнул головой, стараясь не слушать.

– Мне всего лишь хотелось, – всхлипывал Рулад, – чтобы вы… ты, Фэр и Бинадас… не считали меня маленьким… Поняли, что я вырос… Только это, клянусь.

– Послушай, что говорит твой братец, – захихикал Ханнан Мосаг. – Слышал, как немного ему было нужно? А зачем тогда, интересно, он позарился на все остальное? Зачем, Рулад, ты заграбастал меч, который предназначался вовсе не тебе? Зачем объявил себя императором? А откуда взялось у тебя это отвратительное «мы»? «Мы подумали, мы решили»! И с какой стати ты вздумал отнимать у старшего брата невесту?

– Замолчи! – крикнул ему Трулль.

– Не смей говорить таким тоном со своим королем, Трулль Сенгар. Тебе это может дорого обойтись.

– Демонстрируешь старые замашки? Ой, у меня прямо поджилки трясутся от твоих угроз… король-колдун.

Трулль отнял руки от ушей. Купол Тронного зала усиливал малейший шепот. Да и что толку зажимать уши, если внутри у него тишины все равно нет?

Он вдруг заметил, что молодой летериец повернул голову в сторону входной двери и замер в ожидании. Из сумрака доносились чьи-то тяжелые шаги, сопровождаемые еще одним звуком, напоминающим плеск воды.

Ханнан Мосаг задергался, тоже пытаясь повернуться:

– Кто это там идет? Трулль, найди себе оружие! Быстро!

Трулль даже не шевельнулся. Плач и сетования Рулада продолжались.

Шаги звучали все громче. В Тронный зал вошел призрак, но это был не дух Тени, плененный тисте эдур. С кольчужных перчаток капала кровь. Призрак был рослым, почти как тартеналь. Его облачение состояло из ржавых позеленевших доспехов. Тяжелый шлем с прорезями для глаз полностью скрывал лицо. Шею и плечи дополнительно защищала рваная кольчужная сетка. На локтях и коленях виднелись напластования морских ракушек. В руке у призрака был меч из летерийской стали, с острия которого безостановочно струилась кровь.

– Кто это? – встрепенулся Рулад. – Трулль, кто пришел?

Призрак остановился в дверях. Он со скрипом поворачивал голову, оглядывая Тронный зал. А заметив труп королевского защитника, направился к нему, оставляя за собой две струйки крови.

– Трулль! – истошно крикнул Рулад.

Призрак остановился и поглядел на распластавшегося на полу императора.

– Ты сильно ранен, – прогремел из-под шлема его голос.

Рулад затрясся от безумного смеха:

– Ранен? Да. Изрублен на куски!

– Ты будешь жить.

– Пошел прочь, демон, иначе я изгоню тебя, – прорычал Ханнан Мосаг.

– Давай попробуй, – глухо ответил призрак. Он двинулся дальше и остановился возле королевского защитника. – На его теле нет ран, однако этот достойный смертный мертв.

– Он отравился, – пояснил странный летериец.

Призрак поглядел в его сторону:

– Я тебя знаю. Мне ведомы все твои имена.

– Еще бы ты их не знал, Страж, – улыбнулся летериец.

– Отравился, стало быть. Признайся, это ты… подтолкнул его к подобному решению?

– Такова моя особенность, – пожал плечами молодой красивый мужчина. – Люблю остроту ощущений. А твой бог знает, что ты здесь?

– Я скоро с ним увижусь. Должен ему кое-что сказать.

Странный летериец скрестил руки на груди.

– Догадываюсь, о чем будут твои слова, – смеясь, произнес он.

Страж вновь взглянул на мертвого защитника:

– Он знал имена. Имена всех, кого уже почти забыли. Это… громадная потеря.

– Пока что имена еще не потеряны, – возразил его собеседник. – Но вскоре и впрямь могут исчезнуть.

– Тогда мне нужен кто-то другой.

– Вскоре ты найдешь его.

– Ты и меня… подталкиваешь? – хмуро осведомился Страж.

Летериец молча пожал плечами.

Призрак наклонился над мертвым защитником. Взявшись за его оружейный пояс, Страж поднял покойника и положил себе на левое плечо. Пока он это делал, на полу собралась целая лужица крови.

– Твои друзья не больно-то милосердны, – заметил он Руладу.

– Ты так думаешь? – спросил тот и засмеялся, а потом закашлялся. – Кажется, я начинаю их понимать.

– Я научился милосердию, – сказал Страж.

Взмахнув мечом, он ударил императора по спине.

Ошеломленный Трулль встал с колен.

– Ну вот, все начинается снова, – прошептал летериец.

Страж двинулся к выходу, унося с собой тело королевского защитника. Ханнан Мосаг что-то кричал ему, но призрак даже не повернул головы.

Трулль обошел Рулада и остановился возле Ханнана Мосага. Протянув руку, он поднял изуродованного колдуна в воздух, чтобы тот лучше видел его лицо.

– Что, лез к трону? – хрипло спросил Трулль. – Ты безвозвратно его потерял, предатель! – Трулль швырнул Ханнана Мосага обратно на пол. – Мне нужно найти Фэра. Скажи ему. Ты слышишь, Мосаг? Скажи Руладу, что я пошел за Фэром. Я кого-нибудь пришлю сюда.

Рулад за его спиной забился в судорогах и опять закричал.

Из кургана выбрался вивал, стряхивая комья окровавленной земли. За ним вылез призрак, таща на себе бездыханного летерийца.

Все это время Шарука Элаль провела возле Ублалы, гладя верзилу по лбу и удивляясь глуповатой улыбке, застывшей на его лице. Услышав шум, она поднялась на ноги и еще раз обвела глазами двор. Пять распластанных мертвых тел, вырванные с корнем деревья и отвратительный запах гнили. Двое нанятых ею матросов расположились возле Башни Азатов. Маг врачевал многочисленные раны чужеземца, носившего диковинное звание – Поклявшийся.

Возле ворот Шарука увидела Плошку и высокого белокожего воина с двумя летерийскими мечами в руках. Незнакомец был совсем наг, и женщина невольно залюбовалась его телом.

– Ты никак тех же кровей, что и тисте эдур? – спросила она у воина.

Тот слегка поморщился:

– Ошибаешься. Я тисте анди.

