Сергей Нечаев

Наполеон

© С. Нечаев, текст, 2023

© ООО Издательство АСТ, 2023

Дизайн обложки Екатерины Ферез

* * *

Высказывания Наполеона Бонапарта

Меня мало задевают пересуды обо мне парижан: они сродни надоедливым мухам, которые только и делают, что жужжат: мнения их подобны тому, как ежели бы обезьяна взялась судить о метафизике.

С того времени, как я стал во главе государства, я советовался только с самим собой, и это меня вполне устраивало: совершать ошибки я начал только тогда, когда стал прислушиваться к тому, что говорят советники.

Слабость происходит от лени или по недоверию к самому себе: несчастны те, которые слабы по сим двум причинам разом: если речь идет о частном лице, то это – ничтожный человек, если же о монархе, то он ничтожен вдвойне.

Дурак имеет великое преимущество перед человеком образованным: он всегда доволен собой.

Вы хотите узнать, надежны ли ваши друзья? Для сего надобно оказаться в несчастии.

Старые, подновленные штукатуркой, монархии существуют, доколе народ не почувствует в себе силы: в подобных сооружениях порча всегда идет от самого основания.

Самое верное средство остаться бедным – быть честным человеком.

Десяток говорунов производит больше шума, нежели десять тысяч, которые молчат: в этом заключается средство к достижению успеха тех, кто лает с трибун.

В революциях мы сталкиваемся с людьми двух сортов: теми, кто их совершает, и с использующими оные в своих целях.

Я осыпал золотом моих сподвижников: но мне надобно было понимать, что, разбогатев, человеку уже не хочется подвергать себя смертельной опасности.

Победа всегда достойна похвалы, независимо от того, что ведет к ней – удача или талант военачальника.

Самое важное в политике – следовать своей цели: средства ничего не значат.

Надобно править людьми, пользуясь упряжью, которая надета на них сейчас, а не той, что была в прежние времена.

Все в этой жизни есть предмет расчета: нужно держаться середины между добром и злом.

Легче создавать законы, чем следовать им.

Я создал мой век сам для себя, так же, как и я был создан для него.

Совершаемые другими глупости отнюдь не помогают нам стать умнее.

В отречении монарха есть своего рода ирония: он отрекается тогда, когда с властью его уже не считаются.

Государь всегда должен обещать только то, что он намеревается исполнить.

Закон должен быть ясным, точным и единообразным: толковать его – значит допускать искажения.

Интересные факты из жизни Наполеона Бонапарта

1. Как ни странно, Наполеон вовсе не был французом: родным языком будущего императора был корсиканский диалект итальянского. Французским он овладел намного позже, и довольно узнаваемый акцент оставался у Бонапарта до конца жизни.

2. Вопреки устоявшемуся мнению, Наполеон не был низкорослым. На самом деле, согласно отчету врача Франческо Антоммарки, производившего вскрытие тела императора на острове Святой Елены в присутствии 18 свидетелей, его полный рост «от пяток до макушки» составлял 5 футов 2 дюйма 4 линии. В переводе на привычные нам единицы – это 169 см. Как получилась такая цифра? Во времена Наполеона у французов существовала мера длины туаз (toise), равная 1,949 м. В 1 туазе содержалось 6 футов (pied), в 1 футе – 12 дюймов (pouce), а в 1 дюйме – 12 линий (ligne). Таким образом, один фут был равен 0,3248 м, один дюйм – 0,0270 м, а одна линия – 0,002255 м.

Проведем простейший расчет:

Отбросив небольшую погрешность, получаем рост в 169 см. Поскольку Наполеону в момент смерти был 51 год, а позвонки с возрастом имеют обыкновение немного оседать, то смело можно утверждать, что рост Наполеона в пору расцвета его карьеры не был меньше 170 см. А это не так мало. Во всяком случае, во французской линейной пехоте в 1805–1811 гг. рост до 160 см имели 18 % солдат, рост от 160 до 170 см – 63 % солдат, а рост свыше 180 см – лишь около 1 % солдат. Люди ростом выше 180 см были редчайшим исключением. То есть Наполеон не только не был «коротышкой», но он был выше двух третей своих солдат. А по отношению к основной массе населения Франции в то время он был просто высоким человеком.

3. По свидетельствам современников, Наполеон очень мало спал – в среднем по 3–4 часа в сутки. Мало спали многие великие люди. Но Наполеона отличало еще и то, что он мгновенно засыпал перед сражениями, а затем как ни в чем не бывало командовал войсками и одерживал победы.

4. За безжалостным, закаленным в боях фасадом Наполеона скрывался романтик, который писал сентиментальные любовные письма. В 1795 году он даже написал романтическую новеллу «Клиссон и Евгения», которая представляет собой краткий (всего 17 страниц) рассказ, считающийся отчасти автобиографическим, так как отражает отношения молодого Наполеона Бонапарта с Дезире Клари, его первой несложившейся любовью.

5. Наполеон состоял в переписке со множеством адресатов и за свою жизнь он отправил, по подсчетам историков, более 40 000 писем.

6. Наполеон обожал принимать горячую ванну – иногда по несколько раз на дню. Даже во время походов он не отказывался от этой привычки и везде возил с собой специальную «дорожную ванну», а также слугу, обязанностью которого было следить, чтобы вода во время купания императора не остывала. После того как Наполеон забирался в наполненную ванну, слуга начинал подливать все более горячую воду, доводя температуру до нестерпимой для обычного человека. Наполеон подолгу нежился в такой воде.

7. Говорят, что Наполеон мог читать со скоростью 2000 слов в минуту и при этом хорошо запоминать текст. Кроме того, он обладал уникальной зрительной памятью: он запоминал лица и имена своих солдат, которые отличились во время боя.

8. Наполеон был образованным человеком и часто посещал театр. Но он никогда не аплодировал во время спектаклей. Публика знала эту особенность, и поэтому после исполнения очередной арии в зале вместо овации стояла тишина.

9. Находясь на пике могущества, Наполеон любил тайно гулять по Парижу, прикидываясь простым человеком. Он одевался в одежду нищего, рабочего или небогатого буржуа и беседовал с обычными жителями на улице или же в питейных и иных заведениях. Так он узнавал, что люди думают о власти, и как к нему относятся французы.

10. Наполеон был не только императором французов. Он был еще и королем Италии. И историки нашли в архивах документы, подтверждающие, что именно Наполеон был автором современного зелено-бело-красного флага Италии.

11. Наполеон боялся кошек, то есть страдал айлурофобией. А все дело в том, что когда ему было всего шесть месяцев, няня, которая должна была заботиться о нем, оставила его в саду и пошла за чем-то в дом, и на ребенка прыгнула бездомная кошка. Наверное, кошка показалась ему огромным злобным тигром! Конечно же, ни в чем не повинная кошка просто играла, но ребенок был так потрясен, и этот шок проник так глубоко…

12. Наполеону очень нравились различные шляпы: за всю жизнь у него было их примерно две сотни штук. Кстати, в сентябре 2021 года аукционный дом Sotheby’s провел в Париже специализированные торги, приуроченные к 200-летию со дня смерти императора, и топ-лотом там стала черная фетровая двууголка, которую Наполеон носил в 1807 году: при стартовой цене лота €500–700 тыс. он достался победителю за €1,22 млн ($1,4 млн).

13. Наполеон предпочитал арабских жеребцов. Большинство его лошадей были серой масти, однако в конюшнях Наполеона стояли и гнедые, и рыжие, и прочие. Были и кобылы, и мерины самых разных пород – за свою жизнь император успел сменить не одну сотню коней. При этом нельзя сказать, что Наполеон любил своих лошадей. Он, скорее, интересовался ими, предпочитал иметь хороших лошадей, но испытывал мало чувств к своим боевым товарищам. Это странно, но человек, сыгравший огромную роль в реформировании французской кавалерии, никогда специально не учился верховой езде. Лишь в 1784–1785 гг., во время обучения в Парижском военном училище, Наполеон взял несколько уроков вольтижировки у господина д’Оверня. Для серьезных тренировок у будущего императора никогда не было времени. В седле он держался скорее по наитию, и сегодня его посадку раскритиковали бы даже в самом обычном прокате. В седле Наполеон сильно сутулился, а его носки в стременах располагались ниже уровня пяток. Подготовкой лошадей для Наполеона занимался его первый конюх Антуан Жарден. Доподлинно известно, что Наполеон неоднократно падал с лошади в ситуациях, когда профессиональный кавалерист наверняка удержался бы в седле. И это случалось не в горячке битвы – император ухитрялся «летать» и во время обыкновенных конных прогулок. А его известное честолюбие порой лишь усугубляло «аварийные ситуации». С другой стороны, Наполеон отличался удивительной выносливостью: довольно часто ему приходилось проезжать по 20–30 километров, случалось совершать в течение дня, меняя лошадей, и стокилометровые марши.

14. В 1804 году, одновременно с созданием Империи, на базе конюшен первого консула были образованы Императорские конюшни. Их начальником, именовавшимся главным шталмейстером Франции, с самого начала и до падения Империи был дивизионный генерал Арман де Коленкур. По состоянию на 1 января 1805 года служба Императорских конюшен, располагавшихся в Сен-Клу, Париже, Вирофле и Мёдоне, насчитывала 533 человека.

Регистр Императорских конюшен сохранил для нас данные о множестве лошадей Наполеона: их клички, возраст, пол, масть, рост, номер и дату поступления. Здесь есть серый в яблоках араб Сириус, бывший под Наполеоном при Аустерлице; Стирия, на котором он пересек заснеженный перевал Сен-Бернар в Альпах и участвовал в сражении при Маренго; подаренный русским императором Александром Таурис, на котором Наполеон был при Бородине и въезжал в Москву; Ваграм, последовавший за Бонапартом на Эльбу… А любимого жеребца Наполеона звали Маренго.

15. В 1809 году Эмманюэль Курвуазье совместно с Луи Галлуа открыли виноторговую компанию в Берси, пригороде Парижа. В 1811 году в Берси прибыл Наполеон. Он посетил хранилище Курвуазье и Галлуа и высоко оценил качество их коньяка. По легенде, в ссылку на остров Святой Елены Наполеон взял с собой несколько бочек именно этого коньяка. Британские офицеры, сопровождавшие императора, оценили напиток по достоинству и дали ему название «Коньяк Наполеона». Так появился знаменитый ныне коньячный бренд. Однако вопреки многочисленным заблуждениям «Наполеоном» называют не конкретную марку коньяка, а степень выдержки. Имя императора на этикетке говорит о сроке выдержки не менее 6 лет. Но чаще коньяки с «императорской» выдержкой имеют возраст 12 лет и выше.

16. Торт «Наполеон» не имеет к императору никакого отношения. Впервые такой десерт приготовили придворные кондитеры Николая II для приема в честь столетней годовщины Отечественной войны 1812 года. Торт, по форме напоминающий бикорн, состоял всего из двух основных компонентов: заварного крема и коржей из бездрожжевого слоеного теста. На приеме, конечно же, заметили, что торт похож на головной убор императора французов, и его мгновенно окрестили «Наполеоном». Название прижилось. А вот во Франции подобный торт появился намного раньше, но он назывался мильфёй (mille-feuille), что означает «тысяча слоев». Считается, что мильфёй придумал кондитер Франсуа-Пьер де Ла Варенн, и впервые этот рецепт был описан в 1651 году. По одной из версий, идея многослойного десерта, возникшая во Франции, была украдена неаполитанскими шпионами, и итальянские пекари назвали торт Napolitano. А уже потом это слово трансформировалось в привычное нам «Наполеон».

17. С именем Наполеона связаны не только знаменитые коньяки и торт. Император французов имел самое прямое отношение и к появлению известного парфюмерного средства – одеколона. Одеколон (Eau de Cologne) с французского переводится, как «Кёльнская вода». Одеколон производили на промышленной основе, и с его помощью лечили недуги сердца, головные боли и даже пытались бороться с чумой. Однако вода из Кёльна, кто бы ни был ее изобретатель, так и осталась бы неизвестной остальному миру, если бы не Наполеон. В 1810 году, когда французские войска в очередной раз заняли Кёльн, император издал обязательный для всех декрет, требовавший открыть рецепты всех лечебных средств. Естественно, кёльнцам не хотелось отдавать французам секрет «волшебной формулы», но и ослушаться они не могли. Однако выход из положения был найден гениальный: кёльнские фабриканты объявили, что их продукция вовсе не лекарство, а парфюмерное средство. А для пущей достоверности в одеколон добавили несколько душистых компонентов. Так благодаря декрету Наполеона обычный одеколон стал знаменитым «Тройным одеколоном», то есть парфюмерным средством, к которому были добавлены три ароматических компонента: лимон, бергамот и нероль (масло цветков горького апельсина, которые на французский манер называются флёрдоранжем). Наполеон, кстати, быстро стал страстным поклонником новинки: он очень любил капать эту ароматическую воду на сахар. Кроме того, Наполеон стал одним из первых, кто стал употреблять чудо-воду внутрь. Историки уверяют, что в зависимости от военной ситуации император выпивал до тридцати наперстков в день. Благодаря ему одеколон стал популярен в высшем свете.

18. Во времена войны России с Турцией, когда Наполеон был простым лейтенантом, в русскую армию был объявлен набор иностранцев. Эта миссия была поручена генералу И. А. Заборовскому, который приехал в Ливорно (Италия), чтобы лично заняться подбором «воинов-христиан» для борьбы с «магометанами». Среди подавших рапорт для поступления на русскую службу оказался недавно окончивший Парижскую военную школу Наполеон. Финансовое положение будущего императора было тогда крайне незавидным, и он предпринял попытку вырваться из нищеты, поступив на службу. Только, как выяснилось, там понижали в звании на один ранг, и молодой Бонапарт передумал вступать в русскую армию. А жаль! Было бы интересно посмотреть, как сложилась бы тогда его судьба и судьба всей Европы…

19. Наполеон любил играть в шахматы. Обычно он играл быстро, не особо напрягаясь, давая полную свободу полету мысли. Когда соперник надолго задумывался, Наполеон раздражался, проявлял нетерпение. Проигрывая, он злился и не скрывал своего неудовольствия. Он мог даже перевернуть доску и сбросить с нее фигуры. Окружение Наполеона знало об этой слабости и старалось не слишком часто огорчать императора.

20. Наполеон не любил есть по расписанию, а руководствовался своим чувством голода и требовал, чтобы ему приносили еду по первому требованию. Его любимым блюдом была жареная курица, и для него на кухне его дворца в Париже в любое время дня и ночи жарилась куриная тушка. Если император покидал резиденцию, то он брал с собой большой запас жареной курицы и куриных котлет. Историки утверждают, что Наполеон не признавал этикета и ел только руками, запивая куриное мясо вином.

21. В годы юности будущий император вел дневник, и он был полностью заполнен событиями каждого дня. Только одна страница осталась чистой, с заголовком: «Маленький остров. Святая Елена. 1815 год». Это невероятно, но запись была сделана за 38 лет до того, как свергнутый Наполеон оказался в ссылке на скалистом берегу этого острова в Атлантическом океане.

Главные люди в жизни Наполеона Бонапарта

Карло Буонапарте (1746–1785) – корсиканский дворянин, отец Наполеона Бонапарта. Получил юридическое образование в Пизанском университете. Во время кампании 1769 года, завершившейся завоеванием Корсики Францией, был адъютантом главы правительства острова Паскуале Паоли. После падения корсиканской независимости эмигрировал, но вскоре вернулся и примкнул к профранцузской партии. Рано умер, оставив семью практически без средств к существованию.

Летиция Рамолино (1750–1836) – мать Наполеона Бонапарта, носившая титул «Мадам Мать». В 13 лет ее выдали замуж за юриста Карло Буонапарте. У них родилось 13 детей, из которых до зрелого возраста дожили пять сыновей и три дочери. Когда Наполеон был провозглашен императором, Летиция стала очень богатой, но продолжила жить так, как если бы была бедна. Наполеон ругал ее за это, а она отвечала: «Я коплю деньги впрок – боюсь, что однажды на мою шею сядут несколько королей и королев». И она как в воду глядела.

Жозеф Феш (1763–1839) – дядя (по материнской линии) Наполеона, младший сводный брат по матери Летиции Рамолино. Оказал большую помощь семейству Бонапартов, когда оно боролось за существование. Стал кардиналом, а потом получил кафедру архиепископа Лионского. За время наполеоновских войн скупил не менее 3000 картин, которые образовали ядро художественного музея в Аяччо.

Жозефина де Богарне (1763–1814) – урожденная Мари-Жозефа-Роз Таше де ла Пажери. Родилась на Мартинике. Вдова казненного в годы революции генерала Александра де Богарне. Первая жена Наполеона, императрица Франции с 1804 по 1809 гг. Покорила Наполеона не только внешней привлекательностью, но также шармом, умением себя подать, элегантностью, непринужденной манерой вести себя как дама «большого света». Рядом с ней мадам Летиция и ее дочки чувствовали себя теми, кем они и являлись – провинциалками. За это они ее и ненавидели.

Эжен де Богарне (1781–1824) – сын Жозефины от первого брака, пасынок Наполеона. Вице-король Италии. Очень порядочный человек. Талантливый военачальник, дивизионный генерал, генерал-полковник конных егерей.

Мария-Луиза Австрийская (1791–1847) – дочь императора Священной Римской империи Франца II, ставшего в 1806 году императором Австрии. Внучатая племянница казненной королевы Марии-Антуанетты. Вторая жена Наполеона, императрица Франции в 1810–1814 гг. Женщина, которая подарила Наполеону сына – долгожданного официального наследника престола.

Наполеон II (1811–1832) – полное имя – Наполеон-Франсуа-Жозеф-Шарль Бонапарт. Сын и наследник (единственный законнорожденный ребенок) Наполеона от Марии-Луизы Австрийской. Вошел в историю под династическим именем, данным ему бонапартистами, но фактически никогда не правил. Герцог Рейхштадтский. Умер в возрасте 21 года от туберкулеза.

Мария Валевская (1786–1817) – графиня, урожденная Лончиньская. Польская дворянка, жена графа Колонна-Валевского и любовница («польская супруга») Наполеона. Мать внебрачного сына Наполеона Александра.

Александр Колонна-Валевский (1810–1868) – внебрачный сын Наполеона. С 1855 года сенатор. С 7 мая 1855 года по 4 января 1860 года – министр иностранных дел Франции.

Жозеф Бонапарт (1768–1844) – Джузеппе – старший брат Наполеона. Король Неаполя в 1806–1808 гг., король Испании в 1808–1813 гг. под именем Хосе Примеро. С 1794 года был женат на Жюли Клари, сестре Дезире Клари, которой в молодости делал предложение Наполеон, но она вышла замуж за будущего маршала Бернадотта и стала, в конечном итоге, королевой Швеции.

Жером Бонапарт (1784–1860) – Джироламо – младший брат Наполеона. Король Вестфалии.

Люсьен Бонапарт (1775–1840) – Лучиано – брат Наполеона. Возглавляя Совет Пятисот, сыграл решающую роль в государственном перевороте 18 брюмера (9 ноября) 1799 года. В 1799–1800 гг. был французским министром внутренних дел. С 1814 года – первый принц Канино.

Луи Бонапарт (1778–1846) – Луиджи – брат Наполеона. С 5 июня 1806 года по 1 июля 1810 года король Голландии. Был женат на дочери Жозефины от первого брака. Отец Наполеона III.

Гортензия де Богарне (1783–1837) – Дочь Жозефины от первого брака. Приемная дочь Наполеона. С 1802 года жена Луи Бонапарта, младшего брата Наполеона. Королева Голландии в 1806–1810 гг. Мать Наполеона III.

Каролина Бонапарт (1782–1839) – Мария-Аннунциата – младшая сестра Наполеона. Супруга Иоахима Мюрата с 1800 года, королева Неаполя в 1808–1815 гг. Самая честолюбивая и жадная из сестер императора.

Элиза Бонапарт (1777–1820) – Мария-Анна – старшая из сестер Наполеона. Элизой ее «окрестил» брат Люсьен. В замужестве Бачокки. Великая герцогиня Тосканская в 1809–1814 гг., княгиня Лукки и Пьомбино в 1805–1814 гг. Самая спокойная и рассудительная из сестер императора. Ей повезло: в возрасте семи лет ее отправили в Париж в элитный пансион Сен-Сир, где она пробыла до пятнадцати лет и получила воспитание, которого были лишены ее сестры. Наполеон ее очень уважал, хотя они и не были особо близки.

Полина Бонапарт (1780–1825) – Мария-Полетта – средняя из трех и самая любимая сестра Наполеона. Самая красивая из сестер, но и самая скандальная. Была лишена малейших нравственных ограничений. Для нее «любовь» была начисто лишена любых платонических оттенков. Захотела увековечить себя обнаженной и обратилась к известному скульптору Антонио Канове, который изваял Полину в образе «Венеры, торжествующей в своей красоте». Была замужем сначала за генералом Леклерком, а потом – за князем Камилло Боргезе.

Иоахим Мюрат (1767–1815) – правильное французское произношение – Жоашен Мюра. Муж Каролины Бонапарт. Наполеоновский маршал. В 1808–1815 гг. – король Неаполитанский. Неистовый гасконец, бесстрашный воин, «гений кавалерийских атак», но при этом самовлюбленный фанфарон и недалекий человек. Был расстрелян после окончательного падения Наполеона.

Жан-Андош Жюно (1771–1813) – близкий друг Наполеона со времен осады Тулона. Жюно материально поддерживал Наполеона в Париже, когда тот был беден. В Египте он дрался на дуэли с генералом, позволившим себе нелицеприятно отозваться о Наполеоне. Генерал-полковник гусар, дивизионный генерал. Руководил французским завоеванием Португалии и взятием Лиссабона, за что в 1809 году получил титул герцога д’Абрантес. Страдая от полученных ранений, покончил с собой после возвращения из России.

Жан Ланн (1769–1809) – Герцог Монтебелло. Маршал Империи. Погиб 31 мая 1809 года под Эберсдорфом. Очень талантливый и очень дорогой для Наполеона человек. Инициативный и изобретательный. Наполеон говорил о нем: «Я нашел его пигмеем, а потерял гигантом». В итальянской кампании он дважды спас жизнь Наполеону. Ланн был одним из самых выдающихся военачальников Наполеона, конкурировать с ним могли, пожалуй, лишь Даву и Сюше. Отважный, прямой, резкий, он порой досаждал Наполеону, но император терпел своего любимца-удальца.

Луи-Александр Бертье (1753–1815) – Маршал Империи. Князь Невшательский и князь Ваграмский. В 1799–1807 гг. – военный министр и в 1799–1814 гг. незаменимый начальник штаба Наполеона. Отличался невероятной памятью. Разработал основы штабной службы, позаимствованные многими европейскими армиями. Странным образом погиб 1 июня 1815 года в Бамберге (выпал из окна) и поэтому не принял участия в сражении при Ватерлоо.

Жан-Жак Режи де Камбасерес (1753–1824) – Профессиональный юрист, видный государственный деятель, один из трех консулов в период Консульства. Советник Наполеона, которого иногда называют «серым кардиналом» императора. После коронации – архиканцлер Империи. Фактически Камбасерес управлял Францией в отсутствие императора. И главное – он был главным создателем знаменитого Гражданского кодекса Наполеона. Герцог Пармский.

Шарль-Морис де Талейран-Перигор (1754–1838) – Политик и дипломат, занимавший пост министра иностранных дел при трех режимах, начиная с Директории и кончая правительством Луи-Филиппа. Князь Беневентский. Известный мастер политической интриги. После своего поражения Наполеон сокрушался по поводу Талейрана: «Почему я его не расстрелял?» Но он нуждался в советах Талейрана, а тот безуспешно уговаривал его остановиться. И в итоге Талейран оказался куда полезнее для Франции, чем Наполеон, поставивший страну на край гибели. Он при любом режиме выступал за разумные законы и прекращение войн.

Жозеф Фуше (1759–1820) – политический и государственный деятель, адвокат. Герцог Отрантский. Министр полиции Наполеона в 1799–1802 гг., в 1804–1810 гг. и в период «Ста дней». Отличался исполнительностью, рациональностью и осторожностью. Отношения между Фуше и Наполеоном отличались теплотой, но император понимал, что лучшего в своем деле знать все и про всех, чем Фуше просто не существует.

Глава первая

Корсиканец душой и сердцем

Поскольку каждый имеет определенное суждение о Наполеоне, это жизнеописание никого не сможет удовлетворить полностью. Одинаково трудно удовлетворить читателей, когда пишешь о предметах либо малоинтересных, либо представляющих слишком большой интерес.

Стендаль (Мари-Анри Бейль)

Анн-Луи Жироде-Триозон. Портрет Карло Бонапарте. 1805

Неизв. художник. Портрет Марии Летиции Бонапарте. 1780-е гг.

Паскаль Паоли, корсиканский генерал, в военной одежде своей нации. Французская гравюра 1760-х гг.

Жак Мари Гастон Онфруа де Бревилль. Наполеон в Бриеннской школе. 1912

Будущий император родился 4 (15) августа[1] 1769 года на Корсике, в Аяччо, вскоре после того, как остров перешел во владение французов.

В 1765 году, за четыре года до рождения Наполеона, остров посетил шотландский писатель Джеймс Босуэлл. Увиденное привело его в восторг, и он написал: «Аяччо – прекраснейший из городов Корсики. Там множество очень приятных улиц, красивых садов, дворец генуэзского губернатора. В этом городе живут благороднейшие из островитян, имеющие тесные сношения с французами»[2]. А через три года корсиканцам, которых было всего 140 тысяч человек, пришлось иметь с французами, которых было 28 миллионов человек, гораздо более тесные отношения, чем того желало большинство жителей острова (остров был передан Франции «за долги» Генуей, не нашедшей возможности своими силами подавить национальное движение корсиканцев).

Позднее сам Наполеон рассказал о своей матери: «Она возвращалась домой из церкви, когда почувствовала схватки, и она едва успела войти в дом, когда родился я – не на кровати, а на груде ковров».

Договор между Францией и Генуей был заключен 15 мая 1768 года, и юридически остров стал французским. Корсиканцы возмутились, и победить сторонников харизматичного вождя островных националистов Паскуале Паоли французским войскам удалось лишь в мае 1769 года. Иными словами, французская власть утвердилась на Корсике фактически лишь за три месяца до рождения будущего императора.

Наполеон происходил из семьи небогатых аристократов, владельцев дома и нескольких участков земли. Их итальянское происхождение шло из Сарцаны, небольшого городка на территории Генуи, откуда их предок Франческо переехал в Аяччо в 1514 году в качестве простого наемника.

Карло Буонапарте, отец Наполеона, работал судебным заседателем, благодаря чему имел неплохой доход. Высокого положения в обществе Карло смог достичь благодаря женитьбе на дочери корсиканского чиновника Летиции Рамолино. У Карло и Летиции родилось 13 детей, но до зрелого возраста удалось дожить только трем дочерям и четырем сыновьям. Наполеон был вторым из них.

Отец Наполеона сначала стоял на стороне Паскуале Паоли, отстаивавшего независимость родины, но после его поражения изъявил покорность французскому правительству и даже сделался фаворитом французского наместника графа де Марбёфа, получил хорошее место и ездил в качестве депутата от корсиканского дворянства в Версаль.

Одним из бонусов перехода Карло Буонапарте на сторону Франции стало то, что его сын Наполеон был в 1779 году принят на королевский счет в Бриеннскую военную школу. Там он пробыл около пяти лет, а потом был переведен в Парижскую военную школу, где и окончил курс в 1785 году.

Инстинкт и любовь к военным делам бессознательно влекли Наполеона к тем наукам, которые были полезнее для его исключительной карьеры, чем вся латынь, вместе взятая. Математика, стратегия, тактика и особенно история были его любимыми предметами.

Проведя первые десять лет жизни на родине и едва зная французский язык, Наполеон долгое время оставался, как написал его биограф Артюр Шюке, «корсиканцем душой и сердцем, корсиканцем с головы до ног», и он враждебно относился к Франции и благоговел перед своим кумиром Паоли.

То есть что же получается? Наполеон в возрасте неполных десяти лет был привезен в страну, завоевавшую его родину. Он был сыном человека, сражавшегося против французов, и до десяти лет совсем не умел говорить на языке завоевателей. Во всяком случае, чтобы поступить в военное училище, он вынужден был сначала учиться в Отенском коллеже, делая упор на изучение французского. Уже там одноклассники не приняли его. Для них все корсиканцы были рабами и жалкими подданными.

Еще он имел весьма странное для Франции имя. Дразня его, ребята стали называть корсиканца Наполеоне (по-французски звучит как «Напайонэ») «La-paille-au-nez» (Ля-пай-о-нэ), что означало «Соломинка в носу».

И как должен был чувствовать себя маленький корсиканец, из которого насильно хотели сделать француза, да еще среди одноклассников, относившихся к нему свысока и подсмеивавшихся над его выговором и над его странным именем? Да это просто приводило Наполеона в бешенство!

Кроме того, он был беден. Так что было множество поводов, чтобы Наполеон стал лучшей кандидатурой в школьные мальчики для битья. Но не тут-то было…

У немецкого историка Эмиля Людвига читаем:

«Молчаливый мальчик, замкнутый и чурающийся общения со сверстниками. Никакие наказания на него не действуют, и учителя, покачав головой, отступают, говоря: “Этот мальчик сделан из гранита, но внутри у него вулкан”. Он создал свой собственный мир и, болезненно реагируя на всякое нарушение личной свободы, не намерен туда никого пускать»[3].

В Бриеннском военном училище и позднее во время обучения в Парижской военной школе Наполеон окажется среди представителей высшей французской аристократии. И унижения, которым они его подвергнут, не пройдут для него бесследно. Ему постоянно приходилось защищаться – одному против всех. И чтобы быть с ними на равных, ему просто необходимо было быть лучше них. «Мысль, что я не первый ученик в классе, была для меня непереносима» – вспоминал позднее Наполеон.

Обостренное чувство собственного достоинства приведет его после непримиримых школьных драк сначала в ряды борцов за корсиканскую независимость, а затем уже во французскую революцию. В конце концов, он станет великим завоевателем.

Впоследствии он будет с насмешкой, как оно того и заслуживает, относиться к верноподданническим попыткам установить его происхождение от Карла Великого или же от Юлия Цезаря. Он будет отказываться даже от своих безусловных предков, имеющих несомненно благородное происхождение. Все свои достоинства он будет относить к своим личным заслугам. И это было не проявление скромности, такого у Наполеона не было вовсе, а честолюбием, ибо это доминировавшее в нем чувство отражалось во всем его существе.

1 сентября 1785 года Наполеон начал военную службу в чине лейтенанта артиллерии.

Глава вторая

От лейтенанта до генерала за восемь лет

Франсуа Фламенг. Наполеон в Оксонне. 1895

Осада Тулона. Гравюра. 1793

Эдуар Детай. Наполеон во время обороны Тулона. 1898

Как известно, Наполеон всегда придавал огромное значение качеству своего офицерского корпуса, установив строжайший контроль над чинопроизводством и очистив армию от случайных людей, которых на высокие должности занесло бурными волнами революции.

В своей книге «Армия Наполеона» историк О. В. Соколов справедливо замечает, что, «способствуя быстрому продвижению по службе талантливых людей, Наполеон одновременно желал сделать все, чтобы случайность или связи не могли занести на высокий пост человека, не понюхавшего пороха и не послужившего в младших чинах»[4]. В частности, императорским циркуляром от 5 мая 1805 года устанавливалось, что капитаном мог стать только офицер, имевший минимум восемь лет службы, а полковничье звание нельзя было получить без длительного командно стаж в войсках.

Поэтому средний возраст полковников в армии Наполеона в 1805 году составлял 36 лет, а в 1814 году – более 42 лет.

Но средние цифры – это для средних людей. Наиболее выдающиеся военачальники становились полковниками и генералами гораздо более молодыми (особенно в годы постреволюционной эйфории). Рассмотрим это на примере будущих маршалов Империи, ставших генералами в 1792–1794 гг. Статистика «великих» значительно опережает средние показатели. Так, например, Жан Ланн стал полковником в 24 года, Никола Жан де Дье Сульт и Мишель Ней – в 25 лет, Эммануэль Груши – в 26 лет, Жак Макдональд – в 27 лет, Виктор (Клод-Виктор Перрен) – в 28 лет, Гийом Брюн и Лоран де Сен-Сир – в 29 лет. Позже всех, в 35 лет, стал полковником Андре Массена, однако быстрее всех маршалов получил следующее воинское звание бригадного генерала – всего через пять дней после своего утверждения в чине полковника (Виктор стал генералом через 2 месяца, Сен-Сир и Сульт – через 5 месяцев, Макдональд – через 6 месяцев, Груши – через 7 месяцев, Брюн – через 10 месяцев и т. д.). Самыми молодыми генералами из всех будущих маршалов стали Сульт и Груши, которым не исполнилось и 26 лет.

На этом фоне весьма странно выглядит тот факт, что сам Наполеон получил генеральский чин в 24-летнем возрасте, причем с нарушениями всех принятых тогда норм, а также «перепрыгнув» сразу из майоров в генералы и ни одного дня не пробыв в чине полковника или шефа бригады.

* * *

Офицерская карьера Наполеона воистину уникальна. Окончив военную школу в шестнадцать с небольшим лет и получив в сентябре 1785 года лейтенантские эполеты, он был направлен (как теперь говорят, распределен) в королевский артиллерийский полк де ля Фэр, стоявший гарнизоном в Валансе.

Наполеону приписывают такие слова: «Лишь портупея принадлежит Франции, а острие шпаги принадлежит мне!» Говорил он так или нет – неважно. Важно другое: в шестнадцать лет он стал лейтенантом, и он будет носить мундир всю жизнь, лишь ненадолго меняя его на штатское платье.

Прибыл в полк Наполеон 5 ноября 1785 года, но уже в конце августа следующего года, то есть всего через девять месяцев службы, он получил полугодовой отпуск и уехал на Корсику. Там весной 1787 года Наполеон заболел лихорадкой и добился продления отпуска еще на шесть месяцев. Но и по окончании этого срока Наполеон не вернулся в полк, а подал новое прошение о продлении отпуска, якобы в связи с участием в собрании корсиканских сословий для заявления о правах своей семьи. Новый отпуск продолжался с 1 декабря 1787 года по 31 мая 1788 года, и лишь в июне 1788 года лейтенант Наполеон Бонапарт явился к месту службы. К этому времени его полк уже был передислоцирован в Оксонн, маленький городок в Бургундии.

Историк Жак Бенвиль в связи с этим пишет: «Это были каникулы. Он сделал так, что они длились двадцать месяцев, ссылаясь последовательно то на здоровье, то на семейные дела. Более полутора лет. Это много, тем более для жизни, которая окажется столь короткой и стремительной»[5].

Великая французская революция так подействовала на Наполеона, что он вновь попросился в отпуск и несмотря на тревожность обстановки получил его в августе 1789 года. Время с октября 1789 года по конец января 1791 года он вновь провел на Корсике, даже не позаботившись о законном продлении отпуска. Фактически он просто дезертировал из армии, но, как ни странно, его не только не наказали за это, но и даже выдали жалованье за «прогулянные» месяцы.

1 апреля 1791 года Наполеон был произведен в старшие лейтенанты и переведен в 4-й (Гренобльский) артиллерийский полк. Там, не прослужив и десяти месяцев, он снова стал проситься в отпуск. Непосредственный начальник возмутился и отказал Наполеону, но упрямый корсиканец решил не сдаваться и обратился лично к генерал-лейтенанту артиллерии Жану-Пьеру Дютёйю. Вопреки всем правилам военной службы отпуск на три месяца был получен, и Наполеон снова уехал к себе на Корсику.

После этого во Францию он вернулся лишь в июне 1793 года, и нас в данном случае совершенно не интересует, чем он занимался у себя на родине. Не избежать бы «прогульщику» серьезного наказания, но в Гренобле Наполеон случайно встретил младшего брата своего бывшего покровителя генерала Дютёйя.

Генерал Жан Дютёй был только что назначен начальником артиллерии армии, стоявшей на юге Франции, и он взял Наполеона к себе адъютантом. Бесспорно, генерал тогда здорово выручил Наполеона, за что ему позднее в «Воспоминаниях» последнего было даровано определение «он был добрый малый».

Это выглядит удивительно, но 8 марта 1793 года так и не успевший толком послужить в полку и понюхать пороху Наполеон Бонапарт был уже капитаном артиллерии. А ведь это было не мирное время, и Франция только и делала, что отбивалась от наседавших на нее со всех сторон врагов. Для справки отметим, что к этому времени будущие маршалы Никола Удино и Жан Жюно, например, уже успели отличиться в сражениях и были тяжело ранены, а Лефевр был дважды ранен и один раз контужен. Также небезынтересно будет отметить, что, например, будущий маршал Жан-Матье Серюрье, человек долга и совести, отважный и далекий от интриг, целых 17 лет не мог продвинуться дальше лейтенанта, а ведь он принимал участие в Семилетней войне и в одном из боев получил крайне неприятное ранение в челюсть.

По-настоящему капитан Наполеон Бонапарт начал военную службу лишь под Тулоном, куда он прибыл 12 сентября 1793 года. 18 октября он был назначен командиром батальона (майором) 2-го артиллерийского полка в осадной армии генерала Карто.

Читая подобную биографию, можно полностью согласиться со словами отца в ту пору сержанта Жюно, который в ответ на сообщение сына о том, что ему предложено стать адъютантом Бонапарта, с удивлением сказал:

– Бонапарт? Что такое Бонапарт? Где он служил? Никто этого не знает!

О поведении Наполеона под Тулоном историк Жак Бэнвилль отзывается следующим образом: «Не нужно преувеличивать впечатление, которое произвели его военные таланты. Легенда о Великом Наполеоне под Тулоном появилась позже, причем значительно позже»[6].

Как бы то ни было, 19 (30) декабря 1793 года при активном участии начальника артиллерии Тулон был взят, а через неделю Конвент устроил по этому поводу невиданный национальный праздник.

Биограф Наполеона А. З. Манфред отмечает: «Для поколений молодых людей девятнадцатого столетия Тулон стал символом резкого и стремительного поворота судьбы. Толстой нашел слова, точно определявшие смысл Тулона. То был “первый путь к славе”. Тулон вывел Наполеона Буонапарте из рядов множества офицеров, о существовании которых знали лишь товарищи по полку, полковой командир и скучающие барышни маленьких городков. Его имя узнала страна»[7].

И в самом деле, репутация артиллериста Бонапарта после взятия Тулона оказалась на высочайшем уровне. Этому способствовало множество факторов: и то, что генерал Карто был по образованию простым художником, ничего не смыслившим в фортификации и ведении осадных работ, и то, что комиссаром Комитета Общественного Спасения, во многом определившим эту самую репутацию, был земляк Наполеона Кристофано Саличетти, и многое-многое другое.

Генерал Дюгомье, сменивший Карто на посту командующего армией, представив Наполеона к повышению по службе (кстати сказать, по запросу все того же корсиканца Саличетти), написал в Комитет Общественного Спасения следующие строки: «Наградите и выдвиньте этого молодого человека, потому что, если по отношению к нему будут неблагодарны, он выдвинется сам собой»[8].

* * *

23 декабря 1793 года (3 января 1794 года) Наполеон полномочиями опьяненных Тулонским триумфом народных представителей был сразу номинирован в бригадные генералы. Согласно принятой процедуре, после этого ему необходимо было направить в военное министерство свой послужной список, что было обязательно для подтверждения генеральского чина. Но что было писать, если со дня выпуска из военной школы майор Наполеон Бонапарт только и делал, что отпрашивался в отпуск, болел да занимался личными делами у себя на Корсике? Да, без сомнения, Тулон – это большой успех, да – под Тулоном у Наполеона была заметная должность, и проявил он себя весьма хорошо, но это всего лишь три месяца из восьми лет так называемой «военной службы».

Для получения генеральского мундира нужно было нечто большее. Для примера отметим, что в мае-декабре 1793 года генералами стали будущие маршалы Брюн, Виктор, Даву, Журдан, Лефевр, Макдональд, Массена, Ожеро, Периньон и Серюрье. При этом Брюн уже успел повоевать в Северной армии и был членом Военного комитета Конвента; Виктор и Массена также отличились под Тулоном, командуя штурмовыми колоннами; Даву отличился в Северной армии (он захватил в плен помощника перешедшего на сторону австрийцев генерала Дюмурье) и в Вандее; Журдан участвовал в войне за независимость колоний в Америке, сражался в Северной армии при Жемаппе и Неервиндене, был ранен в грудь при Ондскоте, выиграл сражение при Ваттиньи; Периньон сражался в Восточно-Пиренейской армии и был ранен; Лефевр был трижды ранен и получил медаль от мэра Парижа; Макдональд отличился в сражении при Жемаппе; Ожеро послужил в прусской и неаполитанской армиях, а также в Восточно-Пиренейской армии; Серюрье участвовал в Семилетней войне, был ранен в челюсть при Варбурге, заслужил репутацию специалиста по горной войне в Приморских Альпах.

Следует отметить, что Виктор и Груши от момента поступления на военную службу шли к генеральскому чину 12 лет, Периньон – 13 лет, Журдан – 14 лет, Массена – 18 лет, Ожеро – 19 лет, Лефевр – 20 лет, Монсей – 25 лет, Келлерман – 36 лет, Серюрье – 38 лет. Тот же будущий маршал Келлерман стал генералом в 53 года, что в те времена считалось чуть ли ни пенсионным возрастом.

У Наполеона ничего этого не было и быть не могло, но зато имелись влиятельные покровители, а также весьма богатое воображение и искренняя убежденность в том, что успех оправдывает любые, в том числе и не самые благородные средства. Как говорится, спасибо революции, спасибо новым порядкам…

В самом деле, Наполеон оказался типичным продуктом этих самых новых порядков, выдвинувших на передний план массу новых людей, многие из которых не имели бы ни малейшего шанса при Бурбонах. И, кстати сказать, не только из-за своего низкого происхождения, но и из-за полного отсутствия объективных предпосылок. И Наполеон никогда не забывал, что обязан своей удачей революции.

По поводу послужного списка Наполеона, фактически сфальсифицированного им самим, американский историк Вильям Миллиган Слоон замечает: «Буонапарте считал совершенно излишним оставлять на пути к своему производству в генеральский чин какие-либо камни преткновения. Поэтому в послужном списке, посланном в Париж, он показывает, будто вступил в службу более чем годом раньше, чем это случилось на самом деле, не упоминает о таких фактах, которые могли бы быть истолкованы в неблагоприятную для него сторону, утверждает, будто при взятии Магдалены командовал батальоном, и в конце концов категорически отрицает, что когда-либо считался дворянином»[9].

Короче говоря, Наполеон послал в военное министерство свой послужной список, изобиловавший неточностями. Он прибавил себе несколько месяцев службы и чрезмерно преувеличил свои заслуги. А что касается дворянства, то его теперь пришлась отрицать, хотя в свое время отцу Наполеона доказательство аристократического происхождения стоило немалых трудов и расходов. Но времена изменились, и то, что еще несколько лет назад считалось большим плюсом, служило теперь помехой для дальнейшей карьеры.

Как бы то ни было, чиновники военного ведомства, заваленные работой, не удосужились проверить изложенные Наполеоном «факты», и 6 февраля 1794 года корсиканец был официально утвержден в генеральском чине (соответствующий патент он получил 16 марта).

Историк Фридрих Кирхейзен не без удивления констатирует: «Прослужив всего восемь лет, из которых половину, отчасти на основании официального отпуска, отчасти же без разрешения, он находился вдали от полка, он сделался бригадным генералом – поистине карьера, которой мог бы позавидовать любой поседевший на службе генерал!»[10]

26 декабря 1793 года (6 января 1794 года) Наполеон сам выхлопотал себе назначение на должность инспектора береговых укреплений побережья Средиземного моря от устья Роны до Ниццы. Уникальная карьера молодого «борца за качество офицерских кадров, строжайший порядок в чинопроизводстве и воинскую дисциплину» еще только начиналась…

Глава третья

Брак с Жозефиной де Богарне

Жан-Антуан Гро. Портрет Эжена Богарне. 1798

Адель Огье. Портрет Гортензии Богарне. Ок. 1802

Неизв. художник. Портрет Наполеона Бонапарта. 1795

Наполеон познакомился со своей будущей женой Жозефиной де Богарне в ноябре 1795 года. В то время он был простым генералом, на которого, однако, сразу после успеха под Тулоном «положил глаз» один из влиятельнейших руководителей Республики Поль Баррас. Грациозная креолка (Жозефина, как известно, родилась на острове Мартиника) сразу поразила воображение 26-летнего генерала, и он принялся испепелять ее горящим корсиканским взглядом.

Как предполагают одни историки, главную роль в этом знакомстве сыграл заговор двух подруг – Терезы Тальен и Жозефины, другие считают, что Жозефину с Наполеоном свел Поль Баррас, которому Жозефина-любовница поднадоела и который хотел «рулить» событиями.

Как бы то ни было, Наполеон, храбрый на поле битвы, оказался весьма робок в отношениях с женщинами, вниманием которых он в то время еще не был избалован. Несколько дней ему потребовалось на то, чтобы решиться первый раз заговорить с Жозефиной. Она же, будучи женщиной весьма опытной, ободрила его, с восторгом отозвавшись о его военных подвигах. По последующим признаниям самого Наполеона, эти похвалы тогда буквально опьянили его: он не мог говорить ни с кем другим и не отходил от нее ни на шаг. Совершенно очевидно, что это была любовь с первого взгляда.

Приведем для примера письмо Наполеона Жозефине:

Я просыпаюсь с мыслью о тебе. Твой пленительный образ и воспоминания о вчерашнем вечере не покидают меня. Милая, несравненная Жозефина, что вы со мной делаете? Вы сердитесь? Вы грустны? Взволнованны? Моя душа истомилась от горя, ваш друг не ведает покоя. Но еще мучительнее, когда, вверяясь охватившему меня чувству, я пью с ваших губ, из вашего сердца обжигающий меня пламень. Ах! Лишь этой ночью я окончательно понял, что вы и ваш облик – не одно и то же. Ты выезжаешь в полдень. Через три часа я увижу тебя. Но прежде, mio dolce amor, прими от меня миллион поцелуев, но не отвечай на них, ибо они воспламеняют мою кровь.

Историк Жан Тюлар в своей книге о Наполеоне в этой связи выражается так: «Удручающая пошлость этого и последующих писем – свидетельство неподдельной страсти»[11].

Жозефина овладела Наполеоном всецело и вскоре стала казаться ему идеалом женщины.

Некоторые историки утверждают, что поначалу Жозефина не слишком благосклонно смотрела на «ухаживания» генерала Бонапарта. Но якобы всесильный Баррас, с которым Жозефина была очень дружна, сказал ей однажды:

– Я желал бы, чтобы вы вышли замуж за маленького Бонапарта. Я делаю его главнокомандующим и предоставляю ему покорить Италию. Он достигнет этого, потому что он очень честолюбив и жаждет громкой славы. Женясь на вас, он приобретет положение в свете, а вы найдете в нем поддержку. У этого человека много качеств, делающих его достойным вдовы Богарне. Его характер, манеры, талант – одним словом, у него есть все, чего может желать сердце женщины.

– Все, чего она должна бояться, – возразила Баррасу Жозефина.

Но в тот момент ее смущало лишь одно: ей было уже «за тридцать». Конечно же, она умела искусно скрывать это, но терять время было никак нельзя. После казни мужа, виконта Александра де Богарне, Жозефина осталась одна с двумя детьми на руках, и влюбленный генерал Бонапарт виделся ей весьма перспективной партией. Неважно, что он был болезненно бледен и носил такую смешную прическу, а его мундир был изношен до неприличия. Мудрая Жозефина с первого дня знакомства смогла разглядеть в нем человека, для которого не существует ничего невозможного. Короче говоря, ей нужен был мужчина, на которого можно было опереться, и Наполеон был именно таким мужчиной.

Самого же Наполеона влекла к Жозефине только любовь, безумная любовь впечатлительного южанина, закомплексованного и истосковавшегося по женскому вниманию. Прошлое Жозефины его не волновало, и союз с вдовой виконта де Богарне представлялся ему вершиной счастья.

* * *

Наполеон был человеком, который решал вопросы быстро и четко. Задача поставлена – она должна быть выполнена любой ценой. Сказано – сделано. Не прошло и четырех месяцев после их знакомства, как 9 марта 1796 года (19 вантоза IV года) в ратуше второго парижского округа на улице д’Антэн состоялось бракосочетание Наполеона Бонапарта с Жозефиной де Богарне, урожденной Таше де ля Пажери.

Накануне этого у нотариуса Рагидо в присутствии юного адъютанта Лемарруа был составлен брачный договор. В нем жених не заявил никакого имущества, кроме шпаги и мундира, но каким-то одному ему известным образом гарантировал жене на случай своей смерти пожизненную пенсию в 1500 франков ежемесячно.

В этом документе имелся и еще ряд неточностей, на которые нотариус «не обратил внимания». Слишком уж велика была разница в возрасте между женихом и невестой, причем намного старше был не жених, а как раз наоборот. Чтобы не вызывать ненужных разговоров, Наполеон прибавил себе полтора года, заявив, что он родился не 15 августа 1769 года, а 5 января 1768 года, Жозефина же, родившаяся 23 июня 1763 года, сделала себя моложе на четыре года. Таким образом, Наполеон указал в брачном договоре, что ему 28 лет, а Жозефина – что ей неполных 29 лет. Внешние приличия были соблюдены. Знала бы тогда Жозефина, чем эта невинная ложь еще обернется для нее…

В тот же день Наполеон переехал в дом Жозефины на улице Шантрен, а через несколько дней он уехал на войну в Италию, оставив любившую столичную жизнь и сопряженные с нею удовольствия Жозефину одну.

Глава четвертая

Выдуманный «подвиг» на Аркольском мосту

Андреа Аппиани. Портрет Жозефины Богарне. 1808

Орас Верне. Сражение на Аркольском мосту. 1828

Луи Бакле д'Альб. Сражение при Арколе. 1804

Антуан-Жан Гро. Наполеон на Аркольском мосту. 1801

После успеха под Тулоном Наполеон Бонапарт нашел себе покровителей, в том числе упомянутого выше Поля Барраса. Покровительство это ему скоро пригодилось. Исключенный в сентябре 1795 года из списков армии за ослушание (за отказ войти в подчинение к генералу Гошу в войсковом подавлении мятежа в Вандее), Наполеон проживал в маленькой комнатке в Париже за три франка в неделю.

Он жил как частное лицо и сильно бедствовал, а его корсиканское сердце тосковало по домашнему очагу и по семье – обязательно с большим количеством детей.

Когда произошло восстание буржуазии и роялистов, известное под названием 13 вандемьера (5 октября 1795 года), Поль Баррас, которому Конвент поручил организацию защиты, взял себе в помощники генерала Бонапарта. Последний встретил мятежников такой убийственной картечью, что они скоро обратились в бегство, и всего через три недели под командование Наполеона уже были отданы все вооруженные силы Парижа.

Затем Баррас, сделавшийся одним из членов Директории, предполагал назначить Наполеона военным министром, но не встретил сочувствия у других директоров. Баррас же, как уже говорилось, явился посредником между молодым генералом и вдовой де Богарне, и он же устроил назначение Наполеона главнокомандующим Итальянской армией.

Главнокомандующим Наполеон был назначен через день после свадьбы, а 11 марта он уже отправился в поход, временно распростившись со своей молодой супругой.

Конечно же, старые генералы были недовольны таким назначением, но скоро вынуждены были признать превосходство военного гения Наполеона.

Итальянский поход 1796–1797 гг. покрыл этого совсем еще молодого человека славой.

Он нашел Итальянскую армию в жалком состоянии, то есть голодной и оборванной. Противник превосходил ее числом. Несмотря на это, Наполеон немедленно из оборонительного положения перешел к наступательным действиям. Его итальянская кампания была рядом блестящих успехов (при Монтенотте, Миллезимо, Дего, Лоди, Кастильоне и др.).

Историки считают первые битвы генерала Бонапарта («шесть побед за шесть дней») одним сплошным большим сражением. Основной военный принцип Наполеона вырисовался уже в эти дни: быстро собирать в один кулак большие силы, переходить от одной стратегической задачи к другой, не затевая слишком сложных маневров, а главное – бить противника по частям.

В результате австрийцы, несмотря на численное превосходство и сильное подкрепление, были вытеснены из Северной Италии.

* * *

Многие историки отмечают, что страстное корсиканское сердце Наполеона, впервые полюбившее истинной любовью, невыносимо страдало в то время в разлуке с Жозефиной. Он посылал ей в Париж письмо за письмом и практически в каждом умолял приехать к нему в Италию, чтобы разделить с ним славу и счастье.

Например, 3 апреля 1796 года он писал:

Моя единственная Жозефина, вдали от тебя весь мир кажется мне пустыней, в которой я один <…> Ты овладела больше, чем всей моей душой. Ты – единственный мой помысел; когда мне опостылевают докучные существа, называемые людьми, когда я готов проклясть жизнь, тогда опускаю я руку на сердце: там покоится твое изображение; я смотрю на него, любовь для меня абсолютное счастье <…> Какими чарами сумела ты подчинить все мои способности и свести всю мою душевную жизнь к тебе одной? Жить для Жозефины! Вот история моей жизни…

Посылая своего адъютанта Жюно в Париж для передачи Директории захваченных вражеских знамен, Наполеон в очередной раз написал Жозефине. Вот это письмо от 24 апреля 1796 года:

Ты должна приехать с ним, слышишь? Если, на мое несчастье, он вернется один, то я буду безутешен. Он увидит тебя, мой обожаемый друг, он будет дышать с тобой одним воздухом! Может быть, ты удостоишь его единственной, бесценной милости поцеловать твою щеку!

А вот его письмо от 17 июля 1796 года:

С тех пор, как мы расстались, я все время печален. Мое счастье – быть возле тебя. Непрестанно думаю о твоих поцелуях, о твоих слезах, о твоей обворожительной ревнивости, и прелести несравненной Жозефины непрестанно воспламеняют мое все еще пылающее сердце и разум. Когда освобожусь я от всех тревог, всех дел, чтобы проводить с тобой все минуты моей жизни; когда моим единственным занятием будет любить тебя и думать о счастье, говорить тебе и доказывать это? Я пошлю тебе твою лошадь; все же надеюсь, что ты скоро сможешь ко мне приехать <…>

Ах, молю тебя, открой мне какие-нибудь твои недостатки! Будь менее прекрасна, менее любезна, менее нежна, и прежде всего – менее добра! Никогда не ревнуй и не плачь; твои слезы лишают меня разума, жгут меня. Верь мне, что теперь у меня не может быть ни одной мысли, ни одного события, которые не принадлежали бы тебе.

Поправляйся, отдыхай, скорей восстанови свое здоровье. Приезжай ко мне, дабы мы, по крайней мере, могли сказать раньше, чем придет смерть: «У нас было столько счастливых дней!»

Миллион поцелуев…

Но время шло, и в практически ежедневных посланиях Наполеона Жозефине среди множества прекрасных слов любви и нежности все чаще и чаще начало проскальзывать раздражение:

Я больше тебя не люблю… Наоборот, я тебя ненавижу. Ты – гадкая, глупая, нелепая женщина. Ты мне совсем не пишешь, ты не любишь своего мужа. Ты знаешь, сколько радости доставляют ему твои письма, и не можешь написать даже шести беглых строк.

Однако, чем вы занимаетесь целый день, мадам? Какие важные дела отнимают у вас время, мешают вам написать вашему возлюбленному? Что заслоняет вашу нежную и стойкую любовь, которой вы так ему хвастались? Кто этот новый соблазнитель, новый возлюбленный, который претендует на все ваше время, мешая вам заниматься вашим супругом? Жозефина, берегись, а не то однажды ночью твои двери будут взломаны, и я предстану пред тобой.

В самом деле, моя дорогая, меня тревожит то, что я не получаю от тебя известий, напиши мне тотчас четыре страницы и только о тех милых вещах, которые наполнят мне сердце радостью и умилением.

Надеюсь скоро заключить тебя в свои объятия и осыпать миллионом поцелуев…

К сожалению, до нас не дошли письма Жозефины, которых было написано явно намного меньше наполеоновых. Но известно одно: в конечном итоге, веселившейся в Париже Жозефине не осталось ничего, как уступить просьбам и мольбам Наполеона. Отметим, что в этом решении ее еще более укрепила взбучка, которую ей устроил всесильный в то время Поль Баррас, к которому накануне в полном отчаянии прибежал военный министр Карно и объявил, что если Жозефина тотчас не отправился в Италию, то генерал Бонапарт грозится бросить Итальянскую армию и возвратиться в Париж.

* * *

А теперь – очень важный эпизод этой кампании. Шел ноябрь 1796 года. Армия, руководимая молодым генералом Бонапартом, завязла в боях с австрийцами на северо-востоке Италии. Обе стороны несли большие потери, но отступать было нельзя, иначе можно было бы потерять плоды предыдущих побед.

4-го числа, совершенно некстати, французский генерал Вобуа был оттеснен к Риволи, а 12-го потерпела неудачу и дивизия генерала Массены, которая после этого поспешно отошла к Вероне.

В этот момент Наполеон принял решение осуществить рискованный маневр и обойти австрийцев с юга, переправившись через реку Адидже возле Ронко. Наиважнейшим пунктом в этом замысле стал так называемый Аркольский мост через реку Альпоне, преодоление которого позволило бы зайти противнику в тыл.

Первая атака моста, произведенная 15 ноября, оказалась неудачной. Войска дивизии генерала Ожеро были отброшены, но и контратака австрийцев быстро захлебнулась. И сложилась патовая ситуация: французские и австрийские войска стояли друг против друга, разделенные бурными водами Альпоне.

В этой критической обстановке Наполеону необходимо было чудо. И вот тут-то он якобы и решился на то, чтобы встать во главе охваченных нерешительностью войск и личным примером увлечь их за собой.

Произошедшее там широко известно, как подвиг, совершенный Наполеоном на Аркольском мосту 4 (15) ноября 1796 года.

Он широко освещен в исторической литературе, причем чем позднее повествования, тем они живописнее и романтичнее. Приведем лишь некоторые из них.

Вот что писал в своей «Истории императора Наполеона» Поль-Матье Лоран (Лоран де л’Ардеш): «В сражении под Арколем случилось, что Наполеон, заметив минутное замешательство своих гренадеров под страшным огнем неприятельских батарей, расположенных на высотах, соскочил с лошади, схватил знамя, кинулся на Аркольский мост, где лежали груды убитых, и вскричал: “Воины, разве вы уже не те храбрецы, что дрались при Лоди? Вперед, за мной!” Так же поступил и Ожеро. Эти примеры мужества повлияли на исход сражения»[12].

Примерно ту же версию излагал и советский историк А. З. Манфред: «В ставшей легендарной битве на Аркольском мосту он не побоялся поставить на карту и судьбу армии, и собственную жизнь. Бросившись под градом пуль со знаменем вперед на Аркольском мосту, он остался жив лишь благодаря тому, что его прикрыл своим телом Мюирон: он принял на себя смертельные удары, предназначенные Бонапарту»[13].

Совсем немного отличается от вышеизложенных версия Д. С. Мережковского: «После нескольких тщетных атак, заваливших мост трупами, люди отказываются идти на верную смерть. Тогда Бонапарт хватает знамя и кидается вперед, сначала один, а потом все – за ним. Генерал Ланн, дважды накануне раненный, защищает его телом своим от огня и от третьей раны падает к ногам его без чувств; защищает полковник Мюирон, и убит на его груди, так что кровь брызнула ему в лицо. Еще минута, и Бонапарт был бы тоже убит, но падает с моста в болото, откуда только чудом спасают его гренадеры. Мост не был взят. Значит, подвиг Бонапарта бесполезен? Нет, полезен в высшей степени: он поднял дух солдат на высоту небывалую; вождь перелил свою отвагу в них, как переливают воду из сосуда в сосуд; зажег их сердца о свое, как зажигают свечу о свечу»[14].