– Ладно, пусть будет тисте анди. Теперь, когда ты разделался… с этими, думаю, тебя уже ничего не связывает с Башней Азатов?

Глаза у мужчины были красные и колючие.

– Мы с Башней Азатов никогда не были друзьями, – слегка улыбнувшись, ответил он. – Теперь она мертва, и у меня нет обязательств ни перед кем. Только перед самим собой. Так что найдется чем заняться.

– А можно мне пойти с тобой? – спросила Плошка.

– Я буду только рад, дитя мое, – ответил он.

– А как же твое обещание Башне Азатов? – накинулась на девочку Шарука. – Пусть башня мертва, но обещание-то осталось. Ты не боишься?

– Пока она со мной, ей ничто не угрожает, – заверил тисте анди.

Бывшая воровка Шарука Элаль удивленно посмотрела на него:

– Город захвачен тисте эдур. И они наверняка сразу тебя заметят.

– Быть может, одного меня они бы и не заметили. Но вместе с вивалом, призраком и бездыханным рабом… Да, пожалуй, ты права.

– Вам всем нужно покинуть Летерас незаметно, – сказала Шарука.

– Согласен. Можешь что-нибудь предложить?

– Так сразу и не сообразишь. Даже не знаю…

– Зато я знаю, – послышался голос Поклявшегося.

Женщина обернулась. Железный Обруч медленно брел, опираясь на плечо своего мага.

– А ты теперь работаешь у меня. Больше никаких самовольных отлучек! – накинулась на него Шарука.

– Ты сначала дослушай, красавица, – улыбнулся Железный Обруч. – Я лишь хотел сказать, что им нужен надежный провожатый, который знает тайные выходы из города. Говоря понятным тебе языком, я в долгу у этого тисте анди, поскольку он спас мне жизнь. Вот я и решил…

– Если ты из числа тех работников, что берутся давать советы начальству, едва ли мы с тобой поладим, – буркнула Шарука.

– Прошу прощения, красавица. Обещаю, больше такого не повторится.

– Наверное, ты решил, что я небольшого ума?

– Ни в коем случае. Неупокоенные не бывают глупыми.

– Ты так в этом уверен? – Шарука уперла руки в бока. – Видишь вон ту яму? Там прячется неупокоенный по имени Харлест. Он только и мечтает напугать кого-нибудь своими когтями и зубами.

Все повернулись в сторону ямы. Оттуда доносилось тихое пение.

– Яйца Худа, – пробормотал Железный Обруч. – Когда мы отплываем?

– Как только нас выпустят, – пожала плечами бывшая воровка. – А кто такой этот Худ?

– Повелитель Смерти, – ответил белокожий воин. – Но яйца у него действительно есть.

– Не заставляй меня смеяться, – хмыкнула Шарука.

– Мама, а мне нравится эта красивая штучка у тебя на лбу, – вдруг сказала Плошка.

– Главное, чтобы она там и оставалась.

Поскольку никто не знал историю происхождения бриллиантовой затычки, слова Шаруки пропустили мимо ушей.

– Ты знаешь, кто может стать провожатым? – спросил у Поклявшегося тисте анди.

Железный Обруч кивнул.

Техол Беддикт спал на крышке саркофага. Рядом стоял Багг, думая о своем. Его размышления прервали тяжелые шаги. Казалось, они раздаются прямо за спиной старика. Багг медленно повернул голову и увидел Стража, выходящего из водопада, который служил входом в туннель.

Склеп тоже был бы полностью залит, если бы не вмешательство Багга. Точнее, древнего бога, который не только отогнал воду, но и наполнил часть этого пространства воздухом. Здесь руки Стража сразу перестали кровоточить.

– Он будет горевать, – вздохнул Багг, узнав в мертвеце младшего брата Техола.

– Скиталец сказал мне, что имена пока еще живы.

– Имена? Ах да. Конечно.

– Ты покинул нас, Маэль.

– Да. Прошу меня простить… если мои извинения что-то значат.

Страж прошел мимо него, остановившись возле саркофага. Он склонил голову, разглядывая спящего Техола Беддикта.

– Это его кровный родственник?

– Да. Родной брат.

– Отныне он понесет в себе память об именах. – Страж повернулся к Баггу. – Ты не возражаешь?

– А разве я могу?

– Верно, не можешь. Это право ты утратил.

Старик не ответил. Он молча следил, как Страж взял ладонь Бриса и приложил ее ко лбу Техола. Все это заняло одно лишь мгновение. Призрак поправил свою ношу и повернулся лицом к водной стене.

– Погоди немного, – попросил Багг.

Страж остановился.

– Куда ты его понесешь?

– В пучину, куда же еще?

– В то самое место? – нахмурился Багг.

– Да. Отныне и навсегда там будет два Стража.

– Думаешь, ему понравится вечное служение?

Призрак пожал плечами:

– Не знаю. А мне, по-твоему, это нравится?

Риторический вопрос повис в воздухе. Страж вошел в водопад, скрывшись вместе с телом Бриса Беддикта.

Техол Беддикт продолжал спать. Багг знал: он проснется с ужасной головной болью. Знал он и то, что против такой боли не существовало снадобья, за исключением, пожалуй, особого травяного настоя. Вкус не из приятных, аж скулы сводит. Однако иного способа исцелить мигрень Техола Беддикта не существовало.

– Только сначала мне надо вытащить тебя отсюда, – пробормотал Багг, обращаясь к молодому человеку.

В Тронном зале Дворца Вечности все еще лежали трупы. Один из них – на ступенях помоста, лицом вниз. Глядя на покойника, Ведьмино Перышко слышала, как бешено колотится ее сердце. От страха или от волнения – этого девушка и сама не знала. Никто не позаботился о том, чтобы мертвого короля Эзгару Дисканара вынесли из Тронного зала. А на троне теперь восседал Рулад Сенгар, император тисте эдур. Юной летерийской ведьме он показался этаким средоточием мрачности.

Величественный зал был наполнен болью. Ведьмино Перышко чувствовала ее. И главным источником боли был, конечно же, Рулад. На него обрушилась целая лавина предательств. Непосильная ноша, которую не выдержать никому из смертных. Ведьмино Перышко ощущала это острее, чем кто-либо.