* * *

Подобные описания, почти поэмы, можно было бы продолжать и продолжать, но все они похожи одно на другое, как две капли воды. Однако зададимся вопросом, откуда взялась информация о том, что Бонапарт схватил знамя и увлек за собой солдат на Аркольский мост?

Заглянем в воспоминания самого Наполеона об Итальянской кампании, написанные им «от третьего лица».

Наполеон пишет сам о себе: «Но, когда Арколе устоял против ряда атак, Наполеон решил лично произвести последнее усилие: он схватил знамя, бросился на мост и водрузил его там. Колонна, которой он командовал, прошла уже половину моста; фланкирующий огонь и прибытие новой дивизии к противнику обрекли и эту атаку на неудачу. Гренадеры головных рядов, покинутые задними, заколебались. Однако, увлеченные беглецами, они не хотели бросить своего генерала; они взяли его за руки, за платье и поволокли за собой среди трупов, умирающих и порохового дыма. Он был сброшен в болото и погрузился в него до пояса. Вокруг него сновали солдаты противника.

Солдаты увидели, что их генерал в опасности. Раздался крик: “Солдаты, вперед, на выручку генерала!” Эти храбрецы тотчас же повернули беглым шагом на противника, отбросили его за мост, и Наполеон был спасен.

Этот день был днем воинской самоотверженности. Ланн <…> примчался к бою из Милана. Став между неприятелем и Наполеоном, он прикрыл его своим телом, получил три ранения, но ни на минуту не хотел отойти. Мюирон, адъютант главнокомандующего, был убит, прикрывая телом своего генерала. Героическая и трогательная смерть!»[15]

Вот, оказывается, откуда идет информация о том, что Наполеон «схватил знамя, бросился на мост и водрузил его там». Вот откуда идет информация о том, что адъютант Жан-Батист Мюирон погиб, «прикрывая телом своего генерала». А главное, как удобно: две красивейшие легенды в одной!

* * *

Кстати, 11 (22) ноября 1796 года Наполеон написал своей Жозефине из Вероны:

Я ложусь в постель, моя дорогая Жозефина, а мое сердце хранит твой обожаемый образ и удручено болью оттого, что я столь долго нахожусь вдали от тебя. Но я надеюсь, что через несколько дней я буду более счастлив и смогу к своему удовольствию представить тебе доказательства той любви, которую ты мне внушаешь. Сегодня мы разбили противника. Мы взяли тысячу пленных и потопили более 300 человек в Адидже; надеюсь, что через несколько дней все решится. Ты мне больше не пишешь. Ты больше не думаешь о своем добром друге, жестокая женщина. Разве ты не знаешь, что без тебя, без твоего сердца, без твоей любви для твоего мужа нет ни покоя, ни счастья, ни жизни? Я с печалью ложусь в постель…

И уже буквально на другой день начала создаваться наполеоновская мифология. Более конкретно – Наполеон, «создавая историю», позаботился о ее увековечении в произведениях искусства. В частности, о своем подвиге на Аркольском мосту он заказал картину художнику Антуану-Жану Гро, ученику знаменитого Давида. Картина эта размером 1,30×0,94 м была написана, она выставлена в Версальском музее, а ее эскиз – в музее Лувра. На эту же тему были созданы множество картин и гравюр, и все они служат одной только цели – увековечению Великого Подвига Великого Наполеона.

Историк Пьер Микель в своей книге, носящей недвусмысленное название «Измышления Истории», в связи с этим пишет: «Продюсеры и режиссеры признали бы в будущем императоре своего. Не сумев, вопреки желанию, стать творцом своего века, Наполеон стал романистом, художником своей собственной исключительной авантюры. Возжелав перенести на холст – экран той эпохи – пример, иллюстрирующий его зарождающуюся славу, Бонапарт поручил молодому художнику Антуану Гро создать произведение. По мнению молодого двадцатишестилетнего генерала, только такой же молодой художник – а Гро было двадцать лет – мог при помощи своей кисти передать то, что генерал испытывал во время этой кампании. Ему не пришлось долго искать творца. Гро сам был ему вскоре представлен в Милане Жозефиной, повстречавшей его во время своего путешествия в Италию. Бонапарт проникся симпатией к молодому человеку, искусство которого ему понравилось. Как и обычно, Бонапарт направил свои пожелания Гро, которому оставалось лишь провести несколько сеансов позирования, позволившие ему наиболее достоверно представить модель в наиболее естественном состоянии, которое одновременно было бы и наиболее символическим, и наиболее убедительным. Таким образом, в наше подсознание пришла картина героя в униформе республиканского генерала, орлиным взором взирающего на идущих за ним солдат (которых, однако, не видно), с развевающимися на ветру волосами, затянутого великолепным трехцветным поясом и размахивающего знаменем, открывающим ему дорогу в будущее»[16].

Затем Наполеон на Аркольском мосту был многократно воспроизведен другими художниками: Антуаном-Шарлем-Орасом Верне, Огюстом Раффе, Луи-Шарлем Рюоттом, Фредериком-Теодором Ликсом и др.

Пьер Микель отмечает, что Наполеон с простреленным трехцветным знаменем в руках, ведущий за собой войска, «воспроизводился в десятках экземпляров на гравюрах, на фарфоре и т. д. Славная судьба для эпизода, не являвшегося таковым».

Вывод этого историка однозначен: Наполеон умышленно создавал свою легенду, и создание это «происходило ценой таких вот приближений и подобного рода маленьких натяжек».

А вот мнение историка Тьерри Ленца: «Наполеон понял выгоду, которую можно извлечь из уготовленной ему судьбы. С самого начала <…> он начал реконструировать свою карьеру»[17].

* * *

У более обстоятельных исследователей Итальянской кампании Наполеона Бонапарта восторгов по поводу его поведения на Аркольском мосту уже было значительно меньше.

В частности, Дэвид Чандлер в своей знаменитой книге «Военные кампании Наполеона» пишет: «В один из моментов отчаявшийся Бонапарт схватил трехцветное знамя и повел солдат Ожеро в новую атаку на Аркольский мост, но в критический момент, когда успех еще не был предопределен, неизвестный французский офицер обхватил своего главнокомандующего, восклицая: “Генерал, вас убьют, а без вас мы погибнем; вы не пойдете дальше, вам не место там!” В этой суматохе Бонапарт упал в воду и был спасен своими преданными адъютантами, вытащившими в безопасное место своего мокрого главнокомандующего под угрозой штыков австрийской контратаки»[18].

Ему вторит профессор Вильям Миллиган Слоон: «Когда знаменосец был убит, Бонапарт подхватил знамя и собственноручно водрузил его на мост. Французские гренадеры ринулись было вперед, но, встреченные дружным залпом кроатов, смешались, были опрокинуты ударом в штыки и отхлынули назад, причем увлекли с собой главнокомандующего. Неловко своротив в сторону, Бонапарт завяз в болоте, из которого выбрался живым лишь благодаря тому, что гренадеры в четвертый раз бросились в атаку»[19].

* * *

Крайне важными в установлении истины представляются «Мемуары» Огюста-Фредерика де Мармона, непосредственного участника Аркольского сражения (позднее – маршала, а в то время полковника и адъютанта Наполеона Бонапарта).

Разберемся сначала с «подвигом» генерала Ожеро, отмеченным Лораном де л’Ардешем и некоторыми другими историками. Об этом Мармон пишет следующее: «Дивизия Ожеро, остановленная в своем движении, начала отступать. Ожеро, желая подбодрить свои войска, схватил знамя и пробежал несколько шагов по плотине, но за ним никто не последовал. Вот такова история этого знамени, о котором столько говорили, что он, якобы, перешел с ним через Аркольский мост и опрокинул противника: на самом деле все свелось к простой безрезультатной демонстрации. Вот так пишется история!»[20]

Действительно, именно так, к сожалению, пишется история. А ведь по итогам своих же собственных отчетов о сражении (Наполеон, понятное дело, ничего об этом писать и не думал) Ожеро получил памятное Аркольское знамя, которое после его смерти было передано его вдовой в музей артиллерии, где оно до сих пор хранится в одном из залов.

Относительно действий генерала Бонапарта у Мармона мы читаем: «Генерал Бонапарт, узнав об этом поражении, прибыл в дивизию со своим штабом для того, чтобы попытаться возобновить попытки Ожеро. Для поднятия боевого духа солдат он сам встал во главе колонны: он схватил знамя, и на этот раз колонна двинулась за ним. Подойдя к мосту на расстояние двухсот шагов, мы может быть и преодолели бы его, невзирая на убийственный огонь противника, но тут один пехотный офицер, обхватив руками главнокомандующего, закричал: “Мой генерал, вас же убьют, и тогда мы пропали. Я не пущу вас дальше, это место не ваше”»[21].

Как видим, Мармон четко указывает на то, что Бонапарт не дошел до пресловутого моста около двухсот метров. Так что и речи не может идти о том, будто главнокомандующий «схватил знамя, бросился на мост и водрузил его там». Во всяком случае, эта версия самого Наполеона находится в полном противоречии с версией Мармона, находившегося рядом.

Далее Мармон пишет: «Я находился впереди генерала Бонапарта, а справа от меня шел один из моих друзей, тоже адъютант главнокомандующего, прекрасный офицер, недавно прибывший в армию. Его имя было Мюирон, и это имя впоследствии было дано фрегату, на котором Бонапарт возвращался из Египта. Я обернулся, чтобы посмотреть, идут ли за мной. Увидев Бонапарта в руках офицера, о котором я говорил выше, я подумал, что генерал ранен: в один момент вокруг него образовалась толпа. Когда голова колонны располагается так близко от противника и не движется вперед, она должна отходить: совершенно необходимо, чтобы она находилась в движении для избежания поражения огнем противника. Здесь же беспорядок был таков, что генерал Бонапарт упал с плотины в заполненный водой канал, в узкий канал, прорытый давным-давно для добычи земли для строительства плотины. Луи Бонапарт и я бросились к главнокомандующему, попавшему в опасное положение; адъютант генерала Доммартена, которого звали Фор де Жьер, отдал ему свою лошадь, и главнокомандующий вернулся в Ронко, где смог обсушиться и сменить одежду»[22].

Очень любопытное свидетельство! Получается, что Наполеон не только не показал со знаменем в руках примера мужества, повлиявшего на исход сражения, но и создал (пусть, невольно) в узком дефиле беспорядок, приведший к дополнительным жертвам. Атака в очередной раз захлебнулась, а насквозь промокшего главнокомандующего поспешно увезли в тыл.

Относительно всего этого Мармон делает следующий вывод: «Вот история знамени, которое на многих гравюрах изображено в руках Бонапарта, пересекающего Аркольский мост. Эта атака, простое дерзкое предприятие, также ни к чему не привела. Единственный раз во время Итальянской кампании я видел генерала Бонапарта, попавшего в реальную и большую опасность для своей жизни»[23].

Полковнику Мюирону Мармон посвящает всего одну фразу, утверждая, что «Мюирон пропал без вести в этой суматохе; возможно, он был сражен пулей и упал в воды Альпона». И здесь Мармона трудно упрекнуть в предвзятости. Жан-Батист Мюирон был его другом детства, так что умышленно принижать его заслуги у Мармона не было никакого резона. Скорее всего, Мюирон, действительно, пропал без вести в возникшей сутолоке. Он был честным и храбрым офицером, он погиб от австрийской пули и, по мнению Мармона, совершенно не нуждался в каких-либо вымышленных легендах.

Как видим, с самого начала своей военной карьеры Наполеон начал приукрашивать отчеты о своих победах, очень часто приписывая себе то, чего не было вообще, либо то, что совершали совершенно другие люди.

* * *

Генерал Франсуа Роге, бывший в Италии командиром батальона, вспоминает: «Батальону был дан приказ атаковать Арколе <…> Мы двинулись вперед с генералом Гарданном во главе. Мы встретили Бонапарта на выходе дороги на мост, и солдаты приветствовали его криками: “Да здравствует Республика!” – “32-я полубригада, мне приятно вас видеть”, – отвечал главнокомандующий. Батальон бросился на мост. Там мы столкнулись с отрядом кроатов. Они были застигнуты врасплох, и большинство из них бросило оружие; другие побежали к Арколе. Дефиле было недостаточно широко для беглецов; люди начали тонуть в болоте или в Альпоне. Сильная колонна венгерских гренадеров с двумя орудиями встала на мосту напротив нас; и они повергли нас в нерешительность <…> В это время появился Массена вместе с нашими двумя другими батальонами. Тогда генерал Гарданн появился на мосту один; со шпагой в руке, он поднял шляпу и закричал: “Вперед!” И тут же пал тяжело раненный»[24].

Кому-то это может показаться странным, но в рассказе боевого генерала нет ни слова о геройском поведении Наполеона.

Сам Андре Массена (позднее – маршал) пишет об это так: «Адъютант Мюирон был убит <…> Беспорядок был полным. Солдаты бежали, чтобы укрыться от выстрелов, дамба оказалась недостаточно широкой, чтобы пропустить всех беглецов, и многие из них упали в болото, и они увлекли за собой Бонапарта, которого его брат Луи и адъютанты Жюно с Мармоном прикрывали своими телами. Вынужденный пробиваться через густую трясину, главнокомандующий, которому вскоре привели коня, увяз вместе с ним в иле. Луи удалось дотянуться до его руки, но вес тела брата увлек его самого, и тогда Мармон и еще два младших офицера, находившиеся в пределах досягаемости, бросились ему на помощь и вытащили главнокомандующего из хаоса, который его уже почти поглотил»[25].

У адъютанта Наполеона Юзефа Сулковского читаем: «Австрийцы приложили все усилия, чтобы защитить Арколе, и место, которое сначала могло быть захвачено, вскоре стало неприступным. Ожеро попытался овладеть им в одиннадцать часов, а в полдень Бонапарт сделал еще одну попытку, но она имела не больше успеха <…> Генерал Бонапарт был сброшен в канаву бегущими, и если бы австрийцы могли знать о беспорядке, в котором находилась французская армия, они взяли бы значительное количество пленных. В одиннадцать часов вечера Арколе было захвачено, но большего результата достичь не удалось: успех оказался незначительным»[26].

Как видим, все очевидцы говорят примерно одно и то же, и подвергать сомнению все эти свидетельства вряд ли имеет смысл.

Глава пятая

Экспедиция в Египет и Сирию

Морис Оранж. Наполеон у Пирамид. 1899

Генерал Бонапарт в Каире. 1863

Жан-Леон Жером. Бонапарт в Египте.1863

Как известно, 4 мая 1798 года Наполеон отправился в Тулон, где принял начальство над 38-тысячным войском, собранным в окрестностях города. А 19 мая (30 флореаля VI года) огромная французская эскадра (около 350 судов разного вида) вышла в открытое море. Так начиналась знаменитая экспедиция Бонапарта к берегам Египта.

9 июня 1798 года эскадра подошла к берегам Мальты. Отряд, высаженный на скалистый остров, быстро овладел большей его частью, а крепость Ла-Валетта капитулировала.

Десять дней прожил Наполеон на острове, захватил все запасы на складах и в арсеналах, взял из церквей золото и серебро, учредил республиканское правление и отправился дальше.

Вечером, 2 июля 1798 года, войска Наполеона начали высадку на Египетском берегу. Происходило это около Александрии, и уже на следующий день город был захвачен. Потом армия двинулась через пески на Каир. Во время этого марша солдаты и офицеры страдали от отсутствия воды: население деревень в панике покидало свои дома и, убегая, бросало отраву в колодцы. Воины-мамлюки медленно отступали, периодически беспокоя французов, а затем на своих великолепных лошадях скрываясь от погони.

* * *

21 июля 1798 года (3 термидора VI года) произошла знаменитая битва у Пирамид.

– Солдаты! Сорок веков смотрят на вас сегодня с высоты этих пирамид! – крикнул Наполеон, обращаясь к своей армии перед началом этого сражения.

Французская армия встала параллельно Нилу, на котором господствовал противник. В турецкой пехоте было мало порядка, и она не представляла собой особой опасности, равно как и арабы, ценность которых в реальном деле была почти равна нулю. Следовало опасаться только корпуса мамлюков[27].

Мурад-бей, главнокомандующий противника, имея многочисленную кавалерию, решил ударить в промежуток между дивизиями Дезэ и Ренье. Этот маневр был проделан с такой быстротой, что с трудом верилось, что генерал Дезэ успеет занять оборонительную позицию. Однако он успел построить своих солдат в каре. Генерал Ренье, со своей стороны, не замедлил занять оборонительную позицию и открыть огонь. Дивизия Дюгуа, с которой находился главнокомандующий, изменила направление движения и очутилась между Нилом и войсками генерала Дезэ.

В течение тридцати минут мамлюки упорно гарцевали среди пыли, дыма и пуль под стоны умирающих. В конце концов, ничего не добившись, они умчались за пределы досягаемости огня. Мурад-бей с тремя тысячами всадников отошел на Гизу, по дороге в Верхний Египет, а остальные начали метаться из стороны в сторону и, наконец, следуя естественному импульсу, бросились в воды Нила, где несколько тысяч человек тут же утонули.

Все пушки противника и обоз оказались в руках французов.

Французская армия лишилась всего 300 человек убитыми и ранеными. Противник же потерял убитыми, ранеными, утонувшими или пленными более 10 000 человек.

* * *

А потом французские войска торжественно вступили в Каир, насчитывавший тогда около 300 000 населения. Там была оборудована главная квартира, и город стал почитаться как столица того государства, которое Наполеон хотел образовать на Востоке.

Желая усилить свою власть, он не постеснялся объявить себя перед мусульманами посланником самого Господа Бога.

По возвращении из этой экспедиции Наполеон узнал об истреблении британцами своего флота в Абукирском заливе, произошедшем 21–23 июля (1–3 августа) 1798 года. Эта страшная весть повергла его в глубокую печаль.

Теперь, казалось, рушились все замыслы Наполеона о владычестве на Востоке, ведь адмирал Нельсон уничтожил при Абукире не только весь французский флот, но и всю будущность великого предприятия. Это и понятно, ведь британцы полностью взяли в свои руки контроль над Средиземным морем и над всеми коммуникациями, потенциально соединявшими запертую теперь в Египте французскую армию с внешним миром.

Между тем указ Султана, прочитанный во всех мечетях, возвестил мусульманам о вероломном вторжении французов в Египет и призвал их к оружию. В ночь на 21 октября 1798 года в Каире произошло восстание, но оно, похоже, только утвердило в этой стране власть Наполеона: большая часть мятежников, засевших в одной мечети, была разгромлена артиллерией, а все, взятые с оружием в руках, были казнены. Затем, на протяжении целого месяца, ежедневно расстреливали по 12 человек. Эта система террора дала Бонапарту и деньги, и съестные припасы, и совершенную покорность населения.

* * *

В феврале 1799 года Наполеон начал поход в Сирию, а в начале марта изнуренная многочасовыми переходами под палящим солнцем армия подошла к Яффе. Овладеть этой крепостью-портом было необходимо для того, чтобы открыть хоть какое-то морское сообщение и принять несколько судов с боеприпасами и продовольствием. Идти на Иерусалим, не заняв Яффу, было бы равно нарушению всех правил предосторожности.

Итак, Наполеон встал лагерем перед Яффой, блокировав город. Дивизия генерала Ланна образовала левый фланг осадной армии, генерала Бона – правый. Генерал Клебер был выделен для наблюдения за противником на реке Нахр, а Ренье командовал арьергардом.

6 марта Яффа была взята.

О том, что произошло дальше, сам Наполеон пишет: «Пленных оказалось 2500 человек, в том числе 800 или 900 из гарнизона Аль-Ариша. Последние, после того как они поклялись не возвращаться в Сирию раньше, чем через год, сделали три перехода в направлении Багдада, но затем обходным путем прибыли в Яффу. Таким образом, они нарушили свою клятву; их расстреляли»[28].

На самом деле, произошло следующее. Когда французская армия подошла к Яффе, Наполеон приказал объявить населению, что если город будет взят приступом, то все жители будут уничтожены, ибо в плен никого брать не станут. Яффа не сдалась. 6 марта последовал штурм, и, ворвавшись в город, солдаты принялись истреблять буквально всех, кто попадался под руку. Все дома и магазины подверглись разграблению. Некоторое время спустя, когда избиения и грабеж уже подходили к концу, Наполеону доложили, что около 4000 уцелевших турецких солдат укрылись в одном со всех концов закрытом месте, готовые обороняться до последней капли крови.

Эжен де Богарне (сын Жозефины от первого брака) был послан Наполеоном пообещать туркам сохранение жизни, и тогда они вышли из своего укрепления, сложив оружие. Французы заперли пленников в сараи. Однако после этого Наполеон заявил:

– И что мне теперь с ними делать? Чем их кормить? У меня нет провианта!

Действительно, у него не было ни достаточного количества судов, чтобы отправить пленных морем в Египет, ни свободных войск, чтобы конвоировать их через пустыню… В результате, Наполеон провел в размышлениях три дня, а на четвертый отдал приказ расстрелять пленных. Всех без исключения. Четыре тысячи человек были выведены на берег моря и там все до одного уничтожены.

Поль-Матье Лоран (Лоран де л’Ардеш) в своей «Истории императора Наполеона» пишет: «Шестого марта Яффа была взята приступом и предана на грабеж и убийство. Бонапарт, чтобы удержать неистовство солдат, послал своих адъютантов Богарне и Круазье, которые подоспели ко времени и спасли жизнь четырех тысяч албанцев и арнаутов, составлявших часть гарнизона и укрывшихся в пространных караван-сараях. Когда главнокомандующий увидел такое множество пленных, то воскликнул: “Что прикажете мне с ними делать? Чем мне их кормить? На чем переправить во Францию или в Египет? Вот наделали-то дела!” Адъютанты стали извиняться тем, что не принять капитуляции было бы опасно, и притом напомнили, что они были посланы именно для исполнения человеколюбивых видов главнокомандующего. Наполеон возразил: “Да, без сомнения, в отношении к женщинам, детям, старцам; но мое приказание вовсе не касалось вооруженных солдат; лучше было умереть, чем привести мне всех этих несчастных. Ну, что я с ними стану делать?” И Наполеон целых три дня рассуждал об участи пленников, ожидая, не придут ли с попутным ветром какие суда, которые бы избавили его от необходимости снова проливать кровь людей. Но на море не появлялось ни одного паруса; войско начинало роптать, и приказ о расстреле арнаутов и албанцев отдан 10 марта»[29].

Итак, 4000 пленников были выведены на берег моря и расстреляны. «Никому не пожелаю пережить то, что пережили мы, видевшие этот расстрел», – признался потом один из французских офицеров.

В книге «Тайные злодеяния и явные лжи и обманы Наполеона Бонапарта», изданной в 1816 году, по этому поводу говорится: «Пули и картечь градом посыпались на несчастные и беззащитные жертвы. Между тем Наполеон издали смотрел в зрительную трубку и, приметив поднявшийся дым, радостно воскликнул: “Их нет!” Генерал Клебер сильно выговаривал Наполеону за сие злодейство. С сего времени Наполеон воспылал мщением к Клеберу. Не умершие турки от пуль и картечи доколоты были штыками»[30].

Позднее о событиях в Яффе Наполеон рассказал лорду Эбрингтону, одному из наиболее просвещенных и заслуживающих доверия путешественников, посетивших его на острове Эльба, следующее:

– В Яффе я действительно приказал расстрелять около двух тысяч турок. Вы находите, что это чересчур крутая мера? Но в Эль-Арише я согласился на их капитуляцию под условием, что они возвратятся в Багдад. Они нарушили это условие и заперлись в Яффе; я штурмом взял этот город. Я не мог увести их с собой в качестве пленных, потому что у меня было очень мало хлеба, а эти молодцы были слишком опасны, чтобы можно было вторично выпустить их на свободу, в пустыню. Мне ничего другого не оставалось, как перебить их.

Безусловно, по военным законам, пленный, не сдержавший данного слова, уже не мог рассчитывать на пощаду. Тем не менее, это жестокое право победителя редко осуществлялось, а в те времена, то есть в самом конце XVIII века, вообще никогда не применялось к такому множеству людей одновременно.

Кстати, произошедшее в Яффе нанесло очень сильный удар по неокрепшей еще нервной системе сына Жозефины, который считал себя виновником гибели людей, которым он лично пообещал свободу. Однако, что бы он ни думал по этому поводу, изменить что-либо он был не в силах.

* * *

19 марта 1799 года (29 вантоза VII года) французская армия подошла к крепости Сен-Жан-д’Акр, находившейся в 30 льё[31] к северо-западу от Иерусалима и в 36 льё к юго-западу от Дамаска. Ее осада длилась более двух месяцев и окончилась полной неудачей. Причин тому множество: у Наполеона не было осадной артиллерии и других осадных принадлежностей, обороной крепости руководили опытные английские офицеры, с моря осажденным постоянно подвозились припасы и оружие, турецкий гарнизон был слишком силен и т. д.

В продолжение двухмесячной осады французы восемь раз ходили на приступ и каждый раз были отражены с большим уроном. Наполеон лишился трети своей армии и потерял бы ее до последнего человека, если бы не преодолел свое упрямство. В конечном итоге, ему пришлось снять осаду, за время которой французы потеряли около 3000 человек, в том числе дивизионного генерала Бона, бригадного генерала Рамбо, полковников Буайе и Вену, а также адъютанта главнокомандующего капитана Круазье. Но наиболее чувствительной потерей была гибель генерала Каффарелли дю Фальга.

* * *

Отметим, что у Сен-Жан-д’Акра Наполеон совершил еще одно злодеяние.

Он вызвал одного из французских врачей и сказал ему:

– Больницы завалены ранеными и больными. Для предупреждения заразы остается одно средство – истребление всех больных!

Человеколюбивый врач тщетно старался отговорить Наполеона от его зверского предприятия. Он даже настаивал на своем мнении. А потом заявил:

– Не хочу быть убийцей, и если злодеяния делают великих людей, то благодарю Бога, что я не способен к злодействам!

Между тем, по приказу Наполеона один аптекарь все же взялся за это дело: он подмешал в пищу опиум, и через несколько часов умерли около 180 человек.

Потом, уже на острове Эльба, Наполеон так ответил лорду Эбрингтону на его вопрос об этом отравлении:

– В этом есть доля правды. Несколько солдат моей армии заболели чумой; им оставалось жить меньше суток; надо было немедленно выступить в поход; я спросил Деженетта, можно ли взять их с собой; он ответил, что это связано с риском распространить чуму в армии и к тому же не принесет никакой пользы людям, вылечить которых невозможно. Я велел ему прописать им сильную дозу опиума и прибавил, что это лучше, чем отдать их во власть турок. Он с большим достоинством возразил мне, что его дело – лечить людей, а не убивать их. Может быть, он был прав, хотя я просил его сделать для них только то, о чем сам попросил бы моих лучших друзей, окажись я в таком положении. Впоследствии я часто размышлял об этом случае с точки зрения морали, спрашивал у многих людей их мнение на этот счет, и мне думается, что в сущности все же лучше дать человеку закончить путь, назначенный ему судьбою, каков бы он ни был. Я пришел к этому выводу позже, видя смерть бедного моего друга Дюрока, который, когда у него на моих глазах внутренности вывалились на землю, несколько раз горячо просил меня положить конец его мучениям; я ему сказал: «Мне жаль вас, друг мой, но ничего не поделаешь; надо страдать до конца».

Стендаль потом назвал это отравление своих больных солдат одним из трех «тягчайших преступлений» Наполеона в Египте. Первым же было убийство пленных в Яффе. Ну, а третьим вскоре станет его самовольное бегство из армии и оставление последней на произвол судьбы.

* * *

14 июня уцелевшие в Сирийском походе французы вернулись в Каир, а уже 22 августа 1799 года Наполеон объявил своим солдатам и офицерам следующее: «Солдаты, известия, полученные из Европы, побудили меня уехать во Францию. Я оставляю командующим армией генерала Клебера. Вы скоро получите вести обо мне. Мне горько покидать солдат, которых я люблю, но это отсутствие будет только временным. Начальник, которого я оставляю вам, пользуется доверием правительства и моим»[32].

Сказать, что армия была потрясена подобным решением своего главнокомандующего, значит – ничего не сказать. Фактически Наполеон бросал всех своих людей за тысячи километров от Франции на произвол судьбы…

* * *

Почему Наполеон поступил так?

С одной стороны, да, вести о поражениях, которые претерпели французские армии в Италии и Германии, равно как и о сомнительном положении республики, заставили его подумать о возвращении в Европу. Надо было спасать отечество, а то Суворов его завоюет…

С другой стороны, в Египте уже все было понятно, и для Наполеона лучше было бы, чтобы неизбежное поражение оказалось не на его совести. То есть Наполеону был необходим благовидный предлог для давно созревшего решения, продиктованного необходимостью.

Наполеон отчетливо понимал, что Египетская кампания проиграна.

Историк А. З. Манфред описывает сложившееся положение так:

«Армия таяла – от сражений, от чумы, от болезней, от климата. Особенно опустошительные потери принесла чума. Она уносила тысячи жизней и, несмотря на все принимаемые командованием меры, остановить эту смертоносную эпидемию было невозможно. Вести о страшной болезни, косящей французскую армию, проникли в иностранную печать, о ней сообщали русские газеты.

В завоеванных землях Египта Бонапарт не нашел поддержки ни у одной социальной группы местного населения. Он мог рассчитывать только на силу оружия. Но, несмотря на жестокие репрессии французских войск, а может быть, вследствие их, восстания арабских племен разгорались все сильнее. В бесконечных сражениях с восставшими французская армия несла урон. Бонапарт продолжал слать победные донесения Директории. Но он знал, что численный состав армии намного сократился, и в перспективе потери вырастут. Возглавляемая им армия шла к катастрофе, которую можно было ценой жертв и усилий отсрочить, но нельзя было избежать. И какие бы варианты он ни прикидывал, итог оставался одним и тем же: кампания проиграна, армия идет к гибели, и Египет придется очищать, и спасения от этого нет»[33].

В своей инструкции генералу Клеберу, назначенному главнокомандующим, Наполеон написал:

Если же вследствие неисчислимых непредвиденных обстоятельств все усилия окажутся безрезультатными, и вы до мая месяца не получите ни помощи, ни известий из Франции, и если, несмотря на все принятые меры, чума будет продолжаться и унесет более полутора тысяч человек <…> вы будете вправе заключить мир с Оттоманской Портой, даже если главным условием его будет эвакуация Египта.

Эвакуация Египта! В этих двух последних словах и заключается самое главное. Этим Наполеон признавал, что кампания проиграна…

По сути, в военном отношении Египетская экспедиция закончилась полным провалом, и Наполеон бросил свою армию. Сделал он это под покровом ночи, словно вор. И все было сделано так, чтобы его инструкции попали к Клеберу через 24 часа после отплытия Наполеона.

* * *

Перед отъездом Наполеон сказал генералу Мену:

– Директория потеряла все, что мы завоевали, и я должен рискнуть выйти в море, чтобы спасти Францию.

Историк А. В. Чудинов по этому поводу пишет: «До конца своей жизни Наполеон Бонапарт утверждал, что в 1799 году покинул Египет и отправился “спасать Францию” потому, что положение оставленной им в Египте Восточной армии было абсолютно безупречным в военном, политическом и экономическом отношении»[34].

Оставляя армию, он действительно шел на большой риск. Прежде всего, в море его могли взять в плен англичане. Но риск был еще и в другом. Это отмечает историк А. З. Манфред: «Как профессиональный военный, как офицер, выучивший уставы, Бонапарт знал, что без приказа свыше он не имеет права покинуть пост, оставить порученную ему армию. Ежели бы его подчиненный, полковой командир самовольно оставил полк, он бы его предал военному суду. Не вправе ли так же поступить с ним военный министр, правительство? Не предадут ли они попросту его военному суду за дезертирство?»[35]

Дело в том, что Наполеон не имел разрешения возвращаться в Париж, и самовольно покидая вверенную ему армию, он самым грубым образом нарушал воинскую дисциплину.

Но, как подчеркивает А. З. Манфред: «У Бонапарта не было выбора, у него не было альтернативы»[36].

Этот же момент отмечает в своей «Жизни Наполеона» и Стендаль, но он пишет так: «Что касается другого его поступка, гораздо более серьезного, – того, что он бросил в Египте свою армию на произвол судьбы, – то этим он прежде всего совершил преступление против правительства, за которое это правительство могло подвергнуть его законной каре».

При этом Стендаль почему-то утверждает, что Наполеон, бежав из Египта, «не совершил этим преступления против своей армии, которую оставил в прекрасном состоянии»[37].

Весьма странное утверждение. Равно как и следующие слова Стендаля: «Наполеона можно обвинять только в легкомыслии: он не предусмотрел, что Клебер мог быть убит, в результате чего командование перешло к бездарному генералу Мену».

Или вот, например, слова из классического труда о Наполеоне Е. В. Тарле, где утверждается, что он «выехал во Францию, оставив Клеберу большую хорошо снабженную армию, исправно действующий (им самим созданный) административный и налоговый аппарат и безгласное, покорное, запуганное население огромной завоеванной страны»[38].

Подобные заявления пишущих о Наполеоне можно объяснить лишь одним: привлекательностью наполеоновской «легенды», как и в случае с Аркольским мостом.

Историк А. В. Чудинов по этому поводу пишет: «В “золотой легенде” о Наполеоне Египетский поход занимает особое место. Экспедиция в далекую, экзотическую страну, в ходе которой Герой торжествует над многочисленными врагами, суровым климатом и смертельными болезнями, выглядит своего рода последним и самым трудным испытанием перед тем, как судьба вручит ему бразды правления Францией. Очевидно, именно поэтому ни одна другая военная кампания великого полководца не получила столь широкого отражения во французской живописи, в мемуарной литературе и в топонимике Парижа. Вместе с тем, чтобы историю Египетского похода можно было органически включить в наполеоновскую мифологию, апологетам “золотой легенды” требовалось убедительно ответить на два непростых вопроса: Как случилось, что столь славное предприятие, увенчанное столькими блистательными деяниями, в конечном счете завершилось полным крахом? И почему Герой, затеявший и возглавивший Египетскую экспедицию, год спустя бросил армию и уехал со своим ближайшим окружением во Францию? Сам Наполеон, который на протяжении всей своей жизни усердно выстраивал “золотую легенду” о себе, приложил на острове Святой Елены немало усилий, чтобы наиболее выигрышным для себя способом ответить на эти неудобные вопросы. По сути, вся написанная им там книга о Египетском походе и является развернутым ответом на них. Если же кратко, то Наполеон, по его словам, покинул Египет, потому что “решил отправиться на родину и спасти ее от ярости иностранцев и собственных сынов”. Сделать это он, дескать, вполне мог с чистой совестью и спокойной душой, поскольку положение его армии в завоеванной стране не внушало ни малейших опасений»[39].

Но на самом деле армия была в самом плачевном состоянии. Вот, например, что доносил 26 сентября 1799 года в Париж генерал Клебер: «Армия раздета, и это отсутствие одежды особенно скверно, потому что в этой стране это является одной из главных причин дизентерии и болезни глаз»[40].

А в конце своего донесения Клебер, которого, как и Нея, называли «храбрейшим из храбрых», делал однозначный вывод: «Это точно определяет критическое положение, в котором я нахожусь». Еще бы! Ведь ко всему прочему Наполеон бросил армию абсолютно без денег. Армия таяла на глазах, пополнений ждать было неоткуда…

Да это ли не критическое положение! Как совершенно верно отмечает А. З. Манфред, «положение французской армии было безнадежным»[41].

И при этом Наполеон прекрасно понимал, что поступает, мягко говоря, некрасиво. Поэтому в последние перед отъездом дни он старался как можно меньше встречаться с генералом Клебером, которому собирался передать командование. Можно сказать, Наполеон откровенно от него прятался.

А. Ю. Щербаков в своей книге «Наполеон. Как стать великим» подчеркивает: «Бросить армию <…> С военной точки зрения, это – тягчайшее преступление. К примеру, во время Великой Отечественной войны за это расстреливали без разговоров. И появление в Париже с “хвостом” в виде такого поступка могло повлечь очень серьезные неприятности. Во всяком случае, имелся риск с треском вылететь из армии – а значит, поставить на своей судьбе жирную точку»[42].

Он же делает очевидный для нас вывод: «Это был первый случай, когда он кинул – в прямом и переносном смысле – своих боевых товарищей. Второй такой случай будет в России».

Только ли в легкомыслии можно обвинить Наполеона?

Историк А. З. Манфред с этим категорически не согласен: «Спасти проигранную кампанию было невозможно, но спасти самого себя, бежать от унижения, хотя и с риском, можно было»[43].

Ничего себе – легкомыслие!

Наполеон откровенно врал генералу Клеберу. В приказе, назначавшем его главнокомандующим, Наполеон писал: «Правительство вызвало меня в свое распоряжение». Это была заведомая неправда: он бежал из обреченной на поражение армии.

Последствия этого «легкомыслия» известны. Генерал Клебер был вскоре убит. Турки и высадившие десант англичане вновь начали наступление в Египте, обладая огромным численным превосходством, и генерал Мену, возглавивший армию, стал терпеть поражение за поражением, а потом вынужден был сдать Каир и Александрию. Осенью 1801 года он сложил оружие.

Судьба многих тысяч брошенных Наполеоном на произвол судьбы людей сложилась трагически. И что с того? Эта страница для будущего императора уже была перевернута.

Глава шестая

Государственный переворот 18 брюмера

Неизв. художник. Портрет генерала Мюрата. Нач. XIX века

Морис Оранж. Наполеон у Пирамид. 1899

Франсуа-Ксавье Фабр. Портрет Люсьена Бонапарта. Ок.1800

Зачем Наполеон бежал из Египта? По мнению многих историков, он вернулся во Францию с твердым намерением покончить с Директорией и захватить власть. Но вот, например, историк А. З. Манфред уверен, что, когда генерал Бонапарт, «спасаясь от неотвратимо надвигавшегося краха в Египте, приехал в Париж, он отнюдь не был обуреваем идеей государственного переворота, ему было не до того. Он был озабочен мыслью, как избежать возмездия за самовольное бегство из армии, брошенной на произвол судьбы. Но, встречаясь с разного рода людьми в столице, он своим даром быстрой ориентации в обстановке сразу же уловил идеи, носившиеся в воздухе»[44].

Положение во Франции было таким, что кризис представлялся неминуемым, и он разразился бы, даже если бы Наполеон остался на Востоке. Положение это характеризовалось внутренней нестабильностью (восстания бедноты, заговоры роялистов и т. д.). Последствия революции уже давно заставляли все большее количество людей мечтать о «порядке» и «твердой руке», которая его наведет. К 1799 году Директория не просто потеряла авторитет в глазах общества, но и всем уже порядком надоела.

Оноре де Бальзак, воссоздавая картину событий 1799 года в своем романе «Шуаны», писал: «Декреты Республики уже не опирались на идеи, обладавшие великой моральной силой, на патриотизм или террор, которые когда-то заставляли выполнять их, на бумаге создавались миллионы франков и сотни тысяч солдат, но ни деньги не поступали в казну, ни солдаты – в армию. Пружина революции ослабла в неумелых руках, и законы, вместо того чтобы подчинить себе обстоятельства, приспособлялись к ним»[45].

По сути, идея переворота и диктатуры, но при сохранении определенных основ конституционности, буквально витала в воздухе. Роль «сильной руки» мысленно примеряли на себя многие. Вокруг постоянно звучало, что так больше продолжаться не может…

И вот во Францию вдруг вернулся генерал Бонапарт.

Накануне государственного переворота 18 брюмера VIII года (9 ноября 1799 года) Наполеон обедал у Камбасереса – очень мудрого и очень влиятельного в Париже человека. В то время он был министром юстиции, и об этом обеде интересную ремарку делает историк Альбер Вандаль:

«По поводу этого обеда сложилась легенда по милости самого Бонапарта; рассказывали, будто он встретился там с Трейльяром, Мерленом, Тарге и другими знаменитыми юрисконсультами, и они все вместе обсуждали будущий гражданский кодекс, создавая основы этого великого уложения, причем генерал поражал своих собеседников необычайной свободой ума и неожиданностью интуиций. На самом деле, Камбасерес не пригласил ни одного юрисконсульта, а лишь нескольких генералов и администраторов, посвященных в тайну. Беседа отнюдь не поднималась до ясных высот разума, – напротив, шла очень вяло, и обед был совсем не веселый: каждый думал о завтрашнем дне и о том, что он, в сущности, рискует своей головой»[46].

Главные заговорщики (Наполеон, два директора Эмманюэль де Сийес и Роже Дюко, Жозеф и Люсьен Бонапарты, Мюрат, Ланн, Бертье и Лефевр) действительно очень сильно рисковали.

В ночь накануне переворота Камбасерес практически не спал. Задолго до рассвета он прибыл в здание своего министерства и сказал кучеру, чтобы тот оставался поблизости и ждал его указаний. Потом он приказал растопить камин…

Следует отметить, что на случай неудачи с генералом Бонапартом у осторожного Камбасереса был заготовлен запасной вариант триумвирата, в состав которого входили генералы Бернадотт и Ожеро, в душе ненавидевшие корсиканца и ждавшие первой возможности предать его суду в качестве государственного преступника.

Но «маленький наглец» не оплошал. На заре, часов в шесть, надежные офицеры собрались позавтракать в доме генерала Бонапарта. Потом Наполеон вскочил на лошадь, а остальные присоединились к нему со своими войсками. В семь часов собрался Совет Старейшин. Сийес устроил так, что приглашения на это чрезвычайное заседание получили не все – только посвященные в тайну…

Поль Баррас в это время ничего не знал и неторопливо принимал ванну. Потом к нему пришел Шарль-Морис де Талейран с советом подать в отставку. Баррас все сразу понял и согласился, и от него отправился секретарь к Наполеону. Последний накинулся на несчастного с такими словами:

– Что вы сделали с Францией, которую я возвеличил? Я оставил вам победы, а застал поражения. Я доставил вам миллионы из Италии, а нашел всеобщую нищету… Подобное не может продолжаться…

Два члена Директории Луи-Жером Гойе и Жан-Франсуа Мулен отказались подать в отставку и были взяты под стражу. Вечером победители собрались в Тюильри и держали совет, как завтра утром отделаться от оппозиции в Законодательном корпусе. Присутствовавшие депутаты высказали сильные опасения насчет настроения своих товарищей и заговорили про меры предосторожности. Но Наполеон и слышать этого не хотел.

– К чему эти опасения? – кричал он. – Ведь мы идем заодно с нацией, и нашему торжеству нет дела до меньшинства!

Большинство… Меньшинство… Понятно, что все это – понятия относительные. Большая часть торжествует. Но над кем? Над меньшей частью? А может быть, над лучшей? Да и вообще настоящий политик не должен представлять большинство, он должен его создавать. Как говорил британский историк и философ Томас Карлейль, «всякое новое мнение вначале разделяется меньшинством из одного человека»[47].

На другой день после полудня оппозиция явилась в полном своем составе и оживленно напала на Наполеона и его сторонников. Громче всех говорили приверженцы Директории в Совете Пятисот, и их никак не мог успокоить Люсьен Бонапарт. Его брат Наполеон вынужден был вмешаться, говоря о мрачных заговорах, о несправедливой клевете в адрес его особы, о спасении республики. Его постоянно прерывали.

Жан-Адриен Бигонне, депутат от города Макона, крикнул Наполеону:

– Что вы делаете, дерзновенный? Вы оскверняете святилище закона!

Наполеону на миг сделалось страшно. Он начал сбивчиво объяснять, что он не Кромвель и не Цезарь, что он всегда служил Республике, но его прервали и стали требовать имена других заговорщиков. Раздались крики: «Вне закона!» и «Долой диктатора!». Наполеон стоял словно в трансе, даже не отвечая на обвинения. Выручил его генерал Лефевр. Во главе группы гренадеров он ворвался в помещение и с криком: «Спасем нашего генерала!» буквально вытащил Наполеона из зала. Тот еще какое-то время бездействовал и никак не реагировал на предложение Мюрата решить все силой оружия. Но в последний момент, когда уже, казалось, все пропало, Наполеон вышел к войскам, сумел их убедить действовать решительно, а Мюрат и Леклерк разогнали законодателей. Разогнали в прямом смысле этого слова: Люсьен Бонапарт, возглавлявший Совет Пятисот, закричал в негодовании, что его брата хотят убить, вскочил на лошадь и обратился с речью к солдатам с призывом освободить собрание от кучки убийц, поработивших большинство. Забили барабаны, гренадеры со штыками наперевес вторглись в зал и насмерть перепуганные депутаты, только что клявшиеся умереть за конституцию, бросились бежать – кто в двери, кто в окна.

Так верховная власть республики – Директория и Совет Пятисот – были ликвидированы, а Совет Старейшин (верхняя палата законодательной власти) показал себя покорным и готовым исполнять приказы заговорщиков.

Франция безропотно склонилась к ногам Наполеона, возглавившего вместе с Эмманюэлем де Сийесом и Роже Дюко, вовремя ушедшими в отставку с постов директоров, временную консульскую комиссию, созданную для создания во Франции новой конституции. Камбасерес облегченно вздохнул и вышел из тени.

Временные консулы приступили к исполнению своих обязанностей с 11 ноября 1799 года. На первом же заседании было решено, что обязанности председателя каждый из них будет выполнять поочередно в течение одного дня, приобретая на этот срок лишь титул очередного консула.

Следуя алфавитному порядку, Бонапарт председательствовал на первом заседании, на втором председателем был Дюко, на третьем – Сийес и т. д. Таким образом, временное Консульство представляло собой ту же Директорию, но в составе, сокращенном до трех человек.

* * *

Через месяц была подготовлена соответствующая конституция, но ее необходимо было провести через процедуру всенародного голосования. Необходимо – нет проблем. Были пущены в ход все средства, чтобы обеспечить успех этого плебисцита. Историк Альбер Вандаль в связи с этим пишет: «Что конституция будет принята, это не подлежало сомнению, но друзья Бонапарта несколько боялись оцепенения и инертности масс. При прежних плебисцитах народ никогда не отвечал на поставленный ему вопрос отрицательно, но воздерживавшихся от подачи голоса всегда было несравненно больше, чем голосовавших»[48].

* * *

С 13 (25) декабря 1799 года вступила в силу Конституция VIII года. Фактически она установила диктатуру первого консула (Наполеона Бонапарта), но прямо не провозглашала ее. В тексте было указано нечто не вполне ясное: «Первый консул наделен особыми функциями и полномочиями, которые он может временно дополнять в случае надобности при помощи своих коллег»[49]. Однако при всей неопределенности этой статьи из нее все же можно было понять, что первый консул при желании может обладать неограниченной властью.

До этого был проведен плебисцит (от древнеримского Plebiscitum, что переводится как «Что народ устанавливает»), который еще называют плебисцитом VIII года, и на нем, по официальным данным, «за» проголосовало 3 011 007 человек, «против» – всего 1562 человека.

Следует отметить, что реальных голосов «за» было подано лишь чуть больше полутора миллионов. Эти цифры показались тогдашнему министру внутренних дел Люсьену Бонапарту слишком несерьезными, и он самовольно добавил к ним численность сухопутной армии и флота, подразумевая, что все военные, конечно же, проголосовали бы «за». В некоторых частях голосование действительно проводилось, но солдаты там отвечали на вопрос командира хором, поэтому голосов «против» просто не было слышно. Кроме того, Люсьен Бонапарт добавил к проголосовавшим «за» еще 900 000 человек. Главной задачей хитроумного брата Наполеона было всеми правдами и неправдами «перевалить» через трехмиллионный рубеж, что и было успешно сделано: вместо реальных 1 550 000 голосов было показано 3 011 007 голосов «за».

После объявления официальных результатов плебисцита Наполеон первым делом «убрал» неугодного ему консула Эмманюэля де Сийеса – заставил его замолчать, дав ему 350 тысяч франков и недвижимость в Версале и Париже.

Пост второго консула «незаметно» перешел к юристу Жан-Жаку-Режи де Камбасересу, а третьим консулом стал финансист Шарль-Франсуа Лебрён.

Согласно новой конституции, законодательная власть делилась между Государственным советом, Трибунатом, Законодательным корпусом и Сенатом, что делало ее беспомощной и неповоротливой. Исполнительная власть, напротив, собиралась в один кулак первого консула, то есть Наполеона. Второй и третий консулы (Камбасерес и Лебрён) имели, по сути, только совещательные голоса.

* * *

В 1802 году второй консул Камбасерес начал намекать законодателям, что следовало бы как-то наградить Наполеона от лица всей нации. В ответ поступило предложение дать ему почетный титул «Отца народа». Естественно, подобное никак не могло удовлетворить амбиций первого консула, и Камбасерес принялся поодиночке уговаривать членов Сената пожаловать Наполеону титул пожизненного консула. Удивительно, но у сенаторов хватило мужества воспротивиться, и они ограничились постановлением, согласно которому Наполеон провозглашался первым консулом всего лишь на новый 10-летний срок.

Тогда по совету Камбасереса Наполеон написал Сенату, что хочет обратиться к народу, чтобы узнать, стоит ли ему принимать это предложение. 10 мая Камбасерес созвал Государственный совет, чтобы решить в связи с этим письмом первого консула, каким образом и о чем должен быть спрошен французский народ.

Результат подготовительной работы Камбасереса известен: перед народом Франции был поставлен вопрос «Быть ли Наполеону Бонапарту пожизненным консулом?» Такая формулировка вопроса была равносильна очередному государственному перевороту, ведь существовавшая в то время в стране конституция ничего подобного не предусматривала. Но французские законодатели лишь склонили головы перед свершившимся фактом.

В результате, так называемый плебисцит Х года состоялся, и его результаты, официально оглашенные 2 августа 1802 года, оказались следующими: за пожизненное консульство Наполеона «проголосовало» 3 653 600 человек (99,8 % голосовавших), против – лишь 8272 человека (0,2 %).

Результаты эти оставляют двойственное впечатление. С одной стороны, показанные 99,8 % не удивительны, ведь голосование проводилось открыто, и тот, кто хотел проголосовать «против», должен был выражать свое мнение письменно и на глазах у многих свидетелей. Для этого необходима известная смелость. В 1802 году «свободное волеизъявление граждан» было связано с риском для жизни. В своих «Воспоминаниях» Станислас де Жирарден, например, рассказывает об одном генерале, который созвал своих солдат и заявил им: «Товарищи, сегодня стоит вопрос о провозглашении генерала Бонапарта пожизненным консулом. Все свободны в своих мнениях, но я должен предупредить, что первый из вас, кто не проголосует за пожизненное консульство, будет мною расстрелян прямо перед строем»[50].

С другой стороны, 8272 голоса «против» кажутся чем-то сверхъестественным. Ведь все эти тысячи людей очень рисковали, рисковали жизнью в самом прямом смысле этого слова. Кто же были эти отчаянные храбрецы? Прежде всего, «против» голосовали идейные республиканцы, которых было много среди высшего офицерского состава армии. В частности, отважный генерал Латур-Мобур открыто обратился к Наполеону с заявлением, что сможет голосовать «за» только при условии, если будет восстановлена свобода печати.

Лора д’Абрантес, жена генерала Жюно, в своих «Мемуарах» приводит рассказ о том, что, будучи простодушным и честным человеком, ее муж, бывший в то время военным комендантом Парижа, прямо сказал Наполеону о ходящих особенно в провинции сомнениях относительно законности и правильности проведения всенародного голосования.

Честолюбивый Бонапарт тогда вспылил:

– Что такое? Меня признала вся Франция, а я нахожу цензоров среди своих самых дорогих друзей!

– Ну вот, моя бедная Лора, – печально констатировал потом Жюно – я сказал то, что думал, но мне начинает казаться, что у нас уже нельзя говорить правду, чтобы не прогневить кого-либо.

И так думал один из самых преданных Наполеону людей! Что же говорить об остальных, например, о генералах Моро, Пишегрю, Лекурбе, Карно и многих других, так и не признавших власти Наполеона Бонапарта?

Голосовали «против» и простые солдаты. Так, например, в «Мемуарах» графа Мио де Мелито приводится такой факт: в одной артиллерийской роте, например, из 50 человек «против» проголосовали 38 человек или 76 %[51].

Высказался против пожизненного консульства и такой знаменитый политический деятель эпохи революции, как маркиз де Лафайетт. В целом можно сделать вывод, что плебисцит о пожизненном консульстве окончательно положил конец связи Наполеона с либералами закалки 1789 года.

* * *

Первый консул, пожизненный консул, император – такова удивительная эволюция человека, которому «всегда были ненавистны преступления, даже оправданные интересами государства», всего за пять лет, прошедших после его позорного бегства из Египта.

Историк Огюст Минье отмечает, что с Наполеоном французы «бросились в Империю, как в свое время они бросились в Революцию»[52]. И это было совсем не случайно. Как утверждает Натали Петито, «логика ситуации требовала, чтобы появился либо диктатор, чтобы продолжить Революцию, либо кто-то из Бурбонов, чтобы с ней покончить»[53]. В лице Наполеона Франция нашла такого диктатора, и он сел на пустовавший трон.

Теперь во Франции, как написал Стендаль, «правление десятка трусливых казнокрадов и предателей сменилось военным деспотизмом»[54].

По сути, Наполеон открыл царство деспотизма», отстранив других людей от участия в государственных делах. Диктатор и не думал продолжать то, что было начато Революцией. Будучи простым генералом, он решил командовать Францией как своими солдатами, и безо всяких возражений.

Глава седьмая

Победа при Маренго

Жан. Брок. Смерть генерала Дезе. 1806

Луи-Франсуа Лежен. Сражение при Маренго. 1802

Андреа Аппиани. Портрет генерала Дезе. Ок. 1800–1801

В момент прихода Наполеона к власти Франция находилась в состоянии войны с Англией и Австрией, причем последняя, пока Наполеона не было в Европе, вернула себе Северную Италию. Необходим был новый итальянский поход, и в мае 1800 года, перейдя за десять дней через Альпы, французская армия неожиданно появилась в Северной Италии.

Все было начато и закончено в битве при Маренго 14 июня 1800 года (25 прериаля VIII года).

Один из главных поклонников Наполеона историк Бен Вейдер в своей книге «Блистательный Бонапарт» пишет: «В июне 1800 года Наполеон победил австрийцев при Маренго»[55]. Это мнение давно стало каноническим, и его в разных вариантах повторяют очень многие. На самом же деле, как это часто бывает, все обстояло не совсем так. Вернее, совсем не так.

Краткая предыстория знаменитого сражения при Маренго такова.

После неудачи в Египте Наполеону необходима была быстрая, полновесная и триумфальная победа. И этот победоносный удар непременно должна была нанести армия под личным командованием новоявленного первого консула.

Готовясь к войне и желая усыпить бдительность австрийцев, Наполеон пошел на ряд хитростей. Официально было объявлено, что у восточных границ Франции собирается армия под командованием генерала Моро. Эта армия была предназначена для вторжения в Германию и последующего марш-броска на Вену. Одновременно, втайне от всех, недалеко от границы со Швейцарией стала формироваться другая армия, получившая название «резервной». В Дижоне был собран многочисленный штаб и примерно 7000–8000 солдат, в основном новобранцев и ветеранов. Очень быстро, как и надеялся Наполеон, эта армия «детей и калек» привлекла внимание австрийских шпионов, и в венских газетах было объявлено, что секрет Наполеона раскрыт.

Однако истинного плана Наполеона не знал никто. В обстановке полной секретности к юго-восточным границам Франции двигались войска. Армия не собиралась в одном месте, как это практиковалось обычно (иначе ее существование было бы мгновенно раскрыто), а состояла из самостоятельных разрозненных частей, которые в одно время должны были собраться в назначенном месте. 6 мая 1800 года Наполеон покинул Париж, 8 мая прибыл в Женеву, а 14 мая был отдан приказ выступать.

Общий план кампании был весьма рискованным: предполагалось преодолеть Сен-Готардский горный перевал, спуститься в Ломбардию и ударить в тыл австрийской армии, которой командовал генерал Михаэль Фридрих Бенедикт фон Мелас, отрезав ей пути к отступлению. Преодолев в труднейших условиях Альпы, армия Наполеона вторглась в Ломбардию. 24 мая авангард армии под командованием генерала Ланна разбил австрийский заслон у Ивреа, и 2 июня французы вступили в Милан.

И здесь, пытаясь перекрыть возможные пути отступления австрийцев, Наполеон совершил серьезную ошибку: он распылил свои силы, и в скором времени положение французов стало очень тяжелым.

Историк Вильям Миллиган Слоон характеризует действия Наполеона так: «На этот раз, впрочем, он как будто изменил своему принципу и разбросал не менее двадцати трех тысяч человек во все стороны, частью для того, чтобы отрезать австрийцам возможность уйти на север, восток или юг, частью же для различных целей, так что у него под рукой осталось всего лишь тридцать четыре тысячи человек. Самоуверенность первого консула до известной степени оправдывалась промахами неприятеля, но чуть не обошлась ему очень дорого»[56].

* * *

К вечеру 13 июня французы заняли деревню Маренго, при этом дивизия генерала Буде была послана на юг по дороге к Нови, дивизия Лапуапа была отправлена на север к Валенце, а дивизия Луазона – оставлена в тылу в Пьяченце.

Историк А. З. Манфред справедливо отмечает, что, «накануне сражения главнокомандующий вследствие фатальных просчетов в оценке сил и намерений противника ослабил свои собственные силы».[57] Ошибка Наполеона заключалась в том, что он считал совершенно невероятной возможность того, что австрийцы осмелятся сами атаковать его. Но они осмелились, и это застало французское командование врасплох.

Поле предстоявшего сражения выглядело так. Город Алессандрия находится на изгибе реки Танаро недалеко от места впадения в нее реки Бормида. На небольшом расстоянии в глубокой впадине протекает ручей, называемый Фонтаноне: он сначала следует почти параллельно большой реке, потом отходит от нее, снова приближается и, наконец, берет прежнее направление, впадая в болото в районе, где река Танаро впадает в полноводную По. Фонтаноне, изгибаясь, протекает через деревню Маренго. Территория между Бормидой, Фонтаноне и Маренго и представляла собой поле сражения.

14 июня генерал Виктор с двумя дивизиями и кавалерией Келлермана оборонял участок перед деревней Маренго и ее саму: ферма Стортильяна, расположенная между Бормидой и Фонтаноне, была основным опорным пунктом этой линии. Генерал Ланн с дивизиями Моннье и Ватрена и кавалерией Шампо составлял правое крыло французской армии. Одна бригада дивизии Моннье под командованием генерала Карра Сен-Сира должна была занимать и удерживать деревню Кастельчериоло, образуя крайний правый фланг: ее должна была поддерживать кавалерия генерала Шампо. Кавалерийская бригада генерала Риво, стоявшая в Сало, казалось бы, была забыта и в течение всего утра не получала никаких приказов.

Австрийцы синхронно атаковали Маренго и все пространство между деревней и Бормидой, а также ферму Стортильяна, но делали они это медленно и вяло. «При этом, – как утверждает участник сражения, будущий маршал Мармон, – один-единственный сильный удар мог решить вопрос и обеспечить удачный исход сражения».[58] Генерал Виктор долго сопротивлялся и в течение нескольких часов отбивал все атаки. Затем, когда австрийцы попытались обойти его правый фланг, вступил в действие Ланн. Кастельчериоло была с боем взята. Ланн был вынужден ввести в дело резервы: ему удалось вновь захватить деревню, но затем он опять уступил ее.

Ручей Фонтаноне перед фронтом армии Наполеона представлял собой большое препятствие для разворачивания австрийских войск, которые ничего заранее не подготовили, чтобы облегчить проход, и долго оставались зажатыми в этом узком пространстве… В конце концов, им удалось выбраться. Они захватили ферму Стортильяна, обошли левый фланг французов, и находившаяся здесь часть французской армии была приведена в большой беспорядок.

Французские войска, увидев реальную угрозу с обоих флангов, начали оставлять Маренго и отступать, правда, медленно и в полном порядке. Было взято направление на Сан-Джулиано, причем движение осуществлялось параллельно большой дороге. Кровопролитное сражение сократило численность практически всех батальонов на четверть, и почти все французские орудия были повреждены: только пять из них были способны отстреливаться при отступлении.

Наполеон послал адъютантов за Дезэ и Лапуапом. Его послание к генералу Дезэ было похоже на мольбу: «Ради Бога, приходи скорее, если можешь!»

К счастью, войска Дезэ, задержанные разлившейся рекой, не успели отойти слишком далеко, и адъютант Наполеона настиг их примерно в час дня. До Лапуапа же удалось добраться лишь к вечеру, и тот физически уже не мог принять участия в сражении.

В это время Наполеон ввел в бой резервы. Это ненадолго укрепило корпус Ланна и центр французской позиции. Однако, убедившись, что все возможности французов уже исчерпаны, австрийцы усилили натиск. Тогда в бой были брошены гренадеры консульской гвардии, то есть последнее, что оставалось у Наполеона. Гренадеры как «гранитный редут» встали под атаки австрийской пехоты и конницы, но решить участь сражения они уже не могли.

В 15 часов, после отчаянного сопротивления, французские войска стали отступать под прикрытием корпуса Ланна и консульской гвардии. Это героическое отступление запомнилось австрийцам. За три часа Ланн, отступая, прошел примерно четыре километра. Неоднократно он останавливался и под картечным огнем бросал своих солдат в штыки. При этом 24 австрийских орудия палили по нему практически в упор. Ядра пробивали в плотных каре целые коридоры, куда стремительно бросались австрийские кавалеристы и гренадеры, но французские гвардейцы еще теснее сжимали свои ряды и отражали атаки.

72-я полубригада дивизии Моннье отличилась во время этого отступления: приняв боевое построение, атакованная большим отрядом кавалерии и полностью окруженная, она не проявила ни малейшего страха: два первых ряда стреляли вперед, а третий ряд, совершив полуоборот, стрелял назад.

Однако мужество и героизм французов не могли спасти положение. Им грозило полное поражение, и поле боя оставалось за австрийцами. Счастливый барон фон Мелас даже послал в Вену курьера с известием о своей грандиозной победе. Австрийский двор в полном составе пустился в пляс, и шампанское полилось рекой. Сам Мелас, получив легкое ранение, уехал на отдых в Алессандрию, поручив преследование французов своему начальнику штаба генералу Антону фон Цаху. И тот, построив войска в походную колонну, пошел следом за отступавшими по всему фронту войсками Наполеона.

* * *

Было около 16 часов. Фактически Наполеона ждало бы полное фиаско, если бы генерал Дезэ с дивизией Буде в последний момент не подоспел ему на выручку.

Дезэ, ставший дивизионным генералом в 25 лет, обогнал быстро шедшую на помощь погибающей армии дивизию Буде и явился к первому консулу. Он нашел состояние дел ужасным и высказал об этом свое мнение. Не слезая с лошадей, генералы провели импровизированный военный совет. После этого Дезэ вынул часы и хладнокровно сказал:

– Первое сражение проиграно. Но еще есть время начать второе.

Затем он повернулся к начальнику артиллерии генералу Мармону и приказал:

– Надо обрушить на противника мощный огонь артиллерии, а уже затем предпринимать атаку; без этого она обречена на провал. Нам необходим хороший артиллерийский огонь.

Мармон смог составить батарею лишь из 18 оставшихся у него орудий. Как и предполагал Дезэ, сильный и внезапный артиллерийский огонь сначала вызвал замешательство в рядах уверенных в своей победе австрийцев, а затем и остановил их.

В это время подошедшая дивизия Буде построилась в атакующую побатальонную колонну. После двадцатиминутного непрерывного артиллерийского огня французы двинулись в наступление. Примерно 3000 австрийских гренадер во главе с генералом Цахом были уничтожены или взяты в плен. Около 2000 австрийских кавалеристов, стоявших на расстоянии полувыстрела пушки, наблюдали за этим беспорядком, но не оказали своим никакого содействия. Как впоследствии вспоминал Мармон, «они могли бы легко все поправить, и их бездействие покрыло позором их командира»[59].

К несчастью, в первые же минуты этой атаки отважный генерал Дезэ был сражен пулей, попавшей ему точно в грудь. Маршал Мармон, хорошо знавший Дезэ, характеризует его в своих «Мемуарах» следующим образом: «Он был храбрее всех, причем отличался той непритязательной храбростью, которая не стремилась быть отмеченной. Прежде всего, он был человеком совести, человеком долга, строгим к себе и справедливым к другим, очень деликатным в отношении денег, но экономным до скупости, уважаемым всеми, кто его окружал. Его смерть стала большой потерей для Франции»[60].

Итак, решительная атака Дезэ заставила австрийцев дрогнуть. Генерал Ланн контратаковал их центр, смял и опрокинул его. В рядах австрийцев началась паника. К 17 часам вся неприятельская армия побежала назад к реке Бормида. Проигранная первоначально битва превратилась в сокрушительную победу.

При Маренго австрийцы потеряли 6000 человек убитыми, около 8000 человек пленными, 25 знамен и 40 пушек. Их воля к сопротивлению была сломлена. На следующий день Мелас послал в штаб Наполеона парламентеров с просьбой о перемирии, и это оказалось весьма кстати, так как победители были слишком измучены, чтобы преследовать своего разбитого противника.

9 февраля 1801 года (20 плювиоза IX года) австрийский министр иностранных дел граф Людвиг фон Кобенцль заключил с французами Люневильский мир, по которому к Франции отошли Пьемонт, Ломбардия и вся Италия до реки Минчо. Как неизбежное следствие победы при Маренго 25 марта 1802 года (4 жерминаля X года) между Францией и Англией был заключен Амьенский мир. Десятилетие войн революции было закончено.

* * *

Маренго, без сомнения, стало важнейшим поворотным пунктом в карьере Наполеона. Он вернулся в Париж настоящим национальным героем.

Историк Жак Бенвиль пишет: «Что такое Маренго? Ватерлоо, которое закончилось удачно, из-за того, что Дезэ оказался Груши, прибывшим вовремя. 14 июня 1800 года Наполеон бросил вызов судьбе и победил <…> Если бы австрийцы победили при Маренго, а они считали себя таковыми до того момента, когда Дезэ решил исход дня, вполне возможно, что Консульство было бы лишь коротким эпизодом. Оно длилось бы всего на десять недель дольше, чем Сто дней»[61].

Получается, что Наполеону очень повезло с его подчиненными. Особенно с Дезэ. Именно он вырвал для Бонапарта эту победу. Но вся слава победителя при Маренго досталась именно Наполеону. И это на многие годы стало одним из важнейших элементов его «фирменного стиля». И сражение при Маренго именно в таком виде вошло в историю.

Можно себе представить ликующий австрийский двор, в который ворвался запыленный гонец с пренеприятнейшим известием: вышла небольшая ошибочка, мы не блистательно выиграли сражение при Маренго, а катастрофически проиграли его. Потеряли кучу людей, знамен и пушек, а вместе с этим и всю Италию…

Глава восьмая

Продажа Луизианы

Жан-Огюст Доминик Энгр. Портрет первого консула Наполеона Бонапарта. 1803–1804

Оригинал договора о покупке Луизианы

Рембрант Пил. Портрет Томаса Джефферсона. 1800

Австрия была в очередной раз разгромлена, но оставались еще британцы, и для борьбы с ними Франции очень были нужны деньги. Так уж получилось, что Наполеон, никогда не имевший сильного флота, быстро потерял интерес к созданию Североамериканской империи, а вот в средствах он очень нуждался, и приказал своим посланникам предложить американцам купить не только Новый Орлеан, основанный французами весной 1718 года и названный так в честь герцога Филиппа Орлеанского, бывшего в тот момент регентом Франции, но и всю территорию Луизианы.

Кому продать? Конечно же, американцам.

В марте 1801 года президентом США стал Томас Джефферсон, человек демократического образа мыслей, не поддерживавший рабства, и сделка по покупке Луизианы в 1803 году позволила Соединенным Штатам практически удвоить свою территорию. Но главное, США получили контроль над рекой Миссисипи, важнейшей транспортной артерией, которая ранее была пограничной рекой.

Чтобы было понятно, с 1762 года Луизиана была колонией Испании. Новый Орлеан, находившийся на территории Луизианы, обладал очень выгодным географическим положением. Страна, владеющая этим городом, могла контролировать всю реку Миссисипи.

Однако в 1800 году Испания передала контроль над Луизианой Франции. Впрочем, договор, подписанный в Сан-Ильдефонсо, был секретным, и считалось, что Луизиана находится под испанской юрисдикцией до полной передачи ее под контроль французского государства. Окончательно передача контроля над Луизианой от Испании к Франции состоялась 30 ноября 1803 года, всего за три недели до продажи Соединенным Штатам.

По сути, американцами в 1803 году были куплены французские владения в Северной Америке, и размер приобретенной территории составил примерно 2,1 млн кв. км, что в четыре раза превосходило по размеру саму Францию.

Цена сделки составила 15 миллионов долларов или 80 миллионов французских франков. Исходя из этого, цена одного квадратного километра составила всего семь долларов.

Эта «странная» сделка Наполеона до сих пор продолжает удивлять историков. Что это было? Великая удача для американцев? Тонко продуманный ход, одним росчерком пера создавший ненавистной Наполеону «владычице морей» Великобритании нового серьезного соперника? Или, может быть, сделка имела прямое отношение к коррупции?

На отошедших в пользу США землях в настоящее время располагаются штаты Арканзас, Миссури, Айова, Оклахома, Канзас, Небраска, южная часть штата Миннесота, бо́льшая часть штата Северная Дакота, практически весь штат Южная Дакота, северо-восточная часть штата Нью-Мексико, бо́льшая часть штата Монтана, часть штата Вайоминг, северная часть Техаса, восточная половина Колорадо и часть штата Луизиана, включая город Новый Орлеан.

«Луизианская покупка», как уже говорилось, стала делом 3-го президента США Томаса Джефферсона, и он был весьма озабочен ее законностью, ибо Конституция США не содержала статей по поводу приобретения территорий у иностранных государств. Тем не менее, он решился на сделку, поскольку Франция и Испания мешали американской торговле через порт Нового Орлеана. А Новый Орлеан, как уже говорилось, полностью контролировал реку Миссисипи – одну из главных водных артерий Северной Америки.

* * *

Томас Джефферсон направил в Париж Джеймса Монро и Роберта Ливингстона для проведения предварительных переговоров. Сначала в качестве приобретения планировались только Новый Орлеан и его окрестности. Никто и предположить не мог, что французская сторона выдвинет совершенно другое предложение.

Дело в том, что еще в 1802 году в Париж был командирован Пьер-Самюэль Дюпон де Немур, родившийся в Париже и бежавший после революции в США. В Америке Дюпон, имевший множество полезных связей во французских правящих и деловых кругах, стал близким другом Томаса Джефферсона. И по тайным дипломатическим каналам вступил в переговоры с Наполеоном от имени президента США.

Кстати, ярым противником продажи Луизианы был наполеоновский министр иностранных дел Шарль-Морис де Талейран. Во всяком случае, когда Ливингстон сообщил о твердом намерении приобрести Новый Орлеан, предложения американцев были названы Талейраном «преждевременными».

Но потом потерпела неудачу французская экспедиция для подавления восстания рабов в Санто-Доминго (в настоящее время – Гаити). Там началась активная партизанская война против колониальных войск, плюс вспыхнула эпидемия страшной желтой лихорадки, которая унесла жизни трех четвертей французских солдат, включая генерала Шарля Леклерка (зятя Наполеона и командующего экспедицией).

Наполеон прекрасно осознавал, что Великобритания может легко захватить Луизиану. Он понимал, что новая война с британцами неизбежна, и, трезво оценивая положение, пришел к выводу, что его планы колониальной экспансии в Западном полушарии обречены на неудачу. Не располагая конкурентоспособным флотом, Франция не смогла бы удержать Луизиану, и та стала бы легкой добычей британцев. При этом Наполеону, как уже говорилось, нужны были деньги, и он решил одним выстрелом «убить сразу трех зайцев»: получить средства, столь необходимые для предстоящей войны, насолить британцам и заручиться благожелательным нейтралитетом набирающей силу заокеанской республики. И Наполеон, будучи человеком резким и быстрым в принятии решений, приказал своему министру финансов Франсуа де Барбе-Марбуа уведомить американскую сторону о своем желании продать всю территорию Луизианы, а не только Новый Орлеан.

При этом первый консул заявил: «Я отказываюсь от Луизианы. Я уступаю не только Новый Орлеан, но и всю колонию. Сожалею, но пытаться сохранить ее было бы ошибкой»[62].

11 апреля 1803 года Талейран официально признал это решение Наполеона и активно взялся за его реализацию. Однако, как оказалось, американская сторона была готова заплатить только за территорию Нового Орлеана сумму в 10 миллионов долларов, поэтому американцы были шокированы, когда всю огромную территорию Луизианы им предложили за 15 миллионов. Наполеон поначалу запросил 22,5 миллиона долларов. Американцы отказались. Наполеон через своих дипломатов намекнул, что вообще может передумать. А потом замолчал на несколько дней. 27 апреля Барбе-Марбуа явился в американское посольство и объявил, что Наполеон снизил цену до 16 миллионов. Американцы, торгуясь, предложили 12 миллионов. Сошлись на пятнадцати.

Окончательно обо всем договорились в Париже 30 апреля 1803 года, и, согласно этому договору, Французская республика уступила Соединенным Штатам территорию Луизианы «на вечное пользование вместе со всеми суверенными правами». Сделка прошла (то есть договор был подписан) 3 мая 1803 года (13 флореаля XI года).

* * *

Территория Луизианы была огромной – от Мексиканского залива на юге до Земли Руперта на севере, и от реки Миссисипи на востоке до Скалистых Гор на западе. Общая площадь проданной Наполеоном территории в два раза превосходила размеры самих Соединенных Штатов на тот момент.

Современные историки иронично называют покупку Луизианы самой крупной сделкой с недвижимостью в истории. Президент Джефферсон объявил американским гражданам о подписании договора 4 июля 1803 года и тут же ввел на новых территориях временное военное правительство.

20 октября Сенат ратифицировал Договор о покупке Луизианы, увеличивший размер Соединенных Штатов почти вдвое.

Огромная по величине территория была продана всего за 15 миллионов долларов, из них 11,25 миллионов долларов были выплачены авансом (30 апреля 1803 года), а остальная сумма (3,75 миллионов долларов) ушла в счет погашения долга Франции перед гражданами США: возмещение «за коммерческие убытки, понесенные американцами в результате абсурдных декретов Конвента», за действия французских корсаров, за потери кораблей и грузов во время военных действий 1798–1800 гг. Выгода для Соединенных Штатов, с какой стороны ни посмотри, была колоссальной.

Удивительно, но при этом французское правительство, грубо нарушив обещание, данное испанскому правительству, никогда и никому не передавать колонию, даже не подумало уведомить о сделке мадридский двор. Испанский посол в Париже Хосе-Николас де Асара узнал об этом лишь в середине мая, а 19 мая он сообщил своему министру иностранных дел: «Правительство только что продало Луизиану американцам, договор уже подписан и отправлен в Америку на ратификацию»[63]. Однако Мадрид в то время был бессилен предпринять какие-либо ответные действенные меры, а ноты протеста испанского правительства Наполеон просто проигнорировал. Аналогичные ноты были отправлены и в США. Осенью 1803 года испанский посланник в Вашингтоне выразил протест американскому правительству, заявив, что Франция не имела права передавать кому-либо колонию. Но испанскому дипломату было указано, что Соединенные Штаты не имеют отношения к «частным вопросам», касающимся Франции и Испании, которые они должны улаживать между собой сами.

Испанцы, планировавшие прикрыть как щитом французской Луизианой свои континентальные владения, были взбешены подобным поворотом. Они оказались в крайне невыгодной стратегической ситуации и позже вынуждены были уступить американцам и Флориду.

Мануэль Годой, первый министр королевства, фактически управлявший Испанией с 1792 по 1808 гг., назвал договор о продаже Луизианы «сигналом к гибели испанской колониальной империи». В своих «Мемуарах» он потом написал, что существовала статья договора о том, что Луизиана не будет передана какой-либо другой державе и будет возвращена Испании по праву в случае, если Франция захочет от нее избавиться. Годой возмущался, что продавать за деньги один народ другому правителю, не посоветовавшись с волей этого народа, – это акт варварства, достойный Средневековья.

Впрочем, возмущаться можно было бесконечно, но это ничего не меняло. Наполеон считал себя избранным, и делал только то, что хотел. В результате 4 июля 1803 года американское правительство оповестило о подписании договора по Луизиане испанского губернатора этой провинции Хуана-Мануэля де Сальседо и Себастьяна Кальво де ла Пуэрта, маркиза де Каса-Кальво, назначенного для передачи колонии французскому представителю. Удивительное дело, но получилось так, что Наполеон продал американцам Луизиану до того, как Франция вступила во владение ею. Поэтому формально требовалось, чтобы испанские уполномоченные сначала передали Луизиану французским властям. И вот 30 ноября 1803 года французский префект Пьер-Клеман де Лосса вступил во владение Луизианой. При этом требования губернатора Сальседо установить границы уступленной Испанией территории были отвергнуты французским префектом, заявившим, что он не уполномочен заниматься «демаркацией границ». Наконец, 20 декабря на церемонии в Новом Орлеане де Лосса, «управлявший» колонией всего три недели (генерал Виктор, назначенный в Луизиану военным комендантом, даже не успел туда прибыть), передал территорию американскому губернатору Уильяму Клейборну и командующему американской армией на Западе Джеймсу Уилкинсону.

После этого Пьер-Клеман де Лосса покинул Луизиану, чтобы занять новый пост префекта Мартиники, а договор, в соответствии с которым Франция отдала Луизиану США, так и остался без четких указаний по поводу ее границ.

Что же касается США, то там договор о покупке Луизианы вызвал больше опасений, чем радости. Опасения заключались в следующем: во-первых, конституция не содержала положений о расширении страны за счет покупки новой территории; во-вторых, многие боялись, что беспорядочное продвижение на Запад может изрядно рассеять шесть миллионов населения, которое и так было малочисленным для территории, в несколько раз превышающей любую европейскую страну. В любом случае, дебаты в Конгрессе по этому поводу были очень жаркими.

Франция, продав Луизиану, лишилась всех владений в Северной Америке и лишь в 1816 году к ней вернулись Сен-Пьер и Микелон, крошечные острова у побережья Ньюфаундленда.

* * *

За Луизиану американцы расплатились облигациями. Но Наполеону не нужны были американские облигации, и тогда Джеймс Монро и Роберт Ливингстон порекомендовали для проведения сделки использовать банкирский дом братьев Бэринг в Лондоне и банк Хоупа в Амстердаме. Французские представители приняли это предложение, и, учитывая нетерпение Наполеона, быстро обменяли облигации на наличные деньги. Понятное дело, с приличной скидкой.

Известный историк Е. В. Тарле, говоря о Шарле-Морисе де Талейране, написал потом об этом так: «По существу дела далеко не всегда можно определить цифру его взяток. Например, когда Наполеон приказал продать Луизиану Соединенным Штатам, то переговоры о сумме вел Талейран, и американцы вместо восьмидесяти миллионов [франков — Авт.], о которых шла речь вначале, уплатили Франции всего пятьдесят четыре миллиона: точная цена аргументов, которыми американцы вызвали такую широкую уступчивость со стороны министра иностранных дел, осталась невыясненной и доселе»[64].

Глава девятая

Убийство герцога Энгиенского

Герцог Энгиенский. Гравюра. XIX век

Жан-Поль Лоран. Герцог Энгиенский во рву замка Винсен.1873

Робер Лефевр. Портрет Рене де Савари, графа Ровиго. 1814

Убийство герцога Энгиенского… Жозефу Фуше приписывается фраза: «Это больше, чем преступление. Это ошибка». По-французски это звучит так: C’est pire qu’un crime, c’est une faute. В действительности эту фразу произнес вовсе не Фуше, а Антуан Буле де ля Мёрт, председатель Законодательной комиссии, разработавшей знаменитый Гражданский кодекс Наполеона.

* * *

Как утверждает историк Натали Петито, Наполеон был не только «наследником революции, но и наследником революционного террора»[65]. С этим утверждением трудно не согласиться. В самом деле, к единоличной власти в стране Наполеон шел, не считаясь ни с кем, безжалостно устраняя любые препятствия на своем пути. После ареста генералов Моро и Пишегрю, в которых, по меткому определению Шатобриана, Наполеон видел соперников лишь «из мелкой зависти», этот «исполин, никак не могущий добраться до вершин власти», пребывал в ярости.

А о ярости Наполеона ходили легенды.

В данном случае, для ярости были причины. Прежде всего, «рука Лондона», которая виделась «набиравшему обороты» диктатору повсюду. Кроме того, в заговорах Наполеону представлялась очевидной и провокационная роль Бурбонов. Однажды в приступе гнева он заявил, что напрасно Бурбоны думают, будто он не может воздать им за попытки его уничтожить. Эти слова услышал министр иностранных дел Шарль-Морис де Талейран и, желая выслужиться, а также, чтобы безопасно отомстить ненавидевшим его роялистам, поддакнул:

– Бурбоны, очевидно, думают, что ваша кровь не так драгоценна, как их собственная.

Это привело Наполеона в бешенство. Тут-то и было впервые произнесено имя 32-летнего принца Луи-Антуана-Анри де Бурбона, герцога Энгиенского, последнего представителя рода Конде.

26 февраля (9 марта) 1804 года Наполеон наскоро собрал тайный совет, в который входили ближайшие его соратники Камбасерес, Лебрён, Талейран и Фуше. Но собрал их Наполеон не для того, чтобы узнать их мнение (оно его не особо интересовало), а для одобрения и поддержки того, что задумал он. А он задумал захватить герцога Энгиенского.

Талейран и Фуше решительно выступили «за» (существует даже мнение, что именно хитроумный Талейран выступил инициатором этой идеи). Третий консул Лебрён долго мялся, но в конце концов тоже присоединился к их мнению. Единственным, кто попытался высказаться «против», оказался второй консул Камбасерес.

– Генерал, – сказал он, – герцог живет за границей, а нарушение границы нейтрального государства и его похищение всколыхнут всю Европу. От нас все отвернутся.

– Месье, – холодно ответил ему Наполеон, – страна, укрывающая моего врага, не может рассматриваться как нейтральная. Возникшие обстоятельства оправдывают нарушение границы.

Камбасерес не сдавался, и это вынудило первого консула язвительно заметить:

– Что-то вы стали излишне щепетильны и скупы на кровь ваших королей.

Камбасерес тут же предусмотрительно замолк, а Наполеон, как и следовало ожидать, решил поступать по-своему (или, если кому-то так угодно, последовать совету Талейрана, хотя очевидно, что он был не из тех людей, которым можно навязывать чужие мнения).

В этом деле имелось лишь два затруднения: во-первых, герцог жил не во Франции, а в Бадене, во-вторых, он решительно никак не был связан с заговором против первого консула. Первое препятствие для Наполеона было несущественным: он уже тогда распоряжался в западной и южной Германии как у себя дома. Второе препятствие тоже особого значения не имело, так как Наполеон уже заранее решил судить герцога Энгиенского военно-полевым судом, который за доказательствами никогда особенно не гнался.

* * *

Герцог Энгиенский спокойно жил в небольшом городке Эттенхейме, не подозревая о страшной угрозе, нависшей над его головой. В ночь на 3 (15) марта 1804 года отряд французской конной жандармерии, подчинявшийся генералу Орденеру, вторгся на территорию Бадена, вошел в Эттенхейм, арестовал герцога Энгиенского и увез его во Францию. Баденские официальные власти не подавали никаких признаков жизни, пока происходила вся эта операция.

До 6 (18) марта арестованный герцог находился в Страсбурге, а 8 (20) марта он был привезен в Париж и заключен в Венсенский замок. Вечером того же дня собрался военно-полевой суд, обвинивший герцога Энгиенского в том, что он получал деньги от Англии и воевал против Франции. В три часа ночи 9 (21) марта 1804 года несчастный, которому не дали даже слова сказать в свое оправдание, был приговорен к смертной казни.

Председатель суда генерал Юлен хотел написать Наполеону ходатайство о смягчении приговора, но генерал Савари, специально посланный из Тюильри, чтобы следить за процессом, вырвал у Юлена перо из рук и заявил:

– Ваше дело кончено, остальное уже мое дело.

Через пятнадцать минут герцог Энгиенский был выведен в Венсенский ров и расстрелян.

По словам Д. С. Мережковского, «суд был пустая комедия, действительный приговор исходил от Бонапарта»[66]. Шатобриан приводит очень важное уточнение о том, что первый консул «распорядился заготовить все приказы касательно узника Венсенского замка. Один из этих приказов гласил, что если суд приговорит герцога Энгиенского к смерти, приговор надлежит привести в исполнение немедленно»[67].

Сразу после расстрела возник и стал распространяться слух, что именно герцога Энгиенского заговорщик-роялист Жорж Кадудаль и его сообщники планировали пригласить на французский престол после того, как будет покончено с Наполеоном. Все это была очевиднейшая клевета: несчастный герцог никогда не бывал в Англии и никогда не встречался с Кадудалем. Но этот слух сослужил большую службу Бонапарту.

* * *

Сразу после этого учреждения, изображавшие собой представительство народа (Трибунат, Законодательный корпус и Сенат), «вдруг» заговорили о необходимости раз и навсегда покончить с таким положением, когда от одного человека зависит спокойствие и благо всего народа, когда все враги Франции могут строить свои планы покушений. Вывод был ясен: пожизненное консульство просто необходимо превратить в наследственную монархию, а это – как раз то, что было нужно Наполеону. Таким образом, Венсенский ров, где был расстрелян невинный потомок Бурбонов, стал рубежом между старым и новым порядком, важной ступенью, приведшей Наполеона прямиком на императорский трон.

Анализируя события, Шатобриан писал в своих знаменитых «Замогильных записках»:

«Изучив все факты, я пришел к следующему выводу: единственным, кто желал смерти герцога Энгиенского, был Бонапарт; никто не ставил ему эту смерть условием для возведения на престол. Разговоры об этом якобы поставленном условии – ухищрение политиков, любящих отыскивать во всем тайные пружины. Однако весьма вероятно, что иные люди с нечистой совестью не без удовольствия наблюдали, как первый консул навсегда порывает с Бурбонами. Суд в Венсене – порождение корсиканского темперамента, приступ холодной ярости, трусливая ненависть к потомкам Людовика XIV, чей грозный призрак преследовал Бонапарта.

Мюрат может упрекнуть себя лишь в том, что передал комиссии общие указания и не имел силы устраниться: во время суда его не было в Венсене.

Герцог де Ровиго[68] приводил приговор в исполнение; вероятно, он получил тайный приказ: на это намекает генерал Юлен. Кто решился бы “безотлагательно” предать смерти герцога Энгиенского, не имея на то высочайших полномочий?

Что же до господина де Талейрана, священника и дворянина, он выступил вдохновителем убийства; он был не в ладах с законной династией… Трудно отрицать, что господин де Талейран подвиг Бонапарта на роковой арест, вопреки советам Камбасереса. Но так же трудно допустить, что он предвидел результат своих действий. Если он позволил себе дать роковой совет, то, разумеется, оттого, что недооценил возможных последствий. Князя Беневентского[69] не смущала проблема добра и зла, ибо он не отличал одного от другого: он был лишен нравственного чувства и потому вечно ошибался в своих предвидениях»[70].

Далее Шатобриан делает вывод, что смерть герцога Энгиенского в жизни Наполеона стала одним из тех «дурных поступков», которые «начали и довершили его падение».

«Напрасно надеялся он, – пишет Шатобриан, – что его слава вытеснит его злодеяния из памяти людской, они перевесили и погубили его. Подвело его именно то, в чем он видел свою силу, глубину, неуязвимость, когда попирал законы нравственности. Пока он нападал только на анархию да на иноземных врагов Франции, он одерживал победы, но стоило ему вступить на путь нечестия, как он лишился всей своей мощи.

В доказательство этой истины прошу отметить, что со смертью принца начался раскол, который вкупе с военными поражениями погубил виновника Венсенской трагедии.

Смерть герцога Энгиенского, подчинив поведение Бонапарта иному закону, подорвала его здравомыслие: ему пришлось усвоить, дабы пользоваться ими как щитом, максимы, которые он не мог применить в полной мере, ибо его слава и гений постоянно им противоречили. Он стал подозрителен; он сделался страшен; люди потеряли веру в него и в его звезду; ему пришлось терпеть, если не искать, общество людей, с которыми он в ином случае никогда не стал бы знаться и которые из-за его деяния сочли себя равными ему: их позор пал и на него. Он не смел ни в чем упрекнуть их, ибо утратил право осуждать. Достоинства его остались прежними, но благие намерения переменились и уже не служили поддержкой этим великим достоинствам; первородный грех точил его изнутри»[71].

Другой современник Наполеона Стендаль охарактеризовал историю с герцогом Энгиенским следующим образом: «Герцог Энгиенский, внук принца Конде, проживавший на территории герцогства Баденского, в нескольких километрах от Франции, был арестован французскими жандармами, увезен в Венсен, предан суду, осужден и как эмигрант и заговорщик расстрелян. Раскрытие этого заговора дало Наполеону возможность осуществить последний, величайший из его честолюбивых замыслов: он был провозглашен французским императором, и его власть была объявлена наследственной»[72].

Стендаль приводит очень интересные слова самого Наполеона, пытавшегося оправдать чрезмерную жестокость в отношении герцога Энгиенского исходившей от него угрозой его собственной жизни:

«Министры настаивали на том, чтобы я приказал арестовать герцога Энгиенского, хотя он проживал на нейтральной территории. Я все же колебался. Князь Беневентский дважды подносил мне приказ и со всей энергией, на которую он способен, уговаривал меня подписать его. Я был окружен убийцами, которых не мог обнаружить. Я уступил лишь тогда, когда убедился, что это необходимо. Мое законное право на самозащиту, справедливая забота о спокойствии общества заставили меня принять решительные меры против герцога Энгиенского. Я приказал его арестовать и назначить над ним суд. Он был приговорен к смертной казни и расстрелян. Разве не все средства являются законными против убийства?»[73]

Позаботиться хоть о каких-то доказательствах «вины» несчастного герцога Наполеону даже не пришло в голову. Зато на это не могло не обратить внимание ближайшее окружение Наполеона и так называемое общественное мнение. Тот же Стендаль писал:

«После того как герцог Энгиенский был казнен, при дворе говорили, что его жизнь была принесена в жертву. Я слышал от генерала Дюрока, что императрица Жозефина бросилась к ногам Наполеона, умоляя его помиловать молодого герцога; Наполеон с досадой отстранил ее; он вышел из комнаты; она ползла за ним на коленях до самой двери»[74].

* * *

Подавляющее большинство историков сурово осудило убийство Наполеоном герцога Энгиенского. Так, например Эмиль Людвиг в книге «Наполеон» написал: «Никто и не вспомнил бы об этом расстреле, не иди речь о Бурбоне – символе коронованных правителей Европы. Таким образом, этот поступок консула был наглым вызовом европейским тронам и многим миллионам европейцев, веривших в то, что королевская власть дается Божьей милостью. Он стал сигналом к борьбе против диктатора, который никогда раньше не прибегал к террору»[75].

А вот мнение Поля-Матье Лорана (Лорана де л’Ардеша): «В это время Наполеон запятнал себя кровавым, неизгладимым из памяти народов преступлением. Он велел похитить из баденских владений герцога Энгиенского, последнюю ветвь знаменитого дома Конде, и предал его смерти. Наполеон чувствовал и сам, что убийство герцога навлечет на него негодование современников и потомства»[76].

Как видим, все в один голос отмечают негативную реакцию общественности на кровавую выходку Наполеона. Один лишь Жан Тюлар по одной ему ведомой причине написал, что «смерть герцога Энгиенского, что бы там ни утверждал Шатобриан, не произвела никакого впечатления на французское общество»[77].

Шатобриан, как известно, указывал на то, что убийство герцога Энгиенского коренным образом изменило отношение людей к Наполеону. Самым бесповоротным образом изменило оно и самого Наполеона.

Понятно, что в лице герцога Энгиенского Наполеон стремился преподать урок всем роялистам, но это преступление навсегда обесчестило его. По меткому определению историка Роже Дюфреса, «отныне Бонапарта и Бурбонов разделял кровавый ров»[78].

* * *

Следует отметить, что в период становления Наполеона огромную роль играла его полиция. Наполеон сам говорил: «Нужно установить порядок». И в этом он был прав. Франция нуждалась в порядке. Но там, где устанавливался порядок, всегда возрастала роль полиции. Будучи бескомпромиссным сторонником укрепления порядка, Наполеон инициировал чрезвычайные карательные акции против наводнивших французские провинции роялистов и английских шпионов. Но полиция Наполеона – настоящая политическая инквизиция той эпохи – следила не только за заговорщиками. Она следила за всеми. Более того, у Наполеона было несколько полиций, и они умудрялись следить и друг за другом. При этом, если деятельность профессионального заговорщика Жоржа Кадудаля еще можно было трактовать как реальную угрозу жизни будущего императора, то несчастный герцог Энгиенский к этому не имел ни малейшего отношения и никак не заслуживал своей трагической участи.

В связи с этим историк Жак Годешо пишет: «Наполеон имел две стороны. Как частное лицо, он был простым и управляемым, не добрым и не злым. В качестве же государственного деятеля он не допускал никаких чувств, он не руководствовался ни привязанностью, ни ненавистью. Он уничтожал и устранял своих врагов, не сверяясь ни с чем, кроме необходимости или личного интереса»[79].

Глава десятая

Торжественная коронация в Париже

Жан Огюст Доминик Энгр. Наполеон на императорском троне. 1808

Жак-Луи Давид. Наполеон коронует Жозефину. Коронация Наполеона. Фрагмент. 1805–1807

6 (18 мая) 1804 года, то есть всего через неполных два месяца после казни герцога Энгиенского, Наполеон был официально провозглашен императором с правом наследования.

По этому поводу историк Жак Бенвиль восклицает: «Глядя на календарь, сопоставляя даты, как не признать, что Венсенское дело имело успех? Герцог Энгиенский погиб 21 марта рано утром, а уже 27-го имело место первое открытое проявление желания восстановить монархию в лице Наполеона Бонапарта»[80].

Следует отметить, что поначалу слово «империя» даже не произносилось, а Сенат лишь назвал пожизненного первого консула «столь же бессмертным, как и его слава». Затем очень осторожно упоминалось право наследования его титула, и лишь через несколько дней бесконечных интриг и сомнений некий депутат по имени Кюре завел речь о том, что Наполеон Бонапарт может стать императором французов с правом наследования этого титула членами его семьи.

Соответственно, 18 мая 1804 года был оглашен специальный сенатский декрет (senatus consultum), заложивший фундамент новой власти во Франции. В этом документе, среди прочего, говорилось:

Раздел I

Статья 1. Управление республикой вверяется императору, который принимает титул императора французов.

Правосудие отправляется именем императора назначаемыми им должностными лицами.

Статья 2. Наполеон Бонапарт, нынешний первый консул республики, является императором французов.

Раздел II

Статья 3. Императорский титул передается по наследству по нисходящей линии кровному и законному потомству Наполеона Бонапарта по мужской линии в порядке первородства, с постоянным исключением женщин и их потомства…

Действительно, «дело имело успех».

Публично выступил против империи лишь Лазар Карно, бывший член Конвента и Комитета Общественного Спасения, бывший президент Директории и бывший военный министр. Против были и такие влиятельные люди, как бывший член Директории и бывший консул Эмманюэль де Сийес, но ко мнению этих «героев вчерашних дней» уже никто не прислушивался. Остальные трибуны и сенаторы дрожали от страха от одной только мысли о том, что Наполеон их всех разгонит, как в свое время Директорию и Совет Пятисот.

Тем не менее, была создана специальная комиссия, от имени которой депутат Луи-Александр Жар-Панвилье сделал доклад о признании необходимости единой власти и права наследования этой власти. Однако для соблюдения приличий нужно было спросить мнение народа. Законодательный корпус находился на каникулах, но его президент провел поспешное голосование среди тех, кого ему удалось разыскать в Париже. На отсутствие кворума, конечно же, никто не обратил внимания. Президент Сената Камбасерес и специальная сенатская комиссия быстро сформулировали вопрос к французскому народу: «Согласен ли народ с наследованием императорской власти по прямой, естественной, легитимной и приемной линиям наследования Наполеона Бонапарта?»

Вопрос о том, желают ли вообще французы установления империи, был дипломатично обойден. Этот вопрос уже был решен и без всякого участия народа.

В ноябре 1804 года были обнародованы результаты так называемого плебисцита XII года: «за» проголосовали 3,52 млн человек (99,93 % голосовавших), «против» осмелились высказаться лишь 2579 человек (0,07 % голосовавших).

Так при помощи «свободного волеизъявления граждан» Наполеон стал императором французов. Опытные юристы быстро оформили все эти изменения, ведь, как говорил еще Людовик XII, они умеют «растягивать и поворачивать законы подобно тому, как сапожники вытягивают и выворачивают кожу». Наполеон, посчитавший себя после этого единственным правомочным представителем всей нации, за все годы своего императорства никогда больше не беспокоил свой народ какими бы то ни было голосованиям.

* * *

Коронация Наполеона прошла с невиданным великолепием 2 декабря 1804 года (11 фримера XIII года) в Соборе Парижской Богоматери. Организаторы церемонии не жалели золота, страусовых перьев, бархата, кружев, алмазов и пушечных выстрелов.

Почтительным письмом Наполеон просил папу Пия VII приехать во Францию и совершить богослужение во время коронации. В письме было сказано: «Да снизойдет на нас и на народ наш благословение Божие, управляющее судьбами царств». Папа ответил согласием и 5 ноября 1804 года выехал из Рима. 25 ноября Наполеон встретил его в лесу Фонтенбло. С военными почестями папа был препровожден в дворец Фонтенбло, где оставался в течение четырех дней. За это время у него было множество встреч, в частности, с женой Наполеона Жозефиной, которая призналась, что их брак, заключенный в 1796 году, был гражданским и, следовательно, недействительным по каноническому праву. Узнав это, папа наотрез отказался участвовать в коронации, пока ему не предоставят свидетельство о законном католическом браке. Проблему устранил дядя Наполеона, кардинал Жозеф Феш, который ночью 1 декабря сочетал пару во дворце Тюильри в присутствии Шарля-Мориса де Талейрана и маршала Бертье.

Весь Париж вывалил на улицы, когда в определенный для коронации день, одетый в великолепную императорскую одежду, под звуки священных гимнов и воскурения фимиама, Наполеон с Жозефиной явились в собор Парижской Богоматери. Келлерман нес древнюю корону Карла Великого, Периньон – скипетр, Лефевр – меч, Бертье – державу, Бернадот – цепь Почетного Легиона. Папа с многочисленным духовенством уже были в соборе.

Камердинер Луи Констан Вери потом написал, что Наполеон был в белом бархатном жилете с золотой вышивкой и бриллиантовыми пуговицами, малиновой бархатной тунике и короткой малиновой куртке с атласной подкладкой, с лавровым венком на голове. Число зрителей, по оценкам Вери, составляло от 4000 до 5000 человек, многие из которых удерживали свои места всю ночь, несмотря на периодические ливни. К утру 2 декабря небо расчистилось.

Экипаж Наполеона и Жозефины был запряжен восемью лошадьми и сопровождался конными гренадерами и солдатами элитной жандармерии Императорской гвардии.

Историк Дэвид Маркхем в своей книге о Наполеоне написал: «Хулители Наполеона говорят, что он выхватил корону у папы из рук, и что это был акт невероятного высокомерия, но ни одно из этих обвинений не имеет под собой почвы. Наполеон просто символизировал этим, что он становится императором, основываясь на своих собственных заслугах и воле народа, а не из-за какой-то религиозной церемонии. Папа знал об этом шаге с самого начала и не возражал (впрочем, у него не было особого выбора)»[81].

Историк Винсент Кронин также утверждает, что «Наполеон сказал Пию, что сам возложит корону на свою голову, и Пий не возражал»[82].

Далее Пий VII провозгласил латинскую формулу Vivat imperator in aeternum! («Вечная жизнь Императору!»), которую повторил хор. Затем последовал гимн Te Deum («Тебя, Бога, хвалим»). После окончания мессы папа удалился в ризницу, а Наполеон, возложив руки на Библию, произнес клятву:

«Клянусь поддерживать целостность территории Республики, уважать и обеспечивать уважение к Конкордату[83] и свободе вероисповедания, равенству прав, политической и гражданской свободе, необратимости продажи национальных земель; не взимать никаких налогов, кроме как в силу закона; поддерживать институт Ордена Почетного Легиона и управлять, руководствуясь исключительно интересами, счастьем и славой французского народа».

После клятвы герольд громко провозгласил:

– Трижды славный и трижды августейший Император Наполеон коронован и возведен на трон. Да здравствует Император!

Мадам Клер де Ремюза, близкая подруга Жозефины, потом вспоминала: «Сначала проходили длительные дискуссии по поводу особой коронации императора. Первая идея состояла в том, чтобы папа возложил корону своими руками; но Бонапарт отказался принять ее у кого-либо. В конце концов, было решено, что император коронует себя сам, и что папа даст только свое благословение <…> Прибыв в Собор Парижской Богоматери, император некоторое время оставался в архиепископстве, чтобы надеть свои одежды, которые, казалось, немного его подавили. Его невысокая фигура растаяла в огромной горностаевой накидке. Простой лавровый венок украшал его голову; она была похожа на древнюю медаль. Он был чрезвычайно бледен, искренне тронут, и его глаза помутнели. После коронации Наполеон короновал Жозефину. Момент, когда императрица была коронована, вызвал всеобщее восхищение. Она так изящно подошла к алтарю, преклонив колени в такой элегантной и простой позе, что все умилились <…> Папа на протяжении всей церемонии выглядел как смиренная жертва, но смирение его было благородно <…> Получив благословение, Наполеон и Жозефина снова вернулись к подножию алтаря. Регалии вручались императору в следующем порядке: кольцо, меч, мантия, Рука правосудия, скипетр, корона. Папа молился последовательно над каждым из них; но тут ему пришлось приостановиться, так как Наполеон взял корону из его рук и сам возложил ее себе на голову; эта корона была похожа на диадему из золотых дубовых и лавровых листьев; из бриллиантов были сделаны желуди и фрукты. Сделав это, император взял с алтаря корону, предназначенную для императрицы, и возложил ее на голову Жозефины, стоящей на коленях перед ним <…> Затем император, сидя, с короной на голове и держа руку на Святом Евангелие, принял присягу»[84].

Когда Наполеон вышел из собора Парижской Богоматери, был дан салют из 101 орудия, а потом весь декабрь в столице шли празднества, посвященные коронации.

Чуть позже Наполеон сказал: «Я нашел корону Франции, валяющейся в грязи, и поднял ее острием шпаги»[85].

И, надо сказать, жест возложения короны на себя и на Жозефину имел для Наполеона символический и очень серьезный смысл: он не хотел, чтобы папскому «благословению» было придано решающее значение в этом обряде. Он не пожелал принимать корону из чьих бы то ни было рук, кроме своих собственных, и меньше всего из рук главы церкви, с влиянием которой он нашел целесообразным считаться, но которую не любил и не уважал.

* * *

Все великолепие церемонии, происходившей в Соборе Парижской Богоматери, прекрасно отражено на огромной картине художника Жака-Луи Давида, выполненной по заказу самого Наполеона. На ней изображен эпизод, когда Наполеон коронует Жозефину, а папа Пий VII дает ему свое благословление.

В настоящее время оригинал этой картины находится в Лувре, и по ней миллионы людей судят о том, что происходило 2 декабря 1804 года.

В тот день Жак-Луи Давид присутствовал на церемонии в Соборе Парижской богоматери и видел все происходящее. Но художник никогда не полагался на память и, начав полотно, должен был использовать все возможности для того, чтобы быть предельно точным. Тех, кто мог и хотел позировать, он просил об этом; он интересовался мнением участников церемонии об отдельных фрагментах картины по мере их написания. Для него было важно воссоздать не только подлинный интерьер, но и костюмы, и мельчайшие аксессуары. В этом отношении весьма показателен отрывок из письма, адресованного Давидом одному из придворных живописцев Луи Бонапарта, брата императора:

Мне необходимо, чтобы Его Величество соизволил бы приказать доставить мне те одежды, в которых он присутствовал на церемонии <…> Мне нужны также головной убор и особенно сабля, которая была у него на боку.

Вроде бы, все в картине должно быть фотографически точно. Однако и здесь, как и в случае с картиной Антуана Гро, изображающей Наполеона на Аркольском мосту, есть одна очень существенная даже не неточность, а намеренная фальсификация.

Историк Жозе Кабанис по этому поводу пишет: «Матери всех Бонапартов не было в Соборе Парижской Богоматери: Давид, тем не менее, поместил ее в центре своей картины, так как надо было сфальсифицировать историю. Никто не должен был знать, что Мадам Мать выступила против Наполеона в его конфликте с Люсьеном, и что под предлогом плохого здоровья она предпочла остаться в Риме»[86].

Сказанное нуждается в пояснении. В свое время Люсьен Бонапарт возглавлял Совет Пятисот (одну из палат французского Законодательного собрания) и сыграл решающую роль в государственном перевороте 18 брюмера, в результате которого вся полнота власти в стране перешла к Наполеону. После этого отношения между братьями испортились, и особенно их обострила женитьба Люсьена на Александрине де Блешан. Наполеон невзлюбил эту женщину и заявил, что никогда не признает этот брак законным. После этого гордый Люсьен уехал с женой в Рим.

В этом конфликте мадам Летиция подержала Люсьена и демонстративно уехала к нему в Италию, отказавшись даже прибыть на коронацию Наполеона. Подобный скандал очень ранил сердце императора, и он не хотел, чтобы информация об этом некрасивом эпизоде стала частью его Великой Истории, написанию которой он придавал такое огромное значение.

В результате художнику Давиду был дан конкретный заказ, и Мадам Мать вопреки исторической правде появилась на картине, посвященной коронации. Жак-Луи Давид не долго мучил себя сомнениями: бескомпромиссный реалист Давид уступил послушному придворному живописцу Давиду. Награды не заставили себя долго ждать: сговорчивый художник принял при Наполеоне звание «первого живописца императора» и получил орден Почетного Легиона.

Гигантский холст Давида (его размеры – 6×10 метров) надолго пережил своего автора и тех, кто на нем изображен. Созданный художником и Наполеоном образ матери, восхищенно смотрящей на триумф своего сына, прочно закрепился в сознании миллионов людей. При этом все видевшие картину забывают, что это не фотография, и совершенно не задаются вопросом, а было ли все именно так на самом деле.

Глава одиннадцатая

Аустерлиц и другие сражения против австрийцев

Франсуа Жерар. Сражение при Аустерлице. 1805

Карта Аустерлицкого сражения

Жан-Антуан Гро. Встреча Наполеона и Франца II после Аустерлицкого сражения. 1812

После провозглашения Наполеона императором было сформировано несколько антинаполеоновских коалиций, и во всех активное участие принимала Австрия.

В 1805 году Австрия представляла собой мощную в военном отношении державу. Ее сухопутные силы составляли 373 435 человек, в том числе пехота – 291 821 человек, кавалерия – 50 800 человек, артиллерия – 18 534 человек. Пехота состояла из 63 линейных полков и иных войск. Кавалерия включала в себя 8 кирасирских, 6 драгунских, 6 легкоконных, 9 гусарских и 3 уланских полков. Войсками командовали эрцгерцоги Карл, Иоганн и Фердинанд, а также генералы Карл Мак фон Лейберих, Генрих фон Беллегард, Антон Майер фон Хельденсфельд, Антон фон Цах и др.

При соединении с русской армией командование было оставлено за австрийцами, а не за М. И. Кутузовым. То есть генерал Мак, например, имел право распоряжаться, действуя именем своего императора, и его армия в октябре 1805 года после серии столкновений с армией Наполеона была окружена и капитулировала.

Под Ульмом 16–19 октября генерал Мак сдался в плен с 30-тысячным войском. Около 20 тысяч человек спаслись бегством, а 10 тысяч были убиты или ранены. Потери французов составили всего 6000 убитых и раненых.

Отпущенный под честное слово, Мак вернулся в Австрию и был отдан под военный суд, по приговору которого его лишили всех чинов и орденов.

* * *

В начале ноября 1805 года войска Наполеона вошли в оставшуюся без защиты Вену. А 19 ноября (1 декабря) австрийцы и их союзники (русские) заняли исходное перед сражением положение в окрестностях Аустерлица, что в Моравии.

План сражения, предложенный австрийским генералом Францем фон Вейротером, состоял в обходе наполеоновской армии левым крылом, на котором находилось до половины всей союзной армии. Численность французской армии Вейротер определял не более чем в 40 000 человек. При этом он с презрением отзывался о полководческих качествах Наполеона и не ожидал каких-либо ответных действий с его стороны. Командующий русскими войсками М. И. Кутузов был не согласен с планом Вейротера, но своего плана он не предложил и не подал Александру I прошение об отставке, то есть он в полной мере разделил с Вейротером ответственность за последовавшее вслед за этим поражение.

В знаменитой «битве трех императоров» при Аустерлице союзная армия насчитывала 85 000 человек. У Наполеона непосредственно на поле боя оказалось примерно 75 000 человек, но разгром союзникам он учинил капитальный.

Сражение было проиграно, императоры Александр I и Франц II бежали с поля боя, а главнокомандующий М. И. Кутузов едва избежал плена.

Историк В. М. Безотосный пишет: «Нельзя оспорить то, что Аустерлицкое сражение в литературе считается классическим в истории наполеоновских войн и, без сомнения, составляет славу французского оружия и является самой яркой победой Наполеона. Но, анализируя ход и результаты этой битвы, даже сегодня трудно с точностью определить размеры катастрофы, постигшей русские и австрийские войска. Совершенно ясно одно – что разгром союзной армии был полным»[87].

Потери Наполеона составили около 10 000 человек (по другим данным – 8818 человек).

Русская армия, по оценкам, безвозвратно потеряла примерно 21 000–22 000 человек. Император Александр I дал распоряжение М. И. Кутузову прислать две реляции: в одной изложить все «по чистой совести», а другую – «для публикования». Реляция «для публикования» появилась в «Санкт-Петербургских ведомостях», и из нее вообще трудно было понять, кто вышел победителем в сражении. Читателю внушалась мысль если не о победе русских, то во всяком случае о ничейном исходе сражения с некоторыми преимуществами, оставшимися на стороне российских войск. Что же касается потерь, то они назывались в полтора раза меньше, чем у французов (12 000 против 18 000).

Следует отметить, что под Аустерлицем русская армия потеряла 133 орудия. Кроме этого, Наполеону достались 37 австрийских пушек, 45 знамен (29 русских и 16 австрийских) и около 300 зарядных ящиков и фур. Наконец, в плен попали два генерал-лейтенанта и шесть генерал-майоров.

Наполеон полностью добился поставленной задачи, причем этот блестящий результат был куплен относительно небольшой ценой.

21 ноября (3 декабря) 1805 года Наполеон написал свою знаменитую прокламацию, обращенную к войскам:

Солдаты! Я доволен вами. В день Аустерлицкой битвы вы оправдали мои надежды на ваше бесстрашие и увенчали ваших орлов бессмертной славой. Армия в 100 тысяч человек под командованием императоров России и Австрии менее чем в четыре часа была разгромлена и рассеяна. Все те, кто избежал ударов вашей стали, потонули в озерах. Сорок знамен, штандарты Российской Императорской гвардии, сто двадцать пушек, более 30 тысяч пленных – вот результаты этого дня, ставшего навеки знаменитым. Эта пехота, которую так хвалили, будучи в превосходящем числе, не смогла устоять под вашим ударом, и отныне вам нет равных. Так, в два месяца эта третья коалиция оказалась разгромленной и поверженной. В скором времени будет подписан мир, но, как я и обещал своему народу перед переходом через Рейн, я заключу только такой мир, который даст нам гарантии и вознаградит наших союзников. Солдаты! Когда французский народ возложил на мою голову императорскую корону, я доверился вам, чтобы поддерживать ее в блеске славы, который только может дать ей ценность в моих глазах. Но в этот же момент наши враги хотели ее разрушить и унизить! Они хотели сделать то же самое с железной короной, завоеванной кровью стольких французов. Они хотели вынудить меня возложить ее на голову наших злейших врагов! Это были самоуверенные и безумные планы, которые вы повергли в прах в день годовщины коронации вашего императора! Вы научили их, что если легко храбриться и угрожать нам, то нелегко нас победить. Солдаты! Когда все, что необходимо, чтобы обеспечить счастье и процветание нашего отечества, будет сделано, вы вернетесь во Францию. Там вы будете предметом моего внимания и благодарности. Мой народ увидит вас с радостью, и вам достаточно будет сказать: «Я был в битве при Аустерлице», чтобы тотчас вам ответили: «Вот храбрец!».

Мир был заключен 22 ноября (4 декабря) 1805 года. По сути, это означало распад Третей антифранцузской коалиции.

* * *

В боях Пятой антифранцузской коалиции 1809 года австрийскими войсками командовал эрцгерцог Карл, третий сын императора Леопольда II и Марии-Луизы Испанской. В 1805 году по его настоянию гофкригсрат (придворный военный совет) был преобразован в военное министерство. Его первым министром стал сам Карл.

После этого император Франц II присвоил своему брату Карлу чин генералиссимуса и главнокомандующего австрийской армией. Таким образом, Карл получил полную власть над всей императорской армией и продолжил свои реформы.

В первый месяц 1806 года в отставку были отправлены не менее 25 старых генералов. Их заменили на более молодых. Был реорганизован и практически создан новый гофкригсрат, который теперь был способен решать военные задачи быстрее предыдущего. Вся армия теперь имела фиксированную расстановку на мирное время. Была также усовершенствована рекрутская система. Карл не стал создавать новые подразделения войск, однако провел реорганизацию структуры пехотных полков: они должны были состоять из двух полевых батальонов, по шесть рот в каждом, и резервного батальона из четырех рот. Две лучшие гренадерские роты каждого пехотного полка в случае войны должны были быть объединены для создания гренадерских батальонов.

Плюс Карл приступил к реорганизации артиллерийских частей. Он также развил идею территориальных резервов, основывавшуюся на народном ополчении. Такая система должна была носить оборонительный характер.

При эрцгерцоге Карле к 1809 году общая численность австрийских войск была доведена до 630 000 человек.

* * *

В мае 1809 года Наполеон сделал попытку переправиться через Дунай незаметно для противника. Но ему этого не удалось. Эрцгерцог Карл атаковал солдат Наполеона под Асперном, и это сражение стало первой серьезной неудачей Наполеона на поле боя (не считая, конечно, похода в Египет и Сирию), однако фактически он не был разбит, и обе стороны вернулись на исходные позиции.

Карлу тогда помешал недостаток решительности и твердости. Он не всегда умел заставить своих братьев, командовавших отдельными армиями, подчиниться своей воле. Но зато он доказал возможность одержать верх над непобедимым дотоле императором французов.

Но уже 23–24 июня (5–6 июля) 1809 года состоялось генеральное сражение австро-французской войны в районе села Ваграм (возле острова Лобау на Дунае). И в нем Наполеон разбил войска эрцгерцога Карла, тем самым завершив существование Пятой антифранцузской коалиции.

Глава двенадцатая

Гражданский кодекс Наполеона

Кодекс Наполеона. Титульный лист. Издание 1810 года

Порталис представляет проект Кодекса Наполеону и Государственному совету. Гравюра. 1865

Жан-Батист Мозес. Наполеон подписывает Кодекс. 1833

Гражданский кодекс французов (Code Civil des Français). Кодекс Наполеона (Code Napoléon). Кто не знает об этом масштабном творении человеческого разума?

Уже находясь в ссылке на острове Святой Елены, Наполеон заявил: «Моя истинная слава состоит не в том, что я выиграл сорок сражений; Ватерлоо сотрет воспоминания о стольких победах. Но, что никогда не забудется и будет жить вечно, так это мой Гражданский кодекс»[88].

«Мой Гражданский кодекс!» – эти слова амбициозного императора и стали буквальным «руководством» для многих его биографов, историков и исследователей. А амбиции у Наполеона были непомерными.

Историк Эмиль Терсен отмечает: «Несравненный гений Наполеона был продуктом Истории. Но так как человеческие амбиции стремились обогнать нормальную эволюцию событий, множество его проектов потерпело крах»[89].

В самом деле, множество. Но это как-то не принято замечать. А почему? Да потому, что одним из проявлений «несравненного гения» Наполеона было его умение заражать людей своими идеями, заставлять их искренне верить каждому его слову. История с Гражданским кодексом – типичный пример… Наполеон сказал: «Мой Гражданский кодекс», и для большинства это стало значить, что Кодекс создал именно Наполеон. В частности, Стендаль в свое время написал: «Наполеон ускорил судопроизводство и сделал его более справедливым. Он работал над самым благородным своим творением – Кодексом Наполеона. Таким образом, – пример, единственный в истории! – самому великому из полководцев Франция обязана устранением путаницы и противоречий, царивших в несметном множестве законов, которыми она управлялась»[90].

Но что Стендаль? Он же был натурой творческой, а таким людям свойственна любовь к красочным метафорами и восклицательным знакам. Даже доктор юридических наук С. В. Боботов в своей книге «Наполеон Бонапарт – реформатор и законодатель» говорит и о «пророческих мыслях» Наполеона, и о его «смелом новаторстве», и о его «большом уважении к законодательной власти».

А еще в научно-популярной литературе весьма распространено мнение о том, что «законы Наполеона ясно и разумно регламентировали» жизнь французов, что они «установили в стране порядок и давали ей возможность развиваться», что Кодекс Наполеона «вошел в историю как образец законодательства».

Да, Наполеон имеет прямое отношение к этому документу, который с некоторыми поправками действует во Франции до настоящего времени (а многие из его статей за двести с лишним лет ни разу не подвергались переработке). Никто же не станет отрицать тот факт, что Кодекс был принят 21 марта 1804 года, то есть еще при Консульстве, незадолго до провозглашения Наполеона императором. Это, как говорится, факт исторический.

Да, Кодекс был принят при Наполеоне, он был разработан под непосредственным руководством Наполеона, и инициатива в его создании принадлежала лично Наполеону.

Историк Бен Вейдер, в частности, пишет: «Имя Наполеона неразрывно связано с Гражданским кодексом». Он же отмечает, что «проект, включающий 36 законов и 2218 статей, был разработан за четыре месяца»[91]. Но это не совсем так. Точнее – совсем не так.

Юрист С. В. Боботов утверждает, что «о создании серии кодексов Наполеон стал размышлять сразу же после совершенного им государственного переворота»[92]. Но это было в 1800 году. И как же тогда быть с тем фактом, что первый проект Гражданского кодекса, состоявший из 695 статей, был представлен Конвенту еще в августе 1793 года, то есть семью годами раньше? Наполеон тогда еще не был даже бригадным генералом, а до его появления на исторической сцене под Тулоном оставалось четыре месяца…

Первый проект Гражданского кодекса представил Конвенту профессиональный юрист Жан-Жак-Режи де Камбасерес, который был в то время председателем комитета по законодательству. Второй проект, сокращенный до 287 статей, был представлен им же в сентябре 1794 года, третий – в июне 1796 года.