Перед троном стояли Томад и Урута. Между ними трясся скрюченный Ханнан Мосаг, дорого заплативший за свое недолгое торжество. Опустив глаза, он ожидал, когда решится его участь. Но Руладу, как видно, пока доставляло удовольствие просто не замечать Ханнана Мосага.

Но где же старшие братья императора? Где Фэр? Трулль? Ведьмино Перышко помогала Уруте лечить Бинадаса. Тот находился без сознания. Урута сказала, что ее сын не очнется до тех пор, пока не завершится исцеление. Помимо родителей императора в Тронный зал пришли его названые братья: Шорам Ирард, Хольб Харат и Матра Брит. Ни обоих Бунов, ни предводителя джеков Б’нагги здесь не было.

Возле входа по-прежнему лежали связанные королева Джаналла и принц Квиллас. Бывший первый советник Трибан Гноль поспешил опуститься перед Руладом на колени и поклясться, что он будет до конца жизни верно служить новому императору. Второй летериец никаких клятв не произносил. Он просто стоял у дальней стены и наблюдал за происходящим, однако Ведьмино Перышко то и дело украдкой поглядывала на него. Турудал Бризад, первый консорт королевы, держался отрешенно, словно бы его не волновали события этого страшного дня.

Но до чего же обаятельный мужчина. Ведьмино Перышко не единожды ловила на себе его взгляд. Расстояние не мешало рабыне видеть, как жадно вспыхивали его глаза, заставляя ее вздрагивать всем телом.

Девушка стояла позади Уруты – своей новой госпожи. Внимательная, готовая исполнить любое повеление. Однако хозяйка словно бы позабыла о ней. В Тронном зале появлялись командиры отрядов тисте эдур со своими малозначительными донесениями. Где-то обнаружили горстку летерийских упрямцев. Завязался бой. В другом месте, наоборот, сражение закончилось. Кто-то радостно доложил, что тисте эдур полностью заняли гавань. На разрушенной Королевской колоннаде дожидались аудиенции посланцы государств, некогда захваченных Летерией.

Рождалась новая империя.

Ведьмино Перышко смотрела, слушала и жадно впитывала в себя все сведения. Кто-то сообщил: у Майены, оказывается, имелся нож, а саму ее нашли на улице мертвой. Новость эта не вызвала у юной ведьмы ни капли жалости к бывшей госпоже. Теперь ей больше не придется дрожать от страха, глядя на перекошенное злобой лицо неудачливой императрицы. Так этой суке и надо.

Первым повелением Рулада было немедленно начать охоту за Удинаасом. Каждому из названых братьев он дал по отряду воинов и велел во что бы то ни стало найти беглого раба. Ведьмино Перышко знала: поиски будут неутомимыми и продолжатся до тех пор, пока Удинааса не схватят и не заставят заплатить за предательство.

Юная колдунья и сама удивилась, поймав себя на том, что вознесла Скитальцу молитву за Удинааса: пусть он сумеет надежно спрятаться или покинуть город, пока его не нашли. Хоть один летерийский раб посмел выступить против императора и сокрушить Руладу сердце. Более того, оставить в этом сердце незаживающую рану… Однако она отогнала эти мысли: сейчас надо думать о другом.

А мир, на время затаивший дыхание, вновь задышал. Глубоко и равномерно, как волны прилива.

Стекла в красивом куполе дворца окрасились в оранжевые тона. Над побежденным Летерасом заходило солнце. Заканчивался день, когда было покорено королевство, казавшееся незыблемым и вечным. День, когда завоеванные начали неизбежное и неумолимое уничтожение завоевателей. Вряд ли сейчас кто-то из тисте эдур даже догадывался об этом. А Ведьмино Перышко знала наверняка, сама толком не понимая, откуда к ней приходят подобные знания.

Для тисте эдур наступало самое опасное время – сумерки. Время длинных теней, когда все в мире поворачивается вспять. Интересно, сохранят ли тисте эдур свои верования? Будут ли, как и раньше, в деревнях, замирать до полуночи, с нетерпением ожидая появления луны?

Рулад Сенгар восседал на летерийском троне, в панцире из летерийского золота. Свет угасающего дня тоже имел золотой оттенок, озарявший тьму императорских глаз. В правой руке Рулад держал меч, уперев его острие в помост. Кровавые полосы на пятнистом лезвии давно уже высохли и потемнели.

Рабам полагалось стоять, опустив глаза долу. Посчитав, что ничего интересного она больше все равно не увидит, и не желая вызывать гнев госпожи, Ведьмино Перышко уперлась взглядом в пол. Рядом с помостом лежал… отрубленный палец. Маленький, почти детский. Рабыня завороженно смотрела на него, испытывая жгучее желание наклониться и поднять. В нем наверняка была заключена сила, а ведьмы умеют пользоваться такой силой.

Должно быть, тот, кому принадлежал палец, занимал важное место при летерийском дворе.

«Скоро я об этом узнаю», – подумала девушка.

Тронный зал наполнялся сумерками. Догадается ли кто-нибудь приказать, чтобы сюда принесли светильники?

Серена весь день провела в старинном кресле. Причин покидать свое жилище у нее не было. Ей не хотелось ни есть, ни пить. Она сидела, безучастно слушая звуки сражений, волчий вой и крики. Сидела и постоянно твердила себе, что надо просто подождать. Как бы то ни было, конец прежней жизни – это начало новой.

Когда жизнь тянется, наполненная любовью и ненавистью, важными и заурядными событиями, кажется, что так будет всегда. И вдруг это постоянное движение вперед спотыкается, останавливается, и в конце концов все обращается в прах. Короли умирают наравне с нищими. Равно как и безымянных нищих, их забывают, хотя и хоронят в пышных склепах, поклявшись помнить вечно. А для павших солдат роют братские могилы – длинные ямы, похожие на хищно разинутые голодные пасти, которые наполняют мертвыми телами и торопятся засыпать землей. Какое-то время оставшиеся в живых горюют, глядя на пустые углы в комнатах, опустевшие постели и вещи, ставшие никому не нужными. А потом им становится не до этого: надо думать, как жить дальше и что принесет им будущее.

Королевства и империи, войны и интриги – до чего же она устала от всей этой суеты.

Серене захотелось оказаться где-нибудь далеко-далеко отсюда, чтобы прежняя жизнь уже не трогала и не задевала ее. Чтобы не было никаких воспоминаний, тянущих в прошлое.

Корло предупредил ее: ни в коем случае нельзя снова попадать в порочный круг слез. И потому она сидела с сухими глазами, предоставляя Летерасу оплакивать самого себя. Хватит уже с нее слез и мучений из-за чужих судеб.

В дверь постучали.

Серена поглядела в сумрак коридора, и у нее екнуло сердце.

Стук повторился, громкий и настойчивый.

Бывший аквитор поднялась с кресла. В ноги, которые затекли от длительного сидения, словно бы вонзилось множество острых иголочек. Хромая, Серена пошла открывать. Она и не заметила, как на город спустились сумерки. В раннем детстве она верила, что существует некий бог, который следит за сменой времени суток. Он чувствует, когда должен закончиться день и наступить вечер. А поскольку день не может мгновенно перейти в вечер, бог придумал сумерки.

Глупость, конечно. Никакие боги не управляют временем. Богам, если они и впрямь существуют, вообще нет дела до смертных. А вот она кому-то понадобилась.

Возле двери Серена замерла. С внешней стороны тоже было тихо. Потом опять раздался стук, заставив ее вздрогнуть.

Серена открыла дверь.

На пороге стояли Фэр и Трулль Сенгары.

Трулль не знал Летераса и шел наугад. Однако в какой-то момент ему вдруг стало казаться, что его планомерно ведут через громадный город, подсказывая, где и куда сворачивать. Трулль уже был готов посчитать свою мысль бредовой, когда впереди в сумерках увидел силуэт Фэра. Старший брат переходил мостик через канал и, по-видимому, знал, куда направляется. Трулль окликнул его. Фэр удивленно обернулся и остановился.

– Рулад опять воскрес, – сообщил Трулль.

Фэр стал разглядывать тени на почти неподвижной воде канала.

– Это ты его воскресил?

– Нет. Я не смог, как он меня ни просил. Это сделал какой-то демон или призрак. Даже не знаю, как назвать то существо. Он явился за телом королевского защитника и унес его с собой. Зачем? Понятия не имею. Но перед уходом он убил Рулада. – Трулль поморщился. – Думал, что якобы проявил милосердие. Дар неведения… А я отправился тебя искать. Идем назад.

– Нет. Я не вернусь.

Трулль не слишком удивился.

– Фэр, прошу тебя, выслушай меня внимательно. Я уверен: если мы будем действовать сообща, то сумеем вернуть рассудок брата в здравое состояние. Фэр, мы должны попробовать. Ради нашей семьи. Ради нашего народа.

– Нет.

– Ты готов уйти и свалить все это на мои плечи?

Лицо Фэра сморщилось от боли. Он избегал смотреть Труллю в глаза.

– Я должен идти. Я тут кое-что понял. Все началось не с Рулада. И даже не с Ханнана Мосага. Все началось с Отца-Тени.

– Но Скабандарий Кровоглазый мертв.

– Телом. А дух его жив. Не знаю, где именно, но я намерен его найти.

– Ради чего?

– Трулль, нас поработили. Всех. И сделал это тот, кому принадлежит пятнистый меч. Кроме Отца-Тени, нас никто не спасет. Понимаешь, Трулль? Я должен разыскать дух Скабандария Кровоглазого. Я либо вернусь с ним, либо вообще не вернусь.

Трулль достаточно знал старшего брата, чтобы не продолжать спор. Фэр нашел себе новую цель и ради нее был готов бросить все и всех.

– А как ты думаешь выбраться из города? Нас ведь будут искать. Наверное, уже ищут.

– Халл говорил мне, что у Серены Педак в Летерасе есть дом. – Фэр тряхнул головой. – Мне кажется, она поможет, хотя я и сам не понимаю, каким образом.

– С какой стати ей тебе помогать?

Старший брат неопределенно пожал плечами.

– Ты хоть знаешь, где Серена живет?

– Нет. Но я найду.

И Фэр зашагал дальше. Трулль догнал его и схватил за руку:

– Послушай, я не хочу тебя отговаривать или пытаться остановить. Но выслушать меня ты можешь?

– Хорошо. Только давай побеседуем на ходу.

– Ладно. Скажи, Фэр, тебя ничего не удивляет? Мы с тобой впервые в этом городе. Я не знал, в каком направлении ты отправился. Пошел наугад, и – просто удивительное совпадение – мы встретились. А ты вдруг случайно вспомнил про дом аквитора. Фэр, нас обоих явно ведет какая-то сила. Но вот какая? Не являемся ли мы игрушками в ее руках?

– Ну, даже если и являемся – что с того? – криво улыбнулся Фэр.

Трулль не знал, что ему ответить. Они пошли дальше. На перекрестке валялись трупы летерийских солдат. Трулль вдруг нагнулся, подобрал ножны с мечом и прицепил их себе к поясу. Фэр удивленно поднял брови. Трулль и сам не мог объяснить, зачем он взял это оружие.

Они шли дальше, пока не оказались возле неприметного дома.

На пороге стояла Серена Педак.

У Трулля все сжалось внутри, когда он ее увидел. Ну не странно ли? Он ведь всего несколько раз встречал эту женщину. Они перебросились от силы десятком фраз. Трулль глядел на ее лицо. Испуганное. Ошеломленное. Смотрел и не понимал, что с ним творится. Его мысли лихорадочно крутились… вокруг Серены.

– Вы?! – наконец произнесла она. – Чего вы хотите?

– Мне нужна твоя помощь, – быстро ответил Фэр.

– Но я ничем… даже не знаю…

«Почему я готов не раздумывая отдать этой летерийке свое сердце?» – спрашивал себя встревоженный Трулль.

– Я решил бежать от своего брата-императора, – сказал Фэр. – Мне требуется провожатый, знающий тайные пути, чтобы незаметно выбраться из города. Я намерен этой же ночью покинуть Летерас.

– А как ты меня нашел? – изумилась Серена.

– Сам не знаю. Я даже не знаю, откуда у меня эта уверенность, что только ты в состоянии мне помочь.

Серена перевела взгляд на второго брата. Ее глаза становились все шире.

– А ты, Трулль Сенгар? – спросила она. – Ты пойдешь с нами?

«С нами. Стало быть, она выведет Фэра. Но почему Серена взялась помочь? По какой причине?»