Камбасерес был профессиональным юристом, ученым-законоведом, человеком весьма сведущим и умным. На протяжении многих лет он был одной из самых влиятельных фигур во Франции, но при этом странным образом его имя упоминается историками крайне редко, гораздо реже имен людей менее заслуженных. Так, например, в тексте знаменитой книги академика Е. В. Тарле «Наполеон» на 600 страницах имя Камбасереса встречается лишь один раз.

* * *

Даже находившийся под магическим воздействием личности Наполеона Луи-Адольф Тьер признавал, что Камбасерес обладал способностью влиять на первого консула, причем он умел делать это не «в лоб», чего будущий император никогда бы не потерпел, а весьма тактично, не задевая его обостренного самолюбия.

При Наполеоне Камбасерес стал вторым консулом, потом – архиканцлером Империи. Историк Бернар Шантебу отмечает, что Камбасерес «был наставником Наполеона, слабо знавшего политиков, вышедших из революционных ассамблей». По мнению этого же историка, Камбасерес играл «важную роль в решении кадровых вопросов на уровне назначения министров, государственных советников и, естественно, сенаторов. Его советы были всегда ценны, и им часто следовали»[93].

В «Истории Консульства и Империи» Луи-Адольфа Тьера читаем о Камбасересе: «Он был несгибаемым, когда речь шла о поддержании порядка, но во всем остальном он всегда выступал за то, чтобы не торопиться с решениями <…> Он отдавал предпочтение реальности перед видимостью, настоящей власти – перед тем, что было лишь показной кичливостью <…> Действовать и не высовываться, никогда не принимать скоропалительных решений – такие принципы лежали в основе его мудрости»[94].

Наполеон и Камбасерес прекрасно дополняли друг друга. Наполеон действовал, а Камбасерес обеспечивал поддержку его действиям.

* * *

В августе 1800 года Наполеоном была учреждена подготовительная комиссия, которой предписывалось реализовать проект Гражданского кодекса. В комиссию были назначены такие видные юристы Франции, как председатель Кассационного суда Франсуа-Дени Тронше, правительственный комиссар при том же суде Феликс-Жюльен-Жан Биго де Преамно, а также члены Совета Старейшин Жан-Этьен Порталис и Жак де Мальвиль, который стал ученым секретарем комиссии.

Жак де Мальвиль впоследствии вспоминал, что работа над Гражданским кодексом закончилось 1 плювиоза IX года, то есть к 21 января 1801 года.

Статьи кодекса обсуждались на пленарных заседаниях Государственного совета, и Наполеон, как пишет С. В. Боботов, «проявил при этом не только великолепные организаторские способности, но и достаточно глубокие профессиональные знания».

Тот же автор особо подчеркивает: «При подготовке проекта Гражданского кодекса никаких научных исследований не проводили; ограничились обменом мнений сведущих в праве специалистов, участвовавших в разработке проекта. Бонапарт посчитал необходимым проконсультироваться с судьями. И проект Гражданского кодекса был направлен в Кассационный и Апелляционный суды в Париже. Их заключения оказались весьма ценными, и почти все они были учтены при окончательной доработке проекта. Отредактированный Государственным советом проект был прочтен в Законодательном корпусе и представлен Трибунату, который должен был снова обсудить его и выразить суждение о принятии или непринятии»[95].

Но Трибунат – орган, специально созданный в 1799 году для обсуждения и критики законопроектов, – тогда весьма враждебно относился к политике первого консула и подверг резкой критике проект Кодекса. Тогда Наполеон, видя, какой оборот принимает дело, решил во что бы то ни стало сломить сопротивление Трибуната, который, по его словам, «опустился до мелкой полемики». Как пишет С. В. Боботов, «обезвреживание» этого органа было произведено «весьма искусно». Грубо говоря, Наполеон просто освободился от наиболее строптивых и несговорчивых, воспользовавшись истечением срока их полномочий.

После этого в течение одного года, с марта 1803 по март 1804 года, все статьи Гражданского кодекса были вотированы и по мере принятия обнародованы. Последний закон, изданный 30 вантоза XII года (21 марта 1804 года), окончательно объединил их в единый Кодекс.

* * *

Фраза С. В. Боботова о том, что «при подготовке проекта Гражданского кодекса никаких научных исследований не проводили», выглядит более чем странно. На самом деле, исследования проводились, и еще как проводились.

Начнем с того, что проект кодекса более ста раз обсуждался только в Государственном совете. Более того, кодекс в огромной степени был многолетним трудом Камбасереса – этого «серого кардинала» Наполеона, имя которого почти не известно российскому читателю.

Историк Вильям Миллиган Слоон в связи с этим констатирует: «Проект Камбасереса послужил фундаментом для этого кодекса»[96].

Еще более однозначно высказывается по этому поводу биограф Камбасереса Лоранс Шатель де Брансьон. Она пишет: «Камбасерес остается главной движущей силой этого произведения, он контролировал его выработку с особым вниманием. При этом он знал, что не удостоится за это почестей. Но ведь у него их уже было столько!»[97]

Однако есть и другие мнения. Например, в книге «Кто есть кто во всемирной истории» утверждается: «В 1804 году Наполеон создал книгу, включавшую все гражданские законы того времени. Кодекс Наполеона послужил основой кодексов Европы, Центральной и Южной Америки». А «Словарь-справочник по праву» гласит: «Наполеон I Бонапарт – создатель Французского гражданского кодекса 1804 года, известного также под названием Кодекс Наполеона».

Хотя, конечно, более правильно было бы сказать, что Гражданский кодекс был разработан группой юристов во время правления Наполеона, или что Наполеон был инициатором принятия Гражданского кодекса.

* * *

Итак, подведем итоги. Первый проект кодекса, состоявший из 695 статей, был представлен Камбасересом 9 августа 1793 года (Наполеон в это время был простым майором, в очередной раз находился на Корсике и даже еще не успел отличиться под Тулоном).

Второй проект, состоявший уже из 287 статей, был представлен Камбасересом 9 сентября 1794 года.

Третий проект Кодекса был представлен Камбасересом в июне 1796 года: 1104 статей, три части.

26 августа 1796 года Камбасерес в очередной раз поднялся на трибуну, чтобы отстоять свой проект Гражданского кодекса. Он сказал:

– Сегодня в политике все поменялось, и стало необходимо противопоставить старым законам новый кодекс, состоящий из простых и понятных законов.

Но тогда консерваторы из Совета Пятисот (нижней палаты Парламента) вновь атаковали Камбасереса, и так продолжалось до конца января 1797 года. Потом все вроде бы успокоилось, но 26 февраля ряд депутатов вновь предложили вернуться к проекту Камбасереса. Стало очевидно, что так может продолжаться до бесконечности.

В 1800 году Наполеон вызвал к себе Камбасереса и спросил:

– Вы подготовили несколько проектов кодекса. Не кажется ли вам, что было бы полезно объединить их и представить Законодательному корпусу такой вариант, который был бы достоин нашего времени и нашего правительства?

Второй консул показал Наполеону все три своих проекта. Охваченный энтузиазмом, Наполеон предложил создать специальную комиссию по срочной доработке кодекса. Он обратился к Камбасересу:

– Назовите мне людей, способных выполнить эту работу.

Именно таким образом 12 августа 1800 года была создана упомянутая комиссия, в которую вошли Тронше, Порталис, Мальвилль и Биго де Преамно.

Спешная работа комиссии, как мы уже говорили, была закончена к 21 января 1801 года. Потом начались обсуждения проекта Кодекса в Государственном совете. Первое пленарное заседание по этому вопросу было проведено 17 июля 1801 года. Всего прошло 107 заседаний Государственного совета, и на 52 из них председательствовал Камбасерес.

В конечном итоге Гражданский кодекс, состоявший из 2281 статей, разбитых на четыре части, был окончательно принят.

Историк Натали Петито называет этот Кодекс «фундаментальным текстом наполеоновской Франции»[98].

Так какова все-таки роль Наполеона в создании этого выдающегося документа?

Некоторые историки утверждают, что он был «весьма одаренным законоведом», что он «от природы хорошо владел всеми методологическими приемами, необходимыми для юриста». Уже не раз упоминавшийся нами С. В. Боботов, в частности, пишет: «Обладая превосходными математическими способностями и склонностью к логическому анализу, Наполеон быстро овладел и юридической техникой, что дало ему некоторые преимущества в диспутах со своими коллегами по Государственному совету. Почтенные старцы французской юридической элиты были поражены тем, что первый консул цитировал наизусть римские дигесты и воспроизводил по памяти статьи из Декларации прав человека и гражданина».

Он же добавляет: «В вопросах юридической техники Бонапарт ни в чем не уступал своим коллегам; он свободно и уверенно обращался с такими терминами как: недействительность, ничтожность, безвестное отсутствие, обман, принуждение, заблуждение, собственность, плодопользование (узуфрукт), ипотека, контракт, обязательство, оспоримость купли-продажи вследствие чрезмерной ее убыточности (laesio enormis)»[99].

Конечно, это явное преувеличение. Наполеон действительно участвовал в обсуждении Кодекса, но его интерес вызывали не узуфрукт, ипотека и оспоримость купли-продажи, а в основном вопросы, которые были близки ему лично. В частности, уже тогда Наполеон, прекрасно знавший об изменах своей супруги Жозефины, очень интересовался проблемами развода, и несколько раз, как свидетельствуют очевидцы, задавал вопросы относительно того, в какой мере оставление одним из супругов другого может послужить поводом к разводу. Граф Буле де ля Мёрт, один из членов Государственного совета, возглавлявший с 4 января 1800 года его законодательную секцию, заметил, что ввиду трудности определить, что представляет собой «оставление», лучше этот повод отдельно не выделять. Он сказал, что этот повод входит составной частью в другие законные поводы для развода, например, перекрывается понятием безвестного отсутствия. Наполеон не согласился с этой точкой зрения и настаивал на выделении «оставления» как особого повода на том основании, что понятия «отсутствие» (absence) и оставление (abandon) различны по своей сути.

Совершенно очевидно, что Наполеон не понимал и не мог понимать очень многих юридических тонкостей и нюансов. Поначалу он с его стремительными манерами и военными привычками даже хотел весь Кодекс свести к ограниченному числу простых, ясных и общепонятных правил, которыми граждане могли бы без труда руководствоваться в своем поведении.

Много позже, уже на острове Святой Елены, он говорил об этом своему секретарю Лас Казу:

– Сначала я думал, что можно свести законы к простым геометрическим теоремам, так чтобы каждый мог бы их прочесть.

Потом он все же одумался, и Лас Каз приводит такую его фразу:

– С тех пор, как я стал слушать прения по обсуждению Кодекса, я часто замечал, что слишком большая простота в законодательстве лишь вредит.

В самом деле, Наполеон был убежденным противником всяких комментариев к законам. Он считал их главной причиной неясности и запутанности, что обычно обнаруживается в процессе их применения. Наполеон любил, чтобы все было просто и понятно. К сожалению, подобный подход явно непрофессионален, ибо ни функциональность, ни простота сами по себе вовсе не гарантируют высокого качества закона и его исполнения. Все зависит совсем от другого. Не даром же еще Фридрих Великий говорил, что «дурные законы в хороших руках исполнителей – хороши, а самые лучшие законы в руках дурных исполнителей – вредны».

* * *

Член Государственного совета Антуан-Клер Тибодо в своих «Мемуарах» пишет:

«Первый консул председательствовал на большей части заседаний Государственного совета, где обсуждался законопроект, и принимал активное участие в дискуссии. Он ее провоцировал, поддерживал, реанимировал. Он говорил без остановки, без стеснения, без притязаний, свободно <…> И он никогда не ставил себя выше других членов Совета»[100].

А вот мнение по этому вопросу известного наполеоноведа Жана Тюлара: «Бонапарт умел слушать и, когда он вмешивался, он был ясен и краток. Он высказывался тут же, если чувствовал, что дискуссия стопорится. Ни одна тема не оставляла его равнодушным, даже проблемы брака глухонемых. Все очевидцы, даже самые негативно настроенные, едины в вопросе об этой роли Бонапарта»[101].

И все же, можно ли называть именно Наполеона создателем Гражданского кодекса?

Если быть честным до конца, следует признать, что автором Кодекса был Камбасерес, юрист очень высокого уровня, который проделал бо́льшую часть работы. Наполеона же, ставшего первым консулом, можно называть, пожалуй, лишь инициатором возвращения к обсуждению Кодекса и главным «мотором» его принятия.

* * *

Историк Жан-Луи Альперен подробно изучил процесс создания Кодекса, и вот что он по этому поводу пишет:

«Вот уже несколько десятилетий, особенно в первой половине XX века, историки интересуются вопросом личного участия Бонапарта в работах по подготовке Гражданского кодекса. Исходя из того факта, что первый консул председательствовал на 55 из 107 заседаний Государственного совета, посвященных обсуждению проекта Кодекса, а также из того, что он много раз участвовал в дискуссиях – а об этом говорят воспоминания многих очевидцев, – исследователи постарались измерить роль Бонапарта в принятии Гражданского кодекса. Его дискуссии велись в основном по вопросам развода и усыновления, к которым будущий император имел личный интерес».

В конечном итоге, Жан-Луи Альперен утверждает:

«Нет сомнения в том, что Наполеон не является автором Гражданского кодекса. Он не был законодателем <…> Бонапарт также не является и редактором статей, входящих в Кодекс».

Относительно роли Камбасереса Жан-Луи Альперен делает следующий вывод:

«Многие статьи Кодекса 1804 года уже содержались, порой слово в слово, в третьем варианте проекта Камбасереса, представленном в 1796 году <…> Тронше, Порталис, Мальвилль и Биго де Преамно лишь использовали многочисленные наработки Камбасереса»[102].

Но Наполеон был человеком очень амбициозным, и он умел защитить собственные интересы и приоритеты. А посему он сказал: «Я дал французам Кодекс, который сохранит свое значение дольше, нежели прочие памятники моего могущества». С тех пор большинство людей так и думают, и это лишний раз подтверждает теорию о том, что в Истории властвует не факт, а интерпретатор факта, то есть тот, кто об этом рассказал. И, кстати, чем известнее и авторитетнее интерпретатор, тем порой даже хуже.

Глава тринадцатая

Наполеон и пресса

Антонио Канова. Бюст Наполеона I. 1802

Франсуа Детай. Наполеон в 1806 году. 1912

Джеймс Гилрей. Карикатура: Наполеон и Питт делят мир. 1805

Сразу после революции 1789 года французская пресса не встречала более никаких преград: все мнения могли высказываться, каждая партия получила право выступать на газетно-журнальной сцене. В одном только 1789 году во Франции явилось 150 новых периодических изданий. Однако уже к 1792 году роялистские издания исчезли, а их редакторы или эмигрировали, или нашли смерть на эшафоте. Господство демократической журналистики продолжалось до ареста Робеспьера, а потом правление во Франции перешло в руки буржуазии, а она начала с равной настойчивостью преследовать как роялистов, так и демократов. Множество газет и журналов разной направленности были запрещены еще во времена Директории, облегчив Наполеону возможность окончательно разделаться с свободой мысли и слова в стране.

Многие историки отмечают, что Наполеон не любил журналистику просто потому, что он не допускал независимых убеждений, не терпел ни споров, ни противоречий. По его убеждению, все писатели и мыслители пустыми мечтателями, всегда готовыми обратиться в его противников, а посему они не заслуживали ни пощады, ни снисхождения.

В 1804 году Наполеон стал императором, однако и задолго до этого газеты и журналы возбуждали в нем сильнейшую антипатию, так как с самых первых его шагов на политическом поприще между восторженными похвалами ему нередко приходилось слышать неподкупные приговоры суровых журналистов-республиканцев или насмешки журналистов-роялистов, получавших за то деньги от эмигрантов и английского правительства.

Тогда Наполеон не имел еще достаточно сил, чтобы разом покончить с неприятной ему прессой, а вот в первый же год Консульства, как отмечает историк Е. В. Тарле, пресса «была задавлена быстро и бесповоротно»[103].

Социолог и публицист В. В. Берви-Флеровский в свое время написал: «Не подлежит никакому сомнению, что блистательные качества Наполеона давали ему полную возможность даровать Франции свободу речи и с тем вместе правильное развитие. В то же время он обеспечил бы и свою будущность, и будущность своего семейства. Но при своих восточных деспотических идеях он был менее всего способен поступить таким образом. Мог ли дать свободу речи человек, который писал: “Недостаточно, чтобы журналы не были против правительства, нужно требовать, чтобы они показывали полнейшую преданность царствующей династии”. Такими взглядами Наполеон обрекал себя на гибель и действительно погиб»[104].

* * *

Едва Наполеон стал первым консулом, он тут же поспешил отомстить журналистам. Постановлением от 17 января 1800 года он водворил во Франции «царство молчания», и средства к тому были употреблены самые простые и незамысловатые: он распорядился о запрещении всех политических журналов, за исключением тринадцати – надежных и безвредных для него лично. Кроме того, было строго запрещено открывать вновь какое бы то ни было периодическое издание.

У историка Е. В. Тарле читаем: «У Наполеона антипатия к периодической печати всегда смешивалась с презрением. Он этой печати как будто не боялся и вместе с тем зорко, с болезненной подозрительностью следил за ней, выдумывал небывалые вины. Он начисто изъял из сферы обсуждения всю внутреннюю и всю внешнюю политику и считал великой милостью дозволение редким уцелевшим при нем органам прессы помещения лишь самых коротеньких чисто информационных заметок “политического характера”, то есть попросту заметок о новостях, коротеньких сообщений о фактах. И все-таки эти запуганные льстивые газеты, не смевшие ни о чем иметь свое суждение <…> казались всемогущему властелину все-таки ненужными и неприятными, и вечно он возвращался к мысли, нельзя ли из многих газет сделать немногие, а из немногих одну»[105].

Сделать одну газету – отличная идея. Собственно, по этому пути Наполеон и пошел: он закрыл 60 газет из 73 существовавших. То есть он единовременно уничтожил все парижские политические газеты, кроме тринадцати, да и над теми, как отмечает Е. В. Тарле, в течение всего его царствования «висел дамоклов меч, тем более грозный, что решительно нельзя было догадаться, за что именно и когда именно он упадет и убьет»[106].

По сути, уцелевшие печатные органы были отданы в полную власть министра полиции и префектов, которые (каждый в своем департаменте) могли закрывать издающуюся там газету и лишь доносить о последовавшем закрытии в Париж.

Протестовать никто не смел.

* * *

Ну, казалось бы, что могло быть смиреннее запуганного Journal des Débats? Но вот что, оказывается, случилось с этой газетой в сентябре 1800 года. Один из префектов написал тогда министру полиции: «Согласно письму вашему от 3 числа сего месяца, я послал за собственником Journal des Débats, чтобы объявить ему, что его газета будет закрыта, если она по-прежнему будет составляться в дурном духе (être rédigée dans un mauvais esprit)».

Отметим, что газета Journal des Débats Politiques et Littéraires (Газета политических и литературных дебатов) выходила в Париже с 1789 года и быстро стала самой читаемой.

С 1791 года она стала трибуной для выступлений якобинцев. А в 1799 году ее за 20 000 франков приобрел Луи-Франсуа Бертен (старший) и его брат, и газета встала в роялистскую оппозицию к политике Наполеона. Кстати, Жозеф Фуше, тогдашний министр полиции, не раз потом говорил, что эта покупка была сделана при пособничестве англичан, бывших тогда отъявленными врагами Франции.

Бертен умел набирать талантливых сотрудников, поощрял молодые таланты и не скупился на вознаграждение за статьи.

Наполеон, казалось, был в состоянии даровать покой, которого так жаждала буржуазия, и она охотно уступила ему всю власть. Однако новый властитель и не думал о покое: честолюбивые его замыслы росли с каждым днем, а среднее сословие все более и более склонялось к прежнему порядку, господствовавшему до революции. Так вот Journal des débats под руководством Бертена представлял именно эту линию, а буржуазия в благодарность за это поддерживала газету, и у нее было больше всего подписчиков.

Это не ускользнуло от подозрительного внимания Наполеона, и он поручил Рёдереру (сначала барону, а потом графу Империи) представить свое мнение о газете. Рёдерер быстро составил пространную записку, которую вполне можно считать образцовым литературным доносом.

Вот фрагменты из этой записки Рёдерера:

«Гражданин первый консул! Согласно желанию вашему, я с особенным вниманием прочитал все номера Journal des débats и Le Publiciste за нынешний год <…> Они весьма несходны между собою: цели их кажутся противоположными. Journal des débats имеет определенный характер, у Le Publiciste – только оттенки. Первый рассчитывает на страсти, второй – только на любопытство; у первого от десяти до двенадцати тысяч подписчиков, у второго – не выше четырех тысяч. Следовательно, гражданин первый консул, мне кажется, что Journal das débats должен более заслуживать ваше внимание <…>

В газете беспрестанно оплакиваются настоящее положение Франции, развращение нравов, бедствия, претерпеваемые добрыми людьми – это настоящая сатира <…> Однако от времени до времени там попадаются похвалы первому консулу, но вместе с тем никогда не встретишь одобрения администрации, чиновника гражданского или военного. Похвалы первому консулу всегда расточаются за льготы, предоставляемые им духовенству, за намерения, ему приписываемые касательно восстановления старинных учреждений и разрушения новых. Впрочем – упорное молчание о том, что делает прекрасного и великого первый консул; упорное молчание об удачных результатах его трудов <…>

Journal des débats беспрестанно обращает внимание и вызывает уважение к веку Людовика XIV. В нем одном находит он великих писателей, великих правителей, великих военачальников, знаменитых иерархов, великого короля <…>

Я не знаю, имеют ли сотрудники или редакторы этой газеты политическую цель и действуют ли систематически, но последствие, выводимое недовольными из чтения этой газеты, есть то, что для счастья общества необходимо подчинить будущее Франции принципам конца царствования Людовика XIV – это значит неограниченная власть государя над своими подданными, и духовенства над государем; это значит, надобно прибегнуть к Бурбонам, чтобы возродить царство Бурбона; это значит, что на ваше правительство, гражданин первый консул, следует смотреть, как на мудрое и великодушное interim[107], подготовляющее счастливый возврат тех, которых называют законными наследниками трона <…>

Если из двенадцати тысяч подписчиков, которых имеет Journal des débats, четыре тысячи обыкновенных любопытных, не ищущих и не понимающих в нем ничего, кроме новостей, то четыре тысячи, сверх удовлетворения своего любопытства, находят пищу невинному злословию и, наконец, только четыре тысячи почерпают из него ложные идеи и ложные надежды. Я полагаю, что было бы чрезвычайно неудобно и нисколько невыгодно вовсе запретить эту газету. Запрещение раздражит двенадцать тысяч лиц, из которых восемь не догадаются о причине того, но раздражение последних ободрит толки тех, которые будут искать ее в злонамеренном удовольствии, испытываемом ими при чтении газеты. Да и притом, они не будут от того менее преданы своему делу, а правительство утратит возможность знать, при помощи реестра подписчиков газеты, число и имена их.

Впрочем, значительное количество подписчиков Journal des débats есть обстоятельство, из которого правительство может извлечь огромную для себя пользу, так как оно доставит ему возможность, без ведома самих злонамеренных, склонить их к государственным интересам. В этих видах необходимо, чтобы издатель и редактор этой газеты был выбран самим правительством, получал бы от него жалованье и в то же время имел бы выгоды собственно от газеты, но они должны быть менее значительны, чем жалованье. В распоряжении этого-то лица будет внутренняя цензура всего, входящего в газету; он станет вычеркивать и переправлять все, что не согласуется с правительственными видами; будет составлять и печатать небольшие статейки, выгодные для правительства и в то же время согласные с тоном газеты, так чтобы они могли считаться за написанные обычными его сотрудниками. Одним словом, редактор от правительства будет поступать так, что газета произведет иное впечатление на читателей, а последние не заметят перемены и не будут подозревать постороннего влияния»[108].

После этого, по распоряжению Наполеона, на газету был совершен «наезд», и она получила название Journal de l’Empire (Газета империи). Причем она не просто получила другое название, ей пришлось потом искусно скрывать между строк свои реальные взгляды, а по сути – стать послушным эхом официального наполеоновского «Монитора» (Moniteur).

Забегая вперед, скажем, что лишь в 1814 году Бертен смог вернуть своей газете первоначальное название. Он открыто встал на сторону роялистов, за что во время Ста дней газету у него отобрали.

* * *

Но это все будет потом, а пока же, став императором, Наполеон (в 1804 году) постановил следующее:

«Комиссии из семи членов, избранных сенатом из своей среды, поручается бдить над свободой прессы. Не входят в круг ее ведения произведения, которые печатаются и раздаются по подписке и в периодические сроки. Эта комиссия будет называться сенаторской комиссией свободы прессы»[109].

Через две недели после учреждения этой комиссии ее членами были избраны сенаторы Гара, Жокур, Рёдерер, Деменье, Шассэ, Порше и Даву.

Чуть позже, 4 апреля 1807 года, то есть в промежуток времени между сражениями при Эйлау и при Фридланде, Наполеон написал министру полиции: «Все читают Journal de l’Empire, и если он станет стремиться причинить зло государству, то мы не нуждаемся в том, чтобы Courrier Français нас об этом предупреждал». А потом он вдруг решил закрыть и газету Courrier Français – за ее «излишнюю ретивость». Точнее за то, что газета осмелилась говорить о новой династии (восхваляя ее) и о Бурбонах (пороча их). Наполеон приказал:

– Как только эта газета заговорит о Бурбонах или о моих интересах, закройте ее.

Почему? Да потому, что ему не нравилось, когда газеты полемизировали, даже если эта полемика касалась совсем не касающихся политики сюжетов.

– Я не придаю никакого значения спорам этих дурачков, – говорил император.

Но при этом он грозил прогнать редактора Journal de l’Empire и заменить его другим именно вследствие полемических увлечений. В том же 1807 году он писал Жозефу Фуше: «Придет время, когда я приму меры и отдам эту газету, единственную, какую читают во Франции, в руки более разумного и хладнокровного человека».

В январе 1809 году Наполеон приказал: «Я полагаю, что было бы полезно приказать написать несколько хороших статей, которые бы сравнивали несчастье, угнетавшее Францию в 1709 году, с цветущем состоянием Империи в 1809 году».

К этому он добавил, обращаясь лично к Жозефу Фуше: «У вас есть люди, способные написать на эту очень важную тему пять-шесть хороших статей, которые дадут хорошее направление общественному мнению»[110].

Все предельно четко и ясно!

Пресса, раз уж она должна была существовать, обязана была сделаться органом его личного мнения, и только.

Протестовать никто не посмел.

Но в 1810 году Наполеон задумал новые меры по обузданию печати. В частности, 5 февраля 1810 года он учредил должность особого «главного директора», который должен был находиться под прямым начальством министра внутренних дел и заведовать «всем, что относится к печатанию и к книжной торговле». Тем же декретом устанавливалось, что число типографий в Париже не должно превышать 60, число типографий в департаментах тоже должно быть впредь фиксировано (но точная цифра пока не приводилась). Министр должен был решить, какие именно из существующих типографий должны закрыться. При этом предусмотрительно указывалось, что владельцы этих внезапно закрываемых типографий получат вознаграждение из средств тех типографий, которые не будут закрыты.

Главным директором печати был назначен член Государственного Совета Жозеф-Мари Порталис, а в подмогу ему дали девять императорских цензоров.

1810 году вообще суждено было стать памятным в истории французской печати. Наполеон стоял на вершине могущества и славы, вся Европа перед ним преклонялась, но ему этого было мало, и 3 августа он подписал декрет, которым разрешал издавать в каждом департаменте (кроме департамента Сены) лишь одну газету и ставил эту газету под власть местного префекта, который мог разрешать или запрещать выход номеров, назначать главного редактора, редактировать тексты и т. д.

Но и это показалось императору слишком либеральной мерой.

В конце 1810 года был составлен проект декрета о газетах, издающихся в Париже. Согласно этому декрету, число газет в Париже, публикующих политические или внутренние известия, сводилось к трем, начиная с 1 января 1811 года (Journal de l’Empire, Le Publiciste и La Gazette de France).

А что же было делать с остальными? Очень просто: министры внутренних дел и полиции должны были представить в 15-дневный срок на одобрение Наполеона «все меры, необходимые для соединения уничтоженных газет с сохраненными».

Социолог и публицист В. В. Берви-Флеровский по этому поводу пишет: «Сделав из журнального дела монополию, Наполеон употребил журналы как средство для обогащения своих родственников, сделав их пайщиками в самых распространенных газетах <…> Франция замолчала, умственное движение в ней прекратилось, и Наполеон начал делать такие вещи, которые были бы простительны разве только для умалишенного, ради его болезненного состояния. Когда журналы отказывались льстить и ограничивались только тем, что удерживались от всякой оппозиции, их запрещали и конфисковали. Пресса была окончательно подавлена и скована; но Наполеону казалось, что этого все еще мало, и постоянно появлялись новые законы»[111].

А вот мнение Е. В. Тарле: «Смертный час для всех почти газет пробил в 1811 году. Издатели были объяты трепетом, едва только пронесся слух о предстоящем закрытии почти всех газет. Некоторые бросились с самыми униженными мольбами в министерство полиции, другие обнародовали торжественные манифесты с изъявлением своих чувств к правительству. Вот образчик: Journal du soir существует уже двадцать лет… Никогда он не был ни приостановлен, ни арестован. У него четыре тысячи подписчиков… Его дух – в том, чтобы не высказывать политических мнений, кроме тех, которые правительство считает подходящим распространять <…> Он обязан своим процветанием своему постоянному беспристрастию и своей осторожности, именно этим, кажется, он приобрел права на благосклонное покровительство правительства, которому никогда не был в тягость, в котором никогда не возбуждал неудовольствия». Но и этого мало: Journal du soir хотел бы отныне стать совсем правительственным и быть еще полезнее казне и т. д. Все эти изъявления чувств не помогли, и Journal du soir был, в числе прочих, уничтожен. Вообще на Наполеона никакие унижения со стороны представителей прессы нисколько не действовали. Общий тон насмешливой грубости и нескрываемого презрения к печати никогда у него не менялся сколько-нибудь заметно»[112].

В 1811 году дело было завершено: декретами от 18 февраля и 17 сентября Наполеон просто конфисковал уцелевшие газеты, то есть экспроприировал их у собственников и передал право владения казне и им же самим назначенным «акционерам».

В конечном итоге, в 1811 году в Париже осталось всего четыре ежедневные газеты (Journal de l’Empire, Journal de Paris, La Gazette de France и Moniteur[113]).

При этом газету «Монитор» Наполеон сделал единственной официальной газетой Франции, предоставив ей множество привилегий, важнейшей из которых было дарованное ей монопольное право на публикацию политических новостей. Император лично следил за содержанием этой газеты, в которой он видел «эхо» своего голоса, лично участвовал в ее редактировании и, по сути, установил над нею свою личную цензуру. Всем же остальным в области политической проблематики были дозволены лишь прямые перепечатки и извлечения из «Монитора».

* * *

Обрезанная таким образом журналистика не могла иметь никакого влияния и, следовательно, не представляла опасности. Газеты не смели произнести ни единого слова, которое могло бы не понравиться Наполеону, а то, что он хотел сделать известным, они обязаны были публиковать. Но и такое положение газет казалось Наполеону неблагонадежным.

Газетчиков император презрительно называл «бумагомарателями», посредством газет он старался снискать себе расположение публики, привлечь ее на свою сторону, причем не ссылками и арестами, а ловкими статейками, искусным подбором того, что без опасения можно было предать так называемой «благодетельной гласности», и еще более искусным умолчанием того, что простаки-читатели не должны были знать.

Конечно же, в этом он просто вынужден был опираться на профессионалов. Одним из таких профессионалов стал Жозеф Фьеве, работавший в 1800–1803 гг. хроникером в La Gazette de France. Наполеон сделал его главным редактором трансформированного Journal de l’Empire.

Одаренный немалым литературным талантом и особенным даром наблюдательности, Фьеве был в тоже самое время одним из тех «литераторов-проходимцев», которые готовы писать что угодно, участвовать в каких угодно изданиях, кидать грязью в кого укажут – лишь бы платили. Сначала он был республиканцем, но это не приносило никакого дохода. Тогда он вступил в контакт с роялистами, и это оказалось выгоднее. Когда же Наполеон набрал силу, Фьеве посчитал, что он может платить ему подороже роялистов, и принял предложение тогда еще первого консула поехать в Англию, чтобы оттуда (разумеется, за деньги) посылать во французский журнал «Меркурий» бранные письма против англомании и всей так называемой философии XVIII столетия. Все это так понравилось Наполеону, что он, по возвращении Фьеве из Англии, принял его очень ласково и предложил, чтобы он и в Париже продолжал с ним контакт и, нисколько не стесняясь, сообщал свои впечатления об известных ему событиях и лицах.

Фактически Жозеф Фьеве стал тайным агентом Наполеона. Для простых же людей он оставался «истинным французом», высказывающим свое мнение по любому вопросу. И что характерно, после падения Наполеона этот самый Фьеве вновь стал роялистом и писал королю литературные письма, в которых бранил Революцию и Империю, а Наполеона называл исключительно Буонапартом.

* * *

Такая вот «свобода прессы»…

Наполеон управлял всем и на все находил время. Например, едва только был заключен Тильзитский мир, как он приказал газетам прекратить печатание статей против России, которые буквально только что им столь же категорически приказывал печатать. 3 июля 1807 года Наполеон прямо указал министру полиции Фуше: «Смотрите, чтобы больше не говорилось глупостей ни прямо, ни косвенно о России».

Точка. Не обсуждается…

Также он приказал давать в газетах поменьше известий о том, что делается в стране. «Зачем осведомлять врагов о том, что я делаю у себя?» – раздраженно спрашивал император у Фуше. И, конечно же, не писать о генерале Моро, эмигрировавшем в Америку, не писать о передвижениях войск, не писать об армии вообще…

Протестовать никто не смел.

С другой стороны, в минуты раздумья и откровенности Наполеон сам тяготился таким положением дел. «Пресса, – сказал он однажды в Государственном Совете, – находится в полнейшем рабстве».

Это его раздражало.

В частности, то, что газеты, желая польстить ему, иногда вредят делу. Например, в последние недели его правления, когда шли битвы за битвами между наступающими союзниками и изнемогавшим уже Наполеоном, парижские газеты, превознося одну из побед императора, писали с восторгом, что эта победа тем славнее, что на каждого француза приходилось три врага.

19 февраля 1814 года Наполеон гневно отчитал нового министра полиции Савари, герцога де Ровиго: «Газеты редактируются без всякого смысла. Прилично ли в настоя- щий момент говорить, что у меня было мало войска, что я победил, внезапно нагрянув на неприятеля, что мы были один против трех? Нужно, действительно, чтобы вы в Париже потеряли голову, чтобы говорить подобные вещи, когда я всюду говорю, что у меня 300 тысяч человек, когда неприятель этому верит и когда нужно говорить это до пресыщения. Я создал бюро для руководства газетами, что же оно не видит этих статей? Вы могли бы знать, что здесь идет дело не о пустом тщеславии, и что одно из первых правил войны заключается в том, чтобы преувеличивать, а не уменьшать свои силы. Но как заставить понять это поэтов, которые стараются польстить мне и национальному самолюбию вместо того, чтобы стремиться делать дело. Мне кажется, <…> если бы вы отнеслись к этому с некоторым вниманием, то подобные статьи, которые суть не просто глупости, но губительные глупости, никогда не были бы напечатаны»[114].

После того, как Наполеон признал свое поражение и отрекся от престола, Сенат опубликовал указ, в котором говорилось о полной свободе печати, «за исключением законной репрессии за преступления, которые могут произойти из-за злоупотребления этой свободой».

В указе также говорилось о том, что свобода прессы – это одно из прав народа, что она «постоянно подвергалась насильственной цензуре Наполеона Бонапарта», а он «всегда прибегал к типографскому станку, чтобы наполнять Францию и Европу искаженными известиями, ложными началами, учением в пользу деспотизма, оскорблениями иностранных правительств» и т. д.

А в марте 1815 года Наполеон неожиданно покинул остров Эльба и возвратился в Париж. И тут же был издан декрет от 22 апреля 1815 года «О свободе печати». И якобы теперь взгляды Наполеона полностью переменились, и он стал верить в то, что свобода печати – это абсолютное благо, и он готов отстаивать эти принципы…

Но битва при Ватерлоо поставила крест на судьбе Наполеона. И практически тут же восстановленный Journal des débats использовал все имевшиеся во французском языке бранные эпитеты для оскорбления и осмеяния того, перед кем эта газета еще совсем недавно униженно пресмыкалась.

Глава четырнадцатая

Развод с Жозефиной

Фирмен Массо. Портрет императрицы Жозефины. 1812

Анри Фредерик Шопин. Развод императрицы Жозефины. 1843

Жак-Луи Давид. Портрет императора Наполеона. 1812

Напомним, что Наполеон познакомился со своей будущей женой Жозефиной де Богарне в ноябре 1795 года. Вскоре они поженились. Однако годы шли, а детей у них не было, и рано или поздно должен был встать вопрос о разводе этих действительно любивших друг друга людей. Почему? Да потому что слишком уж много аргументов «против» оказалось у этого брака. Во-первых, категорически против креолки был весь клан Бонапартов, открыто объявивший войну той, кого в корсиканском семействе посчитали самозванкой. Во-вторых, как выяснилось, Жозефина не могла больше иметь детей, а ставшему императором Наполеону непременно нужен был наследник. В-третьих, на развод с Жозефиной Наполеона толкали его министры и политики, искавшие возможности укрепления через новый брак необходимого Франции союза с Россией или с Австрией.

В результате, человеческое чувство уступило место государственным соображениям и целесообразности. Решение о разводе созрело уже в 1807 году, а прошедшие после этого два года были полны горьких переживаний: доводами «за» были политика и интересы Франции, доводами «против» – любовь и жалость. Без сомнения, это решение было одним из самых трудных в жизни Наполеона, и оно потребовало от него нечеловеческого напряжения сил.

* * *

Наполеон почти до конца 1809 года медлил с решительным объяснением. Наконец, в последний день ноября он объявил той, которую всегда так любил, что намерен ее покинуть.

Историк Поль-Матье Лоран (Лоран де л’Ардеш) пишет:

«Это случилось 30 ноября 1809 года. В этот день император и императрица обедали вместе; он был мрачен и задумчив, она грустна и молчалива. После обеда присутствовавшие оставили их наедине.

– Жозефина, милая Жозефина, – сказал, наконец, Наполеон, – ты знаешь, я любил тебя!.. Тебе, одной тебе обязан я всеми минутами счастья, которые имел в жизни. Жозефина, моя судьба побеждает мою волю. Перед выгодами Франции я должен заглушить самый голос сердца»[115].

По словам Рональда Делдерфилда, Жозефина «приняла эти прозрачные намеки с неловким молчанием»[116].

Прозрачные намеки? Интересная трактовка…

Когда муж говорит, что намерен жениться на «брюхе», что династия без наследника – это династия без фундамента, что высшие государственные интересы требуют, чтобы у него был ребенок, разве это намеки? Для неспособной больше иметь детей жены, к сожалению, это – не намеки, это – приговор, окончательный и не подлежащий обжалованию.

Собственно, Жозефина в глубине души уже давно была готова к этому. И все же заявление Наполеона стало для нее страшным ударом.

Барон Луи де Боссе, первый камергер двора императрицы, описывает события вечера 30 ноября следующим образом:

«Их Величества сели за стол. На Жозефине была большая белая шляпа с лентами, завязанными под подбородком, частично скрывавшая ее лицо. Тем не менее, я увидел, что она заплакана и сейчас с трудом удерживает слезы. Она показалась мне воплощением боли и отчаяния.

За столом в этот день царило безмолвие. Единственными словами, которые произнес Наполеон, обращаясь ко мне, были:

– Какая сегодня погода?

Задав этот вопрос, он вышел из столовой в гостиную.

Жозефина последовала за ним. Подали кофе; император взял чашку и знаком отослал всех из комнаты. Я немедленно вышел. Обуреваемый грустными мыслями, я сел в углу столовой в кресле, наблюдая за лакеями, которые убирали со стола. Вдруг из гостиной раздались крики императрицы Жозефины»[117].

Камердинер Наполеона Констан Вери дополняет этот рассказ: «Императрица лежала на полу, крича так, словно у нее разрывалось сердце»[118].

Это было очень сильное нервное потрясение.

После этого в течение нескольких дней пронзительные стоны Жозефины доносились из ее внутренних покоев, отдаваясь эхом в коридорах и на лестницах. Отзвуки их доходили даже до гостиных, переполненных встревоженными придворными. Родственники Наполеона не без наслаждения ловили их. Они всегда ненавидели Жозефину и теперь смаковали каждую ее жалобу, комментируя происходящее в весьма откровенных и совсем не великосветских выражениях.

– Вы только послушайте, как кричит эта шлюха! – восклицала Каролина Бонапарт.

– Да, старуху тряхнуло как следует, – смеялся Жером Бонапарт.

По словам биографа Наполеона Фридриха Кирхейзена, «Наполеона влекла к Жозефине только любовь. Он женился на ней только потому, что любил ее, – любил так, как только может любить мужчина женщину»[119]. Совершенно другими глазами смотрели на Жозефину братья и сестры Наполеона: они видели в ней только кокетку, слишком старую для императора.

* * *

Судьба Жозефины была окончательно решена в декабре 1809 года, когда на семейном совете ее поставили перед фактом. Наполеон тогда сказал:

– Один Бог знает, как тяжело было моему сердцу принять это решение. Но никакая жертва не может быть слишком велика для меня, если я уверен, что это необходимо для блага Франции.

О благе Франции говорила и рыдающая Жозефина. Отчаянию двух любящих сердец не было предела, но им обоим предстояло смириться с неизбежностью…

Стоит отметить, что Наполеон помнил о прекрасной и доброй Жозефине всю свою жизнь. Его второй брак с дочерью австрийского императора Марией-Луизой стал для него сущим наказанием. Останься он со своей любимой Жозефиной, разве она бросила бы его одного в изгнании? Конечно же, не бросила бы. Разве в 1814 году незадолго до своей смерти Жозефина не воскликнула:

– Зачем я согласилась тогда на этот развод? Наполеон несчастен, а я не могу быть возле него! Его обвиняют несправедливо, и кто может судить об этом лучше меня!

У немецкого историка Фридриха Кристофа Шлоссера читаем: «Сердцу Наполеона делает большую честь та форма, в которой он 30 ноября 1809 года объявил, что в угоду своей политике он решился расторгнуть свой брак; но его объявление о необходимости развода и все его прежние и последующие слова прискорбным образом показывают, что он придавал самую преувеличенную важность своему несчастному вступлению в родство с теми старинными фамилиями, которые утратили почти всю свою силу. 15 декабря, в присутствии всей императорской фамилии и под руководством архиканцлера, секретарь придворного императорского штата Реньо де Сен-Жан д’Анжели написал сентиментально-риторический протокол, в котором Наполеон и его супруга выражали добровольную решимость расторгнуть свой брак. Причиной этой решимости выставляется то, что император для блага государства должен разойтись с супругой, от которой не может надеяться иметь детей. Для формы оказался нужен по этому делу сенатский декрет, и Эжен де Богарне, являвшийся тут в первый раз в Сенат, внес предложение об этом. Из 87 сенаторов только 7 подали голос против предложения; другие 4 сенатора не подали голоса; один Грегуар хотел говорить против предложения, но ему не дозволили говорить»[120].

После развода Жозефина, бывшая супруга императора, немедленно удалилась в Мальмезон, в свой любимый дворец, подаренный ей когда-то Наполеоном. Там она и умерла 17 (29) мая 1814 года. Считается, что она сильно простудилась во время прогулки с императором Александром I, и это стало причиной ее неожиданной смерти. Ей было всего 50 лет.

Глава пятнадцатая

Австрийский брак Наполеона

Франсуа Паскаль Симон Жерар. Портрет Марии-Луизы. 1810

Жорж Руге. Венчание Марии Луизы и Наполеона. 1810

Франсуа Жерар. Портрет Марии Луизы с сыном. 1813

После развода с Жозефиной Наполеон, исходя из политических соображений, женился на Марии-Луизе – высокой и дородной дочери императора Австрии.

Мария-Луиза Австрийская родилась в Вене 12 декабря 1791 года, когда Наполеону уже было 22 года. Она была дочерью эрцгерцога Франца из династии Габсбургов (он с 1804 года стал императором Австрии) и эрцгерцогини Марии-Терезии (дочери короля Неаполя Фердинанда).

Мария-Луиза появилась на свет в роскошных покоях королевского дворца Хофбург. О ее раннем детстве ее биограф Лука Гольдони пишет так: «Малышка всех умиляет: она и не думает двигаться с того места, куда ее поставили, обнаруживая ту самую покорность, которая сделает чересчур легким ее воспитание. “Первый долг девочки – послушание. Если ослушаешься, тебя посадят в тюрьму”, – так рассуждает ее мать <…> И ни намека на будущих Бенджаменов Споков, выявивших комплекс вины у родительниц конца XX века и сделавших наглыми и одновременно неуверенными в себе их детей»[121].

Отец и мать уделяли дочери, а потом и ее многочисленным братьям и сестрам совсем мало времени (он был вечно занят государственными делами, а она – своими переходящими из одной в другую беременностями). С самых ранних лет детей доверили заботам опытных фрейлин, а венценосные родители появлялись лишь в строго установленные часы и ровно настолько, чтобы дети совсем не забыли, кто их отец и мать.

По отзывам современников, Мария-Луиза была настоящим ангелом кротости. Вот, например, одно из сохранившихся писем, которое она написала отцу:

Прошу вас, дорогой папа, не оставляйте меня вашей милостью, и уверяю вас, что всю мою жизнь я буду любить и уважать вас. Ваша послушнейшая и покорнейшая дочь.

Мария-Луиза была очень образованной девочкой: она быстро научилась говорить по-французски и по-итальянски, разбиралась в истории и географии, умела играть на фортепьяно и обладала отменными манерами. Это может показаться удивительным, но ее любимым развлечением игра «в Наполеона». По словам Луки Гольдони, «Мария-Луиза и ее брат Франц-Карл назвали Бонапартом деревянную куклу; давая выход всем своим страхам, тревогам и злости, которые вызывал у них этот враг-француз, они пинали ее, обзывали обидными словами и даже поджигали»[122].

* * *

Вообще следует отметить, что юная Мария-Луиза называла Наполеона исключительно «проклятым корсиканцем». Ненависть к нему обострилась особенно после того, как Наполеон разгромил русских и австрийцев при Аустерлице, а затем, в ноябре 1805 года, вступил в Вену. Марии-Луизе в то время было четырнадцать, и ей вместе со всем Габсбургским семейством пришлось бежать в Краков. Могла ли она тогда относиться к завоевателю иначе, как к проходимцу и варвару? Конечно же, нет. Она и младшему брату своему рассказывала, что он «бросает священников в огонь», «топчет святыни», «бьет по щекам своих министров» и «стреляет даже в собственных офицеров».

А потом был 1809 год, очередной разгром австрийской армии при Ваграме, и Вена вновь оказалась в руках Наполеона. К тому времени мать Марии-Луизы умерла во время тринадцатых родов, а отец в третий раз предстал перед алтарем. На этот раз, с эрцгерцогиней Марией-Людовикой, которая была всего на четыре года старше Марии-Луизы. И вновь Габсбургам пришлось отправиться в изгнание – теперь в Будапешт. Не удивительно, что в адрес Наполеона при австрийском дворе слышались одни лишь проклятия.

Лука Гольдони констатирует: «Вот то душевное состояние, в котором находится Мария-Луиза, когда на горизонте начинает вырисовываться ее кандидатура для заключения политического брака. С затаенным страхом и плохими предчувствиями следит она за слухами о близком разводе ненавистной личности с Жозефиной, которая не только не подарила ему наследника, но к тому же, пока муж был на войне, сама вела бесчисленные сражения – в спальне»[123].

Мария-Луиза тогда написала одной из своих подруг:

Мне передали, будто Наполеон сказал, что я должна заменить Жозефину. Но они ошибаются: он слишком боится получить отказ. Кроме того, он слишком стремится причинить нам новые страдания, чтобы сделать подобное предложение. И потом, папа слишком добр, и он не станет принуждать меня.

Примерно в то же время она написала графине фон Коллоредо:

Я предоставляю людям болтать, ни минуты не заботясь об этом. Я жалею только ту несчастную принцессу, на которую падет его выбор, потому что я, конечно же, не стану жертвой политики.

Очень скоро мы увидим, что она ошибалась. А пока лишь отметим, что Мария-Луиза к 1810 году стала типичной Габсбургской принцессой: рост под метр семьдесят, великолепный бюст, светлые волосы, большие голубые глаза навыкате, ямочки на щеках… Она была, скорее, некрасива, но обладала на редкость ладной фигурой и вполне могла произвести впечатление.

А вот компетентное мнение историка Десмонда Сьюарда: «И все-таки Мария-Луиза была более интересной и приметной женщиной, чем о ней принято думать. Судя по всему, она обладала незамысловатым, добродушным и приятным характером, была не слишком умна, но и не глупа, а еще до неловкости застенчива. Она на удивление хорошо писала маслом как портреты, так и пейзажи, много читала, включая большие отрывки из Шатобриана, и была талантливой музыкантшей – пела, играла на рояле и арфе, причем довольно недурно, и любила не только Моцарта, но и, как вся остальная семья, питала страсть к Бетховену. Позже, в Парме, ее подданные прониклись к ней такой преданностью, какая нечасто выпадает на долю правителей. Однако история в целом оказалась жестока к этой несчастной жертве династических интриг. Мария-Луиза получила едва ли не монастырское воспитание под недремлющим оком суровых гувернанток. Ей никогда не позволялось оставаться наедине ни с одним мужчиной, за исключением отца, и для того, чтобы в ее присутствии не прозвучало ни одного намека на тайны секса, ей разрешалось иметь четвероногих питомцев только женского пола. Она ни разу не побывала в театре. Ее единственными украшениями были коралловое ожерелье и несколько жемчужин. Единственно дозволенные ей забавы заключались в собачке, попугае, цветах и венских взбитых сливках»[124].

* * *

Новый брак Наполеона заключался при следующих обстоятельствах. После развода с Жозефиной, император, как уже говорилось, удалил свою первую супругу в Мальмезон, а, завершив эту «операцию», он тут же занялся выбором новой невесты, которая должна была уберечь Францию от возможной реставрации Бурбонов путем производства на свет прямого наследника императорского престола.

В конце января 1810 года было собрано специальное совещание высших сановников империи по этому вопросу. Многие, в том числе архиканцлер Камбасерес и министр полиции Фуше, выступили за союз с Россией, но министр иностранных дел Талейран предпочитал австрийский брак. Первые высказались за великую княжну Анну Павловну, сестру императора Александра I, Талейран же – за Марию-Луизу Австрийскую.

Других вариантов, по сути, и не было. На свете, кроме Франции, было лишь три великих державы: Англия, Россия и Австрия. Но с Англией постоянно шла война не на жизнь, а на смерть. Оставались только Россия и Австрия. Россия, бесспорно, была сильнее Австрии, в очередной раз разбитой Наполеоном. Но в России тянули с ответом. По официальной версии, Анна Павловна была еще слишком молода, ей было всего 16 лет. Конечно же, это была лишь отговорка. В России ненависть к Наполеону росла с каждым годом – по мере того, как усиливались строгости Континентальной блокады. Как бы то ни было, в Санкт-Петербурге попросили отсрочить решение вопроса о браке Анны Павловны с Наполеоном, и последний, сильно раздраженный уклончивостью русского двора, дал понять, что склоняется в пользу «австрийского варианта».

Историк Десмонд Сьюард по этому поводу пишет: «Наполеон был ослеплен своей наивной верой, что подобный альянс, которому Господь пошлет сына и наследника, наконец-то даст ему пропуск в крошечный заколдованный круг монархов «старого режима», и что великие сеньоры дореволюционной Франции примут его как законного правителя. Он был далеко неискренен, заявляя с напускной прямотой: “В конце концов, я женюсь на утробе”. Он убедил себя, что Австрия теперь заинтересована в сохранении его режима, что бы ни случилось, а Россия, возможно, присоединится к альянсу трех императоров. Этот выдающийся политический реалист позволил, чтобы его здравые суждения затмило, грубо говоря, примитивное продвижение по иерархической лестнице»[125].

Князю фон Меттерниху, тогдашнему австрийскому послу в Париже, был передан запрос, согласен ли австрийский император отдать Наполеону в жены свою дочь Марию-Луизу? Из Вены тут же ответили, что Австрия на это согласна.

Новость эта поразил австрийцев.

Лука Гольдони не без иронии констатирует: «Образ потерпевшего поражение отца, разыгрывающего карту дочери, не должен так уж нас возмущать. Мы живем во времена, когда уже отшумела романтическая буря, превозносившая чувственный мир и сделавшая любовь бесспорным главным действующим лицом литературы. А тогда династические браки наряду с войнами и альянсами составляли необходимое условие для пополнения содержимого сундуков, для славы и процветания рода, долженствующего пережить все и вся. Сердечный трепет, в той же мере, что и рецидив инфлюэнцы, считался неприятной неожиданностью»[126].

Много лет спустя Мария-Луиза напишет об этом: «Чего же вы хотите, мы, принцессы, были воспитаны не так, как другие женщины. Мы не знали равенства в семье и равенства в чувствах. Нас всегда готовили к событиям, прерывающим все отношения и связи, переносящим нас далеко от родителей и создающим для нас новые, иной раз прямо противоположные интересы»[127].

Как видим, написано вполне спокойно и рассудительно, но это не должно вводить в заблуждение: тогда, в начале 1810 года, Мария-Луиза была не просто взволнована, она была ошеломлена. Но это ровным счетом ничего не меняло, ибо Мария-Луиза была хорошей дочерью. Она любила отца больше всего на свете, и его воля была для нее священна.

Она так и заявила князю фон Меттерниху:

– Скажите моему отцу, что там, где речь идет о благе страны, решение принадлежит только ему. Попросите его, чтобы он выполнял свои обязанности главы государства и не заботился о том, чтобы согласовать их с моими личными интересами.

* * *

А тем временем события разворачивались с калейдоскопической быстротой. 7 февраля 1810 года Наполеон сообщил Александру I о том, что идея о «русском» браке им окончательно отброшена, и тут же был подготовлен «австрийский» брачный договор. Над текстом много не работали: взяли из архива и просто переписали брачный договор, составленный при женитьбе предшественника Наполеона на французском престоле, короля Людовика XVI, на другой австрийской эрцгерцогине, Марии-Антуанетте, которая приходилась тетушкой нынешней невесте Наполеона. Этот брачный договор был отправлен на ратификацию австрийскому императору. Франц быстро его ратифицировал, и сообщение об этом пришло в Париж 21 февраля.

Одновременно с этим Наполеон послал Марии-Луизе письмо:

Блестящие качества, что отличают вас от всех остальных, исполнили нас желанием служить вам и почитать вас, и мы, соответственно, обратились к вашему отцу-императору, умоляя его вверить нам счастье вашего императорского высочества.

Письмо заканчивалось так:

Мы уповаем на Господа, что да всегда хранит он вас, моя кузина, под своей благостной и заслуженной вами опекой. Ваш добрый кузен Наполеон.

22 февраля маршал Бертье, начальник генерального штаба Наполеона, выехал в Вену с весьма прелюбопытной миссией: изображать жениха, то есть самого императора французов, во время торжественного обряда бракосочетания, который должен был произойти в Вене.

Как видим, «добрый кузен Наполеон» счел излишним самому обеспокоиться поездкой в Вену хотя бы для такого исключительного случая, как собственная свадьба. Но с этим в Вене примирились, а что еще оставалось делать…

Маршал Бертье прибыл в столицу Австрии в начале марта 1810 года и официально попросил руки Марии-Луизы от имени Наполеона.

На официальный запрос Бертье император Франц ответил, что согласен отдать Наполеону свою дочь. Мария-Луиза тоже выразила свое согласие, и 11 марта в Вене, в присутствии всей австрийской императорской фамилии, всего двора, всего дипломатического корпуса, сановников и генералитета, была проведена брачная церемония.

На следующий день Бертье отправился во Францию, а через 24 часа вслед за ним выехала из Вены и будущая императрица Мария-Луиза.

Надо сказать, что до этого она никогда не видела Наполеона. Сказать, что она волновалась – это ничего не сказать. Девушка была в панике. При этом при проезде через вассальные страны (например, через Баварию) ей всюду давали почувствовать, что она – супруга истинного повелителя Европы.

* * *

Итак, жребий Марии-Луизы был брошен. Император Франц 13 марта 1810 года написал Наполеону, формально уже своему зятю:

Если и огромна та жертва, которую я приношу, расставаясь с дочерью, если в этот момент мое сердце и обливается кровью при мысли о разлуке с любимым ребенком, то меня может утешить только полное убеждение в том, что она будет счастлива.

Позднее император Франц признавался, что, согласившись на этот брак, он «пожертвовал тем, что было всего дороже его сердцу, для того чтобы предотвратить непоправимое несчастье и приобрести залог лучшей будущности»[128]. Он действительно получил немалые выгоды от этого брака. Наполеон, опиравшийся до этого в своей политике на союз с Александром, начал постепенно отдаляться от России и сближаться с Австрией.

На Европу это событие, естественно, произвело неизгладимое впечатление, и оно обсуждалось на все лады. Одни говорили, что теперь наступит конец войнам, и Европа обретет долгожданное равновесие. Другие утверждали, что очень скоро Наполеон начнет воевать с той из держав, где ему не дали невесты…

Наполеон встретил Марию-Луизу 27 марта 1810 года недалеко от Парижа, возле Компьеня. И только тут супруги в первый раз в жизни увидели друг друга.

По правде говоря, их первое свидание должно было происходить, согласно официальному церемониалу, но Наполеон не мог побороть свое нетерпение и нарушил правила, им же самим предписанные. В сопровождении одного маршала Мюрата, под проливным дождем, он тайно выехал из Компьеня, стал у дверей небольшой сельской церкви и, увидев Марию-Луизу, бросился к ее карете.

Увиденное поразило его до глубины души. Вместо ожидавшейся им «матки», способной дать ему только наследника, он вдруг обнаружил в карете по-детски наивную молодую женщину, показавшуюся ему восхитительной, и он… немедленно влюбился.

Глава шестнадцатая

Сыновья Наполеона

Шарль Леон Денюэль. 1870

Граф Александр Валевский. 1856

Леопольд Буше. Портрет Наполеона II. 1832

У Жозефины от первого брака было двое детей, а вот у Наполеона долгое время детей не было. Точнее так – у них не было совместных детей. Наполеона всегда крайне волновал этот вопрос, и он несколько раз пытался проверить свою детородную функцию на ком-то другом.

Типичная история. После победоносного сражения при Аустерлице, в начале 1806 года, Наполеон торжественно возвратился в Париж и тут же пал жертвой прелестей юной красавицы Элеоноры Денюэль де ля Плэнь, лектрисы его сестры Каролины.

Это была стройная брюнетка с огромными черными глазами, живая и очень кокетливая. Как оказалось, ни ее воспитание, ни краткосрочный брак не оказали благотворного влияния на ее нравственность. Поэтому, когда император, который, как известно, не любил тратить много времени на какие-то там прелюдии, передал ей через Каролину свои предложения, она пришла в восторг от возможности попасть в тайные апартаменты Тюильри и отправилась туда без малейших колебаний.

Очень скоро любовные встречи дали результат, на который очень рассчитывала Каролина и весь клан Бонапартов, мечтавший развести Наполеона с ненавистной им чужачкой Жозефиной де Богарне. Элеонора забеременела и, как положено, через девять месяцев родила мальчика. Наполеон в это время находился в Польше. Когда маршал Лефевр доложил императору о произошедшем, преисполненный радостью император воскликнул:

– Наконец-то, у меня есть сын!