– Я не могу, аквитор. – Каждое слово давалось ему с неимоверным трудом, будто слова имели острые кромки, ранящие горло. – Сегодня я не сумел помочь Руладу. Я должен попробовать снова. Должен попытаться спасти его.

Огонь, который Трулль успел увидеть в глазах женщины, начал гаснуть. Ему показалось, что он добавил новую рану к тысяче ее прежних, едва зарубцевавшихся.

– Я буду ждать вашего возвращения. Вас обоих.

– Разве мы сюда вернемся? – обратилась Серена к Фэру. – Зачем?

– Чтобы положить конец, – ответил тот.

– Конец чему?

– Той тирании, что родилась сегодня.

– Ты хочешь собрать силы и убить Рулада? Своего родного брата?

– Убить Рулада? Ты сама знаешь: до сих пор еще никому не удавалось его убить. Нет, я должен найти другой способ. Должен.

Трулль вдруг понял, что снимает с пояса ножны.

– Не знаю, аквитор, есть ли у тебя оружие… – торопливо произнес он, сознавая полную нелепость своих слов. – Вот… возьми мое.

И Трулль протянул женщине меч в ножнах. На пороге ее дома.

Фэр внимательно глядел на брата, однако Трулль этого не замечал. Он смотрел только на Серену, даже не догадываясь, сколько всего написано сейчас на его лице.

Должность аквитора обязывала знать обычаи других народов, и прежде всего тисте эдур. Серена сразу поняла символический жест Трулля и смешалась. Затем лицо ее прояснилось.

– Ну что ж, я возьму это. Оружие и впрямь может пригодиться.

«Нет!»

– Да… аквитор. Оружие лишним не бывает…

Она приняла меч. Но не так, как ожидал Трулль. Не вложив в этот жест особого смысла.

Он попятился:

– Мне пора. Фэр, я скажу Руладу, что видел тебя в гавани.

– Брат, ты все равно не сможешь его спасти, – произнес Фэр.

– Я должен попытаться… Счастливого пути!

Трулль шел обратно, смахивая наворачивающиеся на глаза слезы и успокаивая себя тем, что все разрешилось наилучшим образом… Вряд ли Фэр и Серена вернутся. Поэтому даже хорошо, что она не приняла меч. Просто взяла его как оружие, которое действительно может пригодиться. Не случайно Серена сначала произнесла фразу, которая все расставила по своим местам.

Трулль чувствовал себя полнейшим глупцом. Он проявил непростительную слабость – поддался любви, в которой не было никакого смысла. И хорошо, что все закончилось именно так. Серена поняла и не стала туманить ему мозг ложными надеждами. Никаких лишних слов. Никаких обещаний.

Меч в ножнах. Оружие, которое может пригодиться в пути. И не более того.

Они так и стояли на пороге. Трулль ушел, и его шаги давно стихли в сумерках. Фэр смотрел на Серену. Та рассеянно вертела в руках ножны с мечом. Почувствовал его взгляд, она смущенно улыбнулась:

– Твой брат… он меня удивил. Мне даже показалось… нет, пустяки.

«Ага, пустяки. А почему тогда у тебя столько боли в глазах?» – мысленно спросил у нее Фэр.

Возможно, он задал бы этот вопрос вслух, но его опередил детский голосок:

– Серена Педак – это ты?

Фэр резко обернулся, выхватив из ножен меч. Хозяйка дома направилась к калитке.

– Да, я Серена. А откуда ты меня знаешь? – обратилась она к девочке лет десяти.

– Меня зовут Плошка. Железный Обруч сказал, что ты обязательно поможешь. Нам нужно незаметно уйти из города.

– Нам?

Девочка шагнула вперед. За ней двигался высокий мужчина в плаще с низко надвинутым капюшоном. Следом шел призрак, дух Тени, таща на спине чье-то тело.

– Скиталец милосердный! – воскликнула Серена. – Теперь это будет гораздо сложнее.

– Аквитор, я бы упрекнул тебя за излишнюю доброту, если бы сам не входил в число беглецов, – сказал ей Фэр. – Ты думаешь, возможно вывести из Летераса такое количество народу?

– Полагаю, да, – ответила она, приглядываясь к незнакомцу в плаще. – Существуют подземные ходы.

Фэр мельком взглянул на девочку и остановил взгляд на призраке:

– Почему ты не служишь императору?

– Потому, Фэр Сенгар, что я свободный дух. А ты собрался бежать? Вот уж не ожидал.

Фэру не понравился его насмешливый тон.

– А кого это ты тащишь с собой? – задал он следующий вопрос.

– Раба по имени Удинаас.

– Знаешь, аквитор, за этим рабом сегодня объявлена настоящая охота, – сказал Фэр.

– Я его помню.

– Он предал императора, и это дорого нам обошлось, – продолжил Фэр. – Думаю, это он убил Майену.

– Можешь думать что угодно, но ты ошибаешься, – возразил призрак. – Не забывай, Фэр Сенгар: этот человек – раб. Просто орудие, которым пользуются, но только живое. Им и воспользовались. Я и вивал. Он сейчас кружит во тьме у нас над головой. Но во всем, что случилось с Руладом и Майеной, Удинаас неповинен.

«Это ты так утверждаешь».

– Спор можно продолжить позже, – вмешалась Серена. – Плошка, а кто этот человек в плаще?

Девочка собралась было ответить, но незнакомец ее опередил:

– Я Селекис из Башни Азатов.

– Из Башни Азатов? – повторила Серена. – Забавно. Ростом ты, Селекис, не уступаешь тисте эдур. Можно взглянуть на твое лицо?

– Я предпочел бы не открывать его. По крайней мере, сейчас. – Чувствовалось, что глаза Селекиса следят в основном за Фэром. – Потом, когда мы покинем город, у нас будет время поговорить и узнать, кто куда направляется. Может оказаться, что часть пути мы проделаем вместе.

– Это вряд ли, – возразил Фэр. – Я отправляюсь искать Отца-Тень.

– Вот как? Неужели Скабандарий Кровоглазый до сих пор жив?

Потрясенный Фэр не ответил.

«Должно быть, тоже тисте эдур. Возможно, из другого племени. Бежит от императора, как и я».

– Хватит уже толпиться на пороге! – прикрикнула на них Серена. – Нужно ведь еще раздобыть в дорогу съестных припасов. Впрочем, я уверена: у Гильдии крысоловов найдется все необходимое… за соответствующую плату, конечно.

– Это очень по-летерийски, – тихо рассмеялся призрак.

Шарука Элаль поднялась по знакомой скрипучей лестнице и вылезла на крышу. Солнце стояло уже довольно высоко. По ярусам двигались горожане. Правда, медленнее, чем обычно. Чувствовалось, они еще не привыкли к новым порядкам и держались с опаской. Вместо городской стражи на улицах теперь появились отряды тисте эдур. В основном они просто ходили по столице, глазея на дома и лавки. Но по пути сюда Шаруке встретилась пара крупных отрядов. Эти явно кого-то искали.

Техол Беддикт со слугой стояли к ней спиной. Услышав шаги, Техол обернулся и одарил Шаруку теплой улыбкой. Улыбка была прежней, но в лице у него что-то изменилось.

– Эй, Техол, а с чего это у тебя один глаз вдруг стал голубым?

– В самом деле? Должно быть, какая-то дрянь попала. Я и вижу им плохо.

– Со временем будете видеть как прежде, хозяин, – успокоил его Багг.

– Ну что, Техол, продолжишь разваливать королевство? – спросила Шарука. – Вернее, теперь уже империю?

– Конечно. Предвкушаю впечатляющий конец.

– Так, может, тебе снова потребуется помощь Шанды, Риссары и Хиджаны?

– Ни в коем случае. Отвези их на Острова. Мне лучше работается в одиночестве.

– Да неужели?

– Ну, не совсем в одиночестве. В обществе Багга. Как-никак у каждого приличного человека должен быть слуга.

– Согласна. Слушай, а я ведь попрощаться пришла.

– Отправляетесь пиратствовать?

– А что тут такого? Собираемся освоить вполне достойное ремесло.

– Воровка, которая утонула… – сказал Техол, глядя на Багга.

– …Неожиданно выплыла в другом месте, – докончил тот.

Оба улыбнулись.

– Вот уж чего мне меньше всего хочется, так это снова стать утопленницей, – фыркнула Шарука.

После ее ухода Техол и Багг продолжали наблюдать за оживающим Летерасом. Город занят, трон захвачен, однако вид при этом у победителей весьма растерянный.

На плече у Техола застыло диковинное двуглавое насекомое.

Беддикт почесал свой новый глаз и вздохнул:

– А знаешь, Багг, я рад, что ты этого не сделал.

– Чего именно?

– Не заставил меня забыть.

– Я подумал, что вы сумеете справиться, хозяин.

– И не ошибся. Сумею. Во всяком случае, так я хотя бы смогу горевать.

– На свой лад.

– Ну да. Единственным доступным мне образом.

– Знаю, хозяин. – Багг повернулся и подошел к люку. – Схожу-ка я немного прогуляюсь.

– Иди. А когда вернешься, наведи внизу порядок.

Слуга замер, словно бы что-то вспоминая, а затем сказал:

– Думаю, на этот раз у меня хватит времени прибраться.

– Замечательно. Иди, а я лягу спать.

– Прекрасная мысль, хозяин.

– Разумеется, Багг. И притом, заметь, это моя собственная мысль.

Эпилог

А теперь, друзья мои, самое время

Отвернуться и не мешать

Рождению нового мира.

Он рождается радостным и угрюмым,

Сочетая в себе Тьму и Свет,

И немало еще такого,

Что лежит в промежутке меж ними.

Рыбак Кельтат

Пропасть казалась бездонной. Два кенрилльских демона стояли на самом ее краю, опасливо поглядывая вниз.

– Как ты думаешь, брат, насколько глубока эта пропасть? – наконец спросил один из них.

– Мне кажется, брат, – ответил второй, – что если бы мы с тобой решили излить туда содержимое мочевых пузырей, то оно превратилось бы в туман еще задолго до достижения дна.

– Полагаю, ты прав. И этот мерзкий форкрул ассейл полетел туда?

– Да. Головой вперед.

– Тебе не стоило сталкивать его в пропасть, брат. Мы лишились удовольствия как следует проучить негодяя.

– Прости, брат, это вышло случайно. Я просто толкнул его не в том направлении.

– А может, ты ни при чем? Просто мир вдруг перевернулся?

– Сомневаюсь. Тут у них ничего подобного не бывает.

– Ты прав. Ох и скучный же здесь мир.

– Да уж, тоска зеленая.

– Так не развлечься ли нам немного, как считаешь?

– Я не против.

И оба демона принялись дружно развязывать хитроумные расписные тесемки на своих доспехах. Затем несколько приспустили их, приняли соответствующие позы и устремили вниз две мощные желтые струи. Развлечение длилось некоторое время. Братья очень гордились своей слаженностью, тем, что умеют одновременно начинать и заканчивать сие действо.

Даже здесь, в этом скучном-прескучном мире, хорошо отработанные навыки их не подвели.

Буря, как это часто бывает, налетела внезапно. Три нахта свернулись калачиками у ног Вифалия. Он стоял на берегу, прислушиваясь к завыванию ветра. Магическое защитное ограждение вокруг острова гасило яростные порывы, и до лица оружейника долетало лишь слабое дуновение, похожее на дыхание женщины.

Правильнее сказать, похожее на дыхание нежной женщины. А не этой дылды с железными глазами, совершенно не понимающей шуток и умеющей лишь браниться. Самое отвратительное, что она сама почти не смыкала глаз и ему не давала. С тех пор как эта чума появилась в его жизни, Вифалий спал лишь урывками. Днем и ночью Сандалата изводила беднягу вопросами, постоянно талдыча: «Ты намерен вообще заняться хоть чем-нибудь, кроме своих бесконечных молитв?»

А чем еще он мог заниматься на этом проклятом острове?

За это время несколько раз появлялся Рулад Сенгар, делаясь все безумнее. Крики, смех, вопли, стоны… Ну сколько можно умирать и воскресать?

Пока что ответа на этот вопрос у Вифалия не было. Будущее покажет.

– Буря хочет прорваться на остров, – сказала Сандалата.

Мекрос кивнул. Он и сам ощущал бессильную ярость стихии.