Поначалу ему в голову даже пришла безумная идея усыновить незаконнорожденного ребенка и сделать его своим официальным наследником, но очень скоро он понял всю несостоятельность этого плана. Зато теперь его решение расстаться с неспособной произвести потомство Жозефиной укрепилось окончательно.

Символично, что мальчику, родившемуся 13 декабря 1806 года, было дано имя Леон, что составляло ровно половину имени Наполеон.

Маленький Леон был отдан на попечение бывшей кормилицы сына Каролины и маршала Мюрата. Наполеон выделил сыну пенсию в 30 000 франков, а его матери – в 22 000 франков. Но о самой Элеоноре он больше не хотел слышать ни слова. Когда в 1807 году она самовольно явилась в Фонтенбло, он отказался ее принять, заявив, что встречается только с теми, с кем хочет. Несчастная женщина выполнила свою функцию и больше не была нужна. Больше Элеонора и Наполеон не виделись.

* * *

Любопытно, что в свидетельстве о рождении Леона указано, что ребенок произведен на свет девятнадцатилетней Элеонорой Денюэль де ля Плэнь «от неизвестного отца». Впрочем, имя отца было всем прекрасно известно. Это и понятно, ведь Наполеон часто просил приводить мальчика в Тюильри, любил играть с ним, делал ему дорогие подарки. Казалось, что император не может нарадоваться ребенку, благополучно развеявшему сомнения относительно его способности к деторождению. Опекуном сына Наполеон назначил барона де Мовьера, тестя своего личного секретаря Меневаля. В 1812 году Леон вместе с детьми де Мовьера посещал учебное заведение на улице Матиньон в Париже, а когда император возвратился с Эльбы, его воспитание взяли на себя мать Наполеона и его дядя кардинал Феш.

С раннего детства Леон обнаружил буйный и непокорный характер. Он был как две капли воды похож на своего отца в детстве, что особенно умиляло его бабушку Летицию.

В январе 1814 года Наполеон добавил к пенсии Леона еще 12 000 франков, а в июне 1815 года подарил ему десять акций одной кампании общей стоимостью в 100 000 франков. В своем завещании на острове Святой Елены Наполеон также позаботился о Леоне: ему была выписана пенсия в 300 000 франков.

Отвергнутая императором мать Леона в 1807 году повторно вышла замуж за офицера Великой Армии, но тот погиб при отступлении из России. В 1814 году Элеонора нашла третьего мужа – баварского майора графа фон Люксбурга. Их свадьба состоялась в мае 1814 года, и Элеонора стала вполне обеспеченной женщиной. Двадцать шесть лет супруги фон Люксбург жили в Германии, а затем переехали в Париж, куда граф был назначен послом.

Достигнув совершеннолетия, молодой граф Леон стал вести распутную и расточительную жизнь. Внешне он был очень похож на отца, но при этом слыл патологическим бездельником и неисправимым игроком. Как следствие, через десять лет от его состояния не осталось ни франка.

В 1832 году граф Леон «отличился» тем, что дрался на дуэли в Венсенском лесу с адъютантом герцога Веллингтона Гессом и убил его. В 1834 году он был назначен командиром батальона национальной гвардии Сен-Дени, но вскоре его изгнали с этого места «за небрежное отношение к служебным обязанностям».

Леон считал, что, будучи сыном великого человека, он имеет полное право на выдающуюся роль в обществе. Выросший в блеске и роскоши, избалованный и захваленный с детства, он вырос испорченным эгоистичным человеком. Деньги не имели для него цены, пока он мог позволить себе разбрасывать их налево и направо. Однажды в одну ночь он проиграл 45 000 франков, а в другой раз – 16 000 франков. Никаких, даже очень значительных сумм ему не хватало на расточительную и полную приключений жизнь, которая протекала по большей части за кулисами театров и в будуарах не самых целомудренных дам. Наконец, в 1838 году он попал за долги в тюрьму, где ему пришлось пробыть два года.

Выйдя из тюрьмы, граф Леон не стал благоразумнее. Он поселился на улице дю Май у некоей мадам Лезьё и ее мужа, но этот «тройственный союз» оказался недолгим. Спасаясь от преследований полиции, Леон уехал в Англию. В Лондоне он заявился к принцу Шарлю-Луи-Наполеону, внуку Жозефины де Богарне и будущему императору Наполеону III, и принялся вытягивать из кузена деньги. Дело чуть было не завершилось дуэлью, которая уже была назначена в Уимблдоне: секунданты Шарля-Луи-Наполеона принесли две шпаги, а секунданты Леона – два пистолета. К счастью, кровопролития не допустила полиция.

Выдворенный обратно во Францию, он начал судебную тяжбу против своей матери, графини фон Люксбург, выиграв у нее 2 июля 1846 года пенсию в 4000 франков. А еще у него хорошо получались ехидные и злобные мемуары, которые стали приносить большие деньги, которые, впрочем, тут же проматывались в азартных играх.

После того, как к власти пришел Наполеон III, граф Леон неоднократно пользовался своим высочайшим родством, добиваясь субсидий на оплату своих долгов. Без всякого стеснения он получил от человека, которого двенадцать лет назад хотел убить на дуэли, 6000 франков пенсии и 225 000 франков капитала. Поведение графа Леона было столь нелепым, что можно было заподозрить в ущербности его психику. Известно, что он называл сам себя не только наследником императора Наполеона, но и директором некоего Общества Мира.

После падения Второй Империи граф Леон снова стал жить в Англии. Там в 1854 году он сошелся с одной портнихой, которая была на двадцать пять лет моложе его и родила ему четверых детей. После рождения третьего ребенка в 1862 году они официально поженились, но это не принесло им счастья.

После смерти матери графа Леона снова можно было увидеть во Франции. Жил он то в Тулузе, то Бордо, а затем в Туре – и везде в крайней бедности. Умер первый сын Наполеона в Понтуазе, 14 апреля 1881 года, в возрасте 75 лет.

* * *

А 4 мая 1810 года на свет появился еще один ребенок Наполеона, рожденный молодой польской графиней Марией Валевской, с которой император познакомился в 1807 году в Варшаве. Их связь длилась довольно долго. В самом ее начале Мария разошлась со своим мужем, старым графом Валевским, а затем переехала в Париж, где Наполеон устроил ей небольшую квартиру на улице Победы, недалеко от квартиры, в которой проживала Элеонора Денюэль де ля Плэнь.

В 1809 году влюбленная Мария последовала за императором в Австрию и жила в окрестностях Вены, регулярно встречаясь с ним при содействии верного камердинера Констана. Там в Шёнбрунне Мария и объявила Наполеону, что вскоре станет матерью.

В октябре 1809 года Наполеон возвратился во Францию, а беременная от него Мария отправилась в Польшу, чтобы там родить ребенка, названного Александром. После этого Мария с сыном на руках вновь приехала в Париж, но там все помыслы Наполеона и место рядом с ним уже занимала Мария-Луиза Австрийская.

Когда на свет появился Александр Валевский, Наполеон ограничился тем, что выделил на его содержание 10 000 франков в месяц. Все попытки Марии к продолжению романтических встреч с императором пресекались. Чрезвычайно обиженная графиня тихо уехала в Варшаву, и Наполеон был ей за это благодарен.

Забегая вперед, скажем, что, когда свергнутого Наполеона сослали на остров Эльба, и многие его бывшие друзья и сподвижники отвернулись от него, Мария с четырехлетним Александром тайно навестила его там. Однако свергнутый император довольно сухо встретил свою «польскую супругу», которая была готова разделить с ним его изгнание.

Лишь после второй Реставрации Мария Валевская сочла себя свободной от обязательств по отношению к бывшему императору. В сентябре 1816 года в Брюсселе она вышла замуж за бывшего полковника наполеоновской гвардии, а ныне генерала-эмигранта Филиппа-Антуана д’Орнано. Но Мария недолго наслаждалась счастьем брака. Рождение 9 июня 1817 года ребенка, названного Родольфом-Огюстом-Луи-Эженом, стало для нее роковым; Мария тяжело заболела и умерла 11 декабря того же года в возрасте всего 28 лет.

* * *

Александр Валевский, второй сын Наполеона, после смерти матери был привезен в Польшу. Потом он учился в Варшаве, но там за ним плотно наблюдала русская полиция, а посему в 1827 году ему пришлось нелегально перебраться во Францию и получить французское подданство.

В декабре 1830 года министр иностранных дел Франции граф де Себастьяни поручил Александру секретную миссию в Польше, и сын Наполеона оказался в рядах своих соотечественников во время Польского восстания 1830–1831 гг. В частности, 13 февраля 1831 года он в чине капитана и качестве адъютанта командующего принял участие в знаменитом сражении при Грохове, в котором противостояли русская армия под командованием генерал-фельдмаршала И. И. Дибича и польское войско под командованием князя Радзивилла. В этой битве русские потеряли около десяти тысяч человек, поляки – двенадцать тысяч человек, но после нее русские войска не рискнули штурмовать польскую столицу и отступили.

За это сражение Александр Валевский получил военный крест, а затем был послан польским правительством для переговоров в Лондон. После разгрома Польского восстания он вновь вернулся в Париж, где благодаря господствовавшему тогда культу Наполеона встретил весьма милостивый прием и был зачислен во французскую армию в чине капитана.

После прохождения службы в Алжире, в 1841 году Александр вышел в отставку, обратившись к дипломатической деятельности – он начал выполнять различные поручения влиятельных членов правительства Гизо и Тьера. Вскоре, став личным другом Тьера, он был назначен послом Франции во Флоренции.

Февральская революция 1848 года застала Александра Валевского в Буэнос-Айресе, откуда он немедленно поспешил в Париж, и после 10 декабря примкнул к Луи-Наполеону, будущему императору Наполеону III. Тот назначил его посланником Франции сначала в Копенгагене, затем снова во Флоренции, потом в Неаполе и, наконец, в Лондоне.

Приехав в июне 1851 года в Лондон, Александр повел дела настолько гибко, что способствовал сближению двух непримиримых стран-соперниц. Именно он организовал визит Наполеона III в Англию и королевы Виктории во Францию.

В мае 1855 года Александр Валевский стал министром иностранных дел Франции, и на его долю выпала роль председателя на Парижском конгрессе 1856 года, где был положен конец Крымской войне. За эту деятельность он получил высшую награду Франции – орден Почетного Легиона.

Но этого ему было мало. Сделавшись в 1855 году сенатором, он через десять лет отказался от сенаторства и в 1868 году был выбран президентом Законодательного корпуса. В том же году, ведая вопросами культуры, он был избран в Академию изящных искусств. Согласимся, что это была великолепная карьера, заслуживающая всяческого уважения!

К сожалению, здоровье стало все чаще подводить графа Валевского. В середине все того же 1868 года он отправился на лечение в Германию. На обратном пути его сразил сердечный приступ, и он скончался в Страсбургском госпитале. Произошло это 27 сентября 1868 года.

После себя этот сын Наполеона оставил дочь (от брака с Кэтрин-Кэролайн Монтегю, дочерью графа Сэндвича) и еще троих детей – сына и двух дочерей (от второго брака с Марией-Анной ди Риччи, дочерью графа ди Риччи и фавориткой Наполеона III).

* * *

Наполеон, как мы помним, впервые увиделся с Марией-Луизой 27 марта 1810 года, а ровно через год, 20 марта 1811 года, австриячка, как и планировалось, родила ему сына, которого назвали Наполеоном-Франсуа-Жозефом. Сразу после рождения этот ребенок был провозглашен Римским королем и наследником империи.

История этого ребенка Наполеона очень коротка и очень печальна.

С его рождения прошло всего три года, и в начале апреля 1814 года Наполеон отрекся от престола. После этого он был отправлен в ссылку на остров Эльба, а Мария-Луиза с малолетним сыном уехала к себе в Вену.

Победители Наполеона легко договорились между собой, как им следует поступить с бывшей императрицей и наследником. Во-первых, они единогласно решили, что нельзя допустить даже возможности их соединения с поверженным императором. Во-вторых, они сочли необходимым «ради мира в Европе» содержать юного Наполеона отдельно от матери и под строжайшим присмотром.

Вскоре рядом с Марией-Луизой все чаще и чаще стали замечать одного австрийского офицера. Его звали Адам фон Нойперг. Ему было около сорока лет, и обладал он весьма привлекательной наружностью, если не считать широкой черной повязки, скрывавшей пустую глазницу, но и она, впрочем, не особенно портила этого красавца-гусара.

Первоначально этот человек, не сводивший с Марии-Луизы пламенного взгляда своего единственного глаза, имел приказ шпионить за ней для пресечения малейших попыток контактов с Наполеоном. Мария-Луиза быстро поняла это, а посему поначалу отнеслась к Адаму фон Нойпергу не очень ласково. Однако прошло немного времени, и ее отношение к нему стало меняться. А кончилось все тем, что они стали любовниками к огромной, кстати сказать, радости императора Франца, отца Марии-Луизы.

С Наполеоном Мария-Луиза так больше никогда и не увиделась, а вот ее отношения с Адамом фон Нойпергом продолжали бурно развиваться. Когда Наполеон умер, Мария-Луиза вступила с Нойпергом в морганатический брак, а 9 августа того же года у них родился сын Вильгельм.

Что же касается Наполеона-Франсуа-Жозефа, то он в это время жил в Вене, долгое время оставаясь надеждой всех бонапартистов мира, а посему его охраняли так тщательно, как не охраняют даже самых опасных преступников. Его заставили забыть родной язык и говорить только по-немецки, да и звали его все исключительно Францем.

В 1818 году сыну Наполеона дали титул герцога Рейхштадтского. Говорят, что, живя при дворе деда, юноша, несмотря ни на что, помнил о своем великом отце, был его горячим поклонником и тяготился шёнбруннскими порядками. К несчастью, жизнь его оказалась недолгой – он умер 22 июля 1832 года от туберкулеза в возрасте всего 21 года.

Этот молодой человек вошел в историю под династическим именем Наполеон Второй, данным ему бонапартистами. Фактически он никогда не царствовал, хотя с 22 июня 1815 года (то есть после второго отречения Наполеона) в Париже в течение нескольких недель именно его признавали императором.

Он был похоронен в Вене в знаменитой Капуцинеркирхе рядом с прочими Габсбургами. Но это был сын Наполеона, а все, что связано с этим великим человеком, дорого для французов. В результате, в декабре 1940 года по приказу Адольфа Гитлера, желавшего показать свою лояльность к французам, его останки были перенесены из Вены, находившейся тогда в составе Третьего рейха, в Париж, оккупированный Германией, и погребены в Доме Инвалидов рядом с гробницей отца. Заметим, что это случилось ровно через сто лет после переноса в Дом Инвалидов праха самого Наполеона, умершего в ссылке на далеком острове Святой Елены.

Глава семнадцатая

Катастрофа в России

Василий Верещагин. Портрет Наполеона в зимнем одеянии. 1899–1900

Василий Верещагин. Сквозь пожар. 1900

Василий Верещагин. На этапе. Дурные вести из Франции. 1895

Итак, Наполеон убедился в своей способности иметь потомство. Новая супружеская жизнь по-настоящему увлекла его до такой степени, что он даже на некоторое время ослабил внимание к государственным делам. Он был без ума от сына-наследника и от Марии-Луизы, а также от того, что с ним породнились высокомерные потомки римских императоров.

В то время Наполеон очень не хотел войны, и сохранилось много его высказываний на этот счет. Например, в мае 1812 года император в письме к русскому послу во Франции князю А. Б. Куракину поместил следующую фразу: «Мне нужен покой, я не хочу войны; благо моих народов требует моих забот, поэтому я жажду спокойствия». Ранее он также прямо говорил Куракину: «Я не хочу воевать с вами, но вы сами вызываете меня»[129].

Сами вызываете? На самом деле существование такого огромного государства как Россия, было немыслимо вдали от общеевропейских интересов, и это уже невозможно было отрицать. А поскольку война к тому времени превратилась в общепринятый способ решения всевозможных проблем, Россия не могла оставаться в стороне от бушевавшего в Европе пожара. При этом, конечно же, у Наполеона не было цели ни завоевать Россию, ни разрушить ее. Однако очень скоро выяснилось, что Россия не хочет активно поддерживать Континентальную блокаду, в которой император французов видел главное оружие против своего главного врага – Англии. И война Наполеона против России сделалась неизбежной.

При этом никто силой не заставлял Наполеона отдавать приказ о переходе границ. Просто логика принятия решения в данном случае оказалась такой: «не наказывать Россию за отказ проводить профранцузскую политику – это значит проявить не только непростительную слабость на глазах всей Европы, но и распрощаться с надеждой в будущем победить своего главного соперника – Англию»[130].

Историк Дэвид Чандлер в своей книге «Военные кампании Наполеона» пишет: «Результатом русской кампании было непоправимое разрушение легенды о непобедимости Наполеона»[131].

В самом деле, в 1812 году Россия разгромила более чем полумиллионную армию под предводительством императора французов. При этом в современных научных исследованиях не дается однозначных оценок целей Наполеона в войне с Россией. Почему? Да потому что они не декларировались в официальных документах. Одни считают, что, разгромив русских, Наполеон хотел аннексировать у России западные области и восстановить независимую Польшу (не зря же в своем воззвании к войскам император назвал вторжение в Россию Второй польской войной?). Другие уверены, что Наполеон хотел наказать Россию за то, что она нарушает условия Континентальной блокады. Третьи думают, что Наполеон желал навязать Александру I совместную военную экспедицию в Индию, дабы нанести сокрушительный удар по Британской империи. Нельзя полностью отрицать и другие высказываемые историками версии (например, мнение Роже Дюфреса о том, что Наполеон «думал, что крепостные крестьяне в России примут его сторону»[132]).

В любом случае, война началась, и план Наполеона заключался в разделении русских армий, сосредоточенных на западной границе, и в разгроме их поодиночке в приграничных сражениях. Как известно, этого Наполеону не удалось – несмотря на то, что он создал и обеспечил всем необходимым невиданную доселе по численности «Великую армию», которая насчитывала около 449 000 человек при 1146 орудиях. В дальнейшем, по мере развития событий, этих сил оказалось недостаточно, и в Россию дополнительно были введены еще 123 500 человек пехоты, 17 700 человек кавалерии и 96 орудий. Таким образом, общая численность «Великой армии» достигала неслыханных прежде размеров в 612 000 человек при 1372 орудиях (без учета еще примерно 25 000 человек гражданского обслуживающего персонала – торговцев, прислуги, чиновников и т. д.

* * *

При таком огромном количестве войск руководство у Наполеона было слабым, и главная проблема заключалась в том, что император сосредоточил его в своих руках, и это стало непосильной нагрузкой для одного человека. Инициатива маршалов у Наполеона практически исключалась, а сам Наполеон физически не мог лично находиться повсюду и одновременно. По мнению военного историка Дэвида Чандлера, масштаб задуманной Наполеоном войны «выходил за пределы даже его феноменальных способностей»[133].

Благодаря блестяще организованной разведке, начало войны 12 (24) июня 1812 года не стало чем-то внезапным для российского правительства. Сведения о составе и передвижениях наполеоновских корпусов становились известны русскому военному атташе во Франции полковнику графу А. И. Чернышёву порой даже раньше, чем они докладывались Наполеону. И тактику русские выбрали для Наполеона неожиданную: русские армии стали отступать, не позволяя противнику навязать им крупные сражения. Они соединились 4 (16) августа 1812 года у Смоленска, и этим были сорваны замыслы Наполеона, рассчитанные на быстрое завершение войны.

* * *

Центральным событием войны 1812 года стало Бородинское сражение 26 августа (7 сентября) 1812 года, в котором, по признанию самого Наполеона, «французы показали себя достойными одержать победу, а русские стяжали право быть непобедимыми».

Кто же победил в этом сражении? Сказать однозначно сложно.

При этом западные историки искренне не понимают, почему день Бородинского сражения в России празднуют, как победу русского оружия? Они не могут объяснить парадокс, почему отступившая с поля боя армия, которая затем еще и оставила столицу, считается победительницей…

Для участников сражения подобного парадокса не существовало: многие российские генералы считали Бородино серьезным поражением.

Вот лишь несколько примеров.

Генерал А. П. Ермолов назвал день сражения «ужасным днем». Генерал Л. Л. Беннигсен в своих «Записках» сделал следующие неутешительные выводы: «Мы были оттеснены на всех пунктах, на которые была произведена атака», а Наполеон «овладел всеми высотами и стоявшими на них батареями». Он же много говорил о том, что «одним из пагубных последствий Бородинской битвы была потеря Москвы, столицы Российской империи, что повлекло за собою огромные и неисчислимые потери для казны и множества частных лиц»[134].

Известный военный специалист Карл фон Клаузевиц пишет: «Кутузов, наверное, не дал бы Бородинского сражения, в котором, по-видимому, не ожидал одержать победу, если бы голоса двора, армии и всей России не принудили его к тому. Надо полагать, что он смотрел на это сражение, как на неизбежное зло».[135]

По оценкам, у русских армия насчитывала 155 000 человек, из которых 114 000 человек приходилось на регулярные войска (еще были казаки и ратники ополчения). В русской армии в день Бородинского сражения имелось 624 орудия. В свою очередь, армия Наполеона насчитывала в своих рядах примерно 133 000 человек и 587 орудий.

Как известно, по законам тактики наступающая сторона должна была обладать превосходством хотя бы в одну четверть. Однако умелое расположение батарей позволило бывшему артиллеристу Наполеону снивелировать это несоответствие. Ко всему прочему, расположение русских войск оказалось довольно странным: основная часть армии стояла на правом фланге, на берегу реки Колочи, и она была в этом месте практически бесполезна, так как против нее на другом берегу реки не было никого. При этом Наполеон сосредоточил свои главные силы в центре и на своем правом фланге, то есть значительно южнее села Бородино, где русских войск было относительно мало.

Говорят, что эту позицию выбрал даже и не сам М. И. Кутузов, а полковник К. Ф. Толь, назначенный главнокомандующим на должность генерал-квартирмейстера. Во всяком случае, генерал Беннигсен в своих «Записках» написал: «Полковник Толь овладел умом князя Кутузова, которому его тучность не позволяла самому производить рекогносцировку местности ни до сражения, ни после него»[136]. При этом сам М. И. Кутузов уверял императора Александра: «Слабое место сей позиции, которое находится с левого фланга, постараюсь я исправить искусством»[137].

К сожалению, главнокомандующий и не попытался что-либо «исправить искусством». Более того, сражением он практически не руководил. Весьма красноречиво мнение опытнейшего генерала Н. Н. Раевского, который после сражения сокрушался: «Нами никто не командовал».

А вот свидетельство еще одного очевидца событий В. И. Левенштерна: «Кутузов показывался редко». Он же потом написал: «Кутузов не сходил весь день с места»[138]. Он постоянно пребывал в деревне Горки, которая находилась на крайнем правом фланге русской позиции, где боевых действий не было, но войск там Кутузов собрал огромное количество. Вопрос «зачем?» даже не хочется задавать…

Войска русского левого фланга, руководимые князем П. И. Багратионом, были довольно быстро уничтожены мощным ударом артиллерии и основных сил Наполеона. Чтобы хоть как-то исправить положение, было предпринято запоздалое перемещение находящихся в бездействии войск с правого фланга, но и это по большому счету не помогло. Левый фланг русской армии начал отступать, все больше и больше загибая линию русских позиций.

Положение не смог спасти даже предложенный Кутузову штабными офицерами рейд казаков и гусар в тыл французов.

О действиях казаков генерал А. П. Ермолов впоследствии вспоминал: «Атаман Платов перестал служить, войска его предались распутствам и грабежам, рассеялись сонмищами, шайками разбойников и опустошили землю от Смоленска до Москвы. Казаки приносили менее пользы, нежели вреда»[139].

Прусский военный теоретик Карл фон Клаузевиц утверждает: «Роль Кутузова в отдельных моментах этого великого сражения равняется почти нулю. Казалось, что он лишен внутреннего оживления, ясного взгляда на обстановку, способности энергично вмешаться в дело и оказывать самостоятельное воздействие»[140].

Нет смысла подробно описывать Бородинское сражение, это уже было сделано тысячи раз. Скажем лишь, что после занятия наполеоновскими войсками ключевых пунктов русских позиций (Багратионовых флешей и батареи Раевского) битва стала постепенно затихать.

Сражение это не даром получило название «битва генералов»: с французской стороны были убиты 12 и ранены 38 генералов, с русской – убиты 4 и ранены 23 генерала.

С наступлением темноты войска принялись готовиться к продолжению смертоубийства, однако в полночь поступил приказ Кутузова, отменявший приготовления к новому бою. Как отмечает белорусский историк М. А. Голденков, «главнокомандующий перед лицом неоспоримых фактов о страшных потерях решил отвести армию за Можайск»[141].

В результате русские войска оставили все свои позиции и отступили. Более того, русские отступили, понеся колоссальные потери.

Например, военный историк Анри Лашук оценивает потери обеих сторон в Бородинском сражении так: общие потери русских превышали 46 000 человек, у Наполеона общий урон составил 35 000 человек. Как видим, обороняющаяся сторона потеряла больше атакующей.

Историк Дэвид Чандлер приводит несколько иные цифры: согласно его данным, русские потеряли по меньшей мере 44 000 человек, а Великая армия – не менее 30 000 человек.

Вывод историка М. А. Голденкова однозначен: «Пафос российских и позже советских историков по поводу Бородино лишен всякого смысла, ибо с точки зрения логики, никакого перелома в войне после этой битвы не произошло. Битва была <…> бессмысленной потерей большого количества людей, пагубно сказавшейся на всей русской армии. Никакого изменения в ходе войны после Бородино не наступило – французы продолжили двигаться вперед, а русские отступили»[142].

* * *

И что же получается?

С одной стороны, потери русских были больше. С другой стороны, реально ни один из противников не решил поставленных перед собой стратегических задач. Наполеон не сумел полностью разгромить русскую армию, а Кутузов не смог изменить общий ход войны, остановить продвижение наполеоновских войск и защитить Москву. При этом на своей территории русские сумели быстро восстановить боеспособность армии, а вот Наполеон, оторвавшийся от тыловых баз, остался без пополнений и провианта и в итоге вынужден был начать отступление.

Историк В. М. Безотосный пишет: «Необходимо признать, что ни один из противников не решил поставленных задач и не добился существенных результатов. Наполеон не разгромил русскую армию, Кутузов не защитил Москву. Абсолютно бездоказательно выглядит бытовавшее в советской литературе утверждение, что Наполеон потерпел поражение в этой битве. Инициатива весь день была в его руках, французы постоянно атаковали, а все их полки и дивизии к концу дня сохранили боеспособность. На направлении главного удара французский полководец умело создавал превосходство во всех видах оружия, особенно в концентрации мощи артиллерийского огня, что было одной из причин крупных потерь среди русских войск. Но огромные усилия, предпринятые армией великого полководца, оказались бесплодными, он не добился, как хотел, решающей победы»[143].

Добавило проблем Наполеону и последовавшее вскоре сожжение русскими своей столицы. Именно русскими, потому что сейчас уже совершенно доказано, что пожар был хорошо спланированной акцией, разработанной и осуществленной по приказу военного губернатора Москвы Ф. В. Ростопчина. А вот Наполеону сожжение города было невыгодно ни с экономической, ни с политической, ни с военной точки зрения. Огненная стихия лишила войска Наполеона зимних квартир и провианта. В армии начались грабежи, которые морально разложили ее.

После занятия Москвы Наполеон ждал от Александра I предложений о мире и фактически прекратил активные боевые действия. Но русские использовали эту паузу для организации партизанской борьбы в тылу противника. Этот способ ведения боевых действий получил название «малая война».

Наполеон провел в Кремле 36 дней, но Александр I так и не вступил с ним в мирные переговоры.

* * *

Покидая 7 (19) октября 1812 года сожженную Москву, Наполеон думал отойти к Смоленску, где были сосредоточены его базы и резервы, и весной начать новую кампанию. Но всё у него пошло не так. Он отступал по разоренной Старой Смоленской дороге, и он окончательно утратил стратегическую инициативу. Его победоносная армия стала превращаться в толпу грабителей и мародеров. Доведенные до отчаяния люди начали дезертировать. А в это время русская армия получала подкрепления. Плюс в тот год рано ударили морозы, и отступление по разоренным землям превратилось в настоящее бегство. Солдаты и офицеры Наполеона без зимней одежды страдали от холода и несли огромные потери.

Кутузов вел преследование параллельными дорогами, южнее отступавших французов. Продвижение наполеоновской армии шло в тяжелейших условиях острого недостатка продовольствия, пополнить которое было невозможно вплоть до Смоленска. Постоянные набеги казаков и партизан, огромный обоз с награбленным имуществом, большое количество иностранных гражданских лиц, вышедших из Москвы вместе с армией, замедляли движение воинских колонн.

28 октября (9 ноября) Наполеон с армией прибыл в Смоленск, в котором рассчитывал найти запасы продовольствия и дать отдых войскам. Однако этим надеждам не суждено было сбыться. Солдаты разграбили продовольственные склады, и пребывание в сожженном городе стало бессмысленным.

2 (14) ноября изрядно поредевшая «Великая армия» оставила Смоленск и двинулась дальше на запад. Шли к Борисову, где Наполеон предполагал переправиться через Березину. Боеспособность армии резко упала. 3–6 (15–18) ноября под Красным Наполеон потерял практически всю свою артиллерию и обозы. Морозы вдруг сменились оттепелью с дождем, но это не принесло французам заметного облегчения. Марш приходилось совершать по раскисшим дорогам, ночевать под открытым небом в промокшей одежде, питаться падалью. Количество больных и бросивших оружие солдат, тащившихся за теми, кто еще оставался в строю, постоянно росло.

При таком состоянии «Великой армии», подошедшей к реке Березине, появилась возможность ее полного уничтожения. 3-я Западная армия под командованием адмирал П. В. Чичагова заняла Борисов и правый берег Березины и закрыла путь отступления наполеоновской армии на запад и юго-запад. С севера в район Борисова подходил корпус П. Х. Витгенштейна, с востока – главные силы под командованием М. И. Кутузова. Наполеон оказался в стратегическом окружении. «Дело становится серьезным», – мрачно сказал тогда император своим приближенным, впервые ощутив приближение полного разгрома.

Но гений Наполеона нашел выход из казалось бы безвыходного положения. Обманув П. В. Чичагова ложными демонстрациями, Наполеон с 13 (25) по 17 (29) ноября с боями по трем наведенным мостам форсировал Березину южнее Борисова, в районе Студянки.

На спасительный правый берег реки перешли гвардия и некоторые другие боеспособные соединения и части. А потом Наполеон приказал сжечь мосты. В результате на левом берегу Березины были брошены тысячи людей, главным образом безоружных, деморализованных солдат и примкнувших к армии гражданских лиц, среди которых было много женщин и детей.

* * *

После событий на Березине французы сложили легенду о том, что их якобы разгромили не столько русские, сколько «генерал Мороз». Но в конце ноября 1812 года сильных холодов еще не было. Ударь в те дни сильные морозы – и остатки «Великой армии» просто перешли бы реку по льду. «К несчастью, – вспоминал позднее один из офицеров наполеоновской армии, – не было холодно даже настолько, чтобы река замерзла; по ней плавали только редкие льдины <…> Второе неудобство происходило опять от недостатка холода и состояло в том, что болотистый луг, окаймлявший противоположный берег, был до того вязок, что верховые лошади с трудом шли по нему, а повозки погружались до половины колес».[144]

Плюс, чтобы ускорить отступление, за несколько дней до перехвата русскими моста у Борисова по приказу Наполеона были сожжены тяжелые понтонные парки. Без них строительство переправ даже через относительно неширокую Березину (не более сотни метров) превратилось в сложную задачу. И свою ошибку с поспешным сожжением понтонных парков император исправил ценой жизни своих солдат.

Вот как описывает те часы один из выживших офицеров наполеоновской армии: «Саперы спускаются к реке, становятся на лед и погружаются по плечи в воду; льдины, гонимые по течению ветром, осаждают саперов со всех сторон, и им приходится отчаянно с ними бороться. Куски льда наваливаются один на другой, образуя на поверхности воды очень острые края <…> Нельзя умолчать о благородном самопожертвовании и преданности понтонеров; память о них никогда не померкнет, и всегда будут их вспоминать при рассказах о переходе через Березину»[145].

По сути, мосты наспех сколотили из разобранных деревенских изб, но из-за малой их пропускной способности, из-за огромного скопления людей и обозов, из-за возникшей паники прорваться на запад удалось лишь небольшой части «Великой армии». Но и этот жалкий путь к спасению был уничтожен по приказу Наполеона, что фактически обрекло на гибель оставшихся на другом берегу солдат и офицеров (примерно 40 000 человек), большинство из которых утонуло в реке или попало в плен.

Получается, что те, кто грабил Москву, сполна расплатились за все на берегах Березины: всего Наполеон потерял там около 50 000 человек, а русские – примерно 8000 человек.

Сам Наполеон примерно с десятью тысячами оставшихся под ружьем солдат двинулся к Вильно, присоединяя по пути французские дивизии, действовавшие на других направлениях. Остатки армии сопровождала толпа небоеспособных людей, а 5 декабря император бросил все, оставил армию на маршалов Мюрата и Нея и отправился в Париж. По всей видимости, Березина окончательно сломила императора французов, и он фактически бросил армию, бежав в Париж. Но перед этим он продиктовал очередной бюллетень «Великой армии» – регулярный пропагандистский листок, излагавший для всей Европы французскую версию той войны. В нем было сказано, что «затруднение» армии связано с наступившими вдруг морозами. А далее в тексте бюллетеня следовало указание на то, что здоровье Его Величества «находится в самом лучшем состоянии». Конечно, это же – самое главное! Впрочем, бодрые строки про здоровье никого не обманули не только в Париже, но и во всей Европе. Именно после Березины все осознали глубину поражения Наполеона в России. Но еще важнее то, что впечатления спасшихся в корне изменили представление об этой войне у других европейцев.

* * *

Позднее, уже на острове Святой Елены, Наполеон разговаривал с доктором Эдвардом Барри О’Мира о событиях в России, и тот спросил у него, чему приписывает сам император свою неудачу в России?

«Холоду, раннему холоду и московскому пожару, – отвечал Наполеон. – Я ошибся на несколько дней. Я высчитал погоду за пятьдесят лет, и никогда сильные морозы не начинались раньше 20 декабря, [они всегда наступали] на двадцать дней позднее, чем начались в этот раз. Во время моего пребывания в Москве было три градуса холода, и французы переносили его с удовольствием. Но во время [отступления из Москвы] температура спустилась до восемнадцати градусов, и почти все лошади погибли. За недостатком лошадей мы не могли ни делать разведки, ни выслать кавалерийский авангард, чтобы узнать дорогу. Солдаты падали духом и приходили в замешательство. Вместо того, чтобы держаться вместе, они бродили в поисках огня. Те, которых назначали разведчиками, покидали свои посты и отправлялись в дома погреться. Они рассыпа́лись во все стороны и легко попадали в руки врагов. Другие ложились на землю, засыпали и, сонные, умирали. Тысячи солдат погибли так»[146].

Далее доктор О’Мира завел с Наполеоном беседу о московском пожаре, о котором ходило так много противоречивых слухов. Наполеон отвечал так: «Я очутился среди прекрасного города, снабженного провиантом на целый год. Многие хозяева [домов] оставили записочки, прося в них французских офицеров, которые займут их владения, позаботиться о мебели и других вещах; они говорили, что оставили все, что могло нам понадобиться, и что они надеются вернуться через несколько дней, как только император Александр уладит все дела, что тогда они с восторгом увидятся с нами. Многие барыни остались, так как знали, что ни в Берлине, ни в Вене жителей мы никогда не обижали»[147].

Затем Наполеон с горечью признал, что недооценил силу огня, казавшуюся ему сначала безопасной. «Чтобы увлечь других, – вспоминал император, – я подвергался опасности, волосы и брови мои были обожжены, одежда горела на мне. Нескольких генералов огонь поднял с постелей. Я сам оставался в Кремле, пока пламя не окружило меня <…> Этот ужасный пожар все разорил. Я был готов ко всему, кроме этого. Кто бы мог подумать, что народ может сжечь свою столицу? Если бы не этот роковой пожар, у меня было бы все необходимое для армии; на следующий год Александр заключил бы мир или я был бы в Петербурге»[148].

Под конец беседы доктор О’Мира спросил Наполеона: мог бы он «всецело покорить Россию?» И Наполеон ответил, что он мог бы принудить Россию заключить выгодный для Франции мир.

* * *

Итак, Наполеон планировал заключить мир в Москве или на следующий год двинуться на Петербург. Однако, по мнению Дэвида Чандлера, «замысел Наполеона был обречен на неудачу с самого момента отдачи приказа о вторжении в Россию»[149]. Просто он не учел характер народа и страны, которую он намеревался завоевать. И дело тут не в «генерале Морозе». Во всяком случае, в тот момент, когда Наполеон решил бросить свою армию на произвол судьбы, он ехал в карете на колесах, а в сани он пересел лишь через двое суток, уже за Ковно.

Что же стало главной причиной столь страшного разгрома?

В 1869 году французский инженер Шарль-Жозеф Минар опубликовал очень интересную карту (графическую визуализацию), на которой очень точно отобразил пять переменных величин в динамике: размеры, дислокацию и продвижение армии (красным – во время наступления, черным – во время отступления, и в каждом случае один миллиметр обозначал 10000 военнослужащих). Минар также составил запись падения температур, начиная с заморозков 6 (18) октября 1812 года (за день до того, как Наполеон покинул Москву).

Работа Минара наглядно показывает: толщина линий уменьшается, и это значит, что гибнут наполеоновские солдаты. Но эти линии уменьшаются не просто так. Это последствия «менеджерских» ошибок Наполеона. Вот как, например, ответить на такой вопрос: снег и мороз вполне предсказуемы в России в это время года, так почему же Наполеон выжидал шесть недель, прежде чем уйти из Москвы?

Почему у Наполеона было так безобразно организовано снабжение армии?

Зачем он вообще пошел на Москву, если можно было зиму 1812–1813 гг. спокойно провести в Смоленске, накапливая силы и припасы? Зачем ему была нужна Москва, если русский император и двор находились в Петербурге?

Почему, в конце концов, он решил вести войну одновременно на двух фронтах: в Испании и в России? Это же было чистым безумием!

По-видимому, прав Дэвид Чандлер, который пишет: «Хотя император продолжал считаться всемогущим, было много признаков угасания его физической и моральной энергии <…> Он пробыл в Вильне целые две недели, вместо того чтобы сразу же начать руководить крайне важными обходными движениями своих корпусов. По пути к Смоленску он потратил решающий день, устроив смотр в честь своего дня рождения. Он провел месяц в Москве, вместо того чтобы заняться разработкой новых способов оказания давления на царя. Его поведение на поле боя часто было совсем не таким, как раньше. В Смоленске он ушел с поля боя в пять часов вечера, до того, как решился его исход <…> На Бородинском поле он с насмешкой отверг предложенный Даву обход противника, но навязал свою собственную идею – безжалостную идею лобовой атаки – и затем провел весь день в полной безучастности, почти никак не управляя событиями и только постоянно отказываясь ввести в бой императорскую гвардию. Под Малоярославцем Наполеон был достаточно выбит из колеи стычкой с казачьим отрядом, где сам едва не попал в плен: там он не заставил своих генералов провести рекогносцировку местности за ближайшими возвышенностями, откуда было бы видно, что на дороге в Калугу русских нет. Все это свидетельства упадка его военных способностей»[150].

Проблема Наполеона заключалась в том, что он всегда и везде считал себя единственным источником всех решений.

Наполеоновским маршалам (а многие из них были очень способными полководцами) не позволялось думать или действовать самостоятельно, и поэтому они расслабились. Как вспоминал потом генерал Коленкур, «штаб ничего не предвидел, но, с другой стороны, поскольку император желал делать все сам, в том числе и отдавать каждый приказ, никто, даже генеральный штаб, не осмеливался взять на себя ответственность в отдаче самого незначительного приказа»[151].

Таким образом, совершенно очевидно, что в 1812 году в России у Наполеона снизилось качество его полководческого мастерства, что проявилось в отсутствии энергии и в нежелании лично вмешиваться в решающий момент (что он всегда он делал в годы своего расцвета). В России Наполеон очень часто принимал желаемое за действительное. И, конечно же, трагическим обстоятельством оказался и сам масштаб задуманного. По словам философа Монтеня, «большие и отдаленные замыслы гибнут от самого размаха приготовлений, делаемых для обеспечения их успеха».[152] В России проблемы пространства и климата оказались для Наполеона непреодолимыми. Да и вообще сомнительно, мог ли бы любой другой полководец в истории достичь большего в выполнении военных операций в условиях 1812 года.

* * *

Да, на Березине спастись удалось десяти маршалам, генералитету и остаткам гвардии. Но дальнейшее отступление, вплоть до самой русской границы, для французов превратилось в настоящее бегство. Истощение и деморализация основной массы наполеоновских солдат и офицеров достигли предела.

2 (14) декабря 1812 года остатки «Великой армии» (по данным Главной квартиры, численностью около 15 000 человек) пересекли границу Российской империи и ушли за Неман.

Император Александр I 25 декабря 1812 года (6 января 1813 года) издал манифест, в котором говорилось:

Бог и весь свет тому свидетель, с какими желаниями и силами неприятель вступил в любезное Наше Отечество. Ничто не могло отвратить злых и упорных его намерений. Твердо надеющийся на свои собственные и собранные им против Нас почти со всех Европейских держав страшные силы, и подвигаемый алчностью завоевания и жаждою крови, спешил он ворваться в самую грудь Великой Нашей Империи, дабы излить на нее все ужасы и бедствия не случайно порожденной, но издавна уготованной им всеопустошительной войны <…>

Какой пример храбрости, мужества, благочестия, терпения и твердости показала Россия! Вломившийся в грудь ее враг всеми неслыханными средствами лютостей и неистовств не мог достигнуть до того, чтобы она хотя единожды о нанесенных ей от него глубоких ранах вздохнула. Казалось, с пролитием крови ее умножился в ней дух мужества, с пожарами градов ее воспалялась любовь к Отечеству, с разрушением и поруганием храмов Божиих утверждалась в ней вера и возникало непримиримое мщение. Войско, вельможи, дворянство, духовенство, купечество, народ, словом, все государственные чины и состояния, не щадя ни имуществ своих, ни жизни, составили единую душу, душу вместе мужественную и благочестивую, толико же пылающую любовью к Отечеству, колико любовью к Богу. От сего всеобщего согласия и усердия вскоре произошли следствия едва ли имоверные, едва ли когда слыханные. Да представят себе собранные с 20 царств и народов, под едино знамя соединенные, ужасные силы, с какими властолюбивый, надменный победами, свирепый неприятель, вошел в Нашу землю. Полмиллиона пеших и конных воинов и около полутора тысячи пушек следовало за ним. С сим толико огромным ополчением проницает он в самую средину России, распространяется, и начинает повсюду разливать огнь и опустошение. Но едва проходит шесть месяцев от вступления его в Наши пределы, и где он? <…> Где войска его, подобные туче нагнанных ветрами черных облаков? Рассыпались, как дождь. Великая часть их, напоив кровью землю, лежит покрывая пространство Московских, Калужских, Смоленских, Белорусских и Литовских полей. Другая великая часть в разных и частых битвах взята со многими военачальниками и полководцами в плен, и таким образом, что после многократных и сильных поражений, напоследок целые полки их, прибегая к великодушию победителей, оружие свое пред ними преклоняли. Остальная, столь же великая часть, в стремительном бегстве своем гонимая победоносными нашими войсками и встречаемая мразами и гладом, устлала путь от самой Москвы до пределов России, трупами, пушками, обозами, снарядами, так что оставшаяся от всей их многочисленной силы самомалейшая, ничтожная часть изнуренных и безоружных воинов, едва ли полумертвая может прийти в страну свою, дабы к вечному ужасу и трепету единоземцев своих возвестить им, коль страшная казнь постигает дерзающих с бранными намерениями вступать в недра могущественной России. Ныне с сердечною радостью и горячею к Богу благодарностью объявляем Мы любезным Нашим верноподданным, что событие превзошло даже и самую надежду Нашу, и что объявленное Нами, при открытии войны сей, свыше меры исполнилось: уже нет ни единого врага на лице земли Нашей; или лучше сказать, все они здесь остались, но как? Мертвые, раненые и пленные. Сам гордый повелитель и предводитель их едва с главнейшими чиновниками своими отселе ускакать мог, растеряв все свое воинство и все привезенные с собою пушки, которых более тысячи, не считая зарытых и потопленных им, отбиты у него и находятся в руках наших. Зрелище погибели войск его невероятно!

Таким образом, эту дату – 25 декабря 1812 года (6 января 1813 года) – следует считать официальным объявлением окончания Отечественной войны 1812 года.

Фактически наполеоновские замыслы и его «Великая армия» оказались похороненными в России. Из почти 600 000 человек, перешедших границу Российской империи в июне 1812 года, бесславно вернулись назад, с учетом фланговых австрийских и немецких группировок, по разным оценкам, от 30 000 до 81 000 человек – голодных, больных и обмороженных.

Свыше 500 000 солдат и офицеров из различных стран Западной Европы нашли свою погибель на российских просторах. Из них пали в боях или умерли от ран и болезней 370 000 человек. Остальные попали в плен, но и их судьба незавидна (не менее половины этих несчастных вскоре погибли). «Великая армия» потеряла более 200 000 лошадей и более 900 орудий.

Колоссальные потери! А считавшийся и до сих пор считающийся блестящим полководцем Наполеон получил очередной урок. До этого он воевал в основном с «цивилизованными» европейскими государствами, и в этих войнах для Наполеона все было просто – он быстро разбивал противника в генеральном сражении, торжественно входил в столицу, и на этом все заканчивалось. Наполеон никак не ожидал, что в России воюют совершенно по другим правилам.

При этом русские войска не ограничились изгнанием французов и его союзников со своей территории.

А итог кампании в целом блестяще подвел историк В. М. Безотосный: «Парадоксальный факт – утверждения многих французских авторов о том, что Наполеон в 1812 году “лично” не проиграл ни одного сражения (при Красном и на реке Березине он смог, несмотря на огромные потери, оторваться от главных сил русской армии). Даже если согласиться с этим распространенным среди иностранных историков мнением, то что получилось в итоге – катастрофа и гибель наполеоновской армии, поскольку в стратегическом плане французский полководец проиграл кампанию 1812 года! Русские его переиграли!»[153]

Глава восемнадцатая

Кампании 1813–1814 годов

Богдан Виллевальде. Казаки в Бауцене. 1885

Владимир Мошков. Лейпцигское сражение. 1815

Жан-Луи-Эрнест Месонье. Кампания 1814 года. 1864

1 (13) января 1813 года, отслужив молебен, император Александр I и главнокомандующий М. И. Кутузов вместе с армией перешли Неман. Россия, «сокрушительница врага в собственных пределах», шла теперь освобождать от наполеоновского ига и другие страны. Твердо веря в грядущую победу, Михаил Илларионович в тот же день написал своей жене: «Дай Бог, чтобы тринадцатый год кончился так счастливо, как начинается»[154].

Остатки Великой армии Наполеона были изгнаны из России, и император Александр находился перед дилеммой: завершить войну подписанием мира или продолжить ее на территории Европы, добившись окончательного уничтожения Наполеона?

В пользу продолжения войны говорило то, что окончательный разгром Наполеона явно укрепил бы позиции России в Европе и позволял рассчитывать на приобретение новых территорий.

Соответственно, Александр I потребовал «следовать беспрерывно за неприятелем» и лично прибыл к армии в Вильно. Со своей стороны, Кутузов не торопился с заграничным походом и вообще предпочел бы обойтись без него. «Ваш обет исполнен, – говорил он царю, – ни одного вооруженного неприятеля не осталось на русской земле. Теперь остается исполнить и вторую половину обета: положить оружие»[155].

Рассуждал Михаил Илларионович так: новая война не увеличит славы России, а лишь принесет новые жертвы. Когда его спросили о перспективах похода в Европу, он ответил: «Вернемся с мордой в крови…» Плюс Кутузов был уверен, что Наполеона добивать не надо, ибо он должен оставаться противовесом Англии, интересы которой вовсе не всегда совпадают с интересами России.

Но Александр, не желавший останавливаться на достигнутом, настоял на своем, ибо для него война с Наполеоном была, как выразился историк М. В. Довнар-Запольский, «актом борьбы его личного самолюбия, независимо от тех политических причин, которые ее вызывали»[156].

В результате в январе 1813 года русские войска вошли в Польшу и Пруссию тремя армиями: Главной (с ней были сам император и Кутузов), 3-й Западной под начальством адмирала П. В. Чичагова, и Резервной. На направлении Кенигсберг-Данциг двигался также отдельный корпус генерала П. Х. Витгенштейна.

Наступление шло очень энергично, и вскоре на сторону русских перешел прусский корпус генерала Йорка фон Вартбурга.

* * *

Вскоре в армию был вызван М. Б. Барклай-де-Толли, в свое время замененный на Кутузова и долгое время находившийся в вынужденном бездействии. Этот благородный человек забыл все свои обиды и уже 23 января (4 февраля) принял командование 3-й Западной армией вместо заболевшего адмирала П. В. Чичагова.

4 (16) апреля прошли переговоры о капитуляции крепости Торн (Торунь), расположенной на правом берегу Вислы. В результате ее гарнизон сложил оружие. Было захвачено 52 орудия, более 10 000 ружей и значительный запас провианта. При этом русские потеряли лишь 28 человек убитыми и 167 человек ранеными. После этого Барклай двинулся со своей небольшой армией на соединение с основными русскими силами.

По прибытии 6 (18) апреля в Бунцлау император Александр и М. И. Кутузов расположились в городе на четыре дня. Здесь ими и было получено известие о том, что Барклай овладел Торном.

По взятии Торна его 3-я армия двинулась в Силезию. К этому времени тяжело больной 67-летний генерал-фельдмаршал Кутузов уже «тихо угас на лаврах». Произошло это 16 (28) апреля, и его тело было отправлено в Санкт-Петербург дабы быть погребено со всеми подобающими его высокому званию и заслугам почестями.

* * *

После этого армию возглавил генерал от кавалерии граф П. Х. Витгенштейн, имевший после 1812 года яркую славу «защитника Петрова града». Пруссаки, перешедшие к тому времени на сторону России, согласились с этим решением императора Александра, а вот генералы А. П. Тормасов и М. А. Милорадович отказались служить под его командой, ссылаясь на свое старшинство (Витгенштейн был действительно моложе обоих).

Уже с Витгенштейном во главе русско-прусская армия 19–20 апреля (1–2 мая) 1813 года провела сражение при Лютцене.

По оценкам, в этом сражении французы потеряли примерно 20 000 человек убитыми и ранеными (в том числе был убит командир конной гвардии Наполеона маршал Бессьер), а союзники – около 12 000 человек. Естественно, последние поспешили назвать Лютцен своим успехом.

Со своей стороны, Наполеон после сражения написал: «Лютценская битва будет поставлена выше сражений при Аустерлице, Йене, Фридланде и Москве-реке. Я уже двадцать лет командую французскими армиями, и никогда не видел еще столько смелости и преданности».

Как бы то ни было, после этого сражения русско-прусская армия, при которой находились союзные монархи, поспешно отступила за Эльбу и заняла позицию за Бауценом, саксонским городком, что в сорока километрах восточнее Дрездена.

Прибыв туда, генерал Витгенштейн нашел ожидавшее его желанное подкрепление. Это была армия Барклая-де-Толли, которая подошла от Торна.

Вслед за этим, 8 (20) мая, Наполеон с основными силами (а он совершил чудо и сумел быстро набрать новую армию примерно в 140 000 человек) форсировал в нескольких местах реку Шпрее.

У союзников в районе Бауцена имелось лишь 96 000 человек, в том числе 68 000 русских и 28 000 пруссаков. И Наполеон со своими мальчишками-новобранцами выиграл это сражение, но его преследование получилось медленным и малоэффективным.

После Бауценского сражения граф Витгенштейн, поняв, что с ролью главнокомандующего он не справился, сам попросил, чтобы его поставили под начальство Барклая.

* * *

Итак, Барклай встал во главе объединенной русско-прусской армии, которая насчитывала 140 батальонов, 182 эскадрона, 29 казачьих полков и 340 орудий.

Произошло это как раз накануне временного перемирия с Наполеоном. Сначала это перемирие было заключено на 36 часов, потом его продлили до 20 июня, а потом – еще на три недели. Делалось это для того, чтобы дать Австрии время закончить секретную мобилизацию. Наполеон, также желавший завершить свою подготовку, не возражал, и это, как считается, стало его роковой ошибкой: за время перемирия к антинаполеоновской коалиции присоединились Австрия и Швеция, и у союзников появился решающий перевес в силах.

После окончания перемирия армия Барклая-де-Толли вошла в состав Богемской армии союзников под командованием австрийского фельдмаршала Шварценберга, еще совсем недавно воевавшего против России на стороне Наполеона.

Согласно составленному плану, все силы союзников были разделены на три армии.

Богемская армия включала в себя примерно 238 000 русских, пруссаков и австрийцев при 698 орудиях. Союзные монархи находились при этой армии.

Силезская армия под командованием прусского генерала Блюхера состояла из трех русских корпусов и одного прусского. Всего эта армия насчитывала 95 000 человек и 356 орудий.

Наконец, Северная армия, состоявшая под начальством шведского наследного принца Бернадота (бывшего наполеоновского маршала), включала в себя русские, шведские и прусские войска – всего 155 000 человек при 387 орудиях.

Итого в союзных армиях насчитывалось 488 000 человек и 1441 орудие. Наполеон удивительным образом сумел набрать примерно 400 000 человек пехоты и 40 000 кавалерии при 1284 орудиях.

* * *

Перемирие закончилось 27 июля (8 августа) 1813 года, а 13 (25) августа Богемская армия фельдмаршала Шварценберга подошла к Дрездену, и вскоре началась сильная артиллерийская перестрелка.

На следующий день Наполеон вошел в Дрезден, собрав там около 70 000 солдат и офицеров. Союзники к тому времени имели под городом более 110 000 человек, но императора не смущал их численный перевес. Союзники не спешили атаковать город, так как никто не хотел брать ответственность на себя. Русские и пруссаки обвиняли в нерешительности австрийцев, австрийцы – Барклая-де-Толли. По словам генерала М. И. Богдановича, «осторожный Барклай действительно не решался штурмовать укрепленный город, находясь, по непростительной небрежности главнокомандующего, в совершенном неведении насчет средств, которыми располагает неприятель»[157].

Как бы то ни было, из-за несогласованных действий союзников взять укрепленный город с ходу не удалось.

На другой день, 15 (27) августа, стрельба возобновилась с новой силой. К этому времени Наполеон располагал уже 120-тысячной армией против почти 150 000 австрийцев, русских и пруссаков у Шварценберга.

Согласно диспозиции, Барклай-де-Толли, находившийся на правом фланге союзной армии, должен был спуститься от Лёйбница к Зёйдницу. Войска, которые должны были атаковать французов с фронта, ждали, пока Барклай спустится с гор вниз. Но еще ночью начался сильный дождь, который сильно ухудшил видимость и создал страшную грязь на дорогах. В таких условиях передвигать войска и тяжелые орудия стало практически невозможно. К тому же примерно в это время Барклаю привезли донесение о поражении австрийских войск, находившихся на левом фланге у Плауэна.

В результате, союзные монархи приняли решение отказаться от дальнейших попыток овладеть Дрезденом.

Общие потери союзников под Дрезденом оцениваются разными источниками в 20 000–28 000 человек. Из 12 000–15 000 пленных большую часть составили австрийцы. Русских выбыло из строя около 1300 человек.

Был смертельно ранен и генерал Моро, находившийся рядом с императором Александром. Этот бывший герой Франции и соперник Наполеона, обвиненный им в участии в заговоре и изгнанный в США, в 1813 году вернулся в Европу и стал советником при главной квартире союзных монархов. Под Дрезденом, согласно легенде, Наполеон увидел своего личного врага в подзорную трубу, а потом сам навел орудие. Ядро оторвало Моро правую ногу, прошло навылет через лошадь и сильно ранило левую голень. Истекающего кровью генерала отнесли в деревню Каиц, где ему ампутировали обе ноги, а через две недели после операции он скончался. Кстати, похоронили Моро в Санкт-Петербурге в католической церкви Святой Екатерины.

Отступление началось поздно вечером.

Генерал Марбо в своих «Мемуарах» потом написал: «Дождь парализовал огонь пехоты обеих армий и намного замедлил движение кавалерии, поэтому основную роль в сражении сыграла артиллерия, особенно французская. Принимая во внимание большую трудность передвижения по земле, промокшей от проливных дождей, Наполеон приказал вдвое увеличить число лошадей, тащивших орудия, за счет тех лошадей, которых быстро выпрягли из повозок администрации, находившихся в безопасности в городе Дрездене. Поэтому наши орудия нанесли противнику большой урон».

По оценкам этого генерала, в первый день сражения «враг потерял 5000 человек убитыми и ранеными и 3000 солдат были взяты в плен. С французской стороны было убито и ранено 2500 человек, среди них 5 генералов». Во второй день «неприятель оставил на поле битвы 18 знамен, 26 пушек и 40 тысяч человек, из которых 20 тысяч были взяты в плен. Главные потери понесла австрийская пехота, потерявшая двух генералов убитыми, трех ранеными и двух захваченными в плен»[158].

Потери французов под Дрезденом составили не более 10 000 человек (по некоторым оценкам, от 9000 до 12 000 человек). При этом выбыли из строя 15 генералов и около 600 офицеров. И стало казаться, что миф о непобедимости Наполеона снова жив.

Генерал М. И. Богданович пишет: «Наполеон справедливо гордился своим успехом. Ему помогли много ошибки его противников, но тем не менее изумительна победа, одержанная им над союзниками, имевшими полуторный перевес силы; у Наполеона было только до двадцати пяти тысяч человек кавалерии, а у союзников до сорока тысяч; войска его состояли почти исключительно из конскриптов [новобранцев – Авт.]; напротив того, союзники имели в рядах своих много старых солдата; превосходство в артиллерии также было на их стороне. Но все эти преимущества не могли вознаградить недостатка в единоначалии, в быстроте общего соображения и исполнения действий»[159].

Французский военный историк Анри Лашук оценивает итоги сражения при Дрездене следующим образом: «Все французские войска, воодушевленные присутствием Наполеона, проявили себя при Дрездене самым лучшим образом… Увы, замечательная победа при Дрездене, эта новая демонстрация полководческого искусства Наполеона, была в значительной степени сведена на нет неудачами других военачальников, командовавших отдельными группировками Великой армии в Германии»[160].

* * *

После этого расстроенные войска союзников стали отступать на юг, в сторону Богемии. Целью князя Шварценберга, естественно, было прикрытие направления на Вену. Барклаю-де-Толли со всеми бывшими у него войсками было предписано отступить к Теплицу.

Увидев это, Наполеон решил, что его корпус под командованием генерала Вандама успеет опередить русских и пруссаков и атаковать их с тыла.

При успешном выполнении Вандамом поставленной перед ним задачи для союзных войск могла сложиться крайне опасная и даже критическая ситуация. Но на пути корпуса Вандама (а у него было около 35 000 человек) близ местечка Кульм, что в сорока километрах к югу от Дрездена, оказался 10-тысячный отряд под командованием графа А. И. Остерман-Толстого.

А вечером 17 (29) августа к Кульму подошел М. Б. Барклай-де-Толли и принял личное начальство над всеми находившимися там союзными войсками. Медлительность австрийцев его просто бесила. Он писал императору Александру: «Князь Шварценберг хочет совершенно раздробить армию вашу <…> Ежели случится несчастие, то нам собраться не можно будет и подкрепить себя некем. Против Наполеона надобно действовать массами, а не растянуто»[161].