– Буря чего-то ждет, – продолжила тисте анди. – Или кого-то, чтобы он кое-что сделал. Хотя от некоторых толку мало…

Оружейник подавил жгучее желание отвесить Сандалате затрещину. За такую дерзость она бы, пожалуй, его убила.

«Ждать. Надо ждать».

– Постой, – прошептал он. – Погоди. Я кое-что придумал.

– О чудо! – воскликнула женщина, вскидывая руки. – Я знаю. Сейчас ты скажешь: «Давай помолимся».

Но чудо действительно произошло. Вифалий увидел кое-что далеко, за рифом. На самой кромке беснующихся волн. Он махнул рукой:

– Смотри, ведьма с черным сердцем! Это же лодка. Лодка!

– Ну, вижу. И что дальше? Ты так и будешь стоять столбом, ничего не делая?

Вифалий резко повернулся, вспугнув нахтов, и побежал в ту сторону.

Злости в нем было предостаточно, и это придавало ему силы. Целое море злости. Какой смысл безропотно сносить страдания? Мучители заслуживают кары. Сама судьба подсказывала ему выход. Здесь, на острове, она избрала для этого трех безмозглых, вечно скалящихся нахтов и заставила их без устали показывать Вифалию одну и ту же картину. День за днем.

«Построй гнездо.

Разметай его в щепки.

Построй гнездо!

Разметай… его… в щепки!»

Вот и шатер, притулившийся на безжизненной равнине. Вифалий почувствовал: Увечный Бог зашевелился. Пытается залезть к нему в мозг. Оружейник засмеялся. Пусть копается. Все равно не поймет истинного смысла тех идиотских фраз, что крутятся сейчас у него в голове.

«Построй гнездо! Разметай его в щепки!»

Вифалий подобрался к шатру не с той стороны, где был полог, а с противоположной. Качнулся назад и навалился на жилище Скованного всей тяжестью своего тела.

Шатер обрушился внутрь. Оружейник чувствовал, как внизу, под ветхой парусиной, верещит и извивается Увечный Бог, сыпля проклятиями и угрозами.

Тогда Вифалий собрал парусину в охапку и что есть силы дернул. Колышки выскочили из земли, лопнули привязанные к ним веревки. Мекрос размахнулся и зашвырнул обрывки как можно дальше.

«Вот так, приятель!»

Жалкий калека завопил. Его жаровня опрокинулась. Оттуда посыпались тлеющие угли. Часть из них попала на лохмотья Увечного Бога, и они задымились.

«За это, смертный, ты умрешь!» – прозвучало у Вифалия в мозгу.

Оружейник громко расхохотался.

В спину ему ударил ветер, едва не сбив с ног.

Вифалий повернулся лицом к берегу. Грозовые тучи разрастались, надвигаясь на остров. Пригибаясь, чтобы ветер не опрокинул его, оружейник побежал им навстречу.

Волны бесновались повсюду. И только там, где стояли он и Сандалата, сохранялась полоска спокойной воды. По ней изящно скользила парусная лодка. Она благополучно миновала рифы и теперь приближалась к острову. В нескольких шагах от песчаной полосы лодка остановилась. Оттуда выбрался неприметный коренастый человек и потопал к берегу.

– Это тебе, – сказал он на летерийском торговом наречии, кивая в сторону лодки. – Бери свою подружку, зверюшек и отчаливай. Ну же, садитесь скорее!

– А кто ты такой, чтобы распоряжаться? – накинулась на него Сандалата.

– Заткни пасть, ведьма! – рявкнул Вифалий. – Делай, что тебе велят, если не хочешь остаться здесь навсегда!

Нахты уже забрались на борт. Тисте анди недовольно нахмурилась, но последовала их примеру.

Оружейник выжидающе смотрел на коренастого незнакомца. Тот усмехнулся и сказал:

– Ну что, Вифалий из Третьего города мекросов? Ты молился весьма усердно.

– Я знал, что ты услышишь мои молитвы.

– И как видишь, оказался прав. А теперь поторопись с отплытием. Держись спокойной полосы, и она выведет вас куда надо.

– А ты, Маэль?

– Мы еще встретимся. У меня найдется для тебя дело, Вифалий. А сейчас пойду навещу здешнего бога и сдеру с него шкуру.

С этими словами Маэль повернулся и зашагал вглубь острова.

На этом заканчивается пятое сказание из «Малазанской книги павших»…

Глоссарий

Летерийские титулы и звания

Аквитор – сопровождающий и официальный представитель на всех переговорах и посредник в различного рода делах с народами, не входящими в состав Летерийского королевства.

Атри-прэда – военный правитель города.

Прэда – главнокомандующий летерийскими вооруженными силами.

Страж-посланник – полномочный королевский представитель, устанавливающий первоначальные контакты с народами, не входящими в состав Летерийского королевства.

Сэда – официальный титул королевского мага.

Финадд – звание придворного офицера, эквивалентное званию капитана в армии.

Некоторые летерийские названия

Вонючий дом – название заведения Селюши, где покойников готовят к погребению.

Гильдия крысоловов – таинственная организация, действующая по всей Летерии и занимающаяся не только отловом крыс.

Дворец Вечности – новый королевский дворец в Летерасе, строительство которого растянулось на многие годы.

Казначейский квартал – один из кварталов Летераса.

Канал Квилласа – один из главных каналов Летераса.

Красный переулок – переулок в Летерасе.

Крэг – селение в верховьях реки Каттер.

Летерас – столица Летерийского королевства.

Мешочная улица – улица в Летерасе.

Нижний рынок – рынок и прилегающий к нему квартал в Летерасе.

Обменная гильдия – финансовая организация в Летерасе, эквивалентная фондовой бирже.

Пята Скитальца – переулок в Летерасе.

Рогожная площадь – площадь в Летерасе.

«Ростовщическое заведение Урума» – одна из крупнейших ростовщических контор в Летерасе.

Суланский мост – один из мостов в Летерасе.

Сэданса – главный набор гадательных плиток, находящийся в королевском дворце (см. раздел «Обители и основанная на них гадательная магия континента»).

Тарансидская башня – сторожевая башня вблизи Трейтской гавани.

«У Рильда» – ресторан в Летерасе.

«У Хальдо» – таверна в Летерасе.

Упокоение Шерпа – переулок в Летерасе.

«Храм любви» – элитный публичный дом в Летерасе.