Тем не менее, под Кульмом русские действовали отменно, а граф Остерман-Толстой «решительностью своею стяжал бессмертие». Ему помог и генерал фон Клейст, который, пытаясь спастись от преследовавшего его маршала Сен-Сира, неожиданно наткнулся на войска Вандама в самый острый момент его боя с графом Остерманом-Толстым.

В результате, 18 (30) августа французский корпус был совершенно разбит: примерно 12 000–13 000 человек были взяты в плен, в том числе пять генералов и сам Вандам, и с ними 84 орудия, несколько знамен, 200 зарядных ящиков и весь обоз.

В лагере союзников ликовали. Как совершенно справедливо считают многие историки, Кульмское сражение решительно положило конец успехам Наполеона в 1813 году.

* * *

Силы союзников стягивались под Лейпциг по частям. Первыми подошли Силезская армия Блюхера и Богемская армия князя Шварценберга. В ходе сражения подтянулись Северная армия кронпринца Бернадота, а также немалое количество иных войск. Всего союзная армия насчитывала более 300 000 человек, из которых 127 000 составляли русские, 89 000 – австрийцы, 72 000 – пруссаки и 18 000 – шведы.

У Наполеона под Лейпцигом было девять пехотных корпусов (более 120 000 человек), императорская гвардия (около 42 000 человек), пять кавалерийских корпусов (до 24 000 человек) и гарнизон города Лейпцига (около 4000 человек). Итого: около 190 000 человек.

По количеству орудий Наполеон также существенно уступал союзникам: у него их имелось в наличии 717, а у союзников – 893.

Сражение под Лейпцигом стало одной из величайших битв эпохи наполеоновских войн, и оно вошло в историю под названием «Битва народов».

Историк К. К. Абаза пишет: «За исключением турок, все народы Европы послали детей своих на Лейпцигское поле <…> Войсками руководили лучшие вожди того времени. Как участники или свидетели боя были три императора: Александр, Франц и Наполеон; три короля: Фридрих-Вильгельм Прусский, Мюрат, король Неаполитанский, и Фридрих-Август, король Саксонский <…> Ни одна битва не представляла ничего подобного: одна половина Европы стояла против другой, но из-за чего? Из-за ненасытного честолюбия, безмерной жажды власти одного человека. В первый день боя силы противников были почти равны до 200 тысяч у каждого, но союзники с часу на час ожидали сильных подкреплений; еще не подошла Северная армия, ждали армию из Польши. Зато французы имели перевес в другом: они подчинялись единой власти самого талантливого со времен Ганнибала вождя, тогда как союзники, раскинутые вокруг Лейпцига на десятки верст, подчинялись отдельным начальникам»[162].

3 (15) октября 1813 года Наполеон разместил свои войска вокруг Лейпцига, при этом большую часть своей армии (примерно 110 000 человек) он поставил южнее города. Корпус генерала Бертрана (около 12 000 человек) расположился на западе от города, а на севере находились войска маршалов Нея и Мармона (около 50 000 человек).

Союзники к этому моменту имели в наличии примерно 200 000 человек, так как австрийский корпус графа Коллоредо и русская Польская армия генерала Л. Л. Беннигсена лишь только подтягивались к месту битвы, равно как и Бернадот, возглавлявший Северную армию.

Согласно плану фельдмаршала Шварценберга, основная часть войск союзников должна была обойти правый фланг французов. При этом около 20 000 человек под командованием графа Гиулая должны были атаковать Линденау, а Блюхеру следовало наступать на Лейпциг с севера.

В русском генеральном штабе считали австрийскую диспозицию «в высшей степени несоответственной обстоятельствам» и старались убедить в этом как самого Шварценберга, так и его советников. Естественно, князь Шварценберг принялся упорно защищать свой план действий, но в конечном итоге было принято решение, что австрийский корпус графа фон Кленау, русские войска генерала Витгенштейна и прусский корпус генерала фон Клейста под общим командованием Барклая-де-Толли будут атаковать французов в лоб с юго-востока. Таким образом, Богемская армия оказалась разделенной на три части: на западе находились австрийцы Гиулая, другая часть австрийской армии должна была действовать на юге между реками Эльстер и Плейссе, а остальная часть Богемской армии под начальством Барклая-де-Толли – на юго-востоке, между Дрезеном и Хольцхаузеном.

В результате под общим командованием Барклая оказались примерно 84 000 человек с 404 орудиями, и эти войска встали в две линии.

4 (16) октября еще до рассвета войска Барклая начали выдвижение, и около восьми часов утра был открыт сильный артиллерийский огонь по французам.

Примерно в 9.30 войска генерала фон Клейста захватили деревню Маркклееберг. Затем была взята деревня Вахау, однако из-за наносящего большой урон огня французской артиллерии к полудню она была оставлена.

Такие же упорнейшие бои шли за любую деревню на юго-востоке от Лейпцига. Обе стороны несли тяжелые потери.

На юге наступление австрийцев не имело успеха, и после полудня князь Шварценберг направил один австрийский корпус на помощь Барклаю-де-Толли.

А к 15 часам Наполеон решил перейти в контрнаступление, направив кавалерию маршала Мюрата (около 10 000 сабель) на прорыв центра союзников у Вахау. Но и это действие не имело успеха, равно как неудачей закончилась и попытка наступления корпуса генерала Лористона.

В это время на западе наступление войск графа Гиулая также было отбито генералом Бертраном. С другой стороны, на севере большого успеха добилась Силезская армия. Не дожидаясь подхода Северной армии, прусский фельдмаршал Блюхер отдал приказ присоединиться к общему наступлению на Лейпциг через Мёккерн, который защищали войска маршала Мармона. В результате корпус последнего был смят, и фронт французских войск севернее Лейпцига оказался прорван. Это отвлекло Наполеона от сражения в районе Вахау, и он не смог довершить начатое.

С наступлением ночи боевые действия прекратились. Несмотря на огромные потери, в целом день завершился без особого преимущества для какой-либо из сторон.

А вот в воскресенье, 5 (17) октября, к союзникам подошло подкрепление, и положение Наполеона стало очень тяжелым. Однако генерал Беннигсен заявил, что его солдаты слишком устали после долгого перехода и не могут немедленно включиться в сражение. Было принято решение возобновить общее наступление утром следующего дня.

Что же касается Наполеона, то он ночью оставил свои старые позиции и отступил к Лейпцигу. У него к этому времени оставалось лишь примерно 150 000 человек, силы союзников были примерно в два раза больше. Несмотря на это, бои, начавшиеся 6 (18) октября, получились крайне ожесточенными и далеко не на всех участках удачными для союзников.

В 7 часов утра князь Шварценберг отдал приказ о наступлении, и вскоре французов начали теснить на всех пунктах. А потом саксонская дивизия, сражавшаяся в рядах наполеоновских войск, неожиданно перешла на сторону союзников, а чуть позже то же самое совершили вюртембергские и баденские части.

Барон Марбо в своих «Мемуарах» по этому поводу потом написал: «Подобное предательство со стороны наших союзников привело к образованию ужасной пустоты в самом центре французской армии»[163].

Короче говоря, в тот день Наполеона спасла лишь темнота, прекратившая боевые действия. А 7 (19) октября, когда утренний туман рассеялся, стало ясно, что штурма Лейпцига не понадобится: некоторые приближенные советовали Наполеону сжечь предместья Лейпцига и обороняться за городскими стенами, но император предпочел отступить.

В образовавшейся толчее сам Наполеон лишь с огромным трудом смог выбраться из города. Но значительной части его армии повезло гораздо меньше. Дело в том, что по ошибке был взорван каменный мост через Эльстер, и внутри города осталось около 30000 французов, в том числе маршалы Макдональд и Понятовский, а также генералы Рейнье и Лористон. Что это было? Предательство? Вовсе нет… Как пишет военный историк Анри Лашук, «просто один капрал инженерных войск потерял голову»[164].

Что же на самом деле произошло? Под мост в Лейпциге была подведена лодка с тремя бочонками пороха для взрыва. Но, позаботившись об уничтожении единственного моста, французы не подумали об устройстве нескольких дополнительных переправ, что, конечно, ускорило бы переход через Эльстер огромной армии Наполеона. Однако заблаговременное устройство таких переправ могло обнаружить план отступления, а Наполеон предпочитал тщательно скрывать это до последней минуты.

К сожалению, император возложил ответственность за подготовку моста к уничтожению на генерала Дюлолуа. Тот, в свою очередь, перепоручил эту задачу некоему полковнику Монфору, а тот покинул свой пост, оставив какого-то капрала в одиночестве со всеми подрывными зарядами. На вопрос капрала, когда следует зажечь заряд, ему ответили: «При первом появлении противника».

В результате, после того как несколько русских стрелков заняли близлежащие дома, и оттуда посыпались пули, капрал запаниковал и в час дня вдруг взорвал мост – несмотря на то, что он был запружен французскими войсками.

Марселен Марбо свидетельствует: «Катастрофа была полной и ужасной! После взрыва моста многие французы, отрезанные от пути к отступлению, бросились в Эльстер, чтобы его переплыть. Многим это удалось. Среди них был и маршал Макдональд. Но огромное количество наших солдат и офицеров, в том числе и князь Понятовский, погибли, потому что, переплыв через реку, они не смогли взобраться на крутой берег реки, к тому же с противоположного берега в них стреляли вражеские пехотинцы»[165].

При взрыве моста знаменитая Старая гвардия Наполеона, находившаяся уже за Эльстером, встала в боевой порядок фронтом к городу и выдвинула свои батареи. Но эта мера не могла уже помочь французам и полякам, находившимся на другом берегу от того, что еще совсем недавно было мостом.

По оценкам, примерно 20 000 человек не успели перейти по мосту и были взяты в плен. Маршалу Макдональду повезло: он пришпорил свою лошадь, и та счастливо переплыла через Эльстер, а вот лошадь Понятовского в воде сбросила своего седока, и тот утонул. Тело его было найдено рыбаком лишь через неделю. Подобным образом погиб и дивизионный генерал Дюмутье.

Французская армия, по разным оценкам, потеряла под Лейпцигом от 60 000 до 70 000 человек. Были убиты три генерала, в плен взяты король Саксонский, два корпусных начальника Рейнье и Лористон, два десятка дивизионных и бригадных генералов. Среди погибших, как уже говорилось, оказался и Юзеф Понятовский, получивший свой маршальский жезл лишь за два дня до этого рокового дня. Кроме того, союзникам достались в качестве трофеев 325 орудий, 960 зарядных ящиков и большая часть обоза. Примерно 15 000–20 000 немецких солдат, служивших в армии Наполеона, перешли на сторону союзников.

Потери союзников составили примерно 54 000 человек убитыми и ранеными, из них до 23 000 – русские, 16 000 – пруссаки, 15 000 – австрийцы. У союзников были убиты и ранены 21 генерал и 1800 офицеров.

* * *

После «Битвы народов» при Лейпциге союзные войска заняли Потсдам.

12 (24) октября 1813 года маршал Мюрат бросил Наполеона и уехал к себе в Неаполитанское королевство, вступив там в сепаратные переговоры с австрийцами.

13 (25) октября Наполеон оставил Эрфурт, а на следующий день Вюртемберг перешел на сторону союзников. Вслед на ним последовали герцогства Вюрцбургское, Гессенское и Баденское.

23 октября (4 ноября) Наполеон переправил остатки своей армии через Рейн и расположился у Майнца. Гарнизоны крепостей, оставшихся на правом берегу Рейна, начали капитулировать один за другим, а союзные монархи объявили, что воюют не против Франции, а против Наполеона, и война закончится лишь после его низложения.

Таким образом, кампания 1813 года завершилась для Наполеона неудачно, и уже в январе 1814 года союзные армии перешли через Рейн и вторглись на территорию Франции. Состояние французской армии в тот момент было критическим: готовых к бою солдат у Наполеона осталось всего около 47 000 человек. У вторгшихся в пределы Франции союзников их было в пять раз больше, и еще почти 200-тысячные подкрепления шли разными дорогами им на подмогу.

* * *

Все страшно устали от войны, но Наполеон, теперь уже один против всей Европы, как ни странно, оставался энергичен и рвался в бой. Чтобы противостоять нашествию, он, по выражению военного историка Анри Лашука, «должен был сотворить настоящее чудо»[166].

15 (27) января 1814 года Наполеон выбил русские войска генерала С. Н. Ланского из Сен-Дизье. 17 (29) января при городе Бриенне была одержана новая победа над пруссаками и русским корпусом генерала Ф. В. Остен-Сакена. Тотчас после поражения прусский генерал-фельдмаршал Блюхер поспешил на юго-восток к Бар-сюр-Об, где были сосредоточены главные австрийские силы князя Шварценберга.

Союзники располагали между Шомоном (что на Марне) и Бар-сюр-Об силами в 120 000 человек. У Наполеона в этот момент было чуть больше 36 000 человек, но он, избалованный прежним «военным счастьем», решил не отступать, а принять бой. Сражение в районе деревни Ла-Ротьер (175 км к востоку от Парижа) началась рано утром 20 января (1 февраля) и продолжалось до поздней ночи.

Французы при Ла-Ротьере в течение дня отражали атаки союзников, но были охвачены с левого фланга превосходящими силами, вытеснены из центральной позиции и вынуждены отступить к Труа. Превосходство союзников в численности не могло не сказаться, и французы отошли, потеряв около 6000 человек и бросив почти половину своей артиллерии (от 60 до 70 орудий). Союзники потеряли при Ля-Ротьере менее 5000 человек.

Сражение при Ла-Ротьере сильно сказалось на моральном духе войск и всей французской нации: Наполеон потерпел первое поражение на своей территории, а при отступлении его войска потеряли много людей из-за дезертирства.

После Ля-Ротьера Наполеон 22 января (3 февраля) вошел в город Труа, расположенный на берегу Сены. Его положение оставалось крайне опасным, ибо подкреплений подходило мало, и поступали они крайне медленно, гораздо медленнее, чем того хотелось бы императору.

Как ни странно, по мере возрастания опасностей, император французов становился все энергичнее.

29 января (10 февраля), после нескольких быстрых переходов на северо-запад, он напал на стоявший у Шампобера отряд генерала З. Д. Олсуфьева и разбил его наголову.

По словам генерала А. И. Михайловского-Данилевского, русские потеряли под Шампобером до 2000 убитых и пленных и 9 орудий, но в бюллетенях Наполеона, возвестивших об этом сражении, было сказано, что он отбил 40 пушек, взял в плен 6000 человек, а остальных потопил в прудах и озерах. По мнению военного историка Анри Лашука, русские потери составили 1200–1500 человек, и еще 1837 человек, включая самого генерала Олсуфьева, были взяты в плен. Потери французов оцениваются в несколько сот человек.

На другой день Наполеон повернул от Шампобера к Монмирайю, где стояли русские и пруссаки. Сражение при Монмирайе, происшедшее 30 января (11 февраля), закончилось новой блестящей победой Наполеона. Союзники потеряли в этот день до 3700 человек, а Наполеон – около 2000 человек. Союзники поспешно отступали с поля боя, оставив 6 знамен, 26 орудий и около 200 повозок.

Потом Наполеон резко двинулся на север, и битва при Шато-Тьерри 31 января (12 февраля) вновь завершилась его победой. Более того, если бы не ошибочное движение и опоздание маршала Макдональда, дело кончилось бы полным истреблением сражавшихся у Шато-Тьерри союзных сил. 2 (14) февраля Наполеон уничтожил авангард Блюхера у деревни Вошан: там пруссаки потеряли около 9000 человек.

6 (18) февраля произошло новое сражение при Монтрё (это уже на юго-западе от Вошана), и опять союзники, потеряв 6000 человек и 15 пушек, были отброшены на сорок миль к югу. Французы потеряли примерно 2500 человек. Но потом Наполеон был вынужден отстать от Блюхера, который соединился в Шалоне с Йорком и Остен-Сакеном и смог привести свои потрепанные войска в порядок. То есть, получается, союзники, несмотря на поражения, не пали духом: слишком многое было поставлено на карту. И в самом деле, следовавшие одна за другой победы Наполеона заставляли их с тревогой думать о том, что же будет, если этот человек останется на престоле, отдохнет, соберется с новыми силами? Кто справится с ним тогда, через год, через два?

Историк В. М. Безотосный пишет: «Так закончилась мощная многоходовка или так называемая “шестидневная кампания Наполеона” 1814 года (некоторые называют «пятидневной»). Кроме как блистательной или «дорогой победой» ее историки не именуют. Это была яркая вспышка полководческого таланта, действительно шедевр военного искусства (если его можно именовать искусством). За это время французский император как будто обрел былую поразительную энергию и продемонстрировал высшее тактическое и стратегическое мастерство. И снова засверкало военное счастье Наполеона <…> Шутка ли сказать, за шесть дней было захвачено в плен четыре русских генерала, для сравнения – за весь 1812 год французы в бою взяли лишь двоих израненных генералов. Отступающая Силезская армия была дезорганизована, потеряла моральный дух и находилась в полном расстройстве. Но вот только догнать и добить противника Наполеон уже не мог, хотя этого требовала оперативная обстановка и логика военного успеха. Ему мешал лимит времени, выделенный судьбой»[167].

У Наполеона к началу марта было уже больше 75 000 человек, из них 40 000 он выставил заслонами против отступившего князя Шварценберга, а с 35 000 устремился за Блюхером, который сам по чистой случайности чуть было не попал в плен. Но, спасшись от плена, Блюхер не ушел от сражения: 23 февраля (7 марта) Наполеон настиг его у Краона (это уже на северо-востоке от Монтрё, гораздо севернее Вошана) и завязал бой с выдвинутым ему навстречу корпусом генерала М. С. Воронцова. Итог дня: русские потеряли 5000 человек, французы – на 500 человек больше. А тем временем вся армия Блюхера сосредоточилась еще севернее, у Лаона. 25–26 февраля (9–10 марта) Наполеон предпринял попытки выбить союзников из лаонской позиции, но попытки эти не удались. Потеряв около 9000 человек, Наполеон отвел свои войска на юго-запад, к Суассону.

В это же время маршалы Удино и Макдональд, которым было приказано следить за князем Шварценбергом, были отброшены в район Прованса.

Не успев отдохнуть и не дав отдохнуть своей армии после безрезультатного сражения у Лаона, Наполеон, который, как утверждает военный историк Дэвид Чандлер, «несмотря на угнетающую обстановку, был преисполнен боевого духа»[168], бросился на вошедший в Реймс 15-тысячный русско-прусский отряд под начальством русского генерала графа де Сен-При. 1 (13) марта Наполеон неожиданно ворвался в Реймс, наголову разгромив противника (при этом сам де Сен-При был убит). После этого Наполеон двинулся на юг для встречи с князем Шварценбергом.

Встреча эта произошла 8 (20) марта у Арси-сюр-Об. У Наполеона было около 30 000 человек, у Шварценберга – около 90 000. Сражение, в котором принимал участие и Барклай-де-Толли, длилось целый день, французы нанесли союзникам большие потери, но преследовать Шварценберга сил уже не было, и Наполеон, контратакованный гренадерами Н. Н. Раевского и кирасирами принца Евгения Вюртембергского, был вынужден уйти обратно за реку Об.

После сражения при Арси-сюр-Об Наполеон со своей 50-тысячной армией задумал зайти в тыл союзников и напасть на их пути сообщения. При этом Париж был оставлен практически неприкрытым, и вот тут-то союзники и решили рискнуть: воспользоваться тем, что Наполеон далеко на востоке, и идти прямо на французскую столицу, рассчитывая захватить ее раньше, чем император французов успеет лично прийти на ее защиту.

Глава девятнадцатая

Капитуляция Парижа

Русские в Париже. Французская карикатура 1814 года

Карл Генрих Раль. Маршал Мармон вручает ключи от Парижа российскому императору Александру I. 1814

Алексей Кившенко. Вступление русских войск в Париж. 1880

Прямой путь на Париж преграждали только маршалы Мармон и Мортье, но у них в общей сложности было не более 25 000 человек, да и то не регулярные войска, а неопытные новобранцы и национальные гвардейцы. Фактически они оказались брошены Наполеоном на произвол судьбы. Сражение при Фер-Шампенуазе 13 (25) марта не могло не закончиться их полным поражением.

В результате, почти 150-тысячная армия союзников, оставив Наполеона далеко на востоке, 17 (29) марта 1814 года подошла к парижским пригородам Пантен и Роменвилль.

О настроениях, царивших в Париже, сам маршал Мармон написал в своих «Мемуарах» следующее: «Жители Парижа мечтали о падении Наполеона: об этом свидетельствует их полное безразличие в то время, как мы сражались под его стенами. Настоящий бой шел на высотах Бельвиля и на правом берегу канала. Так вот, ни одна рота национальной гвардии не пришла нас поддержать. Даже посты полиции, стоявшие на заставах для задержания беглецов, сами разбежались при первых выстрелах противника»[169].

Короче говоря, падение Парижа «уже не могло быть отсрочено».

Маршал Мармон возглавлял оборону Парижа от Марны до высот Бельвиля и Роменвиля, а маршалу Мортье была поручена линия обороны, шедшая от этих высот до Сены. Войск у того и другого было так мало, что выполнение задачи выглядело маловероятным.

Союзники подошли к Парижу с севера и с востока тремя колоннами: правую (Силезскую армию) вел прусский фельдмаршал Блюхер, центральную возглавлял М. Б. Барклай-де-Толли, а левая колонна под командованием кронпринца Вильгельма Вюртембергского двигалась вдоль правого берега Сены. Боевые действия в центре и на левом фланге союзников возглавлял Барклай.

Как мы уже говорили, союзники спешили овладеть Парижем до подхода армии Наполеона, поэтому Барклай не стал дожидаться сосредоточения всех сил для одновременного штурма со всех направлений.

Одним из первых перешел в атаку генерал Н. Н. Раевский. Выделенный из его войск сильный отряд в шесть часов утра 18 (30) марта пошел на Пантен и к лесу между этой деревушкой и Роменвилем, а сам генерал Раевский с пехотой князя Горчакова и кавалерией графа Палена 1-го пошел на штурм высот Роменвиля. Как обычно, гвардия оставалась в резерве.

Но французы сумели предупредить атаку Н. Н. Раевского. Понимая, что Пантен и Роменвиль составляют ключ к их позиции, они вознамерились овладеть ими, и были в полном движении, когда принц Евгений Вюртембергский приближался к Пантену. Угадав замысел противника, принц оставил в этом селении одну дивизию, а с другой пошел навстречу французам, к холму за Пантеном. Фактически генерал Евгений Вюртембергский (племянник императрицы Марии Федоровны, супруги Павла I) один вынужден был выдержать кровопролитный бой, в котором он потерял только убитыми до 1500 человек. После этого он запросил подкреплений, известив Барклая следующей запиской: «Второй корпус обрекает себя на жертву. Подумайте о нас и помогите нам». Михаил Богданович ответил: «С благодарностью признаю вашу решимость. Гренадеры готовы подкрепить вас».

Как видим, решительные действия Барклая, пославшего вперед две дивизии 3-го гренадерского корпуса, во многом способствовали общему успеху сражения под Парижем. Он ввел в бой резерв и «немедленно определил жребий сражения».

После этого Барклай приказал приостановить наступление, ожидая вступления в дело запоздавшей Силезской армии Блюхера и войск кронпринца Вильгельма Вюртембергского. Однако выяснилось, что Блюхер слишком поздно получил диспозицию и не смог занять назначенных ему мест, а кронпринца нельзя ожидать ранее, чем через несколько часов.

Позднее Блюхер оправдывался тем, что его армия запоздала с началом штурма из-за канала Урк, который не был нанесен на карты и который пришлось долго и трудно форсировать.

Лишь примерно в одиннадцать часов корпуса Йорка и фон Клейста приблизились к укрепленному селению Лавилетт, что на севере от Парижа, а корпус А. Ф. Ланжерона пошел на Монмартр, высокий холм, господствующий над Парижем.

Когда у Лавилетта разгорелся упорный бой, французы возобновили атаки на Пантен, но прибытие Силезской армии решило судьбу битвы.

И именно в это время, наблюдая с Монмартрского холма огромное превосходство союзных сил, командующий французской обороной Жозеф Бонапарт, старший брат Наполеона, решил покинуть поле боя.

* * *

Примерно в час дня колонна кронпринца Вильгельма Вюртембергского перешла Марну и атаковала крайний правый фланг французской обороны с востока, пройдя через Венсенский лес и захватив селение Шарантон.

В это же время Барклай возобновил наступление в центре, и вскоре пал Бельвиль.

Можно утверждать: атака на Париж была подготовлена из рук вон плохо. Союзное командование не показало нужного единства, оно предпочитало действовать числом, а не умением, но при этом бросало в самое пекло исключительно русские войска. В результате, русские понесли очень большие потери (78 % от общих потерь союзников).

Тем не менее, на всех направлениях союзники раньше или позже вышли к городским кварталам, и бои закипели на улицах города. Видя это, маршал Мармон, желая спасти многотысячный город от разрушения, отправил парламентеров к русскому императору. На это Александр I ответил, что «прикажет остановить сражение, если Париж будет сдан: иначе к вечеру не узнают места, где была столица»[170].

* * *

В ночь с 18 на 19 (с 30 на 31) марта маршал Мармон, посчитав дальнейшее сопротивление бессмысленным, заключил с союзниками перемирие и отвел остатки своих войск на юг от столицы.

Вот этот шаг и инкриминируется Мармону. Очень многие историки утверждают, что Мармон сдал Париж, встав на путь предательства. Очень часто при этом употребляются такие слова, как «измена» и «капитуляция». А. З. Манфред, в частности, утверждает, что Мармон «изменил воинскому долгу и открыл фронт противнику»[171]. Почему же в том же самом не обвиняется маршал Мортье, все время находившийся рядом с Мармоном и тоже согласившийся на сдачу Парижа? Вопрос без ответа.

Войсками в Париже командовал Жозеф Бонапарт. Видя, что дальнейшее сопротивление не имеет смысла, маршал Мармон решил срочно связаться с Жозефом Бонапартом, но того на месте уже не оказалось.

В своих «Мемуарах» маршал Мармон пишет: «Я получил от короля Жозефа разрешение на ведение переговоров о сдаче Парижа иностранцам. 30 марта он писал: «Если господа маршал герцог Рагузский и маршал герцог Тревизский не смогут держаться, они уполномочиваются войти в переговоры с князем Шварценбергом и русским императором, находящимися перед ними»[172].

Это очень важное заявление. Мармон утверждает, что Жозеф Бонапарт, бывший его непосредственным начальником, давал ему право вступать в переговоры с противником.

Эта версия находит свое подтверждение у биографа Наполеона Вильяма Миллигана Слоона, который пишет, что «Жозеф именем императора уполномочил Мармона вступить в переговоры», а также что у Мармона «имелись положительные инструкции спасти во что бы то ни стало Париж от разграбления»[173].

Почему же Жозефа Бонапарта никто не упрекает в предательстве и оставлении Парижа? Еще один риторический вопрос…

* * *

Пока договаривались с французскими маршалами о сдаче Парижа, император Александр I некоторое время оставался на Бельвиле и Сен-Шомоне. Потом он объезжал стоявшие вблизи полки, поздравляя их с победой.

Капитуляция Парижа была подписана в два часа утра 19 (31) марта 1814 года в селении Лавилетт. К семи часам утра по условиям соглашения французская регулярная армия должна была покинуть Париж. А в полдень того же дня части союзной армии (главным образом русская и прусская гвардия) во главе с императором Александром триумфально вступили в столицу Франции.

Через день после вступления союзников в Париж генерал-фельдмаршал Блюхер, заболев, сложил с себя звание главнокомандующего Силезской армией, и она, по желанию прусского короля, 21 марта (2 апреля) была передана М. Б. Барклаю-де-Толли. Начальство же над русско-прусскими резервами перешло к цесаревичу Константину Павловичу.

Глава двадцатая

Отречение и попытка самоотравления

Поль Деларош. После отречения во дворце Фонтенбло. 1845

Антуан-Альфонс Монфор. Прощание Наполеона с императорской гвардией 20 апреля 1814. XIX век

Франсуа Бушо. Отречение Наполеона. 1843

Для тех, кто считал Наполеона величайшим человеком в мире, все дальнейшее произошло с ужасающей скоростью: еще в октябре 1812 года император смотрел на руины захваченной Москвы, а в конце марта 1814 года враги Наполеона победоносно вступили в поверженный Париж.

Британский историк Чарльз Алан Файф пишет: «В течение двух дней Наполеон не переставал торопить своих солдат; наконец, не будучи в состоянии выносить дольше нестерпимой неизвестности, он оставил армию утром 30-го и с величайшей поспешностью поехал через Фонтенбло по дороге в столицу. К вечеру он получил известие, что сражение уже началось, а прибыв в десять часов ночи в деревню Фроманто, в пятнадцати милях от Парижа, он узнал, что Париж уже сдался»[174].

* * *

После капитуляции Парижа, состоявшейся 19 (31) марта 1814 года, Сенат Франции издал декрет о низложении Наполеона. А 23 марта (4 апреля) под давлением собственных маршалов Наполеон, находившийся во дворце Фонтенбло, написал заявление об «условном отречении» в пользу своего сына Наполеона II при регентстве его австрийской жены Марии-Луизы, однако союзники не приняли предложенные условия отречения.

В итоге, по настоянию императора Александра I, 25 марта (6 апреля) 1814 года Наполеон написал другой акт отречения, и в тот же день Сенат провозгласил королем Людовика XVIII.

Британский историк Чарльз Алан Файф объясняет происходившее так: «Царство Наполеона приходило к концу <…> Союзники порешили поставить условием мира низвержение его с престола. По мере наступления развязки становилось очевидным, что единственным возможным для него преемником является глава дома Бурбонов, хотя Австрия согласилась бы, вероятно, на установление регентства в лице императрицы Марии-Луизы, а у царя был одно время план поставить во главе французского государства Бернадота. Немедленно после занятия Парижа решено было возвести на трон изгнанного Людовика XVIII»[175].

Получается, что последний и решающий удар в спину императору нанесла армия. От великого полководца отвернулись его верные маршалы Ней, Бертье и Лефевр. Поняв, что он проигрывает по всем статьям, и ему незачем больше сражаться, Наполеон отрекся от престола. С ним остались только несколько слуг, врач и генерал Арман де Коленкур.

30 марта (11 апреля) 1814 года был подписан договор между Наполеоном, с одной стороны, и Россией, Австрией и Пруссией, с другой стороны. С французской стороны его подписали Ней, Макдональд и Коленкур.

Договор состоял из 21 статьи и выглядел следующим образом.

Их Величества император Австрии, император Всея России и король Пруссии, выступающие как от своего имени, так и от имени всех своих союзников, с одной стороны; и Его Величество император Наполеон, с другой; в лице своих полномочных представителей, а именно: господин князь Меттерних – от лица Его Величества императора Австрии; господин граф Нессельроде – от лица Его Величества императора Всея России; господин барон Гарденберг – от лица Его Величества короля Пруссии; господин де Коленкур, герцог Виченцкий – от лица Его Величества императора Наполеона; господин маршал Ней, принц Москворецкий; господин маршал Макдональд, герцог Тарентский; вышепоименованные полномочные представители, после обмена верительными грамотами, условились о нижеследующих статьях:

Статья I

Его Величество император Наполеон отказывается за себя, своих наследников и потомков, а также за всех членов своей семьи, от всех прав на верховенство и власть как над французской империей и королевством Италией, так и над всеми другими странами.

Статья II

Их Императорские Величества император Наполеон и императрица Мария-Луиза сохраняют свои титулы и звания и будут обладать ими на протяжении всей своей жизни.

Мать, братья, сестры, племянники и племянницы Императора равным образом сохраняют всюду, где они находятся, титулы принцев их рода.

Статья III

Остров Эльба, получаемый Его Величеством императором Наполеоном для его местопребывания, образует, в течение всей его жизни, суверенное княжество, находящееся в его полной власти и собственности.

Сверх того, императору Наполеону в его полную собственность будет предоставлен годовой доход в 2 000 000 франков, назначенный за счет Большой книги Франции[176], из которых 1 000 000 подлежит передаче императрице.

Статья IV

Державы обязуются употребить все свои усилия, чтобы заставить берберские государства уважать флаг и территорию острова Эльба, для чего, в этих своих отношениях с берберами, Эльба ассимилируется Францией.

Статья V

Герцогства Пармы, Пьяченцы и Гвасталлы будут переданы в полную собственность и суверенную власть Ее Величеству императрице Марии-Луизе; они перейдут ее сыну и ее наследникам по прямой линии. Принц, ее сын, получит с этого момента титул принца Пармы, Пьяченцы и Гвасталлы.

Статья VI

В странах, от которых отказывается император Наполеон, для него и его семьи сохраняются государственные имущества – либо ренты из Большой книги Франции – приносящие чистый годовой доход, за вычетом всех издержек, в 2 500 000 франков. Эти имущества или ренты будут находиться в полной собственности принцев и принцесс его семьи, для их распоряжения как им покажется наилучшим образом, и будут распределены между ними способом, при котором доход каждого будет определен в следующей пропорции: Мадам матери – 300 000 франков; королю Жозефу и королеве – 500 000 франков; королю Луи – 200 000 франков; королеве Гортензии и ее детям – 400 000 франков; королю Жерому и королеве – 500 000 франков; принцессе Элизе – 300 000 франков; принцессе Полине – 500 000 франков.

Принцы и принцессы семьи императора Наполеона оставляют и сохраняют за собой, сверх того, все движимое и недвижимое имущество, которым они владеют в частном порядке, и, в том числе, ренты, которыми они владеют, в качестве частных лиц, из Большой книги Франции и Монте-Наполеоне[177] в Милане.

Статья VII

Годовое содержание императрицы Жозефины будет сокращено до 1 000 000 – от государственной собственности или по записям в Большой книге Франции. Она будет продолжать пользоваться, без ограничения ее прав, всем принадлежащим ей лично движимым и недвижимым имуществом и сможет распоряжаться им в соответствии с французскими законами.

Статья VIII

Принцу Эжену, вице-королю Италии, будет дано соответствующее владение за пределами Франции.

Статья IX

Имущества, которыми Его Величество император Наполеон владеет во Франции, будь то экстраординарные[178] или частные имущества, останутся в распоряжении короны.

Из капитала, размещенного императором Наполеоном, будь то в Большой книге, будь то в Банке Франции, будь то в лесных акциях, будь то в иных формах, уступленного Его Величеством в пользу короны, он сохранит за собой капитал, который не превысит 2 000 000, для денежных вознаграждений в пользу лиц, которые будут внесены в ведомость, которую подпишет император Наполеон, и которая будет вручена французскому правительству.

Статья X

Все драгоценности короны останутся во Франции.

Статья XI

Император Наполеон вернет в казначейство и в другие общественные кассы все суммы и ценные бумаги, которые были выданы по его приказам, за исключением предусмотренных цивильным листом.

Статья XII

Долги семьи Его Величества императора Наполеона, которые имеются на день подписания настоящего договора, будут незамедлительно оплачены из тех рентных платежей по цивильному листу, по которым имеется задолженность государственного казначейства, в соответствии с ведомостями, которые будут подписаны комиссаром, назначенным с этой целью.

Статья XIII

Долговые обязательства миланского Монте-Наполеоне по отношению ко всем его займодавцам, будь то французским, будь то иностранным, будут в точности исполнены, без каких-либо отклонений в этом отношении.

Статья XIV

Будут выданы все необходимые охранные грамоты для свободного путешествия Его Величества императора Наполеона, императрицы, принцев и принцесс, и всех лиц их свиты, которые пожелают сопровождать их или пожелают поселиться за пределами Франции, включая охранные грамоты для проезда всех экипажей, лошадей и багажа, которые им принадлежат.

Союзные державы предоставят соответствующих офицеров и людей для сопровождения.

Статья XV

Французская императорская гвардия предоставит подразделение [численностью] от 12 до 15 сотен человек, чтобы служить эскортом до Сен-Тропе, места посадки на корабли.

Статья XVI

Будут снаряжены корвет и транспортные корабли, необходимые для доставки к месту назначения Его Величества императора Наполеона, а также его семьи. Корвет останется в полной собственности Его Величества императора.

Статья XVII

Его Величество император Наполеон сможет увезти с собой и включить в свою гвардию четыреста человек добровольцев, как офицеров, так и унтер-офицеров и солдат.

Статья XVIII

Все французы, которые поступят на службу к Его Величеству императору Наполеону и его семье, будут обязаны, если только не пожелают отказаться от своего французского подданства, вернуться во Францию в течение трех лет, если только французское правительство по истечении указанного срока не примет в отношении кого-либо из них специального решения, право на которое оно за собой оставляет.

Статья XIX

Польские части всех родов войск, которые находятся на французской службе, получат возможность вернуться домой, с сохранением оружия и багажа; в качестве свидетельства их почетных заслуг офицеры, унтер-офицеры и солдаты сохранят знаки отличия, которые им были пожалованы и пенсии, связанные с их знаками отличия.

Статья XX

Высокие союзные державы выступят гарантами выполнения всех статей настоящего договора; они берут на себя обязательство добиться, чтобы эти статьи были приняты и гарантированы Францией.

Статья XXI

Настоящий акт будет ратифицирован, и обмен ратификациями состоится в Париже через десять дней, или раньше, насколько это возможно.

* * *

Итак, 25 марта (6 апреля) 1814 года Наполеон подписал акт отречения, а в ночь с 12 на 13 апреля, находясь в Фонтенбло, он предпринял попытку самоубийства. Единственными непосредственными свидетелями этого события были, судя по всему, Арман де Коленкур и камердинер Наполеона Констан Вери, и они подробно описали произошедшее в своих «Мемуарах». Впрочем, и многие другие, в том числе и те, кого там вообще не было, впоследствии начали излагать свои версии, во многом сходные с версиями Коленкура и Констана, но грешащие нестыковками и противоречиями.

Не стремясь к каким-то глубоким открытиям, хотелось бы просто представить эти различные свидетельства «очевидцев», а вслед за ними и версии многочисленных историков; и все лишь для того, чтобы лишний раз подтвердить простую истину, сформулированную триста лет назад философом Шарлем де Сент-Эвремоном: «Все историки обещают нам правду, и ни один не передает ее без искажений»[179].

* * *

Арман де Коленкур писал свои «Мемуары» в 1822–1825 гг., базируясь на заметках, которые он делал практически ежедневно, служа Наполеону. Однако эти интереснейшие «Мемуары» были опубликованы лишь в 1933 году. В них Коленкур пишет: «Ночь с 12 на 13 апреля 1814 года. В три часа император потребовал меня к себе. Он лежал; ночная лампа слабо освещала, как обычно, его комнату. “Подойдите и садитесь”, – сказал он мне, едва я вошел, это было в его стиле. Он мне сказал, что предвидел, что его разлучат с императрицей и сыном; что его обрекут на всякого рода унижения; что его даже попытаются убить, по крайней мере, унизить, что для него было еще хуже, чем смерть. Жизнь, которую он мог вести на острове Эльба, не смущала его, одиночество никогда не было для него чем-то страшным. Он считал своим долгом написать историю своих походов, отдав тем самым долг памяти участвовавшим в них смельчакам. Эта возможность доказать своим бывшим товарищам, что он не забыл их, даже нравилась ему, но он не мог смириться с необходимостью подчиняться наглому победителю, своему тюремщику, и он должен был быть готов ко всему»[180].

Далее Коленкур рассказывает, что Наполеону повсюду виделись убийцы, что он говорил, что предатели бросили его, и что Бурбоны сделают все, чтобы избавиться от него. Затем Наполеон сказал Коленкуру: «Очень скоро меня не станет. Тогда передайте мое письмо императрице; сохраните ее письма вместе с портфелем, где они хранятся, чтобы вручить их моему сыну, когда он станет большим. Передайте императрице, что я верю в ее привязанность; что ее отец плохо обошелся с нами, чтобы она попыталась получить для сына Тоскану, что это моя последняя воля. У Европы нет никаких причин, чтобы не обеспечить ему приемлемое существование, ведь меня уже не будет! Скажите императрице, что я умираю с чувством, что она дала мне все то счастье, которое от нее зависело, что она никогда не была поводом даже для малейшего моего недовольства, и что я сожалею о троне только из-за нее и сына, которого я сделал достойным управлять Францией».

По словам Коленкура, Наполеон «говорил слабым голосом, с выражением страдания и частными перерывами»[181].

Видя состояние императора, Коленкур стал умолять позволить ему позвать гофмаршала двора. Он хотел пригласить доктора Ивана, но Наполеон отказывался видеть кого-либо.

Коленкур пишет: «Напрасно я искал предлог выйти, чтобы позвать кого-нибудь; он удерживал меня с силой, которой невозможно было сопротивляться. Двери были закрыты, и камердинер не слышал меня. Икота все усиливалась; его руки и ноги напряглись; желудок и сердце – словно взбунтовались. Первые позывы рвоты оказались напрасными: показалось, что император не выдержит. Холодный пот сменялся горячим жаром <…> Его кожа была сухой и холодной; местами она была покрыта ледяным потом: я подумал, что он так и испустит последний вздох у меня на руках, и на этот раз я смог вырваться, чтобы позвать камердинера или Рустама, а также вызвать доктора»[182].

Историк К. К. Абаза описывает дальнейшее так: «Когда Коленкур ушел, Наполеон задумал покончить с собой. Этот железный человек не выдержал гнетущей тоски и принял яд, который держал при себе со времени похода в Россию. В три часа ночи он опять велел позвать Коленкура; отдал ему портфель и письма для передачи жене и просил не оставлять его семейства. Тогда Коленкур догадался, в чем дело, у него потекли слезы. Он хотел броситься за доктором, но Наполеон остановил его. Однако яд не подействовал: случилась рвота, а потом упадок сил. “Судьба решила, что нужно жить, – сказал он, – ожидать, что она пошлет”. Пришел Макдональд, от которого этот случай скрыли. “Вы благородный человек, – сказал ему бывший император, – и я хотел бы вас наградить не одними словами. Почестями я не распоряжаюсь больше, денег у меня нет, да вы и не захотите их. Вот сабля, которую часто я носил. Сохраните ее в память обо мне и передайте вашим детям”. Макдональд обнял Наполеона, и они расстались»[183].

И снова продолжим чтение «Мемуаров» Армана де Коленкура: «Его волнение, его крайнее недовольство малой эффективностью того, что он принял, не поддается описанию. Он призывал смерть с таким пылом, с каким не всегда просят о сохранении жизни. Речь шла об опиуме. Я спросил, как он его принял; он ответил, что размешал его в воде. Я осмотрел стакан, стоявший на его столе, а также какую-то небольшую бумажку, лежавшую рядом. Там внутри что-то еще оставалось. Приступы тошноты стали еще более жестокими, он уже не мог сдержаться, и его начало рвать. Тазик, который я поднес ему, немного запоздал; в него попала лишь часть первой рвоты, которая, впрочем, возобновилась еще и еще раз, выдавая нечто серого цвета. Император впал в отчаяние от того, что его желудок избавлялся от того, что он выпил; мои вопросы позволили мне узнать, что он носил яд в маленьком пакетике на шее со времен Малоярославца, не желая подвергаться риску попасть живым в руки врагов, а доза была такова, как его уверили, что могла убить двух человек»[184].

Наполеон сказал:

– Как тяжело умирать в своей постели, в то время как так легко распрощаться с жизнью на войне…

Потом появился доктор Александр-Урбэн Иван, и Наполеон попросил его:

– Доктор, дайте мне другую более сильную дозу, чтобы то, что я принял, завершило свое действие. Это ваш долг, это именно та услуга, которую должны оказать мне те, кто ко мне привязан.

Доктор стал возражать, говоря, что он не убийца, что он находится здесь для того, чтобы лечить, чтобы вернуть его к жизни, и что он никогда не сделает ничего противного своим принципам, что он уже говорил об этом раньше…

Коленкур свидетельствует: «Мы все были поражены и подавлены; все молча смотрели друг на друга, каждый чувствовал, что смерть отступала перед императором, и никто не отвечал на его настойчивые требования. Рвота повторилась еще раз; позвали камердинера Констана. Господин граф де Тюренн вошел вместе с ним. Император повторил господину Ивану свою просьбу. Тот сказал, что лучше уйдет вообще, чем будет выслушивать подобные предложения. После этого он действительно вышел и больше не появлялся»[185].

По свидетельству Коленкура, император очень страдал. «Он то успокаивался, то возбуждался, его лицо было глубоко искажено, можно сказать, на нем не было лица». Потом Наполеон спросил, знают ли во дворце о том, что произошло. По словам Коленкура, «он был в отчаянии от того, что его сильный организм переборол смерть, бывшую ему столь желанной»[186].

* * *

Камердинер Наполеона Констан Вери, более известный просто как Констан, в своих «Мемуарах», опубликованных в 1830 году, написал:

«Я заранее прошу читателей обратить самое серьезное внимание на событие, о котором я сейчас начну рассказывать. Теперь я выступаю в роли историка, поскольку я описываю запечатленные в моей памяти мучительные воспоминания о почти трагическом событии в карьере императора; о событии, ставшем предметом бесчисленных споров, хотя все они неизбежно основывались лишь на одних догадках, ибо только мне одному были известны все печальные подробности этого события.

Я имею в виду отравление императора в Фонтенбло. Я полагаю, что не нуждаюсь в том, чтобы доказывать свою безупречную правдивость; я придаю слишком большое значение раскрытию подробностей этого события, чтобы позволить себе упустить или добавить малейшее обстоятельство, которое бы нанесло ущерб чистейшей правде. Поэтому я буду излагать события именно так, как они происходили, именно так, как видел их я сам, и, наконец, так, как моя память неизгладимо запечатлела в моем сознании все тягостные детали случившегося»[187].

После такого ко многому обязывающего вступления удивительной выглядит следующая фраза Констана: называя дату 11 апреля, он, без сомнения, ошибается, то есть с самого начала ставит под сомнение «свою безупречную правдивость».

«11 апреля я, как обычно, раздел императора перед сном, думаю, что даже немного раньше обычного времени, ибо, если мне не изменяет память, еще не было половины одиннадцатого вечера. Когда он улегся спать, мне показалось, что он выглядел лучше, чем в течение дня, и почти так же, как и в предыдущие вечера. Я ложился спать в комнате, располагавшейся над спальней императора, с которой она сообщалась посредством потайной лестницы. Последнее время я спал, не раздеваясь, чтобы поскорее быть у императора, если бы он позвал меня. Я уже крепко спал, когда вдруг в полночь меня разбудил господин Пелар, дежуривший в ту ночь. Он сказал, что император требует меня, и, открыв глаза, я увидел на его лице выражение тревоги, которое меня поразило. Я вскочил с кровати и стал быстро спускаться по лестнице, а господин Пелар продолжал говорить: “Император что-то размешал в стакане и выпил это”.

Я вошел в комнату Его Величества, охваченный неописуемым волнением. Император лежал, а когда я приблизился к его кровати, я увидел на полу перед камином мешочек из кожи и шелка… Это был тот самый мешочек, который он носил на шее со времен Испанской кампании и который я так тщательно хранил в течение всех последующих кампаний. Ах! Если бы я мог знать, что в нем содержится! В эту фатальную минуту ужасная правда вдруг дошла до меня!»[188]

Далее Констан Вери рассказывает:

«Я не сводил глаз с императорского лица и заметил, насколько слезы позволяли мне видеть, что оно исказилось конвульсиями, что было симптомом кризиса; это страшно испугало меня, но, к счастью, спазм вызвал у него первый приступ рвоты, который меня несколько обнадежил. Император, испытывая физические и душевные страдания, не потерял хладнокровия и после первого приступа рвоты сказал мне: “Констан, позовите Коленкура и Ивана”.

Я приоткрыл дверь, чтобы передать этот приказ господину Пелару, не выходя из комнаты императора. Вернувшись к его кровати, я стал упрашивать его, умолять принять облегчающую микстуру; все мои усилия были напрасными, он отклонял все мои настоятельные просьбы, так сильно было, даже в присутствии самой смерти, его желание умереть.

Несмотря на упрямые отказы императора, я все же продолжал упрашивать его, когда в комнату вошли Коленкур и Иван <…> Господин Иван подошел к императору, и тот спросил: “Вы думаете, что доза достаточно сильна?” Эти слова оказались для господина Ивана полной загадкой, ибо он и не знал о существовании мешочка, во всяком случае, насколько это известно мне, и он ответил: “Я не понимаю, что Ваше Величество имеет в виду”. На это император не ответил ничего»[189].

Потом Наполеон выпил приготовленный для него чай, и рвота прекратилась. Вскоре после этого император успокоился и заснул. Коленкур и доктор Иван, как утверждает Констан Вери, «неслышно вышли», а он сам «остался в комнате один, ожидая, когда он проснется».

* * *

Сравним показания этих двух очевидцев. Коленкур пишет, что находился рядом с Наполеоном в эти драматические часы, а камердинера Констана позвали лишь под конец, когда прошли приступы рвоты, и смерть, угрожавшая императору, отступила. Констан утверждает обратное: он находился рядом с Наполеоном, а лишь потом император попросил его позвать Коленкура и доктора Ивана. С этим все понятно, каждый хочет лишний раз погреться в лучах чужой славы, пусть даже при таких не самых приятных обстоятельствах. Все люди честолюбивы, а взгляд честолюбца всегда устремлен туда, где ему хотелось бы быть, а не туда, откуда он пришел.

Коленкур утверждает, что Наполеон потребовал его к себе в три часа ночи; Констан пишет, что пришел к Наполеону в полночь, то есть на три часа раньше. Согласно Констану, это он рассказал Коленкуру о том, что император принял яд; Коленкур заверяет, что сам нашел стакан и бумажку с остатками яда. Коленкур говорит о «небольшой бумажке», Констан – о «мешочке из кожи и шелка». Констан говорит, что знал о существовании яда, который император всегда носил на шее со времен Испанской кампании; Коленкур утверждает, что Наполеон попросил для себя яд после событий под Малоярославцем, когда он чуть было не попал в плен к русским казакам. Наконец, Коленкур четко указывает, что самоотравление Наполеона имело место в ночь с 12 на 13 апреля 1814 года, Констан же пишет, что это было в ночь с 11 на 12 апреля.

Поиск несоответствий в показаниях можно было бы продолжать и дальше, а ведь перед нами рассказы двух людей, явно находившихся возле Наполеона в ту страшную ночь. Что же тогда требовать от историков, которые сами вообще ничего не видели, а лишь занимаются вольным пересказом событий с чужих слов?

* * *

Историки XIX века, как всегда, многословны и склонны к литературным преувеличениям. Зачастую они дают даже больше всевозможных подробностей, чем непосредственные свидетели событий. При этом почти все они повторяют версии Коленкура или Констана.

Так, например, Луи-Адольф Тьер в своей «Истории Консульства и Империи» пишет: «С того времени, считая свою карьеру законченной, не представляя себя на маленьком средиземноморском островке, где ему не оставалось бы ничего другого, как вдыхать теплый воздух Италии, не рассчитывая даже на привязанность семьи, так как в своей зловещей проницательности он догадывался, что ему не оставят ни сына, ни жены, униженный подписанием договора, характер которого был очень личным и даже, можно сказать, денежным, уставший слышать каждый день людские проклятия, с ужасом представляя себя в своем путешествии на остров Эльба предметом оскорблений отвратительной толпы, он почувствовал отвращение к жизни и решил прибегнуть к яду, который он уже давно имел при себе на крайний случай. В России, на следующий день после кровопролитного сражения при Малоярославце, после внезапного нападения казаков, поставившего его персону в опасность стать пленником русских, он попросил у доктора Ивана сильную опиумную микстуру, чтобы избавить себя от невыносимой муки украшения собой колесницы победителя. Доктор Иван, понимая необходимость этой меры, приготовил ему требуемую микстуру и поместил ее в мешочек, который можно было бы носить с собой, никогда с ним не расставаясь. Вернувшись во Францию, Наполеон не захотел ее уничтожить и поместил ее в свой дорожный несессер»[190].

Луи-Адольф Тьер тоже говорит о том, что попытка отравления имела место в ночь 11 апреля. Он пишет:

«Господин де Коленкур попытался уйти, чтобы позвать на помощь. Наполеон, сначала с просьбой, а затем властно, заставил его ничего не предпринимать, не желая никакой огласки и, главным образом, никакого постороннего присутствия при его угасании.

Господин де Коленкур, почти парализованный, находился радом с постелью, где, казалось, угасала эта необычайная жизнь, как вдруг Наполеон резко сморщился. Он страдал жестоко, и старался подавить в себе боль. Вскоре сильные спазмы указали на приближение рвоты. Посопротивлявшись этому естественному позыву, Наполеон был вынужден уступить. Часть принятой им микстуры была вывернута в серебряный тазик, который держал господин де Коленкур. Последний воспользовался случаем, чтобы удалиться и позвать на помощь. Прибежал доктор Иван. Ему все сразу стало ясно. Наполеон попросил его о последней услуге, он хотел, чтобы ему дали новую дозу опиума, опасаясь, что того, что уже находилось у него в желудке, окажется недостаточно. Доктор Иван стал возражать против подобного предложения»[191].

По версии Луи-Адольфа Тьера, Наполеон якобы сказал:

– Как тяжело умирать, а ведь на поле боя это было бы так легко! Ах, почему я не погиб в Арси-сюр-Об!

* * *

Историки первой половины XX века описывали рассматриваемое событие весьма схожим образом, но еще чаще путаясь в мелких деталях.

Так, например, Д. С. Мережковский в книге «Наполеон» пишет: «Что произошло в ту ночь, никто хорошенько не знает. В окнах замка мелькали огни; люди бегали, кричали, звали на помощь. Слух прошел, что император хотел отравиться ядом из ладанки, которую носил на шее с Испанской кампании; но отравился неудачно: яд выдохся; все кончилось только сильнейшей рвотой. Сам он, на Святой Елене, опровергает этот слух с негодованием. К самоубийству чувствовал всегда презрение: “Только глупцы себя убивают”. “Самоубийца – тот же дезертир: бежать из жизни, все равно что с поля сражения”, – сказано в одном из его приказов по армии. Он знал – помнил, что бежать некуда»[192].

Жак Бенвиль в книге с аналогичным названием утверждает: «В ночь с 12-го на 13-е у Наполеона была своя Голгофа и своя агония. “Жизнь невыносима”, – говорил он Коленкуру. Он хотел умереть. У него был яд, который он всегда носил с собой после отступления из Москвы. Но пакетик выдохся. Смерть отказала ему, и в очередной раз его звезда послужила ему ради менее вульгарного эпилога. У него появилось чувство, что он должен жить, что не все еще кончено, что не такого бегства следует искать»[193].

Историк Е. В. Тарле гораздо более многословен:

«На самоубийство Наполеон всегда смотрел как на проявление слабости и малодушия, и, очевидно, при Арси-сюр-Об и во многих предыдущих аналогичных случаях в 1813 и 1814 гг. он как бы хитрил с самим собой, ища смерти, но смерти не от своей собственной руки, стремясь к замаскированному самоубийству.

Но 11 апреля 1814 года, через пять дней после отречения, когда уже во дворце Фонтенбло начались сборы к выезду его на остров Эльбу, Наполеон, простившись с Коленкуром, с которым много времени проводил в эти дни, ушел в свои апартаменты и, как потом обнаружилось, достал пузырек с раствором опиума, лежавший у него в походном несессере, с которым он никогда не расставался. Как мы уже видели, Наполеон в 1812 году, после сражения у Малоярославца, где ему грозила опасность попасть в плен, приказал доктору Ивану дать ему сильнодействующий яд на всякий случай и получил этот пузырек с опиумом, который и не вынимал из несессера полтора года.

Теперь, в Фонтенбло, он его вынул и выпил все содержимое.

Начались страшные мучения. Коленкур, чуя недоброе, вошел к Наполеону, принял это за внезапную болезнь и хотел бежать за доктором, бывшим во дворце. Наполеон просил никого не звать и даже гневно приказал ему не делать этого. Спазмы были так сильны, что Коленкур все же вырвался, выбежал из комнаты и разбудил доктора, того самого Ивана, который и дал Наполеону после Малоярославца опиум. Доктор, увидев пузырек на столе, сейчас же понял, в чем дело. Наполеон начал жаловаться на то, что яд слаб или выдохся, и стал повелительно требовать у доктора, чтобы он немедленно дал нового опиума. Доктор убежал из комнаты, сказав, что никогда такого преступления не сделает во второй раз.

Мучения Наполеона продолжались еще несколько часов <…>

Яд не подействовал смертельно, и Наполеон с тех пор не повторял уже попытки самоубийства и никогда не вспоминал о своем покушении»[194].

* * *

Историки второй половины XX века уже смотрят на все эту ситуацию с самоотравлением Наполеона несколько иначе: они либо начинают подвергать сомнению сам факт произошедшего, либо говорят о нем предельно кратко, вообще не вдаваясь в детали.

В частности, Рональд Делдерфилд в книге «Крушение империи Наполеона» пишет: «В течение нескольких лет, по мнению одних, начиная с 1808 года, а согласно другим, после московского похода, Наполеон носил на шее маленький мешочек. В нем находился смертельный яд, приготовленный для него известным французским врачом Пьером Кабанисом, родственником маркиза Кондорсе, математика, покончившего в тюрьме жизнь самоубийством с помощью яда, приготовленного Кабанисом. Состав этого яда так никогда и не был открыт. Скорее всего, это была смесь, содержащая стрихнин. Наполеон всегда заявлял, что он держит яд на случай, если враги захватят его в плен»[195].

А далее Рональд Делдерфилд начинает рассуждать, что это якобы был один из тех «внезапных поворотов, которые случаются в самые кризисные моменты истории, и которые никогда нельзя ни полностью объяснить, ни даже проверить». По его словам, «несмотря на то, что общее мнение утверждает практически единогласно, нельзя быть твердо уверенным, была ли внезапная болезнь этого разбитого человека результатом попытки самоубийства или просто следствием чрезмерной дозы опиума, который он употреблял в эти дни как средство против бессонницы, ставшей его постоянной спутницей в последние дни»[196].

Историк А. З. Манфред в своей книге «Наполеон Бонапарт» гораздо более краток: «12 апреля он принял яд – цианистый калий. Со времени Малоярославца он всегда имел его при себе. За два года яд, видимо, выдохся. Наполеон мучился всю ночь, к утру сильный организм его взял верх. Позже он никогда не вспоминал о происшедшем»[197].

А вот Стефан Кларк пишет об этом событии уже почти мимоходом: «Он попытался покончить с собой, но принял яд с истекшим сроком годности, и его стошнило. В итоге он смирился с меньшим злом – ссылкой на итальянский остров Эльба, чуть восточнее Корсики»[198].

* * *

Зададимся простым вопросом, почему события ночи с 12 на 13 апреля 1814 года, несмотря на обилие «свидетельских показаний», описываются столь разноречиво. Прежде всего, и это удивительно, нет единого мнения о типе принятого Наполеоном яда. Одни говорят, что это был опиум, другие – цианистый калий, третьи – смесь, содержавшая стрихнин, или смесь из опиума, белладонны и чемерицы… Одни утверждают, что Наполеон носил яд в пакетике, другие – в мешочке, третьи – в пузырьке… У одних Наполеон хранил яд на шее, у других – яд хранился в сундуке, где лежала одежда, у третьих – в походном несессере… Одни доказывают, что яд приготовил для Наполеона его личный врач Александр-Урбэн Иван, другие – что врач Пьер Кабанис… Перечень несоответствий можно было бы продолжить. Расходятся показания даже в определении точной даты происходившего!

Вряд ли все это может объясняться одной лишь недобросовестностью процитированных авторов. Создается впечатление, что описывается не реально происходившее событие, а некая легенда, и каждый делает это так, как ему заблагорассудится, основываясь лишь на своем воображении и способности излагать мысли письменно. Ну, в самом деле, как десять человек могут одинаково описать сцену распятия Христа или, скажем, прилет инопланетного космического корабля?

Принимая во внимание все события той самой ночи, описания которых были сделаны по большей части гораздо позже, сомнения относительно того, совершал ли Наполеон попытку самоубийства, имеют под собой достаточно оснований. Гораздо более вероятной является версия о том, что император принял слишком большую дозу снотворного, которое он употреблял в эти дни крайнего физического, а главное – нервного истощения.

Американский историк Вильям Миллиган Слоон прямо так и пишет: «Некоторые подозрения на достоверность этих рассказов набрасывает тот факт, что на следующее уже утро Наполеон, по внешности совершенно здоровый и спокойный, созвал к себе маршалов и обратился к ним с последним призывом. Из показаний его секретаря и лейб-медика явствует, что он был сильно болен, но все остальное производит впечатление узоров, умышленно вышитых на канве его болезни»[199].

* * *

В день отъезда на Эльбу, 20 апреля 1814 года, Наполеон пожелал проститься со своей гвардией. Она была собрана на дворе, возле дворца Фонтенбло. Наполеон прошел между рядами, остановился среди солдат и сказал им:

– Солдаты, старые мои товарищи, которых я встречал на пути к чести! Нам нужно расстаться! Я мог бы остаться еще среди вас, но для этого необходимо продолжать борьбу жестокую: биться и с чужеземцами, и поднимать усобицу, а я не хочу больше терзать Францию. Отдыхайте, вы заслужили отдых, и будьте счастливы! Не жалейте меня. Я буду жить для того, чтобы описать потомству ваши великие дела. Желая обнять каждого из вас, я обнимаю это знамя, которое представляет вас.

И Наполеон обнял знамя вместе с генералом, который держал его в руках, и все это происходило среди восклицаний и горьких слез.

Глава двадцать первая

«Сто дней» Наполеона

Карл Штейбен. Возвращение Наполеона с острова Эльба. 1834

Прокламация, призывающая военных поддержать возвращение императора. 26 марта 1815 года

Жозеф Боме. Наполеон покидает остров Эльба. 1836

Переезд Наполеона на юг оказался достаточно непростым. В сопровождении комиссаров стран-победительниц он двигался через Лион, где было много приверженцев Наполеона, и этот город постарались миновать ночью. Но дальше уже кричали: «Долой тирана! Смерть тирану!» Например, в Авиньоне толпа требовала выдачи корсиканца, хотела утопить его в реке. Комиссаров же встречали дружелюбно и кричали им: «Да здравствуют союзники!»

В одном месте народ остановил карету Наполеона, пытался вытащить его наружу и разорвать на части. Ни один из комиссаров союзников не пришел бывшему императору на помощь, только граф П. А. Шувалов пробился через толпу и грудью прикрыл Наполеона. После этого инцидента граф Шувалов предложил Наполеону поменяться шинелями. Утверждается, что он сказал, что они одного роста, и в случае следующего нападения это может спасти жизнь бывшему императору. Наполеон удивился и захотел выяснить, почему русский генерал делает такое предложение? И П. А. Шувалов ответил:

– Мой император Александр поручил мне доставить вас к месту ссылки живым и невредимым. Я считаю долгом чести выполнить приказ моего императора.

В дальнейшем, уже в русской шинели, Наполеон сидел молча, только время от времени горькая улыбка искажала его холодное лицо. «Сознавал ли он в эти тяжкие минуты, – пишет историк К. К. Абаза, – свои ошибки, свои заблуждения? Осталось неизвестным»[200].

А потом Наполеон сел на английский фрегат и на шестой день плавания высадился на острове Эльба. Жители острова, полные гордости при виде столь знаменитого гостя, встретили его с восторгом.

На Эльбе Наполеону разрешили держать при себе личную охрану из 600 человек, также он был объявлен императором этого острова, но при этом его морские границы контролировались британскими военными судами.

Наполеон находился на Эльбе 9 месяцев и 21 день, после чего он тайно переправился с острова во Францию, и начался период, который вошел в историю под названием «Сто дней».

* * *

В сентябре 1814 года в Вене начал работу Венский конгресс – общеевропейская конференция, в ходе которой должна была быть выработана система договоров, направленных на восстановление монархий, разрушенных французской революцией 1789 года и наполеоновскими войнами.

Переговоры в Вене проходили в условиях тайного и явного соперничества, бесконечных интриг и закулисных сговоров. К началу февраля 1815 года конфронтация между участниками конгресса стала настолько очевидной, что благодаря ей была выстроена целая система компромиссных соглашений по территориальному переустройству Европы. Члены Венского конгресса были полностью погружены в рутину совещаний и развлечений, как вдруг грянул гром… В Вену пришла страшная весть: Наполеон бежал с острова Эльба.

Некоторое время прошло в догадках о том, где Наполеон сойдет на берег. Одни полагали, что он отправится в Америку, другие – что он поплывет в Неаполь, но большинство думали, что он высадится во Франции.

Так и произошло: 17 февраля (1 марта) 1815 года Наполеон высадился на юге Франции, в бухте Жуан.

21 февраля (5 марта) монархи, находившиеся в Вене, обнародовали манифест, в котором Наполеон был объявлен вне закона, а 1 (13) марта представители России, Австрии, Пруссии и Англии обязались не слагать оружия до тех пор, пока окончательно не лишат его возможности нарушать спокойствие Европы.

Узнав о неожиданном возвращении императора, бывшие маршалы Наполеона повели себя по-разному. Кто-то без рассуждений бросился к нему на помощь, кто-то затаился, ожидая, куда все это выведет. А, например, маршал Лефевр открыто выступил с заявлением о том, что это возвращение гибельно для страны. При этом он якобы даже сказал:

– Он не будет доволен, пока нас не перебьют всех до последнего!

* * *

Наполеон отплыл с Эльбы с небольшой флотилией, состоявшей из брига и шести малых судов, на которых находилось всего 1100 человек.

17 февраля (1 марта) 1815 года он сошел на берег в бухте Жуан, недалеко от небольшого тогда городка Канны. Из представителей власти первыми Наполеона и его спутников встретили сотрудники таможенной службы и мэры ближайших муниципалитетов. Никто из них даже не попытался противодействовать императору.

Вступив на французскую землю, Наполеон приказал напечатать прокламацию, обращенную к народу, в которой говорилось:

Французы! Я возведен на престол вашим выбором; все, что совершено без вас, противозаконно. В изгнании услышал я ваши жалобы и желания; вы хотите избранного вами правления; вы обвиняли мое успокоение; вы упрекали, что я ради своего покоя жертвую благом отечества! Я переплыл моря, невзирая на опасности; хочу вступить снова в права мои, основанные на ваших. Все сказанное, написанное или сделанное со взятия Парижа останется мне навсегда неизвестным и не будет иметь влияния на важные услуги, мне оказанные.

В своем обращении к армии Наполеон заявил:

Солдаты! Ваш полководец с вами: присоединяйтесь к нему. Становитесь под знамена вашего вождя. Победа близка; орел полетит по высотам и сядет на Соборе Парижской Богоматери: тогда вы сможете гордиться тем, что совершили, – вы будете спасителями отечества.

Первым отрядом королевских войск, встреченным Наполеоном в нескольких километрах от Гренобля, первого крупного города на пути, был батальон пехоты, командир которого решил до конца исполнить свой долг. Судьба побега зависела теперь от первого ружейного выстрела. Наполеон понимал это и в своем опасном положении обнаружил столько же мужества, сколько и присутствия духа. Когда батальон приготовился к бою, он подошел к солдатам и, раскрыв свою грудь, крикнул:

– Солдаты, вы узнаете вашего императора?

В ответ прозвучали крики: «Да!» Следующую фразу Наполеона передают в двух вариантах. Вариант первый: «Если кто-то хочет меня убить, то вот он я!» Вариант второй: «Кто из вас хочет стрелять в своего императора? Стреляйте!»

Солдаты опустили ружья и с радостными восклицаниями окружили Наполеона.

Надо сказать, что Наполеон, находясь в ссылке, внимательно следил за тем, как разворачиваются события. Он редко получал тайные известия от людей, преданных ему, но для него было достаточно и газетных новостей. Из них он узнавал, что во Франции все недовольны Бурбонами. Да и во внешней политике было много обстоятельств, ему явно благоприятствовавших. И он не ошибся в своих прогнозах. Крестьяне теперь приставали к войску Наполеона толпами, увлеченные его прокламациями. Продвижение Наполеона было похоже на торжественное шествие: народ и войска везде встречали его с одинаковым восторгом, а высылаемые против него отряды королевских войск переходили на его сторону.

После Гренобля, занятого без боя, во главе уже шести полков и с артиллерией Наполеон двинулся на Лион, второй по величине и политическому значению город Франции. А 27 февраля (11 марта) Наполеон уже принимал там парад дивизий, присланных королем для его уничтожения. Там же вернувшийся император обнародовал свою политическую программу и издал первые распоряжения: он низложил с престола династию Бурбонов, ликвидировал палату пэров и палату депутатов, сместил с должностей всех назначенных Людовиком XVIII судей.

Из Лиона Наполеон двинулся на север во главе уже целой армии численностью в 15 000 человек.

Дорогу на Париж ему закрывал маршал Ней с несколькими полками королевских войск. На этот раз у Наполеона было больше солдат, чем у Нея, и он мог быть уверенным в победе. Но с точки зрения большой политики было важно обойтись без выстрелов – только так Наполеон мог продемонстрировать Франции и всей Европе легитимность своего режима.

Мишель Ней колебался недолго. Да, он обещал Людовику XVIII схватить Наполеона и привезти его в Париж в железной клетке, но, с другой стороны, он видел радость многих жителей по поводу возвращения императора. Даже некоторые солдаты и офицеры из отряда Нея перешли на сторону Наполеона. И тогда маршал выстроил своих людей и объявил о том, что он встал под знамена императора. Через два дня, 7 (19) марта, король Людовик XVIII и его двор бежали из столицы. А 8 (20) марта 1815 года Наполеон без единого выстрела вошел в Париж и снова стал повелителем Франции и французов.

Вступив в Париж, Наполеон сделал смотр верным себе войскам и объявил:

– Солдаты! Я возвратился во Францию, потому что надеялся на любовь народа и на воспоминания старых солдат. Я не обманулся в ожидании. Солдаты! Благодарю вас. Слава всего, что теперь совершилось, принадлежит народу и вам! Трон Бурбонов был незаконен; только императорский трон может обеспечить права народа, и особенно самое важное из благ – нашу славу!

Солдаты встретили речь своего кумира восторженным криком: «Да здравствует император!»

То, что происходило потом, получило у историков название «Сто дней». И что интересно, это возвращение Наполеона во Францию было как будто повторением его внезапного появления из Египта в 1799 году; с одной лишь разницей – теперь он явился в страну, занятую неприятелем. Но это Бурбонам и их сторонникам не помогло: любое сопротивление прекращалось не только перед Наполеоном, но и вокруг него. Пока…Ибо не за горами уже было Ватерлоо…

* * *

Маршал Мюрат, король Неаполитанский, женатый на сестре Наполеона Каролине, узнав о том, что император бежал с острова Эльба и высадился во Франции, тут же написал ему пламенное письмо:

С невыразимой радостью узнал я об отплытии Вашего Величества к берегам империи. Мне хотелось бы получить некоторые инструкции относительно сочетания моих передвижений в Италии с вашими во Франции. Невозможно, чтобы я не получил их тотчас же.

Из этого можно заключить, что Наполеон, принимая решение высадиться во Франции, не давал своему родственнику никаких указаний. Более того, в этом письме Мюрат сообщал императору, что собирается к концу месяца выйти к реке По. Он утверждал, что сможет доказать, как он всегда был предан Наполеону, что сделает все возможное и невозможное, чтобы оправдаться в глазах всей Европы, заслужив справедливое мнение о себе.

Бедный Мюрат! От него этого никто не требовал!

Ему нужно было лишь спокойно сидеть и ждать указаний, но пылкий гасконец ничего не умел делать спокойно. После высадки Наполеона во Франции им вдруг овладела идея объединения всей Италии под императорскими знаменами. В результате, не дождавшись никаких инструкций, уже 6 (18) марта 1815 года он объявил Австрии войну.

Сделал он это, несмотря на решительные протесты Каролины, которая открыто заявила мужу, что тот сошел с ума. Выйдя из себя, она в гневе закричала:

– Разве недостаточно для простого крестьянина занимать самый прекрасный из тронов Италии? Так нет, ему вздумалось завладеть всем полуостровом!

Узнав об инициативах Мюрата, Наполеон тоже был взбешен. Объявил войну Австрии! Идиот! Что же он наделал!

Теперь надежды Наполеона убедить всех, что его возвращение с Эльбы есть личное дело Франции и одной только Франции, и что это не коснется общего мира, установившегося в Европе, были разбиты. Нет, определенно, Мюрат – законченный идиот!

А «законченный идиот» в это время, будучи искренне уверен, что этим он помогает своему императору, собрал 40 000 солдат и двинул их в наступление.

Наполеон вызвал к себе генерала Белльяра.

– Меня очень беспокоит, что Мюрат начал боевые действия первым. Я не хочу войны.

– Боюсь, сир, – ответил Белльяр, – что теперь избежать ее будет затруднительно.

Таких слов, как «затруднительно», для Наполеона не существовало, и он приказал Белльяру срочно мчаться в Италию, дабы остановить безумную инициативность Мюрата.

В Неаполе в это время Каролина продолжала убеждать своего мужа прекратить пороть горячку.

– Как ты не понимаешь, – говорила она, – что после того, как Наполеон оказался на свободе, наш с тобой трон находится под угрозой. Особенно если ты не утихомиришься, как, собственно, сам Наполеон тебе и рекомендовал, и не займешь позицию нейтралитета.

– Поговорим о чем-нибудь другом, дорогая! – только и отвечал ей Мюрат, не отрываясь от разложенных перед ним карт Италии с нарисованными на них красными и синими стрелками. Так всегда делал император, когда разрабатывал свои гениальные операции.

Каролину совсем не прельщала перспектива быть изгнанной из Неаполя возрожденным из пепла императором всех французов. Не хотелось ей быть и изгнанной из Неаполя австрийцами в случае, если ее совершенно спятивший законный супруг не прекратит своего нелепого наступления.

Импульсивные выходки Мюрата, его война против их новых австрийских друзей – все это непременно обернется катастрофой. Но даже если победит Наполеон, Мюрату вряд ли удастся избежать наказания за свое предательство. Получается, и так – плохо, и иначе – не лучше.

По словам историка Рональда Делдерфилда, стратегические таланты Мюрата «походили на таланты возбужденного барабанщика»[201]. Что у него была за армия? Солдаты Мюрата в основном были зелеными новобранцами. Ну, собрал он их сорок тысяч, а дальше-то что? Не воевать же с этим воинством против всей Европы…

Позже на острове Святой Елены Наполеон скажет: «Мюрат думал, что неаполитанцы – это солдаты… Это грязные канальи… Было безумием пытаться разбить Австрию и захватить Итальянское королевство».

Но если в голову гасконца приходила какая-то мысль, выбить ее оттуда не представлялось никакой возможности. Не встретив почти никакого сопротивления, он занял Рим и расположил свою ставку в Анконе. Затем он разделил свою и без того хилую армию на две части: одна осталась в Вечном городе, а другая во главе с самим королем – двинулась на север.

В первых числах марта Мюрат с частью своей армии уже был в Римини, небольшом городке на побережье Адриатического моря. Там, встреченный как триумфатор, он выпустил прокламацию следующего содержания:

Итальянцы!

Пришел час, когда великие предначертания судьбы должны стать явью. Провидение вновь призывает вас к свободе. От Альп до Сицилийского пролива разносится единый крик: «Независимость Италии!»

По какому праву иностранцы смеют лишать вас этой независимости, составляющей первое право и первое благо любого народа?

Нет! Нет! Пусть любое чужеземное господство сгинет с итальянской земли! Некогда вы были хозяевами мира и искупили эту опасную славу двадцатью веками угнетения. Пусть отныне и впредь вы прославитесь тем, что над вами нет чужих повелителей. Все народы должны находиться в границах, предписанных им природой: моря, неприступные горы – вот ваши естественные границы <…>

Итальянцы, объединяйтесь! Пусть ваша смелость станет залогом вашей независимости. Я зову всех храбрецов прийти и сражаться рядом со мной.

Диктуя этот странный текст, Мюрат, видимо, совсем забыл, что сам он для итальянцев как раз и был тем самым иностранцем, который «лишил их независимости». Но какая разница, ведь он уже мнил себя королем всей Италии!

Достигнув высшей степени экзальтации, он говорил:

– Мне плевать на то, что делает император! Я не знаю, вошел он в Париж или нет. В любом случае, Италия поднимается, она даст мне армию в сто пятьдесят тысяч человек, с которой мне никто не будет страшен.

Повернув на северо-запад, Мюрат 20 марта (1 апреля) занял Болонью, а через три дня – Модену. Несмотря на то, что прием в Модене был уже не таким восторженным, как в Римини, беспрепятственное продвижение буквально опьянило маршала: его войска уже практически вышли к берегам реки По.

На самом деле, все обстояло совсем не так блестяще, как казалось Мюрату. Оправившись от первоначального изумления, австрийцы собрались с силами и перешли в контратаку в направлении Болоньи, угрожая обойти неаполитанцев с тыла. Прикрывать фронт протяженностью почти в пятьдесят километров теми силами, которыми располагал Мюрат, было просто нереально. Кроме того, среди его солдат, уставших от бесконечных марш-бросков, участились случаи дезертирства.

На Болонью двинулся авангард австрийской армии под командованием генерала Адама фон Нейпперга (11 000 человек), войска же фельдмаршала Винцента Бианки (12 000 человек) пошли на Флоренцию. Оказавшись перед угрозой окружения, Мюрат начал отступать. Он наивно предложил австрийцам перемирие, но ему дали понять, что ни о каком перемирии не может быть и речи.

* * *

Совсем иначе повел себя, как уже говорилось, другой знаменитый наполеоновский маршал Ней. Он перешел на сторону Наполеона, когда король уже бежал из Парижа. После этого Ней почувствовал себя в полной растерянности. Он уже не знал, чему и кому верить, и перед ним остро встал вопрос: остаться верным присяге королю или отречься от короля и примкнуть к Наполеону?

В конце концов, Ней все же принял решение. Это было, пожалуй, самое главное решение в его жизни…

Когда Людовику XVIII доложили об измене маршала Нея, он с негодованием воскликнул:

– Презренный! У него, стало быть, нет больше чести!

А вот Наполеон, без единого выстрела вошедший в Париж, не выразил особой благосклонности к Нею за то, что тот привел свои войска к нему. Он говорил:

– Общественное мнение было возбуждено против маршала Нея. Его поведение никем не одобрялось.

При встрече Ней долго извинялся перед Наполеоном за свое поведение.

– Не нужно извинений, – перебил его император, – я никогда не сомневался в ваших истинных чувствах!

Но, на самом деле, он в них сомневался. Теперь начал сомневаться. Тем не менее, когда армия Наполеона двинулась из Парижа на северо-восток, он вызвал «храбрейшего из храбрых» к себе, поручив ему командование 1-м и 2-м армейскими корпусами.

Маршал Лефевр, когда Наполеон вступил в Париж, прибыл во дворец Тюильри, чтобы поздравить императора с победой. Впрочем, на этом все и закончилось. Весь период «Ста дней» герцог Данцигский занимал «особую позицию», предоставив событиям право идти своим чередом.

Маршал Даву, который так и не принял реставрацию Бурбонов, которых он рассматривал как чужаков, навязанных Франции европейскими державами, был человеком основательным и никогда не бросался в водовороты заговоров и авантюр. Через несколько часов после торжественного въезда Наполеона в Париж он тоже прибыл туда. Он явился к Наполеону, как всегда спокойный и бесстрашный, и тот горячо обнял этого холодного, никогда ни с кем не дружившего, но при этом совершенно неподкупного человека.

Их встреча произошла 8 (20) марта 1815 года в Тюильри. В этот день они впервые увидели друг друга с того момента, когда Наполеон бросил остатки своей армии при отступлении из России.

Наполеон заявил:

– Нам предстоит сделать очень многое, и я, как никогда, нуждаюсь в сильном помощнике.

Так Даву стал военным министром. На этом посту он проявил присущие ему выдающиеся организаторские способности. При этом к нему тут же стали приезжать из провинций разные люди с обращениями, чтобы он уговорил Наполеона ввести в стране террор, направленный против тех, кто поспешил предать императора. Однако Даву, который всегда был против расправы и суда по законам толпы, отказался это сделать.

Напротив, он выпустил прокламацию, обращенную к находившимся вне армии солдатам и офицерам. Вот она:

Вы нужны вашему императору <…> Вы должны удвоить свои усилия, чтобы быть готовыми защитить Отечество от врагов, навязывающих нам свои условия и короля. Долг всех французов взяться за оружие и объединиться под общим знаменем <…> Солдаты, если ваши раны и шрамы позволяют взять в руки оружие, защитить честь, славу и императора – Родина призывает вас по свои знамена. Какой же упрек вы заслужите, если ваша прекрасная Отчизна будет опустошена врагом, которого вы побеждали столько раз! Если Франция не будет защищена – она может исчезнуть с карты Европы!

Удивительно, но «железный маршал» так и не сумел убедить Наполеона предоставить ему хоть какую-то должность в действующей армии. Император ограничился тем, что сказал:

– Я не могу оставить Париж никому другому.

На это Даву возразил:

– Сир, если вы станете победителем, Париж – и так ваш. Если же вы будете побеждены, то ни я, ни кто-либо другой не смогут ничего сделать для вашей пользы.

Но Наполеон жестко стоял на своем, и это, как потом выяснилось, была его большая ошибка. В самом деле, если бы он предоставил Даву место начальника штаба, его неутомимая работоспособность и умение управлять войсками оказались бы весьма кстати. И все могло бы сложиться совершенно по-другому. Но Судьба все устроила иначе: император оказался глух к просьбам, пожалуй, самого надежного и самого эффективного из своих маршалов.

Далее события стали разворачиваться с калейдоскопической быстротой.

Глава двадцать вторая

Поражение при Ватерлоо: кто виноват?

Томас Лоуренс. Портрет герцога Веллингтона. 1816

Ричард Кнётель. Атака французов на ферму Ла-Э-Сент. XIX век

Луи-Жюль Дюмулен. Маршал Ней при Ватерлоо. XIX век

Наполеон двинулся через границу Бельгии со 170-тысячным войском и сначала, 3 (15) июня 1815 года, обрушился на генерал-фельдмаршала Блюхера. После мужественного сопротивления пруссаки принуждены были начать отступление, но отступили они в полном порядке в направлении к Вавру. Затем Наполеон обратился против британского полководца герцога Веллингтона и атаковал его, 18 июня, при Ватерлоо (в 15 километрах к югу от Брюсселя). Британцы с удивительной стойкостью выдержали нападение.

Задача их состояла в том, чтобы оспаривать у французов победу до той минуты, пока Блюхер не подоспеет к ним на помощь, чтобы затем окончательно вырвать у Наполеона победу. И британцы успешно выполнили эту задачу. Они отбивались от французов, не уступая своих позиций, пока не показались пруссаки.

Появление Блюхера решило битву: французы пустились бежать, и бегство это повлекло за собой полный распад наполеоновской армии. Сам Наполеон едва избежал плена, но потом все равно был вынужден вторично отречься от престола, что лично для него закончилось ссылкой на далекий остров Святой Елены.

* * *

Главным виновником этой катастрофы вот уже 200 лет считается маршал Груши: якобы это он допустил фатальную ошибку, он вовремя не пришел на помощь императору, он своим опозданием погубил французскую армию, и, наконец, он в самый ответственный момент чуть изменил своему благодетелю.

Это распространенное мнение наиболее авторитетно выразил автор знаменитой «Истории Консульства и Империи» французский историк Луи-Адольф Тьер, который заявил: «Настоящей причиной наших несчастий <…> был маршал Груши»[202].

Но так ли все обстояло на самом деле? Мы уже хорошо знаем, как легко и быстро Наполеон умел находить виновников всех своих бед, не допуская и мысли о том, что истинную причину разумнее искать в себе самом. При этом он обладал удивительным даром убеждения, и у всех его «версий» реальных событий тут же находилось множество поклонников, активно развивавших их и находивших им массу «подтверждений». Не обстояло ли все так и на этот раз?

Известный историк Эдит Саундерс в своей книге «Сто дней» пишет: «Пропаганда с острова Святой Елены сделала из Груши козла отпущения: некомпетентного, апатичного маршала, который мог бы спасти положение»[203].

* * *

Рассмотрим же события 16, 17 и 18 июня 1815 года более подробно.

Как известно, 4 (16) июня маршалу Груши было поручено командование правым крылом французской армии, которое должно было атаковать пруссаков в направлении Сомбрефа.

В 7 часов утра 4 (16) июня Груши получил от начальника генерального штаба приказ следующего содержания:

Господин маршал, император приказывает, чтобы вы выдвигались <…> в направлении Сомбрефа, где вы должны будете занять позиции. Такой же приказ отдан и генералу Вандаму с 3-м пехотным корпусом и генералу Жерару с 4-м корпусом.

В момент прочтения этого приказа Груши получил еще одну депешу от самого императора, содержавшую следующие инструкции:

Я предполагаю, что вы, будучи командующим правого фланга, должны взять под свое руководство 3-й корпус генерала Вандама, 4-й корпус генерала Жерара и кавалерийские корпуса генералов Пажоля, Мильо и Эксельманса <…> Вы должны идти с этими войсками на Сомбреф <…> Если противник окажется в Сомбрефе, его нужно там атаковать, его нужно продолжать атаковать даже в Жемблу. Не теряйте ни минуты, чем быстрее пойдет дело, тем лучше будет для моих последующих операций.

Итак, Груши должен был командовать правым крылом армии Наполеона. Под его началом находились генералы Вандам, Жерар, Пажоль, Эксельманс и Мильо. Всего это правое крыло включало в себя 28 000 человек пехоты, 11 000 человек кавалерии, почти 3000 артиллеристов и саперов, а также 112 орудий.

Груши должен был взять Сомбреф и после боя занять все дороги, ведущие в Намюр. Инструкции, казалось бы, четкие и ясные. Но, как отмечает Эдит Саундерс, «Наполеон забыл сообщить Вандаму, что он теперь должен подчиняться приказам Груши, и подобное упущение неминуемо должно было осложнить ситуацию. Груши нечем было подтвердить свои новые полномочия, и Вандам, который начал день неудачно и находился не в лучшем настроении, не увидел никаких причин для того, чтобы исполнять его приказы»[204].

* * *

Тем не менее, поле предстоявшего сражения было очерчено: британцы под командованием Веллингтона обороняли Катр-Бра, а пруссаки под командованием Блюхера – Сомбреф.

Французская армия прибыла во Флёрюс в 11 часов утра. Наполеон с несколькими маршалами и генералами, среди которых был и Груши, осмотрел с высот позиции противника и его боевые порядки. В 14 часов Наполеон приказал начать атаку. Правый фланг его войск под командованием Груши двинулся на Сомбреф, центр – на Линьи, левый фланг – на Сент-Аман, 6-й корпус генерала Мутона должен был составить резерв.

Результатом сражения 4 (16) июня стал разгром пруссаков у Линьи. Два их корпуса были разбиты, сам Блюхер был ранен, в армии царила полная неразбериха, связь с британцами, упорно державшимися у Катр-Бра, была полностью прекращена, и, казалось, что вся кампания была безвозвратно проиграна.

Ночью пруссаки отступили на север к Вавру. Наполеон же считал, что армия Блюхера, вероятнее всего, будет отступать в восточном направлении через Намюр к Льежу. Поэтому на следующее утро после сражения у Линьи и Катр-Бра он решил сосредоточить свое внимание на уничтожении Веллингтона.

Наступила ночь. Император чувствовал себя очень плохо и уехал во Флёрюс, чтобы отдохнуть. При этом он не удосужился организовать преследование пруссаков, чего он не забывал никогда, и что было крайне важным, так как прусская армия, разбитая, но не деморализованная, соединившись с 30-тысячным корпусом Бюлова, могла назавтра оказать решающую поддержку британской армии.

* * *

Эдит Саундерс отмечает, что «маршал Груши, ожидая приказа о нейтрализации пруссаков, с удивлением узнал о том, что Наполеон ушел, не оставив никаких указаний. Он поспешил за ним и, нагнав его у самого штаба, спросил о дальнейших распоряжениях. Ему ответили, что дальнейшие распоряжения поступят к нему завтра утром»[205].

Неправильно и бесполезно искать истинную причину поражения Наполеона при Ватерлоо, абстрагируясь от этой ошибки. Автор «Мемуаров маршала Груши» внук маршала Жорж де Груши[206] по этому поводу пишет: «Напрасно генерал Гурго, писавший на острове Святой Елены под диктовку или под влиянием Наполеона, и автор “Истории Консульства и Империи”, а за ними и толпа историков или претендующих на то, чтобы быть таковыми, не желая обратиться к достоверным источникам и находя более простым и удобным переписывать друг у друга, обвиняют того или иного подчиненного императора. Серьезные ошибки, приведшие к проигрышу сражения при Ватерлоо, были совершены самим Наполеоном. И главная из них состоит в неорганизации преследования пруссаков в ночь с 16 на 17 июня 1815 года, что позволило им достичь Вавра, соединиться с Бюловым и прийти на помощь Веллингтону»[207].

Находившийся с Наполеоном на острове Святой Елены генерал Гурго утверждает, что «темнота наступившей ночи не позволила достичь всех результатов, которые можно было ждать от этой победы»[208].

Вот, оказывается, чем объясняется отсутствие приказов на преследование пруссаков! Но ночь одинаково темна и для победителей, и для побежденных. Честнее было бы сказать, что Наполеон был очень болен и просто забыл отдать приказ на преследование противника.

Американский историк Вильям Миллиган Слоон именно так и говорит о Наполеоне при Ватерлоо: «Гениальные его способности были отуманены или болезнью, или же чрезмерной самоуверенностью»[209].

Как бы то ни было, император покинул поле боя и уехал во Флёрюс, находившийся в одном лье к югу от Линьи. Маршал Груши тоже прибыл во Флёрюс. К своему большому удивлению, вместо приказа на преследование он получил приказ не беспокоить императора и ждать завтрашнего дня для получения инструкций.

И Груши ждал… И ждала армия…

Вопрос: можно ли здесь хоть в чем-то упрекнуть маршала?

* * *

К утру 5 (17) июня Блюхер смог собрать в Вавре и его окрестностях четыре корпуса. Из Вавра он контролировал дороги на Брюссель и Лувен, а также мог поддерживать связь с британской армией.

Рано утром 5 (17) июня Груши получил от императора следующий приказ, написанный рукой гофмаршала двора генерала Бертрана:

Идите в Жемблу <…> Преследуя противника, проведите разведку в направлениях Намюра и Маастрихта. Узнайте о его перемещениях и информируйте меня о них, чтобы я мог понять, что он намерен делать. Я переношу свой генеральный штаб в Катр-Шмэн, где еще сегодня утром были англичане <…> Очень важно понять намерения Блюхера и Веллингтона, хотят ли они объединить свои армии для прикрытия Брюсселя и Льежа, попытав счастья в сражении. В любом случае, держите свои два пехотных корпуса вместе на расстоянии одного лье, имея при этом несколько путей для отступления.

По этому поводу Эдит Саундерс пишет так: «Груши не очень понравились данные ему приказы. Ему не терпелось догнать пруссаков на заре, но теперь, по его мнению, было слишком поздно, и он был убежден, что теперь Наполеону лучше было бы держать армию вместе <…> Миссия Груши выглядела не столько загадочной, сколько опасной, поскольку его отправляли с двумя армейскими корпусами, еще не оправившимися от ожесточенного сражения в Линьи; отправляли изолированно, несмотря на риск столкнуться с целой армией пруссаков <…> Он почувствовал, что может не справиться с этой задачей, и, как он пишет, попытался убедить Наполеона принять другой план <…> Он сказал, что не считает возможным замедлить отступление Блюхера на этой стадии, а также не думает, что с тридцатью тремя тысячами солдат он может нанести окончательное поражение прусской армии»[210].

Но возражать Наполеону было бесполезно, Груши было сухо приказано делать, что ему велят. И маршал вынужден был подчиниться. Он отослал инструкции генералу Вандаму, а сам поехал в штаб Жерара, чтобы лично дать ему указания.

Нравятся приказы или нет, их нужно выполнять.

* * *

Вместе с Жоржем де Груши зададимся еще одним вопросом: «Чьей ошибкой является то, что правое крыло французской армии 17-го вечером едва достигло Жемблу и упустило из виду пруссаков? Не главнокомандующего ли всей армией, который не приказал начать их преследование 16-го и подарил им шестнадцать часов?»

В течение всего дня 5 (17) июня шел проливной дождь. Как отмечает Эдит Саундерс, «Груши был добросовестным и опытным военачальником и, без сомнения, не понаслышке знал о том, что значит вести голодных и усталых людей со всем снаряжением по плохим дорогам и затопленным полям под проливным дождем. Если к полуночи он оказался значительно дальше от поля Ватерлоо, чем Блюхер, это была вина Наполеона, который обрек его на это столь запоздалое преследование прусской армии»[211].

В десять утра 6 (18) июня начальник генерального штаба Наполеона маршал Сульт написал Груши:

Император поручил мне сообщить вам, что в данный момент Его Величество собирается атаковать английскую армию, которая заняла позиции у Ватерлоо. Поэтому Его Величество желает, чтобы вы направлялись к Вавру с целью приблизиться к нам, быть курсе операций и сохранить общие линии коммуникаций, атакуя части прусской армии, которые заняли данное направление и которые могли остановиться в Вавре, куда вы должны явиться как можно скорее <…> Незамедлительно информируйте меня о ваших решениях и вашем продвижении, а также сообщайте все сведения, которые вы получите о противнике, и не забывайте поддерживать связь с нами. Император желает получать сведения от вас очень часто.

Когда читаешь сентенции типа «незамедлительно информируйте меня», невольно начинаешь сожалеть, что в 1815 году не было мобильных телефонов, ведь посыльному от маршала Сульта потребовалось не менее пяти часов, чтобы добраться до расположения Груши.

* * *

Получив это письмо, маршал, наконец, понял намерения императора. Он атаковал и опрокинул прусский арьергард, загораживавший дорогу на Вавр, а потом приказал Вандаму занять высоты, доминирующие над Вавром, но не спускаться в город, а проверить, разрушен ли мост, и существуют ли переправы выше и ниже по течению.

В 14 часов, едва маршал вернулся из своей поездки, к нему примчался адъютант генерала Пажоля с известием, что его начальник потерял следы прусских колонн, за которыми он следовал с тех пор, как они покинули Намюрскую дорогу, и что он ждет новых указаний.

Предоставим теперь слово Жоржу де Груши: «Маршал, торопясь отбросить пруссаков, которых он полагал сгруппированными в Вавре, и стремясь выполнить новый приказ императора идти на этот город, прибыл в 3-й корпус. Каково же было его удивление, когда он увидел, что Вандам вместо того, чтобы занять предписанную ему позицию на высотах, вел свои войска в город, оставленный пруссаками, но обстреливаемый многочисленными батареями, установленными на берегу, и пехотой, укрывшейся в домах, стоящих вдоль реки. Находясь в отчаянии от непослушания Вандама, Груши вынужден был несколько часов сражаться, чтобы выручить 3-й корпус из того тяжелого положения, в которое он попал из-за своего начальника»[212].

* * *

В районе семи вечера Груши получил из генерального штаба новую депешу от маршала Сульта, написанную в час дня:

Император приказал мне сказать вам, что вы должны постоянно перемещаться в нашем направлении, приближаясь к армии таким образом, чтобы объединиться до того, как какой-нибудь корпус встанет между нами. Я не указываю вам направление; вы должны будете сами определить наше местонахождение и соответственно составить свои планы, поддерживая с нами связь, чтобы быть готовым в любое время напасть и уничтожить противника, если он попытается вступить в бой с нашим правым флангом.

В данный момент сражение на направлении Ватерлоо выиграно. Центр противника находится в Мон-Сен-Жан; двигайтесь, чтобы соединиться с нашим правым флангом.

Эта депеша из генерального штаба отменяла все предыдущие приказы, даже те, которые были отданы утром. К сожалению, написанное пришло слишком поздно.

Впоследствии Наполеон будет утверждать, что еще в ночь с 17-го на 18-е дважды высылал к Груши офицеров с приказами выделить 7000 человек из Вавра, где, по мнению императора, должен был уже находиться Груши, и двинуть их в Сан-Ламбер для восстановления связи с главной армией. Это движение позволило бы совершенно отрезать Блюхера от Веллингтона.

Эту вероятность полностью отрицает Вильям Миллиган Слоон, который пишет: «Заявление императора оказывается голословным <…> Груши категорически отрицает получение двух последних приказов. Вместе с тем, осталось невыясненным, кто именно были офицеры, долженствовавшие передать их ему. Черновики этих приказов не удалось разыскать и, в довершение всего, на другой день в диспозициях к бою и приказах по армии не упоминается о том, чтобы император сделал подобные распоряжения. Ввиду всего этого необходимо допустить: или что двукратные заявления Наполеона на острове Святой Елены обусловливались забывчивостью, вследствие которой он смешал свои намерения и предположения с тем, что было им действительно выполнено, или же надо допустить, что император умышленно искажал истину, дабы свалить неудачу кампании на нераспорядительность Груши»[213].

Как бы то ни было, получив в 19 часов 5 (17) июня депешу от маршала Сульта, Груши понял свои новые обязанности так: теперь не надо было давить на пруссаков в Вавре, а нужно было идти на соединение с центром и левым крылом.

* * *

Каково же было положение войск Груши на этот момент?

Генерал Эксельманс со своими драгунами находился непосредственно перед противником под Вавром. Вандам со своим 3-м корпусом, несмотря на приказ, вел бой на улицах Вавра и находился в серьезной опасности. 4-й корпус, за исключением дивизии, которая была с Жераром в Вавре, находился позади на дороге на Сарт-а-Вален.

Что же сделал Груши в этот критический момент?

Он тут же оставил 3-й корпус, который не мог идти на Сан-Ламбер, так как был втянут в бои на улицах Вавра. Галопом он помчался в Ля Барак, находившийся в полутора лье выше по течению от Вавра, надеясь найти там медленно двигавшийся 4-й корпус.

Не увидев там никаких своих войск, он послал навстречу этому корпусу своего начальника штаба с приказом поторопить его и повернуть налево. Затем, желая направить в нужном направлении и 3-й корпус, он снова поскакал к Вандаму. Но Вандам все больше и больше втягивался в бой в Вавре.

В отчаянии от всего этого, Груши лично повел в атаку подошедший полк одной из дивизий 4-го корпуса. К несчастью, эта атака провалилась, а граф Жерар, шедший в атаку рядом с Груши, был тяжело ранен.

Очевидно, что затеянная Вандамом атака Вавра привела лишь к потере драгоценного времени.

Груши хорошо видел, что повсюду, где его не было лично, его приказы не выполняются. Наступила ночь, однако Груши продолжал яростно атаковать. Желая, во что бы то ни стало, выполнить приказ и прийти в Сан-Ламбер, он спешился, со шпагой в руке встал во главе своих колонн и повел их в новый бой. Наконец, ему удалось достичь склона, ведущего к позициям противника, но был уже поздний вечер, и маршал понял, что не может двигаться в полной темноте. Тогда он принял решение разбить лагерь и предпринять меры для возобновления атаки с началом дня.

Затем Груши отправил одного из своих офицеров к генералу Вандаму со следующим сообщением:

Мы вступили в бой в Лимале. Ночь не позволяет нам продолжать его, но мы находимся нос к носу с противником. Так как вы не можете перейти Диль, направляйтесь тоже с вашим корпусом в Лималь, оставив в Вавре лишь столько войск, сколько потребуется для удержания той части города, которую мы занимаем. С рассветом мы атакуем войска, стоящие передо мной, и мы сможем, я надеюсь, соединиться с императором, как он и приказал сделать. Говорят, он разбил англичан, но у меня нет больше новостей <…> Именем родины прошу вас <…> выполнить этот приказ <…> Я отдаю под ваше командование весь корпус Жерара. Я жду вас.

* * *

Подведем итог действиям маршала Груши во время этого ужасного и печального дня 6 (18) июня 1815 года.

В начале дня маршал, отдавший накануне вечером приказ идти к Вавру, отправился к 3-у корпусу. В 11.30 он услышал канонаду с левого берега. Генерал Жерар стал настаивать на том, чтобы идти на звуки выстрелов.

Эдит Саундерс описывает это следующим образом: «Поле битвы находилось от них примерно в четырнадцати милях по прямой, и видно было, как клубы дыма поднимаются над горизонтом. Очевидно было, что сейчас между армиями Наполеона и Веллингтона происходит решающее столкновение. Жерар, при поддержке генерала Валазэ из инженерных войск, все еще убеждал Груши выступить в направлении стрельбы. Но генерал Бальтю, командующий артиллерией, возразил, что перевезти пушки по затопленным дорогам, ведущим к Мон-Сен-Жану, будет невозможно»[214].

Генерал Жерар разозлился на Груши, который терзался сомнениями, но не решался двинуться в другую сторону.

– Господин маршал, ваш долг – идти на звук пушек! – кричал Жерар.

На это Груши возражал:

– Император сказал мне вчера, что намерен атаковать английскую армию, если Веллингтон примет бой. Потому все это меня нисколько не удивляет. Если бы император пожелал, чтобы я принял в этом участие, он не отослал бы меня на такое расстояние в тот самый момент, когда идет против англичан.

Эдит Саундерс констатирует: «Ответ Груши был вполне резонным, и если бы Наполеон был более склонен признавать свои ошибки, мы вряд ли узнали бы об этой сцене. Акцент следовало бы сделать не на отказе Груши идти на звук пушек, а на том факте, что Наполеон отправил его слишком далеко, чтобы он мог помочь в битве при Ватерлоо»[215].

Но даже если бы Груши, вопреки приказу императора, пошел на звук пушек, что бы произошло? На этот вопрос в своей книге «Созвездие императора» отвечает российский историк В. Н. Шиканов: «Ну, а если бы маршал прислушался к требованиям своих корпусных командиров и пошел на гром пушек? В этом случае, на поле битвы при Ватерлоо, с разницей в несколько часов, оказались дополнительно тридцать тысяч французов и более семидесяти тысяч пруссаков. Да еще Тильман привел бы по следам Груши двадцать две тысячи солдат. В результате, чудовищная “мясорубка” у плато Мон-Сен-Жан просто приняла бы вдвое большие масштабы и, скорее всего, с тем же финалом. Итак, перед Груши была поставлена практически невыполнимая задача (и к тому же поздно)»[216].

Как бы то ни было, Груши решил не поддаваться эмоциям и продолжить выполнение поставленной перед ним задачи. Различные историки трактуют это решение маршала по-разному.

Академик А. З. Манфред вешает на Груши «всех собак»: «Фатальную ошибку допустил Груши. Преследуя пруссаков, он не заметил, как основные силы Блюхера оторвались от него и пошли на соединение с Веллингтоном. Он сбился с пути и шел по пятам небольшого отряда Тильмана, ошибочно полагая, что он преследует Блюхера. Даже когда корпус Груши услышал звуки канонады сражения при Ватерлоо, вопреки настояниям своих старших офицеров, Груши, выполняя букву приказа, продолжал следовать прежним неверным курсом, удалявшим его от места решающего сражения»[217].

Историк Вильям Миллиган Слоон сомневается: «Если бы Груши двинулся прямо на выстрелы к Мон-Сен-Жану, то ему навряд ли удалось бы изменить этим ход событий. Надлежало идти верст двадцать по самым трудным дорогам. Накануне войска Груши прошли в девять часов немногим более половины этого расстояния»[218].

А вот военный человек майор Анри Лашук оправдывает Груши: «Приказам императора не противятся. Груши было сорок девять лет, тридцать пять из них он воевал. Он был представителем старой школы маршалов и генералов. Как может подчиненному прийти в голову мысль взять на себя инициативу, пусть даже самую небольшую? Император думает за них. Они ждут его приказов и не отваживаются даже спрашивать их. А когда они их получают, они их прекрасно выполняют. Вдохновение на войне запрещено»[219].

Эдит Саундерс подводит итог этой заочной дискуссии следующим образом: «Груши решил не поворачивать на запад. Ему показалось, что безопаснее будет атаковать тех пруссаков, что находятся поближе, в Вавре, чем рисковать отправиться в опасный марш-бросок, который мог прийтись не по нраву императору. Опасности перехода, вероятно, представлялись ему менее значительными, чем опасность не подчиниться Наполеону, поскольку он считал, что в первую очередь должен подчиняться приказам, а приказ был – идти за пруссаками»[220].

* * *

В поражении при Ватерлоо виноват сам Наполеон. Прежде всего, он виноват в том, что предоставил 16-часовую передышку пруссакам после сражения при Линьи, а после этого хотел, чтобы их не выпускали из виду.

Именно он дал Груши ложное направление движения на Намюр.

Это его генеральный штаб вместо того, чтобы 17-го вечером отправить инструкции Груши (хоть десятью посыльными, если бы это потребовалось), оставил его в полном неведении относительно передвижений и намерений императора и прислал приказ о соединении только после того, как выполнение этого приказа стало невыполнимым.

Это именно Наполеон не позаботился о том, чтобы четко информировать командующих корпусами о том, что отныне они должны подчиняться приказам Груши. В результате, генерал Жерар потратил три часа 17 июня на принятие боевого порядка, а потом вяло двигался 18-го, словно он не признавал распоряжений маршала. А генерал Вандам подошел к Вавру и своим неподчинением парализовал там весь 3-й корпус, лишив его возможности идти на Сен-Ламбер.

Теперь, когда мы лучше понимаем то, что произошло на самом деле, вернемся к выводу, который делает Эдит Саундерс: «Пропаганда с острова Святой Елены сделала из Груши козла отпущения: некомпетентного, апатичного маршала, который мог бы спасти положение <…> Наполеон, как всегда, вел себя безукоризненно; он дал своему маршалу точнейшие указания; он рассчитывал на его приход и участие в сражении. Нас даже пытаются уверить в том, что ночью Груши сообщили о готовящейся битве и проинструктировали на предмет координации усилий <…> На самом деле ситуация была гораздо более сложной, чем представлено в легенде. Поле боя находилось очень далеко; войска не могли маршировать туда напрямую, им пришлось бы идти в обход по извилистым дорогам, которые были в ужасном состоянии после невиданного ливня накануне <…> Необходимо также помнить, что пруссаки следили за каждым его движением, и маловероятно, что они позволили бы ему легко воссоединиться с Наполеоном»[221].

Глава двадцать третья

Наполеон, который разорил Францию

Поль-Пьер Прюдон. Портрет Шарля-Мориса де Талйерана-Перигора. 1809

Жан-Батист Изабе. Участники Венского конгресса. XIX век

Томас Лоуренс. Портрет Клеменса фон Меттерниха. 1818

Как известно, Наполеон мечтал о величии. И он, без сомнения, вошел в историю. Но как? Как великий полководец, как завоеватель, как вершитель судеб других народов, как решительный перекраиватель карты Европы. Да что там Европы… Всего мира! Но вот внутренние дела Франции его, похоже, интересовали мало.

С приходом Наполеона к власти (а он совершил государственный переворот в 1799 году) проблема огромного государственного долга, накопленного Францией со времен Старого Режима и Директории, достигла своего апогея. В 1793 году государственный долг превысил 3 миллиарда ливров[222]. Все налоги были потрачены на три-четыре года вперед, и королю пришлось брать частные кредиты у евреев-ростовщиков. Поскольку вернуть разом такую сумму было невозможно, предлагалось пожизненно выплачивать кредиторам годовые 5 %, не возвращая основной вложенный капитал. Директория пошла еще дальше, убрав часть долга при помощи пресловутого «банкротства на две трети», в результате чего пропали 2/3 задолженности кредиторам. Последние, однако, получили пожизненное начисление 5 % от оставшейся трети.

Следует признать, что наследство от Директории Наполеон получил самое плачевное: экономика в стране не развивалась, а инфляция была просто чудовищной.

Встав во главе страны, Наполеон старался не увеличивать государственный долг. Один из его принципов заключался в том, чтобы не делать государственных заимствований, но ему явно не хватало налоговых поступлений, и он пользовался краткосрочными частными займами. Так он ежегодно получал от 400 до 500 миллионов франков.

Банк Франции был учрежден в 1800 году. Безусловно, Наполеон понимал опасность, связанную с появлением в стране центрального банка. Он говорил: «Рука дающая выше руки берущей. У денег нет родины, у финансистов нет патриотизма и нет порядочности: их единственная цель – это прибыль»[223]. Правильно, кстати, говорил…

Банкир Майер Амшель Ротшильд предложил Наполеону стать его кредитором, но тот отказался. Чтобы быть независимым от Ротшильдов, он все-таки принял решение создать национальный банк, но находящийся под его жесточайшим контролем. Естественно, он ввел в правление банка своих родственников, а с 1806 года стал лично назначать управляющего и его заместителей.

А еще 16 июля 1806 года Наполеон инициировал создание так называемой «Кассы обслуживания» (Caisse de service), в которой клиенты могли возмещать вложенные средства за счет военных контрибуций. Понятно, что только по мере их поступления. Плюс с 1806 года начали выпускаться облигации: это были краткосрочные займы (капитал возвращался через два года) на общую сумму в 444 миллиона франков.

Вот только вопрос: а горели ли держатели капитала желанием одалживать деньги наполеоновскому режиму? Особенно с того момента, когда войны резко изменили свой характер? Всем же было очевидно уже в 1807 году, что Наполеон не остановится на мире, подписанном с русским императором Александром I. И все понимали, что война вредна для бизнеса, что она выгодна только торговцам оружием и военным снаряжением.

Вопреки уверениям Наполеона, война и в самом деле дорого обходилась государственным финансам, принося ничтожную экономическую выгоду. Безусловно, часть функционирования армий обеспечивалась за счет оккупированных стран, но первоначальные инвестиции (рекрутский набор, снаряжение, вооружение сотен тысяч человек) практически никогда не окупались завоеванием. В общей сложности, лишь примерно 40 % расходов на войны компенсировались контрибуциями, а остальные 60 % (а это около 1,8 миллиарда франков) ложились тяжелым бременем на государственную казну. В 1814 году Империя имела почти 500 миллионов франков неоплаченных военных долгов, что было эквивалентно половине госбюджета, который вырос до 1 миллиарда франков.

Будущее для деловых людей Франции всегда казалось неопределенным. Доказательством тому служит провал выпуска облигаций в 1812 году: из запланированных 100 миллионов франков было размещено только 12 миллионов. Для сравнения: доверие к Англии направило сотни миллионов франков в Лондон. По оценкам, Альбион в период с 1792 по 1814 гг. смог занять 29 миллиардов франков, что в пять-шесть раз превышало мировую денежную массу.

* * *

Государственные расходы при Наполеоне постоянно повышались: с примерно 700 миллионов франков в 1805 году до почти 1 миллиарда франков, начиная с 1811 года. За весь период военные расходы составили 67 % от общих расходов. Для сравнения: военный бюджет до 1789 года составлял 40 % всех расходов и 65 % – к концу Директории.

Для обеспечения доходов Наполеон сохранил введенные во время Революции прямые налоги и создал большое количество косвенных налогов (на въезд в города, на алкогольные напитки, на соль и табак, таможенные пошлины и т. д.). Психолог и социолог Гюстав Лебон отмечает: «Изменение налоговой системы при Наполеоне не было радикальным: тот, по сути, воссоздал систему косвенных налогов, которая была отменена Великой французской революцией как унижающая гражданина <…> но они теперь назывались “сборами”, “акцизами” или как-то еще»[224].

Налоговое бремя при Директории почти вернулось к уровню до 1789 года. С 1807 года оно выросло на 50 %, а с 1811 по 1813 гг. – стало вдвое больше, чем было до Революции.

* * *

Монополия на эмиссию бумажных денег при Наполеоне осуществлялась через Банк Франции, частное учреждение, действовавшее под контролем государства. В 1803 году в обращение был введен серебряный франк весом в 5 г, свободно обменивавшийся на бумажные деньги.

Был введен наполеондор – золотая монета достоинством в 20 франков, содержащая 5,8 г чистого золота. Чеканились также двойные наполеондоры (в 40 франков), 1/2 наполеондора (в 10 франков) и 1/4 наполеондора (в 5 франков).

При этом при Наполеоне Франция имела высокий дефицит, особенно из-за военных расходов, произведенных в течение последних двух лет. А в последние месяцы казна Империи вообще практически перестала функционировать. Неоплаченные расходы по состоянию на 1 апреля 1814 года составили 503 миллиона франков.

Экономические кризисы следовали один за другим: 1803 год, 1806 год, 1810 год…

В 1810–1811 гг. разорились парижские банки Лафита, Фула, Туртона. Жак Неккер, отец знаменитой мадам де Сталь, хранил в банках только половину своих денег, а то и меньше. Количество банкротств росло. «Все рынки Франции, Германии и Италии пришли в упадок», – сообщалось в донесении полиции. В Лионе число шелкоткацких станков сократилось вдвое, мануфактуры Руана потребляли лишь треть обычного количества сырья…

Удивительно, но Наполеон испытывал врожденную неприязнь ко всему, что связано с торговлей и поставками. Он называл это спекуляцией и даже бросил в тюрьму известного предпринимателя Габриэля-Жюльена Уврара, занимавшегося военными поставками и открыто говорившего о том, что Континентальная блокада отрицательным образом сказывается на делах.

После Ватерлоо наполеоновский баланс резко ухудшился. Одни только расходы на содержание оккупационных сил на территории Франции составили 328 миллионов франков. Плюс со всей Европы стали поступать требования о компенсации от частных лиц, пострадавших в наполеоновских войнах.

По словам историка Пьера Бранда, авантюра с возвращением Наполеона с острова Эльба действительно составила сто дней – «сто самых дорогих дней в истории Франции».

* * *

Конечно же, Наполеон был осведомлен об экономическом и финансовом положении страны. Министр финансов Мартен-Мишель-Шарль Годен и директор государственного казначейства Франсуа де Барбе-Марбуа регулярно передавали ему подробные отчеты. Император в 1812 году создал Министерство мануфактур и торговли – первое в истории Министерство экономики. Но вот имел ли он собственную экономическую политику?

Прежде всего, Наполеон считал, что деятельность государства должна быть сосредоточена на трех областях: стратегия развития, внешняя торговля и удовлетворение потребностей населения. Так что сегодня Наполеон выглядел бы скорее «либералом».

Во Франции Наполеон поощрял альтернативные культуры (например, сахарную свеклу) для устранения проблем, связанных с утратой колоний и Континентальной блокадой.

Кстати, история с сахарной свеклой весьма интересна. В 1789 году на одного француза приходилось в среднем около 1 кг сахара в год. Во времена Директории во Франции уже имелось не менее 25 сахарных заводов, и поставляли они на рынок чуть ли ни 1/5 всего европейского запаса сахара.

Наступил 1800 год, и производство сахара начало сокращаться. «Почему нет сахара?» – возмущались французы. Конечно же, во всем обвинили Англию, вечно строившую французам козни благодаря своему контролю над морями и океанами. Английский флот блокировал французские корабли, груженые сахаром. В Лондоне вынашивали планы вынудить Францию все колониальные товары покупать только у Англии.

С провозглашением Империи и установлением Континентальной блокады, ситуация стала еще хуже. Континентальную блокаду или систему экономических и политических мер, направленных против Англии, объявил Наполеон. Его декрет запрещал вести торговые, почтовые и другие сношения с Британскими островами; блокада распространялась на все подвластные Франции, зависимые от нее или союзные ей страны. Со своей стороны, Англия ответила на Континентальную блокаду контрблокадой, широким развертыванием морской торговой войны и контрабандной торговли, с которой организованная французскими властями и их союзниками таможенная охрана была не в состоянии справиться.

Короче говоря, проблем возникло масса. А с сахаром положение вообще стало катастрофическим: Франция оказалась отрезанной от Вест-Индии, поставлявшей этот сладкий продукт, производившийся из сахарного тростника.

И тут на помощь Наполеону и всем французам пришел потомственный банкир Делессер, изобретший метод экстракции сахара из сахарной свеклы.

Жюль-Поль-Бенжамен Делессер родился 14 февраля 1773 года в Лионе. Его отец Этьен Делессер был человеком деловым, создавшим сеть банков и страховых компаний. С детства Бенжамен увлекался науками и изобретательством, был знаком с Адамом Смитом и Джеймсом Ваттом. Окончив артиллерийскую школу, он быстро стал капитаном национальной гвардии. Потом он служил в Бельгии под началом генералов Пишегрю и Кильмена, причем у последнего был адъютантом.

В 1795 году отец возложил на Бенжамена руководство банком, и впоследствии он стал одним из создателей французской сети сберегательных касс, которой сам управлял почти 20 лет, а потом передал под контроль государства. В год его смерти эта сеть насчитывала 350 сберкасс, аккумулировавших более 400 миллионов франков.

В 1801 году, будучи человеком весьма небедным, Делессер основал первый завод по производству сахара в Пасси, а потом еще десяток подобных заводов в различных районах Франции.

После провозглашения Континентальной блокады дела Делессера пошли плохо, и он спешно занялся поиском новых способов получения сырья для производства сахара и изобрел промышленный метод экстракции сахара из сахарной свеклы.

Строго говоря, появление нового альтернативного тростнику сахароноса историки науки связывают с открытием немецкого ученого-химика Андреаса-Сигизмунда Маргграфа, умершего, когда Делессеру было всего 9 лет. Он первым в 1747 году выделил твердый сахар из свекольного сока. Полученный сахар, как утверждал Маргграф, по своим вкусовым качествам не уступал тростниковому, однако сам он не увидел широких перспектив практического применения своего открытия.

Дальше в исследовании и изучении данного открытия пошел ученик Маргграфа Франц-Карл Ахард. Он с 1784 года активно взялся за усовершенствование открытия своего учителя. Ахард прекрасно понимал, что одним из важнейших условий успеха нового, весьма перспективного дела, является улучшение сырья, то есть повышение сахаристости свеклы. Уже в 1799 году труды Ахарда увенчались успехом. Появилась новый сорт культурной свеклы – сахарная свекла. В 1801 году в своем имении в Силезии Ахард даже построил первый в Европе завод, на котором он освоил получение сахара из свеклы. Но и тогда выработка сахара из свеклы была сочтена нерентабельной.

Но Бенжамен Делессер, к счастью, был не просто ученым, а банкиром, и на многие вещи он смотрел совершенно иначе. Поняв, что Франция осталась без сахара из тростника, он стал искать не способ переработки на сахар сахарной свеклы (он был известен), а именно новую технологию промышленного производства сахара. Вкладывая в это деньги, он увидел в развитии новой отрасли возможность одновременного развития сельского хозяйства и промышленности. Ну, и конечно, он увидел в этом возможность собственного обогащения. Очень часто именно такой подход оказывается эффективнее многолетних опытов и ожиданий «озарения», характерных для большинства ученых-теоретиков.

Делессер внимательно следил за деятельностью Ахарда, причем не просто следил, а совершенствовал его методы.

Тем временем, Наполеон тоже не сидел сложа руки. Идея получения сахара из свеклы пришла в голову и ему. В 1808 году он обратился к своим академикам с вопросом: что они думают о сахарной свекле. Ученые долгое время тянули с ответом, а потом выдали заключение, что свекла самой природой предназначена для кормления скота, и в промышленности ее значение равно нулю.

Крайне негативно реагировали на подобный вариант и знатные парижане. Известное дело: сахар – это сахар, а свекла – это свекла. Не пить же, в самом деле, кофе со свеклой? Если так дело пойдет, то завтра вместо хлеба предложат есть сено…

Наполеону оставалось только терпеливо собирать донесения полиции по поводу «свекольной» бури, охватившей Париж, и просвещенные мнения членов Академии.