Храмовая школа – учебное заведение закрытого типа в Летерасе.

Чешуйчатый дом – здание, в котором помещается Гильдия крысоловов.

Летерийские города, селения и крепости

Бранс (крепость)

Первая Коса (город)

Браус (деревня)

Пятерник (город)

Вторая Девичья крепость

Раскол (город)

Высокая крепость

Старый Гедур (город)

Гедрий (город)

Старый Каттер (город)

Дреш (город)

Трейт (город)

Запруда Рудокопов (селение)

Третья Девичья крепость

Зыбкая крепость

Трюс (город)

Карго (город)

Фент-на-Косе (город)

Летерас (столица Летерии)

Фетил (город)

Манс (город)

Шило (город)

Первая Девичья крепость

Земли, подвассальные Летерийскому королевству

Голубая Роза

Карн

Коршенн

Пюлот

Рябые острова

Соседние государства

Коланс

Подразделения Летерийской армии

Багровая бригада

Глиняный батальон

батальон Голубой Розы

Зыбучий батальон

батальон Ее Величества

Каттерский легион

батальон Ремесленников

Королевский батальон

батальон Торговцев

Речная бригада

Белоснежный батальон

Трейтский легион

бригада «Зеленые мундиры»

Фентский гарнизон

бригада Квилласа

Щербатая бригада

бригада Харридикта

Летерийские реалии

Верхушки – название крупных денег, приобретенных нечестными и грязными методами.

«Голубой клинок» – древний способ изготовления стали, в результате которого оружие наделялось особыми свойствами.

Докарии – наиболее ходовые летерийские монеты.

Дрешский самострел – самострел, способный одновременно выпустить тридцать шесть стрел.

Кожурки – самые мелкие летерийские монеты.

Королевское отпущение грехов – официальное освобождение от уголовной ответственности за любые преступления (кроме преступлений против королевской семьи).

Летерийская сталь – особый сорт стали, имеющий защиту против вражеской магии.

Рыба-обжорка – крупная плотоядная рыба, обитающая в реке Летер и в каналах Летераса.

Седьмое завершение – древнее пророчество, предсказавшее возрождение империи (однако неизвестно, какой именно).

«Тайные сестры Пустого Трона» – образовательное учреждение при храме Турлас.

Третьяшки – монеты высокого достоинства, используемые богатыми летерийцами.

Трюсская лихорадка – распространенная болезнь, поддающаяся лечению.

«Тюленье молоко» – алкогольный напиток.

Утулу – диковинный червяк, обитающий в источниках Голубой Розы.

Шесть племен тисте эдур

Арапаи – подчиненное племя, обитающее на востоке.

Бенеды – подчиненное племя.

Ден-раты – подчиненное племя, обитающее на севере.

Меруды – подчиненное племя.

Солланты – подчиненное племя.

Хироты – главное племя, подчинившее себе остальные пять.

Географические названия и реалии тисте эдур

Калешский залив – залив, который тисте эдур всегда считали своим.

Калешское лежбище – название побережья, где размножаются тюлени.

Каменная чаша – природное понижение на дне Кашанской впадины; древнее загадочное место.

Кашанская впадина – ущелье, находящееся к северу от главной деревни хиротов.

Кнарри – судно для рыбной ловли и промысла китов.

К’ортанский баркас – быстроходная лодка, используемая для набегов и сражений на море.

К’риснаны – боевые маги короля-колдуна.

Мóрок – дерево с голубыми листьями, используемыми в погребальных церемониях.

Хасанский залив – залив, на который претендуют тисте эдур.

Прочие имена и названия

Джеки – племя, обитающее в северных ледяных пустынях.

Кенилл’ра – разновидность демонов.

Кенрилл’а – разновидность демонов.

Мекросы – народ, обитающий в плавучих городах.

Нахты – разновидность бхок’аралов (обезьяноподобных зверьков), выведенная яггутами.

Нереки – народ, завоеванный и подчиненный летерийцами.

Н’пурель (букв. «усатая рыба») – хищная рыба, водящаяся в мире демонов.

Тартенали – народ, завоеванный и подчиненный летерийцами.

Фарэды – народ, завоеванный и подчиненный летерийцами.

Фенты – народ, завоеванный и подчиненный летерийцами.

Халибараль – разновидность демонов.

«Чародеи Оникса» – Содружество магов Голубой Розы, уничтоженное летерийцами.

Божества(летерийские, тисте эдур и другие)

Кильмандарос – древняя богиня.

Маэль – древний бог морей.

Менандора – Дочь Зари, одна из дочерей Отца-Тени.

Серегали – пять тартенальских богов.

Сильхас Гиблый – Предатель (по версии тисте эдур).

Скабандарий Кровоглазый – Отец-Тень (магический Путь Эмурланн).

Сукуль Коварная (Пятнистая) – Дочь Обмана, одна из дочерей Отца-Тени.

Худ – бог Смерти.

Чернокрылый Властитель – божество Голубой Розы.

Шельтата Всеведущая – Дочь Сумерек, одна из дочерей Отца-Тени.

Эрес’аль – женское божество у нереков.

Обители и основанная на них гадательная магия континента

Обитель Зверей

Костяной Насест

Старик

Старуха

Ясновидец

Шаман

Охотник

Следопыт

Обитель Льда

Трон Льда

Ходок

Охотница

Кроитель

Носитель

Дитя

Семя

Обитель Азатов

Каменное Сердце

Хранитель

Портал

Путь

Каменщик

Гробница

Гость

Курган

Корень

Стена

Пустая Обитель

Пустой Трон

Странствующий Рыцарь

Возлюбленная

Свидетель

Ходок

Спаситель

Предатель

Обитель Драконов

Королева

Консорт

Вассал

Рыцарь

Врата

Вивал (Ящер)

Госпожа

Кровопийца

Творец Пути

Опорные (свободные) черепки

Искатель Обличий

Стая

Скиталец

Секира (Эрес)

Ворона (Белая Ворона)

Огонь

Дольмен

Клинок

Костяшки

Content

Стивен Эриксон
Полуночный прилив

Благодарности

Действующие лица

Пролог

Книга первая. Стылая кровь

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Книга вторая. Герои дня

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Книга третья. Все, скрытое от глаз

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Книга четвертая. Полуночный прилив

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Эпилог

Глоссарий