А тем временем, в XVI-ом округе Парижа, в Пасси, Бенжамен Делессер вовсю экспериментировал со своей установкой по производству сахара методом Ахарда. Один из министров Наполеона был химиком по образованию и оказался в курсе опытов Делессера. Он сообщил императору о скромном сахарном заводике. 2 января 1812 года Наполеон посетил предприятие Делессера в Пасси, все тщательно осмотрел, выслушал объяснения хозяина и остался очень доволен. На прощание он снял со своего мундира орден Почетного Легиона и прикрепил к лацкану сюртука Делессера, а потом сделал его и бароном Империи.

В тот же день император издал декрет о выделении 80 000 акров земли для выращивания сахарной свеклы, подготовке специалистов и строительстве заводов для получения сахара из свеклы, а также выделил значительные субсидии для стимулирования крестьян, выращивавших свеклу, и освободил производителей от налогов.

К 1814 году сахар из свеклы производили уже 40 небольших заводов в нескольких странах.

Огромное содействие развитию сахарной промышленности оказал граф Империи Жан-Антуан Шапталь, долгие годы бывший министром внутренних дел Наполеона. В 1812 году именно ему было официально поручено патронировать исследования по производству сахара из свеклы. Уйдя из большой политики, Шапталь – друг и последователь великого химика Бертолле – занимался наукой и созданием заводов по производству соды, сахара, серной кислоты и т. д. Именно Шапталя можно назвать основателем химической промышленности Франции.

Результатом столь активной деятельности Делессера и Шапталя стало перепроизводство сахара и рост его потребления. Если в 1789 году, как уже говорилось, на одного француза приходился 1 кг сахара в год, то в 1880 году потребление сахара во Франции составило 8 кг на человека, а 20 лет спустя – 30 кг на человека.

Но сахар – сахаром, а вот в других отраслях промышленности Наполеон был менее активен (если это не была военная промышленность или отрасль, хоть как-то связанная с его военными потребностями). Например, толчок, который получила ткацкая промышленность, был связан с военными предприятиями Наполеона (обмундирование армии). С другой стороны, в экономике царил волюнтаризм, а Наполеон считал нужным прибегать к высоко покровительственным, а порой и прямо запретительным таможенным тарифам. Вывозная торговля Франции при Наполеоне падала (в 1805–1807 гг. вывоз в среднем составлял 402 миллиона франков, а в 1808–1810 гг. – 343 миллиона франков). При этом ввоз, затрудняемый тарифами и политическими соображениями, сильно колебался из года в год, но тоже падал (в 1802 году – 465 миллионов франков, в 1812 году – 257 миллионов франков).

* * *

Государство при Наполеоне становилось заметным лишь благодаря масштабным работам, в которых Франция остро нуждалась после Революции (строительство дорог, мостов, каналов, обустройство портов, а также восстановление дворцов и общественных зданий). За 15 лет правления Наполеона на это было потрачено 820 миллионов франков.

Во внешней торговле Наполеон был явным протекционистом. Континентальная блокада, как он считал, должна была вынудить всю французскую промышленность развиваться. Но этого не происходило. Напротив, процветала контрабанда, а начиная с 1810 года, тройной кризис (финансовый, промышленный и хлебный) выбросил на улицы десятки тысяч рабочих.

Как отмечает историк Е. В. Тарле, сановники Наполеона докладывали ему, что «покоренные страны слишком разорены, и что до их покорения французские товары сбывались в большем количестве, чем после их покорения»[225]. Наполеону говорили, что народ голодает, что потребление внутри страны круто сократилось… Наполеон давал субсидии, но не смягчал блокады.

В 1811 году Наполеон прибег к гигантским заказам за счет казны: он произвел закупки шерстяных тканей для армии, дал большие заказы лионским шелковым и бархатным мануфактурам для дворцов, приказывал всем подвластным ему европейским дворам делать закупки в Лионе…

Наполеон часто говорил, что единственная революция, которая может быть опасна, – это «революция пустых желудков». Он боялся народных восстаний, вызванных отсутствием хлеба. По его словам, проще было провести сражение против армии в 200 000 человек.

Если говорить прямо, Наполеон буквально угробил страну своими амбициями, но во Франции он до сих пор – национальный герой.

Казалось бы, к 1812 году наполеоновская Франция была на пике своей военной мощи, но… оказалась полным банкротом: у императора до всего просто не доходили руки.

Британский историк Чарльз Алан Файф констатирует: «Коалиция старых монархий оказалась, в конце концов, сильнее гения и честолюбия одного лица. Но если Франция, находясь всецело в руках Наполеона, истощила свое богатство, погубила свой флот и пожертвовала миллионом жизней, и все это для того, чтобы потерять свои прежние завоевания и возвратиться к тем границам, за пределы которых она перешла еще до вступления во власть Наполеона, то не такова была судьба тех перемен, которые произведены были в Европе за последние двадцать лет революционными движениями Франции, ко вреду или в пользу последней. В течение эпохи, приходившей теперь к концу, две плодотворные идеи проникли во все страны континента до границ Австрии и России, – идеи национальности и политической свободы. Две нации явились в Европе на место существовавших до того времени агрегатов искусственно созданных государств. Германия и Италия перестали быть простым географическим термином: в обеих странах, хотя и не в одинаковой степени, пробудившееся чувство национальности вызвало потребность в единстве и независимости»[226].

Глава двадцать четвертая

Тайна смерти Наполеона

Уильям Орчардсон. Наполеон диктует мемуары Лас Казу. XIX век.

Завещание Наполеона Бонапарта

Орас Верне. Наполеон на смертном одре. 1826

После поражения при Ватерлоо 8 (20) июня 1815 года Наполеон уже был в Париже, где им была издана следующая прокламация:

Французы! Начав войну для сохранения национальной независимости, я рассчитывал на объединение всех усилий, всех желаний и на содействие всех авторитетов нации. Я имел основания надеяться на успех и не придавал значения всем направленным против меня декларациям. По-видимому, обстоятельства изменились. Я приношу себя в жертву ненависти врагов Франции. Дай Бог, чтобы они были искренними, заявляя, что им всегда нужна была только моя личность! Моя политическая жизнь закончилась. Нынешние министры временно образуют государственный совет. Объединитесь же все для общественного спасения и сохранения национальной независимости.

После этого Наполеон поехал в Рошфор, намереваясь отплыть в Америку.

Генерал Николя Бекер, на которого временное правительство возложило обязанность надзирать за бывшим государем, получил приказание сопровождать его до Рошфора и оставить только тогда, когда он сядет на корабль и отправится в путь. Почтенный генерал сказал Наполеону:

– Мне дали трудное поручение, но я сделаю все, что смогу, чтобы исполнить его к вашему удовольствию.

Наполеон прибыл в Рошфор 21 июня (3 июля) 1815 года. Однако ни в какую Америку он не уехал, так как победители в лице британского капитана Фредерика Льюиса Мейтленда объявили ему, что получен приказ отправить его в Англию. Получив такой ответ, Наполеон созвал всех товарищей по несчастью и спросил у них совета – что делать? Вокруг порта стояли британские корабли, сквозь строй которых невозможно было прорваться; позади находилась страна, ставшая негостеприимной для Наполеона и всех его приверженцев с тех пор, как в нее вновь вступили войска союзников и Бурбоны. В таком отчаянном положении император решил, что лучше всего будет довериться великодушию английского народа.

Прибыв на корабль Мейтленда, Наполеон сказал капитану:

– Я прибыл на ваш корабль, ища покровительства английских законов.

26 июля Наполеон был в Плимуте. Там его посетил лорд Кейт, но встреча эта, холодная и немногословная, продолжалось весьма недолго. В последних числах июля лорд снова явился к Наполеону и разрешил его недоумение самым жестоким образом: он привез с собой приказ, который назначал бывшему императору местопребывание на острове Святой Елены. По словам историка Поля-Матье Лорана (Лорана де л’Ардеша), «то был приговор к ссылке, который, по свойству климата острова Святой Елены, переходил в приговор к смерти»[227].

Когда Наполеон услышал из уст адмирала это решение британского кабинета, он не смог скрыть своего негодования.

– Я гость Англии, – закричал он, – а не ее пленник! Я добровольно искал покровительства ее законов, но со мной нарушают священнейшие права гостеприимства! Я никогда добровольно не соглашусь перенести оскорбления, которые мне наносят: только насилие может меня к тому принудить.

Как известно, это ни к чему не привело. Много лет беззастенчиво топтавший Европу человек, любивший говорить, что «самый надежный рычаг всякого могущества – это военная сила», не мог рассчитывать на гостеприимство в стране, всегда бывшей его главным противником. Насилие, которое много лет представляло наполеоновский стиль общения с другими народами, на этот раз было совершено над ним самим, и бывшему императору пришлось смириться с унизительными условиями ссылки на затерянном на юге Атлантического океана острове Святой Елены.

* * *

Наполеон, как известно, умер в ссылке на острове Святой Елены 23 апреля (5 мая) 1821 года, в субботу, в 17 часов 49 минут. По официальной версии, он долго болел, жалуясь на боли в животе, сопровождавшиеся рвотой, а также на хроническую усталость и потерю аппетита. Ему был поставлен диагноз – гепатит. Также подозревали, что это рак желудка – болезнь, от которой умер его отец.

А в 1840 году король Луи-Филипп, представитель Орлеанской ветви династии Бурбонов, уступив давлению бонапартистов, послал на Святую Елену корабль для выполнения последней воли Наполеона – быть похороненным во Франции. В результате, останки императора были перевезены в Париж и захоронены там в Доме Инвалидов.

Кстати, существует также версия, что Наполеон был отравлен. Эту гипотезу в конце 60-х гг. прошлого века выдвинул шведский ученый Стен Форсхувуд, исследовавший волосы Наполеона и нашедший в них мышьяк. Однако другие ученые тут же заявили, что повышенное содержание мышьяка в волосах еще не дает оснований для утверждений об умышленном отравлении, ибо Наполеон якобы систематически использовал лекарства, в состав которых входил мышьяк. Его тогда также широко использовали для изготовления красок, обоев и боеприпасов.

* * *

А еще существует версия, что в 1821 году на острове Святой Елены был захоронен не Наполеон, а кто-то другой, и главным аргументом сторонников этой версии является гипотеза французского историка Жоржа Ретиф де ля Бретонна, развитая в последние годы исследователем наполеоновской эпохи Брюно Руа-Анри.

Суть этой гипотезы, сделанной Ретиф де ля Бретонном в 1969 году в книге «Англичане, верните нам Наполеона»[228], состоит в том, что англичане якобы подменили тело умершего Наполеона или того, кто выдавал себя за Наполеона, трупом бывшего домоправителя императора Франческо Киприани. В 1818 году этот корсиканец был уличен в шпионаже в пользу англичан и исчез при таинственных обстоятельствах. Во всяком случае, его могила на острове так и не была обнаружена. По мнению французского историка, в 1840 году в Париж были торжественно перевезены именно останки этого самого Киприани, а вовсе не Наполеона.

В подтверждение этой гипотезы приводится несколько доводов, важнейшими из которых являются отсутствие в 1840 году некоторых элементов униформы и наград покойного из тех, что у него были в 1821 году. В частности, указывается на отсутствие одного из орденов, перечислявшихся камердинером Маршаном, и шпор, которых не увидел ни один из участников эксгумации в 1840 году, хотя в 1821 году они были.

Брюно Руа-Анри, продолжающий дело Ретифа де ля Бретонна, также уверен, что в Доме Инвалидов в Париже покоится не Наполеон. Доказательствам этого полностью посвящена его книга «Наполеон – тайна эксгумированного в 1840 году»[229], вышедшая в Париже в 2000 году.

Доводом историка, дополняющим прежние доводы, является анализ положения коленей императора при эксгумации. Они были чуть согнуты якобы для того, чтобы поместить тело в узкий гроб. Но гроб имел длину 1,78 м, а подлинный рост Наполеона составлял, как мы уже знаем, 1,69 м, то есть никакой необходимости сгибать колени не было! Остававшиеся десять сантиметров вполне позволяли телу императора лежать, вытянувшись во весь рост. И он лежал именно так в 1821 году, и никто из свидетелей захоронения ни разу не отмечал подобной проблемы.

Еще один важный момент: по свидетельствам доктора Франческо Антоммарки и губернатора острова Хадсона Лоу, серебряные сосуды, содержащие сердце и желудок императора, в 1821 году были помещены по краям гроба (свободное место позволяло сделать это), а в 1840 году при эксгумации они были обнаружены под согнутыми коленями покойного, который при этом оказался немного выше ростом.

Также в 1840 году не было обнаружено шелковых чулок на ногах покойного, которые, по свидетельству того же Маршана, были надеты на ноги императора под сапоги. Не могли же они исчезнуть сами по себе?

* * *

И, наконец, императорская посмертная гипсовая маска, сделанная доктором Антоммарки, чья же она на самом деле?

Брюно Руа-Анри утверждает, что она фальшивая, ибо содержит темные волоски от примерно трехдневной щетины (3–5 мм), в то время как Наполеон был тщательно выбрит.

В музее Лозанны (Швейцария) выставлены на всеобщее обозрение посмертная маска Наполеона и локон его волос. Маска в 1848 году была передана музею Жаном-Абрахамом Новерра, одним из слуг императора на острове Святой Елены. Локон волос будто бы был сострижен после кончины Наполеона и, как и маска, попал в руки Новерра, который, в свою очередь, передал его лозаннскому ювелиру Марку Жели (когда-то он работал в Париже в ювелирной мастерской Наполеона, и именно этим объясняется столь великодушный жест со стороны бывшего слуги). В музей локон попал в 1901 году от родственника Жели.

Журналисты швейцарской газеты Le Matin, проведя собственное расследование, выяснили, что существует еще одна прядь, до недавнего времени хранившаяся у жителя Лозанны Эдгара Новерра, потомка Жана-Абрахама Новерра. Результаты сравнения волос были ошеломляющими. Локоны оказались совершенно разными: первый – светло-русый, тонкий и шелковистый, как у ребенка, второй – черный и густой. И какой из них настоящий?

Ученые могут до бесконечности спорить о причинах смерти Наполеона, анализируя процентное содержание мышьяка в его волосах, но все это не имеет смысла до тех пор, пока не будет точно установлено, какой из локонов был срезан в 1821 году у умершего Наполеона, и был ли это на самом деле Наполеон?

Относительно посмертной маски, Брюно Руа-Анри, например, уверен, что она принадлежит не императору, а, возможно, Франческо Киприани, также корсиканцу, очень похожему на Наполеона Бонапарта времен Итальянской кампании и экспедиции в Египет и Сирию.

Остановимся на этом подробнее. Как известно, существует множество так называемых «посмертных» гипсовых масок Наполеона. Но действительно посмертной была только одна, сделанная доктором Антоммарки непосредственно на острове Святой Елены. Слепок головы императора был им сделан 25 апреля (7 мая) 1821 года, в четыре часа вечера, в присутствии британского военного медика Фрэнсиса Бартона. Отпечаток маски из гипса состоял из трех частей: первая часть включала в себя непосредственно лицо, вторая – подбородок и шею, третья – верхнюю часть лба, а также верхнюю и заднюю части черепа.

26 апреля (8 мая) выяснилось, что первая часть маски куда-то пропала. Тогда доктор попробовал на базе имевшейся у него части восстановить маску полностью, используя для этого предсмертные рисунки, сделанные английским художником Вильямом Рубиджем, который, отправившись в Южную Африку, сделал остановку на острове Святой Елены.

Именно эта маска и признана сейчас наиболее достоверной, так как все остальные являются либо ее копиями, либо самодеятельными реконструкциями. Именно она и выставлена в Париже в музее Дома Инвалидов.

Но в этой истории имеется немало непонятного. И прежде всего, действительно ли эта пусть даже приукрашенная маска является маской самого Наполеона?

Исходя из этого, мы, возможно, так никогда и не узнаем, чья же маска выставляется в музеях как маска императора. Точно так же мы, похоже, никогда не узнаем, кто покоится в Доме Инвалидов в Париже – Наполеон или кто-то из его, как утверждают, многочисленных двойников.

Конечно, можно было бы провести очередную эксгумацию тела и осуществить анализ ДНК покойного, сопоставив его с анализами ДНК прямых потомков Наполеона. Современные методы позволяют сделать это.

* * *

И в 2010–2011 гг. такой генетический анализ был проведен доктором Жераром Люкоттом – ученым, считающим себя отцом молекулярной антропологии и якобы единственным обладателем аутентичного образца ДНК императора. В данном случае был проведен анализ пряди волос Наполеона из так называемого реликвария Доминика Виван-Денона.

Чтобы было понятно, это музей в городе Шатору, который содержит тысячи сокровищ подтвержденного происхождения (волоски из бороды Генриха IV, волосы Аньес Сорель, зуб Вольтера и т. п.) Все эти реликвии были собраны Виван-Деноном, создателем музея Лувра, участником Египетской экспедиции генерала Бонапарта и его близким другом.

Анализ был сделан в соответствии с правилами: мэр дал на это свое разрешение, профессор Люкотт брал пробы для анализов под наблюдением, был составлен протокол и сделаны фотографии.

Результаты своих исследований профессор Люкотт опубликовал в канадском журнале Journal of Molecular Biology Research. В них он привел данные по ДНК Y-хромосомы Наполеона, другими словами, представил генетическую карту его отцовской линии. По мнению ученого, гаплогруппа Y-хромосомы Наполеона – E1b1b1c (E-M34), а она редка в Европе и более характерна для Эфиопии и Ближнего Востока, то есть имеются все основания полагать, что «арабские предки Наполеона могли переехать в Италию во время распространения ислама в качестве завоевателей или купцов»[230].

Затем профессор Люкотт преподнес другую версию генетического сценария. Дело в том, что в 2012 году принц Шарль-Наполеон, потомок императора по линии Жерома Бонапарта, его младшего брата, решил помочь исследованиям и предоставил ученому для анализа образцы своей ДНК. И вот новое открытие: «Мы смогли определить гаплогруппу по более широкому количеству маркеров, а значит – с гораздо большей точностью. Наполеон был не арабом, а caucasien!» (в данном случае это не «кавказец», то есть выходец с Кавказа, а европеоид, человек белой расы).

Эти слова Жерара Люкотта приводит французская газета Le Figaro и добавляет: «Таким образом, император был европейцем. И теперь понятно, откуда у него светлые волосы»[231].

Однако ученые отнеслись к заявлениям Жерара Люкотта по-разному. Одни, например, стали иронизировать по поводу того, что Люкотту следовало бы дать Нобелевскую премию, да вот только его выводы не подтверждаются ничем, кроме его собственной публикации. Другие, в частности, генетик Даниэль Коэн, составивший первые карты человеческого генома, заявили, что для того, чтобы исследования Люкотта были оценены и признаны коллегами, необходимо проведение повторного анализа в другой лаборатории.

Кстати, тот факт, что Жерар Люкотт вел свои работы в одиночку, у многих вызывает раздражение. Равно как и его упорство, например, в получении ДНК Иисуса Христа, над чем профессор работает уже много лет.

В любом случае, чтобы окончательно и бесповоротно разгадать тайну смерти Наполеона, необходимо вскрыть могилу, находящуюся в Доме Инвалидов. Но французские власти постоянно отвечают отказом на бесчисленные просьбы ученых об эксгумации. Как подчеркивается в официальной ноте, в этом отказано за отсутствием «достаточных аргументов». Это и понятно, ведь для французов признание того, что они почти два века поклоняются вовсе не своему национальному герою, стало бы равносильным вселенской катастрофе.

Заключение

Наполеон на острове Святой Елены. Гравюра. XIX век

Сейчас «Наполеон» – это «глобальный бренд», который перешагнул не только географические границы, но и временные. Его можно сравнить по географическому принципу, то есть по принципу «знают все», с такими брендами, как «Кока-кола», «Мерседес» или «Сони», а по временному он, конечно, будет и покруче, чем «Кока-кола», потому что бренд «Наполеон» существует уже больше двухсот лет.

Наполеон – это имя стало нарицательным еще при его жизни. Но как исторический персонаж он начинал даже не с нуля. Он начинал с минус бесконечности. Он начал создавать свой бренд во Франции. При этом он не был французом, он был корсиканцем. Корсика стала принадлежать Франции буквально за пару месяцев до рождения Наполеона, и отношения Корсики с Францией были крайне сложными. И чтобы – сделать из своего имени бренд – надо было быть очень незаурядным человеком. И Наполеону такая идея в голову пришла.

Сейчас существует хорошо разработанная теория так называемого «брендинга», то есть создания и поддержания бренда на рынке. И Наполеон был основоположником этой науки, даже не подозревая, что такое «бренд», «пиар», «рынок», «конъюнктура», «маркетинг». Он интуитивно пришел к пониманию основополагающих принципов пиара, маркетинга, брендинга, нейминга и т. д.

Его характерная шляпа и серый походный сюртук… Его жесты… Он понимал, что запоминаются фразы, запоминаются поступки. Запоминается Аркольский мост.

Если мы возьмем сейчас хорошо разработанную теорию брендинга, создания бренда, там есть такое понятие, как «ключевая история». Вот Аркольский мост – это типичная ключевая история. Потому что, когда создаешь новый бренд на рынке, надо придумать что-то такое, чтобы об этом бренде сразу все заговорили. Например, для деятелей шоу-бизнеса специальные агентства создают ключевые истории и получают за это сумасшедшие деньги. Естественно, 227 лет назад ничего подобного не существовало. И величие Наполеона как раз и состоит в том, что он 227 лет назад это сам придумал, сам понял и «раскрутил». А заказ портрета художнику Гро – это вообще гениально!

В брендинге есть такой термин – «визуализация образа». Это значит, что какая-нибудь красивая картинка всегда отлично поддерживает слова. Поэтому Наполеон вызвал художника Гро, молодого, начинающего, и заказал ему ставшую знаменитой картину «Наполеон на Аркольском мосту». И она сейчас висит в Лувре. Лувр ежегодно посещают семь миллионов человек, из которых процентов шестьдесят или семьдесят – это иностранные туристы. То есть в течение более чем двух столетий миллионы людей, глядя на эту картину, думали, что Наполеон совершил великий подвиг. Более того, версии этой картины стали создавать другие художники, например, Антуан-Шарль-Орас Верне. То есть легенда, запущенная Наполеоном, начала жить собственной жизнью, независимо от создателя, и живет до сих пор. И сейчас кому-то объяснить, что Наполеона не было на Аркольском мосту, – это примерно то же самое, что любителю творчества А. С. Пушкина, объяснить, что никакой Сальери никогда в жизни и в мыслях не имел травить Моцарта.

История – это не власть факта, а власть интерпретатора факта. И чем талантливее интерпретатор, тем легче даже самую бредовую идею довести до массового сознания.

Какие-то рациональные доводы в разговоре о Наполеоне вообще не имеют никакого смысла, потому что реального Наполеона, реального человека не знает сейчас практически никто. Все люди оперируют легендами, фрагментами, вырванными из этой огромной сказочной мозаики.

К сожалению, сейчас ни 68 миллионов французов, ни 140 миллионов россиян (за исключением, наверное, пары десятков историков, которые профессионально этим занимаются) ничего не знают о реальном Наполеоне. И тут дело вкуса: кто-то верит в легенду, кто-то не верит, кому-то она нравится это, кто-то «фанатеет» от Бонапарта как от какого-нибудь Алена Делона или Майкла Джексона, а кто-то – наоборот.

Исключительность фигуры Наполеона состоит в том, что эти аркольские мосты, знамена, подвиги, афористичные фразы – их просто не оторвать от Наполеона реального…

Любые попытки каким-то образом развенчать эту легенду, наверное, обречены на провал. Бренд «Наполеон» уже продержался более 200 лет. И величие Наполеона как раз и состоит именно в том, что он это все придумал, он все это организовал, и спустя двести с лишним лет его план прекрасно работает. В веках останется Гражданский кодекс Наполеона, хотя создал его вовсе не Наполеон. Навеки останется Аркольский мост. Навеки останется «комплекс малорослого Наполеона», хотя он был вполне нормального по тем временам роста. Навеки останется миф о величайшем полководце всех времен, хотя Наполеон дважды бежал, бросив на произвол судьбы свои разгромленные армии. Навеки останется легенда о том, что в поражении при Ватерлоо виноват, конечно же, ушедший «неизвестно куда» Груши.

Историк Роже Дюфрес совершенно верно подметил: «Легенда часто становится непреодолимым препятствием для составления взвешенного суждения о человеке и его деятельности»[232].

* * *

Безусловно, история – наука неточная. В ней нет ни формул, ни аксиом, ни экстраполяций, ни проверяемости опытом… В ней все основано на оценках людей, присутствовавших при том или ином событии или оценивающих чужие оценки. Оставим в стороне рассуждения о возможной предвзятости этих людей. Не субъективных мнений не бывает вообще, и все люди судят о пороках и добродетелях лишь на основании того, что им «нравится – не нравится» или что для них выгодно. В любом случае, мнение очевидцев событий всегда интереснее мнения людей, которые исходят лишь из общих соображений или из обрывков случайно услышанных чужих суждений.

Список использованной литературы к настоящей книге включает в себя 165 названий, то есть здесь приведен анализ более чем полутора сотен мнений. Конечно же, негативные мнения о Наполеоне не бесспорны, как не бесспорны и многочисленные хвалебные гимны, написанные в его честь. Настоящая книга – это попытка показать Наполеона без прикрас, со всеми его недостатками, слабостями и комплексами. В конце концов, это был живой человек, а не божество, а человек – это бездна слабости.

Завершить книгу хотелось бы следующей цитатой из книги о Наполеоне американского историка Джорджа Гордона Эндрюса: «Его биография продолжительна, и в ней есть много помарок, фальсификаций и неясных отрывков. Но пока великие военные подвиги волнуют воображение людей, и имена героев выгравированы в зале славы, пока великие достижения администрирования и управления государством облегчают бремя человечества, пока гений грандиозно рискует – и терпит неудачу, чтобы поднять сознание человека до неописуемых высот – Наполеон будет достоин своей страницы в анналах истории»[233].

Хронология жизни и деятельности Наполеона Бонапарта

Жак-Луи Давид. Переход Наполеона через Альпы. 1805

1769, 4 (15) августа – Наполеон Бонапарт родился в Аяччо (Корсика).

1779, 15 мая – Наполеон поступил в военную школу в Бриене.

1779, октябрь – Наполеон перешел в Парижскую военную школу.

1785, октябрь – Наполеон начал военную службу в королевской артиллерии.

1789, 14 июля – Взятие Бастилии.

1792, 21 сентября – Провозглашение во Франции республики.

1793, 21 января – Казнь короля Людовика XVI.

1793, декабрь – Наполеон отличился в освобождении Тулона от англичан.

1793, 22 декабря – Наполеон стал бригадным генералом.

1794, 27 июля – Падение Робеспьера.

1795, 5 октября (13 вандемьера IV года) – По приказу Конвента Наполеон разогнал восставших роялистов.

1795, 26 октября – Наполеон назначен командующим Внутренней армии.

1796, 9 марта – Наполеон женился на Жозефине де Богарне.

1796, 11 марта – Отбытие Наполеона в Итальянскую армию.

1796, 12 апреля – Победа французов при Монтенотте.

1796, 13–14 апреля – Победа французов при Миллезимо.

1796, 14–15 апреля – Победа французов при Дего.

1796, 10 мая – Победа французов при Лоди.

1796, 15 мая – Наполеон вступил в Милан.

1796, 5 августа – Победа французов при Кастильоне.

1796, 17 ноября – Победа французов при Арколе.

1797, 14 января – Победа французов при Риволи.

1797, 18 апреля – Заключение Леобенского мира с австрийцами.

1797, 4 сентября (18 фрюктидора V года) – Переворот во Франции, установивший власть Директории.

1797, 18 октября – Мир с австрийцами в Кампо-Формио.

1798, 19 мая – Начало Египетской экспедиции.

1798, 11 июня – Взятие Мальты.

1798, 2 июля – Взятие Александрии.

1798, 21 июля – Победа французов у Пирамид.

1798, 1 августа – Поражение французского флота при Абукире.

1798, 21 октября – Антифранцузское восстание в Каире.

1799, 19 марта – 10 мая – Неудача французов под Сен-Жан-д’Акром.

1799, 23 августа – Наполеон покинул Египет.

1799, 16 октября – Прибытие Наполеона в Париж.

1799, 9–10 ноября (18–19 брюмера VIII года) – Государственный переворот Наполеона, в результате которого он стал консулом.

1799, 13 (25) декабря – Вступила в силу Конституция VIII года.

1800, 14 июня – Победа французов при Маренго.

1800, 24 декабря – Покушение на Наполеона на улице Сен-Никез.

1801, 9 февраля – Люневильский мир с Австрией.

1801, 15 июля – Подписание Конкордата с Римским папой.

1802, 25 марта – Амьенский мир с Англией.

1802, 19 мая – Создание ордена Почетного Легиона.

1802, 4 августа – Принятие конституции X года.

1803, 3 мая – Продажа Луизианы Соединенным Штатам.

1804, 21 марта – Казнь герцога Энгиенского.

1804, 6 (18) мая – Провозглашение Наполеона императором французов.

1804, 2 декабря – Коронация Наполеона в Соборе Парижской Богоматери.

1805, 19 октября – Победа над австрийцами при Ульме.

1805, 21 октября – Поражение франко-испанского флота при Трафальгаре.

1805, 2 декабря – Победа над союзной армией при Аустерлице.

1805, 26 декабря – Пресбургский мир с Австрией.

1805, 31 декабря – Отмена Республиканского календаря.

1806, 14 октября – Победа над пруссаками при Йене и Ауэрштедте.

1806, 27 октября – Наполеон вступил в Берлин.

1807, 1 января – Провозглашение Континентальной блокады, направленной против Англии.

1807, 26–27 января (7–8 февраля) – Битва при Прейсиш-Эйлау.

1807, 2 (14) июня – Победа над русской армией при Фридланде.

1807, 25 июня (7 июля) – Подписание Тильзитского мира между Наполеоном и Александром I.

1807, 22 июля – Провозглашение Великого герцогства Варшавского.

1807, 30 ноября – Армия генерала Жюно вступила в Лиссабон.

1808, 2 мая – Восстание в Мадриде против французского присутствия.

1808, 4 июня – Жозеф Бонапарт стал королем Испании.

1808, 15 июня – Маршал Мюрат стал королем Неаполитанским.

1808, 22 июня – Капитуляция французских войск в Байлене.

1808, 27 сентября – 14 октября – Эрфуртская встреча Наполеона с Александром I.

1809, 22 апреля – Победа над австрийцами при Экмюле.

1809, 22 мая – Неудача Наполеона в битве при Эсслинге.

1809, 23–24 июня (5–6 июля) – Победа Наполеона над австрийцами при Ваграме.

1809, 15 декабря – Наполеон развелся с Жозефиной.

1810, 1 апреля – Брак Наполеона и Марии-Луизы Австрийской.

1811, 20 марта – Рождение сына и наследника Наполеона II.

1812, 12 (24) июня – Вторжение Наполеона в Россию.

1812, 4–6 (16–18) августа – Смоленское сражение.

1812, 26 августа (7 сентября) – Бородинское сражение.

1812, 2 (14) сентября – Вступление Наполеона в Москву.

1812, 7 (19) октября – Отступление Наполеона из Москвы.

1812, 12 (24) октября – Сражение при Малоярославце.

1812, 23 октября – Заговор в Париже под руководством генерала Мале.

1812, 14–16 (26–28) ноября – Переправа французской армии через Березину.

1813, 17 марта – Пруссия объявила войну Франции.

1813, 19–20 апреля (1–2 мая) – Сражение при Лютцене.

1813, 8–9 (20–21) мая – Сражение при Бауцене.

1813, 21 июня – Победа герцога Веллингтона у Виттории, потеря Испании.

1813, 12 августа – Австрия объявила войну Франции.

1813, 4–7 (16–19) октября – «Битва народов» при Лейпциге.

1813, 14–15 (26–27) августа – Дрезденское сражение.

1814, 17 (29) января – Победа Наполеона у Бриенна.

1814, 20 января (1 февраля) – Сражение при Ла-Ротьере.

1814, 29 января (10 февраля) – Пленение корпуса З. Д. Олсуфьева в сражении при Шампобере.

1814, 30 января (11 февраля) – Сражение при Монмирайе.

1814, 31 января (12 февраля) – Сражение при Шато-Тьери.

1814, 21–23 февраля (5–7 марта) – Сражение при Краоне.

1814, 25–26 февраля (9–10 марта) – Сражение при Лаоне.

1814, 13 (25) марта – Сражение при Фер-Шампенуазе.

1814, 19 (31) марта – Вступление союзных войск в Париж.

1814, 25 марта (6 апреля) – Отречение Наполеона в Фонтенбло.

1814, 4 мая – Наполеон прибыл в ссылку на остров Эльба.

1814, 1 ноября – Открытие Венского конгресса.

1815, 26 февраля – Наполеон покинул Эльбу.

1815, 1 марта – Высадка Наполеона во Франции.

1815, 20 марта – Прибытие Наполеона в Париж.

1815, 18 июня – Поражение Наполеона в сражении при Ватерлоо.

1815, 10 (22) июня – Второе отречение Наполеона.

1815, 13 октября – Расстрел маршала Мюрата.

1815, 16 октября – Прибытие Наполеона на остров Святой Елены.

1815, 7 декабря – Расстрел маршала Нея.

1821, 23 апреля (5 мая) – Смерть Наполеона на острове Святой Елены.

1840, 15 декабря – Церемония возвращения праха Наполеона в Париж.

Примечания

1

Здесь и далее: если дата приводится в двух вариантах, то в скобках стоит дата по григорианскому календарю, а перед скобками – по старому юлианскому календарю. Даты, приведенные в одинарном варианте, даются по григорианскому календарю.

2

Эндрю Робертс. Наполеон: биография (пер. с англ.). М.: 2023.

3

Эмиль Людвиг. Наполеон (пер. с нем.). М.: 1998.

4

Соколов О.В. Армия Наполеона. СПб, 1999.

5

Bainville, Jacques. Napoléon. Paris, 1958.

6

Bainville, Jacques. Napoléon. Paris, 1958.

7

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. М.: 1972.

8

Наполеон Бонапарт. Путь к империи. М.: 1972.

9

Вильям Миллиган Слоон. Новое жизнеописание Наполеона I (пер. с англ.). Том 1. М.: 1997.

10

Фридрих Кирхейзен. Наполеон Первый: Его жизнь и его время (пер. с нем.). М.: 1997.

11

Жан Тюлар. Наполеон, или Миф о «спасителе» (пер. с фр.). М.: 1996.

12

L’Ardèche, Laurent de (Paul-Mathieu Laurent). Histoire de l’Empereur Napoléon. Paris, 1839.

13

Манфред А. З. Наполеон Бонапарт. М.: 1972.

14

Мережковский Д. С. Наполеон. М.: 1993.

15

Наполеон. Воспоминания и военно-исторические произведения (пер. с фр.). СПб, 1994.

16

Miquel, Pierre. Les mensonges de l’Histoire. Paris, 2002.

17

Lentz, Thierry. Napoléon en 100 questions. Рaris, 2017.

18

Дэвид Чандлер. Военные кампании Наполеона (пер. с англ.). М.: 1999.

19

Вильям Миллиган Слоон. Новое жизнеописание Наполеона I (пер. с англ.). Том 1. М.: 1997.

20

Marmont, Auguste-Frédéric. Mémoires du maréchal Marmont, duc de Raguse. Tome I. Paris, 1857.

21

Там же.

22

Marmont, Auguste-Frédéric. Mémoires du maréchal Marmont, duc de Raguse. Tome I. Paris, 1857.

23

Marmont, Auguste-Frédéric. Mémoires du maréchal Marmont, duc de Raguse. Tome I. Paris, 1857.

24

Roguet, François. Mémoires militaires du lieutenant général comte Roguet. Tome I. Paris, 1862.

25

Mémoires de Massena rédigés d’après les documents qu’il a laisse par le general Koch. Tome 2. Paris, 1848.

26

Sulkowski, Joseph. Mémoires historiques, politiques la campagne d’Italie (1796, 1797), l’expédition du Tyrol et les campagnes d’Égypte (1798, 1799). Paris, 1832.

27

Мамлюки – профессиональные воины-рабы из пленных, в средневековом Египте составляли гвардию правителя. Наполеон привез из Египетского похода целый эскадрон мамлюков, участвовавший затем в его завоеваниях. Несколько человек из них были личными телохранителями Наполеона.

28

Наполеон. Воспоминания и военно-исторические произведения (пер. с фр.). СПб, 1994.

29

L’Ardèche, Laurent de (Paul-Mathieu Laurent). Histoire de l’Empereur Napoléon. Paris, 1839.

30

Тайные злодеяния и явные лжи и обманы Наполеона Бонапарта, выбранные из разных французских книг, вновь вышедших, и изданные Сергеем Глинкою. М.: 1816.

31

Льё – старинная французская единица измерения расстояния. Сухопутное льё равнялось 4444,4 м (длина дуги 1/25 градуса земного меридиана), морское – 5555,5 м (длина дуги 1/20 градуса земного меридиана).

32

Троицкий Н. А. Наполеон Великий. Том 1. Гражданин Бонапарт. М.: 2022.

33

Манфред А. З. Наполеон Бонапарт. М.: 1972.

34

Чудинов А. В. Египетское «наследие» Бонапарта//Французский ежегодник 2019. Эпоха Наполеона и память о ней. М.: 2019. C.100–127.

35

Манфред А. З. Наполеон Бонапарт. М.: 1972.

36

Там же.

37

Стендаль. Жизнь Наполеона. Воспоминания о Наполеоне. Собрание сочинений (пер. с фр.). Том 11. М.: 1959.

38

Тарле Е. В. Наполеон. М.: 1992.

39

Чудинов А. В. Египетское «наследие» Бонапарта//Французский ежегодник 2019. Эпоха Наполеона и память о ней. М.: 2019. C.100–127.

40

Щербаков А. Ю. Наполеон. Победителей не судят. М.: 2010.

41

Манфред А. З. Наполеон Бонапарт. М.: 1972.

42

Щербаков А. Ю. Наполеон. Как стать великим. М.: 2006.

43

Манфред А. З. Наполеон Бонапарт. М.: 1972.

44

Манфред А. З. Наполеон Бонапарт. М.: 1972.

45

Оноре де Бальзак. Шуаны, или Бретань в 1799 года (пер. с фр.). М.: 2013.

46

Vandal, Albert. L’avénement de Bonaparte. Paris, 1908.

47

Энциклопедия ума или словарь избранных мыслей. М.: 1998.

48

Vandal, Albert. L’avénement de Bonaparte. Paris, 1908.

49

Манфред А. З. Наполеон Бонапарт. М.: 1972.

50

Girardin, Louis-Stanislas. Mémoires, journal et souvenirs de S. Girardin. Paris, 1829.

51

Miot de Melito, André-François. Mémoires du comte Miot de Melito, ancien ministre, ambassadeur, conseiller d’Etat et membre de l’Institut (1788–1815). Volume 1. Paris, 1858.

52

Mignet, Auguste. Histoire de la Révolution française. Paris, 1824.

53

Petiteau, Natalie. Napoléon, de la mythologie à l’histoire. Paris, 2004.

54

Стендаль. Жизнь Наполеона. Воспоминания о Наполеоне. Собрание сочинений (пер. с фр.). Том 11. М.: 1959.

55

Бен Вейдер. Блистательный Бонапарт (пер. с фр.). М.: 1992.

56

Вильям Миллиган Слоон. Новое жизнеописание Наполеона I (пер. с англ.). Том 1. М.: 1997.

57

Манфред А. З. Наполеон Бонапарт. М.: 1972.

58

Marmont, Auguste-Frédéric. Mémoires du maréchal Marmont, duc de Raguse. Tome III. Paris, 1857.

59

Marmont, Auguste-Frédéric. Mémoires du maréchal Marmont, duc de Raguse. Tome III. Paris, 1857.

60

Marmont, Auguste-Frédéric. Mémoires du maréchal Marmont, duc de Raguse. Tome III. Paris, 1857.

61

Bainville, Jacques. Napoléon. Paris, 1958.

62

Cerami, Charles. Jefferson’s Great Gamble: The Remarkable Story of Jefferson, Napoleon and the Men Behind the Louisiana Purchase. Naperville, 2003.

63

Американский экспансионизм. Новое время. Сборник. М.: 1985.

64

Тарле Е. В. Наполеон. М.: 1992.

65

Petiteau, Natalie. Napoléon, de la mythologie à l’histoire. Paris, 2004.

66

Мережковский Д. С. Наполеон. М.: 1993.

67

Франсуа-Рене Шатобриан. Замогильные записки (пер. с фр.). М.: 1995.

68

Генерал Савари, но пожалован титул герцога де Ровиго лишь в мае 1808 года.

69

Талейран, но титул князя Беневентского получил лишь в 1806 году, после захвата Беневенто французами.

70

Франсуа-Рене Шатобриан. Замогильные записки (пер. с фр.). М.: 1995.

71

Франсуа-Рене Шатобриан. Замогильные записки (пер. с фр.). М.: 1995.

72

Стендаль. Жизнь Наполеона. Воспоминания о Наполеоне. Собрание сочинений (пер. с фр.). Том 11. М.: 1959.

73

Там же.

74

Стендаль. Жизнь Наполеона. Воспоминания о Наполеоне. Собрание сочинений (пер. с фр.). Том 11. М.: 1959.

75

Людвиг, Эмиль. Наполеон (пер. с нем.). М.: 1998.

76

L’Ardèche, Laurent de (Paul-Mathieu Laurent). Histoire de l’Empereur Napoléon. Paris, 1839.

77

Жан Тюлар. Наполеон, или Миф о «спасителе» (пер. с фр.). М.: 1996.

78

Роже Дюфрес. Наполеон (пер. с фр.). М.: 2003.

79

Godechot, Jacques. Napoléon. Paris, 1969.

80

Bainville, Jacques. Napoléon. Paris, 1958.

81

Markham, David. Napoleon for Dummies. New York, 2005.

82

Винсент Кронин. Наполеон (пер. с англ.). М.: 2008.

83

Конкордат – это соглашение между папой Пием VII и Французской республикой в лице первого консула, подписанное 15 июля 1801 года, по которому католицизм был объявлен «религией большинства французов».

84

Memoires de Madame de Rémusat, 1802–1808. Paris, 1880.

85

Castelot, André. Histoire de Napoléon Bonaparte. Volume 5. Paris, 1969.

86

Cabanis, José. Le Sacre de Napoléon. Paris, 1970.

87

Безотосный В. М. Все сражения русской армии 1804–1814. Россия против Наполеона. М.: 2012.

88

Castelot, André. Histoire de Napoléon Bonaparte. Volume 5. Paris, 1969.

89

Tersen, Emile. Napoléon. Paris, 1959.

90

Стендаль. Жизнь Наполеона. Воспоминания о Наполеоне. Собрание сочинений (пер. с фр.). Том 11. М.: 1959.

91

Бен Вейдер. Блистательный Бонапарт (пер. с фр). М.: 1992.

92

Боботов С. В. Наполеон Бонапарт – реформатор и законодатель. М.: 1998.

93

Chantebout, Bernard. Cambacérés//Dictionnaire Napoléon. Paris, 1999. Р.333–336.

94

Thiers, Louis-Adolphe. Histoire du Consulat et de l’Empire. Tome 5. Paris, 1845–1862.

95

Боботов С. В. Наполеон Бонапарт – реформатор и законодатель. М.: 1998.

96

Вильям Миллиган Слоон. Новое жизнеописание Наполеона I (пер. с англ.). Том 1. М.: 1997.

97

Chatel de Brancion, Laurence. Cambacérés. Maître d’œuvre de Napoléon. Paris, 2001.

98

Petiteau, Natalie. Napoléon, de la mythologie à l’histoire. Paris, 2004.

99

Боботов С. В. Наполеон Бонапарт – реформатор и законодатель. М.: 1998.

100

Thibaudeau, Antoine-Claire. Mémoires de Thibaudeau (1799–1815), Paris, 1913.

101

Жан Тюлар. Наполеон, или Миф о «спасителе» (пер. с фр.). М.: 1996.

102

Halpérin, Jean-Louis. L’histoire de la fabrication du code. Le code: Napoléon?//Pouvoirs. № 107. Septembre 2003. Р.11–21.

103

Тарле Е. В. Печать во Франции при Наполеоне I. Серия: Академия фундаментальных исследований – история. М.: 2010.

104

Берви-Флеровский В. В. Свобода речи, терпимость и наши законы о печати. СПб, 1869.

105

Тарле Е. В. Печать во Франции при Наполеоне I. Серия: Академия фундаментальных исследований – история. М.: 2010.

106

Там же.

107

Интерим (лат. Interim – промежуточный).

108

Rœderer, Pierre-Louis. Oeuvres du comte Rœderer, publiés par son fils, le baron A. M. Rœderer. Paris, 1853–1859.

109

Тарле Е. В. Печать во Франции при Наполеоне I. Серия: Академия фундаментальных исследований – история. М.: 2010.

110

Тарле Е. В. Печать во Франции при Наполеоне I. Серия: Академия фундаментальных исследований – история. М.: 2010.

111

Берви-Флеровский В. В. Свобода речи, терпимость и наши законы о печати. СПб, 1869.

112

Тарле Е. В. Печать во Франции при Наполеоне I. Серия: Академия фундаментальных исследований – история. М.: 2010.

113

Последний номер «Публициста» вышел 1 ноября 1810 года.

114

Тарле Е. В. Печать во Франции при Наполеоне I. Серия: Академия фундаментальных исследований – история. М.: 2010.

115

L’Ardèche, Laurent de (Paul-Mathieu Laurent). Histoire de l’Empereur Napoléon. Paris, 1839.

116

Рональд Делдерфилд. Жены и любовницы Наполеона (пер. с англ.). М.: 2001.

117

Bausset, Louis-François-Joseph. Mémoires anecdotiques sur l’intérieur du palais et sur quelques évènements de l’Empire depuis 1805 jusqu’au 1er mai 1814 pour servir à l’histoire de Napoléon. Paris, 1827.

118

Наполеон. Годы величия (1800–1814). В воспоминаниях секретаря Меневаля и камердинера Констана (пер. с фр.). М.: 2001.

119

Фридрих Кирхейзен. Наполеон Первый: Его жизнь и его время (пер. с нем.). М.: 1997.

120

Фридрих Кристоф Шлоссер. История восемнадцатого столетия и девятнадцатого до падения Французской империи (пер. с нем.). Том 7. СПб, 1860.

121

Лука Гольдони. Мессалина. Мария-Луиза (пер. с ит.). М.: 1995.

122

Лука Гольдони. Мессалина. Мария-Луиза (пер. с ит.). М.: 1995.

123

Лука Гольдони. Мессалина. Мария-Луиза (пер. с ит.). М.: 1995.

124

Десмонд Сьюард. Семья Наполеона (пер. с англ.). Смоленск, 1995.

125

Десмонд Сьюард. Семья Наполеона (пер. с англ.). Смоленск, 1995.

126

Лука Гольдони. Мессалина. Мария-Луиза (пер. с ит.). М.: 1995.

127

Безелянская А. Л. Поговорим о странностях любви. М.: 2003.

128

Иван Гоменюк. Всемирная история. Австро-Венгерская империя. Харьков, 2020.

129

Безотосный В. М. Все сражения русской армии 1804–1814.

130

Безотосный В. М. Все сражения русской армии 1804–1814.

131

Дэвид Чандлер. Военные кампании Наполеона (пер. с англ.). М.: 1999.

132

Роже Дюфрес. Наполеон (пер. с фр.). М.: 2003.

133

Дэвид Чандлер. Военные кампании Наполеона (пер. с англ.). М.: 1999.

134

Бородино в воспоминаниях современников (составитель Р. А. Кулагин). СПб, 2001.

135

Карл фон Клаузевиц. 1812 год (пер. с нем.). М.: 1997.

136

Бородино в воспоминаниях современников (составитель Р. А. Кулагин). СПб, 2001.

137

Георгий Суданов. 1812. Все было не так! М.: 2022.

138

Бородино в воспоминаниях современников (составитель Р. А. Кулагин). СПб, 2001.

139

Бородино в воспоминаниях современников (составитель Р. А. Кулагин). СПб, 2001.

140

Карл фон Клаузевиц. 1812 год (пер. с нем.). М.: 1997.

141

Голденков М. А. Наполеон и Кутузов: неизвестная война 1812 года. Минск, 2010.

142

Голденков М. А. Наполеон и Кутузов: неизвестная война 1812 года. Минск, 2010.

143

Безотосный В. М. Все сражения русской армии 1804–1814.

144

Французы в России: 1812 г. по воспоминаниям современников-иностранцев: Часть 3. М.: 1912.

145

Там же.

146

Барри Эдвард О’Мира. Наполеон. Голос с острова Святой Елены (пер. с англ.). М.: 2004.

147

Барри Эдвард О’Мира. Наполеон. Голос с острова Святой Елены (пер. с англ.). М.: 2004.

148

Там же.

149

Дэвид Чандлер. Военные кампании Наполеона (пер. с англ.). М.: 1999.

150

Чандлер, Дэвид. Военные кампании Наполеона (пер. с англ.). М.: 1999.

151

Caulaincourt, Armand-Augustin. Mémoires du général de Caulaincourt, duc de Vicence, grand écuyer de l’Empereur. Tome II. Paris, 1933.

152

Энциклопедия ума или словарь избранных мыслей. М.: 1998.

153

Безотосный В. М. Все сражения русской армии 1804–1814.

154

Дмитриев В. От Немана до Парижа. Рассказы о Заграничном походе Русской армии в 1813–1814 гг. М.: 2022.

155

Троицкий Н. А. Александр I и Наполеон. М.: 1994.

156

Довнар-Запольский М. В. Отношение императора Александра I к Отечественной войне и его роль в ней//Отечественная война и Русское общество. Том III. М.: 1911. С. 115–129.

157

Богданович М. И. История войны 1813 года за независимость Германии. Том 2. СПб, 1863.

158

Мемуары генерала барона де Марбо (пер. с фр.). М.: 2005.

159

Богданович М. И. История войны 1813 года за независимость Германии. Том 2. СПб, 1863.

160

Анри Лашук. Наполеон. История всех походов и битв. 1796–1815 (пер. с фр.). М.: 2008.

161

Барклай-де-Толли М. Б. Изображение военных действий 1812 года. М.: 2015.

162

Абаза К. К. Герои и битвы. Общедоступная военно-историческая хрестоматия. СПб, 1887.

163

Мемуары генерала барона де Марбо (пер. с фр.). М.: 2005.

164

Анри Лашук. Наполеон. История всех походов и битв. 1796–1815 (пер. с фр.). М.: 2008.

165

Мемуары генерала барона де Марбо (пер. с фр.). М.: 2005.

166

Анри Лашук. Наполеон. История всех походов и битв. 1796–1815 (пер. с фр.). М.: 2008.

167

Безотосный В. М. Все сражения русской армии 1804–1814.

168

Дэвид Чандлер. Военные кампании Наполеона (пер. с англ.). М.: 1999.

169

Marmont, Auguste-Frédéric. Mémoires du maréchal Marmont, duc de Raguse. Tome VI. Paris, 1857.

170

Бантыш-Каменский Д. Н. 41-й генерал-фельдмаршал князь Михаил Богданович Барклай де-Толли // Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. М.: 2000.

171

Манфред А. З. Наполеон Бонапарт. М.: 1972.

172

Marmont, Auguste-Frédéric. Mémoires du maréchal Marmont, duc de Raguse. Tome VI. Paris, 1857.

173

Вильям Миллиган Слоон. Новое жизнеописание Наполеона I (пер. с англ.). Том 2. М.: 1997.

174

Чарльз Алан Файф. История Европы XIX века. Том 1 (пер. с англ.). М.: 1889.

175

Чарльз Алан Файф. История Европы XIX века. Том 1 (пер. с англ.). М.: 1889.

176

Большая книга Франции (le grand-livre de France) – книга записей о государственных долгах Франции.

177

Монте-Наполеоне в Милане – финансовый институт, управлявший государственным долгом Итальянского королевства при Наполеоне Бонапарте как короле Италии.

178

Управление экстраординарных имуществ (domaine extraordinaire) – специальный финансовый институт, созданный Наполеоном в 1805 году для сбора платежей и контрибуций с завоеванных им стран и территорий. Эти средства расходовались главным образом на финансирование военных кампаний.

179

Энциклопедия ума или словарь избранных мыслей. М.: 1998.

180

Caulaincourt, Armand-Augustin. Mémoires du général de Caulaincourt, duc de Vicence, grand écuyer de l’Empereur. Tome III. Paris, 1933.

181

Caulaincourt, Armand-Augustin. Mémoires du général de Caulaincourt, duc de Vicence, grand écuyer de l’Empereur. Tome III. Paris, 1933.

182

Там же.

183

Абаза К. К. Герои и битвы. Общедоступная военно-историческая хрестоматия. СПб, 1887.

184

Caulaincourt, Armand-Augustin. Mémoires du général de Caulaincourt, duc de Vicence, grand écuyer de l’Empereur. Tome III. Paris, 1933.

185

Caulaincourt, Armand-Augustin. Mémoires du général de Caulaincourt, duc de Vicence, grand écuyer de l’Empereur. Tome III. Paris, 1933.

186

Там же.

187

Наполеон. Годы величия (1800–1814). В воспоминаниях секретаря Меневаля и камердинера Констана (пер. с фр.). М.: 2001.

188

Наполеон. Годы величия (1800–1814). В воспоминаниях секретаря Меневаля и камердинера Констана (пер. с фр.). М.: 2001.

189

Наполеон. Годы величия (1800–1814). В воспоминаниях секретаря Меневаля и камердинера Констана (пер. с фр.). М.: 2001.

190

Thiers, Louis-Adolphe. Histoire du Consulat et de l’Empire. Tome XVII. Paris, 1860.

191

Thiers, Louis-Adolphe. Histoire du Consulat et de l’Empire. Tome XVII. Paris, 1860.

192

Мережковский Д. С. Наполеон. М.: 1993.

193

Bainville, Jacques. Napoléon. Paris, 1958.

194

Тарле Е. В. Наполеон. М.: 1992.

195

Рональд Делдерфилд. Крушение империи Наполеона (пер. с англ.). М.: 2001.

196

Там же.

197

Манфред А. З. Наполеон Бонапарт. М.: 1972.

198

Стефан Кларк. Англия и Франция. Мы любим ненавидеть друг друга (пер. с англ.). М.: 2017.

199

Вильям Миллиган Слоон. Новое жизнеописание Наполеона I (пер. с англ.). Том 2. М.: 1997.

200

Абаза К. К. Герои и битвы. Общедоступная военно-историческая хрестоматия. СПб, 1887.

201

Рональд Делдерфилд. Маршалы Наполеона (пер. с англ.). М.: 2001.

202

Thiers, Louis-Adolphe. Histoire du Consulat et de l’Empire. Tome XX. Paris, 1861.

203

Эдит Саундерс. Сто дней Наполеона (пер. с англ.). М.: 2002.

204

Эдит Саундерс. Сто дней Наполеона (пер. с англ.). М.: 2002.

205

Эдит Саундерс. Сто дней Наполеона (пер. с англ.). М.: 2002.

206

«Мемуары» были написаны не самим маршалом Груши, а его внуком маркизом Жоржем де Груши на основе обработки писем маршала и документов из его архива.

207

Mémoires du maréchal de Grouchy. Tome III. Paris, 1873.

208

Gourgaud, Gaspar. Mémoires pour servir à l’histoire de France sous Napoléon. Paris, 1823.

209

Вильям Миллиган Слоон. Новое жизнеописание Наполеона I (пер. с англ.). Том 2. М.: 1997.

210

Эдит Саундерс. Сто дней Наполеона (пер. с англ.). М.: 2002.

211

Эдит Саундерс. Сто дней Наполеона (пер. с англ.). М.: 2002.

212

Mémoires du maréchal de Grouchy. Tome IV. Paris, 1874.

213

Вильям Миллиган Слоон. Новое жизнеописание Наполеона I (пер. с англ.). Том 2. М.: 1997.

214

Эдит Саундерс. Сто дней Наполеона (пер. с англ.). М.: 2002.

215

Там же.

216

Шиканов В. Н. Созвездие Наполеона. Маршалы Первой империи. СПб, 2002.

217

Манфред А. З. Наполеон Бонапарт. М.: 1972.

218

Вильям Миллиган Слоон. Новое жизнеописание Наполеона I (пер. с англ.). Том 2. М.: 1997.

219

Анри Лашук. Наполеон. История всех походов и битв. 1796–1815 (пер. с фр.). М.: 2008.

220

Эдит Саундерс. Сто дней Наполеона (пер. с англ.). М.: 2002.

221

Эдит Саундерс. Сто дней Наполеона (пер. с англ.). М.: 2002.

222

Ливр (livre) – денежная единица, бывшая в обращении во Франции до 1795 года. Затем ливр сменил франк, который существовал вплоть до введения евро в 2002 году.

223

Катасонов В. Ю. Центробанки на службе «хозяев денег». М.: 2022.

224

Гюстав Лебон. Психология народов и масс (пер. с фр.). М.: 2020.

225

Тарле Е. В. Наполеон. М.: 1992.

226

Чарльз Алан Файф. История Европы XIX века. Том 1 (пер. с англ.). М.: 1889.

227

L’Ardèche, Laurent de (Paul-Mathieu Laurent). Histoire de l’Empereur Napoléon. Paris, 1839.

228

Retif de la Bretonne, Georges. Anglais, rendez-nous Napoléon. Paris, 1969.

229

Roy-Henry, Bruno. Napoléon – L’Enigme de l’Exhumé de 1840. Paris, 2000.

230

Lucotte, Gérard. Haplogroup of the Y Chromosome of Napoléon the First//Journal of Molecular Biology Research. Volume 1. № 1. 2011. P.12–19.

231

Selon son ADN, les ancêtres de Napoléon seraient du Caucase//Le Figaro. 15.01.2012 (https://www.lefigaro.fr)

232

Роже Дюфрес. Наполеон (пер. с фр.). М.: 2003.

233

Andrews, George Gordon. Napoleon in Review. New York, 1939.

Content

Сергей Нечаев
Наполеон

Высказывания Наполеона Бонапарта

Интересные факты из жизни Наполеона Бонапарта

Главные люди в жизни Наполеона Бонапарта

Глава первая Корсиканец душой и сердцем

Глава вторая От лейтенанта до генерала за восемь лет

Глава третья Брак с Жозефиной де Богарне

Глава четвертая Выдуманный «подвиг» на Аркольском мосту

Глава пятая Экспедиция в Египет и Сирию

Глава шестая Государственный переворот 18 брюмера

Глава седьмая Победа при Маренго

Глава восьмая Продажа Луизианы

Глава девятая Убийство герцога Энгиенского

Глава десятая Торжественная коронация в Париже

Глава одиннадцатая Аустерлиц и другие сражения против австрийцев

Глава двенадцатая Гражданский кодекс Наполеона

Глава тринадцатая Наполеон и пресса

Глава четырнадцатая Развод с Жозефиной

Глава пятнадцатая Австрийский брак Наполеона

Глава шестнадцатая Сыновья Наполеона

Глава семнадцатая Катастрофа в России

Глава восемнадцатая Кампании 1813–1814 годов

Глава девятнадцатая Капитуляция Парижа

Глава двадцатая Отречение и попытка самоотравления

Глава двадцать первая «Сто дней» Наполеона

Глава двадцать вторая Поражение при Ватерлоо: кто виноват?

Глава двадцать третья Наполеон, который разорил Францию

Глава двадцать четвертая Тайна смерти Наполеона

Заключение

Хронология жизни и деятельности Наполеона Бонапарта

Примечания